В оформлении обложки использованы рисунки из творческого наследия Сергея Степанова

Издательство благодарит Ольгу Вельчинскую за предоставление рисунков С. Степанова из своего собрания

Фото автора на четвертой стороне обложки Ксении Моторовой

Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко

Главный редактор Варвара Горностаева

Художник Андрей Бондаренко

Редактор Ирина Кузнецова

Ответственный за выпуск Ольга Энрайт

Технический редактор Наталья Герасимова

Корректор Ольга Иванова

Верстка Марат Зинуллин

Когда издательство затеяло переиздать моих двух «Паровозовых», было решено выпустить их в новых обложках, уже в третий раз. Это чтоб и мне стало казаться, будто у меня не две книжки, а полдюжины. А на обложки придумали поместить мои фотографии того времени, о котором идет речь в повествовании.

Фотографии той поры у меня были. Немного, десяток-полтора. Их сделал в начале восемьдесят третьего мой друг Ванька Романов. Он тоже работал медбратом, мы с ним одновременно пришли в реанимацию, как только окончили училище при Первом меде. Но если я туда попал случайно, можно сказать — сдуру, подав документы в училище после первого провала в институт, то Ванька ни о каком врачебном поприще даже и не помышлял. Просто решил стать медбратом, безо всяких дальнейших перспектив.

Он происходил из церковной семьи, что по тем временам казалось делом удивительным. Отец его был ктитором храма в Сокольниках, дядя имел приход в Литве, а брат Колька зарабатывал на хлеб в качестве референта иностранного отдела Московской патриархии.

Жили они так, что не снилось никаким профессорам, народным артистам и даже фарцовщикам. Огромная квартира на Фрунзенской набережной, дача с двумя бассейнами, баней и бильярдом, а машины они меняли чаще, чем обычные люди ботинки.

Несмотря на это, Иван был парнем скромным, достаток не демонстрировал, лишь изредка позволял себе то на отцовских «жигулях» на работу приехать, то заявиться в канадской дубленке брата Коли.

Вот и тогда он притащил на субботнее дежурство какой-то диковинный фотоаппарат, хромированный, тяжелый, с большим объективом, затвор у которого спускался с солидным жужжанием.

Вечером как нельзя кстати нашлась свободная минутка, и мы давай фотографироваться. Молодые, бестолковые, нам тогда еще и двадцати не было. Поэтому все больше рожи строили, дурака валяли.

Альбом обнаружился в нижней тумбе шкафа, в самом дальнем ряду. Вот они, эти фотографии, стандартного формата, черно-белые. Я позирую на больничном фоне, под белым халатом угадывается хирургическая форма. Все как по заказу. Там же нашлись фотографии институтской поры и времен работы в Первой градской, как раз на вторую книжку, где заглавный персонаж уже малость постарше. Минут за пять я их отсканировал и скопом отослал художнику издательства Андрею Бондаренко.

Тот уже ближе к ночи ответил, что для первой книжки вполне сгодится фотография, где я сижу на полу около койки. А для второй, по мнению Бондаренко, самая лучшая та, где забытый ныне фотограф подловил меня у кафедры оперативной хирургии, с папироской во рту, но подобное безобразие не пропустит цензура, так как содержит открытую демонстрацию курения табака, что нынче является абсолютно недопустимым, почти как призыв к свержению власти.

Поэтому над второй книжкой Бондаренко еще будет думать, а фотографию для первой он с чистым сердцем завтра же предложит издательству.

Уже попрощавшись, я вдруг решил внимательно разглядеть выбранную им фотографию во всех подробностях.

На ней я запечатлен сидящим в проходе между столом и четвертой койкой в первом блоке нашей реанимации, рука подпирает щеку. Вид у меня несколько уставший, немного печальный, чтобы не сказать — жалобный. На столе угадываются какие-то бумаги, пузырек дешевого клея и настольная лампа. За мной стоит аппарат для искусственной вентиляции легких модели РО-6, и если приглядеться, то можно увидеть, что ручка регулятора объема у него присобачена к пластиковой шкале крест-накрест пластырем.

Я тут же вспомнил этот аппарат — с удивительным постоянством я фиксировал всякую ерунду, на долгие годы накрепко врезавшуюся в мозг. У этого аппарата действительно во время работы регулятор объема медленно смещался с каждым дыхательным циклом, и чтоб он не сползал на максимум, его приходилось крепить подручными средствами.

Затем всплыла фамилия больного, что в то дежурство лежал на первой койке, — Мельников. Мельников накануне получил ножом в сердце во время драки на рабочем месте в инструментальном цеху. То, что на заводах нравы суровые, я убедился за месяц школьной практики в качестве токаря на заводе ЗИЛ.

Мельникова привезли вовремя, моментально взяли на стол, заштопали, по части хирургии там был полный порядок, но из-за недостатка кислорода по причине массивной кровопотери у него пострадал мозг. И он, скорее всего на время, ну а может, и навсегда, превратился в полного дурачка. Лежал и сутки напролет распевал матерные частушки, так что к вечеру мы выучили их наизусть и даже подпевали про себя:

Когда мы утомлялись от этого вокала, то кололи ему седуксен, и на пару часов наступала тишина. Жена Мельникова очень жалела мужа, она была женщиной простой, со своими представлениями о реабилитации в послеоперационном периоде, поэтому нажарила ему полный таз котлет и торжественно вручила их мне в часы приема передач.

— Вы уж там проследите, чтоб Петя все съел, — попросила она, заглядывая мне в лицо, — а то загнется мужик от вашей шамовки больничной.

Мы с Ваней честно, маленькими кусочками, пытались кормить Петю, но тот, еще не отошедший от последствий недавней поножовщины, быстро утомился, насытившись всего-навсего половинкой котлеты.

Котлеты были такие красивые и источали такой умопомрачительный аромат, что мы недолго сопротивлялись искушению. Вечно сытый Ваня съел две, а я четыре. А потом мы эту огромную миску в холодильник затолкали, совесть все-таки надо иметь.

Это было в субботу, а в понедельник Мельникова перевели в отделение. Его катили на хромированной финской койке, в ногах у него стояла эта миска с котлетами, и он распевал во всю глотку:

Санитары отводили глаза, мол, мы здесь совершенно ни при чем, а с дурака спрос невелик.

Да бог с ним, с этим Петей Мельниковым, хотя его слабоумие было и занятным. В это время на противоположном конце блока, на шестой койке, лежал другой человек.

— Я вам уже сто раз говорила, мамаша, с такими миндалинами он так и будет всю дорогу болеть! — сердито сказала тетя врач и бросила свою дурацкую железку в белую кривую миску, отчего там противно звякнуло. — Удалять и даже не думать!

Мама стояла где-то там, за спиной, я ее не видел. Тетя врач посмотрела на меня и добавила строгим голосом:

— Так, а ну прекрати давиться, я давно закончила!

Я тут же перестал, хотя она закончила не давно, а только что, а эта железка, которой смотрят горло, она такая длинная, целый километр. Дома врачи берут ложечку, от ложечки тоже давишься, но не так сильно. У врачей вообще полно всякого, чем они делают больно. Вот мне Ася, моя двоюродная сестра, еще давно рассказывала про шприц и показывала его на картинке. На шприц надевают иголку и колют этой иголкой того, кто заболел.

Ася тогда спросила:

— Если болеешь, зачем же еще иголкой колоть? От этого же только хуже будет.

И правда непонятно. Еще у врачей есть пинцеты, такой пинцет лежит у деда Яши в ящике стола. Пинцетом вырывают зубы, когда они болят. Это тоже Ася рассказала. Ася умная, она все на свете знает.

У тети врача целая куча инструментов. Вот они, рядом, на белой тряпочке. Я стараюсь туда не смотреть, но голова сама поворачивается. И длинные есть железки, и с маленьким зеркальцем на конце, и разные кривые иголки, и короткие трубочки, мне одной такой только что уши смотрели, больно не было, только в ушах стало холодно. Еще есть всякие блестящие гнутые ножницы, маленькие ножички и маленькие ложки с толстыми-претолстыми ручками. Но больше всего я боюсь такой страшной штуки, она с одного конца как ножницы, а с другого — как щипцы, когда на нее смотрю, у меня не в ухе, а в животе холодно становится.

Нет, все-таки лучше болеть дома и никуда не ходить. В поликлинике, кроме картинок на стенах, нет ничего интересного. Я люблю эти картинки разглядывать, там есть очень страшные. Они ведь чем страшней, тем интереснее. Самые страшные висят в конце коридора, но когда я с бабой Аней, она меня туда не отпускает. Наверное, боится, как бы со мной не случилось то, что с котенком из книжки. Он ночью по лунной дороге отправился на луну, вернулся весь в лунном свете и светился в темноте как лампа. Вот бы мне так.

Но баба Аня сказала, что знать ничего не желает ни про котенка, ни про луну, ни про все остальное. Она меня всегда учит, чтоб я вел себя как послушный мальчик, а то вдруг люди посмотрят на меня и скажут, что я озорник. Вести себя как послушный мальчик — это молчать, не бегать и ничего не трогать.

Сегодня мы здесь с мамой, все потому что баба Аня вчера опять стала жаловаться, какая она старая, как ей со мной тяжело, какой я непослушный, и пусть мама берет отгул. Еще добавила, что скоро умрет и всем на это наплевать, но мама сердится, когда это слышит.

— Ты уже двадцать лет твердишь о своей скорой смерти, смени пластинку.

Но ведь у бабы Ани нет ни пластинок, ни проигрывателя. Она радио любит слушать, никогда его не выключает. Пластинки есть у нас на даче, где мы с бабой Людой, другой моей бабушкой, любим слушать песни Вертинского и разные сказки. Вот из-за того, что мама все перепутала, баба Аня сразу же обиделась и сообщила, что теперь-то уж она точно со мной никуда не пойдет. Баба Аня всегда обижается. Обижается и тут же плачет. Баба Люда обычно говорит:

— Сочувствую, Танечка. Вашей маме что заплакать, что в туалет сходить.

Мне жалко бабу Аню. Тех, кто плачет, всегда жалко. Зато я знаю, кто бабу Аню не жалеет. Тетя Люся — жена дяди Лени, маминого брата. Недавно у бабы Ани день рожденья был, и там гости курили, шумели и говорили: «Дай бог тебе здоровья, Анечка, живи до ста лет». Но баба Аня замахала на всех руками и пожаловалась, что, может, даже до зимы не доживет, так себя плохо чувствует. Тетя Люся как раз посуду выносила на кухню и, когда мимо меня проходила, сказала негромко:

— Ты нас еще всех переживешь, ведьма старая!

— Вот что, мамаша, дам я вам направление в Филатовскую. — Тетя врач встала со стула и повернула зеркало с дырочкой у себя на голове. — Лучше ложитесь прямо сейчас, пока жара не наступила.

Я люблю, когда жара. Мы тогда на пруд ходим купаться. У нас на даче пруд есть. Там еще в прошлом году один дядя утонул. Он потом на берегу лежал, не шевелился, все на него смотреть ходили, и мы с Асей тоже.

— Так, держите, мамаша, подпишите у заведующей, печать в регистратуре. — Тетя врач протянула бумажку. — И не затягивайте, а то так и до порока сердца допрыгаетесь.

Прыгать я тоже люблю. У нас в Москве в комнате диван стоит, на нем очень здорово прыгать. Но мама не разрешает на диване прыгать, говорит, что я его продавлю. Наверное, когда с больным горлом прыгаешь, можно себе сердце продавить, и оно перестанет стучать. А если сердце перестает стучать, человек умирает. Это баба Люда нам рассказывала недавно.

Баба Люда много всего нам рассказывает и много всего читает. А больше всего она любит рассказывать про Иисуса Христа и читать писателя Льва Толстого. Еще она любит играть на гитаре и петь песни. А одну песню она даже про меня сочинила и часто ее поет.

Тетя врач попросила, чтобы мы позвали следующего, мама сказала: «До свидания!», оставила меня в коридоре на лавочке, а сама пошла к заведующей. В коридоре было много людей, и детей, и взрослых, и никто не обращал на меня никакого внимания. Это потому что я сейчас веду себя как послушный мальчик. Молчу, не бегаю и ничего не трогаю, жалко, баба Аня не видит.

Буду сидеть и читать слова на той большой картинке, что висит напротив, хотя я ее уже наизусть знаю.

Там нарисованы дети с лицами как у измятых кукол.

— Жертвы пьяного зачатия! — прочитал я громко.

Сидящая под картинкой некрасивая толстая тетя вздрогнула и, прижав к себе некрасивую толстую девочку, с ужасом уставилась на меня.

— Какая прелесть! — всплеснула руками другая тетя, кудрявая, в очках, и засмеялась. — Боря, Боря, ты только посмотри на этого вундеркинда, он уже читать умеет, надо же!

Она ткнула локтем большого мальчика. Тот тоже был в очках, тоже кудрявый и читал толстую книгу. Мальчик взглянул на меня и снова уткнулся в книжку.

— За жертву пьяного зачатия так это зятю моему спасибо! — сообщила вдруг строгая старушка с палкой. — Таким внуком меня наградил, прости господи!

Рядом с ней сидел мальчик чуть меньше меня, с открытым ртом, из носа у него текли сопли.

Кудрявая тетя посмотрела на него, вздохнула, покачала головой и стала смотреть в книгу своего мальчика.

Тут вернулась мама, а эта кудрявая в очках ее спрашивает:

— Сколько лет вашему сыну?

Мама ей говорит:

— Четыре скоро, через два месяца.

Та удивилась:

— Надо же какой способный, да и вы молодец, научили, а мой Боря только к школе читать начал, зато сейчас все время с книжкой, приходится силой отнимать, зрение себе испортил, вот сидим к окулисту, пришли за рецептом на новые очки.

Подумаешь, я давно читать умею, я еще зимой рассказ «Филипок» сам прочитал. Зимой баба Люда нас с Асей читать учила. Но все обычно хвалят маму, ну и пусть. А очки носить не хочу, те, кто очки носят, все некрасивые.

Мы вышли на улицу, тут мама говорит:

— Отвезу тебя на дачу, а в начале недели снова за тобой приеду.

Я так обрадовался, даже запрыгал. Потому что на даче лучше всего. И хорошо, что мама туда приедет, а то я ее почти не вижу. Я ведь там живу, на даче, и зимой, и летом, в Москву меня редко берут. Конечно, в Москве тоже интересно, в прошлый раз мы в кино пошли, мама с папой и я, где фильм про индейцев показывали, «Чингачгук — Большой Змей». Фильм хороший, там индейцы эти друг в друга маленькими топориками кидаются, только я все время ждал, когда же появится этот большой змей, но так и не дождался.

В троллейбусе мама сказала:

— Тебе скоро горло полечат, зато потом можешь мороженого есть, сколько захочешь! И на юг теперь с нами поедешь, а то тем детям, у кого горло болит, на юг ездить нельзя.

Какой же у меня сегодня день счастливый! И на дачу отвезут, и мама скоро за мной вернется, а когда на Десне будем с дедом Яшей, он около остановки мне мороженое купит, а не только Асе. А еще мы на юг поедем, я, мама и папа. Я знаю, что такое юг, это там, где жарко и растут пальмы с кокосами, как в Тунисе, где тетя Юля, Асина мама, работала.

Мама приехала на дачу после выходных, даже ночевать не осталась, сказала бабе Люде, что прямо сейчас отвезет меня в Москву, чтобы утром в Филатовской быть. Баба Люда согласилась, что это правильно, и спросила про папу. Мама вздохнула и ответила, что папа ушел в поход на байдарках и будет не скоро. Байдарки — это такие лодки, на которых папа любит плавать по разным рекам. Баба Люда погладила меня по голове, и мы поехали в Москву.

В Москве я захотел посмотреть «Спокойной ночи, малыши!», но мама сказала, что телевизор сломался. Я немного поиграл, но одному, без Аси, играть было неинтересно, и тогда я лег спать.

Утром, когда мы шли в эту Филатовскую, я всю дорогу говорил, как здорово, что мне полечат горло и мы сразу пойдем есть мороженое, только мама почему-то молчала. Потом мы спустились в подземный переход, там стояла какая-то тетя в пестром платке, и, когда мы проходили мимо, она быстро заговорила:

— Купи леденец, красавица, сыну твоему радость будет, да и тебе счастье.

В руках у нее было много леденцов на палочках, но самым лучшим, самым красивым был огромный красный петушок. Я как его увидел, так и остолбенел.

Тут мама дернула меня за руку, сказала, что мы и так опаздываем, да еще ты встал, но вдруг посмотрела внимательно и спросила:

— Ладно, хочешь, я тебе куплю леденец?

И я ответил шепотом:

— Хочу!

Тогда мама достала кошелек и купила этого большого красного петушка. Тетя протянула его мне и рассмеялась:

— Держи свой гостинец, кареглазый!

Петушок был тяжелый, на толстой деревянной палочке, с большим пышным хвостом и красивым гребешком. Я шел и смотрел только на него, даже не заметил, что мы подошли к какому-то дому. Мама объяснила, что туда с леденцом нельзя и нужно его пока спрятать в сумку.

Мне очень не хотелось с ним расставаться, но я подумал, мы же скоро отсюда выйдем, отправимся есть мороженое, мама сразу мне отдаст петушка, и тогда все люди будут идти и смотреть на него, такого красивого. А есть я его не буду, отвезу на дачу и обязательно поделюсь с Асей.

Внутри того дома, куда мы пришли, люди очень быстро ходили туда-сюда. Мама стала у всех спрашивать, куда идти, но сначала никто не знал. Потом кто-то объяснил, что нам нужно в приемный покой. Мне показались очень смешными эти слова — «приемный покой». Когда мы его нашли, этот приемный покой, там были две тети. Одна сидела за столом, а другая стояла рядом. Та, которая сидела, спросила, есть ли у нас направление, и когда мама стала искать его в сумке, я постарался разглядеть там моего петушка, но тут мама сумку закрыла.

Тетя взяла у мамы какую-то бумажку, прочитала и сказала другой, что меня можно отправлять. Мы зашли с этой другой в соседнюю комнату, где она велела снять одежду, потом надела на меня чужие синие штаны, белую рубашку и повела по очень длинному коридору.

А я все время оборачивался, ведь нужно маму подождать, но тетя крепко держала меня за руку и все приговаривала:

— Иди, иди, не крути головой.

Когда мы поднялись по лестнице, тетя стала звонить в дверь. Нам так долго не открывали, что она даже удивилась:

— Спят они там все, что ли?

А я все стоял, оглядывался, ждал, что вот-вот мама покажется, но тут дверь открылась, там стояла новая тетя, и она сказала:

— Чего застыл, проходи.

Внутри было шумно от голосов, как в детском саду, меня туда водили всего неделю, потом я начал болеть и снова на дачу вернулся. Может, это такой детский сад?

Тетя посмотрела на меня и спросила:

— Ну что, долго здесь стоять собираешься? Иди за мной, палату покажу.

Мы пришли в огромную комнату, где бегало много детей и стояло много кроватей. Тетя показала пальцем:

— Вот твоя кровать, вот горшок, веди себя хорошо, а то влетит.

Я знал, что вести себя хорошо — не бегать, ничего не трогать и молчать, но все-таки спросил: а где же моя мама?

Она рассердилась и даже закричала:

— Придет, придет твоя мама, вот пристал, мне давно пора белье получать, а я тут сопли вам подтираю!

Подошли две девочки, большие, старше Аси, им, может, целых шесть лет или даже шесть с половиной. Они сначала просто смотрели на меня, и одна спросила:

— Тебя что, на операцию положили?

Какую еще такую операцию, путают они что-то.

— Нет, мне горло тут полечат, и я пойду с мамой мороженое есть.

А вторая девочка говорит:

— Понятно, значит, у тебя гланды. Всем, у кого гланды, делают операцию, но ты не бойся, она обязательно с заморозкой будет. Тут всем операцию с заморозкой делают.

Мне это совсем не понравилось.

— Нет, я не хочу операцию, не хочу заморозку, я хочу, чтобы мама за мной сейчас пришла, она меня ищет, но никак найти не может.

Первая девочка ко второй повернулась и сказала:

— Ладно, не пугай его! Разве не видишь, он совсем малыш, ничего не понимает, не надо ему про операцию говорить. Я всегда малышей жалею!

Вторая посмотрела на меня и кивнула:

— Теперь я сама вижу, что малыш, а сначала подумала — он взрослый.

Первая девочка говорит мне:

— Вот что, малыш, хочешь, мы будем о тебе заботиться?

И я ответил:

— Да, хочу.

Тут за мной пришла какая-то тетя, опять новая, девочки ее называли няней. Я няню спросил, нашлась ли моя мама. И няня ответила:

— Нашлась, куда денется.

А сама привела меня не к маме, а в маленькую комнату, где сидели тети врачи. Одна посмотрела мне длинной железкой горло и другой кивнула:

— Давай его на среду, во вторую очередь.

Я их тоже стал спрашивать про маму, и они сказали:

— Увидишь, увидишь ты маму свою, а сейчас ступай обратно.

Окрыли дверь и позвали няню, чтобы она меня в палату отвела. Потом был обед, после обеда всех положили спать, а я не спал, все ждал, когда придет мама. И когда нас подняли, ждал, и когда настал ужин, ждал, даже когда на ночь спать уложили, тоже ждал.

На следующий день мама опять не пришла. Я все смотрел и смотрел на дверь, представлял, как она войдет, скажет, что заблудилась, что искала меня днем и ночью, но теперь нашла, и мы с ней пойдем отсюда. А на улице она достанет из сумки моего петушка, и я буду идти, на него любоваться.

Те девочки, которые обо мне заботились, все время говорили, что мама придет, обязательно придет, не переживай.

На третий день, я только проснулся, ко мне подошла няня, сказала, что мне нельзя завтракать и чтоб я сидел на месте, а то ей меня еще искать. Я обрадовался, значит, мама пришла, наконец-то ей меня отдадут.

Я сидел на стуле, сидел долго-долго, пока опять не пришла няня. Она повела меня куда-то по коридору, где в конце была белая дверь, и я подумал, что за этой дверью стоит мама.

Няня приоткрыла дверь и что-то спросила. А я поднял глаза и прочитал надпись большими красными буквами под потолком: ОПЕРАЦИОННАЯ. И сразу понял — нет там никакой мамы. Понял, что за этими дверями и делают ту самую операцию, которой меня тут все время пугали. И мне стало так страшно, как никогда еще не было.

Из-за двери показалась тетя в белом халате, в белом колпаке и с белой повязкой на лице, у нее только глаза были видны. Она больно взяла меня за плечо и приказала: «Пойдем со мной». Сначала мы вошли в комнату, всю в белой плитке, с умывальниками на стене. В конце комнаты тоже была дверь, и за этой дверью раздавались какие-то странные, очень неприятные звуки. Тетя в белом открыла эту дверь и подтолкнула меня вперед.

Там стояли кресла, много кресел, в которых сидели дети. Над этими детьми стояли врачи с повязками на лицах и что-то с ними такое делали, отчего дети громко стонали, а врачи громко звенели своими инструментами. Когда я проходил мимо первого кресла, то увидел, как у мальчика, который там сидел, врач длинными щипцами достал изо рта огромную липкую кровавую сосиску, а потом бросил ее в таз, и подумал, что этот мальчик, наверное, сейчас умрет. Мне тут же захотелось убежать, но тетя еще сильнее сжала плечо и зашептала прямо в ухо:

— Так, иди не упирайся!

И мы пошли с ней мимо всех этих стонущих детей, мимо тазов, полных кровавых сосисок, мимо застеленных рыжей клеенкой столиков, с которых стекали какие-то темно-красные сопли, и пришли в самый дальний угол, где стояло пустое черное кресло со страшными желтыми ремнями.

Меня усадили в это кресло, туго привязали руки ремнями и вставили что-то в рот, отчего он перестал закрываться. А когда включили яркий свет, то напротив села незнакомая тетя врач в очках. У нее тоже была повязка на лице, поэтому я видел только ее очки и руки в перчатках, и когда она поднесла руки прямо к моим глазам, я вдруг увидел, что у нее не хватает одного пальца. Она взяла шприц с огромной иголкой и этим шприцом и этой страшной рукой без пальца полезла мне в рот. И стала делать мне так больно, что нельзя было терпеть, а кричать я не мог и поэтому застонал точно так же, как и другие дети.

— Лампу поправьте, ни черта не видно! — очень зло сказала тетя врач. — Да еще и шприц течет, не могли нормальный дать?

Она наконец вытащила этот свой шприц и скомандовала кому-то:

— Голову держите ему!

Потом она взяла в руку какую-то железку, придвинулась так близко, что я увидел свое отражение в круглом зеркале с дырочкой у нее на голове, и тут у меня в горле что-то захрустело, порвалось, забулькало, и я рванулся, забился, изо всех сил пытаясь вырваться из этих ремней, из этих сильных рук, державших меня.

Не хочу, не хочу вашего мороженого, не хочу ваш юг, я никогда больше не буду болеть, только отпустите, отпустите, не мучайте меня больше!!!

— Странно! Очень странно! — в который раз за последние три часа произнесла мама. — Ведь обещали же встретить. Она снова стала напряженно вглядываться в раскаленную безлюдную степь.

— Может, у них что-нибудь случилось?

— Может, и случилось! — легко согласился я, хотя меня никто и не спрашивал, мама завела традиционный разговор сама с собой, и влезать было совсем необязательно. Да и потом, к версии, что у них что-то случилось, мама возвращалась с завидным постоянством. Чтобы ей не было одиноко, я тоже начал обозревать пространство в разных направлениях, но все-таки не удержался и вполголоса пробормотал: — А может, и ничего не случилось!

Рельсы уходили куда-то за горизонт, искривляясь в жарком июльском мареве. Интересно, сколько нам еще ждать? У меня скоро мозги закипят.

— Давай еще подождем! — будто услышав мои мысли, предложила мама, видимо тоже сама себе, потому как в мою сторону и не посмотрела. — Не могли же они про нас забыть?

Почему это не могли? Я вот читал в журнале «Вокруг света» про одного человека, его контузило во время войны. Так он вообще все забыл, тридцать лет ничего не мог вспомнить, в том числе и свое имя. Но в прошлом году к нему вдруг память вернулась, он даже указал место на чердаке, где еще школьником свою копилку спрятал.

— Сними рубашку! — вдруг обратив на меня внимание, приказала мама. — Загорай! А то лето скоро кончится, а ты совсем бледный.

Маме всегда хотелось, чтобы я был другим. Не таким, как на самом деле, а былинным богатырем. Неделю назад, едва меня увидела, так сразу расстроилась:

— Эх, Алешка, я-то думала, ты из лагеря высоким приедешь!

Оказалось, племянница ее подруги с майских праздников вымахала на целых восемь сантиметров, а я подкачал, так и не стал великаном с прошлого месяца.

Идея загорать мне совсем не понравилась, наоборот, очень хотелось залезть в тень, укрыться от этого злого солнца, но ни кустика, ни деревца поблизости не наблюдалось. Можно было зайти в маленькое здание вокзала, но мама на это не решалась, боясь разминуться с теми, кто нас должен был встречать.

Минут через двадцать показался товарный состав, он полз еле-еле, лениво перестукивая колесами, как и остальные поезда, что за это время проехали мимо нас. Будто у них у всех батарейки на исходе. Мы проводили его взглядом.

— Ну все, пошли! Не можем же мы тут до ночи торчать! — не успел поезд скрыться из виду, наконец-то решилась мама. Она тяжело вздохнула и оторвала от земли чемодан и большую сумку. — Так, не стой! Бери вещи!

Я тоже вздохнул, больше для порядка, надел рюкзак и подхватил ведро, которое с начала нашего путешествия уже успело отбить мне обе ноги.

Когда крышка ведра в очередной раз больно стукнула меня по колену, мама сообщила:

— Только у меня адреса нет!

Другой бы наверняка удивился, но не я. С мамой это вечная история. Вот собираемся мы в гости, мама уже в дверях звонит подруге, сообщает, что выходит.

— Да, Люда, напомни, какая там остановка от метро, седьмая? Этаж пятый, правильно? А квартира — тридцать четыре? Вот видишь, как я все помню. А дом? Какой? Ага, поняла, зеленый, рядом с остановкой. Ну все, жди, скоро будем.

Приезжаем мы, вылезаем из троллейбуса, а дело зимой, начало января, и в этом Чертанове мало того что тьма кромешная, вечер, седьмой час, так еще и пурга разыгралась, поди здесь разыщи зеленый дом. Да они в темноте все серые, даже очертания толком не разобрать, лишь окна в них светятся, а там люди за окнами сидят, хорошо им, наверное, тепло, сытно. И тут выясняется, что мама знает все, то есть этаж, номер квартиры, сколько там комнат, какие обои на стенах, книжки в шкафах, какие у подруги телевизор с холодильником. Но про номер дома, как и про название улицы, на которой дом этот стоит, не имеет ни малейшего понятия.

Как говорится, все в жизни бывает, в такой ситуации нужно всего-то разыскать ближайший исправный телефон-автомат, позвонить — и дело с концом, да не тут-то было. Номер телефона в записной книжке, а книжка дома, спрятана в тумбочке. Записную книжку мама с собой никогда не носит по двум причинам. Во-первых, у нее фотографическая память и шпаргалки ей ни к чему, а во-вторых, она очень боится книжку потерять, потому что тогда не сможет никому позвонить, так как телефоны наизусть она не помнит.

Здесь главное — ничего не спрашивать, мама этого очень не любит. Она обязательно скажет, что я только и делаю, что заставляю ее нервничать, да и вообще все это случилось из-за меня, потому что с таким все на свете забудешь, не то что адрес.

Мама с секунду озирается, затем рукой указывает путь куда-то туда, в направлении далеких мерцающих огней, и прямо от остановки отважно устремляется вглубь жилого массива. И мы, увязая в сугробах, в потемках пробираемся по дворам и пустырям, где ветер сбивает с ног, снежное крошево летит в глаза и за шиворот, и в каждом подъезде всех этих одинаковых домов, что попадаются на пути, мы поднимаемся на пятый этаж, где мама начинает исступленно обзванивать тридцать четвертые квартиры.

Встревоженным людям, что выбегают на эти лихорадочные звонки, запыхавшаяся мама задает единственный, но сверхважный вопрос:

— Простите, а ваш дом не зеленый?

Пару часов спустя, падая от усталости, обзвонив все тридцать четвертые квартиры в радиусе полутора километров, где никто из местных жителей так и не смог припомнить здания зеленого цвета, смирившись, что больше ничего не остается, кроме как возвращаться домой, мама от отчаяния совершает неожиданный поступок, то есть решается зайти в дом в десяти шагах от той остановки, на которую мы прибыли.

Надо ли говорить, что именно там обнаруживается искомая квартира, накрытый праздничный стол с давно остывшим ужином и потерявшая всякую надежду нас увидеть подруга Люда.

Кстати, дом оказался вовсе не зеленым, а стандартно белым, хотя при ярком солнце действительно с нежно-салатовым оттенком, но главное, как сказала мама, мы его нашли, остальное совершенно не важно.

Вот почему, когда мама сообщила, что она не знает адреса, я и бровью не повел, подумаешь, новости.

Мы посовещались, наугад выбрали одну из многочисленных дорог, что в разнообразных направлениях пересекали степь, и пошли себе, ковыляя, с нашей поклажей.

Дом наш стоял на краю большой поляны. Построен он был где-то на Урале, и в нем жили другие люди. Потом, когда дом купил дед Яков, его разобрали, привезли сюда и заново сложили по бревнышку. Засадили сад яблонями, грушами да вишнями и поставили под деревьями большую скамейку.

Раньше, до того как возник поселок, тут было бескрайнее картофельное поле, разрезанное на две неравные части железной дорогой. И поляна, большая квадратная заплатка, на которую смотрели окнами полтора десятка домов, была частью этого поля, не застроенной по чистому недоразумению.

Мне иногда кажется, что с нашими соседями по поляне я познакомился еще до своего появления на свет — во всяком случае, в раннем детстве мне приходилось видеть их куда чаще собственных родителей.

Люди они были разные, жизнью жили обычной, особой дружбы с нами не водили, но и не враждовали. Кроме Полины.

Полина вообще ненавидела всех лютой ненавистью. Всех скопом и каждого по отдельности. Но мы никогда ее не обижали, ни разу не сказали худого слова, да к тому же были из тех немногих, кто покупал у нее молоко, не торгуясь. Покупала, конечно, бабушка, с ней Полина еще как-то разговаривала, хотя и ее едва терпела.

Полина была единственной, кто в нашей части поселка держал скотину. Коза паслась прямо перед домом, а корова уходила со стадом ранним утром и возвращалась к вечеру. Сначала у нее все покупали молоко, но очень быстро выяснилось, что она его немилосердно разбавляет и недоливает. Еще у Полины был муж Жора, тихий незлой пьяница, и взрослый сын Колька, которого всю его несчастную жизнь держали в психиатрической лечебнице на станции Столбовая.

Само это изящное имя — Полина — не очень-то ей шло. Она была тяжелая, коренастая, с большими красными руками. И взгляд у нее всегда был подозрительный и недобрый. Больше всего Полина любила сидеть в минуты отдыха на лавке у забора и наблюдать. По ее лицу было заметно, что увиденное ей сильно не нравилось, особенно жизнь, протекавшая за нашим забором. Ведь все у них, у этих, по мнению Полины, было не по-людски.

Вот взять, к примеру, хозяина, который Яков. Не выпьет толком, никогда не подерется, даже в праздник трезвым быть умудряется и под баян частушек не поет, да и в пивном зале «Сокол» у станции ни разу замечен не был, зато давеча вышел на поляну, на лавку уселся и давай старухе Прасковье и дочери ее Тоньке два часа о Достоевском рассусоливать, про «Братьев Карамазовых», а то те фильм посмотрели, да толком ничего не поняли. Вот он им объяснял, старался, просто соловьем пел, да уж больно все мудрено. А этим после его объяснений одно ясно стало: не про них писано, нечего и время тратить на пустое.

А уж как Яков работников нанимал! Над ним же весь поселок потешался. Понаберет распоследних ханыг, те наобещают с три короба, аванс потребуют, а после ищи их. А если и не сбегут с деньгами, так только чтоб он им еще обед выставил с водкой да с закусью. Выпьют, пожрут, попадают пьяные кто куда и поднимаются только ради опохмелки. А Яков, вместо того чтоб гнать взашей таких работников, по три раза на день им за белой в магазин бегает.

Людмила Александровна, жена Якова, та и вовсе чудная. Сядет, бывало, у себя в саду на скамейке и давай на гитаре бренькать. В небо смотрит, песен не поет, сама себя слушает. Спросили, она улыбается, мол, это просто музыка, для души, тут слов не надобно. Да какая там музыка, смех один, трень-брень. Тут собрала ватагу ребятишек. Желаю, говорит, театр детский устроить, с детьми заниматься страсть как люблю. И принялась с утра до вечера с ними стихи читать да хороводы водить, а те у нее лишь грядки потоптали да ягоды пообрывали, вот тебе и весь театр.

Позапрошлой весной поляну засадить удумала. Хорошо, говорит, чтоб вместо голой земли у нас роща была, чтоб деревца листочками шелестели, а мы б смотрели на эту благодать и радовались. Одно слово — малахольная. И как пошла ямы под саженцы копать — экскаватор не угонится, так всю весну с утра до вечера с лопатой корячилась, не разгибаясь. И ведь не лень было. А саженцы, те целыми грузовиками покупала, вот же деньги девать некуда. Мишка Босых вечером со станции шел, крепко выпимши, чуть шею себе в одной такой яме не свернул. Ох он и ругался, сожгу, говорит, к хуям собачьим их халабуду, будут знать, как рабочего человека калечить. После, как протрезвел, поутих малость, потому как Людмила Александровна его самого частенько рыть подряжала, цельный рупь за яму платила, а поначалу банку с керосином схватил, еле удержали.

И чего только не делали потом с деревьями этими — растут подлюки. А вот елки вырубили подчистую еще на Новый год. Хоть какой прок. А с остальными никакого сладу. Полина поначалу выгоняла туда свою козу да корову, но только они веточки жевать примутся, Людмила Александровна всякий раз тут как тут, точно чуяла.

— Полина, дорогая, я вас очень прошу, не надо свою скотину в рощу загонять, деревца — они живые, давайте я вам сена куплю.

Вот же дура ненормальная. Подавись ты этим своим сеном. Живые они у нее. И как только язык поворачивается.

А как автобус пустили, они с Яковом у остановки лавку вкопали. Там одного только дерева полкубометра ушло, ежели не поболе. Да еще и работника подрядили, как обычно у них водится, сами же белоручки. Это зачем баловство такое — тратиться, доски эти километр на себе переть, неужто постоять нельзя? Мы, говорят, не только за-ради себя, мы и для других тоже. Может, нас за это кто добрым словом вспомнит. Ага, жди, авось дождешься.

А в доме у них, в самом углу — не поверишь, иконы висят, лампадка горит. Полина давно такого не видывала. У самой в избе все честь по чести, на стенке ковер с лебедями и карточка с Лениным. Да неужто у вас кто в Бога верит? А Людмила Александровна ей: мол, я и верую. Чудно. Вроде грамотная, книжки читает, а поди ж ты.

— Так, может, вы и в церковь ходите?

— Хожу, — говорит, — и в Москве стараюсь, и тут не забываю, правда, в Подольск ездить приходится, ближе храма-то нету. Вы же знаете, трое внуков на мне, поэтому не всегда к заутрене получается.

А сама сидит за столом и на машинке печатает.

— Что печатаете, Людмила Александровна, письмо, заявление али другой какой важный документ?

— Да нет, Полина, не письмо, — улыбается, — я новый рассказ сочинила, у меня уже много рассказов вышло, в «Огоньке», в «Семье и школе». Вот хочу снова им отослать, может, возьмут?

Ну, понятно теперь, откуда деньги у них. Там небось тыщи огромные платят в журналах этих. А Яков, тот вроде какой начальник в Москве, наверняка при большом окладе. Эх, деньги к деньгам.

С того лета Полина подняла им цену на молоко вдвое и разбавлять стала сверх обычного, а они все ходят да спасибо ей говорят, ну не дураки?

Зимой, когда они все вдруг на неделю в Москву съехали, решили денежки да золотишко в доме поискать. Все углы, все щели обшарили, даже в подполе землю мерзлую рыли, а ничего не нашли. Видать, с собой в город увезли, с них станется.

Спросила у Борисыча — он сосед Якова через забор: где же они деньжищи свои прячут? Тот лишь рукой махнул. Что ты хочешь, говорит, у евреев всегда денег навалом, а вот поди их найди, деньги эти. И сплюнул в сердцах.

Так вот они, оказывается, кто! Евреи! Борисыч в этом вопросе разбирается. Он в Египте недавно в командировке был, как раз когда там у них с евреями война приключилась. Еще Борисыч пояснил, что еврей у них вроде один Яков, и фамилия его — Быховский, самая что ни на есть еврейская. Людмила Александровна, та, кажись, русская, но коль она евреева жена, то и сама, стало быть, не лучше. Вот и ты, Полина, если б за еврея пошла, то сама бы еврейкой стала.

Тьфу, типун тебе на язык!

Пришла Полина домой, села за стол и крепко задумалась. Не зря, не зря люди евреев не любят. Не любят — значит, есть за что.

Дача наша была для нас троих особенным местом. Обычно на даче живут только летом, а мы с бабушкой провели там четыре года. Когда ею вдруг овладела идея жить одной с детьми, в избе, подальше от суеты, от городского шума, она быстро собралась, взяла троих внуков в охапку и уехала прочь из Москвы. И там принялась учить нас всему тому, что ей было самой интересно. Вот поэтому мы бегло читали в четыре года, в пять знали наизусть Евангелие, а в шесть играли на гитаре.

Здесь, в углу сада, у мамы отошли воды, начались схватки, и хотя ее успели отвезти в Подольск, бабушка утверждала, что я родился именно тут, под смородиновым кустом. И мне эта версия очень нравилась. Наверное, еще и поэтому я всю жизнь чувствовал странное притяжение этого места.

Родителей своих мы видели редко. Зимой нас почти не навещали, а вот летом приезжали целой оравой. Бабушка не сильно жаловала эти визиты, по ее собственным словам, от добровольных помощников, идиотов обоего пола, была лишь суета, мешающая педагогическому процессу.

Как я понял позже, бабушка наша, пребывая в постоянном искреннем заблуждении, пыталась продолжать традиции народничества из ее любимых романов. Думаю, что поселок виделся ей этакой патриархальной деревней, населенной добрыми степенными крестьянами с их милой детворой. И, желая полностью слиться с ними, стать частью этой идиллии, бабушка изо всех сил приспосабливалась, старалась говорить на простонародный манер, и даже платочек себе повязывала, словно деревенская бабка. Беда в том, что жители рабочей слободки, годами не просыхающие, бьющие смертным боем своих жен, и близко не были похожи на героев столь почитаемого бабушкой Толстого. Так же как и их отпрыски, для которых зарубить щенка или утопить котенка было плевым делом, уж точно не являлись некрасовскими крестьянскими детьми.

Для выполнения этой народнической миссии бабушке довольно скоро стало недостаточно нас троих, особенно когда выяснилось, что в поселке полно людей, не умеющих ни читать, ни писать. И она с горячим рвением взялась искоренять неграмотность среди местных жителей. Старухи приходили по очереди, с букварями под мышкой, усаживались за стол и заскорузлыми пальцами водили по страницам.

Обычно бабушка пристраивалась рядом и не сразу, давая время приготовиться, говорила очередной своей ученице:

— Ну что, Евдокия Васильевна, приступим?

Старуха тяжело вздыхала, кивала, долго разглядывала букву, терла ее пальцем, хмурилась, беззвучно шевелила губами, затем с превеликим трудом выдавливала:

— Кы!

— Очень хорошо, Евдокия Васильевна! — подбадривала бабушка. — Только не «кы», а «к»!

— К! — немного подумав, соглашалась та и переходила к следующей букве. — А!

— Правильно! — Бабушка с наслаждением прикрывала глаза. — А теперь эти две буквы вместе!

— Ка! — с превеликим трудом соединяла тайные знаки Евдокия Васильевна и, чувствуя, что не ошиблась, так как бабушка не возражает, переходила к третьей: — Р!

— Прекрасно! — отзывалась бабушка. — И что же вместе у нас получается?

Евдокия Васильевна брала долгую паузу, с сомнением качала головой, напряженно смотрела в букварь, собиралась с духом и наконец, будто ворона, каркала:

— КАР!

— Все верно, — кивала бабушка, — вот видите, как это просто! Дальше!

— Т! — ободренная, продолжала Евдокия Васильевна и тут же штурмовала новую высоту. — О!

— И вместе?

— КАРТО! — удивляясь самой себе, переходила на шепот та, уставившись на страницу и часто моргая, потом, после некоторого замешательства, вдруг отчаянно выстреливала: — Ш! К! А!

— И что же в результате??? — от возбуждения приподнималась со своего стула бабушка. — Если все это прочитать вместе, Евдокия Васильевна?

— КАР! КАРТ! ОШ! ШК! КАРТОШК! КАРТО! ШКА!

Вдруг потрясенная, впервые за все занятие оторвав взгляд от букваря, она поднимала глаза и выдыхала:

— КАРТОШКА!!!

И через секунду повторяла, как бы не веря:

— КАРТОШКА!!!

И темное ее лицо вдруг озарялось таким невероятным светом счастья, от всего сразу, но главное — от первого прочитанного в долгой и нелегкой жизни слова, что даже нам невольно передавался этот восторг, мы смеялись и аплодировали.

— Людмил Ляксандровна! — отчаянно взмахивая рукой, весело предлагала Евдокия Васильевна. — Давай еще раз почитаем!

А потом все пили чай.

С прискорбием вынужден признаться, что я никогда не мечтал о высоком. Видимо, именно в этом кроется основная причина моей заурядности. Потому как неординарные люди и цели ставят себе соответствующие. А я даже в раннем детстве не стремился быть ни летчиком, ни космонавтом, и это несмотря на то, что взрослые, буквально через одного, навязчиво лезли с подобной перспективой. Чуть что, меня подбадривали:

— Вырастешь — космонавтом станешь!

