По постоялому двору Баранова ходил парнишка лет тринадцати и каждого постояльца опрашивал:

— Дядя, ты не ардашевский будешь?

Стояла такая жара, что собаки бегали с высунутыми языками, а люди еле передвигали ноги. Видать, лень было мужику откликнуться парнишке, ответить ему.

Малец не отставал:

— Спрашиваю, не ардашевский?

Тогда уж недовольно отвечал мужик:

— Говорят тебе — нет.

— Ничего ты не говорил.

И парнишка, размахивая узелком, шел к другому постояльцу. Постояльцев во дворе было много — как в базарный день. Кто запрягал коней, кто смазывал колеса. Иные распивали в помещении чай. По счету, наверно, десятый постоялец сразу ответил толком парнишке:

— Нет, молодчик, мы не ардашевские, а вон с Микишкой ругается, так тот…

Малец зашагал к забору. Там у телеги, полной навоза, бородатый мужик бранился с работником Баранова Микишкой.

— А какое ты право имел на мою телегу навоз класть, мошенник эдакий! — кричал он.

Микишка, будто не слыша, под навесом молча соскребал лопатой навоз.

— На дармака норовят всё, — разорялся мужик. — Дозволено вам насмехаться над постояльцами!

Малец подошел к мужику.

— Он, может, твоими же вилами накладывал-то, — сказал он.

Микишка отставил лопату и смахнул со лба пот.

— Тебе же все равно порожняком ехать-то, — сказал он, — вывезешь за город и свалишь там…

— Ежели б все равно, лазали б в окно, — сказал мужик, — а то на что-то двери прорубают.

Пока запрягал он клячу, малец все терся около: то чересседельник перекинет, то вожжи заправит.

— Свали, дядя, тут — и баста, — подзадоривал он мужика.

Мужик хлестнул раза два клячу, круто свернул влево и так опрокинул воз, что ни соломинки не осталось на телеге.

— Это ловко, — захохотал малец, — так вот и надо!

Микишка выбежал из-под навеса, с лопатой подался на мужика:

— Вот хлюст какой! Варнак!

Парнишка кинул на телегу узелок, схватил железные вилы.

— Не лезь! — закричал он, направляя вилы на Микишку. — Запорю!

Из каменного двухэтажного дома вышел сам Баранов, остановился на крыльце.

— Ты что это, мужик, тут и свалил?

Бородач, не оглядываясь, погнал клячу к воротам.

— Не надо нахальничать, Матвей Петрович, вот что! — крикнул он Баранову.

Малец стоял на телеге с вилами в руках, как часовой. Высунув язык, строил он Микишке рожи: таращил глаза, казал ему нос. А у самых ворот крикнул:

— Болван чубастый!

Когда отъехали от постоялого двора шагов двадцать, малец положил повдоль телеги вилы, присел.

— Номер их не прошел, дядя, — весело повернулся он к бородачу.

— Ведь всюду норовят на шею сесть, — злобился мужик.

Тут он оглядел парнишку. Видать, что-то хотел сказать ему или спросить, но колеса так дребезжали, что надо было говорить криком. Ехали по мощеной Приютской улице.

В такт шагам клячи парнишка начал наигрывать на ушах. По очереди нажимал ладонями то на одно, то на другое ухо. Получалась интересная музыка: в ушах егозило взад-вперед «ухи-ухи-ухи».

— А ты далеко ли? — спросил наконец мужик парнишку.

— Ухи-ухи-ухи, — твердил тот, нажимая ладонями разом на оба уха.

По кривой улице кляча вывезла телегу на гору. С горы весь город стал виден как на ладони. Затонули дома в зеленях, только собор и церкви выбивались маковками куполов.

— Заморил кобылу, — вздохнул мужик.

— Ничего, доедем помаленьку, — делово отозвался малец.

Бородач опять оглядел парнишку и опять ничего не спросил. С Вокзальной улицы выползло навстречу три грузовика. Кляча подняла уши, шарахнулась в сторону. На открытых площадках автомобилей везли раненых солдат. Лежали солдаты лицом к небу, и ступни их ног торчали как колодки.

— Ишь, готовеньких привезли, — вздохнул бородач.

— Это с эшелона, — сказал парнишка, — каждый день привозят с фронта.

Когда уже грузовики были далеко позади, кляча побежала рысью.

После линии железной дороги оборвалась каменная мостовая. Сразу замерли колеса. По левой стороне дороги шли деревянные дома. Почти над каждым домом высилась стеклянная вышка, и над каждым крыльцом висела вывеска «Фотография».

Бородач намотал вожжи на левый локоть и, вытащив кисет, стал закуривать.

— Табачком балуешься? — обернулся он к парнишке.

— Нет, не пробовал еще, — ответил малец.

Намуслив папиросу, бородач залепил ее и, положив на кремень кусочек трута, кресалом начал выбивать огонь. При этом приговаривал в такт:

И, когда задымился трут, ловко приставил его к концу папиросы.

— Как пахнет трут-то, — сказал малец.

Бородач раскашлялся от табака.

— Надо бы со своим смешать… крепкий маньчжурский, — сказал сквозь кашель.

По правую руку от дороги показались казармы. Стояли они громадные, цвета моркови. На площади военного городка шли строевые занятия.

Офицеры держались обособленно, в стороне от марширующих солдат. Отчетливо выбивалась из шума команда:

— В ногу!

Враз отзычивали солдаты:

— Айть, два, три!

— В ногу! — подзадоривал командир.

— Айть, два, три! — отвечали солдаты.

— Левой! — поддавал командир.

— Айть, два, три!

Бородач мотнул носом в сторону городка:

— На убой обучают. Неделю поманежат — и на фронт.

— Известно, на убой, — согласился малец.

— Ной-ты, шкура барабанная! — хлестнул бородач клячу и заерзал на месте, — Петруху-то моего вот-вот возьмут… на очереди он.

Малец чуть приподнялся.

— Пойдет, так возьмут, — выпалил он, — а не пойдет служить белым, так и не возьмут.

Бородач уставился на мальца.

— А ты, молодец, далеко ли едешь? — спросил он.

— Да к вам еду, — ответил малец. — В Ардаши… У вас сестра служит писарем…

— А-а-а, — протянул мужик, — что ж это, стало быть, ты брат Алёны Михайловны?

— Ну да, вот к ней и еду.

— Папаше-то, видно, в городе не прокормить было вас? — хозяйственно спросил мужик погодя.

— Ну вот, — откинулся малец, — у нас же папаши нет.

— Помер родитель-то? — подивился мужик.

— Какое помер! Его же расстреляли…

Бородач вытаращил глаза.

— Депутатом был тятька в Совете, — продолжал малец, — ну и потерялся при перевороте. А после уж в газетах писали: так и так, тятька, пойманный, хотел с-под конвою сбежать. За то будто его и пристрелили.

— Вон чего! — дивился мужик.

Дух перевел малец и с азартом продолжал:

— А вот Антропов говорит, что тятька на самом деле сбежал с-под конвою. Будто теперь отряд себе набрал где-то там в тайге за Ардашами и орудует против белогвардейцев.

— Фамилия чья у вас? — спросил бородач.

— Как чья? Наша…

— Понятно, ваша, а как пишется?

— Бударин наша фамилия. В городе-то все знают. И в газетах писали про тятьку. Только будто он теперь под другой фамилией орудует. Антропов говорил.

По сторонам дороги начался мелкий березник. Справа в березнике паслось большое стадо рогатого скота. Тучные ходили коровы и быки, еле сгибая шеи.

— Это вот всё одного буржуя стадо, — сказал малец, — полковника Зелинского.

— Не было по Сибири помещиков — так обзавелись теперь, — сказал бородач. — Стало быть, на это обзаведенье и вышибают с нас подати…

Пасли стадо два пленных австрийца, оба в истрепанных серых мундирах.

— Небось картузный курят, — оглядел бородач пастухов. — Чехи вот тоже пленные были, а теперь господа первый сорт. Они-то и схлопотали нам царя-Колчака. — Бородач круто повернулся к парнишке. — Так, говоришь, в тайге орудует теперь папаша? — спросил его.

— Да нет, — протянул малец, — не я это говорю… Антропов говорит…

Город уже совсем скрылся. Только крыши казарм виднелись позади.

— У нас по одному парню четыре года панихиду служили, — точно вспомнил мужик, — похоронная пришла с фронту…

— А он жив вернулся?

— Нет, не вернулся — во Франции живет. Женился там и хозяйством обзавелся.

— Нет, — сказал малец, — тятьке не уехать в другое государство. Не иначе как в тайге он.

Бородач задергал вожжами.

Впереди без конца тянулся окопанный по обе стороны тракт. У самой дороги торчал перевитый бело-черной краской верстовой столб.

Малец точно спохватился:

— А как тебя, дядя, зовут?

— Зовут Зовуткой, а поп окрестил Трофимом, — ответил мужик.

— А меня Алешкой зовут.

Бородач чаще задергал вожжами и хлестнул клячу.

— Вот те, Олешка, и Еркутский тракт.

Загадка «Кабы я встала, так бы небо достала» будто от Иркутского тракта идет. Ох и тянется эта дорога, тянется этот тракт. От города Томска до самого Иркутска тянется. Может, за Иркутск, до Маньчжурии доходит…

Кто только не ездил, пешком не ходил по Иркутскому тракту! Особо когда еще не было чугунки.

По первости наезжали тут в таежные дебри к старожилам проныры купцы. Туго набивали они карманы на ситцах и пуховых шалях, но немало и полегло их тогда. Сказывают так: заедет купец на ночь к старожилу, начнет хозяин потчевать гостя чаем. К чаю нарежет кеты соленой, а вилки не положит.

— С ножа у нас кушают.

Возьмет купец нож, подобно хозяину и наткнет кусочек кеты. Хозяйка тут же присударкивает:

— Кушайте на здоровье, досыта!

Только успеет купец принять с ножа в рот кету, а хозяин с размаху как даст по ручке ножа…

Потом свезет гостя на заимку. Пролежит он до весны в снегу, а весной его закопают.

Немало торили Иркутский тракт и каторжники. Большими партиями шли они к Иркутску, к Александровскому централу. Шли под тягучую музыку, под звон кандалов и как смертное причитание тянули хором песню милосердную:

Торили Иркутский тракт и переселенцы. На лошадях, со всем скарбом и детьми тысячи верст продвигались они к приглядному месту.

А тут незадолго до проведения чугунки проехал по тракту на Дальний Восток цесаревич Николай Романов. И память оставил он о себе: крест у Семилужков, крест у Халдеевой, у Ешима часовня. Сказывают, где ни сходил по надобе цесаревич с кареты, всюду кресты да часовни потом поставили.

— Прямо светопреставленье тут было, — говорит Трофим Алешке. — Понаехало урядников этих пропасть. Едут верхами наперед кареты и на версту гонят с тракта встречных и поперечных…

— Лошади небось иноходцы были? — спрашивает Алешка.

— Известно… Не чета нашим.

Трофимова кляча хвостом и гривой отбивается от паутов и слепней. Шлея сбилась набок, и на месте, где она была, остался мыльно-потный след.

— Днем паут, — говорит Трофим, — ночью комар, никогда летом покою нет скотине.

Тут закачало, затрясло Алешку: рытвины в колее попались по самые оси.

— Царева карета небось на рессорах была? — спрашивает Алешка.

— Рессоры рессорами, да и тракт-то — за месяц до проезда цесаревича согнали со всей округи сюда мужиков. Месяц скоблили да трамбовали…

Отъехали Трофим и Алешка всего только верст двадцать от города, но, видать, здорово утомился Алешка. Притулился головой на узелок и посапывает.

— Покурим, что ли? — говорит Трофим.

Алешка не отзывается.

— Ну поспи — пристал небось.

На выезде из семилуженской поскотины нагнал их гоньбовой. Молодой ямщик ухарем сидел на облучке. В ходке, развалившись, покачивались ардашевский старшина Данила Хоромных и волостной писарь. Невдомек было Трофиму картуз приподнять, сразу о своем:

— Как насчет мобилизации?

Старшина даже головы не повернул.

— Фуражку бы снял. С начальством разговариваешь, — строго сказал он Трофиму.

Спохватился Трофим, ловко сбил с головы картуз.

— Извините, так что виноват! — крикнул он.

Но ходок с начальством прокатил уже мимо. Сквозь пыль виднелись только фуражка старшины и шляпа писаря.

— Задачливы стали, — махнул рукой Трофим.

Свой же деревенский мужик Данила Хоромных, а поди попробуй стать с ним в обхождении на равную ногу. Понятно, видный он в селе богатей, надо бы оказать почтение, но не умел Трофим… А может, и не хотел.

У Халдеевской грани вышел из березника на тракт старик один. Заморенный на вид, с котомкой на спине, в меховой шапке-татарке.

— Покурить бы, земляк, — сказал он, юрко сторонясь с дороги.

Потом приноровился было сесть на телегу, но, глянув на клячу, зашагал рядом.

— А не жарко тебе? — кнутовищем показал Трофим на шапку-татарку старика.

— В Иркутск вот пробираюсь, — не в ответ сказал старик, — одного сына тут прикантрамили, другой в Иркутске того же дожидается, в тюрьме.

Трофим полез в карман за кисетом.

— Да, хорошего мало, — вздохнул он и сунул старику кисет. — Податями да недоимками наготово задавили. К тому же и кабинетские земли приказ обратно отобрать… Раз только и посеяли… попользовались при Советской власти.

— Чего тут, — сказал старик, торопливо закручивая цигарку, — всё отберут…

Трофим соскочил с телеги, зашагал рядом со стариком.

— Да как ни гни они нашего брата, а не устоять им. Не-ет, — протянул старик, — ни за что не устоять…

Говорил старик с азартом, точно его не один Трофим слушал, а толпа целая.

— Раз они не по пути пошли, хана им… Вот помянешь меня потом. Каюк им будет!

Под азарт старика приободрился Трофим, веселей зашагал.

— Ладно бы, — сказал он, — а то у меня парень-то на очереди.

Старик заговорил чуть тише, точно секрет говорил:

— В тайгу надо двинуть новобранцам…

Трофим глянул на Алешку. Спал тот калачиком, голова сползла с узелка.

— А то бы всем подняться как одному… — продолжал старик торопливо. — Мужик с вилами, баба с ухватом — и пошли лупить золотопогонников этих…

Вдруг старик оборвал речь и круто свернул с тракта.

— Ну, езжай, — сказал он Трофиму, — пеший конному не товарищ!

И сам направился к березняку. Там стояло возов десять с сеном. Мужики у костра кипятили чай. К мужикам этим и торопился, видать, старик.

Ямщик, который вез ардашевское начальство, ехал уже обратно. Ехал он легкой рысью, сам сидел в ходке.

— Чего так скоро? — подивился Трофим. — Ай где свалил наше начальство?

Ямщик придержал коней.

— Отесовцы, брат, встретили нас! — криком ответил он. — Приказали пешком переть до дому вашим господам.

Ямщик ухарски заправил чуб под картуз.

— Человек восемь отесовцев. Оборуженные с ног до головы. На ве́ршне все.

— Эх ты, — пожалел Трофим ямщика, — выходит, даром прогонял лошадей…

— Пошто даром? Заставили сполна уплатить прогонные. — Ямщик весело потряс карман и тронул коней.

Начальство свое нагнал Трофим за Камаевкой. Шли старшина и писарь рядом, сбоку канавы. У обоих была легкая поклажа. Писарь широко размахивал руками. Видать, что-то доказывал старшине.

— Не мешает проманежиться, — ухмыльнулся Трофим в бороду.

Неловко было с разговором лезть, нехорошо казалось и молчком проехать. Наконец решился Трофим, окликнул:

— Давай садитесь… Доедем помаленьку.

В ответ начальство даже не глянуло. Может, со стыда они, но Трофим понял по-своему: гордость не дозволяет.

От всего сердца пожелал Трофим: еще бы лучше надо их проучить. И задергал вожжами, чтоб поскорей отъехать.

Когда отъехали, поодаль, не утерпел Трофим, чтоб не разбудить парнишку.

— Вставай, молодец! А то головка разболится. Спишь и спишь…

Алешка приподнялся в сидень, начал осматриваться.

— Ну, паря, проспал ты комедь, — весело сказал Трофим.

— Какую комедь? — сразу протрезвел от сна малец.

Трофим махнул рукой, захохотал.

— Шут их тереби! Подстроят тоже!

— Ну что, дядя Трофим? Ну говори же — какая комедь?

Трофим нахохотался и заговорил:

— Тут, как ты заснул, обогнали нас начальники наши… ардашевский старшина и волостной писарь… Курьером, брат, на гоньбовых… Ну, стало быть, их тут на тракту и встрели отесовцы…

— Отесовцы? — всполошился Алешка. — Да разве ж они здесь, отесовцы?

— А они к месту не приписаны, — сказал Трофим, — сегодня здесь, а завтра там… Вот они, стало быть, встрели наше-то начальство и ссадили с ходка. «Валите, — говорят, — пешочком. Люди вы казенные, и ноги у вас казенные…»

Трофим опять расхохотался. Алешке, видать, было не до хохота. Призадумался он.

— А ты самолично не видал того Отесова? — спросил он, чуть погодя, Трофима.

— Самолично не видал, — ответил Трофим, — но слышать про геройства доводилось много… Отчаянный, говорят… Метит на город идти…

Алешка будто слушал и не слышал Трофима.

— Антропов-то ведь и сам не знает, под какой фамилией орудует тятька, — говорил он точно самому себе, — вот я и поехал… Хочу самолично повидать Отесова… Может, он и есть…

Алешка оборвал речь. Точно побоялся высказать свои мысли вслух.

— Ведь я то слышал, — заговорил он опять, погодя, — Отесов где-то далеко за Ардашами… в тайге…

— В тайге и есть, — ответил Трофим, — это штаб его главный. А войско-то по всей округе разъезжает.

— До штабу доберусь, — твердо сказал Алешка, — не я буду, ежели не повидаю тятьку.

Минька Бастрыков давно подметил, что кони видят лучше, чем люди.

На ходу пристяжка и коренник враз подняли уши, повернули головы в сторону тракта.

Пахал Минька у Листвянок, в полуверсте от тракта. За конями и Минька повернул голову.

По тракту ехали человек восемь верхом. Все вооруженные и в седлах.

— Братка! — отчаянно крикнул Минька. — Братка, солдаты!

Минькин брат Андрюха корчевал поблизости березки. Минька остановил коней, кинулся к нему.

— Братка, оглох, что ли… — кричал он на бегу. — Вон ведь солдаты едут!

У Андрюхи выпал из рук топор.

— Где? — застрелял он глазами туда-сюда и ползком-ползком подался к березнику.

А Миньке от солдат нечего прятаться. Не то что Андрюхе: Андрюха-то в бегах…

Минька взошел на пригорок — оттуда лучше виден тракт.

Ехали верховые шагом. Ехали, видать, без команды, вразброс ехали. Кони тоже были не в подбор, разномастные всё. Седоки на конях мало походили на солдат — только двое были в шинелях, остальные кто в пиджаке, кто в поддевке, а один так в желтом азяме.

Но вооружены все ладно, над головами торчали стволы ружей, сабли свисали ниже стремян.

— Восемь, — сосчитал всех Минька.

Тут подошел сзади Андрюха.

— Напрасно напугал, — сказал он, — какие это солдаты, это отесовское войско.

— Отесовцы? — вытаращил Минька глаза и чуть погодя спросил: — А сам Отесов с ними?

— Почем знать, — сказал Андрюха. — Вон который на карем-то, может, и есть Отесов.

Отесовцы заехали за березник. Только шапки их мелькали в просветы меж вершинами березок.

Долго глядели братья Бастрыковы вслед отесовцам.

— А ну к плугу! — скомандовал потом Андрюха. — Сегодня пораньше кончим.

— Гляди, свернули, — всполошился Минька, — гляди, на Куль свернули…

— У них своя дорога. Может, они на мельницу… Ну, вали берись за плуг… — сказал Андрюха, а сам пошел с пригорка к недовыкорчеванной березке.

Пришлось и Миньке вернуться к лошадям.

Распахивал Минька целину. Целину драть не то что яровое.

На мягком яровом очень уж налипает земля к отвалу. Проедешь шагов двадцать — и стоп! Соскабливай землю, а то плуг выпирает из борозды.

То ли дело целина: отвал блестит как зеркало, и плуг только урчит на ходу. Потому урчит, что режет корни кустиков и трав. Одно плохо: здорово мотает плуг ручками. На всю ладонь набил Минька мозоли.

— Эй, вы! — покрикивал Минька на коней и щелкал бичом в сторону.

Кони шли как по струнке.

Иной раз Минька от скуки разговаривал с конями. Заговорил и теперь с пристяжкой.

— Вот ты, каурка, в борозду лезешь, — сказал он пристяжке, — а зачем, спрашивается?

Минька хлестнул пристяжку вожжой и еще строже сказал:

— Гнедой по борозде идет, и ты туда же лезешь… А двоим вам тесно. Ну и смекай! Теперь направо, — скомандовал Минька в конце загона.

И точно поняли кони. К вожжам не притронулся Минька, а они обошли полукруг — и на свое место: коренник в борозду, а пристяжка на шаг сбоку.

А случается, неправильно заходят кони — портится оттого борозда. Минька непременно тогда хлестал коренника.

— А еще старый! — упрекал он его.

Загон допахал Минька быстро. Тем временем Андрюха свалил только три березки.

— Ну, отдохните малость, — сказал лошадям Минька и сам пошел к брату.

Андрюха с топором в руках корпел под березкой. Очистив землю вокруг березки, он с размаху разрубал корни.

— Допахал? — спросил он, не переставая рубить.

При каждом ударе березка сотрясалась всеми листьями враз.

Минька постоял немного и закарабкался по сучьям вверх.

— Эдак скорей мы ее…

Березка стала заметно клониться вбок.

— Смотри, придавит! — крикнул Андрюха.

Потом встал с колен и начал потихоньку толкать березку в сторону, куда она подалась.

— Тяни меня за ноги! — крикнул Минька, болтая ногами в воздухе.

Будто шутя, Андрюха взялся руками за Минькины ноги и потянул вниз. Крепко держался Минька за березку: одной рукой за сук, другой за ствол.

— Тяни, тяни! Не бойся, не разорвусь.

Точно охнула березка и медленно стала пригибаться к земле. Закачался Минька, как в люльке. Андрюха вспешку подрубил еще немного в корнях, и березка совсем сдала. Минька спрыгнул на землю.

— Ну, теперь пойдем, ты мне поможешь. Прочеркнем, — сказал Минька.

«Прочеркнем» означало по-минькиному пропахать первую борозду нового загона.

От края вспаханного Андрей отмерил шагами новый загон и принял карего под уздцы.

— Ну, ставь! — скомандовал Минька.

Правое колесо у плуга чуть больше левого. Когда идет оно по борозде, как раз вровень с левым приходится, а вот при первой борозде весь плуг кривится.

Тонкие отлучинивались пласты дерна. Местами ложились они плотно, местами бугрились.

— А ну кругом! — крикнул коням Минька, забыв, что Андрюха ведет их под уздцы.

— Чего ты? — обернулся брат.

— Прямо, говорю, борозду провели…

— Как по ниточке. Ну ладно, допашешь этот загон — и домой, — сказал Андрюха.

А сам пошел корчевать березки.

— Но, ты, лукавый! — хлестнул Минька коренника и запел:

Песен Минька много знал: «Шумел-горел пожар московский», «Последний нонешний денечек», «Ухарь-купец».

Под песню кони пошли веселее.

А еще знал Минька секрет такой: чуть только приподымешь вверх ручки плуга, кони сразу убыстряют шаги. Небось раз в десять легче им тогда.

Думал Минька: хорошо бы еще одно колесо приделать к плугу сзади. И ведь не догадаются на заводе!

Плуг у Миньки был Брянского завода.

Брянск казался Миньке зеркальным городом: на отвал брянского плуга не пристает земля, блестит отвал как зеркало. До теперешнего, нового плуга у Миньки был одесский. Одессу Минька не любил: на отвал одесского здорово налипала земля.

Поет Минька песню, покрикивает на коней, а загон меньше и меньше становится. Солнце тоже своим чередом, все ниже, к паужину опускается. Здорово упарились кони — пожалел их Минька, остановил на отдых.

— Ты чего это? — крикнул Андрюха из березника.

— Запарились, — сказал делово Минька, — пускай отдохнут…

Андрюха только что свалил вторую березку.

— Отпрягай давай! — крикнул он Миньке.

— Допахать бы уж загон-то, — хозяйственно сказал Минька.

— Ладно… Не последний день… Допашешь после праздников.

Минька торопливо перепряг коренника в телегу.

— Скажи дома: попозже и я приду… Завтра праздник… — сказал Андрюха.

Сам понимал Минька, что нельзя Андрюхе прямо с пашни вместе с ним ехать домой. Мало ли кто может встретиться?

— Ну дык ладно, приходи, — сказал он Андрюхе, усаживаясь на телегу, — поскорее приходи.

Миньке вдруг жалко стало брата.

Он, Минька, хоть куда может откровенно явиться, а Андрюхе надо все скрытно жить. Полгода уж Андрюха в бегах, все прячется так вот по пашням.

У развалины кулёвской дороги Минька нагнал дядю Трофима.

Издали его признал по картузу и скрипу колес. Ни у кого в Ардашах колеса так не скрипели, как у Трофимовой телеги.

На телеге сидел чужой малец. Сидел он задом наперед.

Минька нагнал их и крикнул:

— Отесовцев мы видели… проехали даве здесь…

Трофим разом повернулся к Миньке:

— Куда они, в село поехали?

Минька подогнал каурку вплотную к телеге Трофима.

— Сюда свернули, на кулёвскую дорогу. Видно, незачем было к нам…

Каурка шла вплотную к телеге и мордой приходилась к самому лицу Алешки:

— Осади коня! — крикнул Алешка и шлепнул Минькину каурку по губе.

— Вон ты какой, — озлился Минька и подогнал каурку еще ближе.

Тогда Алешка приподнял с телеги вилы и сам отвернулся.

— Придержи, говорю, коня, а то напорется еще.

Пришлось Миньке осадить каурку.

— А ты не шибко нос-то задирай, — сказал он, — а то…

Алешке точно не до Миньки — заговорил он с Трофимом.

— Может, тятька сам был с ними, — сказал он Трофиму, скоса поглядывая на Миньку. — Ежели б заехали они к вам, в Ардаши, сразу бы встретил его.

— Сестре, может, по секрету известно, — сказал Трофим.

Минька прямо как гусь вытягивался шеей вперед — очень уж интересовался разговором Трофима с чужим парнишкой. Жалобно просили Трофимовы колеса дегтю, так что до Миньки долетали только обрывки речей. Но понял Минька: разговор идет об Отесове и чуть ли не самого Отесова малец называет тятькой.

— Давно они проехали? — повернулся Трофим к Миньке.

— Порядком уж, — вперебой скрипу колес крикнул Минька, — после них я целый загон вспахал.

Тут с возвышения показалось село. Со всех сторон окружала его роща. За селом верстах в двух виднелась широкая река.

— Большое село-то, — уставился Алешка на Ардаши.

— Триста дворов, — сказал Трофим.

Дикая и непроходимая тайга была когда-то по берегам Ардаш-реки. Бродили в тайге той сосланные, бродили без пристанища по конец срока ссылки. Перебивались они подаянием, а иные грабили купцов, душили царских чиновников. Сосланные же бессрочно прирастали к месту.

Облюбовал будто левобережье Ардаш-реки навечно сосланный Гаврила Хоромных. Будто первым приткнулся он к местности, где теперь Ардаши-село, и стал обрастать жильем. Дом срубил из крупных бревен, окна прорубил маленькие, голому человеку не пролезть. Теперь уже нет таких домов, сгнили они, как и сам Гаврила Хоромных сгнил в земле. А память от Гаврилы осталась в Ардашах: половина старожилов значится под фамилией Хоромных.

Много еще в Ардашах Морозовых. Морозовы тоже старинная фамилия. Невесть когда прибился первый Морозов к заимке Хоромных. Сказывают, не из простых был он: чуть ли не боярин-белоручка, сосланный сюда царем за провинку.

Сказывают старики, издавна шла борьба меж двумя фамилиями. Земель кругом Ардашей в неделю не объездить, но из-за земель будто и начались нелады Морозовых с братьями Хоромных. Тем и этим хотелось захватить «удобий» побольше, к селу поближе. Скота развели те и эти сотни голов, — надобен уход за скотом, — и вперебой друг другу заманивали они к себе бродяг, подбивали их к работе. Проработав лет пять у кого из хозяев, бродяги начинали строить самостоятельное хозяйство.

А тут после царя, «освободителя крестьян от земли», стали прибывать переселенцы. Братья Хоромных были строгие старожилы, грехом считали разговор иметь с новоселом, а Морозовы не гнушались табачным дымом, стали нанимать в работники и новоселов.

Прибывали новоселы голенькие, на худых клячах. Порубили они на стройку, на дрова весь лес кругом Ардашей. Оголело село. Только в поскотине осталась роща.

До работы новоселы были падки. Не успели сами обзавестись жильем, как приступили к постройке церкви.

Чуть не до кольев дошло дело при освящении церкви. Новоселы хотели праздновать престол на Казанскую богоматерь, а старожилы знать не знали святых, кроме Иннокентия Иркутского.

«Жребия придется кинуть», — решили всем обществом.

Но спор разрешился без жребия. Николай Морозов и благочинный решили вдвоем: назначили престол в Ардашах на Николу. Как ни корпели новоселы с топорами над срубом церкви, слава досталась Николаю Морозову.

Про Николая Морозова и теперь как помянет какой старик, непременно перекрестится:

— Дай бог царство небесное живодеру!

Страшное сказывают про него: мало того, что задарма держал работников, так еще грабежами занимался не хуже своих прадедов.

— Что Хоромных, что Морозовы из рода головорезов, — говорят и ныне старики.

Наследный сын Николая, Иван, весь в родителя пошел: при разделе хозяйства половину себе сграбастал. А было братьев Морозовых семь человек. И потомственная слава Морозовых через все колена перешла младшему Николаевичу, Ивану, Славу эту Иван Николаевич берег, гордился ею. Умел ладить с батраками и знал оборот деньгам. Первую лавку — магазин с красным товаром — в Ардашах открыл Иван Николаевич Морозов. По пудику, по мешку таскали ардашевцы хлеб в морозовский амбар. Рассчитывался хозяин товаром из магазина.

Промышлял Иван Николаевич и скотом: летом гурты гонял в город, по зимам спроваживал обозы с мясом.

Как ни налегал Иван Морозов на торговлю, а за крестьянское хозяйство крепко держался. Понятно, самому недосуг бывало ездить на поля — поручал он дела по хлебопашеству надежным работникам.

Много ардашевцев перебывало в работниках у Морозова. Побывал и Трофим.

В дом Морозовых Трофим поступил еще при Николае Морозове. Женился в хозяйском доме и лет семь выжил с молодой супругой. Сам батрачил, и супруга батрачила. За все годы батрачества обрел Трофим хибарку и лошадь. Жена еще привела из хозяйского двора годовалую телку. Обрастать бы Трофиму жильем, богатеть скотиной…

Не ленив был, работал как вол, но не заполнить было непонятной прорвы. Хозяйство на горбу унесешь, а повинности отбывай наравне со всеми. Подушные плати, страховку плати, поскотину городи, пастуху плати, десятским бегай. А тут еще чуть не каждый год Дарья рожала нового нахлебника.

Чуть свободнее вздохнул Трофим, как подрос большак. Сбыл его в работники к тому же Морозову. С харчей долой и хозяйству подмога: все посеет Морозов десятину-другую и на Трофимов пай. Выжил вот года два большак у Морозова и на очереди теперь в белую армию.

