Раффлс исчез из города, и даже я не имел понятия о его местонахождении, пока он не телеграфировал мне, назначив встречу на следующий день, в 7:31 вечера, на вокзале Черинг-Кросс. То было во вторник, накануне матча между Кембриджем и Оксфордом, а значит, ровно через две недели после того, как он таинственно пропал. Телеграмма пришла из Карлсбада, и я поразился – ну что за выбор курорта для Раффлса! Разумеется, было только одно обстоятельство, которое могло увлечь обладателя такого физического здоровья в это гиблое место. И вот, к моему ужасу, в назначенный для встречи вечер среды он сошел с поезда, выглядя при этом, как мумия блестящего джентльмена, которого я знал.

– Молчи, мой дорогой Банни, ни слова, пока я не отгрызу кусок британской говядины! – предупредил он тоном вялым, как его запавшие щеки. – Нет, я не собираюсь пока разбирать багаж. Окажи мне эту любезность завтра, Банни, дорогой ты мой.

– Как хочешь, в любое время – сказал я, подавая ему руку. – Но где мы будем обедать? У Кельнера? В Неаполо? В Карлтоне, или в клубе?

Но Раффлс на все только качал головой.

– Я не хочу туда – сказал он. – Но я знаю, чего хочу!

И он повел меня прочь от вокзала, останавливаясь то тут, то там, чтобы полюбоваться закатом над Трафальгарской площадью или вдохнуть смолистый аромат деревянных тротуаров, что был как духи для его обоняния, а беспорядочный стук колес, кажется, звучал для него музыкой, пока мы не остановились перед одним из тех политических представительств, которые дозволяют считать себя обычными клубами. К моему удивлению, Раффлс прошел внутрь, как будто весь отделанный мрамором зал принадлежал лично ему, и, не сворачивая, проследовал в гриль-залу, где повара в белейших колпаках заставляли всевозможную снедь шипеть на серебрёных решетках. Он не стал спрашивать меня о заказе. Это было решено еще в поезде. И он сам выбрал вырезку, настоял на том, чтобы кинуть взгляд на почки, перемолвился насчет картофельного гарнира и гренок по-уэльски, распорядившись подать их позже. Все это было совершенно нетипично для Раффлса, которого я знал (ведь он вовсе не был привередлив в пище), впрочем, как и вздох, с которым он рухнул на стул напротив меня, скрестив руки на скатерти.

– Не думал, что ты состоишь в таком клубе – заметил я, действительно шокированный этим открытием, но еще и потому, что не хотел сразу приступать к обсуждению его исчезновения.

– Ты многого обо мне не знаешь, Банни – устало произнес он. – Например, ты знал, что я уехал в Карлсбад?

– Ну конечно же, нет.

– Но ты ведь припоминаешь, когда мы в последний раз вместе сидели за столом?

– Ты про тот раз, когда мы поужинали в Савое?

– Прошло всего лишь три недели, Банни.

– А мне показалось, несколько месяцев.

– А мне – будто несколько лет! – воскликнул Раффлс. – Но ты, конечно, помнишь того дикаря за столом по соседству, и его нос, похожий на сельскую водокачку, и его жену в изумрудном ожерелье?

– Кажется, да, – ответил я. – Ты ведь про великого Дэна Леви, известного как мистер Шейлок? Точно, Эй Джей, ты ведь мне про него и рассказывал.

– Правда? Тогда ты, возможно, припомнишь, что Шейлоки как раз на следующий день уехали в Карлсбад. Это было последнее пиршество старика перед ежегодным оздоровлением на водах, и он убедился, что все вокруг будут об этом осведомлены. Ах, Банни, я ведь теперь даже соболезную старому увальню!

– Но что же ты сам там делал, старина?

– Ты еще спрашиваешь? Неужели ты забыл тот момент, когда увидел изумруды под их столом, едва чета ушла из залы, и как я, забывшись, дернулся их поднять, чтобы заполучить лучшее ожерелье со времен нашего знакомства с леди Мелроуз?

Я покачал головой, частью отвечая на его вопрос, но частью и из-за того, что этот чудной случай не давал покоя моей памяти. Однако теперь я был готов к встрече с еще большим чудачеством.

– Ты ведь тогда был абсолютно прав, – продолжил Раффлс, очевидно, вспоминая мои упреки, – то, что я пытался сделать было низко. Я повел себя как бестактный идиот, ведь очевидно, что такое тяжелое ожерелье не могло свалиться без ведома хозяйки.

– То есть ты признаешь, что она уронила его специально? – спросил я с возрастающим интересом, ведь я, кажется, начал понимать, чем закончится история.

– Верно, – произнес Раффлс. – Бедняжка сделала это преднамеренно, когда наклонилась за чем-то; и все это было устроено только для того, чтобы драгоценность подобрали, и сорвалась поездка в Карлсбад, куда ее увалень-муж тащил ради оздоровления.

Я сказал, что всегда ощущал, что мы пошли наперекор судьбе в том казусе с изумрудами, и меня тронуло то, как Раффлс, укоряя себя, легко согласился со мной.

– Но я все понял, как только метнулся за изумрудами, – сказал он, – и услышал, как этот боров костерит ее за пропажу. Он тоже был уверен, что она это нарочно, о чем и сказал ей; он не стеснялся в выражениях; все это обрушилось на ее бедную головку, и в результате я увидел свой порыв в истинном свете, Банни. Мне не нужны были твои укоры, чтобы осознать, какой крысой я оказался. Я понял, что теперь у тебя есть полное право на часть этого ожерелья, и ощутил позыв немедленно доставить его, честь по чести. И отправился в Карлсбад за его временными владельцами так скоро, как позволило мне врожденное благоразумие.

– Восхитительно! – произнес я, в восторге от того, что старина Раффлс определенно был не так плох, как выглядел. – Но не взять меня с собой, Эй Джей – подобной низости я не могу простить.

– Дорогой мой Банни, ты бы этого не вынес, – мрачно заявил Раффлс. – Оздоровительные процедуры прикончили бы тебя; погляди, во что я превратился.

– Только не говори, что прошел через все это! – усмехнулся я.

– Ну разумеется, Банни, прошел, и разыграл все как по нотам.

– Но зачем, во имя всего на свете?

– Ты не знаешь Карлсбада, иначе бы не спрашивал. Весь городок наводнен шпиками и мошенниками. Если бы я нарушил правила, прописанные мне одним из мошенников, я сразу же был бы замечен одним из шпиков, и вылетел бы оттуда немедленно – принятый одновременно и за шпика, и за мошенника. О Банни, если бы старик Данте был еще жив, я бы советовал ему заглянуть в это целебное болото и переписать свой Ад, поужаснее приукрасив его!

Прибыли наши стейки, дымясь от жара, каждый с кусочком почки и волной жареного картофеля. И божественный перерыв (полагаю, именно таковым он казался моему другу), когда слова Раффлса были обращены только к официанту и касались только прибывающих кружек горчащего напитка, послужил излишним свидетельством, что каждый, кто скажет, что англичане не умеют пить пиво – очевидный лжец. Честно говоря, я и не умею, но в тот вечер достиг невозможного для себя исключительно из чувства симпатии к Раффлсу. И я наконец получил награду за это: рассказ об ужасных лишениях, который я не посмел бы облечь в слова иные, чем те, что употребил он.

– Нет, Банни, ты бы там не продержался и половины недели; тебе пришлось бы постоянно так выглядеть! – промолвил Раффлс. Полагаю, мое лицо вытянулось (со мной это бывает) от такой клеветы на мою выносливость. – Бодрее, друг мой, вот так-то лучше, – продолжил он, а я и впрямь постарался приободриться. – Но западня была нешуточная. Проведя там неделю, ты не увидишь вокруг и улыбки; чувство юмора – первое, что гибнет на водах. В моем отеле проживал заядлый охотник, спускал вес ради того, чтобы оседлать какую-то особенно чистопородную кобылу – он, несомненно, тот еще бес в своем поместье – но там бедолаге было не до веселья! Он проходил бессчетные мили пешком до завтрака, все утро лежал в грязевых припарках и не нюхал питья целый день, за исключением газированной дряни под названием Гешюблер. Ему дозволялось поглощать ее в течение часа после обеда, со свисающим из пасти языком. Мы оба ходили взвешиваться перед закатом, и хотя он казался добряком, пока дрых в своем кресле, я замечал, как он в бешенстве рвал свой листок с записью веса, когда выяснялось, что, нимало не скинув, он еще и набрал пару фунтов. Мы иногда начинали прогулку вместе, но его речь была так сосредоточена на его физических кондициях, что невозможно было вставить ни слова о своих.

– Я убежден, с твоими кондициями все было в порядке, – заверил я Раффлса, но он покачал головой, как будто не был вполне в этом уверен.

– Возможно, поначалу – да, но воды быстро об этом позаботились! Я съеживался, как аккордеон, Банни, и теперь только надеюсь, что развернуться смогу так же быстро. Видишь ли, в обычаи этого пруклятого места входит телефонировать доктору, как только прибудет очередной страдалец. Я посоветовался с охотником, и он, конечно же, рекомендовал своего эскулапа, чтобы скрепить наше товарищество. Старый архимошенник склонился надо мной через десять минут, исследуя от скальпа до пяточных мозолей, и вынес бесстыднейший вердикт о моем состоянии. Он утверждал, будто у меня есть печень! Клянусь, до прибытия в Карлсбад у меня ее не было, но теперь даже не знаю, возможно, я притащил ее с собой сюда.

И он с отрешенным лицом опрокинул в себя остатки пива из кружки, прежде чем пикировать на подоспевшие уэльские гренки.

– Они будто золотом сияют, сокровище среди прочей пищи, – заявил бедный старина Раффлс. – Хотел бы я, чтобы мошенник-доктор видел меня сейчас! У него хватило наглости заставить меня самого записать мой диагноз, и он был настолько похож на тот, что был у друга-охотника, что того на целый вечер покинула его благоприобретенная угрюмость. Мы начинали день с оздоровительного питья у одного и того же проклятого немецкого колодца, и прогуливались до вечернего звонка по одной и той же колоннаде в компании одной и той же упитанной шайки. Это вовсе не шутка, Банни… Тут уж не до шуток. Кругом примочки из грязи и подвявшие продукты, а между тем и этим – жидкая отрава без запаха спиртного – вот какова была моя участь. Ты кривишь губы, Банни? Я же говорил тебе, ты бы такого не вынес; но это был единственный способ сорвать Изумрудный Банк. Так я постоянно хранил себя от подозрений. И все эти неудобства не заботили меня, как могли бы озаботить тебя или моего друга-охотника – а он ведь дошел до того, что раз упал в обморок прямо у доктора, надеясь, что в чувство его будут приводить ложечкой бренди. Но бедолага получил всего лишь глоток портвейна.

– Ну и как – удалось тебе сорвать банк?

– Ну конечно же, да, Банни, – произнес Раффлс вполголоса, глянув на меня так, что этот момент я припоминал еще долго. – Но здесь, естественно, нас подслушают официанты, и остальное я изложу тебе позже. Полагаю, ты понимаешь, что заставило меня вернуться так рано?

– Неужели окончание курса лечения?

– До этого не хватило всего трех дней. Мне пришлось выиграть пари с очень высокими ставками у Лорда Великого Мошенника, чтобы прикрыть свое поспешное отступление. Но, кстати говоря, если бы Тедди Гарланд не вырвал победу для «Синих» в последний момент, я бы все еще торчал в Карлсбаде.

Е. М. Гарланд (Итон и Тринити-колледж) был игроком в крикет, защищавший калитку за Кембридж, одним из многих спортивных талантов, кое-чем обязанных Раффлсу. Они сдружились где-то на отдыхе в деревне, потом встретились в городе, где отец юноши владел домом, и там Раффлс гостил очень часто. Боюсь, я относился немного предубежденно и к отцу, отошедшему от дел пивовару, с которым я едва был знаком, и к сыну, которого раз или два видел в Олбани. Хотя я вполне понимал взаимное притяжение, существовавшее между Раффлсом и этим гораздо более молодым человеком; конечно, тот был всего лишь мальчишка, но, как многие из его школы, он казался обладателем не по годам обширных знаний, и имел вместе с тем ту живость молодого очарования и умильность, которых не перевесить ни знанию, ни опыту. Однако у меня возникло определенное подозрение, что парень имел склонность пускаться во все тяжкие, и что именно Раффлс оказался тем, кто мог вмешаться иногда, чтобы обуздать эскапады юности, и превратил его в то, из чего куются настоящие «Синие». По крайней мере, я знал, что никто не мог бы стать более надежным другом или мудрым советчиком нуждающемуся в этом молодому человеку. Наверное, многие из подопечных Раффлса могли бы подтвердить от всего сердца мои слова, но они не знали его с той стороны, с которой знал его я; и если они заявляют, что именно поэтому столько думают о нем, пусть наберутся терпения – тогда однажды они услышат нечто, что заставит их еще больше призадуматься.

– Я не мог оставить бедного Тедди играть за Лордов без поддержки, – пояснил Раффлс. – Видишь ли, Банни, я научил его паре приемов во время тех матчей, что наши провели в прошлом августе. Я по-отечески забочусь об этом ребенке.

– Должно быть, ты ему много добра сделал, – предположил я, – во всех смыслах.

Раффлс поднял глаза от счета и уточнил, что я имею в виду. Я видел, что он недоволен моим замечанием, но не собирался брать слова назад.

– Ну я так понимаю, ты в чем-то наставил его на истинный путь, если уж тебе интересно мое мнение.

– Я его не спрашивал, Банни, в этом-то и дело! – заявил Раффлс. И, пока я без тени какой-либо задней мысли разглядывал его, он щедро вознаградил официанта.

– В конце концов, – заметил я, пока мы спускались по мраморной лестнице, – ты сам немало рассказал мне об этом пареньке. Однажды, я помню, ты упомянул, что он наделал долгов.

– Да, я именно того и опасался, – просто ответил Раффлс, – и, скажу между нами, я предлагал ему помощь деньгами, пока не уехал. Но Тедди не хотел и слышать об этом, ведь против этого восставал весь его темперамент, а то, как он все это объяснял, было совершенно очаровательно. Так не будем спешить со скоропалительными выводами, Банни, а лучше прогуляемся до Олбани и выпьем.

И мы, получив назад свои пальто и шляпы и выкурив по «Салливану» в большой зале у входа, вышли наружу, причем я чувствовал себя таким же совладельцем клуба, как и Раффлс.

– Это, – сказал я ради смены темы, ощущая себя единым целым со всем миром, – определенно лучшее заведение с грилем во всей Европе.

– Потому мы в него и пошли, Банни.

– Но, должен сказать, я был удивлен, узнав, что ты – завсегдатай заведения, где официанту дают на чай, а шляпе положен номерок!

Однако я не был удивлен, услышав, что Раффлс встал на защиту своего караван-сарая.

– Я бы пошел дальше, – заметил он, – и заставил бы каждого носить табличку со своим именем, как делают в игровом павильоне у Лордов.

– Но портье, конечно, узнает своих сразу?

– Только не он! Туда ведь приходят тысячи.

– Я думаю, это входит в его обязанности.

– А я знаю, что нет.

– Ну тебе полагается, Эй Джей, ведь ты сам из членов клуба.

– Напротив, мой дорогой Банни, я это знаю потому, что не состою в нем!

Как мы хохотали, когда свернули в Уайтхолл! Я начал понимать, что ошибался в Раффлсе, и это только усилило мое веселье. Конечно, он был тем же старым и веселым мерзавцем, и только пользуясь своей невероятной волей смог довести себя до того, чтоб явиться передо мной такой изможденной мумией на перроне. В свете фонарей Лондона, который он так любил, под звездным небом почти искусственной синевы, он выглядел совсем другим человеком. Раз уж эта перемена случилась благодаря нескольким глоткам горького пива и нескольким унциям говяжьей вырезки, тогда, решил я, я буду другом пивоваров и врагом вегетарианцев до конца дней. Но все же я отметил существенную перемену в настроении моего товарища, особенно когда он снова заговорил Тедди Гарланде, и рассказал, что перед отбытием из Карлсбада послал телеграмму и ему. И я, ощутив постыдный укол, не мог не задуматься, не породило ли знакомство с этим честнейшим парнем у Раффлса угрызений совести насчет его собственных грешков, то есть тех чувств, что я часто пытался вызвать в себе, неизменно терпя неудачу.

Итак, мы добрались до Олбани в меланхолическом, но беззаботном расположении духа, впервые за свою беззаконную жизнь не помышляя ни о каком злодействе. И там нас встретил наш добрый друг Бэркло, швейцар – он поприветствовал нас, едва мы вошли во двор.

– Наверху джентльмен пишет вам записку, – сообщил он Раффлсу. – Это мистер Гарланд, я провел его к вам.

– Тедди! – воскликнул Раффлс, и понесся вверх, перескакивая через ступеньки.

С тяжелым сердцем я последовал за ним. Я ощущал не ревность, но скептицизм в отношении их быстро растущей близости. Итак, я поднялся, понимая, что вечер будет для меня испорчен – и, во имя Господа, как же я был прав! До смертного часа я не забуду зрелище, которое ожидало меня в этих, так хорошо знакомых, комнатах. Я вижу эту сцену так же ясно, как картину на стене перед собой – и, честно сказать, картина была еще та.

Раффлс открыл дверь в свои покои так, как только он открывал двери – с непременным мальчишеским желанием пугнуть того, кто находится за ними; и молодой Гарланд очень естественно отскочил от бюро, за которым писал, услышав в резком возгласе позади свое имя. Но это было единственное естественное движение, которое он сделал. Он не подошел, чтобы пожать руку Раффлса, на его свеженьком, загорелом и румяном лице с янтарно-карими глазами, (оно всегда напоминало мне о Фебе с «Авроры» Гвидо), не появилась приветственная улыбка… Его румянец погас под нашими взглядами, а загар приобрел нездорово-землистый оттенок; Тедди Гарланд стоял, будто приклеенный к полу, прямо между нами и бюро, держась за его край. Я видел, что костяшки его пальцев побелели под загаром, как слоновая кость.

– Что такое? Что вы там прячете? – с требовательным нажимом спросил Раффлс. В его восклицании еще звучала приязнь к мальчишке, в его озадаченном голосе были и шуточные и дружелюбные нотки, но иное настроение скоро взяло верх. В это время я стоял на пороге со смутным чувством ужаса; но Раффлс подозвал меня и зажег еще несколько ламп. Их свет упал на мертвенно-бледное лицо, полное чувства вины, но обнаружил взгляд, полный отваги. Раффлс запер дверь за нами, положил ключ в карман и направился к столу.

Нет необходимости упоминать первые растерянные восклицания, которыми они обменялись. Довольно сказать, что молодой Гарланд не писал никаких записок, но кропотливо копировал в чековую книжку Раффлса более старый чек из книжки, крупно подписанной большими золотистыми буквами «Эй Джей Раффлс» поверх коричневой кожаной обложки. Раффлс только в этом году открыл себе в банке этот счет, и я помню, как он твердил мне, что решительно игнорирует инструкции, написанные прямо на чековой книжке и воспрещающие оставлять ее без присмотра. И вот он, результат. С первого взгляда было ясно, что намерения молодого друга были преступными – рядом лежала целая страница, исчерканная пробными подписями. Но тут Раффлс повернулся, и с бесконечной жалостью посмотрел на недостойного юнца, глядевшего с вызовом.

– Мой бедный друг! – только и заметил он.

И сломленный мальчишка подал голос, надтреснутый и дрожащий, как у старика.

– Может, сдадите меня, и покончим с этим? – прохрипел он. – Неужели вам самому обязательно нужно мучить меня?

Я собрал все силы, чтобы не вмешаться, и не указать юнцу, что сейчас он не вправе задавать вопросы. Раффлс же скромно поинтересовался, задумал ли тот это дело заранее.

– Бог свидетель, конечно же, нет, Эй Джей! Я поднялся сюда, чтобы написать вам записку, клянусь! – воскликнул Гарланд с неожиданным всхлипом.

– Не стоит ни в чем клясться, – ответил Раффлс с улыбкой. – Вашего слова для меня достаточно.

– Бог благословит вас за это! – задыхаясь, выкрикнул тот в ужасном смятении.

– Это было очевидно, – ободряюще произнес Раффлс.

– В самом деле? Полагаете? Вы ведь предлагали мне чек в том месяце, и вы, конечно, помните мой отказ?

– Ну да, еще бы! – объявил Раффлс с той непосредственной сердечностью, которая убедила меня в том, что он и не вспоминал об этом с тех пор, как разъяснил мне ситуацию за обедом. Но я не понимал причин его странного облегчения – что за смягчающее действие могло бы иметь это обстоятельство в его глазах, ведь оно, как мне казалось, только ухудшало преступление?

– Я успел с тех пор пожалеть о своем отказе, – просто продолжил молодой Гарланд. – Я совершил ошибку, но эта неделя была настоящей трагедией. Мне необходимы деньги, и я прямо скажу вам, почему. Когда вчера вечером я получил вашу телеграмму, казалось, что на мои жалкие молитвы откликнулось Небо. Я было собирался поутру обратиться к кому-нибудь еще, но вместо этого решил дождаться вас. Вы были единственным, к кому я мог пойти, хотя месяц назад я и отверг ваше предложение. Но вы сказали, что вернетесь сегодня вечером; однако вас здесь не было, когда я пришел. Я позвонил, и узнал, что поезд прибыл благополучно, и что поездов не будет до утра. Завтра утром для меня настает крайняя точка, и к тому же завтра игра нашей команды, – он остановился, глядя на то, что делал Раффлс. – Не стоит, Раффлс, – я этого не заслуживаю! – добавил он с видимым волнением.

Но Раффлс уже открыл домашний бар, нашарил сифон в угловом шкафчике, и протянул кающемуся юнцу полный до краев стакан.

– Выпейте, – сказал он, – или я не стану вас слушать.

– Я буду разорен еще до начала матча. Правда! – настаивал бедняга, повернувшись ко мне, а Раффлс покачивал головой. – И сердце моего отца будет разбито, и… и…

Я думал, что он наконец расскажет нам, в чем дело и что приводило его в отчаяние; но либо он передумал, либо мысли его приняли иное течение против его воли, и, когда он заговорил снова, мы услышали объяснение его дальнейшего поведения.

– Я пришел только написать пару строк Раффлсу, – сказал он мне, – на случай, если он все же уже вернулся. Швейцар сам предложил мне воспользоваться этим бюро. Он расскажет вам, сколько раз я звонил, чтобы что-то разузнать. А здесь я увидел вашу чековую книжку прямо у себя перед носом, в ящичке, а рядом с ней – старую книжку, полную исполненных чеков.

– И, поскольку меня здесь не было, – заключил Раффлс, – вы решили выписать себе чек за меня. И совершенно правильно сделали!

– Не смейтесь надо мной! – выкрикнул мальчишка, и кровь обратно прилила к его щекам. Он снова уставился на меня, будто мое строгое лицо причиняло ему меньше боли, чем живая симпатия его друга.

– Я вовсе не смеюсь, Тедди, – мягко ответил Раффлс. – Никогда в жизни я не был более серьезен. Как мой друг, вы пришли ко мне за помощью, но только самый верный друг стал бы за меня заполнять эти бумажки, вместо того, чтобы дать мне почувствовать, будто я разрушил его жизнь, не появившись вовремя. Качайте головой сколько угодно, но мне никогда не делали комплимента настолько возвышенного.

И этот законченный казуист пустился в снисходительные рассуждения в том ключе, который принудил бы любого менее упорного грешника признать, что он не совершал ничего предосудительного; но юный Гарланд не собирался ни придумывать, ни принимать никаких оправданий своему поведению. Я ранее не встречал человека, более полного самообвинения и признания своих ошибок, высказанных в более сильных выражениях; и хотя в его раскаянии было нечто столь искренне и подлинное, что я и Раффлс утратили давным-давно, в глубине души я уверен, что мы приняли его проделки куда серьезнее, чем свои собственные преступления. Но он в самом деле поступил глупо, хоть не имея в основе этой глупости, как он утверждал, преступных намерений. Суть заключалась в повторении старой истории о расточительном сыне при слишком мягкосердечном отце. Присутствовал, как я догадывался, в его прошлом и бунт юности, вероятно, уже умеренный влиянием Раффлса; но были там и безумные причуды, о которых, Раффлс, конечно же, знал меньше, ведь наш шалопай, естественно, скорее сознавался в шалостях, чем в глупостях. Упомяну еще, что юнец пытался сперва прибегнуть к отцовской щедрости, но лишь обнаружил, что отец и сам находится в стесненных обстоятельствах.

– Что?! – воскликнул Раффлс. – И это притом, что он владеет таким домом?

– Я знал, что это удивит вас – сказал Тедди Гарланд. – Я и сам ничего не понял; он не посвящал меня в детали, но мне хватило одного только факта. А после этого я не мог доверить отцу свои трудности. Он выписал мне чек, чтобы покрыть то, в чем я уже сознался, но я понял, что для него я настоящая заноза, и поклялся никогда больше не заставлять его выплачивать ни фартинга. И я клятву сдержу!

Парень отхлебнул из бокала, ведь голос его срывался, и прервался, чтобы прикурить еще сигарету, поскольку предыдущая выпала из его пальцев. Таким чувствительным, и в то же время таким отчаявшимся было его обрамленное белесыми локонами молодое лицо с наморщенным лбом и нервно дергающимся ртом, что Раффлс, как я заметил, отвернулся, пока не погасла спичка.

– Но тогда я мог еще и ухудшить дело, – заметил Тедди, – в тысячу раз, и я так и поступил! Я пошел к евреям. Вот что самое худшее. У меня были другие долги, долги чести, и, чтобы с ними разобраться, я пошел к евреям. Для начала мне хватило бы и двух или трех сотен, но вы, наверное, знаете (а я тогда не знал), в какой снежный ком малейшая сумма превращается в руках у этих дьяволов. Я занял три сотни, а подписал долговое обязательство на сто пятьдесят шесть фунтов.

– Всего пятьдесят процентов! – заметил Раффлс. – Если это годовой процент, вы дешево отделались.

– Вы подождите! Я старался быть как можно предусмотрительнее. Эти сто пятьдесят шесть фунтов должны были выплачиваться ежемесячно по двадцать, и я свято соблюдал договоренность до срока шестой выплаты. Это было вскоре после рождества, когда у всех в карманах сквозняк, и я в первый раз задержал выплату на день или два – обратите внимание, не более! Но знаете, что приключилось потом? Мой чек вернули мне, и потребовали немедленно выплатить весь остаток!

Раффлс следил за рассказом внимательно, с тем полным сосредоточением, которое в его арсенале служило отправной точкой для действия. Его лицо не меняло выражения, что бы он ни услышал, оно было так же напряженно-внимательно, как лицо судьи в зале суда. Никогда я не мог точнее представить его таким, каким бы он мог стать, если бы не та прихоть природы, что сделала его тем, кем он был.

– Так значит, обязательство было на четыреста пятьдесят шесть фунтов, – сказал он – а досрочное требование касалось доли меньшей, чем та сотня, что вы уже выплатили?

– Именно.

– И как же вы поступили? – спросил я, только чтобы не показалось, что я отстаю от Раффлса в понимании дела.

– Велел им забрать мой взнос и проваливать к чертям со всеми требованиями!

– А они?

– Забросили дело до этой недели, а потом пришли ко мне за – не угадаете ли, за чем?

– За тысячей фунтов – сказал Раффлс, подумав немного.

– Невероятно! – воскликнул я. Гарланд как будто и сам был потрясен.

– Раффлс разбирается в таких вещах, – сообщил он. – Правда, точное число было – семь сотен. Надо ли говорить вам, что я держался от этих наглецов подальше с того самого дня, как раздобыл деньжат; но я пришел к ним и попытался разобрать с этим делом. И, кроме того, замечу вам, там набегали пени, еще семь с половиной сотен, с января до дня уведомления!

– Вы давали свое согласие на это?

– Не могу припомнить, чтобы делал это, но запись об этом черным по белому красовалась в моем долговом обязательстве. Полпенни за шиллинг в неделю просрочки, и сверх того – полная сумма оговоренного процента.

– Это было напечатано, или написано от руки?

– Напечатано, мелким шрифтом, но достаточно крупным, чтобы я мог прочесть это на чертовой бумажке. Вообще-то я припоминаю, что видел условие и раньше – но полпенни в неделю! Кто бы мог поверить, что скопится такая сумма? Но она скопилась, это очевидно, и, в общем, если я не заплачу до полудня завтра, обратятся к моему отцу, и ему придется сказать, заплатит ли он за меня, или позволит сделать меня банкротом прямо у него под носом. И это в двенадцать часов, точно, когда начинается матч! Конечно, они и об этом знают, и используют, чтобы торговаться. Как раз этим вечером я получил наглейший ультиматум, и он гласил, что это мой «последний шанс».

– И после этого вы пришли сюда?

– Я собирался к вам в любом случае. Жаль, что перед тем себе пулю в лоб не пустил!

– Мой дорогой друг, вы даете мне повод гордиться собой; но все же, Тедди, давайте не будем терять чувства меры.

Но юный Гарланд закрыл лицо руками и вновь превратился в того сломленного несчастного, что начал излагать историю своего позора. Те безотчетные движения, которые породило простое облегчение его сердца, естественный мальчишеский жаргон, прихотливо украшавший его речь, все стерлось и с его лица и с его губ. Снова он стал той несчастной душой, раздираемой безнадежностью и унижением; но все же отсутствие низости в этом человеке и его манерах спасало его от самой глубины отчаяния. В такие моменты он становился достойным сожаления, но все же не был жалок и точно не был менее симпатичен. Определенно, теперь я мог видеть его качества, которые завоевали сердце Раффлса в том свете, в котором не видел их раньше. Встречается благородство слишком наивное, чтобы сломиться от единственного погружения в глубины постыдного, бывает прямодушие слишком светлое и откровенное, чтобы запятнаться случайным бесчестьем; все это было так очевидно присуще этому молодому человеку, что двое, слушавшие его рассказ, были полны решимости защитить в нем те благородные качества, которые сами утратили. Эта мысль пришла ко мне без малейшего принуждения. Но, возможно, я извлек ее из выражения того лица, которое читал некогда так легко, четко очерченного лица, которое никогда не казалось мне в профиль таким ясным или, насколько я мог судить, не выражало такой нежности.

– А что насчет тех евреев? – спросил Раффлс, чуть погодя.

– По правде сказать, он один.

– И об его имени нам нужно догадаться?

– Нет, я могу сказать вам его. Это Дэн Леви.

– Ну конечно, он! – воскликнул Раффлс, кивнув мне. – Наш Шейлок во всей красе!

Тедди поднял лицо от сложенных ладоней.

– Вы ведь знаете его, так?

– Я мог бы сказать, что знаю его по дому, – произнес Раффлс – Но замечу, кстати, что узнал его за границей.

Тедди подскочил с места.

– Но знаете ли вы его достаточно…

– Определенно. Увижусь с ним утром. Все же мне хорошо бы иметь расписки за уже сделанные вами платежи, и то письмо, намекающее на «последний шанс».

– Вот все бумаги, – выговорил Гарланд, протягивая толстый конверт. – Но я, разумеется, поеду с вами…

– Разумеется, вы ничего такого не сделаете, Тедди! Я не стану сталкивать вас с этим старым паршивцем и не собираюсь заставлять вас бдеть всю ночь. Где вы будете ночевать, друг мой?

– Не представляю. Я бросил снаряжение в клубе. Я бы пошел домой, если бы встретил вас пораньше.

– Сильный характер! Вы останетесь тут.

– Старина, дорогой мой, я и мечтать о таком не мог, – с благодарностью произнес Тедди.

– Милый мой, мне все равно, о чем вы там не могли мечтать, вы останетесь здесь, и, конечно, ляжете немедленно. Я прикажу подать вам все, что захотите, а Бэркло доставит вам снаряжение еще до подъема.

– Но ведь у вас нет лишней кровати, Раффлс?

– Займите мою. Я вообще не ложусь – а, Банни?

– Да, в кровати тебя редко застанешь, – подтвердил я.

– Но вы ведь были той ночью в пути?

– И до этого вечера, и всю дорогу в поезде я проспал, – сказал Раффлс. – Я днем еле глаза приоткрыл – если сейчас лягу, точно не засну.

– Ну и я тоже, – произнес тот с безнадежной тоской, – я вообще забыл, что такое сон!

– Погодите, сейчас я вам напомню! – сказал Раффлс, удаляясь в комнату, чтобы зажечь свет.

– Мне ужасно жаль, что так получилось, – прошептал мне Гарланд, будто мы уже были старыми друзьями.

– А мне жаль вас, – от сердца добавил я. – Я знаю, как это бывает.

Гарланд все еще глядел на меня, когда Раффлс вернулся с крохотной бутылочкой и, тряхнув ею, высыпал несколько черных мелких кругляшек в подставленную ладонь.

– Застеленная кровать ждет вас, Тедди, – промолвил он. – Примите две штучки, не больше глотка виски, и через десять минут будете видеть сны.

– Что это такое?

– Сомнол. Последняя новинка, лучший состав в своем роде.

– Разве от этого не будет похмелья?

– Ни в коем случае, будете свежи, как нарцисс, через десять минут после подъема. И не рассчитывайте, что уйдете завтра раньше одиннадцати – вы ведь не хотите потеть на разминке?

– Разминка обязательна, – серьезно сказал Тедди. Но Раффлс только посмеялся над ним.

– Они пустили вас в игру не для пробежек, друг мой, и я этими руками рисковать не собираюсь. Помните о всех пари, которые на вас заключены, и о всех пробежках, которые вы не должны дать сделать сопернику!

И Раффлс выдал дозу своего опиата еще до того, как пациент задал следующий вопрос; в следующую минуту он пожимал мне руку, а еще через минуту Раффлс уже гасил свет. Он исчез ненадолго, и я помню, как прижался к окну, чтобы случайно не услышать разговор из соседней комнаты. Ночь была бесподобна. Звездчатый купол над Олбани стал лишь немногим менее блестяще-синим, чем в тот час, когда я и Раффлс вернулись. Звуки движения с Пикадилли доносились до меня звонко, как в мороз. Вечер словно был полон игристого вина, а Божий день обещал быть полон нектара. Я все раздумывал, играл ли кто-нибудь раньше за Университет с таким грузом на душе, какой наш Гарланд унес в свои вынужденные сны, а еще – были ли у отягощенной подобным грузом души такие по-братски расположенные исповедники, как Раффлс и я сам.

Раффлс все мурлыкал какой-то мотивчик, слишком изысканный, чтобы я узнал его, когда я наконец отвлекся от великолепия ночи. Складные двери были закрыты, и старые часы по одну сторону от них показывали почти полночь. Раффлс не стал прерывать ради меня мелодию, но указал на сифон с графином, и я пополнил свой стакан. У моего друга был такой же, что казалось довольно необычным, но он не просто сидел со стаканом – он казался слишком дерганым для этого; его внимание даже привлекли две картины, которые поменялись местами в его отсутствие, повинуясь чьей-то рачительной руке, две прекрасные копии Уоттса и Берн-Джонса от герра Хольера, которых Раффлс, на моей памяти, раньше и не замечал. Но казалось, что они должны висеть там, где он их повесил, и я впервые видел, чтобы они висели ровно. Книги также пострадали от чьей-то благонамеренности, но он оставил их, пожав плечами. Он исследовал справочники и сверялся в записях, так что немало минут пролетели в молчании. Но когда он тихонько прокрался во внутренний покой, подождав немного у распашных дверей, у его губ все лежала напряженная складка, а едва вернулся, захлопнув двери безо всякой заботы о тишине, то начал говорить, имея притом самый мрачный вид.

– Парень увяз в болоте поглубже, чем он думает. Но мы должны вытащить его вместе до начала матча. Это определенно зов судьбы, Банни!

– А ты сам думал, что это болото настолько глубокое? – спросил я, прикидывая содержание того разговора, который так старался не подслушать.

– Я бы не сказал, Банни, хотя мне не стоило рассчитывать на то, чтобы впутать его отца. Признаю, я кое-чего не понимаю. Они оба живут в потрясающем деревенском доме в черте Лондона, причем только вдвоем… Но я обещал Тедди не обращаться к его отцу за деньгами, так что вся эта болтовня без толку.

Вот о чем, они, оказывается, переговаривались за закрытыми дверями, однако меня удивило, как близко к сердцу воспринял дело Раффлс.

– Так ты решил раздобыть деньги еще где-то?

– …Причем до того, как он откроет глаза поутру.

– Так он уже заснул?

– Как застреленный, – промолвил Раффлс, падая в кресло, и задумчиво опустошив бокал, – да так и будет спать, пока мы его не разбудим. Рискованное дело, Банни, но я скажу тебе, что даже раскалывающаяся голова в начале матча – лучше, чем бессонная ночь перед ним; поверь, я все это испытал. Не удивлюсь, если он завтра сможет на поле больше обычного; у него это бывает, если он чувствует себя недостойным. Это проходит вместе с острой способностью увлекаться, об которую молодежь так часто режет глотки.

– Но что ты думаешь обо всем этом, Эй Джей?

– Дело не особенно хуже, чем я внушил ему.

– Но, кажется, ты не удивлен?

– Я давно не удивляюсь тому, на что способны даже лучшие из нас, и наоборот, конечно же. Известный богач может оказаться нищим, а честнейший малый притворяться прощелыгой; каждый из нас способен на все, черт возьми. Давай поблагодарим звезды за то, что Тедди решился действовать, как раз когда мы вернулись.

– Но почему этот момент так важен?

Раффлс достал недописанный чек, взглянул на него, покачал головой и кинул мне через стол.

– Ты видел когда-либо подобное жалкое ребячество? Разумеется, его задержали бы в банке, послав за полицией. Если захочешь поиграть с подделками, Банни, позволь мне дать тебе сперва хоть пару уроков.

– Но, Эй Джей, это ведь совершенно не твое ремесло!

– И я этим был грешен, раз ли два; это дело мне никогда, впрочем, не нравилось, – заявил Раффлс, посылая кружочки дыма, чтобы увенчать девушек с репродукции «Золотой лестницы», которые наконец получили надежную опору в виде вертикальной башни. – Нет, Банни, один-другой случайный отпуск от школьных занятий – вот и все мои подвиги на ниве подделок, да и те, признаться, вышли мне боком. Ты ведь помнишь, перед тем, как это случилось, я оставлял чековую книжку без присмотра? Шанс стать жертвой преступления вместо того, чтобы самому преступить закон – вот что по всем законам может обелить человека до конца жизни. Я, прости мне Господи, думал бы на кого-нибудь вроде старины Бэркло или ему подобного. И надо же, это оказался «друг, которому я душу вверил»! Ничего, конечно, я ему не вверял, Банни, но этого парня я просто люблю.

Невзирая на бескомпромиссность последнего утверждения, это был все тот же Раффлс, старина Раффлс, которого я знал лучше всех, откровенно-циничный, любитель дерзких цитат и развязных jeux d'esprit[1]. Этот Раффлс всегда был откровенен лишь наполовину, но поступал так, как предусматривалось другой половиной! Я парировал его сантименты, указав, что, согласно его собственному календарю, солнце взойдет в 3:51 – а ведь он собирался решить дело этой ночью. Раффлс только улыбнулся в мою сторону.

– Я помню об этом, Банни – заметил он. – Но ради этих денег только лишь один ларец достоин взлома, а наш мистер Шейлок – не та крепость, которую сам Цезарь мог бы взять ex itinere[2]. Здесь придется строить войско testudo[3] и тому подобное. Ты ведь помнишь, что я знаком с клиентом, Банни; я хотя бы заглядывал в его «походную палатку», если позволишь перейти от древних к современным аналогиям. И если уж его временный лагерь был настолько неприступен, как мне стало очевидно, то его постоянная резиденция – настоящий замок, вознесенный на высоком утесе!

– Расскажи мне поподробней об этом, Раффлс – попросил я, уставая от этого калейдоскопа метафор. Пусть упражняется в красноречивых намеках сколько угодно, пока на носу нет рискованной работы, и тогда я буду его счастливой и преданной аудиторией хоть бы и до самого утра. Но ради темного дела я хотел бы избегать словесных фейерверков и прибегнуть к надежному свету его интеллектуальной лампады. Увы, именно подобные моменты запускали эти пиротехнические представления у моего друга.

– О, я, безусловно, все тебе расскажу, – ответил Раффлс. – Но сейчас несколько грядущих часов важнее нескольких прошедших недель. Конечно, Шейлок для нас – очевидный источник денег; но зная обычаи наших единоплеменников, я думаю, что будет лучше для начала деньги занять, как добрым христианам и подобает.

– Но нам придется их выплачивать.

– Вот тогда и настанет психологически верный момент, чтобы опустошить «темнейшие ларцы нашего скряги» – если таковые у него есть. Но так мы выиграем время, чтобы найти их.

– Ведь он не держит контору открытой ночью, – возразил я.

– Однако он открывает ее в девять утра, – заметил Раффлс, – чтобы перехватить биржевого брокера, ту раннюю пташку, которая предпочитает кровопускание отсечению головы.

– Откуда эти сведения?

– От жены мистера Шейлока.

– Вероятно, вы успели очень подружиться?

– Я скорее жалел ее, нежели старался выведать секреты.

– Но и в секретах не упустил случая порыться?

– О, секретам она устроила настоящую распродажу.

– Еще бы, – заметил я, – ты настойчив.

– Она рассказала мне о грядущем процессе по делу о клевете.

– Шейлок против Факта?

– Да, дело началось еще до отпуска.

– Я читал что-то такое в газетах.

– Но известно ли тебе, в чем суть вопроса, Банни?

– Нет, абсолютно ничего.

– Другой старый мерзавец, Махараджа Хатипура, и его прославленная куча долгов… Кажется, он уже несколько лет, как он захвачен когтями нашего мистера Шейлока, но вместо того чтобы наконец отдать свой фунт плоти, занимал все больше. Безусловно, такова судьба должника, но сейчас, говорят, сумма дошла до шестизначной отметки. Никому не жалко этого престарелого варвара; поговаривают, он был приятелем Наны Сагиба до восстания сипаев, еще говорят, что завязнув в мятеже по брови, он спасся, только пойдя против своих; в общем, в моральной перспективе этого черного кобеля не отмыть. Мне известно, что уже формировался синдикат по выкупу долгов этого субъекта, конечно, с разумной скидкой, и только мерзейший из цивилизованных людей стал бы на пути у такого начинания. Дело шло к завершению, когда старый Леви затянул черномазого в новое сумасбродство на Востоке. «Факт» обнаружил эту махинацию и опубликовал компрометирующие письма, которые, как клянется Шейлок, – фальшивки. Вот, вкратце, все обстоятельства! Должники нашептали еврею, что нужно убраться в Карлсбад, пока дело не вскрылось; а невероятная сумма, в которую все это может обойтись, должно быть, является причиной его давления на старых клиентов по возвращении.

– Но тогда зачем ему одалживать деньги тебе?

– Просто я – новый клиент, Банни; вот и вся разница. К тому же на водах мы были хорошими друзьями.

– Но все же не лучше, чем ты и миссис Шейлок?

– Кто знает, Банни! Она вверяла мне свои тревоги, а я подавал ей руку и старательно прикидывался несчастным; мой приятель-охотник сыпал грубыми метафорами про жирдяев и бойню.

– И все же ты утек вместе с ожерельем бедняжки?

Раффлс привычно обстукивал сигарету об стол возле локтя; он приподнялся, чтобы зажечь ее, как другие приподнимаются, чтобы сделать какое-нибудь драматическое заявление, и сказал, глядя через огонек, поднимавшийся и опускавшийся в такт его дыханию:

– Нет, Банни, вовсе нет!

– Но ты сказал, что сорвал Изумрудный Банк! – воскликнул я, в свой черед подскочив.

– Верно, Банни, но тут же сдал его обратно.

– Ты раскрылся перед ней, потому что она открыла тебе его секреты?

– Не глупи, Банни, – сказал Раффлс, опускаясь в кресло. – Не расскажу тебе пока всего, но вот вкратце, что случилось. Они остановились в Савое, в Карлсбаде, я имею в виду. Я поселился в Паппе. Мы встретились. Они на меня уставились. Я вылез из своей британской раковины, чтобы признаться, что у меня есть сердечный интерес в другом Савое. Потом поругал свой отель. Они начали превозносить свой. Я напросился посмотреть их номер. А затем просто ждал, пока не освободился такой же на этаж выше, и оттуда я мог слышать, как старый боров ругает супругу из своей грязевой ванной! Балконы в номерах были как будто созданы для меня. Нужно ли продолжать?

– Я удивлен, что тебя не заподозрили.

– Наши возможности для удивления безграничны, Банни. Чтобы не заподозрили, я прихватил с собой немного старого тряпья, завернув его в приличный костюм, и еще мне повезло подобрать старую и заношенную немецкую кепку, которую какой-то крестьянин бросил в лесу. Я собирался оставить ее на месте событий как визитную карточку, она ей и послужила, ну и еще пришлось занять очередь к парикмахеру наутро.

– Но что произошло?

– Целый спектакль неотрепетированных накладок; именно поэтому я дважды подумаю, прежде чем атаковать старину Шейлока. Я восхищен им, Банни, он непреклонный противник. Да, мне хотелось бы схлестнуться с ним на его территории. Но прежде чем подставляться, мне нужно тщательней рассчитать свой замах битой.

– Полагаю, ты с его семейством пил чай или что-то вроде?

– Гешюблер! – ответил Раффлс, пожав плечами. – Но я растянул бутыль минеральной воды на целое чаепитие, и, кажется, заметил перед уходом, где скрывались зеленые светлячки. В одном из углов стоял лакированный ларец для бумаг. «Вот мой Изумрудный остров, – подумал я, – и скоро я отправлюсь в плавание. Старикан не доверяет ценности жене после того, что случилось за ужином». Не стоит упоминания, что я знал о том, что они взяли изумруды с собой – миссис Шейлок надевала их иногда на жалкие подобия обеда в отелях Карлсбада.

Раффлс становился все более многословен. Полагаю, он забыл уже и о юноше в соседней комнате, и обо всем остальном, кроме захватывающей дух битвы, в которой он сражался вновь ради моего развлечения. Он рассказал, как дождался ночи потемнее, а потом соскользнул вниз с балкона перед своей гостиной на этаж ниже. В конце концов, оказалось, что изумруды были вовсе не в лакированном ларце; и как раз, когда он убеждал себя в реальности этого факта, распашные двери – «точь-в-точь как эти», – заметил он, – отворились, и на пороге стоял сам Дэн Леви, в пижонской шелковой пижаме.

– Неожиданно, но он даже начал внушать мне подобие уважения, – продолжил Раффлс, – мне вдруг стало ясно, что он принял не только грязевую ванну накануне. Его лицо было таким же злобным, как и всегда, но он был вопиюще безоружен, в то время, как я – нет, и все же он стоял там и костерил меня почем свет, как карманника, будто я никак не мог выстрелить в ответ, и будто ему было совершенно плевать, если я выстрелю. Я направил револьвер прямо ему в лицо и взвел курок. О, Банни, что было бы если бы я дернулся! Но все же он заморгал, и я с облегчением опустил оружие.

«Доставай те изумруды», – проскрипел я на грубом германском наречии, которое берегу для таких случаев. Конечно, ты понимаешь, что узнать меня было никак нельзя, я создал образ абсолютного подонка с зачерненным лицом.

«Я не знаю, о чем вы, – ответил он, – и мне плевать на ваши угрозы».