Хотя нужно сделать скидку на те времена. Тогда запуски космических кораблей были событием важности невероятной, о них писали в газетах, показывали по телевизору, а по радио с утра до вечера заводили песню:

Космонавт — о чем можно было еще мечтать? По этой причине взрослые пребывали в наивной уверенности, что от такого будущего я конечно же просто обязан прийти в восторг. Но почему-то меня это абсолютно не трогало. К Солнцу мне лететь совсем не хотелось, тем более к тому времени я уже читал мифы Древней Греции и хорошо помнил, чем это все закончилось для Икара.

Да и прочие героические и романтические профессии — моряк, геолог, разведчик и полярник — меня никогда не соблазняли. Читать я про это любил, но на себя не примерял.

Лишь однажды я дал слабину. Тетя Юля, сестра моего отца, где-то услышала, что на Новый год нужно обязательно записать на бумажке желание и успеть спалить этот клочок на свечке, пока бьют куранты. И якобы тогда оно непременно сбудется. И как у нее водилось, она тут же стала требовать от всех следовать этому ритуалу. Зная тетю Юлю, никто ей особо не противоречил. Откажешь — в лучшем случае пожмет плечами и посмотрит как на слабоумного, а в худшем — могла и высказаться.

Нам с Асей было разрешено по малолетству записать желания заранее. Ася уселась за дедушкин стол и четверть часа старательно выводила нечто на тетрадном листочке. Из нас двоих писать умела только она. — Так, теперь ты! — нетерпеливо сказала она, завершив свое и положив перед собой новый листочек. — Говори, о чем мечтаешь?

Я совершенно растерялся, мечты мои были столь ничтожны, что даже в свои пять лет я прекрасно понимал, как несолидно с этим лезть к Деду Морозу.

— Не знаю, — честно сказал я, — не знаю, о чем мечтаю.

— Прекрати немедленно! — тут же нахмурилась Ася. — Все о чем-нибудь мечтают!

Она сейчас говорила точно так же, как и ее мама, тетя Юля. И мне сразу стало неловко. Но я решил уточнить на всякий случай, так как всегда брал с Аси пример:

— А сама ты что у Деда Мороза попросила?

Ася взяла в руки свой листочек и с выражением зачитала:

— «Дорогой Дед Мороз! Когда я вырасту, очень хочу стать принцессой и играть на гитаре!»

Ни то ни другое не показалось мне подходящим. Но чтобы не задерживать Асю, а она всем своим видом демонстрировала нетерпение, я промямлил первое, что пришло в голову:

— Хорошо! Напиши: «Дорогой Дед Мороз. Я очень хочу стать танкистом!»

Так Ася и сделала.

Долгие годы спустя, особенно когда наступил призывной возраст, я только и делал, что шептал про себя: «Дедушка Мороз, миленький, забудь об этом, я тогда пошутил!»

В дальнейшем я был куда осторожнее в своих желаниях. Мне хотелось вещей обыкновенных, а именно: иметь полное собрание сочинений Фенимора Купера, носить в кармане игрушечный пистолет, такой, чтоб был похож на настоящий, модель парусного корабля с пушками и съездить в Ленинград.

Но главной моей целью многие годы было дело легкоосуществимое, вероятно и самое массовое, можно сказать — рутинное. Я очень хотел стать пионером.

Все потому, что я рано начал ездить в пионерские лагеря, оказавшись там впервые в шесть лет. Всегда хотел спросить родителей, о чем они думали, когда отправляли меня в такое место, в таком возрасте, да все не нахожу времени. И тогда, в первый мой сезон, еще в автобусе, что вез нас в этот «Орленок», я остро, причем впервые в жизни, ощутил собственную неполноценность. Это когда мальчики и девочки принялись считаться, кто в какой класс перешел.

— Я во второй!

— А я в третий!

— И я в третий!

— И я!

— А я во второй!

— Я в третий!

И так далее.

Когда очередь дошла до меня, пришлось честно сообщить:

— Я перешел в первый класс!

Издевательский хохот был мне ответом.

Дурак, кретин, придурок, посмотрите на него, нельзя в первый класс перейти, малявка, тупица, идиот. Таким образом, мне достаточно рано пришлось узнать, что такое коллективная травля и дискриминация по возрасту и месту в стае.

Мне бы им тогда сказать, что я перешел во второй класс, но только музыкальной школы, хотя не факт, что это изменило бы их отношение.

Буквально за пару первых дней стало понятно, что в пионерлагере все дети делятся на две категории: пионеры и малыши. И не важно, в какой класс ты перешел, во второй или даже в третий. Значение имеет лишь пионерский галстук у тебя на груди. Потому как малышей — не пионеров, а в большом лагере это обычно два-три отряда — раньше всех загоняют спать, не пускают на танцы, не разрешают плавать в бассейне, не отправляют в поход, а в бане заставляют мыться в присутствии вожатых.

А мне даже больше всех этих походов с танцами хотелось красиво вздымать руку в пионерском салюте. Этот жест казался мне исполненным невероятной лихости и изящества. Когда дважды в день, на утренней и вечерней линейке, отличившихся вызывали на подъем и спуск флага, то перед тем, как взяться за тросик, к которому крепился флаг, эти ребята так эффектно отдавали салют, что просто помереть. Но право на это имели исключительно пионеры, туда принимали только в третьем классе, а я осенью лишь в первый должен был пойти. И эти три года ожиданий казались мне вечностью.

Лагерь находился рядом с селом Вороново, когда-то там родился мой прапрадед, которого с малых лет определили камердинером к графу Шереметеву. И село это долгое время было нашим родовым гнездом. И хоть в середине девятнадцатого века основная часть семьи перебралась в Москву, в усадьбу Шереметевых на Воздвиженке, мама тем не менее каждый год проводила в Воронове летние каникулы у дальней родни.

В первый же родительский день в «Орленке» мама взяла меня под расписку, и мы отправились навещать ее тетку и двоюродную сестру. Первым делом у них в избе я увидел свое отражение в старом зеркале. Зеркало стояло на полке, которая была застелена белой кружевной салфеткой, а рядом стоял большой будильник. Из зеркала на меня смотрел какой-то незнакомый мальчик, в белой рубашке, с тоненькой шейкой и с несчастными глазами.

Я тут же представил, как через три года увижу именно в этом зеркале свое другое отражение. Я буду взрослый, веселый, довольный. А главное — на моей груди будет развеваться пионерский галстук, и это будет так красиво, с ума сойти!

С той поры, неизменно летом — а в «Орленок» я потом ездил множество раз, — мы с мамой приходили в этот дом, где всякий раз я в этом зеркале придирчиво разглядывал собственное отражение. И каждый год приближал меня к заветной цели.

Короче говоря, находясь в том возрасте, когда нормальные дети мечтают о том, чтоб стать самыми лучшими, самыми смелыми и самыми сильными, я всего-навсего хотел стать таким, как все.

Но и эта моя скромная мечта чуть было не накрылась. Причем из-за моей ксенофобии.

В нашем огромном доме на Фрунзенской набережной пара подъездов были сплошь заселены иностранцами. Больше всего было индийцев, они вечно сбивались целыми таборами, и двор временами походил на Бомбей. Неслучайно первый мальчик, с кем я подрался, оказался индийцем. Жили во дворе и немцы, и корейцы, и поляки, и венгры. Первым красавчиком считался болгарин Митко Георгиев, он нравился сестре Асе и пытался отобрать у меня ножичек. А самыми колоритными были сыновья одного сирийского коммуниста, которого турнули с исторической родины за его левые убеждения. Сыновей звали Саид, Надер и Фараш. Младший из них, Саид, научил меня ругаться матом. Он еще куче народа передал эти важные знания, причем бескорыстно.

Вьетнамец Бинь жил в угловом подъезде, он был на год меня старше и учился с Асей в одном классе. Мне он сразу не понравился. Тогда на перемене все рассматривали самую любимую мою книгу «Корабли-герои», разложенную на парте, а Бинь подошел вразвалочку, руки в карманах, глянул на фотографию легендарного «Варяга» и презрительно бросил:

— Подумаешь! Вот я у американцев корабли видел! Не то что этот!

Ничего себе! Американцы же воюют с народом Вьетнама, об этом везде говорят и в газетах пишут. Лишь недавно ученики нашей школы, все до единого, принесли из дома по пятьдесят копеек. На эти деньги были куплены игрушки для вьетнамских детей и отправлены в посольство с приветственным письмом. А Бинь окопался тут в Москве и американские корабли нахваливает! Вот ведь жук!

Вот из-за этого Биня все и приключилось. Во втором классе я начал собирать военные машинки. Маленькие, железные, защитного цвета. Иногда их продавали в «Тимуре», детском магазине, на первом этаже нашего дома. И чтобы не пропустить этот момент — а то их быстро раскупали, — приходилось забегать туда чуть ли не ежедневно. Когда машинки появлялись на прилавке, я до вечера сидел дома в засаде, набрасываясь на родителей, как только они приходили с работы, чтобы слупить с них деньжат. И в случае успеха стремглав летел в магазин вниз по лестнице, не дожидаясь лифта.

За неполный год у меня собралась целая коллекция из бронетранспортеров, танков, грузовиков, вездеходов, ракетных установок, и дома я разыгрывал целые баталии на паркете.

Однажды я притащил один из броневичков в школу и показал ребятам на перемене. Бинь протиснулся, посмотрел, повертел в руках и сказал:

— Давай меняться!

Вид у него был при этом не внушающий доверия, поэтому я ничего не ответил, забрал у него броневичок, но после школы он меня перехватил, и опять за свое:

— Ты мне броневик, а я тебе за него петарды!

А так как я не знал, что такое петарды, Бинь вытащил из кармана красную картонную штучку типа хлопушки, только меньше.

— Вот, гляди! У вас таких нету!

И тут же, недалеко от балетного училища, Бинь продемонстрировал петарду в деле. Он достал коробок спичек, поджег крохотный фитиль, бросил петарду на снег, и та с громким хлопком разорвалась. Бинь знал, на что меня купить. Больше всего на свете мне нравилось поджигать, а еще больше, чем поджигать, мне нравилось взрывать. А уж взорвать, запалив фитиль, как делали партизаны, поджигая бикфордов шнур динамитной шашки в фильме «По следу Тигра», — это вообще было пределом мечтаний.

Бинь это почувствовал.

— Дам десять петард за твой паршивый броневик! — сказал он с нескрываемым высокомерием. — Пошли, получишь!

И ничего не паршивый. Он был отличный, с круглой башней, с пушкой, и на восьми колесах. Конечно, больно жирно получить такой всего за десять петард, ну да ладно.

Мы дотопали до нужного подъезда, поднялись на этаж, Бинь ключом открыл дверь квартиры, приложил палец к губам и, протянув руку, шепотом приказал:

— Давай!

Я послушно отдал ему броневичок. Бинь кивнул и спиной стал отступать в темноту прихожей. Он прикрыл за собой дверь, оставив лишь небольшую щель, в которую я принялся подсматривать. В комнате, с книгой в руках, на плетеном стуле сидел старый худой человек в круглых очках с жидкой бородкой. Если бы я не знал, что Хо Ши Мин умер тремя годами ранее, я бы подумал, что Бинь — тайный сын вождя вьетнамского народа.

Я увидел, как Бинь прошмыгнул на кухню, достал из ящика большие ножницы и, подпрыгнув, ловко срезал одну из петард, что сотнями были развешаны там под потолком, будто новогодние гирлянды. Он просунул руку с этой петардой в щель и все так же шепотом произнес:

— Остальное потом! Иди, а то отец ругаться будет!

И, притворив дверь, заскрежетал замком.

Я немного постоял на площадке, в некоторой растерянности разглядывая эту одну-единственную петарду вместо обещанных десяти. Нужно было не стоять, а звонить, а еще лучше дубасить ногой в дверь, требовать полного расчета, но, чего доброго, отец Биня, так похожий на Хо Ши Мина, выйдет и действительно ругаться начнет. К тому же Бинь сказал «Потом!», значит, потом.

Петарду я тут же взорвал во дворе, не зря же я всегда с собой спички таскал. На этот раз эффект не показался мне таким сокрушительным, ну хлопнуло и хлопнуло. От копеечных новогодних хлопушек шума было и то больше. Задрав голову, я увидел, как Бинь в окне пятого этажа покрутил пальцем у виска. Да сам дурак.

Утром я подкараулил Биня перед школой, заступил ему дорогу и потребовал:

— Гони остальное!

Он спокойно меня обошел и бросил через плечо:

— С тебя и одной петарды хватит!

— Тогда отдавай броневик! — снова возникнув перед ним, задохнулся я от возмущения, вот не зря чувствовал, что не надо было с ним связываться. — Нечего обманывать!

— Хорошо, отдам! — невозмутимо ответил Бинь. — Я тебе броневик, а ты мне петарду!

Вот оно, азиатское коварство! Он ведь прекрасно видел, что я ее сразу же взорвал.

Явно наслаждаясь моей растерянностью, Бинь издевательски улыбнулся. И, понимая, что мне уже нечем крыть, я отбросил портфель и со всей силой дал ему кулаком в зубы. Бинь отлетел в сугроб, но быстро вскочил и ответил мне тем же. Он был жилистым, к тому же на год старше, поэтому справедливой и мгновенной расплаты не получилось. А тут еще старшеклассники принялись нас разнимать. Мало того что он меня так подло обманул, я еще и по морде ему толком дать не смог. И, ослепленный отчаянием, в тот момент, когда нас уже почти растащили, я напоследок лягнул Биня ногой и завопил что есть мочи:

— ах ты, вьетнамская РОЖА!

Это вырвалось у меня как-то само по себе. Да, Бинь — сволочь, но вьетнамцы тут ни при чем, а у дедушки был аспирант Лай, вьетнамец, хороший человек, он мне даже марки присылал.

Но слово, как известно, не воробей. Мой пронзительный крик услышала пионервожатая школы Надя, студентка-заочница, она как раз пробегала мимо. И ей тут же стало дурно. Она покачнулась, схватилась за ствол дерева и, оседая, медленно повернулась ко мне.

— Ты!!! — Задыхаясь, она все никак не могла подобрать нужного слова. — Ты!!! Да знаешь ли ты, как мужественно сейчас сражается вьетнамский народ с американскими империалистами!

Бинь тут же приободрился, гордо вытянувшись по стойке смирно, изображая готовность к тяжелым боям с американским империализмом, будто не он нахваливал их боевые корабли.

А все остальные, окружив место действия плотным кольцом, смотрели на меня с гневом и осуждением.

— В общем, так! — немного придя в себя, отчеканила Надя. — Твое счастье! Был бы ты комсомольцем, ты уже назавтра бы вылетел из комсомола! Был бы ты пионером, с тебя бы сегодня при всех сорвали галстук!

Она подошла ко мне, хорошенько встряхнула, так что у меня лязгнули зубы, и проговорила:

— Но я тебе обещаю! Если ты и вступишь в пионеры, так только через мой труп!

И, повернувшись ко мне спиной, устремилась к школьному крыльцу, всем своим видом демонстрируя негодование. Остальные отправились следом, тут же потеряв ко мне интерес. Бинь, насмешливо оглядываясь на меня, с видом победителя поспешил за ними. А я остался один в школьном дворе, униженный и оскорбленный, в одно мгновение пустив под откос свою мечту.

Пионервожатая Надя не забыла своего обещания. Хотя меня и приняли в пионеры, безо всякого ее трупа — а тогда принимали всех подряд без разбора, — она добилась, что мое вступление в эту славную организацию состоялось в самую последнюю очередь, и это конечно же было позором.

Дело в том, что тут существовал свой табель о рангах. Первыми двадцать второго апреля, ко дню рождения Владимира Ильича, принимали самых лучших, самых достойных, отличников и общественников. Это священнодействие устраивалось в музее Ленина и проходило необычайно торжественно. По его завершении уже полноправные члены детской коммунистической организации ходили по музею и осматривали экспозицию, в том числе и костюм самого вождя мирового пролетариата, продырявленный отравленными пулями эсерки Каплан.

Во вторую очередь девятнадцатого мая, в День пионерии, принимали всех остальных. Тысячи и тысячи детей свозили на Красную площадь, где и устраивалось массовое посвящение.

И только уже после всех принимали отъявленных хулиганов, безнадежных двоечников и дебилов. Происходило это буднично, в школе, обычно в актовом зале, а то и просто в пионерской комнате.

Я стал пионером в июне, в последние дни перед каникулами. Вместе со мной в тот день принимали еще двоих. Мальчика-идиота по фамилии Покровский, с конца первого класса он находился на домашнем обучении, являясь в школу раз в четверть под конвоем мамы и бабушки для выставления в табель троек по всем предметам. К нашей парочке присовокупили еще одного парня, он с родителями недавно приехал в Москву из другого города, а по прибытии умудрился на месяц заболеть.

Что он, что Покровский не могли запомнить простой пионерской клятвы, поэтому мне пришлось отдуваться за троих. У меня это получилось хорошо, голос мой был столь звонок, сколь и искренен.

Я шел по улице, расстегнув школьную курточку, галстук трепетал на ветру. Весь путь до дома я пытался поймать заинтересованные взгляды прохожих, но всем явно было не до меня.

На следующий день мой одноклассник Игорь пригласил меня на день рождения. Это было чуть ли не первое приглашение в моей жизни, и я немного растерялся. Особенно когда мама, узнав об этом, бросила: — На день рождения обязательно нужно с подарком идти!

Действительно, хорошо бы Игорю что-то такое подарить, особенное. Может, я его и не увижу больше. Дело в том, что мы с родителями должны были переехать на новую квартиру, и наступали последние дни и в этой школе, и в этом районе. Уже и вещи были собраны.

И за десять минут до назначенного часа я вдруг понял, что именно я ему подарю.

Игорь с родителями жил в коммуналке, в соседнем доме, под самой крышей, на последнем пятнадцатом этаже. Лифт шел долго, и огромный мешок, куда я сложил всю свою коллекцию военных машинок, успел оттянуть мне руки. На какое-то мгновение мне стало жаль все эти танки, броневички и вездеходы. Все-таки два года собирать, ежедневно забегать в «Тимур», устраивать бесконечные игры. И потом, это были единственные мои ценности. Я любил эти машинки больше всего на свете. Но ведь Игорь — мой друг. А главное, у меня осталась еще одна машинка. Первая, купленная мной два года назад. Вездеход на резиновых гусеницах. И я снова именно с этого вездехода начну собирать коллекцию. Буду из новой квартиры ездить в большой «Детский мир», говорят, эти машинки там тоже бывают.

Первый человек, с кем я столкнулся в прихожей у Игоря, был Женя Барановский. Это ему я на пару дней отдал свой вездеход, пусть поиграет. Поэтому он не попал с остальными машинками в мешок. При моем появлении Женя потянул меня за рукав и зашептал в ухо: — Слушай, я твой вездеход Игорю подарил. А то у нас дома нету ничего.

Женя был двенадцатым ребенком в семье.

Когда я вручил Игорю набитый сокровищами мешок, он малость обалдел и битый час расставлял машинки на полу, забыв про гостей и про праздничный торт. Потом после застолья все отправились гулять, а Игорь решил взять машинки с собой. И мы до самой темноты во дворе играли в войну уже его танками, броневичками и ракетными установками. На следующий день я уехал в пионерский лагерь и больше никогда Игоря не видел.

Много лет спустя я рассказывал, что все это случилось из-за того, что я решил прогулять контрольную, пустяковую контрольную по английскому. Хотя что мне английский.

Англичанка наша была хоть и скучная, но вовсе не зверь. Она даже третьегоднику Турочкину двоек не ставила, а ведь если Турочкин что и знал, так это цены на портвейн. Это тебе не Анна Андреевна, математичка. Анна Андреевна, та, если вцепится, живым не выпустит. Вот уж кто двойки раздавал. Мало того что она это делала с какой-то с неслыханной щедростью, так еще после обязательно дневник требовала. Ей было недостаточно просто двойку нарисовать, она еще три раза эту пару жирно обводила, чтобы родителям сразу в глаза бросилась. И никакие уловки на нее не действовали. Но всегда какой-нибудь особо наивный начинал канючить:

— Ой, а я дневник дома забыл!

С Анной Андреевной такие номера никогда не проходили, она эти хитрости на раз просекала:

— А голову ты дома не позабыл? Марш к директору!

И лично волокла к директору на первый этаж. Наверное, из-за нее я так и не полюбил математику.

Короче говоря, контрольная по английскому была лишь предлогом. На нее можно было идти смело, не боясь за успеваемость. Главное — книжка эта.

Дело в том, что дядя Вова дал мне накануне «Похитителей бриллиантов». Всего на три дня. Дядя Вова редко дает книги домой почитать, но тут вдруг сделал исключение. Правда, записал в специальную карточку, как в библиотеке, что я должен к концу недели книжку эту вернуть.

— Признайся, Алеша, ведь ты только и думаешь, как бы меня наколоть. Решил, что дядя уже ничего не соображает, даст тебе книжку, да потом забудет. А дядя твой, он не дурак. Дядя твой — доктор наук.

Книга оказалась что надо, о приключениях в Южной Африке, я ее в метро как открыл, так чуть станцию свою не проехал. Вот мне тогда и подумалось: эх, если бы не школа, можно было бы весь день читать, не отвлекаясь ни на что. А у меня еще рубль был, поэтому я уже представил, как сгоняю утром в магазин, куплю там полкило косхалвы, устрою себе пир на весь мир и книжку буду почитывать.

Рубль у меня остался с макулатурных денег. Нынче на макулатуре все просто помешались, когда за нее книжки стали давать. Двадцать кило сдашь и на талоны можешь в магазине приобрести дефицитную книжку. Меня макулатурой Исаак Наумович снабжал, сосед дедушки с бабушкой по дому на Грановского.

Исаак Наумович выписывал уйму газет, вся его квартира была завалена газетными пачками. Еще он постоянно слушал «Голос Америки» и Би-би-си, правда, когда я заходил к нему за макулатурой, Исаак Наумович приемник тут же выключал, но так как он был малость глуховат, то радио всегда орало на весь подъезд.

За пару месяцев я перетаскал все его старые газеты в пункт приема вторсырья на Арбате. Там, помимо талонов, за макулатуру еще и деньги давали, две копейки за килограмм. Деньги я честно пытался отдать Исааку Наумовичу, но тот говорил:

— Оставьте их себе, молодой человек! В вашем возрасте надо развлекаться.

Вернувшись из Сирии, дядя Леня первым делом решил развестись.

— Ну уж нет! — узнав об этом, сказала мама. — Больше я в нашей семье безотцовщины не допущу!

Насчет безотцовщины — она имела в виду меня.

Мама развелась годом раньше и поэтому решила встать на защиту целостности семьи младшего брата. — Люся, не переживай! Никуда он не денется! — подбадривала она жену дяди Лени. — Ленька просто давно тебя не видел! Отвык за год от дома.

Мне-то, наоборот, казалось, что разводиться стоит тогда, когда видишь тетю Люсю ежедневно.

— Представляешь, Ленька там встретил женщину! — рассказывала кому-то мама по телефону о сирийских приключениях дяди. — Она, как и Ленька, геодезист. Ее зовут Венера!

— Интересно, у нее руки на месте? — тем же вечером поинтересовался я. — У Венеры этой?

— Руки? — удивилась мама, она забыла о моем увлечении античной скульптурой. — Не знаю. Говорят, у нее ноги толстые.

У тети Люси ноги тоже были будь здоров. В далекой Сирии дядя Леня решил не изменять своим пристрастиям.

— Люся! — в очередной раз говорила мама. — Делай вид, что ничего не происходит! Нужно жить, как жили, тогда Ленька точно никуда не уйдет!

По моим наблюдениям, дядя Леня особо и не спешил. Прямо из аэропорта он прибыл в свою квартиру и вот уже вторую неделю покидать ее не собирался. Дядя Леня невероятно гордился, что именно с его балкона сняли тот вид на Крымский мост, который показывали в самом конце программы «Время», когда под красивую мелодию там шел прогноз погоды. Вряд ли у Венеры с толстыми ногами открывался такой вид из окна.

— Представляешь, у этой Венеры, оказывается, есть муж! — говорила по телефону мама. — Это очень хорошо! Надеюсь, он не даст ей развода!

Действительно, пауза затягивалась. И хотя дядя Леня продолжал настаивать, что его уход к Венере дело решенное, дни шли, но ничего не менялось. Он торчал дома и с Венерой общался лишь посредством телефона. А в один из выходных дядя Леня и тетя Люся нас с мамой пригласили в гости.

Дядя Леня с гордым видом водил нас по трем комнатам квартиры, где на всех кроватях штабелями были разложены его сирийские трофеи. Мама брала в руки многочисленные блестящие вещи с нерусскими буквами, охала и ахала. Я тоже вежливо трогал все подряд, больше всего меня поразила огромная стопка фломастеров от пола до подоконника, в каждой упаковке по двадцать четыре цвета. Таких в нашем классе не было ни у кого. На месте дяди Лени я бы подарил мне именно эти фломастеры, тем более вот у него их сколько.

Затем нас усадили за накрытый стол. Главным блюдом была югославская ветчина из большой жестяной банки. Ее недавно начали кругом продавать, и за ней сразу выстраивалась очередь.

За обедом сначала долго обсуждали эту ветчину, затем сравнивали ее с микояновским окороком, затем стали говорить про колбасу «сервелат» и буженину, а потом перешли на говядину и свинину.

То, что про еду можно говорить бесконечно, я узнал лишь недавно. Раньше, когда мы жили с отцом и его родителями — бабушкой Людой и дедушкой Яшей, там все больше говорили про книги и фильмы. И мама тогда тоже говорила про книги и фильмы. А сейчас, видимо делая приятное дяде Лене и тете Люсе, она решила говорить исключительно про еду.

Тем временем дядя Леня принялся рассказывать, что в Сирии он каждый день ел мясо. И если перевести на наши деньги, то в день он тратил на мясо не менее трех рублей.

Мама качала головой, а тетя Люся ахала и прикладывала руку к груди. Дядя Леня, воодушевившись, продолжал, что если бы он экономил на еде, как остальные в их группе, то привез бы не только вдвое больше барахла, но и сертификатов для покупок в магазине «Березка».

— Зачем же так было транжирить, Ленька! — воскликнула мама. — Сдалось тебе это мясо!

Тетя Люся за спиной дяди Лени подошла к шкафу и принялась крутить пальцем у виска и капать себе в рюмку валокордин.

После чая я все ждал, что дядя Леня начнет вручать нам с мамой подарки, так всегда делал, приезжая из-за границы, старший брат моего отца дядя Вова. Но вместо этого дядя Леня уселся перед телевизором смотреть хоккей, то и дело покрикивая на маму с тетей Люсей:

— Тише, не видите разве, «Спартак» проигрывает!

Тетя Люся делала страшные глаза, зажимала ладонью рот и громким шепотом сквозь пальцы его успокаивала:

— Хорошо, хорошо, папусик! Мы молчим, молчим, ты, главное, не волнуйся.

И, подмигивая, кивала маме. Мама кивала в ответ. Я понимал их бессловесный диалог: пусть делает что угодно, лишь бы это отвлекло его от Венеры и ее толстых ног.

В доме дяди Лени команда «Спартак» занимала второе место в разговорах после еды. За «Спартак» в знак солидарности болели и тетя Люся, и их сын Денис. Они даже знали по именам и по номерам всех игроков, и мне было неловко перед ними за свое невежество. Ничего, я тоже со временем все буду знать. Просто раньше мы ни о чем таком не говорили, а дед Яша и баба Люда наверняка ни о каком «Спартаке» и не слышали, ну кроме романа Джованьоли и балета Хачатуряна.

— Люся, я поняла, как удержать Леньку! — торжественно произнесла мама на кухне. Тетя Люся мыла посуду, а мама вытирала. — Надо постоянно напоминать, что у него есть семья! Вот что я придумала! Давай Алешка будет к вам заезжать. Пусть с Денисом в кино сходит, в музей. Ему же все равно делать нечего.

Никто даже не думал поинтересоваться, как мне такое предложение, тем более что у меня были занятия в слесарно-механическом кружке, к тому же я в школу-то добирался через пол-Москвы, но судьба моя с той минуты была решена. Мама была из тех, кто истово следовал собственным бесконечным идеям.

Правда, когда мы ехали обратно, я попытался узнать у нее, какая именно причина мешает дяде Лене почувствовать, что у него есть семья. Ладно, он нам с мамой ничего не подарил, но и своим родителям, дедушке Никите и бабушке Ане, не привез даже копеечного сувенира.

— Что ты к нему прицепился? — в своей манере оборвала меня мама. — Дай ему пожить наконец по-человечески!

Наверное, она имела в виду, что дядя Леня вечно влипал в какие-то истории. То в таежной экспедиции, где он командовал, техника застрянет в болоте, то со склада в Москве пропадут овчинные тулупы, за которые он расписался, и по этим причинам у него постоянно высчитывали деньги из зарплаты. Но мама опять повернула все так, будто именно я мешал человеческой жизни ее брата. Честно говоря, дядя Леня меня особо и не волновал. Дело было в его жене тете Люсе.

Мама по страшному секрету рассказывала, что маленькую тетю Люсю нашли подле разбомбленного эшелона в самом начале войны и вскоре ее удочерила одинокая портниха, женщина хмурая, сварливая и очень жадная. Спустя годы они стали так походить друг на друга как по характеру, так и внешне, что я их еле отличал, несмотря на разницу в возрасте.

С мамой тетя Люся училась в одном классе, пока ее не оставили на второй год. А уже в этом классе учился дядя Леня, который сразу влюбился в нее и ночами повадился обрывать ради нее тюльпаны на клумбах в Александровском саду под стенами Кремля.

Не было случая, чтобы тетя Люся не сказала гадость про маму, про дедушку Никиту и бабушку Аню. Но делала она это только тогда, когда те ее не слышали. Меня она никогда не стеснялась, уверенная, что по малолетству я ничего не понимаю.

Придет, бывало, на бабушкин день рождения — я тогда еще карапузом был, — и давай тосты произносить:

— Анна Ивановна, вы мне второй матерью стали, дай бог вам здоровья, живите до ста лет!

Потом подхватит стопку грязной посуды и на кухню отправляется. Грохнет там эти тарелки на стол:

— Да сколько ты будешь тут небо коптить, ведьма старая! Давно пора уж жилплощадь освобождать!

Подарит мама Денису ко дню рождения красивый костюмчик, тетя Люся благодарит, чуть ли не поклоны бьет:

— Татьяна, вот спасибо так спасибо! И где ты только достала такую прелесть! Денисик теперь как принц у меня будет.

Зайдет в комнату, швырнет этот костюмчик на диван и сквозь зубы процедит:

— Могла бы единственному племяннику и денежку положить в придачу, уж не обеднела бы!

Но больше всего тетя Люсе не нравилось, когда дедушка Никита при ней радовался моим успехам.

Дед Никита был человеком простодушным. Из двух своих внуков он явно выделял меня и даже не собирался этого скрывать. Наверное потому, что мама была его любимицей, а может, и потому, что Денис, невероятный жмот и врунишка, был точной копией тети Люси.

Однажды, когда дед Никита принялся рассказывать, что я в свои четыре года могу прочитать любой текст в газете или книге, тетя Люся выскочила из-за стола, схватила Дениса за руку и поволокла за собой прочь. Она даже дверь на лестницу за собой не стала закрывать, вылетев из квартиры как ошпаренная.

— Только и может, что своим дитенком хвастаться! — услышал я ее голос уже с первого этажа. — Ничего, Денисик, ничего, мой сладкий, и ты будешь у меня читать не хуже, чем этот.

Она сказала вроде не «дитенком», а какое-то другое слово, я не расслышал, какое именно, но было понятно, что слово, скорее всего, обидное, вот почему я это тогда запомнил.

И я был уверен, что тетя Люся уж точно не будет рада моим приездам, чего доброго, и на порог меня не пустит. Но беспокойство мое было напрасным.

При первом же моем появлении она просто светилась от счастья.

— Леня, Леня! — закричала она, лишь я показался в дверях. — Смотри, кто к нам приехал! Алешечка приехал!

Я еще копался у вешалки, а тетя Люся уже призывала:

— Алешечка! Проходи в комнату, поешь с дороги!

А когда я сидел за столом, она все хлопотала, накладывая мне лучшие куски, и приговаривала:

— Вот, Алешечка, чаек, вот кофеек, ветчинка! Конфетки бери, вареньице не забывай да маслом хлебушек мажь, не стесняйся!

Оказалось, что тетя Люся вовсе не злая и жадная, а, наоборот, добрая и щедрая и меня любит, да и маму мою. А что она меня назвала каким-то там «дитенком», так это было давным-давно, тут дедушка Никита сам виноват, не надо было ему при Денисе меня хвалить, это невежливо. А потом, у нее жизнь вот какая нелегкая, с самого детства. Эшелон, где она ехала, разбомбили, на второй год в школе оставили, а теперь дядя Леня и вовсе собрался от нее к Венере уходить.

И даже ее приемная мать, старуха-портниха, не ворчала, по своему обыкновению, что им самим нечего есть, что впору на паперти стоять, а не гостей принимать, и хоть и поглядывала неодобрительно, но сидела молча.

Вот так я стал проводить время с Денисом, как велела мама. Мы с ним начали с кино и пересмотрели бесчисленное количество фильмов. Фильмы были отличные, и «Москва — Кассиопея», и «Отроки во Вселенной», и «Земля Санникова». Но больше всего мне понравились комедия «Великолепный», от которой я смеялся так, что начал икать, и румынский фильм «Взрыв» про пожар на корабле с грузом селитры на борту.

Во время фильмов Денис часто задирался к парням, что сидели рядом, обещая разобраться с ними после сеанса. Если они поджидали нас на выходе, он радостно объявлял, подталкивая меня вперед:

— Сейчас будете драться с моим старшим братом!

Таким образом досуг культурный у нас сочетался со спортивными состязаниями. Еще я пробовал таскать Дениса по музеям, но если в Зоологическом, как и в Дарвиновском, он еще проявлял хоть какой-то интерес, то в моем любимом — изобразительных искусств на Волхонке, Денис явно зевал и маялся от скуки. А больше всего ему по душе пришелся музей Вооружейных Сил. Я как-то вдруг догадался, что его нужно вести именно туда, и не ошибся.

Тетя Люся неизменно была мила и любезна и постоянно снабжала маму отчетами — как обстоят дела на семейном фронте, каким замечательным братом для Денисика я оказался, как я его развиваю, — не забывая сообщать главное — что происходит между дядей Леней и Венерой. И по всему выходило, что телефонные звонки разлучнице хоть и продолжаются, но интенсивность переговоров с каждой неделей явно ослабевает. Мама была довольна, все шло по плану, поэтому она выделяла мне средства на развлечения с завидным постоянством. Денег и так было полно, а тут еще дед Никита, решив стимулировать мой интерес к учебе, стал выдавать мне за каждую пятерку в дневнике ни много ни мало — целый рубль. Деваться некуда — я принялся зарабатывать нешуточные капиталы, став через месяц круглым отличником по всем предметам от физкультуры до природоведения.

Тем временем дядя Леня получил солидную сумму в сертификатах «Внешпосылторга» и принялся ходить с тетей Люсей по магазинам «Березка». Мама всякий раз увязывалась с ними и по возвращении, вздыхая, перечисляла тамошнее разнообразие на полках.

Дядя Леня за обедом показывал всем пятирублевую купюру и рассказывал, как академик Сахаров пришел в «Березку», набрал там всего, а на кассе пытался расплатиться такими вот бумажками. И когда ему сказали, что отпускают товар лишь за сертификаты, академик заставил всех читать текст мелким шрифтом, по которому выходило, что советские денежные знаки обязательны к приему везде, на всей территории страны. Но там не стали с ним связываться, а попросту вызвали КГБ.

От дяди Лени я узнал, что сертификаты бывают трех типов. Без полосы самые лучшие: на них можно купить любые товары в «Березке» по самой низкой цене. На сертификаты с желтой полосой продается не все, и цена уже вдвое выше, а также в ходу были сертификаты с синей полосой. На такие можно было купить ассортимент ограниченный, по ценам как в обычных магазинах, но зато без очереди.

Еще мне стало известно, что бесполосые сертификаты выдавались тем, кто работал в таких странах, как Франция или США, с желтой полосой — кто был в Египте или Индии, а самые паршивые, с синей полосой, — тем, кто работал в социалистических странах, например в Польше или Монголии. И что после Сирии, где строил дороги дядя Леня, местную валюту обменивали на сертификаты с полосой желтой.

Мама регулярно сообщала, что купили в «Березке» дядя Леня и тетя Люся, а именно: два больших ковра размером три на четыре, три ондатровые шапки — одну дяде Лене, другую тете Люсе, а третью Денисику на вырост, три японские куртки — самую большую тете Люсе, поменьше дяде Лене, а самую маленькую Денису, опять же на вырост. Что дядя Леня приобрел себе две пары хороших импортных ботинок, костюм, хоть и наш, но хорошего качества, поэтому дефицитный, а тетя Люся попросила себе сапоги, но ни одни на ней не застегнулись, поэтому вместо сапог она купила десять мотков югославского мохера и будет вязать себе кофту и шарф.

День ото дня я все это покорно выслушивал, но однажды не выдержал и спросил:

— Мама, а ты знаешь, что дедушка уже второй месяц не выходит во двор?

— Почему? — изумилась мама. — Я спрашивала, он же вроде хорошо себя чувствует.

Мама часто не замечала, что происходило буквально рядом, особенно когда она была чем-либо увлечена, вот как сейчас.

— Потому что он решил притвориться больным, — набравшись терпения, сообщил я, — лишь бы у него не спрашивали, что ему привез сын из Сирии.

Мама часто заморгала и покраснела. Она сама выросла в этом доме и этом дворе и должна была понимать, что к чему.

Он был особенным. Первый жилой дом от Кремля, если идти по Воздвиженке. Старинный, с ротондой, обрамленной колоннами. Он и сейчас стоит, с медной памятной доской. Именно в нем граф Николай Шереметев отпраздновал самую громкую свадьбу того времени — с бывшей крепостной актрисой своего театра Парашей Жемчуговой. Дом горел в пожаре 1812 года, был свидетелем боев юнкеров с отрядами Красной гвардии в октябре семнадцатого, да и вообще много чего и кого повидал на своем веку. Даже после революции там продолжали проживать люди, так или иначе связанные с Шереметевыми. Со временем переулок из Шереметевского стал улицей Грановского, дом уплотнили, наделали коммуналок, в тесноте, да не в обиде. А в соседний огромный дом, тоже, кстати, графский, въехала новая знать, рабоче-крестьянская.

— Дети, не шалите! — предупреждали родители своих чад. — На вас смотрит сам товарищ Вышинский!

И действительно, окна Андрея Януарьевича выходили как раз на наш двор. Но вряд ли знаменитый прокурор, ведший все крупные расстрельные процессы, отвлекался, чтоб расправиться с соседской детворой, это так, пугали больше. А мама моя даже гуляла с собакой Вышинского по просьбе его домработницы, у той были больные ноги.

Из всех прямых потомков Шереметевых в доме осталась одна Ольга Борисовна, соседка с третьего этажа, видимо уцелев по чистому недоразумению. Она всегда ходила опустив голову, боясь встретиться взглядом с теми, кто мог ее разоблачить. У них в квартире был настоящий музей, огромные вазы в человеческий рост, картины, мебель. В дубовом буфете солидных размеров с мутными толстыми стеклами стояла старинная посуда, в том числе и водочный сервиз зеленого цвета, расписанный придворной художницей Елизаветой Бём. Там были десятки рюмок, стопок, лафитников, штофов. И на каждом предмете был изображен не то сверчок, не то таракан, по сюжету он ходил из кабака в кабак и постепенно напивался. Рисунки сопровождались смешными надписями. Позже в паре музеев я видел этот сервиз, только далеко не такой полный, как у наших соседей. А однажды по телевизору какой-то мужик, показывая штоф из этого сервиза, возбужденно рассказывал, как ему повезло, что на аукционе в Лондоне он купил его всего за восемь тысяч фунтов стерлингов. Как-то раз зять Ольги Борисовны пришел к дедушке Никите за топором, чтобы разбить в щепки этот самый дубовый буфет. Он им всем давно надоел, а в дверь не пролезал. После экзекуции они вытащили обломки во двор и сожгли на костре.

В квартире дедушки и бабушки тоже осталась кой-какая мебель, картины и прочая мелочевка с тех еще, графских времен. Бабушка по секрету показывала мне фотографию в деревянной рамке, на толстой картонке, с медалями, двуглавым орлом и золотой надписью на обратной стороне «Фотографъ Его Императорскаго Величества». На ней была девушка чудной красоты.

— Это графиня Анна Шереметева, — говорила бабушка с большим уважением. — Наследница имения Вороново. Батюшка ее, Сергей Дмитриевич, души в ней не чаял!

Двор был маленьким, земля в нем пахла грибами. Днем сюда забредала разная публика — от дембелей, что покупали себе новую форму в Военторге, до иностранцев, возвращающихся с Красной площади. Эти садились на лавки, закидывали нога на ногу, закуривали длинные и душистые сигареты. Товарищ Вышинский уже не смотрел на них из своих окон, только иногда вдоль по улице, мимо ограды проходил старик в добротном старомодном пальто, с тяжелым неприятным взглядом. И ни дембеля, ни тем более иностранцы не подозревали, что надменный этот старик не кто иной, как Вячеслав Молотов, живое напоминание о прошедшей эпохе.

Школа, где учились и мама, и дядя Леня с тетей Люсей, стояла неподалеку, в соседнем переулке. Мамиными пионервожатыми были дочки Хрущева и Буденного, Никита Сергеевич устраивал в этой школе особые буфеты на праздники. А шефом школы была кондитерская фабрика «Красный Октябрь», во время экскурсии там разрешалось есть сколько влезет, но только не выносить с собой.

На улице несли службу специальные люди в штатском, охраняя высокопоставленных особ. Если пройтись вдоль дома номер три, то там что ни имя на мемориальной доске, то глава из учебника истории. Как-то раз мама с одноклассницами подбежали к молодому парню, который месяцами маялся тут, расхаживая взад-вперед по переулку, и радостно сообщили, что они пионеры и тоже хотят стать чекистами, а парень этот не на шутку перепугался, потому что его так легко разоблачили.

При мне они стали лучше маскироваться. Под зевак, случайных прохожих, даже под шпану. А однажды передо мной из подъезда вышел маляр с ведром белил, в синем заляпанном халате, на голове шапка корабликом из сложенной газеты. Он меня не видел, я шел сзади. Когда у него вдруг задрался порывом ветра халат, я успел разглядеть на пояснице кобуру.

А на углу дома, обычно в праздники, в особой нише с низким окном располагалась толстая тетка-лоточница. Она бойко торговала бутербродами с колбасой, красной рыбой, осетриной и самыми дорогими — с черной икрой, по полтиннику штука. Товар ее разлетался за час, народ шел толпами с Красной площади и обратно. Но главное развлечение в праздники была вовсе не Красная площадь, а Центральный телеграф на улице Горького. Там включали иллюминацию, желтым цветом горел вращающийся глобус, вокруг которого кружила красная ракета из множества лампочек.

Кстати, в нашей квартире черная икра появлялась с завидным постоянством. Одна из соседок по фамилии Циперович работала в бухгалтерии буфета кремлевской больницы, что стояла напротив. Масштабы выносимого были немалые, во всяком случае, Циперович, женщина малоприятная и скандальная, периодически принималась раздавать по соседям, которых, кстати, она явно недолюбливала, черную икру трехлитровыми банками, опасаясь, что та испортится.

Пару раз на моей памяти ночами грабили Военторг, и милиция ходила по квартирам, выясняя, не слышал ли кто подозрительного шума. А один милиционер, с прищуром косясь на меня, рассказал, что, по их сведениям, какой-то мальчишка-подручный залез в магазин через форточку и открыл окно ворам, а те утащили все шубы в меховом отделе.