Мирился Трофим со всем и жизнь понимал по-своему.

— Стало быть, судьба, — говорил он. — Под тусклой звездой, стало быть, родился.

Трофим и Алешка въехали в село. Минька от них не отставал.

— Широкая улица-то, — оглядывал Алешка дома.

Улица совсем походила на Акимовскую улицу в городе. По обе стороны ровно шли избы и пятистенки, сплошь крытые тесом. От избы в глубь двора уходили надворные постройки: амбар, навес, конюшня и сарай.

Любят новоселы, чтобы дом снаружи «аккурат имел». Наличники непременно вырезные, над карнизом прорезь для голубей. Ворота все с крапинами из светлой жести.

Трофимова кляча прибавила шаг, почти что побежала.

— Вон ведь как обрадовалась дому-то, — сказал Трофим.

У своих жердяных ворот он спрыгнул с телеги.

— Ну, Олешка, и ты слезай давай.

Алешка соскочил с телеги, потянулся.

— Так мне Морозова спросить?

— Морозовых тут много, — оглядел улицу Трофим, — Ивана спроси… Николаича. Да вон тебе Минька покажет. Вали за ним…

Алешка пошел с краю пыльной дороги, по мелкой приземистой травке. Минька ехал впереди. Пыль из-под колес его телеги сразу рассекалась в стороны, потом подымалась вверх.

— А ты зачем к Морозову? — храбро спросил Минька Алешку.

Алешка поправил картуз на голове, шаг принял тверже.

— Много знать будешь — скоро состаришься, — ответил он Миньке.

Минька от неловкости только задергал вожжами.

Равняясь с волостным правлением, он придержал коня. На деревянной лесенке в ворохе нарубленных березок копошился мужик в солдатской гимнастерке. Волосы взъерошены, один ус — кверху, другой — книзу.

— Окрашаешь, Карпей Иванович? — делово спросил его Минька.

Карпей Иванович повернулся к Миньке.

— Да надо к Троице.

Из кучки брал он по березке и притыкал их к палисаднику.

— Солнце-то высоко еще, — сказал Минька так же делово, — до бани помаршировать бы…

— Видно будет, — сказал Карпей Иванович. — Пущай собираются ребята, я погодя подойду.

Алешка чуть опередил Миньку. И, чтобы поравняться с ним, зашагал тише.

— Наш главнокомандующий, — сказал Минька про Карпея Ивановича, — в солдаты обучает наш отряд.

— Это что ж у вас за отряд? — спросил Алешка.

Минька точно с цепи сорвался.

— С весны еще отряд у нас… — замолол он. — В солдаты обучаемся. Карпей Иванович, сторож волостной, у нас главнокомандующий, а Морозов Федька и попович — офицера… А я пока унтер-офицер…

— Это с офицерами у вас отряд? — спросил Алешка.

— А как же, у нас все по-настоящему…

— А знаешь, — Алешка шагнул ближе к телеге, — по-настоящему-то офицеров ведь бьют…

— Пошто?

— По то и бьют, — сказал Алешка, — что они белогвардейцы…

По сторонам улицы начались уже старожильские дома.

Редкий дом выходил прямо на улицу: старожил строит дом во дворе, чтобы с улицы не было доступа к окнам.

— Слышь, малыш, — окликнул Алешка Миньку, — ты будто отесовцев видел. А сам Отесов не был с ними?

— А я почем знаю, — ответил Минька.

— «Почем знаю», — передразнил Алешка. — У него приметка есть — шрам…

Алешка показал на левую щеку. Заерзал Минька на телеге:

— А ты разве видал его?

— А ты разве никогда не видел своего батьку? — в ответ спросил Алешка.

Минька только таращил глаза на Алешку: теперь совсем разъяснилось ему, о каком «тятьке» разговаривал малец с Трофимом.

Хотел было Минька подробней порасспросить парня, но тут поравнялись они с морозовским домом.

Дом Морозова был отличный от всех: крестовый, под зеленой крышей, с большими окнами. На улицу выходило крашеное крыльцо. Над крыльцом висела вывеска:

Лавка была заперта. На двери висел тяжелый ржавый замок.

Алешка прошел во двор. Из будки с лаем выскочил мордастый пес, забегал по цепи.

— Зачем дразнишь? — послышался писклявый голос.

У стенок стоял малец, ровня Алешке.

— Никто ее не дразнит, — сказал на ходу Алешка, — сама она бесится…

— Ты чей? — подался на Алешку малец.

Алешка, будто не замечая его, прошел в сенки. Пол в сенках только что был вымыт, еще не обсох. За порогом стояла хозяйка. Была она толстая, как квашня.

— Елена Михайловна дома? — спросил Алешка.

— А нету ее, — ответила хозяйка, — у попадьи должна быть… А ты откуда такой?

— Я из города… к ней приехал…

— А-а-а, — протянула хозяйка, — брат похоже ей. Федька! — крикнула она тут же парнишке. — Ступай до отца Никандра…

Алешка сунул узелок хозяйке.

— А я сам пойду…

— Ну-к, вместе идите, — сказала хозяйка.

Федька был уже на отлете. Как услыхал он, что гость городской, переменился обхожденьем — стал легок на язык.

— Мы тоже думаем в город переехать, — говорил он по пути, — тут папа боится отесовцев.

— А чего бояться их? — удивился Алешка.

Федька забегал вперед и говорил, брызгая слюной в самое лицо Алешке:

— Верно, ты не знаешь еще. В Тундасах знакомого нашего, Волкова, начисто обобрали. Грабители они, эти отесовцы.

Неожиданно для себя сказал Алешка складно:

— Для кого грабители, а для нас спасители…

Так и дальше разговор пошел не на Федькин лад. Пока добрались до площади, совсем озлобились друг на друга.

Площадь была большая, десятин в восемь. По правую руку на пригорке высилась церковь. Краска уже слиняла на крыше, и только блестел золоченый крест. Поповский дом стоял неподалеку.

В другом конце площади, у хлебозапасного магазина, ребята играли в лапту.

— В городе, поди, и в лапту негде поиграть? — спросил Федька.

Алешка ничего не ответил. Потом сказал:

— Ты, значит, белогвардеец?

Федька не понял:

— Пошто белогвардеец?

— Ты же офицер…

— А ты откуда знаешь? — вытаращил Федька глаза.

— Нам все известно…

Тут подошли к поповскому дому. На кухне ребят встретила попова кухарка.

— А они только что ушли, — сказала она о Елене Михайловне, — с матушкой ушли на прогулку.

— Вот ведь, — недовольно выпалил Алешка.

— А Коля дома? — спросил Федька.

— Коля дома, — ответила кухарка.

— Пойдем туда, — позвал Федька Алешку и толкнул дверь в соседнюю комнату.

Приехал Минька домой, коней привязал на выстойку и степенно зашагал в избу — пусть видят кому надо, как намотался он за день с плугом.

В сенцах, где никого не было, заторопился. И только отторкнул дверь в избу, выпалил сразу:

— Мамка, мы отесовцев видели.

Мать перед печкой в высокой и узкой кадушке выбивала масло.

— Где это? — удивилась она и опустила мешалку.

— По тракту проехали. Восемь человек, все оборуженные, на ве́ршне, — сказал Минька и поглядел на кадушку.

Чтобы скисало молоко, мать клала в горшок ломоть хлеба, а перед тем, как выбивать масло, вытаскивала этот ломоть. И не ел Минька ничего вкуснее, чем этот хлеб, пропитанный сметаной.

— Есть хо-чет-ся-я, — протянул он.

Мать выловила из горшка сметанный ломоть хлеба, положила на блюдце.

— Ешь покуда, скоро паужин.

Минька забрал в рот большой кус и языком стал выжимать сметану.

— Пахал сам? — любовно спросила мать.

— А кто же?.. Понятно, сам, — гордо ответил Минька.

Тут в избу вошел отец.

— Сбрую-то не убрал! — накинулся он сразу на Миньку. — Жрать уже сел…

«Иван Бастрыков», — сказал Минька в уме.

Всегда так: как рассердится Минька на отца, по имени и фамилии назовет его. Понятно, в уме, а если вслух — так прибьет еще отец.

— Никогда вас к порядку не обучишь, — бранился отец. — Хомут на оглобле валяется, вожжи не собраны…

К строгостям отца Минька привык. Молча продолжал он уплетать сметанный ломоть.

— Слышь, Иван, отесовцы будто явилися, — сказала мать, вытаскивая мешалку из кадки.

Иван Бастрыков застрелял глазами то на Миньку, то на жену.

— Где? — расторопно спросил он.

— Они вон видели на пашне, — сказала тетка Васса.

Иван Бастрыков сразу поласковел к сыну, ближе подошел к нему.

— А много ли их?

Отвечал Минька отцу неохотно:

— Восемь человек…

— Куда ехали? — допытывался отец.

— По тракту проехали…

Потоптался отец посреди избы, потом присел на скамью перед Минькой.

— Верховые?

Если бы не обругал отец за сбрую, все бы по порядку рассказал Минька, а теперь на все спросы отца отвечал будто по принуждению. А про Отесова-сына, который приехал к Морозову, и вовсе ничего не сказал.

— Андрюха-то как? — спросила мать.

— А он к ночи подойдет, — сказал матери Минька, не глядя на отца.

Отец забе́гал по избе, точно что нужное вспомнил.

— Не знаешь, Васса, куда я центровку положил? Надо отнести к хозяину, — сказал он.

И, не дожидаясь ответа, сам торопливо вышел из избы.

— Пошел теперь трезвонить, — буркнула тетка Васса, — покою не будет…

А Иван Бастрыков стоял уже за воротами, поглядывая в оба конца села.

Как назло, на улице никого не было.

Постоял он немного за воротами и опять в избу.

— Разведка, стало быть, — уставился на Миньку, — ежели восемь человек только?

— Кто их знает, — нехотя ответил Минька.

Бастрыков-отец повернулся к жене:

— Спрашиваю, центровку не видала где?

— Ну иди, иди, — ругнулась тетка Васса, — звони теперь…

Совсем расстроился Бастрыков.

— Ты чего это гноишь хлеб во рту? — накинулся опять на Миньку. — Цельный час жуешь и жуешь…

— Иван Бастрыков, — процедил Минька, выбираясь из-за стола.

Отец опять выбежал из избы. Постоял посреди двора и направился к соседскому забору. Притулился к щели меж жердями и замер. Соседский двор был пуст.

Тогда он разыскал большой бурав-центровку и пошел с ним на улицу: неловко же в будни ходить к людям без дела.

Погодя малость и Минька пошел из избы. Торопился он на площадь, к хлебозапасному магазину, куда сбегались ребята на игрище. К приходу Миньки на площади собралось уже много ребятишек. Шла игра в лапту.

— Чур я на матках! — кричал Санька Долотов.

— Чур я! — вперебой кричал Хоромных.

Когда в лапту играли, Минька всегда оставался в матках. Матка — старший в своей партии.

Умел Минька подбирать себе ребят и ловко выручал при последних ручках.

Увидав его, ребята закричали в один голос:

— Пускай Минька в матках!

Не объявил еще себя Минька маткой, а ребята начали подходить к нему пара за парой.

— Печь топить или коня кормить? — спрашивал Петряков Гарька.

Минька, не глядя на ребят, сел на траву.

— Конь вороной ай седло золотое? — спрашивал от следующей пары Гришка Морозов.

Минька, не обращая и на этих внимания, повернулся к Саньке Долотову и как взрослый начал:

— Сегодня вот на Листвянках пахал залог…

Сказал это Минька как о чем-то примечательном, сказал громко, чтобы всем было слышно. Разъединялись пары, усаживались вокруг Миньки.

— Под паужин, глядим, едут по тракту…

Передышку сделал Минька, чтобы всех охватил интерес.

— Кто едут? — спросил Гарька Петряков.

Минька даже не глянул на него.

— Все на конях, — продолжал он, — восемь человек…

— Да кто такие?

— Солдаты, что ль?

Оглядел всех Минька, повысил голос:

— Отесовцы…

Ребята разинули рты. А Минька как ни в чем не бывало начал ногтем расковыривать занозу в ноге.

— Хоть к фельдшеру иди.

Ребята уставились на Минькину ногу, выискивали глазами занозу.

— Небось все при револьверах? — спросил Долотов.

Минька плюнул на ногу, растер ладонью занозу и выпрямился.

— Все с ног до головы оборужены… А кони под ними иноходцы…

Про лапту уже забыли ребята. Ждали все, — может, еще что интересное Минька расскажет.

— В тайге, что ли, они живут?

— Конечно, пока в тайге, — пояснял Минька. — А вот наберет Отесов себе большое войско и на город пойдет войной…

Тут с курского края показалось сразу пятеро ребятишек. Кондратьев Семка шел впереди, размахивая кулаками.

— А ну, сколько вас, все на нас!

Долотов поднялся на ноги. Остальные повернули только головы.

— Налетай давай! — за всех принял вызов Санька Долотов.

— Да мы так, — мирно подошел к кучке Кондратьев.

— То-то, что так, — сказал Долотов.

А Минька продолжал о своем:

— Сын его к нам приехал.

— Чей сын? — не поняли ребята.

— Самого Отесова сын, — твердо сказал Минька, — сегодня приехал с Мавриным.

Сказал бы об этом другой кто, только бы посмеялись ребята, но говорил самостоятельный парень, Минька Бастрыков.

Ребята разом полезли к Миньке с вопросами:

— А чего он приехал?

— Большой парень-то?

— К кому заехал?

— Ровня мне парень, — перебил всех Минька. — Боевой, видать. Каурку мою чуть вилами не запорол…

В это время из поповского дома вышли трое ребят. Впереди вприскочку бежал Федька Морозов, за ним шел попович с неизвестным парнишкой.

— Вон сам идет, — встревоженно сказал Минька.

Ребята выпучили глаза на Алешку.

Алешка, увидав ребят, начал чудить. Ловко сгибал он на ходу левую ногу и носком ударял поповича по заду.

От каждого удара попович выгибался животом вперед, рвался в сторону. Но Алешка крепко держал его за шиворот.

— А тебе, Коля, не сладить с ним, — подзадоривал Минька поповича сыздали.

Попович рванулся изо всей силы и побежал. Алешка погнался за ним.

— Не лезь! — кричал попович, размахивая на бегу кулаками.

Алешка догнал его, схватил обеими руками за шею:

— Покоряйся, буржуй!

Ребята надрывались от хохота.

— За что проучаешь его так? — подался Минька к Алешке, как к знакомому.

Алешка глянул на поповича и на Федьку Морозова:

— В офицеры тоже лезут, сопляки…

Смелей-смелее подошли ребята, один за другим, вблизь к Алешке. Щупают его глазами со всех сторон.

Очень хотелось теперь Миньке, чтобы Алешка сам объявил ребятам, что Отесов батька ему. Но начал Алешка говорить пустяшное: почему ребята ни во что не играют, когда их столько собралось…

— Чего стоять-то как баранам?

Поерзали ребята на местах, а Минька за всех:

— Тут насчет тебя мы вот толковали.

Набрался духу и Санька Долотов, осмелился, спросил:

— А батька твой настоящий Отесов?

Алешка так глянул на Саньку, что попятился тот назад и стал за спину Кондратьева. А Федька Морозов пошептался о чем-то с поповичем и зычно крикнул:

— А ну довольно. Становись!

— Выстраивайся в одну шеренгу! — помогал Федьке попович.

Кое-кто из ребят по привычке кинулся выстраиваться, остальные не тронулись с места.

Федька, расталкивая ребят, подступил к Миньке Бастрыкову:

— А ты чего стоишь, унтер-мундер?.. Или тебе отдельно командовать…

— Обожди ты с пустяками, — недовольно оттолкнул Минька Морозова.

— Что значит «с пустяками»? — вскипел Федька. — Раз приказываю тебе, должен!..

Алешка со смехом поглядывал на Морозова:

— Канительный какой!

Федька круто повернулся к нему:

— А ты не порть наше дело. Иди к отесовцам своим и командуй там.

— А ну вали сюда оба, — подозвал Алешка Федьку и поповича к себе, — секрет скажу.

Федька и попович осторожно подошли к Алешке.

Алешка враз охватил руками их головы и с размаху стукнул одну о другую.

— Пустые головы-то, — лукаво подмигнул он ребятам.

Ребята захохотали. Взъерепенился Морозов, но кинуться с кулаками на Алешку побоялся.

— Смутьян чертов! Разбойник отесовский! — огрызался он, почесывая голову.

Алешка даже не глянул на него.

— Ребята! — окликнул он всех. — Нам с офицерами не по пути… Потому они за буржуев стоят.

— А ты за разбойников? — крикнул Федька Морозов.

Ребята недовольно глянули на него:

— Не сбивай, пускай говорит.

— Вот сразу видать буржуйского сынка, — показал Алешка на Морозова, — очень ему не по шерсти, что я говорю.

— Теперь бунтуете, после спокаетесь! — опять крикнул Федька, но ребята разом накинулись на него:

— Помолчи ты, буржуй!

— Заткнись хоть на время!

Когда утихли все, Алешка опять заговорил.

— Тятька этих буржуев ненавидит как гадов, — продолжал он речь, — потому что они всё норовят сесть на шею нашего брата…

Доводилось Алешке часто слушать, как ораторствовал отец. Мечтал он со временем стать таким же оратором и теперь старался говорить на манер отца.

— Вот и пошел тятька против этих буржуев, белогвардейцев. Отряд себе набрал партизанский и орудует вот…

Тут со стороны поповского дома показалась писариха Елена Михайловна.

— Ну ладно, — круто оборвал Алешка речь, — обсуждайте между собой. Завтра я с вами еще потолкую… Вы только буржуев этих не слушайтесь, — показал Алешка на Федьку и поповича.

И, попрощавшись с ребятами, зашагал сам навстречу сестре.

Долго смотрели ребята вслед Алешке.

— Ну и брехун, видать, парень, — сказал Федька Морозов и засмеялся.

Смех его получился куцым: ребята не поддержали Федьку.

Осмелел и попович.

— Ясно, брехун, — поддерживал он Морозова. — Он же брат писарихи, к ней и приехал… А вы развесили уши!

— А ты уж помолчи, — перебил Минька поповича. — Просто по злости не хочешь признать его. Проучил он тебя — и ладно.

Ребята хоть и не уверились полностью, что Алешка сын Отесова, но поддерживали Миньку:

— Чего ж ему зря врать-то!

— Видать птицу по лёту!

— А говорит-то — как оратор!

Тут Минька сказал твердо:

— Что парень действительно Отесова сын, нам хорошо известно.

Спорить Морозов больше не стал. Обдернул рубаху, строго глянул на ребят.

— Довольно юрунду городить! — крикнул, как начальник над всеми.

— Эй ты, юрунда, — тихо сказал Минька, — портки застегни.

Минька только чуть зубы показал в смехе, а ребята захохотали вовсю.

— Юрунда! — крикнул Петряков на Федьку, будто уже прозвищем дразня.

Раскраснелся Морозов от злобы. На ходу застегивая штаны, подошел к Миньке:

— Ты что же это, ундер-мундер?.. Под микитки хочешь получить? Да?..

Второй офицер, попович, был тут как тут:

— Проучить бы его за неподчинение начальству!

Минька оттолкнул обоих разом.

— Ну, ребята, кто с буржуями, валите все вон к юрунде, — сказал он.

Старожильские ребята зафыркали:

— Ишь разошелся каплоухий!..

Приободрился Федька, надежно глянул на своих старожилов.

— А кто с отесовскими разбойниками, слушайтесь вон каплоухого, — сказал он.

Новоселы подались ближе к Миньке.

Когда затевалась драка, ребята в момент разбивались на партии: новоселы — в одну, старожилы — в другую. Когда же налетал новосел на новосела, то делились на края: пензенский и курский.

Морозов Федька сразу смекнул, что не одолеть старожилам теперь новоселов. По численности не одолеть. Но хитер Федька — весь в отца пошел.

— Санька, а Сань, — начал натравливать он Долотова на Миньку, — дай ему в зубы на целковый.

Долотов Санька был самый сильный из новоселов. Потому и подзадоривал его Морозов на драку с Минькой. И неспроста о целковом помянул: на пасхе Минька у Долотова выиграл на целковый бабок. За то с самой пасхи будто Санька таил злобу на Миньку.

— А ты чужими руками не загребай жар, — из-за плеч Миньки сказал Морозову Кондратьев Семка. — Коли драться хочешь, засучивай сам рукава.

У Семки давно чесались кулаки: любил парень драться.

— Ну, давай зачинай! — кричали новоселы.

Увидал попович, что дело серьезное, и подался к своему дому. Новоселы захохотали.

— Смазывай, Коля, пятки-то!

Попович неловко засуетился.

— Драться мне нельзя, — плаксиво сказал он, — мама не велит.

— Вали, вали! — прикрикнул Семка Кондратьев. — Нам вот мамка наказывает драться.

— Юрунда ведь тоже, — смеялся Минька над поповичем, — а суется в офицеры.

Федька Морозов все еще не отставал от Долотова:

— Санька, а Санька, пойдешь в потребиловку?

Санька потоптался неловко на месте и спросил:

— А зачем?

— Да вот у нас складчина, — сказал Федька и вытащил из кармана рублевку.

Минька вида не показывал, что следит за Долотовым. А сам то и дело скоса поглядывал на него.

— Папирос хотим купить, — манил Долотова и Пронька Хоромных, — давай с нами в складчину.

Санька почесал затылок и нехотя зашагал к Федькиной компании. Минька будто и не обратил на это внимания. Повел он с ребятами разговор об отряде, об отесовском сыне.

— Стало быть, батька послал его к нам… А раз так, то, значит, и оружие дадут.

— Без оружия какой же отряд, — поддерживал Миньку Петряков.

— Вот бы револьверы дали, — щелкнул Кондратьев пальцами.

Заговорили ребята с азартом, наперебой:

— Э-э, ежели б револьверы дали…

— Тогда бы да!

— Это бы по-настоящему!

А Минька все следил за Федькиной компанией. Подошли те к потребиловке и остановились под крыльцом, а Долотов Санька прошел в лавку. Через некоторое время вышел Санька, видать, с папиросами. И всей гурьбой вперегонки побежала Федькина компания в морозовскую сторону. Когда скрылись за ермиловским пятистенком, Минька точно успокоился.

— Он правду говорит, что Морозов буржуй… Ему-то уж все известно…

— А буржуям, стало быть, нет пощады от отесовцев, — сказал Петряков.

— Понятно, нет…

— Против них и воюет…

Вскоре из-за ермиловского пятистенка показался Санька Долотов. Прямо вскачь бежал он к амбару и на бегу кричал:

— Бастрыков, тебя тот парень зовет!..

Все ребята устремились глазами на Саньку. Санька подбежал поближе и выпалил:

— Отесов-сын тебя зовет к себе. — Долотов перевел дух. — Он там, у писарихи, у Морозова на квартире…

— Ну, вы не расходитесь, — сказал Минька ребятам, — я живо вернусь.

И сам зашагал за Долотовым.

Только прошел Минька ермиловский пятистенок, как налетят на него оравой старожильские…

— А-а-а, попался, отесовский смутьян!

— В зубы ему, в зубы! — подзадоривал Пронька Хоромных.

Минька изо всей силы и руками и ногами отбивался от старожильских ребят, но где же справиться одному против десятерых. Попович и тот поддавал коленком.

— Против начальства, черт эдакий!

— Как след его, мошенника! — командовал Федька Морозов.

— Разбой! Караул! — заорал во все горло Минька.

Видно, совесть одолела Саньку Долотова.

— Вы что же это? — кричал он на старожильских. — Хотели постращать только, а теперь колотите!

На Минькин крик набежали с площади новосельские ребята.

— Вон жулики какие! — накинулся Петряков на главного заговорщика, Федьку Морозова, и схватил его за шиворот.

Заорал Федька благим матом:

— Вот тятьке скажу, так…

Попович, почуяв неладное, подался к своему дому.

Ободрился теперь Минька.

— На обман вы меня, сукины дети! — колошматил он старожильских.

Санька Долотов не примыкал ни туда, ни сюда.

— Проучили, и будет, — лез он повинно к своим новосельским.

— А ты, изменщик, молчи! — грозил ему Петряков. — С тобой особая статья.

В разгар драки со стороны волости показался главнокомандующий Карпей Иванович.

— Лупите их, разбойников! — крикнул Минька своим и побежал навстречу Карпею Ивановичу.

Главнокомандующим считался Карпей Иванович неспроста: с весны обучал он ребят в солдаты.

Минька подлетел к нему, руку принял под козырек.

— Бунт у нас произошел, Карпей Иванович, — торопливо начал он докладывать. — Отесова сын, значит, приехал… Наши офицеры и вздыбились против него.

Карпей Иванович удивленно таращил глаза:

— Отесова сын?

— Да, сын самого Отесова, — рапортовал Минька, — приехал с Мавриным…

Намяв как надо бока Федькиной компании, новосельские ребята объявили их пленными. Держали крепко, каждого старожильского — двое новосельских.

Приблизясь к ребятам, Карпей Иванович, как всегда, поздоровался:

— Здоро́во, молодцы!

Ребята, не отпуская заговорщиков, наперебой заговорили об Отесове-сыне. Пытались говорить и бывшие офицеры, но их перебивали:

— А вы, буржуи, молчите!

По-деловому выслушал Карпей Иванович ребят и потом спросил:

— Переворот, стало быть, у вас?

— Да, бунтуем против буржуев и офицеров, — сказал Петряков.

— Мы их ничего и не трогали, — старался перекричать всех Кондратьев, — а они по хитрости отозвали сюда вот Миньку и давай колошматить одного вдесятером…

— Мы думаем, проучить их надо крапивой, — кричал Петряков насчет Федькиной компании, — чтоб неповадно было.

Карпей Иванович потоптался на месте, потрогал на голове картуз.

— Где же он, Отесова сын-то? — обернулся к Миньке.

— Какой сын, просто брат писарихи! — крикнул Федька, но Петряков оборвал его тумаком в бок:

— Не ерепенься, шпекулянт!

— А он по делам, стало быть, только что ушел к писарихе, — отвечал Минька главнокомандующему. — Про наш отряд, сказал, завтра потолкуем.

Карпей Иванович принял серьезное лицо.

— Что ж он сам объявил, что Отесов батька ему? — спросил он.

— Разве станет он открыто говорить? — сказал Минька. — Понял с разговора его…

Карпей глянул на солнце.

— Ну, молодцы, сегодня уж поздно заниматься… Скоро баня поспеет, — сказал он. — Я пойду наведаюсь до Трофима…

— А как же с пленными-то? — спросил Петряков.

— Отпустите их, — сказал Карпей Иванович. — Ежели чего, так мы их из отряда похерим…

И сам торопливо зашагал к пензенскому краю.

— Маврин-то тебе уж не соврет! — вдогон ему крикнул Минька.

Солнце уже закатилось, когда Карпей Иванович приковылял к себе в волость. В волости проживал он как блюститель чистоты и порядка — сторожем служил. Правда, чистоту и порядок в волости соблюдала тетка Матрена, супруга его, но славу должности нес Карпей Иванович сам.

— Замешкались что-то наши начальники, — сказала тетка Матрена, как только вошел в волость Карпей Иванович.

Раздувала она сапогом самовар у печки. При этом самовар пыхтел, и во все дырки его снизу вылетали искры.

Карпей Иванович с солдатской аккуратностью повесил картуз на гвоздь.

— К полночи подойдут, и ладно, — сказал он. — Пешком-то оно не шибко разгонишься. Не то что на гоньбовых.

Тетка Матрена кинула сапог в сторону, круто обернулась к мужу:

— Пошто же это пешком?

— Отесовцы их встретили, — с особой строгостью ответил Карпей Иванович. — Мавринов сказывал. Он тоже из городу…

Карпей Иванович толком рассказал супруге, как отесовцы, встретив старшину и писаря, ссадили их с ходка и приказали переть пешком.

— За провинку ли как? — спросила тетка Матрена.

— Нечего, говорят, ездить вам на крестьянской шее.

Тетка Матрена точно поперхнулась.

— Жиру-то сбавят малость, — фыркнула она в кулак.

— Да, старшине-то с пузом… не ахти как разогнаться, — ухмыльнулся в бороду и Карпей.

Очень доволен он был, что начальство не прибыло. Суббота сегодня, баня, — больше жару достанется. Любил Карпей кости попарить.

Контуженным прибыл Карпей с германской. По болям в суставах стал предсказывать погоду. Видать, на банном пару размякали кости, потому Карпей уважал баню.

И парился он в бане до одури. Одной рукой то и дело поплескивал на кирпичи, а другой хлестал себя веником. При этом охал, кряхтел и в разгаре приговаривал: «Ай батюшки, ай матушки!»

В иной раз лишнего переплескивал на кирпичи и, не выдерживая жару, падал с полка на пол. Очухается на полу и опять заберется на полок.

Сегодня парился Карпей не торопясь, с аккуратом. Парился он, мылся и вспоминал свое начальство: «Вот бы в каждую субботу их отесовцы встречали!»

Вернулся из бани Карпей Иванович, когда тетка Матрена уже зажгла в волости лампу.

— Ишь, рак какой, — сказала она, глянув на мужа.

— Пару хоть на базар выноси, — охая, проговорил Карпей Иванович.

— Березовыми топила, — похвасталась супруга.

Тут же в волости, в большой прихожей комнате, были две каталажки. Одна — светлая, с окном, другая — темная.

В темной почивал всегда Карпей: в темной мухи не надоедали по утрам.

— Кому каземат, — говаривал он про каталажку, — а мне почивальня первый сорт.

Прошел и теперь Карпей в свою почивальню, растянулся на лежанке и заохал, как больной.

— Рюмочку бы, — жалобно взмолился он.

— Дуй вон чай, — строго сказала тетка Матрена и ушла в баню.

Карпей Иванович сразу перестал охать и, вскочив с лежанки, пошел шарить по волости. В привычке было у супруги до праздников хмельное запрятывать куда подальше.

Обыск начал Карпей Иванович с «присутствия» старшины.

В потемках искал он на ощупь. Запускал руку в щель между стеной и шкафами и долго шарил.

— Постоянно вот канитель, — злился на супругу, вылавливая пятерней паутину.

Между «присутствием» и прихожей была канцелярская комната. Карпей и тут обшарил все углы-закоулки.

Потом сунулся в печку. Долго копался в золе и наконец вытащил целую сорокоушку.

— Ага, клюнуло, — обрадовался он. — Ай да Карпей!

Рюмку и закуску найти было пустяки. Карпей разложился с угощеньем в своей почивальне, в тесной каталажке, и только приступил было к делу, — с улицы послышался стук в дверь.

— Будь ты неладно, — озлился Карпей. — Кого это нелегкая несет еще?

Карпей осторожно поставил сорокоушку под лежанку и пошел открывать дверь.

— Кого встречать? — крикнул он.

— Открывай давай, — послышался строгий голос старшины за дверью.

Карпей Иванович торопливо откинул крючок, полегоньку толкнул дверь.

— Не надо бы вас пускать-то, — шутейно сказал он, — раз к бане не поспели.

Умел Карпей почтительно шутить с начальством.

— Милости просим, — ловко посторонился он.

Старшина и писарь перешагнули порог, кинули свою поклажку на лавку.

Карпей виновато приговаривал:

— Ах, обида-то какая! Ведь березовыми баню-то вытопили… Видно, непутевый ямщик попался?

Начальство молчало. Понял Карпей: не до бани начальству.

«Видно, хорошо напарились и так», — ухмыльнулся он в уме.

Писарь вытащил из дорожного мешка желтый портфель и зашагал в присутствие.

— Давай туда огонь, — буркнул старшина Карпею и пошел сам за писарем.