«Das halsband», – уточнил я, что значит «ожерелье».

«Ступайте в ад», – парировал он.

Я собрался и покачал головой, а потом помахал кулаком у него перед носом и кивнул. Но он рассмеялся мне в лицо, и, я клянусь тебе, в этот момент я понял, что мы оказались в тупике. Я указал на часы и поднял вверх один палец.

«Мне осталось жить минуту, старая! – прокричал он за дверь. – Если этот мерзавец решится стрелять, но мне кажется, у него не хватит духу. Может быть, выберешься с черного хода и поднимешь тревогу?»

И тут осада кончилась, Банни. Вышла старая женщина, не менее отчаянно-храбрая, чем он, и втиснула мне в руку изумрудное ожерелье. Я уже хотел было отказаться от него, но не посмел. А старый грубиян схватил ее и затряс как мышь, пока я не перехватил его снова, и не пообещал на немецком, что, стоит ему высунуться на балкон в следующие две минуты, и он станет ein toter Englander! Это была еще одна заготовленная фразочка – означает она «мертвый англичанин». И я оставил его и старушку, которая вцепилась в него, но уже, слава Богу, не наоборот!

Я выдохнул и опустошил стакан. Раффлс и сам пригубил немного.

– Но ведь веревка была закреплена на твоем балконе, Эй Джей?

– Ну, начал я с того, что закрепил веревку на их перилах, сразу, как спустился. Они нашли ее свисающей до земли, как только выбежали из номера. Разумеется, ночь для дела я выбрал тщательно – было не только темно, как в шахте, но и сухо, как в пустыне, через пять минут я уже помогал всему отелю искать на дорожке следы, которых и быть не могло, и истреблять все, что только могло быть обнаружено.

– Так тебя никто не заподозрил?

– Ни единая душа, я вполне в этом уверен; мои жертвы меня первого замучили до зевоты рассказами о происшествии.

– Тогда зачем ты вернул добычу? Ты иногда так делал, я помню, Раффлс, но в подобном деле, да еще с этим боровом, признаюсь, я не вижу в этом смысла.

– Ты забыл про бедную старушку, Банни. У нее и так была безрадостная жизнь, а после этого случая он относился к ней хуже, чем к собаке. Я уважал ее за то, как смело она держалась, не поддаваясь на грубости мужа; это впечатляло даже больше, чем его вызов, брошенный мне; и существовала только одна награда, достойная ее, а именно – мой дар.

– Но как же ты провернул это?

– Безусловно, не выступив на публике, Банни, но, конечно, и не вверив ей мои секреты!

– Так значит, ты вернул ей ожерелье анонимно?

– Как и поступил бы, конечно, любой подонок-грабитель германской крови! Нет, Банни, я всего лишь спрятал его в лесу, там, где, как я догадывался, оно будет найдено. После этого осталось только приглядывать, чтобы его не нашел тот, кто захотел бы прикарманить. К счастью, мистер Шейлок объявил солидную награду, так что все сложилось, как надо. Он послал доктора к Сатане, заказал оленины и море выпивки, вечером того же дня, когда нашлось ожерелье. Охотник и я были приглашены на благодарственный ужин; я не отступал от диеты, так что и ему было неловко – раз уж я не сдавался. Между нами тогда словно кошка пробежала, и теперь я сомневаюсь, что состоится тот грандиозный пир, который должен был отметить наше возвращение из страны мертвых в Лондон.

Но пресловутый охотник на лис меня не интересовал. «Дэн Леви, похоже, крупный зверь, и его не так просто будет завалить», – заметил я чуть погодя. Притом совершенно не жизнерадостно.

– Весьма справедливое наблюдение, Банни; и именно поэтому мне так хочется его завалить. Это будет та схватка, которую наша дешевая пресса научилась называть гомерической.

– Ты сейчас о завтрашнем дне, или о том моменте, когда соберешься ограбить мошенника, чтобы заплатить ему же?

– Великолепно, Банни! – выкрикнул Раффлс, как будто увидел, что я дал удачный пас на спортивной площадке. – Как все-таки проясняет голову рассветный час! – он дернул занавески, и, как ученик открывает грифельную доску, открыл окно, разделенное рамами. – Ты понял, что звезды устали от наших разговоров, и стерлись с небес! Сам медоточивый Гераклит не просиживал ночи напролет, или его приятель не хвастался бы тем, что утомил само Солнце тем же методом. Много же упустили эти двое бедняг!

– Но ты не ответил на мой вопрос, – заметил я робко. – И кстати, не поделишься, как ты предлагаешь устроить это дело так, чтобы получить деньги?

– Если ты зажжешь еще сигару, Банни, – сказал Раффлс, – и в последний раз нальешь себе еще по маленькой, я тебе, конечно, расскажу.

И он рассказал.

Я часто гадал, в какой момент нашего разговора или на какой его фразе оформился у Раффлса тот его план, к исполнению которого мы немедля приступили; ведь мы без перерыва болтали с его приезда в восемь вечера и до двух часов ночи. Хотя с двух до трех мы обсуждали именно то, что делали потом с девяти до десяти, за одним исключением, которое стало неизбежным из-за совершенно неожиданного развития обстоятельств, о которых до определенного момента лучше не распространяться. Воображение и дар предвидения Раффлса безусловно превосходили все, о чем он позволял себе проговориться; но даже во время разговора его идеи могли выкристаллизовываться, притом вполне очевидно для слушателя, и фраза, которая начиналась с бледной тени мысли, в своем развитии заключала законченный проект, подобно тому, как изображение фокусируется при наведении увеличительного стекла, и, в придачу, во всех деталях.

Достаточно будет сказать, что после долгой ночи в Олбани и краткой ванны с чашкой чая у себя, я нашел Раффлса, ожидающего меня на Пикадилли, и мы приблизились к челюстям Джермин стрит. Там мы кивнули друг другу, будто прощаясь, и я пошел дальше, но почти сразу развернулся, словно забыл что-то, и снова зашел на Джермин стрит, едва ли в пятидесяти ярдах позади Раффлса. Я и не думал догонять его. Я шел как раз позади, когда увидел первое затруднение, которое, впрочем, много времени не заняло; прямо в объятия Раффлса выскочил из конторы Дэна Леви один из его самых ранних клиентов. Последовали жаркие извинения, принятые с вежливой холодностью, за ними начались взволнованные излияния, которых я не расслышал издалека. Все это производил небольшого роста человечек, окруженный копной чернейших волос, жестоко мявший в руках свое огромное сомбреро, обращаясь к Раффлсу с речью, которую тот внимательно слушал. По виду собеседников мне ясно было, что речь шла не о только что случившемся столкновении; но я не смог разобрать ни слова, стоя у шляпной мастерской, пока Раффлс не зашел внутрь, а от его нового знакомого не донесся до меня новый залп грубых ругательств на ломаном английском, сопровождаемый взглядом горящих глаз.

«Еще одна жертва мистера Шейлока», – подумал я, и действительно, несчастный, вероятно, страдал от внутреннего кровотечения после изъятия фунта плоти; во всяком случае, жажда кровопролития читалась у него в глазах.

Я долго простоял у витрины шляпника, а потом зашел, чтобы выбрать кепку. Но в таких узких магазинчиках обычно очень темно, и я ощутил необходимость вынести несколько кепок наружу, чтобы определить их оттенок, и как бы ненароком оглядеть улицу. Далее я был коронован специфическим агрегатом, подобным печатной машинке, предназначавшимся для точного измерения и определения формы моего черепа, поскольку я намекнул, что не расположен надевать прибор в будущем более нигде. Все это заняло добрых двадцать минут, но, уже почти добравшись до мистера Шейлока, я вспомнил, что именно у этого шляпника имеются еще и соломенные канотье, и немедленно вернулся, чтобы заказать одно вдобавок к кепке. И так же, как очередная подсечка приносит улов, мое следующее метание туда-обратно (во время которого я всерьез задумался о новом котелке) принесло мне долгожданную встречу с Раффлсом.

Мы обменялись приветственными возгласами и рукопожатиями; воссоединение наше случилось практически под окнами ростовщика, и было настолько не по-английски сердечным, что между объятиями и хлопками Раффлс смог ловко протиснуть увесистый сверток мне в карман. Не думаю, что это движение заметил бы и самый придирчивый прохожий. Однако у улиц глаз не меньше, чем у вечно бдящего Аргуса, и хотя бы пара из них всегда следит за вами.

– Им пришлось посылать в банк за всей суммой, – шепнул мне Раффлс, – пачку они едва ли запомнили. Но не позволь Шейлоку увидеть его собственный конверт!

Через секунду он начал во всеуслышание бубнить нечто совершенно иное, а еще через миг уже поволок меня через порог конторы Шейлока.

– Позволь, я введу тебя и представлю, – заорал он. – Ты не мог выбрать партнера лучше, дорогой мой, это честнейший человек Европы. Мистер Леви освободился?

Чахлый молодой джентльмен, который говорил так, будто являлся обладателем заячьей губы или легкого опьянения – ни одно из этих предположений, впрочем, не было правдой, сообщил, что, да, вероятно, но он уточнит, что и сделал посредством телефона, переведя его с динамика на трубку. Затем он соскользнул со стула, и тотчас еще одному поспешно вошедшему человечку, столь же молодому, или, по крайней мере, так выглядевшему, но очень сходному с первым манерой речи, быстро вошедшему с каким-то делом, было велено подождать, пока джентльменов не проводят наверх. В помещении, куда мы взобрались, за стойкой красного дерева располагались еще клерки, и новоприбывший хрипло поприветствовал их.

Дэн Леви, как я должен называть его, раз уж Раффлс не лакирует мой рассказ, казался огромным за своим гигантским бюро, но уж точно не таким огромным, каким он предстал перед нами месяц назад за крошечным столиком в Савое. Его лишения на курорте не только умерили его объемы, что было видно невооруженным глазом, но и как будто заставили скинуть лет десять. Он был одет настоящим джентльменом; даже сидя, облаченный в такой безупречно скроенный сюртук и аккуратнейше завязанный галстук, он наполнял меня едва осознаваемым чувством почтения, видимо, тем же, что его шелковая пижама произвела ранее на Раффлса. Его лицо поприветствовало нас выражением заинтересованного, хоть и насмешливого радушия, что произвело на меня еще большее впечатление. Своими крупными чертами рубленого лица он напоминал скорее кулачного бойца, чем хитрого ростовщика – особенно его нос, который все же выглядел более здоровым, нежели в тот первый и последний раз, когда я его видел, и производил своим размером угрожающее и подавляющее чувство. Было приятно повернуться от этой угрожающей личины к Раффлсу, который вошел с обыкновенным чувством отстраненной уверенности и представил нас с неподражаемой легкостью, которая сопровождала его в любых кругах общества.

– Рад встрече с вами, сэр, как пож'ваете? – произнес мистер Леви, глотая некоторые буквы, невзирая на усилия. – Присядьте, сэр, прошу.

Но я остался на ногах, хоть и чувствовал, что они близки к тому, чтобы задрожать, и, погрузив руку во внутренний карман, начал обрабатывать содержимое, извлекая его из конверта, который передал мне Раффлс, одновременно воспроизводя фразы и особенно тон, что мы отрепетировали этой ночью в Олбани.

– Не уверен я, что вы так рады, – начал я. – Если точнее, радость ваша, наверное, быстро пройдет, мистер Леви. Я пришел по просьбе друга, мистера Эдварда Гарланда.

– А я-то решил, что ты сюда за займом! – вмешался Раффлс без всякого стеснения. Ростовщик уставился на меня блестящими глазами, поджав губы.

– Я этого не говорил, – выпалил я Раффлсу в ответ; и мне показалось, что за его взглядом, словно истину на дне колодца, я увидел одобрение и попытку подбодрить меня.

– И кто же этот маленький нахал? – вопросил его ростовщик с очаровательной наглостью.

– Это мой старый друг, – ответила Раффлс тем обиженным тоном, который определенно означал окончание старой дружбы. – Я решил было, что он на мели – или я никогда и не осмелился бы представить его вам.

– Я вовсе не просил тебя о представлении, Раффлс, – агрессивно возразил я. – Я всего лишь входил в тот момент, когда ты выходил. Я считал, что не в твоем характере лезть в чужие дела!

После чего с истинно англо-саксонским намеком будущего насилия над моей личностью, Раффлс распахнул дверь, порываясь покинуть нашу беседу. Все это произошло точно, как мы репетировали. Но Дэн Леви позвал Раффлса и пригласил войти обратно. И это было именно то, на что мы надеялись.

– Господа, господа! – воскликнул еврей. – Прошу не превращать мой офис в место для петушиных боев, господа; и молю, мистер Раффлс, не бросайте меня на милость своего опасного друга.

– Можете сохранить за собой численное преимущество, – отважно прошипел я, – мне наплевать.

Моя грудь содрогнулась со вздохом, как того требовал режиссерский замысел, но была в том и нотка облегчения из-за того, что пьеса шла, как планировалось.

– Ну что же, – произнес Леви. – Ради чего прислал вас сюда мистер Гарланд?

– Вам это известно, – ответил я, – это из-за его долга вам.

– Вы только не распаляйтесь, – сказал Леви. – Так что насчет долга?

– Это просто позор! – выпалил я.

– Вполне согласен, – отметил он со смешком. – Это дело следовало уладить много месяцев назад.

– Месяцев? – повторил я. – Прошло всего двенадцать месяцев, как он занял у вас три сотни фунтов, и теперь вы хотите выбить из него все семь!

– Верно, – заметил Леви, приоткрыв свои жестко поджатые губы, которые исчезли в следующее мгновение.

– То есть, он занял у вас три сотни на год, от силы, и теперь в конце вы шантажируете его, вытрясая восемь!

– Вы ведь только что сказали – семь, – вмешался Раффлс, голосом человека и стремительно теряющего уверенность в себе.

– А еще вы сказали «шантажировать», – добавил Дэн Леви зловеще. – Не спустить ли вас с лестницы?

– Вы собираетесь спорить с цифрами? – парировал я.

– Не собираюсь. У вас ли его расписки?

– Да, они у меня в руках и моих рук не покинут. Видишь ли, ты просто не знаешь, – добавил я строго, поворачиваясь к Раффлсу, – что этот молодой человек уже выплатил сотню в рассрочку – вот откуда взялись восемь сотен – и все то же самое случится с тобой, если ты заберешься в эту лодку.

Ростовщик уже терпел меня дольше, чем кто-либо из нас мог ожидать, но теперь он отодвинул свое кресло от стола и поднялся – истинный столп угрозы, готовый извергнуть проклятия.

– Это все, что вы желали высказать, явившись сюда? – громыхнул он. – Если это так, наглец, вон отсюда!

– Нет, это не все, – возразил я, разворачивая документ, приложенный к обязательствам о платежах, которые Раффлс получил у Тедди Гарланда; все это мне удалось без излишних довесков вытащить из того самого внутреннего кармана, в котором я пытался опустошить полученный от Раффлса конверт. – Вот, – продолжил я, – письмо, написанное вчера вами к мистеру Гарланду, в котором вы пишете, помимо прочих дерзостей, следующее: «Это последнее предупреждение, больше никакие оправдания я не приму и не потерплю. Вы причинили в десять раз больше неприятностей, чем стоило ваше дело, и я с радостью избавлюсь от вас. Вам следует расплатиться до двенадцати дня завтра, или вы можете быть уверены, что перечисленные выше угрозы будут приведены в исполнение в точности, как это здесь было описано, и что будут предприняты нужные шаги, чтобы эти меры подействовали немедленно. Это ваша последняя возможность и последний раз, как я пишу к вам об этом деле».

– Именно так, – произнес Леви, ругнувшись. – Это дело насквозь прогнило, мистер Раффлс.

– Верно, – поддакнул я. – Могу ли я спросить – вы действительно намерены избавиться от мистера Гарланда, заставив его заплатить всю сумму?

– До полудня, сегодня, – подтвердил Леви, щелкнув своими боксерскими челюстями.

– Всего восемь сотен, за те три, которые парень занял у вас год назад?

– Так точно.

– Несомненно, вы очень суровы к этому мальчишке, – заявил я, достигнув помалу этими вопросами примирительной интонации, за что Раффлс немало хвалил меня впоследствии; но пока что он лишь заметил:

– Должен сказать, это только его вина.

– Ну разумеется, мистер Раффлс, – воскликнул ростовщик, и сам приняв более примирительный тон. – Это были мои деньги; мои три сотни золотых соверенов; и каждый имеет полное право получать доход с того что имеет, верно?

– Несомненно, – подтвердил Раффлс.

– Ну что же, деньги такая же вещь, как и все прочее – если их у вас нет, если вы не можете их выпросить или заработать, вы можете их получить, заплатив за них цену. Я всего лишь продаю свои деньги, вот и все. И я имею право продавать их по хорошей цене, и эту хорошую цену я за них и получу. Быть может, тот, кто платит эту мою цену, и глупец – это зависит от того, насколько ему в этот момент нужны деньги – и это его дело, а не мое. Ваш молодой друг-повеса прекрасно бы себя чувствовал, если бы не обанкротился, но банкрот всего лишь платит больше, вот и все. Это не я подвел под монастырь вашего друга; он сделал это сам, с широко открытыми глазами. Мистеру Гарланду хорошо было известно о том, сколько я требую, и что я не замешкаюсь перед тем, как потребовать свое, и с добавкой, стоит ему дать мне шанс. С чего бы мне мешкать? Он этого не гарантировал? Зачем, как вы думаете, я сижу в этой конторе? В этом суть моего дела, мистер Раффлс, и это вовсе не ограбление, дорогой мой сэр. Если уж рассуждать, то любой деловой человек – грабитель. Но вы видите, что мое дело абсолютно прозрачное, и я веду его согласно обязательствам.

– Действительно, блестящее изложение дела, – веско заметил Раффлс.

– Но к вам это не относится, мистер Раффлс, – ловко ввернул ростовщик. – Мистер Гарланд мне не друг, и к тому же глупец, но я надеюсь, что про вас могу сказать, что вы не похожи на него ни в том, ни в этом.

– Значит, дело сводится к следующему, – сказал я – вы ожидаете, что он заплатит сегодня утром?

– К полудню, и, кстати, уже пробило десять.

– Всю сумму в семь сотен фунтов?

– Фунтов стерлингов, – заметил мистер Леви. – И чеков я не приму.

– Тогда, – сказал я, принимая вид и тон потерпевшего поражение в схватке, – не остается ничего, кроме как последовать моим инструкциям и заплатить вам немедленно!

Я не глядел на Дэна Леви в тот момент, но слышал, как он судорожно втянул воздух, увидев купюры у меня в руках, и почувствовал его злобное дыхание на своем лбу, когда наклонился и начал отсчитывать их по одной над его столом. Прошло немного времени, прежде чем он обратился ко мне с возгласом протеста. В его голосе я слышал нечто напоминающее дрожь. У меня не было необходимости спешить; все выглядело так, как будто я играю с ним в какую-то игру. Почему же я не мог сказать ему, что деньги все это время были у меня? Он невольно ругнулся, задав этот вопрос, ведь я продолжил отсчитывать деньги невзирая на бормотание. Я едва обратил внимание на его гнев.

– Итак, мистер Леви, – заключил я, – могу ли я попросить вас вернуть мне долговое обязательство мистера Гарланда?

– Да, можете, и получите его немедля! – рявкнул он, и дернул дверцу сейфа так резко, что ключи вывалились из нее. Раффлс вернул их на место с изрядным проворством, пока Леви извлекал расписку.

Злосчастная бумажка оказалась, наконец, у меня в руках. Леви что-то проревел в свою трубу и немедля появился юноша с нечетким выговором.

– Забирай этого наглеца, – проорал Леви, – и выкинь его на улицу. Можешь Моисея позвать на помощь.

Но этот смертоубийца только стоял в ошеломлении, переводя взгляд с Раффлса на меня, и наконец поинтересовался, которого из наглецов хозяин имеет в виду.

– Вот этого! – возопил ростовщик, потрясая могучим кулаком в мою сторону. – Мистер Раффлс – мой дорогой друг.

– Но, однако, он и эт'му друг, – прошепелявил молодой человек. – Симон Маркш, наш шосед через улитшу пришел и рашсказал мне. Он видел, как они пожимали руки, а до того он видел их на Пикадилли, и пришел чштоб шкажать, што…

Но шепелявому юнцу не было дозволено завершить объяснение; он был схвачен за загривок и вытолкан из комнаты, а его стоячий воротничок полетел вслед. Я слышал еще, как он бормочет что-то, летя вниз по ступенькам, когда Леви запер дверь и повернул ключ в замке. Но я не слышал, как Раффлс проскользнул в хозяйский стул на колесиках за бюро, и не догадывался о том, что он сделал это, пока мы вместе с ростовщиком не обернулись одновременно.

– А ну брысь оттуда! – неистовствовал Леви.

Но Раффлс лишь откинулся назад на пружинной спинке и тихо рассмеялся тому в лицо.

– Да вот уж дудки, – отозвался он. – Если вы в течение одной минуты не отопрете дверь, я буду вынужден вызвать полицию вот по этому вашему телефону.

– Полицию, а? – сказал Леви, вновь обретая мрачный самоконтроль. – Вам стоит оставить это дело мне, вы, пара мошенников!

– Кроме того, – продолжил Раффлс, – вы, разумеется, храните argumentum ad hominem[4] в одном из этих ящиков. А, вот и он, и в моих руках он так же хорош, как и в ваших!

Он открыл верхний ящик в тумбе по правую руку и извлек оттуда здоровенный револьвер с коротким стволом; в несколько мгновений опустошил пять его камеорОтверстия под патроны в барабане револьвера называются «камОры»., и, держа за ствол, передал его владельцу.

– Будьте прокляты! – прошипел тот, швырнув оружие на каминную полку с устрашающим стуком. – Да уж, вы заплатите за это, мои прекрасные господа; это вам не рискованное ведение дел, а уголовные штучки, мошенничество!

– Ну бремя доказательства, – заметил Раффлс, – лежит на вас. А тем временем, не будете ли так любезны, чтобы отворить дверь, вместо того чтобы смотреть на нас уныло, как остывшая грязевая припарка?

Лицо ростовщика побелело, в тон его прически, и только черные брови, которые он, очевидно, подкрашивал, выделялись, как два росчерка чернил. Однако сравнение, которое Раффлс использовал, было более живописным, чем сдержанным. Я заметил, что оно заставило мистера Шейлока поразмыслить. К счастью, текущее положение полностью занимало его разум; но, будучи далек от любых уступок, он припер запертую дверь собственной спиной и поклялся не сдвигаться с места.

– О, что ж, чудесно! – продолжил Раффлс, и немедля приложил к уху динамик телефонного аппарата. – Это станция? Дайте мне девять-два-две тройки Геррерд, пожалуйста.

– Это мошенничество, – повторил Леви. – И вам о том известно.

– Ничего подобного, и ВАМ о том известно, – промурлыкал Раффлс, всем видом выражая занятость человека, говорящего по телефону.

– Вы одолжили ему деньги, – добавил я. – Это ваша профессия. Но не ваше дело, что он после этого сделал с ними.

– Он проклятый аферист, – шипел Леви. – А вы его чертов подручный!

К моему удовлетворению, лицо Раффлса за столом просияло.

– Это Хьюстон, Энструтер и Мартин – они единственные мои поверенные, мистер Леви…. Переключите на мистера Мартина, прошу вас… Чарли, это вы? Вы не могли бы взять кэб до Джермин стрит – номер дома я не помню – к Дэну Леви, ростовщику – благодарю, старина! Погодите, Чарли, еще нужен констебль…

Но Дэн Леви уже вставлял ключ, и широко распахивал отпертую дверь.

– Извольте, господа мерзавцы! Но мы еще встретимся, милые мои разряженные бандиты!

Раффлс у телефона нахмурился.

– Меня отключили, – сказал он. – Погодите! Очевидно, тут требуют вас, мистер Леви!

И они поменялись местами, не говоря ни слова до того самого момента, когда Раффлс и я оказались на лестнице.

– Погодите, но ваш звонок еще даже не прошел! – проорал, подскочивши с места, ростовщик.

– А мы прошли, мистер Леви! – воскликнул Раффлс. И мы припустили прочь по улице.

Раффлс махнул проезжающему мимо извозчику и затолкал меня в коляску еще до того, как я понял, что он не собирается ехать со мной.

– Заезжай в клуб за снаряжением Тедди, – предложил он, – мы должны доставить его в полной готовности к игре, чтобы сэкономить время. И закажи завтрак на троих через полчаса ровно, а я все расскажу ему еще до того, как ты вернешься.

Его глаза сияли предвкушением, когда я отъезжал, вовсе не испытывая сожаления от того, что пропущу сцену пробуждения молодого человека и встречи его с тем приятным поворотом судьбы, которого тот вовсе не заслуживал. Где-то в глубине души я так и не смог простить юнцу то, за чем мы с Раффлсом застукали его накануне вечером. Раффлс мог приукрашивать дело как ему угодно, но никто не принял бы его снисходительно-дружелюбной точки зрения не из-за моральной стороны вопроса, но из-за нарушенного доверия между друзьями. Мои же чувства по этому поводу, хоть немного и окрашенные ревностью, не могли помешать мне позлорадствовать, вспоминая одержанную только что победу, в которой я принял участие. Я думал об этом недоброй славы вымогателе, который был повержен с помощью нашего беспринципного, но ненаказуемого по закону заговора; мое сердце билось в такт звоночку кэбмена. Я думал о том благе, которое мы в конце концов принесли, и о том несомненном зле, которое превратили в добро с помощью своего рода оправданного надувательства. И я позабыл о юнце, ради которого мы сражались и победили, пока не обнаружил, что заказываю ему завтрак и тащу в кэб его сумку с крикетным снаряжением.

Раффлс поджидал меня в Олбани. Я было приписал его нахмуренный лоб ухудшению погоды, ведь небо уже не так радовало, как с утра, пока не вспомнил, как мало времени у нас осталось.

– Ты его не повстречал? – выпалил он, как только я вышел из кэба.

– Кого, Раффлс?

– Тедди, конечно же!

– Тедди Гарланда? Он что, ушел?

– Еще до моего прибытия, – мрачно сказал Раффлс. – Интересно, куда делся этот дьяволенок!

Он заплатил причитающееся кэбмену и сам забрал сумку. Я последовал за ним в его комнату.

– Но что все это значит, Раффлс?

– Именно это мне хотелось бы знать.

– Быть может, он вышел за газетой?

– Газеты были здесь, еще пока он спал. Я положил их ему на край кровати.

– Пошел побриться?

– Это больше похоже на правду, только его нет вот уже час.

– Но ты и сам немногим дольше отсутствовал, Раффлс, я так понимаю, ты ушел отсюда, пока он еще спал?

– Это-то хуже всего, Банни. Он, наверное, притворялся. Бэркло заметил, как он вышел через десять минут после меня.

– А ты не мог, войдя, разбудить его?

Раффлс покачал головой.

– Я никогда не закрывал дверь осторожнее, чем в этот раз. Но я изрядно пошумел, когда возвращался, Банни, именно чтобы разбудить его, и, клянусь тебе, по мне мурашки побежали, когда я не услышал ни звука из комнаты! Он закрыл за собой все двери, и мне понадобилась пара секунд, чтобы набраться решимости и распахнуть их. Я решил, произошло что-то ужасное!

– Но сейчас ты так не думаешь?

– Не знаю уж, что теперь и думать, – произнес Раффлс мрачно, – все мои планы проваливаются один за одним. Ты ведь понимаешь, что мы открылись Дэну Леви, помимо прочего, и без сомнения приобрели врага на всю жизнь на соседней улице. Это близко, Банни, и еще какое-то время Леви будет внимательно следить за нами. Но я бы даже наслаждался всем этим, если бы только Тедди не удрал препаскуднейшим манером.

Никогда раньше я не видел Раффлса в таком пессимистическом настроении. Я не разделял его безрадостного взгляда на положение вещей, хотя и ограничил свои замечания до одного, которое могло бы, впрочем, перевесить его унылое настроение.

– Ставлю гинею против крыжовника, – предложил я, – что ты найдешь своего мальчугана живым и невредимым в клубе команды Лордов.

– Я звонил им десять минут назад, – сказал Раффлс. – Тогда они о нем не слышали, и, кстати, его сумка для крикета здесь.

– Возможно, он был в клубе, когда я ее забирал, о нем я не спрашивал.

– Но я спросил, Банни, я позвонил и в клуб тоже, как раз после того, как ты уехал оттуда.

– Тогда как насчет дома его отца?

– Это наш единственный шанс, – заявил Раффлс. – Там к телефону не подходят, но раз уж ты здесь, я считаю, мне стоит самому съездить и поискать Тедди там. Ты видел, в каком состоянии он был накануне, и ты знаешь, конечно, как содеянное может показаться еще хуже наутро, после пробуждения. Я надеюсь, что он направился прямо к старику Гарланду и выложил ему всю историю; а в этом случае он приедет за снаряжением, и… во имя Юпитера, Банни, я слышу шаги на лестнице!

Мы оставили двери позади нас незакрытыми, и шаги определенно доносились из них, поспешно приближаясь к нашему этажу. Однако то не были шаги молодого человека, и Раффлс первым понял это; его лицо вытянулось, едва мы глянули друг на друга, на момент замолчав в беспокойстве. В следующий миг он уже вышел, и я услышал, как он приветствует Гарланда-старшего на подходе.

– Значит, вы не привели Тедди? – услышал я Раффлса.

– Вы хотите сказать, что здесь его нет? – прозвучал в ответ довольно приятный голос, полный такого смятения, что мистер Гарланд завоевал мою симпатию, еще даже не показавшись.

– Он был здесь, – заметил Раффлс, – и я ожидаю, что он с минуты на минуты вернется. Не хотите ли зайти и подождать, мистер Гарланд?

Приятный голос издал возглас преждевременного облегчения; его обладатель и хозяин квартиры вошли, и я был представлен человеку, от которого меньше всего ожидал бы, что он окажется пивоваром на покое, и уж более того – спускающим на пенсии свой капитал, как то предполагал его сын. Я ожидал увидеть типичное проявление бесшабашного преуспевания, в псевдо-военном стиле, в костюме ненатурально яркого пурпура и рубашке невероятно тонкого льна. Вместо этого я пожимал руку мягкому пожилому человеку, чьи добрые глаза меж заботливых морщинок излучали бодрость и чье слегка робкое, но совершенно сердечное обращение немедленно и абсолютно покорило мое сердце.

– Смотрю, вы не теряете время на приветствия для гостя! – заметил он. – Вы почти так же испорчены, как мой парень, он из кожи вон лез, чтобы увидеть Раффлса вчера вечером или сегодня пораньше с утра. Он сказал мне, что при необходимости останется в городе, и, видимо, как раз остался.

В его обхождении все же чувствовалась какая-то нервозность, но была и искорка в глазах, которая загорелась ярче, как только Раффлс дал совершенно правдивый отчет о перемещениях молодого человека (но, конечно, не о его словах и поступках) накануне.

– А что вы думаете о потрясающих новостях насчет него? – спросил мистер Гарланд. – Вы были удивлены, Раффлс?

Раффлс тряхнул головой с довольно усталой улыбкой, а я занял свой стул. Что же это были за новости?

– Мой сын только что был помолвлен, – пояснил в мою сторону мистер Гарланд. – И, кстати, именно его помолвка привела меня сюда; вы, господа, только не подумайте, будто я устроил слежку за своим сыном; однако мисс Белсайз только что прислала телеграмму и передала, что собирается ехать на матч с нами, вместо того, чтобы встретиться у Лордов – я подумал, что она будет очень разочарована, не увидев Тедди, особенно сейчас, когда они так редко видятся.

Я же пока что гадал, почему не услышал ничего об этой мисс Белсайз или об их помолвке от Раффлса. Он-то наверняка выведал все об этом в спальне, пока я глазел в окно на звездное небо. Однако он ничего не рассказал мне об этом до утра, несмотря на то, что это обстоятельство хотя бы отчасти могло прояснить поведение юнца. Но даже сейчас ни словом, ни взглядом, ни жестом Раффлс никак не объяснился. Однако его лицо неожиданно просветлело.

– Могу ли я спросить, – воскликнул он, – была ли телеграмма адресована вам или Тедди?

– Она была для Тедди, но, конечно, в его отсутствие я прочитал ее.

– А, судя по тексту, могла ли она быть ответом на какое-то его предложение или приглашение?

– Вполне. Они вместе обедали вчера, и Камилла, возможно, советовалась насчет сегодняшней встречи с леди Лаурой.

– Так вот в чем дело! – воскликнул Раффлс. – Тедди был на пути домой, пока вы направлялись в город! Как вы приехали?

– В своей коляске.

– Через парк?

– Да.

– А он взял извозчика через Найтсбридж или Кенсингтон! Вот так вы и разминулись, – уверенно заявил Раффлс. – Если поедете назад, сможете перехватить его и отвезти к Лордам.

Мистер Гарланд попросил нас обоих сопроводить его; мы решили, что вполне можем это сделать, выразили согласие и собрались не более чем за минуту. Но уже пробило одиннадцать, когда мы прокатили через Кенсингтон к дому, который я раньше не видел, тому дому, что вскоре был смыт волной строительного ажиотажа, хотя и сейчас я вижу его до последней черепицы и камня так же четко, как летним утром десять лет назад. Он стоял недалеко от проезжей мостовой, на отделявшем его от городской жизни участке; тот простирался вширь от одной поперечной улицы до другой и вглубь – так далеко, как только охватывал взгляд. Живенькая лужайка, высокие деревья, стеклянные теплицы для винограда, поражали сильнее и производили более приятное впечатление, чем сам многооконный, украшенный башенками фасад дома. Но все же двойной поток омнибусов с беспрестанным грохотом струился всего в нескольких ярдах от ступеней, на которых мы трое стояли в некотором ошеломлении.

Мистера Эдварда в доме не видели и о нем не слышали. Впрочем, не прибывала и миссис Белсайз, это было единственное, что нас утешало.

– Проходите в библиотеку, – попросил мистер Гарланд, и едва мы оказались посреди его чудесно переплетенных и расставленных по застекленным шкафам книг, он повернулся к Раффлсу и резко произнес: – Вы определенно чего-то недоговариваете, и я настаиваю на том, чтобы узнать, что это.

– Но вы знаете все, что знаю я, – запротестовал Раффлс. – Я ушел, оставив Тедди спящим, и вернулся, когда его и след простыл.

– В каком часу это было?

– Я ушел где-то между девятью и половиной десятого. И отсутствовал примерно час.

– Почему вы не разбудили его с утра?

– Я хотел, чтобы он выспался как можно лучше. Мы вечером порядочно засиделись.

– Но по какой причине, Раффлс? О чем вам понадобилось болтать полночи, учитывая, что вы устали с дороги, а Тедди обязан был проснуться с утра как можно более бодрым? Ну в конце концов, он ведь не первый юнец, который неожиданно оказался помолвлен с красавицей; разве это его беспокоило, Раффлс?

– Насчет будущего брака, насколько я знаю, он не волновался.

– Так у него были неприятности?

– Именно, мистер Гарланд, – ответил Раффлс. – Но даю вам слово, что они ему больше не грозят.

Мистер Гарланд оперся на спинку стула.

– Дело в деньгах, Раффлс? Конечно, если мой мальчик доверился вам, то я всего лишь отец, и не имею права…

– Неправда, сэр, – мягко заметил Раффлс, – ведь это именно у меня нет никакого права выдавать его. Но если вы, мистер Гарланд, не возражаете оставить все как есть, возможно, не будет вреда, если я расскажу, что действительно существовало некое временное недоразумение, по поводу которого Тедди не терпелось увидеть меня.

– И вы помогли ему? – воскликнул бедняга, очевидно раздираемый благодарностью и унижением.

– Не за счет своих средств, – ответил Раффлс с улыбкой. – Вопрос был не настолько серьезный, как казалось Тедди; необходимо было только поправить дело.

– Благослови вас Бог, Раффлс! – пробормотал мистер Гарланд, у которого, очевидно, перехватило горло. – Я не стану расспрашивать о подробностях. Мой бедный мальчик обратился к нужному человеку, ему было виднее, почему не стоило идти ко мне. Сын весь в отца! – пробормотал он себе под нос, после чего рухнул на стул, на который до того опирался, и склонил голову на сложенные вместе ладони.

Кажется, он и забыл о нежелательном следствии исчезновения Тедди из-за унизительности его непосредственной причины. Раффлс достал свои часы и указал мне на циферблат. С нашего прибытия прошло уже полчаса; но тут с посланием вошел слуга, и хозяин дома взял себя в руки.

– Должно быть, это от Тедди! – воскликнул он, едва надев очки дрожащими руками. – Нет… Это для него, прибыло с особым курьером. Лучше мне открыть. Не думаю, что это опять от мисс Белсайз.

– Мисс Белсайз сейчас в гостиной, сэр, – уточнил слуга. – Говорила, что не станет лучше вас пока беспокоить.

– О, передайте ей, что мы тут не задержимся, – сказал мистер Гарланд с новой волной нервного волнения. – Вот, послушайте, послушайте, – продолжил он, еще до того, как дверь закрылась: «Что случилось? Скоро жеребьевка. Уипхэм будет играть, если ты не появишься вовремя. Дж. С.»

– Джек Стадли, – заметил Раффлс, – капитан команды Кембриджа.

– Да знаю, знаю я! А Уипхэм у них в запасных, верно?

– Он вратарь на калитке, увы нам! – воскликнул Раффлс. – Если он выйдет на поле и хоть дотронется до мяча, а Тедди к этому времени не успеет, Тедди уже не сможет играть сегодня.

– Значит, все уже пропало – сказал мистер Гарланд и со вздохом откинулся на спинку стула.

– Да уж, эта записка от Стадли, должно быть, добиралась сюда с полчаса.

– Нет, Раффлс, это не просто записка, ее телефонировали из штаба Лордов в курьерскую службу, а та всего в нескольких ярдах от наших дверей!

Мистер Гарланд уныло уставился на ковер. Его щеки опали от постоянной неопределенности и напряжения. Даже сам Раффлс, который повернулся к нам спиной, пожав плечами в выражении смирения с неизбежным, стоял живым монументом замешательству, уперев взгляд в оранжерею возле дома. Вообще, окна в библиотеке не было, но наружу вела дверь с единственной застекленной рамой – и силуэт Раффлса во весь рост представал мне в окружении пальм и папоротников. Я увидел, как этот силуэт вытягивается и выпрямляется, дверь открылась, и Раффлс, встревоженно вздернув голову, прислушался. Я тоже услышал какой-то негромкий звук, несколько шлепков, и Раффлс со смешком присоединился к компании в комнате.

– Там дождь! – воскликнул он, помахивая ладонью над головой. – У вас есть барометр, мистер Гарланд?

– Там, анероид, под настенной лампой.

– И часто вы проверяете его показания?

– В последний раз – вчера ночью. Стрелка была между «Ясно» и «Пасмурно» перед тем, как я заснул. Это меня встревожило.

– Это же заставит вас сегодня благодарить Небеса. С утра, как видите, что-то между «Пасмурно» и «Дождь». И, раз уж начался дождь, знайте – для нас там, где дождь, там и надежда!

В одно мгновение Раффлс вернул себе свои непотопляемые уверенность и напор. Но отставной пивовар не был способен на такие скорые перемены.

– Что-то точно случилось с моим мальчиком!

– Но необязательно что-то ужасное.

– Если бы я знал, что это, Раффлс – если бы я знал!

Раффлс искоса озабоченно наблюдал за бледным, дергающимся лицом старика. На себя он напустил выражение уверенности, которое всегда придавало уверенности и мне; грохот по крыше оранжереи усиливался с каждой минутой.

– Я намерен все выяснить, – сказал он, – а если дождь будет идти достаточно долго, мы еще увидим, как Тедди играет, когда он закончится. Но мне понадобится ваша помощь, сэр.

– Я готов отправиться с вами куда угодно, Раффлс.

– Вы сможете помочь мне, мистер Гарланд, только если останетесь там, где вы находитесь.

– Где нахожусь?

– Именно, будьте в доме весь день, – твердо заявил Раффлс. – Для моего плана это крайне важно.

– В чем он состоит, Раффлс?

– Для начала, в спасении репутации Тедди. Отсюда я отправлюсь прямо к Лордам, в вашей коляске, если позволите. Я отлично знаю Стадли, и мы удержим позицию Тедди открытой до последнего момента.

– Но чем ты оправдаешь его отсутствие? – спросил я.

– Оправдаю, будь покоен, – мрачно заявил Раффлс. – Я укреплю его репутацию у Лордов на веки вечные.

– Но для этого ведь нужен только кто-то в клубе…

– Напротив, Банни, этот дом для этой цели значит даже больше, пока мисс Белсайз находится здесь. Ты не учитываешь, что они помолвлены, и она сидит в соседней комнате.

– Боже правый! – прошептал мистер Гарланд. – Я о ней и забыл.

– Она – последняя, кто должен узнать обо всем, – заявил Раффлс с неуместным, на мой взгляд, напором. – И только вы можете удержать ее от этого, сэр.

– Я?

– Мисс Белсайз не должна попасть к Лордам сегодня утром. Она только испортит платье в дождь, а вы можете ей от меня передать, что матча не будет еще час после того, как он кончится, даже если это случится сию минуту, хоть это и сомнительно. Убедите ее, что Тедди прячется под крышей со всей командой, но она не должна являться, пока не будет вестей от меня; а лучший способ удержать ее здесь для вас – остаться с ней.

– И когда же ожидаются новости? – вопросил мистер Гарланд, едва Раффлс протянул руку для рукопожатия.

– Посмотрим. Я доберусь до Лордов меньше, чем за двадцать минут; еще минут пять-десять уйдет на обработку Стадли; а после этого я баррикадируюсь у телефона и обзваниваю каждую больницу в городе! Конечно, могло случиться какое-то несчастье, но я в этом сомневаюсь. Вы от меня не получите никаких сообщений, если это не так; чем меньше курьеры будут сновать туда-сюда, тем лучше, если вы согласны со мной в том, что все это необходимо сохранить в тайне.

– О, я согласен, Раффлс, но задача, которую вы поставили, будет ужасно тяжела для меня!

– Несомненно, мистер Гарланд. Хотя, как говорят, отсутствие новостей – уже хорошие новости, и первый, к кому я побегу, получив какие-то новости, будете вы.

На этом они обменялись рукопожатием, притом наш хозяин всем своим видом выражал недовольство, которое сменилось смятением, как только он увидел, что и я ухожу.

– Что?! – воскликнул он. – Так мне придется остаться тут и дурачить бедную девушку, скрывая собственное волнение, совсем одному?

– Тебе совершенно ни к чему идти, Банни, – заявил Раффлс мне. – Из этих двух задач со своей я точно справлюсь один.

Наш хозяин не проронил больше ни слова, однако так тоскливо уставился на меня, что у меня не осталось выбора, кроме как предложить ему свою поддержку, если он того желает; и, когда в отдалении за ним и невестой его сына закрылась дверь гостиной, я взял со стойки зонт, чтобы проводить Раффлса до коляски под так удачно начавшимся дождем.

– Прости, Банни, – успел пробормотать он, едва мы отошли от дворецкого на крыльце, но не приблизились к кучеру. – Вся эта кутерьма ни тебе, ни мне не по душе, но так нам и надо за то, что отклонились от прямой преступной дорожки. Нужно было просто найти эти семь сотен в каком-нибудь сейфе.

– Но как ты думаешь, что стоит за этим странным исчезновением?

– Боюсь, та или иная разновидность сумасбродства; если парень все еще на этом свете, мне следует найти его, пока эти безумства его не доконают.

– А что насчет этой помолвки? – нажимал я. – Ты ее не одобряешь?

– С чего бы это? – резко спросил Раффлс, выпрыгнув из-под моего зонтика, чтобы забраться в коляску.

– Ты ведь так и не сказал мне, когда он тебе о ней рассказал, – ответил я. – Неужели эта девушка его недостойна?

Раффлс одарил меня загадочным взглядом ясных синих глаз.

– Тебе лучше самому составить мнение, – произнес он. – Скажи кучеру, чтобы гнал к Лордам, и молись, чтобы дождь шел подольше!

Сложно придумать лучшее убежище в дождливый день, чем то, что Раффлс описывал как «деревенский дом в черте Лондона». Добротно обставленный квадратный зал предоставлял разного рода удобства, примерно как в клубе, всяческие журналы и сигареты и камин на случай промозглой погоды. Все прочие комнаты выходили дверями сюда, и библиотека не одна вела в оранжерею, туда же выходила небольшая гостиная, из которой я услышал голоса, когда прикуривал сигарету рядом с папоротниками и пальмами. Меня поражало то, что бедный мистер Гарланд находил непростой задачей умиротворение той леди, которую Раффлс посчитал недостойной упоминания накануне. Но я и сам не спешил приняться за это скользкое дело. Для меня оно скрывало объяснение ситуации, а для него одни мучения; я не мог отделаться от чувства, что даже сейчас я уже порядочно запутался в делах этого семейства. Их фамилия всего несколько часов назад значила для меня чуть более, чем просто незнакомое слово. Еще вчера я мог бы замешкаться перед кивком Тедди Гарланду в клубе, ведь встречались мы довольно редко. И вот я уже здесь, помогаю Раффлсу огородить отца от новостей о неприятностях, грозящих сыну, и почти начал помогать этому отцу оберегать от следа неприятных новостей его предполагаемую будущую невестку. Притом самое худшее в этой истории все еще оставалось скрытым, в том числе от Раффлса и от меня!

А пока что я изучал сложную систему шпалер и цветочных фонарей, один за одним простиравшихся в высоте оранжереи – каждый со своей температурой внутри и индивидуальным запахом, притом ни одно стекло не дрожало под таким своевременным потоком с небес. В отделении для папоротников игривый фонтан добавлял свой ритм капель к шумному водопаду, когда голоса из расположенной рядом гостиной вдруг позвали меня, и я был представлен мисс Белсайз, еще не отошедши от восхищения. Мое поглупевшее лицо заставило ее улыбнуться через силу, но повторения этой улыбки я не видел потом целый день; однако она сразу же завоевала меня, и, думаю, сама оказалась расположена ко мне из-за того, что я хоть немного позабавил ее тем грустным утром.

Наша встреча началась неплохо; и это было большим облегчением, так как бедный мистер Гарланд довольно цинично и быстро скрылся; но продолжился разговор не так безоблачно, как начался. Я бы не сказал, что мисс Белсайз была не в духе, но я ощущал, что она раздражена, и, честно сказать, это ее настроение я мог понять и посочувствовать ей. Она была просто, но изысканно одета, с ненавязчивыми акцентами кембриджского синего, и надела изрядно живописную шляпку. Хотя весь этот наряд, предназначенный, чтобы потрясать мужскую половину человечества на игре Лордов, был совершенно чуждым в унылой влажной оранжерее. Единственное утешение, которое я мог придумать, состояло в том, что у Лордов сейчас еще куда более влажно.

– В том, чтобы скучать тут, есть одно преимущество, мисс Белсайз, мы хотя бы скучаем под крышей, – мисс Белсайз не отрицала того, что ей скучно.

– Но ведь в клубе тоже есть крыша! – парировала она.

– Под ней мы найдем только испачканные платья да промокшие ботинки! И к тому же вам пришлось бы плыть от экипажа до самого клуба, прежде чем попасть в него.

– Но если все поле для игры затоплено, разве матч может состояться сегодня?

– Не может, мисс Белсайз, я готов поставить на это деньги.

