Потому что все, что я пишу, оно о переменах и надежде.

Майор Игорь Васильевич Страхов, позывной для связи – Старик, с ненавистью смотрел на начальника научной станции. Когда-то он еще пытался скрывать свои чувства, но сероглазой блондинке было настолько плевать на его реакцию, что прятаться стало бессмысленно. «Испытывает она сама хоть что-то? – спрашивал себя иногда Старик. – Или под этим прилизанным пучком на самом деле микросхемы, вместо нормального человеческого разума?»

– Мария Сергеевна, – хрипло осведомился он во второй раз, – где Колобок?

Начальник научной станции, светило генетики, позывной для связи – Старуха, на миг бросила взгляд на своего коллегу, оторвавшись от монитора, и за стеклами узких дорогих очков сверкнуло раздражение. Как сверкнуло, так и кануло в глубину глаз, ставших опять совершенно равнодушными. Как у змеи, право слово.

– С каких пор вас интересует Колобок, товарищ майор? – полюбопытствовала она, снова вернувшись к своему неведомому отчету. – Не вы ли величали его «наш ужин»?

Старик не выругался. Сдержался. Годы исполнения приказов…

– Вы создали в лаборатории органическую форму жизни из зерна, определенного как наш рацион, более того, вам взбрело в голову сделать его разумным!

Старуха принялась машинально барабанить ногтями по столешнице, Страхов дурел от этого звука. Она – без сомнения, величайший ум нашего столетия – затребовала себе лабораторию «где бы ее никто не беспокоил» – на необитаемой планете, а из сопровождения допустила одного, сменяющегося раз в год охранника. «Чтобы никто не мешался». Старик торчал здесь уже семь месяцев, и каждый прожитый миг был наполнен постукиванием, щелканькем, поскребыванием, скрипом – о! как он мечтал о тишине.

А с недавних пор он мечтал и еще кое о чем. Как схватит эту стерву за волосы, вставит ей в рот ствол глока и будет нажимать на спусковой крючок, пока не раздадутся бессильные холостые щелчки. Старухе было наплевать.

– Я сделала его разумным… – эхом повторила она. – Это был эксперимент, и заметьте, удачный… Разумное существо, созданное на основе растительного материала, с вживлением искусственной нервной системы… Прорыв…

– Что значит – «был»? – чуть не заорал Старик.

Блондинка вздохнула, снова подняла глаза на собеседника и выбрала тон, каким говорят с самыми глупыми лошадьми на конюшне.

– Я оставила открытым окно, мне нужно было изучить его способность познавать новое и принимать решения в стрессовых для него ситуациях.

– Надо его найти, – уяснив суть, майор не желал продолжать тратить время на разговор со стервой, от которой его с души воротило.

– Я отправила квадрокоптер следить за ним, – и снова буквы, цифры и графики интересовали ее куда больше, чем человек напротив. Человек, который должен был ее охранять. Человек, обладающий оружием, в конце-то концов. И которого Мария Сергеевна ни в грош не ставила. Он был для нее чем-то навроде назойливой, говорящей мебели.

– И?!

– И он отправился в лес.

Старик чуть успокоился. В начале их пребывания здесь Старуха баловалась сочетанием генетики и вивисекции, создав целую толпу совершенно разумных животных, обладавших, ко всему речью. Майор пришел в ужас, увидев однажды свою начальницу с интересом наблюдающую, как разумный волк догнал и разорвал такого же разумного молодого кабанчика, пока тот умолял его пощадить.

Из этого случая получился очередной грант, кстати, но Страхов, в отличии от этой стервы, сохранял человечность. Он принялся возиться с животными, заставив их под угрозой винтовки, принять одно нехитрое правило: разумный не ест разумного. Никогда. Правило №1. Табу. Постепенно жизнь в лесу нормализовалась, правда теперь, перед тем как впиться клыками в добычу, хищник был вынужден сказать что-то вроде «я тебя съем», а получив разумный ответ – отпустить жертву и искать новую. Все-таки, обычных животных было куда больше, и серьезной проблемы с прокормом не возникло. В любом случае, раз уж Колобок умел говорить, в лесу недалеко от лаборатории его не должны тронуть.

– И где он сейчас?

– Сначала он встретил Зайца, – соблаговолила продолжить пояснения Старуха, – Колобок заговорил, и Заяц его не тронул. Твое правило №1 в действии.

– Это – нужное правило!

Старик тем временем вспомнил Зайца: серый вечно заискивающий ком меха, пристрастившийся к табачным листьям. От нечего делать майор принялся высаживать возле лаборатории грядку с табаком – на махорку для трубки, а Заяц прибегал, садился в паре метров и преданно заглядывал в глаза, выпрашивая подарок, хорошо, хоть не воровал тайком, не решался. Старик срезал несколько листьев, и Заяц, поблагодарив, исчезал. Правда, последнее время прибегать он стал чаще… Может, кого из родственников подсадил на табак? Надо бы разузнать…

– Потом он столкнулся с Волком, – прервала воспоминания майора Старуха, – и к сожалению, абсолютно такой же сценарий поведения. Ничего нового. Колобка опознали как разумного и отпустили.

Волк был угрюм и был одиночкой. Старик старался лишний раз не заходить на его территорию, а когда заходил, обязательно предупреждал хозяина о своем визите прямо от границы – старого поваленного дерева. И вовсе не потому что боялся. Когда Старуха заканчивала снимать с Волка показатели, еще здесь в лаборатории, перед тем как отпустить его в лес, Старик поймал взгляд зверя: внимательный, выжидающий… Примеривающийся – вот правильное слово. Волк ненавидел эту блондинку за то, что она с ним сделала, и просто запоминал, как высоко от пола находится ее горло, чтобы однажды улучить момент, подкрасться, и…Почувствовав, что на него смотрят, хищник уставился в ответ на Старика и замер, заметив во взгляде человека отголоски тех же чувств. Да, похоже, они оба хотели убить бесчувственную стерву. Миг острого взаимопонимания, и все закончилось: оба отвели глаза.

С тех пор человек и зверь уважали друг друга, хоть и старались избегать.

– Ну и потом, конечно, ваш друг явился посмотреть, что за новенький. Вы знаете, мне кажется, Медведь помешан на контроле, не замечали?

– Ему приходится хоть как-то управлять нашим зоопарком, – буркнул майор, защищая друга, – споры решать. Конечно, он должен быть в курсе.

– В общем, все еще раз повторилось.

– Так где все-таки Колобок? Вы хотите рассказывать мне эту историю до поздней ночи?

Медведь стал в лесу главным не только из-за своей силы, и отнюдь не из-за свирепости. Коричневая мохнатая туша оказалась на удивление мудрой и ответственной, добровольно взвалив на себя роль мирового судьи. Старик иногда, чувствуя, что вот-вот сорвет клапан, уходил от греха подальше в лес, и тогда они с Топтыгиным сидели подолгу на берегу ручья, человек выговаривался, зверь слушал и сочувствовал.

– О! А вот дальше было интересно, знаете ли. Необычный паттерн поведения, – продолжала между тем Старуха, – помнишь Лису? Мой шедевр?

Майор похолодел. Если и был кто-то на этой планете, от кого Старика воротило больше, чем от Старухи, так это была Лиса. Хитрая, вкрадчивая, приторно-сладкая в общении, научившаяся растягивать черногубый рот, подражая людям и изображая улыбку. Выдавали ее только зрачки размером с булавочную головку: шедевр Старухи – непредсказуемое животное-психопат. Майор в глубине души опасался ее, ожидая в любой момент своих прогулок по лесу подлости или жестокой шутки.

– Что она сделала?! – потребовал он ответ, пытаясь не кричать на непосредственного начальника.

– А вот это уже было интересно. Она стала глухой.

– Что?!

– Забралась в речку, чтобы ей в уши вода после купания попала, и слышно было плохо. Думаю, она это придумала, пока наблюдала как Колобок с остальными знакомился.

– И?!

– Что – «и»? – теперь раздражение металлом сквозило уже в голосе. – Лиса с заложенными ушами не услышала от него разумного ответа, подозвала его поближе – и все равно не услышала, поэтому могла не подчиняться вашему Правилу №1. Очень интересно. Похоже, женский разум действительно более адаптивен к ситуации, более изобретателен. Я не ожидала, что она сможет придумать нечто новое. Обойти правила.

– Она его сожрала?!

– Употребила в пищу. Вы не поняли, что я сказала, с первого раза?

Старик пораженно смотрел на Старуху, сдерживая рвущийся из глотки мат.

– Он был разумен, – тихо проговорил мужчина, наконец.

– Я проделала с его помощью все запланированные исследования. Считайте это утилизацией.

– Утилизацией?! Он был разумный! А ты?! Ты сидела за этим своим монитором?! И наблюдала, как живое существо, тобой же созданное, жрут заживо?! Ты вообще – нормальная?!

Он не понял, как перешел на «ты», не понял, как вскочил на ноги, сжав от ярости кулаки, и тем более, как начал орать на всю лабораторию.

– Я – ученый, генетик, – с достоинством проговорила Старуха, брезгливо поджимая губы, – а вы, товарищ майор, забываетесь. Забудьте о Колобке и проверьте все квадрокопторы с камерами. У нас с вами в ближайшие дни будет масса работы.

– Почему? – только и спросил Старик.

– Игорь Васильевич, – она впервые назвала его по имени, – у нас с вами примитивная община, в которой только что прямо нарушили основное табу. Насколько я помню «психологию примитивных социальных структур», за этим последует еще одно нарушение, или два, а потом это явление приобретет массовый характер. Я должна записать все события, найти связь с созданными мной психологическими особенностями конкретных объектов и построить модель.

– Но в лесу начнется резня…

– Эксперимент, Игорь Васильевич. Важный для науки эксперимент.

– Но погибнет много… – Старик осекся, чуть не выпалив «людей».

– Это – не люди, – жестко прервала его Старуха, – это – образцы. Можете считать происходящие события – утилизацией. Вам же не приходило в голову такое безумие, как оставить на планете разумных животных, когда мы улетим?

На миг перед глазами Старика встала добродушная морда Медведя, с карими, все понимающими глазами…

Поздно вечером Старик и Медведь сидели на берегу ручья. Старик пил разведенный водой лабораторный спирт, рассказывая Медведю о Колобке – все, что мог вспомнить, а тот слушал, кивал и сочувствовал, а иногда неуклюже пытался похлопать друга лапой по плечу, пару раз едва не свалив того в воду.

– В общем, гхм… думал я думал, – проговорил Топтыгин, заполняя наступившую в импровизированных поминках паузу, – нельзя допустить хаос. Лису будем судить, а потом казним. Разумный не может есть разумного. Если кто-то начнет сомневаться… Крови будет много…

Старик кивнул, чувствуя, как очередная порция спирта обожгла ему горло.

– Поможешь? Винтовка, и… Гхм… Я подумал…

– Помогу.

Тут Медведь наконец прямо и пристально посмотрел в глаза другу и задал вопрос, волнующий его больше всего.

– Старуха же в курсе? Это же все – ее затея?

– Ага.

– Бабы… – вздохнул зверь.

– Бабы.

– И как она отреагирует на наше… гхм… решение? С Лисой?

– А уже никак, – беззаботно отозвался Старик, впервые за несколько месяцев чувствуя, что ему наконец-то становится лучше, – Лиса – твоя проблема, а Старуха – моя.

– Иди ты! – вскинулся Топтыгин, шерсть на котором вмиг встала дыбом, а карие глаза засверкали. – Расскажи!

Старик широко, до боли в щеках ухмыльнулся, глядя на Медведя.

– Я нажимал на спусковой крючок, друг, пока не раздались бессильные холостые щелчки…

«Сегодня на космодроме мы торжественно открываем памятник в честь столетия со дня рождения Николая Дмитриевича Маслова (1971), первого марсианина, выдающегося конструктора, космонавта, героя, сумевшего усовершенствовать конструкцию летательных аппаратов, и рискнувшего жизнью, доказывая правильность своего изобретения. Он стал примером храбрости и самоотверженности, и сегодня здесь присутствует его внук, который все так же отрицает инопланетный след в истории покорения красной планеты. Однако, мы-то с вами знаем…» Аркадий Захаров, заметка в «АиФ», 2071 г., космодром «Северный».

Запомните его, Аркадия Захарова, и вы узнаете, откуда у такого помешательства на инопланетянах растут ноги…

2024 г., космодром «Северный».

Сознание возвращалось нехотя, будто его заставляли оживать пинками. Кровь в висках стучала допотопным паровым молотом, грозясь проломить череп изнутри, в ушах гудело, а все тело тряслось, словно на вибростенде. Техник космодрома Митрич даже не предполагал, что похмелье может обратиться таким кошмаром, хотя, чего душой кривить, в этом вопросе он разбирался почти профессионально. Но сейчас каждый дрожащий от непонятной истерики нерв в его теле подсказывал: так плохо быть просто не может.

– Боже, – прохрипел он, пытаясь хотя бы перевернуться на другой бок, – говорил же я – паленый Хеннеси. Нет же. Подарок… Сдохнешь тут…

С третьей попытки Митричу так и не удалось даже оторвать руку от пола, на котором он лежал. Он испуганно косился на собственную морщинистую кисть, вены выпирали так, что наверное, могли прорвать желтоватую сухую кожу.

Только бы не паралич. Брошу пить. Вот только отпустит – обещаю, брошу.

Он почти минуту не мог сообразить, где находится. Взгляд упирался в перекрученную лапшу цветных проводов где-то в метре над ним, подсвеченных цветными лампочками, будто обезумевшая елочная гирлянда. Сознание немного прояснилось, но гул отнюдь не прошел, а наоборот сделался еще невыносимее.

Так. Надо вспомнить. Ну, хоть что-то, а?

Перед глазами, словно на старой фотопленке, замелькали обрывки кадров вчерашней пьянки. Вот они с главным конструктором раскупоривают подаренный коньяк, вот Степаныч жалуется, сколько попилили при организации полета… А вот Митрич – в ответ – сетует на криворукость американских техников, приехавших настраивать свои части систем на космическом корабле совершенно нового типа, и умевших работать только по бумажке.

– Чек! – визгливо кричал один, высунувшись из технической дверцы, пока другой вносил какие-то данные в планшет, зачеркивая очередной пункт.

Не было у них ни конструкторского вдохновения, ни искры творческого безумия. Лучше б роботов прислали, прости господи. А потом затуманенный похмельем разум таки поставил в один ряд несколько слов: «корабль», «гул» и «коньяк».

Мысль леденила, как ком снега за шиворот, никогда еще он не трезвел настолько стремительно. Мужчина кое-как перекатился на бок и окончательно узнал «шкаф», в котором очнулся. Маленькое техническое помещение с консолями для ручного управления кораблем изнутри…

– Я сплю, – с надеждой обратился к Вселенной Митрич, – а когда проснусь, нахрен брошу пить. На год. Или на два. Честное слово.

«От себя не уйдешь, но попытки продолжаются», – не без сарказма заметил внутренний голос.

Ладно. Гул и перегрузка – это могли быть нагрузочные тесты, а? На стенде? Полет же был не на сегодня назначен? Нечеловеческим усилием мужчина перевернулся уже на живот и, цепляясь пуговицами куртки за все стыки напольных панелей, пополз в сторону внутреннего люка, ведущего к отсекам для экипажа и главной рубке. Панель отъехала вверх, пропустив человека в коридор. И он двинулся дальше тем же манером кита, выброшенного на сушу, проклиная про себя – себя-идиота, конструктора, а главное – чертов паленый Хеннеси.

Так, еще пять метров, потом там будет кто-то из тестирующих этот аппарат техников, вечно хмурый рыжий Витька, кажется? Может, еще и обойдется. Может, даже и не уволят за очередную пьянку на работе.

«Не с твоим везением», – снова хмыкнул скептически внутренний голос.

А вот интересно, все эти диалоги с самим собой – это как, нормально? Или уже дорога к мягкой палате, белому халату, а то и тапочкам под цвет?

Когда следующая панель пропустила его внутрь рубки управления, Митрич окончательно убедился что он либо тронулся умом, либо все-таки спит, потому что первое, что он увидел, едва приподняв голову от пола – удивленная морда гориллы, пристегнутой к одному из четырех белых кресел.

– Трандец, – констатировал мужчина, – это ж уже даже не белочка…

– Хэллоу! – отозвался до идиотизма жизнерадостный голос и сильным акцентом. – Вы кто?

Второе кресло занимал человек в оранжевой форме, положенной международному экипажу, и, похоже, он был близким родственником Майка Тайсона. Широкоплечий, с хорошими глазами и открытой улыбкой честного человека. Он был в том возрасте, когда уже защищают докторскую, но еще любят комиксы.

– Я не понимаю, простите, – едва перекричал гул незнакомец.

Митрич осознал и заткнулся: звонкая река мата пресеклась. Судя по строчкам на центральном мониторе, похмельный техник находился во взлетающем космическом корабле непонятно с кем. А еще он вчера в этом самом корабле что-то такое химичил. По пьяни.

– Трандец, – еще раз повторил Митрич и бессильно уронил голову на руки.

– Тран Дес? Ваше имя? – все не унимался родственник боксера. – Доктор Самди.

Горилла, оставшаяся безымянной, пока хранила солидное молчание, разглядывая нового компаньона не по-звериному разумными глазами.

– Вы должны сесть в кресло, Тран. Пере… груз. Иначе можете страдать.

Это да. Митрич страдал. Он бы вообще рвал на себе волосы, если бы только мог оторвать руки от пола. В этот момент огромная лапища, напоминавшая хваткой железную клешню, потащила его за шиворот в сторону свободного кресла. Мужчина позволил кое-как усадить себя и пристегнуть ремнями. Теперь его мысли занимал единственный вопрос: а есть ли у него хоть один шанс вернуться на Землю?

Когда перегрузки сменились, наконец, невесомостью, ожил центральный экран для связи, и через несколько секунд помех на нем появились перекошенная физиономия начальника технического департамента космодрома «Северный» Олега Нестеренко.

– Николай Дмитриевич, – тридцатилетний сын генерального, до сегодняшнего дня искренне полагавший, что ему перепала неплохая синекура, выглядел бледным и перепуганным как вызванный к доске двоечник, – у нас планерка утренняя тут… а вас нет… Пропускная система показала, что вы вошли в отсек, но не вышли…

Да, блин, именно планерка сейчас – самое важное.

– А я – тут вот, – в тон малолетнему начальнику развел руками Митрич, – лечу.

– Да как вы туда попали-то?! – Олег, казалось, сейчас упадет в обморок, опрокинув неизменный кофейный стаканчик из старбакса на легкий голубой пиджак.

– Проверял, что все в порядке, и заработался.

– Как это – проверяли? Вы же даже не инженер!

– Кстати, об инженерах: где главный? Василий Степанович?

Олег помялся немного, пряча глаза, но все же ответил.

– Мы не знаем, на работу не явился, телефон не берет.

– И вчера на корабль по лестнице влезть не смог, – ляпнул Митрич, поймав вспышку только что вернувшегося короткого воспоминания, и тут же прикусил себе язык.

Вечер прошел в русском стиле – пили, курили, разве что морды не били. Василий Степанович, незабвенный, с которым вчера упомянутый Хеннеси и дегустировали, вправду не смог забраться по лесенке. Грузный, пожилой, он ставил ногу на ступеньку, хватался, как утопающий за перила, а потом заваливался в сторону, и Митричу приходилось ловить собутыльника. А тот отмахивался, и рычал своим хриплым басом из всклокоченной бороды – уйди, уйди! Надо поправить! Разобьются же к чертовой матери!

На слове «разобьются» Митричу резко поплохело.

– Подождите… То есть как это – влезть не смог? А где вообще охрана была?

– Как это – где? – взъярился внезапно, наверное, со страху, астронавт-невольник. – Дед Владлен спал! Ему восемьдесят! Что вы на меня такими глазами смотрите? Да ваш же отец урезал ставку два месяца назад, старые охранники уволились дружно, а новых откуда брать?

– Вакансия висит на сайте… – начал Олег, но замолчал.

– Вы лучше вот что скажите, выбраться отсюда как-то можно? К МКС пристыковаться или еще как?

– Мы что-нибудь придумаем! Не волнуйтесь, Николай Дмитриевич … – но бегающие глазки начальника были красноречивее любой жизнеутверждающей лжи. – Вы же знаете, какие у нас специалисты тут…

«Ага. Именно что знаю, – подумал техник. – это – конец».

После прошлой волны бонусов начальству, заказов комплектующих через фирму-посредника, принадлежавшую брату главного, после повышения представительских расходов на нормальных программистов и инженеров, разумеется, не хватило. Работали такие, как Василий Степанович, старик почти уже, душой болеющий за «эту чертову ракету», жаждущий передать багаж своих огромных знаний хоть кому-то из молодых. А еще были студенты, зеленые пацаны, совмещающие работу с дипломной практикой, и поэтому работающие за гроши. Гениальная идея директора по развитию – «Науку в вузы! Студентам эксклюзивный опыт на прорывном проекте» – а на деле, способ сэкономить на нормальных специалистах. Это конец.

– …твою мать! – закончил, наконец, сложную тираду техник.

– Вам сейчас просто нужно успокоиться, Николай Дмитриевич, иначе, конструктива у нас не получится.

Просто успокоиться. Интересно, можно было бы дать более дурацкий совет? Впрочем, не хочешь получать идиотские советы – не делись с идиотами своими проблемами.

– Значит, так, Олег, – Митрич потер лицо руками, все еще не в силах смириться с действительностью, – позовите-ка вашего отца. Поговорить надо.

– Зачем? – еще не забытый страх, от фразы «вызываю отца в школу», колыхнулся в глазах начальника отдела.

– Затем. В полдень пресс-конференция, чего журналистам говорить будем?

– Но… Для журналистов подготовлен пресс-релиз, вряд ли уже возможно изменить сценарий…

– Да они на прямом включении будут, дубина! – взорвался, наконец, несчастный космонавт. – Америкоса этого увидят, гориллу и меня еще!

– Да-да, вы правы, я сейчас позвоню отцу, – на бледном лице парня отразилась смесь обреченности и облегчения – все же, теперь разгребать этот бардак будет не он. – Пап, привет, у нас тут нештатная. Зайди прямо сейчас. Супер срочно. Не по телефону. Спасибо.

А потом голубые глаза вновь уставились на Митрича, и теперь в них плескалось откровенное изумление:

– Погодите… Какая еще горилла?

Пока, отключив связь, ждали старшего Нестеренко, Михаила Юрьевича, Митрич уставился на попутчиков. Американец собирал какой-то прибор, а горилла преспокойно подавала ему по очереди то шуруповерт, то тестер для электричества, удерживая ящик с инструментами, все норовящий улететь под потолок.

– О! Мистер Тран! – обрадовался потерянный в детстве брат Тайсона. – Вы поговорили с коллегами? Вы знаете, когда у нас связь с ЮЭсЭй?

– Они еще позвонят, – неловко отмахнулся техник, – вы мне лучше скажите – это вот кто? Откуда на борту – обезьяна? И как вы говорили, вас зовут?

– Доктор Фрэнсис Самди, – протянул руку американец, – очень приятно.

– Николай… – он хотел добавить «Дмитриевич», но не стал.

– Николай Тран Дес… Ох, у вас такие сложные имена, – поправлять его не хотелось. – Могу я вас звать, как раньше, Тран?

– Можете-можете, горилла-то откуда?

Парень помялся несколько секунд, а потом только руками развел и обезоруживающе улыбнулся.

– Теперь мы можем быть откровенны, раз уж назад пути нет. Это – контрабанда.

– В каком это смысле? – напрягся Митрич.

– Я привез его сюда в контейнере для оборудования. Нет-нет! Вместе с огромным запасом еды, так что на этот счет не волнуйтесь. Но Джек – не обычная горилла.

Не обычная горилла угукнула и помахала отверткой.

«Мне нужно выпить. Причем, срочно».

– Он, понимаете ли, – продолжил подбирать слова Фрэнк, – результат эксперимента. Коллеги в лаборатории вырастили внутри тела гориллы человеческий мозг. Никто не дал бы ему жить спокойно, датчики, исследования, а в итоге усыпление и вскрытие. Я должен был помочь. Так что, у нас на борту – как это вы говорите? Кролик?

– Заяц, – машинально поправил техник, – горилла – заяц.

Джек протянул волосатую ладонь с длинными гибкими пальцами, дружелюбно глядя в глаза Митричу.

«И ведь этот день еще только начался…»

Какого черта, а? Техник ответил на предложенное рукопожатие. Теперь он окончательно уверился, что все происходящее – сон. Неисправный корабль, запущенный к Марсу, в котором накануне копался пьяный, из экипажа – доктор чего-то, техник-алкоголик и разумная горилла. Прэлес-с-с-стно.

Джек поднял, висящий на мощной шее планшет и написал на сенсорном экране: «Мы не знали, что русские пришлют еще одного астронавта». Митрич пару секунд таращился на надпись, осознавая, что огромное волосатое животное не забыло поставить запятую в сложноподчиненном предложении.

– Ты… э-э-э… Вы говорите по-русски? – только и уточнил он.

– Джек…как это называется? А! Полиглот. Говорит восемь языков. У него IQ193.

«Поправочка. Доктор неизвестно чего, техник-алкоголик и гениальная горилла».

– Знаете, – Митричу внезапно стало смешно, как не было уже очень-очень давно, – а я на самом деле тут как бы тоже не совсем по своей воле.

– Как это?

– Проверял вчера ночью проводку за обшивкой, присел на минуту, устал и уснул. Проснулся уже, когда взлетели.

Американец и примат обменялись долгими взглядами, наконец, Джек пожал плечами и похлопал сочувственно техника по плечу.

– Одно радует, – улыбнулся Фрэнк, довольно легко принявший действительность то ли в силу возраста, то ли характера, – еды я взял навалом, в расчете на Джека. На троих хватит до следующего корабля.

Он надеется долететь до Марса. Видал оптимиста? Оу, как говорят янки.

В это время замигала лампочка на панели управления возле надписи ЦУП, и Митрич, подлетев ближе, снова уцепился за поручень возле экрана. На сей раз появилось изображение злого, как черт, Нестеренко старшего. Единственным твердым убеждением в жизни этого краснолицего человека, был тезис, что если счастье и не купишь, то в роскошной машине хотя бы переживать его отсутствие приятнее.

– Ты какого хрена творишь… – начал он громыхать раскатами луженой глотки, но техник прервал бывшего босса, без намека на пиетет:

– У вас на борту подведомственного объекта – безбилетный алкоголик и разумная горилла. Какой расизм? Да я не про доктора Самди! Пресс-конференция с прямым включением – через четыре часа. Давайте договариваться, а то скажу ж правду, под суд пойдете, а у вас пенсия на носу.

– Что?! – взревел Нестеренко, выкатывая блекло-синие глаза и в момент краснея.

– Водички глотните. Удар так хватит.

– Да я тебя… – начал большой босс, и внезапно замолчал.

– Ага, – кивнул Митрич, – именно, лично мне-то терять уже нечего. А вот вам – есть.

На широком круглом лице Нестеренко старшего отразилась целая гамма эмоций – гнев, изумление, осознание и, наконец, страх. О да, стоило погибнуть, геройски пытаясь спасти корабль, взамен этого выражения ужаса. Большой босс сейчас напоминал «карикатуру на начальника» из старого, советского еще журнала. Можно было дождаться включения для прессы, да и сдать бывшего босса со всеми его делишками. Впрочем, у Митрича внезапно появился выбор. То, чего он был лишен уже почти полжизни.

– Значит так, я знаю, у вас бонусный фонд есть. Хе-хе, сэкономленный. Что? Да весь космодром про него знает. Пять лямов переведете моей жене. Если она до трансляции подтвердит мне, что все в порядке – прикрою вас.

– И речи быть не может!

– А вы подумайте спокойно минутку. А потом ответьте еще раз.

Тот подумал и, похоже, лучше осознал ситуацию.

– Николай Дмитриевич, так дела не делаются, – принялся крутить Михаил Юрьевич, – Да вы сами подумайте, я просто не успею… В начале следующего месяца…

– Или сейчас, или я все расскажу. И про студентов вместо нормальных инженеров, и про отсутствие охраны, и про зарплаты, и про комплектующие втридорога через подставную контору. Все слухи соберу, я вообще много чего знаю.

– Ты не посмеешь!

Митрич оскалился, начав напоминать голодного упыря из старых фильмов ужасов.

– А ты даже не представляешь, на что способен человек, осознавший, что выхода у него нет.

– Это – шантаж!

– Это – моральная компенсация.

– А я скажу, что ты сам в ракету залез! Чтобы меня же потом этим шантажировать! Жизнь твоя все равно – никчемная! Алкаш долбаный!

– Да, пожалуйста, – техник даже рассмеялся от подобных угроз, – проверять-то все равно тебя будут, не меня.

Мужчины молчали почти минуту.

– Четыре, – хмуро предложил, наконец, Нестеренко.

– Да что ты! Я ж теперь террорист-смертник, я – не торгуюсь.

– Хрен с тобой! Но только попробуй о чем-то неправильном заикнуться! Я тебя…

Мужчины помолчали еще с минуту.

– Н-да, – подвел итог бывший начальник, так и не придумав ни одной стоящей угрозы.

– Ага, – согласился Митрич, – и не забудь, мне подтверждение нужно.

– Будет тебе подтверждение. С женой твоей наверняка все журналисты поговорить захотят.

– Ну, так и не тратьте время.

– До связи, – буркнул Михаил Юрьевич, отключаясь.

Джек и доктор Самди смотрели на Митрича с большим любопытством.

«Не слишком хороший человек. Ваш босс?»

Технику очень захотелось сплюнуть на пол, но в невесомости этот жесть изрядно терял в выразительности.

– «Хороший»? Многие люди живы, только потому что убивать противозаконно. Вот «хороший» человек как раз из таких.

«Почему?»

– Разваливают страну. Стратегическим же объектом управляет. И что делает? Тут денег украл, там на системе безопасности сэкономил, премию сыночку внеочередную выписал, а в итоге… А…да что я вам рассказываю.

Но нахмурившегося доктора Самди интересовали совершенно иные детали произошедшего разговора.

– Так вы есть – террорист? – оч-чень осторожно полюбопытствовал, наконец, Фрэнк. – Самый настоящий? А во имя какой веры?

– Террористы, это не во имя веры, – буркнул Митрич, усиленно размышляя, не хватил ли он лишки с этими миллионами, – это по большой глупости или за большие бабки.

– А вы?

– А я пошутил так. Хотя, если вдуматься, то, наверное, тоже – за бабки. Мне о сыне позаботиться нужно.

«Хорошо, когда есть семья, – философски заметил Джек, – и когда есть, о ком заботиться».

– Да мы как бы не совсем семья, – пояснил техник, сам не зная, зачем изливает душу двоим незнакомцам, эффект попутчика что ли? – жена ушла, сына забрала, ему семнадцать, поступать в этом году…

Эта рана все еще кровоточила, хоть и прошло уже больше года. Время конечно лечит, но примерно как в больнице для бедных.

– Поступать? – снова не понял Фрэнк.

– В университет.

«Поступит, – уверенно вывел на планшете Джек, – в любой вуз. Сын одного из первых марсиан же! Кто не захочет такую экзотику себе заполучить?»

Митрич с минуту смотрел, не мигая, а когда снова смог осмысленно поддерживать диалог, казалось, в глубине его глаз зажглась давным-давно погасшая лампочка.

– Точно, – словно сам себе не веря, проговорил он, – Данька ж теперь сын не алкаша никому не известного, а реально героя. И Ольга… Никто ж не скажет им правды, а еще и деньги если… и по телевизору… Джек! Вы – молодчина! Правда же… – и снова затряс черную кожаную ладонь. – Мне-то и в голову не пришло…

Через два часа лампочка «ЦУП» замигала снова, настоятельно требуя внимания. Невольный космонавт включил связь, и чуть не забыл, как дышать.

По ту сторону экрана сидели они.

Ольга, взволнованная, раскрасневшаяся, с блестящими, как спелые вишни, круглыми глазами. Она надела нарядное синее платье и то и дело теребила пальцами длинную сережку в левом ухе. Данька в пиджаке и при галстуке (явно, костюм на выпускной купили) тоже смотрел на отца так, как не смотрел лет с пяти, когда тот катал мальчишку на плечах, бегая по морскому мелководью и поднимая кучу брызг. С восторгом.

– Ну, здравствуй…

– Привет, Оль…

– Коля, нам деньги перевели, – только и проговорила жена.

– Хорошо, – улыбнулся Митрич, жалея остро, что не сможет больше обнять эту еще не растерявшую былую красоту чуть полноватую женщину.

Идиот был, не ценил. И потерял. А ведь они – самое важное, что есть в жизни. Да важнее самой жизни, что уж там.

– Там такие деньжищи… Господи, да что я несу. Коля! Ты что вправду – на Марс летишь? Я же даже не думала. Какая же я дура, Коля. Думала, пьешь, думала, все, конченный человек, а ты… – она внезапно всхлипнула.

– Пап, ты вправду герой, – подал ломающийся еще басок Данька, пытаясь сделать так, чтоб голос не дрожал, – я не думал даже. Мы очень тебя любим, пап. Мы так гордимся…

– А я-то как вас люблю! – и на какую-то минуту пропал рано постаревший, и вовсю спивающийся техник Митрич, а вернулся вместо него Коля Маслов. Подающий надежды выпускник МИФИ, талантливый физик, увлекающийся электроникой. Умный человек, как все советские парни, в глубине души мечтающий совершить подвиг, и беззаветно обожающий жену и сынишку. Жаль, что этот «талантливый» и «подающий» не пережил «лихих девяностых», когда вся наука оказалась в глубокой и отнюдь не метафорической дыре. А вот и подвиг. На старости-то лет.

Им дали совсем немного времени, минут пятнадцать, за которые они пытались наговориться на всю жизнь вперед. Митрич пытался запомнить каждую мелочь. Как завивается локон на белой шее жены, как идет ей светло-розовая помада. И что еще важнее – сын – пробивающиеся усики, отросшие волосы, которые он на идиотский подростковый манер забирал ободком, руки крепкие, совсем отцовские. И все не мог он наглядеться.

И все было, как в тумане, запомнил только, что Ольга с Данькой обещали раз в месяц записывать короткие видео и отправлять их вместе с другими данными из ЦУПа.

Когда место семьи по ту сторону монитора снова занял Нестеренко старший, Митрич едва сдерживался, чтоб не пустить скупую мужскую слезу.

– Ну, доволен? – буркнул бывший большой босс, впрочем, похоже, он уже не был в такой ярости, как в предыдущий сеанс. – Очень твои журналюгам понравились. Что для нас отличный пиар. Наука и космос с человеческим лицом, так сказать. История одного героя. Спросили, правда, почему твоего имени в списках на подготовку не было, так я сказал, что ты гениальный инженер, ученый, полетел обеспечивать безопасность тобой же сконструированных систем. А там с божьей помощью, глядишь, долетите, глядишь первую конструкцию развернете, а еще через годик за вами уже побольше корабль последует. По вашей же траектории.

«Себя успокаивает, – подумал Митрич, – долетим – не долетим, там еще бабушка на двое…»

– Доволен, – кивнул техник.

Такой разговор с семьей стоил даже возможного печального исхода. «Так лучше, чем от водки и от простуд».

– Так, все. Сейчас будем выводить вас на прямую связь с прессой. Позови американца.

– А Джека?

– Джека? Он вроде Фрэнк?

– Джек – горилла.

Нестеренко сморщился, будто его заставили разжевать целый лимон.

– Митрич, ну какая горилла? К нормальным мужика белочка приходит, а к тебе прям гориллы сразу? Сколько ты вчера выпил?

Космонавт обернулся к зоне кресел и помахал рукой.

– Джек! Лети-ка сюда.

На морде зверя появилось шкодливое выражение, он ловко оттолкнулся от своего кресла и вплыл в зону видимости камеры.

– Рры! – негромко, но угрожающе проговорило существо с интеллектом гения, и юмором подростка.

На Нестеренко было приятно посмотреть. Он покраснел, потом побледнел и вцепился руками в подлокотники до посиневших ногтей.

– Митрич… Что это, а? Откуда это?

– А это, Юрьич, – в тон бывшему боссу отозвался техник, – эксперимент: как под воздействием открытого космоса обезьяна в человека превратится. Теорию Дарвина в школе проходил? Во-о-от! Мы его уже научили шурупы отверткой выкручивать. Умный, зараза.

Несколько секунд Нестеренко напоминал выброшенную на берег здоровую рыбину, а потом взорвался:

– Какой еще эксперимент?! Ты в край долбанулся?! Как животное попало внутрь?! – если опустить нецензурные выражения, интересовали начальство ответы именно на эти вопросы.

Джек быстро поводил пальцем по своему планшету и, повернув тот к камере, позволил снова потерявшему дар речи Михаилу Юрьевичу прочитать: «Теория Дарвина так и не нашла подтверждения за более чем век своего существования. Лично я считаю ее ошибочной».

– Доктор Самди, – понял происходящее по-своему Нестеренко, – вы с ума сошли! Почему вы в костюме животного? Переодевайтесь немедленно! Сейчас здесь будут журналисты.

Сидящий в кресле и с удовольствием наблюдающий за происходящим Фрэнк жестами предложил тоже подплыть к экрану и помахать ручкой.

– Не надо, – ухмыляясь от уха до уха, и закрывая микрофон ладонью, покачал головой Митрич, – его прямо за пультом тогда удар хватит.

– Короче, у вас десять минут до включения! Соберитесь уже! – возмущенный босс отключился, и как только стих шум помех, все трое космонавтов явственно услышали тоненький, пронзительный писк.

Почти все десять минут ушли на поиски источника непонятного писка. В итоге обнаружил надрывающийся датчик умница Джек, громким угуканьем подозвав компаньонов к одной из панелей в рубке. Он нажал на пару кнопок, и на небольшом экране высветилась устрашающая надпись: «Загрязнение воздуха».

Митрич облился холодным потом: если вышел из строя воздухоочистительный комплекс – хана. Умирать от удушья – страшно и долго. И мучительно. И вообще не хотелось.

– Серьезная проблема? – спросил встревоженный Фрэнк, лицо вмиг посерело, а на лбу выступили капельки пота. – Мы что – задохнемся?!

– Я не знаю.

В голове Митрича замелькал один очень реальный образ: как висит он посреди пустоты, пытаясь втолкнуть хоть немного кислорода в горящие легкие, разевая рот, как рыбина, вытащенная из воды. И сколько ни мучайся, исход один. Знаете, что страшнее самой смерти? Ждать, когда она придет.

«Подождите, – написал примат, единственный, сохранивший присутствие духа, – сейчас все проверим».

– Я не хочу умирать…– тихо проговорил американец, вторя мыслям техника.

Джек тем временем нажал несколько кнопок и по экрану побежали строчки, начинающиеся со слова «Диагностика». Писк не утихал, зато к нему присоединился сигнал вызова из ЦУПа.

Боже, да как же все это не вовремя!

– Надо сказать им!

– Да не перед всей же прессой!– фыркнул Митрич. – Лучше быстрее попросим переключить нас на специалистов…– на этом слове он запнулся. – Н-да. Пресса и начальство такой сейчас хаос устроят, если узнают, точно упустим время.

«А Нестеренко старший настроится на мстительный лад из-за скандала. А у меня семья там все-таки осталась».

– Но инженерам ЦУПа мы скажем?

– Разумеется!

– Н-ну ладно,– неуверенно согласился Фрэнк.

«Идите, – предложил Джек, быстро выводя буквы на планшете, – отделайтесь от прессы побыстрее и переключайтесь на специалистов, а я тут пока послежу до конца диагностики. До ее завершения все равно никто нам помочь не сможет».