Карпей Иванович сорвал со стены лампу и, держа ее обеими руками, понес за начальством. Здорово отдавало от начальства по́том. Старшина чуть прихрамывал.

«Ишь, с непривычки-то как оно пешком», — потешался Карпей.

Пока старшина и писарь усаживались за присутственный стол, Карпей все держал лампу в руках.

— Как тут, Иваныч, ничего не слыхать в селе? — спросил наконец старшина.

— Насчет чего это? — в ответ спросил Карпей.

— Может, что нового? — спросил и писарь. — Ну, скажем там… — Он скоса посмотрел на старшину. — Скажем, может, что-нибудь слышал?

— А ничего не знаю, — как ни в чем не бывало отвечал Карпей.

Карпей сразу смекнул, к чему разговор ведут старшина и писарь: интересуются они — знают в селе об их встрече с отесовцами или Маврин Трофим придержал язык.

— Тут насчет мобилизации слухи, — сказал потом Карпей.

Писарь из портфеля вытащил четвертушку исписанной бумаги, положил на стол.

— Не всякому слуху верь, — сказал он Карпею. — Насчет призыва — покрыто сие мраком неизвестности.

— Ну, Иваныч, ступай, — сказал старшина, — надобен будешь — позовем.

Неловко было уходить Карпею из присутствия. Сам знал он обиход: если бы не расспросы начальства, ушел бы когда надо. А теперь будто выгоняют его вон.

Вышел Карпей за дверь и, как ни тянуло его в каталажку к хмельному, прошлепал для виду в прихожую и вернулся на цыпочках обратно. Притаив дыхание, приложился ухом к двери присутствия.

Старшина и писарь говорили тихо, еле слышно.

— Ни черта он не знает, — говорил писарь.

— Либо хитрит, — буркнул старшина.

Карпей Иванович с цыпочек опустился ступнями на пол. Дух перевел и опять приложился ухом к двери.

Из обрывков речей начальства Карпей Иванович понял: о мобилизации разговор идет.

Сначала старшина и писарь говорили тихо, а потом круто заспорили.

— Нельзя вожжи спускать, — разгоряченно говорил старшина, — отесовцы не есть законная власть… по сути — разбойники…

— А я разве говорю что? — как бы защищался писарь. — Только к тому я — обождать бы пока…

— Мешкать не приходится…

Тут начальство перешло на шепот. Как ни навастривал Карпей уши, ничего нельзя было разобрать.

— Арестовать надо их! — закричал вдруг старшина. — Они ждут не дождутся отесовцев.

Стал говорить вслух и писарь:

— Если Бастрыкова Елисея, то надо и Соловьева-кузнеца.

— Надо-то надо, только не взбунтовались бы все фронтовики. Вот бы усмирители подоспели…

Карпей Иванович ясно представил в уме, как старшина тычет пальцем в стол, трясет бородой.

— Открыто все же не придется нам действовать, — сказал, вздохнув, писарь, — опасно. Из тиха, из подполья будем управлять волостью.

Вздохнул и старшина:

— Да уж, показываться на мир нам до поры до времени рисково.

— Хорошо, что метрики у отца Никандра, — сказал писарь. — В волость нам и незачем будет пока. У попа проведем выписку новобранцев… Надо бы с Иван Николаичем обтолковать. Только на них теперь надёжа — на отца Никандра да на Морозова.

Грохоча стулом, старшина поднялся на ноги. Карпей на цыпочках кинулся от дверей присутствия. В прихожей только опомнился и как ни в чем не бывало зашел в каталажку.

Тут уж не утерпел он, принялся за хмельное.

Цедил он самогон и ухо держал востро. Уже к третьей рюмке приступил Карпей, когда его окликнул старшина.

Придя в присутствие, Карпей замигал глазами на свет, будто спросонок.

— Жару небось хватит, и воды вдоволь, — заговорил он опять о бане, — сходили бы уж, попарились…

— Садись, Иваныч, — показал на стул старшина.

Карпей Иванович понял: у начальства есть какая-то просьба к нему.

— Ну вот что, Карпей, — заговорил наконец старшина, — ты человек официальный — должностное лицо при волости. Думаю, не вынесешь сору из дому. Словом, держи язык за зубами.

— Так вот, — перебил старшину писарь, — призыва пока нет. Но молодых, рожденья девятьсотого и четыре месяца девятьсот первого, надо выписать из метрических книг.

— Коли выписка, так и призыв, должно, на носу, — сказал Карпей. — А что же это четыре только месяца? — поинтересовался он.

Старшина объяснил, что новобранцам девятисотого года всем уже исполнилось восемнадцать лет, а которые девятьсот первого года — так только тем, что в январе, феврале, марте и апреле родились.

— Шибко молодых не хотят брать, — закончил старшина свое объяснение.

— Куда уж моложе восемнадцати лет, — сказал Карпей. — Уж лучше бы старых взяли фронтовиков. Те бы живо…

— Ну, это не наше дело, — перебил старшина, — наше дело — повиноваться.

Карпей Иванович присмирел на месте.

— Ну вот, Иваныч, — продолжал писарь, — тут мы на троицу в гости уедем…

— В Арышево уезжаем, — подтвердил старшина, — там престольный праздник…

— Так ты тут за главного останешься, — говорил писарь Карпею. — Выписывать молодых по нашему приказанию придет Елена Михайловна, сельская писариха. Ты вот отнеси ей этот наш приказ, — писарь сунул Карпею маленький пакетик, — пускай она завтра же выпишет по волости всех новобранцев.

— Помни, что экстренно, — вставил старшина.

— Стало быть, это из метрик? — любопытствовал Карпей.

— Тут в записке сказано, — показал писарь на пакетик, — старожилов по метрикам… у попа метрики. А новоселов по волостным книгам…

Карпей Иванович заерзал на месте, замигал на свет глазами, сладко зевнул.

— Вы уж пропишите все это в пакете, — сказал он, — мне не упомнить наизусть…

— Все написано, — сказал писарь, — ты только не препятствуй Елене Михайловне завтра. Пускай она копается в шкафах. Тут вот волостные книги по новоселам, — показал писарь на угловой шкаф, — а метрики у отца Никандра.

— Ну, понял? — поднялся старшина с лавки.

— Раз в пакете написано, чего мне понимать-то, — ответил Карпей.

Понял Карпей Иванович одно: ладно припугнули отесовцы старшину и писаря. Потому они через сельскую писариху и намечают провести выписку новобранцев.

— За верность награду получишь, — сказал писарь Карпею уже в прихожей.

Забрав под мышку пожитки, начальство удалилось из волости.

Вернувшись из бани, тетка Матрена до самой полуночи распивала чай. Карпей Иванович к ее приходу успел уже выцедить сорокоушку и вовсю задавал храпака в своей почивальне.

Может, еще дольше бы распивала тетка Матрена чай, но на крыльце волости послышался топот. Через минутку постучали в дверь. Тетка Матрена заторопилась в прихожую, откинула крючок.

— Мы уж думали — не приедете сегодня, — сказала она, открывая дверь.

И сразу отшатнулась испуганно назад: на крыльце стояли вооруженные люди.

— Здравствуй, тетка! — сказал один, переступая порог.

У тетки Матрены язык завяз во рту.

— Милости просим, — еле проговорила она, пятясь.

Один за другим вошли трое. У каждого в руках было по винтовке, справа на ремне револьверы, спереди болтались бомбы. Одежа была не полностью форменная: шинели нараспашку, и вместо солдатской гимнастерки или мундира под шинелями были простые холщовые рубахи.

— Кто тут, тетка, кроме тебя есть? — спросил один из гостей.

— Одна я, — выпалила тетка Матрена, не помня себя, и кинулась сама в каталажку будить Карпея.

— Отойди, спать хочу! — заругался он спросонок.

— Да вставай ты, чурбан! — тормошила его тетка Матрена. — Там пришли… солдаты…

Карпей Иванович закряхтел, заохал.

— Ну выпил, — сказал он виновато, — сам знаю, выпил… сорокоушку… Ну и беда какая!

— Да не об том я, Карпуха, — силилась вразумить мужа тетка Матрена.

Вооруженные разом подбежали к каталажке.

— Кто тут такой?

— Одна, говоришь? Обманываешь?

Карпей Иванович вскочил с лежанки, чиркнул спичкой.

— А что? Чего? — всполошился он, увидав за дверью каталажки вооруженных. — Контуженый я, — проговорил потом, сам не зная к чему.

— А за что посажен?

— Сторож я, — ответил Карпей.

Он торопливо напялил верхние портки и вышел из каталажки.

— С чего начнем, Хлызов? — спросил молодой парень своего товарища.

Хлызов, видать, был главный: на него поглядывали остальные двое, как бы ожидая приказаний.

— С метрик начнем, — ответил Хлызов.

— А вы по каким делам? — расхрабрившись, спросил Карпей.

— Ревизия, — ответил Хлызов.

— Надо тогда начальство позвать, — пересиливая робость, сказал Карпей. — Раз ревизия, надо старшину…

— Без начальства обойдемся как-нибудь, — усмехнулся Хлызов. — Давай, тетка, растопляй печи.

— Дров-то полешек пять в запасе, — сказала тетка Матрена, — ежели что сварить, так…

— Сейчас найдем дрова, — сказал Хлызов.

— Вы как — из милиции будете? — спросил Карпей.

— Как же, из главной милиции, — со смехом ответил молодой парень.

— А я уж думала — отесовское войско, — сказала тетка Матрена.

— Вот-вот, они самые, — сказал Хлызов. — Из отесовской милиции мы. Давай туда лампу, — показал он на главную канцелярию.

Карпей Иванович, как икону, охватил лампу обеими руками и понес ее бережно, освещая спины отесовцам. Когда пришли в присутствие, поставил лампу на стол и выжидающе замер на месте. Хлызов подошел к большому шкафу, потрогал рукой замок.

— Крепко, — сказал он и с размаху двинул по нему прикладом.

Замок со всеми колечками бренча отскочил в сторону. Дверцы шкафа разлетелись, и на пол посыпались канцелярские книги.

— Вот, тетка, дрова, — показал Хлызов на журналы и книги, — топи знай.

Хлызов раскрыл один журнал — уставился глазами.

— Это пособие солдаткам, — сказал он, — ну да все равно — жечь, так жечь, все до основанья. — Он отбросил ногой кучу журналов к дверям. — Давай, контуженый, затопляй печи! Живо, давай!

Опорожнив один из шкафов, отесовцы приступили к другому.

— Ступай, открой трубу, — приказал Карпей супруге, забирая в охапку ворох книг.

Журналы закладывал Карпей Иваныч в печку как полешки, стоймя.

Набил полную печь и чиркнул уже спичкой.

— Ах ты, ведь обожди же, — закричала тетка Матрена и торопливо стала выкидывать книги. Потом запустила руку в печку по самое плечо и одну за другой вытащила полдюжины бутылок с самогоном.

— Вон сколько, — злобно проворчал Карпей, — а жалко было одной рюмочки. Рюмочки было жалко ради контузии.

— Сроду контуженный до хмельного, — буркнула тетка Матрена.

— В чем дело? — подошел на брань Хлызов.

Карпей Иванович выпрямился по-военному.

— Да в самогонке дело, — начал он будто оправдываться.

— В какой это самогонке? — допрашивал Хлызов. — Ты что — пьян, что ль?

— Пьян, пьян, — заторопился Карпей, — выпил трошки… после бани…

— Очистить печи от самогона, — приказал Хлызов. — А ты, тетка, побольше захватывай. Видишь, супруг контуженый, а как поспевает.

— А мы, товарищ, сызмальства росли в работе, — прихвастнул Карпей Иванович.

Хлызов распорядился так: Карпею Ивановичу подтаскивать из шкафов книги и бумаги, а тетке Матрене размешивать в печке кочергой.

— Бабе и тут поблажка, — недовольно сказал Карпей Иванович, загребая в охапку толстые волостные книги.

Потом приловчился Карпей: не на руках стал подтаскивать журналы к печам, а прямо подкидывал с места.

— Эдак ловчей, — приговаривал он.

А тетка Матрена с кочергой бегала от печки к печке.

Все шкафы дочиста опорожнили отесовцы. Потом приступили к денежному ящику. Из печки как раз хорошо на него падал неровный свет. Денежный ящик был окован железом, и концы толстых обручей уходили в подполье.

Сначала попробовали штыками взломать ящик, потом пустили в ход кочергу. Ящик не поддавался.

— Пешню бы, — сказал Хлызов.

— А я принесу, — вытянулся Карпей Иванович.

Когда принес Карпей лом, орудовать им начал сам Хлызов.

С размаху поддавал он острым концом, стараясь попасть в линию меж крышкой и основанием. Пришлось немало и с ломом поканителиться, пока наконец крышка не отскочила.

— А ну подите сюда оба, — подозвал Хлызов Карпея и тетку Матрену. — Вытаскивай! — приказал он Карпею.

Карпей попятился назад, замотал головой.

— Ну тогда ты тащи, — повернулся Хлызов к тетке Матрене.

Тетка Матрена сунулась было к ящику, но Карпей оттолкнул ее.

— Нечего тут бабе соваться.

Он торопливо вытер о рубашку руки и сам полез в ящик. В три приема вытащил все деньги.

— Считай! — приказал Хлызов.

Денег сосчитал Карпей Иванович девять тысяч.

— Давай сюда! — сказал Хлызов и начал рассовывать деньги по карманам. — Акт мы потом составим… Народу объяви, что девять тысяч было денег. А новобранцам объяви, что метрики их сожжены. Так что они свободны.

Карпей Иванович потоптался неловко на месте, на супругу взглянул и ухмыльнулся.

— А метрики-то целы, — сказал он.

— Как целы? Где целы? — сразу забеспокоился Хлызов. — Разве еще есть шкаф?

— Стало быть, они, метрики эти, до переворота при волости находилися, — стал объяснять Карпей, — а как заступили белые, поп их унес к себе…

— Чего же ты, болван, сразу не говорил? — озлился Хлызов на Карпея.

— А вы и не спрашивали, — ответил Карпей.

— Ну ладно, — сказал Хлызов. — Все равно всю эту канцелярию надо было тоже к черту пожечь. Поп-то где живет? — спросил он.

— А тут близ церкви крестовик.

Отесовцы собрались уходить.

— Ну вот что, контуженый, — сказал Карпею Хлызов. — Остатки эти пропустите через печь в трубу. А насчет метрик спасибо, что сказал. Мы там на месте у попа проверим…

Отесовцы попрощались с Карпеем и супругой его за руку и ушли.

До самой ночи не удалось Лене по-настоящему потолковать с Алешкой. То канителились с баней, потом вместе с хозяевами ужинали. Лена еще по пути от площади предупредила Алешку, чтобы он придерживал язык при хозяевах. Особо насчет отца. Тут только смекнул Алешка, что промашку дал на площади в разговоре с ребятами.

После ужина Морозовы все улеглись спать.

Лена устроила постель Алешке на полу, хоть в комнате, кроме Лениной, стояла еще кровать.

— Эта хозяйская, — сказала Лена, — не для спанья…

У старожилов заведено так: стоит в горенке кровать, до потолка на ней подушки. На этой кровати хозяева спят раза два только в году — на пасху да на рождество. А в остальное время стоит постель в горенке просто для красы.

Сразу как улегся Алешка, потянуло его ко сну. Здорово намаялся он за дорогу на Трофимовой телеге.

— Мама-то хоть знает, что ты поехал сюда? — спросила Лена.

— А как же, — сказал Алешка. — Я ведь ей записку на столе оставил, под блюдцем. Что-де, так и так, еду к Лене — разыскивать тятьку…

Загасив лампу, Лена тоже улеглась на свою кровать.

С устали у Алешки стало неметь все тело. Сладко зевнул он. И кажется ему, будто лежит он на Трофимовой телеге, а Трофим сидит подле, свесив с телеги ноги.

— А что же он, Антропов, точно знает про папу? — спросила Лена.

Алешка враз согнал дрему.

— Если бы точно он знал, так я бы добился у него адреса тятьки. — Алешка повернулся лицом к Лене. — Он только говорил, что тятька жив-здоров и орудует с партизанами.

Лена вздохнула, замолчала. И Алешка примолк. Сон у него уже прошел. Вспомнил Алешка отца и задумался.

Здорово гордился Алешка отцом. Гордились им и железнодорожники в городе. До революции отец работал в депо. Когда утверждалась Советская власть в городе, рабочие депо целыми партиями ходили в Дом революции слушать своего депутата-оратора, Михаила Бударина.

Белогвардейский переворот произошел совсем неожиданно для Алешки. Отец как ушел в Дом революции накануне переворота, так и не вернулся больше домой.

На другой же день после переворота утром пришли на квартиру офицеры. С офицерами пришел и начальник станции.

— Чтобы духу вашего здесь не было! — кричал он на Лену и на мать.

Во всех газетах расписывали белогвардейцы про отца. Писали о «позорном бегстве совдепской пятерки», об «увозе ими награбленного имущества».

Вспомнил Алешка теперь и про бедствия семьи после переворота. Ни хлеба, ни денег не было. Пыталась Лена тогда поступить на службу в городе, по везде спрашивали:

— А тот Бударин, «губернатор советский», не приходится родней вам?

Алешке и то скорее удалось найти работу — стал он газетчиком. Хоть и противно было бегать по городу и во все горло орать про успехи белой гвардии, но надо же было кормить семью…

Один раз прибежал Алешка прямо из типографии домой.

— Тятьку расстреляли, — выпалил он, еле отдышиваясь, — вот читайте.

Лена уткнулась в газету. Крупными буквами сообщалось в газете об аресте «пятерки» и расстреле ее «при попытке к побегу».

Больше Алешка не показывался с газетами на улицу. И вот если бы не Антропов, хоть с голоду помирай тогда.

Ни мать, ни Лена никогда Антропова не знали, даже фамилии не слышали его. Пришел он как свой, заботливо начал расспрашивать про житейские дела. О себе сказал только, что он приятель Михайлы и что принес старый долг.

— Надо было мне давно с ним расплатиться, — сказал он, оставляя двести рублей.

Месяца через полтора опять пришел Антропов и опять принес двести рублей.

— Только об этом никому, нигде… — предупредил он строго.

Третий раз Антропов пришел не с деньгами.

— На службу можно Лене поступить. Только в село придется ехать.

Службе Лена обрадовалась больше, чем деньгам.

И вот приехала она в Ардаши. Приехала счетоводом в потребительскую лавку, потом приняла и писарство. Аккуратно каждый месяц посылала домой деньги.

— Лена, ты спишь? — тихо спросил Алешка.

— Нет, — ответила Лена. Алешка опять повернулся к ней.

— А тятька свою настоящую фамилию переменил, чтобы нас в городе не взяли в заложники, — сказал Алешка. — Я тоже теперь возьму его фамилию — Отесов Алексей…

— Тише ты, — перебила Лена, — там же все слыхать, — показала она на дверь к хозяевам.

— И чего ты боишься? — злобно сказал Алешка. — Кругом партизаны тут, а ты…

— Ну, тихо! — строго сказала Лена. — Спи давай!

Минутку полежал Алешка молча. Потом заговорила сама Лена:

— Денег-то хватало вам?

— С лишко́м хватало, — сказал Алешка. — Только мама об тебе все плачет… В каждое утро одно и то же: как она там одна, да у чужих…

— Ну, давай спать, — сказала Лена и заворочалась на кровати.

Алешку и так уж тянуло ко сну. Заснул Алешка, сразу стал он не Алешка, а командующий партизанским отрядом — Отесов. Хоть отряд его из ребят-ровесников, но вооружены все не хуже взрослых партизан. Только вместо винтовок у ребят револьверы. И хорошо, легко с револьверами ребятам. Алешку теперь ребята зовут не Алешкой и не Будариным, а прямо «товарищ Отесов». Быстрые под ребятами кони, но у командира всем коням конь: высоко несет голову на выгнутой шее, бьет копытами землю.

Несется Алешка впереди всех, на скаку оборачивается назад, команду подает: «Шашки вон!»

Сверкают на солнышке стальные сабли — много их, не сосчитать. И ничего не страшно Алешке, хоть и большие солдаты воюют против них.

«Вперед, вперед!» — кричит Алешка, еле удерживаясь на коне.

И вот отряд его врезался в гущу беляков, молодцы его рубят со всего плеча направо и налево. Налетают и на Алешку солдаты-беляки, но Алешку ни пуля, ни сабля не берет. Алешка сам диву дается: его рубят, а ему вовсе и не больно.

«Хлеще, ребята!» — командует Алешка.

Тут дернул его кто-то за плечо. Проснулся Алешка.

Рядом стояла Лена.

— Ты болен… что ль? Бился сейчас.

— Брось ты, — весело сказал Алешка, — это я с беляками дрался во сне… Вон как вспотел.

Вдруг Лена отскочила от Алешки. На носках подошла к окну, уставилась в темень. Алешка тоже ясно расслышал шаги за окном.

— Кто там? — спросил он. Лена откинулась от окна.

— Монах какой-то, — прошептала она.

Вскоре послышался скрип калитки, собачий лай во дворе. Потом торкнула дверь в сенки. Опять шаги…

— Кто такой? — послышался голос хозяина за дверью.

— Я… отец Никандр, — пролепетал гость. — Не по воле своей тревожу, Иван Николаевич.

Лена и Алешка замерли, навострили уши.

— Разбойники пришли, — еле переводя дух, выпалил поп, — в окно я…

— Отесовцы? — сразу встревожился Морозов.

— Они, разбойники! — возопил отец Никандр.

По голосу понять — здорово напуган поп.

— Семью на произвол оставил… Разбойники в дверь стучат, а я в окно юркнул.

— Тихо, отче, — послышался вкрадчивый голос Морозова, — мешкать-то неколи…

— Сокрыться бы, — лепетал поп, — сокрыться…

— Надо обсоветовать, — сказал хозяин, — на гумно доведется пока что. Могут и сюда прийти… На-кась полушубок, отче… В подряске того, зябко…

Поп и хозяин вышли из дома. Алешка вскочил с постели, подошел к Лене. И на ухо проговорил радостно:

— Ну что я говорил? А? Отесовцы-то в селе! Нагнали попу жару. А ты трусишь!

Алешка стал одеваться.

— Ты куда? — забеспокоилась Лена.

— Пойду разыщу партизан… про тятьку надо же узнать у них.

Силой удержала Лена брата и кое-как уложила его обратно в постель.

Трапезник ардашевской церкви Еким Рукосуев аккуратно исполнял свою должность. Без поповского указа, по солнцу угадывал он, когда звонить к заутрене, когда благовестить к обедне.

В троицын день рано поутру поднялся он и заторопился на колокольню. Ловко приладил Еким к благовестному колоколу доску, чтобы можно было звонить ногой.

Старый звонарь Еким, знает порядок.

Сначала дал три редких удара.

«Бо-о-ом! Бом! Бом!» — полилось во все стороны.

С крыши церкви взлетели голуби, закружились вокруг колокольни.

Порядок в звоне такой: после трех редких ударов долби потом часто, долби, пока не покажется из своего дома поп. А вышел поп — начинай трезвонить.

«Бом-бом-бом!» — отбивал Еким двухпудовым языком о край колокола.

Силен большой колокол ардашевской церкви — верст на семь слыхать кругом. А по реке — так на все десять верст идет благовест.

Деревень ардашевского прихода до дюжины наберется. В большие праздники, точно на ярмарку, съезжаются в Ардаши богомольцы.

Хорошо видать Екиму кругом села с колокольной вышины.

Вон на гнедом жеребце подкатывает к поскотине мазаловский богатей Никита Ушанов. Чинно, аккуратно сидит он в ходке рядом с супругой. Вожжи в руках что цветной кушак.

А вон позади него перовский богатей Платон Шевердин. У Платона жеребец сивый и сбруя вся в медных бляхах.

А тут с закатной стороны пешком плетутся сошинские бабы и старушки.

Как всегда на троицу, народу будет много — доход церкви.

Ногу сменил Екимка, стал благовестить правой. А чтобы перебоя не было в звоне, ногу менял он по команде: «Кру-гом!»

Теперь видать Екиму и свое село хорошо. Вся улица как на ладони.

Что-то рано поднялись сегодня ардашевцы. Непонятно Екиму — почему бы это? Ведь любят мужики по праздникам баловать себя сном. Другой старается за неделю наверстать. А сегодня в такую рань улица полна народом.

С курского края большим толпищем шли мужики. Верховодом, видать, Елисей Бастрыков.

Шел Елисей впереди всех, широко размахивал руками.

«Опять что-то заканителил, — подумал Еким, — бунт подымает… Оба они, Бастрыковы, канительные, что Елисей, что брательник его Иван».

Прославился Елисей Бастрыков скандалом против отца Никандра.

Когда Советская власть дошла до Ардашей, Елисей Бастрыков составил из ребят-фронтовиков «комитет».

И вздумал в то время отец Никандр с амвона совращать прихожан против власти.

Елисей как раз был в церкви. Не стал он на словах перечить попу, а взял да с племяшем Минькой послал записку к амвону:

После обедни надо бы прихожанам по домам расходиться, а Бастрыков останавливает всех:

— Мы отцу духовному правду докажем! Обожди, мужики!

Фронтовики поддерживают Бастрыкова:

— Пущай сюда выходит попишка!

— Давай, отче, на народ!

Весь народ из церкви припрудился к сторожке. Бастрыков Елисей поднялся на крылец, размахался кулаками:

— Товарищи гражданы, мужики и женские… вот тут многие среди вас фронтовики… Не дадут они врать мне. Кто нас крестом благословлял на немца идти? Не они ли, долгогривые?

— Они! — кричат окопные.

— А еще кто? — спрашивает Елисей Бастрыков в азарте и сам же отвечает: — Золотопогонная свора нас посылала! Кадеты!

— Правильно! — поддерживают фронтовики.

Говорил, говорил Елисей Бастрыков про разные партии, а потом громко:

— А кто нас по домам распустил?

— Большевики! — орут окопные.

Тут показался на паперти сам отец Никандр. Гордо нес он свой посох. Посох что у архиерея — тяжелый, со змеей на серебряном набалдашнике.

— А почему наш батька против Советской власти? — крикнул Бастрыков.

Отец Никандр растолкал прихожан, к Елисею продвинулся. Посохом бьет о землю.

— Прочь от святого храма! Прочь, сатана!

Даже пена выступила у попа изо рта.

— Прочь! Прочь! Прочь!

Ударил три раза посохом о землю и чуть сам не повалился.

Кинулись старики, подхватили отца духовного под руки. А отец духовный беленится:

— К причастию не допущу! Богохульник! Анафеме предам!

— Анафемой нас не запугаешь теперь! Довольно, насиделись в окопах! — выкрикивали фронтовики.

Поп помаленьку начал утекать к дому своему.

Отступал он с грозными выкриками:

— Сгинет сатанинская власть! Сгинут богохульники-большевики!

Месяца через три восторжествовал отец Никандр: из города пришло известие — пала Советская власть. Волостной комитет Бастрыков распустил и сам скрылся.

Раза три приезжали милиционеры арестовывать его. Со временем забыли будто. Зимой Елисей стал уже открыто выходить на мир. К слову и не к слову при должностных лицах напоминал:

— У меня племяш Андрюха в белой гвардии…

Еким Рукосуев мало понимал в программах разных партий, да и не доверял им.

— Это вывески токо, — говорил он, — одна приманка…

Однако Елисея Бастрыкова уважал: когда тот в комитете был — льготы давал бедняцкому сословию. Недолюбливал Еким Бастрыкова только за то, что не почитал тот батюшку и не признавал святых.

Мимо церкви мужики прошли за Бастрыковым дальше, — видать, к волости торопятся.

«Может, старшина манифест привез, — подумал Екимка, — насчет набору».

Погодя чуть с того же курского края показались и сами новобранцы. Шли они тоже гурьбой, торопливо.

«Мобилизация, не иначе, — решил Еким и стал перебирать новобранцев. — Мавринов — раз, Шестачихи — второй…»

Среди новобранцев увидал Еким солдата. Слабоват, что ли, стал Еким глазами — никак не разглядеть ему личность солдата.

Когда уж близко подошли к церкви, понял наконец, разобрался: «Бастрыкова Ивана парень… Андрюха… ну да, он».

Снова скомандовал Екимка: «Кругом!» — ногу сменил. Уставился теперь глазами далеко за Ардаш-реку.

Высок правый берег реки, а с колокольни видать и правобережье хорошо.

И видит Еким Рукосуев пыль по тракту. Густая пыль, точно дым от пожара.

«Гоньбовой, — определил Еким. — С Ешиму, верно, милицейские катят».

Своей милиции в Ардашах не было. Порядки наводить наезжали милицейские из Ешима. Там район милиции — человек тридцать наберется всех милицейских.

Сменил ногу Еким, опять стал оглядывать улицу.

Все чужедеревенские богомольцы тоже потянулись за ардашевцами к волости. Мазаловские и перовские мужики и не доезжали до церкви, прямо сворачивали туда.

Не терпится Екимке, интерес большой — узнать, в чем дело, но обязанность… За всю службу еще не было случая, чтоб переставал он звонить безо времени. Покажется вот из дому поп, тогда и слезай.

А ешимский ямщик был уже на Ардаш-реке, на пароме. И ясно разглядел Еким седоков — так и есть, милицейские, при форме и вооружены.

«Кругом!» — скомандовал себе Екимка.

Теперь с курского края валила к волости ребятня. Бежали те вперегонки. С досадой посмотрел Екимка на поповский дом: дрыхнет еще поп…

Чаще стал менять ногу Еким — то к реке повернется, то к курскому краю.

Гоньбовой уже подкатил к самой волости. Три милиционера соскочили с ходка. Винтовки приняли наперевес и по лесенке бегом побежали в волость.

Потешнее всего стало Екиму над Андрюхой Бастрыковым. Только подъехали милиционеры к волости, выбежал Андрюха во двор. Кинулся на зады — преграда, прямо на высокий забор налетел. И вот на виду Екимки мечется парень по двору.

«Дурной, — поругал Еким, — не видит ворот».

Кое-как перемахнул Андрюха забор и через огород тетки Матрены подался к березнику. Так и затерялся меж деревьев из виду.

«В бегах парень-то», — смекнул Еким.

Никогда не набивалось в волость столько народу.

— А ну разойдись! — кричали милиционеры, протискиваясь вперед.

Гомон постепенно затих.

— Захаров! — пронеслось в толпище.

— Сам Захаров!

Славу пьяницы и самодура Захаров, старший милиционер, обрел по всему району.

— Оставить волость! — кричал он на мужиков. — Вали все к черту!

— Выходи давай, выходи! — расталкивали мужиков младшие милиционеры.

Народ повалил из волости вон.

Вскоре, запыхавшись, прибежал хозяин волости, старшина. За руку поздоровался он со всеми тремя милицейскими, поздравил с праздником.

— Что за Содом-Гоморра? — показал Захаров на бумажный мусор.

Старшина торопливо повел милицейских в свое присутствие. Закрыл плотно двери.

Через полчаса все четверо вышли. Старшина заметно повеселел лицом.

— Тут без бутылки не составишь акта, — говорил Захаров на ходу. — Надо опохмелиться.

Старшина повел милиционеров к себе. Сразу выставил он на стол четверть.

Как назло, самогон попался нечистый — из муки, смешанной с просяной. Одурели милицейские. Захаров совсем разошелся.

— Где народ? — бил он рукоятью нагана по столу. — Я их проучу с отесовцами якшаться! Подать сюда старосту!

Притащили старосту. Шапку снял он в сенках и, забыв перекреститься, подошел к Захарову:

— Что прикажете?

Захаров выскочил из-за стола, накинулся на старосту:

— Встать по правилам!

Подлетел и младший милиционер:

— Военную выправку имей!