Опрометчивый комментарий.

– Почему же тогда не вернется Тедди?

– О, ну знаете ли, – увильнул я, – наверняка никто не может знать. Может, еще распогодится. По правилам, необходимо ждать до середины дня. А игроки будут там, пока не уберут калитки.

– Мне следовало бы подумать о том, что Тедди вернется на ланч, – заметила мисс Белсайз, – даже если ему придется потом уехать.

– Я бы не удивился, если бы он вернулся, – откликнулся я, пытаясь найти опору в самых зыбких возможностях, – вместе с Эй Джеем.

– Вы сейчас про мистера Раффлса?

– Да, мисс Белсайз, конечно, я именно о нем!

Камилла Белсайз немного повернулась в плетеном кресле, которому доверила свое изысканное платье, и наши глаза встретились едва ли не в первый раз. Мы определенно не обменивались таким долгим взглядом до того, ведь пока что она только наблюдала за вялыми движениями снулой золотой рыбки в прудике на полу оранжереи, а я любовался ее гордым профилем и упрямой посадкой ее изящной головки, уговаривая отбросить и мысль о путешествии к Лордам. Внезапно наши взгляды встретились, и я немедленно был ослеплен; ее глаза выражали мягкость, нежность, будто светились – но взгляд был в то же время дерзким и безрассудным, недоверчивым и сентиментальным – все это я ясно вижу и теперь, оглядываясь назад; но в тот момент я был всего лишь просто ослеплен.

– Так вы и мистер Раффлс – большие друзья? – сказала мисс Белсайз, возвращаясь к замечанию, которое сделал мистер Гарланд, когда представлял нас.

– Несомненно! – ответил я.

– Вы ему не менее близкий друг, чем Тедди?

Мне это понравилось, но я ответил только, что я более давний друг Эй Джея.

– Раффлс и я вместе были в школе, – ответил я с гордостью.

– В самом деле? Я поклялась бы, что он мог окончить обучение задолго до вас.

– Он всего лишь курсом старше. Я был у него на подхвате.

– И каким же студентом был мистер Раффлс? – спросила мисс Белсайз тоном довольно заинтересованным. Но я отметил, что ее заинтересованность была несколько предвзятой и, возможно, испорченной толикой ревности к Раффлсу.

– Лучшим учеником Крайтона, когда-либо посещавшим эту школу, – ответил я, – капитаном сборной, самым быстрым из атлетической команды, чемпионом и украшением высшей школы.

– И вы были его поклонником, полагаю?

– Безусловно.

Моя визави только что, казалось, обрела новый интерес к золотой рыбке; но теперь она смотрела на меня с новым светом в недоверчивых глазах.

– Наверное, сейчас вы в нем разочарованы!

– Разочарован?! Но почему? – спросил я во все возрастающем удивлении. Внезапно мне стало как-то не по себе.

– Разумеется, я о нем не так много знаю… – заметила мисс Белсайз, вновь возвращаясь к безразличию, – …но кто вообще что-то знает о мистере Раффлсе, кроме того, что он играет в крикет?

– Я, – заметил я с необдуманной быстротой.

– Ну… – продолжила мисс Белсайз, – и что же он такое?

– Лучший друг на всем белом свете, помимо прочего.

– Помимо чего «прочего»?

– Спросите Тедди! – попытался я отбиться, хоть и довольно неловко.

– Спрашивала, – ответила мисс Белсайз. – Но Тедди этого не знает. Он часто гадает, как Раффлс может позволить себе тратить столько времени на крикет, не занимаясь чем-то еще.

– В самом деле!

– И гадает не только Тедди.

– И что же говорят про Раффлса?

Мисс Белсайз замешкалась, переведя долгий взгляд с меня на золотую рыбку. Дождь делался громче, и фонтанчик припустил еще сильнее, прежде чем она ответила:

– Что он точно живет не чужими молитвами!

– Вы имеете в виду… – почти задохнулся я, – что все обсуждают, как Раффлс зарабатывает на жизнь?

– Да.

– Вы должны рассказать мне, что о нем говорят, мисс Белсайз!

– Но если в этом нет ни слова правды?

– Я очень скоро скажу вам так это, или нет.

– Но я полагаю, мне не должно быть до этого дела? – заметила мисс Белсайз с ослепительной улыбкой.

– А мне есть дело, причем настолько, что если вы расскажете, я буду невероятно вам благодарен.

– Слушайте, мистер Мандерс, я сама в это все не верю…

– Не верите в то, что…

– …что мистер Раффлс живет только своей смекалкой и крикетом!

Я вскочил на ноги.

– Так это все, что о нем говорят? – воскликнул я.

– Этого недостаточно? – спросила мисс Белсайз, пораженная, в свою очередь, моей реакцией.

– О, вполне! – сказал я. – Но это всего лишь самое скандально-бесчестное и невероятно неверное описание ситуации, с которым я сталкивался, вот и все!

Тяжелая ирония, конечно, должна была лишь передать впечатление, что мое первое выражение облегчения было также ироническим. Но я обнаружил, что Камиллу Белсайз было очень непросто провести; это было ясно видно в ее дерзких глазах, еще до того, как она открыла рот.

– Вы точно ожидали услышать что-то худшее, – заметила она, выждав паузу.

– Но что может быть хуже? – спросил я, припертый к стенке из-за своей собственной неосторожности. – Такой человек, как Эй Джей Раффлс скорее согласился бы стать кем угодно, чем игроком по заказу!

– Но вы мне не сказали, кто он есть на самом деле, мистер Мандерс.

– А вы мне, мисс Белсайз, не сказали, почему вас вообще так интересует Эй Джей! – парировал я, наконец-то усевшись в кресло, и прочно утвердившись в нем.

Но мисс Белсайз превосходила меня во всем; сразу после моего выпада она заставила меня краснеть и за него, и за себя. Она была со мной вполне откровенна: мой друг, мистер Раффлс, интересовал ее больше, чем она могла выразить. Все дело было в том, что Тедди так много размышлял о нем, и отсюда происходили все ее настойчивые расспросы и критические замечания. Я мог бы подумать, что она невежлива, но теперь я знал истину. Раффлс был другом для Тедди; иногда она задумывалась, был ли он хорошим другом; таким образом, я получил «все нужные объяснения в двух словах».

Да уж, действительно! Я знал, в чем дело, слишком часто этот горький плод оставлял свой вкус мне на память. Дело было еще и в ревности. Но мне было все равно, насколько сильно ревновала мисс Белсайз своего жениха к Раффлсу, пока ревность не начинала порождать подозрительность; и насчет этого мой разум все еще не был спокоен.

Мы, однако, несколько резко переменили тему разговора, и остаток нашей беседы у альпийской горки, а также во влажной теплице для орхидей, куда мы переместились ради разведки, прошел в блаженном расслаблении. И мне кажется, именно во время этого беспорядочного брожения под беспрестанный аккомпанемент дождя по стеклянным крышам я узнал, что мать Камиллы была леди Лаура Белсайз, небогатая, по всей видимости, вдова, вынужденная переселиться в «недалекое предместье» ниже по реке, с соседями-провинциалами, чьи манеры моя визави пародировала с точной и живой нетерпимостью. Она рассказала мне, как шокировала их, куря сигареты в садике за домом, и выражала такое безосновательное их осуждение, на которое я на ее месте во всяком случае уж точно мог бы обидеться! Это было в самом дальнем винограднике, и через минуту еще два «Салливана» были раскурены под свисающими лозами. Я припоминаю, как обнаружил, что для мисс Белсайз эта марка не была незнакомой, и даже обсудил, что именно Раффлс познакомил девушку с ней. Тот Раффлс, о котором она «знала очень немного» и считала «хорошим другом» Тедди Гарланда!

Мне стало интересно, как эти две противоположности смотрелись бы вместе; но настала уже середина дня, а Раффлс все не появлялся, хотя мисс Белсайз сообщила мне, что с утра получила от него оптимистическую записку с особенным курьером. Я ощущал, что мне могли бы рассказать и больше, учитывая ту интимную роль исповедника, которую я играл, будучи незнакомцем в чужом доме. Но я был благодарен уже и за то, что Раффлс поселил в наших хозяевах такое чувство уверенности, что мы пережили обеденное время без какой-либо неловкости и беспокойства; и сам мистер Гарланд больше не покидал нас, до того самого момента, когда явившийся с визитной карточкой в руках дворецкий не вызвал его поспешное отбытие из оранжереи.

В этот момент мое беспокойство проявилось с новой силой. Наконец-то перестал дождь; если бы мисс Белсайз смогла добиться от нас того, чего хотела, мы уже непременно все вместе ехали бы к Лордам. Я увлек ее в сад, чтобы оценить состояние газонов, искрившихся от влаги и окруженных канавками с водой. Площадка у Лордов не могла выглядеть иначе, чем в пятьдесят раз хуже; несомненно, игра в таком болоте не состоялась бы до конца дня. Но мисс Белсайз не была в этом так уверена – почему бы нам не поехать и не разузнать все? Я сказал, что это было бы лучшим способом разминуться с Тедди. Она парировала тем, что на коляске вся дорога туда и обратно заняла бы с полчаса. Я выиграл время в обсуждении этого предположения, и заметил, что, если бы даже мы и поехали, мистер Гарланд точно захотел бы к нам присоединиться, в конце концов, мы располагали лишь его коляской. Все это вело меня по очень скользкому пути, и когда мисс Белсайз поинтересовалась, сколько раз я еще собираюсь менять свои аргументы, я мог лишь уставиться на ее туфли, тонущие в размякшем от воды мелком гравии, и промямлить, что это все ради ее же блага. Мисс Белсайз выслушала это и развернулась на утопающих в сырой дорожке каблуках, с очень нелестной усмешкой, и после этого я увидел то, что надеялся увидеть весь день. Раффлс спешил к нам по тропинке от дома. Я заметил, как мисс Белсайз замешкалась и сжалась перед тем, как тряхнуть его руку.

– Они оставили надежду и бросили это гиблое дело, – сообщил он. – Я только что от Лордов, а вскоре подъедет и сам Тедди.

– Почему вы не привезли его с собой? – настойчиво спросила мисс Белсайз.

– Ну я думал, вы захотите сразу узнать худшие новости, – ответил Раффлс, довольно нескладно, что было странно для него, – и к тому же игрок команды университета никогда вполне себе не принадлежит. Но все же долго он вас в ожидании не продержит.

Выражался он с явной неловкостью – и не сказать, чтобы мисс Белсайз приняла это хорошо, я видел, как покраснели ее щеки, когда она заявила, что ждала здесь только для того, чтобы увидеть игру в крикет. Поскольку этого не случится, она пожелала отправиться домой, и хотела только попрощаться с мистером Гарландом. Это неожиданное решение застало меня врасплох так же, как, я полагаю, и саму мисс Белсайз; но после того, как она, быть может, и опрометчиво, объявила о своих намерениях, то сразу перешла к действиям, направившись из оранжереи к дверям в библиотеку, в то время как Раффлс и я двинулись в холл, то есть в другую сторону.

– Мне кажется, я изрядно дал маху, – заявил мне Эй Джей. – Но это все равно, не нужно тебе объяснять, что Тедди у Лордов нет и следа.

– Так ты что, пробыл там весь день? – спросил я его вполголоса.

– Да, за исключением поездки в редакцию этой подтирки, – ответил Раффлс, размахивая вечерней газетой, которая заслужила от него этот нелестный эпитет. – Прочитай сам, что там пишут насчет Тедди.

Я затаил дыхание, а Раффлс ткнул мне в невероятное заявление, содержавшееся в колонке новостей: в нем утверждалось, что Е. М. Гарланд, воспитанник Итона и Тринити, больше вовсе не собирается играть за Кэмбридж… вследствие серьезного недуга своего отца.

– Отца! – воскликнул я. – Но ведь его отец закрылся и беседует с кем-то сейчас за той самой дверью, на которую мы с тобой смотрим!

– Я знаю, Банни. Я видел его.

– Что за невероятный вымысел для такой достойной газеты! Я не удивлен, что ты поехал к ним в редакцию немедленно.

– Ты еще меньше удивишься, когда я скажу, что там у меня есть старый приятель.

– И ты, разумеется, заставил его дать опровержение?

– Нет, напротив, Банни, я заставил его напечатать это!

И Раффлс расхохотался мне в лицо – точно так, как, я помнил, он смеялся многим другим своим, все же более понятным проделкам.

– Ты что, не видел, Банни, как бедный старик жалко выглядел с утра в своей библиотеке? Его вид вселил в меня эту мысль – вымысел все же основан на кое-каких фактах. Интересно, почему тебе не очевидны мои соображения; кстати сказать, их существует два, прямо как те два места, которые я посетил сегодня с утра; одно – в том, чтобы найти Тедди, другое – в том, чтобы сохранить его репутацию перед Лордами. Вообще-то, найти мне его пока не удалось; но если он все еще на этом свете, он увидит эту статейку, а когда он ее увидит, даже тебе должно быть понятно, что он сделает! А тем временем у Лордов к нему не испытывают ничего, кроме сочувствия. Стадли вел себя милее некуда, место на поле зарезервировано за Тедди до одиннадцати часов завтрашнего утра. И если это не значит убить двух зайцев одним выстрелом, Банни, пусть этот трюк у меня никогда больше не получится!

– Но что на это скажет старик Гарланд, Эй Джей?

– А он все уже сказал, Банни. Я сообщил ему, что собираюсь предпринять, запиской перед ланчем, и как только я приехал сюда, он вышел, чтобы поинтересоваться, что мне удалось сделать. Он не будет возражать, если я найду Тедди и сохраню его репутацию перед всем миром, и особенно перед мисс Белсайз. Вот, смотри, Банни – он идет!

Возбуждение в его шепоте было очень не характерно для Раффлса, но оно было менее примечательным, чем перемена на лице Камиллы Белсайз, вышедшей в холл через гостиную тем же путем, что и мы до нее. В какой-то миг я заподозрил, что она подслушивала; но затем я увидел, что признаки задетого самолюбия исчезли с ее лица, и что их место заняло беспокойство за другого. Она подошла ко мне и Раффлсу, как будто совсем забыла нам нашу бесцеремонность, проявленную две или три минуты назад.

– Я не пошла, в конце концов, в библиотеку, – заявила она, искоса глядя на дверь библиотеки. – Я боюсь, у мистера Гарланда сейчас серьезный разговор с кем-то. Я только мельком увидела лицо этого человека, так как замешкалась, и мне кажется, я его узнала.

– И кто же это? – спросил я, ведь мне самому было любопытно, кто этот таинственный посетитель, ради которого мистер Гарланд так поспешно оставил нас в оранжерее, и ради которого, бросив все дела, отвел целый час драгоценного времени.

– Я боюсь, это ужасный человек, которого я видела раньше на набережной, – сказала мисс Белсайз; она не успела вымолвить ни словечка, пока не открылась дверь в библиотеку, за которой обнаружилась зловещая и внушительная фигура Дэна Леви, известного на всю Европу ростовщика, нашей жертвы поутру и несомненного врага на всю оставшуюся жизнь.

Мистер Леви вышел с развевающимися полами сюртука, и сверкающей бликами шляпой в руках; очевидно, он был готов к встрече с нами, а быстро собравшийся Раффлс сделал вид, что мы ожидали мистера Леви. О себе я говорить не стану. Я был готов к невероятной сцене. Раффлс был великолепен, но и о нашем противнике я, честно сказать, могу заявить, что он был неплох; они глянули друг на друга с кивком и учтивыми улыбками на устах, отмеченными одновременно подспудной враждебностью и очаровательным пренебрежением. Не было сказано ни слова, не проронено ни звука, что выразили бы истинные отношения между нами – я не замешкался воспринять настроение двух антагонистов, и наш союз умолчания стал тройственным. Тем временем мистер Гарланд, вероятно, столь же огорченный, как и нездоровый с виду, не мог, в отличие от нас, скрывать свои эмоции; выразив мрачное удовлетворение тем, что мы трое по случайности знали друг друга, он добавил, что полагает, что мисс Белсайз является исключением, и немедленно представил ей мистера Леви, как будто он являлся обычным гостем.

– Поищите еще исключений, помимо этой прекрасной леди! – воскликнул этот достойный господин с некоторым апломбом. – Я знаю вас в лицо очень хорошо, мисс Белсайз, и вашу матушку, леди Лауру, в придачу.

– Действительно? – переспросила мисс Белсайз, не возвращая комплимент на свой счет.

– В придачу! – пробормотал Раффлс мне с тонкой иронией. Это не должно было достигнуть ушей Леви, но достигло, и было воспринято с изысканными манерами.

– Я не собирался использовать торговый термин, – пояснил еврей, – хотя торговля, признаюсь, много значит в моей жизни, хотя я и редко заключаю неудачные сделки, мистер Раффлс; а когда заключаю, мой партнер успевает об этом пожалеть не меньше моего.

Это было сказано с хохотком для присутствовавшей дамы, но и не без косого взгляда в нашу сторону. Раффлс откликнулся гораздо более сердечным смехом, проигнорировав взгляд. Я заметил, что мисс Беллсайз начала присматриваться к поведению обоих, и все это было прервано только прибытием подноса с чаем – мистер Гарланд немедленно попросил девушку принять обязанности распорядительницы. Он тоже обводил нас тревожным взглядом; на Раффлса он смотрел задумчиво, будто хотел увлечь его на разговор наедине, однако воздерживался от этого, что, вместе с тем, как он мрачно-формально держался в отношении ростовщика, создавало впечатление, будто местонахождение сына уже не было единственным, что волновало старика.

– Все же, – заметила мисс Белсайз, когда мы все собрались рядом с ней при свете камина, – вы, кажется, встретили равного себе соперника недавно, мистер Леви?

– Это где же, мисс Белсайз?

– Где-то на континенте, не так ли? Это попало в газеты, но я никак не могу припомнить название места…

– Вы имеете в виду тот случай, когда мы с женой были ограблены в Карлсбаде?

В этот момент я втянул воздух и задержал дыхание так, как не делал этого в течение всего дня. Раффлс же просто улыбался над своей чашечкой с чаем, с видом человека, которому все прекрасно известно.

– Верно, это был Карлсбад! – подтвердила мисс Белсайз, как будто это имело значение. – Теперь припоминаю.

– Я бы не назвал это встречей с равным! – отвечал ростовщик. – Безоружный мужчина, с напуганной женщиной – не соперники отчаянному грабителю с заряженным револьвером.

– Неужели все было так ужасно? – прошептала Камилла Белсайз.

До этого момента мне казалось, что она с лучшими намерениями завела разговор на эту злосчастную тему; теперь она начала по-настоящему интересоваться этим делом, и жаждала деталей, которыми мистер Леви не желал делиться.

– История недурная, действительно, – сказал он, – но я предпочту рассказывать ее, когда преступника поймают. Если хотите знать больше, мисс Белсайз, советую расспросить мистера Раффлса, он как раз был в том же отеле и видел всю эту суматоху. Но для меня и моей жены это все было слишком волнительно.

– Раффлс, вы были в Карлсбаде? – воскликнул мистер Гарланд.

Мисс Белсайз глядела во все глаза.

– Да, – сказал Раффлс. – Именно там я имел удовольствие познакомиться с мистером Леви.

– Вы разве не знали, что он был там? – заинтересовался заимодавец нашего хозяина. Он быстро взглянул на Раффлса и мистер Гарланд подтвердил, что он впервые об этом слышит.

– Но мы ведь впервые встретились только сегодня сэр, – заметил Раффлс, – всего на несколько минут, утром. И я вам сказал, что только недавно вернулся в город.

– Но вы не говорили, что были в Карлсбаде, Раффлс!

– Не самая приятная для меня тема, признаюсь, – ответил Раффлс со вздохом и смешком.

– …Вы согласны, мистер Леви?

– Для вас, наверное, да, – ответил на это ростовщик.

Они стояли друг напротив друга, освещенные камином, каждый опершись плечом на массивный дымоход; Камилла Белсайз все еще смотрела на них со своего стула у чайного подноса; а я по очереди обозревал всех троих из дальнего угла залы.

– Но вы самый крепкий человек из всех, кого я знаю, – совершенно бестактно наседал старый Гарланд. – Что вообще вы делали в таком месте, как Карлсбад?

– Лечился! – ответил Раффлс. – Там ведь больше и делать нечего, не так ли, мистер Леви?

Леви, уставившись на Раффлса, ответил:

– Только если не хотите повстречаться с разряженным бандитом, который крадет драгоценности вашей жены, а потом вдруг приходит в такое настроение, что практически отдает их обратно!

Этот яркий эпитет был тем самым, который Дэн Леви применил к Раффлсу и мне с утра в своей конторе.

– Так что, он отдал вам украденное? – спросила Камилла Белсайз, заинтересованной репликой нарушив молчание.

Раффлс быстро повернулся к ней.

– Драгоценности были найдены закопанными в лесу, – сказал он. – Все в Карлсбаде думали, что это грабитель закопал их. Но, несомненно, у мистера Леви есть информация поточнее.

Мистер Леви сардонически ухмыльнулся в отсвете пламени. В этот момент я последовал примеру мисс Белсайз и позволил себе вставить припоздавшую реплику.

– Я не думаю, что в лесах Австрии могут встречаться особенно разряженные бандиты.

– Их там нет! – с готовностью признал ростовщик. – Но тот модник знает площадь Пикадилли не хуже, чем любой уголок континентальной Европы. Его штаб расположен в Лондоне, и собраться за час в дорогу длиной в неделю для него легче легкого, если, конечно, добыча того достойна. Вот, например, ожерелье миссис Леви было похищено в Карлсбаде, но все указывает на то, что приметили его где-то в лондонском театре, или в ресторане – так ведь, мистер Раффлс?

– Я боюсь, что не смогу выразить мнение как эксперт… – весело заявил Раффлс, как только их глаза встретились. – Но, если преступник был англичанин и знал, что вы тоже отсюда, почему же он не осыпал вас ругательствами на английском?

– А кто вам сказал, что это было не так? – воскликнул Леви с внезапной усмешкой, которая указывала, что у него возникла какая-то затаенная мысль. Мне было ясно, что это за мысль уже в течение нескольких последних минут; но выражение ее в таком явном виде определенно было ошибкой.

– Да кто же мне рассказывал все, – парировал Раффлс, – кроме вас и миссис Леви? Вы то тут, то там благовествовали мне об этом происшествии, но оба были согласны в том, что тот парень угрожал вам на немецком и держал в руке револьвер.

– Мы оба решили, что это был немецкий, – проворно поддержал его Леви, – но это мог быть хоть хиндустани, хоть чертов китайский, почем я знаю! Но насчет револьвера не может быть сомнений. Я прямо вижу, как он наводит его на меня, как его глаз целит в меня вдоль ствола – так же ясно, как я вижу сейчас ваши глаза, мистер Раффлс.

Раффлс громко расхохотался.

– Надеюсь, я – зрелище поприятнее, мистер Леви? Я помню по вашим рассказам, что тот парень был настоящим огромным головорезом.

– Это верно, – сказал Леви, – он выглядел значительно страшнее, чем требовалось для этого дела. Его лицо было зачернено, но зубы у него были такими же белыми, как ваши.

– Еще какие-нибудь черты сходства припомните?

– Я отлично помню его руку, державшую револьвер.

Раффлс вытянул вперед свои руки.

– Присмотритесь хорошенько к моим…

– Его руки были так же черны, как и его лицо, но ваши ничуть не более гладки, чем у него, и так же ухожены.

– Что же, я надеюсь, однажды вы увидите наручники на них, мистер Леви.

– Ваше желание сбудется, обещаю вам это, мистер Раффлс.

– Вы не хотите ли сказать, что обнаружили вашего грабителя? – воскликнул Эй Джей.

– О, я присматриваю за ним! – откликнулся Дэн Леви, сверля Раффлса взглядом.

– И вы не расскажете нам, кто он? – спросил Раффлс, отвечая на тяжелый взгляд непринужденно-заинтересованной улыбкой, но загробным голосом, который создавал впечатление, что Раффлс всего лишь забавляется, в отличие от Дэна Леви.

Ведь именно Леви своим последним выпадом изменил тон разговора – до этого все, что было произнесено, даже самые внимательные глаза и острые уши в Европе могли бы счесть всего лишь перешучиванием. Только я мог понять, какая дуэль происходит, скрываясь за улыбками этих двух мужчин. Только я мог проследить за оттенками, взаимной игрой взглядов и жестов, тонкими ходами этой скрытой битвы. И сейчас я наблюдал за тем, как Леви спорит сам с собой о том, стоит ли ему принять дерзкий вызов и обличить Раффлса немедленно. Я видел, как он мешкает, видел, как он размышляет. Выражение его грубого и хитрого лица было легко прочитать; и когда оно вдруг озарилось злорадным светом, я почувствовал, что нам стоит приготовиться к чему-то пострашнее простого и безрассудного обвинения.

– Да! – прошептал голос, который я едва узнал. – Так вы не расскажете нам, кто он?

– Пока нет, – ответил Леви, все еще глядевший прямо в глаза Раффлсу. – Но мне о нем уже все известно!

Я повернулся к мисс Белсайз; это она произнесла последний вопрос, ее бледное лицо застыло, лишь дрожали побледневшие губы. Я вспомнил, как много она расспрашивала о Раффлсе этим утром, и начал сомневаться в том, что был единственным свидетелем, понимавшим, что за сцена разыгралась только что перед камином.

Мистер Гарланд, во всяком случае, ничего не заподозрил. Но даже на его добром лице отразились беспокойство и негодование, впрочем, схлынувшие еще до того, как встретились наши взгляды. Его глаза вдруг осветились нежданным светом; он подскочил, как будто одновременно преобразившись и помолодев – от входа донеслись быстрые шаги, и через миг Тедди уже стоял посреди комнаты.

Мистер Гарланд встретил его с распростертыми объятиями, но без всяких вопросов или выражения удивления; Тедди сам огласил залу возгласами радости, и стоял теперь, глядя на отца и засыпая его вопросами, как будто никого вокруг не существовало. Что за сообщение появилось в вечерних газетах? Кто был его источником? Было ли в нем хоть слово правды?

– Ничуть, Тедди, – отвечал мистер Гарланд с некоторой горечью, – мое здоровье сейчас лучше, чем когда-либо.

– Тогда я ничего не понимаю! – воскликнул его сын с жестокой простотой. – То есть, мне ясно, это был какой-то безвкусный розыгрыш! Ну попадись мне этот шутник!

Кажется, он по-прежнему не замечал вокруг никого, кроме своего отца, или, во всяком случае, в своем волнении не желал никого больше замечать. Не сказал бы, что молодой Гарланд производил впечатление человека, недавно пережившего какие-то неприятности, напротив, он казался более подтянутым и бодрым, чем накануне; а в своем яростном негодовании – вдвое более внушительным, чем тот человек, которого я помнил таким униженным и жалким.

Раффлс сделал шаг вперед от камина.

– Здесь есть те, – начал он, – кто не был бы суров к этому проказнику за то, что он выкрал вас у Лордов и наконец привел к нам! Вы ведь помните, что только я был там сегодня и видел вас в течение дня.

Их взгляды встретились; на мгновение мне показалось, что Тедди собирается отвергнуть все эти лживые утверждения, и рассказать всем нам, где он на самом деле был – но это было бы невозможно без того, чтобы обличить Раффлса, ведь здесь же присутствовала, очевидно, ни о чем подозревающая Камилла, которой вскоре стало бы известно все. Это двойное давление оказалось для Тедди чересчур – он взял ее за руку, бормоча извинения, в которых даже не было необходимости. Всем было очевидно, что юнец так спешно появился только ради того, чтобы увидеть своего отца, и думал только о его здоровье. Что касается мисс Белсайз, казалось, что она от этого только больше уверовала в своего избранника, или же отнесла все на счет волнительности, редкой в нем и мало ему шедшей. Его лицо горело, как от огня. Глаза его сверкали – он, наконец, повстречался взглядом с моим, и я увидел только признательное приветствие, но этот дружественный свет быстро преобразился во вспышку пламени, как только Тедди взглянул на своего мучителя.

– Так вы выполнили угрозу, мистер Леви! – сказал Гарланд довольно тихо, как только смог произнести хоть что-то.

– Всегда это делаю, – заявил ростовщик со злорадным смешком.

– Угрозу! – резко вскричал старший Гарланд. – О чем это ты, Тедди?

– Я расскажу вам! – ответил юноша. – И вам тоже! – добавил он почти что грубо, увидев, что Камилла Белсайз поднялась, будто собираясь удалиться. – Вы тоже должны знать, кто я такой – пока еще есть время. Я влез в долги – я одолжил деньги у этого человека.

– Ты одалживал у него?

Мистер Гарланд сказал это так, что едва можно было узнать его голос, настолько резко, что едва можно было понять; говоря, он воззрился на Леви с отвращением и презрением.

– Да, – заявил Тедди, – и он преследовал меня весь первый год в Кембридже, еженедельно засыпая своими мерзкими записками. Он даже писал мне лично. Как будто он узнал обо мне что-то постыдное и я у него в лапах; в конце концов он добрался до меня и высосал до последней капли, как я того и заслуживал. Нет, я не жалуюсь. Так мне и надо. Но я надеялся пережить это все, не обращаясь к вам, отец! Я был достаточно глуп, чтобы проболтаться ему об этом недавно; так он начал грозить мне тем, что явится к вам. Но я не рассчитывал, что у него хватит наглости явиться сегодня!

– Или хватит глупости? – предположил Раффлс, передавая Тедди клочок бумаги.

Это было его собственное долговое обязательство, погашенное и полученное утром от Дэна Леви. Тедди бросил на него взгляд, пожал Раффлсу руку, и пошел на ростовщика так решительно, как будто собирался придушить его при всех.

– Значит ли это, что наш дело улажено? – спросил он хрипло.

– Значит, безусловно – ответил Дэн Леви.

– То есть, это покрывает каждый пенни, что я был вам раньше должен?

– Каждый пенни, что вы были мне должны, несомненно.

– Но вы все равно явились к моему отцу; вам все мало, вы хотите и деньги получить, и потешить свою злобу!

– Рассуждайте, как вам угодно, – сказал Леви, пожав массивными плечами. – Дело вовсе не в том, но какая разница, если уж вам нравится так думать?

– Нет, – проговорил Тедди сквозь зубы, – разницы нет никакой, поскольку я явился вовремя.

– Вовремя для чего?

– Чтобы вышвырнуть вас из дома, если вы немедленно не уйдете сами!

Гигант осмотрел своего атлетически сложенного противника и скрестил руки с утробным смешком.

– Что ж, вы собрались вытолкать меня, не так ли?

– Клянусь всем богами, я сделаю это, если придется, мистер Леви! Вот ваша шляпа, вот выход – и не смейте больше показываться здесь.

Ростовщик принял свой сверкающий головой убор, задумчиво протер его верх рукавом, и направился, как ему велели, к порогу; но я заметил тень усмешки под его грушевидным носом, хитрый блеск в него непроницаемых глазах, и для меня не оказалось неожиданным, когда увалень повернулся к задире, чтобы нанести контратакующий удар. Меня удивила лишь мягкость, с какой он был нанесен.

– Могу ли я узнать, чей это дом? – сказал он с придыханием, которое можно было принять за признак чрезмерной задумчивости.

– Не мой, я это знаю, но я наследник этой семьи, – воинственно отразил атаку Тедди, – так что подите вон!

– А вы совершенно уверены, что этот дом принадлежит вашему отцу? – поинтересовался Леви с той смертельной обходительностью, на которую был способен, если того желал. Стон, который почти подавил мистер Гарланд, подтверждал, что сомнение, выраженное в прозвучавших словах, имело основания.

– Это владение отца, – ответил юнец с нервной усмешкой, – земля в его собственности, и все прочее.

– Это теперь мое владение – земля, собственность, и все прочее! – ответил Леви, выплевывая свой ледяной яд слог за слогом. – И выдворение вон ожидает ВАС, я даю неделю на это вам обоим!

Он застыл на миг у открытой двери, возвышаясь над нами в триумфе и оглядывая одного за одним – но на Раффлсе его взгляд остановился.

– И даже не думайте броситься спасать старика… – прошипел он яростно, – …как вы спасали сына – ведь теперь мне про вас все известно!

Разумеется, я со всей поспешностью удалился от этой огорчительной сцены, и, разумеется, Раффлс остался, чтобы утешить своих друзей в несчастье. С одной стороны, мне было жаль покидать его в таком положении; но совсем неплохо было отужинать в тишине клуба, отбросив тревоги и суматоху этого ужасного дня. Напряжение после бессонной ночи все росло, и я под конец уже плохо различал, что и в каком порядке случилось в последние двадцать четыре часа. Казалось невероятным, что одни и те же сутки в середине лета могли вмещать в себя возвращение Раффлса и наше пиршество в клубе, в котором никто из нас не состоял; драматическое зрелище, которое мы застали в Олбани, излияния и признания посреди ночи, утреннее свержение ростовщика с пьедестала его самоуверенности, несвоевременное исчезновение Тедди Гарланда, день, проведенный в доме его отца, уловку Раффлса, которая спасла безнадежную ситуацию всего лишь для того, чтобы увенчать день катастрофой в виде победы ростовщика над Раффлсом и всеми его друзьями.

Даже при беглом взгляде вспять это было невероятное сочетание событий, но такое рассмотрение имеет свойство переворачивать порядок событий, и новый риск, на который шел Раффлс, теперь приобретал наибольший вес в моем сознании, а последние слова Леви, предостерегавшие моего друга, звучали громче всего остального в моих ушах. Полное же разорение Гарландов, которому я, судя по всему, стал свидетелем, оставалось для меня неразрешимой загадкой. Но никакие загадки не могут предохранить разум от мыслей о надвигающейся опасности; и я был менее расположен гадать о несчастье этих бедных людей, чем о том, что могло из всего этого произойти для моего друга и меня. Неужели во время преступления в Карлсбаде он выдал себя? Неужели Леви отказался от открытого обвинения Раффлса в преступлениях лишь для того, чтобы обвинить его позже и выдать полиции? Эти сомнения преследовали мой разум не только за обедом, но и после него, когда Раффлс собственной персоной заглянул в мой уголок курительной комнаты и прошел ко мне бодрой походкой с неунывающим лицом человека, находящегося в полной гармонии с миром.

– Дорогой мой Банни! Я и не думал об этой ерунде с тех пор, – ответил он на нервную очередь моих вопросов, – и с чего бы это делать Дэну Леви? Он уязвил нас довольно ловко, как только мог, но он не такой дурак, чтобы подставиться, говоря то, чего он ни за что не может доказать. В Скотланд-Ярде его и слушать не станут: для начала, это не их работа. А даже и будь им дело до этого, никто лучше мистера Шейлока не знает, что у него нет и тени доказательств.

– Но все же, – заметил я, – он, кажется, попал в точку, а в криминальном обвинении это половина дела.

– Тогда я в этой битве с удовольствием принял бы участие, ведь все шансы тут на моей стороне! В конце концов, что выходит? Он получил назад свою собственность – целиком и полностью, ни пенни от него не убыло – но из-за того, что у него со мной какие-то разногласия, он решил опознать во мне тевтонского бандита! Это на него не похоже, Банни, он не такой болван. Дэн Леви вовсе не болван, если откровенно, но он самый потрясающий прощелыга, против которого я когда-либо выступал. Если желаешь услышать все об его тактике, заезжай потом ко мне в Олбани, и я открою тебе глаза.

Его собственные глаза светились огнем и жизнью, хотя он определенно не закрывал их ни на миг с самого прибытия на Черинг-Кросс прошлым вечером. Однако для него лучшим временем была ночь. Раффлс сам был в зените, когда в зените над его головой сверкали звезды не у Лордов при свете дня, но во тьме ночи, в его исторических покоях, куда мы теперь и удалились. Определенно, у нас был потрясающий предмет для обсуждения, прославленный, как в книге Даниила, «злодей, явившийся за моим черным сердцем, Банни! Враг, достойный усекновения Эскалибуром».

И как он желал яростной радости будущего соперничества за большие ставки! Но сейчас ставка была так велика, что даже Раффлс должен был беспомощно покачать головой при взгляде на нее. И его лицо мертвенно побледнело, когда он перешел от живописания изумительной ловкости противника к жалкому положению, в котором оказались его друзья.

– Они подтвердили, что я могу рассказать вам все, Банни, но конкретные цифры должны остаться втайне, пока я не получу их перечень на бумаге. Я обещал оценить, действительно ли несчастные Гарланды, попавшие в эту паутину, должны отбросить всякую надежду. И я должен вам признаться, Банни, это действительно так.

– Но я не могу понять, – заметил я, – как и отец и сын попали в одну ловушку – ведь отец притом еще и бизнесмен!

– Бизнесменом он никогда не был, – ответил Раффлс, – вот в чем дело. Он был рожден наследником большого дела, но способностей к бизнесу от рождения не имел. Так что его партнеры были рады выкупить его долю несколько лет назад; и старик Гарланд раскошелился, чтобы купить тот дом, в котором вы провели большую часть дня, Банни. Это разорило его. Для начала, продажная цена дома была великовата: вы можете купить и дом в деревне, и дом в городе за те деньги, за которые пытаетесь вымучить что-то среднее. Но именно такое сочетание привлекало эту добропорядочную семью, ведь миссис Гарланд тогда еще была жива, и, очевидно, именно она сердцем привязалась к этому дому. И она же первая покинула его ради лучшего мира, бедняжка, еще до того, как накрыли стеклом последний виноградник. И за все это старый бедолага расплачивался в одиночку.

– Я удивлен, почему он не отделался от этих хором немедленно, – заметил я.

– Не сомневаюсь, что он порывался, Банни, но от подобной собственности вот так за пять минут не избавиться, это ведь ни рыба ни мясо – обычный покупатель, ищущий дом с деньгами наготове, хочет что-то поближе или, наоборот, подальше. С другой стороны, были и веские причины придержать дом. Эта часть Кенсингтона постепенно перестраивается; полная собственность на землю была у старика Гарланда, и рано или поздно он мог продать ее под застройку с изрядной прибылью. Вот первое оправдание для его промаха – это в самом деле отличная инвестиция, ну или была бы таковой, если бы ему удалось оставить капитал побольше, чтобы содержать собственность и обеспечивать ежедневные расходы. А так он скоро обнаружил себя в положении нищего на скаковой лошади. И вместо того чтобы продать свою лошадь, он обложил ее забором, который сконструировал гораздо более ловкий наездник.

– О чем вы?

– О Южной Африке! – резко бросил Раффлс. – В то время из рук в руки переходили горные концессии, и бедный старый Гарланд начал с выгодных сделок – это-то его и прикончило. Нет тигра ужаснее, чем старый тигр, который раньше не знал вкуса крови. Наш уважаемый пивовар стал бесшабашным игроком, бросался на все, и пренебрегал покрытием своих потерь. А они были достаточно велики, чтобы выдоить его, но все же не чудовищны. Ему понадобились несколько тысяч, причем моментально и, как водится, неожиданно; не было времени, чтобы покрыть платежи по долгосрочному кредиту – нужно было заплатить, или погибнуть, или перезанять во что бы то ни стало! И старик Гарланд взял десять тысяч у Дэна Леви – и завяз еще сильнее!

– И снова проиграл?

– И снова проиграл, и снова занял, на этот раз под залог своего дома; занимал на долгий срок, на короткий, и в результате каждый кирпич, травинка и ветка в его владениях оказались в руках Дэна Леви на месяцы и годы.

– На ипотечных условиях?

– На совершенно нормальных и обычных ипотечных условиях, что касается выплаты процента, но с оговоркой, что займ может быть отозван через полгода. Но старый Гарланд был уже выжат досуха платежами по первым десяти тысячам, так что он никак не мог платить в срок за те пятнадцать, что занял позже; он считал, что в этом нет ничего страшного, поскольку Леви и не нажимал на него особенно. Конечно, именно в этот момент все пошло не так. Леви получил право забрать имущество, когда только пожелает; но его не устраивал вариант с получением пустого дома, это могло обесценить все дорожающую собственность, так что бедного старого Гарланда нарочно убаюкали ложным чувством безопасности. Сейчас никто не скажет, как долго могло продолжаться такое положение вещей, если бы мы не взбесили старину Шейлока сегодня утром.

– Так это наша вина, Эй Джей?

– Моя, – заявил Раффлс тоном, полным раскаяния. – Эта идея, как я считаю, была целиком моей, Банни; вот поэтому я отдам руку на отсечение ради того, чтобы поймать старого злодея на слове, и чтобы спасти владельца имения так же, как мы спасли мальчишку!

– Но как ты объяснишь то, что они оба попались в его западню? – спросил я. – В чем смысл – одалживать деньги сыну и связывать его долгами, когда отец и так уже должен больше, чем мог бы уплатить?

– На то есть много причин, – сказал Раффлс. – Они любят, чтобы вы были им должны больше, чем сможете выплатить; они беспокоятся даже не столько о сумме долга, сколько о процентах; что им в самом деле не нравится – терять вас после того, как они решили, что заполучили вас. Ведь Леви видел, как невероятно трогательно заботится старик о своем мальчике, прежде всего о том, чтобы его достойно обеспечить, и не дать ему понять, каких усилий это стоит. Но Леви удалось кое-что выяснить про юношу – что он задолжал, что скоро выяснит секрет своего отца, а после того как это случится, может вмешаться и устроить заварушку. «Лучше дать ему свой маленький секрет на сохранение, – говорит Леви, – тогда они оба придержат языки, и я буду держать каждого из них под пятой, пока все не промотают». И он вышел на охоту за Тедди, и шел по следу, пока не поймал его, и кормил отца и сына, держа их в двух разных клетках, пока этот процесс против него не обозначил, что для ростовщика наконец дело запахло жареным. Обрати внимание – запахло недостаточно сильно, чтобы убедить его сбыть с рук растущую в цене собственность жертвы; но довольно, чтобы начать повсеместно выцеживать добро из мелких заемщиков, пока что лелея свой высший класс. Итак, ты видишь, как все сошлось. Говорят, что старый мошенник привлек внимание самого генерального прокурора – а это значит, что дело будет стоить ему тысячи, даже если он его выиграет.

– Так пусть он проиграет дело! – сказал я, от души приложившись к стакану, а Раффлс раскурил очередную сигару. Я понял, что это точное объяснение тактики мистера Леви имело некоторое основание в откровениях беспечных друзей Раффлса; но все же эта способность быстро ухватить суть совершенно незнакомой проблемы была очень характерна для него. Я заметил, что не думал, будто мисс Белсайз останется, чтобы выслушать всю эту унизительную историю, но Раффлс ответил, что она ее слышала. В кратком пересказе я узнал, что она восприняла эти беды так достойно, как я только мог ожидать от обладательницы ее бесстрашных глаз; что Тедди предложил немедленно освободить ее от обязательств, но что Камилла Белсайз отказалась быть освобожденной; но пока я рассыпал похвалы ее духу, Раффлс оставался нарочито безответным. В самом деле, ничто не могло быть заметнее, чем его холодное нежелание обсуждать мисс Белсайз и та пылкая увлеченность, с которой она обсуждала его. В любом случае, можно было заметить, что между ними есть какая-то рознь, и я при всем старании не мог понять, из-за чего.

Однако был и другой вопрос, в отношении которого Раффлс проявлял еще большую и досадную для меня скрытность. Будь я хоть немного более доброжелательно настроен по отношению к Тедди Гарланду, я бы, несомненно, раньше спросил о причине его скандального исчезновения, вместо того, чтобы оставить этот предмет напоследок. Однако мой интерес к этой выходке, несомненно, сразу же был подстегнут решительным отказом Раффлса обсуждать ее.

– Нет, Банни, – ответил он. – Я не выдам тебе мальчишку. Все уже знает его отец, и знаю я, этого довольно.

– Но ведь это твоя публикация в газете привела его обратно?

Раффлс сделал паузу, держа сигарету между вытянутыми пальцами, и его улыбка была для меня достаточно утвердительной.

– В самом деле, Банни, мне не стоит говорить об этом, – ответил он вслух, – это будет нечестно.

– Что-то мне не кажется, что это особенно честно по отношению ко мне, – парировал я, – отправлять меня, чтобы прикрывать твоего приятеля, заставлять меня разыгрывать лжеца целый день, и потом не посвящать меня в секрет, когда парень объявился. Я бы сказал, что ты пользовался моим добрым нравом – впрочем, и наплевать!

– Что ж, так и оставим это, Банни, – радостно объявил Раффлс, – если бы тебе было не наплевать, я бы чувствовал необходимость попросить прощения за такое негодное обхождение; а сейчас я только дам слово больше не брать тебя ни на какие дела, направленные против Дэна Леви.

– Ты ведь не всерьез так решил, Раффлс?

– Если увижу хоть тень возможности поквитаться с ним – совершу что угодно, кроме предумышленного убийства.

– Ты собираешься окончательно уладить его дела с семейством Гарландов?

– Не говоря уж о том, чтобы уладить мои личные разногласия с ним! Мне не терпится провести с Дэном Леви на ринге еще один раунд, и для него самого будет лучше, если этот раунд пройдет подальше от моих дорогих бедных друзей.

– И ты действительно считаешь, что игра стоит свеч, которые осветят потаенные пещеры твоей души и взорвут фейерверк твоего характера?

Никто не смог бы сойтись с Раффлсом без овладения ярким искусством изящной метафоры – и эта пародия на его текучую манеру изъясняться вызвала улыбку на лице моего героя. Но то была лишь бледная улыбка человека, который думает о другом, и мне пришло на ум, что его кивок был довольно грустен. Он стал у открытого окна, затем повернулся и потянулся, точно как я бесконечные двадцать четыре часа назад; мне хотелось узнать, о чем он думает, понять, что именно он мне не раскрыл из того, о чем я не смог бы догадаться. Что-то таилось за его маской веселой воинственности; нет уж, там было нечто, помимо доброго семейства Гарландов и их обыденных несчастий. Эти бедствия явно были поводом. Но могли ли они быть причиной?

Эта ночь была такой же тихой, как и предыдущая. В какой-то момент на меня могло бы снизойти озарение. Но в полной тишине комнаты я вдруг услышал один звук, тихий и мягкий, но вполне отчетливый – источник его находился за дверью.

Это был прерывистый звук осторожного движения, скрип подошвы, который не повторялся несколько долгих секунд, почти неслышимое движение руки вдоль двери, выходившей в коридор. Возможно, я вообразил больше, чем услышал, насчет этой последней детали; но все равно, я был так уверен в том, что происходит по ту сторону, как если бы дверь была стеклянной. Однако между коридором и площадкой была еще одна дверь, которую, как я сразу же припомнил, Раффлс за нами накрепко запер. Неспособный бесшумно привлечь его внимание и всегда готовый застать врасплох нежданного гостя, я, задержав дыхание, слушал, пока мои подозрения не подтвердились, а затем встал с кресла, не говоря ни слова. И тут послышался громкий стук во внутреннюю дверь – за миг перед тем, как я распахнул ее перед вечерним образом господина Дэниэла Леви – сверкающей осанистой фигурой в сорочке с булавкой и в складочку, белом жилете и перчатках, в цилиндре и с прочими признаками выскочки, не чуждого ночной жизни.

– Позволите войти? – сказал он с елейной учтивостью.

– Позволю ли?! – не удержался я от возгласа. – Это мне нравится, учитывая то, что пришли вы уже давно! Я отлично вас слышал, вы подслушивали тут у двери – а возможно, и подглядывали через замочную скважину – и постучались вы, только когда я вскочил, чтобы открыть дверь!