Уже при мне обитатели дома в большинстве своем были происхождения отнюдь не графского. В соседнем подъезде жил мой троюродный брат Генка, малый добрый и несчастный. Когда ему было лет десять, он с одноклассником принялся фехтовать ржавыми рапирами, которые валялись на какой-то свалке неподалеку. Рапира товарища воткнулась бедному Генке в глазницу и, как говорила мама, прошла ему в мозг на десять сантиметров. Генка выжил, но превратился в инвалида. Он стал очень толстым, подволакивал правую ногу и плохо владел левой рукой. Я любил заходить к Генке. В комнате у него имелась цветомузыка — ночами он выкручивал разноцветные лампочки, которыми в праздники украшали все фонарные столбы проспекта Калинина. Последний раз я видел Генку зимой восемьдесят первого, незадолго до полного выселения дома. Тогда он остался один в целом подъезде. Генка позвал меня, чтобы показать своих новых друзей, и оказалось, что у него в огромной мансарде настоящая воровская малина каких-то наголо бритых людей с татуировками. Они копошились на грязных тряпках, постеленных на графский паркет, и когда я вошел, так недобро на меня уставились, что я быстро оттуда слинял. А по безлюдной улице, перегороженной металлическими скобками, десятками расхаживали топтуны, охраняя покой Брежнева, помещенного в те дни в кремлевскую больницу.

Дед Никита любил проводить вечера в компании мужиков, которые до темноты резались в домино за столом недалеко от ворот. К ним иногда подсаживался сам Буденный, без церемоний приходил из соседнего дома и давай забивать козла.

Среди любителей домино был грузный человек по имени Коля, он служил шофером в правительственном гараже и возил на «Чайке» какого-то большого партийного начальника. Коля частенько получал для него продуктовые заказы в главном распределителе для первых лиц государства, находившемся на нашей же улице. Когда начальник бывал в отъезде, Коля хранил заказы у себя в холодильнике.

Зная это, доминошники обожали приставать к Коле:

— Ну, что там сегодня у твоего?

На что Коля хмурился и отвечал неизменное:

— Мужики, не обижайтесь, но я подписку давал о неразглашении. Вам-то что! А я и с работы вылечу, и из партии!

Мужики перемигивались, они знали Колю. Потому как после второго стакана — а продуктовый при Военторге был в двух шагах — Коля обычно мотал головой и махал рукой:

— Да и хрен с ней, и с работой, и с подпиской этой! Устроили тут государственную тайну из жратвы! Не они меня в партию принимали, не им у меня и партбилет отбирать!

После чего резво бежал домой и возвращался с пакетами. Коля по очереди выставлял на стол продукты, которые выдавались высшему руководству страны. Мужики глазели на свертки, осторожно щупали банки, коробки, бутылки, восхищенно качали головами, присвистывали и вздыхали.

И я отлично понимал, по какой причине дедушка Никита перестал показываться во дворе. Если он выйдет туда, то первым делом его спросят, какие именно дары привез родителям их сын из заморских стран. Ведь дедушка даже зачитывал письма, что присылал из Сирии дядя Леня, и все были в курсе его заграничной жизни.

Короче говоря, врать соседям дедушка Никита не хотел, а сказать правду язык не поворачивался.

— Хорошо, — сказала мама после минуты раздумий. — Попробую поговорить с Леней.

Через три дня мама сообщила, что Леня решил посоветоваться с тетей Люсей. Следующим же вечером стало известно, что тетя Люся полдня думала и ответила: «Ну, ладно». Еще спустя неделю дядя Леня позвонил родителям и спросил, что же именно они хотят получить в подарок. Баба Аня посетовала, что ей не в чем ходить на похороны, а дед Никита сказал:

— Главное, что ты, сынок, вернулся живой и здоровый!

Поэтому бабушка получила отрез черной ткани, а дедушка бутылку водки «Московская». Бутылка эта стояла в шкафу на кухне до самой дедушкиной смерти, вдруг исчезнув после поминок. На стол ее не выставляли, подозреваю, что именно дядя Леня забрал эту водку себе.

Шли дни, я все так же заезжал за Денисом, стараясь максимально разнообразить наш досуг. Помимо кинотеатров, мы с ним посетили ТЮЗ, Бородинскую панораму, планетарий и все парки культуры и отдыха от Сокольников и Измайловского до ЦПКиО, что был напротив их дома. Еще я показал Денису святая святых — мой любимый магазин «Атлас» на Кузнецком, где продавались географические карты.

Дядя Леня смотрел дома свой хоккей, разгуливал по улицам в новой японской куртке и ондатровой шапке, и было видно, что он уже стал забывать о своем желании уйти к Венере. Пару раз мы вместе с ним и Денисом ходили на каток в ЦПКиО, где сначала точили коньки в специальной заточке перед центральным входом, а потом катались, падали, смеялись. И, вернувшись, довольные, румяные, обедали у них дома.

И вдруг, ближе к Новому году, все изменилось. Тетя Люся перестала выходить в коридор при моем появлении, уже не приглашала к столу, не называла Алешенькой. Ее мать, натыкаясь на меня, бурчала что-то неодобрительное, жевала губами и качала головой. Надо сказать, и Денис отправлялся со мной на очередной киносеанс без особой охоты.

— Хватит выдумывать! — резко оборвала меня мама, лишь только я начал делиться с ней своими сомнениями. — Какой же ты лентяй! Раз в жизни тебя попросили, так ты сразу решил отлынивать.

Мама постоянно подозревала меня в лености, поэтому рядом с ней у меня никогда не было свободной минуты. И дабы выбить из меня праздность, она вменила мне в обязанности ходить в магазин за продуктами, мыть посуду, чистить картошку и бесконечно натирать пол мастикой, чтобы блестел. Вот и теперь придумала мне занятие. Я, конечно, понимал, что самой ей сходить со своим племянником в кино или на каток не так увлекательно, как носиться с его родителями по магазинам «Березка», но все-таки.

Короче говоря, мама, не обратив никакого внимания на мои сомнения, вместо разумной паузы достала два билета в новый цирк на проспекте Вернадского на утреннее представление тридцать первого декабря. — После поезжай к Лене, — приказала она, — я тоже туда заскочу, а оттуда мы отправимся к Надюшке, отмечать Новый год.

Мне не хотелось в цирк, не хотелось заезжать к дяде Лене и уж совсем не хотелось ехать к этой глупой Надюшке, маминой подруге, в ее коммуналку отмечать Новый год, где вечно ни присесть, ни прилечь, а главное — там всегда было невероятно скучно.

Я бы с удовольствием провел этот день дома, нашел бы, чем себя занять, да хоть и телевизор бы смотрел, но мама не на шутку увлеклась предстоящей встречей Нового года в компании с Надюшкой и рассказывала, как там будет весело и вкусно, и мне лучше было не лезть к ней со своими сомнениями.

В цирке оказалось полно народа, дети визжали от восторга, взрослые хохотали над плоскими шутками клоунов, воздушные гимнасты демонстрировали рискованные трюки под куполом, фокусники дурили народ, а я сидел и все думал, как мне неохота ехать к дяде Лене, только время терять. И потом, явно же неспроста Денис сегодня ждал меня во дворе, никогда раньше такого не было. Может, не хотят, чтобы я у них появлялся?

Ладно, в конце концов, я пробуду там немного, полчаса, ну или чуть больше, мама же сказала, что сразу заедет.

Мама позвонила из автомата, когда уже стемнело, сказала, что она не успевает, что помогает Надюшке готовить и чтоб я сам приезжал на «Новослободскую» по адресу, который она сейчас мне продиктует. Дядя Леня вырвал у меня трубку и принялся голосить, что не пустит меня одного в метель, что дети в моем возрасте не разъезжают одни по Москве, хотя весь последний год я ездил в школу на Соколиную Гору, тратя по три часа в оба конца, и никто на это не обращал внимания.

Мама стала отвечать дяде Лене — что именно, я не слышал, но догадывался. Обычно она утверждала, что ничего со мной не будет, я уже не грудной, мне уже одиннадцать, доеду как миленький и найду нужный адрес. И действительно, сколько себя помню, я ни разу в жизни не заблудился, видимо, поэтому мама за меня нисколько не беспокоилась. А дядя Леня сказал маме, что не позволит мне искать в пургу и в потемках дом Надюшки и чтоб мама не выдумывала, а приезжала за мной, а тут всем некогда, и у всех куча дел. И повесил трубку.

Я было кинулся в прихожую одеваться, но дядя Леня заявил, что он меня никуда не отпустит, тем более я не знаю адреса, и это было правдой.

Тетя Люся, выйдя в коридор, обеспокоенно спросила:

— Папусик, и что там Татьяна сказала? Она вообще думает сына своего забирать?

Уже с самого моего здесь появления после цирка тетя Люся заметно нервничала. Я слышал, как она несколько раз говорила своей матери:

— Да приедет, приедет она за ним, никуда не денется. Ты ж ее знаешь, не может, чтоб не опоздать.

Понятное дело, та ее спрашивала, сколько я еще буду тут всем мозолить глаза.

Я понимал тетю Люсю. Остались считанные часы до Нового года, а я все продолжаю у них торчать. Но я знал и маму. Та, если что решала, до последнего должна была стоять на своем, чего бы всем это ни стоило. Поэтому я и собирался ехать сам, но, как назло, не знал куда. Надюшка жила в старом деревянном доме, где не было телефона ни у нее, ни у соседей. Оставалось ждать, когда мама найдет очередную двухкопеечную монету, чтобы позвонить по телефону-автомату из будки на улице. С этими телефонами всегда были проблемы, то они монеты заглатывали, не соединяя, то вовсе бывали неисправны, а по праздникам к ним еще вечно очереди выстраивались. Но главное, самые простые вещи, как, например, перезвонить, давались маме с превеликим трудом.

Дядя Леня нажаловался тете Люсе, что мама посылает меня в ночь неизвестно куда, и что он этого не позволит, и что от «Новослободской» до «Парка культуры» ехать всего четверть часа, пусть Татьяна сама приезжает, не барыня.

Тетя Люся взглянула на него, на меня, пошла пятнами и пробормотала:

— Не знаю, папусик, мне кажется, Алешка вполне и сам может доехать, а Татьяну можно прождать неизвестно сколько.

Когда мама перезвонила через полтора часа, я первым подлетел к телефону, чтобы выяснить адрес и уже отправляться в путь. Но оказалось, что мама — невиданное дело — пошла на попятный:

— Скажи этому идиоту, чтоб проводил тебя до метро, я буду тебя ждать на «Новослободской» у первого вагона через полчаса. И больше я звонить не смогу, тут огромная очередь к телефону, и у меня монет больше нет.

Дядя Леня был очень недоволен. Он только пристроился перед телевизором, чтобы записывать какой-то невероятно важный концерт, кажется «Песня-74», на свой новенький японский магнитофон, и ему совсем не хотелось вылезать из уютного кресла, одеваться и вести меня к метро.

— Сбегай, сбегай, папусик! — умоляюще говорила тетя Люся. — Не переживай, ты ж ее знаешь!

Дядя Леня, рыча от ярости, нахлобучил ондатровую шапку, накинул японскую куртку, и мы с ним припустили к метро. Там и небыстрым шагом идти было три минуты, не больше, а мы с ним почти бежали.

Всю эту короткую дорогу дядя Леня костерил маму на чем свет стоит. Эх, я бы сам дошел с закрытыми глазами, но бог с ним, мы уже подбегали к метро. Навстречу нам бежали люди, торопясь к праздничным столам. И вдруг у самых дверей дядя Леня встал как вкопанный. Задумался, с секунду помедлил, затем вдруг схватил меня за руку и поволок в обратном направлении. Я было пытался вырваться, но он держал меня крепко.

Когда тетя Люся увидела, что дядя Леня вернулся со мной, она потемнела лицом.

— Я тут подумал, — объяснил ей свое решение дядя Леня, — вдруг какой-нибудь милиционер увидит, что мальчик едет один, обязательно его по дороге остановит, и тогда у всех неприятности будут, меня даже оштрафовать могут!

Дядя Леня понимал толк в штрафах, я говорил, с него на работе вечно высчитывали из зарплаты.

Тетя Люся ничего не ответила, она лишь закрыла глаза, постояла так в оцепенении, повернулась, сгорбившись от горя, и отправилась на кухню.

— Ничего! — утешая, в спину ей произнес дядя Леня. — Время еще есть! Я тебе точно говорю, Татьяна успеет и позвонить, и приехать.

Тетя Люся лишь застонала и обреченно махнула полотенцем.

Мама позвонила за полчаса до полуночи.

С ней разговаривал дядя Леня, он было начал со своих опасений насчет милиционера и штрафа, но мама его тут же перебила. Я стоял рядом, мама кричала в трубку очень громко, поэтому я все слышал.

Она кричала, что прождала меня три с половиной часа, что носилась как ненормальная по станции, спрашивая у всех, не видели ли они тут мальчика, что не решалась все это время отойти и позвонить, боясь меня пропустить, и что он, Ленька, настоящий идиот.

Да, экономить минуты, чтобы потерять несколько часов, это был мамин стиль. Но мне сейчас больше всего хотелось, чтобы она забрала меня отсюда, куда угодно, к чертовой матери, к Надюшке, лишь бы не оставаться здесь больше.

Но мама решила по-другому.

— Все равно из-за твоей дурости, Ленька, — сказала она, — я уже не успею. Пока сюда, пока обратно, уже и Новый год наступит. Утром его заберу. — И на этом закончила разговор.

Я сидел за праздничным столом на самом краешке. Каждый кусок на моей тарелке сопровождался такими красноречивыми взглядами тети Люси и ее матери-портнихи, что в горло не лезло. Ладно, думал я, осталось немного, уеду ранним утром, пока они все будут спать. Поеду к бабушке и дедушке на Грановского, где жил весь последний год. Точно, только записку оставлю в прихожей.

— Папусик, ты только взгляни! — периодически восклицала тетя Люся, с большим энтузиазмом комментируя «Голубой огонек», дабы отвлечь дядю Леню — тот все больше налегал на водочку. — Все-таки Магомаев красивый мужчина!

Я сидел, уткнувшись в окно, где на занесенном снегом, пустом Крымскому мосту не было ни одной машины, и только снежинки мелькали в свете фонарей.

Что же у меня за Новый год такой, зачем я здесь, тут со мной никто не разговаривает, даже Денис. И мне самому ничего не хочется, ни шутить, ни есть, ни телевизор смотреть. А ведь это мой любимый праздник, самый главный. Мы Новый год всегда встречали необыкновенно, особенно когда жили в нашем доме в Щербинке с бабой Людой. Елку наряжали, каждый свой валенок под елку ставил для подарков, песни под гитару пели, свечки зажигали, печку топили, от печки всегда самое приятное тепло. А тут как-то холодно, даже знобит.

Когда мне все-таки сообразили сунуть градусник, там было тридцать восемь и семь. Я еще и заболеть умудрился.

Меня уложили в дальней комнате, куда на табуретку у кровати тетя Люся трижды за день с грохотом ставила поднос с едой и таблеткой аспирина. Мама, узнав о моей болезни, передала, что мне необходимо отлежаться, а дядя Леня заявил, что после того, как мама назвала его идиотом, он ее знать не желает.

Первые сутки прошли как в тумане, видимо, я все время спал, а когда открывал глаза, за окном постоянно было темно. На второй день стало полегче, я даже пробовал читать, но сильно болели глаза. Иногда Денис приоткрывал дверь, заглядывая в щелку, и тогда тетя Люся немедленно принималась истошно голосить, припоминая дела, давно минувшие:

— Мало тебе, что ты от него диатезом заразился?

В комнату почти не долетали звуки, лишь однажды, когда дверь забыли плотно прикрыть, по телевизору в большой комнате начался какой-то новый фильм с Райкиным. И все они, дядя Леня, Денис, тетя Люся, даже злобная старуха-портниха, покатывались со смеху. А я слушал, и мне это почему-то совсем не казалось смешным.

Тем же вечером, когда было совсем поздно, дядя Леня и тетя Люся тихонько вошли в комнату, где я болел. Они думали, что я сплю, но я отоспался днем, а сейчас просто лежал, прикрыв глаза.

— Спит! — шепотом сказала тетя Люся, взглянув на меня. — Давай, папусик!

И они притащили чемодан, уселись за стол, включили лампу под зеленым абажуром, раскрыли тетрадку и принялись доставать из чемодана вещи, разворачивать их и складывать в стопку на краю стола, записывая в тетрадку.

— Так, папусик, записывай: кофта желтая, с кошкой на груди! — доносился до меня негромкий голос тети Люси. — Я в такую не влезу, она мне на три номера мала. Пиши — «продавать»!

Дядя Леня послушно записывал.

— Теперь — футболка зеленая, со звездами! — продолжала тетя Люся. — Пиши — «Денисику на вырост».

И очередная вещь получала путевку в жизнь.

— Ремень черный, с орлом на пряжке! Умеют же делать! — вздыхала тетя Люся. — Давай оставим! Сам будешь носить, папусик. Пиши — «оставить»!

Управившись наконец с этой работой, они отлучились на какое-то время и приволокли каждый по огромной стопке фломастеров, тех самых — двадцать четыре цвета. Долго же они ждали своего часа.

Вновь усевшись за стол, они приступили к распределению этих прекрасных фломастеров, так же записывая в тетрадку, кому, куда и сколько.

— Эти, папусик, пиши, Антонюку, начальнику первого отдела, — переносила прозрачную упаковку с одного края стола на другой тетя Люся. — А эти Ольге Карповне, в бухгалтерию!

Я лежал и смотрел сквозь ресницы, как они, сидя ко мне спиной, перекладывают фломастеры слева направо, слушал негромкий голос тети Люси, слушал шелест переворачиваемых страниц в тетрадке, скрип стульев, и мне вдруг стало очень себя жалко. Я жалел себя, что так по-дурацки прошел этот Новый год, что мама могла бы сейчас заехать хоть на десять минут, что в этом году мне опять идти в очередную, уже четвертую по счету школу, что нашу новенькую квартиру на «Семеновской» будут разменивать, что я теперь живу с бабой Аней и дедушкой Никитой, а они все время слушают радио и каждый вечер смотрят программу «Время», а когда я вечером читаю, они говорят, что я испорчу себе глаза, и мне так там тоскливо, что я часами слоняюсь по большим центральным магазинам, а бабушка Люда и дедушка Яша, с которыми я столько лет жил раньше и с кем мне всегда было интересно, как-то вдруг моментально меня забыли, стоило мне от них уехать, не приглашают в гости и даже не звонят.

И в эту минуту почему-то мне очень захотелось, чтобы дядя Леня и тетя Люся подарили мне такие фломастеры. Как будто фломастеры все смогут исправить. А может, и действительно смогут? Может быть, не так уж меня не любит тетя Люся, просто человек такой. Ведь думает же она, что я Дениса в детстве диатезом заразил, а ведь им заразить невозможно, я читал про это в медицинской энциклопедии. Ну ладно, это давно было, когда она меня еще «дитенком» называла. А ведь в последнее время тетя Люся без конца говорила, какой я Денисику хороший брат, и сколько я провожу с ним времени, и как много всего Денисик стал знать благодаря мне.

Тем временем стопка фломастеров слева с каждой минутой все уменьшалась, а справа росла. Тетя Люся все продолжала бормотать имена начальников, сослуживцев и друзей дяди Лени.

— Давай эти Львовым подарим, — говорила она. — А еще одни летом в Дедовск отвезем, хозяйке нашей дачной.

Ох, я бы такие картины этими фломастерами рисовал, всеми двадцатью четырьмя цветами, я бы их обязательно в школу притащил, и мне бы весь класс завидовал.

И я замечтался, а когда открыл глаза, то увидел, что слева осталась последняя упаковка, одна-единственная, неучтенная.

Тетя Люся, взяв ее, надолго задумалась. Она смотрела в потолок, качая фломастерами, будто конвертом с письмом, и беззвучно шевелила губами. Наконец вздохнула и откинулась на стуле:

— Давай-ка эти Алешке!

Сердце гулко ударило в груди, даже во рту пересохло.

Да! Конечно! Я так и знал! Они добрые люди, хорошие! Они же мои родственники. Не зря мама постоянно мне говорила, что ближе их никого у нас нет.

— Пиши, папусик! — передала ему эту упаковку тетя Люся. — Алешке Герасимкову! Записал? Ну, слава богу, все! Пора уж и спать укладываться. Прячь все, и пошли.

Герасимковы — это были закадычные друзья дяди Лени. Их белобрысого сына Алешку я даже видел пару раз.

Через два дня меня забрала мама. Приехав, она долго ругалась с дядей Леней, затем они долго пили чай, а потом мы уехали.

Я перестал заезжать за Денисом, мы уже не ходили с ним ни в кино, ни по музеям. Дело в том, что дядя Леня передумал уходить к Венере, об этом я узнал с маминых слов.

— Представляешь, Люська в положении! — с большим воодушевлением говорила мама в телефонную трубку. — Да! То ли третий, то ли четвертый месяц! Куда он теперь денется, сама подумай!

Вот почему я перестал быть нужен тете Люсе. Хотя нужен ли был вообще? Зато можно было гордиться своей чуткостью, зря мама мне тогда не поверила.

Я позвонил Денису в середине весны. Хотел рассказать ему про новую школьную форму, которую все так ждали. Лишь накануне мы с бабой Аней съездили в большой «Детский мир», где ученики нашей школы и еще десятка других по специальному приглашению на специальных открытках купили эту форму. И поэтому мне не терпелось похвастаться.

— Денис, привет! — весело начал я. — Давай прогуляемся, заодно я тебе что покажу! Да, тут в «Атласе» карты материков стали продавать, по рублю, айда туда сходим.

— Давай сходим, — тут же ответил Денис. — Сейчас только у мамы спрошу!

— Это кто звонит? — Я отчетливо услышал громкий шепот тети Люси, она стояла совсем рядом. — Алешка?

Денис, скорее всего, кивнул, я не услышал его ответа.

— И чего этому жиденку надо?

Денис произнес что-то неразборчивое, а может, я не расслышал, потому что сразу застучало в висках.

— Скажи, что ты не можешь! — продолжала тетя Люся. — Скажи, что ты в театр идешь!

Я медленно положил трубку на рычаг. Вот я, оказывается, кто, а вовсе не «дитенок». Просто тогда было плохо слышно. А сейчас хорошо.

До самого позднего вечера я бродил один по улицам, и только одно вертелось у меня в голове. Когда-нибудь, думал я, мне это удастся забыть.

Не всегда крепкая память такая уж добродетель. Вот сколько лет уже прошло. Но все равно. Когда-нибудь.

Тот, кто читал мифы Древней Греции или худо-бедно знаком с античным театром, знает, что иногда, в самой тяжелой и безвыходной ситуации, героям этих произведений вдруг приходит неожиданная помощь. Чаще всего — один из многочисленных олимпийских богов, какой-нибудь царь морей Посейдон, быстроногий Гермес или мечущий молнии Зевс. Боги эти появляются из ниоткуда, всегда вовремя, быстро наводят порядок, спасают героев поодиночке и целыми коллективами и так же быстро исчезают. У этого явления даже есть специальный термин, который знают театроведы и прочие образованные люди — Deus ex machina, что в переводе с латыни значит «Бог из машины».

Надо сказать, что в реальной жизни такие счастливые развязки случаются крайне редко, не в последнюю очередь потому, что с многобожием нынче давно покончено, в том числе и на государственном уровне, а согласно современным взглядам на суть вещей и прочую философию, каждый почему-то просто обязан страдать, причем в одиночку, в лучшем случае — самостоятельно выбираться из передряг безо всякой помощи свыше.

Но однажды, давным-давно, в, прямо скажем, критический момент жизни, когда мне не на кого и не на что было рассчитывать, я был вдруг чудесным образом спасен, как это порой случается в древнегреческих трагедиях. И сделал это не Зевс-громовержец, не Афина Паллада, а какой-то карапуз, который, мало того что и тогда меня знать не знал, и поныне не подозревает о моем существовании. Да, собственно, я его тоже никогда в жизни не видел, даже не представляю, как он выглядит.

Я и сам забыл про этот случай, но вдруг осенью встретил на улице своего одноклассника Юрку Гуськова, отправился покупать с ним арбуз, тут и вспомнил.

Но обо всем по порядку.

В шестом классе я пошел в четвертую и последнюю по счету школу. Переездов в обозримом будущем больше не предвиделось, мне и самому уже порядком надоела эта чехарда, хотя от меня здесь ровным счетом ничего не зависело.

Все эти четыре школы были в Москве, но различались они так, будто находились в разных городах и даже в разных странах.

Первая, на Фрунзенской, была образцовая. Там учились дети дипломатов и внуки ветеранов госбезопасности. В этой школе все было до такой степени надежно, что туда определили даже дочку Луиса Корвалана. Паркет в холлах был натерт до блеска, в актовом зале после уроков демонстрировали кинофильмы про войну, на стенах висели портреты пионеров-героев, по углам стояли знамена, в туалетах не курили, на переменах младшие гуляли парами, старшие не дрались, не хулиганили, вместо этого все собирали бумажную макулатуру, сдавали деньги на подарки детям Вьетнама, а со сцены пели песни про Ленина, партию и революцию. Ученики из приличных семей рассказывали друг другу бесконечные истории о жизни с родителями во Франции, Дании, Египте и Бразилии, демонстрировали потрясающие авторучки, фломастеры, игрушки и жевательную резинку.

Казалось бы, учись — не хочу. Но не прошло и недели с первого сентября, как первая моя учительница вдруг яростно меня возненавидела и даже не думала это скрывать, хотя для школы я был вполне подготовлен. Я, можно сказать, был вундеркиндом, начал читать в три года, писать в четыре, а в пять играть на гитаре. Несмотря на мои достижения, на каждом собрании учительница сообщала родителям, что я идиот и что с таким идиотом она впервые сталкивается за всю свою педагогическую практику, и настоятельно рекомендовала, пока не поздно, сдать меня в интернат для умственно отсталых. Чтобы как-то отвлечь родителей от подобного решения, я старательно посещал музыкальную школу, библиотеку и плавательный бассейн. В интернат меня не сдали, хотя училка моя продолжала настаивать на моей неполноценности, темнела лицом, лишь только я показывался ей на глаза, исписывала дневник замечаниями и ставила по несколько двоек в день за поведение. Так продолжалось ровно три года.

Потом родители получили новую квартиру, мы переехали, и я пошел в следующую школу. Это была восьмилетка на одной из улиц Соколиной Горы. Возможно, так выглядели сиротские приюты Диккенса или советские исправительные заведения эпохи военного коммунизма. Школа была построена еще при царе Горохе, в обшарпанных классах стояли доисторические парты с откидными крышками, в полу зияли дыры. Тяги к знаниям там никто не выказывал, уроки массово прогуливались целыми классами, занятиям предпочитали игру в трясучку, ножички и пристенок, нужду любили справлять на пол в физкультурной раздевалке, а изъяснялись все исключительно матом. Драки возникали на каждой перемене как по поводу, так и без, настолько свирепые, что школьный медпункт больше напоминал полевой лазарет. Били в кровь и в кашу, выбивали зубы, ломали руки и носы, причем девочки и не думали отставать от мальчиков. Сильные и старшие ежедневно отнимали деньги у слабых и младших, а на выходе из школы отважных юных рэкетиров поджидали с глумливыми ухмылками учащиеся окрестных ПТУ, грабя награбленное.

Верхний лестничный пролет считался официальным местом для курения школьников всех возрастов, и на переменах коридоры заволакивало дымом. Из тридцати семи учеников восьмого «Б» двадцать восемь состояли на учете в детской комнате милиции за кражи, в основном — со стендов выставок в Сокольниках, а некоторые уже имели татуировки.

Удивительное дело, но меня все это не особенно шокировало, а скорее наоборот. Эта школа-восьмилетка казалась мне какой-то причудливой смесью «Неуловимых мстителей» и «Педагогической поэмы», настолько дух романтики и свободы витал в ее стенах. Каждый день был полон увлекательных приключений. Все чопорное, наносное, привитое в первой школе, улетучилось за пару дней. Бассейн, музыка и библиотека были мгновенно забыты. В драках я принимал участие азартно, в трясучку с каждым днем выигрывал все большие суммы, деньги приспособился прятать под стельку в ботинке, курить начал с удовольствием, в милиции на учете хоть пока и не состоял, но перспектива была.

На остатках знаний и способностей, безо всяких усилий, я вдруг оказался круглым отличником. Меня без устали хвалили и ставили в пример, а учителя литературы и природоведения, те просто заходились от восторга и называли гением. Я даже умудрился занять первое место в конкурсе школьного рисунка, разоблачающего хунту генерала Пиночета, абсолютно не умея рисовать. В минуты своего триумфа я живо представлял лицо моей первой учительницы. Хотя, скорее всего, она заявила бы, что на фоне уголовников даже идиот какое-то время может прикидываться прилежным учеником. Тем временем пацаны из класса стали мне лучшими друзьями, и я начал пропадать с ними на улице до темноты. Мы ходили в кино, совершали набеги на аттракционы Измайловского парка, играли в индейцев в сквере за трибунами стадиона «Крылья Советов».

Неизвестно, что поджидало бы меня в недалеком будущем, но не успели начаться летние каникулы, как в одну из ночей перекрытия ветхого здания не выдержали, и четвертый этаж рухнул на третий. Школу закрыли и после ремонта отдали под медучилище, а всех учеников распределили по нескольким школам района. Наш класс и еще пяток других определили в ту, что стояла в двух кварталах от старой.

И вот когда мы пришли на территорию тех, кто всегда были главными, заклятыми нашими врагами, начались такие драки, что все виденные ранее побоища стали мне казаться невинным ребячеством.

Первого сентября мне расквасили нос, третьего разбили губу и расшатали зуб, а четвертого подбили глаз, да так, что пришлось идти к окулисту в поликлинику. Неделю я видел все в зеленом цвете, что немного меня забавляло.

В этой школе я не числился отличником, справедливо полагая, что мне уже нечего и некому доказывать, и на уроки тратил максимум полчаса в неделю. Но чтоб как-то разнообразить досуг, а то все сплошное курение да мордобой, я записался в школьный отряд «Красные следопыты», таскал в портфеле стопку анкет и опрашивал ветеранов. Удивляло, что ветераны рассказывали не о подвигах, а о всякой ерунде. Один поведал, как у них в блиндаже чуть все не угорели от плохой печки, другой — как на оставленном немцами аэродроме он раздобыл отличную канистру, которая ему служит до сих пор, а следующий — как во время отпуска по ранению он ночью принял грозу за артобстрел и никак не мог найти окопа в комнате. Заодно я выяснил, что мой дед Никита воевал аж в Первую мировую, но ничего героического, кроме добротной шинели, тоже вспомнить не смог. Еще я поступил в Дом юного техника обучаться мастерству токаря, что идеально гармонировало с окружающим миром. На повышенных оборотах токарный станок начинал завывать так же, как стоящий вдоль проспекта огромный завод «Салют», где выпускали авиационные двигатели, которые почему-то испытывали по ночам, отчего земля гудела, а кровать моя тряслась.

Не успел я попривыкнуть к новым обстоятельствам, как нашу новенькую кооперативную квартиру, которая мне так нравилась, пришлось срочно менять по причине развода родителей. Собственно, развелись они еще на этапе переезда, а все это время подбирали варианты.

Нам с мамой досталась однокомнатная квартира недалеко от метро «Коломенская». Какое-то время я продолжал упрямо ездить в старую школу, но три часа дороги в оба конца через полгода меня сломили.

То место, куда мы переехали, называлось Нагатино и являлось наглядным примером смычки города и деревни. Бревенчатые избы начинались прямо от метро, печки в избах топили дровами, воду таскали ведрами. Зимой, пока я ехал на автобусе, развлекал себя подсчетом, из скольких труб идет сизый дым. По улицам разъезжали трактора, на лугах паслись коровьи стада, а на бескрайних полях совхоза «Огородный гигант» копались женщины в ватниках. Весной они сажали капусту, а осенью собирали урожай. Капуста эта называлась «Коломенкой» и считалась почему-то знаменитой, во всяком случае кочаны, росшие вдоль дорог, массово воровали с полей жители близлежащих многоэтажек.

Село Коломенское, давшее название станции метро и капусте, было известно тем, что тут случился Медный бунт и что Петр Первый провел здесь детские годы. Осенью и весной лучше было сюда не соваться. И не только потому, что можно было огрести от местных, а просто что осенью, что весной грязь на улицах была такая, какой не было даже на нашей даче в Щербинке, и можно было запросто увязнуть по колено. В Коломенское нужно было ходить летом и зимой. В выходные народу было полно, зимой все катались на лыжах и на санках, попадались даже нарядные и гордые горнолыжники, а летом граждане загорали, купались и рассекали на моторных лодках. Но в будни тут было пустынно. Местные сидели по избам и на улицу выходили неохотно. Пройдет мужик с граблями, а через час баба с корзиной — вот и весь народ. Зато свадьбы тут играли, нигде я такого не видел! Народ кучей высыпал на улицу, кто со стаканом, кто с тарелкой, — и давай частушки голосить да под баян отплясывать.

Все жители района так или иначе были сельчанами, даже дети. Так же как и взрослые, они воровали урожай с полей, браконьерским способом ловили рыбу в заводях около шлюза, по берегам реки жгли костры, пекли картошку и тайком выпивали в многочисленных сарайчиках и гаражах для моторных лодок.

Летняя практика в школах района всегда проходила на совхозных угодьях, где подрастающее поколение принимало посильное участие в битве за урожай.

Что же касается самой школы, ставшей для меня четвертой, то она на удивление оказалась современной, такой же точно, как в фильме «Доживем до понедельника». Два здания, соединенные переходом. Почти сразу выяснилось, что там просто все до единого свихнулись на спорте, и, наверное, не случайно первым уроком первого сентября у меня была физкультура. Ученики только и делали, что принимали участие в многочисленных соревнованиях и турнирах, бегали эстафеты и посещали секции. Холлы были украшены шкафами с кубками, на стенах висели плакаты с именами лучших юных спортсменов и цифрами их достижений. Разговоры велись исключительно о футболе-хоккее, произносились многочисленные фамилии нападающих, вратарей и полузащитников, которые мне ровным счетом ничего не говорили, вспоминались как недавние, так и прошедшие много лет назад матчи, чемпионаты и турниры, на какой минуте какого тайма там был забит гол, подан угловой или пробит пенальти. Объяснялись все больше фанатскими кричалками и стишками, и даже клички там были в том же духе. У нас в классе учились и Пеле, и Третьяк, и Беккенбауэр. Ученики делились на три лагеря по спортивным предпочтениям, то есть на армейцев, спартаковцев и динамовцев. Патриоты своих клубов, они тихо враждовали между собой, поэтому даже на переменах старались не смешиваться, стояли, разбившись на группы, и вели бесконечные спортивные толковища. Одноклассники никак не могли поверить, что я не болею ни за одно из спортивных обществ, не знаю состава клубных команд и сборных, не представляю их текущего положения в турнирной таблице. Все были просто убеждены, что я их разыгрываю.

Если в первой школе мне ежедневно внушали, что я единственный идиот среди нормальных, то тут я себя чувствовал единственным нормальным среди буйнопомешанных. Но надо было что-то решать, чтобы не чувствовать себя изгоем и не оказаться на обочине жизни. Понимая, что мне вряд ли что светит в футболе и тем более в хоккее, я записался в секцию борьбы и объявил, что болею за общество «Динамо», надеясь, что теперь от меня отстанут. Так оно и случилось.

Весь этот культ спорта ничуть не мешал курить доброй половине класса, многие уже пробовали портвейн, а третьегодник Турочкин важно объяснял, что, по его мнению, самая лучшая водяра — это «Экстра» по четыре двенадцать: и идет как вода, и не так мутит, как от других сортов.

Кстати, тот Турочкин жил в одном из бараков на улице Речников, где жители общались между собой на такой замысловатой фене, что я никогда не понимал, о чем говорят люди, покуривающие там на лавках в своих палисадниках.

Потом, много позже, я узнал, что в тридцатые годы, во времена строительства гидроузла, тут была большая зона Дмитлага, и с тех пор район Нагатино буквально стоит на костях каналоармейцев.

Моим лучшим другом почти сразу стал Юрка Гуськов. Во-первых, он был единственным в классе, кто болел за команду «Торпедо», и такая независимость меня потрясала, а во-вторых, с ним было весело. Мы взрывали магниевые бомбы, собирали гильзы на заводе цветных металлов, воровали с огородов репу и морковку, мастерили самострелы и посещали одну секцию борьбы. Еще Юрка всегда врал напропалую и, как большинство вдохновенных врунов, никогда не помнил, какую версию он поведал мне накануне. Поэтому он всегда рассказывал по несколько вариантов, причем все они явно противоречили друг другу. Поначалу я пытался его разоблачать, но быстро бросил это занятие, да и какая разница, что там было на самом деле и было ли вообще, если человека просто интересно слушать.

Но главное, что нас объединяло, — мне и Юрке нравилась одна и та же девочка, наша одноклассница, которая конечно же не отвечала нам взаимностью. Поэтому мы не испытывали друг к другу ни малейшей ревности, наоборот. Нас это еще больше сплотило. Девочка, надо сказать, была флегматичной, чтобы не сказать холодной. В то время мы еще не разбирались в темпераментах и пытались всеми способами растопить этот лед. Чего мы только не делали, чтобы эти пустые серые глаза взглянули на нас с интересом: выбивали из ее рук портфель, ставили подножки, распевали противными голосами глупые песенки, громко острили на каждом уроке, устраивали на переменах борцовские поединки — все было впустую.

Тогда мы решили и после занятий не оставлять усилий. Мы звонили ей по телефону каждые десять минут. Сначала просто вешали трубку, затем заводили музыку, а когда осмелели, то начали спрашивать задания на завтра, якобы мы забыли их записать. Первое время она терпеливо диктовала, затем, когда мы ее все-таки довели до ручки, сообщала уже страницы и параграфы наугад, и это был безусловный успех. И вот тут проявилась разница между мной и Юркой. Мы оба прекрасно знали, что именно нам было задано, но Юрка нарочно делал то, что сообщала ему наша безответная любовь. Когда ему ставили пары, он стоял у доски с трагичной миной, демонстрируя той девочке чудеса самопожертвования.

Вершиной совместных ухаживаний стали заляпанные цементом и краской штаны, забытые малярами на крыше дома, где жила наша избранница. Мы привязали эти портки тросом к ограждению крыши и опустили их так, чтобы они оказались ровно напротив ее окна, благо дом был двенадцатиэтажный, а жила она на одиннадцатом. Портки провисели так неделю, пока не были отцеплены специально вызванным отрядом работников ЖЭКа. Зато мы с Юркой чувствовали себя превосходно. Каждый божий день мы приходили любоваться, как пестрые от краски штаны развеваются под ветром перед окном, бестолково мотаясь туда-сюда, и зрелище это вызывало у нас приступы законной гордости и безудержного веселья.

Наконец нам пришла в голову идея сменить тактику. Посчитав, что все активные методы воздействия нами исчерпаны, мы решили установить наблюдение за дамой сердца, для этого залезть на крышу дома напротив и подглядывать в окна любимой. Сокрушаясь, что у нас нет бинокля, за месяц ничего интересного мы так и не увидели: пару раз девочка заходила на кухню поставить чайник, мелькала в коридоре и вроде открывала шкаф в комнате.

В тот раз мы тоже выбрались на крышу, захватив репу с морковкой. На огородах напротив шлюза после сбора урожая всегда можно было найти остатки. Нам нравилось вот так торчать на крыше, чистить ножичком ворованные корнеплоды и вглядываться в заветные два окна напротив. Кончался октябрь, было уже холодно, за полтора часа мы основательно продрогли, да к тому же стемнело. Девочка, как назло, ни разу не показалась, пора уже было заканчивать нашу вахту. Да и вообще нужно придумать что-то другое, а то скоро зима и на крыше не очень-то полежишь пузом на снегу.

И вот когда мы ехали на лифте обратно, Юрка решил развлечься. Как многие жители пятиэтажек, он рассматривал лифт как бесплатную потеху и конечно же был прав. Больше всего ему нравилась красная кнопка «стоп». Если на нее нажать, лифт вставал как вкопанный, а пол подпрыгивал вверх-вниз. С двенадцатого этажа мы доехали до седьмого, тут Юрка нажал на «стоп» — и началось! Сначала лифт пошел на одиннадцатый, с одиннадцатого на четвертый, с четвертого на девятый, с девятого на второй, со второго на седьмой, с седьмого на пятый, с пятого на десятый, с десятого на третий, а с третьего снова взмыл на двенадцатый.

Тут мне передался Юркин азарт, и я взял управление в свои руки. С двенадцатого на девятый, с девятого на одиннадцатый, с одиннадцатого на четвертый, с четвертого на восьмой, с восьмого на второй, со второго на пятый, с пятого на третий, с третьего на десятый.

Затем и Юрка не вытерпел, отпихнул меня, остановил лифт и погнал его вниз, затем вверх, затем снова вниз. Потом мне тоже захотелось оттолкнуть Юрку, чем я хуже? Лифт взлетел под крышу, а через мгновение тронулся в противоположном направлении. Дальше мы уже просто начали забавный турнир, правила которого были невероятно просты: нажать на кнопку «стоп», а затем на любой этаж, и главное — не дать помешать сопернику, всеми силами старающемуся не допустить твоих действий.

Мы толкались, пихались, заламывали друг другу руки, борьба в стойке переходила в партер, из партера обратно в стойку, лифт как безумный скакал по этажам, трясся как в лихорадке, слабые его стенки жалобно стонали, казалось, вот-вот хлипкий пол проломится и мы низвергнемся в шахту. Сколько это продолжалось, сказать трудно, за временем мы не следили, нам было не до этого.

Наконец мы выдохлись. Выпустили друг друга и поехали на первый этаж. Лучше бы нам этого не делать. Нужно было выйти где-нибудь на пятом, а там переждать. А самое правильное — пробраться через крышу в соседний подъезд и оттуда на улицу. Потому что не успели мы открыть двери лифта, как оказались в окружении разъяренной толпы. Люди орали на все лады и тянули к нам руки. Сначала мы не могли разобрать ни единого слова, настолько нас оглушили эти крики и вопли, но секунды спустя до нас начал доходить смысл справедливой коллективной ярости.

Ах вы, негодяи бессовестные, хулиганье, знали б вы, как мы на проклятой работе измотались, да еще давка вечная в транспорте и в магазинах, мало того что один лифт уже неделю не работает, так вы решили и второй доломать, все-таки хорошо молодым, вот им ждать надоело, так они пешком по лестнице отправились, а у меня ноги больные, на десятый этаж не набегаешься, нет, я, конечно, извиняюсь, но виданное ли дело в очереди к лифту стоять, словно за мясом в гастрономе, и не говорите, товарищи, из-за этой проклятой шпаны вообще жизни не стало, повадились шастать из своих бараков в наш кооператив, не успели дом построить, а уже в парадную зайти страшно, стоят, курят, на пол сплевывают, на прошлой неделе у мусоропровода кто-то кучу навалил, сто процентов — та же публика, да что вы, не видите разве, на лицах же все написано, это ж уголовники настоящие, ну, уголовники не уголовники, а надо бы их к родителям оттащить, пусть полюбуются, кого вырастили, ой, не смешите, какие родители, небось такие же дегенераты, если не хлеще, здесь у нас райончик врагу не пожелаешь — совхоз, «ЗИЛ» да «Динамо», там же нормальные люди работать не станут, вот это вы зря, гражданочка, у меня отец всю жизнь «ЗИЛу» отдал, фронтовик, между прочим, и сам никогда шпаной не был, и всю жизнь хулиганам окорот давал, но что правда, то правда, таких не к родителям, а в милицию, чтоб на учет поставили и в школу сообщили, у них там строго, коль на учете стоишь, в колонию за милую душу отправят, попробуй еще раз попадись, это верно товарищ говорит, это правильно, в милицию, обязательно в милицию, хватит с ними рассусоливать, тут в передаче «Человек и закон» показывали, как один мужчина замечание таким негодяям сделал, а они взяли и ножиком его, мерзавцы, сволочи, в больнице еле спасли.

Как и в любой толпе, быстро нашелся лидер. Из группы линчевателей выделился здоровый мужик в очках, зеленой фетровой шляпе, с авоськой, полной свеклы. Он был не просто широкий, а квадратный, фигурой похож на наш дачный сортир.