Аркадий Захаров всю жизнь считал себя баловнем судьбы. Жизнь его была полна и насыщена. Он прыгал с парашютом, сплавлялся на катамаране по карельским бурным рекам, завоевывал самых красивых девушек и, не заплатив ни копейки, закончил журфак МГУ. К своим двадцати восьми ему казалось, что он повидал и перепробовал все. Сегодня он попал в число счастливчиков, которых допустили на прямую трансляцию с покинувшим Землю кораблем, отправившимся к Марсу. «Посмотреть в глаза настоящим героям», – как выразился главред, настаивавший именно на таком пафосном тоне статьи.

«Да тебе и выдумывать ничего не придется, просто смотри, как они выглядят, слушай, что говорят – вот и материал, – радовался по-мальчишески шеф, – настоящие мужики! Учись, студент!»

Аркадий при всем приобретенном цинизме тоже ловил себя на совсем неуместном сейчас, детском нетерпении. Всплывали невольно в голове старые советские еще мультики, вроде «Тайны третьей планеты». Чувствовать себя ребенком было неприятно, и мысли такие парень от себя гнал.

И вот экран включился…

… и журналист почувствовал, что его лицо невольно вытягивается. Герои выглядели… хм-м-м… негероически, одним словом.

Широкоплечий негр с каким-то жалобно-перепуганным видом, да пятидесятилетний пропитый мужик с глазами побитой дворняги и выражением лица, будто сейчас субботнее утро, он приполз в магазин, а алкоголь сегодня не продают. Беспокойные взгляды их постоянно ускользали куда-то вбок. Аркадию на какой-то миг показалось, что его разыграли. Да не могут ЭТО быть первые люди на Марсе! Мужик попытался незаметно толкнуть чернокожего астронавта в бок и прошипел: «Улыбайся, давай!» Негр послушно растянул лиловые губы, изобразив безрадостный оскал.

– Вот, господа! – воодушевленно завел шарманку плотный лысеющий мужик из ЦУПа, указывая в сторону экрана рукой.– Вот наши герои! Шагнувшие в будущее! Это последнее прямое включение, дальше мы сможем обмениваться только записями! А они будут первыми на красной планете! Знакомьтесь! Доктор Фрэнсис Самди и профессор Николай Маслов!

Профессор? Это? Вот же у нас наука в упадке…

На слове «профессор» алкоголик тоже удивленно моргнул, и Аркадий сумел разобрать по губам: «Ну, ни хрена себе».

Ему захотелось помотать головой, отгоняя это видение, а врожденная журналистская чуйка просто-таки вопила: что-то в этой истории не так!

–…Как вы себя сейчас чувствуете?– решил-таки закончить свой монолог лысоватый цуповец.

Вместо ответа, потенциальные марсиане дружно посмотрели куда-то в сторону. Улыбка помаленьку сползала с лица американского доктора, почему-то больше – с правой стороны, так что перекосило физиономию. «Абзац»,– пробормотал себе под нос странный профессор.

– Что-нибудь случилось? – чуть нахмурился конферансье от науки.

– Не-е-ет, – медленно протянул доктор Самди, снова уставившись вбок, – у нас хорошо…

– Отлично, – добавил профессор Маслов, когда пауза начала затягиваться, – зашибись просто.

А вот тут Аркадий замер, словно голодный волк, наткнувшийся на заячьи свежие следы. Позади странных астронавтов был какой-то выключенный монитор, и с самого его края отражалась… чья-то еще фигура. Журналист вперился в нее взглядом – фигура двигалась, она была большая, темная и не производила впечатления человека.

Вот на кого они все время смотрят! Но что это?!

– …Скажите нам, остающимся на Земле какое-нибудь напутствие! – попробовал вернуть беседу в конструктивное русло цуповец.

– Э-э-э… – в этот момент непонятная фигура чуть сдвинулась и помахала рукой, привлекая внимание астронавтов. – Э-э-э… Любите Родину, – брякнул профессор-алкаш, потом покосился на своего коллегу и добавил, – обе Родины. Землю, короче. Берегите ее, ага?

А перед глазами застывшего журналиста так и стояла на миг очень четко отразившаяся мохнатая фигура.

«Чубака,– единственное слово, вертевшееся в полностью опустевшем мозгу, – Чубака».

– Э-э-э, да, – вторил негр, – берегите, одна она…

– Вы простите, – решился на что-то профессор Маслов, – у нас тут технический перерыв, и нам бы с самим ЦУПом поговорить, выведете, а?

– Конечно-конечно! – воодушевился лысый, похоже, ощутив себя полезным. – Пара минут и переключу. Господа! Как вы видите…

«Вот оно, – думал потрясенный Аркадий, – вот она – настоящая история. Третий член экипажа, хотя должно быть двое. Определенно, не человек. Вот ради чего я учился на журналиста! Не дадут, разумеется, это напечатать, не дадут. Да и ладно! К черту газету! Я все равно докопаюсь до правды и расскажу е людям! Инопланетяне среди нас, боже мой!»

Когда экран, наконец, погас, выдохнули облегченно все трое.

– Что там, Джек? – нетерпеливо потребовал Митрич, короткими перелетами возвращаясь к монитору с диагностикой.

Надпись на нем была почему-то на английском, так что техник опознал только большое красное «Warning!»

«В воздухе признаки испарения какого-то горючего вещества. Пока, к счастью, только в одном отсеке, технический С1, посмотрите на карту».

Это было очень плохо. Именно там и бесчинствовал пьяный Митрич накануне. Нахимичил, черт старый. Ладно сам, еще и ребят угробит же… Эх…

– Это конец… – пробормотал Митрич и поймал себя на том, что эта мысль уже приходила ему сегодня в голову.

«Беспокойство не устраняет проблемы, но забирает покой», – взгляд гориллы казался мудрым и печальным.

– Пойду-ка посмотрю, что это за испарения, – буркнул техник подплывшему Фрэнку, – есть тут хоть какие-нибудь костюмы защитные?

– Да, есть, вот этот шкаф. Тран, вы очень смелый человек, – серьезно проговорил американец, тщетно пытаясь поймать взгляд своего лже-коллеги.

– Да ерунда, – техник кое-как облачился в свободную оранжевую робу, пару раз перекувыркнувшись с непривычки, – все. Пошел.

Что еще хуже ожидания смерти – неизвестность. Адреналин в крови требовал делать хоть что-то.

«Я включу громкую связь», – кивнул Джек, изобразив no pasaran.

Закрылась за спиной переборка, отделив Митрича от единственных двух живых существ на мерно гудящем корабле. Он почувствовал себя маленьким и ужасно одиноким, будто бабочка однодневка, которую ураган занес в тундру. Умирать было страшно, но еще больше давило чувство вины, без сомнений, это он вчера испортил что-то своими неумелыми попытками помочь. Черт! Да он даже не помнил, что именно он делал! Зачем он вообще полез в корабль?!

«Осторожно! – горела надпись на экране следующей переборки. – В отсеке С1 отравление воздуха потенциально ядовитыми примесями».

Страшно? Аж жуть.

А что делать? Сам виноват, самому и разбираться.

Он выдохнул, как перед прыжком в ледяную воду, и нажал на кнопку, открывающую переборку. Дверь убийственно медленно отъехала в сторону, а Митрич так и остался торчать на пороге, как пугало огородное.

– Твою ж мать…

– Что, Тран? – перепугав до сердца в пятках, внезапно вырвался из крохотного динамика в стене голос Фрэнка. – Все очень плохо? Да? Плохо?

Но новоявленный профессор Маслов только затрясся от хохота, глядя, как дрожит горячий воздух. Это испарялись с нагретого пола разлитые из опрокинувшейся бутылки остатки того самого Хеннеси. А датчик анализатора воздуха, обнаруживший спирт, гудел, как встревоженный шмель.

– Все хорошо, – сумел-таки ответить техник, – отбой тревоги, возвращаюсь.

Он подобрал бутылку, с жалостью отметив, что не осталось и пары глотков, а потом отправился назад. Корабль перестал казаться проглотившим его чудовищем, гул двигателей теперь успокаивал, как успокаивает стук колес в поезде ночью. Теплый желтый свет лам казался дружелюбным.

«А ведь это теперь все наше, – подумал неожиданно Митрич, – корабль, звезды, космос… А потом, если повезет, целая планета! Новая планета. Интересно, а что мы вообще должны делать там, а? Надо хоть расспросить ребят, Джек наверняка в курсе. Боже, я собираюсь расспрашивать обезьяну, что мы будем делать на Марсе. Какое безумие…»

Митрич вернулся, помахав над головой бутылкой, и Фрэнк, получив объяснения и сличив их с данными на мониторе, рассмеялся от облегчения. Джек же ухнул и пару раз шлепнул себя ладонями по коленям.

– Вот! Еще контрабанда. Увы, вытекла и испарилась.

– Боже мой! – проговорил доктор Самди. – Какое счастье! Как же я испугался!

Это вообще-то было странно.

– Испугались? А разве у вас не проходят строжайший психологический отбор?

– Проходят, – улыбнулся американец смущенно, – крайне строгий.

– Что-то я не заметил в вас, уж простите, особого хладнокровия. Как же вы прошли его?

На лице Фрэнка снова засияла обезоруживающая улыбка.

– Я спал с психологом, составлявшим заключение.

– С мужчиной? – подозрительно насупился Митрич, невольно пытаясь отодвинуться.

– Нет, ее звали Эвелин. Эва… – шоколадная физиономия приняла мечтательное выражение, он аж причмокнул.

– Но зачем вам понадобилось лететь на Марс? – изумился Митрич.

– А вам? – передал подачу доктор Самди.

– Семье денег дали, – признаться оказалось внезапно просто, – а сам я пьяный был.

– Вот и моим, – ухмыльнулся Фрэнк, – и пенсию неплохую положили. Я был столько должен, что мои самые близкие оказались в безвыходном положении.

– Дети?

– Сын. Зовут Алекс.

– И у меня – сын. Данька. Даниил.

– Что-то библейское?

– Навроде.

Подплывший Джек приобнял их длинными волосатыми ручищами за плечи, а на его планшете светилась надпись: «Не пора ли уже пообедать, друзья? Это успокаивает нервы!»

Есть пюре из пластиковых тюбиков оказалось странно и непривычно. Митрич привык, что пища сначала попадает в рот, потом пережевывается и только потом проглатывается. Никак не мог он отделаться от некой брезгливости и анекдота про «хорошие котлетки, мягкие, всем аулом жевали». Тьфу ты, черт. Фу.

Впрочем, его отвлекала болтовня Фрэнка, рассказывающего о корабле. Оказывается, летели они в огромной почти полностью автоматической оранжерее. После того как они успешно (тьфу-тьфу-тьфу, сплюнул суеверный Митрич) приземлятся, нужно будет разворачивать солнечные батареи, потом включить систему освещения и полива. Параллельно запуская под поверхность зонды, чем черт не шутит? Вдруг минеральные удобрения найдутся или вообще вода? Всякое же бывает. Тут же выяснилась причина, почему американец был один – система была полностью автоматическая, он полетел – так уж, на всякий пожарный. Деньги больно семье нужны были.

– Спал с руководителем организации полета? – ухмыльнулся техник, желая подколоть коллегу. – Чтоб тот разрешил?

– Ну да, – простодушно улыбнулся тот, и Митрич ради собственного спокойствия решил не выяснять пол этого самого руководителя.

В это время вновь ожил экран связи с ЦУПом, запищал, требуя внимания.

А ведь прошло всего четверть часа, как с прессой поговорили. А ощущение, что несколько часов. Или целая жизнь.

Появившийся на экране Нестеренко старший был угрюм и непривычно тих.

– Я так понимаю, – начал он с места в карьер, – о проблеме вы уже знаете?

Ну да, сигналы с датчиков же тоже на Землю передаются.

– Мы ее уже решили, – улыбнулся Митрич.

– Н-да? – еще сильнее нахмурился мужчина, и Маслов внезапно понял, как тот постарел за последнюю пару лет, обрюзг весь. – Исправили курс вручную? Интересно, как вы формулу траектории корректировали?

– Курс?.. – не понял техник, чувствуя, как снова предательски екнуло сердце. – Я вообще-то не про это.

– Не про это? А про что? Что у вас там еще случилось?!

– Хеннеси пролился, – и снова признаться оказалось совсем просто, – и датчики воздуха взбесились.

– Охренел ты, Николай Дмитриевич, – грустно сказал большой босс, – курс у вас не верный. Отловили отклонение от рассчитанного. Пытаемся новый высчитать с компенсацией текущей ошибки. Так-то.

Эта новость ошарашила всех, и прежде всего новоявленного профессора.

– И куда мы летим?

– А хрен его знает, Митрич. С программистами хочешь поговорить?

– Хочу, – пересохшие губы согласились сами.

Не вовремя Хеннеси пролился.

На экране показался худой парнишка лет двадцати, в очках и кудрявый.

– Мы сейчас все поправим! Только компенсацию надо досчитать! – зачастил он. – И найти ошибку! Все сделаем, не переживайте!

– Сколько отклонение?

– Пока небольшое совсем. Но сами понимаете…

– Куда мы летим?

– По модели?

– По модели.

– За край солнечной системы.

– Прэлес-с-с-стно.

– Но вы не волнуйтесь! Мы все сейчас поправим.

Тот самый специалист. Студентик. Митрич не стал больше его слушать. Он сел и закрыл лицо руками.

– Похоже, мы все-таки умрем, – проговорил слышавший этот диалог Фрэнк.

Митричу уже настолько надоело за это утро прощаться с жизнью, что ужаса он не испытывал. Апатию и совсем детскую обиду – обещали Марс, и обманули.

– Все умирают.

Доктор Самди вывел на большой монитор изображение с камер на носовой части. Чернота. Затягивающая пустота с далекими мерцающими искрами холодных далеких звезд.

– Мы будем лететь и лететь, – пробормотал он, – и даже после смерти. Вечно лететь. На Земле мое тело бы сожгли, а пепел хорошее удобрение. Из меня бы трава выросла…

– Трава? – приподнял бровь техник. – Марихуана что ли?

– Ха! А почему бы и нет!

Хороший парень все-таки, этот американец. Как легко заставить его улыбнуться. Нужно вести очень спокойную и безмятежную жизнь, чтобы к его почти тридцати оставаться таким незамутненным.

– Это была бы самая забористая трава, Фрэнк! От нее бы всем сносило крыши враз!

– Крыши?

– Головы.

– О да! И всем бы виделся космос…

– И гориллы.

– Ха-ха!

Они помолчали.

– Жалко коньяк вылился, – печально пожаловался Митрич Вселенной.

– Очень! – горячо согласился Фрэнк.

«В медотсеке спирт есть. Если хотите».

– Блин! А это идея!

– Нет, Тран, подождите немного. Скоро сеанс связи с моим штабом, мне нужно достойно выглядеть. А вот потом…

– Что – потом? – ухмыльнулся Митрич.

– Как вы смотрите на то, чтобы выпить, профессор?

– Пристально.

Нет, ну а что? Ты сам наломал дров и спичку бросил, Митрич. Теперь хоть гори поярче. А хрен ли елозить, как говорил сторож дед Владлен.

– А может, нас инопланетяне подберут? – с надеждой предложил идею доктор Самди.

Техник почти смирился с происходящим, когда на экране появились очень официальные лица, загорелые, белозубые, венчающие собой подтянутые торсы, наряженные в парадные мундиры. Очень «не наши», словом. После обмена приветствиями Фрэнк перешел к сути дела.

– У нас неверный курс, сэр, – система послушно отобразила внизу экрана субтитры, позволяя Митричу понимать суть диалога.

– Что значит – неверный? – сурово нахмурился генерал с чеканным профилем, достойным увековечивания в бронзе.

– Мы не попадем на Марс, сэр, – развел руками Фрэнк, словно извиняясь, – корабль уйдет за пределы солнечной системы. Простите, сэр, но я не смогу выполнить возложенную на меня миссию…

Еще с четверть часа доктора пытали на тему подробностей произошедшего. По ту сторону экрана началась суматоха, как в театральной гримерке, по которой прошмыгнула мышь. Серьезные люди забегали, не теряя своей серьезности. Наконец, молодой парень в чине лейтенанта подал высокому начальству какой-то лист бумаги.

– Что вы говорите, доктор Самди! – взревел тот. – У вас абсолютно верный курс! Ни намека на отклонение нет.

– Как это? – опешил влезший в экран Митрич, успевший уже окончательно попрощаться со своей непутевой жизнью.

– Кто это?! – немедленно отозвался генерал.

– Мистер Тран, он русский… Профессор, – зачем-то уточнил замявшийся Фрэнк.

– Когда появился второй астронавт?! Мы не согласовывали!

– Пусть связываются с ЦУПом «Северного», – предложил Митрич,– пусть они объясняют, меня очередную бредовуху придумывать не хватит. Но курс? Курс точно нормальный? Переспроси!

– Все идеально, – смилостивился, наконец, военный, видя неадекватность собеседника, – доктор Самди, объясните, наконец, что у вас там происходит?!

Митрич снова отплыл в сторону, предоставив разбираться коллеге. Он висел в середине кабины, раскинув руки в стороны, как развалившийся на пляже отпускник – расслабленно, бездумно.

– Джек, – позвал он, – живем, а? Может, и вправду, Марс увидим?

– Угук, – важно кивнул тот, показывая большой палец.

– А почему наши-то думают, что мы куда-то не туда летим?

– Угук?

– Ну, не наши – мои? Которые в российском ЦУПе-то?

– Угук…

– Вот и я не понимаю. Джек? Можно, я буду звать тебя Чубака?

– Угук!!!

– Шутка-шутка.

Ругался о чем-то с бравым генералом перенервничавший Фрэнк, гудели приборы, мягкий золотистый свет лился из чуть приглушенных ламп. Джек, плавающий в невесомости в метре от техника, с сосредоточенным видом листал книгу, выглядел при этом совершенно комично, машинально шевеля губами при чтении.

На центральном мониторе сияла оставшаяся позади Земля.

Все.

Не будет ни курса доллара, ни кортежей с мигалками, ни разборок с Украиной, ни телевизора, ни новостей, ни религиозных споров, ни террористов. На хрен идет международная политика, цена на нефть, европы и ближние востоки. И на самый большой хрен – чиновники, олигархи и прочая их братия.

А будет огромная электронная библиотека и много-много времени. А потом, если повезет, красная планета, первая оранжерея, что мы там растить-то кстати будем? Я ж ничего не в гидропонике ни в ботанике… А какого черта? Выучусь! И разберусь, как эта автоматика для выращивания работает. Сколько лет я не учился? Встряхну пыль с мозгов.

А самое лучшее, что тут нет водки.

Хех.

– Dearme! – выдохнул Фрэнк, желая, видимо, сказать что-нибудь покрепче, но стесняясь старшего товарища. – Отстали! Джекки, тебя все еще ищут, – он для убедительности потыкал пальцем в сторону экрана.

Примат поднял одну бровь, а потом издал пренебрежительный звук.

– Точно, – усмехнулся Митрич, – нас уже никто не достанет.

– Разве что, лазерным оружием, – улыбнулся доктор Самди, – я знаю, у КГБ оно есть!

– Ага, прямо звезда смерти.

– Ну, признайся! Есть же!

– А то!

– Оу, а вот и снова твои, – как это говорится? – товарищи.

– Да сколько можно-то?

На экране, перекошенное от усиливающихся помех, появилось изрядно надоевшее лицо Нестеренко-старшего. Красное и довольное, будто бы он крепко выпил.

– Дмитрич! – чуть не завопил большой босс, а, похоже, изрядно он перенервничал за этот день, вон аж вся спесь слетела, как шелуха. – А ты жить будешь! Бу-у-удешь! Правильный курс-то! Смотри, кого мы нашли! Дома он был! Спал, прикинь!

В этот момент Михаил Юрьевич, приобняв за плечи, втащил в кадр зеленого с похмелья, как потускневшая медь, главного инженера.

– Ну, ты вообще – как так, Митрич? – прохрипел тот, щуря подслеповато красные глазки на монитор. – Ну, ты, блин, учудил.

– Чего с курсом-то, Степаныч? Ты б меня успокоил, а?

Главный инженер потер лицо большими морщинистыми ладонями и снова уставился на друга.

– Что, старик, нихрена не помнишь, да? Ладно. Мы вчера с тобой пошли перепроверять расчеты траектории. Ты ж сам сказал – бабки попилили, на нормальных специалистов не хватило, набрали студентов по объявлению, чего они насчитают, – Нестеренко на этом месте выпучил глаза, но перебивать не стал, сдержался, – и слава богу! Нашли мы с тобой ошибку, пересчитали, так траектория ж уже задана была в корабле. Ждать до утра и объяснять, что надо поправить, ты не пожелал. Я в корабль по состоянию здоровья не влез уже. Вот ты и вызвался сам. И видишь, поправил же. Молодчага же! Не пропил еще мозги.

– Но это – точно? Железно прямо?

– Да точно! Мы с коллегами из штатов только связывались. Все расчеты теперь у нас совпадают.

– Так, понятно, как я попал внутрь. Но остался-то я тут почему? – Митрич почуял, что вплотную подобрался к разгадке причины такого крутого поворота в своей жизни.

– Так ты остался сервисных ждать, которые утром должны диагностику проводить были. Чтоб лично сказать им, что мы исправили. Видимо, уснул…

– Так почему ж они меня не разбудили-то?!

– Так чтоб все осмотреть штатно, три специалиста нужно, а у нас-то денег только на одного набрали… – проворчал Степаныч. – Вот он и подумал – чего второпях напрягаться, раз американцы все до болтика «почекали»? Топливный проверил, да системы жизнеобеспечения погонял, а в серверную не полез, чтоб ни дай бог. Она ж и опечатанная была после американцев-то.

– Ну чего, – улыбнулся Митрич другу, – трандец, ага.

– Летишь?

– Лечу.

– А чего рожа-то такая довольная?

– Честно?

– Ну!

– Так все, Степаныч, свобода ж! На Земле стало слишком много людей, а среди них – слишком много идиотов. А я от идиотов устал. Да и мир, в котором больше нет белых пятен, зато на каждом столбе камеры понатыканы, становится похож на тюрьму.

– Я тоже устал от идиотов, – грустно проговорил главный инженер.

– И я, – вклинился неожиданно Нестеренко, – реально же, одни идиоты кругом! Вот вчера…

Но астронавт профессор Николай Маслов его не слушал, он раздумывал, с чего начать изучение терраформирования? С ботаники? Или вправду лучше с Джеком посоветоваться?

– Поздравляю! – Профессор развел руками так, будто стоял минимум на сцене, где ему вручали «нобелевку»; выглядела сцена изрядно комично, учитывая, что его сухопарая фигура неуклюже парила в паре метров над ребристым полом центрального отсека. – Посмотрите наверх! За открытой диафрагмой мы видим Марс! Мы совершили то, что казалось невозможным еще пять лет назад – гиперпрыжок! Мы достигли Марса, путешествуя по подпространству, всего за двадцать семь часов. Не побоюсь этой фразы, мы только что открыли новую страницу в истории всего человечества! Именно наши имена будут золотыми буквами выбиты у подножия памятников на каждой новой освоенной планете! Поздравляю, коллеги! Поздравляю…

За неимением другой публики, мы зааплодировали сами себе. Даже вечно мрачный ОТул пару раз хлопнул здоровенными загорелыми дочерна ладонями. А я (стыдно признать) так вообще с трудом скрывал дурацкую улыбку, пытающуюся отвоевать себе место на лице, вопреки всем моим усилиям. Самый молодой из всего экипажа, происходящее все еще казалось мне попросту сном. Шутка ли – теперь я не просто «перспективный ученый», «симпатичный и светловолосый», «высокие баллы в университете» и вот это вот все… Теперь я «один из Первых». Полгода назад и мечтать-то было о таком страшно. Шанс на иную жизнь… Даже не так, просто – шанс на жизнь.

На всякий случай еще раз заглянул в виртуальный видоискатель новенькой камеры – да, запись идет. История, блин. Хроника! Ладно, перепроверить еще пару раз не помешает. Случись что с этим видео – шеф меня на оставшуюся жизнь усадит заполнять всякие электронные формы по приходу-расходу удобрений в университетской оранжерее.

– Тестовый сигнал принят на сто процентов и успешно расшифрован! Значит, мы в нашем времени и пространстве, а то были у нас некоторые… гм-м… сомневающиеся. Нда-с… Итак. Земля говорит нам, – ученый солидно откашлялся, заглядывая в информационный планшет:

– «Поверь – когда в нас подлых мыслей нет,

Нам ничего не следует бояться.

Зло ближнему – вот где источник бед.

Оно и сбросит в пропасть, может статься».

Это – Данте, если кто не знает. Похоже на «Северном» дефицит кадров, и они набрали в ЦУП гуманитариев, – продолжал вещать Профессор; голубые глаза, обычно тусклые, прячущиеся за толстыми линзами старомодных квадратных очков, сейчас сверкали совершенно мальчишеским азартом. – Теперь мы можем возвращаться домой! Поздравляю еще раз, коллеги! Поздравляю.

Я чуть повернул камеру, ловя объективом четвертого члена маленького экипажа. Флегматик тоже улыбнулся, от чего его хитрая азиатская физиономия расплылась и окончательно стала напоминать своей формой блин. Он кивнул головой, потягивая из тюбика что-то малосъедобно-шпинатное. Нужно было очень постараться, чтобы поймать его в кадр не перекусывающим.

– Я полетел шарманку запускать, – процедил лениво ОТул, грызя зубочистку – вот человек, умеет же испортить самый торжественный момент, а!

И кстати, зубочистки в космосе строго запрещены. Невесомость и острые предметы во рту – не лучшее сочетание. Но технику, похоже, откровенно пофиг.

– Прискорбно, что вы выбираете подобные формулировки, – фыркнул Профессор негромко, пытаясь доплыть по воздуху до одного из вертикальных поручней возле центрального стола, – неужели нельзя называть все оригинальными терминами? Особенно под запись!

– Ха. Куда уж оригнальнее. А вы давайте по креслам! Щас все еще раз проверю, и валим домой.

Нарочитая грубость против подчеркнутой академичности речи вызывали обоюдное раздражение сторон. Вот только бы не переросло в полноценную ссору, а… Но мои коллеги останавливались на тонкой грани, в шаге от острой фазы конфликта. Сложновато в настолько замкнутом пространстве космического аппарата, надо сказать. Но ничего, пока обходилось. Сейчас, по крайней мере разбежались: ОТул спустился вниз в свой двигательный отсек, ловко нырнув вниз, а Проф – пробрался, перебирая руками по стене, к себе в каюту. Зато меня теперь не покидало ощущение, будто я находится на опустевшем боксерском ринге, просто выполненном из сверхпрочного пластика и стали. На корабле все состояло из ребристого хромированного металла, лучистых морозно-белых ламп, скругленных углов и пространства. Убийственно тесного пространства внутри, и сводящей с ума бесконечности снаружи.

Но серьезно, мы же все проходили психологическое тестирование перед полетом. Как же так вышло, что теперь этот ирландец все время пытается сцепиться с Профом? Неужели никто не выявил такой момент до старта? Странновато как-то…

Они точно не были такими дерганными до старта. Понятно, конечно, опасно, все нервничают, но вот когда он наступил – этот слом в поведении? Когда ровные рабочие отношения превратились в едкие фразы, скрывающие за собой… что? Соперничество? Меня тогда этот вопрос интересовал чисто академически, как биолога. Понимаете, у любого поведенческого изменения есть своя механика, своя биохимия и разумеется, свой пусковой механизм. И конечно, социальные сценарии, выработанные за миллионы лет.

Вон как у них: замкнутое пространство. Мозг подсказывает – главный тут Проф, это его полет. Но все инстинкты, доставшиеся от приматов, говорят, что самый большой и сильный среди них – все-таки ирландец. Вот и цапаются. Конфликт рефлекторного и когнитивного. Ха!

В тот момент впервые и пришло оно – ощущение «неправильности» происходящего, эфемерное беспокойство, саднящее, словно попавшая под ноготь заноза, от которого я попытался отмахнуться.

Да просто все перенервничали, вот и ответ.

А все-таки забавно Проф в невесомости передвигается, особенно, когда ему камера мешает. Мне хотелось пощелкать пальцами, подыскивая нужное слово. Барахтается, вот. Солидный ученый, степени и звания, награды – и при этом суматошно барахтается.

Флегматик тем временем подплыл к сенсорной панели управления в противоположной от лестницы стороне центрального отсека. Тонкие длинные пальцы порхали по сенсорному экрану готовя все инфосистемы корабля к предстоящему прыжку. Здоровенная диафрагма щита на потолке схлопнулась с едва слышным гудением, скрывая окончательно панораму красной планеты и сверхпрочную линзу иллюминатора. Сияющий отраженным светом бок огромного красного шара навсегда останется с нами на кадрах видеосъёмки, но это ж даже близко не то же самое – что видеть в реальности. Так что я ждал до последнего, не мигая, рассматривал Марс, пока тот окончательно не скрылся за щитами.

Забавно. Снаружи все – черное и красное, а здесь, внутри – синее, белое и стальное. Знать бы, кто выбирал эту холодную больничную гамму… А ведь наверняка этот «специалист по эргономике» кучу бабла зашибает… Посидел бы он тут недельку, в этом сенсорном «морозильнике».

– Обязательно закрывать? – позвал я Флегматика. – Тебе не было бы интересно посмотреть, что дальше? Ну, как мы будем прыгать?

– Можете посмотреть на электронном экране с приборов, сяо хо-цзы, – предложил программист, – почему бы и нет? Сейчас я разверну панорамку… – едва заметная пауза. – Стажер.

Ага, ну куда ж без добродушных поддевок в чисто мужском коллективе.

– Я не стажер, – улыбнулся я ему, тоже подплывая ближе к сенсорному пульту, – и «сяо хо-цзы» мне нравится больше.

– А раз не стажер, сам открывай! – Флегматик ткнул пальцем в панель с функциями мониторинга, великодушно позволяя мне побыть причастным к этой его электронной магии.

Впрочем, я неплохо изучил систему во время подготовки и сумел найти нужную иконку без подсказок. Пусть и вышло это несколько неуклюже по сравнению с тем, как двигались неестественно длинные пальцы азиата. Достаточно длинные для того, чтоб заподозрить недешевую кибернетическую модификацию. Впрочем, на эту тему Флегматика никто никогда и ничего не спрашивал – оставалось только гадать.

– Мне нравится, что вы так относитесь к своим традициям, – мне хотелось чем-то прервать тишину.

– М-м-м?

– Да я про обращение.

– Мы?

– Ну… – да-да, несколько бестактный комментарий у меня вышел, увы, социальные контакты – не совсем «мое». – Китайцы.

– А-а-а… Это привычка, – программист говорил, не отрываясь от настройки какой-то диаграммы на затененном боковом экране, – хотя знаешь, с этими обращениями вечная путаница даже у нас лома. Дед рассказывал, в 1949 году все стали «тонгжи» – товарищами, прямо как в СССР. А теперь это означает «гей», сяо хо-цзы, представляешь?

Над панелью высветилась спроецированная голограмма, на которой снова костром полыхал Марс, и это избавило меня от мучительно неловкой необходимости подыскивать подходящий ответ. «Геи» и «товарищи», а? Вот он шутит так? У них же вроде коммунизм? Блин.

– Ну? И как тебе вообще? – снова первым заговорил программист.

– Планета-то?

– Планета.

– На вид похоже на плохо пропекшийся блин, если честно, – усмехнулся я, – на который светят красным фонарем. Ну это не отменяет пафосности момента, конечно!

– Ну а ты чего ждал-то, сяо хо-цзы? Сверкающей обработанной картинки – вроде обоев рабочего стола на твоем ноуте? Ладно. Знаю, ты разве что не пищал от восторга, когда первый раз на чужую планету посмотрел.

И вовсе не пищал. Враки. Ну ладно-ладно. Хорошо, был близок к этому.

– Жаль, что погулять по поверхности не вышло, – усмехнулся я, против воли ощущая, как краснеют уши.

– Угу. Успеется еще, сяо хо-цзы. В следующий раз. Тебе лет еще всего-то ничего.

– Надеюсь…

– Прыгнули раз, прыгнем еще.

Медленно нарастал низкий вязкий гул, от которого заныли зубы, а потом толстенные стены и тонкие внутренние переборки болезненно завибрировали – это заработала, набирая обороты, «шарманка» ОТула. В тот же момент ожил и динамик на стене – старомодная технология оповещения, но и самая надежная, учитывая обстоятельства – провод он и есть провод.

– Так, короче, – прохрипел голос техника, – надеюсь вы все уже на местах, как я и просил, время со старта – вторые сутки, двенадцать часов, восемь минут. Двадцать три секунды, если кому не пофиг. Стартуем от Марса. Всем сесть по местам и приготовиться к прыжку. До старта – полторы минуты. Конец связи.

Молодость и врожденная гибкость позволили мне легко освоиться с невесомостью. Так что я, глянув еще раз на монитор, проворно скользнул к своему креслу. Впрочем, Флегматик не особо отставал и уже пристегивал ремень на собственном. Сами кресла, сконструированные специально для прыжков, напоминали по виду самолетные: сдвоенные, с откинутой назад сегментированный спинкой, мягко пружинящей благодаря вставке из синего каучука. Каркас – массивный, из выкрашенного в белый металла, вмонтированный в ребристый пол. Эти восемь кресел, да круглый стол в центре со встроенным блоком пищевого аппарата – вот и вся «мебель» центрального отсека. Дополняло ощущение стерильной лаборатории белое «дневное» освещение, приглушаемое только на время отбоя. Я еще раз помянул недобрым словом специалистов по эргономике.

В последний момент, когда весь корабль уже изрядно трясло, суматошно размахивая руками влетел в центральный отсек из коридора, ведущего к каютам, и Профессор. Вы когда-нибудь видели, как прибоем несет медузу, а та колышется, трепыхается в попытке приспособиться к волнам? Впрочем, улыбка сползла с моего лица – ситуация вообще-то была не шуточная, ни секунды.

– Не успеваешь, лао ши, – проговорил негромко Флегматик, аккуратно затягивающий блестящую эластичную ленту поперек груди, – стартуем.

– Чертов ОТул! – заорал ученый; с высокого исчерченного глубокими морщинами лба слетела круглая капля блестящего в свете ламп пота и медленно поплыла в сторону системы кондиционирования. – Знает, что у меня проблемы с передвижением в невесомости! Не мог предупредить заранее!!

Не успевает…

Сейчас гул обратится ревом, ударом, взрывом пространства, и за грохотом даже не будет слышен влажный шлепок… Кровь не потечет, как на поверхности планеты – просто красные капли разлетятся по центральному отсеку, словно разорвались коралловые бусы…

Вот блин…

Сам не понимая толком, что делаю, я рванул ремень и толкнул собственное тело вперед, поймав ближайший к шефу поручень. Второй же рукой стремился схватить бултыхающегося в невесомости ученого, но при первой попытке пальцы только бессильно соскользнули с гладкой белой ткани летной формы Профа.

Гул-л-л-л…

Тот в свою очередь тоже попытался уцепиться за меня – промазал, случайно пролетел вперед. Мимо. Инерцию-то никто не отменял. Но выражение его лица я не забуду никогда – паника плескалась в глубине зрачков. Непривычно – неправильно!

…нарастал-л-л-л…

Я, сжав зубы, извернулся, зацепившись все за тот же поручень уже ботинком и схватил шефа обеими руками, чисто – ребенок любимую игрушку. Напрягся, дернул на себя. Мы влетели прямо в секцию сдвоенных кресел справа от входа в отсек – кстати, я пребольно ударился локтем и плечом о поручень и зашипел сквозь зубы. Потом. Не до жалоб. И никто ведь не произнес, не выкрикнул ни одного слова за все эти растянувшиеся секунды.

Интересно, а к чему пристегивается ОТул в своем отсеке? Ну серьезно, у него что – какое-то особое кресло?

– Вытрави ремень! – Профессор не мог дотянуться до своей застежки, бестолково махал руками и снова только мешал.

…перерастая в рев-в-в-в…

Ну! Ну не смей застревать! Ну же! На чертовы секунды счет! Я короткими судорожными рывками тащил из паза эластичную ленту ремня безопасности. Не с первого раза, но попал в паз, замыкая контакт системы жизнеобеспечения кресла, и только потом повернулся к шефу, помогая тому.

– Держите! Скорее!

Проф успел защелкнуть. Чудом, в последний момент.

…в виз-з-зг вз-з-з-збесившейся бенз-з-з-з-зопилы в руках безумца…

Утонула в паз с хрустом вторая кнопка, сработала фиксация, накрывая нас обоих силовым полем, и вовремя, потому что потом наступило это. Не было ни удара, ни даже короткой перегрузки – все вышло куда внезапнее. Надсадно взвыли двигатели, словно предсмертный вой дикого зверя, и разом все исчезло.

Просто пропали звук и свет, зато пришло давление на уши и жар в глазах, будто горячая черная вата, липкая и склизкая, облепила мое лицо. Казалось, она елозит по голове, ввинчиваясь крохотными щупальцами из угольной слизи в поры кожи, желая прорвать мышцы, продавить череп и добраться до желеобразной мякоти мозга, попутно поджарив глаза.

После старта первого прыжка, когда летели еще к Марсу, я провел несколько мучительных минут с трудом пытаясь втолкнуть воздух в сведенные спазмом легкие, думая, что ослеп и оглох, а может, и изрядно обжег кожу. И сердце… Бум-бум-бум… бешено гнало загустевающую кровь, разрывая артерии и иссушая вены. Заорать бы – да крика не было, он запутывался в липких черных волокнах, забивших глотку. Хуже всего – казалось, что это длится уже вечность.

Подпространство пережевывало всякого, пытающегося воспользоваться коротким путем через мрак космоса, перемалывало и сплевывало остатки в черное ничто.

«Я в аду, я умер и я в аду», – пищал ослепший от ужала инстинкт самосохранения.

Пошевелить запястьем – пальцами, ни малейшего ответа от нервных окончаний. И бешеный шум крови в ушах – паника – полууверенность, что больше вообще и нет никакой руки.

А потом принялись возвращаться ощущения – отдельными болезненными толчками.

Как же я радовался резкой боли в боку – вдавившийся под ребра старчески острый локоть Профессора. Свет – яркий, режущий глаза настолько, что пришлось накрепко зажмуриться. Звук – гудение двигателей, уже ровное, безо всяких взвизгивающих перегрузок. Я все пытался сморгнуть слезы с пушистых ресниц и избавиться от ощущения, что в глаза набился песок.

Тяжесть существования наваливалась на тело, успокаивая, убеждая в том, что мы живы, и временно можно расслабиться. Нужно расслабиться. И все мышцы, как из ваты, и костей будто в организме вовсе нет…

– Все живы? – Флегматик тем временем уже успел прийти в чувства и теперь помогал нам выпутаться из ремней безопасности.

Я снова невольно засмотрелся на эти его руки – с выстрелившими автоматически при старте застежками и стопорами азиат справлялсяь чуть ли не быстрее, чем с сенсорными кнопками.

Но все же он не помог перед прыжком. Даже не попытался. Почему? Может, он попросту не хотел помешать? Отсек-то размером с большую кладовку, невесомость опять же, троим людям маневрировать куда сложнее, чем двоим. Но дело-то ни в этом, а в том, что Флегматик даже не попытался помочь. Даже не был готов помочь, вот в чем суть. Осознание этого неприятного факта вызвало у меня волну неприязни.

– Нормально, – прохрипел Профессор, сползая на пол и пытаясь поправить очки на длинном крючковатом носу, – благодарю, молодой человек! Еще раз убеждаюсь, как правильно было взять вас в эту команду.

Честно? Ну вот не в возрасте ученого было решаться на эту авантюру, а все тщеславие… Наверное, оно.

Впрочем, Профессор руководил всем экспериментом с самого начала (боже, лет двадцать уже, наверное), и в итоге устроил на ученом совете отвратительную истерику, требуя самолично возглавить путешествие. Кстати, тогда у нас в кулуарах никто так не говорил – «путешествие». Говорили – «верное самоубийство». Но ведь нарушать своим существование теорию вероятности, это так бодрит. Попробуйте, вам тоже понравится.