– Полноте, дорогой мой Банни! – воскликнул Раффлс, с укоризной кладя руку на мое плечо.

И он с веселой любезностью пригласил нежданного гостя внутрь.

– Но дальняя дверь была закрыта! – протестовал я. – Он, наверное, взломал ее или как-то вскрыл замок.

– Почему бы и нет, Банни? Не только для любви из всех чувств в этой жизни нет преград! – заметил Раффлс с раздражающим радушием.

– …но и для разряженных бандитов! – воскликнул Дэн Леви, не менее иронично, чем Раффлс, но, возможно, с более мрачной иронией.

Раффлс препроводил его до кресла. Но Леви не стал садиться, а встал позади кресла и ухватился за спинку, как будто готовясь ломать мебель о наши головы в случае необходимости. Раффлс предложил ему выпить – тот отклонил это с лукавой улыбкой, не оставлявшей сомнений в его подозрительности.

– С разряженными бандитами я не пью, – заявил ростовщик.

– Дорогой мой мистер Леви, – продолжил Раффлс, – именно вас я и хотел видеть сегодня, никто более не был бы лучше принят в моем скромном жилище; но уже в четвертый раз за день я слышу, как вы употребляете это устаревшее выражение. Вы, как и я, знаете, что вся вот эта работа в стиле «мы подошли из-за угла» уже отошла в прошлое. Где все те веселые разбойники из старой песни?

– Здесь, в Олбани! – заявил Леви. – Прямо в ваших покоях, мистер Раффлс.

– Ну, Банни, – сказал Раффлс, – полагаю, теперь мы оба должны сознаться в своей вине, какая бы там собака его ни покусала, правда?

– Вы отлично знаете, о чем я, – прорычал наш гость сквозь стиснутые зубы. – Вы медвежатники, мошенники, грабители, вы оба; так что действительно можете сознаваться вместе.

– Медвежатники? Мошенники? Грабители? – повторил за ним Раффлс, склонив голову набок. – О чем этот добрый джентльмен, Банни? Стойте! Я знаю – воры! Обычные воры!

И он протяжно захохотал прямо в лицо ростовщику, и мне.

– Можете смеяться, – сказал Леви, – я слишком стар, чтоб меня провели ваши трюки; единственное, что удивляет меня – то, что я сразу не распознал вас, когда мы были в Австрии, – он злобно оскалился. – Рассказать вам, когда я все понял, мистер Анания Джей Раффлс?

– Даниил в логове лжеца, да и только, – пробормотал Раффлс, утирая слезы с глаз. – О да, побалуйте нас рассказом; это лучшее развлечение за последнее время, не правда ли, Банни?

– Точно! – подтвердил я.

– Я размышлял об этом с утра, – продолжил ростовщик, всем видом выражая презрение к нашим насмешкам – когда вы так гладко и бойко разыграли со мной этот свой спектакль, парочка, слаженная в каждом движении! Один занял деньги, другой заплатил мне моей же монетой!

– Ну, – заметил я, – в этом не было ничего преступного.

– О нет, было, – ответил Леви с широкой всезнающей усмешкой, – в тот момент совершилось преступление, о котором вам следовало подумать прежде, чем его воплощать, если вы действительно те, кем я вас только что назвал. Преступление, совершенное вами, состояло в том, что вы обнаружили себя; но только из этого я никак не мог бы вывести в отношении друга Анании подозрений насчет того дела в Карлсбаде; нет, и даже когда я увидел, что его друг так удивлен тем, что он ездил туда – такой подтянутый, здоровый парень! Да! – воскликнул ростовщик, поднимая кресло и стуча его ножками об пол. – Этим утром я ничего не подозревал, но днем уже был совершенно уверен.

Раффлс больше не улыбался; его глаза были как две стальные иглы, а рот сжался как капкан.

– Я понял, что вы уверены, – произнес он надменно, – и вы в самом деле считаете, что я забрал ожерелье вашей жены и спрятал его в лесу?

– Я знаю, что это так.

– Так какого черта вы пришли сюда один? – выкрикнул Раффлс. – Почему не привели с собой пару крепких парней из Скотланд-Ярда? Я здесь, перед вами, мистер Леви, полностью в вашем распоряжении. Почему бы не запереть меня в камере?

Леви утробно хмыкнул из-под трех золотых пуговиц и бриллиантовой булавки.

– Видно я не из того теста, что вы думаете, – заявил он, – и возможно, вы оба джентльмены не того разбора, как думал я.

– Так мы теперь джентльмены, а? – спросил Раффлс. – Не слишком ли быстрое превращение из разряженных взломщиков, или кем мы там были три минуты назад?

– Возможно, я вовсе никогда и не ставил вас так низко, мистер Раффлс.

– Возможно, вы никогда и не думали, что я забрал ожерелье, мистер Леви?

– Я знаю, что его взяли вы, – ответил Леви совсем другим тоном – умиротворительным, намекавшим на возможность извинения. – Но также я думаю, что вы поместили его туда, где оно непременно нашлось бы. И мне кажется, что вы забрали его только ради развлечения!

– Если вообще забирал, – заметил я. – Что за абсурдное предположение!

– Хотел бы я его похитить! – воскликнул Раффлс дерзко. – Я согласен с вами, мистер Леви, в той толпе унылых персонажей, где мы томились тогда за наши грехи, это развлекло бы меня, как ничто другое.

– Так вам по душе такие развлечения? – проницательно глянув, сделал ход Леви.

– Еще бы, – ответил Раффлс, – я уверен, что по душе.

– А вы не хотели бы еще раз подобным образом развлечься, мистер Раффлс?

– Только не говорите «еще раз», прошу вас.

– Ну так вы хотели бы опять испытать себя в подобном деле?

– Не «опять», мистер Леви, и, если не возражаете, даже «впервые».

– Прошу прощения, я ошибся, – ответил Леви, все больше мрачнея.

– Так значит, вы предлагаете мне впервые испытать на себе этого рода развлечение и украсть что-то? В этом дело, мистер Леви?

Раффлс был великолепен, но и его оппонент смотрелся в своем роде не хуже. Я еще раз восхитился тому, с каким тактом Леви отбросил свои прежние нападки, и тонкой игре, которую он затеял.

– Это больше будет напоминать изъятие, чем кражу, – уточнил он. – Довольно непростое изъятие, мистер Раффлс, это верно, но достаточно невинное даже для любителя.

– Благодарю вас, мистер Леви. Так у вас, значит, есть конкретное дело на уме?

– Верно – возврат имущества, принадлежащего одному человеку.

– И вы – этот человек, так, мистер Леви?

– Именно я, мистер Раффлс.

– Банни, я начинаю понимать, почему он не захватил с собой полицейских!

Я признал, что тоже понял это некоторое время назад; но наш друг и враг шумно протестовал, утверждая, что ни при каких обстоятельствах не выбрал бы этот путь. В свете настоящих событий он сумел обнаружить то, что ускользало от его внимания раньше, когда он обвинял нас в проступках, что могли бы стать основой для уголовного дела. Но, в конце концов, какие у него могли быть доказательства против Раффлса? Мистер Леви сам твердо и прямо поставил этот вопрос. Он мог бы предупредить городскую полицию насчет своих серьезных подозрений, а они могли бы вступить в контакт с австрийской полицией, и улики, помимо ненадежных свидетельств его памяти, скоро отыскались бы; но ничего из этого не может быть сделано сразу, и если Раффлсу будет угодно одобрить его теорию о розыгрыше, признав лишь ее и ничего более, тогда, насколько может судить мистер Леви, не потребуется более никаких мер.

– Помимо этого невинного возвращения вашей собственности, – предположил Раффлс, – ведь именно это ваше единственное условие?

– Условие – не то слово, которое я употребил бы, – заметил Леви, пожимая плечами.

– Скорее, предпосылка?

– Компенсация, вот какое слово точно выразит суть. Вы причинили мне немало хлопот, похитив драгоценности миссис Леви ради собственного развлечения…

– …как это ВЫ утверждаете, мистер Леви.

– Ну я могу и ошибиться, но это мы имеем возможность установить – или не устанавливать, решать вам, – парировал еврей, на миг сняв свою маску. – Как бы то ни было, вы признаете, что это – тот вид развлечения, который был бы вам по душе. Итак, я попрошу вас развлечь себя, изъяв еще кое-что, что принадлежит мне, и попало не в те руки; тогда мы с вами будем в расчете.

– Что ж, – сказал Раффлс, – не случится ничего страшного, если мы услышим, что это за собственность, и где ее, как вы думаете, можно найти.

Ростовщик подался вперед в своем кресле – он уже давно сидел там, хотя сначала и казалось, что кресло его интересует только как орудие самозащиты. Мы тоже придвинулись, образовав треугольник. И тут я обнаружил, что наш гость впервые уставился на меня.

– Я и вас уже видел, помимо сегодняшнего утра! – заявил он. – Мне казалось, что я вспомнил, где – после того, как вы ушли из моей конторы, а вечером я только убедился. Это было в Савое, где я и моя жена обедали, а вы, господа, сидели за соседним столиком, – в его глазах плясала хитрая искорка, однако напрямую случай с упавшим ожерельем он не упомянул. – Полагаю, – продолжил он, – вы партнеры по… развлечениям? Иначе я вынужден настаивать на том, чтобы продолжить беседу с мистером Раффлсом наедине.

– Банни и я – одно целое, – просто сказал Раффлс.

– Если перевести в цифры, вас двое на одного, – отметил Леви, смерив меня взглядом. – Однако если вы работаете вместе, тем больше шансов будет закончить дело, осмелюсь сказать. Но вам ни за что не найти более легкой добычи, господа!

– Опять ювелирка? – поинтересовался Раффлс, будто решив услышать конец анекдота.

– Нет, еще легче – письмо!

– Одно маленькое письмецо?

– И все.

– Написанное вами, мистер Леви?

– Нет, сэр! – громыхнул ростовщик, в тот самый миг, когда, как я мог поклясться, его губы сами складывались для утвердительного ответа.

– Ясно – оно было написано вам, а не вами.

– Опять ошибаетесь, Раффлс!

– Тогда как оно может быть вашей собственностью, мистер Леви?

Повисла пауза. Ростовщик, очевидно, раздумывал, как бороться с новой напастью. Я следил за его тяжелым, но не лишенным привлекательности лицом, и уловил по блеску в хитрых глазах тот момент, когда он отыскал выход.

– Они думают, что письмо написано мной, – заявил он. – Это подделка, написанная на бланке из моей конторы; если это не означает, что оно – моя собственность, то хотел бы я знать что оно такое?

– Безусловно, письмо должно быть признано вашей собственностью! – отвечал Раффлс с очевидной симпатией. – И, конечно, вы говорите о том самом важном письме, которое фигурирует в вашем деле против Факта?

– Именно, – довольно испуганно откликнулся Леви, – но как вы узнали, что это оно?

– В силу своего естественного интереса к этому делу.

– Так вы прочли об этом в прессе, – клянусь, им слишком много позволено писать об этом, между тем как дело еще в производстве.

– Я читал статью в «Факте», из-за которой все завертелось, – ответил Раффлс.

– И те письма, которые приписывают мне?

– Да… но среди них только одно поразило меня, как славная пощечина.

– Именно оно мне и нужно.

– Если оно подлинное, мистер Леви, оно с легкостью может послужить основой для более серьезного дела.

– Но оно не подлинное.

– Вы ведь не первый истец в Верховном Суде, – настаивал Раффлс, выпуская ртом мягкие дымные колечки, – из тех, что прямо из арбитража под опекой адвоката переезжают судиться на улицу Олд Бейли, в уголовный суд.

– Но оно не настоящее, я вам говорю! – проревел с руганью Дэн Леви.

– Зачем тогда оно вам, ради всего святого? Пускай обвинение обласкает его, внесет в суд под звуки труб и пустит в дело как ему угодно; чем меньше оно стоит, тем сильнее взорвется и разнесет все дело на кусочки. Очевидная подделка в руках генерального прокурора! – разглагольствовал Раффлс, тут же подмигивая мне. – Лучшее развлечение со времен дела о том бедолаге, покойном мистере Пиготте; дорогой мой Банни, мы должны присутствовать на процессе!

Беспокойство мистера Леви было бальзамом для моих усталых глаз. Он выложил нам свое дело в самом неприкрытом и бесстыдном виде; уже он был скорее во власти у Раффлса, чем наоборот. Но преждевременно отнять у него чувство превосходства мог бы кто угодно, только не Раффлс: он просто подмигнул мне еще разок. Ростовщик, нахмурившись, глазел на ковер. Неожиданно он подскочил и разразился жалкой тирадой о том, насколько общественное мнение и судебные органы предвзяты относительно людей его честного ремесла. Ни один ростовщик никогда не получал в британском суде справедливого удовлетворения – верблюду гораздо легче было бы пройти через игольное ушко! Хваленые британские судьи в деле против банкира примут любую, пусть даже вопиющую подделку. Единственный шанс спастись – похитить письмо, пока оно не попало в суд…

– Но если будет доказано, что письмо – фальшивка, – настаивал Раффлс, – ничто не сможет более явно и моментально повернуть ход дела в вашу пользу.

– Я уже сказал вам, что я считаю единственной возможностью! – яростно выпалил Леви. – Дайте же, я напомню вам, что и для вас она единственная!

– Будете обращаться в таком тоне, – сказал Раффлс, – я и рассматривать ее не стану.

– Надеюсь, что не станешь ни в каком случае! – добавил я.

– О нет, возможно, но разговор следует вести иначе.

Леви остановил поток своих излияний.

– Так вы сделаете это, мистер Раффлс, или же нет?

– Соглашусь ли похитить ту… подделку?

– Да.

– А откуда?

– Оттуда, где она может быть – полагаю, что из сейфа их адвокатов.

– Кто же адвокаты у «Факта»?

– Бэрроус и Бэрроус.

– Контора на Грейс-Инн?

– Верно.

– Это лучшая фирма в Англии по криминальным делам! – сказал Раффлс, с гримасой в мою сторону. – Их комната для документов, наверное, самая защищенная в мире!

– Я ведь сказал, что работа непростая! – парировал ростовщик.

Раффлса, казалось, одолевали сомнения.

– Трудное дело на первый раз, а, Банни?

– И не говори.

– И вы всего лишь хотите, чтобы их письмо было… изъято, мистер Леви?

– Совершенно верно.

И бриллиантовая булавка сверкнула, колыхнувшись на волне, поднявшейся от утробного смешка.

– Изъято, и ничего более?

– Этого для меня будет вполне достаточно, мистер Раффлс.

– Даже если они хватятся его наутро?

– Пусть скучают по нему на здоровье.

Раффлс сложил пальцы рук, оценивая ситуацию, и покачал головой, не соглашаясь.

– Это принесет вам больше зла, чем блага, мистер Леви. Я склоняюсь к тому, что нужно действовать иначе – если мы вообще собираемся действовать! – добавил он с таким нажимом, что я уж вознес благодарность за то, что он, казалось, решил передумать.

– И что за новый план вы предлагаете? – поинтересовался Дэн Леви, который очевидно не разделял серьезности этого предостережения.

– Нужно взять лист бумаги из вашей конторы и подделать подделку! – заявил Раффлс с блеском в глазах и удовольствием в голосе, которые были мне хорошо известны. – Но я не стану выполнять эту работу с той тщательностью, как тот, кто сделал ту фальшивку. Моя бумага будет выглядеть почти как ваша – до того самого момента, когда господин прокурор предъявит ее на рассмотрении дела в суде. И тогда почва уйдет из-под ног у защиты за пять минут!

Дэн Леви подошел вплотную к Раффлсу, сотрясаясь, как гора желе, и весь лучась светом.

– По рукам! – воскликнул он. – Я всегда верил, что вы мне понравитесь, но насколько вы изобретательны, не знал до этой минуты.

– В рукопожатии не будет смысла, – отвечал Раффлс, все еще скрещивавший кончики тонких пальцев, – пока я не решу взяться за эту работу. И я еще очень далек от этого, мистер Леви.

Я снова задержал дыхание.

– Но вы должны, друг мой, попросту должны! – сказал Леви тоном, полным убежденности. Мне было жаль видеть, как он забыл, что пришел сюда ради угроз. Но, возможно, то была не забывчивость; возможно, он начал видеть в Раффлсе нечто большее, чем раньше, как давно видел я… если так, вдвойне жаль.

– Дело только в quid pro quo[5], – спокойно заметил Раффлс. – Вы ведь не ждете, что я ввяжусь в преступную деятельность, какой бы она ни казалась с точки зрения защиты ваших прав, если вы не вознаградите меня достойно.

Ростовщик снова превратился в того Леви, к которому я привык.

– Полагаю, наградой вам будет полное отсутствие новостей из Карлсбада! – заявил он, хотя и не тем тоном, на который я надеялся.

– Что? – воскликнул Раффлс. – Так вы же сами признаете, что у вас нет никаких улик против меня?

– Возможные улики могут стоить вам пять лет за решеткой, не забывайте об этом.

– В то время как улики против вас из этого вашего письма уже, как вы сами признали, налицо! Впрочем, как хотите, – добавил Раффлс, поднявшись и пожимая плечами. – Если в уголовный суд попадем мы оба, мистер Леви, я буду ставить против вас, на то, что ваш приговор будет вынесен и исполнен, в отличие от моего!

Раффлс налил себе выпить, и, держа декантер в руках, одарил нашего гостя насмешливым взглядом; процентщик выхватил сосуд у него из рук и резко плеснул себе едва ли не с полстакана. Ему казалось теперь, что он рановато начал переоценивать Раффлса.

– Что ж, будьте вы прокляты! – начал он, уставившись на опустевший стакан. – Я доверился вам больше, чем какому-либо другому юнцу вашего пошиба; назовите вашу плату, и заработайте ее, если сможете.

– Вам она может показаться чрезмерной, мистер Леви.

– Наплевать. Выкладывайте, чего вы хотите.

– Вы должны будете оставить ваши претензии по долгу мистера Гарланда; простить ему залог дома так же, как вы сами рассчитываете на прощение; и тогда ваше письмо окажется у вас в руках, а иначе – у полиции до конца недели!

Произнесенное с решимостью и простотой, обращенное к равному, тоном скорее убедительным и умиротворяющим, чем властным и повелевающим, это невероятное требование все же поразило меня до самого сердца своей демонстративной абсурдностью. Как будто свисток судьи прервал важный матч за секунду до трудной ничьей – сердце реагирует на такие вещи раньше мозга, и, что касалось Раффлса, то как ни мало его опрометчивые друзья значили для меня, как ни удивлен был бы я его жертвами ради них, в этот момент я был готов броситься на их поработителя. С внезапной яростью дикарь метнул свой пустой стакан в камин и за треском его последовал такой взрыв ругательств, какой я редко мог слышать от двуногого животного.

– Я удивлен вашим поведением, мистер Леви, – сказал Раффлс презрительно, – если бы мы копировали вашу тактику, нам стоило бы выбросить вас в открытое окно!

Я встал с ним рядом, ради поддержки.

– Да! И я бы приплатил вам, чтобы вы сломали мою шею! – парировал Леви. – Вы ведь скорее полезете в петлю, чем пойдете в тюрьму?

– Так предпочтите альтернативу, – сказал Раффлс, – и ослабьте ваше давление на человека, который не принес вам вообще никакого вреда! Только одними процентами он уже выплатил вам почти всю суму, которую вы ему ссудили в начале; вам гарантирована и выплата ее остатка, но вы пожелали разорить и унизить его ради того, чтобы отомстить нам. Обратите внимание – нам! Ваша вражда направлена на нас, не на старого Гарланда или его сына. Вы совершенно это упускаете. Сегодняшний утренний трюк был целиком нашим произведением. Почему бы вам не возложить вину на нас? Почему бы не пойти навстречу честному предложению и не пощадить людей, не принесших вам вреда?

– Это не честное предложение! – прорычал Леви. – Честное сделал вам я.

Но его ярость имела границы – он начал прислушиваться к Раффлсу и его доводам, впрочем, не выражая никакой любезности. И для того, чтобы склонить его на свою сторону, Раффлс подходил куда лучше.

– Мистер Леви, – начал он, – вы полагаете, что мне есть дело до того, держите ли вы при себе или излагаете во всеуслышание ваши подозрения, которые не можете подтвердить ни малейшей уликой? Вы утратили за границей драгоценный предмет; вам вернули его в целости; и спустя продолжительное время у вас появляется идея, что я – тот злоумышленник, поскольку я одновременно с вами проживал в том же отеле? Это, однако, не пришло вам на ум там же, хотя вы беседовали с грабителем лицом к лицу, и тогда же постоянно общались со мной. Но стоило мне здесь, в Лондоне, занять у вас деньги совершенно обыкновенным образом, как вы утверждаете, что это я самым экстравагантным манером временно позаимствовал ожерелье миссис Леви в Карлсбаде! Бабушке вашей расскажите эту сказку, мистер Леви, на вашем месте я бы так и поступил – никто другой вас и слушать не станет.

– Именно это я и утверждаю, точь-в-точь – а самое главное, что вы этого не отрицаете. Если бы вы не были тем человеком, вы бы не пожелали взяться за подобное же дело.

– Желаю ли я этого? – усмехнулся Раффлс, более чем готовый к этому неотразимому аргументу. – Я всегда готов к новым впечатлениям, мистер Леви, и многие годы я исключительно с академических позиций интересовался искусством взлома – не так ли, Банни?

– Я что-то слышал об этом, – ответил я без запинки.

– В наши унылые времена, – продолжил Раффлс, – взломщик – это почти единственная волнующая и романтическая карьера. Если бы она не была такой дьявольски бесчестной, я мог бы и сам задуматься насчет нее. И вот вы являетесь сюда и предлагаете мне вмешаться в ход правосудия и попрать интересы справедливости; не для того, чтобы обогатить подлого взломщика, но чтобы вернуть то, что является по праву его собственностью, честному финансисту – нечто вроде безалкогольного пьянства, своего рода газировка преступности! Неужели я могу противостоять искушению этого напитка и упустить свой шанс? И, хотя риск у этого дела так же велик, как при старом добром корыстном злодействе, вы вряд ли ждете, что я подвергнусь ему бескорыстно или ради того только, чтобы пощекотать собственные нервы. Вы знаете мои условия, мистер Леви; если не принимаете их, что ж – уже далеко за полночь, и мне пора ложиться спать, пока не рассвело.

– А если я их принимаю? – спросил Леви после значительной паузы.

– Письмо, которому вы придаете такую важность, наверняка окажется в вашем распоряжении к началу следующей недели.

– И мне придется убрать свои руки от той собственности, что готова в них упасть?

– Лишь на время, – заверил его Раффлс. – Но с другой стороны, вы будете навсегда избавлены от опасности столкнуться с обвинениями в шантаже. Как вам известно, судейские не любят ваше ремесло, мистер Леви; оно почти так же дурно для них пахнет, как и шантаж!

Необычная покорность, будто мантией, окутала Дэниела Леви… это случается с особенно темпераментными личностями, но на этот раз она была весьма сомнительной, зловещей, и совершенно неубедительной, если вы спросите меня. Я хотел высказать Раффлсу все, что я думаю, предупредить относительно его соперника, явно лидировавшего в мастерстве коварства. Но Раффлс даже не смотрел на меня. Он, казалось, был очень доволен собой и достигнутым преимуществом.

– Дадите мне время подумать до завтрашнего утра? – спросил Леви, забирая шляпу.

– Если вы действительно имеете в виду утро; к одиннадцати я должен быть у Лордов.

– Увидимся в десять на Джермин стрит?

– Это необычная сделка, мистер Леви. Я бы предпочел держать ее подальше от ушей ваших клерков.

– Так я приеду сюда.

– Буду готов увидеть вас в десять.

– В одиночку?

Ради этой оговорки они оба смерили меня долгим взглядом.

– Вы даже сможете обыскать все помещение и запереть двери.

– А тем временем, – сказал Леви, надевая шляпу. – Я обещаю всего лишь поразмыслить. Я еще не согласился, мистер Раффлс, и не будьте уж слишком уверены, что соглашусь. Я все обдумаю, а вы не питайте лишних надежд.

Он ушел, покорный как ягненок, хотя пять минут назад был свирепым чудовищем. Раффлс проводил его вниз до дворика, и далее на Пикадилли. Несомненно, сегодня он не должен был вернуться – и Раффлс вошел, потирая руки от радости.

– Чудный вечер, Банни! И еще более чудным будет завтрашний день! Но что за плавная и медленная игра на воротцах нас ожидает, Тедди так в своей жизни никогда не играл!

Со всей накопившейся страстностью я перешел к тому, что меня волновало.

– Довольно уже о Тедди! – воскликнул я от всего сердца. – Мне следовало догадаться, что ты пойдешь ради него даже на такой риск!

– Откуда ты знаешь, что это ради его пользы или чьей-либо еще? – спросил Раффлс с горячностью. – Ты полагаешь, я желаю быть побежденным этим животным, Леви, имеет это отношение к Гарландам или нет? К тому же в том, что я собираюсь сделать, куда меньше риска, чем в том, что я уже делал; и все это больше походит на те дела, к которым я привык.

– Вовсе на них не походит, – возразил я, – заключать сделку с этим кабаном, который и не подумает придерживаться ее условий.

– Я заставлю его, – ответил Раффлс. – Если он не сделает то, чего хочу я, то не получит, того, чего хочет сам.

– Но как ты можешь верить ему на слово?

– На слово? – выкрикнул Раффлс, получив ироническое эхо. – То, чем мы займемся, лежит за пределами влияния его слов – речь идет о делах, а не о словах, Банни, делах, заранее приготовленных стряпчими и выполненных Дэном Леви еще до того, как он наложит лапы на собственное письмо с угрозами шантажа. Помнишь Мамашу Хаббарда, он ходил с нами в школу? Он теперь стряпчий где-то в Сити, он обратит все это дело в законную форму для нас, не будет задавать вопросов и ничего никому не выболтает. Оставь мистера Шейлока мне и ему, и мы заставим его делать то, что он должен.

Спорить, пока Раффлс в таком расположении духа, было бесполезно – я, правда, попытался, но он не обратил внимания на то, что я говорил. Он открыл ящичек бюро и вытащил карту, которой я раньше не видел. Я глядел через его плечо на то, как он расправляет ее в свете настольной лампы. Это была карта Лондона, прихотливо испещренная красными кружочками и галочками; был кружок на Бонд-стрит, на Хаф-Мун-стрит, на месте Торнэби-хауса, на Парк-Лейн, и другие, подальше – в Сент-Джонс-Вуд, на Питер-стрит, на Кэмпден-Хилл; галочек было меньше, и мне казалось не так важно определить их широту и долготу.

– Что это, Эй Джей? – спросил я. – Очень похоже на военную карту.

– Это она и есть, Банни! – сказал он. – Это карта войны одного человека против организованных сил общества. Отметки – всего лишь сцены будущих наступлений, а вот окружности это поля состоявшихся боев, в которых ты обычно был единственным сообщником этого человека.

Он ссутулился и кроваво-красными чернилами нарисовал тоненькую галочку на южной стороне Грейс-Инн.

Прославленный газон как раз прихорошился для игры, когда я и Раффлс встретились наутро у Лордов. Я, признаюсь, краснею, когда вспоминаю, что был настолько глуп, предположив, будто он протащит меня контрабандой в павильон; но, возможно, среди всех правил на свете единственными, которые он соблюдал неукоснительно, были правила крикетного клуба Мэрлибоун, и за несколько минут до одиннадцати он присоединился ко мне на трибуне Б. Небо синело так же ярко, как светило солнце, и казалось, что вчерашний кошмарный день был просто еще одним днем в жизни. Но его тропический ливень оставил воздух Лондона прозрачным и чистым, как хрусталь; нейтральный фон обычного дня оживился всплесками живого цвета – ожидающие судьи, кучи опилок на каждом конце игрового поля и пирамида песчаного золота на изумрудном газоне. В тишине ожидания, наставшей перед появлением принимающей команды, у меня в ушах раздавался йоркширский акцент суррейского поэта, выплевывающего свои вирши, что-то вроде «Великий день для мистера Уэбба и мистера Стоддарта», – мимоходом, кстати, убеждавшего толпу в том, что Кембридж победит, поскольку все утверждали, что победит Оксфорд.

– Как раз вовремя! – заметил Раффлс, присаживаясь, и команда Кембриджа появилась из павильона, разнообразно украшенная оттенками синего и в синих же кепках. Одежда капитана была бледной от износа, но страж калитки был одет в самую новую и самую синюю форму из всех, и, даже будучи мужчиной-историком, я ежусь от воспоминания, как ему шел его наряд.

– Тедди Гарланд выглядит, как будто ничего не случилось, – сказал я в тот момент, уставившись в бинокль на фигуру, обряженную в защиту для ног, с розовыми щеками и огромными перчатками.

– Это потому что он знает, что есть вероятность, что ничего дурного больше не случится! – получил я ответ. – Я повидался с ним и его стариком перед игрой, поскольку Дэн Леви уже зашел ко мне.

Я с жаром начал расспрашивать обо всем, что касалось результатов произошедшего разговора, но Раффлс, казалось, просто не слышал. Капитан Оксфорда вышел, чтобы начать иннинг, сопровождаемым еще одним игроком, менее отмеченным славой; первый мяч игры отправился в полет в центр и капитан Оксфорда не смог его остановить. Тедди принял его не без грации и вернул продолжением того же движения в руки подающего.

– Он в порядке! – пробормотал Раффлс с долгим вздохом. – И наш мистер Шейлок – тоже, Банни; мы очень быстро пришли к согласию. Но самое худшее во всем этом то, что я всего лишь приостановлю…

Он осекся, застыв с закрытым ртом, как, наверное, и я в эту минуту. Мяч был послан сильно, отбит, но быстро перехвачен в поле; еще один мяч Тедди перехватил так же умело, как и первый, но он не вернулся к подающему. Капитан Оксфорда все же нанес битой удар в его направлении, и кое-что из возгласов на поле долетело до зрителей.

– Как вам это? – почти сразу же раздался звенящий голос Тедди. Палец судьи взлетел вверх, а рука Раффлса опустилась на мое колено.

– Он поймал его, Банни! – закричал он в мое ухо, перекрывая ликование болельщиков Кембриджа. – На поле лучший отбивающий в обеих командах, и Тедди отбирает у него третий мяч! – он прервался, чтобы проследить за медленным возвращением побежденного капитана и тем, как игроки на поле чествовали Тедди; после этого он дотронулся до моей руки и понизил голос. – Он забыл обо всех своих неприятностях, Банни, если хочешь знать; ничто не побеспокоит его до обеда, если не пропустит какой-нибудь верный шанс. А он не пропустит, увидишь, – хорошее начало для защитника за калиткой значит даже больше, чем для отбивающего перед ней.

Раффлс был прав. Еще одна калитка беспомощно свалилась сразу после этого; затем игра стала несколько более отчаянной, лишенной противостояния мастеров, но наполненной препирательствами и нечастыми отбоями краем биты. Тедди был как будто создан для непростой игры за калиткой и исполнял ее совершенно. Было приятно видеть, как его грациозная фигура, скорченная возле кольев калитки, вдруг моментально распрямляется после броска; его огромные перчатки были точно там, где нужно, а мяч так и лип к ним. Только раз он вскинул их преждевременно, и неплохой мяч, едва задев калитку, улетел прочь; это была его единственная ошибка за утро. Раффлс сидел на месте, зачарованный; по правде говоря, таим же был и я, но между геймами я все же пытался выведать подробности его переговоров с Дэном Леви, и раз-другой мне удавалось вытащить из него детали.

– У старого грешника есть жилье на реке, Банни, хотя я подозреваю, что у него имеется, наверное, и второй дом поближе к центру. Но я уверен, что несколько ночей он пробдит в своем обычном жилище, ожидая меня часов до двух, не меньше.

– И после этого ты нанесешь визит в Грейс-Инн?

– Я уже выбрался туда с утра, на разведку – не стоит терять времени, но, с другой стороны, для этого дела чертовски много нужно узнать. Однако, Банни, опять смена состава; как же быстро идет эта игра, во имя Юпитера!

Мускулистый юноша послал мяч свечой вверх, и страж калитки вернулся за колья.

– Ты мне скажешь, когда пойдешь на дело? – прошептал я, но Раффлс лишь ответил: – Интересно, чего это Джек Стадли не ждет, когда на пироге подрумянится корочка? В треноге нет смысла без быстрой калитки!

Технический сленг современной игры в крикет довольно утомителен, но сейчас он показался мне полной белибердой, и я оставил собеседника ради наблюдения за игрой, которая для Лордов пошла жестко как никогда. Мощно поданный мяч перескочил подающего и ушел полевым игрокам. «Тройка!» – пробормотал Раффлс себе под нос. Следующий мяч после хорошего броска перелетел через плашки на кольях и как ядро шлепнул о перчатку Гарланда. «Прекрасно!» – заметил Раффлс уже менее осторожно. Очередная подача был попросту игнорирована и у калитки, и со стороны бьющего, а за ней последовала еще одна, которую бита перехватила очень сильно, но поздновато. Такой удар мог бы легко разбить ограду павильона. Но он не долетел до нее; мяч застрял в левой перчатке Тедди, и никто из нас не узнал об этом, пока тот не наклонился к передней ноге и не кинул мяч в центр, возвращая равновесие.

– Худший отбой за сегодняшний матч! – поклялся убеленный сединами завсегдатай рядом, как только стих гвалт.

– И лучший перехват! – воскликнул Раффлс. – Ладно, Банни, для меня обедня на сегодня кончена. Если я даже увижу все остальные подачи, ничего подобного, я уверен, не произойдет, но я и смотреть не стану, мне пора идти.

– Но зачем? – спросил я, следуя за Раффлсом в толпу у экипажей.

– Я ведь уже объяснил зачем, – ответил тот.

Я подобрался к нему так близко, как это было только возможно в толпе.

– Ты ведь не собираешься делать это сегодня, Эй Джей?

– Я не знаю.

– Но ты ведь дашь мне знать?

– Нет, если это будет в моих силах, Банни, – разве я не обещал не затаскивать тебя в эту трясину еще дальше?

– А если я смогу как-то помочь тебе? – прошептал я, догоняя его после того, как нас на миг разделила толчея.

– О! Если я не смогу справиться без тебя, – ответил Раффлс, вовсе не вежливо, – я скоро дам тебе знать. Но давай сменим тему; вот старый Гарланд и Камилла Белсайз!

Они заметили нас позже, чем мы – их, и на какой-то миг я почувствовал себя подглядывающим; но это был любопытный момент даже для человека, страдающего от обиды. Разоренный пенсионер выглядел осунувшимся, больным, неприкаянным, настоящее воплощение газетной статьи о нем. Однако дух его сиял через усохшую плоть, бедный старик светился гордостью и любовью, торжествуя, невзирая на все свои невзгоды. Он ловил взглядом каждый подбор своего сына, слышал ликующие крики, и я знал, что он будет слышать их до смертного часа. Камилла Белсайз тоже слышала и видела все, но без того чувства острого торжества. Крикет был для нее лишь игрой, а не той квинтэссенцией и образом жизни, каким он являлся для его поклонников; и реальность так давила на нее, что простая радость, облегчавшая ношу ее спутника, не могла помочь ей. Что ж, подумал я, пока они приближались – старик устал, но радостен, а девушка так меланхолична, невзирая на великолепие своей молодости – очевидно, мужчине принадлежит разум, угнетенный горестями, но ему же принадлежит и молодое сердце.

– Эта игра меня утешила, – услышал я после того, как он сердечно поприветствовал Раффлса. Но Камилла лишь механически что-то говорила, и я поразился тому, как такая утонченная натура не может приободрить себя. Казалось, что ее больше интересует толпа, чем матч. Хотя толпа-то была совершенно обычной.

Раффлс уже отговаривался срочными делами, убедительно бормоча что-то мистеру Гарланду, который пожимал ему руку с несколько озабоченным выражением лица. Мисс Белсайз всего лишь поклонилась, едва отведя глаза от пары плохо одетых мужчин, что привлекло к ним и мое внимание, пока они не удалились к выходу.

Мистер Гарланд следил за игрой с живым интересом, приподнимаясь на цыпочки.

– Мистер Мандерс присмотрит за мной, – сказала ему леди, – ведь правда, мистер Мандерс? – я выдавил что-то утвердительное, и она добавила: – Мистер Гарланд член клуба, знаете ли, и очень хочет попасть в Павильон.

– Только чтобы услышать, что они говорят о Тедди, – сознался бедный старик; и едва мы договорились о встрече между оверами, улучив момент, с озабоченным лицом поспешил прочь.

Мисс Белсайз немедленно повернулась ко мне.

– Мне нужно кое-что обсудить с вами, – сказала она быстро, но безо всякого смущения, – где мы можем поговорить?

– Наблюдая за игрой? – предположил я, размышляя о молодом человеке у колышков калитки.

– Мне прежде всего нужно место, где нас не услышали бы. Речь про мистера Раффлса! – добавила она, взглянув мне прямо в глаза.

Опять дело в Раффлсе! Разговор о нем, и это после всего того, что она разузнала вчера! Мне не слишком нравилась эта перспектива, но я провел мисс Белсайз мимо притененного плющом современного теннисного корта к тренировочной площадке, превращенной ради матча в беседку с газоном.

– И что же насчет Раффлса? – спросил я, как только мы вступили на траву.

– Я боюсь, ему грозит какая-то опасность, – ответила мисс Белсайз. Она резко остановилась и повернулась ко мне, будто мы играли какой-то спектакль для самих себя.

– Опасность! – повторил я, пожалуй, выдав себя виноватым тоном. – Почему вы так считаете, мисс Белсайз?

Моя визави вдруг смутилась.

– Вы ведь не скажете ему, мистер Мандерс?

– Нет, если вы этого мне не разрешите, – ответил я, захваченный врасплох более ее манерой, чем самим вопросом.

– Вы мне это обещаете?

– Безусловно.

– Тогда скажите мне, заметили ли вы двух мужчин, которые прошли мимо нас, как только мы встретились?

– Там было изрядное количество мужчин, – ответил я, чтобы выиграть время.

– Но эти двое были не того класса, что собрался здесь сегодня.

– В котелках и коротких пальто?

– Так вы заметили их!

– Заметил только потому, что вы на них смотрели, – отвечал я, припомнив, что произошло.

– Они напрашивались, чтобы их заметили, – сухо ответила мисс Белсайз, – они следовали мистером Раффлсом из клуба!

– В самом деле?! – встревоженно воскликнул я.

– Они следили за вами обоими, когда вы прибыли.

– Вот паршивцы! Вы тогда заметили их в первый раз?

– Нет, в первый раз я увидела их у ограждения, еще до начала игры. Они были недалеко от Тедди, как мне показалось. Но они не смотрели на него – это и привлекло мое внимание. Я так думаю, они поджидали мистера Раффлса; в любом случае, когда он подошел, они отодвинулись подальше. Но потом они повсюду ходили за нами.

– Вы уверены в этом?

– Я часто оглядывалась, – сказала мисс Белсайз, впервые пряча глаза.

– Вы думаете, что эти люди – детективы?

Я выдавил из себя смешок.

– Я боюсь, что возможно, это они, мистер Мандерс, хотя, кроме как на сцене театра, я детективов не видела.

– Но все же, – настаивал я, с трудом сдерживая усмешку, – вы полагаете, что именно здесь, на игре, за Раффлсом стали бы следить?

– Я теперь всегда готова к чему угодно, – сказала мисс Белсайз, – после того, что услышала вчера днем.

– Вы про бедного мистера Гарланда и его положение?

Это довольно неловкое предположение мне удалось вставить в разговор с большой ловкостью; взгляд моей визави вернулся ко мне, в нем было презрение, возможно, заслуженное.

– Нет, мистер Мандерс, я о том, что случилось между мистером Леви и мистером Раффлсом; вы же прекрасно знаете, что я имела в виду, – строго добавила мисс Белсайз.

– Конечно, вы не отнеслись к этому серьезно? – спросил я, не обратив внимания не выражение недоверия.

– Как бы я могла не отнестись серьезно? Это нешуточное обвинение, учитывая обстоятельства! – воскликнула Камилла Белсайз.

– Считаете, – продолжил я, поскольку она явно не желала быть недопонятой, – бедный старина Раффлс может быть причастен к какому-то ограблению в Карлсбаде?

– Если это было ограбление.

На последнем слове она поморщилась.

– Намекаете, что это мог быть какой-то розыгрыш? – сказал я, припоминая, как жертва сама себя убеждала в этом недавно в Олбани. Камилла не только приняла это предположение с распростертыми объятиями, она даже осмелилась сделать вид, что это было именно то, что она сама имела в виду.

– Это очевидно! – откликнулась она, с таким значительным превосходством, которым мог бы воспользоваться сам Раффлс, но, увы, совершенно не шедшим ей. – Я удивляюсь, почему вы сами об этом не подумали, мистер Мандерс, ведь вы участвовали в той перепалке с мистером Леви всего лишь вчера днем. Мистер Раффлс все нам сам рассказал – и я очень благодарна вам обоим; ну вы понимаете, ради благополучия Тедди, – добавила она, бросив в сторону игрового поля быстрый взгляд, полный раскаяния. – Но все же это показывает, на что способен мистер Раффлс, и это как раз то, что мы обсуждали вчера, говоря о нем.

– Я не припоминаю, – сказал я, довольно быстро все припомнив.

– В оранжерее… – решилась напомнить мне она. – Когда вы спрашивали, что люди говорят о нем, я ответила, что он живет своей смекалкой.

– И игрой за деньги!

– Да, но правда оказалась даже хуже.

– Я не уверен в этом, – сказал я. – Но прожить за счет смекалки ему не удастся, если конечно она велит ему только красть драгоценности, а потом возвращать их обратно.

– Но это был всего лишь розыгрыш, – напомнила она нам обоим немного напряженно. – Если мистер Раффлс вообще этим занимался, это наверняка должен был быть розыгрыш. И было бы ужасно, если бы у него начались неприятности из-за одной неуместной шутки!

Я отлично понимал, что она сейчас чувствует – она действительно беспокоилась насчет «неприятностей» у того, кто ей только вчера не нравился, и кому она не доверяла. Ее голос дрожал от волнения. Слезы проступили на глазах, и для меня ее глаза казались теперь милее, чем раньше, когда я видел их дерзкий взгляд; но я достаточно опрометчиво высказал то, что думал, и слезы моментально высохли.

– Я думал, он вам не нравится? – заметил я, и она немедленно отреагировала:

– Кто вам это сказал? Он ведь так много сделал для Тедди, – продолжила она, – и вчера больше, чем когда-либо еще, – она схватилась за мою руку, – …и вы помогали ему! Мне ужасно жаль мистера Гарланда, еще больше, чем Тедди. Но мистер Раффлс не просто сожалел. Я знаю, что он сделает все, что сможет. Кажется, он думает, что дело нечисто. Он говорил о том, чтобы урезонить этого наглого ростовщика, если даже не предать суду. Будет ужасно, если вдруг это чудовище повернет дело в свою пользу и сможет выдвинуть против мистера Раффлса какие-то обвинения!

Она точь-в-точь повторяла мой тон, говоря насчет «обвинений», и мне показалось, что эхо ее голоса было еще более неискренним, чем оригинал. Но, по крайней мере, я смог понять ее настроение. Мисс Белсайз не была обманута, она всего лишь хотела, чтобы я так думал. Она угадала, что я знаю обо всем, но никто из нас не желал бы признать перед другим, что обвинения против Раффлса были оправданны.

– Но зачем за ним следили эти люди? – сказал я, начав гадать об их намерениях. – Если бы против старины Раффлса было что-то конкретное, неужели его не арестовали бы?

– О! Я не знаю! – таков был ее слегка раздраженный ответ. – Я всего лишь думаю, что его стоит предупредить о том, что за ним следят.

– Вам при этом не важно, в чем он виновен? – поинтересовался я.

– Нет! – ответила она. – Что бы он ни натворил, все покрывает то, что он сделал для Тедди вчера!

– Так вы хотите, чтобы я предупредил его?

– Да – сама я этого не сделаю!

– И вы предполагаете, что он действительно взял ожерелье у мистера Леви?

– Так мы все считаем.

– Но допустим, что это вовсе не была шутка?

Я говорил так, будто хочу в шутку предположить непредставимое; все, чего я желал услышать, было выражение лояльности от этого нового, неожиданного, и все еще ненадежного союзника. Этот бросок наудачу оказался неожиданно успешен; мисс Белсайз взглянула прямо мне в глаза, и одним этим взглядом внушила мне уверенность.

– Что ж, после вчерашнего… – сказала она. – Я бы все равно его предупредила!

– Вы будете защищать Раффлса, и вам неважно даже, прав он или нет? – пробормотал я, понимая наконец, что Камилла Белсайз полностью стала на нашу сторону.

– Против этого грубого вымогателя – определенно! – ответила она, не отказавшись от оговорки. – И уж совершенно не важно, что я при этом думаю о нем – после того, что вы двое сделали для Тедди вчера.

Мы уже некоторое время продолжали движение, и теперь я остановился как вкопанный. И глянул на часы. Оставалось несколько минут до перерыва на ланч.

– Если Раффлс отправился на кэбе к себе, – сказал я, – то он уже почти приехал, и я мог бы позвонить ему по телефону.

– На площадке есть телефонная будка?

– Телефон есть в павильоне, полагаю, но только для членов клуба.

– Тогда вам стоит найти телефон где-нибудь поблизости.

– А как насчет вас?

Мисс Белсайз сверкнула улыбкой, означавшей полную и безусловную независимость.

– О, я буду в порядке, – сказала она. – Я знаю, где искать мистера Гарланда, даже если я не найду по пути кого-нибудь, кто проводил бы меня.

Но именно она проводила меня до высокого турникета на выходе к Веллингтон Роуд.

– Понимаете ли вы, почему я хочу предупредить мистера Раффлса? – сказала она с нажимом, когда мы уже пожали руки на прощание. – Это все только потому, что вы и он были так добры к Тедди!

И поскольку в конце она так и не напомнила мне о моем обещании, я с неохотой решился действовать строго по договоренности, хотя Раффлс мог и вовсе не думать о той, кто начала наконец думать о нем лучше.

В короткой записке от Раффлса, которая была небрежно сохранена для меня в клубе, тот признавался, что знал о том, что за ним следят – еще до прибытия к Лордам: «…но не было толку обсуждать это, пока у противника развязаны руки». Он объяснил простые способы, при помощи которых избавился от джентльменов в котелках, связав им конечности согласно собственной метафоре. Он взял коляску до того выхода из Олбани, что ведет на Бэрлингтон Гарденс и попросил подождать, пока он переоденется в своей квартире; после этого он отправил Бэркло заплатить кэбмену, а сам вышел на Пикадилли, пока мужчины в котелках присматривали за задним выходом. Кстати, в этом месте я заметил одного из той парочки, когда проезжал там сам после тщетных потуг дозвониться из будки у Лордов; правда, к этому времени его пособник дежурил на Пикадилли, и Раффлс не только выпорхнул с неопаленными крыльями, но и оставил несчастных громил стеречь пустую клетку. Он не вполне несправедливо отозвался о слежке термином «любительщина». Таким образом, я испытал еще большее удивление, хотя и не меньшее облегчение, узнав, что он «собирается в провинцию на остаток недели, чтобы держаться от них подальше», но вернется вечером в понедельник, «чтобы сдержать обещание, о котором ты, Банни, знаешь. Если хочешь, встретимся под часами на вокзале Ватерлоо (фланелевая сумка, теннисные туфли, в общем, ты понимаешь) в магический час, ровно в двенадцать».