Свободной рукой он сгреб нас с Юркой, схватив за шиворот, стал от натуги пунцового цвета и, брызгая слюной, принялся нас трясти и мотать синхронно со своей свеклой:

— А ну, живо говорите, что вы делаете в нашем доме?

Я было начал судорожно подбирать версию, ведь в этой ситуации сказать правду, а именно что мы который день подсматриваем с крыши в окна нашей одноклассницы, вряд ли было бы разумным. А потом, когда тебя трясут так, что голова того и гляди отлетит, попробуй сообрази. Но Юрка недаром был любитель приврать — опередив меня, он тут же начал вопить:

— Мы к товарищу заходили, а его дома нет!

Мужик с удовольствием вошел в роль дознавателя и, не переставая нас трясти, продолжил допрос:

— Так! Что еще за товарищ? На каком этаже живет?

Я предпринял робкую попытку вырваться, да какой там! Кулак, в котором он держал воротники наших курток, был с мою голову.

— Саша, Саша Балабушка! — не сдавался Юрка. — С одиннадцатого этажа!

Саша Балабушка и правда учился с нами, он был лучшим на уроках труда и умел читать по-украински стихи Тараса Шевченко. Только он жил на первом этаже, совсем в другом доме, в трех кварталах отсюда.

— В какой квартире? В какой квартире, я спрашиваю, этот ваш Саша живет? — Мужик решил не останавливаться на достигнутом, поэтому затряс нас с удвоенной энергией так, что у меня застучали зубы. — И не врать мне!

— В сто шестьдесят девятой! — отчаянно закричал Юрка. — Я и не вру! Только там сейчас нет никого, сами можете проверить!

В сто шестьдесят девятой квартире на одиннадцатом этаже в доме напротив жила та, кого мы так упорно, но тщетно пытались созерцать. Эти кооперативные двенадцатиэтажки были типовыми, поэтому Юркины заверения выглядели правдоподобно.

Но мужик уже завелся и, видно, решил идти до конца.

— И проверю! Ну если врете! Ну если там нет никакого Саши! Я вас лично в милицию отволоку! Я и в школу вашу, к директору! И к родителям, на производство! Я вам такую жизнь устрою!

Наоравшись всласть, отчего его физиономия стала уже совершенно багровой, как у синьора Помидора в сказке про Чиполлино, он подтащил меня с Юркой к лифту, который все это время продолжал стоять с открытой дверью — тогда были такие лифты, — и под одобрительные возгласы публики втолкнул нас внутрь, да еще коленом наподдал.

Тут необходимо уточнить, что в те славные времена все взрослые могли принимать самое деятельное участие в воспитании будущих строителей коммунизма. Отвесить нашкодившему подростку со всей силы подзатыльник, накрутить ему уши, чтоб он зашелся от крика, или дать от души пинка было делом обычным, и никто никого и не думал осуждать за подобное.

Мужик нажал на одиннадцатый, и мы отправились к своей погибели. Несмотря на то что убежать из лифта мы не могли при всем желании, он и не думал нас отпускать. И пока лифт ехал, наш мучитель пыхтел как паровоз, скрипел зубами и бормотал:

— Ничего-ничего, брехуны несчастные, сейчас я вам такого Сашу устрою, век меня помнить будете!

Мы с Юркой понуро смотрели друг на друга, понимая, что остались какие-то жалкие секунды до разоблачения и кары. В том, что этот квадратный потащит нас в милицию, можно было не сомневаться. Даже если дело ограничится лишь приводом, хорошего тоже мало. Обязательно сообщат родителям, потом и в школу. А я ведь только начал там учиться, двух месяцев не прошло — и на тебе. Еще у Юрки родители строгие, мать и так на меня всегда смотрела с явным недоверием, а после сегодняшнего точно запретит ему со мной знаться. Да и тренер по борьбе, Вячеслав Иванович, заявил недавно, что если узнает про любой случай хулиганства на улице — из секции вон!

Лифт остановился на нужном этаже. Мужик выволок меня и Юрку, при этом даже не думая захлопывать дверь лифта. Понятно, решил его не отпускать, чтобы не терять время, когда придет момент тащить хулиганов в милицию. Толпа ожидающих на первом этаже его заботила мало. Он придавил нас к стене и, обратившись к Юрке, на всякий случай уточнил:

— Какой, говоришь, номер? Сто шестьдесят девятый?

Тот обреченно кивнул. Чего уж теперь.

Мужик, перехватив поудобней авоську, вдавил своим толстым пальцем кнопку звонка и принялся названивать в сто шестьдесят девятую.

«Только бы не открыли, только бы не открыли!» — молился я про себя, а он все звонил и звонил не переставая, с минуту, если не больше.

Дверь не открыли. Я осторожно, чтобы не заметил мужик, с облегчением выдохнул.

— Вот!!! Мы же сказали, что дома никого нет! — снова вступил приободрившийся Юрка. — А вы нам не верите!

Но не тут-то было.

— А ну, заткнись! Такой шантрапе, как вы, у меня веры нет, да и не будет! — молниеносно парировал мужик. Он секунду-другую размышлял и вдруг нажал на звонок соседней квартиры. И эта дверь конечно же открылась. Ну вот и конец.

На пороге показалась миловидная блондинка. Она с изумлением оглядела нашу дружную компанию. И правда было чему изумиться: здоровенный краснорожий дядька в шляпе, со свеклой в одной руке и двумя пацанами в другой.

— Скажите, — взволнованно начал наш экзекутор, — в сто шестьдесят девятой живет Саша?

Блондинка растерянно заморгала, приоткрыла было рот, но что-то мешало ей ответить сразу, и эта пауза показалась мне вечностью.

Я даже зажмурился.

И вдруг услышал:

— Да! Там живет мальчик Саша!

Я просто не поверил своим ушам, сердце мое бешено заколотилось, затем я украдкой посмотрел на Юрку и понял, что он ошарашен не меньше меня.

Мужик тоже малость обалдел, но быстро взял себя в руки.

— Я звоню-звоню, а там никто не открывает! — нажаловался он. — Мне бы с ним потолковать, с этим Сашей, а лучше с его родителями!

— Наверное, он сейчас с мамой гуляет! — предположила соседка этого Саши, и было видно, что она по-прежнему несколько озадачена. — Они обычно вечером гуляют, перед сном!

— Я вас очень прошу, обязательно поговорите с ним и с его мамой, чтобы они больше не пускали к себе этих оболтусов! — Мужик снова завелся и налился кровью, став опять синьором Помидором. Он подтолкнул нас поближе, чтобы соседка Саши смогла рассмотреть нас во всех подробностях. — Вы не представляете, что они тут устроили! Заявились к этому Саше, самого не застали, так на обратном пути чуть лифт нам не сломали!

Произнеся все это, мужик как-то вдруг сдулся, ослабил хватку, с секунду повременил и медленно, нехотя разжал руку. По всему было видно, что запал его кончился и ему, наверно, захотелось домой.

— Ладно, так уж и быть, шпана несчастная! Идите! — сказал он нам, мотнув головой в сторону лестницы. — Хорошо, что хоть про Сашу своего не наврали! Но чтоб сюда больше ни ногой!

Мы начали медленно отступать, одновременно приводя в порядок изрядно помятый гардероб.

— Вы все-таки не забудьте его маме сказать! — напомнил он блондинке. — А то потом сама же наплачется!

— Хорошо! — пообещала та. — Я обязательно ей скажу! Но…

Напоследок я оглянулся. Она стояла закусив губу, с сомнением качая головой. И наконец проговорила:

— Просто Саша ведь совсем маленький! Он только ходить недавно начал!

— Ну и что?! — не растерявшись, заголосил Юрка, мы уже были у спасительных ступенек. — Что здесь такого? Подумаешь, маленький! Если он маленький, нам что, дружить с ним нельзя?

Мужик от этой тирады как разинул рот, так и остался стоять с раскрытой варежкой.

Мы рванули вниз по лестнице, перелетая через ступеньки и целые лестничные марши, ставя рекорды по скоростному спуску, проносясь со свистом мимо людей, нестройной цепочкой идущих нам навстречу, и через полминуты вылетели на улицу. Очередь на лифт к тому времени выплеснулась далеко за пределы подъезда.

В четверг позвонил Андрей. И хотя мы об этом сто раз договаривались, и про звонок, и про четверг, а все равно было приятно.

— Привет! Я с почты звоню! — первым делом сообщил он. — По межгороду! Пять копеек минута!

Я настолько обрадовался его звонку, что не сразу понял: он меня поторапливает.

— Вот что, Алексей! — продолжала скороговоркой трубка. — Пора нам встретиться, как и планировали, чего тянуть!

Это «Алексей» мне тоже чрезвычайно понравилось, а то меня все больше Лехой зовут или даже Лешкой, а тут такое уважение, причем от парня на два года старше.

— Давай в кафе сходим! — как и полагалось взрослому человеку, взял на себя инициативу Андрей. — Ты в «Космосе» на улице Горького был? Не был? Ну это ты зря!! Отличное место, рекомендую! Лучшее в Москве мороженое!

Эх, вечно так, ну почему я с рождения живу в Москве, но понятия не имею, где тут лучшее мороженое, а Андрей — из далекого Монина и почему-то знает. Я даже немного расстроился. Но скорее всего потому, что я в восьмом учусь, а он в десятом. Ладно, я в его годы тоже все знать буду, может, и сам смогу так же легко и уверенно говорить: «Лучшее место в Москве, рекомендую!» И от этой мысли мне стало хорошо. Но в кафе идти это как-то, прямо скажем, волнительно, да и деньги нужны, а у меня ни копейки.

— Значит, так и сделаем! — решительно произнес Андрей, не давая мне опомниться. — Встретимся в это воскресенье, прям у входа, без десяти десять. Там если к открытию подойти, всегда сразу попасть можно!

Я даже не успел ничего промямлить, как Андрей нетерпеливо — все-таки пять копеек минута! — заключил:

— Ну что, договорились? Без десяти десять, и не опаздывай!

Хотя с начала разговора мне не удалось произнести ни слова, он правильно решил, что я согласен. И действительно, у меня и в мыслях не было отказываться.

— Тут вот какое дело. — Андрей немного замялся, и я это почувствовал. — Нас трое будет, со мной еще Игорек подъедет и Саня, ну ты их помнить должен!

Да, разумеется, помню. Нормальные ребята, конечно, пусть и они подтягиваются.

— Я еще знаешь, что подумал, — добавил Андрей, — чтоб нам скучно не было, возьми девчонок с собой, ну тех, ваших, веселых! Таньку, Ирку и Маринку! Запомнил? Поговори с ними, чтоб идти не боялись, мы ж не шпана какая-нибудь.

И уже заканчивая, он прокричал из своего Монина:

— Таньку, Ирку и Маринку! Без десяти десять!

И связь тут же прервалась. Он уложился ровно в минуту.

А познакомились мы совсем недавно в Ленинграде, куда оба наших восьмых класса «А» и «Б» отправились на весенние каникулы. В школе был еще один восьмой, «В», но мы с ними старались не контактировать, так как, по общему мнению, там учились исключительно одни придурки.

И все в этой поездке было отлично, прямо с самого начала, не успели мы занять свои места в вагоне. Мы с Вовкой заранее расчехлили гитары, и лишь поезд тронулся, заиграли дуэтом медленные красивые мелодии, которых знали к тому времени без счета. Все сидели и слушали, кто на коленях друг у друга, кто на полу, почти не шумели, некоторые даже специально с дальнего конца вагона к нашей компании подходили. Вот тогда мы и познакомились с ребятами из Монина.

В начале весны восемьдесят второго, когда конец моего медового месяца совпал с началом госпрактики, нас, студентов училища, раскидали кого куда. И хотя я сделал все, чтобы снова попасть в реанимацию Седьмой больницы, где недавно провел интереснейших две недели, меня определили в Детскую клинику на Пироговке, объяснив, что реанимация — это все, конечно, здорово, но дети — святое.

Чувствуя, что и на распределении могут быть сюрпризы, я тем же днем побежал в Семерку, где заручился обещанием, что меня туда возьмут медбратом. В глубине души я конечно же надеялся летом поступить в институт, ведь армия неумолимо маячила в ближайшей перспективе, то есть осенью. Но если уж опять мне суждено пролететь, хорошо бы за пару месяцев до призыва успеть обучиться всяким реанимационным премудростям, авось когда-нибудь да пригодится.

Заведующая реанимацией Суходольская, в которую я зимой отчаянно влюбился, сама отправилась со мной в отдел кадров, где по всей форме был составлен запрос на мою скромную персону за подписью главного врача.

— Лидия Васильевна! — не удержавшись, похвастался я, демонстрируя ей новенькое обручальное кольцо. — Вот, смотрите, женился недавно!

— Помню-помню, ты пошутить любишь! — охотно улыбнулась та. — Ладно, жду тебя в августе, жених.

Права Суходольская. Надо срочно что-то решать с внешним видом, никто меня всерьез не воспринимает. Буду чаще костюм свадебный носить, я в нем, особенно когда с галстуком, солиднее выгляжу. Но чем же в этой Детской клинике заниматься, ума не приложу. Со взрослыми у меня имелся хоть небольшой, но опыт, к тому времени я успел несколько месяцев поработать санитаром в операционной и техником-сборщиком аппарата искусственной почки. А уж в реанимации Семерки каждый день я такое наблюдал и в таком поучаствовал, что неподготовленному лучше и не говорить. Там никто без работы не сидел, даже практиканты: граждане наши, они расслабляться не давали. Кто под поезд угодит, кто с балкона свалится, кто в поножовщину ввяжется.

А вот с карапузами, с ними-то что делать прикажете? Понятно что. Сказки рассказывать да манной кашей с ложки кормить. Эх, только время зря потеряю. Но с другой стороны, эта клиника на всю страну известна, там последователи самого Филатова, там передовой опыт и все такое.

Как бы там ни было, но ранним утром понедельника я входил в смешной старинный теремок из красного кирпича, под козырьком крыши которого можно было прочитать «Дътская больница». В фойе, будто подбадривая, с большой фотографии на меня смотрела знаменитая Эльза Львовна Варламова, врач-орденоносец, мой преподаватель по педиатрии. Я фамильярно подмигнул портрету и отправился в респираторное отделение, куда был прикомандирован.

В кабинете старшей сестры я обнаружил женщину в тяжелых роговых очках. В своем белом халате она сидела за столом и что-то с дикой скоростью строчила на разлинованном листе, не поднимая головы. Я немного помялся на пороге, потопал ногами, но она не обратила на меня никакого внимания. Тогда я сказал:

— Здравствуйте, Инесса Семеновна! Я к вам на практику!

Она продолжала писать, только еще быстрее. Я выждал паузу, потом еще малость повременил, но ничего не изменилось.

Тогда я подошел вплотную к столу, прокашлялся и, прибавив громкости, сообщил:

— Инесса Семеновна! Меня на практику прислали в ваше отделение! Сказали, сначала вас найти!

Это возымело действие, потому как старшая сестра вдруг подскочила на стуле, дернув головой будто потревоженная сова, и уставилась на меня непонимающим взглядом. Из-за сильных очков глаза казались огромными, что придавало ей еще большее сходство с этой ночной птицей. Она смотрела на меня так с минуту не моргая, затем, как бы очнувшись, резко вскинулась:

— Ты кто? Откуда?

Интересное начало, что же дальше будет?

— Инесса Семеновна! Я студент медучилища при Первом меде! — в третий раз пришлось заводить эту шарманку. — На практику к вам, на две недели.

— На практику? — переспросила старшая, часто заморгала, видимо лихорадочно соображая, и вдруг выскочила из-за стола, да так стремительно, что стул отлетел к стенке. Судорожно нацепив на голову колпак, она выбежала из кабинета, заложив крутой вираж в коридор. — Батюшки, у меня же уколы не сделаны, а я тут с тобой лясы точу!

И пока я стоял в некотором оцепенении, решая, что же мне делать, она уже мчалась в противоположном направлении с большим гремящим лотком в руках. Когда она свернула в ближайшую палату, я поспешил следом, ведь там в палате дети — мои с сегодняшнего дня подопечные.

Дети завтракали. Им было где-то от двух до пяти. Они сидели за длинным столом в предбаннике, уткнувшись в тарелки, и дружно стучали ложками. Во главе стола восседала нянька и следила за порядком.

Старшая, не говоря ни слова, грохнула лоток на стол, плюхнулась на свободный детский стульчик, отчего тот накренился, заскрипел, но каким-то чудом устоял. Частота стука ложек тут же резко пошла на спад.

— Так! Это что еще такое? — Чуткое ухо няньки мгновенно отреагировало на изменение ритма. — Кого в угол поставить?

Тем временем старшая, выудив из кармана видавшую виды толстую тетрадь, принялась шелестеть страницами и что-то судорожно искать в своих тайных конспектах. Дети уже все поняли, они тут же перестали есть, а на дальнем конце стола чей-то голос тоненько заскулил.

— Кто там у нас ноет? — снова вступила нянька, получая истинное удовольствие от отведенной ей роли. — Кому потом стыдно будет?

— Кондратьев! — найдя наконец нужную запись, произнесла старшая и стала медленно оглядывать всех по очереди, будто Вий, выискивающий несчастного Хому Брута. — Ну и кто из вас Кондратьев?

Дети сидели замерев, молча опустив головы. Я-то сразу понял, что Кондратьев — это стриженный под полубокс крохотный пацан в темно-красной клетчатой рубашке, тот, что сидел прямо рядом со старшей. Потому как он не просто молчал, как остальные, он даже и не дышал.

Судя по всему, старшая тоже это поняла, она схватила его за шкирку, оторвала от стула и подняла в воздух, как выхватывают котят из коробки на птичьем рынке. Затем она переломила его через свое колено, сдернула ему штанишки и тут же вогнала шприц, который по сравнению с этой попкой казался несуразно огромным, а у меня от такого зрелища тут же заломила половина тела. По окончании экзекуции старшая кинула этого бедного Кондратьева обратно на стул и снова зашелестела тетрадью.

Тот выгнулся дугой, в первые секунды хватая ртом воздух, а затем отчаянно и громко зарыдал. Через мгновение ревели все, включая и тех, кому инъекции и вовсе не были назначены. За следующие десять минут старшая переколола всех по своему списку, словно жуков для гербария, а затем подхватила лоток и понеслась по другим неотложным делам.

Ночью я плохо спал, вставал, курил, а на следующее утро пришел в клинику пораньше, зашел в кабинет старшей и звонким голосом объявил:

— Инесса Семеновна, давайте я буду инъекции делать!

И опять, как и при нашей первой встрече, та вздрогнула, подскочила и уставилась на меня:

— Так, подожди, а ты кто?

— Студент медучилища, у вас на практике, — уже ничему не удивляясь, охотно ответил я и скромно добавил: — Со вчерашнего дня.

Старшая принялась меня изучать, видно было, что она мучительно пытается вспомнить вчерашний день.

— Ага, значит, на практику пришел! — все-таки сообразила она. — И чего ты от меня хочешь?

— Да вот подумал, чем мне тут просто так по коридору весь день ходить взад-вперед, давайте я лучше уколы буду делать.

— Ты? Уколы? — разглядывая меня сквозь очки, словно блоху в микроскоп, удивилась старшая. — А умеешь?

— Умею! — клятвенно заверил я. — Подкожно и внутримышечно хорошо, в вену, конечно, похуже!

— В вену! — задумчиво произнесла старшая. — Да кто тебе тут даст в вену колоть!

Некоторое время она размышляла и вдруг решилась:

— Ладно, так и быть, а то я совсем с ног сбилась, своей работы не разгрести, а тут мало того что процедурная в отпуске, так еще и дневная постовая на больничном, непонятно, когда выйдет. Вот, держи тетрадь, там все записано, кому что колоть. Да смотри ничего не перепутай!

Так я стал главным детским мучителем.

Дети как пациенты отличаются от взрослых. С одной стороны, они на порядок дисциплинированнее, не нарушают режим, не сбегают домой, не пьют, не курят, не домогаются медсестер, не выбрасывают таблетки в унитаз. С другой — подчас самые рутинные манипуляции и обследования могут вызывать у них дикий ужас, крик и слезы.

Уколы — самый главный детский страх в больнице, детей в клинике колют почти всех, да еще по несколько раз в день. И постоянное ожидание боли часто перевешивает саму боль. Со временем они, конечно, привыкают, но продолжают эти инъекции ненавидеть всей душой.

Надо признаться, что при своей безрукости за полтора года учебы делать уколы я все-таки насобачился. Помню, когда колол первый раз, страшно было — вспоминать не хочу, чуть кондрашка не хватила. Потом, далеко не сразу, я себя преодолел и при малейшей возможности шлифовал мастерство. Но детей до этого мне колоть не доводилось, поэтому сказать, что я волновался, это ничего не сказать, но важность миссии перевесила мандраж.

Первым делом я перестал пырять их иголками во время завтрака, во всяком случае, они у меня были сытыми. Уколы я сопровождал шутками и прибаутками, дети мои хоть и ревели, но совсем не так, как в тех случаях, когда за них принималась старшая, и к тому же моментально успокаивались. Скоро я их всех уже знал по именам и вел с ними душевные разговоры, в чем, как мне казалось, они остро нуждались. Посещения родителями в клинике были запрещены, и дети жили там как сироты.

Помимо уколов дети очень боятся вида медицинских инструментов, таких, например, как у ЛОР-врачей. Едва увидят их разложенными на пеленке — и давай реветь.

Ну и, конечно, всякие безобидные исследования типа ЭКГ в лучшем случае вызывают у них настороженность. Я уж молчу про бронхоскопию. Но справедливости ради стоит сказать, что от бронхоскопии и взрослые не всегда в восторге.

А вот для самых маленьких особенно страшное место — рентгеновский кабинет. Они боятся его даже больше процедурного, больше бронхоскопии. Темнота рентгеновского кабинета вселяет в них такой ужас, что зачастую, когда я приводил малышей на рентген, меня заставляли их держать во время процедуры, облачая в свинцовый фартук, и на снимках часть моего скелета накладывалась на эти крохотные грудные клетки. Дозу я за время практики получил приличную, но медицина вообще путь особый.

Инесса Семеновна еще несколько дней всякий раз знакомилась со мной заново, но потом ничего, привыкла. Хотя имени моего так и не запомнила. Я у нее кем только не был — и Сашей, и Андрюшей, и Олегом, и даже Игорем. Она была теткой незлой, хоть и малость чудной.

Детская клиника послужила мне хорошей школой. Почти сразу я научился определять, как к тому или иному малышу относятся дома, из какой он семьи, занимаются им или нет, любят его или не очень. У меня у самого тут же появились любимчики.

Главным моим фаворитом стал четырехлетний Женя Санкин с обструктивным бронхитом. Он знал наизусть всего «Конька-горбунка», Барто и Маршака, называл меня на «вы», а когда кашлял, то прикрывал рот ладошкой.

Другим был Коля Кондратьев, тот самый, кого первым тогда при мне загарпунила Инесса Семеновна. Он хоть и не был таким эрудитом, как Женя Санкин, зато был добрым и доверчивым. Когда мы с ним знакомились и я спросил, как его зовут, он поднял на меня свои большие синие глаза и прошептал:

— Николай Петрович и Зайка!

Через пару дней мы отправились с этим Колей Кондратьевым на другой этаж, где у него должны были взять кровь на какие-то мудреные анализы. Но как только он увидел тамошние приспособления, иглы Дюфо и прочее, он ухватил меня за шею и запричитал:

— Дяденька, миленький, пойдем отсюда! Не отдавай меня, не отдавай!

Процедурная сестра пыталась отодрать его от меня, а он никак не отдирался, и вместо того, чтобы ей помочь, я вдруг начал Колю изо всех сил к себе прижимать, чувствуя, что сердце просто сейчас разорвется.

Все оказалось совсем не так страшно, и когда мы шли обратно, он топал рядом, его ладошка была в моей руке, я сказал ему на лестнице:

— Знаешь, Николай Петрович, так работать никакого здоровья не хватит.

Он взглянул на меня снизу вверх и понимающе кивнул.

Больше всего дети любили прогулки. Под присмотром двух нянек они гуляли по двору клиники, ковыряли лопатками еще не растаявший снег и глазели на проезжающие за забором по Большой Пироговской троллейбусы пятого и пятнадцатого маршрутов.

Вот чему я так и не научился — это одевать малышей на прогулку. Пару раз я пробовал, но выглядели они так, будто у шубок рукава разной длины, а штаны надеты задом наперед.

Зато я читал им книжки, загадывал загадки, показывал, как громко умею щелкать пальцами, придумывал разные игры, а однажды взял и вылепил из пластилина танк с пулеметом и пушкой.

Оказалось, что две эти недели вдруг как-то очень быстро закончились. Впереди меня ждала практика по хирургии в шестьдесят первой больнице, затем практика по терапии в клинике Василенко, а под занавес практика в поликлинике у метро «Спортивная».

И вот настало утро, когда я направился в палату колоть своих детей в последний раз. Хотя в тот день я мог смело двинуть домой, но почему-то решил остаться до прихода вечерней смены. Дневник практики еще вчера был подписан у главной сестры клиники, где старшая сестра Инесса Семеновна собственноручно нарисовала жирную пятерку с плюсом.

Я брел по коридору, и мне было немного грустно. Я так не хотел сюда идти на пракику, а теперь чувствовал, что буду по ним скучать. Интересно, вспомнит ли меня кто-нибудь из этих маленьких пациентов, когда вырастет? А если и вспомнит, кем я останусь в их детской памяти?

За стенкой палаты, напоминавшей дачную веранду — стекло да белые рейки, — вцепившись в спинку, на койке прыгал большеголовый пацан. Он вдруг увидел меня, лоток со шприцами в руках, вытаращил глаза, замер на секунду, а затем во всю мочь истошно завопил:

— Прячьтесь, прячьтесь все! Дядька-дурак идет!!!

Летом 1981-го, на одном из первых свиданий, я решил повести мою будущую жену Лену по своим любимым местам. Мы бродили по Большой Пироговке, по Погодинской, по «Аллее жизни». Когда безлюдными переулками мы наконец вышли на Комсомольский проспект, я решил, коль уж мы здесь оказались, показать тот дом на Фрунзенской набережной, где мне довелось провести детские годы. Там ничего не изменилось, киоск «Мороженое» все так же стоял на углу, фотоателье у арки было на месте, а магазин «Тимур» по-прежнему занимал первый этаж дома. Я рассказал Лене, как воровал там елочные игрушки и покупал пистоны, а потом поджаривал их дома на сковородке, отчего они громко стреляли и красиво разлетались по всем углам кухни.

На Третьей Фрунзенской, войдя в роль искусителя, я решил угостить Лену яблочком. Бульвар на всем протяжении был засажен яблонями, но обычно там всё обрывали еще на стадии завязей, а тут ветки были усыпаны спелыми яблоками, даже как-то странно, такой урожай нетронутым висит, неужто народ наелся или просто руки не дошли?

Немного смущаясь старушек, что сидели попарно на каждой из многочисленных лавочек бульвара, я было подпрыгнул, чтобы ухватить заветный плод, но тут старушки необычайно оживились и принялись меня дружно подбадривать:

— Сынок, залезай на яблоню да потряси как следует, не стесняйся! А то что ты тут сорвешь, сам видишь, внизу мелочь одна!

Вдохновленный этими призывами, я тут же вскарабкался и от души потряс. Но не успели яблоки с веселым стуком попадать на землю, как тут же эти старушки, кто с сумкой, а кто с пакетом, в мгновение ока сорвались со своих лавок и, подчистую все подобрав, с весьма довольным видом вернулись к месту дислокации с добычей. Они не оставили мне ни яблочка.

Я вздохнул, но делать нечего, влез на другую яблоню и принялся трясти. И опять, не успели яблоки рваной дробью коснуться земли, как эти старухи дружно кинулись и за секунду собрали все до единого.

Тогда я сказал:

— Послушайте, я с девушкой, оставьте нам хоть парочку, а то я так до вечера буду по деревьям скакать туда-сюда.

Старухи нахмурились, оглядели Лену, с неодобрением пожевали губами, но так и быть, согласились.

И когда я в третий раз забрался и потряс, они честно выдержали паузу в полсекунды. Этого мне хватило, чтобы спрыгнуть с толстой ветки и схватить лежащие в траве два яблока. И тут же, как рыбы пираньи, старухи наперегонки ринулись к добыче, и через секунду все было кончено.

Оставив этих алчных яблочных старушек поджидать очередного дурня, весело хрустя белым наливом, мы продолжили путь. И уже у остановки, что возле кафе «Маринка», решили закончить нашу пешую прогулку и подождать автобуса. Тут-то он нам и встретился.

На вид ему было лет сорок, на нем была расстегнутая до пупа зеленая гипюровая рубаха, а на ногах сильно поношенные лакированные ботинки.

— Приветствую вас, молодые люди! — заявил он с чувством, приложив руку к сердцу. — Извините, что я без галстука!

По всему было видно, что человек находится в той стадии запоя, когда окружающий мир кажется удивительно прекрасным.

— Я вот тут стою с вами! В Москве! — пояснил он, широко разводя руками и оглядывая пространство вокруг себя, видимо пытаясь показать, каков он, необъятный этот город. — А у самого женщина в Малаховке! Беременная!

Лена захихикала.

— Вы абсолютно правы, сударыня! Нельзя мне в таком виде там показываться! — Человек попытался застегнуть рубаху, но ничего путного из этого не вышло. Тогда он тяжело вздохнул и обратился ко мне: — Сударь, угостите сигареткой, если не жалко!

Мне было не жалко.

— Да! Я поросенок! — сообщил он после затяжки, горько вздохнув. — Меня женщина беременная в Малаховке ждет, а я тут пьяный расхаживаю.

Тут и автобус подошел.

— Благодарю вас, молодые люди! Вы все же извините, извините, что я без галстука! — кланяясь на прощание, произнес он. — Не сомневайтесь, я скоро буду трезвый! Ведь у меня женщина в Малаховке!

И сами не зная почему, долгие годы мы вспоминали его, этот отсутствующий галстук и неизвестную нам женщину в Малаховке.

Прошло ровно тридцать лет, мы с Леной брели по ночной rue Montorgueil и говорили о том, что Париж, пожалуй, самый дружелюбный в Европе город для припозднившегося туриста. Тут и магазины открыты, и кафе с ресторанами в столь поздний час к услугам гостей-полуночников.

И как бы подтверждая сказанное, на нашем пути возникла пекарня Le Pain Quotidien, где мы и решили немного отдохнуть за чашкой чаю.

Кроме нас там никого не было, что тоже оказалось весьма удачно — в такое время посидеть в тишине, лучше не придумаешь.

Официант, молодой парень, быстро принес заказ и уже собирался отойти от нашего столика, как вдруг я решил попросить Лену, говорящую по-французски:

— Скажи ему, что у нас в Москве Le Pain Quotidien на каждом углу.

— Как будто ему это интересно, — с легкой досадой проговорила Лена, — вечно ты всех должен проинформировать.

— Нет, скажи! — продолжал настаивать я. — Может, ему очень даже интересно.

Официант с любопытством переводил взгляд с меня на Лену.

В конце концов Лена сдалась и сообщила это потрясающее известие.

Парень всплеснул руками, засветился от счастья и воскликнул:

— Vous êtes de Moscou! Et j'ai une femme a Malakhovka![1]

Таким образом нам удалось закольцевать историю, что мне всегда представлялось весьма важным делом, а тому ребенку, дай бог ему здоровья, что родился тогда в Малаховке в восемьдесят первом, в этом году должно исполниться столько же лет, сколько было моей теще, когда она стала бабушкой. То есть тридцать восемь.

Ничего не могу с собой поделать, но с некоторых пор меня возмущает слово «санитарочка». Хотя, впрочем, всякое подобное сюсюканье, все эти уменьшительно-ласкательные раздражают, вызывая обратный эффект, то есть отнюдь не умиление, а отторжение, если не тошноту. И надо бы, наверное, привыкнуть, но когда слышу «санитарочка», просто в глазах темнеет. Причем ладно бы это говорили люди от медицины далекие, им еще простительно, но за последнее время я неоднократно слышал эту «санитарочку» от уважаемых докторов, среди которых главные врачи огромных больниц, директора клиник, профессора и прочие доценты с кандидатами, — казалось бы, у них не должно быть дефицита общей культуры, хотя, с другой стороны, все бывает.

Видимо, в основе лежит подсознательное желание смягчить тяжелую санитарскую долю, уважить тех, кто находится на самом дне как финансовом, так социально-иерархическом, но от этого получается только хуже. Кроме того, тут прослеживается явный сексизм, с чем так яростно борются феминистки и остальные левые либералы всей планеты. Ведь ясно, что «санитарочка» может быть любого возраста и внешности, разнообразных навыков и умения, которые, кстати, могут и вовсе отсутствовать, но главное — это существо женского пола.

Никому же в голову не придет назвать, к примеру, санитара морга «санитарчиком». Представляю, что бы было, если бы так кто-нибудь обратился к Юрию Павловичу, легенде нашей патанатомии, брутальному мужчине со шкиперской бородкой и толстой золотой цепью на мощной шее. Подобного шутника тут же определили бы в это отделение на вечную стоянку.

Короче говоря, я считаю, нет ничего обидного в словах «санитарка» и «санитар», а вот эта недоделанная «санитарочка» просто оскорбительна.

В нашей реанимации вообще никаких санитаров не было отродясь. Драить блоки, мыть и перестилать больных приходилось сестрам, причем работа эта отнимала львиную долю времени. Правда, за это доплачивали треть санитарского оклада, то есть двадцать один рубль в месяц или семьдесят копеек в день. Я часто думал, вот подивились бы мои домашние, если бы им кто-нибудь рассказал, что же я вытворяю за эти семьдесят копеек в день, при моей чудовищной лени и природной брезгливости. Да мне и самому поверить трудно, что это был я.

На санитарских должностях у нас числились два человека — сестра-хозяйка и буфетчица. Они-то как раз санитарской работой не занимались вовсе. Танька, сестра-хозяйка, была бойкой девкой, родом из Ростова. Внешности она была своеобразной, будто на огромную задницу кто-то с размаху насадил крохотную, причем постоянно визжащую голову. Тембр ее писклявого голоса, вкупе с тяжелым южным говором, вызывал у меня приступы мигрени, казалось, что от ее визга в моем кровяном русле происходит гемолиз, то есть массовая гибель эритроцитов. Верещала она всегда, с первой секунды прибытия на работу до ухода домой.

— С таким темпераментом, — глядя ей вслед, задумчиво говорил мой друг Андрюша Орликов, — хорошо на рынке гондонами торговать.

Однажды, когда ее вопли окончательно меня достали, я клятвенно пообещал надеть ей судно на башку, если она при мне еще раз раскроет рот. Это сработало, правда ненадолго.

Танька подворовывала белье, продавала налево хирургическую форму и халаты, таскала и еще кой-чего по мелочи. Затем она наодалживала у половины больницы кучу денег, естественно без расписок, и мигом уволилась. Устроилась продавать мороженое в палатку у метро «Коломенская», и мне было любопытно, как она только туда умещается. Жаждущие справедливости бывшие кредиторы стучались в ларек, взывали к совести, пробовали действовать и лаской, и угрозами, но ничего не помогало. Танька в своей излюбленной манере тут же принималась вопить из своей амбразуры, собирая толпы любопытных, и в радиусе полукилометра у всех закладывало уши.

Потом выяснилось, что у кого-то из наших докторов в родственниках имеется большой милицейский чин. С его помощью удалось убедить Танькину мамашу, точную ее копию, только постарше, приехать из Ростова. Она сидела у входа в реанимацию, в холле у грузовых лифтов, пыхтя и отдуваясь, с полной сумкой денег. К ней по коридору тянулась весьма оживленная очередь обманутых. Каждый подходил, называл сумму и тут же, без лишних вопросов, получал требуемое. Меня это, помню, очень впечатлило. После этой исторической выплаты Танька отчалила в родной город, да, собственно, скатертью дорога.

Буфетчица Вера Павловна была тихой пьянчужкой. Не знаю почему, но я сразу почувствовал к ней симпатию. Мы с ней часто покуривали в нашем гараже и беседовали. Вера Павловна рассказывала, что отец ее был большим начальником и до войны они жили в огромной квартире в знаменитом Доме на набережной. Однажды ночью пришли люди, отца увезли, и больше она его никогда не видела. Спустя всего несколько дней увезли и маму, а маленькую Веру определили в интернат. Маму глубоким инвалидом выпустили только после смерти Сталина, когда самой Вере Павловне уже было за двадцать. Она прожила на свободе четыре года и тихо умерла, так ничего о себе и не рассказав.

Вера Павловна работала где придется: то продавцом в отделе консервов, то маляром на стройке, то билетером в парке «Сокольники». Мыкалась по общежитиям, пока ей не выделили комнату в Чертанове. А когда открыли нашу больницу, устроилась сюда буфетчицей. Работа не пыльная, в реанимации из больных почти никто и не ест, кастрюль мыть всего ничего, хотя, с другой стороны, поживиться-то и нечем, вот приятельница Зинка из неврологии выше этажом, та каждый день по две сумки домой уносит, одного сахара в месяц полцентнера набегает. Зато в реанимации девки добрые, попросишь десять капель, никогда не откажут. Однажды попросила эти свои десять капель у лаборантки Ольги, а та, простая душа, ровно десять капель спирта накапала в пробирку, смех, да и только.

Иногда я пользовал Веру Павловну по медицинской части. Вешал капельницу в особо тяжкие утра похмелья и пару раз зашивал ей голову. Первый раз в блоке слетела с петель оконная фрамуга, точно по темени, а в другой — Веру Павловну отметелил сожитель, плюгавый мужичок-туберкулезник, которого та ласково называла «лопоухий». Однажды я подловил этого «лопоухого» на первом этаже больницы и постарался его убедить больше не распускать руки — надо сказать, подействовало. Наверное, за это, ну а может, и нет, Вера Павловна всегда оставляла мне на дежурство сахар с заваркой и называла «Моторчиков». И тут у меня уменьшительный суффикс почему-то не вызывал отторжения.

Он заметил меня, как только я вышел из раздевалки, и сразу устремился в мою сторону. Подбежал, с любопытством меня оглядел и быстро-быстро заговорил. Какой же он смуглый! Цвет кожи как мороженое яблоко. Интересно, где ему в декабре так удалось загореть? Наверное, там, откуда его странный, незнакомый язык — слова произносит, будто камешки во рту перекатывает.

Человек замолчал, затем склонил вбок голову, немного выждал и разочарованно вздохнул. Я было двинулся вперед, но он ловко преградил мне дорогу.

— Шпрехен зи дойч? — перейдя на немецкий, с надеждой спросил он, пытаясь уловить ответное шевеление души. — Дойч?

Не дождавшись реакции, он продолжил, только с еще большей скоростью, а когда закончил, то снова посмотрел мне в глаза.

— Найн! — сокрушенно развел я руками, судорожно пытаясь вспомнить все немецкие слова, услышанные за жизнь, но в голову почему-то ничего не лезло, кроме фильмов о войне, не будешь же говорить «Гитлер капут!». Я еще поскрипел мозгами и наконец выдал: — Найн, шпрехен зи дойч!

Человек опять вздохнул, на этот раз особенно тяжко, и виновато заморгал. Он был маленького роста, щуплый, похожий на пожилого жокея.

А мне-то что с ним делать? Хотя, может, он по-английски понимает?

— Инглиш? — робко решил я попробовать на всякий пожарный. — Ду ю спик инглиш?

Настала его очередь всем своим видом показывать, как он сожалеет, что не владеет этим языком.

Эх, найти бы, кто сможет его понять, но сейчас вечер пятницы, значит, кроме дежурных смен, до понедельника здесь никого не будет.

Тут в дверях за моей спиной заворочался ключ, и в проеме показалась Светка Крынкина с охапкой историй болезни. Светка с понедельника замещала старшую сестру и по этой причине уже успела заважничать. Я сам не видел, но доброхоты успели доложить. Хотя мне все эти местные интриги и сплетни теперь были до лампочки — я нынче студент-совместитель, птица вольная.

Светка сдержанным кивком, как и положено большому начальнику, поприветствовала меня, перехватила поудобнее свою кипу и, обратясь тылом, принялась запирать дверь на два оборота. После страшного прошлогоднего армянского землетрясения на гемодиализе установили современную, дико дорогую систему очистки воды и новенькие аппараты. И хотя диализный аппарат, не говоря уж о многотонной системе очистки, в портфеле не унесешь, все просто помешались на этом запирании дверей.

— Крынкина! — дождавшись, когда она вновь обратит на меня взор, сказал я. — Тут посетитель, кажется, заблудился, по-русски ни бельмеса не понимает.

И глазами показал на него.

— Сам ты посетитель! — фыркнула Светка, возмутившись моей неосведомленности. — Это больной, иностранец, кажись, из Ливии. Просто у нас пижамы нет его размера, вот он пока в своем ходит. Во второй палате лежит. Только поступил, а уже всех достал. Как кого в белом халате увидит, так сразу кидается. Буфетчицу Зинку до смерти напугал. Лопочет-лопочет, а что сказать хочет — леший его разберет. У нас немецкий только Борис Львович знает, так он с прошлой недели в отпуске.

Борис Львович был родом из-под Киева, и те веселые песенки, что он напевал себе под нос, Крынкина ошибочно принимала за немецкие. На самом деле это был идиш. Именно на нем говорили те, кто воспитывал маленького Боруха и кто вот уже почти полвека покоился в Бабьем Яру.

— Похоже, он что-то важное сказать хочет, — предположил я. — Да и вообще, как мне с ним прикажешь общаться?

— Подумаешь, не велика наука. Я вот с ним жестами, так он все понимает. А тут еще Фельдман из пятой палаты взялся помогать, — сообщила Светка, — он и койку ему показал, и в туалет проводил, и вроде еще что-то объяснил.

Все это время больной из Ливии стоял рядом, заинтересованно переводя взгляд с меня на Светку.

Ну, хорошо хоть Фельдман поможет, если что.

— Он и ко мне начал приставать, — нажаловалась Светка. — А я ведь по-немецки только и знаю что «Хенде хох»!

Ливиец тут же поднял обе руки вверх.

— Крынкина, кончай над человеком глумиться, он тебе в дедушки годится! — с усилием опустив тому руки, укоризненно сказал я. — Вот вернется к себе в Ливию и расскажет, как в Москве к больным относятся.

— Да ладно, нормально все к нему относятся, — заверила меня Светка, а чтоб уж не оставалось сомнений в этом нормальном отношении, рявкнула во всю мочь, будто он был глухой: — И нечего тебе по коридорам отираться, марш в палату! Ишь, гулена!

К моему удивлению, он ее понял и зашагал в нужном направлении, печально на нас оглядываясь.

— Все, некогда мне здесь с тобой лясы точить, — спохватилась Светка, — пора домой бежать! А то Новый год на носу, а у меня конь не валялся, еще и елку не наряжала.

Крынкина была права. И хотя до Нового года оставалось больше недели, особая новогодняя взвинченность уже чувствовалась.

Я отправился в процедурку и быстро пробежался по журналу назначений — да тут минут на десять всей работы. Один больной в реанимации за час получал лекарств больше, чем все отделение гемодиализа в неделю.

Так. Ливийца этого из второй палаты зовут Абдул-Азиз, лет ему шестьдесят восемь, и назавтра у него ультразвук с гастроскопией, а перед этим еще и клизма. Интересно, как мне все это объяснить? Причем жестами, как посоветовала Крынкина?

Фельдман нашелся в холле у телевизора за просмотром передачи «Мир и молодежь».

— Фельдман! — влез я в самый неподходящий момент, когда жулик ведущий принялся расписывать, с каким небывалым энтузиазмом комсомольцы участвуют в перестройке. — Похоже, мне без вашей помощи не обойтись.

Он тут же упруго вскочил, демонстрируя полную готовность.

Фельдман был крепким пожилым дядькой, круглым как колобок и невероятно деятельным. В свои семьдесят он носился по коридору так, что только ветер свистел.