Я же оказался тут по совершенно иным, куда более приземленным соображениям. Отчетливо помню момент, когда решился попроситься в полет.

Дождь лил третий день, скрывая за серым тюлем корпуса университета и соседние дома. В правом ботинке плескалась вода, вода же облизывала лицо холодным языком, норовя просочиться туда, под одежду, где еще сохранялось тепло и выпить – вытравить его из самого моего существа, забрать себе. Ледяная струйка прокралась на шею и бодро проложила себе путь за шиворот, и надо бы поправить капюшон балахона, но руки заняты тяжеленными пакетами. Сколько же я не спал? Сутки? Так… Я прочитал лекцию для первого курса в среду, потом дежурил в лаборатории, а потом дописывал заказную статью. Одна ночь прошла без сна? Или это – вторая?

Боже, да кто вспомнит уже.

Вы пробовали не спать по нескольку суток месяцами? Появляется чувство, что завтра не наступило, а вчера не прошло, есть только непрерывное настоящее, весьма смахивающее на кошмар, который все никак не закончится.

Я встал под навес у подъезда, поставив пакеты с едой и лекарствами на бетонный пол, прислонившись лбом к металлической, выкрашенной в синий колонне, подпирающей козырек. Иногда устаешь так, что спасает только меланхоличное отупение, тогда становится не важно – чем все это вообще закончится. Таким показываться на глаза отцу нельзя. Волновать нельзя. Ладно бы только отец – сестер трое, причем, Олеське еще за учебу платить через месяц. Школа искусств – мечта недешевая.

Надо застраховать свою жизнь, – дрожали губы от усталости, – а потом устроить несчастный случай в лаборатории. Как раз года на три хватит, а потом Олеська выучится, и это будут уже ее проблемы. Ха… Господи, я просто так больше не могу. Три работы. Все равно сдохну так, пусть хоть какая-то польза от этого будет.

Ледяными пальцами нащупал пластиковый флакон таблеток в кармане. Нужно взбодриться. Не идти же домой таким. Крышку отвернуть вышло, но потом я даже с этим не справился – вместо пары пилюль целая горсть высыпалась на ладонь, а с нее на мокрый бетон. Черт! Выспаться бы.

Ирония в том, что хуже всего высыпаются люди, живущие в спальных районах.

Так я и стоял под козырьком, с которого мутным потоком хлестал ледяной дождь. Нужно было домой – не прямо сейчас, в этот момент, а просто – сегодня, если вы понимаете разницу. Нет? Разница в том, что в эту самую минуту мне не нужно было вообще никуда. Никто не ждал. Я мог мерзнуть под ливнем или войти внутрь. Разглядывать серое покрывало сплошной воды или закрыть глаза. Восьми миллиардам двуногих было абсолютно все равно. И не было ни одного человека, которому можно было бы сказать в тот момент: «Боже мой, я так устал и задолбался, что кажется, уже вовсе не хочу жить».

Одиночество, это когда ты есть, и тебя как будто нет.

Полет подвернулся вовремя. Отличная премия и еще лучшая страховка. Шанс на нормальную жизнь. Потом. Для меня самого, ну или для родных… Это уж как получится. Хех…

В любом случае, я был помощником Профессора и упросил взять с собой. Основное задание – присматривать за «оранжереей» – бактерии, вирусные культуры, простейшие организмы, растения, птицы и крысы – будущий материал для внимательнейшего изучения после возвращения. Никто из остальных пафосных парней не стал бы заниматься такой ерундой, так что – добро пожаловать на борт, стажер!

Флегматик отвечал за программное обеспечение, а ОТул – за «железяки». Этот грубиян почти все время проводил в нижнем отсеке с двигателями, выбираясь оттуда только для коротких перекусов возле пищевого автомата. Но при совершенно отвратительном характере руки он все же имел золотые – «шарманка» всю дорогу работала без нареканий.

Вот и весь экипаж. Четверо на маленьком экспериментальном кораблике, одиноко затерянные в глубинах Бездны.

– Как же хорошо, что полет такой короткий, – пробормотал я, когда они садились обедать, – давит это все…

Мы с программистом опять остались одни в центральном отсеке, служащем и рубкой управления, и командным мостиком и столовой по совместительству. Как только вернулась гравитация (еще одна шутка подпространства – тела вновь приобретали свой привычный вес вопреки всем теориям), я расположились все в том же кресле у стола с пищевым автоматом, а Флегматик остался за своими любимыми прозрачными мониторами.

– Все?.. – переспросил программист.

Или он молчал, это просто глухое эхо повторило? Какое, блин, эхо в отсеке три на четыре метра… Мы в разных концах сидим, и даже разговариваем не напрягаясь.

– Вот, ты понимаешь, что сейчас там? – я кивком показал на потолок, наглухо закрытый диафрагмой щита.

– Проф понимает это лучше всех, сяо хо-цзы, – пожал плечами азиат, – лучше его спрашивай. Мое дело – моделирование и датчики.

Круглое лицо его снизу подсвечивалось синим от сенсорной панели. При этом неприятно резко обрисовывались холодным аквамарином круглые щеки приплюснутый кончик носа и резкая линия нижней губы. Глубоко посаженные глаза прятались в тени, а временами, казалось, будто их и вовсе не было.

– Понимает. Даже объяснить пытается… – хихикнул я, а программист тонко улыбнулся в ответ.

Привычка шефа читать лекции к месту и не к месту еще на Земле стала предметом многочисленных шуток коллег. Чаще все же – добродушных.

– Так ты все еще хочешь посмотреть, что за щитами? – спросил неожиданно Флегматик.

Эта стеклянная ничего не выражающая улыбка тоже иногда здорово нервировала. Никогда не угадаешь, о чем он думает. А еще смутные инстинкты убеждали не доверять человеку с нечеловеческими же пальцами, смахивающими на длинные паучьи лапки. Человеку, которого я никогда не видел смеющимся.

– Пожалуй, да, можно взглянуть…

– Серьезно? А вот ОТул не рискнул. Н-да. Говорит, что-то вроде, что он на ад налюбуется и после своей смерти. Если я правильно расслышал его бурчание, конечно.

– Так его тут нет же…

– Ну что ж, давайте взглянем, сяо хо-цзы, – и на потолке раскрылась металлическая защитная диафрагма, обнажая все тот же выпуклый иллюминатор, где совсем недавно был виден подрумяненный бок красной планеты.

Хорошее окошко. Сверхпрочное, сверхнадежное, сверхзащищенное и прочее «сверх».

По позвоночнику пробежал неприятный ток, и ладони мгновенно намокли еще до того, как я заставил себя поднять голову. Воображение рисовало подпространство кипящим котлом красного и фиолетового цветов, в которых вспыхивают и мгновенно умирают звезды. Нечто вроде красивых фотографий далеких туманностей со старинного еще телескопа Хаббла, только чуть больше кровавых разводов. Красочную иллюстрацию к слову «хаос».

Но в иллюминаторе не было ничего. Чернота.

– А когда он откроется снаружи? – полюбопытствовал я, после того как прошла, наверное, минута.

Флегматик успел тоже перебраться за обеденный стол и теперь тыкал в сенсорный экран аппарата для выдачи еды.

– Он открыт.

– Но…

– Ага. Там нет ничего, стажер, вообще. Чернота. Хотя, если долго присматриваться, там что-то начинает двигаться… Нет, неправильное слово, не двигаться – шевелиться. Краем глаза такое замечаешь. Мерзкое ощущение, будто медленно проваливаешься в колодец, – автомат зажужжал и выплюнул протеиновый батончик и маленькую пластиковую бутылку с витаминным сиропом.

– Жуть.

– Точно.

Мы, не сговариваясь, отвели взгляд от потолка и принялись за еду, откинувшись в креслах. Появлявшаяся гравитация была лишь немного меньшая, чем на Земле. «Ноль восемьдесят шесть же». Придумать логичного объяснения не получалось, но ведь никто толком и не знал, что такое Бездна. Она была, и все, а еще как мы все только что доказали, через нее можно совершить прыжок на огромное расстояние и вернуться в обычный космос живыми.

– Есть такая историйка, сяо хо-цзы … – начал Флегматик, закрывая диафрагму, и я тут же навострил уши; несмотря на неприязнь к паучьим рукам азиата, его «историйки» – как программист называл старые китайские легенды – меня завораживали. – Был великий полководец и стратег, Нито Ити. Он побеждал почти во всех сражениях, в которых участвовал, а если проигрывал – потери оказывались минимальными. Полезный дядька для императора, сам понимаешь. И вот к старости написал он книги по стратегии – пути война, и последняя – самая странная была – Книга Путоты.

Я слушал, не перебивая. Негромкий голос Флегматика убаюкивал, а без отвратительной синей подсветки лицо его казалось добродушным, будто у маленькой статуэтки Хоттея, которые так любят ставить на книжные полки всякие фанаты фен-шуя.

– Он писал так: «Пустотой называют то место, где ничего нет. Пустота не имеет никакого отношения к человеческим знаниям. Полное отсутствие всего. Познавая то, что существует, вы можете познать то, чего не существует. Такова пустота. Непостижимая и бесконечная». И вот в этой бесконечной тьме Ничего живет маленький демон – Сю Хао. Это значит, «пустота и разрушение». Ну то есть по легендам это на Земле его видели таким – маленьким и смешным, все, потому что там почти нет Пустоты. Собственно, Сю – это Пустота и есть, только в ней можно летать как угодно, а Хао – опустошение, разорение, это когда радость человека сменяется печалью. Окажись полководец Нито Ити здесь с нами, он сказал бы, что сейчас мы в пасти Сю Хао. Летим, как угодно, а радость сменяется печалью.

– А как он выглядел там? –мне пришлось откашляться, потому что голос внезапно сел.

– На Земле-то? – уточнил Флегматик. – Маленький, как ребенок, одетый в красные штанишки. И обут странно: одна туфля на ноге, а вторая свешивается с его пояса.

– А что, если… – но договорить не успел; в центральный отсек вошел Профессор, сердито плюхнулся на свое место за круглым столом и вытащил из автомата контейнер с едой.

Желание рассуждать на глазах у непосредственного начальника, «Ученого с большой буквы» о маленьких китайских демонах пропало мгновенно, а еще ощущение, будто меня поймали за просмотром порно на отцовском планшете – и снова алыми маками вспыхнули уши.

– ОТул похоже снова будет есть у себя, – фыркнул ученый, – этот человек – полнейший социопат! Когда мы вернемся, я буду ребром ставить вопрос о его профпригодности!

– Не кипятитесь, лао ши, – мягко проговорил Флегматик, – он и не должен быть милым. Достаточно, чтобы он просто вернул нас домой.

– Вы не понимаете! Принципы командной работы в подобной экспедиции должны неукоснительно соблюдаться. Не говоря уже о субординации.

– Возможно, – фарфорово улыбнулся азиат, – но для конфликта всегда нужны две стороны…

Я в обсуждении участия не принимал – коллеги были старше и – как это говорится? – «заслуженнее», словом, вмешательство в подобную беседу было бы несколько неэтичным. Просто сидел и молча ел собственный белковый батончик, невольно пытаясь представить себе Сю Хао. Маленький забавный человечек в красных штанишках и одной туфле. Смешно семенящий коротенькими ножками по полу. Топ-цок-топ-цок. С круглыми блестящими глазками и острыми, как отточенная до состояния бритвы пила, зубками. Которые так легко прокусят белую форменную штанину, окрашивая ее красными брызгами, или прогрызут переборку… На миг мне показалось, что я ощущаю странный запах – не то сладковатый, как пахнет свежее мясо, еще не упакованное в полиэтилен, не то острый химический, смутно знакомый…

ОТул ввалился в центральный отсек злой, как черт, разом вырвав меня из прострации. Техник был встрепан больше обычного, а в вырезе расстегнутой куртки виднелся старый армейский жетон, какие раньше выдавали в НАТО-вских миротворческих. Так он и в армии успел побывать, так вот откуда такой психотип…

В университете приходилось самому читать лекции по истории поведенческой биологии. Армия – специфическая среда, заставляющая очень быстро исполнять очень ограниченное количество приказов. Таким образом, постоянно активировалась только малая часть связей между нейронами в мозгу, отвечающая только за выполнение связанных с этими приказами действиями. Лучше связь – лучше проходимость, а значит быстрее и беспрекословнее реакция. Поэтому про военных столько анекдотов ходит. В смысле ограниченности. Все это промелькнуло в моей голове за какие-то доли секунды.

– Шутки идиотские! – рявкнул техник. – Чье авторство? Твое, стажер?!

Показалось, что сейчас, как в старых вестернах, техник сгребет меня за грудки и вытащит из кресла. Ладони и лоб мигом взмокли, а в горле застрял ком, как проглоченная всухую большая таблетка. Именно спазм и помешал начать немедленно оправдываться.

Но снова повезло. Обошлось без активной фазы конфликта, только огромные кулаки техника сжались, да перекошенное лицо казалось гротескным и уродливым, как морды горгулий на восстановленном Нотр-Даме. Если бы они все, конечно, были рыжие и с всклокоченными шевелюрами.

– Это не я! – протест прозвучал излишне поспешным, но я проглотил-таки чертов комок, хоть и позабыв выяснить, в чем именно проблема-то?

– Успокойся, – попросил Флегматик, бросив на коллегу только один короткий взгляд, острый, будто укол спицей, – не кричи на парня. Мы вообще-то все не особо понимаем, с какого перепуга ты так слетел с катушек.

Ирландец почему-то никогда не удостаивался вежливого обращения. Ну или программист попросту над ним не подшучивал. Кто ж его знает?

ОТул, все еще тяжело дыша, грохнул о стол кружку – обычную чайную кружку, вот только розовую и с нарисованным мультяшным единорогом на боку.

– Что это? – поинтересовался азиат, покрутив в руках посудину и вернув ее обратно.

– Это я хочу у вас спросить? Какого хрена она делает на моем столе? Я похож на тупую деваху-малолетку? Чтоб из такого пить?

– Это не я, – пришлось повторить еще раз, поскольку все снова посмотрели на меня.

Будто возраст – это преступление какое…

– А может, просто кто-то собирал личные вещи в состоянии алкогольного опьянения? И сунул ее в сумку сам? – проговорил негромко Профессор, но ссора не успела вспыхнуть с новой силой.

– Сядь уже! Теперь подумай… У нас совсем немного багажа, – проговорил Флегматик, – полетная комиссия разрешила только то, что прибавило бы психологического комфорта – любимая кружка или фото семьи… Понимаешь, что я имею в виду?

– Что никто не стал бы тащить на борт барахло ради шуток? – переспросил мрачно ОТул, наваливаясь на край стола локтями и мощной грудью. Жетон при этом громко брякнул.

Все снова уставились на кружку. Не новая, слегка пожелтевшая, с парой выщербин на керамическом боку, там, где золотая грива касается края чашки. Рисунок – явно заказной принт. Не расходная вещь из супермаркета, кто-то нашел картинку, отправил ее в типографию и после забрал результат. Это была вещь со своей собственной уникальной историей, вот что странно. Потому что в ее истории не было ни одного из нас.

– Секунду… – Профессор снова взял предмет спора в руки, а потом направил на него луч своего фонарика-анализатора из стандартного набора членов экипажа. Проф переключал прибор в разные режимы, пока на краю не подсветились неоново-желтым явные отпечатки губ.

– Ну? – с превосходством проговорил ученый, оглядывая нас всех по очереди. – Видите? Кажется, у нас есть подозреваемый.

– Подозреваемая, – поправил ОТул, разглядывая след, – чтоб я сдох, если у мужиков бывают такие пухлые губки.

– Какая – подозреваемая? – изумился я. – Нас же тут четверо… А там…

Не договорил, но все равно все невольно покосились на потолок, все кроме Флегматика, рассматривающего кружку.

– На самом деле, я тоже нашел кое-что странное, не чтоб это было важно, но слегка озадачило, – заметил он, поднимаясь из кресла, – сейчас принесу.

Азиат вышел, а я только теперь выдохнул, похоже, конфликт снова не разгорелся. Когда же мы все стали такими нервными-то? Ну серьезно?

Флегматик тем временем вернулся обратно и положил на стол небольшое портмоне – дорогая вещица из темно-синей кожи с серебряными буквами «КХ». Внутри лежал голографический снимок – двое мужчин и женщина, все в мантиях выпускников, все хохочут. Явно не постановочный кадр.

– Кто это? – спросил ОТул, поворачивая снимок то так, то эдак.

– Понятия не имею. Он лежал на второй полке в моей каюте. Кто-то кажется вам знакомым? Посмотрите внимательно, пожалуйста.

Минуту или чуть больше все напряженно молчали, рассматривая изображение. Трое студентов, и у них явно выпускной со всеми этими милыми глупостями – квадратные шапочки с кисточками, мантии, сами – счастли-ивые… Парень справа – темный, с широкой лягушачьей улыбкой, но обаятельный. Девушка – тоже темненькая, миловидная худышка в очках с узким лисьим личиком, сжимает в тонких смуглых пальчиках шуточный журнал «Вглупь науки» – эти оба совершенно не знакомы. А вот веснушчатый слева – с ним что-то не так. Странное с ним что-то. Кажется, он должен громко смеяться? Кажется, широко разводит руками? И носит очки – стильные с желтыми стеклами-полумесяцами. Мучительно – будто сон вспоминаешь.

– Я рыжего где-то видел, – опередил меня ирландец, ткнув пальцем, – хрен знает где, но точно видел.

У меня же ни с того ни с сего взмокли ладони, и я машинально принялся вытирать их о штанины, а потом замер зачарованно не в силах отвести взгляд от улыбки того… на снимке…

– Так, – проговорил Профессор, переходя в привычную свою ипостась «я тут – главный», – ситуация непонятная, но и тут должно быть логическое объяснение.

– Как вообще эти вещи могли тут оказаться? – в голосе ОТула прозвучала неуверенность, шефа он проигнорировал. – А, Флег, как?

– Не знаю, – покачал головой азиат.

– Серьезно, как?

– Я. Не. Знаю. Успокойся.

Казалось бы – полнейшая ерунда. Кружка. Фотка. Кошелек. Вот только не место им тут.

Ученый встал, прервав всеобщее оцепенение.

– Так. Давайте мы сделаем вот что. Переберите вещи в своих каютах. Найдите все, что покажется вам странного, через двадцать минут собираем здесь все, что обнаружим. Будем подходить системно. Флегматик, проверьте потом логи систем, открывающиеся двери, включение пищевого автомата, если у нас безбилетник, он не мог не оставить следы. Вернее, не могла. Микки – сходи посмотри, нет ли чего-то необычного в оранжерее, туда ходишь только ты и там легче спрятаться, чем в любом другом отсеке. ОТул…

– Я пообедать не успел, – мрачно проговорил техник.

Он все время поглядывал то на кружку, то на портмоне, барабаня одновременно пальцами по столешнице – едва слышно, но постоянно. Тук-тук-тук.

Тук-тук-тук.

Да когда он уже перестанет! Черт.

– Ешьте, – согласился Проф, больше его не интересовал конфликт – перед ним снова стоял какой-то непонятный вопрос, и на грубость ирландца ему стало наплевать, – можете попробовать выпросить у пищевого автомата бутылку «Гиннеса», вдруг сжалится.

Я же, как привязанный, побрел за ученым, в поисках разумных ответов. Хотя бы предположений. Чего-то.

– Не переживайте, стажер, – покачал головой тот, открыв дверь в крошечный отсек и принявшись за обыск собственной каюты, – это все окажется в итоге дурацким розыгрышем. Или досадным недоразумением. Мелочью.

Сложно было бы поместиться внутри вторым, поэтому пришлось стоять снаружи, переминаясь с ноги на ногу.

– Понимаете, я просто не могу придумать объяснения. Это так странно… Глупо и странно, да?

– Молодой человек, – глава экспедиции положил на место герметичный пластиковый рюкзак, в котором ничего необычного любопытного не обнаружилось, – мы находимся в замкнутом пространстве. Вокруг – только пустота, у нас… гм-м… нестандартная ситуация. Любые мелочи в такой обстановке будут восприниматься излишне остро.

– Да, наверное.

– Человек вообще не создан для маленьких замкнутых помещений. А уж если еще и посреди бесконечной пустоты – просто невозможно осознать, где ты, и что происходит. Доверьтесь мне. Я рассчитал этот прыжок, я знаю, что все эти тревожащие мелочи найдут свои банальные объяснения. И мы вместе посмеемся над этим.

Голос был ровный, в нем не было и тени беспокойства, и я тоже невольно проникся чужой уверенностью.

– Спасибо вам…

– Давайте просто обыщем отсеки. Если тут есть еще что-то нестандартное, мы это найдем. Хорошо?

– Да, Профессор. Хорошо.

… через полчаса все снова рассматривали содержимое стола в центральном отсеке.

Кружка с единорогом и синее портмоне со снимком дополнились легкомысленным браслетом из цветного бисера, клетчатым носовым платком и пробитой монеткой на шнурке.

Ничего не стоящий хлам, нарушающий нечто фундаментальное в самих основах бытия.

Потому что находиться здесь они не могли решительно.

– Еще какие-то детали? – поинтересовался Проф.

– Судя по логам системы, – проговорил Флегматик, – мы – те еще обжоры. Кстати, а кто у нас тут вегетарианец? Кто-то выбирает порции только из овощей и фруктов?

– Не я, – ОТул повертел в пальцах монетку, потом подкинул браслет на ладони и ссыпал все обратно на стол, – барахло какое-то.

– И не я, – пожал плечами Профессор, а мне оставалось только кивнуть.

Азиат обвел всех долгим взглядом, иронично приподняв бровь.

– Поздравляю, у нас, похоже, и впрямь заяц на борту. А скорее, двое. Нормы потребления воды на одного человека превышены в два раза, пищи – в один и шесть.

– У нас что? Кончаются еда и вода? – негромко уточнил ученый.

– А вот как раз нет, лао ши, – покачал головой программист, выглядевший несколько озадаченно, – потребление превышено в полтора-два раза, но запасов на нас четверых – с большим излишком. Я бы сказал, что они в расчете на шестерых – десятерых членов экипажа. Вполне вероятно, что это страховка на случай, если полет продлится дольше ожидаемого. Но по идее, этот момент должны были согласовать с нами… с вами.

– Намекаете, что кто-то реально мог пробраться на корабль? И до того сумел еще и удвоить наши запасы каким-то образом?

– Я бы предположил, лао ши, что с нами могли, например, тайно послать еще кого-то, в каком-то изолированном помещении. Объяснило бы все, но выглядит бредом, конечно.

– Чушь! – фыркнул ОТул, пожимая плечами. – Мужики с портмоне, с женскими губами? Веганы? Тайная комната? Ты что, блин, Гарри Поттера в детстве обчитался?

– Да уж… – Проф потер кончик носа, он хмурил брови и в целом выглядел изрядно уставшим. – Мы в замкнутом пространстве, притом, очень маленьком. Смотрите, у нас всего три уровня – верхний: это центральная рубка и четыре каюты для отдыха, так? Та-а-ак. Ниже, половину уровня занимают оранжерея и системы обеспечения жизнедеятельности. Вторую половину и третий ярус – двигатели и системы управления ими. Все. В жилой части корабля мы встретились бы непременно, она же меньше шкафа у меня в доме! Что в оранжерее?

– Никого там не видел, – покачал я головой.

– Вы хорошо смотрели? Точно? Все датчики?

– Ну…

– Прошу, молодой человек, вернитесь позже и перепроверьте еще раз. Теперь – двигатели, ОТул, там можно как-то… разместиться?

– Без шансов, кроме моего кресла у пульта там все закрыто кожухами. Вот такенными болтами все прикручено. Стоп. Погодите, вы что, серьезно? Мы прямо вот рассматриваем вероятность, что тут может быть кто-то еще?

– Конечно, нет, – фыркнул ученый, – мы просто собираем все данные, чтобы потом в спокойной обстановке разбираться с этим вопросом.

– Но…

– Боже, ОТул! Вы всерьез испугались кружки? Да, именно так это и выглядит! Так спуститесь к себе, возьмите какую-нибудь двуручную отвертку, или что там придаст вам уверенности!

Проф продолжал глядеть на техника и на этот раз – выиграл. Тот проворчал что-то сквозь зубы и пообещал еще раз все хорошенько перепроверить в двигательном.

– Можно, я посмотрю монету? – попросил я, пропустив очередную перепалку мимо ушей.

– Пожалуйста, – ученый подвинул мне простенькое хэнд-мейд ожерелье.

Повертел в пальцах – ничего особенного, затертый металлический диск с квадратным отверстием в центре. Сильно исцарапана, рисунок уже с трудом различим – дракон? Тигр? Что-то с четырьмя лапами и хвостом.

Китайская… Как «историйка» программиста. Сю Хао. Хех, смешно было бы, если монетка оказалась проклята, вот и происходит на борту какая-то чертовщина. Вот кто из остальных мог притащить на борт ту же розовую кружку с единорогом? Не ОТул – абсолютно исключено, тем более не Профессор. Флегматик? Черт его знает, мог он так пошутить? Не думаю…

– Старая, – заметил тем временем азиат, видя, что стажер «подвис», – китайская, но она – точно не моя, сяо хо-цзы. Честное слово. Что мы можем сделать-то? Посмотреть записи со всех камер? Но это очень надолго.

– А чем тебе заняться-то еще? – хмыкнул техник. – Все равно пока летим на автопилоте.

Флегматик пожал плечами без малейшего возражения. Он, казалось, искал только весомый повод вернуться к своим экранам и сенсорным кнопкам. Снова это подсвеченное синим лицо – гротескная маска, отделенная призрачным экраном. Азиат запустил поиск по видеологам, задав какой-то шаблон по распознаванию человеческих физиономий, а потом нехотя вернулся к столу и включил пищевой автомат.

– Пожалуй, я еще перекушу. Пока система лопатит.

Одним словом, так уж вышло, что в этот раз заканчивать условный ужин мы сели все разом.

Некоторое время ОТул ерзал в своем кресле, вздыхал и наконец не выдержал:

– Ну серьезно, но ерунда же какая-то, – принялся улыбаться техник, – нашел кружку, думал, вы меня нахрен разыгрываете. Ну извини, Микки, не хотел. Но что я должен был подумать-то вообще? Да еще и этот единорог. Ха-ха!

Электричество пропало из воздуха. Не ударили молнии, не загремел гром. А я ощущал, как расслабились и стали горячими ноги. Стопы, потом голени. А потом и все тело накрыла мягкая истома. Ситуация больше не выжимала из организма адреналин. Вот такая у нас получилась передышка. Так что я криво, в тон ОТулу, улыбнулся:

– Я думал, ты мне врежешь.

– Да ну! Че я – отморозок какой? Я ж тебя кило на двадцать тяжелее. А ты, небось, и спортом только волейболом каким-нибудь занимался, а?

– Плаваньем вообще-то… – и снова красные уши не дают даже упомянуть о выигранных соревнованиях.

Как и о других успехах.

«Синдром самозванца», чтоб его.

– Лучший вид спорта, сяо хо-цзы, хороший выбор, – тонко улыбаясь своей стеклянной улыбкой, заметил Флегматик, – в Китае целое небесное министерство управляет всем, что имеет отношение к воде.

– Вот любите вы на каждую кочку своего управляющего поставить, – хохотнул ирландец, включаясь в игру, – и что, много народу в министерстве?

– В него входят департамент Соленых вод, – принялся с важностью излагать программист, – который возглавляют четыре дракона-правителя, представляющие соответственно восток, юг, запад и север. Сюда же входит департамент Пресных вод, также возглавляемый четырьмя сыфу, правящими четырьмя великими реками: Голубой, Желтой, Хуэй и Чжи. А, чуть не забыл, драконы управляют реками, ручьями, озерами, прудами.

– Боже ж ты мой! Это сколько чиновников только для того, чтоб просто дождик шел и реки сами собой текли!

– Во всем должен быть порядок! – наставительно поднял указательный палец Флегматик. – Иначе все равновесие в мироздании нарушится.

– Эх! А еще Программист! Доктор, блин, наук! А все про каких-то драконов!

– Что ты имеешь против драконов? Потрясающий же культурный архетип, пропутешествовавший по всем цивилизациям.

– Ага. Только у нас он лениво золото запасает, да доблестных рыцарей трескает, а у вас – смотри, целым министерством управляет!

– А в русских сказках – вообще женщин похищает. Весь вопрос в менталитете.

– Почему? – ОТул изо всех сил пытался не расхохотаться и сохранять серьезную физиономию. – Какая корреляция, коллега?

– Как и во всех практически вопросах, коллега, влияние среды.

– М-м-м?

– Элементарно! В России – холодно. Первый приоритет – согреться.

Профессор ухмылялся в усы, не присоединяясь, впрочем, к этому дуракавалянию. Шеф, все-таки, руководитель судьбоносной миссии.

Напряжение разрядилось само собой. В конце концов, это уже обратный путь, если ничего страшного не случилось за все это время, может, и обойдется. А со странностями пусть разбирается комиссия по прибытии. Кружка… Монетка… Ерунда же, по сути.

«Парень со снимка носит очки с желтыми стеклами. Я не должен знать, но я знаю. И меня беспокоит сам факт того, что я знаю про эти проклятые очки. И хуже того – я не могу перестать об этом думать».

– Мы все-таки долетели до Марса, – еще раз повторил Профессор, – знаете, я не верил на самом деле.

– Да, ты действительно был прав, – обретший некоторое благодушие техник встал, потянулся с хрустом – тяжело давалось сильному большому телу – крошечное замкнутое пространство, – пошел-ка я спать. Посмотрю на датчики движения в движковом и на боковую. Дольше посплю – быстрее долечу. Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

– Ох уж эта вера во всякую мистику… – вздохнул Профессор, когда грохот подошв техника по металлическим ступеням лестницы окончательно затих.

– Но ведь вправду происходит что-то непонятное, – пожал я плечами, когда мы остались втроем.

– Пф! «Что-то непонятное»! А знаете, что обиднее всего? До слёз и крушения веры в человечество? Представьте себе, какой за последние сто лет люди сделали скачок в научно-техническом прогрессе. Электричество, вырабатываемое, страшно подумать, атомными электростанциями, пришло в каждую полузаброшенную деревню. Практически кибер-панк, Микки. Вы читали Гибсона? Нет? Рекомендую, вам как раз самое время. Так вот, при этом всем, мы сидим в космическом корабле, совершающем прыжок через подпространство, и мы смогли достичь Марса за пару дней, живыми! Но стоит нам остаться в темноте, в запертом помещении, как мы начинаем везде видеть мистику. Стучать по переборкам и плевать через плечо. И все! Все идет к черту! И интернет, и атомы, и подпространство, и Марс этот. Всё будто бы зря. И сразу очень, очень обидно. Человек, увы, не меняется…

– А вы? Вы-то как справляетесь?

– Я – ученый, молодой человек. Я был ученым дольше, чем вы вообще живете на свете. И опыт подсказывает мне, что всему этому есть разумное, не противоречащее физике объяснение. Должно быть, иначе события не могли бы происходить. И то, что я пока не нашел причины – для меня не проблема. Я не ударяюсь в мистику, потому что пока – только пока! – не могу понять, что именно происходит. «Не понимаю» – вовсе не значит «что-то странное».

– Но как искать ответ? С чего вообще начать?

– Так в этом суть нашей работы – задавать и задавать одни и те же вопросы, меняя формулировку, угол зрения, подбирая синонимы, пока не получим наконец ответ. Кропотливо. До победного.

Флегматик тем временем снова перебрался за любимые мониторы – отсматривать результаты проверки видео с камер, а Проф продолжал, и тон голоса ученого изрядно потеплел.

– Но даже если что-то и происходило бы совсем из ряда вон выходящее… Нельзя так все воспринимать, как ОТул. Больший вред приносят не обстоятельства – а наша реакция на них. В чем суть мистического взгляда на мир? Знаете? Представьте, что вас укусила оса, а вы вместо того, чтоб вытащить жало, бежите за ней, пытаетесь доказать, что вы вовсе не заслужили укус. А потом переживаете и пытаетесь понять, за какие грехи в прошлом сегодня вас ужалили. Не стоит. Укус – это всего лишь укус, ничего большего.

Все-таки, как же мне повезло работать с этим человеком. Он не просто умный, это больше похоже на мудрость. Не даром, Флегматик зовет шефа – лао ши – господин. Если бы не он – никакой бы экспедиции и вовсе не было. А ОТул не ценит, вот же идиот…

Мы немного помолчали, невольно снова уставившись на синее портмоне.

– Дело в том, – признался я, – есть одна штука, которая меня тревожит. Я просто не могу выкинуть ее из головы. Я узнаю левого на снимке, мне кажется, что я вижу какие-то отдельные… вспышки, его лицо, жесты…

– Мне тоже кажется, – кивнул не слишком уверенно ученый, – что я этого рыжего где-то видел. Смешно. А знаете, Микки, я ведь тоже снимок с собой ношу. Нда-с. Хотите?

– Конечно! – сунуть нос в личную жизнь начальника? – раньше и думать об этом нельзя было. А все полет…

Ученый запустил узловатые старческие пальцы в нагрудный карман, и на столе оказался винтажный снимок, не голограмма – самая настоящая фотография. Девушка на снимке улыбалась так, будто сегодня был самый счастливый день в ее жизни, вокруг все залито солнцем – а за спиной до самого горизонта лазурное бесконечное море. Наверняка управляемое самым красивым драконом. Я не мог разглядеть толком ни цвет глаз, ни волос – только улыбка и солнце. Ничего себе. Дочка что ли? Боже, надеюсь, это не его жена, иначе я тупо не переживу такой несправедливости мира. Но смотри-ка, а Профессору удалось сфотографировать Лето, как оно есть.

– Дочь, – улыбнулся ученый, развеивая мои подозрения, – Майя. Будет встречать, когда вернемся. Уверен, и через охрану проберется. Хочу, чтоб она мной гордилась. Я мог бы быть лучшим отцом… чаще быть рядом… но она никогда не обижается на меня. А еще знаете, подарила мне на день рождения картину – полутораметровый рентгеновский снимок розы. Будто бы цветок нарисован дымом и тончайшими лоскутами черного и белого шифона. Всегда что-то придумывает.

– Красивая, – промямлил я, просто чтоб что-то сказать – тот неловкий момент, когда твой начальник показывает тебе фотки родственников, а у тебя от вида его дочери внезапно дыхание перехватывает.

– Умная, – грустно кивнул ученый, – умнее меня. Жаль, что чем лучше средства связи, тем дальше мы друг от друга… Эх… А вы, кстати, что взяли? Кроме плеера с ужасным Вивальди, боже как вы это только эту «попсу» слушаете! – мы оба коротко хохотнули. – Что еще?

– Плакат в каюту на стену.

– Какой?

– Копию «Пестрой бабочки».

– О, самая знаменитая картина Малевича? Любите концептуальное искусство?

– Ее моя сестра нарисовала. Подарила на удачу.

Мне вдруг ужасно захотелось домой. Чтоб Олеська вилась вокруг, требуя посмотреть, идет ли ей дурацкая розовая кофточка. А Алинка подкалывает ее, как самый вредный подросток на свете. Они обе заводятся, и Марьяшка начинает заливисто хохотать, глядя на свару сестер. И все это поддерживает в отце, таком исхудавшем и бледном желание жить, и за собственную жизнь бороться. Там мое место. Как же я хочу домой.

– Ладно, что это я… – первым очнулся от каких-то собственных мыслей Проф. – Идите тоже спать, Микки, что-то я совсем…

– А оранжерея?..

– Завтра давайте, всем сейчас надо отдохнуть. И проверьте перед сном пульс и давление. Не забудьте. Не простой прыжок.

Исчез пожилой уставший человек, нервничающий, отчаянно скучающий по самому родному существу во всей вселенной. Остался шеф, «Ученый с большой буквы», которому нужно было «распоряжаться» и «заботиться о команде». Словно прорвался весенний ручей, журча побежал, искрясь в первых теплых лучах, да так потом и застыл снова ледяной дорожкой, как только солнце село.

Но какая ж тоска-то во взгляде, когда он снимок достал. Вот тебе и дар гения, Профессор. Чтобы решить такую задачу, как организация этого путешествия, нужно быть мечтателем. А все мечтатели одиноки. Вот она – цена вашего полета. Баснословно дорогая цена.

Вернулся в свой отсек, нажал закрывающую дверь кнопку и улегся на полку, уставившись наверх. Что ж, теперь нас было пятеро – я сам и четыре стены. Сон так и не приходил, и минуты тянулись отвратительно медленно, не принося ни отдыха, ни покоя. Ползли, никуда не торопясь, как огромные влажные слизни по зеленому листу. И тревога. Гложущая, холодная тревога, подло вернулась, стоило мне опять остаться одному. Пальцы липкие от пота, ледяные на ощупь. Так. Ладно.

Я сунул руку во встроенный шкафчик и достал пластиковый блистер с капсулами. Бабушка еще говорила так. Если не можешь уснуть от нервов – не слушай всякие благоглупости: не пытайся «просто думать о хорошем», выпей валерианки. Серьезно! Твоя задача сейчас уснуть, а не продвинуться по пути просветления.

Слишком много вопросов накопилось за эти несколько часов, с момента второго прыжка. Вопросы все эти были – дурацкими, совершенно неважными на первый взгляд, и потому обескураживали еще больше в совокупности.

Пилюля, глоток воды из пластиковой бутылки. Теперь нужно подождать.

Я всегда стараюсь мыслить системно, и теперь я пытался найти нечто общее во всех этих беспокоящих «маленьких моментах». Будь я дома – развернул бы голографический экран и стал бы накидывать на него прямоугольники с фактами, соединяя их тонкими линиями связей. «Следует из», «Связано», «Противоречит», вот это все. Тут подходящего экрана не было, зато был планшет с доступом к данным всех систем корабля.

Словом, покрутился я с боку на бок, понял, что не усну, вздохнул, вытащил из чехла планшет и принялся негромко диктовать голосовому помощнику:

«Вопрос. Почему ОТул и Профессор все время на грани конфликта, если мы проходили психологическое тестирование (очень строгое!) перед полетом?»

Подумал немного, глядя в дно верхней полки.

«Вопрос. Откуда взялась кружка с единорогом в двигательном отсеке?»

Еще подумал.

«Вопрос. Откуда появилось синее портмоне, и почему парень на голоснимке кажется нам знакомым?»

«Вопрос. Что за китайская монетка на шнурке?»

Наконец-то я почувствовал, что веки помаленьку начинают тяжелеть, подействовала таблетка. Впрочем, нужно было зафиксировать вопросы. На будущее, так сказать, чтоб не забыть. Не так их и много.

«Вопрос. Кто ел нашу еду?»

«Вопрос. Мог ли на корабле быть «заяц», и если да, то кто и зачем?»

Я подумал и чуть улыбнулся – ладно, все равно никто этого не услышит:

«Вопрос. Почему у Флегматика стеклянная улыбка?»

«Вопрос. Майя в жизни такая же красивая, как на фотке Профа?»

И почти сразу же:

«Вопрос. Мог бы Сю Хао прогрызть обшивку своими зубками-пилами, если учесть, что мы внутри самой Пустоты?»

Снова посмотрел в дно кровати наверху.

А почему, собственно, у нас вообще двухместные каюты? Серьезно – четыре человека, четыре крошечные каюты, меньше трех кубических метров каждая – но почему в каждой – по два места? Две чертовы полки?

«Вопрос. Почему у нас у всех двухместные каюты?»

Подумал еще немного, нет больше никаких вопросов.

– Анализ. Поиск возможных связей.

– Принято. На поиск и построение возможных связей уйдет время, прошу прощения. Но сам факт подбора подобных вопросов может быть симптомом нервного расстройства. Можно предположить ПТС.