Хотел ли я этого?! Я даже авансом поднял стакан за это приглашение, более льстящее моему самолюбию, чем все, что я видел от Раффлса до этого; ведь я еще слышу его иронические рассуждения о том, что он обязательно даст мне знать, когда не сможет справиться без меня – и вот очевидно лишенное иронии очаровательно заблаговременное признание этого лестного факта. Это перевернуло все мое понимание дела. Возможно, я и осуждал риск, на который Раффлс шел ради своих прочих друзей, но чем больше я был вовлечен в их спасение, тем менее скептически я был настроен. К тому же я сам был очевидно связан с конфликтом, развивавшимся между моим другом и нашим общим врагом; возможность оказаться поверженным Дэном Леви после нашей первой небольшой победы над ним была не более приятна для меня, чем для Раффлса. Так что я хорошенько выпил за его уничтожение, и затем выбрался наружу, чтобы проследить за его нелепой гвардией, тешившей себя мыслью о том, что они следят за Раффлсом. Идиоты торчали на тех же местах! Тому, который стоял на Бэрлингтон Гарденс, казалось, было невыразимо скучно, со своими свалявшимися бакенбардами и небритой челюстью он представлял самую вопиющую пародию на детектива, даже будучи одет вполне подходяще. Второй громила был не менее примечателен, обладая бочкообразной грудью и мощным фасадом отпетого драчуна; но во времяпрепровождении на Пикадилли он, как казалось мне, меньше занимался слежкой, нежели избегал ее. В своей бесполезности они были один совершеннее другого; наблюдение за ними подняло мой боевой дух до небес.

Я провел остаток дня в подобном же занятии, карауля мисс Белсайз у Лордов, пока наконец не представилась возможность передать ей, что Раффлс в полной безопасности. Возможно, я слишком сильно выказал свое удовлетворение, но в любом случае это был всего лишь факт, который интересовал мисс Белсайз; детали, которые я живописал, вызвали у нее отторжение, вполне согласующееся с тем, какую предубежденность она обнаруживала к Раффлсу вчера, но вовсе не с тем благодарным участием, которое она выказала с утра. Я ясно чувствовал, что за ее обновленным отношением к Раффлсу стоит одна благодарность – и более ничего. Раффлс никогда не производил такого впечатления на эту девушку, как на всех нас; обыкновенным образом обрученная с обыкновенным юношей, она была устойчива к очарованию, которое ослепляло нас. Нет, хотя она и не созналась бы в этом мне как его другу, хотя, как и Леви, она притворялась, что принимает теорию о глупом розыгрыше, я был сейчас более уверен, чем когда-либо, что она догадалась, и притом всегда подозревала до того, кем Раффлс на самом деле был, и из-за этого ее естественное неприятие было большим, чем когда-либо. Но все же я был вполне уверен, что она не предаст его ни словом ни делом; и что какой бы вред ни мог произойти от его текущих планов, Камилла Белсайз не будет его причиной.

Но теперь я был полон решимости сделать все что можно ради уменьшения ущерба, чтобы помочь Раффлсу в том альтруистическом разгуле, которому он себя посвятил, причем помочь не в качестве пятого колеса для его бесшабашного экипажа. Итак, я приступил к торжественной подготовке к событию, которое нас ожидало: этому были посвящены турецкая баня в субботу, тихое воскресенье между Маунт-Стрит и клубом, и большая часть понедельника, проведенная в горизонтальной неподвижности и хладнокровной подготовке к ночной работе. Когда наступил вечер, я взял на себя обязанность разведки места будущего предприятия перед встречей на Ватерлоо.

Еще одни прохладный звездный вечер, казалось, выманил на улицы весь город с чадами и домочадцами. Потоки уличного движения были плотными, как никогда, но заводи города опустели, а омут Грейс-Инн высох до последнего человечка. В один момент, пройдя через ворота, я попал из шума и суеты Холборна в абсолютно пустынный квадрат голой земли и звездного неба над ней. Контраст был сам по себе пугающим, но, помимо того, я был там в первый раз; и именно поэтому сразу же потерял представление о том, где я – находясь на Южной площади Грейс-Инн, но будучи под впечатлением, что попал на саму площадь Грейс-Инн. Здесь я начал безнадежные блуждания в поисках конторы Бэрроус и Бэрроус. Тщетно я осматривал дверь за дверью, и уже начал осознавать свою ошибку, когда маленькая точка оторвалась от Холборна и проследовала моим путем, хотя и производя уверенные шаги человека, знающего, куда он идет. Я метнулся от двери, чтобы узнать, где нужная мне, но человек прошел через площадь еще до того, как я смог перехватить его, и когда он пересекал луч света, падавший из второй арки, я отпрянул, благодаря Провидение и Раффлса за туфли на каучуковой подошве. Этот человек не успел заметить или услышать меня, но я в последний момент узнал в нем более грузного из двух громил, которые следили за Раффлсом три дня тому назад.

Он прошел под аркой, не оборачиваясь. Я еще раз похвалил себя, находясь с другой стороны арочной стены: отсюда я стал свидетелем неожиданной встречи на площади, хотя и не мог непосредственно ее наблюдать.

Быстрые шаги остановились, и негромкий нетерпеливый возглас: «Ага! Вот ты где!» донесся с одной стороны арки, а такой же отклик: «Ну?! И где же он?» – с другой.

– Делает дело, – прошептал первый голос. – По уши в нем завяз!

– Когда он вошел?

– Где-то с час назад, когда я послал гонца.

– Каким путем?

– Поверху, через семнадцатый номер.

– В следующую дверь?

– Точно.

– Через крышу?

– Не знаю – он не оставляет следов. Я хотел посмотреть…

– Ну, наверное, обычным способом, с лесенкой и люком?

– Да, только лесенка висит там, где обычно. Не мог же он ее сам за собой повесить, верно?

Второй голос издал рык; после этого он выразил сомнение в том, что Раффлс (меня пробрало до костей, когда я услышал, что это они о нем) мог успешно вломиться в адвокатскую контору. Однако первый голос был вполне уверен в этом – как и я.

– Так нам теперь торчать тут, – пробормотал пришедший, – пока он не выберется?

– Точно. Но мы его не пропустим. Он точно вернется через площадь или сады, то есть ему придется лезть через ограду на Филд Корт. Мы его так и так прищучим, а вон там есть приступка, на которой можно присесть и смотреть туда и сюда – как будто точно для нас сделана. Пошли, увидишь… это у двери в старый зал…

Больше ничего мне понять не удалось – первые их шаги, а потом несколько пройденных ими ярдов сделали разговор неразборчивым. Но я слышал довольно. «Обычный способ, с лесенкой и люком!» Эти благословенные слова уже доказали мне свою ценность, как будто были отлиты из золота.

Теперь можно было дышать свободно; я расслабил мышцы и повернул голову, без опаски выглядывая в арку: открывался вид на всю западную сторону двора Грейс-Инн, с его сумеречной бахромой платанов, живописным рядом фонарей, мощеной дорожкой, его стеной со множеством окон, покрытой протяженной крышей. Тусклые огоньки теплились в каждом вертикальном ряду лестничных окон над каждой дверью; если бы не они, темнота этого грандиозного фасада была бы непроглядной. Однако в каждом из этих темных окон или за любой из этих стен я представлял себе Раффлса за работой так же ясно, как только что слышал разговор его врагов, замышлявших погубить его. Я видел его в сейфе. Я видел его у стола с бумагами. Я видел, как он аккуратно возвращает на место все, что успел тронуть, лишь для того чтобы выбраться наружу и попасть в руки закона. И я думал, что даже это ужасное завершение его плана – недостаточное для него наказание за то, что он позволил мне думать, будто я могу стать ему полезен, хотя на самом деле он с самого начала не предполагал ничего подобного! Что ж, теперь я смогу вмешаться; если Раффлс желает быть спасенным от последствий собственной опрометчивости, я и только я смогу спасти его. Это был шанс показать ему мою действительную ценность. Но все же сложность предстоящего дела могла бы устрашить и самого Раффлса.

Я знал, что делать, лишь только мне удастся отыскать дом, который Раффлс выбрал в качестве базы для своего предприятия; по крайней мере я знал, что следует попытаться сделать, и что я смогу проследить ход действий Раффлса. Однако злокозненная парочка своим разговором подсказала мне, где искать. Они сейчас были за углом, который скрывал их от меня; оттуда доносились отдельные слова; поскольку они видели меня раньше, то немедленно узнали бы, и могли бы броситься на меня, если бы я прошел мимо… Но вот…

Ясно!

Толчея Холборна показалась странной и нереальной, когда я опять ввинтился в самую ее середину. Однако я тут же покинул ее, запрыгнув в омнибус, но мы вновь воссоединились, как только я выскочил из него через две минуты по моим часам. Еще через минуту я пытался устроиться поглубже на сиденье кэба, который вез меня в Грейс-Инн.

– Я не помню номера, – сообщил я кэбмену, – но это двери через три или четыре от Бэрроус и Бэрроус, поверенных.

Ворота на Холборн открылись для меня, но привратник не видел, как я входил в первый раз, поскольку шел я через боковой проход. Когда мы въехали через дальнюю арку на площадь, я прижал свое лицо к заднему стеклышку кэба и повернулся к Филд Корт. Противники, вероятно, покинули свое местоположение, и я мог встретить их лицом к лицу, когда спрыгнул на брусчатку – я понимал, что есть риск, но все обошлось. Мы проехали единственный дом с наружной дверью на площадь (сейчас она заложена), и через одну табличку я с волнением наконец прочитал надпись: Бэрроус и Бэрроус. Кэбмен поднял флажок; мой шиллинг (я добавил целых шесть пенсов на чай – для удачи) перешел через лючок из рук в руки – и вот уже я пересекал брусчатку, чтобы подняться на крылечко через четыре двери от нужной мне адвокатской конторы, а кэбмен начал поворачивать лошадь.

Я встал на последней из широких ступенек – в пространство подъезда слева и справа выходили двери богатых контор, а в середине на площадь смотрело окно. Я немного подождал у него; как только мой экипаж выехал через арку, свет его ближайшей лампы дважды моргнул – его заслонили две фигуры на ступеньках у выезда – они не окликнули и не остановили кэбмена, не было слышно ни звука, кроме цокота копыт и звона колокольчика, и вскоре я слышал только биение собственного сердца, усилившееся, как только я начал подъем по ступеням на своих бесшумных резиновых подошвах.

Наверху лестницы я остановился, чтобы поблагодарить мои счастливые звезды; конечно же, на последней площадке с мощного штыря под потолком свисала длинная стремянка, а прямо над площадкой размещался люк! Я подошел, чтобы рассмотреть имена на дверных табличках – одна надпись возвещала, что за дверью находится какая-то мелкая адвокатская контора, а вторая дверь принадлежала частному лицу – просунув пальцы в почтовый ящик, я решил, что его давно нет дома, так как обнаружил внутри изобилие писем. Ничто мне не угрожало. Я немедленно снял стремянку. Нужно было только аккуратно поставить ее, не производя лишнего шума; после этого я поднялся через люк без малейшего замешательства или препятствия – пока не попытался разогнуться на чердаке, и моя голова не встретилась с обрешеткой черепичной крыши.

Это несколько беспокоило меня, по нескольким причинам – ведь я не мог оставить стремянку на площадке, а она была в два раза выше моего роста. Я зажег спичку и осветил длинную панораму, заполненную паутиной и деревяшками. Чердак был достаточно длинный, люк находился как раз под коньком крыши, а я – немного сбоку от верха стремянки. Осталось втянуть ее в люк, что я и сделал, хотя и не так тихо, как мог бы того пожелать. Я встал на колени и вслушивался в тишину через открытый люк минуту с лишком, а потом с величайшей осторожностью закрыл крышку – только шуршание и писк на чердаке свидетельствовали о том, что я кого-то потревожил.

Запачканное слуховое окошко рядом смотрело не на площадь, но, как и лючок рядом с ним, открывалось на большую впадину с краями из некогда красной черепицы, теперь, в звездном свете, казавшейся иссиня-черной. Было славно стоять тут, в потоке свежего ночного воздуха, невидимым ни для человека, ни для зверя. Бездымные трубы рассекали звездное полотно, похожие на стволы деревьев, поднимавшиеся из этих строгих расщелин крыш и путавшиеся в кроне из телефонных проводов. Впадина, на которую я смотрел, кончалась двумя одинаковыми склонами, насколько было видно, и, судя по ее длине, несомненно, тянулась вдоль фасада одного из домов; когда я вскарабкался по склону ее южной оконечности и перевалил в еще одну такую же впадину, стало ясно, что я прав. Я забрался внутрь в четвертый дом за конторой Бэрроус и Бэрроус, или может быть, в пятый… Так, я пересек три впадины, значит, все верно.

По обеим сторонам каждой впадины были редкие мансардные окна, те, что тянулись по сторонам квадрата, вели на чердак; но те, что были по другую сторону, определенно выходили в комнаты на последних этажах. Внезапно я обнаружил, что одно из них широко распахнуто, и наткнулся на веревку, моток которой свернулся на крыше, похожий на змею. Я наклонился и на ощупь узнал любимый манильский канат Раффлса, который сочетал шелковую гибкость и прочность стального троса. Он был закреплен на оконной раме и свисал внутрь комнаты, из которой пробивался тусклый свет пламени: комната была обитаема, насколько я мог судить! Однако мое тело должно было последовать туда, куда Раффлс проложил путь; и когда я свесился вниз, то приземлился раньше, чем ожидал – притом на что-то не очень надежное. Затухающий свет огня, пробивавшийся через решетку кухонной плиты, обнаружил, что мои теннисные туфли находятся посреди кухонного стола. На ковре перед плитой потягивалась кошка, и я спустился со стола так же ловко, как это сделала бы она.

Выход из кухни обнаружился быстро, а за ним – коридор, такой темный, что окно в конце него казалось картиной, разрезанной посередине. Однако оно смотрело не площадь, и когда я подкрался к нему и выглянул, мне показалось, что я слышу переговоры наших врагов внизу, когда я увидел их силуэты на прежнем месте. Но сейчас стоило обратить внимание на то, что я находился в стане другого врага, и на каждом шагу я приостанавливался, прислушиваясь, чтобы вовремя услышать топот вскочившего с постели хозяина. Но не было ни звука, я наконец отважился чиркнуть спичкой по брючине, и при свете огонька нашел выход. Дверь была не заперта и даже не закрыта – такую же щель я оставил, миновав ее.

Комнаты напротив, казалось, были пусты – а помещения на втором и первом этажах частично отгораживались распашными дверями, ведущими в разные отделы могучего организма конторы Бэрроус и Бэрроус. На площадках не было освещения, и мне пришлось собирать информацию, зажигая спички одну за одной и коллекционируя изобильные надписи на стенах – предательские отсветы спичек я старался скрыть положением своего тела. Таким образом я без труда проложил себе путь к персональному кабинету сэра Джона Бэрроуса, главы вышеозначенной фирмы; я тщетно искал луч света, который пробивался бы из-под какой-нибудь из массивных дверей красного дерева, украшавших эту часть конторы. Потом я начал по очереди толкать каждую дверь, но они были закрыты. Только одна поддалась мне – но даже когда она открылась на несколько дюймов, за ней не было ничего, кроме темноты; однако несколько следующих дюймов подарили мне окончание моих поисков и прекращение приключений в одиночку.

Плотная и абсолютная темнота была нарушена в одной-единственной точке потоком света, исходившим от крохотной лампы накаливания в центре комнаты. Этот ослепительный, раскаленно-белый атом освещал почти неподвижную руку и перо, нависшее над белоснежным бумажным диском; а на другом краю стола устроилось оружие, отражавшее свет всеми начищенными металлическими частями. Это был Раффлс, занятый очередной шалостью. Он не услышал меня и не мог увидеть; но уж, если на то пошло, он вовсе и не отрывался от своего дела. Иногда его лицо наклонялось набок, и я видел, что оно застыло в абсолютной концентрации. Брови его были нахмурены, губы плотно сжаты, но все же на них лежала тень той улыбки, с которой Раффлс подавал мяч на поле или сверлил дыры в двери сейфа.

Пораженный и зачарованный, я застыл на несколько мгновений перед тем, как прокрасться внутрь и громким шепотом известить его о моем присутствии. Но в этот момент он услышал мои шаги, схватил электрический фонарь и револьвер, и наставил на меня последний в свете первого.

– Эй Джей! – прошипел я.

– Банни! – воскликнул он, одновременно удивленно и раздраженно. – Какого черта все это означает?

– Ты подвергаешься опасности, – прошептал я. – Я пришел предупредить тебя!

– Опасность? Да когда я ей не подвергался! Но как ты понял, где меня искать и во имя всего святого, как ты пробрался сюда?

– Я тебе в другой раз расскажу. Ты ведь помнишь тех двух громил, что за тобой следили?

– Ну еще бы.

– Они ждут тебя внизу как раз сейчас.

В тусклом свете Раффлс несколько секунд вглядывался в мое лицо.

– Так пусть подождут! – ответил он, и, разместив фонарь на столе, положил револьвер, снова взяв перо.

– Они – детективы! – попытался я увещевать его.

– Неужели, Банни?

– Но кем еще они могли бы быть?

– Действительно, кем? – пробормотал Раффлс, погружаясь в свою работу и со склоненной головой тщательно водя пером.

– Ты ушел от их слежки в пятницу, но они откуда-то знают все о твоих делах и устроили засаду здесь, по одному или вдвоем они с тех пор за тобой следили. Я думаю, что это Дэн Леви натравил их, а выдумка про письмо нужна была для того, чтобы заманить тебя в ловушку и поймать с поличным. Ему вовсе не нужна была копия; ради Бога не трать время на то, чтобы ее закончить!

– Я с тобой не согласен, – сказал Раффлс, даже не глянув на меня, – и я не прерываю работу на середине. Твоим драгоценным детективам придется подождать, Банни, и, кстати, тебе – тоже, – он поднес свои часы к лампе фонаря. – Минут через двадцать мы действительно окажемся в опасности, но в ближайшие десять безопаснее, чем здесь, не может быть и у тебя дома под одеялом. Так что дай мне закончить мое дело без помех, или тебе лучше исчезнуть так же, как ты появился.

Я отвернулся от Раффлса и его фонаря, и пошел, спотыкаясь, на лестницу. Кровь кипела у меня в венах. Здесь я на ощупь прокладывал путь к нему, преодолевая трудности, которые и его самого могли бы озадачить, – как человек, плывущий к безопасному берегу со спасительным канатом от потерпевшего крушение корабля – подвергаясь такому же смертельному риску и с не менее благородным предназначением. И – ни слова благодарности, ни звука поздравления, одно лишь: «уходи, как пришел!» Во мне зрело искушение достаточное, чтобы уйти насовсем: когда я стоял один на площадке и вслушивался в тишину, я клянусь, что мог позволить своему гневному сердцу радушно поприветствовать даже ищеек с площади, веди они за собой хоть роту полицейских.

Но моя кипящая кровь похолодела, когда теплое дыхание коснулось моей щеки, а рука – плеча в один и тот же кошмарный миг.

– Раффлс! – воскликнул я придушенно.

– Тише, Банни! – хихикнул он мне прямо в ухо. – Ты что, не понял, что это я?

– Я тебя и не услышал, зачем ты так подкрадываешься?

– Видишь, ты не единственный, кто на это способен, Банни! Признаю, поделом было бы мне, если бы ты навел на нас полицию.

– Ты закончил свое дело? – спросил я грубо.

– Еще бы!

– Тогда тебе лучше поспешить и вернуть все на места.

– Готово, Банни; моя красная ленточка повязана на подделке такого качества, что святой крест понадобился бы, чтобы доказать, что это липа; сейф заперт, и все бумаги на своих местах.

– Я и звука не слышал.

– Это потому, что звуков я не производил! – заявил Раффлс, ведя меня под руку вверх по лестнице. – Видишь, как ты меня раздразнил, Банни, старина!

Я больше ничего не говорил, пока мы не добрались до закрытой квартиры на последнем этаже; там я попросил Раффлса быть потише, еще больше понизив голос, чем раньше.

– Почему, Банни? Ты думаешь, там есть люди внутри?

– А что, их нет? – воскликнул я с облегчением.

– Ну ты льстишь мне, Банни! – рассмеялся Раффлс, пока мы прокладывали путь вперед. – На наш случай они держат тут Джона Бульдога, внушительного швейцара, с настоящим Крестом Виктории на мужественной груди. Когда б он был бы дома, стоило ему застать меня тут, и одному из нас пришлось бы умереть – и кто бы это ни оказался, было бы обидно. Ах вот ты где, кошечка, бедная киса!

Мы добрались уже до кухни, где кошка терлась о ноги Раффлса.

– Но ради всего на свете, скажи, как ты избавился от него посреди ночи?

– Мы сдружились с ним, когда я заходил сюда в пятницу; разве я не говорил тебе, что у меня встреча с надутым шефом этой печально известной фирмы, когда уходил от Лордов? Мы поговорили о том, чтобы упрочить его и без того непревзойденный список клиентов, но об этом я позже расскажу. Мы еще раз поговорили сегодня, и я к слову спросил нашего орденоносного кавалера, был ли он раньше в театре – он, знаете ли, заметил на мне синий кембриджский шарф, и посетовал, что никогда не мог посмотреть игру у Лордов. В общем, я вместо этого взял ему билеты на «Розмари», ну, конечно, пришлось поклясться, что они только что были мне подарены и я просто не могу пойти… Ты бы видел, как просиял наш герой! Так что он там, вместе с женой, ну или был, пока не опустили занавес.

– Боже мой, Раффлс, так пьеса кончилась?

– Примерно минут десять назад, но все это время они идут сюда, если только им не придет на ум взять кэб.

То есть Раффлс сидел на кухонном столе перед огоньком, болтая ногами, пока этот грозный ветеран вместе с женой каждую минуту приближался к Грейс-Инн!

– Что ж, дорогой Банни, пора бы взбодриться и выкарабкаться отсюда по возможности бесследно и беззвучно, до того, как я услышу, как ключ нашего героя поворачивается в замке. После тебя, Банни.

С дрожащими коленями я полез на крышу, Раффлс держал веревку, чтобы облегчить мне дело. И вновь я выпрямился под звездами и телефонными проводами и прислонился к ближайшей трубе, чтобы подождать Раффлса. Но еще до того, как я его заметил, даже до того, как я услышал его избыточно бесшумные движения, я обнаружил кое-что, от чего у меня побежали мурашки.

Это не был звук ключа в замке. Нет, гораздо хуже. Это были голоса на крыше и шаги тех, кто приближался к нам по соседней черепичной впадине.

Я присел возле мансардного окошка, и увидел поднимающегося Раффлса.

– Они забрались за нами сюда! – прошептал я, ему в ухо. – На соседней крыше! Я слышу их!

Раффлс приподнялся на руках над проемом окна, пристроил колени на крыше, и постепенно выполз на четвереньках на зажатый черепицей узкий свинцовый водоток под окном. На другой стороне, ярдах в двух, поднималось мощное произведение из кирпичной кладки, многоголовый монстр, увенчанный печной трубой на каждой голове и полным набором проводных бакенбард. За эту-то Горгону мира крыш Раффлс и запихнул меня без лишних слов, а сам нашел убежище рядом, пока приглушенные голоса становились все отчетливее. Это были как раз те голоса, что я слышал на площади раньше, но интонации успели поменяться. Теперь это, судя по тону и словам, был враг, «разделившийся сам в себе».

– Ну вот же, мы попали вообще не туда! – рыкнул один из голосов, принадлежавший тому, кто прибыл на площадь вторым.

– Точно, – проворчал другой, – причем это началось, когда ты решил за ними подняться. Нужно было сидеть на месте.

– Пока этот второй парень шлындает тут туда-сюда, не моргнув глазом?

Раффлс толкнул меня, и я понял, что я наделал. Но слабак из этой парочки все продолжал стенать насчет позиции на твердой земле, которую они опрометчиво покинули; он выступал за скорейшее возвращение, пока есть еще время; повороты и аргументы этого спора уже начали меня увлекать и озадачивать, когда тот, кто шел впереди, ругнулся, обозначив обнаружение открытого окна и веревки.

– Мы их прижали! – прошептал он, приободренный. – Теперь они, как крысы в ящике!

– Ты забыл, что нам нужно кое-что от него получить.

– Ну так надо ведь сначала его поймать, верно? А как ты поймешь, что тот, второй, не предупредил его? Если предупредил, а мы бы остались внизу, они б легко нас обошли.

– Для них дело будет только еще легче, если мы спустимся туда, внутрь, – отвечал второй с приметным волнением. – Они нас услышат и затаятся. Там темно! У нас не будет ни чертова шанса.

– Ладно! Давай, беги, спасай шкуру. Я лучше буду работать один, чем с проклятым трусом!

Положение было похоже на то, что мы неоднократно переживали с Раффлсом в прошлом. Бедный громила, игравший мою роль, так же сердечно обижался на сомнение в его отваге, как это делал я. Он всего лишь старался быть осмотрительным, и только мы с Раффлсом знали, насколько он прав. Я надеялся, что этот урок Раффлс усвоит. Этот разговор и действия гораздо больше напоминали одно из наших предприятий, чем методы полиции, насколько они были нам известны. Мы услышали шорох одежды главаря и треск его пуговиц, когда он начал перебираться через край оконной рамы. «Прямо как в старые времена», – услышали мы его бормотание; и после этого несколько секунд слабак шептал что-то себе под нос, очевидно, прикидывая, стоит ли ему последовать тем же путем.

Я чувствовал сострадание к этому громиле в каждую секунду его подневольного продвижения. Но мера сострадания еще была не исчерпана. Раффлс тихонько, как кошка, выбрался из-за нашего укрытия; обеими руками вцепившись в кирпичное сооружение, я следил за ним, высунув голову за угол. Бедолага, игравший мою роль, стоял на четвереньках у окна, заглядывая внутрь, почти целиком влезши в окно. Я видел, как Раффлс ухмыльнулся в свете звезд, поднял ногу, и бедолага исчез в проеме. Послышался глухой стук, затем двойной треск и взрыв ругательств, у меня не осталось сомнений, что второй громила приземлился прямо на первого. Из того, что я услышал, стало понятно, что оба пережили падение.

Но Раффлс не стал любоваться плодами своей работы; веревка едва колыхнулась у моих ног, когда он отвязывал ее от рамы.

– Вперед, быстро, как фонарщики, Банни!

Мы бросились изо всех ног через долины из свинца и холмы из черепицы…. Шум в кухне затих, когда мы перевалили через пару крыш, удаляясь от конторы Бэрроус и Бэрроус.

– Вот здесь я вылез, – указал я Раффлсу, когда мы пробегали мимо нужного окна. – Там лестница, которую я затащил на чердак!

– Нет времени на лестницы! – рявкнул Раффлс через плечо, не останавливаясь в своем движении ни на секунду. Я и сам не желал его задерживать – я услышал суматошный шум, где-то позади нас и чуть ниже; на площади просвистел полисмен и раздался топот шагов.

– Это за нами! – ахнул я. – Лестница! Лестница!

– Да черт с ней, с лестницей! – грубо ответил Раффлс. – Это вообще не за нами, это мой друг ветеран пришел домой и обнаружил тех придурков.

– Он решит, что они – воры?

– Да пусть решает, что хочет! Нам нужно еще перебраться через все крыши на нашей стороне квадрата, потом через все, что на примыкающей, и, если получится дойти до последней лестницы на углу, тогда мы только на секунду засветимся на площади, перед тем, как выйти к Верулам Билдингс.

– Там что, есть еще одни ворота? – спросил я, перескакивая по черепице вслед за ним.

– Да, но они закрываются и привратник уходит в двенадцать, а это уже очень скоро. Постойте, Банни! Кто-нибудь из полиции может следить за крышами из верхних окон через площадь; они нас заметят, если мы будем слишком беспечны!

Мы приблизились к одному из поперечных черепичных скатов. До того мы просто отважно перескакивали их на своих удобных и бесшумных резиновых подошвах, но теперь, чтобы не выдать себя в свете звезд какой-нибудь любопытной паре глаз, следящих в вышине, мы стали на четвереньки и переползли конек, а потом скатились до самого низа склона. Эти маневры значительно увеличили время, которое потребовалось нам, чтобы миновать вторую сторону квадрата. Тем временем полицейские свистки стихли, но толпа на площади только увеличилась.

Кажется, прошла вечность, но, наверное, в минутах не так уж много, пока мы не добрались до крайнего мансардного окошка, обозревая последнюю черепичную долину с северо-восточного угла площади. Что-то блеснуло в темноте, раздался звук треснувшего дерева, и вот уже Раффлс за руку втянул меня на точно такой же чердак, как тот, куда я затаскивал лестницу. Его электрический фонарь моментально обнаружил люк в полу. Раффлс открыл его и спустил вниз веревку, но тут же втащил ее обратно так быстро, что конец ее хлестнул меня по лицу, как кнут.

Дверь на верхней площадке открылась. Мы застыли над раскрытым люком, прислушиваясь, и знали, что на невидимом пороге под нами точно так же застыл, прислушиваясь, другой человек; наконец мы увидели, как он быстро спускается по лестнице, и мое сердце дрогнуло в груди, хоть он так и не глянул наверх. Я все еще ясно вижу его, как он бежит вниз, кажущийся таким маленьким с высоты, с турецкой феской и пухом седых волос вокруг нее, красной шеей, укутанной в ворот халата и голыми пятками, торчащими из домашних туфель на бегу; но лица его мы не увидели – он был просто стариком, который не стал смотреть вверх.

Раффлс отбросил веревку и протянул мне руку – с его помощью я как перышко слетел на площадку, и он последовал за мной без промедления. Старик вряд ли мог добежать до самого низа в тот момент, когда мы начали спуск. Но через лестничное окошко мы увидели, как он бежит наискосок через площадь, крича что-то в сторону собравшейся толпы и отчаянно жестикулируя.

– Он заметил нас, Банни! – воскликнул Раффлс, на секунду прислушавшись у выхода. – Следуй за мной как тень и повторяй в точности все, что я сделаю.

Он вынырнул наружу, и свернул налево со скоростью молнии, однако привлекая внимание поменьше, чем молния. Позади нас поднялась суматоха, и я обернулся, чтобы заметить, что толпа начала движение в нашем направлении, когда я поспешил за Раффлсом в арку и вверх по проезду к фасадам Верулам Билдингс.

Пробило полночь, когда мы начали нашу пробежку по проезду, и в его дальнем конце привратник уже готовился уходить, но он подождал нас, чтобы выпустить на Грейс-Инн Роуд, так что наши преследователи еще не успели появиться в проезде, когда мы выскочили. Их не было слышно ни когда ворота оказались заперты за нами, ни даже когда они открылись вновь, а мы оказались в относительной безопасности кэба.

– На Кингс Кросс! – рявкнул Раффлс во всеуслышание, но еще не подъехав к Клеркенвелл-Роуд объявил, что перепутал и собирался попасть к вокзалу Ватерлоо, так что кэб, развернувшись, помчал вдоль рельсов паровой конки. Я выдохся и не мог выговорить ни слова, а Раффлс не пускался в объяснения, пока не прикурил свой «Салливан». – Этот небольшой крюк может стоить нам опоздания на поезд, – заметил он, выдыхая первые клубы дыма. – Но он направит весь кагал на Кингс Кросс, в этом я не сомневаюсь; и если мы успеем на поезд, Банни, мы им воспользуемся, пока стая будет занята. Ура! Мост Блэкфрайер всего минутах в пяти!

– Так ты что, понесешь это письмо прямо к Леви?

– Да; именно это я и предполагал, назначая встречу в полночь под часами.

– А зачем тогда теннисные туфли? – спросил я, припоминая указания в его записке и объяснения, которые я им приписал.

– Я полагал, что эта ночь возможно закончится для нас у реки, – мрачновато ответил Раффлс. – И я все еще так думаю.

– Я-то решил, что тебе понадобится моя помощь в Грейс-Инн!

Раффлс рассмеялся.

– Чем меньше ты думаешь, дорогой мой старина Банни, тем, как обычно, лучше! Сегодня, например, ты сотворил настоящие чудеса ради меня, твоя беззаветная смелость может сравниться только с твоей изобретательностью; но, мой дорогой друг, все это была совершенно бесполезная трата сил.

– Ты считаешь бесполезным то, что я решил рассказать тебе о громилах, поджидавших внизу!?

– Потише, Банни. Я видел одного из них и позволил ему увидеть себя. Я знал, что он пошлет за приятелем.

– Тогда я не понимаю либо их тактику, либо твою.

– Моя состояла в том, чтобы покинуть место действия так, как мы с тобой это и сделали. На дальнем конце площади они ни за что бы меня не увидели, так что не могли бы и помыслить о том, чтобы гнаться за мой – если бы, конечно, не заметили тебя, спешащего предупредить меня. Место действия осталось бы точно таким же, как до моего прихода, а дуболомы так же тщетно искали бы меня, как они это делали неделю назад в Олбани.

– Возможно, они как раз этого и опасались, – заметил я, – и решили выкурить тебя, если ты долго не покажешься.

– Не «они», – ответил Раффлс – один из них был как раз против этого, в конце концов, не в этом состояла их работа.

– То есть они не собирались застать тебя на месте преступления?

– Нет, их работа была отнять у меня письмо, как только я поставил бы ногу на мостовую. Вот и все. И мне об этом известно. Такие инструкции они получили от старины Леви.

– От Леви!

– А тебе не приходило в голову, что за мной могут бегать именно его собачки?

– Его, Раффлс?

– Он послал их следить за мной с того самого часа, когда состоялся наш субботний разговор. Инструкции состояли в том, чтобы вырвать у меня письмо, а самого отправить ко всем чертям!

– Но как ты узнал об этом, Эй Джей?

– Дорогой мой Банни, как ты думаешь, где я провел выходные дни? Ты решил, что я пойду на дело по указке старого Шейлока, не проследив за ним, и не выяснив, в чем состоит его настоящий план? Я полагал, тебе не придется напоминать о том, что я провел два дня на реке – точнее, вниз по течению, – добавил Раффлс со смешком, – в канадском каноэ и с фальшивой бородой! Я крейсировал с удочкой возле его дома с вечера пятницы, когда один из драгоценной парочки притащился рассказать ему, что они меня упустили. Я высадился на берегу и слышал весь разговор через окно дома, в котором мы его сегодня найдем. Леви направил их следить за хранилищем письма, раз уж они потеряли взломщика; он был достаточно великодушен, чтобы повторить на этот раз все свои приказы относительно меня. Ты услышишь их сегодня, я протащу его носом по каждому из них, так что не буду излагать их сейчас, чтобы не повторяться.

– Интересный приказ для парочки детективов из Скотланд-Ярда! – озадаченно прокомментировал я его речь, пока Раффлс щедро расплачивался.

– Скотланд-Ярд? – откликнулся он. – Милый мой Банни, они не имели отношения к органам порядка – это просто пара старых воров, нанятых, чтобы поймать вора, и теперь они изловили в свою сеть самих себя!

Ну еще бы! Каждая черта их внешности и поведения подтверждали это, и все вместе промелькнуло в тот момент у меня перед глазами! Я никогда раньше не думал, и даже едва ли представлял, что нам придется схватиться с противниками своего же разряда. Но времени, чтобы это обдумать, не было, и я даже не успел перевести дух для продолжения разговора, когда колеса нашей повозки простучали по брусчатке возле вокзала Ватерлоо, так что эта полная атлетических упражнений ночь закончилась спринтом до перрона и одновременным прыжком в разные вагоны поезда, отошедшего от платформы ровно в 12:10.

Однако я сомневался в том, что это должно было стать последним переживанием той ночи, в чем я убедился перед тем, как Раффлс присоединился ко мне у Воксхолл. Вы всегда можете доверять архипредателю вроде Дэниэла Леви в том, что он будет играть крапленой колодой; порядочный человек не мог бы противостоять его махинациям в одиночку; очевидно, это обстоятельство и оставляло место в плане для меня. Так что тогда я только жалел о том, что встрял раньше! Мне ясно было, какой вред я нанес поспешным вмешательством в Грейс-Инн, и виден был дополнительный риск, созданный моими действиями к тому, что еще ожидал нас впереди. Если негодяи, которые следили за ним, были действительно наемниками Леви, и, если они в самом деле были пойманы в свою собственную ловушку, первой мерой их самозащиты должно было стать обвинение Раффлса на допросе в полиции. По крайней мере, мне так казалось, но сам Раффлс явно смотрел на все это сквозь пальцы; он считал, что они не смогут обличить его, не втянув в дело самого Леви, который наверняка достаточно подстраховался, оплатив им молчание в любом случае. Его поверхностность в этом вопросе, к которому он категорически отказывался относиться так же серьезно, как я, усложняла для меня возможность нажать на старину Раффлса, как я сделал бы это в ином случае, чтобы получить набросок дальнейших планов, участием в которых я надеялся искупить свои промахи, наконец пригодившись ему. Его небрежная манера убедила меня в том, что планы вполне составлены и утверждены; но меня он, возможно, преднамеренно оставил без изложения деталей. Мне удалось всего лишь понять, что он вез с собой какой-то документ ради того, чтобы подписать его с Леви во имя исполнения заключенного устного соглашения; до момента, когда под бумагой не будет красоваться его подпись, старый тролль не должен был получить свое драгоценное послание, причастность к которому он так яростно отрицал. Раффлс был в бодром расположении духа человека, который держит все концы в руках, но который тем не менее готов к нечестной игре другой стороны, и ни в коей мере не обеспокоен этой перспективой.

Мы оставили поезд на окутанной душистыми летними запахами платформе, где уже гасили фонари, когда двинулись по тихой дороге, над которой между фонарями над нашими головами хлопотали летучие мыши, и фигура полицейского пересекала диск луны на дряхлом пароме, как будто в насмешку носившим имя Королевы Анны. Наш путь лежал через еще более тихие дорожки с большими домами, стоявшие в глубине, пока мы не подошли к воротам нашего врага. Ворота были деревянные, без сторожки, а дом располагался в глубине участка, совсем рядом с рекой – это было значительного размера поместье, состоявшее будто из двух особняков, объединенных крытой галереей со сверкающей стеклянной крышей. В том из особняков, который был побольше, от ворот мы не увидели ни огонька, но в меньшей пристройке, в стене, перпендикулярной реке и дороге, большое окно во французском стиле светилось, образуя яркий квадрат. Мы направились по гравийной дорожке; вдоль нее по одной стороне росли тополя, а с другой стороны располагалась лужайка, украшенная туями и низким кустарником… вдруг Раффлс отпрыгнул к нему с неясным криком, и с земли поднялась диковатого вида фигура.

– Что это вы здесь делаете? – вопросил Раффлс с благонравной суровостью добропорядочного гражданина.

– Нич'во, сэр! – исторгла получуждую речь белозубая улыбка под полями черной мягкой шляпы. – Я, зах'диль к мис'сру Леви в дом, паа делям, жентильмены.

– По делам заходили, точно? Тогда на вашем месте я бы откланялся и покинул это место, – сказал Раффлс, – через ворота, – и он указал в направлении ворот со все возрастающей строгостью.

Странная фигура обнажила мохнатую шевелюру, склонившись в гротескном поклоне с правой рукой, театрально стиснувшей складки объемистой накидки, и прошествовала в свете звезд далее с изрядным достоинством. Но мы услышали, как он побежал прочь, пока за ним не захлопнулись ворота.

– Это не тот парень, которого мы видели на Джермин Стрит во вторник? – шепотом спросил я у Раффлса.

– Именно, – прошептал он в ответ. – Интересно, узнал ли он нас, Банни? Леви, конечно, ужасно с ним обошелся; тем утром он пролил на меня потоки слез. Я только надеюсь, что он не сослужил старому Леви ту же службу, что Джек Раттер – старому Бэйрду! Могу поклясться, что под верхней одеждой он прятал оружие.

Пока мы стояли вместе под звездами, прислушиваясь к удалявшимся шагам беглеца, я припомнил убийство другого, менее известного ростовщика человеком, которого мы оба знали, и то, как мы даже помогли ему укрыться от последствий его преступления. Однако воспоминание о том случае и нашем неожиданном открытии не спасло меня о того, чтобы съежиться при мысли, что еще одно подобное открытие может ждать нас впереди; хотя я не мог и не посочувствовать надежде Раффлса в глубине души. Если Дэн Леви так же плохо кончил, как и тот ростовщик, – что ж, он это вполне заслужил, хотя бы своим предательством по отношению к Раффлсу, и в любом случае, это остановило бы наше падение от плохого у худшему в этом приключении, которое еще обещало нам возможность наихудшего продолжения. Я бы не сказал, что сам я был настолько испорченным, чтобы ради нашей пользы желать смерти этому грешнику; но я все же видел эту пользу так же ясно, как и ужасную перспективу – и, однако, с неподдельным облегчением заметил грандиозную фигуру, подошедшую к окну, как только мы приблизились.

Хотя его спина осветилась раньше, чем я смог разглядеть его лицо, и вся фигура на фоне окна выглядела так, будто была вырезана из куска черного дерева, это был несомненно Дэн Леви во плоти, он стоял и таращился в нашу сторону, держа одну руку у уха, а другой делая над глазами козырек.

– Это вы, парни? – приветственно прохрипел он замогильным тоном.

– Зависит от того, какие парни вам нужны! – откликнулся Раффлс, проходя в круг света. – Нас так много тут сегодня!

Руки Леви опали вдоль тела, и я слышал, как он, ругнувшись, пробормотал: «Раффлс!» Сразу же он поинтересовался, пришел ли Раффлс один, и в ожидании ответа уставился в бархатную темноту позади нас.

– Я привел нашего друга Банни, – ответил Раффлс, – но больше – никого.

– Тогда что вы имели в виду, когда сказали, что вас там много?

– Я думал в этот момент о джентльмене, который был тут до нас.

– Кто-то был тут до вас? Надо же, я никого не встречал с тех пор, как домашние разошлись спать.

– Минуту назад мы видели какого-то парня у ворот – маленький бесенок из-за границы, с головой как швабра и в опереточном плаще заговорщика.

– Этот нищеброд?! – заорал Леви, немедленно придя в крайнее возбуждение. – Чертов паразит теперь выслеживает меня дома! Я вышвырнул его из офиса на Джермин Стрит; он начал угрожать мне в письмах и телеграммах, так теперь он думает, что может приходить и доставать меня здесь! Был здесь, вы говорите? Хотел бы я, чтобы он посмел зайти! Я готов разбираться с подобными шавками, господа. Меня на пушку не возьмешь!

Сейчас же полированный револьвер сверкнул в электрическом свете, вынутый Леви из кармана брюк и гордо продемонстрированный нам; ростовщик немедленно пошел бы обшаривать свои владения, если б Раффлс не заверил его, что мы вспугнули иностранца и тот сбежал. Я заметил, что револьвер не занял свое место в кармане, когда Леви вышел, чтобы проводить нас внутрь – он положил оружие на какой-то столик рядом со стаканом, который осушил, едва войдя; и тут же повернулся спиной к огню камина, который, кажется, был уже вполне уместен в этот час, и поприветствовал нас в помещении настолько большом, что бильярдный стол казался тут обыкновенным предметом мебели, а вот всяческие охотничьи трофеи и предметы из дальних стран оказались гораздо более впечатляющим дополнением к обстановке.

– Ничего себе, чучело гризли-то у вас получше, чем то, что стоит у Лордов! – воскликнул Раффлс, замедлившись, чтобы оценить великолепную фигуру у двери, пока я наливал себе напиток, от которого он отказался.

– Да, – заметил Леви, – господин, который настрелял всю эту дичь, был неплохой стрелок – было грозился, что и меня пристрелит, но вряд ли нужно вам говорить, что он бросил эту гиблую затею и согласился на то, что некоторые люди могут считать менее достойным. Больше он здесь не показывается, я вас уверяю – и этому иностранному сопляку тоже лучше не показываться, как и прочей падали, что жаждет моей крови. Я расстреляю магазин в брюхо каждому из них, глядя прямо им в глаза, и мне плевать, что они о себе думают! И плевать, что я не подкован в вашем ремесле, а, Раффлс?

– Я не вполне понимаю вас, мистер Леви.

– О да, понимаете! – заявил ростовщик со своим обыкновенным утробным смешком. – Как прошло ваше небольшое взломное предприятие?

Я заметил, как он закатил глаза и бросил взгляд в темноту за окном, будто все еще надеясь, что мы явились не одни. Мне показалось, что и сам Леви прибыл довольно поздним поездом – на нем была утренняя пара, пыльные туфли, а на столе между напитками громоздился внушительный запас сэндвичей. Сам он, однако, проявлял интерес только к бутылке, и я вполне мог представить, что сэндвичи сделаны для его эмиссаров, которых он планировал ждать всю ночь.

– Так как вы справились? – спросил он, увидев, что ждать их придется долго.

– На первый раз… – ответил Раффлс, не моргнув глазом, – мне кажется, я справился недурно.

– А! Я все забываю, что вы в этом деле новичок! – откликнулся Леви, сам подхватывая этот старый мотив.

– Новичок, который вряд ли будет продолжать это дело, мистер Леви, если все кладовые так же просто обчищать, как этот офис на Грейс-Инн Сквер.

– Легко?

Раффлс снова принял тот же тон.

– Это было невероятно весело, – заявил он. – Конечно, никто не думал, что все пройдет прямо без запинки. Ближе к концу были кое-какие волнующие моменты. Я должен поблагодарить вас за новые впечатления. Но, дорогой мистер Леви, это было так же просто, как позвонить в звонок и быть радушно принятым; только времени заняло побольше.

– А как же сторож? – спросил процентщик, с нескрываемым любопытством.

– Он очень угодил мне, убравшись с женой в театр.

– За ваш счет?

– Нет, мистер Леви, эти расходы я спишу на вас, когда придет время расчета.

– Так вы попали внутрь безо всяких затруднений?

– Через крышу.

– А затем?

– Добрался до нужной комнаты.

– Но что потом, Раффлс?

– Открыл нужный сейф.

– Ну же, продолжайте!

Но мой друг не желал, чтобы его подгоняли, и чем больше Леви нажимал на него, тем очевидно неохотнее он отвечал.

– Что ж, я нашел письмо без заминок. О да, и сделал копию этого письма. Была ли это хорошая копия? Почти что слишком хорошая, по моему мнению, – Раффлс все нагнетал напряжение.

– Ну? И что? Вы ведь оставили ее там, наверное? И что было дальше?

Ничто больше не могло замаскировать страсть ростовщика к тому, чтобы извлечь из Раффлса развязку его приключений; само упорство, которого требовало это извлечение в глазах Леви, было достаточным залогом того, что Раффлса постигла неудача по так тщательно разработанному плану ростовщика. Его огромный нос сиял от предвкушения приближения неминуемой победы. Его смачные губы потеряли обычную сжатую строгость, и между ними засиял импрессионистский мазок желтого клыка. Сверкающие маленькие глазки превратились в средоточия злобного торжества. Это было не то лицо готового к драке бойца, которое я знал и презирал куда менее, это было живое изображение низкого коварства и подлости.

– Что было дальше, – продолжил Раффлс, весьма лениво, – дальше явился Банни, как гром с ясного неба.

– Так он ведь был с вами?

– Нет, он прибыл на место после меня, весь горя от ярости, и выложил, что какие-то два жалких детектива поджидают меня на площади!

– Очень мило с его стороны! – проворчал Леви, окатив меня убийственным, полным огня взглядом черных глазенок.