— Послушайте, Фельдман, — начал я, — во вторую палату араб поступил, ну вы в курсе. Мне ему нужно кой-чего объяснить, а как — ума не приложу. Мне тут сказали, вы немецкий знаете?

— Да не сказать чтоб знаю, — замялся на секунду Фельдман и поправил очки, — но кой-какие слова до сих пор в голове держу!

— Наверное, семья на идиш говорила? — сочувственно предположил я. — Кто на идиш говорит, тот немецкий понимает.

— Я немецкий в школе учил, на Каланчевке! — важно выпятил грудь Фельдман. — А потом уж на фронте практиковался! C сорок второго по сорок пятый в батальонной разведке! Сколько раз за языками через линию фронта ходил, и не сосчитать!

Я с уважением хмыкнул.

— А что нужно-то? — спросил Фельдман. — Если чего сложное, боюсь, не справлюсь. Я ведь все больше такое говорил. — И он произнес короткую немецкую фразу.

— Здорово у вас получается, — искренне восхитился я. — Слова такие четкие, убедительные. А что это хоть значит?

— А то и значит, — снова поправив очки, несколько смущенно пояснил Фельдман. — «Если пикнешь — убью!»

Я закашлялся.

— Нет, такое мы говорить не будем! — немного подумав, решил я. — Мне ему клизму утром делать, вот хочу заранее предупредить, чтоб он с этой мыслью свыкся. Кто его знает, как у них в Ливии к такому относятся.

— Ну, это я мигом, — пообещал Фельдман и, увидев весьма кстати высунувшегося из двери палаты Абдул-Азиза, скомандовал: — Хальт!

Тот застыл как вкопанный.

Фельдман набрал в легкие воздуха и гаркнул:

— Комм цу мир!

Абдул-Азиз резво подбежал и преданно уставился на Фельдмана.

Фельдман ткнул пальцем ему в грудь и отчеканил:

— Морген — клистир! Ферштейн?

И, увидев подтверждающий кивок, одобрительно хлопнул его по плечу:

— Зер гут!

Я был несказанно впечатлен быстротой и эффективностью применения фронтового опыта.

— Вот черт, — спохватился я, когда малость опешивший Абдул-Азиз удалился. — Забыл предупредить, чтоб он утром не завтракал до исследования!

— Делов-то! — воодушевился Фельдман, он уже вошел в роль и азартно отдал очередной приказ: — Хальт! Цурюк!

Абдул-Азиз вздрогнул, резко затормозил, затем развернулся кругом и подлетел к Фельдману.

— Морген, — сообщил ему Фельдман, — нихт фрюштюк! Ферштейн?

И, радуясь, что он снова понят, похвалил:

— Гут! Зер гут!

Тут ливиец, видимо уже далеко не в первый раз, попытался завернуть свою длинную историю, но не успел он произнести пяток быстрых слов, как тут же был грубо оборван.

— Нихт! Нихт ферштейн! — отрицательно замотал головой Фельдман и, указав рукой вдоль коридора, распорядился: — Комм, комм! Ауфвидерзеен!

Несчастный ливиец, как ему и было велено, поплелся по коридору в направлении буфета, все так же растерянно и смущенно оглядываясь, Фельдман отправился досматривать «Мир и молодежь», а я, невероятно довольный арабо-еврейским контактом, вернулся в процедурный кабинет наполнять шприцы.

Сегодня я дежурил с Маргаритой Никаноровной. Раньше она служила нашим диспансерным врачом, а когда там произошла ротация, ее перевели туда, где нашлась свободная ставка, а именно на гемодиализ. Маргарите Никаноровне всегда удавалось создать на работе сугубо домашнюю атмосферу. Придя на ночное дежурство, она сразу же направлялась в ординаторскую и там садилась за книжку. Потом она ужинала, затем опять немного читала, потом пила чай и ложилась спать. Проснувшись, она завтракала, а дождавшись утренней смены, не задерживаясь ни на секунду, отправлялась домой.

Не помню случая, чтобы она заходила в палату к больным, даже вечерние дневники в историях болезни старалась писать утром, под самый конец дежурства, дабы не отвлекаться.

Поначалу, еще не вполне разобравшись, я по десять раз за вечер забегал в ординаторскую, докладывал динамику состояния пациентов с целью коррекции лечебного процесса. Она нехотя откладывала книгу, выслушивала, не скрывая недоумения и легкой досады, будто я сообщал ей результат гандбольного матча в городе Муром или изменение курса уругвайского песо к австрийскому шиллингу.

В дальнейшем я старался беспокоить Маргариту Никаноровну как можно реже, просто рапортовал наутро, что случилось за смену и какие действия мною были предприняты. Она никогда не возражала против такой самодеятельности и даже записывала мою терапию в истории болезней.

Мальчишки, давайте сходим куда-нибудь, посидим, поболтаем! — предложила Татка, едва мы вышли из корпуса. — Все-таки праздник!

— Ты чего праздновать собралась, Паничева? — На сильном ветру мне все никак не удавалось прикурить. — Бегство товарища Дыбенко и его доблестного отряда из Нарвы?

— Бегство? — несколько опешила Татка. — Я же читала, что красногвардейцы тогда разгромили передовые немецкие части!

— Читала? Интересно где? — Наконец я прикурил и с наслаждением затянулся. — В «Пионерской правде»?

Стоявший рядом Мишка Будкин загоготал, хотя новейшая история, надо сказать, его занимала мало, а вот насчет посидеть и отпраздновать — тут он был вдохновенный энтузиаст.

Мне совсем не хотелось обижать Татку, это всегда получалось само собой, причем с завидным постоянством. Правда, она была не из обидчивых, чем я и пользовался.

Сначала я идти никуда не собирался, но, как только мы поравнялись с троллейбусной остановкой, передумал. Должна же у меня быть хоть какая-то студенческая жизнь, ведь все только и делают, что после занятий отправляются то в кино, то пиво пить, то в общаге гудеть, а у меня либо ночное дежурство в больнице, либо нужно домой со всех ног бежать, чтобы Рому успеть из детского сада забрать, — вот и весь досуг.

К тому же мне стипендию сегодня выдали, и не простую, а повышенную за ударно сданную зимнюю сессию, деньжата есть. А главное — я отлично выгляжу. На мне потрясающая финская куртка, темно-синяя с бирюзовой вставкой. Маме вчера удалось отхватить на распродаже в их институте. Куртка удачно гармонировала с вареными джинсами, привезенными из Германии дядей Вовой буквально на прошлой неделе, последний писк моды, между прочим. И чувствовал я себя настолько уверенно, что можно было отправляться куда угодно, хоть на прием к королеве.

Но Татка, как только увидела меня в таком шикарном прикиде, вместо того, чтоб восхититься заодно со всеми, принялась, по своему обыкновению, голосить, с претензиями на оригинальность:

— Сорви с себя эти пошлые шмотки, Моторов, в них ты — вовсе не ты, а какой-то фарцовщик!

На это я злорадно ответил, припомнив весьма кстати Таткин рассказ о том, как прошлым летом она была звездой нудистского пляжа в Коктебеле, мол, это давай ты, Паничева, срывай с себя все, дабы открыть свою первозданную суть, тебе не привыкать, а мне и так сойдет.

Недолго посовещавшись, мы решили поехать в центр попытать счастья. Пока не наступил вечер, шансы найти столик хоть и небольшие, но оставались. От «Измайловской» я позвонил Лене на работу, сообщил, что буду поздно и Рому забрать никак не смогу.

Татка заявила, что нужно ехать до «Кропоткинской», там полно подходящих мест. Еще трех лет не прошло, как она стала жить в Москве, у двоюродной тетки в коммуналке, а гляди-ка, уже знала куда больше меня про столичные кафе, выставки и рок-концерты.

Пока брели по Остоженке, стали обсуждать дела учебные. Мишка посетовал, что философию ведет такая зараза, у которой на халяву не проскочишь. Мало того что на семинаре успевает опросить всех поголовно, так еще повадилась выборочно лекционные конспекты проверять. Тут мы вспомнили добрым словом преподавателя по истории КПСС — та ничем подобным не занималась, а за реферат о войне я вообще умудрился получить зачет автоматом. И ладно бы еще я этот реферат сам накатал, так нет. Мне его принесла тетя Юля из своего Второго меда, я лишь обложку переклеил, вписав туда свое имя и номер группы.

— Хорошо еще, что эти рефераты никто не читает, — поделился я. — Каждому понятно, что написан он лет десять назад. Когда обложку переклеивал, оказалось, что там следы других обложек, одна на другой. До меня там явно еще несколько плагиаторов потрудились. А войну, ребята, чтоб вы знали, судя по тексту реферата, выиграли два человека — Брежнев и Гречко.

— Мы победили в войне благодаря великому русскому духу! — сообщила Татка и закатила глаза. Она так делала всякий раз, когда срывалась на пафос.

Я выразительно на нее посмотрел, но Татка не обратила на это никакого внимания, так как мы поравнялись с вывеской «Кафе ЯРОСЛАВНА», что призывно тянулась по всей длине одного из домов. Мишка вызвался разведать насчет свободных мест и шмыгнул внутрь, а мы с Таткой остались ждать на улице. И не успел я полезть за сигаретой, как дверь приоткрылась, показался весьма взволнованный Будкин, который тут же завопил в негодовании и призывно замахал руками:

— Чего вы здесь стоите, еле чешетесь! Давайте быстрее!

Как будто не он велел нам ждать его за порогом. Но это означало, что места есть.

От тех пациентов, которых доставляли к нам в реанимацию в алкогольной коме, гардеробщик «Ярославны» отличался лишь тем, что он пытался приоткрыть глаза и сосредоточиться. И хотя при нашем появлении невероятным усилием воли он все-таки оторвался от стула, дальше этого простого движения дело у него никак не шло. С минуту он мотал башкой, тер лицо ладонью, остатками сознания понимая, что мы от него чего-то хотим. Затем, после длительной борьбы с действием этанола на организм, он, изловчившись, все-таки принял Мишкин плащ и Таткино пальто, а вот повесить их на крючки ему долго не удавалось. Наконец он справился и даже выдал им номерки. Отдавать такому мою новенькую финскую куртку решительно не хотелось. И понимая, что могу ее больше не увидеть, я какое-то время топтался, прижимая к себе свое сокровище. Но пройти с курткой в зал и повесить там на стул я не решался — а вдруг возьмут и вытурят за нарушение этикета.

Неожиданно гардеробщик резким, будто бросок мангуста, движением вырвал у меня куртку и даже с первого раза насадил ее на крючок. При этом терзания мои лишь усилились, и даже пластиковый номерок, что был мною получен взамен, настроения не прибавил.

Проклиная себя за малодушие, я понуро поспешил вслед за Мишкой и Таткой.

Кафе было под завязку, народ активно выпивал и закусывал, единственный свободный столик ждал нас у окошка, за который мы и уселись не мешкая. И тут показался официант. Если он был трезвее гардеробщика, то ненамного. Зато выглядел впечатляюще. Длинные волосы, усы подковой, ботинки на скошенных каблуках. Вылитый Владимир Мулявин из «Песняров». Он мне напомнил многочисленных парней-лимитчиков из числа водителей автобусов и поливальных машин времен моей школьной юности — в то время была именно такая мода. Подойдя к столику нетвердой походкой, официант уперся в нас тяжелым, явно недобрым взглядом. Ну все, сейчас скажет, что столик не обслуживается или что-то в этом духе, и нам придется выметаться. Но он небрежно бросил нам бумажку меню и двинулся дальше по залу. Мы перевели дух и принялись изучать заявленный ассортимент.

Договорившись сразу, что десятка с носа — это максимум возможного, нами был сделан соответствующий выбор. Осталось только заказать. Официант бродил от столика к столику, распространяя волны враждебности, мрачно выслушивал посетителей, иногда размашисто писал в блокноте. Выглядел он при этом как человек, который едва сдерживается, чтобы не кинуться в драку. Чувствуя это, публика старалась вести себя тихо, не раздражать понапрасну сотрудника предприятия общественного питания, не провоцировать.

Когда официант вразвалку подошел к нашему столику, мы, подобострастно на него глядя, дабы ненароком не прогневать, быстро и четко продиктовали: три салата, нарезку ростбифа, три антрекота, бутылку «Белого аиста». Не поднимая глаз, он хмуро выслушал, чиркнул в блокноте и удалился.

Пользуясь моментом, Татка вытащила из сумки две плоские пачки импортных сигарет невиданной красы — одну бордовую, другую синюю — и протянула нам с Мишкой:

— Мальчишки дорогие, с Днем Советской армии!

Я все-таки не удержался и добавил:

— И Военно-морского флота!

Мишке досталась бордовая пачка — «Данхилл», мне синяя — «Ротманс». Татка была щедрым человеком. В том году к грядущему дню рождения подарила мне дорогущую зажигалку в красном бархатном футляре, а когда я бросился ее благодарить, отмахнулась:

— Не надо делать из вещей культа!

Тут я абсолютно некстати подумал, что цвет сигаретной пачки точно такой же, как и у моей новой куртки. И конечно же начал затравленно поглядывать в сторону гардероба, но из зала его было не видно, и мне снова стало неспокойно.

Тем временем официант поставил на стол салаты, большую тарелку с ростбифом, грохнул коньяк «Белый аист». Мишка разом оживился, разлил, возбужденно потер руки и произнес:

— Ну, погнали!

Выпили, закусили и сразу же повторили. Живое тепло разлилось по телу, в голове приятно зашумело. И только я закурил и расслабленно откинулся на стуле, предвкушая обязательный в этих обстоятельствах душевный разговор, как тут за спиной раздалось:

— Юрка! Здорово, хер моржовый!!!

Я вздрогнул, как и все сидящие в кафе, и моментально посмотрел туда, откуда донеслись эти приветственные возгласы. У входа в зал стояли двое — мужик двухметрового роста и баба, хоть и не такая огромная, но тоже габаритов внушительных. Они оба были явно навеселе, разодеты в дутые пуховики одинакового алого цвета и большие желтые лохматые шапки.

— Гляди на него, Алка! Так набухался, что друзей не узнает!

— Да уж вижу! — не отставала его спутница. — Юрец, уж больно ты рано отмечать взялся! А вечером что делать будешь?

У мужика был громовой шаляпинский бас, от которого дрожала посуда на столах, а баба, наоборот, верещала на столь высоких частотах, что, если бы в кафе стоял аквариум, рыбки в нем тотчас подохли бы от такого визга.

Топая ножищами, они прошли через весь зал, на пределе громкости продолжая обсуждать Юрца и его состояние.

— Ну чего, голубь ты наш, неужто не рад? Алка, бля, он нам не рад!

— Я ему щас устрою, щас он у меня вмиг обрадуется!

Они то вместе, то попеременно, принялись сгребать официанта в объятия, гулко бить его по спине, встряхивать. Надо сказать, что тот никак особенно не реагировал, но и не сопротивлялся. Причем сцена встречи старых друзей продолжалась довольно долго, и все люди, сидевшие за столиками, как зачарованные смотрели на это действо, а те не обращали на нас никакого внимания.

Потом мужик с бабой все-таки выдохлись тискать и мотать туда-сюда пьяного Юрца и решили приступить ко второй части мерлезонского балета.

— Так, давай-ка мы присядем, а то как-то не по-русски! — пророкотал мужик. — Алка, а ну подсоби!

И они вдвоем, с грохотом и хохотом, выволокли откуда-то из-за угла спрятанный там стол, подтащили его к барной стойке, так же быстро нашли стулья. По всему было видно, что они тут завсегдатаи. Как только они уселись, мужик дал отмашку:

— Давай, Юрка, сообрази что-нибудь! Да и сам посиди с нами, а то весь день бегать — ты ж не мальчик! Так никакого здоровья не напасешься!

Официант все так же молча и хмуро отправился куда-то, судя по всему, на кухню.

Пока Юрки не было, мужик с бабой принялись громко обсуждать какую-то суку Зойку, обещая, что если она еще раз попробует их кинуть, то в следующий раз хрен ей в зубы, а не зимняя резина.

Мишка снова разлил, мы выпили, закусили остатками ростбифа, после чего я сообщил Мишке, что в рентгеновском кабинете приемного покоя больницы, где я работал, открылась вакансия санитара, работа непыльная, зато какие-никакие деньги, и главное — если он туда устроится, мы будем видеться часто, так как реанимация этажом выше, и тогда я смогу научить Мишку всяким реанимационным премудростям. А кроме того, уже со следующего года в этой Седьмой больнице у нас будут занятия и по терапии, и по хирургии, и по акушерству с гинекологией. Дежурство закончил, поднялся на нужный этаж — вот тебе и вся дорога на учебу.

Татка очень воодушевилась и спросила, а может ли она приехать ко мне в реанимацию, она тоже хочет научиться всему такому, что пригодится в дальнейшей жизни. К этому времени я основательно разомлел от коньяка и поэтому весьма благодушно сказал:

— Приезжай, Паничева, так и быть, научу тебя уму-разуму!

Хотя я терпеть не мог, когда знакомые приезжали ко мне на работу.

Тут официант притащил полный графин водки, рюмки, пару тарелок с какой-то снедью, мужик с бабой прервали обсуждение суки Зойки, издали радостный вой и принялись за трапезу. Они пили без тостов, официант не закусывал вовсе, а мужик с бабой хватали еду с тарелок руками и, закидывая головы, двумя пальцами забрасывали куски себе в рот. При этом они и не думали снимать ни пуховики, ни тем более шапки. И я в очередной раз с досадой подумал о своей куртке, судьба которой представлялась мне весьма туманной.

— Официант! Официант! — раздался вдруг из дальнего угла женский голос. — Вы вообще работать собираетесь?

— Слышь, овца, а ну забейся! — рявкнул на нее Алкин хахаль и даже приподнялся со стула, сама Алка одобрительно кивнула, а официант, тот и вовсе не отреагировал. — Спасибо скажи, что тебе здесь сидеть разрешают!

Если бы это был кинофильм, то все бы возмутились, устроили скандал, не вызывая милицию, сами вытолкали бы пинками эту парочку — мужика и бабу, заодно надавали оплеух официанту и оттаскали его за патлы.

Но жизнь — это не кино, поэтому все притихли, и больше никто не возникал. Так же было, когда год назад на общем собрании комсорг нашего потока Марина, по отмашке сверху, внесла предложение исключить Мишку Будкина из комсомола. Повод был пустяковый: Мишку решили казнить за неявку на дежурство в качестве народного дружинника в женский вытрезвитель на Плющихе. Мишка в армии настолько стосковался по противоположному полу, что сам сдуру выбрал себе такую общественную нагрузку. И вот тогда все Мишкины друзья-приятели, с кем он пил пиво, орал песни и ездил в стройотряд в Новый Уренгой, молча сидели, опустив глаза в пол, и тянули руки, дружно голосуя за исключение. Мы с Таткой тогда Мишку еле отбили.

Тем временем обслуживание столиков, которое и раньше не отличалось высоким качеством, прекратилось вовсе, да и ладно. Тепло, хорошо, чего еще надо. А что официант при всем честном народе надирается в хлам, так он тоже человек, умаялся за день, к нему друзья пришли, как их не уважить, тем более вот таких.

Мы попытались продолжить беседу, решив обсудить новой фильм «Интердевочка», но разговор не клеился, к тому же мы едва слышали друг друга. Близкое соседство с этой дружной компанией внесло свои коррективы. Мужик продолжал все так же басить, сотрясая помещение, его баба — подвизгивать. Лишь один Юрец не издавал ни звука и молча вливал в себя водку. Похоже, он вообще был немногословен.

Сейчас они обсуждали какое-то торговое место на Рижском рынке и человека, что им это место обещал устроить.

— Да я тебе точно говорю! Он олень, в натуре! В таких делах ни хрена не рубит! — объяснил мужик своей бабе, громко высморкался в салфетку и бросил ее на середину стола. — Если к марту бумагу не выправит, я его на уши поставлю!

— И правильно! — соглашалась та. — Бабки взял, пусть отвечает! А будет козлить, потом сам пожалеет.

И вот, когда графин у них на столе почти уже опустел, баба вдруг обернулась. Всю дорогу она сидела спиной к залу, а сейчас, потрясенная, стала оглядывать народ за столиками. Должно быть, запамятовала, где находится. Поморгала, пытаясь сфокусироваться, и оглядела всех еще раз. Пораженная увиденным, она повернулась к официанту и, не скрывая возмущения, истошно завопила:

— Юр! Я чё-то не поняла! Какие-то люди у тебя сидят! Это кто вообще???

— Где??? — вскинул голову Юра.

— Да вот!!! — Баба показала на всех, сделав полукруг толстым пальцем с огромным золотым кольцом.

Мужик тоже оглянулся, осмотрел публику, видно было, что и для него факт нашего присутствия был делом удивительным.

— Щас! — сделал успокаивающий жест ладонью Юра. — Щас все будет нормально!

Он пару раз глубоко вдохнул, помотал головой и все-таки, собравшись с силами, встал. Его немедленно повело вперед, но он успел обеими руками облокотиться об стол. Графин при этом опасно накренился, но тут же выпрямился будто неваляшка, а вот одна из рюмок покатилась по столу.

— Товарищи!!! — в наступившей тишине произнес Юра. — Кафе закрыто!!!

Качнувшись, он постоял еще немного, снова помотал головой, затем добавил:

— И вообще!!!!

Оторвав одну руку от стола, он описал ею в воздухе замысловатую дугу, движением от себя, будто сеятель:

— ПСССССС ОТСЮДА!!!!!!!!

Тут силы оставили его, он рухнул на стул и, уронив голову на грудь, отключился.

Украдкой я стал разглядывать тех, кто сидел за соседними столиками.

Что возмущения ждать не стоит — это было давно понятно. Но почему-то никто даже не подумал встать и просто уйти, не рассчитавшись. На лицах людей читались кротость и смирение. Все сидели, втянув головы в плечи, не издавая ни звука, в тайной надежде, что Юра этот, когда проспится, может, и передумает выгонять их из кафе, ведь оно если и должно закрыться, то часов эдак через шесть.

— Правильно, так их, Юрка! — хохотнул мужик. Он перегнулся через стол и начал трясти официанта за плечо, но тот не подавал признаков жизни. — Гляди-ка, Алка! Юрец-то наш сомлел!

— Да и хер бы с ним! — живо откликнулась Алка. Она приподняла графин, на дне еще плескалось. — Давай по последней, и валим отсюда!

Они допили остатки и, с шумом отодвинув стулья, поднялись. Мужик с хрустом потянулся, застегнул пуховик, баба обошлась без лишних движений. Пока они следовали через зал, их молча провожали глазами.

На выходе мужик обернулся и отвесил шутливый полупоклон:

— С Днем Советской армии, дорогие товарищи!

Баба, которая уже скрылась за порогом, взвизгнула напоследок:

— Пошли давай, вояка хренов!

А все продолжали сидеть и помалкивать.

Официант очухался часа через полтора и как ни в чем не бывало продолжил обслуживать посетителей. Надо полагать, человеком он был тренированным и даже принес нам антрекоты, на которые уже никто не надеялся. Еще немного погодя мы попросили счет. Удивительное дело, нас почти не обжулили, ну, может, на рублишко.

А уж когда я получил свою новенькую куртку в целости и сохранности, то от радости просто петь хотелось.

С тех пор по различным поводам с завидным постоянством я вспоминаю вот это «ПСССССС ОТСЮДА!!!!!!!!»

И мне почему-то неизменно становится весело. Ну а действительно, чего плакать-то?

Есть люди — не такие, как все. На них смотрят с восторгом, им пытаются подражать, на них равняются. В каждом большом коллективе обязательно найдется тот, к кому прикованы восхищенные взоры, кто всегда на высоте, о ком впоследствии слагают легенды. Некоторых таких, особо выдающихся, встреченных мною за жизнь, я помню до сих пор. В пионерлагере «Орленок» мальчик по имени Саша Волков потрясающе играл на трубе марш из оперы «Аида». В спортлагере «Юный торпедовец» чемпион Москвы по классической борьбе Петя Клюев запросто подтягивался тридцать раз на турнике. А мой однокашник по медицинскому училищу Сережа Вдовиченков сожительствовал с преподавателем по гигиене Аллой Сигизмундовной.

Что касается меня, то никакими особенными качествами я не обладал, сколько я помню, меня ни разу не ставили в пример, да и хвалили нечасто. Но однажды, много лет назад, я столкнулся по отношению к своей персоне с неподдельным и искренним восхищением, чтобы не сказать преклонением. И длилось это ни много ни мало целые сутки. Но обо всем по порядку.

Учась на дневном в Первом меде, я умудрялся дежурить ночами и сутками в той самой реанимации, где работал пять лет до поступления, что конечно же было не самым разумным решением, но на стипендию, имея семью, особо не разгуляешься.

Однажды, после окончания третьего курса, вернувшись из отпуска, я обнаружил, что мне влепили дежурство тридцать первого августа. Мало того что первого сентября мне придется ползти в институт не спавши, не евши, так еще, чтобы успеть к девяти, нужно умудриться сбежать до утренней конференции, а в реанимации с этим всегда было сложно. Ладно, разберемся.

Но не успел я зайти в раздевалку, как мне тут же ехидно сообщили:

— Ой, а ты сегодня с мальчиком!

С каким еще мальчиком? Давным-давно все медбратья отсюда сбежали. Дураков работать без сна, без отдыха, да еще за копейки с каждым годом становилось все меньше.

— Да! С мальчиком! С новеньким! — радостно подтвердили мне. — Со студентом! Он в сестринской сидит, тебя дожидается!

Вот это была настоящая подлянка!

Медсестры и медбратья в реанимационном блоке работали парой. Тут и вдвоем работы было выше крыши. Но когда один из двоих новенький, это даже хуже, чем работать в одиночку. Потому как новенький ничего не знает, не умеет, не понимает, что происходит с больными, и так далее. Обучая новенького, чтобы он все запомнил, сам начинаешь работать вдвое, если не втрое медленнее, новенький не знает, где лежат инструменты, лекарства, поэтому в экстренной ситуации мало того что от него пользы никакой, так он еще и путается под ногами. За новеньким нужно смотреть в оба, чтоб он чего-нибудь не учудил, по десять раз перепроверять, что он колет, в какой дозе, и все в таком роде.

Вот почему большинство медсестер из старослужащих первое время заставляют новеньких лишь бесконечно драить пол. Мне это всегда казалось неразумным, когда-то учить ведь все равно придется.

Но самый отвратительный вид новенького — это студент. Студент рассматривает работу как приработок к стипендии, как халтуру. Студент ненадежен, он в любой момент может уволиться. Студент высокомерен, считает себя почти доктором. Студент утром удирает на учебу, оставляя тебя одного сдавать смену и отчитываться на конференции.

Но студент-парень — это вообще зло в чистом виде. Он и пол толком мыть никогда не научится. Я это знал лучше всех, сам был таким.

В сестринской на диване сидел крепкий мордатый малый и покуривал. Я уже успел принять смену в блоке, справедливо решив, что проку от этого новенького не будет. Он показался мне смутно знакомым, даже не внешне, а каким-то общим своим обликом. Хотя это мне наверняка почудилось.

— Ты сегодня со мной в паре? — спросил я с порога и, не дожидаясь ответа, скомандовал: — Что сидишь, пошли работать!

Тот живо поднялся и отправился следом за мной.

— Тебя как зовут? Дима? А меня Леша.

Коридор у нас был длинный, а пол в нем выложен мрамором. Это еще к Олимпиаде так постарались.

— Мне сказали, ты студент? — оглянувшись, спросил я. — Где учишься?

— В Первом меде! — гордо ответил тот.

— И я в Первом меде! — сообщил я, чтоб он не очень-то задавался. — А на каком курсе?

— На четвертом!

— Надо же, и я на четвертом!

Наш институт был таким огромным, что можно было учиться с человеком на одном курсе и ни разу с ним не пересечься, особенно если обучаться на разных факультетах или потоках. И опять, как только он заговорил, мне почудилось, будто я когда-то его уже слышал. Теперь, помимо облика, мне показалась знакомой его манера по-особому, немного по-блатному растягивать слова, так иногда изображают урок.

— А на каком ты факультете? — продолжал я допытываться, когда мы уже вошли в блок.

— На втором лечфаке!

— И я на втором лечфаке!

В Первом меде было два лечебных факультета. Первый и второй. Образование они давали одинаковое, но на первый обычно попадали блатные с максимально серьезными связями и иностранцы. На втором блатных тоже хватало, но в целом там люди были попроще. Значит, я учился на одном факультете с этим Димой, но почему-то никогда его прежде не видел.

— А поток какой у тебя?

— «В»!

Все понятно! Я учился на потоке «Г». Туда загнали всех рабфаковцев, стажников и дембелей. Теперь ясно, почему мы не встречались. Хотя с этого года я как раз перевелся на «В», и мы будем с этим Димой учиться вместе. Я это сделал, чтобы занятия по терапии и хирургии проходили в моей же больнице. За столько лет, что я тут работаю, я отлично знал всех наших кафедральных хирургов и большинство терапевтов, а главное, мне совсем неохота было после дежурства тащиться через пол-Москвы в другую больницу. Жаль, что завтра у нас кожные болезни, кафедра эта была на Пироговке. Только как нам вдвоем раньше удрать, ума не приложу.

— Короче, так, Дима! Слушай и запоминай! Не запомнишь — ничего страшного, я еще сто раз это повторю! — начал я вводный инструктаж. — Сегодня у тебя первые сутки, после которых ты станешь другим человеком! И не смейся! Сам увидишь.

С новенькими главное не пережать, а то, бывало, придут в оцепенение, тогда от них вовсе никакого толку. Но Дима этот явно не из закомплексованных и зажатых. Крутит башкой с явным любопытством, и это хорошо.

— Смотри! Вот реанимационная палата. Здесь ее называют блоком. У нас три таких блока. Два работают, третий законсервирован на случай катаклизмов, катастроф и гражданской войны. В каждом блоке по шесть коек. И всех больных обычно обозначают не по фамилии, больные постоянно меняются, да и долго вспоминать, особенно когда что-то случается экстренное, а по номеру койки, на которой он лежит. Поэтому главное — запомнить, что койки считают по часовой стрелке.

И я быстро их пересчитал для Димы, обводя блок пальцем и выставив вперед руку, будто дуло пулемета.

— Вот шкаф с растворами! Вот ящик с лекарствами! Все полки подписаны, гляди. Это я сам подписал в прошлом году, чтобы тут же найти, если что.

Почерк у меня был так себе, но я подписал все большими печатными буквами, поэтому разобрать было легко, где «Антиаритмические», а где «Спазмолитики».

Видно было, что Дима оценил мое творчество.

— Вот набор для торакотомии, это если полезут на прямой массаж, но такое случается раз в два года. Главное — набор для интубации. Только обязательно в начале дежурства проверь, горит ли лампочка на клинке ларингоскопа, а то бывает.

Я с большим энтузиазмом открывал ящики, распахивал створки шкафов, вынимал и демонстрировал их разнообразное содержимое, смахивая на торговца в арабской лавке. Дима реагировал, то есть кивал, уважительно хмыкал и восхищенно таращил глаза.

Я и сам помню, как первый раз здесь на практике, восемь лет назад, все это разглядывал, передо мной тогда просто пещеры Али-Бабы раскрылись.

Все-таки где же я его видел? Может, на овощной базе, куда нас пару раз на первом курсе посылали? Или на стройке нового административного корпуса? В такие места обычно все потоки отправляли.

— Над каждой койкой монитор висит, он сердечные сокращения выписывает. А вот здесь на второй койке больной на ИВЛ, то есть сам он не дышит, в него аппарат дует. Видишь, аппарат дует шестнадцать раз в минуту, а больной продыхивает в два раза чаще аппарата? Нужно понять, по какой причине он не синхронизируется. Чаще всего достаточно его просто загрузить, например барбитуратами, и все будет хорошо.

— Ну это-то я немножко знаю, — вдруг произнес Дима.

— Знаешь? — удивился я. — Так ты что, работал в реанимации?

— Нет, не работал! — ответил он. — Я там лежал.

И тут я наконец вспомнил.

— Стоп! — приказал я. — Ни слова больше!

Дима моргнул от неожиданности, но тут же послушно замолчал.

Я сделал серьезное лицо и внимательно принялся его разглядывать. С кончиков его коричневых сандалий до маковки зеленого колпака. Затем в обратном направлении. Диме стало неловко под моим взглядом, и он начал переступать с ноги на ногу.

— Не шевелись! — тут же прикрикнул я, и он замер.

Я зашел ему за спину, положил ладонь ему между лопаток и провел к пояснице. Затем повторил это движение, только уже спереди. При этом я хмурился, кривил рот и еще всячески изображал работу мысли.

Затем я перестал его гладить, постоял полминуты и со вздохом произнес:

— Да! Не врешь! И правда лежал. Причем не с хронью какой-нибудь, а с ургентной ситуацией.

У Димы открылся рот.

— Как это? — прошептал он.

— Что как? — опять нахмурился я. — Напомнить, как в реанимации лежат? Очень просто, на койке, первые сутки на трубе.

— Ну да, — кивнул он в потрясении. — Так все и было!

— А то я без тебя не вижу! — достаточно грубо оборвал его я. — А ну повернись! Надоело вокруг тебя бегать!

Он безропотно повернулся, причем достаточно ловко, наверняка в армии служил, если так команду «кругом!» выполняет. Я снова медленно повел ладонь от лопаток к пояснице.

— Теперь лицом ко мне!

Он выполнил и это без промедления.

Я провел ладонью от яремной вырезки до пупка.

Закончив, прикрыл глаза, потом резко открыл их, посмотрев ему прямо в зрачки, тяжело выдохнул и произнес:

— Да, не болезнь, острая травма, причем не абдоминальная, в брюхе чисто, а торакальная.

Тут Андрюха Кочетков как раз притащил листы назначений. Пауза эта пришлась весьма кстати и обалдение, в котором находился Дима, лишь усилила.

И конечно, он не давал мне работать, а все только крутился рядом и поминутно спрашивал:

— Не, ну как это? Ты чего, и правда экстрасенс?

Я прервался с капельницами и шприцами, строго на него посмотрел и выговорил:

— Дима, все эти истории про экстрасенсов — сказки для дурачков. Надо не в такую ерунду верить, а быть врачом и клиницистом!

Тут он уже совершенно растерялся. Закончив с назначениями, я решил продолжить свои эксперименты, собственно, меня к этому и призывали. Дима просто сгорал от нетерпения, а я повторил, чтоб он не вздумал обмолвиться и словом, что с ним приключилось, где и когда.

— Ну хорошо, — смилостивился я. — Так и быть! Обычно я это никому не демонстрирую. Кстати, никто здесь из наших про эти мои дела понятия не имеет. Скажешь кому — убью! Не хватало еще, чтоб ко мне очередь выстроилась. Тут и так перекурить бывает некогда!

Дима, не думая ни секунды, согласился.

Я уже не стал его крутить, как-то стало лень, а просто поставил ладонь ему на грудину и долго думал.

— Какая-то не резкая картинка, — сообщил я спустя минуту. — Так бывает, когда прилично времени проходит с травмы! Значит, с тобой это приключилось года два назад, а то и три!

Дима опять открыл рот.

Я снова начал хмуриться, вздыхать, моргать.

— Ага! Вижу гемоперикард, понятно, что из сердца будь здоров ливануло! Края раны ровные, канала нет, поэтому не огнестрел! Тут либо ножевое, или что-то подобное, острое, типа стекла!

Дима раскрыл варежку на максимум возможного.

— Нет, не стекло! — помотав головой, определил я. — Точно ножевое!

Дима прикрыл на мгновение рот и судорожно сглотнул.

— Да! Говорю же! По всему понятно, что времени много прошло! — как бы извиняясь, развел руками я. — Обычно сразу можно увидеть, если ситуация свежая! Ножевое вообще спутать сложно!

Дима заморгал часто-часто.

— Давай-ка подойдем к окну, тут как-то темновато, — предложил я. — А то руками много не увидишь!

Дима послушно проследовал за мной к окну, словно ослик за морковкой.

Я развернул его к свету, пощелкал пальцами над его макушкой:

— Посмотри наверх, вот сюда! Так, да, хорошо, только не моргать! Говорю же, не моргай, сколько сможешь! Все, теперь моргай! А теперь снова наверх посмотри! Да! Вот так! А сейчас резко посмотри вниз, только головой не шевели, одними глазами!

Дима выполнил эту безумную пляску глазных яблок, чреватую развитием косоглазия.

Я потер ладонью лицо, изображая навалившуюся усталость:

— Ну что я могу сказать. Точно, сердце. Теперь по отделам. Не правые, это понятно. Левые. Не желудочек. Предсердие. Да, левое предсердие. Повезло тебе. Кровищи вылилось — мама дорогая!

— Подожди! Да как же это? Да это же охренеть можно! Нет, это ж чума просто!

Я терпеливо все выслушивал, слегка морщась от досады, мол, да, я знаю своему таланту цену, но зачем уж так шуметь!

— Ладно, хорош тебе! — оборвал его я. — Возьми тонометр в ящике, чем болтать, ходи и давление всем по кругу измеряй!

Пока он этим занимался, я успел выписать на бумажки назначенные анализы для лаборатории и нарезать пластыри на подключички.

Как только Дима закончил с давлением, он, вполне ожидаемо, тут же принялся выпытывать, каким образом я все это определил.

Приняв вид утомленного гения, потерев переносицу, намеренно снисходительным тоном я произнес:

— Слушай, Дим, да все это фигня! На самом деле дифференцировать болезнь от травмы легко. Определить локализацию и характер повреждения нетрудно. Топографию повреждения самого органа — это, конечно, увидеть малость сложнее, но возможно.

Дима, с одной стороны, кивал как прилежный ученик, а с другой — смотрел на меня с невероятным уважением. Главное сейчас — не заржать. А то все испорчу.

Я поднялся со стула, всем видом выражая решимость:

— Короче говоря, если бы у меня все этим ограничивалось, то и ладно, подумаешь. Но я и еще кой-чего умею.

Дима замер и перестал дышать.

— Ладно, бог с тобой. Могу сейчас на тебе попробовать! Хотя это такой концентрации требует, я после неделю ничего не смогу, даже температуру определить с расстояния метра. Но еще раз предупреждаю — чтоб никому!

Я усадил Диму, зашел сзади, обхватил его голову руками и замогильным голосом начал:

— Думай только о том, где ты тогда лежал! В какой клинике или больнице. Только об этом! Я сказал — только об этом!!! Не о том, как это у меня получается, а только о том, где ты лежал!!!

Через несколько секунд я отбросил руки и как бы в изнеможении опустился на соседний стул.

— Все, кончай уже мозги морщить!

Немного отдышавшись, я начал:

— Лежал ты три года назад. В Москве лежал, не в области. Не в центре, не на востоке, не на юге. Там все пусто, не вижу тебя. Север? Да нет, не север. Скорее запад. Да, точно, запад! Запад… запад… Ага! Кунцево!

Дима вздрогнул и глубоко задышал.

— Кунцево, ну конечно! Да! Семьдесят первая больница, голубушка! Десять дней в реанимации, три недели в отделении!

И все. Такого невероятного, такого искреннего, неподдельного восхищения я не встречал в свой адрес никогда. Да какой там! Даже на танцах в пионерском лагере, где я играл на соло-гитаре, мне не доставалось и сотой доли того восторга, который читался сейчас во взгляде Димы.

Когда в блок пришел Кочетков писать дневники, я отпросился у него покурить, и мы с Димой отправились в гараж.

Но не успели мы сесть на лавочку, как он начал:

— Леха! Ну как это у тебя получается? Я про такое только у Стивена Кинга читал! Да и то там чепуховина просто по сравнению с тобой! Это что, ясновидение? Или что-то другое?

— Слушай, и сам не знаю! — признался я. — Как это правильно назвать. Мне давно, еще в раннем детстве, были видны вещи в закрытых шкафах, я всегда до копейки представлял, сколько денег у моих родственников в кошельках, знал, куда прячут новогодние подарки, ну и все такое. Домашние были уверены, что я их дурачу, да мне и самому не очень хотелось их посвящать в подробности. Единственное применение моим способностям они находили в поисках сущей ерунды, типа потерянных ключей и вилок из сервиза.

Дима потрясенно качал головой, даже про сигарету в руке забыл. Поэтому я, вдохновившись, продолжал:

— Когда позже я стал видеть людей насквозь, а со временем и все события, что с ними случались в прошлом, мне и самому стало не по себе. Но постепенно я привык, как привыкают ко всему. Вот.

— Не, ну это же охренеть можно! Это ж кайф так жить! — воскликнул Дима. — Такие возможности открываются!

— Да? Ты так считаешь? Что это кайф? — горько усмехнулся я. — Вот ты, когда в метро сидишь напротив красивой девушки, о чем думаешь, когда на нее смотришь?

— Ну так это… — замялся Дима. — Думаю, вот телка сидит красивая, и все такое.

— Ну да, именно! — тут же согласился я. — Сидишь и думаешь, как бы с ней сейчас все такое. А я сразу вижу, что у нее, к примеру, хламидии, хронический гайморит, камни в желчном пузыре и что месяц назад она аборт сделала. Ну и как? Кайф так жить, по-твоему?

— Да-а-а! Дела! — посочувствовал мне Дима. — Я как-то о таком не подумал!

— С другой стороны, — стал я рассказывать про безусловно положительные стороны своего дара, — очень хорошо бывает в азартные игры играть, когда все карты, все расклады видишь. Но быстро надоедает, не игра получается, а поддавки. Или билеты экзаменационные. Но там, когда насквозь смотришь, все ведь наоборот написано, как в зеркале, поэтому не всегда успеваешь сообразить. Кстати, бывают дни, когда я ничего не вижу. Сам не знаю почему. Может быть, мозг отдыхает или ацетилхолин в синапс не в том количестве поступает.

Я сидел с серьезной рожей и молол все это, войдя во вкус. Вообще, когда верят каждому твоему слову и, что бы ты ни сказал, встречают это с экстатическим воодушевлением, попробуй тут остановись.

— Я ж еще и по радужке диагностику освоил, и тибетской медицине у монаха одного учился, он личным врачом китайского посла в Москве несколько лет работал, теперь только по запаху сотню болезней определить могу, а недавно по голосу научился диагноз ставить, могу даже по телефону. Но это если на линии помех нету. А то, когда треск в трубке, тут сам понимаешь, коарктацию аорты от митрального стеноза не отличить.

— Леха, это же какие бабки на всем этом можно делать! — Дима оказался человеком не лишенным прагматизма. — Чего ты здесь забыл, за гроши надрываться! Да и зачем тебе этот наш институт сдался!

— Я тебе еще вначале сказал, — строго напомнил я, — что прежде всего нужно быть врачом и клиницистом! Вот смотри, привозят больного, к примеру — падение с высоты. И я вижу, что у него в животе полтора литра крови, вижу, что селезенка в хлам порвалась. И что? Все равно, пока ему брюхо не вскроют, от моих способностей толку никакого. А то, что у него кровотечение, и без меня через пять минут станет понятно, с помощью примитивного лапароцентеза. А если опухоль? Тут и про виды опухолей все надо знать, и про химиотерапию, и про лучевую. Я уж молчу про гистологию, биохимию, патофизиологию и прочее. Короче говоря, тут нужно учиться и учиться, в том числе и руками работать, понял?

— Леха! Возьми в ученики! — преданно глядя в глаза, выдохнул Дима. — Не пожалеешь! Мы контору свою откроем, кооператив, деньги зарабатывать начнем!

— Контору мы еще успеем! — заверил его я. — Но сначала нужно институт закончить, диплом получить! А иначе к нам приличные люди относиться станут как к жуликам, как к Чумаку какому-нибудь. Мы же этого не хотим, правильно? А деньги что? Деньги никуда не денутся, можешь мне поверить! Как только статус получим докторский, так и начнем деньги лопатой грести!

И после этого, что бы я ни сказал, что бы ни сделал, все производило фурор, на все Дима реагировал с невероятным энтузиазмом. Я все-таки помимо болтовни не забывал его натаскивать. Показывал, как заряжать капельницу, как делать инъекции, как кормить в зонд, как перестилать. По ходу дела он продолжал восхищаться уже моими реанимационными навыками, особенно тем, что я помню все дозировки и процентовки лекарств, эх, знал бы он, что в училище я не был аттестован по фармакологии. А уж когда я вогнал больному на первой койке подключичный катетер, Дима и вовсе испытал катарсис.