В струнку вытянулся староста, жрать стал начальство глазами.

— Почему небритый, а? — закричал Захаров. Потом торопливо вытащил записную книжку. — Говори по порядку: кто в селе большевики?

Староста побледнел:

— Не могу знать…

— Говори! — крикнул Захаров.

Староста молчал. Колени его дрожали, дергалась губа. Вдруг Захаров боданул старосту головой в живот и пустился плясать. Затопал каблуками, будто гвозди забивал в пол.

Младший милиционер начал было наигрывать на губах плясовую.

— Не надо! Наизусть могу плясать! — закричал Захаров.

Наплясавшись, Захаров опять подскочил к старосте:

— Ты чего же это? Велено тебе сходку собрать, а ты бараном стоишь!

— Не приказывали еще, — робко вымолвил староста.

Захаров вытащил из папки лист, исписанный на машинке.

— Вот тебе гостинец от начальника военного района, на, исполняй иди.

Староста принял листок.

Тут подошел к нему старшина.

— Вали к Ивану Николаевичу — с ним обмозгуете, — тихо сказал он.

Староста выбежал из дому старшины и сразу подался на зады, чтобы милиционеры не вернули его обратно. Проулком мимо шестаковского дома вышел на улицу. Тут он как раз встретил сотского.

— Давай сгоняй на сходку всех! — приказал он ему, а сам заторопился к Морозову Ивану Николаевичу.

— Милости просим, Ваня, — встретила старосту Федотьевна, супруга Морозова.

Ваня сразу направился к хозяину.

— Сходку придется, — выпалил он, — тут приказ… милицейские привезли.

Ваня вытянул из фуражки листок, подал Ивану Николаевичу. Развернул Морозов бумагу и опять сложил: не резон самому читать бумажки.

— Елена Михайловна! — крикнул он, глядя на дверь писарихиной комнаты.

— Милиций привез, — повторил Ваня, ерзая на лавке. — Так настращал меня, что только держись.

— Стало быть, экстренно, — сказал Морозов. Вышла Лена из своей комнаты, за руку поздоровалась со старостой, потом приняла приказ.

«Ардашевскому сельскому старосте», — прочитала она мельком сверху.

— На слух давай читай, — сказал Морозов.

Подошла к столу и Федотьевна, уставилась на бумажку, как на диковину какую.

— Ардашевскому сельскому старосте, — начала читать Лена. — Приказываю немедленно представить мне в штаб, в село Колыон, пять человек заложников от вашего селения. Если общество ваше не окажет содействия в поимке главаря бандитов Отесова и своевременно не выедут на призыв новобранцы, заложники будут расстреляны поголовно. Начальник военного района капитан Амуров.

Заерзал Ваня, хотел что-то сказать, но Морозов строго посмотрел на него.

— Еще раз прочитай, — приказал Иван Николаевич.

Второй раз Лена прочитала медленней. Иван Николаевич вздохнул, супруга его тоже вздохнула, Ваня кашлянул.

Потом Иван Николаевич взял у Лены бумажку, сам прочитал молча и стал разбирать по буковкам печать. Долго вертел бумажку в руках.

— Вот ведь штука-то, — причмокнул староста языком.

— Видно, остатни времена живем… — вздохнула опять Федотьевна.

— Ну-к, ладно, беседуйте, — сказал Морозов, — а мне неколи.

Ваня встревоженно поднялся с места.

— Куда же, тезка? Присоветуй. Мы ведь неопытны, сам знаешь…

Иван Николаевич твердо зашагал к двери. У порога обернулся:

— Наше дело — повиноваться, Ваня. — И скрылся сам за дверью.

Неспроста заторопился Морозов. Мало надёжи было на старосту, — несамостоятельный человек…

Иван Николаевич сразу смекнул: приказ — дело не шутейное. А серьезные дела, когда еще старшиной был Морозов, привык он прежде сходки с самостоятельными людьми обтолковать. В первую голову с брательниками своими решал дела, а потом выносил уже на мир. Был бы староста надежный, потолковали бы вместе, понятно…

По улице, один по одному, шагали мужики на площадь. Заторопился Морозов, шаг принял шустрей.

«Надо поспеть до сходки!»

Федька Морозов не раз слышал от отца, что должен прибыть из города карательный отряд и разогнать заардашевских бунтарей-отесовцев.

И к своему отряду относился он как к настоящему: вместе с карателями мечтал идти в поход на отесовцев. Планы эти строил Федька с поповичем. Вдвоем они и держали, как старшие офицеры, весь отряд в подчинении. Измену отряда Федька принял всерьез. Но надеялся еще переманить ребят на свою сторону.

«Надо умеючи только, — думал он, — сперва надо сбить которые посильнее ребята…»

На другой день поутру направился он к Саньке Долотову. Решил один на один потолковать с ним, чтобы перетянуть на свою сторону.

А у Саньки горе: отец с маткой уехали в гости, а его с Лаврушкой оставили караулить дом. Вот и сиди теперь дома, возись с Лаврушкой. А Лаврушка, как проводили матку, ревет и ревет. Чтобы угомонить его, Санька принес из погреба полное блюдце сметаны, поставил на стол:

— Ну не хнычь! Жри давай!

Ревел Лаврушка ровно, будто выводил переход затяжной песни. Санька придвинул к себе блюдце и сам стал уплетать сметану с хлебом.

— Ежели не перестанешь реветь, — сказал он Лаврушке, — яичка не дам. Понял?

Лаврушка перестал реветь, но еще всхлипывал. Скажет слово и всхлипнет, всхлипнет и слово скажет:

— Вот-от мамка-а при-де-ет — нажалуюсь.

Санька наелся и делово спросил Лаврушку:

— Будешь жрать? Или я уберу.

Лаврушка глянул на блюдце и вдруг заревел во весь голос:

— Сметану-то-о съел са-ам!

— Ты смотри у меня, — пригрозил Санька, — живо в подполье запру… Там тебе мыши покажут!

Лаврушка разревелся еще громче.

— Пойду коляску делать, — сказал Санька, выбираясь боком из-за стола.

Лаврушка, не переставая реветь, кинулся за ним вдогон:

— Мне коляску-у-у!

Санька обернулся, сказал резонно:

— Слушай, Лаврентий, ежели перестанешь реветь, может, сделаю тебе коляску, а будешь реветь — в подполье запру.

— Коляску-у-у сделай! — плаксивил Лавря.

Санька махнул через забор в садик, рядом с двором. В садике этом, у стены амбара, был шалаш. А возле шалаша — солнечные часы. Строить часы помогал Саньке Минька Бастрыков. Вдвоем выщипали они траву и на голой земле расставили колышки: один большой посредине, а кругом него двенадцать маленьких. Тень от большого колышка была стрелкой. Только вот еще не удается никак точно расставить колышки, чтобы солнце не отставало от поповских часов.

Вслед за Санькой Лаврушка тоже перевалил через забор и, подобрав с земли толстую хворостину, надвигался на Саньку. Санька, будто не видя хворостины, уставился на часы.

— Понимаешь, Лаврентий, часы-то вот опять неладно пошли.

Лавря с трудом поднял хворостину и шлепнул Саньку по спине:

— Во тебе!

Санька повалился наземь и заохал:

— Ой-ой-ой!.. Убил ведь!

Лаврушка захохотал было, а потом вдруг испугался.

— Сань, вставай! — крикнул он отчаянно.

Санька поохал малость и замер.

И хотя вовсю пекло солнышко, терпел — лежал как покойник.

Лаврушка дернул его за рубашку:

— Вставай, Санька-а!

Застонал Санька и еле-еле выговорил:

— Прощевай, брат! Я умер!

Лаврушка потоптался кругом Саньки и вдруг так заорал, что в соседском дворе залаял пес.

Тут за воротами, где-то на улице, раздался оклик:

— Лавря! Санька там?

Санька вскочил на ноги, отряхнул с порток землю. По голосу узнал: идет Морозов Федька.

— Здесь я. Вали сюда! — закричал Санька.

Федька пробежал двор, перескочил через забор в сад.

— С праздником, Александр Петрович!

— Милости просим, — сказал Санька.

Морозов расторопно запустил руку в карман и вытащил оттуда что-то завернутое в бумажку.

— Скилископ вот… пришел тебе продать, — сказал он.

В бумажке лежал блестящий осколок стекла: с одного бока осколок был толщиной в палец, с другого как лезвие. Во все стороны от него исходили стрельмя лучи.

— Видал-миндал? — щелкнул языком Федька.

Потом он поднес осколок к правому глазу, а левый зажмурил.

— Рукой вот до солнышка подать… На-ка, приценись! — сунул он Саньке осколок.

Санька поднес осколок к глазу — сразу все дома, деревья покрылись туманом.

— Ишь ты! — подивился он.

Лаврушке очень хотелось посмотреть в осколок, только знал он: даром ему не дадут. Потянулся рукой к стеклышку и заранее уж приготовился реветь.

— Хочешь, курноска, Москву поглазеть? — стукнул его Федька по лбу.

— Хочу-у-у! — заплаксивил Лавря.

Федька взял Лаврушку за уши, дернул было вверх, но Лавря так заорал, что Федька разом оторвал руки — будто обжегся.

А Санька уже успел разглядеть скилископ всесторонне.

— Небось это стеклышко просто, — робко сказал он.

— Не-ет, — хитро протянул Морозов, — это приблизительное стекло.

Санька почесал затылок, спросил:

— А сколько будет стоить?

— Десяток яиц, не менее, — решительно сказал Федька.

— Дороговато, — протянул Санька, — не под силу мне.

Рядились долго.

— Главно ведь, скилископ хороший, — говорил Морозов. — Ну да ладно, для тебя скощу малость.

Саньке очень понравилось название стеклышка, но он не надеялся правильно сказать.

— Товар, верно, что надо, но по моему карману дороговат.

— Ну уж пятерку-то яиц где ни на есть наберешь… Ежели чего, так можно у соседа пошарить… Только тебе, как своему человеку, отдаю за дешевку.

Тут вмешался Лаврушка:

— А я мамке скажу!

Купцы и не глянули на молокососа.

— Магарыч только твой, — сказал Морозов.

— Не-ет, — протянул Санька, — магарыч-то уж пополам.

Так и согласились: пять яиц и магарыч пополам. Пошли в избу.

Лаврушка не отставал от них.

В избе Санька достал со шкафа бутылку и сунул Федьке:

— Ну, беги!

— Ко вдовухе придется, — сказал Морозов, направляясь к двери.

Не успел Санька приготовить рюмки, Федька вернулся обратно с полной бутылкой.

— Я, брат, достану, — хвастался он, — из земли вырою, а достану…

— Надежный, — похвалил Санька, — что и говорить.

Санька, как хозяин, суетился вокруг стола.

— Эй, Лаврушка, ну-ка насчет закуски там… Луку, что ли.

Лаврушка ближе подошел к столу.

— А похмелку дашь?

— Живо у меня! — прикрикнул на него Санька. — Ишь чего захотел, молокосос!

Морозов принял бутылку за горлышко и левой рукой поддал в дно. И хотя пробка не вылетела, больше не стал выбивать ладонью. Пальцами вытащил пробку и налил рюмку.

— Ну, будем здоровы: тебе с покупкой, мне с прибылью.

— Кушай давай, — сказал Санька.

Федька выпил до дна и со стуком поставил рюмку на стол.

— Крепка, лешак возьми!

Он быстро сгреб кусок хлеба, поднес к ноздрям и взатяжку понюхал. Потом налил Саньке.

— Ну, счастливо тебе пользоваться скилископом!

Санька медленно поднес рюмку к губам и ловко опрокинул в открытый рот.

— Ну и крепка же! — раскашлялся он.

Морозов налил третью рюмку.

— На уж и ты выпей за компанию, — подозвал Лаврушку.

Лаврушка одной рукой придерживал штаны, другой потянулся к рюмке. Пить начал по глоточку. Выпил глотка три и взъерепенился:

— Да это вода-а-а! Морозов вырвал рюмку и толкнул его в спину:

— Ничего не понимаешь! Вали отсюда!

Лаврушка с ревом отошел от стола.

— Ну, выпьем еще, что ли, — сказал Санька.

После трех рюмок воды оба повеселели. Морозов хвастался:

— Я, брат, человек такой: люблю выпить, но душа меру знает.

Санька начал напевать себе под нос песню.

— Давай вместе споем, — сказал Федька.

И оба пьяницы громко запели:

Пели тягуче, выводя каждый переход, раскачивались на лавке.

Вдруг Санька услышал во дворе утиный крик. Лаврушка гонял там выводок уток. Санька высунулся в окно, зычно окликнул Лаврушку:

— Ты смотри, жулик, не камнями бей утят, а прутиком лупи!

Лаврушка закинул камень в сторону, поднял палку.

— Смотри, полегоньку лупи!

— Давай наливай! — опять стукнул Морозов рюмкой о бутылку. — Пропьем — наживем.

Когда выпили еще по две рюмки воды, Федька начал говорить о деле.

— Пришел к тебе потолковать насчет отряда, — сказал он. — Придется нам силой устранить бунтарей.

Глухим прикинулся Санька, запел новый куплет:

Федька налил еще рюмку, поднес Саньке.

— Тебе придется малость постращать новоселов, — начал он опять подъезжать к Саньке, — как ты самый сильный силач из них…

Санька опорожнил рюмку с водой, сказал по-трезвому:

— Это надо по согласию со всеми… Дело ведь охотнее…

— А думаешь, солдаты по охоте служат? — сказал Федька. — Потому только и служат, что их в подчинении держат. Надо и нам забрать ребят в руки по солдатскому уставу.

— Конечно, — согласился будто Санька.

Когда допили бутылку до конца, пошли на улицу. Пошли в обнимку, наваливаясь друг на друга. Песню запели другую:

У кривоносовского дома догнали их трое ребятишек. Все пензяки-новоселы. Впереди бежал лётом Онаська Спирин. Лётом — значит, не рысью и не вскачь, а бег вприпрыжку.

— Инда взопрел, — выпалил он, подбегая к Федьке и Саньке.

Любил Морозов потешаться над говором новоселов.

— Эй ты, Инда, у тебя не найдется светленькой?

Не вник Спирин в спросы пьяниц.

— Будто к вам заехал Отесова сын? — пересиливая запых, спросил он Федьку.

— Отесова, проклятые, ждете! — накинулся на него Федька. — Погодите вот… Попадет вам! Эх ты, курноска!

— Сам ты курноска! — огрызнулся Спирин и погнал влёт дальше. За ним кинулись и остальные ребятишки.

Сразу в расстройство пришел Морозов.

— Чертов смутьян этот… писарихин брат… Но я пока начальник! — Федька ударил себя в грудь. — Я старший офицер.

— Известно дело, — поддержал Долотов.

Долотова сильно тянуло самого за Спириным, но понимал он: нехорошо покидать собутыльника сразу.

— Миньку я увольняю, — строго сказал Морозов. — Наместо него ты ундером будешь…

— А попович?

— Попович, он младший офицер, а ты будешь унтер-офицер… Понял? Мы этого смутьяна, брата писарихи, отшибем…

Опять с пензенского края нагнали двое ребятишек. И эти бегом — Никита и Петька Желудевы, двоюродные брательники.

— Куда это вы? — крикнул Санька.

— Ай вы не слышали? — еле отдышиваясь, сказал Петька. — Ведь всю волость разбили отесовцы! Попа заарестовали!

— Отесова сын речь будет на площади держать! — крикнул Никитка. — Бежим с нами, Санька.

— У-у, индюки, — сказал Морозов. — Вот приедут солдаты, зададут вам жару…

Желудевы, не дослушав, побежали дальше к площади.

— Потому тебя ставлю наместо Бастрыкова, — опять заговорил Морозов, — что ты надежный человек.

— Там видно будет, — говорил Санька, убыстряя шаги.

— Должен ты вот что, унтер, — приставал Федька, — ребят, которые надежны, к себе… А которые с бунтарями, то пущай… Мы их в случае чего так на испуг…

— Своих-то можно б, а вот этого Отесова-то…

— Какой он Отесов! — разозлился Морозов на Саньку. — Брат писарихи он, вот кто, наши не поддадутся ему, — а ты подбирай надежных из новоселов. Понял?

— Опять же Карпей Иванович тоже его руку тянет…

Федька совсем рассердился:

— Так ты что, не хочешь унтером заступить? Не хочешь, да?

Морозов остановился посреди дороги перед Долотовым.

— Лучше бы вместях, — чуть попятился Долотов, — по-хорошему бы сговорились.

Совсем было близко уже до площади, но Федька вдруг уперся.

— Идем вобрат, — потянул он Саньку.

— Не-ет уж, — заюлил Долотов, — дойдем до площади… Интересно же.

Морозов молча зашагал за Долотовым.

На площади народу было как на хорошей ярмарке. Кроме мужиков пришли бабы, старики. Приехавшие из деревень к обедне тоже привалили на сборище, к потребиловке.

Ребятишки толпились отдельно, у хлебозапасного амбара. К ребятам и взял направление Долотов. Нехотя плелся за ним Федька.

По счету, наверное, не менее сотни стеклось на площадь ребятишек. Были тут пензенские, курские и старожилы. Кроме своих, ардашевских ребят, немало пришло чужедеревенских, приехавших к обедне.

Алешка стоял на крыльце амбара как настоящий оратор. Говорил он что-то, размахивая руками.

Санька протискался вперед, ближе к крыльцу.

— Правильно это, что волость разнесли, — говорил Алешка. — Ежели всем пойти дружно против них, белогвардейцев, конец им. Вы думаете, только в нашей тайге повстали крестьяне?.. В Минусе фронт настоящий… За Иркутском особый.

— А ты давно ли оттуда? — громко перебил его Федька Морозов.

Ребята разом накинулись на Федьку:

— А ты не сбивай!

— Не суйся, куда не надо!

Федька подошел вблизь к Алешке:

— Кто это позволил тебе смутьянничать тут? Старшина иль староста?

Храбрился Морозов, как милицейский.

— Ишь оратель какой выискался!..

— Пущай говорит, — напирали новоселы на Федьку. — Раз батька приказал ему, должен он…

Алешка вытянул руку на Федьку:

— Вот он, ребята, за буржуев… Стало быть, сам буржуй…

— Известно, лавошник! — крикнул Петряков.

— Шпикулянт!.. Его отец в Маньчжурию за товаром ездил, — зычно крикнул Минька Бастрыков.

К Морозову стали прибиваться брательники свои и брательники Хоромных. Поддерживали они Федькин резон.

И Санька Долотов подал свой голос:

— Лучше бы уж по согласью, вместе… Зачем злобиться друг на друга?..

Морозов ухватил Саньку за шиворот:

— Ты что же это, с разбойниками хочешь миром ладить?

Алешка молча стоял перед ребятами, будто ожидал, когда все угомонятся.

— Тихо, робя! — кричал вперебой всем Минька Бастрыков.

Старожилы нарочно заспорили, загалдели.

А Федька подзадоривал их:

— Не дадим орательствовать. Давай кричи, ребята!

Тут послышался дикий, надрывный рев. У поповского крестовика показалась попадья. Была она в полосатом халате, простоволосая. Точно пьяная шаталась на ходу и с криком кидалась от одного мужика к другому.

— Ай, увели батюшку! Ай, православные, неужто защиты нет от разбойников!.. Все книги церковные, все метрики пожгли!

Тих-потихоньку начали голосить за попадьей сердобольные бабы.

Тут подняли голос и богатеи:

— Житья нет, мужики… Сегодня они батьку, а взавтрева за нас возьмутся…

Церковный староста Антон Шестаков плаксивил, как малый:

— Надо миром решать разбойников!

Попадья закатывалась, захлебывалась плачем и ревом.

Сметливые бабы всполошились:

— Водой бы окатить!

— Нашатырю ей в нос!

Со всех сторон обступили матушку, ластятся к ней:

— Буде, буде, матушка!

А матушка точно рехнулась — широко глаза таращит.

— А вы рады… рады отесовцам, разбойникам этим… Знаю вас… Ра-ады! — разревелась она пуще прежнего.

Ребята тоже подошли к сборищу.

Среди пензенских мужиков Алешка увидал попутчика своего, Трофима. И заторопился к нему. Подошел, по-взрослому руку подал:

— Здорово, дядя Трофим!

Трофим хитро подмигнул на попадью:

— Ишь что у нас, Олешка, деется!

— Да это она комедь ломает, — сказал Алешка, — поп-то сам сбежал, а она выдает, что увели его.

— Ну-у? — всполошился Трофим.

Алешка подробно рассказал Трофиму, как поп прибежал ночью к Морозову и как они вдвоем пошли на гумно советоваться.

Тем временем подошли к сборищу самостоятельные мужики. Попадья еще сильнее взревела.

— Ай-ай, разбойники, увели ведь батюшку… — кинулась она встречь Морозову. — Ай, увели!

Иван Николаевич нахмурился.

— Миру жалуйся, матушка, — сказал он.

Толпа расступилась перед Морозовыми и Хоромных. Попадья протискалась за ними. На ходу она с треском сморкалась и хныкала.

Иван Николаевич взошел на крыльцо перед потребиловкой.

— А почему до сих пор старосты нет?

Сразу трое десятских подбежало к Морозову.

— Можно сбегать, ежели чего…

— Сбегать! — приказал Морозов.

Никита Ушанов, мазаловский богатей, пробился сквозь толпище и поднялся на крыльцо потребиловки. Поклонился Морозову:

— С праздничком, Иван Николаевич!

Галдеж постепенно затихал. Изредка только выбивались отдельные голоса. Где-то позади толпища разорялся Маврин:

— Так-то оно так, мужики, но пошто же кураж такой разводить?

— Какой же кураж? — зло кричал Шестаков Прокоп. — Увели ведь попа-то…

— Сам он сбежал, попишка-то… А она тут экий кураж развела! — кричал Трофим.

Один по одному оборачивались мужики к Трофиму. А Трофим еще больше разошелся.

— Клевету-то зачем же понапрасну пускать? — тыкал он пальцем в сторону попадьи. — Одно дело — перетрусил батька, сам сбежал, а друго дело, ежели б увели его…

Мужики окружили Маврина, стали допрашивать его. Видно, почуяла попадья что-то неладное — подалась она потихоньку к своему крестовику.

Как только подошли к сборищу староста с писарихой, десятские вынесли из потребиловки стол и скамью. Установили «присутствие» тут же у крыльца, прямо на земле. Кроме старосты и Лены на скамью примостились брательники Хоромных и Морозовы.

— Ну, тихо, мужики! — крикнул Ваня.

Общество как следует и не знало, по каким делам сход. Думали, из-за разгрома волости, богомолы говорили — насчет попа…

Говорили еще: прибыл в село сын Отесова и перед миром будет речь держать.

— Тихо там, бабья команда! — зычно крикнул староста. — Слушайте все приказ.

Круто повернулся Ваня к писарихе:

— Читай, Лена!

Общество враз угомонилось.

— «Приказываю немедленно представить мне в штаб, в село Колыон, пять человек заложников», — читала Лена приказ.

Ваня приклонился к Морозову и сказал:

— Может, лучше бы милицейских позвать?

Нахмурился Морозов:

— Понадобятся — позовем. Лена уже дочитывала приказ:

— «…заложники будут расстреляны поголовно».

Приподнялся Ваня, оглядел народ:

— Ну вот, гражданы мужики, обсуждайте промеж себя.

— Еще раз прочитать!

— Яснее, Лена, читай!

— По разделеньям читай! — выкрикивали мужики.

— Тихо, граждане, читай давай!

Мир опять замер. Так стало тихо, что в перебоях голоса Лены был слышен каждый вздох в толпище.

Как только прочитала Лена второй раз приказание капитана Амурова, выступил вперед Иван Бастрыков.

— Это просто надсмешка! — крикнул он. — Как это можно поймать Отесова голыми руками?

Трофим Маврин стоял в окружении курских мужиков.

— Пишут черт-те знает что, — потрясал он бородой.

Бабы разволновались пуще мужиков. Карпеева супруга, тетка Матрена, засуетилась как ошалелая:

— Ищи его, Отесова, как ветра в поле…

Издавна так повелось на сходках: доложит староста или писарь какое дело на обсуждение, и общество час-другой погалдит. Галдят человек десять одновременно, и каждый норовит перекричать другого. А когда вдосталь почешут языки первые охотники, говорить начинают самостоятельные хозяева. Этих слушают уже как решителен.

Старостино дело на сходе только подначивать.

— Стало быть, пять человек от нашего общества, — разъяснял Ваня приказ.

— Шутка сказать, пять человек под расстрел… — руками разводил Каштанов Михаил. — Кто это поедет на верную смерть?..

Говорили больше фронтовики, которые года по два, по три сидели в окопах.

Каштанов прибыл с фронта с лычкой на плечах. Ефрейтором прибыл.

— Ведь это ежели вникнуть, прямо издевка над обществом! — кричал он.

— Знамо, издевка, — поддерживали фронтовики.

— Нашли дураков каких! — орал Иван Бастрыков. — Так вот и отдали им на смерть пять человек.

Трофим Маврин одно твердил:

— Приговором надо решить: не признаем беленьких — и все… Сыновей им на убой отдавай!

Зорко следил Морозов за мужиками. Среди пензенских новоселов увидал он Елисея Бастрыкова. Говорил Елисей азартно, беспрестанно разводил руками. Но тихо говорил — не слыхать Морозову.

«Тайно смутьянничает», — встревожился Иван Николаевич.

— Елисей Данилов! — крикнул он. — Давай поближе к столу. Об чем ты там?

Елисей Бастрыков протискался вперед и смело заговорил:

— Так я понимаю, мужики. Тут приказ нам гласит поймать Отесова… А как его поймаешь голыми руками? Надо оружья нам требовать. Ведь с вилами не пойдешь на Отесова… Так что вот, мужики.

Фронтовики артельно поддерживали Елисея:

— Непременно оружья!

— Какое же содействие можем оказать, безоружные?

— Раз просят поймать, так давай нам винтовки! — зычнее всех орал Соловьев-кузнец.

Протискался к столу и Маврин.

— Приговором надо, приговором! — кричал он. — Не признаем беленьких — и кончено…

Ваня застучал по столу кулаком:

— Тихо все! Давай стариков послушаем! Нечего всем галдеть.

Со скамейки поднялся седобородый Клим Хоромных.

— Оборони нас бог от оружья, — начал он цедить сквозь бороду, — ибо сказано в писании: «Поднявший меч от меча да погибнет». Наше дело крестьянское, подчиненное. Раз требуют пять человек, надо послать…

— Вас вот и пошлем, стариков, — перебил Каштанов. — Расстреляют вас — и на мыло.

Мужики захохотали над шуткой Каштанова, потом опять стали выкрикивать:

— Непременно оружья требовать!

— Не признаем — и все тут!

Старик Хоромных махнул рукой и сел на место.

Иван Николаевич совсем забеспокоился: не оправдал Хоромных надёжи. А тут еще подозрительный человек попался на глаза среди толпища. С виду походил он на побирушку-бродягу, на горбу котомка, на голове шапка-татарка.

— Что за субъект? — показал на старика Морозов старосте.

В бытность старшиной Ивану Николаевичу часто приходилось задерживать бродяг-политиканов. Подозвал он старика к столу, начал допрашивать:

— Кто таков? Документ?

Старик, видать, не испугался.

— Странник я, — сказал он бойко, — в Иркутск вот пробираюсь… Одного сына в нашем городе прикантрамили беляки, а другой в тюрьме сидит в Иркутске… Того же дожидается…

— Политиканы, стало быть? — допрашивал Морозов.

— А кто их знает, — отвечал старик. — Севастьян, значит…

— Да ты не заговаривай зубы! — крикнул Морозов. — Документ давай!

Старик, согнувшись, опрокинул на ладони шапку, вытащил книжечку:

— Вот пашпорт. На!

— Ты, Иван Николаич, вроде как урядник, — вмешался в разговор Маврин. — Дело говорит старик, пущай толкует и дале.

— А чего, разве я неправильно говорю? — повернулся старик к сходу. — В России вот Советская власть…

— Андрон! — крикнул Морозов десятскому.

Десятский подлетел на носках.

— Бегом беги к старшине, — на ухо сказал ему Морозов. — Пускай идет с гостями…

— С милицией? — спросил Андрон.

Морозов кивнул головой.

Старшину с милиционером пришлось ждать недолго.

Только показались они из-за угла, Елисеи Бастрыков, кузнец Соловьев и старик с котомкой стали выбираться из толпища.

Мало кто и заметил, как они подались на зады: все уставились на милиционеров.

— Видать, милиции пьяны, — сказал кто-то.

— Опохмелились, — сказал Маврин.

Шли милиционеры заметно покачиваясь. И сразу как подошли к сходу, старший милиционер пошептался с Морозовым и забрался на стол.

— Приказ вам прочитали?.. — строго спросил мужиков.

Мужики молчали в ожидании.

— Два раза прочитали… — тихо сказал староста.

Захаров зашатался на столе, чуть не полетел.

— Перехватил трошки, — захохотали в толпище.

— Не сметь смеяться! — крикнул Захаров. — Вынь-положь пять человек!

— Протрезвиться бы надо! — крикнули из толпища.

Захаров затопал каблуками по столу:

— Вы мне не указ! Молчать!

Мир опять заволновался:

— Ишь урядник какой!

— Тащи его со стола!

Захаров выхватил из кобуры револьвер и, высоко подняв его, выстрелил вверх. Разом стало тихо.

— Это я в небо пальнул, — сказал Захаров, — а бунтовать будете — вас угощу. Понятно?

С резонным словом выступил старик Хоромных.

— Не бунтари мы, господин милиций, — сказал он, наклонив голову, — только не знаем, кого послать. Прикажите сами кого. Недоимщиков разве?

Мужики опять зашумели:

— Ишь чего надумал!

— Все мы недоимщики!

— На жребия давай!

Захаров потряс над головой револьвером.

— Тихо все! Кидайте жребий — и ладно!.. Обиды меньше! — крикнул он вперебой народу.

— Давай жребия! — кричали позади.

— Метнем!

Захаров спрыгнул со стола на скамейку.

— Нам некогда, — сказал он, — метайте жребий и отправляйте пятерых сами… А в случае чего — вот… — погрозил он револьвером.

Что бы ни решал мир, Трофим знал, что решение это коснется его непременно худым концом. Все сельские повинности: гонщика нанять, сельскому писарю платить, дрова подвезти для школы — кому пустяки расход, а Трофиму в раззор. И уж давно махнул Маврин на мир рукой: все равно не одолеть на сходках богатеев.

О жребии на заложников подумал Маврин тоже по-своему: кому другому, а ему-то уж придется быть в заложниках. Как бы ни бросали жребий, ему все равно подсунут. В оба гляди — не заметишь, как подсунут…

Мужики заспорили, как кинуть жребий. Каштанов прямо охрип:

— Канаться на веревках — и кончено!

Иван Бастрыков поддерживал его:

— Верхняя рука по веревке — и баста.

И хотя опал уже Маврин духом, все же лез к присутствию:

— С покрышкой или просто?

— Известно, верхняя рука, — разъяснял Бастрыков.

— Ну не-ет, — загалдели мужики, — дом без крыши не бывает.

— Может, квитками лучше, мужики? — спрашивал староста. — А то другой вымеряет допрежь веревку…

— Жердью справедливей, — сказал Маврин, — веревка, она растягиста.

Ваня стоял за квитки.

— Нарезать квитков, сколько домохозяев, а на пяти квитках пометить смерть…

— Знамо, без обману! — крикнул кто-то спозади.

Круто разрешил спор дед Арсень:

— Коли на то пошло, мужики, то лучше уж на спичках. На квитки бумаги не набраться…

— Первое дело — серянки, — поддержали даже старожилы.