– Мило?! – воскликнул Раффлс. – Да это спасло все наше предприятие!

– В самом деле?

– Я смог увернуться от лап закона и уйти другим путем, оставив их в полном неведении насчет того, что я вообще уходил.

– Так вы оставили их там?

– Во всей славе! – закончил Раффлс, сияя в свою очередь.

Теперь я должен признаться, что в тот момент не видел веских причин, чтобы не рассказать, в какое восхитительное унижение мы повергли на самом деле наемников Леви, хотя эти причины существовали. Я бы сам, пожалуй, забил гвозди в гроб его предательства, выкладывая на стол одну за одной наши карты и одновременно разоблачая его подлую игру. Но Раффлс был прав, а я, очевидно, ошибался, как это вскоре стало очевидно.

– Итак, я полагаю… – начал ростовщик иронически, – вы покинули то место с моим письмом в кармане?

– О нет, вовсе нет, – ответил Раффлс, укоризненно качая головой.

– Я так и думал! – воскликнул Леви в ликовании.

– Я удалился… – сказал Раффлс, – если простите мне такое уточнение, с тем письмом, которое вы, мистер Леви, и не думали признавать вашим!

Еврей пожелтел еще больше обычного; но ему хватило мудрости и самоконтроля, чтобы игнорировать этот выпад.

– Вам лучше показать его мне, – сказал он, сделав повелительный жест рукой, которому вряд ли кто-нибудь, кроме Раффлса мог и подумать не подчиниться.

Леви стоял все еще спиной к камину, в то время, как я устроился рядом с ним в кресле, и желтый бокал мой находился на столике неподалеку, у моего локтя. Но Раффлс стоял в отдалении, а теперь он еще больше отшатнулся от камина и развернул большой лист гербовой бумаги со штампом прославленной конторы с Джермин Стрит, и поднял его повыше, как распятие на службе.

– Вы, безусловно, можете увидеть его, мистер Леви, – заявил Раффлс, с небольшим, но явным ударением на глаголе.

– Но не могу потрогать – в этом, что ли, дело?

– Боюсь, придется попросить вас сначала посмотреть, – сказал Раффлс с улыбкой. – Я бы предложил, кроме того, чтобы вы в качестве ответной предосторожности показали мне вашу часть нашего соглашения, которая у вас, конечно же, готова; другая его часть у меня в кармане, ждет, когда вы ее подпишете; а после этого все эти три бумажки сменят хозяина одновременно.

Ничто не могло превзойти твердости этого объявления, кроме той преувеличенной деликатности, с которой оно было передано. Я видел, как Леви стискивает и разжимает свои огромные кулаки, и его бульдожья челюсть ходит взад-вперед, пока он скрежещет зубами. Но он не упустил ни слова, и я восхищался его чудовищным самоконтролем, когда внезапно он подскочил к столику, рядом со мной, налил до краев чистым виски свой стакан, и, захлебываясь и жмурясь от огромного глотка, направился к Раффлсу, держа стакан в одной руке, а сияющий револьвер в другой.

– Да уж, я посмотрю, – выговорил он сквозь икоту, – и хорошенько посмотрю, если не желаете плюху свинца в кишки!

Раффлс следил за его неуверенным продвижением с презрительной улыбкой.

– Вы ведь все же не такой глупец, мистер Леви, будь вы пьяны или трезвы, – сказал он, но его глаза следили за колеблющимся стволом, как и мои; и я все гадал, как это человек может так внезапно напиться, когда стакан крепкого спиртного, нацеленный вполне верной рукой, полетел в голову Раффлса, и письмо, вырванное из его руки, оказалось брошено в камин, еще пока Раффлс шатался в ослеплении, а я не успел вскочить на ноги.

Раффлс был абсолютно слеп, как я уже сказал, по его лицу струились кровь и виски, а король предателей хохотал, наслаждаясь своей мерзкой победой. Но это продлилось всего лишь миг; подонок неосмотрительно повернулся спиной ко мне – вскочив со стула, я прыгнул ему на спину, как леопард, и свалил его с ног, вцепившись всеми десятью пальцами в горло – его череп соприкоснулся с паркетом с оглушающим треском, и он обмяк мешком у меня в руках. Помню щекотание его щетины, когда я высвобождал руки от его тела и то, как его свинцово-тяжелая голова откинулась назад и вбок – если бы он не показался мне в тот миг мертвее мертвого, я бы с радостью немедленно добил это пресмыкающееся.

Помню, что встал с полу с чувством гордости за содеянное….

Раффлс все еще шатался и переступал с ноги на ногу, протирая глаза костяшками пальцев.

– Письмо, Банни, письмо! – восклицал он с таким отчаянием, что я вдруг понял, что с момента подлого нападения он не говорил и не мог говорить ничего другого. Однако было уже поздно, да и в первый же момент дело было безнадежно; несколько тонких клочков почерневшей бумаги шевелились в очаге, и это было все, что осталось от письма, за которое Леви готов был уплатить непомерную цену, и ради которого Раффлс так рисковал.

– Он сжег бумагу, – сказал я. – Оказался слишком быстр.

– И почти сжег мои глаза, – ответил Раффлс, все еще их протиравший. – Он слишком быстр для нас обоих.

– Нет, не вполне, – мрачно заметил я. – Я, кажется, проломил ему череп и прикончил его!

Раффлс все тер глаза, пока наконец они не прояснились и не заморгали на заляпанном кровью лице – он немедленно навел их на поверженное тело. Схватившись за запястье толщиной в швартовочный канат, он пощупал пульс.

– Нет, Банни, он еще жив пока! Беги и посмотри, нет ли в другой части дома света.

Когда я вернулся, Раффлс вслушивался в тишину у двери в галерею.

– Ни огонька! – рапортовал я.

– Ни звука, – прошептал он. – Нам везет больше, чем могло бы – даже револьвер его не выстрелил, – Раффлс вытащил оружие из-под распростертого тела. – Он вполне мог нажать на спуск и подстрелить, например, себя. Или одного из нас. Он положил оружие в свой карман.

– Но я ведь убил его, Раффлс?

– Пока нет, Банни.

– Но как ты думаешь, он умрет?

Меня наконец проняло – колени затряслись, зубы застучали – я больше не мог спокойно смотреть на грузную тушу, лежащую ничком на паркете, и на безвольно заваленную вбок голову.

– Он в порядке, – сказал Раффлс, еще раз став на колени, ощупав тело и прислушавшись. Я зашмыгал носом, что было очень благочестиво, но непоследовательно. Раффлс присел на корточки и начал медленно, задумчиво стирать следы своей крови с полированного пола. – Оставь его лучше мне, – сказал он, глянув на меня и внезапно решительно вставая.

– Но что же я буду делать?

– Спускайся к лодочному сараю и жди в лодке.

– А где этот лодочный сарай?

– Если пойдешь к реке вдоль лужайки, не промахнешься. Сбоку есть дверца; если она заперта, ломай.

Он вынул из кармана и передал мне свою маленькую фомку так же естественно и просто, как иные передают связку ключей.

– И что потом?

– Ты обнаружишь, что стоишь наверху длинной лестницы, которая идет до воды; стань твердо, ощупай все вокруг, пока не найдешь лебедку. Крути ее так нежно, как будто заводишь швейцарские часы – напротив поднимутся подвижные ворота – но если кто-то услышит, что ты это делаешь посреди ночи, нам отсюда придется спасаться либо бегом, либо вплавь. Подними решетку ровно настолько, чтобы лодка прошла, заберись в лодку, пригнись и жди меня.

Неохотно оставляя на полу ужасное свидетельство моего присутствия, но ослабленный самим его видом, я был в руках Раффлса мягче воска, и вскоре уже брел по щиколотку в росе, чтобы выполнить поручение, в котором не видел и даже не искал никакого смысла. Достаточно было того, что Раффлс вверил мне дело, которое могло бы спасти нас – какую роль он выбрал сам, чем был занят в тишине пустого дома, и в чем состоял его план – было выше моего разумения. Я об этом вовсе не беспокоился. Убил ли я свою жертву? Вот было единственное, что для меня тогда имело значение – но, по правде говоря, я признаюсь, что и этот предмет для меня не значил тогда так много, как сейчас. По мере удаления от вещественных доказательств преступления мой страх сосредотачивался не на самом деянии, а, скорее, на его последствиях, которые, впрочем, я оценивал довольно трезво. То, что я сделал, могло быть расценено в худшем случае как непредумышленное убийство. Но если мне повезло, ростовщик не был мертв, и Раффлс, наверное, сейчас воскрешал его к жизни. Живого или мертвого я мог всецело доверить его Раффлсу и заняться своим делом, к чему и приступил, находясь, впрочем, в некотором оцепенении чувств.

Я немногое помню об этом сонном спуске, пока он не превратился в кошмар, большая часть которого была еще впереди. Река текла как широкая дорога под звездами, на ней не было ни отсвета, ничего не нарушало ее покой. Лодочный сарай, оказалось, стоял у конца ряда тополей, и я нашел его, спустившись почти до воды, пока все, что было видно вокруг, не оказалось выше уровня моих глаз. Дверь не была заперта, но внутри царила такая тьма, что моей руки, вращавшей лебедку дюйм за дюймом, не было видно. Между медленным тиканьем шестерен я придирчиво вслушивался в другие звуки, и наконец услышал тихое капанье от дальнего конца сарая – надо полагать, это над водой поднялся край «ворот» как их назвал Раффлс; в самом деле, на поверхности воды наметилась некая разница – открывавшаяся стена сарая пропускала внутрь немного звездного света, но вокруг меня было по прежнему темно. Как только полоска отраженного света стала, по моему мнению, достаточно широкой, я перестал крутить ручку и на ощупь спустился в лодку.

Но бездействие в таком положении смерти подобно, и последнее о чем я мог просить судьбу – время для размышления. Не имея занятий, я задавался вопросом, что же я делаю в лодке, и зачем Раффлс послал меня сюда, если Леви действительно был жив. Я бы понял стратегическую ценность моего положения, если бы мы грабили дом, но на этот раз Раффлс вроде бы не собирался ничего уносить; и я не мог вообразить, что он внезапно передумает. Возможно, он не был очень уж уверен в том, что Леви вполне невредим, и послал меня подготовить путь отхода с места преступления? Я не мог дольше оставаться в лодке, ерзая на узкой скамье, пока это предположение вгоняло меня в холодный пот. Я спешно выбрался оттуда, промочив один ботинок, а потом побежал по лужайке к дому, нещадно хлюпая им. Раффлс вышел из освещенной комнаты мне навстречу, и стоял в той же позе, что и Леви, заслоняя электрический свет – первое, что я заметил, было то, что он надел чужое пальто, и карманы в нем были комически плотно набиты. Но это последнее, что я запомнил перед надвигающимся ужасом.

Леви лежал там же, где я его оставил, но тело его было вытянуто, с подушечкой, подложенной под голову, как будто он не только был мертв, но уже и подготовлен к погребению прямо на месте своей гибели.

– Я как раз собирался за тобой, Банни, – прошептал Раффлс, пока я еще не обрел голос. – Мне нужно, чтобы ты подержал его за ноги.

– За ноги! – ахнул я, хватаясь вместо предложенного за рукав Раффлса. – Зачем это?

– Его надо отнести в лодку!

– Но он же – он же все еще…

– Жив? – Раффлс улыбнулся, как будто я изрядно его рассмешил. – Еще бы, Банни! Он слишком полон жизни, чтобы оставлять его здесь, скажу я тебе откровенно. Но если мы пустимся в объяснения, то скоро рассветет. Ты мне поможешь, или мне его самому по росе волочь?

Я со всей душой поддержал его, Раффлс подхватил безжизненный торс, кажется, за подмышки, и мы пошли в темноту ночи, погасив весь свет внутри. Однако первая часть нашего отвратительного путешествия оказалась очень короткой. Мы как можно более осторожно сложили нашу ношу на гравийную дорожку, и я провел несколько длиннейших минут в своей жизни, наблюдая за тем, как Раффлс закрывает и запирает все окна, оставляя комнату в том виде, в котором оставил бы ее сам Леви, и наконец находит безопасный путь наружу через одну из дверей. На протяжении всей этой операции туша у моих ног не издала ни звука – но когда я нагнулся над ней, запах виски показался мне довольно бодрящим и обнадеживающим.

Мы снова пустились в путь, Раффлс – напрягая все мускулы, я – все свои нервы, и на этот раз за один присест, шатаясь, пересекли всю лужайку; у лодочного сарая пришлось поместить тело среди росистой травы, пока я не снял свое пальто, и мы не устроили ростовщика на нем. Какое-то время отняло обсуждение лодочного сарая, темноты и ступенек внутри него; и вновь я остался один – наблюдать и прислушиваться к биению своего сердца; скоро к нему добавилось бульканье воды у носа лодки и плеск весел, пока Раффлс не причалил возле лужайки.

Кажется, мне не нужно более описывать трудности и ужас помещения неподвижной массы на борт лодки – все это было довольно отвратительно, но ради беспристрастности скажу, что трудность этой задачи затмила все остальные обстоятельства, пока не была наконец преодолена. Я до сих пор содрогаюсь, вспоминая, насколько близки мы были к тому, чтобы перевернуть наше суденышко и надежно спрятать жертву, утопив ее; но мне кажется, что это занятие предохранило меня от ненужных и не менее ужасных мыслей о более отдаленных перспективах. Это был как раз тот момент, когда следовало поверить Раффлсу и держать порох сухим; и, кстати, замечу, что я играл по правилам. Но это были не мои правила, а его, и цель этой игры оставалась мне неизвестной. Вообще-то никогда ранее я не доверялся моему бессменному лидеру так беззаветно и слепо или с таким бесшабашным волнением. Все же, если нам грозило худшее, и нашему немому пассажиру не суждено было больше открыть глаз, мне было очевидно, что мы находимся на пути, быстро и верно превращающем непредумышленное убийство в предумышленное в глазах любого британского суда; пути, который мог бы запросто привести нас к гибели в руках палача.

Куда более непосредственная угроза, кажется, только и дожидалась момента посадки на борт – когда мы пытались оттолкнуться от берега, шум весел неожиданно достиг наших ушей, и пока мы хватались за свои скамейки, каноэ пронеслось вниз по реке невдалеке от нас. К счастью, ночь была еще все так же темна, и все, что мы увидели, была белая рубаха гребца, трепыхавшаяся при каждом гребке. Но у нас под ногами, на дне лодки, опираясь головой на скамью, лежал Леви, его жилет был распахнут, и белая рубашка отражала лунный свет не хуже любой другой; а его белое лицо казалось моему смущенному разуму таким сияющим, будто мы натерли его фосфором. Впрочем, я не один близко к сердцу воспринял эту последнюю опасность. Раффлс целых несколько минут сидел на своей скамье неподвижно; а когда он наконец окунул свои весла в воду, то начал грести настолько тихо, что даже я с трудом слышал их плеск, и все продолжал оглядываться на воды Стикса позади себя.

Мы так долго готовились к этому путешествию, что я был поражен тем, насколько быстро оно подошло к концу. Мы проскользнули мимо всего лишь нескольких домов с садами на берегу, и вдруг повернули в протоку, которая шла прямо под окнами одного из них, стоявшего к воде так близко, что с верхнего этажа можно было вполне легко добросить камень до Суррея на том берегу. Протока была пуста и дурно пахла; на ее берегу виднелась разваленная пристань; множество окон, глядевших на нас, были глянцево-черными и не скрывали ничего, кроме пустоты. На мой нервный взгляд, дом имел одну лишь только характерную черту – в форме квадратной башенки, которая выдавалась из фасада, нависая над рекой, и поднималась почти вдвое выше остального строения. Но это любопытное излишество только добавляло дому отталкивающие черты мрачного поместья, к которому в темноте и тишине ночи не всякий рискнул бы подойти.

– Что это за место? – прошептал я, пока Раффлс привязывал лодку к пристани.

– Это брошенный дом, Банни.

– Ты думаешь, нам стоит занять его?

– Думаю, нашему пассажиру стоит занять его – нам придется высадить его тут, живого или мертвого!

– Хватит, Раффлс!

– На этот раз, думаю, понесем вперед ногами…

– Замолчи!

Раффлс стоял на коленях на пристани – к счастью, она была как раз на уровне наших уключин – и протягивал руки к телу.

– Подай мне его лодыжки! – прошипел он. – Ты присмотри за его торсом. Тебе не нужно бояться ни того, что ты его разбудишь, ни того, что повредишь.

– И в мыслях не было, – прошептал я, хотя никогда еще слова так не холодили мне сердце. – Ты меня не понял. Прислушайся!

Когда коленопреклоненный Раффлс затих на пристани, а я – в лодке, с безжизненным телом, простертым между нами, мы оба услышали шум и плеск весла при входе в протоку, и увидели белый проблеск на воде.

– Что за напасть! – пробормотал он с мрачной легкомысленностью, когда очередной звук затих вдали. – Интересно, кто это тут занимается греблей на каноэ посреди ночи?

– А мне интересно, что он успел заметить.

– Ничего, – ответил Раффлс, как будто двух мнений на этот счет быть не могло. – Что мы сами уверенно видели, кроме чего-то среднего между фуфайкой и носовым платочком? Нечто белое, а ведь мы всматривались, и у берега гораздо темнее, чем на главной протоке. Но скоро светает, и вот тогда нас действительно увидят, если мы не сможем выгрузить наш улов.

И без лишних слов он потянул Леви из лодки за ноги, а я схватился за пристань, стараясь как-то сохранить остойчивость лодки, и делая все, от меня зависящее, чтобы предохранить конечности и голову нашего груза от травм. Однако все мои усилия не смогли предотвратить несколько досадных ударов, и, поскольку все они были встречены ужасающей нечувствительностью недвижного тела, мои худшие подозрения воспряли вновь, еще до того, как я выкарабкался на берег и стал на колени возле распластанного туловища.

– Ты уверен, Раффлс… – начал говорить я, но не смог закончить ужасавший меня вопрос.

– Что он жив? – переспросил Раффлс. – Безусловно, Банни, и через несколько часов он у нас будет скакать, как молодой!

– Еще несколько часов, Эй Джей?

– Я бы дал ему четыре или пять.

– Так это сотрясение мозга!

– Мозг ты зацепил, безусловно… – заметил Раффлс. – Но слово «сотрясение» я бы на твоем месте заменил на «кому».

– Что я наделал! – застонал я, тряся головой над несчастным старым чертом.

– Ты? – сказал Раффлс. – Возможно, меньше, чем ты думаешь!

– Но бедняга даже не пошевелился.

– О, пошевелился, уверяю, Банни!

– Когда?

– Расскажу тебе на следующей остановке, – ответил Раффлс. – Давай, ноги в руки и вперед.

И мы потащились через лужайку, так ужасающе запущенную, что тело, провисавшее между нами, хотя и не доставало до земли несколько дюймов, все же сметало росу с проросшей травы, пока мы не приподняли его, чтобы погрузить на крыльцо под башней, а Раффлс побежал открывать дверь. Внутри была еще одна лестница, и каменные ступеньки так мало места оставляли для одной ноги и в то же время так много – для другой, что я предположил, что лестница витая, и ведет на самый верх башенки. Так и оказалось; но были все же и площадки для выхода на этажи, и на одной из них мы сгрузили нашу ношу, присев рядом отдохнуть.

– Как мне нравятся тихие, безропотные каменные лестницы! – вздохнул совершенно невидимый теперь Раффлс. – И конечно, мы можем такую найти только в заброшенном доме. Ты тут, Банни?

– Конечно! Ты вполне уверен, что здесь нет никого больше? – спросил я, поскольку он прилагал некоторые усилия, чтобы говорить тише.

– Только Леви, и он до рассвета не очнется.

– Я жду, что ты расскажешь, как узнал об этом.

– Прикури сперва сигарету.

– Здесь настолько безопасно?

– Если мы будем настолько осторожны, что сделаем пепельницы из наших карманов, – сказал Раффлс, и я услышал, как он в темноте обстукивает сигарету. Я не стал рисковать. В следующий миг вспышка спички обнаружила его сидящим внизу пролета лестницы, а меня – наверху еще одного пролета; концы спирали терялись в темноте; все, что я видел после этого, были только клубы дыма, отлетавшие от запачканных кровью губ Раффлса, облачка паутины, да ботинки Леви, расположившиеся рядом с моим коленом. Раффлс обратил мое внимание на их положение, перед тем, как потушил спичку.

– Даже не повернул ноги носками вверх, видишь? Спит как сурок, но должен проснуться.

– Ты намекал, что он очнулся, когда я ходил в лодочный сарай?

– Почти сразу, как ты вышел, Банни, – если это можно назвать словом «очнулся». Ты его отключил, конечно, но всего на несколько минут.

– То есть, ты хочешь сказать, что ему не было хуже?

– Может, слегка, Банни.

Мое страдающее сердце воспряло.

– Тогда как он отключился обратно, Эй Джей?

– Моя работа.

– То есть, так же?

– Нет, Банни, он попросил выпить, и я не отказал.

– Ты подмешал ему что-то! – прошептал я в ужасе: было приятно все же для разнообразия поужасаться не своим злодеяниям.

– Можно и так сказать, – подтвердил Раффлс, сделав жест, который я опознал только по движению тлеющей сигареты. – Я слегка улучшил его выпивку, но я и раньше был готов к тому, чтобы сделать это, если мерзавец отступится от своих обещаний. Правда, то, что он выкинул, было куда хуже – к тому же он уже второй раз себя плохо вел – а вот ты справился лучше, чем когда-либо раньше, Банни! Я просто продолжил твое доброе дело. Наш друг полон укрепляющей смеси своего собственного виски и той штучки, которая расслабляла беднягу Тедди у меня, в ночь, когда все завертелось. И когда он придет в чувство, я думаю, мы найдем, что он невероятно рассудителен.

– А если нет, я полагаю, ты будешь его удерживать, пока он не пойдет навстречу?

– Я буду держать его в заложниках, – сказал Раффлс, – наверху этой кирпичной башни, пока он мне обе ноздри не отдаст за право спуститься вниз живым.

– То есть, пока не выполнит условия вашей сделки? – спросил я, надеясь, что он именно это имеет в виду, но не без других опасений, которые Раффлс быстро подтвердил.

– И все прочее! – ответил он веско. – Ты ведь не думаешь, что этот скунс отделается так же легко, как он играл с нами раньше? У меня готова своя игра, Банни, и я все в ней поставлю на кон. Я подготовился!

Получалось, он с самого начала предвидел возможное предательство, и отчаянный шаг по похищению предателя оказался преднамеренным и обдуманным действием Раффлса, заготовленным на случай из ряда вон выходящих обстоятельств. Он захватил с собой пару наручников, а также порядочный запас «сомнола». Мой собственный акт насилия оказался единственным непредвиденным шагом, но Раффлс клялся, что он послужил только в помощь. Но когда я начал расспрашивать его, был ли он в этом заброшенном доме раньше, нетерпеливое дрожание сигареты подсказало мне ответ.

– Милый мой Банни, разве сейчас время для каверзных вопросов? Конечно, я тут побывал; разве я не говорил тебе, что провел целых два дня здесь? Я назначил осмотр дома, будто хочу его приобрести, и подкупил садовника, который не пустит сюда никого, пока я не определюсь с покупкой. Коттедж садовника находится на другой стороне главной дороги, что проходит вровень с фасадом дома; на той стороне есть великолепный сад, и на то, чтобы за ним ухаживать, уходит все время садовника – он нас побеспокоить не должен. Он приходит сюда, только чтобы показать кому-нибудь дом; его жена иногда заходит проветрить нижний этаж; окна выше не закрываются никогда. Так что, как ты понимаешь, наверху башни мы будем относительно свободны от вторжений, и тебя также порадует, когда я скажу, что башня заканчивается комнатой, звуконепроницаемой не менее, чем воронье гнездо старины Карлайла на Чейни Роу.

В моей голове промелькнула мысль о том, что другой великий литератор обитал в этой части долины Темзы; и когда я спросил Раффлса, не было ли это здание домом той знаменитости, тот только удивился, что я с первого взгляда не узнал дом в темноте. Он также заметил, что здание вряд ли еще сдадут когда-либо внаем, так как теперь оно имеет слишком хорошее расположение, ведь Лондон успел подобраться ближе. Еще он намекнул, что идея взять Дэна Леви в заложники пришла ему, как только он понял, что его по всему городу преследуют «мамелюки» ростовщика, и осознал, с каким подлецом ему придется разбираться.

– Я думаю, тебе понравится эта идея, Банни, – добавил он, – ведь мы еще пока не занимались похищениями, и во всем Лондоне ты не найдешь для похищения более значительной мишени.

– Мне это нравится, – сказал я (и как абстрактная идея это действительно было неплохо), – но не думаешь ли, что он великоват для этого? Разве вся округа не затрубит, стоит ему исчезнуть?

– Дорогой мой Банни, никто и не подумает, что он куда-то исчез! – уверенно заявил Раффлс. – Я знаю привычки этого монстра – разве я не говорил тебе, что у него есть еще дом где-то? Никто не знает, где, но когда он не здесь, именно там он и находится, обычно покидая город на несколько дней. Я полагаю, Банни, от тебя не укрылось, что я в новом пальто?

– О, еще бы, – сказал я. – Это ведь его пальто, конечно?

– Именно то, которое он надел бы сегодня, и мягкая шляпа из того же комплекта – в одном из его карманов; в их отсутствие никто не поймет, что он покинул дом вперед ногами, правда, Банни? Я думал, что его трость тоже может пригодиться, но вместо того, чтобы нести и ее тоже, просто засунул ее за книжную полку. Все эти вещи нам еще послужат, когда придет пора выпустить его отсюда, как ни в чем ни бывало.

Красный кончик «Салливана» зашипел между увлажненными большим и указательным пальцами, и Раффлс без сомнения аккуратно положил его в карман, поднявшись затем, чтобы продолжить восхождение. На лестнице в башенку все еще царила полная тьма; но к тому времени, когда мы добрались до убежища наверху, мы уже могли различать силуэты друг друга на фоне овалов серого неба и меркнущих звезд. В трех из четырех стен были окошки, больше похожие на иллюминаторы; в четвертой имелось углубление, напоминавшее корабельную койку, в которое мы поместили нашего пленника – так аккуратно, как это было возможно. Но это было не все, что мы сделали для него – теперь, когда стали возможны кое-какие послабления. Из невидимого сундука Раффлс вынул свертки тонкой, но грубой материи, один из которых подложил под голову спящего в качестве подушки, а другой мы развернули, накрыв его тело.

– А ты еще спрашиваешь, был ли я тут раньше! – сказал Раффлс, вручая мне третий сверток. – Я успел даже поспать здесь вчера ночью – чтобы убедиться, что тут так же тихо, как кажется; это и было моей постелью, и я хочу, чтобы ты последовал моему примеру.

– Мне – лечь спать? – вскричал я. – Я не смогу, да и не стал бы, даже за тысячу фунтов, Раффлс!

– О нет, ты сможешь! – и пока Раффлс договаривал, в башенке прогремел ужасный взрыв. Ей-богу, я подумал, что кого-то из нас подстрелили, пока к общей картине не добавились более тихие звуки – капанье пены на пол и бульканье жидкости.

– Шампанское! – воскликнул я, после того, как он передал мне металлическую крышку фляги и я сделал глоточек. – Ты и его здесь припрятал?

– Здесь я не прятал ничего кроме самого себя, – со смешком ответил Раффлс. – Это всего лишь пара пинт из погребка в бильярдной Леви; попробуй немного, Банни, а если старикан будет хорошим мальчиком, то потом и ему достанется. Я полагаю, позже мы найдем его в более крепкой кондиции. А пока что пусть спящая собака лежит, а лежащая спит! И ты гораздо больше будешь мне полезен, Банни, если попробушь сделать то же.

Я начал склоняться к тому, чтобы попытаться последовать его совету – ведь Раффлс так часто наполнял металлический стаканчик и не забывал подкреплять меня сэндвичами со стола Леви, принесенными вместе с шампанским в карманах его пальто. Было приятно осознавать, что они предназначались для наших соперников-головорезов с Грейс-Инн. Но другую идею, пришедшую мне на ум, я в тот момент отверг, причем настолько решительно, что, пожалуй, немедленно переубедил бы любого другого человека, заподозрившего что-то подобное. Дорогой старина Раффлс был едва ли более ловок как анестезиолог-любитель, чем как взломщик-любитель, но никогда не отказывался от возможности испытать свои навыки в любом из ремесел. И поскольку свое сонное состояние я вполне мог отнести на счет тяжелой ночной работы, не думаю, что Раффлс дал бы мне каплю своего зелья, вдобавок к сэндвичам и шампанскому.

Так что я устроился на сундуке как раз в то время, когда предметы начали приобретать очертания даже не на фоне окон, а сами по себе, и я уже почти провалился в сон, как вдруг внезапная мысль поразила мой разум.

– А как же лодка? – спросил я вслух.

Ответа не было.

– Раффлс! – закричал я. – А что ты сделаешь с лодкой этого несчастного?

– Ты поспи, – последовал короткий ответ, – а лодку предоставь мне.

И по его голосу мне показалось, что Раффлс тоже прилег, только на полу.

Когда я проснулся, башенку уже вовсю освещал день, и маленькое помещение выглядело для меня неожиданно. В темноте оно казалось побольше. Площадь пола, кажется, была всего футов двенадцать квадратных, но с одной стороны пол был ограничен колодцем и деревянной оградой лестничного проема, ведущего вниз, с другой – корабельной койкой, а напротив нее стоял еще и сундук, на котором пристроился я. Более того, четыре стены или, скорее, четыре треугольника ската крыши так резко спускались от вершины башенки, что оставляли очень небольшое пространство в середине, где взрослый человек мог бы стоять во весь рост. Отверстия окон-иллюминаторов были занавешены шторами из паутины, в которой застряли мертвые мухи. Несомненно, их не открывали многие годы; со всей удручающей очевидностью было ясно, что и мы их не откроем. Я был благодарен даже за то небольшое количество относительно чистого воздуха, которое поступало с лестницы внизу; но в атмосфере утренней свежести бросало в дрожь от одного представления о том, какая духота висит в этой берлоге на протяжении всего жаркого дня. Но ни запах, ни размеры этого места, ни какие-либо другие декорации этой сцены не выглядели так пугающе, как фантастическая внешность моих компаньонов.

Раффлс, устроившийся не на самом верху лестницы, но все же достаточно близко, чтобы опереться об ограждения, и Леви, чье грузное тело прогнуло корабельную койку, представляли весьма удивительное зрелище для глаз, еще не отошедших ото сна. Раффлса украшал отвратительный разрез от левой ноздри до угла рта – он, правда, пытался стереть кровь с лица, но темная зловещая полоска оттеняла его необычную бледность. Леви обмяк на своей койке, был помят и расхристан, очень слаб и вряд ли что-то соображал, хотя его жизненная сила придавала отблеск его налитым кровью глазам. Он был экстравагантно укутан в алую материю, из которой торчали его руки, скованные наручниками; кусок веревки соединял наручники с крюком в стене, на котором также висели его пальто и шляпа, еще один кусок, подлиннее, вился от другого угла материи до самых перил – теперь я понял, что эта изорванная и мятая материя была некогда морским вымпелом торгового флота. Из этого был сделан логический вывод о том, что я сам укрывался национальным флагом – тут я заметил, что ко мне обращено жутковатое лицо Раффлса, который проснулся и улыбался мне.

– Как, выспался под рогожкой, Банни? Можешь встать и предъявить свой флаг нашему заключенному. Не стоит бояться его, Банни; клиент оказался настолько дьявольски силен, что, как видишь, пришлось заковать его в кандалы. Хотя нельзя сказать, что я оставил его совсем неподвижным – смотри, сколько веревки, а, Банни?

– Это уж точно! – саркастически рявкнул Леви. – Подло напасть на человека, притащить Бог весть куда, а потом еще и вытереть об него ноги – это по-вашему! Но я буду покорен как ягненок, если только дадите чуть выпить.

И едва я поднялся на ноги и стряхнул с себя «Юнион Джек», то увидел стоящую на ограждении лестницы бутылочку шампанского, хорошо видимую с койки. Признаюсь, я и сам посмотрел на нее с задумчивостью, но Раффлс был равно непреклонен и к врагам, и к друзьям – вместо того, чтобы что-то ответить Леви, он поманил меня, и я последовал за ним по деревянным ступеням вниз. Конечно, я на секунду задумался, а не опасно ли оставлять нашего героя одного, но тут же отбросил эту мысль. Комнатка внизу была оборудована ванной и туалетом, на которые Раффлс указал мне, не спускаясь до конца лестницы. Кроме того, он передал мне остатки заветренных сэндвичей, которые прибыли из дома Леви.

– Боюсь, запивать придется водой из-под крана, – сказал он. – Жалкий бес допил все, что от нас вчера оставалось, и к тому же опустошил мою флягу; но есть он то ли не хочет, то ли не может, так что если он выдержит суд и примет свой приговор как мужчина, боюсь, мне придется отдать последнюю пинту вина этому сатане.

– Суд и приговор! – воскликнул я. – Я думал, ты собирался держать его здесь ради выкупа?

– Но только после справедливого суда, дорогой Банни, – сказал Раффлс с некоторым упреком. – Мы должны выслушать, что эта старая швабра скажет в свое оправдание после того, как услышит предъявленное мной обвинение. Так что суй голову под кран, как только перекусишь, Банни; это, конечно, не сравнится с заплывом, который мне пришлось совершить после того, как я вернул на место лодку, пока вы с Шейлоком спали, но это все, на что у вас есть время, пока я не открыл процесс.

И он сделал это, действуя сразу и как прокурор, и как судья, восседая на сундуке как на скамье, как раз в тот момент, когда я вошел в зал суда.

– Арестант на койке, до того как мы сформулируем обвинение против вас, нам лучше разобраться с последней вашей просьбой о выпивке, сделанной одновременно с абсурдным замечанием насчет «подлого нападения». Эта просьба была заявлена сегодня более чем один раз и неоднократно выполнена. На этот раз же я отказываю. Выпивка является одной из причин ваших несчастий, подсудимый, именно выпивка побуждает вас посещать не менее раза в год Карлсбад ради очищения организма, и все же не более чем через неделю после этого отрезвления вы явились сюда в беспамятстве и не понимая, как вы сюда попали.

– Тут дело не в виски, – проворчал Леви, страдальчески наморщив лоб. – Тут что-то еще, и вы это знаете; это была нечестная игра, и вы за нее еще заплатите. Мой виски хоть бочкой пей, такого похмелья от него не бывает.

– Что ж, – продолжил Раффлс, – ваше шампанское, несомненно, не хуже, и вот здесь стоит бутыль этого напитка, которую вы сможете открыть сами, если только проявите толику здравого смысла сейчас, пока процесс не закончится. Но вы не приблизитесь к этому заветному результату, если будете продолжать твердить о нечестной игре, как будто она велась только с одной стороны, и ваша игра не была еще более подлой. Так вы только затянете ход суда. Вам предъявляется обвинение в вымогательстве и жульничестве в ваших деловых операциях, в обмане и введении клиентов в заблуждение, в попытках обмануть и предать ваших друзей, в нарушении всех правил цивилизованной криминальной активности. Вы не будете приглашены к защите, поскольку этот суд совершенно не оценит все, что вы могли бы в свою защиту сказать; однако сейчас вы имеете возможность обратиться к суду ради смягчения своего приговора. Или, если пожелаете, – тут Раффлс подмигнул в мою сторону, – ваше дело за вас будет представлять адвокат. Мой присутствующий здесь ученый друг, я уверен, будет только рад – правда, мистер Банни? – взять на себя функции вашего поверенного – если, конечно, вы ему верите хоть на йоту!

И Раффлс негромко рассмеялся, как иногда смеется судья над собственно юридической шуткой; я тут же громогласно присоединился к нему, за что и был одним судейским взглядом унижен с позиции состязательной стороны до жалкого статуса публики в зале.

– Если я услышу еще какой-либо смех, то велю очистить зал суда, – сказал Раффлс. – Суд ужасает низведение правосудия до уровня театральной постановки отдельными присутствующими.

Леви было откинулся на своем месте с желтым и помятым лицом, закрыв покрасневшие глаза, но тут он выпрямился и сухими губами изрыгнул в сторону судьи очередь ругательств.

– Берегитесь! – сказал Раффлс. – Неуважение к суду до добра вас не доведет!

– И до какого же добра этот цирк должен довести всех нас? Говорите, что у вас против меня есть, и отправляйтесь к черту!

– Полагаю, вы прискорбным образом путаете наши функции, – сказал Раффлс, сострадательно покачивая головой. – Но что касается вашего первого замечания, тут я постараюсь поймать вас на слове. Вы – ростовщик, держащий среди прочего контору на Джермин Стрит, в округе Святого Иакова и действующий под именем Дэниэл Леви.

– Да, так уж меня зовут.

– Что ж, в это я вполне верю, – подхватил Раффлс; – и если позволите сказать, мистер Леви, я уважаю вас за то, что вы не стали прикидываться Макгрегором или Монтгомери. Под чужим флагом вы не плаваете. Над вами гордо реют череп и кости Дэниэла Леви, и это уже кое-что, что может выделить вас из толпы прочих процентщиков, поставив вас на определенный уровень. К сожалению, другие ваши качества не так похвальны. Возможно, вы дерзки, но одновременно и неразборчивы; вы можете воспарить, но можете и прибегать к подлым ухищрениям. Вы, вероятно, самый крупный деятель в своем ремесле; но при этом и самый большой злодей.

– Передо мной сейчас сидит злодей покрупнее, – заметил Леви, ерзая на своем месте и прикрывая раскрасневшиеся веки.

– Возможно, – сказал Раффлс, вытаскивая длинный конверт и разворачивая большой лист бумаги, – но позвольте мне напомнить вам о нескольких ваших изобличенных злодействах, прежде чем выслушивать выпады в мою сторону. В том году три ваши крупные сделки были отклонены законом как недобросовестные и избыточно обременительные; но подобные случаи происходят с вами каждый год, и в лучшем случае условия несколько изменяют в пользу вашего несчастного клиента. Но до прессы и суда доходят только немногие исключения, а ваше дело устраивается за счет массы других сделок. Вы предпочитаете клиентов таких, как один викарий из Линкольншира, которого вы довели до дома умалишенных в позапрошлом году. Вы лелеете память о семерых бедолагах, которых довели до самоубийства между 1890 и 1894 годом; несчастные уплатили вам все до последнего фартинга, прежде чем отдать долг природе! Вы придаете большое значение связям с обедневшим дворянством и знатью, а они ценят вас за то, что вы остаетесь верны им в самых худших обстоятельствах, но и они добиваются отсрочки, лишь когда приводят к вам своих друзей… Для вашей сети нет рыбы слишком большой или слишком мелкой, начиная от князя Хатипура и до бедняги строителя из Бромлея, который перерезал горло…

– Довольно! – вскричал Леви, корчась в бессильной ярости.

– Действительно, – сказал Раффлс, возвращая бумагу в конверт. – Признаю, это омерзительный груз для всякой живой души; но вы должны заметить, что уже пришла пора, чтобы кто-нибудь обставил вас в ваших гадких играх.

– Это куча бредовой лжи, – парировал Леви, – и вам еще не удалось меня «обставить». Придерживайтесь того, что вы знаете, и скажите мне, разве ваши драгоценные Гарланды не сами навлекли на себя беду?

– Определенно, сами, – отвечал Раффлс. – Но не то, как вы обращались с Гарландами, завело вас в этот милый уголок.

– Что же тогда?

– То, как вы обращались со мной, мистер Леви.

– С чертовым грабителем!

– Одновременно являющимся участником довольно конкретной сделки, дискредитированным именно в отношении этой сделки.

– И всего прочего! – заявил ростовщик, слабо усмехаясь. – Я знаю о вас больше, чем вы можете предположить.

– Мне следовало иначе выразиться, – ответил Раффлс с улыбкой. – Но мы, кажется, забылись, арестант на койке. Прошу заметить, что процесс над вами возобновлен, и неуважение впредь не останется безнаказанным. Совсем недавно вы упомянули моих несчастных друзей; вы утверждали, что они сами навлекли на себя бедствия. Это же можно сказать обо всех, кто когда-либо попадал к вам в когти. Вы сжимаете их так сильно, как только позволяет вам это делать закон – и в этом случае я не вижу, как закон мог бы вмешаться. Так что я вмешался сам – как можно скорее и настолько разрушительно, насколько вам будете угодно.

– Вот именно! – воскликнул Леви, блеснув воспаленными глазами. – Вы всего лишь накалили ситуацию.

– Напротив, вы и я сошлись на соглашении, которое еще сохраняет силу, – веско произнес Раффлс. – Вы собирались вернуть мне определенное долговое обязательство на тринадцать тысяч с чем-то фунтов, взятое в обмен на заем на сумму десять тысяч фунтов, а также вы обязались задержать требуемый срок платежа на сумму в пятнадцать тысяч по крайней мере на год, не исполнив свою угрозу, произнесенную на этой неделе. Такова была ваша часть сделки.

– Ну, – произнес Леви, – и где ж я отступил от нее?

– С моей стороны, – продолжил Раффлс, игнорируя вмешательство, – условлено было предоставить вам правдой или неправдой некое письмо, которое вы, как вы утверждали, никогда не писали. Кстати говоря, оно могло быть добыто только неправдой.

– Ага!

– Но я получил его, невзирая на обстоятельства. Я принес его вам домой прошлой ночью. И вы тут же уничтожили его в результате нападения настолько подлого, какое только можно представить!

Раффлс поднялся со своего места, в гневе возвышаясь над отшатнувшимся пленником, совершенно забыв о пародийной природе этого судилища, забыв о юморе, которым вначале сам пытался сдобрить это довольно невеселое положение дел, но, очевидно, припомнив в ярости все подробности предательского нападения, которое и вызвало к жизни эту ситуацию. Я должен сказать, что Леви тоже не остался равнодушен к своей же гнусности; он совершенно сжался в своих кандалах, испытывая вину и страх, которые странно было лицезреть в таком грубом животном; его голос почти задрожал, когда он попытался ответить.

– Я знаю, что это было неправильно, – признал этот бес. – И я, безусловно, сожалею об этом! Но вы не отдавали мне мою собственность, и когда мы вместе выпили, это меня взбесило.

– Так вы наконец признаете, что алкоголь сыграл свою роль?

– О да! Я был, наверное, пьян, как последняя свинья.

– Вы понимаете, что обвиняли меня в том, что я отравил вас?

– Не всерьез, мистер Раффлс. Я слишком хорошо знаю тухлый вкус этого пойла. Должно быть, дело в большей части бутылки, которую я опустошил до вашего прихода.

– Нетерпеливо ожидая увидеть меня в добром здравии?

– Конечно, с письмом в руках.

– И вы не планировали обмануть меня, пока я не попытался удержать это письмо?

– Ничуть, дорогой мой Раффлс!

Раффлс все еще стоял, вытянувшись до последнего дюйма под крышей башенки, его голова и плечи были освещены солнечным лучом, полным пылинок. От перил мне не было видно выражения его лица, лишь только эффект, производимый им на Дэна Леви, который сначала поднял свои скованные руки в жесте ханжеского протеста, а потом уронил их, словно поняв, что все зря.

– Тогда почему, – начал Раффлс, – вы приставили ко мне слежку почти с того момента, как мы расстались в Олбани в пятницу утром?

– Я – слежку?! – воскликнул несчастный в ужасе. – Но зачем? Возможно, это были полицейские.

– Это не были полицейские, хотя эти бездельники сделали все, чтобы сойти за них. Я слишком хорошо знаю оба разряда, чтобы меня можно было обмануть. Ваши парни поджидали меня у Лордов, но я без труда стряхнул их, когда приехал к себе в Олбани. Они больше не беспокоили меня – до прошлой ночи, когда приклеились ко мне у Грейс-Инн под видом двух обычных, простых детективов, о чем я, кажется, вам уже упоминал.

– Вы сказали, что оставили их там во всей красе.

– Это было великолепно с моей точки зрения, не думаю, что им так показалось.

Леви заворочался, пытаясь принять более прямое положение.

– И почему вы думаете, – сказал он, – что это я послал следить за вами?

– Я не думаю, – отвечал Раффлс. – Я знаю.

– И как, во имя сатаны, вы узнали об этом?

Раффлс медленно улыбнулся в ответ, и еще медленнее покачал головой:

– Вам не стоит просить меня открывать все мои карты, мистер Леви!

Удивленный таким поворотом ростовщик попытался изрыгнуть еще одно ругательство, но осекся и попробовал зайти с другой стороны.

– И какова, вы полагаете, могла быть цель этой слежки, кроме как убедиться в том, что вы останетесь невредимы?

– Вероятно, вы хотели убедиться в том, что я добуду письмо, а заодно и уменьшить свои расходы в этом деле – стукнув меня по голове и забрав у меня ваше сокровище. Довольно здравая хитрость, подсудимый! Мне не стоит недооценивать ее только потому, что она не сработала. Я восхищен и удачной мыслью выдать ваших пехотинцев с их колоритной внешностью за настоящих детективов. Если бы они добрались до меня и выбор стоял бы между моей свободой и вашим письмом, вы, конечно, знаете, что бы я выбрал.

Леви откинулся на подушку из сложенного флага, и красный вымпел затрясся и запузырился в такт его бессильным содроганиям.

– Это они сказали вам! Только они могли сказать! – прорычал он сквозь сжатые зубы. – Предатели – проклятые предатели!

– Предательство, – заразный недуг, мистер Леви, – сказал Раффлс, – особенно, когда кто-то вышестоящий поддается ему.

– Но они ведь лжецы! – проорал Леви, снова находя твердую почву. – Неужели вы не видите этого? Я послал их приглядывать за вами, но ради вашего же блага, только чтобы с вами ничего не случилось, как я вам и сказал. Я так боялся, что вы попадете в неприятности, они должны были проследить! Понимаете, что они задумали? Я был вынужден более или менее посвятить этих подонков в наш секрет, и они предали нас обоих. Захотели забрать у вас письмо, чтобы потом меня им шантажировать, вот как! Конечно, когда им этого не удалось, они бы вам что угодно наплели. Но я уверен, что вот это и был их план. Вы должны понять, что я ничего подобного не желал, Раффлс, и – ну, освободите меня уже, наконец, друг мой!

– Так это ваша линия защиты? – спросил Раффлс, поудобнее устроившись на импровизированной кафедре.

– А разве она не ваша собственная? – спросил его оппонент в свою очередь, с готовностью отказываясь от любого раскаяния. – Разве не обоих нас провели эти ничтожества? Конечно, мне очень жаль, что я вот хоть на дюйм им доверился, и вы бы вполне были правы, покарав меня по всей строгости, если бы они говорили правду, но теперь вы ведь понимаете, что это все целиком была ложь, и уже пора бы перестать держать меня на цепи, как бешеного пса!

– И вы, таким образом, не возражаете против того, чтобы исполнить свою часть сделки?

– Всегда стоял за это, – объявил наш пленник, – и никогда не собирался поступать как-либо иначе.

– Тогда где же то, что вы обещали мне отдать в обмен на уничтоженное вчера письмо? Где долговая расписка Гарланда?

– В моем бумажнике, а он – в моем кармане, конечно.

– На случай худшего развития событий, очевидно, – тихо прокомментировал Раффлс, покосившись на меня.

– Что такое? Вы разве мне не верите? Я передам вам его сию секунду, только снимите эти проклятые браслеты. В них нет никакой необходимости!