Во время очередного перекура он мне поведал, что же с ним тогда произошло, летом восемьдесят седьмого. Я ведь неслучайно уведомил его перед последним сеансом, что после мне потребуется долгий период восстановления, поэтому Дима, не полагаясь на мое ясновидение, рассказал все сам.

Его замели в армию после первого курса. Так как Дима был боксером, чемпионом Москвы, кандидатом в мастера, он попал в спортроту, где выполнил норматив, став мастером спорта во втором среднем весе.

И вот уже после демобилизации сидел он дома, когда в дверь ему позвонил пацан сосед:

— Дим, слушай! Тут какие-то козлы ко мне ввалились! Я их первый раз вижу. Про какой-то старый долг говорят, а я без понятия! Выручай!

Дима ухмыльнулся, убрал пацана с дороги и отправился в квартиру напротив. Ударом с левой он мог проломить стену.

Войдя, он успел лишь сказать:

— Ну что тут за дела?

И получил ножом в сердце. Он даже рассмотреть никого толком не успел. Шатаясь, дошел до своих дверей и отключился.

В этот самое время мать Димы возвращалась с работы, возможно предвкушая ужин и увлекательный фильм по телевизору. Она была доктором, точнее, анестезиологом и работала заведующей отделением в большой московской больнице. Когда двери лифта открылись, оказалось, что вся площадка залита свежей дымящейся кровью. Повернув голову, она обнаружила, что дверь в их квартиру приоткрыта и заляпана кровавыми отпечатками ладоней. От ужаса у нее пересохло во рту и застучало в голове. На трясущихся ногах она подошла к двери и заглянула.

На полу в прихожей в луже крови лежал ее сын и агонизировал. И тут она мгновенно собралась и сделала невозможное. Сорвав телефон с полки на пол, одной рукой набрала номер скорой «03», другой затампонировала рану носовым платком, принялась дышать рот в рот и в паузах кричать в трубку, лежащую рядом:

— Проникающее ранение грудной клетки с ранением сердца! Присылайте бригаду реанимации! Предупредите семьдесят первую больницу, пусть разворачивают операционную для торакотомии, кровь вторая плюс!

Они жили в Кунцеве, и до семьдесят первой там было рукой подать. Реанимобиль домчался спустя какие-то минуты, и Диму успели взять на стол еще на работающем сердце. В больнице ему пришлось провести ровно месяц. Десять дней в реанимации, три недели в отделении.

Услышав эту историю, я живо представил себе в красках, что же перенесла его мать. И сразу пожалел о своих экспериментах. Но открыться прямо сейчас, когда он смотрел на меня, будто школьница на кинозвезду, тоже было невозможно.

А Дима продолжал петь мне дифирамбы по поводу каждого моего жеста и действия, тем более к вечеру один за другим начали поступать больные, и там было чем себя проявить. А еще, когда кто-нибудь из нашей бригады вел себя со мной, по мнению Димы, фамильярно, он тут же вскидывался и реагировал весьма возмущенно:

— Какой он вам Лешка? Вы еще всем потом рассказывать будете, что с ним работали!

На Диму смотрели странно, пожимая плечами. Мол, взяли на работу мальчика, а он сумасшедшим оказался.

Конечно, можно было тянуть так еще долго, и у меня бы хватило фантазии еще месяц-другой изображать из себя графа Калиостро. Но дежурство выдалось мало того что бессонное, так даже и все перекуры закончились. Первую ночь осени граждане решили отметить ударным травматизмом. Поэтому наутро я вымотался до такой степени, что продолжать все это было уже неохота. Зато я договорился с сестрами из соседнего блока, и нам разрешили вдвоем сбежать в институт до утренней пятиминутки.

И вот когда мы ехали от Зубовской в Кожную клинику на троллейбусе, а Дима продолжал смотреть на меня как на чудо природы, не прекращая строить планы по нашему совместному обогащению, предлагая разнообразные варианты использования моих сверхспособностей, я и решил признаться. В тот момент, когда троллейбус проезжал мимо памятника Пирогову, я не выдержал и ткнул пальцем в окно. Там на противоположной стороне улицы проплывало здание темно-красного кирпича:

— Узнаешь место?

— Ну да! — немного растерявшись, сказал Дима. — Детская клиника, а что?

Еще до начала учебы на первом курсе, а именно в августе, после вступительных экзаменов, как только моя фамилия обнаружилась в списках, я дал себе страшную клятву, что никогда не позволю больше использовать себя на халяву. Никакой общественной работы, никаких добровольных народных дружин, никакой художественной самодеятельности. Достаточно. Только учеба и работа. Учеба днем, работа ночью. И мне удавалось придерживаться своих принципов, правда, с некоторыми оговорками. Я мог включиться в общественно-полезный труд эпизодически, например съездить на овощную базу, но когда осенью перед третьим курсом всех студентов по традиции решили загнать куда-то под Можайск на картошку, причем на месяц, я понял, что настал повод вспомнить клятву, данную двумя годами раньше.

Я просто забежал в нашу эндоскопию, где Инка Гуськова настрочила на машинке протокол, по которому моя язва хоть и кровила, но оставалась надежда на консервативную терапию. С этим протоколом я поспешил в районную поликлинику, там мне выдали студенческую справку и направление на госпитализацию, если я вдруг начну загибаться. Язва у меня и правда была, так что я не особо и симулировал.

И вот в Клинике детских болезней на Пироговке устроили собрание для второго лечфака. Народу набилось — не продохнуть. Шум, смех, все темы разговоров были об одном: как я провел лето. Особенно было что рассказать тем, кто в «Сеченовец» съездил или в «Дружбу». Главные летние базы Первого меда, что вы хотите. А я хоть и провел несколько сезонов в «Дружбе» пионером и считал это место лучшим на земле, в разговорах этих участия не принимал, уж больно давно все было, да и не хотелось вот так, впопыхах, в суете, рассказывать о святых для меня местах.

Вместо этого я принялся вспоминать, как сто лет назад в этой аудитории, на новогоднем концерте выпиливал Shine On You Crazy Diamond на гитаре, будучи студентом медучилища. У нас тогда ансамбль был неплохой, мы даже вот из Pink Floyd играли.

Тут на трибуне возник декан Гостищев, все хоть не сразу, но замолчали и стали внимать. Декан рассказывал про предстоящую поездку на картошку, как все это будет выглядеть, в каких условиях предстоит жить и трудиться, про распорядок дня, про график приема пищи, про недопустимость алкоголя, про возможность при необходимости сгонять на день в Москву и прочее.

Я слушал вполуха, уже зная, что меня все это мало касается. С воспоминаний об ансамбле я переключился на события практики по педиатрии все в том же училище. Как я в этой клинике две недели пырял несчастных детей иголками, и некоторых из них до сих пор помнил по именам.

Тем временем Гостищев закончил, но под занавес все же не забыл сказать, мол, у кого есть медицинский отвод и прочие серьезные основания не участвовать в битве за урожай, пусть эти люди подойдут прямо сейчас к нему, и он выслушает их доводы.

Когда я спустился со своего верхнего ряда, перед Гостищевым уже успела собраться небольшая очередь из дезертиров. Я пристроился за последним, и мы начали потихоньку двигаться. Люди в основном показывали медицинские справки, но некоторые сообщали о разного рода важных событиях, например, о пожаре в доме тетки в Орехове-Зуеве или о предстоящей свадьбе брата в Гудермесе.

Гостищев расправлялся со всеми быстро, не прошло и десяти минут, как передо мной стояли лишь двое. Маленькая суетливая брюнетка и широкоплечий парень, за спиной которого я и пристроился. Брюнетка сообщила, что у нее беременность пятнадцать недель, и показала справку. Гостищев отправил ее в распоряжение деканата разбирать бумажки.

Оставался еще этот парень. И когда Гостищев задал ему стандартные вопросы, типа, а у вас какие проблемы, тот ему и сообщил:

— У меня в восемьдесят седьмом было проникающее ранение сердца. Левое предсердие. Кровопотеря. Я в семьдесят первой больнице с этим лежал. Десять дней в реанимации, три недели в отделении.

Он стоял ко мне затылком, говорил, немного по-блатному растягивая слова, и я видел только часть его уха. Гостищева я видел хорошо.

— Ну а как ты сейчас себя чувствуешь? — спросил у него Гостищев.

— Да нормально! — пожал плечами парень.

— Голубчик, ну я тебе как хирург скажу, — широко улыбнулся Гостищев. — Если тебя заштопали и не дали скоропостижно загнуться, значит, ты вполне здоровый человек, не хуже других. Так что поезжай-ка на картошку, как все, и если что, я туда заезжать буду, найдешь меня. Ну, давай.

Парень малость растерялся, я это почувствовал по его спине, он и отошел не сразу, еще несколько секунд мялся, за это время я как раз успел подумать, а вдруг у него, не дай бог, аневризма развилась после ранения, так она в два счета порвется, стоит ему мешок картошки поднять. Но Гостищев и правда хирург, доктор наук, ему уж точно виднее.

— А у вас что? — спросил меня Гостищев, когда этот парень отправился на выход.

— А у меня язва обострилась! — с тяжелым вздохом сообщил я, приложив руку к животу, и протянул ему справку. — Вот!

Гостищев пробежал ее глазами, кивнул и сказал:

— В распоряжение штаба по трудоустройству!

Именно это мне было и надо.

В штабе ожидаемо пошли мне навстречу, пообещав, что засчитают мою работу в реанимации за труд полезный обществу, и я на радостях тут же взял двенадцать суточных дежурств.

И когда спустя год Дима произнес свое: «Я там лежал!», мне стало понятно, где и когда я его видел.

Да, я решил его немного разыграть. А что, было воскресное дежурство, к тому же оно только началось, листы назначений еще не написаны, время на шутки есть, а больные в блоке все без сознания. И я всего-то запомнил несколько фраз, но мне хватило. Да вся мировая история полна примеров, как лишь пара слов может изменить ее ход, нужно только произнести их к месту и времени.

И тогда, проезжая на троллейбусе мимо Детской клиники, я взял и признался:

— Ровно год назад мы стояли рядом в очереди к Гостищеву, когда ты ему рассказывал про свое ранение в восемьдесят седьмом. Я не хотел тебя разыгрывать, прости, но больно уж случай подходящий представился.

Он все никак не мог поверить. Даже когда я ему повторил слово в слово, что он сказал нашему декану. И когда повторил, что тот ему ответил.

Знаете, а он на меня, в общем-то, и не обиделся. Просто очень расстроился, как расстраиваются дети, когда им сообщают, что никакого Деда Мороза не существует. Всем хочется верить в сказки.

И все-таки главное для студента — стать врачом и клиницистом. И я знаю, что у Димы это получилось.

А людей я больше не разыгрываю. Ну, почти.

Сколько раз за сегодня я мимо этого свертка прохожу? Да уж не меньше десяти кругов нарезал, а все никак не решусь. Хотя непонятно, кого мне стесняться, ведь сейчас тут всем явно не до меня, к тому же стемнело, но все равно как-то неудобно. Ладно, вот еще пройдусь от баррикады и обратно, дождусь, когда народу рядом будет немного, может, тогда.

Хотя какой там немного, с каждой минутой люди только прибывают. И видно, что все основательно подготовились, правильно экипированы, на них штормовки, плащ-палатки, куртки и плащи, рюкзаки за спинами и тяжелые ботинки на ногах. А я в каких-то летних тапочках и тоненьком свитере, и под таким дождем все давно промокло насквозь.

Вечно завидовал людям с сильной волей и духом, они все делают основательно. Спокойно укладывают рюкзак, не торопясь и по случаю подбирают гардероб, плотно обедают, подходят к письменному столу, берут чистый лист бумаги и ровным почерком выводят: «Если не вернусь, деньги в верхнем ящике, всем все прощаю!»

Короче говоря, хорошо быть уверенным в себе человеком. Тут помимо убежденности в правоте своих помыслов и действий будешь и на баррикадах сражаться за свободу демократии сытым и сухим.

А я с утра заметался, задергался, все никак не мог понять, что же мне делать. В больницу, что ли, бежать, в реанимацию снова устраиваться, раненых принимать? И зачем я только оттуда месяц назад уволился? А все моя гордыня, решил, что впереди пятый курс, хватит уже полы мыть. Или в центр города ехать, где недовольный народ тысячами на улицы вышел?

И пока я так бестолково суетился, на коротких волнах по «Свободе» передали, что в Белом доме в ожидании штурма попросили покинуть здание всех женщин — депутатов и обслуживающий персонал. Тогда я сунул пачку сигарет в карман, какую-то мелочь, проездной на метро, подумал да и снял с себя часы с обручальным кольцом. Крикнул Лене, что за хлебом пошел, и сбежал. Даже пообедать не успел.

Сначала в больницу решил заскочить, набрать банок с полиглюкином, бинтов, жгутов да капельниц, но понял, что не успею. Еду в метро, а сам думаю: сейчас все пути к Белому дому перекроют суки эти, потом всю жизнь буду себя клясть, что сразу туда не рванул. А народ в вагоне кто книжку читает, кто анекдот соседу рассказывает, многие яблоки с дач везут, будто и не происходит ничего. Но на «Баррикадной» уже все было по-другому, плотная толпа бурлила и на платформах, и в вестибюле, а поезда все новых решительных людей подвозят, отважные женщины листовки и газеты, на ксероксе отпечатанные, раздают, кто-то флаг российский развернул, а мужик рядом на эскалаторе прямо в ухо как заорет: «Язова долой!», и толпа подхватила: «Ура!!!»

У Белого дома народу оказалось просто тьма, кто баррикады строит, кто радио слушает, а большинство, как и я, мотаются туда-сюда. К вечеру дождь как зарядил, так и не прекращается, меня уже выжимать можно. Кто-то слух пустил, будто народ тут кормят, вроде какие-то бизнесмены раскошелились, но где это происходит — непонятно, да и в такой густой толпе ничего не разобрать. И вот когда я начал круги нарезать, мокрый, холодный, голодный, чтобы хоть как-то согреться, тогда на каменном парапете Калининского моста я увидел хоть и подмокший, но нетронутый брусок шербета, словно привет из детства.

Раньше такой шербет продавался в каждом кондитерском отделе по рубль восемьдесят за кило. И вдруг сейчас он лежит бесхозный на граните словно золотой слиток, и почему-то кроме меня никто этому не удивляется, даже никто на него и не смотрит.

Видимо, всех отвлекают сообщения о передвижении колонн бронетехники, о возможном десанте с неба, о газовой атаке. Короче, все здесь готовятся геройски умереть, а я думаю о всякой ерунде. Я думаю, кто, интересно, умудрился купить этот шербет и где именно. Потому как ничего подобного в магазинах давно не продается. Уже и сигареты с водкой по талонам, и сахар по талонам, да и талоны эти удается отоваривать далеко не всегда, год как ввели визитки — так стали называть карточки покупателя с фотографическим портретом гражданина и печатью ЖЭКа.

Но несмотря на все отчаянные меры, еды с каждым днем в магазинах все меньше, а очереди за ней все длиннее, а тут такой клад на мосту. И ведь кто-то купил этот шербет, оставил на граните и ушел.

А может, это в КГБ решили народ губить по заданию ГКЧП? Напичкали шербет какой-нибудь отравой и в толпу подбросили, чтобы потом на Ельцина свалить — с них станется. Нет, скорее какая-нибудь старушка купила случайно сегодня с утра в знаменитом магазине «Хлеб» на Калининском, дошла до моста, а там… И что, интересно, там? Сама в речку сиганула, но перед этим шербет заботливо в бумажку завернула? Вот он и сейчас лежит на этой размокшей бумажке, меня дожидается.

В общем, непонятно, но жрать от этого меньше не хочется, ладно, еще кружок сделаю, и если никто такое добро не схватит, я все-таки решусь.

Я продрался к центральному подъезду Белого дома, тут толпа самая плотная, все лезут поглазеть на несколько машин БРДМ, на которых прикатили десантники во главе с генералом по фамилии Лебедь. И, как судачили в толпе, генерал этот заверил, что по людям его десантники стрелять не будут, ну и на том спасибо. На броню одной БРДМ вылез боец, из толпы ему кинули сигареты, батон хлеба, еще какую-то еду, парень ловко все это подхватил и снова скрылся в бронетранспортере. В тот момент, когда он повернулся в мою сторону, я успел разглядеть его улыбающееся лицо в свете прожектора.

Как же на нашего Лешу Гусева похож! Я даже вздрогнул. Тот ведь тоже десантником был.

Наш Леша Гусев.

Хорошо косить от армии и при этом валяться в своей же больнице. Говоря откровенно, я не очень уж и косил, просто мне нужно было подтвердить диагноз язвенной болезни. А подтвердить это оказалось очень легко, так как бессонные ночи на дежурстве не способствуют заживлению язвы. Впрочем, бессонные ночи не способствуют никакому другому заживлению. Но все наши ко мне относились как к симулянту и говорили, что Паровозов закосил от армии и прохлаждается в терапии у Бронштейна, и лишь только я показывался в своей реанимации, меня тут же припахивали все кому не лень.

Персонала у нас вечно не хватало, зато если была охота чему-либо поучиться, тут никто не отказывал. Поэтому я здесь за первый свой неполный год работы научился делать такие штуки, какие не каждый врач за свою жизнь хоть раз увидит. И что ни день тут такое творилось, что потом можно было много лет вспоминать. По этой причине мне в терапии не сиделось, вернее, не лежалось.

Да и какая может быть терапия, когда в реанимации столько всего интересного, особенно по весне. Весной, если кто не знает, увеличивается световой день. А увеличение светового дня вызывает повышенный выброс гормонов в организме млекопитающих. Человек здесь не исключение. И если у большинства животных как у примитивных созданий изменение гормонального уровня приводит к всего-навсего брачным играм, то у людей все гораздо интереснее.

Люди по весне начинают придумывать всякие увлекательные занятия. Они пыряют друг друга ножами, прыгают с мостов в разнообразные и еще холодные водоемы, бьют себе подобных по головам и другим частям тела тупыми и острыми предметами, травятся, вешаются, вскрывают себе вены и артерии от несчастной любви, да и просто по пьяни.

Люди по пьяни угоняют автомобили, автобусы, мотоциклы и трактора и на них врезаются во всевозможные препятствия, по пьяни попадают под машины, под трамваи, под поезда и даже под автопогрузчики. Кроме того, частенько по пьяни они сгорают в банях на своих садовых участках, по пьяни лезут по водосточным трубам в женские общежития, да и вообще почти все наши пациенты попадают к нам по пьяни. Весной это особенно чувствуется, так как весной по пьяни не сидится дома.

А медсестра Томка Царькова поймала меня в коридоре, к стенке прижала и говорит:

— Ты, наглая рожа, один хрен ничего не делаешь, давай выходи вместо меня в субботу, я тебе четвертак плачу. Что значит не хочу, аферист, не хочет он! Как ты только не одурел в терапии своей сутками на койке валяться? Погляди на себя — урод, кожа да кости! Да любая нормальная баба от такого шарахаться будет! Не пойму, как жена твоя за тебя замуж пошла, наверняка она чокнутая. А ты на мои деньги пожрать себе купишь, может, и потолстеешь!

Ну как тут откажешь. Тем более за четвертак.

В общем, так получилось, что каждый вечер я приходил в реанимацию, а в терапию возвращался лишь под утро.

И через две недели этих бессонных ночей на контрольной гастроскопии у меня обнаружилась уже не одна, а две язвы. Заведующий отделением Александр Семенович Бронштейн нахмурился, спешно положил меня в блатную двухместную палату, прописал электросон и приставил ко мне нового врача, моего старинного знакомого Валю Седых, первейшего в институте гитарного виртуоза. Валя Седых пару раз заходил в медицинское училище, где репетировал наш ансамбль, и бескорыстно показывал секреты мастерства. Про Валю ходили легенды, не то он пил водку с самим Макаревичем, не то даже подрался с ним. В общем, мы с Валей постоянно трепались о гитарной игре и вспоминали молодость.

Моим соседом по палате оказался мужик с продувной мордой, заведующий складом кузовов для «Жигулей». Ему, видно, тоже стало скучно лечить свою язву, только в отличие от меня некуда было пойти, поэтому он на второй день начал бухать прямо в палате, не дожидаясь обеда. А так как бухать в одиночку было, прямо скажем, тоскливо, сосед быстро организовал себе приятное общество. Один его собутыльник звался Эдиком, это был паренек лет двадцати пяти с хитрой рожей, блатным прищуром и большой родинкой на шее. Он всю дорогу рассказывал, как в армии нес службу на складе ГСМ и продавал гражданским все что можно. А вторым был Гена, хотя все звали его Изотоп. У него была огромная, как глобус, голова и желтая кожа. Изотоп был, видимо, молодым, но никто точно не знал, сколько ему лет, на вопросы о возрасте Изотоп отвечал гордо, что сколько ни есть, все его. Я, конечно, мог подсмотреть данные в истории болезни, но было лень. Свою кличку он получил из-за того, что его водили на радиоизотопное сканирование в находящийся по соседству Онкологический центр. У Изотопа был алкогольный цирроз печени.

Зато бабушка Изотопа, что вырастила своего ненаглядного внука-алкоголика, была директором гастронома, что по тем временам считалось невероятным социальным и карьерным достижением. Как говорил сам Изотоп, мамаша бросила его еще в раннем детстве и уехала с хахалем куда-то за Урал, где и сгинула.

И вот это новоиспеченное трио принялось квасить с каким-то остервенением, как члены тоталитарной секты, которые ждут конца света. Водку им контрабандными тропами доставляли приятели заведующего складом кузовов, а закуску в количествах просто невероятных ежедневно подтаскивала бабушка Изотопа из своего гастронома.

Она навещала внука каждый божий день, всякий раз втаскивая в палату по две огромных сумки, больше похожие на рыболовные тралы.

Поставив их к стене у окна, бабушка, крупная рыхлая женщина, без сил опускалась на койку и, задыхаясь, произносила:

— Вот, Геночка, принесла тебе покушать!

На что благодарный внук неизменно отвечал:

— Да охота тебе сюда таскаться! Здесь же не зона, меня тут диетическим кормят.

На что бабушка с сомнением качала головой:

— Да разве ж я не знаю, как в этих больницах готовят! Тут и без того еда никудышная, так еще и своруют половину.

Отдышавшись, она начинала выгружать провизию. Всякий раз, оказываясь рядом, я, словно завороженный, не в силах был оторвать взгляд от этого зрелища, все смотрел и смотрел, не двигаясь с места. До этого мне казалось, что подобное разнообразие присутствовало лишь на страницах литературных произведений, где описывались залихватские будни купечества. Но нет, каким-то непостижимым образом осколки того разгула сохранились в подсобках некоторых московских гастрономов.

А эти бессовестные бухарики даже не отличались аппетитом. На столе у них царил скупой минимализм: банка селедки в винном соусе, черный хлеб и копченая колбаска. У Изотопа еда накапливалась в геометрической прогрессии, она была и в тумбочке, и под кроватью, и в холодильнике. Через какое-то время провизию пришлось складывать в тумбочку, под кровать и в холодильник Эдика. Потом и этого стало недостаточно, и запасы начали перекочевывать в холодильник и тумбочки нашей палаты. Можно было спокойно открывать в гастроэнтерологии что-то типа стола заказов, столь популярных в то время.

При этом все медсестры в отделении без перерыва жевали конфеты, шоколад и прочий кондитерский дефицит. Изотоп был хоть и пьющим, но не жадным.

У меня не было желания принимать участие в их оргиях, говоря начистоту, никто из них не обращал на меня никакого внимания, будто меня и не существовало вовсе. Но я частенько позволял себе немного отойти от предписанной мне диеты и слопать у Изотопа что-нибудь экзотическое, например стерлядь.

Наступил праздник Первое мая. И здесь у наших друзей не заладилось. Единственную бутылку водки они оприходовали еще до завтрака, а обещанную добавку по какой-то причине закадычные друзья директора склада кузовов не подвезли, более того, как выяснилось, они смотались на свои дачи, что было пределом коварства. В те времена водку в праздники, да еще на больничной койке лежа, человек мог достать себе лишь с превеликим трудом, а скорее не достать вовсе. Вместе с тем уже давно закончился обед, вот уже наступил вечер, и та единственная утренняя бутылка всех только раздразнила.

Тут наконец они вспомнили про меня.

— Леха, твою мать, ты же в этой больнице работаешь, достань нам спирта, не видишь разве — трубы горят!

На что я им сказал, насколько мог дипломатично, мол, идите вы козе на рог, ханыги проклятые, превратили палату в притон, находиться здесь нельзя. И в реанимацию отправился. Как раз в реанимации наши медсестры стол праздничный организовали, и как посмотрел я на это угощение, очень мне стало грустно.

Несколько кусочков серой докторской колбасы, квашеная капуста, картошка да кабачковая икра.

— Девчонки, — сказал тогда я, — хотите, я вам банкет организую, даже не банкет, а гастрономическую феерию? Слейте грамм триста спирта!

Девчонки, конечно, согласились на феерию и слили запрашиваемое количество в банку из-под глюкозы.

Я вернулся в терапию и произнес перед своими алкоголиками короткую, но пламенную речь.

— Так чего же ты молчал, — возмутился Изотоп. — Мне эта вся жрачка еще с детского сада поперек глотки стоит, да я всю ее отдам, вместе с бабкой, тащи свой спирт!

Но я был непреклонен:

— Сначала закуска, потом выпивка!

И тогда мы четверо, набив каждый по две наволочки под завязку отобранными мною деликатесами, кряхтя от тяжести, спустились по лестнице на второй этаж к дверям реанимационного отделения. Тут и состоялся торжественный акт приема-передачи к полнейшему удовлетворению сторон.

Пожалуй, никогда ни до, ни после в нашем отделении не было такого застолья, как в тот раз. Это действительно было гастрономической феерией, я не обманул. Хватило аж до Дня Победы. Мы сидели, оставив дежурных в блоках, которых сменяли каждые полчаса. Сидели так часа три, если не больше.

А потом привезли Лешу Гусева.

Когда скорая доставляла пациента в реанимацию, раздавался красивый музыкальный звонок с эстакады, ведущей на второй этаж. Вот и тогда, услышав его, мы побежали всей дежурной бригадой по направлению к гаражу. Заехавшая туда карета скорой помощи выглядела так, будто выбиралась из-под обстрела, — вся во вмятинах, с разбитыми фарами, подфарниками, у нее было высажено заднее стекло и даже отломана антенна. Выскочивший фельдшер мигом доложил, что везут они молодого человека, падение с высоты, успев добавить, что тот на удивление еще живой, хоть и девятый этаж.

Мы быстро переложили бедолагу с носилок на койку и принялись за работу, параллельно, как это всегда бывает, слушая рапорт врача скорой.

Как выяснилось, парень этот лишь позавчера пришел по дембелю домой, и не просто по дембелю, а из Афгана, где воевал в составе десантно-штурмовой бригады все полтора года после учебки.

Сегодня он в компании своих старых друзей-приятелей отмечал Первомай, и когда все вышли в очередной раз на балкон перекурить, вдруг сказал что-то типа: «А мне все по хрену, я Кандагар и Герат прошел!» — и выжал стойку на балконных перилах девятого этажа. До армии он занимался гимнастикой и даже был мастером спорта. Но сейчас, после застолья, стойка не получилась. У него занесло ноги, и он с огромной высоты плашмя врезался в газон.

Наверное, у его друзей случился шок от случившегося, поэтому подъехавшую скорую просто за считанные секунды разгромила пьяная толпа. Мы потом все будем часто сталкиваться с таким своеобразным проявлением заботы о раненых товарищах, особенно в девяностые. В то время стало хорошим тоном громить приемные покои больниц, забегать толпой в операционные, показывать врачам пистолеты и ножи, избивать их бейсбольными битами и велосипедными цепями. Видимо, это такой причудливый выход нашей особой духовности, о которой постоянно говорят патриотично настроенные деятели искусства и политики.

А парень был здорово скроен, примерно моего роста, но настоящий атлет с мощной и рельефной мускулатурой. Десантник, что вы хотите.

Мне доверили оформлять историю болезни, и поэтому именно я был первым, кто написал его имя на титульном листе:

Мы стояли на высоком берегу Оки и щурились от многократно отраженного льдом и снегом яркого мартовского солнца.

В этом году ежегодный слет ветеранов Первого меда было решено провести здесь, в Тарусе, и идея эта оказалась весьма удачной. Главное, отель удалось выкупить полностью, поэтому гвалт, шум и вопли, не стихающие даже ночью, сейчас не мешали другим постояльцам.

Мы собирались большой компанией много лет подряд, подгадывая к Масленице, и за год успевали соскучиться. Удивительно, как все эти истории, песни, байки, бородатые анекдоты, что заставляли меня морщиться еще давным-давно, мало того что стали вдруг вызывать умиление, так еще и казались с каждым годом все остроумнее и актуальнее.

В ожидании экскурсовода разбитый на группки народ топтался на пятачке между рекой и Петропавловским собором, ведя оживленные беседы. Мною было подмечено, что самые веселые разговоры происходят в день заезда. Люди встречаются, многие не видели друг друга с прошлой Масленицы, все выпивают, шутят, хохмят, поют песни студенческой юности. Второй же день, особенно первая его половина, тяжкий, похмельный. И это настраивает людей на серьезный лад. Тут в ходу уже другие темы: политика, Крым, Украина, оптимизация здравоохранения.

Я очутился в той группе, где обсуждали войну, вернее, литературу о войне. Володя Гуськов утверждал, что нужно читать правдивые вещи, например воспоминания Николая Никулина, а Дима Иванов почему-то кипятился и возражал в том смысле, что какая разница, правда-неправда, главное, что итог неоспоримый, победа за нами, а таким вот многочисленным никулиным, видимо, очень жаль, что Россия не стала немецкой колонией и они не пьют баварское пиво с сосисками. Не успел я ему сообщить, что нынче с выбором баварского, саксонского, франконского и прочего пива, не говоря уж о сосисках, в Москве дела обстоят ничуть не хуже, чем в Берлине, как Дима вдруг прибегнул к железному аргументу:

— А я горжусь тем, что я русский и православный!

Он произнес это с явным вызовом, будто ему не книжки советовали читать, а собрались тащить на костер инквизиции. Тут, в этом месте, Диме следовало широко перекреститься на маковки собора, но вместо этого он вдруг оставил нас и решительным шагом направился налево к памятнику Цветаевой. Возможно, сообщить и Марине Ивановне о своем кредо. Таким образом, в дискуссии неожиданно была поставлена точка, и чтобы не торчать столбом, я прошел немного вперед, к черному на фоне снега памятнику Белле Ахмадулиной. Заложившая руки за спину поэтесса отсутствием оных напоминала Венеру Милосскую. Я тут же представил, как лунной ночью тут можно помереть со страху, если неожиданно натолкнуться на эту фигуру.

Неподалеку обнаружился доктор Мазурок, мой бывший комсорг. Он, переминаясь с ноги на ногу на узкой полоске снега у самого края обрыва, задумчиво смотрел окрест. Напротив, на самой середине реки, во льду образовалась основательная полынья, вдалеке угадывались крыши Велегожа, а к маю, когда окончательно оттают большие песчаные отмели на том берегу, склоны покроются цветами, а деревья листвой, здесь будет вообще красота.

Мне кажется, именно Ока — главная русская река, а никакая не Волга. Картинки по берегам самые что ни на есть пасторальные, осинки, березки, рябины, с ума сойти. Просто Волга огромная, судоходная, течет издалека, впадает, как известно, в Каспийское море, а русского в ней, особенно на юге, не сказать чтоб уж много. Нужно бы узнать, что по этому поводу думают патриоты, вот тот же Дима, хотя кто его знает, вдруг возьмет да обидится?

Тут мои размышления прервал Андрюша Орликов, подкравшись сзади, он гулко хлопнул меня по спине, обозначив тем самым свое присутствие. То, что Андрюша присоединился к нам с Мазурком, было логично. Мы вместе работали в одном отделении, придя в реанимацию почти одновременно, и также одновременно и уволились. Нам было что вспомнить.

Есть мнение, что свое прошлое любят вспоминать люди, у которых нет ничего хорошего в настоящем и вряд ли что-то интересное маячит в будущем. Но это конечно же преувеличение. Видел я множество неудачников, у них и по отношению к прошлому тотальная амнезия, ничего не помнят и вспоминать не желают, и в настоящем постоянно страдают и ноют, и от будущего ничего хорошего не ждут.

Словно читая мои мысли, Мазурок посмотрел на нас и вдруг проговорил:

— Я что хочу сказать. Вот мы часто вспоминаем случаи невероятных исцелений, как после многомесячной комы или часовой остановки сердца люди домой выписывались в полном здравии. Это все, конечно, смахивает на небылицы, но при желании даже такие вещи можно объяснить.

Да, мысленно согласился я, все можно объяснить. Действием препаратов, внешними воздействиями, физиологией и вообще медицинской наукой.

— Но однажды, мужики, — продолжил Мазурок и поднял воротник пальто, — при мне такое случилось, я это не то что объяснить, рассказать не каждому решусь. Короче говоря — чудо.

Если такой человек, как Юрий Владимирович — недаром он доктор наук и прочее, — говорит о чуде, не грех и послушать.

— Лежал у нас мужик, кардиохирургический больной, — начал он. — Ну как лежал — помирал. Ему, дай бог памяти, пару клапанов поменяли, и все с самого начала с ним было не слава богу. Сердце не качало, давление не держал, сам не дышал, а потом еще и рана загноилась. К нему каждый день мама приходила старенькая, а что я ей мог сказать, если ему с каждым днем только хуже? Так и говорил, что все плохо и надежды никакой.

— Виталик! — неожиданно для самого себя пробормотал я, вдруг сообразив, о ком идет речь. — Виталик Ведерников!

— Что? — спросил Мазурок, немного раздосадованный оттого, что я его перебил. — Какой еще Виталик?

— Больного так звали, — охотно пояснил я. — Я этого Виталика очень хорошо помню. Да и маму его тоже.

Хотя и правда удивительно, можно подумать, что за десять лет у нас больше никто не помирал после операций. Но я почему-то сразу понял, что именно Виталик герой этого повествования. И не только потому, что у меня память как у молодого. Как-то почувствовал.

И по мере того, как Юрий Владимирович рассказывал, в голове моей начали всплывать картинки той истории, что и правда произошла тридцать с лишним лет назад. Только я вспоминал уже тихо, про себя, дабы больше не перебивать.

Ну так вот. Дело было давно, в середине восьмидесятых. Лежал у нас больной во втором блоке на второй койке у окна по имени Виталий, по фамилии Ведерников. Такой обычный мужик, лет сорока. И действительно, как сказал Мазурок, помирал. Поступил он с сочетанным пороком сердца, и по этому поводу ему решили аортальный с митральным клапаном спротезировать, недельку-другую полечить и домой выписать. Но еще в операционной начались проблемы. Сначала он крованул, потом заводиться не захотел, а как привезли на давлении шестьдесят, так выше и не поднималось, даже на норадреналине. А мы уже знали: если норадреналина по тридцать кубиков за сутки вливать, так потом вряд ли живого снять получится.

Скоро у него анемия развилась, и даже частые переливания крови картины не меняли, дальше пневмония присоединилась, да с таким ослабленным иммунитетом немудрено. А тут еще послеоперационная рана загноилась, ну и как логичное продолжение начался сепсис, да такой, что в крови синегнойка с протеем высеялись. На меня еще в лаборатории нашей дурным голосом орать начали, когда я результат посева забирал, что такого быть не может, что человек с подобной инфекцией просто заживо гнить должен. Я им тогда предложил зайти и лично убедиться, что он именно заживо и гниет. Там запах стоял такой, что даже в коридоре ноги подкашивались.

Бедняга Ведерников, как и большинство больных его профиля, был жителем Архангельской области, у нашего отдела кардиохирургии существовал какой-то договор с их облздравом. Архангелогородцы редко приезжали в сопровождении родственников, тогда невероятно трудно было найти в Москве пристанище. Но маме Ведерникова удалось где-то у черта на куличиках снять угол, поэтому она ежедневно являлась для беседы с лечащим врачом к часу дня в холл у дверей в отделение.

Доктор Мазурок был мужиком душевным, хотя и скрывал это под маской внешней суровости. Да тут еще не таким будешь! Помимо того, что его назначили комсоргом отделения и он должен был бегать сутками напролет за всеми, вытрясать взносы, Юрий Владимирович в любую свободную минуту пытался проводить научные опыты с высокочастотной вентиляцией легких, несмотря на не самые лучшие для этого условия. И хотя ему даже выделили помещение внутреннего противошокового зала для его экспериментов, далеко не все сотрудники относились к этому храму науки с должным уважением. Так и шастали туда безо всякого дела, особо наглые дрыхли ночами там на койке, а некоторые, самые циничные, пытались на ней заниматься сексом.

И вот Мазурок каждый день выходил в холл и сообщал маме Ведерникова, что дела у ее сына хуже некуда, причем буквально с каждым часом ситуация только усугубляется, и это несмотря на все усилия.

Мама Ведерникова была тихой скромной старушкой, такой, какой я представлял себе сельскую учительницу на пенсии. Она всякий раз внимательно выслушивала Мазурка, кивала, вздыхала и отправлялась восвояси, до завтра.

Мне кажется, что беседа с родственниками, когда ты ничего утешительного не можешь им сообщить, самое тяжелое бремя реаниматолога, если он, конечно, не полная скотина.

Однажды, когда забыли запереть дверь в отделение, мама Ведерникова заглянула из холла в коридор и увидела стоящую у второго блока каталку, а на ней накрытый простыней труп. Это я был виноват. Танька Богданкина, сдавая утром смену, призналась, что у нее были сутки из тех, что ни присесть, ни перекурить, и слезно попросила меня отвезти труп умершего под конец дежурства мужика с какой-то непонятной пневмонией, а то у нее уже ноги подкашивались. Санитаров у нас не было, поэтому мы в морг покойников возили сами.

Я всегда сочувствовал нашим медсестрам, когда им приходилось отвозить в морг покойника. Везти на каталке труп по длинному, страшному, темному подвалу, часто в одиночку, это было еще то удовольствие. Да и в морге, когда далеко не всегда трезвые санитары тянули к молоденьким девушкам свои грабли с разнообразными и затейливыми предложениями, это тоже им радости не добавляло. Короче говоря, я легкомысленно согласился, но с самого утра такое началось, что стало не до поездки в морг.

Бедная мама Ведерникова увидела эту каталку, и у нее не осталось сомнений, кто там под простыней. Она стала расхаживать кругами и приговаривать:

— Вот и отмучился мой Виталик. Отмучился, родимый.

Она уже давно смирилась с неизбежным. Полчаса мы с Орликовым пытались ее переубедить, отпаивая валерьянкой и реланиумом. Честно говоря, Виталик если и чувствовал себя лучше того покойника, то ненамного. Наконец нам хоть как-то удалось успокоить маму пока живого Ведерникова и в состоянии полнейшей прострации отправить ее домой. Андрюша тогда на меня даже разорался, и был прав: нужно сразу в морг ехать. Кстати говоря, та странная пневмония у покойника оказалась дифтерией, и меня потом затаскали в районную санэпидемстанцию.

Прошла пара дней, и Мазурок в очередной раз отправился холл, чтобы сообщить о Виталике неутешительные новости. Его мама выслушала Юрия Владимировича, покивала, как обычно, и вдруг поведала историю. Какие-то сердобольные женщины в нашей больнице, то ли гардеробщицы, то ли буфетчицы, видя, как она мается, рассказали, что где-то далеко, в какой-то глухой деревне под Волоколамском, живет старушка-травница:

— Ты, милая, вот что. Поезжай-ка к ней, она и не таких на ноги ставила.

Дали адресок, объяснили, с какого вокзала ехать, как дальше автобусом добираться да еще с полчаса чистым полем идти.

Долго ли, коротко, изрядно поплутав по долам и весям, в куцем пальтишке, под злым ноябрьским ветром, мама Виталика уже ближе к ночи все же разыскала избу на краю села и старушку в ней. Та ее приняла, выслушала и на ночлег оставила.

А рано утром, после того, как они чай попили, сказала:

— У сына твоего две беды, одна с сердцем, вторая с головой. Дам я тебе и от того, и от другого средство, слушай внимательно, и чтоб потом все в точности исполнила.

Вручила ей снадобья, в тряпицу завернутые, прочитала подробнейшие наставления, продублировав собственноручно их письменно, перекрестила на дорожку и отправила в обратный путь.

И Мазурку были представлены: три липких кружка из сосновой смолы, что в народе называют живицей, хрустящий мешочек, вроде маленькой подушки, сухими травами набитый, и инструкция на неровном обрывке бумаги, написанная простым карандашом: «Живицу положить на лоб, траву под спину, более ничего не надобно».

Как я уже говорил, Мазурок был мужик хороший, добрый. Другой бы, скорее всего, выбросил все это еще по дороге в блок, но не Юрий Владимирович. Немного смущаясь, он лаконично поведал мне историю о поездке матери к этой травнице, о ее предписании, о последней надежде бедной женщины.

Я тоже не стал артачиться, вдвоем мы приподняли несчастного Ведерникова, подсунув ему под лопатки мешочек, а эти лепешки из смолы я прилепил бедняге на лоб. Отрадно, что живица своим хвойным ароматом хоть немного, но дезодорировала воздух в блоке, потому как от ужасного гнилостного запаха из раны можно было чокнуться, и ничего не помогало.

Лепешки отвалились при перестилании той же ночью, а мешочек еще пару суток добросовестно подкладывали сестры других смен.

К исходу третьих суток количество норадреналина, вводимого Ведерникову, уменьшилось вдвое. К концу недели после двадцати с лишним кубов за сутки он держал давление всего на полутора-двух. Вскоре норадреналин заменили более слабым алупентом. Еще через несколько дней прессорные амины отменили вовсе. Затем стал расти гемоглобин. Но самое удивительное происходило с раной. Сначала исчез густой зеленый гной, которым Ведерников просто истекал. Затем довольно скоро пропал этот жуткий запах, из-за которого мы старались не класть на эту половину блока больных в сознании. А рана стала так быстро затягиваться, будто у пушкинского Руслана, которого окропили мертвой водой. И вот Виталик задышал сам, без аппарата.

Мазурок замкнулся и никак происходящее не комментировал. И я его понимал. Нет более суеверного человека, чем реаниматолог, у которого безнадежный пациент вдруг пошел на поправку. Еще я догадывался, что такой человек, как Юрий Владимирович, отказывается поверить в то, что никак не объяснить, не замерить.

К слову сказать, то время было богато на всякие дремучие методики и панацеи.

Народ опрометью кинулся исцеляться от всех болезней разом, и обсуждение многочисленных способов этих исцелений занимало столько же места в светских беседах, сколько футбол, хоккей и фигурное катание, вместе взятые.

Не успела закончиться всесоюзная истерика по облепихе, как все кинулись доставать мумиё. После мумиё настала короткая эпоха живой и мертвой воды. Потом приключилось нашествие экстрасенсов. Женщина по имени Джуна видела всех насквозь. Ей в затылок уже дышали Чумак с Кашпировским и прочие жулики.

Короче говоря, такого добра хватало, и мы знали цену всему этому шарлатанству. Признать, что какой-то мешочек с бесполезным сеном и дурацкие смоляные нашлепки могут в короткие сроки изменить течение болезни, которую не смогли одолеть ни самые современные антибиотики, ни постоянные инфузии разнообразных препаратов, ни новенький, только что купленный за валюту аппарат ИВЛ, ни круглосуточный и качественный уход, ни многочисленные врачи от профессоров до интернов, мы просто не могли. И поэтому старались происходящее с Ведерниковым обсуждать только в аспекте цифровом. Давление такое-то, пульс такой-то, гемоглобин эдакий.

Лишь один человек ничуть не удивлялся этим поразительным метаморфозам, и, разумеется, это была мама Виталика. Ее интересовали сугубо практические вещи, а именно — насколько можно расширять меню в передачах и когда же приносить тапочки.