Дед Арсень пояснял порядок:

— Сколько домохозяев, столько спичек, а пять штук в чернила выкрасим…

— Кабы мухлевства не было, — тревожился Маврин.

Староста уже вынес спички из лавки.

— Целых тысяча, — положил он пачку на стол, — на всех хватит… — И начал вываливать спички из коробков на стол.

— Ваня, а ты отступися, — сказал Трофим, — родни тут много…

— Лена пускай, — поддержали Трофима мужики, — лицо постороннее…

— Считай, Лена. А Ваня, отступися.

Пришлось Ване отсесть от стола.

Лена взяла из кучи пять спичек и окунула в чернильницу. Молча глядели мужики на Ленины руки, на спички.

— Посушить бы…

Лена положила черные на сушку, а из кучки белых начала отсчитывать по числу дворов. Иван Николаевич поглядывал на все действие как на ребячью игру.

— А как же с теми, коих на сходе нет? — спросил он.

— Заглазно доведется, — глянул Ваня на общество.

— Заглазно, понятно, — согласились все.

Пока считала Лена белые спички, черные уже высохли.

— Шапку бы надо поболее, — говорили мужики. — Еще бы лучше лукошко…

Маврин не спускал глаз со стола.

— А как же, Лена, насчет того, — спросил он, — ежели кто потайно с беленькой сунется в шапку?

— Руки пущай растопырит допрежь, — пояснил Ваня.

— Вот-вот, — тыкал пальцем в воздух Маврин, — а то ноне народ-то пошел…

Тут, видать, терпение через край перевалило. Зашевелились все:

— А ну, довольно канителить!

— Время к обеду!

— Зачинай, Лена!

Человек пять сразу сунулись к Лене, каждый со своей фуражкой. Заспорили:

— Ладная будет!

— Нет, моя поширше!

— Пожалуй, эта подходяща…

Ваня тоже свой картуз сунул:

— Ложи, Лена! Глубока, что лукошко.

Козырек от старостиной фуражки блеснул на солнышке и погас. Лена начала было складывать спички в Ванин картуз, но тут подоспел Карпей Иванович.

— Сюда складывайте, Елена Михайловна, — подсунул он свою шляпу, — настоящая поповская шляпа.

За шляпу все прокричали.

— Ну ладно, — согласился Ваня, — пускай в шляпу.

Лена опустила в шляпу сначала все белые спички, потом подняла пять черных.

— Смотрите, пять.

— Пять смертей, — сказал Маврин.

Ваня, как староста, стал теперь за стол.

— Ну, тихо, гражданы! — по-казенному начал он. — Стало быть, чтоб не было мухлевства, допрежь чем тягать из шляпы спички, руки казать обществу… так вот… — И Ваня, подняв обе руки, растопырил пальцы, — Чтобы видать было, что пусты руки. — Трофим окончательно было успокоился: вряд ли удастся кому смухлевать.

Но тут Иван Николаевич начал перешептываться с Леной. По лицу понял Трофим: уговаривает Морозов писариху в чем-то. Встревожился Трофим:

— Иван Николаевич, под шумок-то зачем это?

Говорят, Иван Морозов когда-то целую четверть поставил сельскому писарю, чтоб тот записал его первым в поселенный список. Теперь Иван Николаевич воспротивился тянуть спички первым.

— С краю села начнем, — сказал он, — сначала по одной стороне, потом по другой.

— Это не с иконами ходить, — сказал Маврин, — по списку — и баста.

— По списку давай! — закричали мужики.

Ваня принял от Лены шляпу со спичками.

— Ну давай, кто первый?

Лена хотя и хорошо знала, кто первым значится в поселенном списке, но уставилась в развернутый лист и торжественно огласила:

— Морозов, Иван Николаевич.

Все общество в момент приумолкло.

— В жизнь не шел насупротив общества, — сказал Иван Николаевич и засучил правый рукав. Потом снял фуражку, три раза перекрестился на церковь:

— Спаси, господи! Спаси, господи! Спаси, господи!

Все общество замерло. Морозов сунул волосатую руку в шляпу, глаза вознес к небу. И замешкался в шляпе.

До боли глаз следил Трофим.

— Выбирает, — не утерпел он, чтоб не сказать.

Трофиму казалось — черные спички шершавы малость от чернил, и легко на ощупь разгадать их.

— Перваку, ясно, не достанется, — говорили в нетерпении мужики.

— Молитву читает, — тихо сказал кто-то.

Враз отдернул Иван Николаевич от шляпы руку, поднес спичку ко рту, дунул на нее.

— Черная! — возликовали все. — Черная!.. Смерть!

Морозов даже побелел.

— Вот игрушка, — к чему-то сказал он.

Мир вздохнул облегченно, а Маврин прямо осиял.

— Мухлевства, стало быть, не будет.

Сам он и мысли не имел, что удастся вытянуть белую спичку, но после Морозова легче было тащить смерть. Потом жребии пошли как по маслу.

— Ахрамеев Петр, — окликала Лена, — Гаврилов Семен…

Мужики подходили по очереди к столу; оборачиваясь к миру, растопыривали пальцы и тащили счастье.

— Светлая! — дружно подхватывали все.

— Орел! — кричала родня.

— Чист!

Потом подходил по выклику следующий.

— Спасенному рай!

— Орлянка!

Трофим Маврин с завистью поглядывал, как соседи вытаскивали белые спички.

«А может, пофартит и мне», — думал он временами.

Вторую черную спичку вытащил мазаловский богач Никита Ушанов. Тащил он как постороннее лицо для Петрякова Семена. Самого Петрякова на миру не было.

— Поедет ли? — усомнились которые.

Дружно закричали мужики:

— Силком отправим!

— Мирское дело!

Дошла очередь и до Бастрыкова. Глянул он на мир. Позади толпища канителились около бабья ребятишки.

— Минька, подь сюда! — окликнул сына Бастрыков.

Минька оторопело протискался сквозь толпище, подошел к столу.

— Тащи отцу смерть, — показал Бастрыков на шляпу.

Минька не впервой тянул жребий на миру. При дележе покосов доводилось тягать не раз.

— Легкая у него рука, — хвастался Бастрыков.

Присмотрелся со стороны Минька — хорошо понял порядок. Перед тем как сунуться в шляпу, показал миру пустые руки, как все. И потом потянул спичку.

— На, тятька! — подал он отцу.

Враз все загоготали, точно Минька начудил что перед народом.

— У-у, каплоухий! — ударил Бастрыков сына. — На смерть отца посылаешь. Расти тебя, дурака!

После Ивана Бастрыкова пришла очередь тащить счастье Маврину.

Трофим вспешку засучил рукав, сунул в шляпу руку, отвернулся лицом. Вытянул спичку и показал миру.

— Черная! — сказал Ваня тихо.

Особого шума и не произошло оттого, что Маврин вытащил черную, — как будто так и следовало.

Тихо отошел Трофим к новоселам.

— Ну, последняя! — кричал Ваня. — Давай налетай!

Последняя черная досталась Карпею Ивановичу.

После жеребьевки рассыпалась сходка сама собой. Заложники направились по домам, за ними потянулись сородичи. Из заложников только Морозов один пошел не домой, а к старшине.

В горенке Данила Матвеевича, вытянувшись на полу, спал Захаров. Иван Николаевич растормошил его и обстоятельно доложил о жеребьевке.

— За доставку заложников ты отвечаешь, — сказал Захаров, — нам некогда с ними канителиться… Награду получишь.

Проводы заложников затянулись за обеденное время. По селу обеспокоенно бегал Ваня с десятскими.

— Кабы впопятную они не того…

Десятский из старожилов, Андрон, успокаивал старосту:

— Ежели чего, так свяжем. Раз мир решил, должны повиноваться.

Обход заложников начал староста с Ивана Бастрыкова. Подошел с десятскими к его дому, заглянул в окно.

За столом в доме Бастрыкова сидели брат Ивана, Елисей Бастрыков, Соловьев-кузнец и Маврин. Тут же около стола стояли ребята, Минька, наследник хозяина, и брат писарихи Алешка.

— Ну, тезка, — сказал староста, толкнув створку окна, — вишь, дело-то к обеду. — Андрон прищурясь глянул на солнышко. — Надо поторапливаться.

Хозяин прямо в окно подал старосте чашку хмельного:

— На, кушай, никого не слушай!

Чашку самогону староста пропустил без задержки.

— Ну так, тезка, выезжай давай, — строго сказал потом хозяину.

За Ивана ответил Елисей:

— Вон конь-то наготове стоит… Сейчас и выедут.

Хоть и верно, что за воротами во дворе стоял запряженный конь, но, судя по гостям Бастрыкова, Ваня смекал: что-то здесь нечисто. Однако не стал допытываться.

«Только бы из села выпроводить», — подумал он.

Высунулся в окно и кузнец.

— Ну, служба, — сказал он старосте, — говорят тебе, поедет — и кончено…

— Ладно, — буркнул Ваня и отошел от окна.

— Только куда поедут-то! — услышал Ваня вслед себе голос наследника Ивана.

«Куда хошь, — подумал Ваня, — только бы из села вон…»

Потом сельское начальство направилось к Петрякову.

Петряков уже отметил праздник, был навеселе. Сидел он, как малый, посреди избы, прямо на полу.

— А-а-а, — протянул он навстречу Ване, — начальник пришел… Ну что, ваше бродь, прикажете плясать?

Староста, точно не слыша хозяина, строго сказал:

— Бастрыков выезжает вон…

Будто самому себе, Петряков говорил:

— Стало быть, без меня меня женили…

Тут в избу вошла супруга с бутылкой самогона.

— Милости просим, Ваня, — поклонилась она.

— Ого-го! — загудел Семен, зарясь на бутылку. — Живем, Ванька-встанька!

Петряков поднялся на ноги, потянул старосту к столу.

зычно, как под гармошку, орал хозяин.

Потом потащил к столу десятского.

При этом еще приплясывал Петряков.

Выпив степенно чашку хмельного, Ваня спросил хозяина:

— Как, Семен, добром поедешь иль доведется веревками скрутить?

— Так что никуда я не собираюсь, — навалясь на Ваню, сказал хозяин.

— Ну ладно, неча мешкать… Давай, давай, Сёма!

Хозяин опять затянул частуху:

Ваня вышел из-за стола.

— Ну, пей, Сёма, пей: спьяна легче…

Хозяйка все будто не понимала суть.

— Ты что, Вань, в сам деле хочешь его отправить?

Ваня даже не глянул на хозяйку.

— Мир, Семен, решил, — сказал он строго, — давай-давай… Ежели чего, так с Бастрыковым поедешь… Можешь не запрягать своего коня…

Семен Петряков поднялся с места.

затопал он ногами и пустился плясать.

— Баба, бей в заслонку! — кричал на жену.

Староста подал знак десятским:

— Хватай!

Андрон схватил Петрякова сзади, другой десятский, Шифров-пензяк, сбоку.

— Покоряйся! — командовал староста. — Хоть раз за мир ответь… Придется для сохранности связать, — сказал он десятским.

Местом сбора заложников Ваня назначил волость.

Первым подъехал туда заложник Иван Николаевич Морозов.

Сидел он в ходке своем барином, точно в гости собрался.

У волости слез с ходка, взошел на крылец.

— Что мир решил, то буква для нас, — поклонился он миру. — Наше дело спокон веков — подчиняться.

Опять, точно на сходку, со всех сторон села стеклись к волости мужики, бабы, старики, старухи и малы ребятишки.

Вышли из волости староста и Карпей Иванович. Карпей остановился на крыльце.

— Ну, мужики, — сказал он дрогнувшим голосом, — прощевайте. Не поминайте лихом!

— Пошел, пошел! — подталкивал его сзади староста. — Вон где солнце-то… За просрочку я должон отвечать.

Тут с пензенского края показалась еще телега — ехал на ней Иван Бастрыков. На его телеге лежал связанный Петряков.

Как только подъехали вблизь к волости, Петряков поднял крик:

— Караул! На расстрел везут!

Андрон шел позади телеги как стражник — высокий такой, исполнительный.

Подъехал к волости и Маврин Трофим на своей кляче. Рыжуха его, точно обрадовалась народу, заржала пискляво.

— Но, ты, Ерихон! — стегнул ее Маврин и к волости подкатил карьером.

Больше всего дивились люди Морозову: так скоро сбился он на решение мира. Ведь, может, на смерть едет.

— Он и там откупится, — злобился дед Арсень.

Староста вышел чуть вперед.

— А ну, тронулись, давай! — скомандовал он громко. — Документ у Ивана Николаевича…

— На расстрел! — дико орал Семен с Бастрыковой телеги.

Кроме Петрякова, все заложники пошли пешком. Даже Морозов слез с телеги.

— Смерть, она всех уравняет, — говорил он, стараясь шагать в ногу с Мавриным.

Весь народ тронулся за заложниками. Коней гнали впереди ребята.

Как только отошли от волости, гармонист растянул двухрядку. И не марш заиграл, не подгорную, а затянул «вальц». Названьем «вальц» — «На сопках Маньчжурии».

Точно похоронную подпевали девки-молодайки:

На выезде из села Морозов зафурил назад, через весь народ, медный пятак. Мужики кинулись за пятаком, подняли.

— Решка! — крикнули враз.

Печальное решил народ:

— Крышка заложникам.

У реки припрудились все. Паромщик Махонька вышел встречь народу из избушки своей и оглядывал удивленно народ. Лысина его воском отливала на солнышке.

— Давай, Махонька, паром! — закричали разом ребятишки.

С пьяных глаз Махонька признавал своих и не признавал.

Строго окликнул его староста:

— Чего это, Махонька, бельмы-то вытаращил? Давай заводи коней!

Пока устанавливали подводы на пароме, заложники прощались с родней и мирянами.

— Ну, с богом! — кричал Ваня.

Заложники пошли на паром. А на пароме Махонька воевал с ребятишками. Набилось тех человек двадцать.

— Кышь отселя на берег!

Ребята перебегали с места на место, но не сходили с парома.

— Да мы тебе поможем! — кричали они Махоньке.

Староста торопил:

— Вали, отчаливай давай! — приказывал он паромщику.

— Ну, коли взялись, помогайте, — сказал Махонька ребятам.

По команде Махоньки ребята дружно перехватывали канат. Паром медленно отчалил от берега. Заложники поснимали шапки, стали кланяться:

— Прощевайте!

Алешка был тоже на пароме. Стоял он с Минькой Бастрыковым обособленно, говорил с ним по секрету:

— Значит, ты передашь Елене Михайловне, что я уехал на время… Понял?

— Понял, — отвечал ему Минька как начальнику. — А надолго ли это?

— Ну, дня на три, может, — отвечал Алешка.

Потом он показал на Федьку:

— Ты его не допускай до команды, самостоятельно командуй до моего приезда.

— Ладно, ладно, — кивал Минька головой.

В то время на другой стороне парома Федька Морозов стращал ребят:

— Не посмотрят на вас, что маленькие… Всех под расстрел спровадят, ежели будете с отесовцами.

Паром пошел быстрее.

На левом берегу все еще стояли ардашевцы, махали заложникам картузами.

Как только причалили к берегу, все ребята выкатились с парома. Алешка отвел надежных в сторону и, прощаясь, сказал:

— Командование оставляю Бастрыкову…

Минька послушно наклонил голову.

— Подчиняться во всем ему! Понятно?

— Понятно, — отвечали разом ребята.

— А ты, стало быть, к отцу? — спросил, осмелившись, Санька Долотов.

Алешка нахмурился чуть.

— Секрет, — сказал он тихо.

Тем временем заложники уже вывели коней с парома и по галечнику подымались на крутой правый берег.

Алешка попрощался с ребятами и тоже зашагал за телегами.

Иван Николаевич рассчитывал так: дотемна добраться до Змеинки, переночевать там и завтра в обед явиться с поклоном к начальству в Колыон. Село Колыон что город заштатный. Издавна проживали там крестьянский начальник, мировой судья и отец благочинный. Когда еще старшиной служил Морозов, частенько доводилось ему ездить туда по делам.

Воинский отряд в Колыоне стоял уже с весны, с того времени, как разнеслась слава Отесова по губернии. Но то ли отряд был мал, то ли ждали чего, а только похода настоящего не было на Отесова.

Намечал еще Иван Николаевич по пути заехать в Ешим к начальнику милиции. Как самостоятельный хозяин, Морозов был на особом счету у милиции. Со всего села только трое их надежных: сам Морозов — один, отец Никандр — второй да старшина — третий. Дружинниками закрепились они в милиции.

Вся обязанность дружинников состояла в секретном наблюдении за порядком в селах: брать на заметку бунтарей и доносить о них милиции. О появлении подозрительных людей в селе тоже надлежало доносить.

Доставку заложников в Колыон Иван Николаевич считал прямой своей обязанностью. И ехал теперь не как со всеми равный, а будто надзиратель.

«Пьяненьких-то их как миленьких доставлю», — тешил себя Иван Николаевич.

Время от времени оглядывался: все ли едут?

Сам он ехал впереди. Удобнее было бы позади ехать, но еще чего заподозрят мужики…

Безлошадного Карпея Морозов взял в свой ходок. И как залег тот калачиком по отъезде от реки, так и не подымал головы.

«Так бы до самого Колыона», — думал Морозов.

Беспокоил криками только Петряков. С бастрыковой телеги то и дело выкрикивал он:

— На расстрел везете, жулики!

От Черного Лога перестал Петряков орать. Видно, хмель уже прошел, и по-трезвому начал он разговаривать с Бастрыковым. Голоса их долетали до Морозова, но не разобрать было, о чем толковали.

Побаивался Морозов сговору мужиков.

«Кабы в обратную не решили. А решат — не сладить будет одному», — беспокоился он.

Особо обеспокоился Морозов, когда Маврин пересел на бастрыкову телегу. И точно сговор: втихую пошел у них разговор. Но ничего не слыхать было Морозову.

«А вернутся ведь», — встревожился Иван Николаевич и слез с телеги.

— Промяться, что ли, — сказал он компанейски и, поотстав от своего ходка, зашагал рядом с телегой Бастрыкова.

Разговор у тех оказался пустячный: сетовали они, что не захватили впрозапас самогону.

— Может, откупились бы, — резонно говорил Маврин.

— Понятно, ежели капитан любитель, — поддерживал Бастрыков.

Петряков, все еще связанный, лежал на телеге. Вспомнил Иван Николаевич, как в добрые времена обозами возил он в город баранов и бычков.

«Бараны и есть», — подумал теперь про своих земляков и повеселел, успокоился. Какой там сговор может быть меж баранами!

— Ну, ребята, — всерьез сказал потом мужикам, — давайте двигать… Рысцой не мешает, не воза…

Морозов вскочил в свой ходок, Маврин пересел на свою телегу, и погнали коней рысью.

Ехал Маврин позади всех. На вожжах сидел сын его Петруха. Петруху взяли по общему согласию за подводчика, чтобы пригнал он коней обратно из Колыона. Зарывшись в траву, позади Петрухи притаился Алешка.

Проехав с версту, мавринова кляча пошла шагом. Морозов тоже придержал коня: из-за компании приходилось равнять с Трофимовой клячей и своего воронка.

Будто для облегчения кляче, опять соскочил Трофим с телеги.

Соскочил с телеги и Бастрыков. Зашагали они рядом и начали вперебой друг дружке обсуждать что-то… Хоть и одолевали Морозова догадки о сговоре, не оглядывался он.

«Пущай сговариваются об чем угодно, только бы за мной ехали», — решил Иван Николаевич.

А что ехали те, слышал он по скрипу телег.

«Хоть бы скорей за Ешим перевалить», — думал Морозов.

Вспомнил он опять о начальнике милиции в Ешиме и подумал о том, как бы секретно переговорить с ним и бумажкой заручиться для явки к капитану Амурову. Такую бумажку, что-де он, Морозов Иван Николаевич, свой, надежный, дружинник… А ехать без вида в Колыон значит равняться с Мавриным…

Не доезжая ешимской поскотины, верстах в десяти от Ардашей, тракт раздваивается: Иркутский идет прямо, а Таежный — влево. У этой развилины и началась канитель.

— Иван Николаевич, обожди малость! — окликнул Морозова Маврин.

Морозов остановил воронка, слез с тележки. Земляки подогнали коней, тоже соскочили с телег.

Маврин принялся развязывать Петрякова.

— Теперь, поди, не сбежишь!

— Напрасно развязываешь, — сказал Морозов, — ноне на родного брата не надейся.

Тут с Трофимовой телеги спрыгнул Алешка. Волосы всклочены, на рубашку налипла трава.

— А ты, малец, откуда это? — выпалил Морозов, чуть пятясь назад.

— Оттуда же, — показал Алешка в сторону Ардашей.

Морозов глядел растерянно на всех.

— Сказать тебе, Иван Николаевич, мы тут промеж собой так обсудили, — начал Маврин.

— Да, обсудили, — поддержал Бастрыков.

Морозов, точно не слыша земляков, уставился глазами далеко-далеко. Будто высчитывал он что-то в уме.

— Смерть, она так и эдак не минует, — продолжал Маврин. — Ты человек с головой, сам должен понимать… Мы вот и обсудили…

— Обсуждать было тут нечего, — перебил Морозов. — Мир обсудил и решил за нас… Так что понимайте, мужики, сами…

— Так-то оно так, — сказал Бастрыков, — но самим в петлю лезть при малых детях — тоже за дурака сойдешь.

Иван Николаевич зашагал к своему ходку.

— А пущай он едет своим путем, — сказал Алешка, — а мы своим.

— Кто как, — сказал Петряков, — а я, мужики, туды подамся, к Отесову, в тайгу…

Морозов уже шел обратно к компании, шел он с лагушкой, за ним плелся Карпей Иванович.

— Тут, мужики, как говорится, без бутылки не разобраться, — сказал Морозов.

— Ах и запаслив хозяин, — потирал руки Карпей Иванович.

Подошел к компании и Петруха Маврин.

— Не мешало б коней на траву пустить, — сказал он.

Мужикам было не до коней: Иван Николаевич уже наклонил лагушку. Забулькал самогон, наполнилась чаплажка.

К программе своей Иван Николаевич подошел издалека, окольными путями.

Речь свою прикрашивал прибаутками, точно все заложники теперь гости его. И по очереди подносил каждому чаплажку с самогоном.

— Пей, пей, Карпей, — приговаривал он и тут же на дело сворачивал речь: — Я своей головой думаю, что приказ этот только проверка повинности…

— Им только попадись, так они такую повинность пропишут, — сказал Алешка.

Морозов злобно взглянул на него:

— Ты, парень, больно нос суешь, куда не следует…

Пили заложники молча. Пили, не отказывались. А когда Морозов заткнул лагушку, Петряков твердо сказал:

— Ну, мужики, вы как знаете, а я в тайгу подамся…

— Все — так уж все, — сказал Маврин.

Напрасно потчевал Иван Николаевич земляков, попусту речи вел перед ними.

— Нечего вилять-то, — сказал и Бастрыков, — двинем в тайгу все — и кончено.

— Вот это правильно! — обрадовался Алешка.

Ничего не сказал больше Морозов. Только Карпею приказал:

— Иваныч, садись, правь на Колыон.

Карпей глянул на мужиков:

— От мира как же я? Куда мир, туда и я…

Иван Николаевич одиноко поплелся с лагушкой к ходку своему, сел и принял вожжи.

— Ну как знаете, мужики! — крикнул через плечо и погнал воронка по Иркутскому тракту.

— Пускай, пускай едет, — вслед ему замахал руками Алешка. — А мы к Отесову.

— Чего ж тут, мужики, — руки развел Петряков, — давайте двигать и мы.

Все расселись по своим телегам. Карпей Иванович пристроился к Бастрыкову.

— Как-нибудь доедем, — хлестнул Трофим вожжой свою клячу, — где пешком, где так…

— Может, лучше бы коней обратно, — сказал Петряков, — пешком бы самим, может.

— Подозренье выйдет. Так поедем, помаленьку… — сказал Бастрыков.

Иван Николаевич прямо захлестал своего воронка.

— Спокаетеся, подлые, — злобился он на земляков, — только уж поздно будет.

Торопился он в Ешим, чтобы вовремя донести о заложниках начальнику милиции.

«Непременно погоню снарядят, — думал Морозов. — Только бы самого господина Кобылевского застать в селе».

На главную улицу Ешима Иван Николаевич въехал карьером, как нарочный от воинского. И прямо, без задержки в милицейском управлении, покатил на квартиру к начальнику милиции.

Как и думал Иван Николаевич, господина Кобылевского застал он за праздничным столом. Был тот в парадном обмундировании, чисто выбритый и навеселе.

— А-а-а! — протянул он, увидав Морозова. — Проходи, садись, расскажи.

Иван Николаевич уселся было, но господин Кобылевский подхватил его и поволок в другую комнату.

— О секретном — по-секретному, — подмигнул он Морозову.

Иван Николаевич вытянул из кармана препроводительную на заложников, сунул начальнику милиции.

— Его высокородию господину начальнику Военного района капитану Амурову, — читал тот вполголоса. — По вашему приказу препровождаем пять человек заложников от нашего Ардашевского общества. Которые поименно суть следующие:

1. Иван Николаевич Морозов.

2. Семен Семенович Петряков.

3. Иван Данилович Бастрыков.

4. Трофим Яковлевич Маврин.

5. Карп Иванович Коромыслов.

— Как же это так? — удивился начальник милиции. — Как же ты-то, дружинник, в заложники попал? Захаров был у вас?

— Были, были, — затеребил Иван Николаевич бороду, — только они того… — Иван Николаевич замялся.

— Пьянствовал наверно, а?

— Да, малость охмелялись, — сказал Морозов, как бы вставая на равную ногу с начальником милиции.

— Ну так где же они, эти Петряковы, Бастрыковы, Карпы?

— Заложники-то? — заюлил Морозов. — Они туда, на Таежный тракт, свернули, будь они прокляты…

Начальник милиции вдруг расхохотался.

— Ну и дурак, ну и балда! — проговорил он сквозь хохот.

Иван Николаевич оробел сразу.

— Это верно, неучи мы, — пробормотал он.

Господин Кобылевский похлопал его по плечу:

— Не ты, а там, в Колыоне, болван сидит… Амуров… Произвели дурака в капитаны… Ему хорошо оттуда приказы рассылать, а нет вот чтобы самому выехать с отрядом…

Начальник на момент призадумался.

— Дружинник, — вдруг притянул он за пуговку Морозова, — это ж великолепно!

Господин Кобылевский усадил Морозова, наклонился к самой бороде его:

— И ты поедешь к Отесову.

Стал говорить начальник тихо, хоть никого в комнате не было:

— Разведаешь там, какая местность, численность банды, вооружение… Ну, понимаешь?

Морозов закивал головой:

— Как прикажете…

— Помни, — продолжал начальник, — главное гнездо в Мало-Песчанке — это резиденция самого Отесова… Туда и держи путь… А потом сюда, обратно.

Иван Николаевич сразу будто в весе прибавил — с трудом поднялся со стула.

Господин Кобылевский подошел к столу, сунулся в портфель и вытянул пачку синеньких кредиток.

— На расходы тебе, — сказал он Морозову.

Морозов потянулся за кредитками, но начальник держал их крепко.

— Лучше потом, — сказал он, — как приедешь…

Ардашевские заложники заехали в Мало-Песчанке к приятелю Морозова, к мельнику Перову. Сам хозяин как раз был дома. Вышел он за ворота встречать дальних гостей.

— Какими судьбами, Иван Николаевич? — кланялся почтительно Морозову.

Морозов соскочил с ходка, вытянув вперед руку, подошел к хозяину. И вместо «Здорово, как поживаем?» буркнул:

— С земляками не подвешивай ботала к языку.

Перов догадливо подмигнул: дескать, понимаю.

Стол приказал он накрыть хозяйке по-праздничному для дальних гостей. Только самогону не выставил.

— Насчет этого строго у нас, — пояснил он.

Для виду заложники отнекались. А Маврин Трофим будто шутя сказал:

— Провиантом мы, хозяин, сами запаслись. Ты нам вот насчет программы вашей потолкуй.

Хозяин взглянул на Морозова, сразу переменился обхождением. Лицо как-то скривил в недовольстве. Но сказал как бы шутейно:

— Насчет программы вы уж, пожалуйста, у начальства. В штабе там. Не знаю, по какой программе они мельницу у меня под контроль отобрали…

Иван Николаевич уже прошел к столу. Уселся под самую божничку и, точно хозяин второй, командовал:

— Ну, земляки, садитесь… Мало ли мы их, таежных, кормили.

— Пожалте, пожалте, — приглашал Перов ардашевцев к столу, — чем богат, тем и рад…

На харч больше всех позарился Карпей Иванович. Ближе к мясному подсел он и здорово подналег на баранину. Кушал он, славил хозяина, но не забывал и земляка Морозова.

— Не имей, как говорится, сто рублей, а имей сто друзей, — говорил он, давая понять, кому обязаны заложники таким гостеприимством.

— Вы уж извините, — кланялся хозяин гостям, — хлебец-то у нас черный…

— Харчи что надо, — похвалил Карпей.

— Да уж чего там, про харчи ноне молчи, — принижал хозяин угощение для прилику.

К концу ужина гости развязали языки.

— Ты, хозяин, обтолкуй нам, — начал Маврин Трофим, — какие у вас порядки тут… Какому богу молитеся?

— Бог один — вера разная, — увиливал хозяин от прямых спросов.

— Мы насчет того интересуемся, — сказал Иван Бастрыков, — слава-то она идет про Отесова… Кто он сам-то?

— Не генерал, поди? — уставился на хозяина и Петряков.

Перов привстал чуть с места, окликнул хозяйку:

— Давай чаю-то. Коли самогону нет, так хоть чайком угощай.

Хозяйка застучала чашками и блюдцами. Хозяин в упор поглядывал на Морозова.

— Чего ж ты не ответишь землякам? — с хитрецой сказал Морозов. — Из мужиков, что ль, главный-то ваш?

Хозяин затеребил бороду.

— Да уж известно, мужик… Ты-то, Иван Николаич, знашь Петру-то Отесова? Большак Максима…

— Веретенщика Максима, что ли?

— Вот-вот-вот, — закивал головой Перов, — вот его самого большак и есть. На военной службе по наукам до старшего унтера добился, а теперь вот за главного… Слава на губернию!

— Башковитый, видно, — заметил Маврин.

— До переворота он в волостном Совете был… Потом скрывался сам, а батьку-то его повесили на колодезном журавле каратели. За то он и мстит теперь белым.

Хозяин принялся передавать чашки с чаем. Хозяйка разливала, а он раздавал гостям.

— Уж извините за чай, — приговаривал он, — в город не ездим из-за бунта этого… И чай-самотравка, и табак-самосадка, и водка-самогонка… Сахарок вот от старого запасу.

Напившись чаю, гости опрокинули чашки на блюдца. Благодарствовали хозяина и хозяйку за руку.

— Спать-то небось на воле будете? — спросил хозяин. — На сеновале или в амбаре?

— Спать-то оно поспеется, — сказал Маврин, — надо б нам явиться к начальству…

— Понятно, не спать же приехали, — топтался на месте Карпей.

— Утро вечера мудренее, — сказал Морозов, — так что лучше всего поутру приступить к делу.

— Да сейчас и штабные небось на боковой. Керосину нету, огонь не вздуешь, — поддерживал Морозова хозяин.

— Нельзя опять же опрометью, — говорил Иван Николаевич, — допрежь надо принюхнуться, как и что тут… Не зная броду, не суйся в воду.

Так и решили заложники: переспать ночь у мельника, а наутро явиться в штаб.

Неспроста заехал Морозов к мельнику: свой человек Перов, один на один с ним можно и по душам потолковать.

— В горенку, что ль, пойдем? — сказал он, когда остались вдвоем.