Раффлс покачал головой.

– Я не стану рисковать, оказываясь в досягаемости ваших кулаков, арестант. Но мой маршал предъявит суду это обязательство, если оно, конечно, там.

Оно было там, в раздутом от бумаг портмоне, которое я вернул на место, пока Раффлс сличал подписи на бумаге с теми, что он захватил с собой на этот случай.

– Подпись настоящая, – сказал Леви, неожиданно рыкнув и кинув на нас в упор злобный взгляд, который я перехватил.

– Это, очевидно, так, – сказал Раффлс. – А теперь мне нужна не менее настоящая подпись на документике, который был второй частью вашего обязательства.

Документик оказался контрактом в простой письменной форме, изложенным на гербовой бумаге, украшенной печатью на десять шиллингов, и гордо озаглавленным словом ИДЕНТУРА, как то водится в столицах, основанных не позднее четырнадцатого века. Все это я заметил, пока держал его перед носом нашего пленника для ознакомления. Этот нелегально примененный легальный документ все еще существует, неся на себе весь свой не соблюдающий пунктуацию жаргон вроде «наследуемого имущества» и «неограниченного землевладения», а также «в случае, если вышеупомянутый Дэниэл Леви» через строчку, и наконец «наличные деньги в виде упомянутой суммы в 15 000 фунтов, каковая должна быть удерживаема в обеспечение означенного Имущества по условиям данного соглашения… до истечения срока в один год, исчисленного от даты…» – и все это в заброшенной башне посреди душного дня! Документ был по всей форме и вполне невинно составлен стариной Мамашей Хаббардом, тем самым «стряпчим», которого Раффлс упоминал как нашего одноклассника, по копии закладной, столь же невинно предоставленной мистером Гарландом. Мне иногда становится интересно, что сказали бы упомянутые господа, если бы помыслили о том, в какой обстановке и на каких условиях эта бумага оказалась подписана!

Однако она все же была подписана, и с гораздо меньшими протестами, чем можно было ожидать от такого заядлого драчуна, каким был Дэн Леви. Но единственный его постоянный курс, очевидно, являлся его последней линией обороны; ничто другое не могло сравниться с его изобретательным отрицанием всех обвинений в предательстве по отношению к Раффлсу, разве что его непрестанные протесты насчет непреклонной решимости в соблюдении своей части соглашения. В его непосредственных интересах было убедить нас в своей добросовестности, и пока он вполне мог думать, что ему это удалось. Раффлс, который умело скрывал свою полную осведомленность о его двуличии, явно наслаждался, проводя его от одной лжи к другой, а я наслаждался, следя за этим почти так же, как за той дилеммой, в которую Леви себя загнал; ведь он или должен был подписать документ, чтобы сохранить лицо, или окончательно отбросить свою притворную невинность; так что, постаравшись выглядеть как можно симпатичнее, он все же подписал, что нужно, прямо в наручниках, только имитировав слабую борьбу за то, чтобы они поскорее были сняты.

– Итак, – сказал Леви, как только я должным образом засвидетельствовал его подпись, – я думаю, что уже заслужил глоток своего собственного шампанского.

– Пока не вполне, – ответил Раффлс тоном холодным, как лед. – Мы сейчас находимся на той точке, которой должны были достигнуть вчера вечером, когда я пришел к вам; сейчас вы под давлением сделали только то, что раньше соглашались сделать по доброй воле.

Леви откинулся на своей койке, погруженный в волны нелепого вымпела, с отпавшей челюстью и горящими глазами, одновременно захваченный тревогой и яростью.

– Но я ведь сказал вам, что вчера был не в себе! – заныл он. – Я сказал, что очень сожалею о том, что сделал, но едва помню, что именно делал. И я повторяю это совершенно искренне.

– Не сомневаюсь, что это так, – сказал Раффлс. – Но то, что вы сделали после нашего прибытия, не имело отношения к тому, на что вы решились до того; это был всего лишь один последний акт предательства, за которое вы все еще отвечаете перед судом, арестант на койке!

– Но я ведь уже все остальное объяснил? – прокричал пленник, охваченный слабостью от бессильной ярости и разочарования.

– Верно, – заметил Раффлс, – в том смысле, что вы сделали ваше вероломство даже более очевидным, чем оно было раньше. Бросьте, мистер Леви! Я знаю каждый предпринятый вами шаг; эта игра ведется дольше, чем вы можете вообразить; вам не удастся в ней выиграть, извергая ложь, которая противоречит прочей вашей лжи и только усугубляет вину. Неужели вам нечего больше сказать, чтобы оградить себя от неминуемого приговора суда?

Мрачное молчание было прервано еще более уверенным и кратким повторением того же вопроса. И к моему удивлению я увидел, как массивная нижняя губа Леви затряслась, а воспаленные веки часто заморгали.

– Я решил, что, раз вы надули меня, – выдавил он, – я подумал… что я… я смогу надуть вас.

– Браво! – выкрикнул Раффлс. – Это первая честная вещь, которую вы сказали; позвольте мне приободрить вас, заверив, что это на двадцать пять процентов уменьшило вашу кару. Однако вы уплатите штраф в пятнадцать тысяч – за ваши последние попытки совершить гнусное предательство.

Хотя этот ультиматум не был для меня совершенной неожиданностью, я должен признать, что выслушал его со смятением. Со всех позиций, многие из которых были не самыми достойными, это последнее требование не встретило моего одобрения; я был готов даже усовестить Раффлса, пока не оказалось слишком поздно. А пока что я скрывал свои чувства так хорошо, как только мог, и наслаждался тем, как Дэн Леви выражает свои.

– В аду раньше свидимся! – завопил он. – Это шантаж!

– Уплатите в гинеях, – сказал Раффлс, – за неуважение к суду.

К моему большому удивлению, но ни капли не разочарования, наш пленник моментально обмяк снова, стеная, ноя, скрежеща зубами, и с перекошенным лицом, с закрытыми глазами цепляясь пальцами за красный флаг, как будто он пытался найти опору; так что я подхватил бутылочку шампанского и, получив знак от Раффлса, начал сдирать с нее фольгу и высвобождать пробку.

– Погодите резать ленточку, – добавил Раффлс, глядя на Леви, который сразу распахнул глаза.

– Я заплачу! – прошептал он слабо, но с большим жаром. – Так мне и надо. Я обещаю вам, я заплачу!

– Хорошо! – сказал Раффлс. – Вот чековая книжка из ваших покоев, а вот и моя самопишущая ручка.

– Вы не верите мне на слово?

– Достаточно будет вашего чека, если уж наличных у вас при себе нет.

– Будут, Раффлс, стоит мне добраться с вами до моего офиса!

– Обойдусь.

– Или в мой банк!

– Предпочту сходить туда в одиночку. Если не возражаете, выпишите чек на предъявителя.

Ручка Раффлса повисла над чековой книжкой, но только потому, что я вложил ее в пальцы Леви, а книжку держал сам.

– А если я откажусь? – спросил он, с последней вспышкой своего неуемного духа.

– Мы попрощаемся, и вернемся только к ночи.

– Целый день, чтобы позвать на помощь! – пробормотал Леви почти что себе под нос.

– А вы знаете, где находитесь? – спросил Раффлс.

– Нет, но это я узнаю.

– Если бы знали, поняли бы, что тут можно звать на помощь до посинения; но, чтобы оставить вас в блаженном неведении, мы свяжем вас покрепче, чем сейчас. А чтобы сберечь ваш драгоценный голос, заткнем вам рот хорошенько.

Однако Леви исключительно мало внимания уделял угрозам и насмешкам.

– А если я сдамся и подпишу? – сказал он после короткой паузы.

– Вы останетесь там, где вы есть, пока один из нас составит вам компанию, а другой съездит в город, чтобы обналичить чек. Вы ведь понимаете, нельзя давать вам шанс остановить нас.

Это требование вновь поразило меня, хотя и было вполне оправданным, особенно с нашей точки зрения; но все же оно даже меня захватило врасплох – и я ожидал, что Леви с отвращением отбросит ручку. Однако он держал ее на весу, как будто осторожно прикидывая в уме две открывшиеся перед ним возможности, и во время этих размышлений его глаза метались от меня к Раффлсу и обратно. В целом казалось, что последний вариант беспокоит мистера Леви меньше, чем по очевидным причинам он беспокоил меня. Конечно, для него он был меньшим из двух зол, и он согласился принять его, выписав, наконец, чек на пятнадцать тысяч гиней (по особому настоянию Раффлса), и твердо подписав его, после чего откинулся, как будто окончательно обессилев.

Раффлс сдержал свое обещание насчет шампанского; унция за унцией он перелил всю пинту из бутылочки в стакан, который служил крышкой для его фляги, и глоток за глотком наш пленник с закрытыми глазами опрокидывал его, трясясь, как инвалид в горячке, пока наконец не выпил все – хотя его когти все еще дергались, желая большего – и его голова не упала на грудь так тяжело, что Раффлс даже обеспокоенно приподнял ее с края флага. Признаю, смотреть на это было неприятно; но ведь Раффлс обещал ему полную пинту? В любом случае, я мог заверить его, что в этот напиток ничего не было подмешано, и Раффлс прошептал мне то же в отношении фляги, которую вручил мне вместе с револьвером наверху деревянных ступенек.

– Мне нужно спуститься, – сказал я, – чтоб обсудить с тобой кое-что в нижней комнате.

Раффлс посмотрел на меня, широко раскрыв глаза, затем, слегка сузив их, бросил взгляд на Леви и его закрытые веки, и наконец, на свои часы.

– Хорошо, Банни, но я должен через минуту бежать, чтобы успеть на свой поезд. Он подходит в 9:24, так я попаду в банк до одиннадцати, и вернусь сюда к часу или двум.

– Зачем тебе вообще нужно в банк? – прямо спросил я его в нижней комнате.

– Чтобы обналичить его чек, не дав ему помешать мне. Или ты хочешь поехать вместо меня, Банни?

– Нет, благодарю!

– Ну так давай не будем накалять обстановку, ты, в конце концов, вытянул длинную спичку.

– Может статься, что и короткую.

– Невозможно, Банни, учитывая, что старый стервятник полон собственного шампанского, а у тебя в кармане или в руках будет его револьвер! Самое худшее, что он может сделать – начать на тебя кричать, и я совершенно уверен, что если даже и начнет, ни одна живая душа его не услышит. Садовник постоянно занят работой на той стороне дороги. Единственная опасность в том, что проплывет какая-нибудь баржа, да я сомневаюсь, что и они услышат.

– С моей спичкой все в порядке, – признался я. – Я волнуюсь за твою.

– За мою?! – воскликнул Раффлс, рассмеявшись почти весело. – Мой дорогой добрый Банни, ты можешь быть совершенно спокоен насчет моей работы! Конечно, в банке придется повозиться. Я бы не сказал, что там все обязательно пройдет гладко… но поверь, я свою партию доиграю.

– Раффлс, – сказал я, понизив голос так, чтобы он не выдал меня дрожью, – ведь дело не в этой твоей партии! И я не имею в виду возню в банке. Я насчет всей этой затеи с шантажом. Это на тебя не похоже, Раффлс. Так мы только все испортим!

Наконец я без запинки сбросил этот груз с души. И пока что Раффлс не разочаровал меня. На его лице появилось выражение, которое вполне можно было понять, будто он согласен со мной в глубине сердца. Мы оба помрачнели, пока он все обдумывал.

– Именно Леви все испортил, – в конце концов твердо возразил он. – Он все время вел нечестную игру со мной, так что теперь пусть платит.

– Но ты не планировал наживаться за его счет, Эй Джей!

– Что ж, а теперь планирую, и я объяснил, по какой причине. Почему бы и нет?

– Потому что это не твоя игра! – выпалил я, постаравшись быть как можно более убедительным. – Потому что это именно то, на что Дэн Леви способен по отношению к тебе – это его стиль игры – и он просто опустил тебя на свой уровень…

Но друг остановил меня взглядом, который я нечасто видел у него. Для меня не было бы в новинку, если бы я вызвал в нем ярость, презрение, циничную горечь или сарказм. Но это был взгляд, вызванный болью или даже стыдом – как будто он неожиданно увидел себя в новом свете, и зрелище ему не понравилось.

– На свой уровень! – воскликнул он с иронией, которая не предназначалась мне. – Как будто существует уровень ниже, чем мой! Знаешь ли ты, Банни, что я иногда думаю, что мои моральные принципы выше твоих?

Я мог бы расхохотаться, но чувство юмора, одна из его основных черт, кажется, сейчас покинуло Раффлса.

– Я знаю, кто я, – сказал он, – но ты… боюсь, что ты превратился в безнадежного поклонника преступности!

– Я не о преступнике сейчас беспокоюсь, – ответил я от чистого сердца. – А о честном человеке, спрятанном в преступнике, ведь я знаю тебя слишком хорошо.

– Я гораздо лучше знаю, что внутри честного человека спрятан преступник, – ответил Раффлс, расхохотавшись, как раз когда я этого меньше всего ждал. – Но, кстати, вы близки к тому, чтобы забыть о его существовании совсем. Не удивлюсь, если ты однажды запишешь меня в настоящие герои, Банни, и заставишь вертеться в могиле из негашеной извести. Давай же я напомню тебе то, кем всегда был, и кем останусь до конца.

И он пожал мою руку, пока я с любовью надеялся, что он не останется глух к моему призыву к лучшим чувствам, которые, как я был уверен, мне удалось еще раз воскресить в нем.

Но это оказалось всего лишь озорное прощание, и вот он уже сбегал вниз по спиральной лестнице, оставив меня вслушиваться в его легкие шаги, пока последний из них не затих в башне, и я не начал подниматься к нашему связанному, скованному, но все еще опасному пленнику наверху.

Я хорошо помню, как неохотно шагнул на первую ступеньку деревянной лестницы, бросив последний и неоправданно долгий взгляд на пыльную и грязную обстановку нижней комнаты, не зная, что может произойти, прежде чем я снова увижу ее. Пятно ржавчины в чаше туалета, песчаные отложения в ванне, зеленая патина на латунных кранах, мерзкая муть на окнах были теми пятнами обыденности, которые почему-то задержались у меня в памяти. Одно из окон было приоткрыто, причем настолько давно, что рама успела зарасти паутиной с обеих сторон, но в ней я, поднимаясь наверх, лицезрел трогательный вид на Темзу. Это была всего лишь замысловатая перспектива рябящей на солнце воды между заросшими садами и открытыми лугами, с одним-двумя рыбаками на бечевнике, лодкой на стремнине и венчавшим все это вытянутым ввысь храмом. Но эта картина в таком окружении казалась вспышкой волшебного фонаря в угольном погребе. Я очень неохотно променял этот милый вид на неопределенное времяпрепровождение в комнатке с нашим неприятным пленником.

Хотя первая стадия моего бдения оказалась такой синекурой, что я даже приобрел некоторые надежды относительно будущего. Дэн Леви не открыл ни глаз, ни рта, когда я приблизился, но спокойно лежал на спине с флагом, натянутым до подбородка и мирным выражением полного забвения на лице. Я помню, что хорошенько всмотрелся в него, и подумал, что если его лицо в покое стало приятнее, то после смерти оно вообще может показаться симпатичным. Лоб был выше и шире, чем мне казалось раньше, толстые губы достаточно четко очерчены, но настоящим благословением было то, что его маленькие хитрые глаза оставались закрыты. В целом его лицо казалось не только приятнее, но и внушительнее, чем представало нам все утро и точно смотрелось более величавым. Но сейчас он спал в своих путах, и вероятно забыл об их существовании; проснувшись, он, конечно, станет более жалок – а если нет, у меня есть средства принудить его к покорности. Но пока что я не испытывал нужды в демонстрации силы – прокравшись на цыпочках к сундуку, я устроился на его краешке.

Леви вообще не шевелился и, кроме того, не издавал ни звука. Не знаю почему, но я ожидал, что он будет храпеть – это было бы для меня большим облегчением, поскольку тишина начинала действовать мне на нервы. То была не полная тишина; и как раз это (впрочем, как всегда) было самым худшим. Деревянные ступени лестницы не раз успели скрипнуть; внутри дома слышались звуки – тихие и далекие, будто дребезг непрочно закрепленного оконного стекла или шорох листа, залетевшего в комнаты; и хотя эти шумы никак мне не мешали, они каждый раз заставляли мои брови слегка дергаться. Большое волнение произвела муха, очевидно, залетевшая через окно на нижнем этаже, ее неожиданное жужжание и попытки, как мне казалось, атаковать Леви. Каким-то образом не удалось убить ее, произведя еще меньше шума, чем исходило от пленника; но до этого смертельного достижения я и не предполагал, как сильно во мне желание, чтобы Леви не проснулся. И это при том, что у меня был револьвер, а он лежал привязанный и в наручниках! Настал долгий период тишины, и в течение него я обнаружил, что в пространстве вокруг раздается еще какой-то звук, который я определенно слышал раньше, но отбрасывал, как незначительный признак жизни, шедшей извне дома, звук, который, тем не менее, проникал даже в комнату наверху башни. Это был медленный и размеренный бой, будто били кувалдой в далекой кузнице, или работал какой-то механизм, слышный только в абсолютной тишине. Источник звука вполне мог находиться и близко, но у меня не получалось расслышать этот шум, пока я не задержал дыхание. Тут оказалось, что он присутствует постоянно – этот звук не менялся и не переставал звучать, так что я в конце концов устроился поудобнее и начал вслушиваться только в него и ничего более. Я даже не смотрел на Леви, когда он спросил меня, что это.

Его вопрос был негромким и достаточно вежливым, но он, несомненно, заставил меня подпрыгнуть, и в его маленьких глазах засветилось злобное удовлетворение, как будто он для развлечения изучал мою реакцию. Они были, возможно, менее налиты кровью, чем раньше, а массивные черты его лица оставались спокойными и сильными, как будто он все еще спал, или я видел их изображенными на холсте.

– Я-то думал, вы спите? – огрызнулся я, и знал ответ наверняка прежде, чем он заговорил.

– Знаете, пинта этой шипучки подбодрила меня лучше, чем я думал, – объяснил он. – Я свеж как новорожденный, к вашему неудовольствию.

Я бы, наверное, пожалел об этом, если бы поверил ему – но вслух я этого не сказал, и вообще ему не ответил. Нудный и далекий звук заполнял мои уши. Леви вновь поинтересовался, знаю ли я, что это.

– А вы знаете? – спросил я.

– Еще бы! – ответил он с радостной уверенностью. – Это, разумеется, часы.

– Что за часы?

– Те, что на башенке, немного ниже, чем мы – они смотрят на дорогу.

– Но откуда вам это знать? – спросил я, с тревогой начиная ему верить.

– Милый мой юноша, – ответил Дэн Леви, – я знаю циферблат этих часов не хуже, чем внутренности этой башни.

– Так вам известно, где мы находимся! – воскликнул я с удивлением, и Леви оскалился так широко, как арестанты обычно не улыбаются.

– Конечно, – сказал он, – ведь это я перебил цену последнего арендатора, и чуть не купил сам дом вместо моего нынешнего жилья. Как раз из-за этого дома мне и понравилась эта местность.

– Почему вы не сказали нам правду раньше? – потребовал я ответа, но от моего вопроса его ухмылка только стала шире.

– А с чего бы? Иногда полезно показаться несчастнее, чем ты есть.

– Только не в этом случае, – пробормотал я сквозь зубы. Однако, невзирая на мою строгость и его путы, наш пленник продолжал разглядывать меня с тихим, но нервирующим удовольствием.

– Я не так в этом уверен, – заметил он, чуть погодя. – Я как раз думаю, что это оказалось мне полезно, раз уж ваш Раффлс уехал обналичивать мой чек и оставил вас присматривать за мной.

– О, в самом деле! – произнес я с подчеркнутым напором, и моя правая рука для успокоения нащупала рукоятку собственного револьвера здоровяка в кармане пиджака.

– Я всего лишь говорю, – продолжил он примирительным тоном, – что вы производите на меня впечатление более здравомыслящего человека, чем ваш нетерпеливый друг.

На это я ничего не ответил.

– С другой стороны, – продолжал Леви еще более неспешно, как будто он в уме сравнивал нас друг с другом, – с другой стороны… – запнулся он, ловя ускользающую мысль, – вы не так много рискуете, как он. Раффлс часто рискует, и однажды он, конечно, засадит вас обоих в кутузку, если даже и не в этот случай. Но почти наверняка засадит. Все же «не говори гоп, пока не перепрыгнешь».

Я согласился с ним, с несколько большей уверенностью, чем испытывал.

– Однако мне интересно, почему он об этом не подумал… – продолжал мой пленник бормотать, как будто про себя.

– Не подумал о чем?

– Да о часах. Он точно видел их раньше, в отличие от вас; только не говорите, что это похищение было придумано на ходу! Все это спланировано заранее, место осмотрено, часы замечены… Видно, что они идут. Но вашего друга так и не посетила мысль о том, что, раз часы идут, значит, их заводят минимум раз в неделю, и он не поинтересовался, в какой день!

– Откуда вам знать, что не поинтересовался?

– Потому что этот день – сегодня!

И Леви откинулся назад на койке с утробным смешком, который казался мне уже очень знакомым, но вряд ли я ожидал услышать его в таких затруднительных обстоятельствах. Меня задевало еще больше то, что я знал, что Раффлсу определенно не пришлось бы его слышать на моем месте. Но у меня, по крайней мере, была возможность просто и грубо отрицать всякую достоверность утверждения пленника.

– Не пытайтесь скормить мне этот блеф! – вот более или менее то, что я ответил. – Это было бы слишком удачным совпадением для вас.

– Шансы всего-то шесть к одному, – сказал Леви безразлично. – Один из вас пошел на дело с широко открытыми глазами. Жаль только, что второму придется последовать за ним вслепую и погибнуть. Но, я думаю, вы лучше знаете, что делать.

– В любом случае, – похвастался я, – я не стану клевать на самую очевидную ложь, которую в своей жизни слышал. Скажите мне, откуда вы знаете об этом человеке, что приходит заводить часы, а я послушаю.

– Я-то знаю, потому что знаю его самого – маленький такой шотландец, не особенно страшный с виду, хотя конечно жилистый как ремень, хоть и щуплый, – начал Леви обстоятельный и непредвзятый рассказ, который должен был казаться довольно убедительным. – Он приезжает в каждый вторник из Кингстона на велосипеде; иногда до обеда, заглядывает и ко мне в дом, чтобы посмотреть мои часы. Вот потому я его и знаю. Но не хотите – не верьте.

– И где же заводятся эти часы? Я тут ничего подобного не вижу.

– Нет, – сказал Леви, – он поднимается только на предпоследний этаж. Я припомнил, что внизу лестницы видел что-то вроде буфетного шкафа в стене. – Но это достаточно близко.

– То есть мы должны будем услышать его?

– А он – нас! – добавил Леви с явной решимостью.

– Слушайте, мистер Леви, – сказал я, демонстрируя ему его собственный револьвер, – если мы кого-то услышим, я приставлю это к вашей голове, а если он услышит нас, придется вышибить наружу ваши чертовы мозги!

Само чувство, что я был, пожалуй, последним человеком, способным на такой поступок, заставило меня проговорить эту шокирующую угрозу голосом, достаточно ее подкрепляющим, и я надеялся, что выражение моего лица соответствовало ей не менее. Тем более унизительным для меня было, когда Дэн Леви воспринял мою драму как фарс – если что и могло заставить меня почувствовать себя хуже после такой эскапады, то это тот утробный смех, которым он ее приветствовал.

– Простите, – сказал он, промокая красные глаза краем красного покрывала, – но мысль о том, что вы этакое выкинете только чтобы сохранить тишину – о, она так же забавна, как вся эта ваша попытка выставить себя хладнокровным злодеем!

– Я сыграю эту роль до конца, и не без причины, – зашипел я, – если вы меня вынудите. Я вас свалил той ночью, припомните, и в два счета повторю то же самое сегодня с утра. Хотел, чтоб вы знали.

– То было совсем другое дело, – сказал Леви, качая головой из стороны в сторону, – тогда мы все передрались и я попал под горячую руку. Это не считается. Вы в шатком положении, дорогой мой. Я не про вчерашнюю ночь или сегодняшнее утро – хотя мне ясно, что в глубине души вы не шантажист и не разбойник, и я не удивился бы, если бы узнал, что вы так и не простили Раффлса за то, что он потащил вас делать именно эту часть дела. Но я не об этом сейчас. Вы работаете с преступником, но сами вы не преступник; вот в этом и шаткость вашего положения. Он вор, а вы всего лишь фраер. Это мне ясно видно. Но судья этого не заметит. Вы оба получите одинаковый срок, но в вашем случае будет ужасно жаль!

Он оперся на один локоть и говорил с большим чувством, убедительно, с почти отеческой заботливостью; но я все же ощущал, что его слова и их воздействие на меня были взвешены и измерены с придирчивой разборчивостью. Я приободрил его намеренно горестным и унылым выражением лица, и результат стал ясен мне только после того, как его тон изменился.

– Я ничего не могу поделать, – пробормотал я. – Я должен пройти все это до конца.

– Но зачем? – возразил Леви. – Вас втянули в дело, которое к вам не имеет отношения, ради людей, которые вам не друзья, и это дело превратилось в серьезное преступление, а преступление будет обнаружено, стоит вам прождать еще не больше часа. Зачем доводить себя до тюрьмы?

– Больше и поделать нечего, – ответил я с мрачной решимостью, хотя мой пульс колотил как бешеный в предвкушении того, что должно было случиться.

И это случилось.

– Почему бы не бросить это все, – дерзко предложил Леви, – пока не слишком поздно?

– Но как это возможно? – сказал я, выводя его на еще более ясное предложение.

– Для начала освободите меня, а потом уходите сами!

Я посмотрел на него так, как будто эта идея мне нравилась, будто я действительно обдумывал ее, невзирая на свое достоинство и интересы Раффлса; и его рвение подталкивает мою очевидную нерешительность. Он держал свои спутанные руки повыше, умоляя и упрашивая меня снять его наручники, и я, вместо того, чтобы сказать ему, что не в моих силах сделать это, пока Раффлс не вернется, притворился замешкавшимся по другому поводу.

– Это все очень мило, – сказал я, – но вознаградите ли вы меня за это?

– Определенно! – воскликнул он. – Дайте мне чековую книжку из моего кармана, куда вы ее так любезно положили, пока не ушел этот мошенник, и я выпишу вам чек на сотню прямо сейчас, и еще на сотню – перед тем, как выйти из этой башни.

– Вы серьезно? – тянул я время.

– Я клянусь! – уверил меня он; и я все еще думаю, что он мог и сдержать слово. Но теперь я знал, в чем скрывалась его ложь, и настала пора объявить ему об этом.

– Значит, двести фунтов, – сказал я, – за возможность, которую вы скоро получите даром, ведь вы сами сказали, что ваш часовщик появится через два часа? Пара сотен от вас, чтобы сэкономить пару часов?

Леви побагровел, как только ему стало ясно, где он ошибся, и его глаза вспыхнули неожиданной яростью; в остальном его самоконтроль был не менее впечатляющ, чем присутствие духа.

– Это не для того, чтобы сэкономить время, – ответил он, – это нужно, чтобы спасти мою репутацию. Известный ростовщик, найденный в путах и наручниках в заброшенном доме! Все рады будут посмеяться над тем, кто обычно смеется последним. Но вы вполне правы; это не стоит двух сотен соверенов. Пусть себе смеются! В любом случае, вам и вашему бойкому дружку будет не до смеха уже к концу дня. Что ж, на этом все – вам лучше начать распалять свою смелость, если уж хотите меня прикончить! Я собирался дать вам в жизни еще один шанс – но Бог свидетель, я не стану этого делать, хоть вы на коленях меня просите!

Учитывая то, что он был скован, а я – свободен, что он был беззащитен, а я – вооружен, в той картине, где я стоял на коленях перед ним, возможно, было больше комического, чем он себе представлял. Я, правда, этого тогда не понимал. Я был слишком занят, гадая, есть ли в этой истории с заводом часов хоть крупица правды. Она не особенно хорошо вязалась с той взяткой, что он предложил за немедленное освобождение; но дело было не только в той ловкости, с которой ростовщик примирил одно с другим. На его месте я бы ничуть не меньше волновался о том, чтобы скрыть свою унизительную тайну от мира; с его возможностями я, вероятно, заплатил бы за секретность не меньше. С другой стороны, если он думал предотвратить уплату по крупному чеку, что он выдал Раффлсу, тогда не следовало терять времени, и удивительно было только то, что так долго прождал, прежде чем начать увещевать меня.

Раффлс уже отсутствовал довольно долго, как мне казалось, но мои часы давно остановились, а те, что на башне, не отбивали время. Зачем их вообще заводили, для меня оставалось загадкой; но теперь Дэн Леви опять лежал спокойно, сжав зубы и уставив глаза в одну точку, и то, как башенные часы отсчитывали секунды, вновь казалось мне далекими ударами молота. Едва я отсчитал минуту за шестьдесят щелчков, как она показалась мне таким необъятным океаном времени, что эти несколько часов, которые, как я был уверен, мы просидели в комнатке, могли легко и просто уместиться менее чем в один час. Я знал только, что солнце, которое сначала, во время судилища Раффлса, освещало комнатку через один из иллюминаторов и бросало свои лучи дальше через другой, теперь короновало меня своим жаром, пока я сидел на сундуке или разогревало лак на нем до липкости, если я вставал. Атмосфера быстро стала невыносимой из-за нездоровой жары и закисшей духоты. Я сидел, скинув пиджак, на самом верху лестницы, перехватывая весь воздух, что шел к нам из приоткрытого окна внизу. Леви сбросил свое красное покрывало, резко ругнувшись, и это был единственный звук, который он издал на протяжении по крайней мере часа; все остальное время он лежал с крепко стиснутыми кулаками, сложенными на груди, яростно уставившись в потолок над койкой, и было в этом человеке что-то, что заставляло меня следить за ним, что-то неукротимо-тревожное, наводящее на мысль о тлеющих углях, которые вот-вот вспыхнут пламенем.

В глубине сердца я опасался его. Я могу признаться в этом откровенно. Дело было не в том, что он крупнее меня, ведь с точки зрения молодости у меня было уравновешивающее нас преимущество; я не имел причин волноваться насчет прочности его пут или действенности моего оружия. Это был вопрос личного свойства, не имевший отношения к материальным преимуществам или недостаткам, да и вообще к физической стороне страха. Дело было просто в духе этого человека, я чувствовал его превосходство над моим. Я чувствовал, что мои жалкие плоть и кровь смогут дать отпор ему в любой момент, и что они были преимуществом, которое склоняло чашу весов на мою сторону. Хотя это не уменьшало то тонкое чувство неполноценности, которое росло у меня в душе почти каждую минуту этого бесконечного утра, и заставляло желать развязки – пусть даже в виде физического противостояния, пусть даже на равных условиях. Я мог бы освободить старого мерзавца, выбросить его пистолет в окно и крикнуть: «Давай! Твой вес против моей молодости, и пусть дьявол заберет слабейшего!» Вместо этого я был вынужден сидеть и таращиться на него, чтобы скрыть свои сомнения. И вот, после долгих размышлений об этой стычке, которая могла так никогда и не произойти, случилась другая, менее героическая, но не менее отчаянная – настолько быстро, что мне не хватило времени задуматься.

Леви поднял голову – едва-едва, но все же достаточно, чтобы привлечь мое внимание. Я видел, как он прислушивается. Я сделал то же. И далеко внизу, у подножия башни, я услышал, если мне не показалось, легкий шаг, а через несколько секунд еще один. В этот момент я неосознанно уставился в сторону лестницы; только легкое звяканье наручников заставило мой взгляд быстро, как молния, метнуться в сторону койки; Леви сидел, сложив руки раструбом у рта и уже открыл его, чтобы издать рев, но тут мои пальцы сомкнулись у него на горле.

Итак, я еще раз напал на него исподтишка, но всего один миг наслаждался нечестно достигнутым преимуществом; это не могло долго продолжаться. Зверюга сначала прокусил мне руку – эту отметину я ношу по сей день – а потом своими руками схватил мое горло, и я решил, что пришел мой смертный час. Он так сильно стискивал мою гортань, что я всерьез опасался, что она вот-вот лопнет, и глаза вылезут из орбит. Хватка у него была как у гориллы, и он сопровождал ее потоком ругательств с оскалом воплощенного дьявола. Никакие мечтания о равной схватке не могли подготовить меня к проявлению его сверхчеловеческой силы, при полном моем бессилии. Я попытался вывернуться из его убийственного захвата, и был брошен поверх койки. Я попробовал отскочить, но он последовал за мной, вырвав из стены крюк, к которому его наручники были привязаны; так он только ловчее мог схватиться за мое горло, и он не ослаблял хватку ни на миг, переступая ногами, пока я, все ослабевая, шатался, так что он скоро притиснул меня к перилам лестницы.

Тем временем я пытался нашарить в пустом кармане его револьвер, который выпал, пока мы боролись. Я видел его на полу своими глазами, пока мы пинали его, переступая в борьбе. Я попытался нагнуться за ним, но Леви тоже его заметил, и отфутболил за ограду лестницы, не ослабляя свой смертельный захват. Я могу поклясться, что слышал, как тот скатился с грохотом по ступеням. Но отчетливее всего мне слышалось (как и ощущалось на моем лице) его хриплое дыхание, не прерывавшееся другими звуками с самых первых секунд борьбы.

Это была жестокая схватка, но не резкая и скоротечная, как прошлой ночью, а ужасно затянувшаяся. Не сказал бы, чтобы за всю ее жестокость отвечала какая-то одна сторона – и не буду притворяться, что я был достоин какой-то похвалы за эту схватку, ведущую к поражению, которое грозило мне гибелью. Ни на миг мой соперник не ослаблял захват, и теперь он прижал меня к перилам – так что единственной моей надеждой было то, что они поддадутся под нашим общим весом, и мы рухнем в комнату внизу. Это было куда лучше, чем медленная смерть от удушения – даже если гибель равно грозила мне и в этом случае. У меня не было другого выхода, и я даже попытался перегнуться через перила, дико размахивая обеими руками в воздухе, когда одна из них зацепила на ступенях рукоять револьвера, который, я мог поклясться, улетел в комнату внизу!

Я был слишком захвачен борьбой, чтобы осознать, что произошло настоящее чудо – в тот момент я был просто ошарашен случившимся. Но не настолько, чтобы не использовать револьвер, хотя сделал я это так, будто полагался на холодный рассудок. Я просунул его под мышкой у моего противника и выстрелил «в молоко». Реакция последовала потрясающая. Выстрел сработал. Леви выпустил меня и отшатнулся, как будто я в самом деле подстрелил его. В тот же миг я наставил дуло прямо ему в лицо.

– Вы хотели убить меня! Вы хотели убить меня! – прохрипел он дважды, задыхаясь, с мертвенно-побелевшим лицом.

– Нет, вовсе нет! – тяжело дыша ответил я. – Только пугнуть, и мне, черт возьми, это удалось! Но пристрелю вас как собаку, если не вернетесь сейчас же в свою конуру.

Он сел на край койки и попытался восстановить дыхание. В нем больше не осталось боевого задора. Даже губы его посинели. Я вернул револьвер в карман, и в приступе внезапной паники постарался смягчить свою угрозу.

– Вот! И если вы увидите его опять, то только по своей вине, – пообещал я, дыша лишь чуть менее тяжко, чем он.

– Однако вы же почти придушили меня. Похоже, мы друг друга стоим!

Его руки вцепились в край койки, и он оперся на них, задыхаясь. Возможно, это был приступ астмы, или более серьезный припадок, но мне показалось, что это определенно тот случай, когда стимуляция необходима, и я вспомнил о фляге, которую оставил мне Раффлс. У меня ушло лишь несколько секунд на то, чтобы налить добрую порцию – и даже за меньшее время Дэниэл Леви вылил в себя горючую смесь, будто воду. Он попросил еще, не успел я налить себе. В конце концов, я отдал ему и этот стаканчик; для меня было немалым облегчением увидеть, как свинцовая серость исчезает с его дряблого лица, и затрудненное дыхание наконец становится тише – даже если бы это обозначало возобновление нашей вражды.

Но это был ее конец; здоровяк был потрясен до самой глубины души своей совершенно оправданной попыткой убить меня. Он выглядел ужасно старым и отвратительным, когда откинулся на койке всем телом, повинуясь своей слабости. После того, как я уступил его настойчивым просьбам, фляга окончательно опустела, и он растянулся во всю длину, забывшись сном, на этот раз настоящим; я все еще присматривал за жалким чертом, отгоняя от него мух и иногда обмахивая флагом, возможно не столько из-за гуманных соображений, сколько ради того, чтобы он больше не шумел, когда вернулся Раффлс, и осветил место действия, как солнечный луч.

В городе на его долю тоже перепали приключения, и вскоре у меня появились веские основания, чтобы быть благодарным за то, что я остался на месте, а не поехал вместо него. Он предвидел неприятности в случае попытки обналичить в банке такой крупный чек на предъявителя. Так что сперва он посетил в Челси студию некоего художника, который в жизни не нарисовал ни одной картины и содержал гардероб нарядов для своих моделей, которых никогда не нанимал. Там Раффлс преобразился в сносную копию одного известного в городе высокопоставленного военного, который также вел дела с Леви. Раффлс сказал, что кассир вытаращился на него, но по чеку уплатил без лишних слов. Самым волнующим во всем этом деле была встреча, уже при посадке в кэб, с человеком, знавшим и Раффлса, и того военного, и приветствие от него, адресованное, очевидно, последнему.

– Это был чертовски трудный момент, Банни. Я выкрутился, сказал, что он обознался, припоминаю даже, что изобразил голос, равно непохожий на мой и на голос того вояки! Но – все хорошо, что хорошо кончается; и если ты теперь сделаешь все точно по моим указаниям, я думаю, мы сможем польстить себе и сказать, что счастливый исход дела уже очевиден.

– Что мне делать теперь? – спросил я с некоторым опасением.

– Уезжай сейчас же, Банни и жди меня в городе. Ты отлично справился, старина, как и я со своей стороны. Все в порядке, вплоть до тех пятнадцати тысяч гиней в самой твердой наличности, которые сейчас спрятаны у меня. Я виделся со старым Гарландом и сам отдал ему его долговую расписку, как и обязательство по ипотеке. Разговор был довольно тяжелый, как ты понимаешь; но я не мог удержаться, чтобы не попробовать вообразить, что бедный старик сказал бы, если бы узнал, какое давление пришлось ради него применить! Что ж, теперь все кончено, за исключением нескольких возможностей для выхода из нашего подполья. Я не смогу этого сделать без нашего спящего друга, но ты, Банни, можешь все упростить для себя и не дожидаться нас.

Я мог бы много чего сказать о таком подходе, но он ничуть не противоречил моим устремлениям. Раффлс, пока был в городе, успел сменить одежду и вымыться, не говоря уж про обед. Я же к этому моменту был невероятно растрепан и грязен, а кроме того – исключительно голоден, ведь душевное облегчение дало путь мыслям о материальном. Раффлс, предвидя мои горести, приготовил для меня путь отступления через парадную дверь среди бела дня. Я не стану пересказывать удивительную историю, которую он рассказал садовнику, что присматривал за домом и жил через дорогу; но он позаимствовал у того ключи в качестве потенциального покупателя недвижимости, который собирался встретиться со строителем и партнером по делам прямо в доме чуть позже в течение дня. Предполагалось, что я – строитель, и в этом качестве я должен был передать садовнику хитроумное сформулированное сообщение, суть которого сводилась к тому, что Раффлса и Леви нужно оставить в покое до моего возвращения. Конечно же, возвращения для меня не предполагалось.

Все это казалось мне ненужными усложнениями после того дела, которое было осуществлено при помощи элементарной скрытности накануне ночью. Но все это было типично для Раффлса, и я в конце концов уступил с условием, что мы обязательно встретимся в Олбани в семь, и хорошо подготовимся, чтобы отметить где-нибудь окончание мероприятия.

Однако еще многому было суждено произойти до семи, и все эти события не замедлили начаться. Я отряхнул прах заброшенной башни со своих ног, как только вышел, но одна из них зацепила нечто на темном участке пути; этот предмет скатился, позвякивая, до самого низа лестницы, где я и подобрал его.

Перед уходом я рассказал Раффлсу о том случае с револьвером, когда я считал его улетевшим за перила на нижний этаж, но вместо этого обнаружил лежащим в моей руке. Раффлс сказал, что тот должно быть не провалился под лестницу, но зацепился на ступеньке, а когда я сам почти весь свесился за перила, то зацепил рукоятку револьвера чуть ниже уровня пола. Он это высказал (как высказывал он и многое другое) тоном, который означал определенное решение вопроса. Но про себя я не думал, что оно окончательное; и теперь я мог бы рассказать ему, в чем было дело, или, по крайней мере, к какому выводу я пришел. Я даже думал подняться обратно, чтобы убедить его в ошибочности его теории. Но потом я вспомнил, с каким упорством он старался поскорее от меня избавиться, а также по другим причинам решил подождать выкладывать ему этот сюрприз.

Тем временем я перестроил планы, и после того, как передал свое абсурдное сообщение садовнику через дорогу, начал искать подходящие магазины на пути к станции – в одном из них мне посчастливилось найти чистый воротничок, а в другом – обрести зубную щетку; все это я использовал для приведения моего туалета в относительный порядок, насколько позволила мне обстановка уборной на станции.

Очень скоро я уже расспрашивал насчет пути к дому, который и нашел еще минут через двадцать-двадцать пять.

Этот дом тоже стоял у реки, был сложен из кирпича, но по сравнению с другими двумя был очень мал. Одно крыло, от которого полосы зеленого сада шли к реке, стояло почти у дороги, красуясь грязным штукатурным фасадом с венецианскими шторками, которые казались бы украшением разве что осенью. Деревянные ворота еще не успели закрыться за мной, когда я оказался наверху грязного крыльца, созерцая облупившуюся краску и стекло с орнаментом, больше подходившее для туалета, и слушая последние отзвуки престарелого колокольчика. Определенно, было что-то наводящее тоску и одновременно очаровательно викторианское в береговом приюте, в который леди Лаура Белсайз удалилась в своем обездоленном вдовстве.

Однако я искал не леди Лауру, а мисс Белсайз, но неопрятная служанка не могла толком сказать мне, на месте мисс Белсайз или же ее нет. Возможно, она была в саду, но, возможно, и у реки. Не мог бы я пройти внутрь и подождать минуту? Я мог бы, да так и сделал, но ждать пришлось много дольше, и у меня была возможность изучить интерьер, такой же потрепанный, как и наружность дома. Повсюду располагались мощные останки мебели, совершенно справедливо вышедшей из моды. Диван все еще стоит у меня перед глазами, как и стальной каминный прибор, и хрустальная люстра. Древний и огромный рояль занимал почти половину комнаты; и в довершение всего, приглашая пофантазировать на тему всяческих сравнений и контрастов, тут же стоял в дешевой раме портрет Камиллы Белсайз, великолепной в вечернем платье.

Я все еще изучал все имевшиеся на картине откровенно варварские аксессуары – перо, ожерелье, свернутый шлейф, и гадал, что за благородный родственник расщедрился и пришел на помощь ради такого случая, и почему Камилла должна была выглядеть такой скучной в этом наряде, как вдруг открылась дверь и вошла она сама – не особенно элегантно одетая, и с выражением лица, весьма далеким от скуки, как я мог заметить.

Она казалась изумленной, встревоженной, негодующей, укоризненной, и, как мне показалось, еще больше нервной и расстроенной, хотя все это едва просвечивало сквозь ее гордость. А что касалось ее белых саржевых жакета и юбки, то мне показалось, что совсем недавно они побывали у реки, притом я сразу заметил отсутствие одной из крупных эмалевых пуговиц.

До этого момента, признаюсь, я и сам страдал от некоторой нервозности. Но, когда я заговорил, все сомнения растворились в радостном возбуждении.

– Вы, возможно, удивлены этим вторжением, – начал я. – Но я подумал, что это могло принадлежать вам, мисс Белсайз.

И из жилетного кармана я извлек пропавшую эмалевую пуговицу.

– Где вы нашли ее? – с очаровательно возросшим удивлением в голосе и выражении лица спросила мисс Белсайз. – И откуда вы знаете, что она моя? – прозвучал следующий вопрос, стоило ей только успеть вдохнуть.

– Я не знал… – ответил я. – Но догадался. Самая безумная догадка в моей жизни!

– Но вы не расскажете, где наши ее?

– В пустом доме, недалеко отсюда.

У нее перехватило дыхание; теперь я чувствовал его, как легчайший ветерок. Совершенно неосознанно я удержал эмалевую пуговицу в своих пальцах.

– Что ж, мистер Мандерс? Я очень сильно вам обязана. Но могу ли я получить ее обратно?

Я вернул ей то, что ей принадлежало. Все это время мы смотрели прямо друг на друга. Пока она повторяла свои механические извинения, я уставился на нее еще пристальнее.

– Так это были вы! – сказал я, и пожалел об этом, видя мнимое изумление, которое она сразу же изобразила, но тут же ощутил благодарность, когда беспечный луч света прояснил все, что крылось в ее переменчивых глазах помимо этого.

– Кем же, как вы думаете, я была? – спросила она с холодной, едва видимой улыбкой.

– Я вообще не знаю, был ли там кто-нибудь. Я не мог ничего понять, – ответил я искренне. – Я просто обнаружил у себя в руке револьвер.

– Чей револьвер?

– Дэна Леви.

– Отлично! – мрачно произнесла она. – Это даже к лучшему.

– Вы спасли мою жизнь.

– Но я думала, что вы забрали его жизнь, а я – соучастница!

В ее голосе не было никакой дрожи; это был осторожный, нетерпеливый, дерзкий, напряженный, но теперь совершенно точно ее собственный голос.

– Нет, – сказал я, – Я не застрелил его, но заставил его подумать, что сделал это.

– Я и сама так решила, пока не услышала, как вы разговариваете.

– Но вы не издали ни звука.

– Да уж, конечно! Я предпочла скорее скрыться оттуда.

– Но, мисс Белсайз, я сойду с ума, если вы не объясните мне, как вы вообще туда попали!

– А вы не думаете ли, что это хороший момент, чтобы рассказать мне о себе – и о вашем деле?

– О да, и мне даже все равно, кто начнет первым! – произнес я взволнованно.

– Тогда это буду я! – ответила она немедленно, но повела меня к ужасному дивану в глубине комнаты и усадила там, как будто мы собирались пообщаться по совершенно светскому поводу. Пока мы обсуждали то, что хотели, в этой обстановке увядшей респектабельности, я не мог поверить, что все это происходит в действительности, и притом так неожиданно. За нами располагалось окно, смотревшее на узкую лужайку с гравийной окантовкой, и купы ив, отделявших дом от Темзы. Сцена этого разговора казалась мне нереальной при всем своем реализме.

– Вы ведь знаете, что произошло тем утром, – я имею в виду день, когда не состоялась игра, – начала говорить мисс Белсайз, – ведь вы были там; и хотя не остались, чтобы увидеть все, что случилось после, я полагаю, сейчас вы все знаете. Мистер Раффлс, конечно же, вам рассказал; вообще-то, я слышала, как бедный мистер Гарланд отпускал его. Как ни посмотри, ужасная история. Никто не смог бы с честью выйти из подобного положения, ну и как можно ждать, что такой милый человек устоит в борьбе против безжалостного ростовщика? Мистеру Раффлсу, наверное, это удалось бы, если можно назвать его милым!