Ведерникова решили держать в реанимации до избавления от трахеостомической трубки, в обычных отделениях не умеют за такими вещами ухаживать. Трубку планировали дернуть днями, а до этого момента он весело через нее свистел и вовсю пытался разговаривать.

И уже самые отъявленные скептики признавали, что все плохое позади, снимки и анализы были на загляденье, гемодинамика как у космонавта. Виталик лежал розовый, веселый и с большим интересом пялился в окно и на наших медсестер. Оставалось дождаться перевода, а перед этим хорошо бы не забыть дать отмашку маме насчет тапочек.

Я тогда еще подумал, что зря не заключил пари на весь аванс с половиной отделения. И пусть подобные действия идут вразрез со всеми этическими и прочими представлениями, но я, конечно, упустил возможность невероятного обогащения, так как ставить на то, что Виталик выживет, дураков не нашлось бы. Кстати, у нас в больнице было двое молодых травматологов — Щёткин и Матушевский, которые все время друг с другом спорили, бились об заклад. Например, как-то на дежурстве вдруг принялись бурно дискутировать, читает ли хоть кто-нибудь истории болезни, причем даже самые важные записи. В результате Матушевский, поставив на кон три бутылки коньяка, взял и в посмертном эпикризе накатал:

Выждали неделю, и действительно, никто на эту запись не обратил ни малейшего внимания, а Щёткину пришлось с зарплаты выставить три бутылки, пусть и дешевой болгарской «Плиски», но все равно.

Короче говоря, Ведерников лежал и готовился к отправке в отделение. О том, что тогда произошло в одну из ночей, накануне его перевода, я старался никому не рассказывать.

Удивительное дело, но в нашей больнице не было санитаров. То есть санитарские ставки имелись, а вот санитары работали только в морге. Для такой огромной клиники требовалась целая орава санитаров, красавицу-больницу открывали спешно, с помпой, штат набрать не успели. Поэтому было решено санитарскую работу временно спихнуть на медсестер, благо в большинстве своем они приехали в Москву из глухой провинции и были девушками работящими и покладистыми.

Годы шли, но ничего не менялось. Никаких санитаров так и не появилось, многие медсестры из первого набора нашли себе работу полегче, но те, кто пришел за ними, все так же половину своего рабочего времени проводили в качестве поломоек за какие-то сущие копейки, жалкие проценты от санитарской ставки.

Сколько раз, когда я драил полы и стены, возил каталки с мертвецами, умывал и перестилал больных, таскал судна, я думал: какое бы потрясающее открытие сделали мои домашние, если бы они застали меня за этим занятием. Я даже посуду за собой дома мыл без энтузиазма, а тут такое вытворял, что самому вспоминать удивительно.

Тут надо с прискорбием признать, что количество у меня так и не переросло качество. Как я ни старался, у большинства уборка получалась куда лучше.

Но в ту ночь я захотел доказать всем, а прежде всего самому себе, что я и убраться смогу не хуже прочих. И добился такого великолепия, какое у меня до этого не получалось и близко. Я намыл все тумбочки, все кровати, все аппараты, все мониторы, все шкафы. Я поменял во всех емкостях растворы. Я натер все многочисленные металлические поверхности смесью нашатыря и перекиси, и все сверкало и переливалось, как увиденные много позже витрины знаменитых часовых магазинов города Цюриха. А пол я вымыл трижды и уже в финале в самых дальних и малодоступных углах протер его белоснежной, смоченной в воде пеленкой, которая осталась такой же девственно-чистой. Это был мой триумф.

Понимая всю зыбкость мною сотворенного, я решил зафиксировать свое достижение. А то еще привезут бедолагу, как это водится, в ночи, всего в крови, бензине и рвоте — и прощай мой сверкающий чертог. Поэтому я сбегал в соседний первый блок и призвал в свидетельницы медсестру Инну Жукову. У Инны Жуковой была длинная коса толщиной в руку, тяжелые роговые очки, она занималась большим теннисом и собиралась летом поступать в институт.

— Инка! — сказал я ей. — Злые языки утверждают, что я халтурно убираюсь. Должен тебе сообщить, что все это гнусная клевета. Пойдем, посмотришь, какую красоту я навел, и будешь еще всем про это рассказывать.

Как подобает джентльмену, я первой пропустил ее в свой блок, и лишь она сделала первый шаг, как тут же запнулась, застыла на пороге, не двигаясь с места. Сначала мне померещилось, что ее поразила невероятная красота, мною наведенная, но достаточно быстро я сообразил, что дело в чем-то другом. Инна Жукова явно смотрела в одну точку, и очки ее медленно поднимались на лоб.

Когда я ее все-таки отпихнул и влетел в блок, то мне бросилась в глаза пустота двух дальних коек. Первый больной, с панкреатитом и в алкогольном делирии, обнаружился немедленно. Он лежал на полу, привалившись к тумбочке, недовольно мычал что-то матерное, а одна рука его оставалась фиксированной к кровати специальной вязкой из эластичного бинта. Он все сутки напролет собирался сбегать в винный, вот, значит, и сподобился. А то, что на соседней койке не оказалось Виталика Ведерникова, было гораздо хуже. И увидел я его далеко не сразу. Он умудрился так ловко закатиться за хромированную финскую кровать, что полностью под ней скрылся.

Нет, конечно, наши больные периодически устраивают что-то подобное, но так вот, чтоб двое решили одновременно прогуляться, не сговариваясь, да еще всего за минуту моего отсутствия, такого еще не бывало.

Когда я подлетел, Ведерников лежал на животе, с мертвым черным лицом, конец его трахеостомической трубки упирался в пол, перекрывая доступ воздуха. Твою мать! Откуда только силы взялись! Секунды не прошло, а я уже и перевернуть его успел, и поднять, и бросить на койку, и включить и подсоединить аппарат ИВЛ. За эти мгновения в голове моей пронеслись хмурый доктор Мазурок, мама Виталика с тапочками и размытый образ неизвестной мне старушки-травницы с огрызком карандаша.

И только одна мысль крутилась в моей башке: «Как я буду объяснять его смерть, как???»

Но тут мне удалось разглядеть пульсовую волну на сонных, да и на локтевой пульс был хорошего наполнения, а уже спустя минуту Виталик явно порозовел, раздышался, пришел в себя и даже мне подмигнул. — Ах ты, сволочь! — злобно прошипел я, нарушая все деонтологические нормы, и поднес к его носу кулак. — Куда тебя еще черт понес? Дать бы тебе сейчас хорошенько!

Давным-давно дядя моего одноклассника Вовки решил стать владельцем автомобиля. Во всем себе отказывая, за несколько лет он накопил приличную сумму, присовокупил деньги от проданного дома в деревне, еще немного одолжил, дождался очереди и наконец приобрел «Москвич-412». С этой минуты он получил возможность осуществить то, о чем всегда мечтал. А именно ездить куда глаза глядят, выбираясь из Москвы в пятницу рано утром и возвращаясь поздним вечером воскресенья. Главное — ему хотелось мир посмотреть, а заодно найти то особенное место, куда потом всегда станет тянуть и так приятно будет возвращаться. Дороги в то время были пустые, бензин копеечный, страна большая.

Однажды в середине лета, погнав своего железного коня на юг, он миновал Коломну, въехал в Рязань, немного отдохнул, отобедал и отправился дальше.

Дорога летела под колеса, справа и слева мелькали поля и степи. Река Ока то показывалась, то исчезала за рядами кукурузы и подсолнухов, потом асфальт кончился, началась грунтовка, затем и она пропала, осталась едва заметная колея, которая спустя час вывела к сосновому бору и шлагбауму перед ним. Вовкин дядя решил не останавливаться. Будто почувствовав что-то, он отважно объехал шлагбаум и двинул вперед по широкой тропинке. И точно. Лес быстро расступился, открылся луг, а за ним берег реки. Машина въехала в густую траву и остановилась.

Красота, открывшаяся взору, была такая, что Вовкин дядя сразу же понял: он нашел тот самый заветный уголок, где не столько покупаться да порыбачить, сколько душой отдохнуть и глаз порадовать.

Уже через неделю он появился здесь, основательно подготовившись, с палаткой, удочками, как нельзя кстати и отпуск подоспел. Оказалось, что место это — охранная зона заповедника, но Вовкин дядя недаром был человеком компанейским, он моментально подружился с директором, клятвенно заверив, что не станет заниматься ни браконьерством, ни поджогом леса, ни прочими безобразиями.

Вернувшись в Москву, он так расписывал проведенные там три недели, что на следующее лето с ним отправились уже и Вовкин отец с матерью, прихватив маленького Вовку. Больше и у них не возникало вопросов, где проводить отпуск.

Одна моя знакомая еще в начале 70-х, обучаясь на младших курсах Первого меда, устроилась ночной лаборанткой в отделение морфологии на базе Боткинской больницы. По сути, она там ничего не делала, лишь вела какой-то журнал да иногда отвечала на телефонные звонки. Короче говоря, не работа, а мечта любого студента. И как-то раз, в канун Нового года, на одном из семинаров по анатомии она про эту свою синекуру проболталась преподавателю. Тот мгновенно сделал охотничью стойку, так как писал объемный труд по анатомии новорожденных.

— Слушай, да ведь ваше отделение при морге Боткинской? Мне бы пару детских трупиков с возвратом, на день, максимум на два! Сделай доброе дело, и я тебе гарантирую, что в этом семестре проблем у тебя с зачетами не будет.

А надо знать нашу кафедру анатомии. Тут за зачет не то что пару трупиков, весь морг Боткинской с секционными столами притащишь.

И вот девушка на следующем дежурстве, еще с вечера, за пол-литра договорилась с санитаром морга, забежала туда ранним утром, завернула трупики в больничные зеленые пеленки, сложила в красивую хозяйственную кожаную сумку, купленную по случаю в индийском магазине «Ганга», и отправилась в институт.

На Ленинградском проспекте мела поземка, за ночь подморозило, стоять в куцем пальтишке было холодно, но нужный ей троллейбус маршрута № 12 появился буквально сразу. Полчаса не пройдет, как она уже будет в анатомичке на Моховой.

В салоне было тепло, гудел и щелкал электродвигатель, фонарные столбы монотонно проплывали за окном, через какое-то время она прикрыла глаза.

— Девушка, девушка! — тряс ее за плечо водитель. — Просыпайтесь, конечная!

То, что сумка осталась в троллейбусе, она вспомнила только под конец лекции.

— Идиотка!!! — истошно орал преподаватель и бился головой об стол, отчего всякий раз подскакивал тяжелый микроскоп. — Ты хоть понимаешь, что с нами сделают? Понимаешь, что всех посадят??? Тебя так точно! Представляешь, что начнется в Москве, когда эту сумку найдут?

Он взъерошил волосы, закурил сигарету, причем с фильтра, жадно затянулся, закашлялся и на полминуты затих. Потом подскочил к соседнему столу, вставил в пишущую машинку бланк кафедры и резво отстучал текст, согласно которому Первый медицинский институт запрашивал материал для морфологического исследования у Боткинской больницы.

— Так, двоечница! Слушай меня! Ноги в руки, беги в троллейбусный парк! — немного успокоившись, велел преподаватель. — И молись, чтобы в твоей сумке не рылись!

— Я тут сумку в двенадцатом троллейбусе забыла, — умирая от страха, пролепетала она в окошко диспетчера. — Часа три назад. Коричневую такую, кожаную.

— И что там, в сумке твоей? — зевнула сотрудница диспетчерской. — Документы, ценности есть?

— Нет там ничего! — держась из последних сил, чтобы не грохнуться в обморок, прошептала та… — Только грязное белье!

— Держи, Маша-растеряша! — Через секунду ей просунули в окошко сумку. — С наступающим!

Хорошие были времена.

Когда в фармацевтической компании, где я работал все последние годы, наступили тяжелые времена, ее покинуло большинство сотрудников. Часть сократили, а другие, понимая, куда все катится, ушли сами. И в четырехэтажном особняке, доставшемся конторе когда-то на халяву, из трех десятков человек нас осталось всего четверо. Я — скорее в роли зиц-председателя, чем генерального директора, — секретарь, системный администратор и бухгалтер.

Наш бухгалтер Таня была родом из Воркуты. Этот суровый город я знал исключительно по тем книгам, что описывали лагеря эпохи культа личности. Только при одном этом слове — «Воркута» — становилось зябко.

— Да ладно вам! — говорила мне Таня. — Нормальный город, жить можно!

И, на секунду задумавшись, добавляла:

— Ну, вообще там тоска! Лета толком нету, и все бухают!

Из Воркуты в Москву Таню перетащил ее любовник, которого она называла «ненаглядный». Как объясняла сама Таня, чтобы не искать новую бабу в незнакомом городе. Еще живя в Воркуте, ненаглядный продвинулся по управленческой линии, одним из первых вступил в «Единую Россию», тем самым показав себя человеком дальновидным. За верность партийному курсу его со временем сделали каким-то мелким столичным чиновником, что позволило ему приобрести пятикомнатную квартиру в Замоскворечье для своей семьи и однокомнатную для Тани в Жулебино.

Где он именно работает, Таня толком не знала, в каком-то департаменте, да и какая разница. К законной супруге ненаглядного она никакой ревности не испытывала, ее и так все устраивало.

— Смотрю я на него и понять не могу, — делилась она сокровенным, — знаете, вот он вроде русский, а живет как еврей!

И на мой немой вопрос охотно поясняла:

— Ни хрена не делает, а деньги просто лопатой гребет!

Когда некоторые особо любопытные сотрудницы интересовались, зачем ей работать при таком солидном покровителе, она хмурилась и качала головой:

— Ой, девки, чует мое сердце, не сегодня завтра отправят моего ненаглядного обратно в Воркуту. Только уже под конвоем.

И все понимающе кивали и даже немного жалели Таню за такую зыбкость положения.

Но время шло, ненаглядный как ни в чем не бывало продолжал трудиться в своем департаменте, и, судя по всему, та лопата, которой он, по словам Тани, греб деньжищи, нисколько не тупилась.

Во всяком случае, каждый в нашей конторе знал, что за короткое время он купил Тане золотые часики «Омега», маленький автомобильчик «Рено», оплатил водительские курсы и парковку на год вперед, а также без проволочек регулярно выдавал деньги на очередную пластическую операцию. Таня обожала себя кромсать.

Как только ей стало известно о моем врачебном прошлом, она тут же принялась одолевать меня вопросами усовершенствования того, что дала ей природа. Хотя, на мой взгляд, улучшать там было абсолютно нечего.

Таня была стройной голубоглазой блондинкой двадцати семи лет. Бог одарил ее высокой грудью и длинными ногами. Наряды она выбирала специально такие, чтобы всем демонстрировать идеальный живот с пирсингом, тонкую талию и округлые бедра. Можно было только удивляться, как такая красота явилась на свет в зоне вечной мерзлоты, при отсутствии витаминов.

Но сама Таня постоянно переживала из-за собственного несовершенства.

— Вы же небось полно врачей знаете? — бывало, спрашивала она. — Вот хочу себе ноги удлинить! Такая операция есть, когда кости перепиливают! Не знаете, где в Москве это лучше всего делают?

— Таня! Вы хоть представляете себе ход такой операции и, главное, возможные последствия? — начинал я ее увещевать. — Чтоб из-за нескольких сантиметров так рисковать?

— Кто не рискует, тот не пьет шампанского! — весело отвечала она. — Зато какие у меня ноги будут! Все подохнут от зависти.

— Ну да, — бормотал я, — подохнут. Особенно если это все ампутацией закончится.

Таня хохотала, слово «ампутация» ее очень забавляло.

Проходило время, и она снова принималась за свое.

— Как думаете, — ожидая, пока я подпишу платежки, советовалась Таня, разглядывая свое отражение в окне, — мне грудь на размер увеличить или на два?

— Я думаю, Татьяна Александровна, — со вздохом отвечал я, — что грудь у вас в самый раз. А потом, хирургия дело серьезное. А загноится все к черту или швы разъедутся? Будете в лучшем случае с силиконовыми протезами ходить. Посмотрите на Майкла Джексона, до чего он себя довел этими пластическими операциями!

— Вам бы только пугать! — как обычно, отмахивалась она. — Все делают, и ничего! Я еще знаете, что хочу? Чтоб мне ребра нижние пооткусывали, знаете, какая талия тонкая станет!

Был ли я для нее убедителен — не уверен, но во всяком случае при мне она не прибегала к радикальным мерам и ограничилась лишь тем, что изменила разрез глаз, поменяла форму носа и сделала пластику скул.

Еще ненаглядный финансировал поездки в разные жаркие страны, куда Таня отправлялась обычно под Новый год. Покровитель легко отпускал ее в эти поездки одну, у него была семья, ясно, что он боялся спалиться, прекрасно к тому же понимая: в случае чего такую, как Таня, все равно не удержишь. Страны эти Таня всегда путала, с географией у нее было сложно.

Как-то раз я решил отредактировать свои парижские фотографии, фирма наша к тому времени уже стремительно загибалась, поэтому свободного времени было полно. Когда Таня вошла в кабинет с очередной порцией документов на подпись, на мониторе моего компьютера красовалось фото, где я стою на залитом солнцем Марсовом поле, крохотный на фоне огромной Эйфелевой башни.

— Это вы где? — бросив взгляд на монитор, спросила Таня. — За границей?

Я повернулся и внимательно на нее посмотрел. Мне казалось, что из-за этой башни Париж невозможно спутать ни с каким другим местом.

— Да нет, Таня, бог с вами! — сказал я, не отрывая от нее взгляда. — Какая заграница! Это я в Серпухове!

Таня снова посмотрела на фотографию, на этот раз внимательнее.

— Так я вам и поверила! — Она фамильярно ткнула меня локтем в плечо. — Я ведь вижу, что это не Серпухов!

— Да??? Неужели? — Мне уже самому стало интересно. — А что же это, по-вашему?

Я любезно развернул монитор, чтобы Тане стало лучше видно.

— Ну-ка, ну-ка, — прищурившись, она стала вглядываться в изображение, — что-то знакомое!

Я вытаращил глаза и задержал дыхание. Таня изучала фотографию как-то уж слишком долго. Пауза явно затягивалась. Но через полминуты она произнесла, хоть и неуверенно:

— Париж?

Я с огромным облегчением выдохнул. Таня, посмотрев на меня, расценила это по-своему.

— Да ладно вам! — Она немного рассердилась. — Сама знаю, что не Париж!

Таня часто заморгала, тем самым показывая невероятную сосредоточенность, и снова принялась за изучение фотографии. Открыв рот, я смотрел на нее в восхищении.

— Все!!! Я поняла, поняла, где это!!! — завопила она, когда я потерял уже всякую надежду, и даже подпрыгнула от радости. — Это Лондон!!! Лондон!!! Я по автобусу узнала!!!

Между мной и Эйфелевой башней на фотографии едва можно было разглядеть вдали красный двухэтажный экскурсионный автобус.

— Ну слава богу, Татьяна Александровна! — изо всех сил пытаясь сдержаться, сказал я. — Теперь я спокоен! Если вас в Лондон занесет нелегкая — точно не заблудитесь! Там это место отовсюду видно.

— Ага! Значит, все-таки сомневались во мне! — повторно ткнула она меня локотком. — Эх, вы!

Она собрала со стола подписанные бумажки и отправилась на выход.

— Меня не проведешь! Я Лондон знаю! — погрозила она мне пальчиком уже в дверях. — А вам бы все подкалывать!

Ближе к январю Таня решила со мной посоветоваться по поводу маршрута. Куда бы рвануть, но чтоб не повторяться. Мне стоило немалого труда выяснить, что она уже была в Таиланде, в Эмиратах, в Египте и на острове Цейлон.

Европа была безоговорочно отвергнута из-за риска провести все дни под пакостным холодным дождем, тем более Таня сразу оговорилась, что рассматривает исключительно пляжный вариант, не зря на распродаже в конце лета она приобрела три новых откровенных купальника. Я тоже согласился, что в этой слякотной Европе себя не покажешь.

В результате из всех возможных вариантов мы остановились на Гоа и Доминиканской Республике. И если жизнь на Гоа я представлял себе исключительно по отзывам в интернете на туристических форумах, то в Доминиканской Республике, куда в итоге решила ехать Таня, мне довелось побывать самому лет за пять до этого. И я тут же принялся вспоминать ту поездку.

Тогда один фармацевтический гигант задумал свозить своих постоянных партнеров в очередное хорошее место. Официально это называлось учебой, типа «Новые тенденции рынка безрецептурных препаратов», что на деле обычно означало: пляж, выпивка, флирт и танцы до упаду.

Сначала я никуда не собирался, конец года, начиналась бестолковая предпраздничная суета, настроения не было никакого. Но в один из вечеров по пути домой я вдруг живо представил себе, что под ногами через две недели будет не грязная холодная жижа, а белоснежный теплый песочек. Кроме того, коль скоро я уже побывал в Кадисе, было бы здорово посетить остров Эспаньола, то есть повторить маршрут Колумба. Я всегда любил закольцованный сюжет. И когда на следующий день мне снова позвонили, уговаривая ехать, я, недолго думая, согласился.

Самолет был битком. Мне досталось место в хвосте у окошка. Рядом со мной разместились две дамы габаритов столь внушительных, что, пока они усаживались, воздушный лайнер заметно покачивался.

Быстро выяснилось, что старенький ИЛ-62, зафрахтованный у МЧС, был совершенно не приспособлен для перевозки такой оравы и на столь дальнее расстояние. Главное, он был ужасно тесным. Я думаю, в этом самолете пассажирских мест было раза в два больше, чем положено по стандарту. Между мной и креслом впереди нельзя было втиснуть и спичечного коробка, а огромная дама, сидевшая рядом, мало того что приплюснула меня к борту, выгнув по дуге фюзеляжа, так еще вогнала свой локоть мне в левый бок, отчего все мои органы сместились вправо и стало трудно дышать. Я ощущал себя спеленутой египетской мумией, зачем-то отправленной в длительный полет.

Не успел самолет оторваться от земли, как представители приглашающей стороны, пройдя по проходу, заботливо вручили каждому по бутылке виски, никого не пропустив. Было предложено отметить всеобщее знакомство и начало путешествия. Я с немалым трудом вытащил книгу, заранее засунутую в карман переднего кресла. Полет предстоял долгий, книга была толстая. Часы показывали восемь утра, виски не хотелось совсем, к тому же в такой тесноте мне понадобился бы помощник, заливающий его в рот. Я протиснул бутылку куда-то в ноги, раскрыл книгу и попытался читать. А вокруг меня уже принялись праздновать.

Из разных концов самолета долетали тосты, поражавшие своим изяществом.

Сначала пили за хозяев:

— Выпьем за наш дорогой фармацевтический гигант!

— Спасибо сопровождающим, сотрудникам нашего дорогого фармацевтического гиганта!

— Дай бог процветания нашему дорогому фармацевтическому гиганту!

Потом пили вообще за аптечный бизнес:

— Чтоб прибыль наша росла, а расходы падали!

— Чтоб налоговики обходили стороной, а откаты не пролетали мимо!

— За бизнес и секс, что в переводе означает: за успехи в работе и личной жизни!

Затем пожелания переместились в чувственную плоскость:

— За прекрасных дам!

Кто-то завопил, что за дам обязательно пьют стоя. Сделать это было трудно, и многие решили не вставать, но чей-то громкий голос, перекрывая все прочие звуки, объявил, что кто не встанет, тот голубой. Началась дикая паника и свалка, мужики выдирались из своих тесных кресел, причиняя невероятные страдания и неудобства как себе, так и соседкам, то есть прекрасным дамам, лишь бы их ни в чем таком не заподозрили. Самолет при этом сдержанно вибрировал и опасно кренился на левое крыло.

Чтоб два раза не вставать, буквально через минуту был провозглашен еще один тост:

— За жен и любовниц, чтобы они никогда не пересеклись!

Это было встречено таким дружным хохотом, что подбодренные активисты стали соревноваться, чей тост вызовет самую бурную реакцию. Тосты были как в стихах, так и в прозе.

— Я поднимаю бокал за любовь! Нагрянет внезапно — и деньги готовь!

— За то, чтобы кусты всегда были густыми и мягкими!

— Чтобы нам самим ходить в аптеку исключительно за презервативами!

Победителем, судя по всему, был признан тост:

— Чтобы Света светила, Катя катила, Люба любила и Даша… просто молодец!

Соседка моя, услышав это, страшно развеселилась и во время припадка смеха, оглушительно повизгивая, врезала мне локтем с такой силой, что лишь чудом я избежал разрыва селезенки.

К тому времени языки у многих стали заметно заплетаться, ноги уже явно не держали. В общем, это было неудивительно, пили не закусывая, за пару часов опустошив не только те бутылки, что были выданы в начале полета, но и изрядный запас, приобретенный в Duty Free аэропорта Домодедово.

Поэтому, когда кто-то неугомонный предложил, несколько повторяясь: «Всех, кто когда-либо любил, прошу встать!!!» — это уже никто не поддержал, да его и самого хватило лишь на то, чтобы поднять над головой руку с пластиковым стаканчиком, не покидая кресла.

И только я снова приладился почитать, как все стали хором петь песни.

Сначала грянули сакральное «Из-за острова на стрежень». Затем «Ой, цветет калина». Почти без перерыва «Вот кто-то с горочки спустился». Строки «Парня полюбила на свою беду» и «На нем защитна гимнастерка, она с ума меня сведет» с огромным воодушевлением пели представители обоих полов, причем мужики намного вдохновеннее.

По мере того как иссякал репертуар взрослый, исполнители стали подключать песни юношеские, подростковые и даже детские. Были исполнены «Когда уйдем со школьного двора», «Крылатые качели», «Если с другом вышел в путь».

Во время хорового пения «Голубого вагона» парень на несколько рядов впереди, заранее где-то переодевшийся в шорты и гавайскую рубаху, вскочил на кресло и, воздев руки вверх, начал хлопать в ладоши и так отчаянно крутить головой, что я бы не удивился, если бы она у него оторвалась и укатилась в проход.

Эта песня отняла остаток сил, народ кто повалился спать, кто отправился в туалет. Я сидел и развлекал себя мыслью, что, начнись у меня диарея, со своего места мне не выбраться. Даже если суметь форсировать храпящих моих соседок, проблемы это не решило бы: в каждый туалет выстроилась очередь человек по сорок. Угнетающее действие алкоголя на выработку вазопрессина не заставило себя ждать.

Тут мужику через проход стало явно плохо. Он держался за живот, морщился и стонал от боли. Сочувствующие стали требовать стюардессу, но та, как истинный представитель МЧС, откровенно не торопилась появиться по столь пустяковому поводу. Спустя какое-то время к его креслу сумела пробиться Яна, мой знакомый менеджер из фармацевтического гиганта. Яна в прошлом была хорошим анестезиологом, и мы начали с ней переговариваться через моих спящих соседок, устроив таким образом импровизированный консилиум на высоте десяти тысяч метров.

Толком осмотреть беднягу не представлялось возможным, из-за этой давки в туалет его невозможно было уложить в проход, чтоб пропальпировать живот, но вид и жалобы страдальца говорили о том, что у нашего пациента либо острый панкреатит, либо желчная колика. Ну а чему удивляться, если с утра пораньше заливать в себя ханку литрами.

Яна отправилась за аптечкой, вернувшись, вернее сказать, протиснувшись сквозь толпу в проходе, минут через десять. В укладке — недаром ее собирал все тот же фармацевтический гигант, — на счастье, оказалась но-шпа в ампулах, четыре куба которой Яна вогнала мужику в мышцы плеча. В таких условиях спускать с него портки она не решилась, да и правильно. Еще Яна дала ему выпить омез, погладила по руке, успокоила, и тот быстро пошел на поправку, во всяком случае, перестал корчиться, а через четверть часа и вовсе заснул. Вот она, сила доброго слова.

Я снова раскрыл книгу и даже немного продвинулся в чтении, как тут стали разносить еду. Закуска эта очевидно запоздала, но, к моему удивлению, большинство из тех, кто стоял в туалет, бросили эту очередь и вернулись на свои места.

У меня давно затекло все тело, я не чувствовал ног, и все мысли были только о предстоящей посадке в Ирландии. До благословенного Шеннона, где нас обещали выпустить на пару часов в здание аэропорта, было уже недалеко.

Когда из-за облаков показались сочные, зеленые поля Ирландии, я едва не прослезился от счастья. Клянусь, мне померещились толстые красивые зайцы в этой изумрудной траве. И пока самолет катил по бетонной полосе, я уже воображал, как буду шагать по мраморному полу аэропорта, разминая затекшие члены, как зайду в нормальный красивый туалет, где четверть часа буду стоять у рукомойника, с наслаждением плескать себе в лицо холодной водой, фыркать, чистить зубы, а потом конечно же отправлюсь пить настоящий «Гиннесс» и расскажу об этом сыну Роме, который наверняка это оценит! Да, и обязательно куплю себе и всем своим домашним по футболке зеленого цвета на память об этой прекрасной стране и этих спасительных минутах или даже часах.

Нас не выпустили.

То ли экипаж решил денежки зажать, то ли организаторы — сэкономить, но для того, чтоб нас выпустили, нужно было заплатить какой-то сбор. Никто этого не сделал, видимо, решили — сядем, авось прокатит. Халява с ирландцами не прокатила, и все остались в самолете.

И те четырехчасовые мучения до Шеннона показались сущим раем. Выяснилось, что в стоящем без движения самолете находиться просто невозможно. Сначала смолкли двигатели, затем в салоне погас свет, а спустя минуту отключилась вентиляция. И наш ИЛ-62 тотчас превратился в душегубку.

Жара была как в Сахаре, в спертом воздухе, полном миазмов и перегара, казалось, совсем нет кислорода, и только пассажиры первых рядов еще как-то могли дышать. Экипаж упросили открыть дверь наружу, и к этим счастливчикам залетал спасительный ветерок.

Нас держали так пять часов. Уже через двадцать минут мне хотелось только одного — очутиться дома, выйти на балкон и жадно вдыхать этот чудесный декабрьский воздух, с запахом автомобильных выхлопов, такой родной, такой умопомрачительно бодрящий. Пошла она к черту, эта Доминикана, со своей жарой, солнцем, пляжами. Пошел он к черту, этот фармацевтический гигант, при своих миллиардах пожалевший каких-то копеек на нормальный самолет. Пошел он к черту, этот экипаж МЧС, начиная от капитана корабля, который не может договориться со службами аэропорта, кончая хамками стюардессами и хамами стюардами. И конечно же пошли к черту все эти мои попутчики, директора и топ-менеджеры аптечных сетей. Что с ними со всеми случается, когда они сбиваются в кучу? Почему им необходимо сразу же надраться и всю дорогу вести себя как полные кретины?

Каким-то чудом мне удалось растолкать и поднять моих храпящих соседок и вылезти наконец в проход. Кое-как наладив кровообращение в уже омертвевших конечностях, я отстоял гигантскую, вдоль всего самолета, очередь в туалет, захватив зубную щетку, но оказалось, что там нет воды. Затем занял такую же очередь в противоположный конец, протиснулся к открытой двери и немного подышал свежим ирландским ветром. Изголодавшийся по кислороду мозг тут же воспрял, и мысли стали не такими черными. А когда Яна угостила меня мандаринкой, мне и подавно все стало казаться милым и симпатичным.

Но вот двигатели взвыли, свет загорелся, вентиляция заработала, и мы покинули этот негостеприимный северный остров, взяв курс на остров южный.

Нам оставалось покрыть еще без малого каких-то семь тысяч километров.

Этот отрезок пути на удивление прошел безо всяких приключений, народ в большинстве своем дремал, было совсем тихо, настолько, что было слышно, как старенький лайнер над центром Атлантики подозрительно громко скрипит своим изрядно поизносившимся телом. В какие-то моменты казалось, еще немного — и он медленно развалится на части. Но ни у кого не было на этот счет беспокойства, все достигли какого-то странного умиротворения, в том числе и я.

Аэропорт Санто-Доминго встретил нас сотнями улыбающихся и смеющихся лиц. Там все были очень веселыми. Таможенники, пограничники, встречающие демонстрировали белоснежные зубы, красивые глаза и хорошее настроение. Они подмигивали нам и приплясывали.

И хотя дорога до противоположной части острова была долгой, многочасовой и ехали мы с черепашьей скоростью среди людей на мотороллерах, которые почему-то все время катили по нашей полосе, причем нам навстречу, все это казалось сущим раем по сравнению с тем самолетом, где мы провели шестнадцать часов. Автобусы были большие, современные, с кондиционерами, каждому выдали по паре бутылок воды, в таких условиях можно было спокойно колесить себе месяц-другой.

Проехав весь остров поперек, мы добрались до нашего Баваро, где нас встретили служащие отеля с коктейлями, отобрали у нас багаж, наклеили на него ленточки, выдали номерки, пообещав молниеносную доставку. И в несколько этапов развезли по бунгало на маленьких поездах, какие раньше ездили по территории ВДНХ.

Номер в бунгало был большой, можно сказать — огромный. Кроме того, там была вместительная терраса, и я пожалел, что бросил курить. Уж больно соблазнительно было, развалясь в плетеном кресле на этой террасе, пыхтеть сигарой и обводить взором окрестности. Хотя в тот момент стояла черная-пречерная тропическая ночь и в метре ничего не было видно, только звезды на небе светили необычно ярко.

Очень скоро я понял, что зря связался с этой дурацкой доставкой. Мне ведь ничего не стоило захватить сумку с собой, сдался мне этот сервис. Я решил не ложиться. Лучше немного потерпеть, чем тебя растолкают среди ночи, к тому же в багаже были все туалетные принадлежности. Доставка затянулась на пять часов. За это время я успел посмотреть фильм «Матрица» на испанском, «Зеленую милю» на французском, «Спасти рядового Райана» на китайском. Веселые карибские парни привезли мою несчастную сумку, когда уже занимался рассвет. Я забылся рваным сном на полтора часа, а когда проснулся и обошел бунгало, то вдруг увидел океан.

Доминикана оказалась просто рекламным роликом шоколадки «Баунти». Белоснежный песок, бирюзовая вода и пальмы, склоненные будто в истоме. Я валялся на пляже, бултыхался в океане, пил коктейли и ел лобстеров.

Русских было полно — как из России, так и из Америки. Эти разговаривали очень смешно, я обожал их подслушивать. Хотя «подслушивать» не совсем правильное слово в отношении тех, кто вечно орал на весь пляж:

— Рая, Рая! Чего ты так быстро вылезла? Иди обратно! Это же море! Я тебе говорю, что это море! Там же минералы! Минералы! Они полезные! Иди еще окунись! Иди, не спорь с мамой! Рая, если мама говорит «надо», значит, надо!

— Яша! Ты еще куда собрался? Куда?? Спать??? Поглядите на него! Он спать собрался! Он лучше места не придумал, как здесь спать! Яша, ты что, забыл? У нас же all inclusive! Сейчас Рая окунется, и мы все пойдем кушать! Что значит — не хочу? Вот почему ты дома всегда хочешь, а тут нет? Нет, почему, я не понимаю? Я все понимаю, Яша! Ты просто решил рвать мине сэрдце!

Территория отеля была огромная, покидать ее без нужды было совсем необязательно. Лишь однажды Яна упросила меня отправиться на шопинг в район лавочек, что находился в деревушке неподалеку. Как только мы приблизились к небольшой площади, где расположились магазинчики с наивной гаитянской живописью, сигарами, ромом и кофе, то есть всем тем, чем так славится эта далекая карибская земля, как все торговцы, завидев Яну, побросали свои прилавки и принялись наперебой голосить:

— Наташа, Наташа!

Яна, симпатичная блондинка с сине-зелеными глазами, очень похожая на Кэмерон Диас, невероятно оживилась. Пользуясь этим, ближайший же торговец затащил нас в свою лавочку, где я из вежливости купил пакет кофе, а он мне за это повесил на шею кулон в виде деревянной черепашки. От приобретения сигар и рома я отказался наотрез. И можно было бы уже смело возвращаться в отель, но на выходе нас уже поджидали остальные, на этот раз с криками не только «Наташа, Наташа!», обращенными к Яне, но и Suiza, suizo![2], обращенными ко мне. Их вводила в заблуждение красная футболка с белым крестом, купленная мною на вокзале Базеля.

Каждый норовил принудить нас к посещению своей торговой точки, хотя ассортимент там был как под копирку, а Яна, которую охватил особый охотничий азарт, упрямо искала подарок для дочери, тратя в каждой лавке непозволительно много времени.

Число торговцев, да и просто любопытных, поджидавших нас на выходе, раз от раза росло, причем темпами весьма заметными. Мы продолжали оставаться там единственными покупателями. А Яна впала в особое оцепенение, транс шопоголика.

После очередного долгого и бессмысленного осмотра полок с ромом и сигарами, выйдя на улицу, мы обнаружили себя уже в густой толпе. С каждой минутой люди все прибывали как на своих двоих, так и на тарахтящих мотороллерах. Новенькие живо интересовались, в чем дело, почему вдруг такая толпа и давка, а им, видимо, объясняли, что здесь какой-то ненормальный швейцарец ходит со своей бабой уже три часа по кругу, сам ничего не покупает, но уходить не собирается, а что хочет — непонятно, на испанском знает лишь три слова, и понять его нету никакой возможности.

Тогда очередной подъехавший парень достаточно бесцеремонно потянул меня за рукав футболки, подмигнул и начал усиленно заводить глаза, указывая на заднее сиденье и призывно хлопая по нему:

— Сеньор, чикитас, чикитас!

— Что он хочет, как думаете? — спросила Яна, на секунду очнувшись.

— Яночка, он хочет меня к шлюхам отвезти!

— С чего это вдруг? — удивилась она.

— А с того, Яночка, что никто не понимает, с какой целью мы столько времени тут толкаемся. Скоро нам начнут наркоту впаривать, ждать недолго.

Яна посмотрела на меня с явным недоумением, пожала плечами и отправилась в следующий магазинчик. Я понуро последовал за ней. Когда мы оттуда вышли, была полная темнота. В этих широтах ночь наступает сразу, без прелюдий.

Нас встретил гул возбужденных голосов, треск мотороллеров, во мраке сверкали зубы и белки глаз. Наверное, сюда сбежалось все мужское население побережья.

— Мне кажется, Яна, — сказал я максимально равнодушным тоном, — что пора возвращаться в отель.

— А мне знаете, что кажется? — насмешливо произнесла она. — Мне кажется, что вы боитесь!

Мы стояли, окруженные плотным кольцом разгоряченных чернокожих мужиков. Яна, не обращая на них внимания, смотрела на меня критически, а все тянули к нам руки, и улыбки их вдруг разом погасли, как и солнце.

— Конечно боюсь! — легко согласился я. — И даже не за нас с вами, а за вашу дочь-школьницу!

— Да с чего это вдруг, — с возмущением воскликнула Яна, — вам за нее бояться???

— Да с того, что это не ГУМ и не ЦУМ! — вздохнул я, обведя глазами пространство. — В Доминиканской Республике, Яночка, если вы не знали, высокий уровень преступности. И каждый год одиноких туристов тут грабят, а иногда и убивают. И не стоит тут более задерживаться, если не хотите в этом убедиться лично.

И только Яна собралась на это фыркнуть, как очередной парень на мотороллере, подъехав ко мне вплотную и оттеснив остальных, лишь на секунду отвел в сторону полу своей легкой куртки, но этого было достаточно, чтоб увидеть в свете витрин висящие там пакетики с порошком.

— А этот что хочет? — с интересом спросила Яна.

— А вот этот как раз наркотики предлагает, Яночка, — сказал я и решительно взял ее за руку. — Идемте, а то уже начнут перед лицом ножом махать.

Именно в этот момент другой, только пеший, как раз выхватил из-за спины мачете и принялся тыкать им в сторону конкурента на мотороллере. Он что-то орал со скоростью пулемета, а тот, не будь дураком, мгновенно достал свой тесак и, отъехав на безопасное расстояние, стал вопить, что он думает о своем визави. Все тут же отвлеклись и начали темпераментно, как на футбольном матче, комментировать ситуацию.

Пользуясь этой заминкой, я выволок Яну из толпы и устремился на шоссе. По счастью, она не стала артачиться, смиренно последовав за мной, мы так и шли по дороге, преследуемые галдящими возбужденными людьми и тарахтящими мотороллерами. Одной рукой я тащил Яну, а другой бережно прижимал к груди пакет с кофе. В отель мы с ней удачно успели к ужину.

Где-то день на третий или четвертый моим заботам поручили супругу одного важного чиновника.

— Очень вас прошу, — сказала Яна, — вы как-то умеете с такими разговаривать. А то она с самого начала ходит мрачнее тучи, а мы от ее мужа все страшно зависим.

Зависят они! Хотел было сказать, что этот муж-чиновник только за один такой авиаперелет должен навсегда лишить их контору лицензии, да передумал.

Вместо этого я произнес:

— Конечно, Яночка, какой разговор! Поговорю, мне не трудно. Она какая хоть, молодая, старая?

— Ну, такая, — немного замялась Яна, — не молодая. Короче, в возрасте.

— О! Мой любимый вариант! — вполне искренне сказал я. — Жду не дождусь!

На следующее утро часть нашей группы отправилась на юг острова, осматривать Карибское побережье. Яна все так удачно подстроила, что в автобусе мое место как бы случайно оказалось рядом с той самой женой чиновника.

Я принялся исподтишка ее разглядывать. Ну что сказать, женщина как женщина, действительно чересчур серьезная, чтобы не сказать хмурая. Но может, все дело в том, что с ней никто тут не общается, она одна, без мужа, без приятельницы. А сотрудники гиганта ее побаиваются, вот она и извелась в одиночестве, будешь тут хмурой. Надо бы ее развеселить, но как?

Автобус остановился на светофоре рядом с небольшим прилавком. Помимо фруктов и овощей там стояли бутылки с «Мамахуаной», местным снадобьем от всех болезней, афродизиаком, которому местные приписывали действие, не уступающее виагре. Про эту «Мамахуану» нам уже прожужжали все уши, и половина наших теток уже купила по паре бутылок в подарок мужьям.

— Я вам так скажу! — начал я вместо приветствия. — Эта «Мамахуана» — просто обман трудящихся. Лично мне — как мертвому припарки!

Женщина повернулась, уставилась на меня и вдруг расхохоталась.

— Зинаида, — представилась она, протянув руку.

— Алексей! — сообщил я, ответив рукопожатием.

— А вы, Алексей, кем будете? — спросила она с большим интересом. — Провизором, фармацевтом?

— Да боже упаси! — Я даже перекрестился. — А то вы не знаете, Зинаида, что чудней мужиков, чем провизоры и фармацевты, просто не сыскать!

Она снова рассмеялась.

— Я, Зинаида, по образованию врач, по специальности урогинеколог. Но последние годы работаю в одной фармацевтической компании.

Это всегда был беспроигрышный вариант — сказать про урогинеколога.

— А что, разве урогинекологам тоже несладко приходилось? — сочувственно поинтересовалась она. — Что, пришлось практику бросить?

— Всем тогда было несладко, — вздохнул я. — Но главное, Зинаида, что на этой работе — ну каждый день одно и то же, одно и то же! А так хочется еще и мир посмотреть.

И тут мы уже оба рассмеялись и всю дорогу болтали о разном. Яна была просто счастлива.

Дни пролетели очень быстро, в последний вечер был устроен большой ужин прямо на берегу океана. Как только зашло солнце и на черном небе загорелись яркие звезды, зажгли факелы, и после как дежурных, так и искренних благодарственных речей в адрес фармацевтического гиганта все приступили к трапезе.

На десерт, под дружные рукоплескания, шестеро официантов вынесли огромный торт со свечками, размером со среднюю московскую кухню, украшенный логотипом этого самого гиганта, и поставили на большой раскладной стол.

Несколько девиц повскакивали со своих мест и принялись фотографироваться на фоне такой красоты. Они строили глазки, скалили зубки, дули губки, принимали причудливые позы, извивались, приседали, вставали на колени. Все закончилось, когда одна из них своей внушительной задницей въехала в угол торта, отчего стол покачнулся, угрожающе накренился и медленно-медленно начал падать этим тортом в песок.