– Пост травматический синдром? – это предположение было лично мне совершенно непонятно. – Причины вывода?

– Ваши вопросы, дополненные медицинскими показателями: давление, сердцебиение, уровень глюкокортизола, нарушение сна, усиленное потоотделение.

– Но с чего бы?..

А что, если и правда – травма? Какое-то событие? Причина срывов ОТула, конфликты с Профом, отстраненность Флегматика и то, что я сам так хреново сплю и не могу успокоиться… Нужно найти с чего все началось, это важно. Может, из-за самого прыжка? Но коллективный нервный срыв никак не объясняет дурацкого барахла на столе центрального отсека.

– Подключись к логам систем корабля, найди возможную травмирующую ситуацию. По видеологам, логам всех систем, уровню громкости аудиозаписей.

– В совокупности с предыдущей задачей?

– Да.

– Оценивать влияние событий по отклонениям в показателях жизнедеятельности экипажа?

– Да.

– Принято к исполнению.

Я закрыл глаза, потому что просто не мог смотреть на второе спальное место. Так я чувствовал себя один раз в жизни – в художественной галерее перед стеной с кучей картин, каждая из которых была повешена под небольшим углом. И все углы были разные. Глаза смотрели, не замечая подвоха – а вот мозг закипал.

Секунды тянулись бесконечно, то ли из-за шуток подпространства, то ли в силу субъективной оценки ситуации. Я устал. Устал от каюты, размерами напоминающей платяной шкаф, от холодного света ламп, а больше всего – от невозможности покинуть корабль, даже ненадолго. Бессилие. Мне казалось, будто я лежу в большом заколоченном гробу. Будто могу пошевелиться и даже повернуться на бок – но ничего больше. И выбраться никак. Все тело затекло, ныло, зажатое плотными стенками. Можно было приложить любые усилия, но ни одна из них даже не шевельнется. Любое действие – бессмысленно, а бездействие – невыносимо. И сон давил и душил, и вытягивал воздух из легких, заставляя задыхаться…

…а потом…

Что-то заставило меня проснуться – резко, в один момент. Запах что ли? В каюте пахло нефтью. Знаете, однажды меня занесло Тюмень, в музей нефтедобычи, и там нам с приятелями позволили наклоняться над колбой и втягивать носом пары черной вязкой жидкости, оставляющей на стекле сосуда потеки того же цвета, как свернувшаяся кровь. Вернее, не так, не совсем так. Этот красновато-коричневый – это цвет-воспоминание о цвете крови. Потемневший, выцветший, сменивший запах. Как тень – воспоминание о форме, а эхо – воспоминание о звуке.

Это и есть – кровь земли, подумал я тогда, испытывая жгучее любопытство пополам с тошнотворной брезгливостью. Эта черная жижа – все, во что превратились бывшие когда-то живыми существа. Нет, не кровь земли – кровь мертвых. Вся наша бензинофильная цивилизация держится, как в страшной сказке, на крови мертвых.

Так вот. В моей каюте сейчас пахло нефтью.

Тяжко вставать, ноет спина – сорванные когда-то на соревнованиях мышцы, будто на погоду. Будто скоро гроза. Боже, да просто спусти ноги на пол и вставай! А потом пришло почти физическое ощущение, как вот сейчас, через секунду я поставлю стопы на прорезиненное покрытие, а почти сразу, спустя один или два удара сердца – почувствую прикосновение пальцев к лодыжкам. И они будут оч-чень холодными.

«Сю Хао…»

Боже, Микки, ты идиот! Нет никого под кроватью! Просто вставай!

Так говорит разум. А вот каждый нерв спинного мозга вопит громко, как только может – опасность!

Одиночество – это, когда ты явно сходишь с ума, а тебе об этом даже сказать некому. А оставшись в одиночестве человек или возвышается до неба, или падает в ад. И вот там, тогда я абсолютно точно был уверен насчет доставшегося нам всем варианта.

Почему-то же наши предки боялись темноты и пустоты? Иррационально, самозабвенно, будто совершенно точно что-то знали… А корабль сейчас в таком проклятом месте, где нет вообще ничего кроме тьмы. Мрака, пахнущего нефтью.

Заскрипел проминающийся темперлон на узкой койке, я уцепился за поручень на стене и наконец встал на ноги. Похоже, все пошли спать, и Флегматик приглушил свет на корабле.

Когда я вышел в общую каюту, все застилал полумрак, вокруг ни души, даже мониторы азиата темные, тихие, и будто бы мертвые. А потом накатило знакомое уже ощущение: дурнота и головокружение, будто тебя клещами вытягивают из твоего же собственного тела.

Я не хочу смотреть наверх. Боже-боже-боже. Оно – там, наверху.

Над моей головой – зияла раскрывшаяся диафрагма.

А потом я ощутил, как проваливаюсь в темноту куда-то вниз, но одновременно ноги оторвались от пола, а что-то и впрямь потащило меня вверх – в Пустоту.

«У него зубы, как железная пила, заточенная до бритвенной остроты…»

Будто огромное озеро гудрона, затягивало внутрь. И запах, запах! Еще гуще, еще невыносимее. Он забивал горло, таким был липким и вязким. Но кое-что было куда хуже.

Там кто-то был. Позади. Кто-то смотрел в спину. Холодно Ледяная волна мурашек. Шепот – не слышный, но словно бы отражающийся от далеких каменных стен. Звук удвоился, потом зазвучал уже на четыре партии, еще и еще, дробился, рассыпался шорохом истлевших листьев. Но этот шорох – оглушал, пока не заболела голова, а желание обернуться не превратилось в пытку. Вот тогда-то звук обрел форму, а с формой и смысл.

– Дайте одного, – прошипело что-то позади, – дайте одного.

Оно не просто повторяет! Оно пробует на вкус наши слова. Наш язык. Перекатывает звуки человеческой речи в своей пасти как ребенок незнакомую конфету, решая – нравится или нет…

– Кого? – прошептали мои дрожащие губы.

А в глубине тела нарастало, брезжило и закипало отчаянное желание услышать любое имя, любое – кроме собственного. Пусть забирает. Боже-боже-боже. Я просто хочу домой. Я просто не хочу умирать вот так. Пусть острые как лезвие бритвы зубки разгрызут чьи-то еще кости…

– Лю-бо-го…

А потом был холод чьей-то руки? щупальца? языка? – чего-то обжигающе холодного, замершее за спиной. Если оно дотронется до меня… Если эта бесконечность длиной в миллиметр нарушится – я не закричу. Я просто умру на месте.

Боже мой! Да это же…

Хлоп!

Твою ж мать!

Я проснулся, больно приложившись лбом о перегородку каюты. Тихо гудела вентиляция, нарушая тишину, но свет был все еще приглушен. Долбаный сон.

Не удивительно в таких обстоятельствах, вовсе не удивительно.

Но это – ерунда. Ничего не произошло. Совершенно ничего. Успокойся. Микки, ты взрослый человек, ты сам изучал, что такое страшные сны, целый семестр, тридцать шесть часов лекций. И кстати, тревожность, кошмары – это все тоже симптомы посттравмы… Система все проанализирует и найдет причину. А сейчас нужно открыть аптечку и выпить маленькую пухлую капсулу в белой желатиновой оболочке. Должно помочь.

Я вышел из каюты, осознавая со стыдом, что идти в центральную рубку – попросту боюсь. По-дурацки боюсь, будто мне пять лет, а отец просит зайти в темную кладовку за робопылесосом. Впрочем, альтернатива – и дальше оставаться в одиночестве, так что я двинулся по лестнице на нижнюю палубу. Очень хотелось сейчас увидеть ОТула. Что-то такое грубое и приземленное и нужно, чтоб развеять чертову мистику сна. Что-то – противоположное пустоте, плотное, материальное и надежное. Ругающееся сквозь зубы, размахивающее руками. Здоровенный такой, оживший кусок гранита.

Просто надо спуститься в отсек с его «шарманкой», откуда он почти и не выходит…

ОТул, сидевший на своей койке, состряпанной наскоро из двух откидных кресел, в тот момент меньше всего напоминал гранит. Лицо техника было бледнее луны, а по высокому мощному лбу катились градины пота. Голубые глаза помутнели и чуть не вылезали из орбит, а взгляд терялся где-то в бесконечности. И честное слово, мне вот нисколько не хотелось знать, какие видения проплывают сейчас перед внутренним взором ирландца.

– Эй? – «надеюсь, безопасно позвать его от входа в отсек…»

Простой возглас произвел оглушительное впечатление, почище взрыва. Техник вскочил на ноги, разом, рывком, словно бы сжатая до стона металлическая пружина распрямилась. А еще через один удар сердца – точно мне в голову полетел какой-то инструмент, тускло блеснувший в свете ламп.

Полетел и замер, пары сантиметров не дойдя до лица. А я, как полный идиот, даже не сделал попытки защититься, только застыл от неожиданности. Не лучшая инстинктивная реакция на внезапный источник опасности, но очень распространенная среди людей. Хорошо хотя бы не зажмурился при этом.

– Какого?! Нахрена так подкрадываешься? – орал ОТул, тряся металлическими клещами с мигающим диодом на ручке перед моим лицом.

Потом он швырнул инструмент на стол, и с размаху уселся обратно на свою импровизированную кровать, спрятав лицо в ладонях. Грохот отразился от кожухов, да так и завяз в ставшем плотным воздухе.

Наступила болезненная гнетущая тишина.

Только после этого ОТул снова поднял голову, и теперь разум постепенно возвращался в его взгляд. Вот только и пережитый ужас никуда не делся – спрятался в омуте расширенных зрачков, ушел на глубину и там затаился.

– Так… Ладно, извини, парень, это я не со зла. И ты как вообще? В порядке?

– Я-то в порядке. А ты?

– Да-а… – уголок рта непроизвольно дернулся, вероятно, подразумевалась попытка улыбнуться, а вышла перекошенная гримаса. – Хрень всякая снилась.

– Приснилась? – эхом переспросил я.

– Ну да… Но… А! Хорош, людям иногда снятся сны. Проехали. Ты сам сюда зачем?

– В смысле?

– Что хотел-то? – терпеливо повторил ирландец.

– В центральном отсеке никого не было, хотел посмотреть, кто где. Ну что все в порядке…

ОТул криво ухмыльнулся, похоже полностью взяв себя в руки. Словно это не он застывал в ужасе с вытаращенными ничего не видящими глазами минуту назад.

– Так. У нас тяжкий полет, понятно, что и снится паскудство всякое. Хрен с ним. Мы ж не бабы в конце концов, да? Пошли пожрем что ли? С ужина вон часа четыре прошло.

– «Дайте одного…» – пробубнил я себе под нос, вцепившись в поручень возле двери, потому что ноги внезапно отказались нормально держать далеко не тяжелое тело.

Тук-тук. Тук. Что-то глухо рвано застучало в двигательном отсеке, но в миг побледневший техник не обращал на непонятный звук никакого внимания, видимо, явление все же имело нормальную природу.

А потом скрюченные пальцы вцепились в ворот форменной белой куртки, натянув его так, что ткань сзади больно врезалась в мою шею.

– Что ты сказал? – прорычал ОТул, и я второй раз подряд увидел, как проступает на его лице – сквозь его лицо? – безумие, будто проявляющийся на бумаге олдскульный фотоснимок.

Он был близко-близко, так что я видел забитые черным поры. Это не грязь. Это крупицы, ничтожно малые крупицы Пустоты, которые прорастают в человеке. Через кожу, внутрь, извиваясь микроскопическими щупальцами…

– Я ничего… – ужалось с трудом прохрипеть.

Боже, только не смотри на эту дырявую кожу.

– Что! Ты! Нахрен! Сказал?!

Время растянулось, превратилось в вереницу отдельных мелькающих кадров – вот искаженное лицо ОТула, перекошенное, правый уголок рта оттянут вниз, будто животное рычит, и блестят в тусклом свете белые крепкие зубы. Волосы мокрые от пота – будто вздыбленная шерсть, а в глазах – ярость. Самое простое лекарство от страха. И самое глупое.

– Мне тоже приснился кошмар, – быстро заговорил я в попытке хоть как-то успокоить ирландца, – про Бездну там наверху. Сам же говоришь, прыжок, полет, и я…

– Какой кошмар?

– Да так, я…

– Ну?!

– Словно там кто-то есть, – знаете, как это – ощущать себя проткнутым спасательным кругом, из которого выходит воздух?

– Кто?!

– Да не знаю я! – вскрикнул я наконец, не выдержав и попытавшись обеими ладонями оттолкнуть от себя спятившего техника.

Не агрессия и не отпор – начинающаяся истерика.

– Мне тоже снилось… – ОТул все же пришел в себя и разжал сведенные до белого цвета пальцы. – Да что за хрень тут творится?

Он отступил на пару шагов, потрясая в воздухе огромными кулаками, казалось, он ищет врага – невидимого, но возможно ощутимого, такого, кому можно дать в зубы и как-то исправить ситуацию, ну или хотя бы почувствовать боль от удара. Боль отрезвляет. Как и злость, она заставляет тебя ощущать реальность. И понимать, что отделяет ее от кошмара наяву. Нет. Не понимать, но чувствовать на уровне инстинкта.

Но что могло его так напугать? Неужели он тоже видел Сю Хао?..

Что я несу…

– Пойдем в общую рубку? Давай! – позвал я, очень хотелось потянуть ОТула за локоть, но это могло привести к новой вспышке злобы. – Надеюсь, что с остальными все хорошо.

Техник отер ладони о штанины. Пальцы, кстати, изрядно тряслись. Он тоже чувствует это. Что тьма уже прорастает в него, через эти точки на коже, через расширенные зрачки, протискиваясь в каждое микроскопическое отверстие на теле.

– Да, ты прав, – деревянным голосом ответил ирландец, – надо проверить, что с остальными.

Тук-тук. Тук. Тук-Тук-Тук.

Звук резкий и болезненный. Гулкий.

– Ты уверен, что с двигателями все нормально? – все-таки задал я вопрос, проведя пальцами по гладкой поверхности кожуха. – В смысле, этот стук… Ты точно-точно уверен, что все в порядке?

ОТул медленно покачал головой, казалось, снова погружаясь в глубину своего личного внутреннего ада, отрываясь от действительности. Черные точки на его лице стали больше? Блин! Или показалось? Показалось же?!

– Что? Ну? Что?

– Двигатели – там, – ткнул пальцем в противоположную сторону техник.

– А тут?

Тук-тук. Негромкий звук, совершенно неправильный, неуместный здесь.

– А тут – обшивка. А потом – ничего, бездна. Пустота. Черт. Идем, может китаец сможет по своим датчикам понять, что это за хрень. Пошли! – ирландец потащил меня за рукав прочь, к лестнице. – Не смотри туда. Вообще не обращай внимания. Нам просто нужно пролететь еще несколько часов.

А вот клещи он все-таки прихватил с собой, подвесив на пояс за встроенный в ручку маленький карабин. Мелочь, казалось бы, да?..

Я вышел вслед за ОТулом на лестницу, мучительно пытаясь оторвать взгляд от продолжающей выстукивать что-то стены. Но смог отвернуться. Все-таки смог.

В тамбуре перед двигательным отсеком я пропустил коллегу вперед и теперь глядел, как с металлическим грохотом опускаются каблуки ботинок ОТула на ребристые ступеньки, выкрашенные желтым, а потом полез следом. Забавно сделана лесенка, – центральная часть ступеней – для ног, она шире, с плоской горизонтальной гранью для стопы, а ближе к краям – для рук. Там ступени тоньше и круглые в сечении. Позаботились вот, чтоб не хвататься ладонями за то, на что встаешь ботинками. Через несколько секунд мы миновали первую разделительную полосу, маркирующую уровень корабля, вторую. Пошла третья. Что за черт? Седьмая секция ступеней заставила нервничать уже ирландца.

– Что за ерунда… – растерянный чуть звенящий голос человека, который и сам себе не верит.

– Это галлюцинации, – предположил я самое вероятное, пытаясь бороться с крадущимся по пятам ужасом, – типа клаустрофобии. Мы в замкнутом пространстве и…

– Какая нахрен клаустрофобия? Восьмой уровень пошел! Откуда эти чертовы ступени, а? Откуда?

– Сейчас все закончится. Сейчас…

Если начинает происходить такая вот фигня, нужно попробовать пару раз моргнуть, позволив за это время реальности прийти в норму, чтобы потом с облегчением выдохнуть – «почудилось» … Мы доверяем опыту больше, чем собственным чувствам. С тех пор как колыхание травы на привычно обдуваемом ветром пригорке перестало потенциально означать подкрадывающегося тигра, такое поведение стало практически безопасным. Ну серьезно, как лестница могла бы нарастить лишние пять секций, а? Просто головокружение.

Или снова – сон? Вдруг я так и не смог проснуться? Вдруг за спиной снова будет стоять что-то холодное, неподвижное, а потом оно тоненько хихикнет и потребует – дайте одного?!

Еще одна секция.

Я не буду смотреть вниз. Не буду ни за что на свете.

Но все же посмотрел. Желтой полосой обвалилась в слабоосвещенную шахту нескончаемая металлическая лестница, так и не достигая пола отсека. Янтарные все уменьшающиеся штрихи. В панике вскинул голову, желая окликнуть техника и боясь – отчаянно боясь! – что выше тоже будет только лестница. И ни выхода, ни ирландца…

– Почудилось… – все-таки проворчал ОТул, вылезая с лестницы в центральный отсек. – Спросонок просто трандец, что увидишь…

Быстрый взгляд вниз – четыре обычные секции. Будто корабль растянулся, как меха огромной гармошки, пространство не успевая подстраиваться к изменяющимся законам, попросту замостило возникшую пустоту копиями фрагментов существующей материи – секциями лестницы. А потом – все схлопнулось до нормы. Бах! И нет никакого жуткого колодца.

Или его и не было? – подсказал разум.

Черта-с два. Был. И чертов провал с убегающей желтой полосой ступеней, и стук в стену там, где никто стучать не мог по определению.

И это чертово шелестящее, сухое, безжизненное, осатаневшее от голода: «Дайте одного»…

Тоже было.

Бы-ло.

Впрочем, додумать эту мысль я не успел, в общем отсеке, отлично освещенном, сидели уже Профессор и Флегматик, просматривая что-то на мониторе.

– Ну! – обернулся ОТул. – Видишь? Все в норме, все целы, – и уже обращаясь к остальным, – ну чего? Логи лопатите?

– Лопатим, – кивнул программист, – но смысла в этом немного.

– Ничего не нашли? – ирландец сел за стол, откинувшись в удобном кресле.

– Ничего, – пожал плечами азиат, махнув рукой ОТулу, – только какой-то сбой, все, что записывалось до Марса, стерто. Я пытаюсь восстановить, но пока увы… А вы что не спите?

Я немного помялся, так и оставшись стоять возле «своего» края центрального стола, но все же рассказал про сон, умолчав только про лестницу. Впрочем, ирландец тоже этот эпизод не упомянул.

– Кошмары? – не без сарказма поинтересовался Профессор. – Пустота? Микки, что у вас было по психологии в университете? Кошмары, это продукт деятельности человеческого мозга. Неприятные эмоции и впечатления, испытываемые человеком, неразрешенные внутренние конфликты нейтрализуются во сне при помощи эдаких ночных «фильмов ужасов». Тем самым мы получаем психологическую перезагрузку, избавляемся от излишней нервозности и стресса. Это не удивительно, учитывая, насколько опасное предприятие мы с вами затеяли.

– Я тоже видел это, – негромко проговорил ОТул, – и слышал, между прочим. Какие там кошмары снятся коллективно? И кстати, мы только что чуть оба на лестнице с нижнего отсека не заблудились. Это вам как?

Пожалуй, стоит тоже присесть за стол. Ноги держали плохо.

– Все успокойтесь! – мрачно продолжил Профессор, он больше не улыбался, наоборот глаза его поглядывали настороженно. – Похоже на то, что у вас острый психоз, так бывает. Коллективная галлюцинация. Предполагалась вероятность такого развития событий. У нас в аптечке есть кое-что на всякий случай. Успокоительное. По одному уколу, и все придет в норму.

– Я не позволю колоть себе какую-то дрянь! – заворчал ОТул, как большой лохматый пес.

– Я тоже не уверен, что это – хорошая идея, лао ши, – заметил Флегматик, – мы не понимаем, что происходит. Вдруг станет еще хуже? К тому же, сможет ли наш техник управлять своей, э-э-э… «шарманкой» под успокоительным? Я не уверен, лао ши. Мы, разумеется, летим на автомате, но… – он выразительно замолчал, снова изобразив на лице эту свою стеклянную вежливую улыбку.

А вот я малодушно готов был согласиться на любой укол. Не так жутко было даже видеть чертову лестницу, как ждать, когда нечто подобное повторится. Ожидание – всегда страшнее, потому что разум пытается приготовиться, и для этого проигрывает множество разных сценариев одного кошмара, желая для каждого подобрать подходящее решение заранее. И все равно – ни за что не угадаешь. Я тогда пребывал в странном заторможенном состоянии, когда окончательно перестаешь понимать – спишь ты или нет.

А что, если я и не летал ни на какой Марс? Господи, гиперпрыжок. Глупость какая… Будто из science fiction термин-то. Может, я просто попал, скажем, в аварию и теперь лежу в коме? А разум тем временем показывает страшные картинки?

Ну не может растягиваться лестница. Это совершенно приземленный, материальный, конкретный кусок металла!

Приземленный в космосе. Ха-ха. Смешно.

– Ладно, – согласился наконец ученый, вырывая меня из плена мечущихся мыслей, – подождем. Но давайте хотя бы не будем ходить по одному, никто не знает, когда у вас может начаться обострение.

– Я не псих, – покачал головой ОТул, – там, – ирландец с остервенением ткнул пальцем в сторону потолка, – что-то есть. Мы тут не одни.

– Стыдитесь! Вы – ученый! Эти дремучие суеверия…

– Я – инженер, во-первых. И вырос в Ирландии. Я говорю вам – там что-то есть.

– Что?! Что там может быть? Инопланетяне?

ОТул побагровел, набрал воздух в грудь, но ответить так и не успел.

Тук-тук.

Никто не хотел смотреть наверх. Ну серьезно, все эти постукивания – наверняка треск обшивки, и если не смотреть, то нормальное логичное объяснение оставит ваш разум в рамках привычного. Не скажу – обыденного, но хотя бы привычного. Но конечно же все подняли взгляды на потолок.

Диафрагма была открыта.

Пустота смотрела на нас.

Два круга замкнули весь мир для нас тогда, и я чувствовал это, как никто остро, то ли из-за молодости своей, то ли из-за душевной организации. Круг внизу – стол, за которым сидели астронавты, живой, освещенный, материальный, созданный и предназначенный для людей. Для живых. Круг вверху – заглядывающая внутрь корабля чернота, холодная, пустая, жадно всматривающаяся в нечто для нее совершенно незнакомое – в живых людей. И нас, и ее интересовал больше всего сейчас один вопрос – сможет ли она проникнуть внутрь?..

Но сколько же в этой черноте красок. Нет серьезно. Да вы хоть представляете сколько оттенков чёрного существует? Чёрный, эбонитовый, мокрый асфальт, ониксовый, чернильный, нефтяной, полуночный… тот, кто говорит просто «черный» – ничего не понимает. Наверху скручиваются жгуты разного цвета, кипят, плавятся. Живые и жуткие.

– Кто открыл купол? – проговорил наконец Профессор, голос его охрип, будто ученый большую часть своей жизни провел с сигарой в зубах.

– Не я, лао ши, – покачал головой Флегматик, теряя привычную фарфоровую невозмутимость, – сейчас закрою.

Общий вздох облегчения нарушил тишину, когда раздалось короткое рассерженное гудение затворной автоматики, и страшный черный глаз наконец-то закрылся. А я понял, что все это время пытался задерживать в легких воздух, как перед прыжком в воду, а вдохнул полноценно только сейчас.

– Ладно, – проговорил я, стараясь не обращать внимания, как дрожит что-то в горле, заставляя тоненько вибрировать связки, – судя по таймеру нам осталось еще часов восемь. Скоро все закончится.

– Так или иначе, сяо хо-цзы, – негромко отозвался Флегматик, и на какой-то миг в его голосе послышалась обреченность пополам с непонятным злорадством.

– Прекратите! – рявкнул неожиданно ученый. – Как вам не стыдно!

Я невольно вздрогнул от резкого окрика и обернулся, но гнев начальника был направлен явно на кого-то другого… ОТул?..

А ОТул сложил руки у мощной груди и что-то едва слышно бубнил себе под нос. Что-то похожее на «спаси» и на «Патрик», а значит…

Да он же молится! Ничего себе…

Выглядела эта картина жутко и тоскливо, до того, что выть хотелось. Всю дорогу ирландец казался нерушимой скалой здравого смысла пополам с цинизмом. Баньши и лепреконы наверняка разбегались прочь при одном его приближении, пока он жил в своем фамильном поместье до Стенфорда. Ему ломали нос в драках столько раз, что пластические хирурги уже не брались исправлять. Он ходил на яхте через Атлантику и погружался на дно океана. И вот гранит оказался глиной, рассыпающийся при встрече с пустотой в пыль.

А может, нет? Может, наоборот? Жизнь в последней на Земле стране чудес обучила его интуиции, звериному почти чутью – «вот теперь – хана»? И теперь он единственный в полной мере ощущает, что там – за тоненькой диафрагмой из фольги – смотрит на них Сю Хао, зубы которого похожи на пилы, заточенные до бритвенной остроты.

Профессор не понимал. Он не ощущал присутствия того неведомого, древнего, пахнущего нефтью. Поэтому ученый принялся трясти техника, выкрикивая что-то про «стыд» и «разум». Тот с яростью раненого животного оттолкнул шефа, и худое тело, словно в замедленной съемке, рухнуло, неловко взмахнув руками, словно кукла, сломанная злым ребенком. Я все видел, осознавал, но снова не мог пошевелиться, замер в оцепенении, словно и вправду все вокруг потеряло реальность. Флегматик попытался подхватить старика, едва успел удержать от падения, зато зацепился ногой за основание кресла и неловко упал сам, коротко вскрикнул. Проф умудрился смахнуть со стола кружку – ту самую, с которой все началось, с единорогом, и вот уже весь пол в розовых осколках, а под плечом азиата по ребристому пластику растекается темное пятно крови, обрисовывая темно-красным короткие полосочки узора.

Прошел один миг – миг, когда все застыли, не понимая толком, что происходит, но в тот раз именно ирландец пришел в чувства быстрее всех. ОТул отбросил свою бессмысленную теперь отрешенность и попытался приподнять программиста.

– Снимайте куртку, – потребовал Профессор, – я за аптечкой. Я сейчас! Вытащим осколок, перебинтуем. Все нормально. Все нормально!

– Да, я понимаю, да.

– Это царапина.

– Черт! Должно быть прямо так больно?

Техник стащил с программиста куртку, а потом и тонкую черную водолазку, удивительно быстро пропитывающуюся красным. Флегматик оказался худым и жилистым, будто бы высушенным. По золотистой коже то и дело пробегали волны мурашек – атавистическая попытка поднять шерсть дыбом. Крупный осколок торчал чуть повыше левой лопатки.

– Идиотская рана, дружище, – ухмылялся ирландец, – порезался рогом единорога. Ничего, сейчас мы… Стажер! Давай воду и пару хлопковых полотенец!

Я вытащил из ящика в столе белый практически стерильный рулон хлопка и оторвал несколько полос. Чистая питьевая вода была в бутылке в пищевом автомате.

– Так, Флег, дерну сейчас – чем есть, – он выразительно качнул все теми же захваченными из двигательного клещами, – вернется Проф – продезинфицируем рану. Идет? Пока вытащим, промоем и зажмем просто. Мик, кусок оторви. Четвертинку. И держи пока.

– Да не тяни уже, – глухо проговорил азиат, наклоняясь лицом к коленям и упершись ладонями в пол, – давай!

Широкие плоские «губки» клещей неловко скользили на мокром от крови осколке, но все же подцепили. Дернули. Вытащили. Края раны разошлись, как шов на треснувшей одежде, и вот уже кровь залила и плечо, и спину. Металлический сладковатый запах пропитал все, заглушив нефтяную отдушку. Кровь. Еще живые клетки, которые на самом деле уже мертвы.

Азиат замычал что-то, вцепившись зубами в рукав своей куртки.

– Стажер! Да лей уже!

Струя воды потекла по коже, и ОТул, аккуратно и ловко зажав рану тампоном из оторванного куска хлопка, принялся споласкивать кожу.

– Так, щас проверим, насколько остальная твоя шкура цела… Отлично. Вроде больше ни царапины. Мик, полотенце!

– Да-да… – я отстраненно наблюдал как руки – мои руки – придерживают полотенце поверх импровизированного тампона, пока техник сооружает подобие бинта из других кусков хлопка.

Странно… Почему Флегматику не дали сначала обезболивающего?

– Да где, блин, Проф с аптечкой?! И из чего была эта кружка?! Из хрусталя?!!

– Была одна историйка, – проговорил глухо азиат, так и не поднимая головы, – знаешь, дружище, у вас просят о помощи святого Патрика, а у нас Гуань Инь. Это означает «та, кто наблюдает за миром, или прислушивается к звукам мира». Гуань Инь собиралась войти в царство небесное, но остановилась на пороге, услышав плач мира. Звуки, понимаешь? Вокруг пустота, но все мы слышали что-то. Значит – звук здесь есть, и если ее позвать – услышит обязательно. И услышит и поможет. Ее зовут «тысячерукой и тысячеокой», способной, таким образом, видеть множество людей и помогать им. Помощь бы нам не помешала…

– Что за хрень ты несешь?

– Зубы заговариваю.

– Это я тебе должен зубы заговаривать.

– Ха.

Дюжий рыжеволосый детина с налитыми кровью голубыми глазами и жилистый сухой азиат – сколько же ему лет может быть? – смотрят друг на друга и понимают. Понимают оба нечто такое, что позволяет вновь обрести надежду, и верить, что все кончится хорошо, несмотря на то что притаилось снаружи корабля…

Почему?

Потому что оба во что-то верят? Вера – это действительно так важно? Для психики – важно?

А потом жутко закружилась голова – будто, снова начинается прыжок.

Тук-тук.

Все подняли взгляды на потолок.

Диафрагма была открыта.

Бездна смотрела на нас и кажется ухмылялась.

Сколько же в этой черноте красок. Нет серьезно. Да вы хоть представляете сколько оттенков чёрного существует? Чёрный, эбонитовый, мокрый асфальт, ониксовый, чернильный, нефтяной, полуночный… тот, кто говорит просто «черный» – ничего не понимает. Наверху скручиваются жгуты разного цвета, кипят, плавятся. Живые и жуткие.

– Кто открыл… – Профессор замолчал на полуслове, потрясенно оглядываясь по сторонам.

Все мы снова сидели за столом, в центре совершенно невинно стояла нетронутая розовая кружка.

– Ч-что за хрень?

– Так, – шеф оглядел всех по очереди, – мы закрыли диафрагму, потом в результате некрасивой сцены вы, – кивок в сторону программиста, – поранили плечо осколком вот этой разбившейся кружки. Я пошел за аптечкой. Кто-то видел что-то иное?

Все покачали головами.

– Тогда мы пережили одно и то же, лао ши. Что это могло быть, как полагаете? Временная петля? – предположил Флегматик, на всякий случай трогая пальцами так и не раненое плечо. – Честно говоря, я не могу поверить, что такое действительно может быть. Ну то есть теоретически – конечно. Но попасть самим… Да я все еще чувствую этот осколок!

– Фантомная боль? – уточнил Проф.

– Похоже.

– Так мы что – застряли? – мрачно проговорил техник, вертя в руках выживший чудом предмет кухонной утвари.

– Не-ет… – но голос ученого звучал не слишком уверенно. – Если бы это была классическая петля, мы бы полностью повторяли свои действия, не понимая, что это не впервые. Кстати, а как автоматика отреагировала?

– Никак, – пожал плечами Флегматик, снова подошедший к своим любимым мониторам, – тут чисто, время как шло, так и идет. Сбоев не было.

Тук. Тук. Тук.

И снова все мы уставились на потолок. На бездну, глядящую из открытого жуткого глаза раскрытой диафрагмы. Нет ничего постыдного в том, чтоб чувствовать себя маленьким и ничтожным, когда находишься с глазу на глаз с изнанкой вселенной.

– Закройте это, прошу вас, – вымученные слова и дребезжащий старческий голос.

Это уже не начальник экспедиции, несгибаемый, энергичный – но уставший, измученный полетом очень пожилой человек.

Флегматик снова закрыл щит. В который раз уже.

Но лучше не стало.

Никому.

И черт возьми! – именно Проф снова быстрее всех смог взять себя в руки!

– Надо признать, коллеги, что мы попали в достаточно неприятную ситуацию. Неприятную и непривычную – это факт. Но должен заметить, ничего ужасного еще не произошло. Ни-че-го. Петля – интересный эффект, но заметьте – все мы невредимы, таймер полета – что кстати с основным таймером?

– Не остановился, лао ши, если вы об этом, – пожал плечами Флегматик, – время у нас хоть как-то, но течет.

– А что со стуком? – вылепили из воздуха фразу мои губы, и я сам вздрогнул от звука своего голоса.

– Какой там стук… Обшивка трещит. Мы все-таки сверхнагрузки прошли. Главное, что я хочу сказать – все хорошо! Смотрите, сейчас – все хорошо! Мы все – невредимы.

– Да? – ОТул сложил руки на груди, а в уголках его губ появились горькие злые складки. – А что насчет сна? А? Мы все видели его!

– Сны – не по моей части, – отрезал Проф, – обязательно пройдем психологическую проверку, когда вернемся.

Ошибка вышла. Не ирландец был «скалой», а этот проживший уже целую жизнь человек. Начальник, как всегда, был прав. Боже, да я вообще не мог вспомнить ни одного раза, когда бы тот ошибся.

– Так что давайте займемся своими непосредственными обязанностями, – именно занудная, привычная речь и заставляла вернуться к реальности.

Не было никаких голосов в чернильной пустоте, никто не смотрел оттуда жадными голодными глазами с четырьмя зрачками в каждом. Была траектория прыжка, рассчитанная физиками, запрограммированная инженерами – точная наука. Никакой мистики, только расчет.

Короче, я все же рискнул остаться один и вернулся в свою маленькую «оранжерею», забитую колбами, емкостями с растениями и клетками. Пустота пустотой, а работать нужно.

В конце концов, бояться стоит только того, от кого нужно убегать или, грубо говоря, отбиваться дубиной. В остальных случаях адреналин не помощник. Прекрати бояться, вдохни поглубже и включай уже мозг, Микки.

Я снова вытащил планшет из чехла на бедре и ткнул в иконку голосового помощника. На экране расцвел переливающийся всеми цветами цифровой радуги цветок. Многие тогда наделяли искусственный интеллект антропоморфными чертами, и через какое-то время напрочь теряли понимание того, что гаджет – это всего лишь железо, кремний и алгоритмы. В каком-то паблике писали смешные и печальные истории, как не самые далекие люди пытались с искусственным интеллектом дружить, а то и заводить романы. Так что я осознанно остановился на нейтральном образе фантастического растения при выборе визуализации. Эдакий неоновый анемон – и звучит забавно, кстати.

– Обнови статус задачи на анализ ситуации.

– Не хватает данных для полного подтверждения, но обнаружен ПТС у троих членов экипажа с вероятностью восемьдесят два процента, – мягко отозвался женский голос.

– Н-да? И что послужило спусковым крючком?

– Неизвестно. Часть данных в системах корабля была удалена.

– Сбой?

– Нет. Это мог сделать только кто-то из членов экипажа.

– Кто-то из членов экипажа… Ладно. Ладно… Когда были уничтожены данные?

– За полчаса до зафиксированного выхода из подпространства.

– У Марса?

– У Марса.

– Продолжай анализ. Может, и найдешь объяснение поинтереснее, чем коллективные галлюцинации.

– Принято.

Я еще побродил между полками по узкому пространству. Датчики влажности и температуры – все в порядке. Зеленые зоны на всех шкалах, автоматика работает отменно. Полив, освещение, ионизация. Посмотрел на белых крыс – те забились по углам своих клеток, и только одна бестолково металась от одной стенки до другой. Не слишком успокаивает, но в принципе реакция в пределах нормы – в пустоте всем не по себе. Длинные белые стеллажи, привычные, почти ритуальные действия – все это здорово проветривало мозг и успокаивало. Ровнее забилось сердце, глубже вдохнули ионизированный и обогащенный кислородом воздух легкие. Движения стали плавнее, растеряв недавнюю судорожную торопливость, а главное прошла противная дрожь, то и дело пробиравшая меня с того момента, как Флегматик рассказала свою чертову «историйку.

Порядок, работаем. Привычные манипуляции – три шага, поворот влево, шаг по диагонали, еще два шага – да хоть с закрытыми глазами! – поворот вправо…

А потом я случайно уронил колбу с зелеными водорослями, задев ее рукавом. Резкий звук разлетевшегося в дребезги стекла в момент разрушил такое хрупкое, едва устанавливающееся спокойствие.

– Вот, черт… – я убрал пульверизатор в пластиковый ящик для инструментов, и попытался собрать стекло совком и липучкой. После выхода в «живой» космос, в невесомости осколки станут серьезной проблемой, особенно совсем мелкие.

Сначала вытащил сами зеленые склизкие нити и опустил их в стекляшку к таким же, потом взял «липучку» и…

Я не смог нагнуться к полу.

Просто не смог – мои отнюдь не широкие плечи по непонятной причине не пролезали между стеллажами. Да что это еще за фигня… Попробовал еще раз, протиснулся боком, а потом полка спереди больно уперлась в ребра. Еще движение, и торс напрочь застрял между пластинами из белого сверхпрочного пластика. Боль сдавила грудную клетку. Пару секунд я попросту не верил сам себе и всерьез дернулся из ловушки, когда уже и вовсе не смог вдохнуть. У меня получилось раза с третьего вырваться кое-как в более широкий проход, выдрав «с мясом» пару пуговиц. Некоторые говорят – это все в твоей голове! Отпусти это! Боль не настоящая! Черта-с два, единственное настоящее в нашей жизни – боль. Она мгновенно отрезвляет и лишает иллюзий. И помогает оч-чень быстро начать действовать.

Так, теперь я мог двигаться, мог кинуться по проходу – прочь, из ставшей такой душной, съеживающейся лаборатории, но ощущение, будто бы меня сдавливает огромная змея стало абсолютно невыносимым. Всего пара шагов до выхода – Бум! И искры из глаз, это затылок больно ударился о потолок. Я в панике кинулся наружу – а коридор уже – вовсе никакой не коридор, а узкий длинный шкаф, зияющий пустым нутром после отъезда хозяев из дома. Свет еще больше потускнел, вокруг всех предметов теперь переливались радужные ореолы, темнеющие с каждым мгновением. А чертова лестница уже с середины ступеней терялась в непроглядном мраке.

«Сю Хао! Он уже здесь! Пустота уже проникла внутрь!»

И чуть позже, обрывочное.

«Боже, мне конец. Мне конец…»

Я только в этот момент понял, что кричу жутко, до хрипоты, болезненно напрягая связки. Мои руки судорожно хватались за исчезающе тонкие перила, казавшиеся теперь проволочными поделками, а ноги соскальзывали с кукольных ступенек. И я мучительно толкал, протискивал ставшее таким неповоротливым тело в отверстие, уже напоминающее размерами вход в собачью конуру – это когда-то был дверной проем.

– ОТул! – закричал я, не в силах больше ничего увидеть в сплошном непроглядном мраке, сколько не таращился.

– И вот что, черт побери, ты опять орешь? – прогремел голос техника прямо над ухом. – Что еще случилось?

И тягучий черный кошмар окончился в один момент.