Я сказал, что это было бы, пожалуй, худшим прозвищем для него. Я даже упомянул несколько примеров. Мисс Белсайз выслушала меня очень внимательно.

– Что ж, – продолжила она, – но в этом деле он был очень мил. Я могу отдать ему должное. Он сказал, что отлично знает мистера Леви, и посмотрит, что можно сделать. Но он говорил таким тоном, которым палач мог бы рассуждать «что можно сделать» с приговоренным! Все это время я гадала, что произошло в Карлсбаде – что именно имело в виду это чудовище, когда говорило о мистере Раффлсе в нашем присутствии. Ну и, конечно же, я понимала, что он хотел, чтобы мы думали о худшем; но была ли за всем этим хоть часть правды?

Мисс Белсайз посмотрела на меня так, будто хотела получить ответ, но из-за этого я, уже почти начав говорить, осекся.

– Я не хочу этого знать, мистер Мандерс! Конечно, вам все известно о мистере Раффлсе, – сказала она с жаром, – но для меня это ничего не значит, и я определенно буду на его стороне. Вы сами сказали, что речь, возможно, шла лишь о розыгрыше, если вообще что-то и было, так я и старалась думать, несмотря на то, что за ним следовали у Лордов те ужасные люди, и несмотря на то, что он ушел, пока они за ним следовали. Но он так и не появился на игре больше – хотя приехал из самого Карлсбада, чтобы увидеть ее! Зачем он вообще туда приходил? Чего он на самом деле пытался добиться? И что он мог предпринять, чтобы спасти кого-то от мистера Леви, если сам находился в его власти?

– Вы ведь не знаете Раффлса, – сказал я, вступив на этот раз вовремя. – Он никогда не находился в чьей-либо власти дольше часа. Я бы доверил ему спасение кого угодно, в самой отчаянной ситуации, какую только можно придумать.

– Спасение при помощи какого-нибудь отчаянного поступка? Именно этого я и боялась! – объявила мисс Белсайз с видимым беспокойством. – В Карлсбаде действительно что-то произошло; но что-то гораздо худшее случилось потом… И все это из-за Тедди и его бедного отца! – прошептала она.

Я был согласен с тем, что старина Раффлс не остановится не перед чем ради своих друзей, и мисс Белсайз снова подтвердила, что именно этого она и опасается. Ее отношение к Раффлсу совершенно изменилось. Я подумал, что это произошло из-за благодарности, когда она заговорила о несчастном отце и его сыне.

– И я была права! – воскликнула она с другим чувством, которому непросто было подобрать название. – После игры в субботу я приехала домой совершенно расстроенной…

– Хотя Тедди так хорошо играл! – довольно глупо перебил ее я.

– Но я не могла не думать о мистере Раффлсе, – отвечала Камилла, блеснув своими честными глазами, – и не продолжить гадать, что произошло. А потом, в воскресенье, я увидела его на реке.

– Он не говорил мне об этом.

– Он и не заметил, что я его узнала; он совершенно преобразился! – тихо сказала Камилла Белсайз. – Но его маскировка не помешала мне разглядеть, что это он, – добавила она, явно гордясь своей проницательностью.

– Но вы с ним поговорили, мисс Белсайз?

– Нет, конечно! Я не стала с ним разговаривать; его дела меня не касались. Но он был там, у сада мистера Леви, выбрался на берег и осматривал лодочный домик, когда никого не было рядом. Зачем? Чего он хотел? И ради чего так изменил свой вид? Я подумала о том случае в Карлсбаде и почувствовала, что что-то подобное может произойти опять!

– И?

– Ну что я могла сделать? И должна ли была что-то делать? Мое ли это было дело – вмешиваться? Можете представить, как я сомневалась в себе, какие вопросы себе задавала, и какими нелепыми были ответы! Я не стану утомлять вас всей подноготной – в конце концов, для вас все очевидно. Дело было не в том, что я могла бы сделать к лучшему, а в том, что боялась узнать худшее. Весь вчерашний день новостей не было, и мистер Раффлс не появлялся; ночью тоже ничего не случилось, иначе мы обязательно услышали бы; но это только убедило меня в том, что вскоре что-то должно произойти так или иначе, вероятно, ночью. Недельный срок истекал – ну, вы помните, о чем я – последняя неделя в своем доме для Гарландов. Если что-то и должно было случиться, то скоро – ведь я понимала, что мистер Раффлс что-то предпримет. Я только хотела знать что – вот и все.

– Справедливо! – пробормотал я. Но сомневаюсь, что мисс Белсайз услышала меня; она не нуждалась ни в моем одобрении, ни в воодушевлении. Прежний свет – ее собственный бесшабашный свет – засиял в ее глазах!

– В ту ночь, – продолжила она, – я не могла сомкнуть глаз; а в прошлую ночь решила вовсе не ложиться. Я уже говорила вам, что выкидывала странные вещи и шокировала жителей этого пригорода. В общем, в последнюю ночь, если не считать это ранним утром, я сделала то, что показалось бы им самым странным. Вы ведь знаете, у меня есть лодка; в эту пору года я почти что живу в ней. Сегодня ночью я вышла незамеченной, частично – чтобы убедиться, а частично – простите, мистер Мандерс?

– Я ничего не сказал.

– Вы так изменились в лице!

– Я бы послушал продолжение рассказа.

– Но вам ведь известно, что я собираюсь сказать?

Конечно, я знал, но все же, я вытащил из нее все детали. Еле видная фигура в белой рубашке, этой ночью сидевшая в каноэ, проплывшем рядом с причалом Дэна Леви, которого мы как раз в этот момент пытались погрузить на борт его собственной прогулочной лодки, а затем замеченная у пустого дома, когда мы пытались выгрузить тушу ростовщика, эта самая тонкая фигура сидела сейчас рядом со мной. Она видела нас, каждый раз отыскивая. Она слышала и распознала наши голоса; только дело, которым мы занимались во тьме, она поняла неправильно. Она так и не созналась мне, но я все еще думаю, что она опасалась, будто мы переправляли мертвое тело, чтобы спрятать его в покинутой башне.

И все же я не знаю, что она на самом деле думала. Мне кажется (и она это уверенно подтвердила), что какой-то смутный намек на правду приходил ей на ум по крайней мере так же часто, как это ужасающее предположение. Но она должна была узнать наверняка; и таким образом, сперва отважившись разузнать, что в его доме никто не уверен насчет текущего местонахождения мистера Леви, но при том никто не испытывает по его поводу ни малейшего беспокойства, эта молодая женщина, верная той храбрости, которую я увидел в ее глазах при первой встрече, предприняла куда более отважный шаг – причалила к лужайке на берегу и поднялась в башню, чтобы раскрыть ее секреты. Ее легкие шаги по винтовой лестнице и стали причиной моей смертельной схватки с Дэном Леви. Она слышала, что происходило наверху, и даже частично видела; вообще-то, она достаточно поняла из ужасающих ругательств Леви, чтобы составить представление, и даже не вполне ошибочное, о том, что происходило между ним, Раффлсом, и мной. Что касается выражений, примененных ростовщиком, то мисс Белсайз с наконец-то проявившимся юмором уверила меня, что она достаточно повидала в своей жизни, чтобы быть не более парализованной их грубостью, чем соседи ее матери. Револьвер упал прямо к ее ногам, а затем, когда она уже думала, что я последую за ним через перила, она инстинктивно вложила его в мою хватающуюся за воздух ладонь.

– Но когда вы выстрелили, я почувствовала себя убийцей, – заявила она. – Так что, получается, я неверно вас оценила уже во второй раз.

Если вам кажется, что в нашем разговоре было многовато легкомыслия, то, могу вас заверить, что оно присутствовало лишь в оттенках. Правда, девушка ближе к концу разговора начала горько пошучивать над ситуацией, но что касается меня, то гарантирую – самый придирчивый критик не мог бы сказать, что я когда-либо в жизни был более серьезен. Я был погружен в тяжелые размышления о том, что никогда в своей жизни не смотрел в такие отважные, грустные, и в то же время живые и веселые глаза! Никогда раньше я не слышал подобного голоса и не встречал такого гармоничного сочетания бесшабашности и чувствительности, как в нем – ну, разве что, в ее же взгляде! Я раздумывал над тем, что на земле, возможно, не было девушки, даже сравнимой с Камиллой Белсайз, а возможно и мужчины – разумеется, если не брать в расчет Эй Джей Раффлса! И все же…

И все же только ради Раффлса она лишила меня самоуверенности и на этот раз, точно так же, как она раньше сделала это у Лордов, разве что теперь это произошло при расставании, когда она отправила меня в закат – немного озадаченного и невероятно раздраженного.

– Вы ведь не скажете ни слова никому о том, что я рассказала вам, мистер Мандерс? – произнесла Камилла у ворот своего сада.

– Вы про свои приключения той ночью и сегодня? – спросил я, немного застигнутый врасплох.

– Я вообще обо всем, что мы сегодня обсуждали! – ответила она решительно. – Вы ни звука не должны передать ни одной живой душе. В противном случае я очень пожалею, что заговорила с вами.

Как будто она по своей воле пришла ко мне и доверила свои тайны! Но я обратил в тот момент никакого внимания на эту несуразицу.

– Конечно, я не скажу об этом никому, – подтвердил я, но тут же осекся. – То есть, за исключением – вы ведь не имеете в виду…

– Имею! Никаких исключений быть не должно.

– Даже ради старины Раффлса?

– И ради него – менее всего! – воскликнула Камилла Белсайз, властно сверкнув глазами. – Мистер Раффлс – последний человек на свете, который должен что-либо знать.

– Даже учитывая то, что это именно вы спасли все наше предприятие? – спросил я задумчиво, ведь мне так хотелось, чтобы эти двое начали больше ценить друг друга. И мне казалось, будто мое желание может сбыться очень просто – ведь что касается Камиллы, мне нужно было только рассказать Раффлсу все, чтобы сделать его ее рабом навеки. Но она проявила стальную непреклонность, как будто сделанную из сплава, закаленного неведомым мне огнем.

– Это жестоко по отношению ко мне мистер Мандерс, ведь я всего лишь ужасно взволновалась, и, наверное, открутила пуговицу на жакете, если это не Божья воля – жестоко было бы вам выдавать меня – хотя мне самой не следовало вам открываться!

Что за неожиданная враждебность. Это было даже более нечестно по отношению ко мне, если учесть наш предыдущий разговор в том же тоне. Очевидно, мою настойчивую верность здесь не собирались оценивать по достоинству. Я попытался как-то оправдаться.

– Вы вполне передо мной открылись уже у Лордов! – сказал я ободряющим тоном. – И я ни за что не выдам вас.

– Даже мистеру Раффлсу? – быстро спросила она беззащитным тоном, который показался мне почти мечтательным.

– Ни единым словом, – отвечал я. – Раффлс не знает, что вы что-то заметили, и уж конечно, не догадывается, что это вы предупредили меня.

Мисс Белсайз быстро посмотрела на меня, и я увидел битву, бушующую в ее прекрасных глазах. Потом какая-то сторона одержала победу – мне показалось, что это была ее гордость – и она протянула мне руку.

– Об этом он тоже не должен ничего узнать, – сказала она так же твердо, как до того. – И я надеюсь, что вы простите мне это недоверие, в будущем я не повторю его.

– Я прощу вам что угодно, мисс Белсайз, за исключением вашей нелюбви к моему другу Раффлсу!

Я говорил вполне убедительно, взяв ее за руку; но она отняла ее, как только я договорил.

– У меня нет к нему нелюбви, – ответила она странным тоном; но тут же добавила с еще более странным нажимом, – но все же он мне не нравится.

И даже тогда я не смог понять, какое слово она имела в виду, или почему мисс Белсайз сразу после этого отвернулась так быстро, и спрятала взгляд.

Она стояла у меня перед глазами и не покидала моих мыслей всю дорогу до станции, но не дюймом далее. Я не нуждался в симпатии, а если бы и нуждался, тем июльским вечером это было бы все равно, поскольку я увидел кое-что еще, и у меня было о чем подумать с того самого мига, когда я ступил на платформу. Но не на ту платформу, которая мне нужна. Я собирался перейти на другую по мостику, когда подкатил поезд из города, и из вагона выскочил человек, которого я узнал еще до того, как он остановился.

Это был Маккензи, беспринципный детектив, шотландец, которого мы встретили в аббатстве Милчестер, и который с тех самых пор, как я знал, присматривал за Раффлсом. Он успел пересечь платформу еще до того, как поезд окончательно остановился, и я сделал то, что сделал бы и Раффлс на моем месте. Я припустил за ним.

– Дом Дэна Леви у реки, наишь? – услышал я его специфическое бормотание, обращенное кэбмену. – Так давай езжай туда, кабутто бес тебя гонит!

Что мне было делать? Я знал, что сделал бы Раффлс; он, вероятно, обогнал бы Маккензи на пути к ростовщику, скорее всего пешком, и упредил бы попытку Дэна Леви обличить его перед детективом. Я ясно вижу эту восхитительную картину, и то, как Раффлс неподражаемо изящно оборачивает дело в свою пользу. Но я – не Раффлс, и, более того, мне следовало уже направляться к нему домой, в Олбани. Я, вероятно, проговорил с мисс Белсайз несколько часов напролет; к своему ужасу, по станционным часам я видел, что уже почти семь – и через несколько минут я сел на идущий в город поезд. На Ватерлоо я был незадолго до восьми, но на добрый час опоздал в Олбани, и Раффлс в домашней сорочке красноречиво дал понять мне об этом из окна.

– Я уж думал, ты мертв, Банни! – изрек он таким тоном, будто сожалел, что это не так. Я проскакал по лестнице, через две-три ступеньки и уже в прихожей выпалил, что видел Маккензи.

– Как быстро! – сказал Раффлс, всего лишь слегка приподняв брови. – Ну слава Богу, я подготовился к встрече с ним.

Только после этого я заметил, что Раффлс не одевался, хотя и переменил одежду до того, и это поразило меня – невзирая на все мое волнение. Но причину этого я тут же увидел, как только кинул взгляд в спальню через распахнутые двери. Постель была завалена одеждой, а рядом расположился открытый чемодан. Дорожная сумка стояла тут же – набитая и зашнурованная; дорожный плед лежал, готовый для упаковки, а сам Раффлс был одет в дорожный твидовый костюм.

– Уезжаешь? – выпалил я.

– Еще бы! – ответил он, сворачивая свой курительный пиджак. – А не пора ли, учитывая то, что ты рассказал?

– Но ты паковал вещи еще до того, как узнал!

– Тогда ради Бога, займись тем же самым! – воскликнул он, – и не задавай вопросов. Я начал собирать вещи для нас обоих, но у тебя будет время надеть собственную рубашку и воротничок, если ты прыгнешь прямо в экипаж. Я возьму билеты, и мы встретимся на платформе в пять минут девятого.

– На какой платформе, Раффлс?

– Черинг Кросс. Поезд на континент.

– Но куда, ради дьявола, ты собрался?

– В Австралию, если угодно! Обсудим это во время нашего бегства в Европу.

– Бегства! – повторил я за ним. – Что случилось с тех пор, как я покинул тебя, Раффлс?

– Так, Банни, иди и пакуй вещи! – вот и весь ответ, который он дал мне с перекошенным лицом, почти насильно толкая меня к двери. – Ты понимаешь, что должен был приехать час назад, бесценный час – ну и что, неужели я спрашиваю тебя, что с тобой было? Так придержи при себе свои заковыристые вопросы – сейчас нет времени, чтобы на них отвечать. Я все расскажу тебе в поезде, Банни.

Мое имя в конце, произнесенное чуть другим тоном, и его рука на моем плече, пока он выпроваживал меня – вот и все, что примиряло меня с его несносным обращением, единственное, что давало мне повод испытывать комфорт и уверенность до самого отбытия ночным почтовым от Черинг Кросс.

Могу сказать, с благодарностью судьбе, что Раффлс к тому времени уже пришел в себя, хотя он не вполне оставил опасения насчет преследования, вызвавшие его первоначальное беспокойство. Он всего лишь оживился, когда увидел огни набережной, бегущие слева и справа от путей. Я помню, как он заметил, что они – лучшее ожерелье на свете, а Биг-Бэн – настоящий Кохинор лондонских огней. Но он также не обделил вниманием и холщовую сумку, из которой я извлек наконец холодные закуски. Несколько раз он качал головой, с юмористической смесью упрека и симпатии; ведь я с раскаянием и паузами, полными печали, поведал ему, как выпивал в кабачке у реки вместо того, чтобы поспешить в город, но встреча с Маккензи меня протрезвила.

– Бедный Банни! Не стоит больше об этом говорить; однако не там мы должны были оказаться с семи до восьми – клянусь, это был лучший ужин, который я заказывал в жизни. И подумай только, нам ни кусочка от него не досталось!

– И тебе тоже? – спросил я, и мое раскаяние превратилось в угрызения совести, когда Раффлс покачал головой.

– Не волнуйся, Банни! Я всего лишь беспокоился о том, чтобы увидеть тебя целым и невредимым. Вот почему я так дулся, когда ты наконец появился.

Я выразил ему громкие соболезнования, и от чистого сердца стал уговаривать Раффлса разделить содержимое моей холщовой сумки; но не таков он был. Заменить пир, который он готовил, на сэндвичи и вареные яйца было бы куда хуже, чем просто остаться голодным; впрочем, я не стеснялся, так как даже не знал, что я упустил. Не то чтобы Раффлс был особенно голоден, он просто желал бы в последний раз отобедать на британской почве.

Эти слова и то, как он их произнес, привели меня в чувство; ведь я ощущал, что под пенной пышностью его фраз таится какое-то разочарование. Его видимая бодрость не больше сообщала об истинном состоянии его духа, чем раздражительность там, в Олбани. Что же произошло после нашего расставания в той жуткой башне, чтобы спровоцировать это стремительное бегство безо всяких объяснений, и куда все же мы так решительно стремились?

– О, ерунда! – сказал Раффлс, совершенно неудовлетворительно отмахнувшись от моего первого вопроса. – Ты же понимаешь, что мы не могли долго ждать после того, как бедняжка Шейлок, как в песне поется, «вернется в дом родной».

– Но я думал, ты приготовил ему на подпись еще что-то?

– Верно, Банни.

– И что же это было?

– Простое изложение всего того, к чему он меня склонил, и того, что передал мне за работу, – сказал Раффлс, безмятежно прикуривая «Салливан». – Можно назвать это распиской за письмо, которое я выкрал, а он уничтожил.

– Так он подписал признание?

– Ради нашей безопасности я настаивал на этом.

– Но если мы в безопасности, зачем мы бежим?

Раффлс пожал плечами, пока мы проносились мимо огоньков платформы Херн-Хилл.

– От такого умного противника не защититься, Банни, если только ты не отправишь его в иной мир или не отгородишься от него частью этого мира. Он, возможно, придержит язык в ближайшие сутки – полагаю, он так и поступит – но это не удержит его от того, чтобы послать старину Маккензи, дабы тот присматривал за нами день и ночь. Но мы ведь не собираемся день и ночь быть под присмотром. Для начала отправимся в кругосветное путешествие, и мы еще даже не отъедем далеко, как мистер Шейлок сам попадет в капкан; то проклятое письмо не было единственным свидетельством против него, можете мне поверить. А потом мы вернемся на облаках славы и в облаках сигарного дыма. Вот тогда мы получим второй шанс, Банни и у нас будет больше сил, чтобы реализовать его!

Но это меня не убедило. Что-то еще стояло за этим внезапным позывом и его немедленным исполнением. Почему он никогда не делился со мной своим планом? Может, потому что он еще не сложился до окончания утренней аферы в банке Леви, что само по себе могло быть причиной умолчания. Но Раффлс, конечно, рассказал бы мне все, если бы я появился в семь: он не хотел давать мне много времени для сбора вещей, добавил он, поскольку беспокоился о том, чтобы мы не производили впечатления людей, бегущих подальше.

Мне показалось это по-детски легковесным объяснением, вообще Раффлс обращался со мной как с ребенком, к чему я, впрочем, привык; но сейчас более чем когда-либо я чувствовал, что Раффлс неоткровенен со мной, что он скрывает свой побег от чего-то большего, чем мстительный Дэн Леви. В конце концов ему пришлось признать, что это так. Но мы проехали еще Ситтингборн и Фавершам, прежде чем я смог осознать и оценить последнее открытие относительно Эй Джей Раффлса.

– Ну что ты за инквизитор, Банни! – сказал он, откладывая только что взятую вечернюю газету. – Неужели ты не видишь, насколько все это предприятие было для меня необычно? Я сражался за тех, кого искренне люблю. Их война поглотила мои нервы так, как не поглощала ни одна из моих войн; и теперь, когда мы победили, я бегу от их благодарности так же, как от всего прочего.

Это было нелегко переварить; и все же я знал, что это правда, судя по тому, как Раффлс это выразил. Он смотрел прямо на меня в ярком свете ламп купе первого класса, которое мы взяли для себя. Что-то смягчало выражение его лица; он, как и раньше, был полон решимости, но казалось, сожалел о чем-то, что было редкостью для него.

– Полагаю, – сказал я, – старик Гарланд вас уже порядочно отблагодарил?

– Да, Банни, конечно же.

– И конечно, к нему присоединились Тедди и Камилла Белсайз!

– Нет, их я не застал, – ответил Раффлс с горьким смешочком. – Тедди уехал на север, ему нужно играть в том жалком матче против Ливерпуля. Но эта игра очень быстро закончится, он вернется домой завтра, и я просто не вынесу встречи с ним и его Камиллой. Так что в следующий раз мы увидим его уже женатым, – добавил Раффлс, снова берясь за свою газету.

– Их свадьба так скоро?

– Чем скорее, тем лучше, – произнес Раффлс странным тоном.

– Ты, кажется, совсем не рад этому, – заметил я, ужасно бестактно, конечно, но это было неспроста: его взгляды на брак всегда сбивали меня с толку.

– Пока счастливы они, буду счастлив и я, – ответил Раффлс, усмехнувшись своей собственной благонамеренной формулировке. – Я всего лишь желаю, – со вздохом продолжил он, – чтобы они оба оказались достойны друг друга!

– Но ты так не думаешь?

– Нет, не думаю.

– Ты много размышлял насчет молодого Гарланда?

– Он мне очень дорог, Банни.

– Но ты видишь его недостатки?

– Я всегда их видел; к моим шести футам недостатков они и близко не подобрались!

– Так ты думаешь, она недостаточно хороша для него?

– Недостаточно – она? – здесь он осекся. Но тона его голоса было для меня довольно; невысказанное возражение было сильнее, чем слова, которые могли бы его выразить. Шоры упали с моих глаз. – Откуда вообще у тебя появилась эта мысль?

– Я думал, она твоя, Эй Джей!

– Почему?

– Мне показалось поначалу, что ты не одобряешь эту помолвку.

– Не одобрял, особенно после того, как бедный Тедди дошел до известных вам крайностей! Впрочем, сейчас я могу говорить откровенно. Такое поведение было бы нормально для нашего приятеля, Банни, но совершенно неправильно для того, кто мог хотя бы мечтать о браке с Камиллой Белсайз.

– Но ты ведь только что сам во все тяжкие пустился ради того, чтобы их свадьба состоялась!

Раффлс предпринял еще одну попытку вчитаться в газету. Теперь я поражаюсь, как он позволял мне допрашивать его все это время. Но правда наконец открылась мне, и я был вынужден созерцать ее не отрываясь, как восходящее солнце, хотя Раффлс, как теперь кажется, и не собирался скрывать ее.

– С Тедди все в порядке, – ответил он невпопад. – Он больше никогда ничего подобного не выкинет; он получил урок на всю жизнь. К тому же, как ты знаешь, Банни, я всегда держу руку на пульсе. Это ведь я свел их двоих вместе. Но я не стану их разъединять.

– Так это ты их свел? – повторил я скептически.

– Более или менее, Банни. Начинался крикетный сезон, быть может, с начала прошло уже недели две; они были знакомы и до того, но мы с ней сошлись ближе еще до конца первой недели сезона.

– И даже так, все же Тедди ты не отодвинул!

– Дорогой Банни, надеюсь, что нет.

– Но у тебя получилось бы, если бы ты только попытался, Эй Джей; только не говори мне, что не получилось бы!

Раффлс, не отвечая, шуршал своей газетой. Он не был фанфароном. Но и образцом человеческого смирения он не был.

– Я не стал бы играть в такую игру, Банни, – с надеждой на выигрыш, или без – будь дело в Тедди, или нет. И все же, – добавил он с задумчивой прямотой, – мы с ней рядом начинали гореть. как факел в ночи! Я обжег пальцы, и скажу тебе откровенно, не будь я тем, кем являюсь, Банни, я, может быть, набрался бы смелости сгореть целиком, поставив на карту все свое будущее.

– Мне жаль, что это не так, – прошептал я, пока он изучал газетный лист вверх ногами.

– Почему, Банни? Что за гадкие намеки! – воскликнул он, не показывая, однако, большого раздражения.

– Она – единственная женщина, из тех, кого я встречал, – в открытую продолжил я, – которая была бы тебе ровней по духу, нраву и темпераменту!

– Откуда тебе, черт возьми, знать? – воскликнул Раффлс, застигнутый врасплох, уставившись прямо в мои виноватые глаза.

Не скрываю, иногда и я мог быть ему ровней по духу.

– Ты забыл, что мы много времени провели вместе в тот вторник, когда шел дождь.

– Значит, она говорила обо мне?

– Немного.

– И что она, имела на меня зуб?

– Ну… да, немного!

Раффлс стоически улыбнулся с чувством выполненного, несмотря ни на что, долга.

– Огромный зуб, Банни, и очень острый, ты хотел сказать. Я сам наточил его для нее. Это было довольно просто, притом необходимо, еще и для моей пользы, помимо ее. Рано или поздно мне следовало оставить ее, так что, чем раньше, тем лучше. Стоит обмануть, отказать в танце, подвести женщину в чем-то, что вовсе не так важно, и она ни за что не даст тебе шанса сделать то, что важнее всего! Я вынуждал ее писать мне, но не отвечал. Что вы скажете о таком свинском поведении? Я сказал ей, что мы свидимся до моего отъезда за границу и прислал телеграмму о том, что не смогу появиться. Я не говорю о том, что все могло бы пойти иначе; но, как видите, у Тедди все получилось еще до моего возвращения! Ну, что было, то было. Она бы и не посмотрела на меня на той неделе, но, Банни, она не просто смотрела, когда старый Шейлок начал играть в свою игру, пытаясь меня опорочить и одновременно не выдать перед публикой. Она переводила взгляд с него на меня, и я поймал один взгляд, предназначавшийся ему, и еще другой, который она не хотела бы, чтобы я заметил, и они навсегда спрятаны в моем воровском сердце!

Раффлс мрачно смотрел на меня через узкое купе; ни в его взгляде, ни в голосе не было ни тени шутки. Я страстно жаждал выложить ему все, что я знал, все, что она сказала мне насчет того, что он так неверно толковал – то, что она любила его, ведь мне это наконец-то было известно наверняка; но я дал ей слово, и слово это следовало сдержать, если не ради их пользы, то ради того, что оно было дано.

– Но ведь вы двое созданы друг для друга!

Я смог выговорить лишь это, и Раффлс только рассмеялся.

– Тем больше причины отправиться в кругосветку, Банни, пока не появился малейший шанс нам встретиться снова.

Наконец ему удалось правильно развернуть газету. Поезд несся, высекая искры, и освещал все на своем пути. Мы уже приближались к Дувру. Мое следующее гениальное замечание заключалось в том, что я «чую море». Раффлс оставил его без внимания; до того он говорил о ставках на игры в колонке объявлений и я решил, что он их внимательно изучает. Или, возможно, он вовсе их не изучал, а все еще думал о Камилле Белсайз и взгляде ее смелых карих глаз, который она не хотела показывать ему. Затем я внезапно увидел, как под светом лампы его лоб вспотел и побледнел.

– Что такое, Раффлс? В чем дело?

Он дрожащей рукой перевернул газету и молча ткнул ей в мою сторону, указывая на плохо пропечатавшуюся колонку с перечислением последних новостей. Нужная строка тряслась у меня пред глазами:

Мистер Дэниэл Леви, держатель ссудной кассы, найден застреленным у своего дома в долине Темзы сегодня, в 5:30 пополудни, неизвестным, скрывшимся с места преступления.

Я взглянул в его глаза.

– Как раз в половине шестого мы расстались, Банни!

– Расстались…

Я не смог закончить вопроса. Но помертвевшее лицо собеседника наводило на жуткие мысли.

– Расстались не хуже, чем ты с ним, Банни! – так Раффлс закончил мое предложение. – Не думаешь же ты, что я бросил его мертвым у ворот?

Конечно, я гнал от себя эту мысль; но она все же преследовала мой разум; ведь раз уж я был так близок к подобному деянию, насколько мог Раффлс устоять, если бы был спровоцирован? И что стояло на самом деле за тем бегством, в которое мы пустились, совершенно неподготовленными? Все сходилось, исключая выражение лица и голос Раффлса, пока он говорил о Камилле Белсайз; но все же сам этот роковой шаг мог вызвать у него чувство, что он потерял ее, и развязать ему язык так, что он начал говорить об этой потере как о свершившемся факте; что же касается голоса и лица, то теперь они казались точно такими, как должны быть у загнанного преступника.

– Но что ты делал у его ворот, Эй Джей?

– Проводил его домой. Это по дороге. Почему бы и нет?

– Так ты говоришь, что оставили его в пять тридцать?

– Я клянусь. Я посмотрел на часы, думая, успею ли на поезд, а часы у меня точнее некуда.

– И ты не слышал выстрела, когда уходил?

– Нет – я спешил. Я даже перешел на бег. Кто-нибудь наверняка видел, как я бежал! А теперь я, как тетушка Чарли из той пьесы, – продолжил он с кривой усмешкой, – и вынужден буду бегать, пока меня не изловят. Теперь ты понимаешь, что делал там Маккензи! Старый пес уже меня выслеживает. Дороги назад нет.

– Даже если ты невиновен?

– Уж точно не в случае такой сомнительной невиновности, как моя, Банни! Вспомни, как мы обходились с бедолагой Леви в последние двадцать четыре часа!

Он прервался, мне показалось, припоминая сам, как все происходило; и выражение сострадания на его лице вполне ответило на мои мерзкие предположения. Но в его взгляде было и раскаяние, что у Раффлса я наблюдал гораздо реже. И все же самым редким было чувство тревоги, доходящее почти до паники, что вовсе не имело прецедентов в моих наблюдениях за ним и совершенно не соответствовало моим представлениям о характере моего друга. Но сквозь все это проглядывало наслаждение новыми ощущениями и смакование оттенков чувства страха, очень знакомые мне, но все же вполне сочетавшиеся и с его историей и с моим потаенным опасением.

– Никто не должен об этом узнать, – сказал я в полной уверенности, что через тех, кто знает об этом сейчас, ничего не просочится на Божий свет. Но Раффлс сразу же плеснул водицы на мой огонек уверенности и надежды.

– Об этом непременно узнают, Банни. Они начнут копаться в последних его часах на Земле, и найдут кое-что подозрительное в последние пять минут. Потом будет обнаружено, что я убегал с места преступления, затем меня опознают, а дальше поймут, что я бежал из страны! Всплывет Карлсбад и наша с ним первая стычка, огромный чек, обналиченный вчера; мой бравый двойник поймет, что в банке его место занял кто-то другой; все выйдет на свет по кусочку, и если меня поймают, все кончится обвинением в убийстве в том самом уголовном суде Олд Бейли!

– Тогда я буду с тобой, – заявил я, – как пособник до и после преступления. Пойдем по одному делу!

– Нет, нет, Банни! Ты должен от меня избавиться и вернуться в город. Я тебя вытолкну, когда поезд замедлит ход в Дувре, сможешь пристроиться на ночь в здании конторы Лорда-Смотрителя. В подобном общественном месте таким, как мы, проще всего залечь на дно, Банни. Но не забывай про мои правила, когда я отчалю.

– Никуда ты не отчалишь без меня, Эй Джей!

– Даже если это сделал я, Банни?

– Особенно в этом случае!

Раффлс наклонился и взял мою руку. В глазах его бегали шаловливые огоньки, но светилась и настоящая нежность.

– Я почти захотел быть тем, кем ты меня считаешь, чтобы ты имели больше поводов быть таким верным мне! Однако должны были уже показаться огни Дувра, – добавил он, резко оборвав попытку откровенности, и даже встал, высунув голову в окно, чтобы осмотреть окрестности, пока мы катили мимо маленькой станции. Впрочем, едва платформа исчезла, он уже вернулся на место, бледное лицо уставилось на меня, и настоящая паника горела в его глазах, как корабельные огни в море. – Боже мой, Банни! – воскликнул Раффлс. – Боюсь, дальше Дувра мне не добраться!

– Что? Что опять случилось?

– Я увидел, кто выглянул посмотреть наружу так же, как я, через одно купе!

– Маккензи?

– Да!

Я прочитал это по его лицу.

– То есть, он преследует нас?

– Бог знает! Необязательно – они следят за портами после примечательных убийств.

– Детективы высшего класса из Скотланд-Ярда?

Раффлс не отвечал, он был занят. Он начал выворачивать на сиденье содержимое карманов. Через секунду я увидел фальшивую бороду.

– Это для тебя, – сказал он, и я поднял ее. – Я завершу твой облик, – пока что он занимался своей внешностью, глядя в овальное зеркало и опустившись на колени на подушках, чтобы быть поближе к отражению. – Если он идет по нашему с тобой следу, Банни, то ехать с нами в одном поезде и вагоне это как-то чересчур! Но возможно, все не так плохо, как мне казалось. У него пока не может быть достаточно сведений. Если он всего лишь следит за нами, пока остальные роют в Лондоне, мы его проведем.

– Думаешь, он видел тебя?

– Когда выглянул? Слава богу, нет, он тоже смотрел в сторону Дувра.

– А до того, как мы тронулись?

– Нет, Банни, вряд ли он сел на поезд раньше, чем на Кэннон-стрит. Я припоминаю, там на перроне была какая-то суматоха. Но у нас были закрыты шторки, слава богу!

Конечно, мы закрыли их опять, но по замедлению хода поезда я понял, что мы уже скользим по железнодорожным стрелкам к радостной толпе встречающих. Раффлс отвернулся от своего зеркала, а я одновременно с ним – от своего, и моему искушенному взору предстал совсем не Раффлс, а какой-то благородный негодяй, один из тех, что пленяли все взгляды даже в те довоенные дни в Лондоне.

– Это гораздо лучше анонимной маскировки, – сказал Раффлс, быстрыми движениями обрабатывая меня при помощи содержимого карманной косметички. – Я всегда походил на него, и вчера очень успешно подделался под него в банке, так что сейчас это не составит труда. Что же до тебя, Банни, если тебе натянуть шляпу и засунуть конец бороды в эту твою походную кормушку, ты сойдешь за его бедного родственника или бессовестного кредитора. Ну вот, приехали, мой друг – пора явиться мистеру Маккензи из Скотланд-Ярда!

Костлявый детектив был первым, на кого мы наткнулись на перроне; его жилистая, но узловатая в суставах фигура более чем зрелых лет первая, однако, выскочила из поезда, почти сшибив тщедушного мальчика-посыльного с телеграммой, в которую Маккензи впился одним глазом, притом пристально следя обоими за высаживающимися пассажирами. Не могу сказать, планировалось ли нам миновать его незамеченными. Это было возможно, но мы даже не попытались; Раффлс немедленно ухватил тигра за усы и приветствовал Маккензи галантным кивком.

– Вечер добрый, сударь! – ответил шотландец с хитрой улыбочкой.

– Могу предположить, что вы тут забыли, – сказал Раффлс, вытаскивая и прикуривая «Салливан» под носом у законника.

– В самом деле? – осведомился тот, подслащивая скепсис почтительным оскалом.

– Да, и я не должен вставать между вами и убийцей Дэна Леви, – добавил «сударь», завершая разговор кивком, но Маккензи к моему ужасу сделал шаг за ним – впрочем, всего лишь, чтобы показать Раффлсу телеграмму. И на борт он за нами не последовал.

Наша маскировка не последовала за нами через Пролив. Глухой ночью на верхней палубе (когда все, кроме нас, разошлись) Раффлс показал мне как избавиться от бороды; сам он уничтожил усишки и бородку одним незаметным движением и наконец поведал мне, в чем дело, хотя и не без нажима с моей стороны.

– Я боюсь только одного – что в Кале ты захочешь повернуть назад, Банни!

– О нет, ни за что.

– И ты согласен со мной объехать свет, если можно так сказать?

– До самых дальних уголков, Эй Джей!

– Теперь ты понимаешь, встречи с кем и чем я избегаю на самом деле?

– Да. Теперь расскажи, чем Маккензи с тобой поделился.

– Всего лишь содержанием телеграммы, – сказал Раффлс. – В ней было написано, что убийца Дэна Леви сдался полиции!

Очередь непристойных ругательств слетела с моих губ; впрочем, даже многие более приличные люди могли бы отреагировать так же спонтанно в этих обстоятельствах.

– Но кто это был?

– Я бы тебе сказал и раньше, если бы ты не подозревал меня.

– Это было не подозрение, Раффлс. Это был всего лишь ужас перед подобным предположением, хоть в глубине сердца я даже и не боялся. Теперь рассказывай.

Раффлс проследил взглядом за огоньком сигары, прочертившим изящную дугу между морем и звездами по борту.

– Это был тот самый несчастный маленький иностранец, которого мы встретили на Джермин Стрит, и который прятался ночью в саду Леви. В конце концов они встретились. Но он вовсе не стрелял, Банни; вот почему я не услышал ничего. Дело было сделано при помощи узкого клинка, как это принято у южных народов.

– Прости господь обоих бедолаг! – заключил я.

– И еще тех двух, – сказал Раффлс, – у которых куда больше прав на прощение.

В один из худших дней прошлого года, а именно в первый день игры между Итоном и Хэрроу, я вошел в двери хаммама, что на Джермин Стрит, в поисках лучшего прибежища для ботинок, промокших настолько, что в любой клуб путь им был заказан. Их принял в привратном дворике латунного цвета малыш восточных кровей, и я, негодуя на дыру, некстати возникшую в одном из носков, проследовал внутрь, где тут же обнаружил, что я вовсе не единственный, кто спасается от дождя. Бани, если откровенно, были забиты посетителями. Но, поискав, я обнаружил диван в верхнем алькове, который меня вполне удовлетворил. Конечно, диван был не единственный, но в отличие от своих предшественников я был более привередлив относительно выбора соседей и не случайно повесил свою одежду напротив аккуратно сложенного новенького сюртука и брюк.

Это привело к примечательной случайности. В ходе последовавшего физического разложения моего тела на составные части, я приметил мелькавшее поблизости полузнакомое розовощекое лицо; но с приходом известных лет мне приходилось мириться с наступающей близорукостью так же, как с начинающимся ожирением, а в душных комнатах бани очки начинают съезжать с носа. Так что до той поры, пока я, туго спеленутый, не расслабился на диване, я не узнал Е. М. Гарланда в обладателе свежего лица и безукоризненного гардероба напротив. Рыжие усики убили в нем Аполлона, да и на выбритом подбородке проступала приметная рыжина; но признаюсь, до того я не наблюдал более изысканной внешности среди людей неинтеллектуального рода занятий; а его карий глаз блестел как всегда, и пожатие сильной руки вратаря было неожиданно сердечным, когда он, в свою очередь, опознал меня.

Он заговорил о Раффлсе без малейшей нерешительности или осторожности, а о моих опусах, посвященных Раффлсу – как будто ни в них, ни в их предмете не было ничего, достойного порицания, при этом он демонстрировал лестное для меня знание моих благочестивых летописей.

– Но я, конечно, все это воспринимаю с долей скепсиса, – сказал Тедди Гарланд, – вы ведь не станете меня убеждать, что в самом деле были такими отчаянными пройдохами. Я не могу представить, как вы карабкаетесь по веревкам, или протискиваетесь через окошко кладовки – даже если это действительно забавно! – добавил он, побуждаемый запоздало проснувшимся чувством такта.

Действительно, тогда в это было уже сложно поверить. Я понимал, что он хотел что-то ввернуть про мои телесные объемы, достигнутые к сорока, и что Тедди только что с честью вышел из положения.

– Что ж, – продолжил он, – если бы вы только описали противостояние Эй Джея и Дэна Леви, я про всю ту войну, которую наш друг выиграл ради меня и моего бедного отца, вот это было бы дело! Мир увидел бы, что за человек он был!

– Я боюсь, мир всего лишь увидел бы нас именно такими, какими мы были, – сказал я, и до сих пор думаю, что проявил тогда примерную деликатность; но покрасневший Тедди молча лежал несколько минут. У атлетов есть свое, особое тщеславие. Впрочем, этот его превозмог.

– Мандерс, – начал он, оставив свой диван, и подсаживаясь ко мне, – я даю вам мое беспрекословное разрешение рассказать всему свету о делах моей семьи и о том, что это была за битва, и что Раффлс сделал для всех нас!

– Возможно, он сделал больше, чем вам известно.

– Не скрывайте ничего.

– Эта дуэль была длиннее, чем вы думаете. Он сам однажды назвал ее «партизанской».

– Тогда напишите об этом книгу.

– Но я уже написал про него все, что собирался.

– Тогда, во имя Святого Георгия, я напишу книгу об этом сам!

Это была ужасная угроза. К счастью, ему не хватало сведений, о чем я ему прямо и заявил.

– Даже я не все знаю! – добавил я, но не добился ничего, кроме вежливого недоверия. – Например, я не знаю, где были вы, – сказал я, – всю первую половину дня, когда должен был состояться матч, но пошел дождь.

Гарланд начал улыбаться, как только вполне осознал мое неожиданное признание.

– То есть Эй Джей так и не сказал? – воскликнул он, все еще не веря.

– Нет, он не раскрыл вашей тайны.

– Что, даже другу, то есть вам?

– Нет. Мне было, конечно, интересно. Но он отказался рассказывать.

– Что за человек! – пробормотал Тедди с толикой вдохновения, которая заставила мое сердце дрогнуть. – И что за друг! Что ж, Мандерс, если вы не напишете об этом, придется мне это делать. Так что я расскажу вам, где был.

– Должен заметить, мне до сих пор любопытно.

На лицо моего собеседника вернулась улыбка.

– Интересно, вы могли бы догадаться? – спросил он, глядя прямо на меня.

– Не стану и гадать.

– Мне бы тоже ни за что не пришло это в голову; я провел тот день на этом диване, где был минуту назад!

Я посмотрел на полосатый диван напротив. И перевел взгляд на Тедди рядом со мной. Его улыбка немного косила из-за воспоминания о пережитом стыде; он поспешил объясниться, пока я подыскивал слова.

– Вы же помните, что мне дали лекарство? Кажется, оно называлось сомнол. Очень рискованно давать его тому, кто никогда его не принимал; впрочем, Эй Джей был прав, когда говорил, что без сна я буду чувствовать себя куда хуже. Так и было бы, – сказал Тедди, – и я бы испортил игру Лордам! Эта чудовищная штука усыпила меня, но недостаточно надолго. Я проснулся, когда не было еще и четырех, услышал, как вы разговариваете в соседней комнате, и все вспомнил в один миг! Я мог бы, конечно, опять провалиться в сон через минуту; но если вы помните все, что я вспоминал тогда, Мандерс, вы бы не удивились тому, что я маялся без сна остаток ночи. Моя голова затуманивалась сном, но сердце было в таком аду, что я бы не смог описать его вам, даже если бы попытался.

– Мне приходилось подобное испытывать, – просто заметил я.

– Ну что ж, тогда вы можете представить себе мои безумные мысли. Первой было самоубийство; но сначала нужно было выбраться оттуда, потому что мне вовсе не хотелось видеться с вами. Так что я притворился спящим, когда заглянул Раффлс, и когда вы оба ушли, я оделся и тоже выскользнул. Я вообще не понимал, куда мне идти. И не помню, что привело меня на эту улицу. Возможно, память о долге Дэну Леви. Я припоминаю, что очнулся напротив входа сюда, с раскалывающейся головой, и неожиданной мыслью о том, что баня поможет мне взбодриться и вреда от нее точно не будет. Я припомнил, Эй Джей говорил мне как-то, что раз сделал шесть калиток после бани. И я зашел. Попарился, выпил чаю и съел тост; если помните, мы планировали собраться за поздним завтраком. Я чувствовал, что еще есть достаточно времени, чтобы расслабиться и добраться до Лордов – если бы баня не вымыла из меня весь спортивный дух. Так что я пришел сюда и прилег. А вот что мне не удалось выпотеть – это тот чертов наркотик. И как только я лег, он врезал, как бумеранг. Я прикрыл глаза на минуту, а проснулся, когда полдень был далеко позади!

Здесь Тедди прервался, чтобы заказать виски с содовой у городского башибузука, который проходил мимо вдоль галереи, и начал хлопать по карманам, а точнее по своим пеленам из полотенец, в поисках спичек и сигарет. Остаток разговора прошел менее связно.

– Я никак не мог решить, что выбрать для себя – пулю или лезвие бритвы! Я и понятия не имел, что пошел дождь; если посмотрите на эти витражи, увидите, что дождя отсюда никак не заметить. Есть еще люк на крышу… Но вы слышите этот фонтан, который капает все время – дождь за ним и услышать невозможно. Уже пробило три, но я лежал до четырех, проклиная свою судьбу – спешить было некуда. Наконец, мне стало интересно, что обо мне пишут газеты – кто заменил меня в игре, кто выиграл жеребьевку, и все такое. Я набрался смелости послать за газетой – и что я вижу? «Игра у Лордов отменена» – и сообщение о внезапной болезни моего бедного отца! Ну, а остальное вы знаете, Мандерс, мы встретились минут через двадцать после этого.

– Помню, вы выглядели очень бодро… – заметил я. – Все это, конечно, баня, и еще сон. Интересно, почему вас не разбудили служители?

– Ну откуда им было знать, что мне нужно? – ответил Тедди. – Может, я неделю не спал до того – не их дело было вмешиваться. Но вы подумайте, как вовремя пошел дождь и спас меня – даже Раффлс ничего не смог бы поделать без дождя. Невероятная удача – и прямо пока я спал здесь! Вот почему я иногда сюда прихожу – скорее на удачу, чем на память!

Прибыли напитки – мы закурили и сделали по глотку. Я с сожалением увидел, что Тедди больше не ограничивается одной сигаретой за раз. Но его верность Раффлсу завоевала мое сердце, как ничье другое.

– Пишите о нас все, что пожелаете, – сказал он, – но отдайте наконец должное старому дьяволу.

– Но кого вы имеете в виду под «нами»?

– Уже не моего отца, поскольку он умер и нашел покой; я о себе и о моей жене, если угодно.

– Уверены, что миссис Гарланд не возражает?

– Возражает?! Он все это сделал ради нее, вы не знали?

Я не знал только, что Тедди это было известно, и начал подозревать, что он лучший товарищ, чем я думал.

– Я и об этом могу упомянуть? – спросил я.

– Еще бы! Камилла и я будем очень польщены – то есть, если, конечно, вы придумаете нам другие имена – мы оба любили его! – сказал Тедди Гарланд.

Интересно, простят ли они меня за то, что я поймал его на слове?

Колких комментариев.

С марша, нахрапом.

Черепахой.

Самый веский аргумент.

То за это, одно вместо другого.