Горенка у Перова была убрана под старожильскую горенку. На кровати до потолка навалены подушки, пол покрыт пестрыми шерстяными половиками.

— Окна-то надо прикрыть, — заметил Морозов тихо.

Смекнул Перов — к чему.

— Дома только свои — сору не вынесут.

За окном уже опускалась темень.

Темно становилось и в комнате.

Морозов прямо в пиджаке растянулся на кровати.

— Говоришь, мельница того?..

Перов только вздохнул. Подсел он к изголовью Морозова.

— Обсказывай начистую, — сказал Иван Николаевич, — много ли силы-то? — И для большей понятливости добавил: — Ноне сам знаешь: не приходится нашим-вашим. Приехал я не тебя проведать, хоть спасибо за хлеб-соль. Хочу самолично увериться в силе вашей. Давай толкуй.

— Правильно говоришь, — сказал Перов, — не приходится нашим-вашим, но мне вот приходится. Не по моей воле деется все, Иван Николаевич. К тебе, как заграничному гостю, сам я имею вопрос: ты обскажи, что творится на белом свете. — Будто тоже для понятливости добавил: — Живем мы, сам знаешь, в тайге. От бел света оторваны. Так что, Иван Николаевич, твой черед наперво толковать.

Морозов поднялся с кровати, в упор глянул на хозяина:

— Сыны с повстанцами?

— В том-то и загвоздка, что нет. Большак-то ведь до фельдфебеля добился у белых, но ума не набрался, — вздохнул Перов, — неаккуратные письма пишет. Ругает меня, родителя. Грозится. Будто по моей воле повстанье.

Иван Николаевич подошел к окну, уставился на темень.

— Силы-то много ли? — спросил он тихо.

— Тут бы, ежели спервоначалу, как повстали, так десяток оборуженных солдат порядок бы навел, — сказал Перов. — А вот затяжка… Со всех краев ведь все сюда валят: и призывные, которые в бегах, и советчики, которые скрываются… Теперь уже не одолеть милиции… Надо карателей…

Перов сбросил с кровати штук пять подушек, потом сволок на пол большую перину.

— Тут ляжем, — показал на пол, — там жарко будет…

Иван Николаевич сел на край перины, кряхтя начал разуваться.

— Оружье-то откуда? — шепотом спросил.

— А мало ли с германских позиций привезли с собой солдаты, — отвечал Перов. — Ты вот лучше спроси, откуда порох да пули.

Иван Николаевич вытянулся на перине, на ноги набросил байковое одеяло.

— Откуда, говоришь, порох?

Перов тоже улегся на перину.

— Завтра вот посмотрим мастерскую, — сказал он шепотом, — тут ведь из самого Питера мастера-то понаехали. На свет и бабочка летит. На черное комар садится… Из-за голоду мастера эти прикатили в Сибирь, ну их тут и застиг переворот… Теперь они вот и бунтуют мужиков. И порох сами начали производить…

— В мастерскую-то пустят? — спросил Морозов.

— Нет, не пускают, — ответил Перов, — секретно. А вот в кузню можно… Тут по первости обходились спичечными головками черного цвета заместо пистон… Потребительские лавки доставляли по секрету спички такие. Голь на выдумки хитра!

Морозов заворочался на перине; потягиваясь, зевнул.

— Заморился дорогой, — сказал сквозь зев.

— Ну-к спи давай, — сказал хозяин, — завтра обтолкуем. Мне ведь тоже с волками жить — по-волчьи выть, а на душе-то — сам знаешь…

— Веретенщика этого сын-то большевиком, что ли, с фронта приехал? — спросил вдруг Морозов.

— А тогда все приезжали большевиками. Да что Отесов! Слава только про него. А главный-то воротила из города, из железнодорожников будто. Воропаев по фамилии.

Морозов уже захрапел было, потом сорвался с храпа и опять спросил:

— Так, стало быть, серьезное дело с повстаньем? Сила изрядная?

Перов приподнялся с постели, запальчиво заговорил:

— Сила-то она, так сказать, что весенний снег. Если б хорошо оборуженных карателей с полтысячи, разом бы умяли…

— Полтысячи… — протянул Морозов, позевывая. — Ну ладно, завтра самолично осмотрю.

В штабе первой повстанческой армии было тихо. Время было позднее, полночное.

Алешка с отцом примостились валетом на одной кровати.

На другой кровати лег сам главнокомандующий товарищ Отесов.

Алешке спать не хотелось. Еще много о чем надо было порасспросить отца.

Чуть приподнял он голову, шепотом заговорил:

— Тять, а тебя, значит, вправду хотели расстрелять беляки?

— А ты думаешь — шутя? — вслух сказал отец. — Да, брат, чуть не слопал я пулю.

Михаил Бударин принял с табурета кисет, стал закуривать. Заерзал на кровати и Отесов.

— Кинь и мне кисет, — повернулся он к Бударину. — Что-то сон не идет.

— А ты бы, тятя, рассказал, как арестовали тебя беляки, — попросил Алешка отца.

Михаил Бударин задымил папиросой, присел на кровати.

— Много тут, Алексей, чего было. Месяца четыре после переворота проживал я на птичьих правах. Без вида, без паспорта — что без рук.

— Тебя как беспаспортного и заарестовали, значит? — спросил Алешка.

— Да нет. Паспорт-то мне потом ребята из организации достали, только из-за него я и попался.

— Как же это с паспортом-то попался? — удивился Алешка.

— А вот как, — начал рассказывать Михаил Бударин. — Стал я, значит, по паспорту Воропаевым и определился в Черноярске на стекольный завод. Мое дело, понятно, насчет тайной организации рабочих, а посудины выдувал я для видимости. Хорошо дело наладилось, через месяц по согласью с железнодорожниками восстанье сплановали, день и час назначили.

И вот прихожу я раз с тайного нашего собрания… Поздненько уж. Улегся спать и задремал было. Слышу сквозь дрему стук в дверь. Смекнул — неладно что-то… А стук сильнее и сильнее становится. Вскочил я с постели, подбежал к окну — под окном штык торчит. Понял: пришли за мной… Куда денешься? В трубу не вылетишь… Пошел, открыл сам дверь.

«Воропаев?» — спрашивают сразу.

Ну и сцапали меня. Повели в монастырь. Телохранителей двух дали — почет, можно сказать.

— А ты по дороге и сбежал? — перебил Алешка.

— Слушай дальше, — продолжал Бударин. — Тут, видно, не сбежишь, когда за тобой идут с винтовками на изготовку. Ну и повели меня в монастырь, потому у них там была исповедальня… контрразведка. Привели к каменной двухэтажке. Может, раньше в ней мать игуменья проживала… Телохранитель толкнул меня в подвал, пересчитал прикладом позвонки мои. Потом саданул в дверях еще напоследок и звякнул за мной замком.

Огляделся я — ничего не видать в потемках. Нащупал руками одну стену, потом другую. От стены на руку налипает всякая мокрятина.

Надо сказать, здорово пристал я за день, еле на ногах держусь.

Пошарил, пошарил кругом — ни лавки, ни стула. Пощупал тогда пол — не так чтобы совсем сухо, но и луж нет. Из дому на случай прихватил я каравай хлеба в узелок. Положил под голову узелок этот и растянулся на полу.

Задремал было. Вдруг зашевелился у меня под головой узелок. «Что за леший?» — думаю. Поднял голову: от узелка во все стороны крысы разбегаются. Темными мотками откатываются, еле видно. Затих я, прислушиваюсь — опять ползут к изголовью крысы.

Три дня я в этом подвале просидел — с крысами воевал.

Потом пришли за мной. По разным коридорам привели в комнату во втором этаже. Всё как в монастыре на исповеди, только вместо попа исповедатель тут офицерик.

Насчет фамилии не пришлось мне путаться.

«Воропаев?» — спрашивает офицер.

«Так точно, — отвечаю, — господин поручик».

Старорежимский строй знаю я, как унтер, недаром нас муштровали в германскую в учебной команде. А отличье у беляков от режима царского то только, что «благородие» господином величают.

Вытяжку перед поручиком принял по-парадному.

Пояснение дела начал поручик толково: вот-де известно, что гражданин Воропаев состоял в подпольной организации, что гражданин Воропаев должен знать членов этой организации. Смекнул я сразу: дело до Бударина, значит, не касается, а только до Воропаева доходит. Это меня ободрило даже. Подлетаю я к поручику, щелкаю каблуками, руку под козырь.

«Знать не знаю, — говорю, — никаких подпольных организаций. Мы, — говорю, — народ темный, нам не до политики».

И пошел так же, в таком же порядке. Дескать, политика — дело ученого люда, дескать, дело вашего ума.

«Может, — говорю, — по злобе на меня враг донес».

Посмотрел на меня поручик, посмотрел будто жалостливо даже и не особо громко, но резонно заявляет: «В заблуждении вы находитесь. Надышались на фронте большевистского духа в семнадцатом и бунтуете напрасно…» И дальше толкует. Дескать, чтобы упрочилась твердая власть, надо выжить большевистский дух. А потому извольте ему сообщить подробно: кто еще состоял в тайной организации? Говорит, пропорция есть такая: если докажете двоих, то освобождение получите.

«Свободой, — говорю я, — господин поручик, не очень-то дорожу, потому она не по пути пошла, а брехать на других напрасно не стану. Сам, — говорю, — с политикой отродясь делов не имел и иметь не желаю. Специальность моя по стекольному делу, и тем доволен».

«Ну, ладно, — говорит поручик, — я вам помогу. — И в упор спрашивает: — Фамилию Бударин слышали?»

Стараюсь держать неизменно лицо, креплюсь всем сердцем.

«Никак нет, — отвечаю смело, — слыхом не слыхал».

Поручик точно верит мне и вразумительно толкует: «Нам прекрасно известно, что Бударин этот прибыл из Туминска в наш город. Известна, что он на стекольном заводе ведет подрывную работу. Наконец, известно, что вы являетесь членом тайной организации…»

«Клевета, — говорю, — господин поручик… подлинная клевета на меня…»

Вскочил тут поручик с места. «Довольно, — кричит, — меня за нос водить — не дураки сидят перед тобой!»

Вытяжку опять принял я соответствующую перед поручиком, а он орет: «Не хочешь добром, так заставим. В последний раз, — кричит, — спрашиваю: докажешь нам Бударина?»

«Слыхом не слыхал», — твердо отвечаю.

«Ну ладно», — говорит поручик и тычет в кнопку на столе.

Вошел штык и вывел меня из этой комнаты.

Вот, думаю, какая брехня насчет пыток в контрразведке. Прямо примерно со мной обошелся поручик. Напоследки, верно, он повысил голос, да где же без этого обойтись…

Только смотрю — ведут меня в другую исповедальню…

Тут дожидались меня уже двое: один — портупей-прапорщик, другой — полный прапор.

«А, здравствуй, товарищ», — встречают меня. «Товарищ» по-ихнему оскорбительное слово. «Ну, ты, стеклодей, с Будариным познакомишь нас?»

Молчу я. Портупей говорит: «Он и сам дышит большевизмом…»

«Нет, — говорю, — политики не касался, потому образования не имею. А что касается Бударина, слыхом не слыхал».

Подбежал ко мне прапор: «Врешь, допытаем».

Повалили меня ничком на скамейку, задрали рубашку и давай греть спину нагайкой. Вырвался я и как гаркну на погань: «Издеваться не позволю!»

Пуще ощерились офицерики, скрутили меня. «Не позволишь, большевистская мразь?»

Ругаются, даром что ученые. «А ну с подмочкой!» — кричит портупей.

Подмочка — значит мокрая простыня просоленная кладется на спину при порке. Вот и начали они пороть меня с двух сторон с подмочкой. Один — шомполом, другой — нагайкой.

«А ну перемени подмочку! — командует портупей. — А ты, товарищ, как упаришься, скажи, как бы не пересолить мясо твое».

Нет больней воды соленой для живого мяса. Но в боли бывает ступец такой… Перейдешь ступец этот — и уже мягчают чувства. Вот и в холод так. Помню, раз нашли мы в снегу замерзшего человека. Так он, видать, перед смертью снял с ног валенки, шубейку и сидит на снегу развалясь, как на печке.

Стало быть, и я перешел ступец такой, чую — меня все еще порют, а не сознаю боли. Не знаю, через сколько времени пришел в сознанье. Слышу — орет кто-то на моих банщиков: «Вы что тут делаете? Разве можно так с гражданами свободной России!»

Приподнял я голову, гляжу — в дверях стоит первый мой допросчик. А портупей и прапор точно виноватые тянутся перед ним.

Поволокли меня опять в первую комнату. Поручик теперь как бы заступник мой, всяко ругается при мне на банщиков. И начинает тихо со мной беседу.

«Гражданин Воропаев, — говорит мне, — в том, что вы состояли в организации, нет сомненья. Но мы понимаем, что тут не столько вы виноваты, сколько эти, так сказать, разные партийные работники, большевики эти…»

После «бани» страшенная боль у меня, но стараюсь слушать поручика.

«…Большевики эти, вроде главаря вашей организации Бударина, — продолжает подсыпать мне мякины поручик. — Вот надо нам его поймать, чтобы не совращал вас, честных рабочих… Давайте, гражданин Воропаев, будем с вами откровенны…»

«Фамилию Бударин, — говорю, — не доводилось слышать мне, но знаю одного субъекта…»

Насторожился поручик.

«Субъект тот, — говорю, — по слухам, из Туминска… Будто там при Советской власти большим шишкой был, вроде губернатора…»

Тут поручик вытаскивает из стола бутылку красного вина и наливает в рюмки. «Будем друзьями, — чокается со мной, — будем друзьями, — радуется он, — давай выпьем».

Выпили мы с поручиком рюмки по три. И точно, развеселился я, стал легок на язык. Разговор с поручиком ведем теперь как старые приятели.

«Голыми руками, — говорю, — Бударина вам не взять. Он, — говорю, — и спать ложится с револьвером».

Слово за слово, нашли мы с поручиком общие козыри. Просит поручик помочь ему арестовать Бударина. По-приятельски просит ему помочь. И три тысячи наличными выкладывает.

Так и спелись. Взял поручик телохранителя, и отправились мы ловить Бударина. Глядя по звездам, дело к рассвету близилось. По дороге я тайны дополнительно открываю поручику: «Он ведь, Бударин, не Бударин у нас, а под кличкой «Сошник» орудует».

Был у нас на стекольном заводе мастер такой. Сволочной человек. Ребята давно собирались сжить его со света, да он все увертывался. Так вот к его дому и привел я поручика с телохранителем.

«Тут, — говорю, — Сошник наш проживает… Как вызову его из квартиры, так вы его и цапайте».

Расположение местности я хорошо знаю. Прошел в сенки и стучусь в квартиру потихоньку.

«Открывай, Сошник, это я, Воропаев, по неотложному делу…» А сам скорей из сенок к поручику. «Сейчас он откроет дверь — вы его и хватайте. Только сразу, чтоб не дать опомниться ему».

Поручик с телохранителем стали дожидаться у двери Сошника. Оба насторожились, уставились на дверь. Только высунулся Сошник из квартиры, как налетят на него поручик с телохранителем. А я давай тягу. Перемахнул через забор, как циркач какой, а забор раза в два выше меня. Слышу за собой выстрелы — один, другой. Без оглядки бегу к казенным железнодорожным домам. Через дворы подался к тупику на линии. До утра протаился в холодном вагоне, а на другой день потолковал на тайном свидании с ребятами из нашей организации. Решили: не жить мне больше в Черноярске. Ну и двинул я вот сюда, в тайгу, — кончил Бударин рассказ, обращаясь к Отесову.

Утром проснулся Алешка от шума в комнате. Было светло уже, солнце уткнулось лучами как раз в его кровать. Перед столом стояло мужиков пять с повязками на глазах. Около них был конвойный, партизан.

«Арестованные», — подумал Алешка.

За столом, как судьи, сидели: отец, сам Отесов, адъютант его. Остальных Алешка не знал. Человек семь сидело за столом.

— Как мне было приказано Масловым, — говорил конвойный, — так я их и доставил. Вот и протокол пожалте, — положил он на стол лист бумаги.

Отесов принял со стола листок, передал адъютанту:

— Читай, Ломов.

Ломов по привычке, наверно, откашлялся и читать начал чуть нараспев:

— Точно малые дети, — пожаловался старик заложник, — в жмурки нас заставляют играть…

— Грозили еще стрелять, ежели сымем по пути повязки, — говорил другой.

— А пошто же вы мимо деревни задами проходили? — сказал конвойный. — Нам без подозрения нельзя тоже…

— Ну, ладно, товарищи, — перебил их Отесов, — снимите-ка повязки.

Заложники сдернули полотенца. Поперек лиц их образовались красные полосы.

— Ежели бы мы шпионы, разве б компанией… — обидчиво говорил старик заложник.

Остальные осматривались кругом.

— День-от светёл, — сказал один тихо.

Конвойный ближе подошел к столу.

— А мне, товарищ Отесов, расписку дай, — сказал он, — Маслов-то, он крутой ведь. С голыми руками опасаюсь обратно.

Адъютант торопливо зачиркал по бумаге. Заложник-старик, потирая ладонью лицо, тоже подался ближе к столу.

— Мы ведь, товарищ, не только что ради спасенья шкуры, — сказал он, — мы полномочены обществом насчет жизни толковать с вами… Как, стало быть, от нас несовершеннолетних требуют в белу гвардию…

Отесов, наклонясь к Алешкиному отцу, пошептался и сказал старику:

— Понятно, дед. Насчет жизни потом потолкуем. Тут еще кроме вас приехали. Так что зараз со всеми тогда.

— Вот готова расписка, — подсунул адъютант бумажку Отесову.

Отесов вывел свою фамилию на бумажке и отдал конвойному. Тот долго смотрел на нее.

— Не мешало б печать пришлепнуть, — уставился потом на Отесова.

— Будет тебе нудить-то! — крикнул на него Отесов, — Ступай, определи товарищей на харчи… к Ведерникову, что ли.

Заложники гуськом пошли за конвойным из комнаты. Алешка приподнялся с постели.

— Мы ведь тоже задами объезжали попутные села, — сказал он, — и нас ведь могли зацапать свои же.

— А, наследник проснулся, — приветно улыбнулся Алешке Отесов. — Хорошо ли спалось на новом месте?

— Мы привычны, — гордо сказал Алешка, — позавчера в Ардашах спал, вчера в тайге, а позапозавчера еще в городе был…

— Ну, ступай умойся, — сказал отец Алешке и сам повернулся к одному из незнакомых Алешке партизан: — Как же это, товарищ Гончаров, ухнинцы не знали о заложниках?

— Стало быть, нет, — ответил Гончаров. — Сюда ехал я через Пикали. Ну, не успели предупредить.

— А может, еще где задержали заложников наши же? Может, не пропустили?

— Не должно быть, — покачал Гончаров головой.

Отесов чуть приподнял руку, остановил разговор.

— Докладывай давай, — сказал он Гончарову.

Гончаров был собой лет сорока на вид. На лице уже наметились морщины. Сидел он чуть сгорбатясь, уставившись на стол глазами.

— Докладывать-то чего тут, — сказал он. — По-моему, дело там на мази.

И сам повел пальцем по столу. Тут только Алешка заметил на столе карту. Лежала она развернуто, как разноцветная скатерть.

— Объездили мы вот, — показал Гончаров по карте, — Касьяновскую волость, Тарбеевскую, Бургасовскую, Ардашевскую…

— И в Ардашах были? — перебил Алешка.

Гончаров, точно не расслышав Алешку, продолжал дальше:

— По всем этим волостям на нашу сторону работают тайные революционные штабы. Мнение всех штабов такое, что надо пользоваться горячим временем перед мобилизацией молодых. Призыв уже беляки объявили.

— А не вы ли в Ардашах-то метрики пожгли? — спросил Алешка.

Гончаров удивленно уставился на Алешку:

— А ты откуда, пистолет, знаешь? Что ты — оттуда?

— Это сынок мой, — ответил за сына Бударин, — в гости вот он пожаловал. Через Ардаши как раз ехал.

— Нет, я не в гости, — сказал Алешка, — я насовсем приехал. Партизанить буду вместе с вами.

— Ишь герой какой, — сразу поласковел Гончаров к Алешке и по-деловому продолжал доклад свой дальше: — В Ардашах сам я не был. Хлызов мне говорил, что действительно разгромил там волостную канцелярию. Конечно, с согласья ардашевского штаба…

Алешка вспешку оделся и подошел к столу. Стал рядом с отцом.

— Где мы на карте находимся? — спросил тихо у отца.

Отец показал на красную точку. Точек на карте было как звезд на небе. Вокруг Мало-Песчанки все точки были красные — означали они восставшие села.

— Главная надёжа, понятно, на фронтовиков, — говорил Гончаров, — они опора. Тайные штабы почти все из фронтовиков. — Гончаров оглядел всех, остановился глазами на главнокомандующем. — Обсуждали мы там во всех тайных штабах и считаем: теперь самый подходящий момент перекинуть фронт туда, в Заардашье, к Туминску. Потому момент горячий с призывом.

Отесов перебил.

— Не под силу нам будет Туминск-то, — сказал он. — Считай: егеря там, инструкторская школа, топографическая…

— Считать оно и с другого боку можно, — как бы шутя сказал один из штабистов, — рабочие спичечной фабрики — раз, запасники в полках — два, железнодорожники — три…

— Кто это? — на ухо спросил Алешка у отца.

— Из Питера, рабочий, — шепотом ответил Михаил Бударин, — мастерской заведует у нас, Степанов по фамилии.

Питерского рабочего перебил сутулый, широкоплечий мужик. По примеру других штабистов он тоже уставился на карту.

— По-моему, так нечего замахиваться на Туминск. Да и нечего рыпаться, — глянул сутулый на Отесова. — Пущай в Заардашье сами подымают восстанье, как мы.

Степанов засмеялся.

— Не городи ерунду, — сказал он сутулому, — эх Филя, Филя, да ты просто Филя.

— Сам ты простофиля, — вскипел сутулый, — твоими пиками, что ль, Туминск брать!..

Отесов остановил сутулого.

— Ты, Филя, помолчи-ка лучше — сказал он. — Давайте, товарищи, Бударина послушаем.

— Давай говори, Миша, — будто обрадовался питерский.

Все уселись поудобнее, готовясь слушать Бударина.

— Думаю, кроме Фили, никто не станет оспаривать, что время перекинуться в Заардашье. Всё ближе к Туминску, — начал Михаил Бударин. — И не только по стратегическим соображениям, нам туда из-за хлеба тоже надо.

— Да, там хлебами богаты, — сказал Гончаров, — ржаную на самогон истребляют, окаянные.

— А новоселы тут впроголодь живут, — сказал Бударин и повернулся к Ломову: — А ну, адъютант, найди приговор тот… пренского общества.

Ломов порылся в столе, достал папку. Из папки вытащил исписанный лист.

— Ну-ка прочитай вот, — сказал Бударин.

Ломов откашлялся.

— Мы, крестьяне пренского общества, заявляем главному штабу, — начал он читать, — просим разрешить нам покупать у старожилых сёл хлеба и скота, так как мы, крестьяне, проживаем два года без посева вследствие смутного времени и тем более нам приходится за немалую сумму все покупать. Но у нас от временного правительства не берут деньги, просют старые деньги, но у нас нежели старых, но и новых нет. Затем просим вас, товарища Отесова, не найдете ли возможности разрешить покупать что-либо за деньги временного правительства и нельзя ли нам по установленной цене купить хлеба или что-либо другое. А в случае не будет вашего разрешения, то мы не знаем что и делать.

Мы проживать так не можем и даже две бумаги усылали в деревню Харачи вследствие наших немочных дел. Но никакого ответу не получали. Но в настоящее время и с вами приходится поиметь дела по великой нашей нужде. Затем повторяем свои вопросы: если можно будет, разрешите по постановленной цене покупать хлеба или скота. Ради нашей бедности просим — разрешите. А в случае нашей несправедливости о нашей бедности, то просим проверить нашу оседлость. Но у нас такая оседлость, что у каждого домохозяина недельного запасу нету. Даже завсегда можете проверить наш участок. Но если не будет вами разрешения о таковых вопросах, то нам хоть помирай с голоду.

— Тут много подписей, — закончил чтение Ломов.

— Это-то известно, как таежные живут, — перебил Филя, — но это штабу не касается… Это дело гражданской власти. На то и Совет выбирали. А наше дело по военной части.

— Ты обожди, Филя, — опять остановил его Отесов.

— Ни военная, ни гражданская власть ничего тебе не сделают, если мы в тайге сидеть будем, — сказал Михаил Бударин. — Непременно надо перекинуться в хлебородные районы.

Михаил Бударин чуть повернулся к Отесову и продолжал:

— Окончательное решенье, думаю, примем мы после разговоров со всеми заложниками. Принюхаемся к ним, узнаем, чем народ дышит. А по плану, я думаю, теперь надо заложников вооружить, хотя бы пиками, и рассортировать по нашим частям. И все силы двинуть на Ардаши.

— Это правильно выйдет, — сказал питерский, — пик у нас теперь на всех хватит.

В дверь просунулась тетка Анна.

— Завтракать-то будете вы, заседатели? — сказала она.

Отесов поднялся на ноги.

— На Ардаши одобряю, — сказал он. — В смысле оружия у милиции, может, по пути еще поживимся. С заложниками тоже одобряю… Ну, айдате завтракать! — кончил Отесов и зашагал сам в другую комнату.

Штабисты тоже поднялись.

В дверях Бударин задержал Гончарова.

— Слушай, Андрей, а сами заложники знают, что их сюда направили тайные революционные штабы? — спросил он.

Гончаров на момент призадумался.

— Которые знают, которые нет, — ответил он. — Мы так инструктировали, чтобы лучше не знали. Но в некоторых селах ревштабы почти открыто работают.

— Вот это зря, — сказал Бударин, — нельзя еще открыто. Ну ладно, с тобой еще потолкуем потом об этом.

Гончаров кивнул головой.

— Ты понимаешь, Алексей, — повернулся Бударин к сыну, — что здесь штаб. Все, что видишь-слышишь, — тайна…

Алешка, подражая Гончарову, кивнул головой.

Опять в дверь просунулась тетка Анна.

— Гостя вы тут заморите голодом, — показала она на Алешку, — заседатели тоже…

За столом Алешка примостился между Отесовым и отцом.

Товарищ Ломов заговорил об устройстве парада вооруженных сил.

— Надо нам силу показать заложникам.

Бударин засмеялся:

— Пушку-«антипку», что ли, повезем на передке?

— Зачем пушку? — обиделся адъютант. — Демонстрацию настоящую покажем. Дай-ка, Анна, ложку.

Адъютант принял ложку и начал уплетать похлебку.

Подсела к столу и тетка Анна.

— Никак я не разберусь, — сказала она, — что это за заложники… Депутаты какие, что ли, от сел?

— Объясни ей, Алешка, — сказал Отесов.

Не успел Алешка рта раскрыть, тетка Анна перебила его:

— А ты кушай, ишь какой худущий…

Потом глянула на Бударина.

— В рост, видать, еда-то идет парню, — сказала она озабоченно.

Поутру ардашевские заложники первым делом решили пойти в штаб. Ивана Николаевича намеренно не разбудили земляки.

— Пускай отдыхает, — сказал Бастрыков, — одни пойдем.

— Без него, понятно, свободнее, — сказал Трофим.

Мельник Перов проводил гостей за ворота.

— Валите прямо тут по улице, — сказал он, — там направо и будет штаб… в крестовике.

Заложники торопливо пошагали по дороге.

— Да там у штаба-то часовой! — крикнул им вдогон Перов.

Улица еще пустовала. Кое-где только показывались хозяйки с подойниками. Видать, стадо недавно ушло на выгон.

Бастрыков шел, чуть опережая земляков, и оглядывал по сторонам дома мало-песчанковцев.

— Сплошь, видать, новоселы. Еще не обстроились как след, — говорил он.

— Года за два тут до германской понаехали они, — сказал Трофим.

Близясь к штабу, Трофим вспомнил:

— Наш-то пострел, попутчик Олешка… знать, разыскал родителя, коли не пришел к нам…

— Какой там родитель! — махнул рукой Петряков. — Взбрело на ум парню — и возмечтал…

— Ноне все может быть, — сказал Бастрыков, — человека отпоют, панихиду отслужат по нем, а он жив-здоровехонек.

— Малыши, они не врут, — сказал и Карпей, — я думаю, не иначе, как самого Отесова сын парень-то.

— Да, видать, не простой, — согласился и Бастрыков.

Дошли ардашевцы до штаба безо всяких расспросов. С разгону сунулись было на крыльцо крестовика, но часовой загородил им дорогу.

— Приему нет, — сказал он, — экстренно заседают.

— Вот те на! — попятился Трофим.

Иван Бастрыков вплотную подошел к часовому.

— У меня пропуск, — сказал он твердо.

Земляки недоуменно уставились на Бастрыкова. Иван Бастрыков осторожно вытянул из-за голенища пакет. Пакет был прошит нитками, и концы ниток припечатаны сургучными расплющинами.

— Отесову, лично в руки, — сказал Бастрыков.

Часовой долго рассматривал пакет.

— Все равно не пропущу, — сказал потом, — после отдашь. А сейчас просто никого нельзя пускать… Сам понимаешь: экстренно заседают. — Часовой сощурясь глянул на солнышко.

— Небось уж скоро и кончат… Обождите вон. Посидите на бревнах, что ли.

— Можно обождать, — согласился Бастрыков и зашагал к забору.

Молча пошли за ним и остальные заложники.

Сидели на бревнах продолжительно, потом Маврин сказал, как жалобу на Бастрыкова:

— Ноне ведь не знаешь, где и за сколько продадут тебя.

Бастрыков круто повернулся к Трофиму:

— Ты это об чем, дядя Трофим?

Трофим молчал.

— Известно об чем, — как бы за него сказал Карпей, — пакет-то через наши головы передаешь.

Иван Бастрыков неловко заерзал на бревнах.

— Будет вам, — сказал он виновато, — я столько же знаю, об чем в пакете написано, сколько и вы. А раз велено по секрету — сами понимаете.

— Может, там смерть тебе прописана, — строго сказал Карпей, — а ты привез.

— Двум смертям не бывать, — сказал Бастрыков, — ежели у капитана смерть, так тут небось живота.

— От кого пакет-то? — спросил Петряков.

Прикинулся Бастрыков глухим — не расслышал будто земляка — и заговорил о другом:

— Люди под пар пашут, а мы вот околачиваемся.

Земляки не поддержали разговора.

— Дядя Трофим! Ардашевцы! — вдруг окликнул их кто-то. Из окна штаба высунулся Алешка-попутчик. — Что? Не узнали? — спрашивал он.

Заложники разом поднялись с бревен, зашагали к окну.

— Давайте заходите в штаб, — зазывал Алешка.

— Ай нашел папашу-то? — на ходу спросил Трофим.

— Нашел, нашел, — радостно отвечал Алешка, — давай заходи, увидите.

Подошел к окну и часовой.

— Пропускать, что ль, этих-то? — крикнул он в окно.

Поверх Алешкиной головы показалась голова Ломова.

— Заходите, товарищи! — сказал он.

Ардашевцы затопали по лесенке крыльца, заторопились в штаб.

Штабисты еще не кончили завтракать.

Алешка юркнул под стол и вылез встречь ардашевцам. Подошел к ним, вытянув руку:

— Здорово, дядя Трофим. Здорово, дядя Карпей…

— Тятя, вот наши ардашевские… Где Лена, оттуда они.

И со всеми за руку поздоровался. Потом повернулся к столу.

Иван Бастрыков оглядывал штабистов, стараясь угадать самого Отесова. Потихоньку вытащил он пакет из-за голенища.