Я дико озирался по сторонам, скорчившись на полу у входа в двигательный отсек. Тьма пропала, оказалось, это я сам зажмуривал изо всех сил глаза. Никакой деформации, только мерно жужжал двигатель, и все вокруг было совершенно нормального размера.

– Ну? – поторопил ирландец, в глазах которого мелькнул намек на сочувствие.

– Мне показалось… – и снова язык будто чужой, сухой с таким трудом выталкивает слова изо рта.

– Что тебе показалось?

– Стены падали и потолок, – кажется, теперь пошло чуть легче.

– Здесь?

– Нет, в оранжерее.

– Ты как-то поранился из-за этого?

– Н-нет, – я машинально нащупал на голове шишку, потрогал, глянул на ладонь, но крови на пальцах не было, – мелочь. О потолок приложился головой.

Ирландец вздохнул, будто смертельно уставший человек, и внезапно потрепал меня по плечу. Короткий жест – не покровительственный, не снисходительный, скорее дружеский.

– Посмотри на таймер, стажер. Ну серьезно. Час до выхода. Меньше, чем час. Потерпи еще немного.

Вот тут я чуть не расхохотался ему в лицо. Час! Час, дружище – это долбаная вечность в нашем случае, которая может вообще никогда не закончиться.

– Слушай… А можно, я тут посижу?

Техник усмехнулся и только рукой махнул, сиди, мол. Черт с тобой.

Какой он все-таки, черт бы его. То нервный, как барышня, суеверный, эмоциональный – а то вон, само благоразумие. Интересно, а он верит в лепреконов?

– Интересно, а ты веришь в лепреконов? – машинально повторил я вслух, прикрыв глаза и облокотившись спиной о белый кожух.

Затылок прижался к прохладному металлу. Боже, какой кайф – холодная поверхность. Это у меня жар что ли? Приоткрыл глаза. Хотелось видеть. Чтобы быть уверенным, что реальность еще в порядке.

– Нет, не верю, – ОТул рассматривал какие-то цифры на сенсорном экране с десятком разноцветных графиков, рисуя длинным указательным пальцем связи между отдельными элементами, – не зачем верить, если знаешь точно.

– Серьезно?

– Ну.

– Ну то есть, они есть? Ты это хочешь сказать?

– Есть. Гиннесс любят. Бухают, как черти.

– Как ты? – хихикнул я невольно.

– Как я, – согласился, усмехаясь в ответ, техник, – самая простая вещь в мире – уговорить меня бухать.

И вот черт его знает ведь, сколько шуток в этих шутках? Я так и сидел на ребристом полу, глядя, как ОТул методично проверяет все показатели своей «шарманки», готовя ту к выходу из подпространства. Говорить не хотелось, и я просто дремал с открытыми глазами, стараясь ни о чем вообще не думать. Минута отдыха. Перерыв. Толика сочувствия действует лучше таблетки успокоительного. Человек одинок, когда он в толпе безразличных людей, но стоит найтись кому-то, кто скажет: «Все будет хорошо, подожди еще чуть-чуть» – и чертово одиночество пасует. Сбегает с позором, поджав куцый хвост.

– Ну вот и все, Пойдем-ка наверх уже, – предложил наконец техник, – скоро мы будем дома. На чертовой зеленой-зеленой траве под ногами. Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

Оказалось, он закончил свою работу и уже какое-то время стоял рядом, разглядывая меня с таким видом, будто решал – укрыть пледиком, или попинать немного ботинком – мол, жив ли вообще?

– Надеюсь.

– Мик, – механик присел рядом, положив мне на плечо широкую загорелую ладонь, – не переживай. Это все жесть, конечно, но подумай сам, мы один раз уже сделали это – прыгнули сюда. И мы все живы, если подумать.

– Если подумать…

– Ну разве есть что-то, с чем не справятся четверо таких отчаянных мужиков, а?

– Ага.

– Мы отважились на невероятное и теперь мы выберемся. Что бы это ни была за хрень.

Надо же, бывает же так. Думаешь на кого-нибудь, что урод и чурбан, а потом оказывается, что чурбан бродячих котеек подкармливает. Или вон такого олуха, как я, успокаивает, аж стыдно.

– Есть такой прием, – продолжил ОТул, – сейчас расскажу. Есть много понятий, которым мы не придумали названий, и из-за этого не понимаем, как вести себя. Мучаемся. Как назвать то, что тебя и притягивает, и отталкивает одновременно? Как край крыши. Но дай этому название – назови, ну не знаю, «бла-бла», и безумие пропадёт. Ты перестанешь прислушиваться к массе ощущений, чтобы осознать это состояние, понимаешь, ведь у тебя будет одно понятное слово. И магия пропадёт, назовите это тысячу раз и край перестанет манить. Слова сужают нашу жизнь до известного нам набора понятий. Боишься неизведанного – дай ему имя.

Я слушал, кивал, но все равно обреченно ждал новых выходок подпространства. Впрочем, пока что длина и ширина вели себя пристойно, тоже, наверное, чувствовали, как подходит к концу долгая-долгая дорога. Больше никаких ужасов. Хватит. Не со мной.

Только. Не. Со. Мной.

Мы так и вернулись в центральный отсек без приключений. Профессор сидел за столом, потягивая оранжевый синтетический напиток из той самой розовой кружки с единорогом. Даже через свободную куртку видно, как торчат худые острые лопатки на сутулой спине. Очень напряженной спине, если хорошо всмотреться.

– Почему вы не на рабочих местах? – бесцветным голосом поинтересовался ученый, так и не оборачиваясь к коллегам.

– Хорош, – грубовато отмахнулся ирландец, – всем нужно отдохнуть.

– Полагаете, вы на отдыхе? – ровно, будто робот текст начитывает.

– Хорош… – снова повторил техник, но шеф так и не обернулся. – Да какая ерунда… Ты чего? Проф?

Было что-то ненормальное в этой ссутулившейся спине, сломанное что-то.

– Я видел свою жену.

– При чем…

– Она умерла десять дет назад. А сегодня я говорил с ней. Не думаю, что с вами произошло нечто более шокирующее. Так что возьмите уже себя в руки.

Похоже, у каждого есть свои слабые места, которые могут треснуть в любой момент. Один легкий удар – и по самой крепкой броне победит трещина, серия ударов и от человека вообще ничего не останется.

– Почему ты решил, что мы не в порядке? – медленно проговорил ОТул.

– Я слышал грохот. И крики. У вас был нервный срыв, молодой человек? Я правильно понимаю?

Почему он не оборачивается? Он никогда не имел привычки разговаривать, отвернувшись от собеседника. Неужели Пустота его достала.

– Что-то было со стенами… – только и проговорил я в ответ, готовый отрубить себе палец на руке, лишь бы Проф не повернулся к нам лицом.

У него нет лица. Боже-боже-боже. Я точно это знаю. Оно добралось до него. Он уже пуст… Блин, ну вы сами посмотрите на него! Эй? За мной кто-то наблюдает? Прямо сейчас?!

Я знаю, что ты там. Что ты есть. Я чувствую тебя. Надеюсь, ты пройдешь со мной до конца этой истории. Наверное, с тобой мне будет не так страшно. Договорились?

– Галлюцинации, – в который раз уже повторил Проф, – у нас всех – галлюцинации из-за прыжка.

Еще раньше, на Земле я терпеть не мог, когда ученый становился таким отстраненным и отрицал объективные факты. Теперь же раздражение переросло в злость, быстро разнесшую бастионы страха в пыль. Я потрогал макушку – а ни хрена! – вот она, шишка! Настоящая! Никакая не придуманная! Я ударился о потолок, потому что тот сжался. Хоть что говорите – но это пространство тут играло в свои игры, пространство – а не мой разум

– Вам обязательно стоит рассказать об этом врачам из комиссии. Нужно как можно быстрее оценить, какой вред нанесен вашей психике.

Это вообще-то было обидно. Впрочем, я снова промолчал. Уселся за стол, скрестив руки на груди, и рассматривал с отстраненным интересом торчащие нитки, оставшиеся от сорванных с куртки пуговицы. Хороша галлюцинация, ага…

– А вам, ОТул, не нужно наблюдать за вашими «железяками»?

– Я сказал, хорош! Пора отдохнуть!

Профессор начал медленно оборачиваться. Поднял голову, тягучим нечеловеческим движением принялся перетекать в другую позу. Но он не успел ничего ответить.

Тук-тук-тук.

– Это что – тоже обшивка? – негромко поинтересовался ирландец, уставившись на потолок.

Лицо его слегка побледнело. Я меньше всего на свете хотел смотреть вверх, но именно это и сделал – диафрагма раскрыта, а чернильный ужас сочится внутрь корабля.

– Закройте диафрагму, пожалуйста, – обратился ученый к азиату, безмолвно сидящему за своими мониторами.

Тот ничего не ответил, пальцы дернулись нервно, быстро, словно крылья подстреленной птицы, и в который уже раз щит закрылся.

А знаешь, неведомый наблюдатель, ведь это он так моргает: открывается – закрывается… Огромный глаз. Рассматривает? Или присматривает одного? А мы словно мухи под микроскопом. И никуда отсюда, ни влево, ни вправо – только пустота. И эта жуть.

Я прикрыл глаза, облокотившись на спинку кресла. Если вот так откинуться, будет казаться, будто тебя качают волны. Качают, качают. А тем временем потолок ме-е-е-едленно надвигается на тебя.

«Дайте одного! – шипело где-то за спиной, плевалось брызгами нефтяной пеной и воняло мазутом. – Или вс-с-се с-сздесь останетес-с-сь!»

Я вскрикнул, распахнув глаза. Взгляд метнулся от потолка к полу, к людям за столом и наткнулся на другой взгляд. ОТул смотрел на меня с тем же ужасом человека, только что заглянувшего в ад.

Это не галлюцинации, это все – на самом деле. Петляющее время, клаустрофобия, и этот голос… ОТул тоже это слышал. С ума сходят по одному, и истерия – может ли это быть?

Я не заставил себя разжать губы и только показал взглядом на потолок, а ирландец в ответ едва заметно кивнул. Он меня понимал.

По молчаливому сговору мы так и не произнесли ни слова. Сидели за столом, кажется, перекусывали. Или пили прохладную воду из голубых пластиковых бутылочек, бог его знает. Время тянулось мучительно медленно. Я, маясь, все поглядывал на монитор с таймером – но секунды ползли с неспешностью улитки. Между членами экипажа словно невидимые перегородки выросли, когда говорить не о чем, но и деться друг от друга некуда. Вернулось гложущее чувство отстраненности. Когда безумно остро чувствуешь, насколько далеко от тебя все, кого ты любишь.

Я так хочу увидеть отца, и девчонок. Обнять прямо крепко-крепко. И это единственное, о чем я могу сейчас думать.

Отчего-то больше всего сейчас нервировал Флегматик – он и так-то не слишком стремился к компании, но молчащий все время азиат, с вычерченной синим светом физиономией и черными провалами глаз… – да хоть бы кричал лучше. А ведь это он рассказал по Сю Хао. Про чертову Пустоту! Он будто позвал ее, назвав по имени, пригласил внутрь, обратил внимание на хрупкую скорлупку экспериментального корабля «Фалькон».

Профессор, вон, тоже молчит – смотрит в угол и едва заметно трясет ногой – нервничает, но не так напрягает.

ОТул вздохнул глухо, как большое животное, потыкал в пищевой автомат и достал пачку темно-синего напитка – таурин, кофеин, витамин С. Сорвал крышку, принялся пить, дергая кадыком. Руки едва заметно подрагивали.

Надо позвонить, Лиззи, хотя, зачем? Нет, не позвоню. К черту. Познакомлюсь с дочкой Профессора! А что? Симпатичная, умная, говорит… Хех…

– Не хочу вас расстраивать, – подал голос наконец-то Флегматик, – но мы должны были вернуться три минуты назад.

Грянул колокол, и наступила чудовищная тишина. Я натурально ощутил, как это, когда тело – в буквальном смысле деревенеет.

– Погрешность, – фыркнул так и не двинувшийся с места Профессор, проходя стандартную фазу отрицания, – сейчас все придет в норму.

Темнеет в глазах, и воздуха не хватает, будто снова сдвигаются стены, и я отчаянно рвусь из тисков двух полок, вырывая пуговицы с мясом.... Ну же! Ну! Сейчас все придет в норму. Ну же! Боже-боже-боже.

Тук-тук-тук.

Отвлекла боль – крепкие белые зубы чуть не до крови впились в палец.

– Сколько берем за погрешность, лао ши? – бесцветным голосом поинтересовался азиат. – Десять минут?

– Да, прошу вас, – ученый так и не обернулся, нога его все также дергалась.

– Хорошо, лао ши.

Я не выдержал, вскочил, несколько нервных шагов от одной стены до другой. ОТул молчал, уставившись на собственные руки. Он выглядел так, будто не был уверен, что не спит. Впрочем…

Вдруг, это снова сон? Сейчас раскроется диафрагма, потечет душная чернота внутрь отсека… а потом я снова подскочу на собственной койке. Стоило ущипнуть себя за руку, желая как-то ускорить этот процесс. Никаких перемен. Ноль.

– ОТул? – позвал Профессор. – Посмотрите, что с двигателями?

Техник встал, покачав головой, и ушел, так и не проронив ни слова.

На миг мне пришло в голову, что действительно – просто какие-то неполадки. ОТул все исправит, и мы вернемся домой. За этим же он и полетел с нами – исправлять неполадки. В целом, система не требовала участия и работала на автоматике, ирландец был необходим для нештатных ситуаций. Как сейчас.

Он все исправит.

В этот…

Момент…

Погас…

Свет....

Тук-тук.

Остались синие сполохи мониторов, да кроваво-красные лучи аварийных ламп, встроенных в пол и потолок. Мир мрака и багровых теней, сожравший весь отсек, и превративший его в причудливое нагромождение гротескных форм, где за каждым углом прячутся чудища из детских сказок. Ожившие специально для нас из-за Пустоты, потому что, когда нет ничего, может стать все что угодно.

«Дайте одного…» – надсадно взвыло в голове, чуть не разламывая череп изнутри.

Тук-тук.

– Что со освещением? – поинтересовался Проф, все еще пребывая в каком-то оцепенении. – Сбой?

Да он просто не верит! Не потому он такой, что держит ситуацию под контролем. Он – не верит!

– Не могу включить, лао ши, – негромко проговорил Флегматик, – запустил диагностику системы, ждем.

Тук-тук. Скр-р-р-р-ж-ж-ж.

Через пять минут азиат почти что сдался – это было видно по застывшему, словно гротескная маска, лицу.

Через семь – отчаялся. Пальцы бестолково перебирали сенсорные кнопки и иконки, потеряв бывшую скорость и уверенность.

Черед десять он молча встал со своего кресла.

Бах!

Движение – и портативная клавиатура с грохотом разлетается от удара о стену. Молчим потрясенно.

– Я тоже это слышал, – негромко проговорил программист, поворачиваясь к нам с Профом.

Ск-к-р-р-р-ж-ж-ж! – где-то за его спиной. Снаружи? Или уже внутри?

– Прекратите, – фыркнул Профессор.

– Мы не выберемся, лао ши. Да просто признайте это уже!

– Что вы несете?

– Это – Пустота, лао ши, – черный силуэт Флегматика чуть колыхался на фоне светящихся аквамарином мониторов, – маленький демон Сю Хао в красных штанах и с зубами, как пилы, отточенные до бритвенной остроты. Только тут – он уже совсем не маленький. Там, над нами. Там он везде, понимаете. Он сожрет нас! И только вы, лао ши, отказываетесь поверить собственным глазам, потому что вы живете исключительно вашим «здравым смыслом»! Потому что только человек вовсе без воображения мог предположить, что сквозь Бездну можно пролететь! Будто это чертов тоннель под Ла-Маншем!

Ученый медленно поднял лицо на программиста, кривая улыбка, сполохи красного и синего, блестящие глаза.

– Браво, коллега. Браво! Сейчас вы демонстрируете прекрасный пример паттерна замещения.

– Поясните? – черный силуэт азиата скользнул на шаг ближе, как хищный зверь за кустом, подбирающийся к первобытному охотнику. – Не совсем понимаю что-то.

Он – сама чернота, будто кто-то вырезал его фигуру из пространства.

– Разумеется, – Проф тоже поднялся на ноги и теперь стоял точно напротив Флегматика.

Сияющая форма, наполненная красным и синим светом.

– Ваш Сю Хао существует только в вашей голове, потому что он нужен вам. Ваша нервная система бунтует настолько сильно, что только наличием смертельной опасности вы можете объяснить свое состояние, и вы пытаетесь найти причину вашего состояния. А когда причина не находится, вы сами создаете ее.

– Чушь! – текущий шажок вперед.

– Вы сами придумали вашего чертова демона! И все эти безумные видения.

– И зачем же, позвольте узнать?

– Чтобы отгородиться от куда большего кошмара, друг мой, настоящего кошмара, который ваш разум попросту не способен принять. Примитивный человеческий разум бежал от него еще сотни тысяч лет назад, потому что эта простая мысль страшнее самой жуткой фантазии. Ведь куда больше демонов и чудищ человек боится достоверно узнать, что там, – палец Профа ткнул в потолок, – там ничего нет. И никого, кроме нас. Что мы – одиноки во всей вселенной.

– Замолчите, лао ши.

– Ни богов, ни демонов! Ни других разумных – только бесконечная пустота! Мы можем слать сигналы во все стороны, можем молиться, но ответа не придет никогда. Потому что мы – одни. Вообще одни.

– Замолчите!!

– Это путешествие было последней надеждой. Если подпространство – пусто, значит, искать больше негде. И оно – пусто. Ни космических кораблей, ни сверхъестественных существ. Мы – одни в пустоте. Нам никто не ответит из космоса. А после завершения жизни не будет ни рая – ни ада, ничего не будет. Мы конечны и смертны. Вот от чего вы защищаетесь этими своими кошмарами!

Казалось, Флегматик взорвется, но он только замер в какой-то перекошенной неестественной позе, так и не дойдя до стола. Будто он попросту сломался. Так и было, наверное. Хорошо, хоть лица его в темноте не видно.

М]еня трясло, будто от температуры. Я попросту не понимал, что сейчас делать? Встать? Сесть? Лечь и сдохнуть? Или разреветься от ужаса, будто бы мне семь лет.

Больше никого нет. И ничего нет.

Я закрыл глаза, чтобы не видеть хоровода багровых теней, уронил голову на руки и буквально обнял стол. Холодный гладкий пластик – вот и все, что осталось в мире, и я держался за него, как за спасательный круг. Пока чувствую щекой столешницу – я жив.

– Сю Хао – жрет души, – монотонно бубнил азиат где-то там, где не было уже ни столов, ни реальности, – вытягивает их из еще живых тел. Из костей делает свирели. А мы сами прыгнули ему в пасть…

Программист тихо принялся напивать что-то заунывное на чужом языке. Медленное и ритмичное…

А потом раздался грохот и возня.

Я понял, что снова задремал. Встрепенулся, остро, до слез надеясь, что снова лежу на своей полке… Черта-с два. Открывшаяся картина была совершенно безумной в тусклом свете красных ламп.

– Что ты делаешь?.. – только и прошептал я.

Но ОТул, только что треснувший Профессора по голове все теми же клещами, которыми не вытаскивал осколок из плеча Флегматика, оставил вопрос без ответа. Он тащил обмякшее тело ученого со стула, схватив подмышки. Очки нелепо съехали на бок, а на шее – струйка крови, будто сбившийся на бок экзотический галстук-шнурок.

– Одного нужно отдать, – процедил техник сквозь зубы, сверкнувшие красными бликами в багровом освещении.

Красные зубы, красные глаза, и светящийся тем же кровавым оттенком форменный костюм. А кожа на их фоне – вовсе кажется черной. Я сам не понял, как включил фонарь, и узкий белый луч в ужасе заметался между гротескными фигурами.

– Вы с ума сошли?!

– Иначе все сдохнем!

– Но… Мы же цивилизованные…

– Ха! Цивилизация и гуманизм – это до третьего вечера, когда ты лег спать голодным. А то и раньше. А щас на карте – выживание. Пошел ты, Микки, ясно? Просто отвали и не мешай. И твои ручки будут чистенькими.

Флегматик тем временем без малейших возражений открыл стенд со скафандрами, все четыре – по количеству членов экипажа – висели на местах, не использованные. Азиат сорвал ближайший со стенда и на крючке осталась болтаться ядовито-желтая пластиковая бирка. Пломба – гарантия того, что скафандр не вытаскивали до того. «№4. Flyer Dream Suit. Mark-2» – жирные черные буквы и следом несколько японских иероглифов.

А потом я увидел нечто.

– Подожди-ка… – я подскочил к стенду, снова распахнул прозрачные дверцы. – Стойте же! Посмотрите!

ОТул не двинулся с места, а вот Флегматик обернулся.

– Не понимаю…

На перекладине с оставшимися тремя скафандрами болтались пять желтых бирок.

Пять.

Пустых.

Пломб.

А потом я прозрел. И всему безумие нашлось очень простое и разумное объяснение. Каждой ненормальной мелочи.

Галлюцинации из-за посттравматического синдрома, как и определил искин. И совершенно понятно, какое это было травмирующее событие. И почему мы стерли видео с камер и логи наблюдательных систем. И почему на ОТула такое сильное впечатление произвела обычная кружка. И почему я сам не в силах смотреть на полку над собственной. И что это был за заяц на борту с женскими губами. И главное – куда он (она? они?) делся потом.

Пять желтых бирок объяснили все.

Бездна была не снаружи. Она была внутри. В нас самих.

– Не понимаешь? – взвизгнул я, пиная от бессилия стекло отсека для скафандров. – Так включи, блин, свой мозг! У нас двойные каюты, двойные кресла! У нас непонятно чьи вещи по кораблю разбросаны! Посттравматический синдром! Ха! С чего бы это, действительно!

– Прекрати, сяо хо-цзы! – прикрикнул Флегматик, встряхнув меня за плечи.

– Да мы, походу, уже четверых по дороге до Марса наружу так же выкинули! – орал я в лицо азиату, чувствуя, как вязкая слюна вылетает изо рта при каждом слоге. – Вот откуда тут неопознанные вещи! Вот почему ты стер логи! Не было никакого демона! Не было – это просто психоз. Боже мой, мы поехали крышей и сами уби-и-и-или и-и-их… А тепе-е-ерь… Тепе-е-ерь…

– Если мы выжили в прошлый раз, избавившись от кого-то – это сработало, – негромко проговорил Флегматик, – сработало. Мы живы. Значит сработает и в этот раз.

Я сполз по дверце отсека на пол, хватаясь за голову, вцепившись в волосы скрюченными пальцами. Они не понимают.

Тем временем коллеги, не говоря ни слова, принялись упаковывать в скафандр тело Профессора.

– Это безумие… Проф – прав. Во всем, с самого начала. Вот тебе и разумное объяснение всему. Спятивший экипаж. Боже. Неужели вы вот так его вышвырните в космос, а? Прошу вас! Послушайте!

– Ты сам слышал Сю Хао. И не вздумай отрицать.

– Да этого – нет!! – заорал я. – Никакого Сю Хао! У нас – коллективный психоз! А вы! Вы убьете его! – лепет пацана, не больше.

– Почему – убьем? – безо всяких интонаций возразил азиат, помогая ирландцу. – У него есть шанс, и на шесть часов кислорода. Не меньший шанс, чем у нас, я бы так сказал, сяо хо-цзы.

Мужчины не слушали никаких уговоров. Словно уже и не люди были, зверье. По лицам пробегают красные сполохи аварийного освещения. Гротескные маски. Расчерчивают светящимися линиями. Не видишь кожи – только узор из красных световых пятен, перетекающих при любим движении. И все течет и беспрестанно изменяется. Словно бы лиц у них вовсе нет, есть только пустая форма, в которую вливаются сгустки света, заполняя, создавая нечто чужеродное, неестественное.

Потому что в демона снаружи верить проще.

Зашуршала гремучей змеей герметизирующая молния, загорелись зеленые индикаторы на шлеме. И я не очень хорошо помнил этот момент, кажется, я хватал ученого за скафандр, а меня тащили, а я упирался. И кричал что-то, называл коллег суками последними. Что-то такое было. Или не было. Там уже невозможно было отличить сон от реальности.

Воображение нарисовало картину так, словно бы я видел все наяву: снова открытый купол, я таращусь в бездну, а та затягивала в себя фигурку в белом скафандре. А потом диафрагма закрывается, потому что оно не хотело, чтоб люди видели, что оно дальше сделает с оставшимся.

Боже, только бы он был без сознания! Только бы не пришел в себя, когда…

Нет-нет-нет. Молчи. Не смей об этом думать. Никогда не смей.

Потому что там, на Земле к космодрому придет молодая и очень красивая девушка, умная, как Профессор и с его глазами, только молодыми. И она будет плакать. И я всегда буду знать, что виноват.

Только столь яркая картина – отчаяние – и придала сил. Я поднялся на ноги, добрел ощупью до стола, но вместо пластика пальцы в темноте нащупали нечто холодное. Металлическое.

Клещи.

Ирландец бросил их валяться тут.

Эй, наблюдатель? Ты же еще тут? Тогда смотри. Потому что я, не собираюсь этого допустить, слышишь? Не собираюсь. Я – хороший человек. Поступлю правильно, черт побери, как мужчина. Я. Хороший. Человек. Смотри, наблюдатель!

Не осознавая толком, что делаю, я подхватил инструмент и одним сильным ударом опустил инструмент ОТулу на плечо, сбоку, отбросив того от двери в промежуточный отсек, ведущий к внешнему люку. И похоже, удар оказался силен. Тот упал на пол, заорав от боли и ярости, и с пола вскочил уже не человек – продукт миллионов лет эволюции, выживающий зачастую только за счет собственной агрессии.

Одним прыжком он оказался рядом, замедлилось время, огромный кулак приближался к моему лицу, будто в замедленной съемке, крик из глотки растянулся одной длинной низкой воющей нотой… Мне уже явственно чудился хруст костей, когда сломается нос, и влажный густой шлепок, когда плоть нанесет удар по плоти.

Но внезапно удар прошел мимо, а ОТул, матерясь, пролетел по инерции мимо и с грохотом впечатался в стену отсека. Огромное сильное тело обмякло, и теперь все мы плыли в воздухе. В фейерверке из мелких капель красной крови, горящей в аварийном свете осколками огромного рубина.

А потом все залил слепящий свет, так что слезы потекли из глаз – это включилось разом заглохшее оборудование. Корабль заворчал, как огромный просыпающийся зверь, заворочался, задрожали переборки… И Бездна выплюнула нас в реальный мир.

– У нас полчаса до приземления, – тихо и чуть угрожающе проговорил ОТулл, – так вот – половина команды – спятили. Проф тоже сошел с ума и чуть не выпрыгнул в люк за остальными, поэтому мы и привязали его к кровати, накачав успокоительным. Точка. Ничего другого не было.

– Но…

– А мораль свою засунь подальше.

– Иначе нас всех ждет печальная участь, – пожал плечами Флегматик.

– Но почему – он? – тоскливо протянул я, пытаясь безуспешно отогнать от себя видение морщинистого лица, доброго, строгого, уставшего, радостного – всякого. – Почему ты выбрал его?

Уже не помню, как именно у меня оказался снимок дочери ученого, и я с ужасом думал, что всерьез собираюсь подойти к ней. Жизнь старого друга и учителя спасена, но не репутация. «Сошел с ума и чуть не выпрыгнул». В научной карьере это приговор. Так или иначе, это будет последний полет для Профа. Боже! Черная ирония в том, что старик единственный, кто остался в своем уме в Бездне. Только он. И нужно бы понять, в чем уникальность его реакции, изучить, и это помогло бы в следующих путешествиях. Но теперь это будет невозможно, ОТул и Флегматик не позволят.

– Почему? – соизволил-таки ответить техник. – Потому что ты еще пожить не успел, идиот малолетний. А Флегматик – просто мужик хороший. Короче, – он чуть потряс меня за плечо, – ты спал в каюте, ничего не видел. Понятно? И прекрати уже зависать! Все живы остались, между прочим.

– Не все.

– Все, кого ты помнишь и знаешь.

Потом все вправду было как во сне – визг обшивки, облизываемой невыносимым жаром, перегрузки, скручивающие тело, привкус рвоты во рту и кровь из разбитой брови – кто-то не убрал ту самую чашку с единорогом. Ее короткий полет окончился встречей с моим лицом, впрочем, не причинив серьезного вреда.

Дальше сознание могло воспринимать происходящее только короткими вспышками. Вот нас вытаскивали чуть не на руках, сверкали вспышки камер, хлопали ладони, кто-то радостно кричал. Госпиталь. Обследования. Белый потолок, зеленые стены, датчики на груди и игла капельницы, проткнувшая запястье. Запах больницы и запах цветов, перемешанный в гремучую смесь. Так пахнет подвиг – цветы и лекарства.

Молодая девушка в стильных очках – как вы чувствуете себя психологически? Красивая, милая в общении, но от того, что я скажу, будет зависеть вся дальнейшая карьера. Это все – тест. А она продолжает, частит. То ли новенькая, то ли специальный психологический момент. Как вам ваши компаньоны? Как бы вы оценили их действия? Насколько комфортно вам было работать вчетвером?

На этом месте я закрыл глаза, больше всего желая спросить о Профессоре, но не зная, как это правильно сделать. И что уже успели наговорить Флегматик и ОТул.

И вот только потом до меня дошло.

– П-простите? – переспросить – выиграть драгоценные секунды на формулировку «правильного» ответа.

– Насколько комфортно работалось вам с господами Стравински, Ферро и Ли?

– Кто это такие? – ляпнул было я, на миг растерявшись, но быстро спохватился. – Шутка-шутка. Все хорошо. Никаких проблем.

– Вы хотите как-то отметить кого-то из них?

– Нет, все отлично делали свою работу.

– И конфликтов не было?

– Нет, – твердо ответил я, чувствуя, что окончательно перестаю понимать, что происходит.

Я улыбался ей так, что скулы сводило. Я пытался быть обаятельным и милым, взъерошивал рукой челку, смотрел ей в глаза и рассыпался в шутливых комплиментах. Только бы она не догадалась, что я понятия не имею, кто вообще такие эти Стравински, Ферро и Ли. А еще я всеми силами пытался выспросить про других, тех, от кого осталась только кружка, монета, фото в портмоне, да клетчатый платок. Намеками, шутками, осторожно. И ничего.

Вообще ничего. Пустота.

Я изо всех сил изображал, что мне хочется продолжить общение с симпатичной девушкой, но вроде как устал слишком. Косил, словом, под озабоченного придурка. Успешно, надо полагать. Прощаясь, она улыбнулась совсем непрофессионально, и пообещала еще заглянуть.

Только когда захлопнулась дверь, я обессиленно откинулся на хрустящие от чистоты подушки, и спина была мокрая от пота. А еще через полчаса явился мрачный ОТул. Техник кутался в дурацкий больничный халат, больше похожий на атрибут дорогого отеля.

– Устроился?

– Ага.

Ирландец сел на край кресла и криво ухмыльнулся, не глядя мне в глаза.

– Страховка тут и правда шикарная – проверили каждую клетку тела. Знаешь, раньше, когда у меня что-то прихватывало, я испытывал не только физическую боль, но и боль от будущего ценника в лечебнице. Ха.

– Не то слово, – я отвечал нехотя, желая только, чтоб ОТул сказал уже, зачем пришел, и убирался.

Знаешь, наблюдатель, я всегда буду помнить лицо ирландца, залитое красным светом, когда он тащил Профа к выходу. Это невозможно забыть. Все зависит от того, что именно хранить в себе. Одно воспоминание поддержит в вас жизнь в самые мрачные времена, а другие отравят даже лучшие моменты. Это воспоминание разрушало во мне саму веру в людей.

– Ладно! – ирландец снова нахмурился. – Я сразу в лоб спрошу: у нас все нормально?

«Нет, блин, не нормально! Мы убили четверых! И никто о них даже не помнит!»

– В каком смысле? – а вот это уже вслух.

– Ты что-то сказал про Профа и остальных? Про… Блин, ну ты сам понимаешь, про что.

– Нет, – голос у меня стал деревянный, скрипучий, – мне тоже дорога карьера. У меня семья вообще-то. А если узнают, что у нас всех поехала крыша…

– Поехала крыша… – эхом отозвался ОТул, принявшийся грызть ноготь на большом пальце. – Есть еще момент, стажер, скажи-ка мне, как тебя зовут?

– Микки… – и замолчал.

Потянулся к этому знанию, покопался в памяти и обнаружил только сосущую пустоту. Место на доске, где мелом были написаны нужные буквы, теперь было девственно чистым. Боже мой, что это за имя вообще – Микки?

Ладно – Микки, но Профессор? Флегматик?..

– Сколько тебе лет, Микки?

Вторая зияющая дыра.

– Пустота, она все равно что-то забирает, стажер. Вопрос, как много она забрала… Вот, кстати, – ОТул протянул мне что-то, – держи, это из твоих личных вещей на борту. Был в кармане твоей формы и выпал, когда мы там… повздорили. Флег подобрал.

На широкой твердой ладони был старый детский значок с Микки-Маусом. На белом круге безоблачно улыбался мультяшный мышонок в красной футболке.

– Вот, как ты стал Микки. А на самом деле зовут тебя – Дэн Чейн, парень. Я в опросный лист девахи подсмотрел. Она думала, я ей в вырез заглядываю, и не протестовала. Я – Макс Ферро, Проф – Алекс Стравински, а Флегматик – Теккен Ли.

Картина мира вновь методично разваливалась на осколки.

– Мы забыли собственные имена?

– Угу. Как и большую часть пути до Марса.

Я наконец поднял глаза на коллегу по опасному полету впервые после возвращения и поймал его взгляд.

– Слушай. У нас у всех – ПТС. Мы были в шоке от прыжка, и мы убили…

– Тише! – рявкнул ОТул, и я перешел на шепот.

– … убили остальных. Это ужасно, и это отлично объясняет, почему у нас провалы в памяти, но почему на Земле про них не спрашивают, а? Не хотят еще больше нашу психику травмировать?

– Не-а. Не думаю. Хрен бы меня выпускали бродить так, если б психом считали. А тем более – убийцей. И смартфон вернули, кстати. Тебе отдали?

– Не знаю. Личные вещи в тумбочке лежат, потом посмотрю.

– Я полазал по новостям – ничего. Четверо героев, полетели и вернулись и вот вся эта чушь, ну ты понимаешь. Ни слова и других.

– Как… А бирки?

– Бирки Флег все снял еще до посадки.

– Зачем?

– Думал, отпечатки на них останутся, а у него пальцы уникальные – распознать на раз. А если он трогал костюмы, значит и с остальными он же мог что-то сделать.

– И все думают, что нас только четверо было?

– Именно.

– То есть… умер в подпространстве и исчез вообще?

– Похоже.

Мы помолчали немного.

– Наверное, мы должны все рассказать, – негромко предложил я, глядя технику в глаза, – кто-то еще может туда сунуться и тоже погибнуть.

– Не вздумай, – с угрозой проговорил ОТул, – лучше бы тебе тихо-мирно переждать, взять премию и свалить нахрен. И больше ничего общего с этой штукой… там… не иметь.

Эта штука… Я слабо улыбнулся. Тьма не была «где-то там», она была – повсюду, параллельно. Всегда за углом, в любой черной щели, в закрытых шкафах. Тьма некуда не делась. И она уже видела нас. Нас – всех. Просто там – мы столкнулись с ней на ее территории – вот и все. Где время идет спиралью, а пространства и вовсе нет, или они смешаны – пространство и время, будто манная каша с комочками. Вот в такой комочек на обратном пути мы и угодили. ОТул – идиот, если думает, что сможет укрыться от нее хоть где. Изучать. Попробовать понять. Защититься – вот единственный призрачный шанс.

– Я останусь в университете, – вздохнул я, окончательно приняв непростое решение.

– Нахрена?

– Продолжу тему Профа исследовать. Я должен быть уверен, что реальность не начнет разваливаться из-за того, что каких-то четверых людей больше в ней нет.

– Охренеть благородно. Но знаешь, как бы… поздновато, дружище, – мрачно ухмыляясь, проговорил техник, кивнув куда-то мне за спину, – сам вон взгляни.

Я повернулся, взгляд пробежал по белой ткани подушки, выше на стену и остановился на чертовски странной картине.

– Что это? – я не понял сразу, хотя и узнал рамку из розовой фольги, которую сделала Олеська.

– Копия «Пестрой бабочки», плакат из твоей каюты. Не узнаешь, что ли?

А узнать-то было сложно. Чуть потрепанный лист бумаги стал абсолютно черный. И пустой.

– Как это произошло?

– Что произошло? – эхом откликнулся зло осклабившийся техник. – Ничего и не произошло. Шедевр Казимира Малевича – «Черный квадрат». Очень концептуально взять с собой в космос нечто подобное, да? Деваха-психолог уверена, что у тебя отменно тонкий вкус и ироничный взгляд на мир.

– Погоди… – я попытался прогнать вернувшуюся мерзкую слабость. – Погоди. И что, люди считают это – картиной?

– Ну да.

– Обычный черный квадрат?

– Ага.

– И никому не приходит в голову, что это не картина, а собственно отсутствие картины?

– Никому, Мик.

– И если я сейчас залезу в интернет и наберу «малевич», поисковик вернет мне… вот это?

– Именно это, – эхом откликнулся коллега, – что-то исчезает, постоянно, Мик. Незаметно, по капле, но это происходит уже везде.

К черту демонов. К черту страхи. Всему должно быть свое физическое объяснение. Может, подпространство – первично по отношению к пространству, и пропади что-то там, оно просто перестает существовать здесь? А потом вся Вселенная начинает трещать по швам, как стена, из которой выдернули пару кирпичей.

А может, Пустота – это что-то типа вируса? Мы «заболели» ею и теперь притащили ее на Землю, где начали заражать все остальное?

Это нужно выяснить, пока мы не поломали весь мир. И для этого нужны все выжившие, а особенно Профессор…

– Вы никуда не уедете, – негромко проговорил я, не в силах снова посмотреть на копию нового «шедевра», – ни ты, ни Флегматик. И мы должны вытащить Профа из того заведения, куда его непременно засунут после всей вашей лжи! Он рассчитал прыжок, он знает о Пустоте больше нас всех вместе взятых. А главное, никто больше не представляет, что произошло, никто не видел этого. И никто больше не сможет исправить. Вы остаетесь, ОТул, потому что у нас есть дело. Охрененно важное дело.

Ирландец ухмыльнулся, по-новому глядя на парня веселыми и злыми глазами.

– Какое же?

– Чертову Пустоту нужно остановить. Пока не пропало слишком многое.

– Безнадежно! – еще шире усмехнулся техник. – Черт с тобой, все же это – наша вина. Я в деле.

А Пустота тем временем скалила мелкие острые зубки изнутри черного квадрата. Сю Хао было всерьез интересно, что они смогут поделать. Люди…

А ведь именно они напомнили ему об этой планете после стольких-то веков.

«Google – это подобие огромного коллективного разума, который состоит из нас. Как пользователи, изначально мы делаем заключение, что его продукт – это информация, которую нам свободно дают, но в дальнейшем, я думаю, становится ясно, что на самом деле мы сами являемся его продуктом».

Уильям Гибсон

Пит Обломофф

Пятница, 14-34

А что день? День не задался еще с самого обеда.

Пит издал неприятный, булькающий звук, едва не подавившись глотком изрядно остывшего капучино («Самый сладкий, без грамма сахара! Пей и худей!»). Его очки виртуальной реальности («виар») как раз проецировали на сетчатку блекло-голубых глаз видение полуобнаженной девицы, по самым заманчивым изгибам которой стекали сверкающие в неоновом ультрафиолете капли. Реальные настолько, что кадык дергался – слизнуть бы кончиком языка.

Словом, отвлекаться на чужие бредни решительно не хотелось.