— АААААХХХХХХХХ!!!!!!!!!!!!!!!!!! — пронеслось дружным возгласом.

И бедный торт грохнулся, ломая свечки, вздымая облако песчинок.

Тут девицы наконец оглянулись, посмотрели на результат своих кривляний и быстренько разбежались.

— Вот проститутки! — сказал я без тени улыбки. Мне было очень жаль труда кондитеров.

— Алеша! — зааплодировала жена чиновника. — Умеете вы сказать!

Я уже было собрался напоследок прогуляться вдоль берега и по территории, как тут за нашим столом стали обсуждать ситуацию одной из сидевших там женщин. Я уже знал от Яны, что она владеет в Москве пятью большими аптеками с хорошим оборотом, что кормит мужа и трех сыновей, что купила им всем, за исключением младшего, по машине и что никто, кроме нее, в семье не работает, да и зачем.

Но дело было вовсе не в ее заработках, а в том, что она в первый же день по приезде, вернее в первые часы, сломала ногу. Когда с рецепции наконец привезли багаж, она уже спала. За то время, что эти ленивые ребята развозили чемоданы и сумки, можно было бы зарегистрироваться в Домодедове и долететь от Москвы до Шеннона.

Ну так вот, когда в шесть утра раздался стук в дверь, она, толком не проснувшись, побежала на звук, ничего не разбирая в полной темноте за плотными ставнями и забыв, что между зоной спальни и гостиной три основательные ступеньки.

Ей наложили гипс, выдали кресло-каталку, в котором она и провела все эти дни. Правил каталкой ее тринадцатилетний сын, и на это нельзя было не обратить внимания. С утра до вечера, оглашая воплями пространство, они разъезжали по огромной территории отеля, решив хоть таким образом проводить время. Загипсованная конечность торчала как пушка у танка КВ.

— Куда ты меня везешь, идиот! — постоянно надрывалась мать, распугивая стаи фламинго и попугаев. — Ты что, другую ногу мне сломать хочешь?

— Мам, да тут короче! — оправдывался сын, малый действительно немного чудной. — На фига крюк делать, если так ближе!

— Кретин! Ближе! Куда мне торопиться! — взрывалась она. — Ты что, не видишь — там же впереди канава, мы перевернемся!

— Да че перевернемся, ничего не перевернемся, подумаешь, — отвечал сын, продолжая движение в том же направлении. — Ты б видела, через какие ямы я на велике перепрыгиваю!

— Идиот! Я не велик, я твоя мать! — напоминала она ему на всякий случай. — А ну сворачивай на дорожку, пока я тебе тут не устроила!

— Мам, ну че ты начинаешь! — вяло отбивался тот. — Ну хочешь, давай по дорожке!

— Так и вези меня по дорожке! — голосила она. — Ты ж меня в пруд сейчас уронишь, идиот несчастный!

И вот прямо там за столом выяснилось, что ей назначили инъекции фраксипарина, но завтра она никак не успевает в медпункт, автобусы нам подадут за час до его открытия, а самолет — он ждать не будет. В другом случае я бы сказал, что ничего страшного не произойдет, если разок пропустить укольчик, не такая это и панацея, гепарин при переломах, но, учитывая то, что я видел и слышал, благоразумно не решился, живо себе представив реакцию типа: «Идиот! Ничего не будет! А если у меня случится тромбоз? И не просто, а легочной артерии? Я ведь могу от этого тут же умереть!»

Вместо этого я скромно поинтересовался, где находится сам этот фраксипарин.

— Какая разница где, — в своей манере отреагировала она, — если все равно колоть некому? Безобразие! Медпункт в таких местах обязан работать круглосуточно! Я просто уверена, что в полете у меня обязательно разовьется тромбоз! Удивительно, что у меня он не развился по дороге сюда от этого чудовищного перелета!

Минут пятнадцать мы все слушали ее возмущенные речи, а когда она ко всеобщему облегчению затихла, я еще раз попытался узнать, где же все-таки препарат — в медпункте или в ее номере.

— Ну конечно в номере! — с раздражением сообщила она, хотя почему «конечно»? — Лежит в холодильнике! Но какая вам разница, если до Москвы все равно никто не сможет мне его вколоть!

— Почему никто? — стараясь говорить мягко и спокойно, спросил я. — В нашей группе есть несколько врачей, да и я могу, не велика проблема.

— Вы??? — снова взвилась она. — Да вы хоть знаете, что это не просто колют, а в живот! Это же уметь надо! Это специальные уколы!

Вот же я идиот! Куда я лезу??? Кто меня просит? Но у меня всегда так: сначала предлагаю, потом думаю.

И я опять очень спокойно, хотя уже закипая от бешенства, принялся рассказывать, что имею большой опыт колоть во все места, даже в корень языка. Отчего жену чиновника заметно передернуло.

— Ну хорошо! — после длительного размышления милостиво согласилась она. — Колите хоть вы!

— Что значит «хоть вы»! — пришла мне в голову запоздалая мысль возмутиться. — Между прочим, я кандидат наук! Не хотите — не надо!

— О! Кандидат! — произнесла жена чиновника и посмотрела на меня с уважением.

— Это у меня случайно вырвалось! — поджав губы, сказала женщина с переломом. — Извините!

— Ладно. — Я сделал умиротворяющий жест рукой. — Скажите мне номер бунгало, и завтра в семь я буду у вас.

Получив эти сведения и изображая из себя светского человека, я пожелал всем хорошего вечера, откланялся и отправился в казино.

Я никогда не играл прежде в рулетку, да и сейчас не собирался, просто мой папа, человек весьма азартный, всегда поражался этому моему равнодушию и был немало удивлен, узнав, что, трижды побывав в Баден-Бадене, я ни разу не зашел в знаменитое казино. Поэтому я решил реабилитироваться.

В просторном пустом холле игорного заведения в красном бархатном кресле сидел огромный, толстый, абсолютно пьяный человек по имени Витя и отчаянно плакал. Витя был совладельцем крупной подмосковной аптечной сети, носил на шее золотую цепь невероятных размеров, а на запястье большой золотой «Ролекс», который на этой массивной руке казался крохотными дамскими часиками.

— Витя, что случилось? — подлетела к нему Лариса, главбух конторы, которой принадлежали аптечные киоски на всех московских вокзалах. — Почему ты плачешь?

— Я! Только что! В рулетку! — сквозь пьяные рыдания, заливаясь слезами, отвечал ей Витя. — Двадцать штук баксов проеба-а-а-а-а-а-а-л!!!

— Господи, Витя! — принялась утешать его Лариса. — Я уж испугалась, подумала — может, у тебя умер кто! А деньги — что деньги! Подумаешь — двадцать штук! Да ты их с твоими аптеками небось за месяц отобьешь!

— Да я и за неделю отобью! — плакал Витя, уткнувшись ей лицом в грудь. — Просто обидно, взял и за десять минут проеба-а-а-а-а-а-л!!!

— Ну, хочешь, — предложила Лариса, гладя Витю по голове, — я тебе дам эти двадцать тысяч долларов? У меня есть! Только не плачь!

— Не надо!!! — отказывался от помощи Витя и мотал головой. — У меня у самого есть!!! Просто, блядь, обидно!!! Работаешь, работаешь, а потом — бац! И за десять минут!!! Все проеба-а-а-а-а-л!!!

В семь утра я уже стучался в нужное мне бунгало.

— А мы никуда не летим!!! — вместо приветствия сообщила мне женщина со сломанной ногой, она лежала на животе носом в подушку, даже не думая повернуть ко мне голову. — Этот идиот все потерял! Все!!!

— Ма, я тебе говорю, это черные вчера мобильник сперли! — Ее сын сидел на стуле и, не отрывая взгляда от экрана телевизора, смотрел мультфильмы. — Я точно помню, он на столе лежал, а когда мы ушли, они его и сперли!!!

— Молчи, идиот! Вечно у тебя другие виноваты! — глухо в подушку отвечала мать, она лежала на животе и не собиралась поворачиваться. — Ты же вчера его из рук не выпускал, все играл, вот и выронил! И где его теперь искать??

— Да я щас пойду и всех на уши поставлю! — не двигаясь с места, отвечал он. — Эти козлы у меня весь песок на пляже просеивать будут!

— Куда ты пойдешь, ненормальный!!! — Она стала бить кулаками по кровати. — Нам же через час уезжать! Через час! А без телефона кто нас встретит? Ты что, не понимаешь, я же позвонить никому не смогу!!!

— Возьмете у кого-нибудь телефон да и позвоните, — сказал я, в очередной раз пожалев, что связался. — Наверняка вам не откажут!

И вдруг, быстро сообразив, достал свой мобильный.

— Ты номер помнишь? — спросил я сына, у матери выяснять было себе дороже. — Продиктуй!

Мелодия звонка была хоть и глухая, но явственная. Она шла из пузатого чемодана, что лежал на полу неподалеку.

— Ну вот и телефон нашелся! — радостно объявил я. — Давайте все же я вам укольчик сделаю и побегу, мне еще собраться нужно!

Мне никто не думал помогать, мамаша как лежала, так и продолжала лежать, а сын бросился к чемодану и принялся яростно в нем копаться, поэтому я сам открыл холодильник, взял там шприц-ампулу, салфеточку со спиртом и подошел к кровати.

— А мы все равно номер сдать не сможем! — сказала она в подушку, еле сдерживая рыдания. — Этот кретин ключ от номера потерял! Мы уже все обшарили — ключа нет!

— Ма! Смотри! — Сын тем временем наконец откопал мобильник в чемодане и, торжествуя, поднял его над головой. — Оказывается, он в твоей сумке лежал, а тебе бы все на меня наезжать!

— Да это ты меня довел, идиот несчастный! С таким все забудешь!!! — тут же ответила она. — Ключа-то все равно нет, куда мы поедем, без него же номер сдать невозможно!!!

— Знаете, мне пора! — теряя всякое терпение, сказал я. — Давайте я вас уколю и побегу. На рецепции скажете, что ключ потерян, в крайнем случае копейки заплатите. Поворачивайтесь на спину.

Она неохотно, делая одолжение, кряхтя, все-таки повернулась. В ее объемистый живот, словно пластиковая цифра в головку пошехонского сыра, впечатался ключ с биркой номера.

— Видите, как я удачно зашел. — Свободной рукой я выковырял ключ из ее рыхлого тела. — Можете и на завтрак успеть.

— Идиот! — завопила она, и в этот момент я вколол ей этот фраксипарин. — Это наверняка ты его вчера сюда швырнул!!!

— Всего доброго! — стоя в дверях, пожелал я. — Поправляйтесь!

— А укол??? — Она присела и уставилась на меня. — Вы что, забыли, зачем пришли?

— Так я его уже сделал, — вздохнул я. — Просто вы были заняты, мне вас отвлекать не хотелось!

На полдороге к Санто-Доминго автобусы сделали остановку. Рядом с заправкой обнаружился магазин сувениров, неожиданно огромный. Последний шанс туриста. На покупки всем выделили полчаса, не больше, поэтому сразу началась паника. Кстати говоря, в Доминикане если что и брать, так это исключительно ром, сигары и кофе. Все сувениры там совсем неинтересные, скверного качества и по диким ценам. Зачем покупать футболку, криво сшитую, с рукавами разной длины, с торчащими нитками, да еще за двадцать долларов?

Но наши люди ломанулись в магазин, устроив дикую давку еще на входе и принявшись драться за тележки. Особенно усердствовали женщины. Те, кто успел ухватить тележку, стали раскатывать вдоль полок и наваливать себе все, что подороже. Они толкались, пихались, боясь не успеть, и бурно переживали, когда кто-нибудь перед ними сгребал с полки всё без остатка. Это зрелище мне напомнило позднюю осень девяносто первого, когда голодные и отчаявшиеся люди так же бросались на еду, когда ее выкатывали из подсобки гастронома.

Даже те, кто не собирался тратить деньги, стали жертвами индуцированного психоза и бросились набирать сигары, ром и украшения из синего камня ларимара.

А я украдкой смотрел на потрясенный персонал магазина, на лицах продавцов читалась сложная гамма чувств. С одной стороны, они наверняка радовались такому ажиотажу, особенно если им платили с выручки. С другой — были явно смущены теми деньжищами, которыми так запросто разбрасывались эти русские. Действительно, возбужденный народ толкал тележки, доверху набитые коробками с сигарами и бутылками, в свободной руке зажав внушительные пачки долларов. Почти каждый оставлял на кассе две-три тысячи, а то и больше. Хорошая зарплата в Доминикане составляла долларов сто.

— Нина Николаевна, — подошел я к знакомой замдиректора завода по производству пластырей, — зачем вам столько сигар, вы же даже не курите?

Ее тележка напоминала одногорбого верблюда, такой горой в ней были навалены коробки с сигарами.

Она вздрогнула, как бы немного очнувшись, растерянно посмотрела на меня, на эту свою тележку, на внушительную пачку стодолларовых купюр в руке, перетянутую аптечной резинкой, и расстроенно и как-то жалобно произнесла, тяжело вздохнув:

— Алеша! Ну не домой же эти деньги везти!

Действительно.

В аэропорту на стойке регистрации я приложил руку к груди и с жаром произнес на ломаном испанском:

— Senorita, por favor, asiento en salida de emergencia[3].

Каким-то образом она поняла, что мне нужно, и я получил билет в ряду у аварийного выхода.

На таможенном контроле творилось страшное. Выяснилось, что за пределы Доминиканы можно вывезти лишь 50 сигар, а у многих несчастных теток их были тысячи. Ром же нельзя было вывозить вовсе, так как уже вступило в силу правило провоза жидкостей в самолетах. Женщины рыдали, вытаскивали свое добро и, продолжая стенать, выставляли на каменный пол. Бутылки отвечали печальным звоном, сигары прощались молча. На полу перед таможенным кордоном на глазах росли дивизии бутылок и небоскребы из сигарных коробок. Все эти деньжищи были потрачены зря. Странно, что это не объяснил ни один гид, а что до продавцов в магазине, так с них взятки гладки.

Каждые полминуты к этим штабелям подбегали местные и с веселым смехом хватали, кто сколько унесет. Ну хоть кому-то радость.

В Duty Free я решил купить что-нибудь в подарок. Так как ассортимент был невелик, мой выбор пал на парфюмерию. Чтобы помочь с покупкой, ко мне подошла креолка такой красоты, что я потерял дар речи. Решив не стоять столбом, я судорожно в голове составил фразу: Una hermosa flor en esta hermosa isla[4]

И едва я решил воспроизвести эту пошлятину, как к ней подошла коллега, тоже креолка, только еще красивее. Я так растерялся, что вообще ничего не сказал.

В ряду у аварийного выхода можно было сидеть вытянув ноги, так что возвращение на родину по сравнению с полетом сюда было просто райским наслаждением. К тому же я получил полноценных восемь часов богатырского сна, и даже посадка и взлет в Ирландии меня не разбудили.

Когда в Домодедове, подхватив свою сумку, я устремился на выход, мимо меня проехала та женщина со сломанной ногой. Ее сын правил каталкой, а сотрудники гиганта шли следом и тащили их багаж. — Идиот! Куда ты так разогнался! Смотри, ты чуть на чемодан не наехал! Хочешь, чтоб я еще и голову себе проломила?

Как рассказала мне Яна, их никто не встретил. Ни муж, ни двое других сыновей, которым та купила по машине. Оказалось, у них у всех были какие-то более важные дела. Поэтому им вызвали такси и отправили домой.

На следующее утро я уже был на работе, а через пару дней забыл, что куда-то ездил.

Как-то утром моя жена Лена отправилась с Сонькой, нашей внучкой, гулять. День был хоть прохладный и ветреный, но ясный, солнечный. Сонька ехала в коляске, по своему обыкновению указывая пальчиком маршрут. В том месте, где дорога делала изгиб и шла дальше вдоль реки, Лена остановилась, вытащила Соньку из коляски, поставила и принялась одергивать на ней комбинезон, поправлять капюшон и шапочку.

Когда она оглянулась, коляска резво бежала под уклон к реке.

Недавно, как положено в цивилизованных странах, часть пологого берега забетонировали, изобразив что-то вроде пирса, выложили его плиткой, и вот по этой плитке катилась коляска, а попутный ветер дул ей вслед, неумолимо ускоряя ее ход.

Лена подхватила Соньку, побежала в отчаянной надежде догнать, остановить, но куда там! С каждой секундой расстояние лишь увеличивалось. Коляска, в большом кармане которой находился зонтик, кошелек и ключи от двух квартир, выкатилась на ровную площадку пирса, не думая останавливаться, подъехала к самому краю и с шумом грохнулась в воду с высоты полутора метров.

Все это произошло за какие-то секунды, как, собственно, и должно было быть.

— Боже мой! — вскричала Лена. — Соня! Какой ужас!!! Твоя коляска утонула!

— Бозе мой! — тут же повторила Соня. — Колясыка утонуля!

Но оказалось, что коляска чудесным образом не утонула, а покачивается на волнах и часть спинки возвышается над водой. Рукой не достать, но вот каким-нибудь багром, да и просто любой палкой подцепить — вполне.

Лена решила призвать на помощь людей. Но рядом никого не оказалось, день был будний, народ занимался общественно-полезным трудом, а не прогуливался вдоль речки. Тогда она с Сонькой на руках поспешила к бутафорской избушке неподалеку. Несколько лет назад эту часть Коломенского парка решили украсить. Под это дело подрядили таджиков, и они возвели объекты русского деревянного зодчества: мельницу, несколько башен, макет церкви и избушку под названием «Соколиный двор». Там, в «Соколином дворе», разместили персонал по уходу за территорией.

За забором перед избушкой румяная баба в ватнике, с тазиком в руках, через равные промежутки времени кидала куски мяса трем огромным алабаям. Псы тяжело подпрыгивали, огрызались басом и громко клацали зубами. Лена благоразумно остановилась у невысокого забора и окликнула эту собачницу:

— Простите! У нас коляска утонула! Здесь недалеко! Вы не позовете кого-нибудь? Пока она не уплыла! Мне бы грабли, лопату, да хоть любую палку!

Псы отвлеклись от бабы с тазиком и плотоядно уставились на Лену с Соней.

— Сябака! — сказала Сонька и показала пальчиком.

— Вы что, не видите разве? — высокомерно ответила баба. — Я кормлю животных!

Недокормленные животные подтвердили это свирепым рыком.

— Если вам надо, то сами заходите и просите! — посоветовала баба. — А потом, они там все спят небось!

Дверь, за которой располагались мужики из числа рабочих заповедника, которые должны были почему-то спать в разгар рабочего дня, находилась в полутора шагах от нее, а Лене с Сонькой, чтобы добраться до этой заветной двери, нужно было миновать голодных собачек величиной с теленка.

— Нет уж, я с ребенком! — отказалась от такого заманчивого предложения Лена. — А у вас собаки!

— Да, — не без гордости согласилась эта добрая женщина, — порвать могут!

И, повернувшись спиной, продолжила свое занятие.

Лена еще какое-то время постояла, но баба полностью утратила к ней интерес и уже не оборачивалась.

Плюнув, Лена побежала в другом направлении. Сонька оттягивала ей руки, дыхания не хватало. Через несколько минут она увидела одиноко бредущего навстречу восточного мужика в оранжевом жилете. Тот, надо сказать, вошел в положение и немедленно отправился к месту происшествия.

Вот не зря Лена так торопилась. Оказалось, что за это время коляску снесло течением на несколько метров. Она легла в дрейф, и ее красная спинка над водной рябью напоминала финал кинокартины «Алые паруса».

— Однако лодка нужна! — оценив обстановку, покачал головой восточный человек.

— А у вас что, лодка есть? — встрепенулась было Лена.

— У нас нету, — снова покачал головой тот. — Может, у полиции есть?

И указал на одинокую будку зеленого цвета.

В будке дремал одуревший от безделья сержант.

— Не! У нас лодки нету, да и не было никогда! — немного встряхнувшись со сна, сообщил страж порядка, услышав историю про коляску. — Нам она без надобности!

— А если кто утонет? Как же вы спасать будете? — поинтересовалась Лена. — Здесь же во время праздников и фестивалей тысячи людей!

Сотрудника полиции это самого настолько озадачило, что он даже вылез из будки. Сонька тут же обхватила Лену за шею. Она немного побаивалась незнакомых дяденек. Полицейский с хрустом потянулся и стал смотреть в сторону реки.

— Ну а ежели кто тонуть начнет, — наконец произнес он в задумчивости, — тогда уж мы будем МЧС вызывать.

Какое-то время он еще размышлял и вдруг решительно вытащил из кармана телефон:

— Вот что, звякну-ка я начальству! Мне-то что. Это они пусть думают!

А Лена в этот момент решила позвонить мне. Когда я прибежал, к месту событий уже прибыл начальник службы охраны музея-заповедника на черной «тойоте». Вместе с помощником.

Сонька сидела у Лены на руках и хмуро смотрела на незнакомцев.

Увидев меня, она даже не улыбнулась, а очень строго произнесла:

— Алёся! Бозе мой! Колясыка утонуля!

Немного подумала и добавила:

— Узяс!

Действительно, ужас. Хорошо хоть телефон не в коляске лежал, а у Лены в кармане.

Начальник охраны подошел, представился:

— Сергей!

Он подмигнул Соньке, отчего та сразу уткнулась носом в плечо Лене.

— Я связался с МЧС и с полицией на водном транспорте! — сообщил начальник охраны. — Теперь они должны решение принять, чья это ответственность, и отзвониться.

Тут показался полицейский, громко топая ботинками, как я потом понял, тот самый, из будки. Он был чрезвычайно воодушевлен, стосковался по настоящему делу, не иначе.

— Коляску уже не видать! — доложил он. — А вот игрушку желтую — засек! Она около бакена плывет сейчас.

Бакен был в трех сотнях метров от того места, где мы стояли. Значит, Сонькин пластмассовый желтый утенок вышел на стремнину.

— Соня! — пощекотал я ее. — Такими темпами твой утенок скоро до Астрахани доберется!

Сонька обернулась ко мне, подумала и сказала:

— Узяс! Колясыка утонуля!

— Давайте мы маму с девочкой отправим домой на машине! — кивнув на свою «тойоту», великодушно предложил начальник охраны. — А то они ведь устали!

— Я не мама, я бабушка! — гордо уточнила Лена. — Спасибо большое, но мы и сами дойдем!

И они отправились домой, а я остался ждать дальнейшего развития ситуации.

Сергей, начальник охраны, оказался мужиком хорошим. Мы с ним разговорились, и когда я поведал, что живу в этом районе уже сорок лет и десять из них отработал в Седьмой больнице неподалеку, он тут же отбросил всякие формальности, и мы с ним стали с жаром обсуждать недавние решения городских властей.

Дело в том, что новый мэр, исходя из собственных представлений о прекрасном, распорядился в каждом районе Москвы выделить места для отдыха горожан, оборудовать их мангалами, лавками и столами. И наша роща у шлюза в мгновение ока превратилась в жуткую помойку. Чад от мангалов и грохот музыки не позволял открыть окна в домах по соседству, земля ровным слоем покрылась использованной пластиковой посудой, обрывками грязной бумаги, пивными банками, бутылками из-под вина, водки и кетчупа. В туалет ходили тут же, демонстрируя тем самым единение с природой, и аромат миазмов не забивал даже тяжелый запах гари. А ночами оттуда доносились душераздирающие вопли и хоровое исполнение песен советских композиторов.

В выходные эта шашлычная под открытым небом функционировала круглосуточно, а в будни сюда десятками стекались работники коммунальных служб из Средней Азии и устраивали дастархан, пируя на каких-то тюфяках прямо на земле, не признавая лавок.

Как сообщил Сергей, не проходило дня, чтобы там не случалось драк, поножовщины, грабежей и прочих увлекательных криминальных событий. Но глава управы на всех совещаниях показывала пальцем в потолок, намекая, что распоряжения мэра не для того принимаются, чтобы их подвергать сомнению.

Не успели мы все это обсудить, как сначала позвонили из МЧС, а потом и из водной полиции.

В МЧС справедливо решили, что коль опасности для жизни и здоровья людей нет, то они вызов считают не по адресу, а в полиции сказали, что они бы и рады помочь, но чтоб их катер сюда прибыл, ему нужно пройти два шлюза, а на это полдня тратить неохота.

Таким образом наша Сонька лишилась транспортного средства, а Лена — нервных клеток. Еще обидно было покупать новую коляску — зимой Соне исполнялось два года, то есть пользоваться оставалось недолго. Да и с деньгами было не очень. Но с другой стороны — не самая большая потеря. И мы быстро смирились.

Это все произошло в пятницу, а утром понедельника меня разбудил звонок.

Незнакомый голос, звонивший с незнакомого номера, грубо спросил:

— Алексей Моторов?

— Да! Я вас слушаю!

— Полиция беспокоит! — пояснил голос, ничуть не смягчившись. — По Южному округу!

Сердце мое бешено заколотилось.

Ну все! Доигрался! С этой Болотной, со всеми этими маршами, прогулками по бульварам, митингами. А ведь предупреждали меня, не лезь никуда, сиди дома!

— Это у вас коляска пропала? — спросил человек из полиции. — У меня ваши данные значатся!

Коляска??? Ой, да, точно! Я же этому Сергею, начальнику охраны, свой телефон оставлял. Он попросил, чтобы официально вызов оформить.

— Да!!! — от счастья, что мне не шьют дело, радостно завопил я. — У меня!!! У меня коляска!!!

— Ну так нашлась коляска ваша! — сообщил мне невидимый собеседник. — Выловили сегодня!

— Нашлась??? — изумился я. — Ну ничего себе!

— Мы ж работаем! — снисходительно произнес голос. — Так что можете идти забирать!

— Идти? — По моим представлениям, коляска за эти три дня должна была добраться до Нижнего Новгорода.

— А как же! Причал у парка «Коломенское» знаете? Вот там у будки «Полиция» ваша коляска и стоит.

Ну я и отправился. Оделся потеплее, закутался и пошагал. Идти было всего километра полтора, но погода была настолько дрянная, что я полностью задубел, пока дошел. Пакостный мокрый снег, ослепляя, летел в лицо, а злой холодный ветер всю дорогу дул навстречу.

Интересно, а как же ее выловили? Наверняка катер водной полиции ее засек. Видимо, там были люди, которые в пятницу от начальника охраны приняли вызов, размышлял я по дороге.

Вскоре у дальнего края причала мелькнуло красное пятно коляски, благо снег на минуту стих. Она стояла, вполне целая на вид, у маленькой будки, сверху на двух языках значилось «ПОЛИЦИЯ. POLICE», и был нарисован желтый двуглавый орел.

Внутри, за стеклом угадывался человек, и когда я подошел вплотную и ткнул в коляску пальцем, он вылез наружу. Невысокий мужик, лет сорока, в темно-синем комбинезоне с нашивкой «Охрана». Сейчас таких, непонятно что и от кого охраняющих, полно повсюду. Они уже как часть пейзажа, на них и внимания никто не обращает. А этому по такой погоде тулуп бы не помешал.

Он на меня даже не посмотрел, а, мотнув головой в сторону коляски, спросил:

— Ваша?

— Да! — с чувством воскликнул я, пытаясь перекричать ветер. — Моя!

Он кивнул и снова полез в свою будку:

— Забирайте!

Я ему был абсолютно неинтересен, да то и понятно: когда на улице такой собачий холод, не до разговоров. Но когда он почти уже скрылся в своей конуре, я все-таки не удержался и спросил, больше для порядка:

— А где же ее нашли?

Мужик притормозил, обернулся и снова подошел ко мне.

— Она вот тут плавала, видно, зацепилась за что-то, — показал он рукой куда-то чуть ли на середину реки. — Когда шлюз воду сбрасывает, много всякого мусора всплывает. Я как на смену заступил, сразу ее разглядел. Сначала толком не понял, что за красное такое, а потом уж сообразил.

— И что? — Я все не давал ему залезть в будку укрыться от ветра. — Катер вызывать пришлось?

— Не, я сначала к рыбакам сходил! — с неохотой начал рассказывать он, видимо, вообще был из неразговорчивых, и махнул рукой вдаль. — Они там стояли утром, пока снег не повалил.

Да, у нас там в любую погоду стоят эти отчаянные любители рыбной ловли. Только ведь у них лодок не водилось, это точно.

— Я их попросил, они спиннинги закидывать начали, все зацепить пытались! — объяснил он мне. — Да какой там! Далеко!

Он улыбнулся, как обычно улыбаются люди, не привыкшие это делать. Поэтому улыбка получилась неловкой. Он еще постоял, переминаясь с ноги на ногу, и вдруг произнес:

— Пришлось самому лезть!

Мне показалось, что я ослышался.

— Лезть? Куда???

— Да в речку! — снова в каком-то смущении ответил он.

Я посмотрел на воду, где свинцовые волны ветром закручивались в барашки. Тут и снег снова пошел.

— Подождите! — воскликнул я. От волнения у меня все никак не получалось подобрать нужных слов. — Да как же это! Там ведь глубоко!!!

— Да ладно, чего там глубоко, — пренебрежительно пожал он плечами. — Мне вот по сих пор!

И провел ногтем большого пальца под кадыком.

— Так вы же промокли!

Нет, ну я совсем в какого-то дурня превратился. Как еще можно оказаться на середине реки и не промокнуть.

Но мужик взглянул на меня без особого удивления, то есть не так, как обычно смотрят на слабоумных.

— Не, ну я ж разделся! А потом еще и рубахой вытерся.

Действительно, под комбинезоном у него, похоже, больше ничего не было.

Я сглотнул. Теперь у меня вообще все слова пропали. Рубахой он вытерся.

— Вам же срочно в тепло нужно! — наконец-то сообразил я, как будто кто-то другой держал его на этом холоде. — Так ведь и заболеть недолго!

— Да ладно! — небрежно махнул он рукой. — Меня ж сменить скоро должны. В четыре.

На часах было начало одиннадцатого.

И опять, вместо того чтобы дать ему укрыться в этой будке, я в потрясении произнес:

— А как же вы ее из реки выволокли? Здесь берег-то какой!

Еще давно, чтобы отвадить купальщиков, берега сделали не просто крутыми, а еще специально насыпали острых булыжников, чтоб было невозможно в этих местах шастать в воду и обратно. А уж вытаскивать тяжелую от воды коляску, босиком, по обледеневшим и острым как бритва камням… такое даже представлять себе не хотелось. Меня аж зазнобило.

— Туда — еще нормально, — будто услышав мои мысли, рассказал он, — а вот вылезать тяжко было.

— Вас как зовут? — спросил я.

— Меня-то? Алексей!

— Значит, мы тезки с вами! — жалко улыбнулся я. — Алексей, да обошлись бы мы без коляски! Зачем же так было рисковать?

— Так мне ребята по смене передали, что женщина, у которой коляска в воду упала, расстроилась очень! — Он виновато развел руками. — Вот я и решил достать, как только увидел!

— Алексей! — сказал я. — Вы бы позвонили своим, может, вас раньше сменят?

— Да нормально! — ответил он. — Рубаха как высохнет, так совсем хорошо будет!

Тут я его отпустил, и он сразу спрятался в будке.

Я шел быстро, насколько позволяла мокрая и тяжелая коляска. Колеса немного подвизгивали, но в целом она не очень-то и пострадала.

Как назло, дома ничего путного не нашлось, да и с деньгами было туго. Я вытащил из шкафа коробку с «Золотым петушком», знаменитой настойкой из Пензы. Мне ее когда-то подарили бывшие сотрудницы. Прикинул и по дороге еще в магазин забежал. Купил самую здоровую бутылку «Хортицы» и припустил к причалу. Бегу и думаю, ну какой же я идиот, сдались ему эти бутылки. Нужно было один из моих свитеров подарить, они хоть и велики будут, зато теплые.

Прибежал — он сидит, смены дожидается. Часа четыре с лишним ему еще куковать.

— Алексей, вот, возьмите! — протянул я ему пакет. — Спасибо вам огромное!

Я ведь сначала и не поблагодарил его толком, но это все оттого, что в себя никак прийти не мог.

— Да ладно! — Он тут же смутился, принялся отнекиваться, я ему эти бутылки чуть ли не насильно впихнул. — Ведь женщина та, она, говорят, переживала сильно!

Я шел обратно и лихорадочно думал. Все представлял себя на месте этого Алексея. Нет, я бы точно не полез в реку. В такую погоду, в снег, ветер, чтоб так рисковать из-за чужой коляски? Да и летом вряд ли. Ведь нужно раздеваться, искать место для входа в воду, на дне железки и битые бутылки, отвесный берег в острых камнях, вытереться нечем, и еще весь день сидеть потом, смены дожидаться. Тут и по поводу собственного добра сто раз подумаешь.

Еще важный момент — публика. То есть когда на берегу стоит восторженная толпа, с явным преобладанием красивых девушек, и все скандируют: «Сигай в воду!», конечно, для многих появляется искушение, дабы не обманывать общественных ожиданий.

А когда в радиусе километра ни души, снег да туман? Когда некому оценить по достоинству твой подвиг? Да гори оно синим пламенем. Без свидетелей часто любой вызов становится непосильным, и только крайне веский повод может заставить плыть на середину реки в такую дрянную погоду.

Но Алексей мне назвал причину, очень простую: женщина расстроилась. Причем он Лену и в глаза не видел. Ему по смене передали.

Хорошо. Вот сижу я в будке, снег, ветер. И вдруг, во время короткого просвета, замечаю в полусотне метров от берега спинку коляски. Соображаю, что эта та самая, о которой недавно судачили мужики. Из-за которой еще женщина расстроилась. И вот я за полкилометра топаю за рыбаками, битый час с ними пытаюсь подцепить эту коляску на удочку, потом не выдерживаю, раздеваюсь, изранив о камни ноги, спускаюсь к воде. Плыву, с риском утонуть, если сведет мышцы, подгребаю, хватаю эту коляску, с невероятными усилиями доставляю ее к берегу, цепляюсь за ледяные камни. С третьей попытки, весь ободравшись, но все-таки вылезаю и вытаскиваю добычу. На меня, мокрого, холодного, летит снег, ветер сбивает с ног. Я кое-как вытираюсь рубахой, надеваю на голое тело комбинезон, наскоро обуваюсь, ботинки тут же становятся предательски мокрыми, противными. Залезаю в будку, набираю телефон полиции и, стуча зубами, сообщаю о находке.

Ладно, хоть и с превеликим трудом, но я могу себе эту ситуацию представить. Так сказать, с тысячей оговорок, но примерить на себя этот отчаянный поступок. А вот что я сделаю точно, так это, когда за коляской придут растяпы хозяева, я выйду и, лопаясь от гордости, строго скажу: граждане хорошие, в следующий раз будьте бдительны, не разевайте варежку, следите за своим имуществом. А то мне за ним в реку нырять пришлось и плыть аж на середину, и теперь я запросто могу простудиться, а то и вовсе помереть.

Но этот Алексей вовсе не собирался мне ничего рассказывать. Это я его вынудил. Своим любопытством и тягой к болтовне. Именно это и потрясло меня больше всего. Да такой домой придет и никому не расскажет, что он сегодня делал. Я почему-то считал себя большим знатоком человеческой природы, а тут выяснилось, что мне ровным счетом ничего не известно.

Лена надраила коляску, пару дней она сохла в коридоре, потом явилась Сонька, посмотрела, поморгала, потрогала и сказала:

— Бозе мой, колясыка!

А на следующее утро я отправился на причал. Но будка была пуста.

Тогда я решил зайти в отдел охраны музея «Коломенское». Начальника по имени Сергей, с которым я познакомился, застать не удалось, зато на месте был его заместитель. Я рассказал ему всю эту историю, справился про Алексея, а то вдруг и правда заболел после такого? Но, к счастью, с ним все оказалось в порядке, просто перевели на другой объект. Я попросил заместителя поблагодарить их героического сотрудника, даже оставил для Алексея свой телефон. Но мне никто не позвонил.

Почти сразу началась настоящая зима, и прогулочная коляска стала не нужна. А весной Сонька уже вовсю ходила сама.

Всякий раз, проходя мимо причала, я заглядывал в будку полиции, надеясь увидеть там Алексея, но там сидели другие люди. А вскоре и саму будку убрали, поставив на ее месте ларек с пряниками.

Но если вдруг Алексей прочитает этот рассказ, пусть знает: дорогой тезка, я про тебя помню, дай бог тебе здоровья.

Вовочка стал первым внуком Лазаря и Полины. Первым и самым любимым. Старики любили его так самозабвенно, что все просто диву давались. И если суетливую, круглолицую бабу Полю ее же собственные соседи всю жизнь держали за малахольную, то Лазарь Аронович слыл мужчиной суровым: никакие сантименты были ему несвойственны. А тут оба как с ума посходили.

Ну а как тут не чокнуться? Вовочка был таким красивым ребенком, будто он и не мальчик вовсе, а какой-то херувим с открытки. Златокудрый, пухлощекий, веселенький, глазки умные, нрав озорной, а когда подбежит и поцелует бабушку с дедушкой, то просто свихнуться можно. И что он ни придумает, все вызывало у них восторг. Вот положил Вовочка в ступку дедушкины золотые часы, истолок их в пыль, а старикам от этого одна только радость, и пока внучок пыхтел, орудуя медным пестиком, они смотрели на него и таяли от нежности. И правильно: главное, чтобы ребенок рос здоровеньким.

— Лазарь, нет, ты только посмотри, какие у Вовочки сильные ручки, от твоих часов даже стрелок не осталось!

Одна беда, Вовочку в последнее время отдавали им лишь на лето, и то всего на два месяца, а в Москву самим не наездишься, они там на восемнадцати метрах всемером, да и Лазарь надолго уехать не может. Главный врач — это тебе не шутки.

Вовочка прибыл в субботу, отправили поездом со знакомыми, те ехали до Киева, не отказали, Нежин — он ведь по дороге. И хотя Лазарь с Полиной, получив телеграмму, волновались так, что просто места себе не находили, Вовочку им доставили в целости и сохранности.

А в воскресенье немецкие бомбы уже падали на Киев.

И поначалу казалось, что война эта — на неделю-другую, в крайнем случае на месяц. Ну если не через месяц, так через два Красная армия обязательно будет в Берлине. Поэтому и Вовочку в Москву не отослали, пока еще можно было, а скоро стало и нельзя, все пути как отрезало, а тут еще почта в обе стороны работать перестала. Но Лазарь ведь не может больницу оставить, а Полина… она-то куда без Лазаря?

В сентябре те немецкие армии, что накатывались с севера на Киев, подступили к Нежину. Несколькими днями раньше пал Чернигов, и все равно так быстро не ждали. Лазарь, как главный врач, был в каких-то списках на эвакуацию, вернее, это была никакая не эвакуация, а паника, бегство.

В обед к дому подлетел грузовик, начав сигналить еще за добрую сотню метров. Кузов был уже битком, но для них троих еще оставалось место. Шофер, зябко поводя плечами, оглядывался назад, туда, где щелкали сухие автоматные очереди.

— Поля, машина пришла! — появившись на пороге, воскликнул Лазарь, берясь за ручку чемодана. — Вовочку в охапку и бежим!

— Лазарь, — спокойно сообщила Полина, не двигаясь с места, — Вовочка только что заснул.

Она сидела у кровати, на которой посапывал их внук.

— Поля, мне кажется, ты не до конца понимаешь! — произнес Лазарь, стараясь говорить убедительно, но вместе с тем как можно тише. — Машина ждать не будет!

В подтверждение его слов под окнами раздался истеричный гудок полуторки.

— Вовочка только что заснул, Лазарь! — обернувшись к нему просветленным своим круглым личиком, повторила Полина. — Все я прекрасно понимаю. Лучше посмотри, какая прелесть! А машина не будет ждать, и не надо!

— Поля! — пытаясь держать себя в руках, вздохнул Лазарь, он уже все понял, но попытался прибегнуть к последнему аргументу: — Сейчас здесь будут немцы, и они нас расстреляют.

— Пусть стреляют! — тихо, но твердо сказала Полина, не отводя умильных глаз от спящего Вовочки. — Я ребенка будить не дам!

Лазарь посмотрел ей в спину, еще раз вздохнул, вышел на крыльцо и отмахнул шоферу. Грузовик, взвыв мотором, сорвался с места.

Лазарь вернулся в дом, прошел в комнату и опустился на свободный стул рядом с Полиной. Он тоже принялся смотреть на спящего Вовочку.

Через полтора часа, когда стрельба раздавалась уже на соседней улице, к дому неожиданно примчался еще один грузовик. Списки на эвакуацию составлялись тоже в панике. К тому моменту Вовочка проснулся. Подхватив узлы и чемодан, они забрались в кузов. Им удалось проскочить за несколько минут до того, как немецкие танки перерезали шоссе.

Когда в сорок пятом они вернулись в Нежин, то узнали от очевидцев, что та первая машина нарвалась на авангард немецкого танкового батальона, бравшего город в клещи. Головной танк в упор расстрелял грузовик и на полном ходу протаранил то, что от него осталось, сбросив с дороги пылающие обломки.

Вовочка, мой дядя Вова, был самым веселым в нашей семье. Он стал биохимиком с мировым именем. И хотя ему часто приходилось мотаться по разным городам и странам читать лекции, дядя Вова выкраивал время, чтобы заехать в Нежин в память о бабушке с дедушкой, которых уже давно не было на этом свете.

В старинном семейном альбоме с медными застежками хранятся фотографии. На них мужчины, женщины, дети. Их много. Смуглые лица, необычный разрез глаз. Это те мои родные, что до войны жили в Киеве, Чернигове и Нежине. Я их никогда не видел. Все они попали под оккупацию. Всех убили. Никто не уцелел. Ни один человек.

— Реанимация! — обрадованно воскликнул Винокуров. — Нужна срочная консультация в нейрохирургии, палата 1136!

Иван знал, что это серьезный звонок, и решил поступить по инструкции.

Он дошел до ординаторской и начал трясти Кимыча. Он тормошил его долго и интенсивно, но безуспешно: видимо, на тот момент концентрация барбитуратов в крови у Кимыча была еще высока.

Отчаявшись его разбудить, Ваня переключился на Волохова. На какую-то долю секунды ему даже почудилось ответное Витино движение, и тогда, поднатужившись, он выволок его в коридор и поставил у двери. Витя, не говоря ни слова и не открывая глаз, мягко стек по стене на пол. Иван почесал в затылке и, опять приложив немалые усилия, доставил Волохова в исходную точку, то есть на диван.

С минуту Иван постоял в задумчивости. Действительно, интересная какая ситуация! Будто злая колдунья из сказки явилась сюда и переколола наших докторов своим дурацким веретеном. А консультация в нейрохирургии не простая, а срочная!

И тогда Ваня принял решение. Он взял в «шоке» фонендоскоп, а в пультовой — реанимационную сумку-укладку для вызовов, не говоря ни слова Ленке Щегловой, которая копалась в своем блоке, вызвал лифт и нажал кнопку одиннадцатого этажа.

Вот не зря многие у нас считали Ивана настоящим мужиком.

Спасибо моим друзьям Алику Дорману, Роме, Ане и Тане Рудницким за долгие разговоры, за то, что по многу раз, с ангельским терпением, вы слушали все эти истории.

Благодарю Ирину Безруких за ее неоценимую помощь.

Выражаю свою признательность порталу «Такие дела» и лично Инне Кравченко.

Особое спасибо гениальному художнику Ирине Андреевой за невероятную возможность путешествий в детство.

Спасибо Эле Аракеловой за дружбу и веру в меня.

Спасибо Александре Пауль за неизменную поддержку.

Спасибо Тусе Ким за бесценные советы.

Сообщаю Ольге Вельчинской, что держусь изо всех сил и пока не нарушил клятву, данную много лет назад.

Спасибо Елене Гаркави и Кате Тарасовой за то, что не даете угаснуть традициям.

Спасибо моей семье за все сразу.

Дорогие, будьте здоровы и счастливы.

Вы из Москвы! А у меня женщина в Малаховке! (франц.)

Швейцарец, швейцарец! (исп.)

Сеньорита, пожалуйста, место у аварийного выхода (искаж. исп.)

Прекрасный цветок на этом прекрасном острове (исп.).

Ей звонят (исп.).

Выключи! (исп.)