— Вот вы не верили насчет отца-то, — говорил Алешка ардашевцам, — а ведь правда-то моя вышла.

— Да-а, — протянул Трофим, — по совести сказать, не верили. Очень уж оно так…

Бастрыков подошел к Алешке, тихо спросил:

— Который папаша-то?

Алешка потянул Бастрыкова за рукав.

— Тять, этот моего помощника, Миньки, отец… Иван Бастрыков…

Иван Бастрыков заговорил робко:

— К тому я… у меня пакет до вас секретный. — Он сунул Бударину пакет и отошел назад.

Бударин посмотрел на пакет и передал соседу:

— Тебе, товарищ Отесов.

Бастрыков всполошился:

— Стало быть, не вы главнокомандующий?

Засуетились и другие ардашевцы: глядели то на Бударина, то на Отесова, то на Алешку.

— Это они тебя, тятя, за Отесова поняли сразу, — сказал Алешка. — Без обману я их обманул.

Иван Бастрыков, правда, сразу усомнился, что отец Алешки Отесов. Слыхал он про Отесова, что из мужиков тот, а Алешкин отец мало походил на деревенского.

«Скорей из фабричных», — думал Бастрыков, глядя на Бударина.

К шахтерам и фабричным Бастрыков относился уважительнее, чем к деревенским. Крепче казались они характером и решительнее.

Пока Отесов читал письмо, ардашевцы сидели как немые. Будто дожидались они решения своей судьбы.

Прочитав письмо, Отесов отдал его обратно Бударину:

— Это как раз по твоей части.

Стал читать письмо Бударин.

Алешка уселся рядом с отцом. Уставился и он глазами в исписанный лист. На самом верху была надпись: «Читай про себя».

Дальше шло такое письмо:

Алешка прочитал письмо раньше отца.

— Вон ведь чего! — протянул он удивленно.

Бударин повернул голову и строго глянул на сына.

— Ты что же это? — спросил он. — Письмо читаешь?

— Уже все прочитал, — со смехом ответил Алешка.

— А кто тебе разрешил? — всерьез накинулся на него Бударин. — Какой контролер тут завелся.

Алешка не понимал вины.

— А чего же ты, когда в Совете был, все мне разрешал? Небось губернские бумаги давал читать сам…

— Вот я тебя запру в каталажку, будешь знать у меня, — ругал отец.

— Ну ошибся парень, не беда, — сказал Отесов. — Он это невзначай заехал глазами.

Михаил Бударин дочитал до конца письмо и, сложив его, спрятал в полевую сумку.

— Ну как вы, товарищи, приехали? — спросил потом ардашевцев.

— А разве ж Олешка не говорил вам? — приподнялся с лавки Трофим. — Как мы заложники по жребию…

Поднялся с лавки и Карпей.

— Решайте нашу судьбу, — наклонил он покорно голову, — под расстрел, сами знаете, кому хочется.

Бударин на ухо спросил сына:

— Который Морозов?

Алешка точно спохватился:

— А Морозов-то уж не сбежал ли обратно? Где он?

— Отдыхает, — ответил Карпей. — У мельника он. Заморился, видать, с дороги-то…

— Что он, спать сюда приехал? — спросил Отесов.

Бастрыков пересел поближе к столу, заговорил:

— Признаться, мы его по сговору не разбудили, — сказал он про Морозова, — он ведь…

Бастрыков осекся.

— Что он, из буржуев, что ль? — допрашивал Отесов.

Ардашевцы глянули друг на друга.

— Чего уж говорить-то, — с хитрецой сказал Карпей, — у вас без нас все известно. Понятно, он, Морозов, нам не чета. Магазин свой имел в селе… Первый богатей.

Отесов выбрался из-за стола, подошел к ардашевцам.

— Вы там к городу ближе живете, — сказал он, — нет ли у кого маньчжурского табаку?

Карпей и Маврин разом сунули Отесову кисеты. Закурил Отесов и, придвинув к себе скамейку, сел посреди комнаты.

— Ну, товарищи, давайте об вас теперь потолкуем, — сказал он.

При этом поправил портупею, потрогал револьвер.

Михаил Бударин сел на другой конец скамейки.

— Если уж вы, товарищи, сами приехали сюда, так мы вас примем, — сказал Отесов.

— Мы от расстрела это сюда… — начал было Карпей.

— У нас уставы простые: лупи белую гвардию, защищай свои права, — говорил Отесов, — боевой пункт словесности строгий. Пункт седьмой вот: за побег от товарищей под огнем неприятеля виновные подвергаются немедленному расстрелу товарищами на месте преступления… Вот вам вся словесность. Отесов встал со скамейки.

— Ну, вы беседуйте, — сказал он, — а я пойду оружье принимать.

За Отесовым ушли адъютант и другие штабисты. Только Бударин с Алешкой остались.

— Присягу принимать или запросто запишете? — спросил Бастрыков.

— Какая там присяга! — сказал Бударин. — Лупи белую гвардию — и вся присяга… Вы как с оружием-то — обращались?

— Насчет этого чего уж спрашивать-то, — оглядел земляков Маврин. — Правда, я-то с японской не брал в руки оружия, а эти-то все на германской побывали.

Тут постучали в окно.

— Товарищ Бударин, там ждут заложники. Все в сборе.

— Сейчас, — ответил Бударин.

— А как же насчет Морозова-то? — спросил Маврин. — Ежели уж ему оружье не доверите, так обратно хоть не пущайте в Ардаши. Он ведь зловредный — донесет на нас милиции.

— Мы его под арест, — сказал Бударин.

По заведенному издавна троицу праздновали в Ардашах три дня.

На первый и второй день хватило запасов к праздничному столу у всех.

Третий день застольно праздновали только богатеи, а простые крестьяне угощали друг друга разными слухами, разговорами.

Было о чем толковать, судачить ардашевцам. Толковали много про старшину. Будто сам он надоумил отесовцев разгромить волостную канцелярию.

— Деньги-то он себе сграбастал, — говорили со злобой мужики, — а потом взял да и зазвал к пустому сундуку отесовцев.

— Вали теперь, проверь кассу, когда все документы сожжены.

Припоминали и старое: про то, как братья Хоромных и Морозовы карманы набивали доходами от потребиловки.

— Они сроду на казенных выезжали.

Об Иване Морозове пошел слух, будто отбился он от заложников, будто мазаловский мельник Епифан самолично видел его в Ешиме на первый день троицы. У начальника милиции видел.

— А те-то, дураки, стало быть, одни поехали в Колыон. Небось уж и постреляли их, — говорили ардашевцы.

Толком никто ничего не знал, все «пользовались слухами».

Из окружных сёл каждый день в Ардаши наезжали мужики.

— Власть-то у вас белая иль красная? — спрашивали приезжие.

— Слава-то идет про ваше село: отреклися будто от белых…

Разъезжали по округу и сами ардашевцы. И каждый раз привозили в село новости:

— В Касьянах мужики всю милицию обезоружили.

— А в Бургасах наотрез отказались отдавать сыновей на службу в белу гвардию.

И похоже было на то: кругом Ардашей повсюду свобода, мужики податей не платят, милиции не признают, а в Ардашах все еще «режим».

— Холуи, что ли, мы у белых? — попрекали друг друга ардашевцы.

Совсем от работы отбились мужики.

После троицы надо бы на пашни выезжать. Время было горячее для мужика: вспашка под пар и полотьба, но о работе мало кто думал.

С выпиской новобранцев дело совсем приостановилось. Старшина и писарь носа не показывали на мир. И новобранцы, видать, не собирались к явке.

Бывало, в те годы еще задолго до призыва начнут новобранцы гулянку. Такую гулянку, что вся улица гремит. Запрягут тройку ретивых и давай раскатывать по селу. Скачут пристяжные, закусив удила, мчится коренник, храпя ноздрями, и ловко перебирает гармонист на двухрядке лады. Разом подхватывали новобранцы частуху:

А в это лето новобранцев и не увидишь компанией на улице. Разве сойдутся когда у Андрюхи Бастрыкова.

Про Андрюху Бастрыкова особый рассказ.

После троицы, как отпускного очень почетного, проводили его девки и ребята за село.

— Дело казенное, — говорил Андрюха, — надо к сроку поспеть.

Как настоящий отпускной, был он в полном солдатском обмундировании: английский френч, брюки-галифе и тяжелые ботинки с обмотками. На каждой пуговке вместо российского орла выбит оскаливший зубы лев — английский герб.

За селом Андрюха со всеми расцеловался.

— Может, в последний разочек видаю…

И пошел по тракту, помахивая фуражкой.

Так будто и ушел он в город. А вечером новобранцы увидали его дома во дворе. Поил Андрюха коней у колодца. Гурьбой повалили новобранцы во двор Бастрыкова.

— Что, Андрюха, не по чистой ли тебя отпустили?

— А полк наш караульный. Так что торопиться нечего, — нашел Андрюха причину. — Пока без меня обойдутся там, а как приеду — все наверстаю.

Новобранцы хитро посмеивались над Андрюхой.

— Мы, Андрюха, тоже в твой полк собираемся, — говорили они.

— Называется-то он как? — спрашивал смеясь Лахинов.

— Караульный, — отвечал без смеха Андрей.

Ребята хохотали.

— А я слышал, Андрюха, — говорил Авдеев, — пишется твой полк: «напашенский».

Всерьез отвечал Андрюха:

— Как пишется, так и называется: караульный.

— А не березниковский? — потешались ребята.

Тут захохотал и сам Андрюха.

— Одним словом, набегахинский, — сказал он.

— А милиции не опасаешься? — спросил Лахинов.

— В случае чего, так к Отесову подамся, — подмигнул Андрюха.

После убийства милиционера Минька Бастрыков спешным порядком созвал всю команду на площадь.

— Не сегодня завтра должен прибыть Отесов-сын, — сказал он ребятам, — давайте подготавливаться… Раз по приговору наши причислились к отесовцам, то уж крышка теперь белым… Кто бы ни приезжал из беляков, будем всех убивать, как милицейского…

Весь день ребята по указу Миньки вытесывали ружья. Вытесывали из березовых досок. Стволы красили черной краской.

На другой день в предобеденное время опять сошлись ребята на площадь. Пришли все с ружьями. Буржуев никто не оповещал, но вышли и они на площадь. Только главари буржуев Федька Морозов и попович не явились.

Стал обучать Минька ребят приемам с винтовкой. Сначала все сам проделывал.

— На пле-чо! — командовал он себе и по разделеньям подымал винтовку.

А потом уже зычно, размахивая рукой, подавал команду ребятам:

— Команда, на пле-чо-о!

Буржуи со стороны высмеивали ребят в строю:

— Петруху вон судорогами сводит…

— У Каштанова-то не ружье, а коромысло.

Минька все терпел, не обращая внимания на буржуев.

— К но-ге! — командовал он.

Ребята по команде опускали винтовки с плеча к ноге.

— Теперь самое трудное, — сказал Минька, — это для развития ловкости… Команда такая: два шага вперед — коли, назад — прикладом бей, от кавалерии защищайсь.

Минька сам недавно научился у Андрюхи этим приемам. Топая ногами, шагал он вперед и колол, потом круто оборачивался и бил прикладом в воздух и тут же выкидывал вверх винтовку, будто защищая голову от сабельного удара.

— Ты, каплоухий, на манер мельницы это, — посмеивались буржуи.

Минька сорвался с места, кинулся на них.

— Буржуев коли! — скомандовал он на бегу.

Буржуи бросились врассыпную.

В это время со стороны города показался солдат на ве́ршне. Скакал он прямо по дороге, к площади. Конь его, плотно прижав уши, хлестко закидывал вперед ноги, и солдат бултыхался в седле как мешок. Гимнастерка его вздувалась сзади пузырем.

— Партизан или как? — спрашивали ребята Миньку.

— Неизвестно, — отвечал Минька.

Солдат доскакал до площади, вздернул коня. Тут только увидал Минька: на плечах у солдата погоны.

— Разбегайся! — крикнул Минька ребятам. — Это бела гвардия.

Солдат пришпорил коня и направил вдогон ребятам.

— Отесовцы проклятые! Разбойники! — хлестал он нагайкой направо и налево.

Разогнав ребят, солдат ускакал в конец села.

А Минька задами, через огороды, помчался домой. Влетел в избу запыхавшись.

— Мамка, Андрюха где? Каратели!

Тетка Васса плакала под божничкой.

— Убег, — сказала она тихо.

Минька кинулся к дяде. Махнул прямо через забор и в окно крикнул:

— Дядя Елисей, каратели!

— Убег, — ответила супруга Елисея.

Тогда побежал он к морозовскому крестовику. Прямо с улицы закарабкался в окно горенки Елены Михайловны, сестры Алешки.

— Алёна Михайловна! — кричал он. — Алёна Михайловна!

В горенке было пусто. На Минькин крик из другой комнаты вышла Федотьевна.

— Чего тебе? — буркнула она.

— Где Алёна Михайловна?

— Только что ушла с брательником твоим, — буркнула Морозиха. — Сватаете, что ли, ее за Андрюху?

— Сватаем, сватаем, — успокоенно сказал Минька.

Спрыгнул он наземь и прямо наткнулся на Федьку Морозова.

— Ты чего по чужим окнам лазаешь? — строго опрашивал тот Миньку как хозяин.

С разгону, себя не помня, налетел на него Минька, сбил с ног. Обеими руками начал дубасить по спине, по бокам, по животу. Разорался Федька, точно нож в него всадили.

Наколошматив Федьку как надо, Минька побежал домой.

В село уже въезжали каратели. Ехали они на крестьянских подводах и подняли такую пыль, что и не разглядеть их.

Солдаты соскакивали с телег и по два, по три человека забегали в дома.

Рядовые занимали избы подряд, унтера заворачивали к пятистенкам, офицеры подъезжали к крестовикам. Все были в походном снаряжении. У каждого, кроме винтовки, было навешано к поясу по нескольку гранат. В обмундировании каратели были все в английском.

Сам начальник карательного отряда, капитан Лужкин, заехал со штабом к Морозову.

Супруга Морозова, Федотьевна, встретила их хлебом-солью.

— Милости просим! — низко кланялась она господам офицерам.

Господа офицеры повалили в крестовик.

Капитан Лужкин тотчас приказал адъютанту вызвать всех именитых крестьян села Ардашей.

— Поля, Марья, Лукерья, — окликала Федотьевна дочерей своих и стряпуху, — собирайте скорее на стол.

Сама Федотьевна, как хозяйка, крутилась около гостей.

— А хозяин-то наш, Иван Николаевич, в городе, что ли, остался? — осмелилась она спросить самого капитана.

— Может, в городе, может, в Ешиме, — сказал капитан, — знать тебе незачем, хозяюшка.

Хозяюшка прикусила язык. Пока дочери Морозова и стряпуха собирали кушанье на стол, один по одному собрались именитые. Всех их капитан усадил за стол.

Справа от себя усадил старшину Хоромных, с левой стороны от капитана примостились братья Морозовы — бородачи все. На самом конце скамейки уселся церковный староста.

— Ну, все собрались? — спросил капитан.

Именитые встали, поклонились.

Разговор с именитыми повел капитан как равный с равными.

— Вы, здравомыслящие, — сразу по-деловому обратился он к ним, — должны наши сведения дополнить.

Именитые опять встали, почтительно поклонились капитану.

— Сядьте, — сказал капитан, — закон требует порядка…

Один из офицеров вышел из-за стола, направился в другую комнату.

— Прошу по одному на допрос, — приказал он.

Старшина поднялся с места, зашагал за офицером на исповедь…

Через часок-другой каратели, кто по одному, кто по два, как арестованных приводили на площадь мужиков-хозяев. Видать, особого страха еще не было у мужиков. Иные даже вступали в пререканья с карателями.

На площади унтера выстроили всех ардашевцев в шеренгу. Выстраивали и командой, и пинками. Старики совсем не понимали команды и по-медвежьи топтались на местах.

— Встать по правилам! — орали унтера.

В окружении своих приспешников вышел к народу сам капитан Лужкин. Золоченые погоны его сияли на солнышке. Был собою он высок и усат.

— Здорово, большевики! — поздоровался он с ардашевцами.

Ардашевцы стояли замерев на месте.

— Десятых, — сказал капитан приспешникам и сам зашагал к потребиловке.

Там у крыльца были приготовлены стулья.

Унтера отсчитали каждого десятого. Выбили из строя шестнадцать человек и выстроили их отдельно, в сторонке от всех. Потом отсчитали десятка два рядовых и тоже выстроили.

Капитан Лужкин встал с места, подошел к ардашевцам ближе. В руках у него был приговорный лист ардашевского общества.

— У нас нет времени разбираться, — сказал он, — кто под приговором расписывался, кто крестики ставил… Всех вас уничтожить мне жалко…

Капитан круто взмахнул рукой своим солдатам:

— Взвод, по бунтарям пли!

Грохнул залп. Шестнадцать человек повалились в разные стороны.

— Остальным по тридцать шомполов! — приказал капитан.

Каратели двинулись на мужиков. Вдвоем хватали каждого мужика. Один держал, другой замахивался шомполом.

Никакой пощады не было и старикам. Деда Арсеня каратели приволокли к амбару. Старик, насколько хватало сил, отбивался.

— Ложись, батя, — поддавал коленком один каратель.

— Сыночки-внуки, опомнитесь, — вразумлял их дед Арсень. — На кого вы руки подымаете! Опомнитесь!

— Ложись, говорят тебе! — командовал другой солдат. — А то пулю слопаешь.

Повалили старика на землю. Один держал ему руки, другой порол и отсчитывал удары:

— Раз!

— Два!

— Три!

По всей площади стояли свист шомполов, стоны и крики ардашевцев.

Хотел было капитан Лужкин внести кое-какой порядок, то есть чтобы разом взлетали шомпола, по команде, но здорово пекло солнце, одолевала зевота.

— Распорядитесь, поручик, — обратился он к соседу, зевая, — поджечь дома сбежавших… По списку там… И заложников.

Потом кивнул головой на ардашевцев:

— Прекратить!

— Довольно! — понеслось по площади.

— Довольно!

Капитан Лужкин редко отходил от заведенного порядка. Как только прекратили порку, велел он опять выстроить всех ардашевцев.

— С легким паром, мужики…

Солдаты угодливо захохотали начальнику. Улыбнулся и сам капитан.

— Что ж вы молчите? — спросил он. — Может, мало? С легким паром.

— Спасибо, — точно вздохнул мир.

Рядовые хохотали дружно. Унтера сохраняли строгость.

— Отрекаетесь от приговора? — зычно спросил капитан.

— Отрекаемся, — ответили ардашевцы.

Тут на пензенском краю, потом на курском показался дым. Дым был густой, соломенный.

— Пожар! — крикнул кто-то.

Ардашевцы кинулись было врассыпную.

— Ни с места! — крикнул капитан и выстрелил вверх. — Свои дома отстаивайте, а подожженные запрещаю тушить.

Расправившись с ардашевскими крестьянами, отряд капитана Лужкина двинулся дальше в тайгу, к Мало-Песчанке, громить Отесова.

Всего подожгли домов пятнадцать. Подожгли они дома заложников: Бастрыкова Ивана, Маврина Трофима и Петрякова Семена. Подожгли дома всех фронтовиков и новобранцев, которые сбежали из села.

Погода стояла жаркая, уже с неделю не было дождей, и дома горели, как облитые керосином. Стояли подожженные дома в разных краях, и казалось — пожаром охвачено было все село.

Тушить пожар ардашевцы не смели, отстаивали, помня наказ капитана, только соседние строения. На соломенные крыши надворных построек расстилали они мокрые полога, обливали водой стены.

Трофимова изба горела сиротливо, к ней не собрались даже поглазеть соседи. Таков уж обиход с беднотой и в несчастье.

Супруга Трофима выкидала в окно пожитки и начала сваливать плетень, чтобы огонь по нему не перешел к загону для коровы.

Дома братьев Бастрыковых были рядом. Горели они как на спор: то Иванов дом запылает, то наперебой ему еще сильнее охватится огнем Елисеев дом.

Хозяйки Бастрыковых знать не знали наказа карателей. Елисеиха первым делом выгнала со двора домашнюю птицу и начала пудовкой таскать из сусеков амбара зерно.

Иванова супруга, тетка Васса, прежде чем к делу приступить, набегалась за телкой. Телка никак не хотела идти со двора. Задрав хвост, кружила она около колодца.

Наследный сын Ивана Бастрыкова, Минька, орудовал в избе. Выбрасывал он за окно все, что подвертывалось под руки: одежу, подушки, чашки, поварешки. Ребята-ровесники помогали ему — то, что Минька выбрасывал, оттаскивали подальше от избы.

Огонь уже от сенок перешел на крышу. С треском горел сухой тес.

— Давай вылезай! — кричали ребята Миньке.

— Лови самовар! — выкидывал Минька. — Хватай чугунок!

Капельками скатывался по его лицу пот, волосы были взъерошены.

— Вылезай, тебе говорят, — строго крикнул Санька Долотов, — вишь, пламя охватывает.

Минька вышвыривал теперь в окно иконы. Нерукотворный образ спасителя так швырнул, что разлетелся он вдребезги. Потом кидал: божью матерь, заступницу усердную, Николая-чудотворца, Пантелеймона-целителя.

Тут подбежали к окну старухи-соседки.

— Ты что это, окаянный, делаешь? Может, они избу охраняют от огня, а ты выкидываешь! — кричали они на Миньку.

Минька спрыгнул с подоконника наземь, смахнул со лба пот.

— Вот взопрел-то, — сказал он, оглядывая ребят и старух.

— Ах ты мошенник! Что тебе икона — ухват или кочерга? — ругались старухи.

Потоптался Минька, туда-сюда глянул и вдруг сорвался с места.

— Давай, ребята, кидай иконы обратно в избу, — скомандовал он, — пущай охраняют.

Ребята хватали иконы и, нацелившись, швыряли в окно.

Из окна уже полыхало пламя.

Тут подкатили на паре сошинские пожарные. Эти были мужики расторопные.

— А где колодец? — зычно кричал один с телеги. — Давай тащи насос к колодцу!

Ардашевские мужики топтались на месте. Шагнет один на помощь пожарным, другой его за полу оттаскивает. Потом сам не выдержит — схватит ведро, а его третий назад тянет.

— Отвечать вместях доведется. Стой! Круговая порука.

Минька смотрел-смотрел на мужиков, потом крикнул своей команде:

— Давай, ребята, к насосу! У нас своя порука!

Ребята облепили со всех сторон пожарную машину и поволокли к колодцу.

Тут разом сорвались с мест и мужики.

— Что же это?.. Хуже того не будет.

— Давай уж… Все — так все!

Разом кинулись мужики к пожарной машине, принялись качать.

На пожар прибывали чужедеревенские кому с чем полагалось: кто с багром, кто с топором, кто с ведрами. Диву давались чужедеревенские непонятному пожару: в такую тишь село горело в разных местах.

— Вроде нароком подожжены…

В войну с огнем чужедеревенские вступали с места в карьер. За ними уже впрягались в дело и сами ардашевцы.

К паужину с пожаром покончили. Из всех колодцев вычерпали воду, но все равно десять домов выгорело дотла, а остальные пять стояли черными скелетами.

У братьев Бастрыковых от пожара уцелела только баня в огороде. В этой бане и поселились супруги Ивана и Елисея Бастрыковых с детьми.

Из мужиков самым старшим остался теперь на две семьи Минька.

Заботливо осмотрел Минька новое жилье.

— Тесновато будет, — сказал он хозяйственно.

В первый же день переезда Минька со своей командой оборудовал около бани два шалаша: один для матери, другой для племяшей. Сам он, как хозяин, ночевал в предбаннике.

Дня через два после воскресного праздника утречком прибежал к новому жилью Бастрыковых паромщик Махонька.

Поздоровался он с Минькой как с хозяином.

— Ты, что ли, наследник Елисея?

— Нет, я Иваныч, — ответил Минька, — Давай садись.

Махонька присел на чурак, стал закуривать. Закрутил не торопясь цигарку, сунул кисет Миньке:

— Спробуй нашу самосадку.

Минька, искоса поглядывая на шалаш, где мать веяла муку, стал завертывать папиросу. Не успел он залепить ее, как мать расторопно вышла из шалаша.

— Ты что это? — накинулась она на Миньку. — В сам деле куришь-то…

Минька развернул папиросу, высыпал табак обратно в кисет и отдал Махоньке.

— По делам или беседовать? — спросил он гостя.

Из другого шалаша с грудным ребенком вышла Елисеиха, поздоровалась с Махонькой.

— Войско переправил через реку, — хвастливо заговорил Махонька, — тыщи-тыщами!

Супруги Бастрыковых ближе подошли к Махоньке.

— Какое это войско? — спросила Елисеиха. — Красные или белые?

Махонька затянулся табачным дымом, раскашлялся и с хитрецой ответил:

— Где же там ночью цвет-то приметить!

«Если бы каратели, — смекал Минька, — не миновать им села, а партизанам будто неоткуда взяться так близко».

— При погонах или так? — спросил он Махоньку.

— Сорокоушку бы на добром слове, — заюлил Махонька, — может бы, с просветленья и цвет припомнил, и обмундировку.

Минька лётом сбегал ко вдовухе за самогоном. Принес полную сорокоушку и поставил прямо на землю перед Махонькой:

— Ну, сказывай теперь.

— Обожди ты, не враз такие вести говорятся, — медлил Махонька.

Потом молча выцедил подряд три рюмки и сказал откровенно:

— От хозяина поклон вам… от Елисея.

— Жив, стало быть? — прямо вскричала Елисеиха.

— А Андрюху нашего не видел? — спросил Минька.

Махонька молча закусывал.

— Ну-ка, говори, что ль, — приставали к нему все, — где видел-то?

Мешкал Махонька: точно ему жалко было сразу рассказывать все.

— Со всех волостей Елисей собрал большевиков, — сказал он наконец, — все оборуженные… Туда на карателей двинули… в тайгу. И Андрюха ваш с ними, и все новобранцы ваши.

— Так это их ты перевозил? — спросил Минька.

Будто не слыша Миньку, продолжал Махонька:

— Крышка карателям теперь… Отесов оттуда, а Елисей отсюда. Непременно поуничтожат их там, в тайге…

— Наши-то как — пешаком, что ли? — спросила Елисеиха.

— Пошто пешаком? — отвечал Махонька. — Все на ве́ршне. Полная кавалерия… Оборужены как надо, только в своей обмундировке.

Опорожнив сорокоушку, Махонька собрался идти.

— Велено мне сказать это по секрету вам. Смотрите, чтобы шито-крыто было.

Минька пошел провожать Махоньку за огород. Казалось ему — не все еще рассказал Махонька. И верно, как вышли на зады, Махонька озабоченно проговорил:

— Мне вот секретное приказание дал Елисей.

Минька даже вперед забежал и прямо в рот Махоньке уставился.

— Самое секретное… — Махонька помолчал. — Тебе, как племяшу его, только и доверю, — сказал потом. — Как только, говорит, каратели будут подъезжать к реке, паром спусти. Пущай поплавают малость.

— Да, это экстренное приказание, — сказал Минька, — смотри не проворонь дела.

— С этого-то берегу далеко не усмотришь, — сказал Махонька, — доведется с завтрева дежурить на том берегу.

Прощаясь с Махонькой, Минька сунул ему руку.

— Ну, спасибо на добром слове, — сказал он.

— Ты смотри, никому ни гу-гу об этом, — строго сказал Махонька, — дело секретное.

— Известно, секретное дело, — согласился Минька.

С высокого правобережья дорога круто падала к реке, к бродному переезду. Верховые партизаны спускались по ней гуськом. Кони их, точно боясь споткнуться, шли мелкими шагами.

Ардашевцы сыздали узнавали среди партизан своих односельчан.

— Вон он, Елисей-то! — кричали они на бегу. — Вон Маврин Трофим, а вон Петряков на савраске.

Только оружием напоминали партизаны бойцов. Не будь у них оружия, казалось — были мужики на пашне и вот после работы возвращаются домой.

— Минька, видишь вон братку Андрюху? — вытянул руку вперед Кондратьев.

Бежали ребята впереди всех. Бежали вперегонки.

Раньше Кондратьева Минька сам усмотрел среди отесовцев и отца, и дядю, и заложников, и новобранцев.

Шагом съехали верховые партизаны с крутого спуска и к самой реке погнали вскачь. Ружья их подпрыгивали за спинами как заводные. У самой реки опять вы-равнялись партизаны гуськом и через реку поехали шагом.

Первыми заехали в реку ардашевские мужики. Пенилась и клокотала вода меж ногами коней. На середине реки вода доходила коням до половины брюха. Чтобы не замочить ног, примащивались партизаны на спинах коней — кто на корточки, кто на четвереньки.

Минька Бастрыков неотрывно следил за партизаном, который ехал следом за Андрюхой. Был тот партизан мал ростом и все время привскакивал на стременах. Ружья он не имел, но в обмундировании был в военном.

— Да это Алешка! — обрадованно вскричал Минька.

— Где? Который? — закричали ребята.

— А вот за Андрюхой едет. На пеганке который.

Алешка заехал уже на середину реки. Крепко ухватясь за гриву, вытянулся он повдоль спины коня.

— А верно, ведь он… Алешка! — вскричали ребята.

За кавалерией, за верховыми погнали коней в реку партизаны на подводах. И поплыли их телеги за конями как лодки-плоскодонки.

На каждой телеге сидело по три, по четыре партизана.

Позади всего обоза на двух двуколках-«бедах» ехали пулеметчики. За пулеметчиками на паре везли тяжелую артиллерию — пушку-«антипку». Сам Антипка сидел верхом на пушке, а помощник его правил конями.

Пока добежали до переезда ребята, верховые партизаны переправились уже на левобережье.

Алешка выехал на берег отважным полководцем.

Спереди у него за ремень был заткнут револьвер. С левого бока свисал кортик.

Издали замахал он встречь ребятам фуражкой. А когда ребята вблизь подбежали, зычно поздоровался:

— Здоро́во, команда!

Ребята вразнобой крикнули в ответ:

— Здоро́во!

— Здравия желаем!

Все ребята подбежали к Алешке, а Минька, будто не видя его, кинулся к брательнику своему Андрюхе.

— Каратели, — выпалил он, еле переводя дух, — каратели всё пожгли у нас…

— Чего же ты их допустил? — посмеялся Андрюха. — Плохо дом стерег…

— А сам-то сбежал, — сказал Минька и потянул брата за ногу. — Слезай давай, хоть до села проедусь.

Андрюха слез и стал разминаться. Минька вырвал у него повод и в момент вскарабкался на коня.

— Смотри не уведи куда! — крикнул Андрюха.

Минька хлестнул концом повода коня, приосанился и карьером подъехал к Алешке.

— Здорово, главнокомандующий, — приложил он руку к картузу, — ну как, с отцом приехал?

— Здорово, — козырнул в ответ Алешка. — Понятно, с отцом, а то как же!

— А мы ждали-ждали тебя, — сказал Минька.

— Ну и дождалися! — крикнули ребята.

Глаз не спускали ребята с Алешкиного револьвера, любовались его кортиком.

Тут мимо ребят валом повалили встречь партизанам мужики и бабы.

Дед Арсень поднял свой картуз над головой и нес его как фонарь. Супруга Елисея Бастрыкова обогнала деда Арсеня и, расторопно расталкивая партизан, протискалась к мужу.

— Эх, Елисей, — начала она укорять мужа, — все не довольствуешься своим, все тебе мирские дела. — И как взвоет тут: — Все ведь пожгли из-за тебя. Ах ты окаяше!

Протискались к Елисею и другие бабы — тетка Васса, Карпеиха.

— Село из-за вас страдает! Земляков вы по миру пустили! — выкрикивали они.