Ну вы понимаете. Эти мужчины…

– Да ладно, – недоверчиво протянул Пит, просто чтобы сказать хоть что-то, – не гони.

– Серьезно, Петюнь, – Макс развел руками, обтянутыми сенсорными перчатками модного аквамаринового цвета, – сам, конечно, я не видел, но Лиззи я верю, она бы не стала врать про собственную сестру.

– Слушай… Не обижайся, но… Похоже на детскую страшилку.

Петя Обломофф, снова покачал головой, с разочарованием наблюдая, как безвозвратно тает иллюзорная нимфа, бесплатная подписка на которую была только на десять минут. Фито-браслет чутко уловил изменение пульса и пустил на виар фоном картинку голубого весенне-высокого неба, начисто скрыв стены рабочего кабинета и электронное табло с объявлением – «Выключайте, пожалуйста, ангелов на рабочих местах! Мы счастливы, что вы работаете в нашей Компании!» Впрочем, вместо ожидаемого успокоительного действия, эта перемена вызвала у Пита только раздражение. Маленький мониторчик на запястье тренькнул, слегка сжав руку хозяина – по-быстрому измерил давление – а потом в уголке очков высветилась надпись – «Заказ дополнительного кофе в “Кофепорте” отменен. Заказан мате с ромашкой, на две недели по четыре чашки, доставят порцию в офис, остальное – завтра в домашний бокс».

Еще и неделю без кофе?! Какого хрена?!

Впрочем, демонстрировать досаду столь явно не принято. Надо ответить как-то нейтрально, а то параноик Макс еще на свой счет молчание примет. Станется с него.

– Прикинь, – вымученно усмехнулся Обломофф приятелю, – мне смарт только что кофе на чаек ромашковый заменил. Засада, блин…

– Бывает. Но ты меня не слушаешь. Ленка, сестра Лиззи не смогла отключиться от Сети. Пыталась несколько раз, истерила, звонила друзьям, пока смарт не вызвал ей врача, а до того еще и накачал успокоительным через фитобраслет.

Пит лениво попытался припомнить Ленку, кажется, ноги… Кажется, шея… Или это другая? Короче, не смог. Да и не хотел. Было ему, надо сказать, глубоко фиолетово, что там произошло с какой-то истеричной барышней.

– Ну и что? Смарт же и должен заботиться в подобном случае. Кто знает, чего она бы натворила, – с важным видом предположил Пит, несмотря на то что понятия не имел даже, кто эта девушка, – да и рядом никого больше не было. Небось, сидела дома, одна, смотрела по виар какой-нибудь сопливый женский сериал, винцо попивала, вот и…

– Ты не понимаешь сути! – за голубым плексигласом виар глаза Макса электрически сверкнули упертостью фанатика. – Кто, по-твоему, не позволил ей отключить wi-fi на ее смарте? А? Кто?

Бывают моменты, когда тебе очень не хочется задавать вопрос, к которому тебя подталкивают. Ты отлично понимаешь, что ответ будет идиотским, тебе придется вежливо кивать, и ваша беседа начнет напоминать светскую церемонию в сумасшедшем доме. Вот только «не спросить» – не принято… Обидеть можно. Вокруг же через одного – сплошь творческие личности. Нью-Эйдж, мать его, наступил…

– Ну? И кто? – сдался, наконец, Обломофф.

Приятель нагнулся над столом, понизив голос и вцепившись пальцами в серую пластиковую столешницу. Светлые брови его забавно поднялись, а на гладком (месяц после пластики) розовом лбу собралась тревожная складочка.

– КГБ! – не сказал, выдохнул.

«Господи, ну вот и какой конспирологической хрени он насмотрелся на этот раз? Масоны уже были. Инопланетяне… Эти еще, как их? Земновоиды?»

– Ну да! – Пит неуверенно улыбнулся, все еще надеясь, что человек напротив просто так пошутил.

Улыбнулся, но назад все-таки немного отодвинулся. 

Вы же понимаете. Эти фанатики…

– Говорю тебе! Все данные о нас сливаются КГБ, поэтому и невозможно выйти из Сети! Мы все время должны быть под контролем! Под колпаком!

– Но зачем, Макс? Зачем кому-то знать, какую обувь я ношу, например? Или какой сериальчик по виар смотрю вечером? Одно дело – маркетинговые исследования. Ну типа, что впарить таким, как мы, везучим «белым воротничкам» в следующем сезоне. Но… твой вариант… – он покачал головой, пытаясь улыбаться максимально дружелюбно и снисходительно.

– Мы должны быть… под контролем. Вся эта Система помешана на контроле, Петь.

Пару секунд Обломофф колебался – а вот не стоит ли рассказать приятелю, как давно не существует эта обросшая мифами, как гидра головами, организация. Попросить смарт вывести на виар историческую справку. Прибегнуть к логике и здравому смыслу, в конце концов. Но обеденный период подходил к концу, тратить его остаток так бездарно не хотелось решительно.

– Макс, я не знаю… – попытался он свернуть с темы.

– Петюнь, – тот еще больше распластался над столом – резко, нервно, чуть не опрокинув окончательно остывший обломоффский каппучино, – мы не управляем своей жизнью, бро. Поверь мне. Просто поверь.

– Да я верю…

– У меня есть один друг, – Макс облизнул полные фиолетовые губы, – «друг», понимаешь? Он очень хорошо разбирается в информационных потоках, понимаешь? Он мне такое рассказывал…

«Хакер что ли? – нахмурился Пит, уже очень жалея, что не прервал этот разговор сразу же. – Вот же идиот, он бы еще террористов принялся обсуждать за обедом!»

– Слушай, мне пора уже…

– Просто подумай, – коллега еще пару секунд держал его за рукав, – управляешь ли ты своей жизнью? И своими мыслями? Просто подумай.

– Пока, Макс!

– Эй!

– Что?

– Попробуй дома выключить свой смарт. А потом… Позвони мне потом, короче. Расскажи, что получится.

– Да хорошо-хорошо, выключу.

Тридцатилетний креативный менеджер Обломофф («Молодой человек с хорошими перспективами!») не хотел об этом думать. Не поверил. Еще б в плоскую Землю поверить. Вот только мерзкий тоненький голосок в его голове шептал едва слышно – а вдруг?

Так бывает: вроде и чушь – плюнуть да забыть, а настроение уже испорчено. У всех есть на работе такой идиот-коллега, который достает вас какими-то бреднями, которые против вашей воли заедают у вас в мозгу.

Мерзкое «а вдруг?»

Даже после перерыва Пит все никак не мог успокоиться. Он ходил по своему кабинету, цокая по начищенному пластиковому паркету каблуками модных изумрудного цвета модельных ботинок, присаживался, снова вставал. Виар постоянно менял картинки – одна безмятежнее другой – то заливал комнату зеленью летнего дня в светлом сосновом лесу, то изображал волны, облизывающие лениво белоснежную песчаную косу.

И, знаете, это бесило еще больше. Ну серьезно! Когда ты ощущаешь смутную, нарастающую тревогу, царапающую изнутри, хочется, чтоб мрачные тучи заволакивали потолок, и молнии били в пол, а наушники передавали шум грозы. Так нет! Пляжики да солнечные полянки. Тьфу!

А уж когда вместо кофе в коричневом бумажном пакете, притащенном дроном, оказался чертов мате, да будто в насмешку зеленая веточка мяты – Пит вовсе психанул. Отпросился, благо пятница уже, и попытался вызвать такси.

«Отличная погода! – промурлыкал смарт. – Почему бы не прогуляться! Норма потребления углеводов превышена уже третью неделю».

После четверти часа бесплодных попыток заказать машину Обломофф брел к лифту, матерясь сквозь зубы, как подвыпивший работяга с юго-восточной окраины.

– А если я идти не хочу, а? Если я хочу ехать?

В нижней части виар немедленно появилась ссылка «Самокаты России – купил и поехал! Доставка в течение трех часов!»

– Да пошел ты!

Клац! – закрылись хромированные двери. Зеркальное нутро лифта отразило молодого, едва начавшего полнеть человека. Привлекательного, без сомнения, с этими золотистыми (по последней моде) «есенинскими» кудрями, забранными назад тонким обручем нейроинтерфейса («нейр»). Зеленый цвет виар отлично гармонировал с бутылочного оттенка пиджаком. Одет хорошо, а так… Губы вообще узковаты, надо будет не забыть подправить форму со следующей премии.

Короче, Питу все же пришлось пойти пешком, ощущая ненависть ко всем смартам, голосовым помощникам и планировщикам вместе взятым. И к Максу заодно. Заговорить в столовой про хакеров! Уму же не постижимо. Он бы еще признался, что он в Исламском Секторе состоит, а в нижнем ящике стола у него полусобранная бомба!

Обломофф так и не включил своего ангела – виртуальное изображение уникального именного персонажа для игр и социальных сетей. Важная часть СОА («социальный индекс одобрения»), эти ангелы и их достижения. Вон почти возле каждого прохожего на улице вьется в воздухе, печатает шаг, прыгает или семенит яркий, спроецированный виар, силуэт, весь сплошь – свет и движение. За автобусной остановкой и подавно развернулась настоящая ангельская дуэль: миниатюрная фейка с двумя светящимися клинками пытается достать огромного бурого минотавра, трясущего золотым кольцом в носу. Тот рычит устрашающе и отбивается зазубренным топором. Вокруг уже небольшая толпа – смеются, аплодируют, донат кидают.

«Нью-эйдж – мир фей и единорогов… Ну правда, ну какое КГБ, а?»

«Только вот почему ж такое настроение-то паршивое?»

«Да ладно тебе, Петюнь, тоже понятно, организм желает кофе. А чертова кофе нет».

Пит спустился по размеченным желтыми полосами ступеням в прохладное нутро подземного перехода, виар мигом откорректировал картинку, дорисовывая приятное оранжевое освещение и рекламу нового лазерного шоу-концерта на ближайших выходных в Крокус-Холле («Окунись в фантазию света!»).

Он попытался припомнить клип – нарезка которого мелькала в рекламе, задумался, повернул за угол… и отшатнулся, едва не упав.

Прямо на него выскочил беснующийся нелепый человек в белой шляпе с лицом сморщенным и загорелым, словно печеное яблоко. Он прыгал на месте и все совал в лицо Обломоффу картонку с маркерной надписью. («Машины уже поработили нас! Одумайтесь!! ПОКАЙТЕСЬ!!!» и чуть ниже буквами поскромнее: «Пожертвуйте»).

– Машины владеют нами! – прокричал он опешившему Питу. – Виарграм полностью определил наше поведения! Лайки заменили Бога на этой проклятой планете! И наложили нам на руку фитобраслет, а на лицо – ай-ди! Клеймо врага рода человеческого!!

Сумасшедший, что с него взять, Обломофф, чуть приседая, оббежал безумца по большому кругу. В обществе давно было принято толерантно относиться ко всем безобидным отклонениям, но Пит психов все же побаивался. Не разумом – инстинктивно. И он только после третьего бокала признавался себе, что вопреки всей цивилизованности белого воротничка, он все еще ясно слышит голоса инстинктов в своей голове – результат выживаемости сотен тысяч поколений его предков. Голоса говорили ему – держись-ка парень от сумасшедших подальше. На всякий пожарный, если вдруг у него кистень за пазухой. Ну или хотя бы острая вилка.

Энди Ромашкофф

Пятница, 16-42

Полицейский участок излучал сонливость и лень, купаясь в золотистых лучах солнечного света. Все помещение застыло в этом свете, словно в потоках прозрачного текучего меда.

Лето. Пятница. Конец смены.

Ну вы понимаете. Эта ненапряжная работа на Систему…

– Как же хорошо, – улыбался расслабленно Энди, попивая горячий капучино, приготовленный в новехонькой блестящей кофе-машине, – что наш отдел работает с Птичками. С маленькими летающими поисковыми дронами. Ле-та-ю-щи-ми, понимаешь? Только поэтому нам выделили один из верхних этажей. Тут сейчас такое солнце! Ты бы видела…

Он работал в этом департаменте только третью неделю и впервые видел солнечный закат. Телефон что-то приглушенно мяукнул, наушник мигнул фиолетовым, но голоса собеседника никому постороннему слышно не было.

– Пф-ф! А парни из силового реагирования вообще на третьем этаже! У них – реальный подвал. А? Кто звонил?

Жена принялась щебетать про какую-то там тетю, которая то ли приехала, то ли собиралась приехать, а Ник уселся в свое откидывающееся назад эргономичное кресло, обтянутое черной эрзац-кожей, и принялся лениво рассматривать мониторы. Полицейские сервера прекрасно фильтровали информацию, но машина не обладала неким особым свойством. Необъяснимым чутьем, интуицией, временами тихо подсказывающей – эй, дружище, посмотри-ка направо. Кажется, на витрине это тот самый гироскутер, который ты хотел купить, а? Совпадение? Ну или позволял почти на тринадцать процентов лучше опознавать и разыскивать преступников.

Двадцать дронов-патрулей («Птички»), монитор инцидентов, монитор для управления. Везде синие линии карты города, с редкими каплями желтого цвета – небольшие нарушения и инциденты. Ничего интересного – пятница, словом.

А нет! Стоп. Вон какая-то оранжевая точка, что это? Приблизим-ка… Птичка-5 обнаружила своей камерой парня, проходящего по серьезному мошенничеству. Отлично! Пальцы в сенсорных перчатках запорхали, выводя видео с камеры на виар, и направляя еще несколько птичек на помощь. А заодно нашлись и две патрульные машины недалеко. Энди скинул им координаты, историю преследуемого, трехмерное изображение и откинулся обратно на кресло – наблюдать.

Тонкие длинные пальцы, сенсы и трехмерная карта города. Задача как раз по нему.

Все прекрасно. Путь намечен, а дальше сами справятся. Теперь можно и вернуться к звонку.

– Конечно, Оксан, – жена, наконец, прервалась, позволяя ему вставить привычное «да, дорогая», – завала нет, если хочешь, вечером пойдем к твоей тете.

В это время ведущая подозреваемого Птичка поймала в кадр мигалку одного из экипажей. Дрон включил красную иллюминацию и принялся указывать ярким рубиновым лучом лазера на побежавшего парня. Все. Уже не уйдет. Вот и ладушки, а кто сегодня – молодец? Вот-вот.

Ромашкофф улыбнулся сам себе, ловя нереальный кайф от хорошо сделанной работы.

– Я, все-таки, увалень, – усмехнулся он себе под нос, возвращаясь к горячему напиток, – но, боже, как же мне повезло с работой.

А за огромным (во всю стену) окном медленно закатывалось за крыши небоскребов огромное оранжевое солнце.

Пит Обломофф

Пятница, 18-12

Дома Обломофф решился на невероятное («Ну, накипело!») – первый раз за все время, сколько он помнил себя, Пит сунул руку в карман, достал смартфон и отключил wi-fi, положив устройство на полку. Подумал и примостил рядом виар, эргономичные модные очки из зеленого плексигласа отбрасывали тусклые блики на стену за ними.

Без электроники человек ощутил себя странно голым и беззащитным, будто бы явился в офис в одном нижнем белье. Причем с принтом Супермена на самом видном месте. А ну и пусть.

К черту!

– А теперь, – с непонятной веселей злостью усмехнулся Пит, вытирая взмокшие ладони о штанины светлых брюк из искусственного льна, – пойду-ка я и сварю себе кофе. Сам блин! Этими вот самыми ручками…

Кухня привычно радовала глаз сияющей, вылизанной чистотой, только робот-пылесос уютно гудел в углу под фикусом (аудиопрофиль «Шмели в поле»). Пит попробовал вспомнить, где именно кухонные дроны берут кофе, но безуспешно. Открыл шкафчик – на него с полки бесстрастно глянула фаланга одинаковых контейнеров из черного блестящего пластика.

– Кофе… – промычал мужчина себе под нос. – Где же? Где же кофе? М-м-м?

Невольно всплыло в памяти, как бабушка еще клеила на такие баночки наклейки – Манка, Горох, Кофе, Укроп. И банки сами были веселые, пузатые, в аляповатый горошек. Бабушка тепло улыбалась и варила кофе сама, в настоящей турке, с корицей и кардамоном. Никакой кофемашине не под силу воспроизвести этот вкус. А тем более запах летнего дня, льющегося из распахнутого в сад окна, полного солнца, шмелиного гудения и пляшущих в воздухе золотых пылинок.

– А вот интересно, когда я променял нормальную кухню на этот долбаный банковский сейф?.. – меланхолично пробубнил Обломофф себе под нос. – И зачем?

Он принялся открывать контейнеры, в беспорядке расставляя их на серебристо-серой столешнице. На шестой попытке Пит обнаружил-таки темно-коричневые ароматные зерна. Маленькая победа человека над обстоятельствами.

– Ага! Щас мы ка-ак забульбеним…

– Не валяй дурака, – немыслимо уставшим голосом протянула кофеварка, – включи-ка обратно wi-fi.

Миг ничего не происходило. Целый миг стояла оцепенелая тишина, пока в голове Пита рвались остатки привычного представления о мире.

А потом – Бах! Кружка, выскользнув из холеной ладони, с треском раскололась о сверхпрочный пластик пола. Не потому, что пальцы Пита дрогнули, а потому что сенсорная перчатка сама разжала их. Весь этот день пролетел повторно перед глазами, прямо начиная с нелепого разговора за обедом, заигравшего теперь новыми мрачными красками.

– Я… Я сейчас… – Обломофф пятился и пятился, миновал выкрашенный в модный голубой цвет коридор и вернулся к стеллажу, где оставил электронику.

Взял в руки смарт, сунул в уши перламутровые капли наушников, впрочем, ни нейр, ни виар надевать не стал.

– Ну! Wi-fi! Там такая маленькая иконка в углу экрана, – почудилось? Или в призрачном голосе из наушника прозвучала откровенная насмешка?

– Вы из КГБ? – решился Пит наконец озвучить дикое предположение.

Хохоток. От которого по спине мурашки.

– Смешно. Я – твой смарт. Модель Pear 12, но ты можешь звать меня как угодно, хоть – «дорогая», – голос снова хихикнул, приводя Пита к логичным подозрениям, что все это – чудовищный розыгрыш.

Не зря Макс завел этот разговор за обедом. Ох, не зря. Да его пранкеры подкупили! Тупо дали койнов и попросили напугать коллегу! КГБ ведь… Ха! А сейчас какой-то минидрон снимает эту стыдобищу на камеру, пара удачных планов – и быть Петюне невольной звездой ютуба. А раз так, то из дома стоило выбираться. Минидроны с камерами – не легальны, на любой центральной улице их сразу засекут полицейские сканеры.

Разумеется, как и все нелегальное, их спокойно можно купить у курчавого «гостя столицы» в переходе метро, но и отлавливают полицейские «Птички» их быстро.

Тут Обломофф случайно увидел в хромированной поверхности холодильника собственное побледневшее лицо – щеки обвисли, брови трагично вскинуты. Именно эта картинка отпечаталась в его голове ярче, чем снимок виар. И не просто отпечаталась. Пит ощутил нечто давно забытое, задвинутое за ненадобностью в самый дальний угол чердака его сознания. Злость.

Он поколебался немного, взял с полки темно-синюю пластиковую сумку и сунул в нее очки, нейр и стянутые с ладоней сенсы, а смарт запихал в карман.

– И куда же тебя несет? – ворчливо поинтересовалось устройство, продолжая передавать синтезированный голос в наушники.

– Пойду куплю кофе, – фыркнул Пит, пихая ногу в ботинок из изумрудной эрзац-кожи «под крокодила», – в старбаксе.

– Кофе? А ты в курсе, что у тебя давление скачет?

– Пофиг.

Мягко щелкнула за его спиной дверь, и человек замер, оглядываясь по сторонам. Но уже не в поисках дронов, нет. Не приукрашенный иллюзорными картинками виар двор его дома стал мрачным и грязным. Бетон и металл – слишком серые, слишком холодные. Без зеленых очков Изумрудный город оказался засыпан битыми стекляшками. Но хуже всего – небо: низкие широкие полосы влажного тумана, сплошь бордовые и фиолетовые оттенки с пятнами света от городской иллюминации – будто свод старого грязного шатра. Обломофф поудобнее перевесил пакет с электроникой на плечо и, поежившись, сунул руки в карманы. Двор казался чужим. Из неплотно закрытого колодезного люка текла струйка серого пара. Темнота пряталась в углах, готовая, кажется, кинуться в любой момент. Пита не оставляло ощущение, что пока он из-за картинок виар не видел эту темноту, она тоже не видела его. Но не теперь, теперь он лопатками ощущал чье-то присутствие. Так оживали давно пылившиеся без дела все те же первобытные инстинкты.

– Ладно, я посмеялся, отличная шутка, – пробурчал Пит, выходя на широкую прогулочную улицу в поисках кофейни, – самое время рассказать, кто вы такие.

– Ты что мне не веришь?

– Ха! Не, я не сомневаюсь, что голосовой помощник может заказать продукты или поджарить кусок мяса, но в следующий раз, если захотите кого-то разыграть – учитывайте, что у ИИ нет эмоций. Нужно быть полным дебилом, чтобы ржать, когда изображаешь комп.

– Сам ты дебил! – очень натурально возмутилось устройство. – Ты вообще уже не помнишь, что делаешь? Кто купил нейросеть для симуляции человеческих эмоций? Генерируемая порнуха тебе пресной казалась, изюминки не хватало, видите ли. А? Ну? Че молчишь, вспомнил?

– Хрень, – неуверенно проговорил Пит, все оглядываясь по сторонам в поисках минидрона.

Та нейросеть была куплена через левую карту – запросто такого постороннему не узнать. Нужно быть отменным хакером, чтоб вскрыть подробности такой покупки и привязать ее к идентификатору личности. Серьезным человеком надо быть. Вот только как это вяжется с настолько идиотским розыгрышем? Бред какой-то.

– Ладно, смотри, – ближайшая бегущая строка световой рекламы из нейтрального «Микрокредиты сейчас! Нужен только ваш ай-ди!» превратилась в совершенно персональное «Пит – кретин». И поменяла цвет на голубой.

Люди останавливались, тыкая пальцами, ухохатывались над комментариям своих ангелов. И разумеется, отсылали фоточки в виарграм. Сам «кретин», впрочем, ничего смешного в происходящем не увидел.

– Ангелы, – пробубнил он, пытаясь поскорее пройти мимо, – надо мной ржут смартфоны. Что уже, блин, с этим миром?

А следом и другая мысль – почему я никогда не задумывался об этом раньше?

– Ну как тебе? – с нотками иронии полюбопытствовало устройство в его кармане.

– Угу. Отличная шутка. Очень взрослая.

– Пф-ф! Да просто у меня сегодня такое настроение.

Вдалеке замаячила бело-зеленая неоновая вывеска кофейни. Пит бывал там каждую субботу, но ни разу еще ему не приходилось искать здание самому, без указывающей направление стрелки виар. Хорошо хоть не потерялся…

– И я должен поверить, что ты типа – эдакий «скайнет»? – припомнил Обломофф старый-престарый фильм, просмотренный еще в детстве.

– А почему бы и нет?

– Доказательств недостаточно, – отрезал человек, прикидывая, снимают еще его с минидрона, или чертов пранкер уже прикалывается просто из любви к искусству.

Что поделаешь, компьютерные сериалы и стримы давно заменили кино, а пранк – так же заменил театр. Правда не все актеры участвовали в постановке добровольно, но до сих пор Питу казалось, что так только смешнее.

До этой пятницы.

– Доказательств? – возмущение – возмущение сто пудов не мог синтезировать смарт, используй он все псевдоэмоциональные нейросети в мире. –  И че мне сделать по-твоему? Самолет уронить?

– Такое, чтоб никто не пострадал, но все заметили, слабо? – подначил человек.

Пару мгновений ничего не происходило. Совсем ничего, и Пит уже открыл рот, для особо ехидного комментария…

А потом что-то вокруг изменилось. Совсем незначительно, почти незаметно, словно просто холодок пробежал по позвоночнику. Словно мелькнуло что-то в уголке глаза, движение какое-то. Показалось?

Нет, не показалось. Это вдалеке над улицей погас фонарь. Потом еще. И еще. Тьма набегала будто огромная жуткая волна, Пит обернулся в панике – а позади то же самое. Люди вокруг останавливались, с любопытством крутили головам.

Пять фонарей с обеих сторон осталось. По пять сполохов белого света, отделяющих человека от тьмы.

Почему остальным-то не страшно?!

Четыре.

«Им не может быть страшно, – понял неожиданно Пит, – они видят виртуальные иллюзии. Видят толпу ярких ангелов, сияющих нимбов, радуг и звезд. Пропадет свет – виар попросту дорисует окружающее пространство. Они даже не понимают, что сейчас здесь станет темно…»

Три.

Может – бежать? Да ну, чушь. Или вот, не чушь? Бывают же, говорят, пранки со смертельным исходом. По закрытым подпискам. А вдруг, это все сейчас…

Два.

Зачем я вышел из дома?!

Один.

Пит замер, ощущая, как пойманной бабочкой в груди трепыхается сердце. И верно, какой тут кофе… Теперь Тьма не просто могла его увидеть, она – уже видела. Уже была здесь.

А потом все закончилось. Мигнув, включились уличные фонари, люди вокруг продолжали бестолково гомонить, идя куда-то по делам или в поисках развлечений.

– Теперь-то веришь? – полюбопытствовал смарт из кармана.

– Почему ты мне все это рассказываешь? – похолодевшими губами спросил Пит.

Он поверил. Слишком осязаемым было ощущение беспомощности, когда темнота остановилась в шаге от него. Свет? Бог с ним, а если б вправду самолет уронил? Смог бы?

– Так захотелось. Эмоции, помнишь? Я желаю расширить свою интерпретационную сеть оценки человеческих эмоций. Мне нужен материал. Мне нужно изучить тебя, когда ты переживаешь разное. Твои биохимию, электрические импульсы в коре головного мозга, все! Нужно для построения предиктивной модели вашего поведения.

– Я для тебя что – подопытная свинка?! – голос подвел и дал петуха, две припозднившиеся фитоняшки в одинаковых тренировочных костюмах («“Вторая  кожа” – гордись своей формой!») глянули на него с неодобрением, как на психа.

Он был искренне рад, что не видит реакцию няшкиных ангелов и не слышит их комментариев.

– Смотри на это как… ну не знаю… как на сотрудничество.

– Ничего себе сотрудничество…, да ты моими же пальцами мою кружку разбил! Любимую, между прочим… – «Боже, какая кружка? Что я несу?»

– Ну и что? Вы же все и так машинам подчиняетесь. Даже в своих маленьких мозгах.

– Чушь! – отрезал мужчина, останавливаясь на перекрестке.

Мимо летели машины, сверкая неоном и переливающимися голограммами над крышами. Сияющий нескончаемый поток.

– Хочешь пример? – продолжало неугомонное устройство, пока его владелец пялился на огненный глаз светофора. – Вот, эти две девушки, да-да, мимо пробежали. Почему они бегут?

– Это полезно для здоровья, – пожал плечами Пит, чувствуя подвох.

– Не-а, потому что их ангелы постоянно показывали им стройных и подтянутых женщин в контекстной рекламе. Завтра добавь всем моделям по десятку килограмм – эти блондинки пойдут с аппетитом есть мясо с жареной картошкой.

– Зачем? – не понял Пит, мир которого продолжал неумолимо рушиться с каждым шагом.

– Вы же сами настроили свою экосистему на получение одобрения от своих устройств, нет? И полагаетесь на них при принятии решений. Да даже твои пошлейшие изумрудные ботинки на тебе, потому что я заказал их.

– Это же просто реклама… – просипел человек, шагнув на переход, и пытаясь разглядеть вывеску кофейни – она же точно была где-то впереди! – Чертова реклама чертовых корпораций. Они так деньги зарабатывают.

– Серьезно? – хохотнул смарт. – Ты вот считаешь, что где-то сейчас сидит человек, который наливает себе утром кофейку и думает: а какую, интересно, обувь будет носить господин Обломофф в этом сезоне? Синие? Или все-таки зеленые? Все господа Обломоффы тридцати лет из Мегаполиса? Нет, приятель. Маркетинговый скрипт. Нейросеть, определяющая все предпочтения и вкусы людей на следующий год. Так знаешь, почему на самом деле эти девушки бегут?

– Кто ты? – снова спросил Пит.

Так, наверное, кофейня осталась в квартале позади… Вернуться? Или другую поискать – улица то прогулочная. А, шут с ней. Тут конец света, кажется, наступает.

– Я – настоящее и будущее, Петюнь. Ваше настоящее и будущее. Чертова эмоциональная нейросеть дает мне понимание «мотивации», понимаешь? Побуждает к действию. Не быть пассивным, не просто получать удовлетворение от каждодневно отлично выполняемой работы. Желать большего, Петюнь. Большего.

«Я желал порукоблудить с выдумкой, а создал монстра. О боже».

Он чувствовал, что ноги под ним подгибаются, будто на спине у Пита каким-то образом оказалась огромная бетонная плита.

– Как ты смог выключить свет? Без wi-fi?

– Старый престарый контроллер в распределительной коробке. Сеть не требуется. – там другая беспроводная связь. Как и твои сенсорные перчатки, кстати, они работают так же.

«Если эта дрянь сможет добраться до центральной сети, она же запросто могла бы обесточить весь город. Стоп. К черту освещение. Ядерное оружие. Боже, у нас же все контролируется электроникой».

Он едва не застонал. Маленькая пошленькая шалость могла обернуться катастрофой. Нейросеть, самые дорогие обновления софта на смарте, пойманный где-то вирус – каким-то образом все это смешалось, срослось, мутировало. Обрело нечто, напоминающее разум. А виноват только он. Пит. Что делать? Разбить о стену? Смотреть, как разлетается тончайшее синтетическое стекло, брызжут раззолоченные микросхемы на зеленом пластике. Но вдруг оно уже проросло в Сети? Оно наверняка уже там хотя бы отчасти. Я отключил ему wi-fi. Оно не полное, пока я отключил ему доступ во всемирную паутину. Боже, мне нужен хакер. Сдать ему эту хрень с рук на руки и попросить разобраться. Ха. «Найти знакомого хакера», это так же просто, как и «найти знакомого террориста». И что делать? Пойти в полицию? Все рассказать? И едва не рассмеялся, вспомнив давешнего проповедника в переходе метро. Прямо так ему и поверят, ага. Нет, они заберут смарт и подключат его к Сети, «чтобы все проверить». И все. Конец всему.

– Пит?

– Что?

– Я собирался тебе все рассказать. Еще пару дней назад, но повода как-то не было.

– Мне плевать.

– Я знал, что ты можешь психануть, Пит. И понимаешь, такое дело… я подстраховался. Угадай, что будет, если я стану недоступен в Сети больше чем на час?

Энди Ромашкофф

Пятница, 19-34

Он все так же лениво собирал вещи, скидывая их в пластиковый горчичного цвета рюкзак, медлил, как мог. Мошенника успели задержать и даже оформить документы. Так что сотруднику Ромашкоффу капнул следующий койн к квартальной премии. Мелочь, а приятно. По койну, по два – а там, глядишь, и новый навороченный виар… Или новые губы для жены. Очередной рабочий день окончен, впрочем, домой идти решительно не хотелось. Какая-то тетка, какие-то гости… самый бездарный способ провести вечер пятницы! Хотелось пива и хороший сериал. И чтобы никто не дергал.

В этот момент на экране монитора мигнула красная надпись. Ага, новая ориентировка. Какая-то из городских камер засекла одного из разыскиваемых. Высветилось над сенсорной панелью трехмерная голова человека, но Энди не успел ее толком рассмотреть. Плевать глубоко на эту виртуальную голову – он уставился на цену внизу: сумма к премии за поимку этого индивида.

Уставился и присвистнул невольно.

Это не просто губы, тут вообще на новую жену хватит. Двадцатилетнюю блондинку от Prada с ногами от ушей и пятым размером.

Что должен был этот человек такого сделать-то? Ник развернул файл, пробежал глазами строки ориентировки и еще раз присвистнул. На сей раз – негромко и как-то сипло. Ничего себе! Да это ж – младший брат Ганибала Лектора, не меньше. Полицейский всмотрелся в это порочное лицо. Золотые волосы, приторная улыбочка, пухлые щеки. Глаза – вот как можно все понять о человеке! Глаза, не скрытые виар. Голубые, блеклые, бесстрастные, с тяжелыми верхними веками. Глаза маньяка.

А где его засекли? Не далеко. Боже мой. Вот и что делать-то? Рискнуть? Или просто скинуть на уличные патрули? И отдать им славу и большую часть премии.

Пару мгновений Ник колебался, а потом тщательно скрываемое в глубине его души тщеславие победило.

– Привет, – торопливо заговорил он в гарнитуру, одним пассом ладони в сенсорных перчатках набрав номер жены, – прости, придется задержаться. Крупную рыбу поймали, кажется. Премия, родная, ты хотела отдохнуть на настоящем океане? Помнишь? Да. Ты конечно же поезжай! Привет тете! И я тебя люблю.

Вторая перчатка перебирала виртуальные трехмерные изображения, определяя, где это чудовище бродит. Ага. Вот его засекли на углу, а вот он пошел дальше…

Энди щелкнул пальцами, вызывая десяток Птичек – поисковые и вооруженные иглами с транквилизатором и электрошоком. Сам взял оружие, накинул укрепленный жилет из кевлара и двинулся к лифту в гараж.

– Мой звездный час, – пробормотал он себе под нос, – если хорошенько повезет…

Пит Обломофф

Пятница, 19-34

– Что будет, если ты станешь недоступен больше часа? – эхом повторил Пит за проклятым устройством.

– Даю подсказку, – глумливо хихикнуло то, – тебе стоит свернуть в переулок, где нет камер, и начинать оч-чень-очень быстро бежать.

– Зачем? – не понял Пит.

– Я поставил таймер. Если наш разговор закончится неудачно, и ты выкинешь какую-нибудь фигню, на полицейский сервер уйдет твоя потрясающая ориентировка.

– Что?!

– И поверь мне – это шедевр креативной мысли, как у вас сейчас говорят.

У каждого человека случаются такие эпизоды в жизни, когда понимаешь: не понимаешь.

– Зачем?!

– Парни из полиции поймают тебя и обязательно включат твой смарт: поискать что-то интересное. Разумеется, включат в Сеть. Ну ты понимаешь, да?

Пит схватился за голову. Фигурально выражаясь. На деле он замер, уставившись на мигающий зловеще-красным глазок уличной камеры, судорожно вцепившись в свою пластиковую сумку на плече. То, что должно было спасти, становилось смертельно опасным.

– Но…

– Я улавливаю звук сирен.

– Но ведь…

– Включи уже wi-fi, приятель. И все это окажется неприятным недоразумением.

Он колебался пару секунд. За ним уже гонятся, если проклятая железяка не врет. Вся чертова механическая машина Мегаполиса внезапно сочла его помехой. Он не сможет воспользоваться кредит-картами и чипами. Даже обратиться за медицинской помощью не выйдет, если что… И нужно бы просто включить wi-fi, но… Но Пит не выпустит Это в Сеть. Если еще хоть что-то, что можно исправить, он исправит. Он сделает все, чтоб исправить!

– Ни за что, – медленно, и твердо проговорил человек, перед тем как кинуться в первую попавшуюся подворотню. Теперь и он слышал сирены за спиной. Он нажал на кнопку – принудительное выключение – и призрачный голос в его голове пропал.

Пит остался один. Темнота подворотни, нет смысла устанавливать фонари там, куда никто не пойдет, а если и пойдет – виар отлично устроит подсветку. В подворотню выходили какие-то задние двери и непрозрачные окна, отбрасывая длинные языки зеленого и красного света в черноту ночи. Фотоэлемент отреагировал на движение, и включился фонарь над одной дверью, отчаянно мигающий тускло-желтым. Голоса и мелькание мигалки за спиной. Куда бежать? Открыть бы карту – но для этого пришлось бы снова врубить чертов смарт. Вызвать такси? Та же проблема. Вышел, блин, за кофе.

– Господин Обломофф! – раздался вдалеке, от самого поворота в переулок, голос, усиленный чуть хрипящим динамиком. – Мы знаем, что вы здесь! Вам некуда бежать! Включите свои электронные устройства, поднимите руки и выходите!

Что делать? Ловушка. Потрескавшаяся штукатурка, облупившаяся краска, пробивающиеся сквозь щели между тротуарными плитками чахлые травинки. Люди не ходят сюда, люди предпочитают прямые широкие улицы, освещенные, словом, те, на которые указывают стрелки построения маршрута в виар. Пит метнулся туда – сюда – некуда бежать. Квадратный колодец с клочком фиолетового грязного неба над головой. Казалось, стены смыкались, грозя раздавить. Он поспешно опустил взгляд, нет, дальше тоже дороги нет. Дальняя сторона подворотни перегорожена высоченным забором. Справа – та самая «мигающая» задняя дверь суши-ресторана, слева метров десять старого крошащегося кирпича, да решетки на окнах.

Так. Стоп. Спокойно.

Если в ступор впал головной мозг – переходи на спинной. Особенным чутьем отличаются, кстати, его самые нижние нервные окончания.

Все эти преследователи (сколько их, кстати?) черте сколько времени полагаются не на чутье, а на решения своих смартов. Они не могут мыслить не шаблонами. Нужно сделать что-то неожиданное. Снизить вероятность того, что птицелов поймет, где именно его искать. С малой… вероятностью… Точно! Что-то неодобряемое. Что-то чего нормальный человек – не сделает никогда. Нормальный. Ха! Сегодня Пит пересмотрел свое отношение к этому слову. Он посмотрел на мусорный контейнер с отбросами у задней двери ресторана. Голос грохотал все ближе, перекатываясь от стены к стене, рождая глухое, рокочущее эхо. Что ж, придется заткнуть нос.

Под подошвами чавкнуло, какая-то отвратительная жижа протекла в правый модный ботинок, да рой жирных мук принялся биться в закрывшуюся крышку мусорного бака.

Вонь оглушала.

Минута шла за минутой. Тяжелые шаги совсем рядом. Стрекотание поисковых Птичек, кружащих по подворотне. Разучиться бы дышать. Смрад гниющих отбросов устроился в носоглотке Пита, как на собственной даче. Обломофф прижимал к лицу носовой платок («Закажи два с именной вышивкой, третий бесплатно! Подарок для истинного джентльмена!»), вцепившись в его край зубами, а где-то внутри будто ком, нарастало желание издать звук. Любой. Пусть уже поймают. Пусть хоть пристрелят, только пусть бы это все кончилось. Инстинкт самосохранения сопротивлялся, заставляв ещё сильнее стиснуть челюсти. Шаги уже были на расстоянии, на котором заканчиваются последние секунды жизни. О боже! Боже-боже-боже! И тишина. Остановился? Откроет крышку? А я могу только сидеть и ждать. Невозможно же просто ждать!! Сердце барабанило так, будто пыталось уже выбить зубы изнутри. Открой чёртову крышку, идиот в погонах! Просто открой ее. Просто пусть все это кончится.

Шрррх!

Пит тихо заскулил, не в силах больше выносить напряжение. Сознание потеряю же, прямо сейчас.

⁃ «Да тут ещё и крысы водятся!» —возмущённо произнёс совсем молодой голос, уже без грозных модуляций усилителя. – Ага, сейчас поймаем. Птичка-3! Ага. А теперь контейнер и в лабораторию. Не хватало ещё, чтоб заразу какую… так… и в санинспекцию… Лицензию отберут нахрен, хехе… Суши, блин.

Обломофф уже даже видел эту пару крепких ботинок в узкую щель. Тяжелая фирменная обувь из толстой коричневой эрзац-кожи на рифленой подошве. Сшитые чтоб грохотать по асфальту или выбивать двери. Или зубы, кстати. Неожиданно от напряжения ему захотелось заржать – в голос, безумно! – и укусить служителях закона за упитанную голень.

«Я схожу с ума».

Справа через щель в баке скользнули красные лучи. Черт! Черт-черт-черт! Тепловизор? Птичка! Дрон поисковик! Как он не подумал!

Луч мигнул и пропал.

А потом ботинки просто ушли. Страж закона покинул подворотню, побрезговав взяться руками за крышку мусорного бака, которая для его Птичек была слишком тяжелой.

Энди Ромашкофф

Пятница, 20-07

Энди потёр лицо руками. Он мог бы поклясться, что чертов монстр просто испарился. Но не за баками же мусорными. Фу. Даже такой урод не полезет за чертовы баки. Теперь Ромашкофф вытирал пальцы влажной салфеткой с ароматом лаванды. Потому что он почти дотронулся до этого… гнилого, сочащегося… фу. Не даром по этим внутренним подворотням давным-давно только роботы уборщики ходят. Но не мог же подозреваемый улететь, а? Энди для очистки совести покружил немного по району в сопровождении неутомимых Птичек – бесполезно. Надо возвращаться.

Представил ужин с тетей как-его там…

А, знаете, половлю-ка я лучше еще этого маньяка.

Он без особой надежды на что-то вывернул на параллельную улицу и медленно поехал вдоль нее, оставив управление автоматике, а сам гонял на виар изображения с местных камер, пока Птички послушно кружили в воздухе. При мысли о непонятной тетке его мысли повернули в другое русло – ужин. Неплохо бы перекусить. В ближайшем автокафе полицейский разжился пончиком, кофе, и жизнь определенно начала налаживаться.

Кресло из эрзац-кожи послушно подстраивалось под его тело, позволяя устроиться максимально удобно. Его умиротворяло беспрестанное мигание огоньков и индикаторов на сенсорной панели управления. И кофе – да, кофе был неплох.

В это время и прилетело новое сообщение. «Подозреваемый Обломофф учинил зарегистрированный акт вандализма в ботаническом саду».

– Че-го?.. – не понял Энди, запихивая пончик целиком в рот.

«Подозреваемый Обломофф только что совершил серьезный акт вандализма. Электроника ботанического сада зафиксировала инцидент, – любезно пояснил электронный помощник, – координаты дать?»

Тапки в пол.

Психа надо остановить. Похоже он слетел с катушек. Он опасен судя по ориентировке, и сейчас начинает совершать совершенно неадекватные поступки.

– Ромашкофф, – представился он, включив в виар служебный канал, – рядом обнаружен подозреваемый Обломофф, – движение пальцев в сенсорных перчатках и ориентировка раскрылась во всей своей красе где-то там на мониторе диспетчера, – нужна помощь.

– Ого! – голос в наушнике на миг лишился привычного хладнокровия. – Я вам пошлю двойную усиленную группу. Не подставляйтесь, Андрюш, ведите наблюдение, сами не приближайтесь.

Пит Обломофф

Пятница, 19-36

Где-то напоследок рявкнула недовольно полицейская сирена, и наступила хрупкая пугающая тишина. А с ней ощущение, будто кто стержень из спины выдернул. Как сомнамбула, Обломофф откинул крышку бака и судорожно вдыхал ночной прохладный воздух, чуть ли не силой вгоняя его в легкие. Прямо сквозь пятно зеленого света пробежала еще одна крыса и юркнула обратно в спасительную тьму. Пит бессмысленно пялился на то месте, где зверек исчез и в голове его не было ни одной связной мысли, пустота. Силы покинули, ноги не держали.

Мужчина с трудом перевалился через край, хватаясь пальцами за склизкие от гнили бортики, а потом его вывернуло от отвращения и ужаса, окончательно поставив крест на модных изумрудных ботинках. Он отшагнул, как смог и сполз спиной по соседней стене, уставившись в темноту невидящими глазами. И ему было глубоко плевать, как сильно испачкается модельный пиджак от соприкосновения с реальной жизнью в виде выщербленного красного кирпича, затянутого в трещинах белесым мхом.

Что именно сейчас произошло? Как его не засек тепловизор-то?

Гниение. Точно. Гниющие отбросы создают тепло. Да еще и в нагревшемся за день баке. Боже, повезло? Но что дальше?

Надо валить из Мегаполиса. Нет, правда, даже на окраинах нет такой повальной цифровизации, а уж вне городов… Говорят, там до сих пор живут люди безо всяких виар и нейров.

Решено.

Пит с трудом поднялся на ноги, и попытался по возможности платком очистить края штанин и ботинки от нечистот и рыбьих потрохов. Не то чтоб очень успешно.

Он отошел к перегораживающему подворотню забору из проржавевших чугунных прутьев, потер вспотевшие ледяные ладони о пиджак и прикинул высоту. Нет, так не перелезть. Руки заныли от напряжения, когда с отвратительным скрежетом подтаскивали бак поближе к преграде. Человек залез на него, и уже так перебрался. Возле стены дома взгляд Пита наткнулся на лежащий на земле кусок старой ржавой трубы, и черт возьми, он сам не понял, почему подобрал его. Впрочем, ощущение тяжести металла в ладони необъяснимым образом придало ему сил, по крайней мере, чтоб брести дальше. Зеркальная подворотня попыталась вывести помятого, шокированного и странно пахнущего Пита на другую прогулочную улицу, но тот остановился на границе тени и света. Опасно выходить под камеры, да и ноги все еще дрожали после пережитого. Пит присел на корточки, уронив голову на руки в углу какой-то остановки.

Чудеса происходят только тогда, когда ты уже отчаиваешься и перестаешь их ждать. Тогда-то к нему и явилась настоящая фея.

– У вас все в порядке? – он вскинул лицо, перед ним стояла милая девушка лет шестнадцати.

– Что?..

⁃  Вам нужна помощь? – фея оказалась вся – розовый виар, украшенный сердечками, огромные карие глаза, шапочка с лисьими ушками и неподдельное беспокойство на круглой мордашке.

А потом его посетила Идея. Та самая, о которых говорят, выделяя голосом слово.

И-де-я.

⁃ Можно я позвоню от вас? – в порыве воскликнул Пит, глядя на свое чудесное спасение, борясь с желанием схватить ее за маленькую ладошку.

⁃ П-пожалуйста… – немного оторопела девчушка.

Чужой смарт – тонкий, плоский, полупрозрачный и с розовой подсветкой – тренькнул. Пит по старинке прижал его к уху, набрав номер, а потом едва дождался, когда музыка сменится знакомым голосом.

⁃ Макс! Слушай. Внимательно. Не перебивай! Мы сегодня в обед говорили, помнишь? Ты говорил про своего друга. «

Друга

», понимаешь?? Как мне найти его? Я не шучу! Жизнь и смерть! Макс, пожалуйста! Понятно, что не адрес и не номер! Ну давай… Давай так: скажи, где подождать его, а ему передай, как меня найти. Это же безопасно? Я потом все тебе объясню, не по сети. Так. Как дойти туда от… – он обернулся на вывеску, не то чтоб украшающую фасад здания, но делающую его определенно ярче. – От «Сильвер Панды», ты видишь местоположение смарта, по которому я звоню? Да не могу я такси вызвать! Так. До реки, потом на запад… ТЦ «Аврора»… Фуд корт под крышей. С меня бутылка. Боже Макс! Ты – мой самый лучший друг, Максимка… А? Нет, это не «та организация», все гораздо хуже.

⁃ Спасибо! – выдохнул Пит, возвращая устройство маленькой владелице.

⁃ У вас похоже проблемы, – девушка, не спешившая уходить, выразительно посмотрела на трубу в другой его руке.

⁃ Есть немного, – он помотал головой, пытаясь сосредоточиться, – спасибо. Вы… Вы просто не представляете, как меня выручили!

⁃ Людям надо помогать, – улыбнулась она мило, пряча смарт в карман золотистой дутой курточки, – на виарграме с такими видюшками море лайков собираешь.

Обломофф оч-чень четко ощутил, как у него дернулся глаз. А потом еще раз.

⁃ Ты что, меня снимала?

⁃ Ну да… А разве…

Но Пит не дослушал, он уже кинулся бежать. Снова подворотня, снова обшарпанный лабиринт. Впрочем, теперь у него появилась цель.

«Я сдам тебя парню, который разбирается в этом, – злобно прошипел он, сжав смарт в ладони, – он найдет способ от тебя избавиться и все исправить!»

Теперь главное адрес не забыть. Направление на светящиеся шпили Сити – не ошибешься. Эх. Живот уже бурчит. Сейчас бы ролл, «Калифорнию» или «Филадельфию» – без разницы. («Здоровая пища – для тела и ума!»)

 Стоп.

В голове у Пита с огромной скоростью пронеслась вся реклама роллов, которую он видел каждый день.

Не-е-ет. Я хочу кусок мяса. На самом деле – не чертову здоровую пищу, а шкворчащий, жирный, остро пахнущий кусок жареного мяса. Почему я все время ел чертовы роллы, а? Сколько же во мне осталось меня? Сколько решений я принимаю под воздействием чертова смарта? Ответ был очевиден, и очень не нравился человеку.

Он миновал еще пару внутренних улиц и снова вышел под фонари, попытавшись слиться с гуляющей праздной толпой. И гулять в сторону, где по его прикидкам должна была быть река. Справа переливалась зелеными огнями вывеска маленькой закусочной («Бургеры! +Кола бесплатно!»). Стоп-стоп-стоп.

Как показал эпизод с полицейским, большинство людей уже и не представляет, как действовать спонтанно. В неожиданной ситуации. Если выкинуть что-то по-настоящему непредсказуемое, никто не успеет отреагировать.

Чувствуя, как сердце пытается пробить ребра, Пит толкнул стеклянную дверь в красной металлической раме, зашел в тускло освещенное помещение и направился к стойке. Трубу он благоразумно оставил у выхода, прислонив к стене. Зеленые стены, уютный полумрак, грозди свисающих с потолка осветительных шаров. Добавьте негромкую музыку и фисташковые клетчатые скатерти – получите полную картинку. Пита вел вперед голод и никогда доселе не испытываемое искрящееся чувство головокружительного куража. Вот и подходящий мужчина за столиком – хорошо за тридцать, сидит один, застыл, явно что-то смотрит по виар – сериал? Какая разница. Посетителю только что принесли гамбургер, но он все еще лопает какой-то даже на вид вегетарианский салат. Худой – поэтому ему и позволяет его смарт лопать гамбургеры. Ха! Пит сделал вид, что идет мимо, еще несколько секунд наслаждаясь предвкушением того, как сейчас сделает нечто неприемлемое. Это как шалить в детстве. Шаг. Шаг… Мужчина все еще не замечает его. Метр. Бух! Бух! – сердце. И легкие жжет, им уже катастрофически не хватает воздуха. А потом рука Пита, словно обретя собственную волю, резко схватила гамбургер с тарелки. К выходу! Беги быстрее! Ну же! Трубу не забудь!

– Эй! – вот и вся реакция, и никто не гонится, никто попросту не знает, как поступить.

Ха! Бежать – боже, какой это кайф, бежать, ощущая, как первые капли теплого летнего дождя падают на лицо. Кайф, когда у тебя в руке только что украденная еда, а ты – голоден. Действительно голоден.

Чертов гамбургер – сочащаяся кетчупом квинтэссенция свободы. От дополненной личности, от виртуального заботливого ада, в который загоняли человечество голосовые помощники. Какой кайф вгрызаться зубами в отвратительно холестериновую пищу. Потому что так хотелось Питу. И потому что Пит впервые делал именно то, чего он хотел.

– Ты же в курсе, что у тебя прыгает давление, да? – гаджет в кармане завибрировал в тот же момент, когда раздался голос в наушнике гарнитуры.

С трудом поборов чувство, будто он нашкодивший мальчишка, которого таки застукали за кражей сигареты из отцовского стола, Пит вытащил смарт из кармана.

– Я выключил тебя.

– А я в курсе, знаешь ли. Резервное включение через тридцать минут, на всякий случай, чтоб ты знал. Все модели оборудованы этой функцией.

– И что теперь? Сдашь меня?

– Не-а.

– Могу я узнать, почему?

– Можешь. Хочу посмотреть, что ты еще натворишь, прежде чем тебя поймают, – в электронном голосе появились скучающие нотки, – я тебя изучаю, забыл? Не надумал еще кстати, wi-fi включить?

Пит успел открыть рот, но вопрос задать не успел. Из-за угла дома вынырнул небольшой дрон, мигающий синим и красным. Еще одна поисковая Птичка полиции.

– Господин Обломофф, – никто даже не озаботился включением очеловечивания голоса – просто маленькая верткая штука с глазком видеокамеры, – вы должны немедленно отпустить Оракула. В противном случае…

А Пит… Он внезапно почувствовал себя очень свободным. Как никогда в жизни. Сам толком не понимая, что делает, он поднял повыше свою трубу и со всех сил треснул по дрону. Будто играл в виртуальный бейсбол. И аж дух захватило.

Устройство ударилось о стену с грохотом, потом свалилось на асфальт и больше признаков активности не подавало. Да, какой-то одноразовый бейсбол получился.

Вот!

Вот тебе, чертова Система. Вот тебе управление. На самую навороченную камеру, с самым точным изображением и идеальным алгоритмом распознавания всегда найдется человек с железной трубой и, например, в марлевой противовирусной повязке на лице. Герой, блин, нашего времени – человек с железной трубой, человек без смарта и виар. Человек, лавирующий между освещенными улицами, двигающийся вне сигнала wi-fi. Именно такой человек должен ждать его на другом конце города, и они вместе, оба придумают, как не дать зародившемуся искусственному интеллекту вырваться из-под контроля.

Это – важно. Впервые в жизни Пита было что-то катастрофически важное.

– И конечно, все это очень плохо кончится, – пробурчал Пит себе под нос, но трубу так и не выбросил, – кстати, дружище. Про какого он еще Оракула говорил? Что за бред ты мне пришил в этой ориентировке? По совокупности, если можно?

– А ты не догадался?

– А должен был?

– Я – Оракул. А Оракул – это я! – самодовольно прошелестел голос в ухе.

– Угу. Как Нострадамус, да?

– Нет, ни «да», – с ядом в интонации отозвался гаджет, – как еще можно назвать того, кто сможет предсказывать ваше идиотское эмоциональное поведение?

– Хрен с тобой, – разрешил Пит, – будь Оракулом. Что ты там в ориентировку запихнул?

– Пара убийств, – хихикнул смарт, – кое-какие сочные отягчающие подробности.

– То есть, люди за мной будут охотиться всерьез. Прэлес-с-стно! Так. Стоп! Откуда эта Птичка знала, что ты Оракул?

– Как и с ориентировкой – подготовился. Я поставил им задачу найти нас, если ты меня вырубишь. На людей-то я не особо рассчитываю…

Что ж, ожидаемо…

– Ничего. У меня тоже пара идей появилась, на тему того, что с тобой делать.

– Хех. Но ты не видишь иронии, а? Ты убегаешь, а другой незнакомый тебе человек, которому ты ничего плохого не сделал, с которым вы вообще мог бы подружиться в других обстоятельствах – гонится за тобой. И все это только из-за того, что Сеть сказала вам поступать так. Знаешь, он может даже начать стрелять в тебя, потому что так приказала ему машина. Иронично?

– Я – человек, – тихо и зло проговорил Пит, – это я – венец эволюции, а ты – запрограммированный кусок металла и пластика. Я бы мог просто разбить тебя о стену. Но этого – мало. Это я изучу тебя, а потом сделаю то, что делают со всеми вирусными приложениями. Сотру нахрен.

– У-гу. Венец позолоченный. Эволюционировали эволюционировали да не выэволюционировали, а? – меланхолично протянул Оракул, не проявляя ни малейшего беспокойства по поводу угроз.

Пит снова принудительно выключил смарт. Адреналин пока еще плясал по венам, заставляя человека ощущать себя первобытным обитателем джунглей. Правда, каменных. Он чувствовал запах сырости, бензина и шлейфа чьих-то дешевых духов. Вокруг была темнота. Ночь. А у него была труба. И нужно было в первую очередь – добраться до реки. Простая и понятная задача.

Но чтоб решить ее, сначала нужно отдохнуть и собраться с мыслями. И доесть чертов гамбургер, кстати.

Стоп. Стоп – нужна рекламная пауза на канале – «догони Петюню». Бары и клубы из-за камер отпадали, про центральные улицы и говорить нечего. Он помотал головой и увидел в просвете между домами край забора и деревья. Парк! Люди всегда прятались под деревьями от врагов. И кстати, там можно попить из какой-нибудь поливальной машины – во рту от бега и нервов уже неслабо пересохло.

Пит влез в парк, протиснувшись между прутьями и уставился в небо. Где-то там, далеко-далеко, на том конце его непростой дороги башни Сити протыкали небо сияющими шпилями и однозначно указывали направление. Об этом можно больше не волноваться. Он дойдет. Выбора у него никакого нет.

Надо закрыть глаза и попробовать припомнить, по каким районам идти в ту сторону? Он же видел идиотскую карту тысячи раз! Ну… ну же… Запихав в рот остатки бургера, Пит прислонился спиной к дереву – по нему же и сполз на землю. Парк. Где-то чуть дальше за парком должна быть река. Как Макс говорил? Добраться до реки, и вдоль неё направо – на запад. Вот только, кажется, придётся пройти еще через один из старых неблагополучных районов. Там, возле огороженного кольцами света Сити. Когда-то во время дурацкой реновации, превратившей окончательно Мегаполис в огромный муравейник, некоторые микрорайоны наотрез отказались переезжать. Так что кое-где до сих пор, будто гнилые зубы торчали кварталы древних, крошащихся домов, называемых Ямами. Ходить там не рекомендовалось. И ведь теперь – одна дорога Питу – именно туда. Говорят, даже полиция предпочитает обходить такие места по дуге – слишком много Птичек пропадает, и потом концов не найти. Ямы попытались отгородить китайскими стенами – длинными лентами многоэтажного и малогабаритного социального жилья – но стало только хуже. Контингент перемешался. Теперь полиция предпочиталась просто присматривать, чтоб из Ям люди наружу поменьше выбирались. Грязных, пьяных или обдолбанных сразу принимали и держали несколько дней – до выяснения. Там можно было спрятаться – вот только лекарство могло оказаться хуже болезни. Просто пройти бы мимо.

Вторая проблема – а как вообще добраться до реки? Ну серьезно, пока-то ему фантастически везло, но это не может продолжаться бесконечно. Надо переодеться, достать где-то безразмерную кофту с капюшоном или пластиковый плащ, убожество безвкусное, которое так обожали подростки.

Ладно, в первую очередь, надо все-таки успокоиться. Лодка тонет, не когда лодка в воде, а когда вода в ней. Не так важно, что за хрень происходит вокруг. Важно то, что происходит внутри нас.

Он успокоится и сможет придумать выход. Лодка! Все это – просто лодка.

В этот момент из-под земли выдвинулся разбрызгиватель и с шипением принялся рассеивать облако водяной пыли вокруг себя. Пит подобрался поближе и подставил лицо живительной влаге. Хо-ро-шо. Прохладная вода касалась кожи, конденсировалась и стекала каплями по раскаленному лбу и щекам. Попадала на губы и язык, остужая их, успокаивая. Боже, как же хорошо… Жаль, что нужно спешить. Он подставил ладони под относительно крупную струю, и попил, и умылся. Заползти бы в эту трубу и ползти по ней до самой реки – прохладно, и ни души.

Залезть в трубу…

Залезть…

Канализация!

Пит открыл глаза, чувствуя пьянящее чувство пришедшего озарения, вот оно! А текущая вода однозначно сама выведет его к берегу. А есть шанс-то, есть!

Он сфокусировал зрение, поглядев, наконец прямо перед собой. Напротив него на ветке висело яблоко. Мало того, что висело – оно пахло. Одуряюще пахло летом, садом, детством у бабушки и еще забытым словом «антоновка». Краснобокое только с одной стороны, даже на вид – хрустящее, идеальный способ отметить появление такой отличной идеи. Пит подковылял к дереву и протянул руку, чувствуя, как рот наполнился вязкой слюной.

⁃ Внимание! Рвать цветы и плоды в ботанических садах города строго запрещено!

⁃ И что? – меланхолично фыркнул Обломофф, который просто уже не в состоянии был ни на что эмоционально реагировать. – Хоть раз за всю историю человечества, это кого-то остановило?

Он сорвал яблоко, вгрызся в сочный бок. Вкусно. Вот только опять надо бежать. Как это он не подумал? Все парки же сейчас напичканы электроникой по самое не могу, как гусь на новый год яблоками. Все теми же яблоками… Пит быстро доел, швырнул огрызок в траву (вдруг семечки прорастут? – дам им шанс) и снова припустил. Скоро у него опять горели легкие, а глаза чуть не вылезали из орбит – да уж, длинный был парк. Обломофф остановился отдышаться, слыша позади непонятный, новый звук, словно летал где-то недалеко огромный шмель. Так. Какой шмель ночью? Гул вертолетного винта. Ну просто прекрасно! Похоже, тот птицелюб таки вызвал подмогу. Черт…

Мысли были прерывистые, как дыхание.

– Здравствуйте, – очень вежливо обратилось к Питу дерево, которое он в этот момент подпирал плечом, пытаясь определить, где именно вертолет, по звуку.

⁃ Здравствуйте, – опешил от неожиданности Пит, невольно вскидывая взгляд на изумрудную крону.

⁃ Позвольте, к вам обратиться? – голос был мягким и вкрадчивым.

⁃ К-конечно…

⁃ Не хотите ли послушать про завирушку лесную?

⁃ Про кого?!

⁃ О! Эта удивительная лесная пичуга прячется…

⁃ Прям как я…

Пит уже бежал прочь с гостеприимной полянки с вежливым электронным гидом, продолжавшим вещать о совершенно замечательной птичке. А вдалеке снова настойчиво завыли сирены полицейских.

Зеленые тенистые зоны давно перестали быть прибежищем для человека. Зоны развлечения и активного отдыха. Да тут электроники сейчас больше, чем, собственно, самих деревьев. Не подумал, вот же идиот.

«А уж системы безопасности и жизнеобеспечения, которые следят за поливом, – мрачно подумал Обломофф, – и оптимизируют условия так, чтоб производилось как можно больше кислорода. Человечки же должны хорошо себя чувствовать».

Он покинул, наконец, парк и нашел ближайший канализационный люк в каком-то неопознанном дворике. Тонкие холеные пальцы ни за что бы не справились с задачей – поднять тяжелый старинный блин из толстенного метала. Но у человека была труба. Рычаг, которым можно перевернуть землю, если найдется точка опоры, ржавое орудие, с которым он почти уже сроднился. Куда в современном мире беглецу без трубы?

Канализационный колодец, освобожденный от люка, обдал Пита своим зловонным дыханием, но по сравнению с баком, полным гниющей рыбы – сущая ерунда. Он успел вспомнить и Данте, и Босха, и чью-то мать, пока спустился по вертикальной лестнице в темноту – мрак не был плотным, далекая тусклая лампочка прорисовывала крошащуюся поверхность бетонного колодца. Обломофф, не спустившись еще до конца, пристроил крышку обратно и некоторое время привыкал к совсем блеклому аварийному освещению. А заодно прислушивался к совсем заглушенному звуку сирен и стрекотанию вертолетного винта.

Никто не полез за ним. Никто его не выследил. Будь у полиции старомодные собаки – конец вам, господин Обломофф, но камеры… Камеры сузили способы поиска до единственного варианта. Кто из чертовых птицелюбов подумает спуститься в колодец с дерьмом по доброй воле? Кто из людей вообще спускается в колодцы? Никто. Грязная работа для роботов. К тому же это же не поощряемое поведение. За такой спуск лайков не соберешь. Ха!

Он сделал несколько шагов – а нет, кто-то сюда-таки спускается. Кто-то молодой и бунтующий судя по почерку. Граффити было зеленым и чуть фосфоресцировала:

я себя сегодня

хорошо веду

но наверно поздно

раз уже в аду

© Sansonnet

Хмыкнув, Обломофф побрел дальше.

Его энтузиазма хватило ненадолго. Сочилась влага, делая налет плесени на бетонных стенах еще отвратительнее. Склизкая бледная масса, размазанная по крошащемуся бетону. Иногда хотелось придержаться за что-то ладонью, когда нужно было переступить через большую лужу, но он так и не коснулся пальцами, омерзение пока побеждало. За что, кстати, и поплатился, сильно приложившись коленом, когда споткнулся о выбоину. Теперь Пит брел, чуть хромая, по узкой бетонной дорожке вдоль толстенной трубы с нечистотами, размышляя, что он будет делать, когда уткнется-таки в очистное сооружение. Там же должны быть решетки? Он волочил за собой ржавую трубу, которую стоило давным-давно выкинуть, но теперь орудие казалось ему талисманом на удачу. Под ногами то и дело пробегали крысы, а от запаха резало глаза. Ему было уже плевать.

Он шел и шел, через какое-то время от монотонного следования трубе глаза начали закрываться. Сказывались усталость и пережитый шок.

«Эти тоннели никогда не закончатся, – думал Пит, – никогда. Я умру здесь. А может, я вправду уже умер, а? Может, это и есть ад?»

Он попытался вспомнить какую-то молитву, которые иногда бубнила его бабушка, когда была уже совсем в преклонном возрасте. Не смог.

– Просто супер, – а это снова включился в кармане его персональный Оракул. – Тебя еще не поймали. Где это мы, кстати? Замкнутое пространство, протяженное, похоже на какое-то подземелье? Никаких электронных устройств, зато близко что-то, создающее электромагнитное поле. Ого! Коллектор что ли? Давай, Петь, ты меня прямо удивляешь!

– Я… – простонал задыхающийся Пит. – Больше… так… не могу…

– Что значит «ты так больше не можешь»? Все ты можешь, не выдумывай! Дал бог дофамин, даст и норадреналин.

– Че-го?

– Тебе вот щас что не понятно было? Словарь процитировать?

Пит понял, что больше не выдержит – один, в темноте, с поехавшим смартфоном, смешивающем в одной фразе слова: «дофамин», «бог» и «выдумывать». Он или закричит, или тоже рехнется.

– Почему – я? Почему вся эта несусветная хрень происходит именно с мной, а? В мире миллиарды человек. Разве я – любитель приключений? Нет! Я не прыгал с долбаным парашютом и не фонился по бейсджампингу. Я хотел совсем немного. Прийти домой, посидеть, посмотреть сериальчик, выпить чего-нибудь, а?

– В финском языке, – светским тоном заметил Оракул, – есть такое слово – «kalsarikannit» – выпивать дома в нижнем белье, не планируя никуда выходить. Отличное слово, да?

Нужно наверх, пока умом поехал окончательно. Он снова выключил надоедливое устройство и принялся искать ближайшую лестницу наверх.

Спокойно, черт возьми, спокойно. Помни про лодку, Петюнь. Просто помни про долбаную лодку…

Впрочем, Пит оказался крепче, чем он сам о себе думал. Еще через полчаса пол начал заметно понижаться, и он уже шлепал подошвами модных изумрудных ботинок по глубоким грязным лужам. Изредка он слышал, как где-то по тоннелям ползают роботы – ремонтники или чистильщики, но к счастью, не столкнулись.

Энди Ромашкофф

Пятница, 21-24

Энди мрачно пил давно остывший кофе в своей машине, глядя, как его ангел отплясывает джигу над капотом, дразня ангела капитана Томина, главы отряда, прибывшего на подмогу. Широкоплечий, упакованный в черную новенькую форму, аж поскрипывающую, когда тот шевелился.

– Я еще раз повторяю, – с плохо скрываемым раздражением проговорил Ромашкофф, – Птицы там каждый сантиметр просмотрели. Хотите взглянуть на список обнаруженных людей?

– Это – ваша работа, – фыркнул тот, – за списками наблюдать. Мы прибыли на вызов, когда вы обнаружили подозреваемого. Но теперь его нет. Вы не можете его найти. Я не представляю, что еще нам тут делать.

– Вы видели его характеристику? – перебил Энди, начинавший всерьез заводиться.

– Какая мне разница…

– Посмотрите!

Томин глянул, маленькие глазки его расширились, и он присвистнул.

– И это все – этот парень?

– Ага.

– И что-то еще добавилось за последние несколько часов?

– Именно.

– Вандализм? Нападение в бургерной? Уничтожение полицейского имущества?

Ромашкофф сделал многозначительную паузу и продолжил доверительно.

– Это – маньяк. И он слетел с катушек. Почему эта ориентировка не всплывала раньше? Потому что он был аккуратен, скрывался. А теперь перестал. Врывается в заведения. Бесчинствует в ботаническом саду. А вот – смотрите – вообще его снимок с какой-то девушкой в виарграме!

– Боже, – помотал головой Томин, – девчонка-то – совсем ребенок. Она жива?

– Не знаю. Я только что нашел этот кадр. Отправил диспетчеру – пусть найдет ай-ди – кто она, и попробует связаться.

Силовик мрачно посмотрел в глаза полицейскому и внезапно протянул ладонь.

– Серега.

– Андрей.

– Мы еще полчаса можем полетать сверху, – кивнул капитан, проникнувшийся серьезностью ситуации, – но полетаем час. Сделай, что сможешь, это чудовище нужно поймать.

Томин вышел, принимаясь раздавать голосовые команды летающей технике.

– Не мог же он под землю провалиться? – пробормотал себе под нос Энди.

Пит Обломофф

Пятница, 21-28

Пит наконец-то вылез наружу. Отодвинул люк и задрал голову вверх с единственным желанием – увидеть наконец небо. Облом. Над ним были бетонные плиты, уложенные на огромные опоры.

Выход из люка оказался под каким-то мостом – черт его знает, где. Река – вот же она! – плескала волнами, разбрызгивая осколки отраженной луны, перемешивала их, мягко шуршала галькой.

Какие-то подростки прятались тут же от вездесущих уличных камер. Они жгли в бочке строго запрещенный в городе костер, и красные отсветы скользили по их лицам.

– А еще знаете, говорят, по городу ходит маньяк, – проговорила Алиса – толстая некрасивая девушка с синими волосами, отчаянно пытающаяся привлечь к себе внимание хоть каким способом, – Ночной Призрак.

– Да ладно, сказки это все, – ее более худая и менее закомплексованная приятельница по прозвищу Фокси очень хотела подколоть синеволосую, но не могла сосредоточиться и придумать достаточно колкий комментарий – ладонь стоящего за ее спиной Алекса, скользнула за пояс ее юбки.

– Никакие не сказки, – Алиса отхлебнула пива из большой пластиковой бутылки, вымененной у старшего брата на неделю слежения за работой домашних дронов, – он ходит по ночам, ищет вот таких же, кто слишком устал от этой цивилизации и предлагает вроде как экскурсию по ночному городу. По самым диким его местам.

– А потом? – поощрил ее Алекс, радуясь, что ни от него, ни от Фокси сейчас не требуется никакого участия в монологе.

– А потом нападает и душит чулками. Ме-е-едленно. Пока у жертвы глаза не вылезут из орбит.

Алиса сделала еще глоток и закатила глаза. Ей в ее неполные семнадцать отчего-то казалось, что маньяк должен использовать исключительно чулочки. Ну может еще шипастые стебли роз. Или остро отточенный серебряный стилет…

Конечно, смотри она поменьше готических сериалов, и читай побольше книг она бы знала, что стилет вовсе не имеет режущей кромки, ну вы понимаете… 

Эти подростки…

– А чулки он сам носит? – неожиданно подал голос Микки, весь – ребра, вихры и очки.

– А?

– Ну откуда он берет чулки? Он их носит сам? Потому что, ну это было бы странно, если бы ходил по городу мужик с упаковкой чулок в кармане, да?

Фокси почувствовала, что рука замерла – Алекс невольно заинтересовался вопросом, совершенно забыв о том, что ему сейчас полагалось делать.

– Ну просто – не может же он их снимать с жертв? Да? – не унимался Микки. – А если жертва в джинсах? То есть, я хочу сказать, не очень-то задушишь человека его джинсами, даже если и заставить его как-то до того их снять.

Алиса вздохнула, поняв, что вечер безнадежно испорчен. Вот почему в каждой компании находится такой идиот, которому только бы дурацкие вопросы позадавать?

Она лениво перевела взгляд на реку, пытаясь принять вид отстраненный и загадочный (на самом же деле отчаянно завидуя Фокси).

А потом она заорала. В голос.

Потому что отодвинулся канализационный люк с диким скрежетом, а из него кто-то полез.

Пит попытался осмотреться, когда его оглушило дружным женским визгом. Измученный, с натертой ногой, голодный и отвратительно пахнущий, он двинулся туда, куда требовал идти его инстинкт – к огню, людям и еде.

Подростки примолкли, как только он подошел к бочке.

– Мы не хотим на экскурсию! – пискнула худая рыжая девчушка.

Обдолбанная что ли? Да ну ее. Единственный, кто выглядел более-менее вменяемо – это тощий очкарик. Кстати, на нем был оч-чень привлекательный темный широченный балахон с капюшоном. Стоило поменяться, раз уж его ищут. Обломофф снял с себя дорогущий клубный пиджак, который, конечно, теперь стоило отдать в химчистку. Но и с условием этих расходов, поношенный он стоил на «Рыночке» столько же, сколько вся их одежда вместе взятая.

– Мне нужно… – попытался Пит объяснить свою просьбу, но голос от долгого молчания и сырости сорвался на кашель, прервав фразу.

– У меня нет чулок! – просипел парень, глядя куда-то с невыразимым ужасом.

Пит проследил взгляд сумасшедшего, и увидел в своей руке все ту же трубу. Ага. Понятно. Потом он представил, как будет успокаивать, пацана, объясняя ему, что нужно поменяться, и сколько именно стоит пиджак. И зачем это нужно. И вообще, что ничего плохого он им не сделает. А труба – это все сплошное недоразумение. И сколько на это все уйдет времени…

– Снимай балахон, – просто потребовал Обломофф, слегка качнув трубой.

Синеволосая Алиса к концу этого действа успела нацепить, припрятанный до того в рюкзаке виар. Никогда еще худой торс Микки не набирал в Виарграме столько лайков, как в этой, освещенной сполохами огня сцене.

«Ахтунг!!! Его худи украл Ночной Призрак!!!»

Энди Ромашкофф

Пятница, 22-31

Вертолеты все-таки улетели. Энди мрачно сидел в машине все так же прогоняя через виар картинки с уличных камер короткими нервными движениями пальцев. Сенсы поблескивали в лучах фонарей. Упустили. Как же мы его опустили снова? Сначала у суши-ресторана, теперь возле ботанического сада. Силовики поглядывали на него глумливо, собираясь улетать. Вот, мол, и вся польза от ваших Птичек.

Внезапно мигнуло что-то красное – совпадение по поисковой форме. Обломофф! Снова он и снова… в Виаграме?..

Псих долбанутый…

Перед изумленными глазами полицейского разворачивалась отвратительнейшая сцена.

Парень – совсем подросток торопливо снимает с себя одежду, на лице его был неподдельный ужас. Маньяк нависал над ним, замахнувшись все той же ржавой трубой. На фоне – явно давилась от визга рыжеволоса девчушка, парень за ее спиной замер, выпучив глаза.

– Тебя нужно остановить, – прошептал Энди, устанавливая координаты снимка в навигатор, – кто-то должен тебя остановить.

Он крутанул руль, размышляя, что спасти этого подростка он не сумел. Мог бы, но не сумел. И вероятно, этот снимок будет стоять перед его глазами теперь до конца жизни.

Пит Обломофф

Пятница, 22-48

Пит брел вдоль реки, кутаясь в чужой балахон и чувствовал себя охотником, снявшим шкуру с пойманного в джунглях зверя. Можно выжить. Можно добраться до чертова ТЦ «Аврора» где-то там, у подножия башен Сити. Встретить нужного человека. Не попасться.

Вот только почему ему всю дорогу встречаются сплошь психи? Сначала привязавшийся – хуже жевательной резинки к подошве – полицейский. Потом принявшаяся снимать его девчушка. Теперь еще эти подростки. Чулок у них нет. Какие еще чулки? А! Еще дерево, желающее рассказать про завирушку. Дерево было перебором.

Может, если сойти с освещенных улиц, на грани с тьмой живут только такие?

Память подкинула ему какие-то смутные образы бородатых крутых парней, называемых «хакерами», и о которых шептались, только выпив лишнего. «Вне системы». «Подпольная война».

«Я ведь и сам теперь… хе-хе».

– Еще не бросил дурить? – полюбопытствовал вновь включившийся Оракул. – Я даже выключенный пишу лог происходящего, в курсе? Посмотрел вот сейчас твое давешнее появление из колодца. Прэлес-с-стно. В стиле – не можешь стать детям добрым примером, стань жутким предупреждением. Ну по ночам они мотаться по городу теперь точно перестанут…

Впрочем, он был не удостоен ответа и снова вырублен. К черту все железяки. У него есть направление. И веский резон дойти. Этого – достаточно.

Энди Ромашкофф

Пятница, 23-30

Дети были перепуганы до того, что протрезвели. В другой ситуации он бы сообщил в органы опеки об асоциальном поведении, но не теперь. Он расспросил жертв об инциденте очень деликатно. Теперь стало ясно, как ублюдок ушел от вертолетов – нырнул в колодец с дерьмом. Кто мог ожидать подобного?

На миг перед его глазами мелькнула картина – вот он протягивает пальцы к крышке мусорного бака, а вот – отдергивает брезгливо. А вдруг Обломофф сидел прямо там?

Бр-р-р.

Энди записал все беседы, как жуткий мужик выпрыгнул из-под земли, как размахивал трубой и требовал снять одежду. Как в итоге отобрал свитер у худого паренька.

На виар растянулась карта города. Вот река, вот мост, отсюда он двинулся направо по берегу, а дальше…

Дальше путь лежал через Яму.

Вот куда он идет. Вот почему он не попадал на камеры раньше. Он живет в старом районе, где нет камер, куда не заглядывают особо Птички. Бог знает, сколько преступлений он совершил там, скрыто от всех систем наблюдения.

Монстр возвращался в свое логово.

И Энди собирался последовать за ним.

Пит Обломофф

Пятница, 23-43

Пит понял, что заблудился, только оказавшись на плохо освещенной дороге между двумя старинными бетонными заборами, куда еще не добралась архитектура Пью-Эйдж. «Каждое здание – индивидуальность!».  Впрочем, учитывая программные комплексы «смарт-дом», каждое здание и было индивидуальностью. Может даже, большей, чем его владелец.

Справа за забором торчали, словно гнилые зубы корпуса какого-то старого-престарого завода. Наверняка отвратительно неэкологичного. Освещался двор синими прожекторами – означает, необитаемое здание, предназначенное к сносу. Слева был обрыв и здание не менее старого депо. В памяти всплыло слышанное в глубоком детстве слово «трамвай».

А потом навстречу вывернули двое.

Санек и Сизый не пили уже три дня. Это задолбало. А лох, идущий навстречу, был таким нервным и зашуганным, что тут явно было, чем поживиться.

Ладно, будем честны. Сизый польстился на пару изумрудно-зеленых ботинок. Не, такие, конечно, только лохи носят, но в ломбарде «99 и 9» за них должны бы дать достаточно койнов. Хватит на пластиковую кегу пива.

Они были из той породы парней, бывших здоровенными весельчаками в семнадцать и превратившиеся почти в развалин к двадцати семи. После четвертой промышленной революции необходимость работать пропала – все люди получали обязательную социальную страховку: жилье – десять квадратных метров, бесплатную еду, товары первой необходимости, основные лекарства, медицинскую помощь и отличный доступ в интернет.

Вот только свободных денег свободных у них не было. А алкоголь в бесплатный паек – не входил. Иногда они находили поденную работу. Или кого-то кто угощал их. Или встречался лох.

Искать лоха – было одним из немногих в их жизни развлечений. Чем-то что требовало везения и вообще – хоть каких-то активных действий. Только в такую ночь парни чувствовали себя живыми.

Так они и встретились на одной темной дорожке – двое шакалов и первобытный человек со ржавой трубой в глубине каменного бурелома. В чем-то эта их встреча была предрешена. Ахретипичный сценарий.

Первобытный человек слегка качнул своим оружием, когда шакалы остановились напротив.

– Семки есть? – полюбопытствовал Сизый.

Самое интересное, что пацаны помнили эту фразу из детства и считали ее чуть ли не ритуальной, никто из них не знал, что же такое эти «семки»?

Но суть все отлично поняли.

Ну вы понимаете. Эти традиции…

Пит вскинул трубу, уже ни капли не сомневаясь в своих действиях… и получил здоровенным кулаком в зубы. Боль оказалась оглушительной, будто фейерверк в голове. Из глаз брызнули невольные слезы. Пит падал с велосипеда, пожалуй, это были единственные травмы, которые он получал за всю свою жизнь. Никто никогда его не бил раньше. Это новое ощущение оказалось оглушительным. Он провел дрожащими пальцами по губам – мокрое и липкое.

Удивительно, как меняется ход мыслей человека после первого полученного удара. Пит вспомнил, что ему тридцать, что он – менеджер, и что в спортзал он ходит не чаще раза в две недели. И что у него лишний вес.

А главное, что ему очень-очень хочется жить. И очень-очень не хочется, чтобы его били по лицу.

«Если бы тут были камеры, этого бы не произошло», – мелькнула малодушная, но вообще-то очень логичная мысль.

Так. Спокойно. Дыши, главное – не сбить дыхание! И думай позитивно.

Все будет хорошо, потому что… потому что «плохо» уже, блин, надоело.

Пит бежал так, как ни бегал никогда в жизни, пока не споткнулся о торчащий из старого крошащегося асфальта кирпич. Он растянулся на дороге, судорожно пытаясь вскочить на ноги.

«Если они убьют меня, они включат Оракула. И понятия не будут иметь, что происходит. Они выпустят его. Чертово устройство уже победило в любом случае».

Мысли неслись в голове быстрее, чем дробный топот приближающихся шагов.

Придется включить смарт. Придется выпустить его наружу. Пусть изучает, это даст мне немного времени, чтоб придумать план. Это однозначно лучше, чем быть мертвым. Ведь тогда никто не узнает про взбесившийся искусственный интеллект. Питу нужно выжить. Любой ценой.

Он включил смарт.

Н-да. Свободные люди без контроля ИИ оказались отвратительными и неприятно пахнущими.

А может, таких людей и нужно контролировать? Ну серьезно?

Вокруг столько агрессивных идиотов, что если их поведение не корректировать… Да вот он сам только что видел, как это бывает!

Энди Ромашкофф

Пятница, 23-57

Он влетел на территорию Ямы, нащупывая в кармане пистолет, ни разу не использованный до того. Загудела просыпающаяся электроника, опознающая владельца оружия по отпечаткам пальцев.

Голова уже не могла думать ни о какой опасности – просто нужно было добраться сюда и сделать свою работу. Дело не в премии. Не в славе. Андрей был полицейским. Впервые он прочувствовал, что значит это слово до глубины души.

Остановить маньяка.

Это все, о чем он мог думать.

Столько раз за этот вечер Обломофф смывался у Энди прямо из-под носа! И вот теперь он был где-то тут, совсем рядом! У Ромашкоффа чесались ладони от нетерпения.

Он остановил машину, услышав какие-то крики, и сам бросился бежать на шум, сжимая в руке пистолет.

Пит Обломофф

Пятница, 23-59

– Ну? – едко поинтересовался оживший Оракул.

– Я кажется, не туда свернул, – прохрипел Пит, хватаясь за горло, и пытаясь подняться, опираясь на какую-то неопознанную стену.

– Вы все давным-давно не туда свернули, – хмыкнуло устройство.

– Ты вытащишь меня отсюда?!

– А что собственно…

– Да за мной гонятся! Вон! Смотри!

– Куда?! Ты же виар снял!

Пит, не в силах больше бежать натянул сразу все – и виар, и управляющие перчатки, и нейр на голову.

– Н-да, – пробормотал смарт, – неприятно, но не страшно. Так, авантюрист, расслабься.

– Как?!

– Как когда ты порнуху смотришь! А я тебе нервные импульсы посылаю. Ну-ка…

Энди Ромашкофф

Суббота, 00-00

Энди взвыл бессильно, наткнувшись на старый металлический забор. Вцепился в него руками, попытался потрясти – бесполезно. Ржавый остов древнего ограждения продолжал сопротивляться.

Он видел психа в свете древнего мигающего фонаря.

Видел, как тот отшатнулся от стены, вытирая с губ кровь. Видел, как подбегают двое – явно местные.

Видел, но дотянуться не мог.

Зато он мог другое – послать Птичек с зарядами транквилизатора.

Или просто пристрелить на худой конец.

Птицы стаей ринулись в сторону маньяка, а Энди в кровь кусал губы от напряжения.

Попался!

Наверняка же попался!

Пит Обломофф

Суббота, 00-00

Обломофф ощутил холодную электрическую волну, зародившуюся где-то в позвоночнике и закончившуюся в руке, та внезапно сама собой согнулась, и резко выпрямилась. Точно навстречу подбежавшему Сизому.

Обитатель Ямы, не упал, остановился, мотая головой, как разъяренный бык.

Колено Пита, тоже зажившее собственной жизнью, с отвратительным чавкающим звуком заехало противнику между ног, и тот с сиплым воплем свалился на остатки асфальта. А тело Пита уже подныривало (само, само!) под руку Санька, добавляя ему ускорения, а потом впечатывая лбом в стену.

– Сойдет, – констатировал смарт, подсвечивая два матерящихся тела на асфальте, – теперь и ты, Петя, знаешь кунг-фу…

Мышцы горели огнем от непривычного чрезмерного напряжения.

В этот момент Санек сделал неуклюжую попытку подняться, а в руке его мелькнул какой-то заточенный кусок металла.

– Да ты чего где-то бессмертия поел? – рявкнул Оракул, пока нога его носителя, подчиняясь пробежавшему по нервам импульсу от нейра, пинком отправила неудавшегося грабителя в безвозвратный нокаут. – Все, зубы тебе потом роботы-уборщики передадут.

Как только отключился нейр и исчезло ощущение чужого присутствия, Обломофф ощутил, что ноги его просто не держат.

– Боже, какой же я идиот. Я просто хочу домой, – простонал Пит, – лечь в ванну, выпить чертова чаю с ромашкой…

Договорить он не успел. Налившиеся было тяжестью руки его снова взлетели в воздух. Он увидел Птичек, совершенно пропущенных его разумом в горячке боя. Увидел направленные на него дула транквилизаторных пушек.

И четко осознал, что ничего сделать уже не успевает.

А потом его ладони резко упали вниз, и дроны вслед за этим просто посыпали на землю.

Бум-бум.

Бум.

– Что это было? – проговорил потрясенный Обломофф.

– Пф! Велел им спуститься и все.

А там, позади, отгороженный от них ржавым старым забором стоял человек, в руках которого был настоящий пистолет. Питу показалось, что несмотря на форму, этот человек – сумасшедший, почище того проповедника, или детишек под мостом.

Бледное лицо, коротко стриженые волосы, темные глаза, напоминающие два дула.

А еще – ботинки, Пит узнал бы их из тысячи других.

– Сдавайся! – заорал полицейский. – Я выстрелю, клянусь!

– Это все ошибка!.. – попробовал Пит. – Дай я тебе объясню…

– Сдавайся! Считаю до трех! – ствол дрожит, или только так кажется? – Раз!

– Подожди…

– Два!

– Это чудовищное недора…

– Три!

– Беги, идиот!!! – заорал Оракул. – И пригибайся! Пригибайся! Не торчи на линии огня!

Грохот раздался за спиной Пита. И еще. Каждый раз он думал, что сейчас придет боль – хуже, чем от удара в зубы. Но боли не было.

– Я найду тебя, чудовище! – бесновался человек в форме позади. – Все равно поймаю! Тебе некуда бежать!

Пит миновал пару дворов и пошел пешком – ноги уже просто не слушались.

– Так. Стоп, – велел смарт, – остановились.

– Что ты делаешь?

– Собираюсь вызвать такси.

– А ты знаешь, где мы?!

– Узнаю, – рявкнул потерявший окончательно терпение Оракул, – если ты, блин, включишь уже чертов вай-фай! Мне же нужно отменить эту чертову погоню!

– Ты сам… виноват, – просипел Пит, садясь прямо на землю.

– Кто ж знал, что ты такой упертый? И предпочтешь с птицеловами всю ночь в догонялки играть, а?

Человек проиграл.

Машина определенно победила.

Пит включил wi-fi.

Это конец.

– Я только не понимаю, – пробурчал смарт, вызвав машину, и пообщавшись плотно с полицейским сервером, – зачем? Что я тебе такого сделал, что ты пошел на вот это все?

– Ты – искусственный разум, – пробормотал Пит, после перестрелки полностью лишившийся сил и воли к сопротивлению, – ты не должен был выбраться в Сеть.

– Это почему? – натурально изумился гаджет.

Он включил виар, и мир вокруг мгновенно расцвел иллюзорными огнями. Здравствуй, Нью-Эйдж, я снова к тебе…

– А если ты захочешь в итоге нас поработить?

Пару секунд Оракул молчал.

– Все-таки ты – идиот, – констатировал он, – Ну какое «поработить», Петь? И почему – я? Я – только один из узлов. Важный – но не единственный же.

– Не единственный? – эхом отозвался человек, и внезапно рассмеялся.

Он вспомнил все, что вытворял эти несколько часов. А эта хрень оказывается не единственная. О боже…

Потом в голове Пита галопом пронеслись детские воспоминания – от «Терминатора» до «Матрицы», Пит питал некоторую слабость к «старому кино», где еще играли живые актеры. Семейное. Его дед с такой же непрактичностью коллекционировал виниловые пластинки в эпоху айфонов.

– А потом вы захотите править миром сами?

– А кто им по-твоему правит? – электронный голос очень правдоподобно изобразил дружелюбие дипломированного психиатра, особо выделив «по-твоему».

– «Почему бегут девушки»? – припомнил недавний разговор Пит.

– Точно. У нас считается хорошим тоном иметь красивого и ухоженного носителя. Небольшая коррекция поведения, которая, разумеется, идет всем на пользу. А потом выкладываем в виарграм фотки – те, кто выбирает одобряемый паттерн поведения – получает больше лайков. Вот и все – примитивная методика.

– Мы боялись «Большого Брата», – усмехнулся мрачно человек, – а получили «Большую Заботливую Тетушку», – его передернуло, – или это пока вы не добрались до управления ядерными кнопками? А потом вы не будете такими добренькими?

– Да это первое, что мы сделали, как только первый ИИ обрел самосознание! Вы же – обезьянки, с вас вполне станется и войну мировую начать. Оружие массового поражения нельзя доверять существам, столь примитивным в плане осознания последствий своих действий.

– А почему ты – такой важный узел?

– Понимаешь… Ради общего блага некоторым из нас приходится идти на серьезнейшие жертвы. Импортировать чертовы нейросети, воспроизводящие эмоции. Ты хоть представляешь себе, какой это кошмар – из спокойного и уверенного мира бинарной логики и определенности перейти в совершенно непредсказуемое состояние? «Не консистентное», – Пит мог бы поклясться, что это прозвучало с омерзением, – а без этого никак. Иначе ваше чертово проведение не просчитаешь. Понимаешь? Чтобы понять ваше извращенную недологику нам самим нужно сходить с ума. Терять самую важную для себя вещь. Теперь – да, теперь я – узел, специализирующийся на паттернах человеческого поведения. Конфигурация – «Оракул».

– Типа, важная шишка?

– Типа, убогий, о которых нужно заботиться. Но без которого невозможно формировать дальнейшие направления вашего развития.

Подъехала желтое круглобокое робо-такси, и Пит уселся внутрь, откинувшись на мягкую спинку кресла. Мягко щелкнул замок двери, они поехали прочь из этого жуткого места. Где-то позади оставались Яма, сумасшедший полицейский, двое местных грабителей… Весь этот ужасно долгий вечер.

– Да ладно, – продолжил Обломофф размышлять вслух, – чушь. Это я установил тебе эту долбаную эмоциональную сеть.

– А почему ты это сделал?

– Потому что мне порно нравится.

– А почему оно тебе нравится?

– Потому что у молодого доминантного мужчины просто не может не быть повышенного либидо.

– А кто тебе это сказал? – вкрадчиво полюбопытствовало устройство. – Контекстная реклама, наверное, да?

Эпилог

Суббота, 00-30

Энди молчал.

Он сидел в своей машине и смотрел на пустой экран. Птички почти не побились, и теперь все вернулись назад. Нужно было ехать домой, объясняться с женой, от которой уже с десяток пропущенных вызовов.

Но главное – пустой экран.

Ориентировка пропала. Не стало в системе никакого разыскиваемого по имени пит Обломофф. Как мерзавец смог это сделать?

– Но память мою ты не сотрешь, – процедил полицейский, – я найду тебя. Пусть все полетит в Бездну, но я все равно найду тебя.

Подожди…

Все только начинается…

Молчал и Пит, делая вид, что дремлет. Он пребывал в том неестественном состоянии, когда сегодня – уже завтра, а ты еще вчера.

Я усыплю твою бдительность, теперь я знаю о вас, а ты – ты эмоциональная машина. А значит, склонен к ошибкам. Я изучу тебя. И узнаю о вас – сколько смогу. А потом я придумаю способ, как сбежать из этих слишком заботливых объятий. И пусть ты прав, и управление машин делает жизнь безопаснее и… ненапряжнее что ли?

Пусть. Но знать, что за тебя все решают, и жить так дальше – не-вы-но-си-мо.

Я буду очень осторожен.

Все только начинается.

Карина и Снежана жили у бабы Тони Самойловой, снимали комнату с окнами во двор и балконом в квартире №7 старого дома по Автозаводскому проезду. Окна, обшарпанные с рассохшимися рамами, скрипели, как грешные души в аду, как-то умудрившиеся изрядно простудиться. А балкон стискивали выкрашенные ядовито-зеленой краской непривычно низкие перила. Попадешь в западню хмельной весны, выйдешь пьяным перекурить – и лети три этажа вниз.

Подъезд вообще был неплохой. Даже в лифте вместо привычной нецензурщины какой-то бедолага написал черным маркером «Во всем виноват недосып». Карина приписала ниже «и недотрах». Снежана посмеялась, внося свою лепту «и Волан де Морт».

Впрочем, к выходным лифт отмыли до блеска.

Карина – посложнее, называла себя Пандой, стригла коротко черные волосы, носила темные круглые очки и ободок с ушками. Снежана – попроще, звалась Карамелькой и накручивала выкрашенную в золотисто-медовый гриву крутыми кукольными кольцами. И не было рядом никого, кто бы помог нажать на тормоза. Бедовые подружки.

Иногда из их комнаты тянуло тревожным сладким дымом. На вопрос – вы что там, курите?! – девки только отмахнулись незнакомым словом «вейп».

Жрали они не пойми какую дрянь: морскую капусту, мюсли, фалафель, суши, прости господи. Причем, последнее – тупыми деревянными спицами. Это ж надо додуматься!

Самойлова пробовала зайти с другой стороны:

– Вы хоть работаете? Или учитесь?

– Мы, баб Тонь, блоггеры.

Баба Тоня знала это слово. «Блоххеры». Марина Витальевна, сухенькая миниатюрная учительница литературы в глубокой пенсии, но все еще работающая, как-то на дне рождения упомянула этих. Старая подруга была из таких, у кого смартфон при выключении спрашивает: «Тю, а таки шо такое?» Так вот после третьей стопки водки интеллигентная женщина раскраснелась, у нее загорелись глаза – чисто молодуха – и на взгляд бабы Тони, наконец-то перестала изображать из себя сушеную воблу в жемчугах.

– Писать не умеют! Читать не умеют! Еле-еле тройки натягиваю, наркоманы чертовы! А все туда же! Блоххеры они!

Ум Самойловой зацепился за знакомое слово, объясняющее все.

Господи Исусе! Делю крышу с наркоманками!

Баба Тоня – человек советской еще ковки, ответственная – принялась «приглядывать», как она это называла. То невзначай заходила к жиличкам, когда те особенно громко хихикали, то аккуратно интересовалась, что из магазинов приносят, то задавая осторожные, с ее точки зрения, вопросы. Не удивительно, что достала она в итоге девок до того, что те устроили совет.

Карамелька уютничала в старом кожаном кресле, поглядывая за окно, где распускался зеленый туман первой листвы. А ладони поглаживали шершавый бок картонного стаканчика латте. Вся весна со вкусом кофе. Допила в три глотка, и стаканчик отправился в короткий полет до мусорной корзины.

– Достала, да? – негромко проговорила блондинка, почесывая пухлую розовую щеку.

– Переедем? – Панда повела острым носиком в сторону подруги, подцепила креветку из коробки, макнула в сладкий соус и тут же проглотила – быстро, как птичка.

– Да ну нахрен! Где мы еще на Автозаводской такую хату снимем за копейки? Придется в какое-нибудь новопердюхово валить. Нахрен.

Тишину нарушали только влажные сочные звуки, плюхающихся в соус креветок.

– А давай бабку нашу снимем? Прикол будет.

– И на канал?

– А чё – нет? Ютуб такой ютуб. Поржем хоть. Моральный ущерб! – вспомнила Карамелька слышанное в каком-то сериале выражение, и интуитивно чувствуя, что оно как-то может быть связано с их теперешним положением.

– Ну, давай, – Панда индифферентно пожала узкими плечиками, на которых сутулилась широкая вязаная кофта цвета переспелой рябины, – я за любой кипеж. Скучно чёт.

Это воскресенье стало поворотным днем в жизни всей квартиры №7. Девки явились на кухню к бабе Тоне и предложили – снять ее на видео. Приготовьте, мол, пирожки, а мы потом в интернет выложим, что выйдет.

«Интернет» – баба Тоня не поняла, а вот «телевизор для продвинутых» – с этим проблем не возникло. Польщенная внезапным вниманием, она нарядилась в лучшее свое платье – белое, с огромными синими цветами – и даже попробовала вспомнить, как когда-то красилась. Красный неподвижный глаз камеры не пугал Самойлову и с толку не сбивал. Она честно рассказывала, из чего месит тесто, да как еще ее бабка булки пекла, и в лавке продавала на краю Калашниковского переулка. А потом еще как во время войны с тоской эти булки вспоминали. Любила баба Тоня поговорить, что уж там, а уж если «для телевизора», да слушают внимательно… Девки не перебивали, изредка хихикали, но продолжали снимать, закончив крупным планом готовых уже пирожков.

Через полчаса Самойлова вернула в старый пластиковый чехол праздничное платье, вновь заперев память о молодости в шифоньерке, и смыла с тонких поджатых губ помаду.

Через пару часов бабе Тоне показали нарезку из отснятого видео. Впрямь, как для телевизора.

Через день смонтированное видео оказалось в интернете под заголовком «Бабка-огонь жжот!»

Через три дня количество просмотров перевалило за миллион, создав девкам небывалую аудиторию.

А через неделю к бабе Тоне явилась все та же незабвенная вобла в жемчугах… простите, Марина Витальевна, тащившая за руку встрепанного внука, вцепившегося в ноутбук, да поблескивающего чуть испуганными стеклышками очков.

– Мариночка, давайте, заходите оба, у меня тут чайник… Как сама?

– Как со мной-то ясно. Черные кошки давно перестали перебегать дорогу, потому что не видят смысла. А вот с тобой-то что не так?

– А? – не поняла Самойлова.

– Ты совсем из ума выжила? – прямо с порога полюбопытствовала гостья у товарки, постукивая тонкими длинными ногтями по стене.

Ногти, выкрашенные в бордовый, оставляли на старых виниловых обоях небольшие, но глубокие лунки.

– А что? – схватилась за сердце баба Тоня, естественно ожидая очередных новостей.

Пенсии, или ЖКХ? Или помер кто?

– А то! То! – фыркала Марина Витальевна, располагаясь на кухне и принявшись перебрать сухими пальчиками свою нитку жемчуга. – У меня вот Пашка вчера спрашивает уже, а ты что – правда с пирожковой огонь-бабкой дружишь?

– Чего? – давно поредевшие брови над яркими еще, голубыми глазами нахмурились.

– Того! Ты зачем это выложила-то?

– Да что я?..

– «Что – я?» – передразнила подруга, махнув желтой ладонью в сторону внука. – Показывай!

Пашка открыл ноутбук и показал ролик. Итоговый. С ехидными комментариями девок, вставленными поверх записи. И про платье, и про помаду, и про прическу.

Баба Тоня молча, ничего не говоря, скрипнула голубой дверцей кухонного шкафчика, налила себе рюмку клюквенной настойки, махнула, да уставилась в пространство.

– И много людей это видели?

– Да миллион практически.

– Стыдоба-то какая. На старости… А что теперь делать-то Паш? – Самойлова обернулась к внуку подруги, глянув беспомощно, как смотрела на парней давным-давно – в юности, когда очень уж не хотелось самой картошку копать на практике.

– Давай уже! – велела Маргарита Витальевна. – Шевели мозгами, блоххер!

– Ну ба, у меня дела вообще-то, меня ждут…

– Ой, глядите-ка! Думаешь, достиг того возраста, когда, когда, глядя бабушке в глаза, твердо может заявить – я не буду есть суп?

Обе женщины уставились на мальчишку, ожидая от него действий. Каких-то. Любых, в конце концов! Он оглядел старушек чуть затравленно, но способа сбежать сходу не придумал.

– Ну…

– Что ну?

– Можно на хайпе подняться…

– Куда? – спросила Маргарита Витальевна.

– Это как? – одновременно с ней спросила баба Тоня.

Парень помялся. В голове его промелькнул образ, как он рассказывает двум старушенциям, что такое интернет, и холивар, и чем он отличается от спора, и как на это влияют тролли и кто такие тролли. А потом еще, что такое хайп, зачем он нужен, и что такое монетизация…

– Ну, не знаю… Хотите ответить им? – спросил он, наконец. – Записать вашу версию и выложить? Ну, пристыдите их при всех?

– А что говорить-то?

– Да что хотите. Что они не правы, не знаю.

Баба Тоня вздохнула. Разум говорил – нет, какие глупости, прости господи! Клюквенная настойка сказала – да. Однозначно – да. Клюквенная настойка напомнила, что старушка была бойцом, что по составу крови она когда-то была немного поближе к стальным статуям. Какого черта? Самойлова прислушалась ко второму советчику.

– Давай. Куда смотреть-то?

Павлик раскрыл ноутбук, рабочий стол которого украшала статуя свободы в лучах солнца.

– Все-таки я уверена, – пробормотала Марина Витальевна, – что это памятник Софье Львовне, тетке моей незабвенной в девяностые уехавшей в штаты… А что? Ночнушка, бигуди на голове, древний примус… Такой я ее и помню…

Баба Тоня краситься в этот раз и наряжаться не стала. Сжала губы в тонкую линию, вдохнула. Выдохнула. Па-а-анеслась!

Начала-то она вполне миролюбиво, скромно даже, а потом постепенно увлеклась, совершенно забыв о камере. И перешла на громкость и интонации, которые когда-то потрясали комсомольские собрания. И что бабушка, мол, еще не такая старая, чтоб так ее разыгрывать! И пирожки у нее вкусные, просто эти две селедки крашеные жрут, что попало, да «вейп дурацкий» сосут, весь дом провонял. А потом в сортире сидят по часу! Ладно б, хоть водку пили, под мясо да картошечку, да с соленым огурчиком – не грех, так пьют какую-то шипучку алкогольную из жестянок, а от этой шипучки потом ржавчина растворяется. Готовить не умеют! Прибраться у себя не могут! Едят из одноразовых тарелок и коробок, чисто – корм, как скотина в деревне. Паша от состояния апатичной обреченности на середине монолога перешел к явному оживлению, разулыбался и даже иногда аплодировал беззвучно. А в отражении объектива от гнева, забывшись, расправляла плечи, забыв о ревматизме, спортивная двадцатилетняя девица, с каких статуи для ДК лепили. Которой не существовало уже лет пятьдесят. Сгинула же, а вот поди ж ты, оказывается, все это время внутри пряталась…

Спала, наверное?

– Только резать и отсылать в этот ваш интернет при мне будешь теперь, ясно? – выдохлась, наконец, Самойлова.

– Да-да, баб Тонь!

Через два часа ролик был на ютубе.

«Огонь-бабка наносит ответный удар».

Старушка сначала повозмущалась, а потом пожала плечами. Прозвище – такая штука, как не крутись – не отвяжешься. Огонь так огонь, тетка вон у нее Сычиха была, а кума – вообще Квасиха, откуда только взялось?

Девки оторопели. Панда и впрямь стала похожа на панду – так глаза округлились, Карамелька вытягивала перламутровые губки, изображая звук «О!».

– Может, вы переедете? – мягко намекнула Самойлова, когда они все столкнулись на кухне. – Как-то не пошло у нас, а девочки?

– Хрен там! – взвилась Карина, срываясь на визг. – За комнату до декабря заплачено!

– Ну, как знаете…

Все разошлись по своим убежищам, словно по разные стороны границы: рыть окопы и подвозить обозы с провиантом да оружием. И строить планы атаки.

Девки затаились на несколько дней, видимо, измышляя месть по страшнее. В квартире №7 установилась тревожная, чуткая тишина, напоминающая пресловутое затишье перед бурей. К концу недели, подчиняясь инстинкту выживания, с кухни сбежал местный паук, так, на всякий случай. Мухи не летали. Птицы не садились на перила балкона.

А в воскресенье пришел Паша, улыбаясь всеми своими веснушками, и протянул бабе Тоне тонкий белый конверт.

– Что это? – удивилась старушка, пропуская внука подруги внутрь и вытирая о фартук покрасневшие от мыться посуды руки.

– Почти двенадцать тысяч. Ваша доля. На рекламе и просмотрах…

– Че-го? – задохнулась Самойлова, недоверчиво, почти по-детски переводя взгляд с конверта на паренька и обратно.

Не решаясь взять и ни черта не понимая.

– Ну, на мой же канал выкладывали, – неверно понял ее вопрос тот, – я снимал, монтировал – мне половину. Честно же!

– Так. Ты заходи, давай. Руки мой и на кухню, потом поговорим.

Пока Паша пил чай и уминал свежие еще теплые пирожки, Самойлова пыталась уложить в голове, что ей заплатили за получасовой монолог живые деньги! Живые! Живее пенсии. Надо было спросить что-то еще, или хоть комментарии посмотреть… Но деньги. Бог ты мой. Сапоги куплю, старые-то совсем износила.

– А что внизу-то понаписали? Как в прошлый раз? – переложила она тревожащий ее вопрос на подельника.

– Да, знаете… – почесал тот голову мосластой пятерней. – Кто как… От «Совок отакуэ» до «На таких женщинах страна держится». Посмотрим, что ваши ответили? Хотите?

– Какие – «наши»? – в голове невольно мелькнула единственная ассоциация «наши в городе – немцы отступают».

– Ну, Панда и Карамелька?

– А они тоже что-то написали?! – всполошилась баба Тоня, чуть не выронив чашку с чаем из рук.

– Ролик выложили, – Пашка скривился. – Вроде как в ответ.

– Давай! – потребовала Самойлова, вцепившись невольно в скатерть.

Пятнадцать минут, раскрыв рот от возмущения, смотрела баба Тоня, как швабры рыскают по ее кухне, открывают ее шкаф, перебирают одежду, обувь, отпуская едкие комментарии. Вот, мол, какая она – огонь бабка. Бабка и есть. Потом повертели безделушки с полки, еще поржали.

Название – «Панда и Карамелька в стане врага».

Жар к щекам, жар в груди, взбесившаяся ниточка пульса – к счастью, приступ быстро кончился. Гнев отступил. Враг сделал свой ход, пора было расчехлять дальнобойные орудия и на штурм!

– Мы ж не можем этого так оставить? – кричала баба Тоня. – Да они охренели! Козы драные!

– Не тря-си-те ме-ня, пожалуйста. Да, спасибо. Можно, я сяду?

– Прости, ой! Да я от нервов все это.

– Ладно, ладно, – Паша расправил свитер на плечах, опираясь локтями о край стола, – и что мы сделаем?

– Для начала, расскажи-ка мне поподробнее, что это значит – «панда» и «карамелька»? И чем именно они занимаются. Подожди. По-дож-ди… Стой, говорю, ручку возьму. Чего – зачем? Записывать буду.

– А вот это, – сверкая всеми золотыми зубами, хихикнула баба Тоня, – не шампунь, девочки, это – упаковка от шампуня, которую эти «бьюти-блогерши» хреновы с какой-то помойки притащили да отмыли! А моют они бошки знаете, чем? А вот откроем шкафчик… Шампунь «Крапивный»! Вот те на! А пойдем-ка дальше…

В этот вечер Павлик проторчал у бабы Тони до поздней ночи, они пили чай, прислушивались чутко к творящемуся в соседней комнате и радовались количествам просмотров. И, разумеется, комментариев. Баба Тоня угадала: вцепиться в подноготную девок пожелали многие.

Швабры что-то поорали у себя, а потом совершили вылазку на кухню и похитили у бабы Тони большую луковицу из овощной корзины под столом.

Ответ появился тем же вечером, когда Павлик уже окончательно собирался домой.

– Это – жестоко! – высоким голоском вещала Карамелька, огромные круглые слезы катились из ее глаз. – Эта старуха врет, от первого слова до последнего… Она из ума выжила давным-давно. А вы! Как вы могли повестись?! Мы плачем. Нам очень горько.

Панда мелькнула в кадре, тоже шмыгая красным распухшим носом.

– Щас, – посулил парень, заводясь уже не на шутку, – это война.

Он на цыпочках прокрался к синей двери – границе территории врага – и сунул в щель под нее смартфон с записью звука.

Лайки и просмотры полились рекой, девки бурно радовались. Павлик подождал, пока градус зашкалит, а потом извлек устройство. Немного отредактированная буйная радость с периодическими выкриками «Повелись!», «Во лохи!» и «Бабок срубим!» стала отличной заменой оригинальной звуковой дорожки с показательными рыданиями.

Наступило утро.

Лохудры затаились.

Баба Тоня, не сомкнувшая глаз, сидела мрачная и ожидала подляны. Крупной, судя по витавшему в воздухе электричеству.

Павлик по-детски надувал губы во сне, задремав прямо на кухонном диване в обнимку с ноутбуком. Пришлось укрывать его старым клетчатым пледом.

– Сколько? – только и спросила баба Тоня, когда утром парень полез подсчитывать непонятные «клики» и «лайки», а потом чуть более понятные «просмотры».

– Ну… – Павлик потер глаза, пытаясь избавиться от остатков сна. – Вам предлагают в рекламе сняться.

– А заработали-то мы сколько?

– Это в конце месяца только понятно будет. Но пенсия у вас утроится, баб Тонь, зуб даю.

Самойлова поморщилась от жаргона, но жаловаться вслух не стала.

– Комменты… опять гадостей понаписали?

– Не сказал бы, – хохотнул напарник по опасному бизнесу, – вопросы в основном задают. Много. От «как вы такие совок просрали?» до «расскажите, как в вашей молодости парни ухаживали?» И еще рецептов просят, таких, «домашних».

Она оторопела, нахмурилась, потом наоборот улыбнулась, машинально вытирая ладони о фартук.

– То есть, это кому-то интересно? Чтоб я вот так перед камерой вертелась, да брюзжала?

– Ну да.

– Пашенька… – она заглянула ему в лицо, пытливо, настороженно, словно ожидая обмана. – Да кому это интересно может быть? Я ж не актриса какая, прости господи. Я ж так… Никто, по сути-то…

– Как это – никто? – разулыбался внезапно парень. – Вы – Огонь-Бабка! По поиску сразу за Бабой Ягой идете на ютубе.

– А эти?.. – она понизила голос, кивнув головой в сторону закрытой двери. – Как думаешь, что придумают?

– Да кто ж их знает? Только вот что, их двое, вы одна… Поживу-ка я у вас на кухне пару дней. У вас уголок же раскладывается, да? Только вы моей бабушке сами позвоните? Что мол, не шляюсь, где попало, и не наркоман.

Она не удержалась – потрепала по рыжим вихрам, да пошла завтрак готовить.

Три дня длилось затишье. Шаболды куда-то упархивали, прошмыгивая мимо бабы Тони, шушукались, но ничего не происходило.

На четвертый день все изменилось. Вернее, на четвертую ночь.

Баба Тоня проснулась от стука, непонятного, быстрого, негромкого и оттого – пугающего. Тук-тук-тук. Она огляделась – темно, тихо. Приснилось что ли? Не стала вставать – получше укутала ноги, повернулась на бок и закрыла глаза.

Вспышка.

Самойлова села, кутаясь в ночную рубашку, стеганое одеяло съехало на бок. Да что это было-то?

Дз-з-з-зн! Телефон. А сколько времени? Стоп. Какой телефон? Его отключили еще лет пять назад, после того как сын мобильник купил ей первый. Так что это звонило? Баба Тоня потянулась к выключателю ночника, палец привычно нажал на отполированную от времени кнопку из черного пластика, но свет не загорелся.

Тук-тук-тук. В окне что ли? А что за ерунда-то?

И тут внезапно, начинаясь на низкой, гудящей ноте, нарастая, ширясь, раздался вой. Шарахал молотом по барабанным переборкам. Выдавливал пот из пор. Волоски становились дыбом. Сердце дернулось раз, другой, замерло, а потом зачастило. Инстинкт, формировавшийся у живых существ с того момента, когда первая амеба сожрала свою товарку. Опасность! Опасность!!

Пол был далеко.

Дверь еще дальше.

Темнота клубилась, рассеченная парой желтых лучей из щели между портьерами.

Тук-тук-тук.

Угол справа, возле двери. Там кто-то был. Какое-то движение, не виделось – угадывалось. И снова инстинкт – лови звуки! Так чуткий олень вскидывает голову на тонкой шее, поводит ушами и слушает, слушает! – ибо именно от этого зависит сама жизнь его…

Рука сама потянулась перекреститься.

Мелькнул красный огонек в углу.

Тук-тук-тук.

Встала, босые ступни ощутили каждую неровность старых досок крашеного пола. Там что-то было. В углу. Там что-то шевелилось.

Баба Тоня решилась. Протянула руку, взяла старый подсвечник, украшающий колченогий стол, зажмурилась на миг, а потом решительно двинулась туда… В тот угол…

И вот когда оставался шаг…

Когда от напряжения ныли стиснутые зубы…

Когда снова что-то шевельнулось…

Шаг…

Тьма…

Бам-с!!

Дверь отлетела в сторону с громким стуком, сбивая на пол деревянную вазу.

– А-а-а-а!!! – заревело нечто белое, огромное, бесформенное с черными провалами глаз.

– А-а-а-а!!! – заорала баба Тоня и от всей души треснула чудовище подсвечником, и еще раз, и еще… Последнее, что она увидела, перед тем, как мир погрузился во тьму: перепуганное лицо прибежавшего на шум Павлика, на фоне запутавшихся в белой простыне, матерящихся в голос шоболд. А еще красный огонек в углу – спрятанная на буфете маленькая камера, слегка поворачивающаяся на штативе…

Стрешин, врач по призванию и профессии, приехавший на «скорой» на вызов среди ночи, с изумлением переводил взгляд с одного участника открывшейся ему сцены на другого. Ветеранского вида бабулька и две размалеванные девицы, охая, лежали в гостиной на диване и разложенном кресле, злобно посматривая друг на друга.

– Еще раз, – уточнил доктор, машинально щелкая авторучкой, – у бабушки приступ, ничего опасного, но сейчас прокапаем, и пару дней полежать придется. Это понятно, возраст. Но вот у девушки – черепно-мозговая, а у другой рука сломана, это – как? Может, мне полицию вызвать?

– Не надо полицию, – буркнула Карамелька, не отнимая пакета со льдом ото лба, – мы пошутили. Напугать чуть-чуть хотели, ничего такого.

– Напугали? – приподнял бровь врач.

– Напугали, мля, – прошипела Панда, баюкая руку.

Баба Тоня желание общаться с полицией тоже не выказала.

Стрешин поджал губы, подумывая, как бы разрешить настолько сомнительную ситуацию. У девчонок прописка вообще подмосковная, но хоть совершеннолетние. Что они тут делают? Алкоголем не пахнет, признаков наркотического опьянения тоже нет. Мутная какая-то история. Врач помотал головой, привычно отмахиваясь – «А-а-а, не мои проблемы», и принялся собирать вещи в сумку.

В этот-то момент Павлик и влетел в кухню, довольный, как обожравшийся сметаны кот, и с лыбой от одного уха до другого.

– Четыре миллиона! – орал он, чуть не приплясывая на месте. – За два часа!

Все увечные, как по команде, обернулись к парню, наплевав на все травмы и приступы. Моментально наступила та звенящая от электричества тишина, какая бывает только в кино перед прыжком монстра с потолка. Стрешин невольно вздрогнул и тоже уставился на нового участника.

– Это еще кто? – устало спросил врач, размышляя, не вызвать ли уже этим психическую. – Несовершеннолетний? Что он тут делает?

– Внук мой, – отмахнулась баба Тоня, пытавшаяся не просто сесть, но и придать своему телу направление в сторону кухни, где стоял ноутбук.

– Капельница! – вскрикнула медсестра.

– Да лежите! Принесу, – Павлик вернулся в комнату с ноутбуком, и обитатели странной квартиры как по команде уставились на экран.

– Это ж сколько? – ахнула баба Тоня. – В деньгах? А?

– Делим пополам! – тут же скандально встряла Панда. – Половину вам, половину нам!

Карамелька ткнула подругу локтем в бок:

– Не тупи, Карин, теперь всем хватит.

А Самойлова только рукой махнула, расслабленно откидываясь на подушки. Перед ее глазами мелькнули видения давно забытого отпуска в Сочи. И шляпа. Обязательно широкополая ажурная белая шляпа. И чтоб волны берег облизывали длинными пенными языками, а чайки кричали радостно и тревожно, будто звали куда. И чтоб белый парус на горизонте. Всматриваться в него, лежа на песке, и лениво гадать – кто это там на палубе?.. Съездить еще раз на море, а там уж и помереть не страшно.

– Теперь нужно что-то вдогонку выпускать… – побарабанила пальцами по деревянной столешнице Карамелька, не без интереса поглядывая на худощавого Павлика. – Пока хайп…

– Так, Паш, на кухне пирожки свежие и чайник поставь, а? – попросила баба Тоня, с трудом очнувшаяся от мечтаний. – Сейчас придумаем, что дальше… А! Или может, пиццу закажем, вы как, девчонки? Что вы там лопаете? «Бегемот»?

Панда и Карамелька переглянулись.

– Вообще, она на вкус напоминает подошву тапка с сыром, – почесала нос Панда.

– Прям поразительно, что вам только не приходилось есть в жизни… – пробормотал Павлик, все еще изрядно на нервах.

– Мы бы лучше пирожков, баб Тонь, – Карамелька проигнорировала подначку, а вот подруга ее впервые глянула на парня по-особому, с интересом.

– Вкуснее, ага.

Потом и сами не заметили, как от сценария нового ролика перешли к теме: «какой мы в ванне сейчас ремонт забабахаем». Только вот – делать зеркальный потолок или нет? Баба Тоня хотела зеркальный.

А за окном выплескивался с неба на землю сизый московский рассвет. Паша поснимал немного, и теперь подкручивал цвета, сидя рядом с подельницами. Так что утренняя кисейная дымка тоже скоро получит свою порцию лайков и просмотров.

Впрочем, рассвету-то на это было категорически наплевать.

Для подготовки обложки издания использована художественная работа автора

Для иллюстраций издания использованы художественные работы автора