Елисей Бастрыков встал на телеге.

— А ну вас, бабья команда, — отбивался он от супруги и других баб.

Дед Арсень забрался на Трофимову телегу и оттуда вперебой всем кричал Елисею:

— Ты, что ли, Елисей, за начальника тут? Давайте уж в село двигать… Чего остановились.

— Поехали в село! — поддержали старика все ардашевцы. — Раз другая власть, надо по-форменному признать там… Около присутствия…

— Да и кони небось голодны.

Теперь уже не разобрать было, где ардашевцы, где партизаны. Все перемешалось в таборе, среди телег.

На одной телеге длинноусый партизан орал:

— Эй, командиры, куда везти пулеметы?

В ответ ему никто не откликался.

— Куда, говорю, пулеметы?

— Да это никак Карпей наш, — уставился на крикуна Минька.

— Неужто не узнали? — засмеялся Алешка.

В самом деле не узнать было Карпей Ивановича.

Лохматые волосы подстриг он под ерша, сбрил бороду, и только длинные усы его торчали по-прежнему: один ус вверх, другой вниз.

— Здоро́во, Карпей Иванович! — крикнул Санька Долотов. — Ты что, забыл про нас?

Карпей Иванович спрыгнул с телеги, подошел к ребятам.

— Как это я забыл вас, — говорил он на ходу. — Оружья вот вам выхлопотал. Полная телега.

Ребята окружили Карпея.

— А покажи нам оружье-то.

— Револьверы или шашки, может?

— Пулеметы, — отвечал Карпей.

— Хватит ли на всех? — допытывались ребята.

— Каждому по пулемету, — кивнул Карпей на телегу.

— А чего остановились-то? — недоумевал Минька. — Без остановки бы к селу.

— В село незачем, — сказал Алешка, — здесь будем глушить карателей.

— Каких карателей? — удивился Минька.

— А тех, что у вас в Ардашах гостили, — ответил Алешка.

Тут зычный голос Елисея Бастрыкова угомонил разом всех.

— Товарищи! — крикнул он. — Нам митинговать неколи, но краткое слово помощника главнокомандующего, товарища Воропаева, послушаем давай.

К Елисею на телегу забрался Михаил Бударин. Был он теперь в военном мундире, большой револьвер свисал ниже пояса. На другом боку его была полевая сумка. Спереди на груди висел полевой бинокль.

— Прежде всего, товарищи крестьяне, — начал тихо Бударин, — наш боевой партизанский привет вам всем. Тут товарищ Бастрыков, ваш односельчанин, верно сказал: митинговать некогда. Нам, товарищи, все известно, как эти правительственные кровопийцы показали себя у вас в селе, в Ардашах.

Ардашевцы перебойно закричали:

— Шестнадцать человек постреляли!

— Огню предали село!

— Подлинно кровопийцы!

Елисей Бастрыков поднял руку:

— Ну, тихо, земляки.

Когда все угомонились, Михаил Бударин продолжал:

— Кровопийцы эти думали одним махом уничтожить нашу рабоче-крестьянскую армию. Но враг просчитался. Главнокомандующий наш, товарищ Отесов, дал карателям два боя. Один раз мы побили их под Мало-Песчанкой. Другой раз — под Митрофановкой…

Бударин спешливо полез в полевую сумку, вытянул лист исписанной бумаги.

— Мы вот, товарищи, перехватили донесение вашего знакомого — удалого капитана Лужкина. Вот послушайте, как он теперь заговорил. Донесение его полностью прочитаю.

— Давай читай! — крикнул кто-то из ардашевцев.

— Тихо давай!

Михаил Бударин откашлялся и начал читать донесение капитана Лужкина.

— Вот что пишет господин его благородье ихнему превосходительству генералу Арсеньеву:

Сразу, как дочитал до конца Бударин, точно плотину прорвало.

— Ага, помощи запросил! — замахал руками дед Арсень.

— Заслабило капитану! — без порядку выкрикивали все мужики. — Это ему не то что на безоружных!

Дед Арсень соскочил с телеги, по-молодецки подбежал к Бударину.

— Спасибо, товарищ главный, — снял он шапку перед ним, — проучили вы мошенника. — И дед Арсень три раза поклонился Михаилу Бударину.

— А кто этот оратор? — спросил Санька у Алешки.

Алешка прикинулся, что не слышит.

— Спрашиваю, оратор-то кто? — потянул Санька Алешку за ногу.

— Это отец мой.

Алешка неловко заерзал в седле, даже чуть покраснел.

— Ошибка такая вышла, что отец свою фамилию не на Отесова, а на Воропаева переменил.

— Стало быть, Отесов не батька тебе? — спросил Минька.

— А тятька, он и не младше чином Отесова. Как чего, сразу Отесов к тятьке за советом.

Ребят оборвал окриком Елисей:

— Тихо вы там, Алешкина команда!

Почти шепотом сказал Алешка:

— Тятя одобрил наш отряд. Все командование мне поручил.

— И мы одобряем, — за всех ребят ответил Минька.

— Ну, тихо вы, — чуть строже сказал Алешка, — слушайте, вон тятька говорит.

Михаил Бударин уже заканчивал свою речь.

— Надо сказать, товарищи, — говорил он, — что ваша помощь, помощь отряда товарища Бастрыкова была решающей… Враг не думал, что трудовое крестьянство готово к восстанию. По всей Сибири хлеборобы подымаются на защиту своих прав. Не будь на нашей территории иностранных наймитов, дня бы не продержались эти белогвардейцы…

Михаил Бударин совсем вошел в азарт. Резче размахивал он руками и говорил зычно, решительно.

— Подумать только, товарищи, — говорил он, — кого-кого не понакликали эти золотопогонники… Всех и не перечислишь. Но не задавить им все равно нашу революцию. — Бударин понизил голос. — Но сейчас, товарищи, ораторствовать нам некогда. Каратели, побитые в тайге, навострили лыжи обратно в Туминск… Сейчас продвигаются они сюда по тракту.

Весь народ настороженно повернулся к реке, уставился на правобережье.

— Главнокомандующий товарищ Отесов с основным отрядом гонит их по тракту к Ардаш-реке. Главнокомандующий приказал мне, приказал вам, приказал всем нам заградить карателям путь на Туминск. Наша общая задача, товарищи, окончательно добить их здесь, на Ардаш-реке. Здесь нам, товарищи, придется окопаться, чтобы не дать врагу переправиться бродом. Паром надо будет еще ниже установить. А переезд забросать плугами и боронами. Словом, заграду устроить. Главнокомандующий уверен, товарищи, что вы поможете нам добить этих гадов. Несите какое есть оружие, холодное или огнестрельное. Начальником оперативно-боевого штаба назначаю товарища Бастрыкова Елисея. В боевой обстановке подчиняться ему беспрекословно.

Бударин глянул на солнышко. Время уже перевалило за паужин.

— Ну, довольно, товарищи, митинговать! — зычно крикнул он. — Давайте, товарищи партизаны и товарищи трудовые крестьяне, перейдем от слов к делу.

После похода в тайгу на «разбойников» от полутысячного отряда карателей в живых осталось двести бойцов, а патронов, ручных гранат и пулеметных лент менее осьмой всего запаса.

В первом же бою под Мало-Песчанкой пало полтораста удальцов. Сотня пала под Митрофановкой. Около полсотни погибло в мелких стычках-перестрелках за все время похода.

Сразу же после боя под Митрофановкой капитан решил с остатками удальцов вернуться обратно в Туминск.

Но непросто было теперь выбраться из тайги, — партизаны настигали сзади, заезжали спереди, устраивали с флангов засады.

— Ежиком, ежиком! — командовал удалой капитан.

Подчиненные понимали, что значит «ежиком». Это значит отступать, прикрываясь со всех сторон пулеметным огнем.

Сам капитан хорошо был защищен от пуль. Человек он был со смекалкой: возил повсюду на своей телеге высокий ящик, набитый песком.

— Походный окоп, — называл он этот ящик.

Окоп был надежный, пули не пробивали его, застревали в песке.

Капитан со своим адъютантом мчался на тройке впереди всего отряда. Кучером у него сидел ардашевский дружинник Иван Николаевич Морозов.

Морозова, как знатока местности, капитан Лужкин повсюду возил с собой. Вместе с карателями Иван Николаевич шел в «славный поход на Мало-Песчанку». Вместе с ними теперь отступал.

— Веселей работай! — покрикивал на него капитан время от времени.

Иван Николаевич и так усердствовал: одной рукой беспрестанно дергал вожжами, другой хлестал по коням нагайкой. И взмыленные кони скакали, храпя ноздрями.

Рядовые вовсю понукали коней, чтобы не отстать от начальника. А в хвосте отряда пулеметчики на всем скаку стрекотали пулеметами. В середине обоза на больших телегах-сноповязках везли раненых удальцов.

Раненые стоном стонали:

— Братцы, тише езжайте!

Здорово трясло и подбрасывало их на сноповязках, но братцам мешкать не приходилось: сзади настигали партизаны.

Так, «ежиком», каратели выбрались из тайги. И тут партизаны прекратили огонь, точно тайга только была их владением. Перестали стрелять и каратели.

Адъютант капитана Лужкина почуял уже боевую отвагу.

— Боятся ведь от тайги своей уехать, — оглядывался он назад.

Полез и Морозов с разговором к начальству.

— Понятно, несправедливо, — сказал он угодливо, — какая же война возможна в тайге.

— Уж ты бы молчал! — прикрикнул адъютант на Морозова. — Тоже стратег!

— Виноват, ваше бродь, — подскочил Морозов.

Полагалось адъютанта по чину величать только господином, но Морозов подметил: нравится офицерам «ваше бродь», и он величал их с надбавкой.

— Вернемся вот с артиллерией, камня на камне не оставим, — храбрился адъютант, — всех изловим разбойников, всех перевешаем.

Капитан Лужкин кашлянул. Адъютант и Морозов насторожились.

— В Минусинске — бандиты, на Алтае — разбойники, в Приуралье — грабители, — процедил капитан, — а где же, прапорщик, — обратился он к своему адъютанту, — а где же старые солдаты, фронтовики с германской?

Адъютант прикусил язык. Молчал и Морозов.

— Сами на свою голову обучали их во время германской военному делу, — сказал капитан. — Надышались они свободы в семнадцатом, а теперь и не взнуздать их… А дружинники еще в заблуждение вводят нас, — продолжал капитан, — доносят нам: сдуру бунтует мужичье… оружия у них — кол да дубина…

— Виноват, ваше бродь, — подскочил опять Иван Николаевич.

Капитан только рукой на него махнул.

— А на деле у разбойников и винтовки, и пулеметы. Да и бойцы не чета нашим безусым удальцам.

Тут тройку капитана нагнал унтер, ехавший с задними подводами.

— Господин капитан, — закозырял он начальнику отряда, — двое раненых выпали с телеги…

— Ну? — повернулся к нему капитан.

— Прикажите остановить обоз, — робко выговорил унтер. — Вернуться бы за ними…

— О жив-здоровых надо думать, — строго сказал капитан унтеру, — а не о раненых.

Унтер пришпорил коня, погнал обратно.

Карьером выехали каратели на Иркутский тракт.

Впереди лежала дорога — ровная, посыпанная песком и галькой.

Взмыленная тройка капитана с галопа перешла в рысь, с рыси на шаг. Морозов и не понукал коней.

— Пущай передохнут, — сказал он.

Хвост карателей стягивался к тройке капитана.

— Далеко до Ардашей? — спросил капитан.

— Верст семь-восемь, ваше благородие, — ответил Морозов.

Глянул капитан на солнце, потом уставился на часы.

— Кони изморились, — сквозь бороду цедил Морозов, — помаленьку доведется ехать.

По Иркутскому тракту версты две проехали почти шагом. Сам капитан вздремнул чуток в своем «окопе».

Вдруг от задних подвод к телеге начальника отряда подбежало человек пять: офицер, фельдфебель и унтера.

— Господин капитан, — кричали они вперебой друг другу, — подползают сзади, сволочи.

— Тишком подползают!

— Как насядут, бой придется принять!

Капитан Лужкин вскочил на ноги, глянул назад.

— Никаких боев! — закричал он. — Зайчиком, зайчиком за мной!

Офицер и унтера побежали к своим телегам. Иван Николаевич ловко принялся хлестать коней.

— Зайчиком, зайчиком! — выкрикивал капитан из-за своего ящика с песком.

Вовремя припустили каратели «зайчиком»: только погнали коней вскачь — позади, в какой-нибудь версте, загрохали выстрелы, застрекотали пулеметы.

— Пулеметчики-молодцы, огонь назад! — приказал капитан.

Пулеметчики открыли огонь.

— Зайчиком! Гони хлеще, дружинник! — кричал капитан.

Так каратели, выбравшись «ежиком» из тайги, по Иркутскому тракту поперли «зайчиком». Попросту сказать — дали стрекача.

— Далеко еще до Ардашей? — кричал в самое ухо Морозову адъютант.

— Верст пять с гаком, — отвечал Морозов.

Солнце уже катилось вниз, к макушкам деревьев.

С таежной стороны наползала ночь. А ночи каратели боялись не меньше, чем тайги.

На Ардаш-реке, у бродного переезда, вовсю кипела работа. Партизаны и ардашевцы готовились к бою с карателями.

На середину реки разного инвентаря — плугов, борон, соломорезок и вил — завезли возов пять. На каждом возу работало по два, по три партизана. Главный сапер, Елисей Бастрыков, разъезжал около телег на лодке. Лодка была узенькая, выдолбленная из цельного сутунка, и со стороны было похоже — Елисей шнырял меж телегами просто на бревне.

— Давай сюда бросай! — приказывал он.

Партизаны разом хватали плуг или соломорезку и враскачку бросали с телеги в воду.

«Бах!»

Как от разрыва снаряда, вода клокоча подымалась вверх, брызги разлетались во все стороны, и плуг уходил ко дну.

— Эй, водолазы, плуги ставьте сошниками вверх! — командовал Елисей.

«Водолазы» — партизаны в нижних портках, — барахтаясь в воде, опрокидывали плуг на ручки.

— Сюда бороны давай! — показывал Елисей веслом.

Партизаны сбрасывали с телеги бороны. Клали их торчмя зубьями и укрепляли колышками на пол-аршина выше дна.

— Аккуратный капканчик выйдет для поджигателей, — говорил Елисей.

— Для коней ихних тоже подходяще, — говорили водолазы. — Сунул ногу, а обратно не моги.

Елисей то и дело мерил веслом глубину реки, — заграду ладили только на мелких местах. Где поглубже — сооружали частокол из вил. Вилы забивали водолазы ручками вниз. Забивали крепко.

— Чтоб зубами не выдернули дорогие гостечки.

— А брюхом чтобы напоролись, — хохотали все.

Фронтовики германской войны не раз уже поминали про колючую проволоку.

— Ряда бы в два тут проволочного заграждения. Ловко бы вышло!

— Это бы совсем здорово, — одобрял и Елисей, — да на нет суда нет. Давайте, товарищи, дружнее: солнце-то во где.

Время от времени Елисей поглядывал на левый берег. Там в сотне шагов от реки тоже кипела работа. Партизаны с ардашевцами копали там окопы.

Поверх ивовых кустиков лопаты их мелькали как стаи грачей на пашне. Почва была песчано-рыхлая, и лопаты врезались в нее с хрустом, как в сухой снег.

Главным инженером расхаживал по рядам окопов сам Михаил Бударин.

— Аршин с четвертью довольно будет, — заглядывал он в окопы, — с колена будем глушить.

Видом Михаил Бударин был строг, вышагивал степенно. Бинокль его плотно прилегал к груди, а большой револьвер на боку раскачивался как маятник.

— Зачем землю разбрасываешь по сторонам? — поругивал он молодых партизан. — Клади прямо перед собой — меньше копать придется.

Лопаты у всех были простые, крестьянского обихода.

— Навозного образца, — смеялись мужики.

Ардашевцы держались ближе к своим. Только дед Арсень затесался к чужим мужикам. Справа от старика работал партизан из Бургасовской волости, слева — Тарбеевской, позади — Касьяновской волости.

В работе мало отставал дед Арсень от соседей. С размаху всаживал он лопату в землю и ловко выкидывал пласты наверх. Разговорился он с соседями, расспрашивал их о том, о сем.

— Стало быть, с весны у вас дело-то зачалось?

Длинноусый партизан, из новоселов Тарбеевской волости, толково пояснял деду:

— С весны у нас тайно было. Мы, старые фронтовики, человек десять, записались в военный штаб. Понятно, снюхались с таежными секретно…

— А у нас сразу записалось двадцать человек, — перебил бургасовский новосел.

— Не иначе, как и у нас в Ардашах было это дело, — намусливал дед Арсень ладони, — только тайно небось.

— Было, дед, было, — сказал тарбеевский, — Елисей Бастрыков самолично к нам приезжал на пасхе.

— Вон как, — удивлялся дед Арсень. — А ведь Елисей-то сказывал: ездил в Тарбеевку насчет спекуляции шерстью.

— Это для блезиру, дед, — смеялся бургасовский, — шерсть для блезиру только, а приезжал-то он по тайным делам.

С правого фланга подошел тут Михаил Бударин.

Дед Арсень всадил лопату в землю и окликнул Бударина:

— А как, товарищ главный, насчет оружия нам?

Бударин подошел к старику, улыбнулся.

— Оружия хватит, дед, — сказал он, — всем желающим раздадим.

— А без оружия что же, — руками развел старик, — не могилы же себе копаем.

— Дадим, дед, дадим, — сказал Михаил Бударин и пошел дальше по рядам окопов.

— Не из крестьян, видать, — сказал дед Арсень, глядя вслед Бударину.

— Нет, не из крестьян, — подтвердил касьяновский партизан, — из железнодорожников. Как сказывают про него таежные, так он главный советник самого Отесова.

— Видать, башковитый, — процедил дед Арсень. — Да и понятно — с нашей головой разве заваривать эдакое дело?

— С нашей головой как раз и заваривать, дедушка, — со смехом сказал тарбеевский. — Взять хоть товарища Отесова или Бастрыкова вашего. Оба не генералы, не полковники…

— А капитану утерли нос, — перебил бургасовский. — Под Митрофановкой задали такую баню капитану… Отесов с переду, а мы с тылу. Тут мы, дед, и оружьем поживились от самих же карателей.

— А как вы с Елисеем-то съехались? — допытывался дед Арсень.

— А все они, ваши беглецы, от карателей к нам приехали, — отвечал тарбеевский. — Тут и поднялась вся наша тайная организация. Двинули мы в тайгу. Бастрыков ваш — командиром…

— Он ведь у нас удалый, — точно сыном, похвастался старик, — он, сказывают, и заложников-то к Отесову направил с пакетом…

Дед Арсень осмотрелся кругом и как молитвенные слова сказал:

— Велико дело зачалось.

На левом фланге работали бывшие заложники от Ардашей: Бастрыков Иван, Петряков и Маврин Трофим. Работали они в полном окружении своих землячков. Опросов и расспросов было много у ардашевцев к заложникам: и как добрались они к таежным повстанцам, и про главаря Отесова, и как лупили в тайге карателей. А больше всего допытывались земляки о предательстве Морозова.

— Как же это вы его помыслы шпионские не разнюхали? — допрашивали они.

Толково обсказывал Маврин Трофим:

— Разве ж узнаешь, что у человека на уме? Приехал он в Мало-Песчанку как полноправный заложник. Нас даже на ночевку определил к мельнику. А мельник-то этот по спекуляции ему закадычный дружок. Ночью они и снюхались. Наутро мы в штаб, а они по своим шпионским делам пошли нырять. Должно, разведали что надо и смылись.

— У мельника вот отобрали все имущество, — сказал Иван Бастрыков, — отберем и у Морозова.

— Имущества сама собой, — твердо сказал Маврин. — Смерть ему прописана за подрыв своего сословия.

Раза три уже вставал Трофим на колени в своем окопе и все примерялся.

— Еще вершок — и в аккурат будет, — приговаривал каждый раз.

— Дядя Трофим, ладная тебе будет верба? — окликнул вдруг Маврина Санька Долотов.

К окопу Маврина Санька тащил ветвистую иву.

— Давай-давай тащи, — точно обрадовался Трофим.

Санька доволок иву до окопа и крикнул ребятам:

— Помогайте, что ли, ставить-то на ноги.

Ребята — вся Алешкина команда — работали тут же на позиции. Маскировали они ивняком окопы. На стороне срубали ивы и волокли вдвоем-втроем к окопам.

Прежде чем воткнуть иву в землю, ребята заостряли конец ствола топором. Потом разом, по команде, заносили вверх.

— Давай дружно! — командовал Алешка.

— Раз, два! — кричали ребята. — Ставь!

Перед окопом вырастала ива.

— Будто она тут век росла, — похваливали мужики ребят.

Минька держался все время поблизости Алешки. Очень хотелось ему первому рассказать, как орудовала их команда, пока Алешка в отлучке был.

— Мы-то ведь дежурство учредили тут, — рассказывал он, — ожидали всё карателей оттуда… А это вы приехали. Прошибка вышла с паромом.

— Паром так и эдак бы сняли, — точно оправдывал Алешка Миньку, — вон его куда отвели.

И верно, паром был отведен далеко вниз от бродного переезда.

— Может, во время боя придется переправляться нашим, — пояснял Алешка, — так паром у нас наготове будет стоять.

— Понятно, — соглашался Минька, — наши-то знают, где паром, а карателям неизвестно.

К закату из-за мелкого березника показались женщины. Шли они к позиции со стороны села, каждая с котелком и узелком в руках.

Первый заметил их Иван Бастрыков. Вылез он из своего окопа и забил палкой об лопату.

— Звонок на обед! — весело крикнул он и замахал руками своей супруге: — Тащи сюда, Васса.

Тетка Васса, осторожно обходя ямы и кучи накопанной земли, подошла к заложникам.

— Похлебаем, что ли, — заглянул Иван Бастрыков в котелок. — Ну, подходи, налетай!

— Ишь чего разрыли-то, — оглядывала тетка Васса окопы.

Котелок она поставила на землю. Потом развернула узел, разложила куски хлеба на беленьком платке. Партизаны, соседи Ивана Бастрыкова, вылезли из окопов, потянулись к котлу.

— Вы не стесняйтесь, товарищи, — как хозяин подзывал их Бастрыков. — Давайте ближе к щам.

Партизаны хлебали торопливо. Ложки звякали в котелке одна о другую.

Тетка Васса отсела в сторонку и поглядывала кругом.

— Избави бог, как прорвутся каратели в село, — говорила она, — одна пепла останется от села.

— Да уж в случае чего не жди пощады, тетка, — говорили партизаны, — либо им смерть, либо нам хана…

— А в селе-то что деется, — вздохнула тетка Васса. — Андрюха с годками всех проезжающих задерживают.

— Приказ ему такой, — сказал Иван Бастрыков. — Сам товарищ Воропаев приказал. А пропусти их за реку — шпионство может быть.

— А те-то, проезжие, ругаются, — говорила тетка Васса, — одному к спеху домой, другому…

Иван Бастрыков вдруг вскочил на ноги.

Заглядывая по пути в каждый окоп, к партизанам шел Михаил Бударин.

— Товарищ командир! — крикнул Иван Бастрыков, — подходи, щей похлебаем.

Бударин приблизился к компании.

— Здравствуй, тетка, — поздоровался он с Бастрычихой.

— Здравствуй, товарищ оратор, — поклонилась с сидня тетка Васса, — только тебе хлебать-то, поди, уж нечего.

— Хватит, — сунул Бастрыков свою ложку Бударину.

Михаил Бударин присел на корточки и полез ложкой в котелок. Тетка Васса поближе придвинулась к нему и с разговором полезла.

— А это чего там на пригорке бревнышко возят? — спросила она. — Бабы смеются — пушка будто.

Два партизана точно поперхнулись, разом захохотали.

— Это Антипка наш тяжелую артиллерию устанавливает, — сказал один.

— Пушка-«антипка», — хохотал другой. — Верно, тетка, пушка это!

— Ну, довольно, товарищи, зубы-то скалить, — сказал Михаил Бударин. — Кто поел — за работу.

Партизаны разобрали свои лопаты и пошли к окопам.

О переправе через Ардаш-реку капитан Лужкин думал как о последней своей боевой операции.

«А там дорога открыта на Туминск», — утешал он себя.

«Зайчиком» подкатили каратели к Ардаш-реке. Взмыленная тройка капитана круто остановилась у обрыва.

— Стой! — закричал капитан Лужкин на кучера. — А где же паром?

Ни у того, ни у другого берега парома не было. Морозов соскочил с ходка, глянул на реку и почесал затылок.

— Земляки мои, стало быть, постарались, — сказал он. — Бродом доведется. Тут верстах в двух переезд имеется бродом.

— Гони к броду, — крикнул приказно капитан.

По высокому правобережью подводы потянулись за капитаном.

Солнце уже закатилось. Стемнело, пока каратели добрались до бродного переезда.

У обрыва Морозов опять круто остановил тройку капитана.

— Доведется и вашим благородиям пешочком сойти с крутизны, — сказал он начальству.

Капитан и адъютант спрыгнули с ходка, уставились на Ардаш-реку. Шириной здесь река была в сотню саженей. Меж клочьями тумана вода выступала черной-черной. Как светлячки мельтешили в ней отражения звезд.

— Пулеметчикам охранять переезд, — распорядился капитан, — остальные за мной.

— Мешкать не приходится, — суетился около начальства Морозов, — надо двигать.

— Ну так двигай! — крикнул капитан на дружинника.

Взяв под уздцы коренника, Иван Николаевич шагом провел тройку с обрыва вниз. Начальство тоже сошло пешком. Вслед за тройкой капитана покатили друг за другом остальные подводы. Катились они точно кубарем: одна подвода наезжала на другую, прямо на бегу кони сворачивали круто в сторону, и седоки вываливались из телег.

Только у самой воды каратели почуяли себя спокойнее: еще получше, чем пулеметчики, защищал их теперь обрыв.

Капитан Лужкин вскочил на свой ходок и крикнул назад:

— Без остановки, бродом — арш через реку!

Храпя ноздрями, тройка капитана зашагала вперед. Сразу забулькала вода, забурлила меж ногами коней.

— Гуськом, гуськом, — откидывал капитан приказания.

Приказания не доходили до карателей — старались они перегнать друг друга и прудились в несколько рядов позади тройки капитана. Бежать кони по воде не могли, но шагали ходко.

— Там-то глубже будет, — показывал Морозов на середину реки, — доведется вашим благородиям привстать на телеге.

Капитан Лужкин, упираясь руками в «окоп» свой, поднялся на ноги. Темная лежала кругом вода. Гулко уносился по реке пулеметный стрекот. Вперебой этому стрекоту клокотала вода, кричали раненые, храпели загнанные кони. Даже в потемках было заметно, как поднимался от коней густой пар.

— Гони, гони давай! — кричал капитан на Морозова. — У земляков твоих сменим этих кляч.

Адъютант вырвал у Морозова шомпол и сам начал хлестать по спинам коней.

— Заснули, что ли, братцы? — обернулся он назад. — Давайте гоните!

А братцы и так дружно работали шомполами. Выбиваясь из последних сил, загнанные кони барахтались в воде.

— Пулеметчикам тоже переправляться, — сказал капитан.

— Пулеметчикам переправа! — зычно крикнул назад адъютант.

Тут тройка капитана, точно на стену наехала, круто остановилась.

Прискакивал на месте коренник, на дыбы вставали пристяжные, но вперед не шли.

— Топко, что ли, тут у вас? — злобно спрашивал капитан кучера.

Изо всех сил Морозов дергал вожжами, заглядывал вперед: темно впереди, бурлит вода меж ногами коней, брызги летят во все стороны.

— Лешего они испугались, — точно оправдывался Морозов перед начальством, — леший их водяной пугает.

— Какой, черт, леший! — закричал капитан. — Сам ты леший.

— Штыком их, штыком, — приказывал адъютант и, схватив винтовку, принялся сам решетить шкуры коней.

Рванулась тройка и на сажень скакнула вперед.

— Ага, — обрадовался адъютант, — вот вам и леший…

То и дело спотыкаясь, кони медленно пошли. Трясло и качало телегу капитана так, будто ехали по кочкам.

Проехали шагов десять и опять ни с места. Бьют кони передними ногами, лягаются о передок, но ни вперед, ни назад.

— Куда опять заехали? — закричал адъютант на Морозова.

— Плуг на дне… настоящий плуг с колесами…

— Заграда, — орали кругом рядовые, — на дне заграда!

Солдаты попрыгали с телег и, высоко подняв винтовки, шли к берегу. В темени, над водой, их поднятые руки казались сучклявыми коряжинами.

— Езжай, что ли! — крикнул капитан на кучера.

Морозов соскочил с телеги и по пояс в воде двинулся вперед. Шагнул раз-другой и, будто его за ноги кто дернул, повалился в воду.

— Во леший! — закричал Морозов. — Да тут борона, — точно обрадовался он, — ногами застряли кони.

Капитана совсем одолел страх. Так и чудилось — вот-вот опять загрохают выстрелы позади.

И в самом деле — загрохали выстрелы, застрекотали пулеметы. Только не с обрыва, а с левобережья. Встречь карателям завизжали пули.

Капитан юркнул за свой ящик и скомандовал:

— Братцы, огонь вперед!

А братцы уже побросали винтовки и плыли кто на спине, кто боком.

Ружейные залпы перемежались с пулеметным стрекотом.

— Братцы, назад! — кричал из-за своего ящика капитан.

«Братцы» двинулись было назад. Но тут спохватился капитан: некуда отступать, позади на обрыве — тоже партизаны.

— Отставить! — закричал он. — Братцы, вперед!

«Братцы» плыли кто вперед, кто назад. Пронзительно свистели пули. Раненые хватали плывущих за ноги, за руки, за шинели и тянули ко дну. А с левобережья вдруг зычно грянуло:

— Ура! Ура!

Капитану было уж теперь не до удальцов своих, не до офицеров.

Только бы шкуру свою спасти. Сначала оберегал он шкуру от воды, потом, расхрабрившись, вылез из окопа и прыгнул в воду. Бесшумно, не бултыхая ногами, поплыл по течению.

За Лужкиным, как преданный дружинник, поплыл Морозов. А за ними хвостом потянулось человек двадцать догадливых удальцов.

Алешкина команда занимала позицию на краю села, у самого выезда к реке. Залегли ребята в ложбинах меж капустными грядками, в шестаковском огороде. Все теперь были вооружены: перед каждым на грядке стоял пулемет.

— Смотри, до команды к бою ни одного выстрела, — строго-настрого предупредил Алешка.

Ребята таращили глаза в темень, плотнее прижимали к себе пулеметы.

Гулко отдавалась пальба у бродного переезда.

«Бах-бах-бабах», — доносилось бесперестанно оттуда.

В темени невозможно было разобрать, где палят свои, а где каратели. Только огненные вспышки от выстрелов мельтешили над землей.

— Видишь вон, где частые вспыхи, — показывал Миньке Алешка, — это наши стреляют.

— Карателям небось и не до стрельбы, — радовался Минька, — небось барахтаются как лягушки в воде.

— На то и заграда, — резонно говорил Карпей Иванович.

Все трое командиров — Карпей Иванович, Алешка и Минька — лежали рядком в ложбине.

Временами казалось — перестрелка шла у паромного переезда, а то вдруг относило залпы к деревне Вошиной.

— Ветер это играет, — догадывался Алешка.

— Нет, эхо, — поправил Карпей Иванович.

Чуть только ослабевала у переезда пальба, зычно доносился оттуда боевой окрик партизан:

— Ура! Ура! Ура!

И сызнова еще чаще и сильнее грохотал залп за залпом.

— Всех поуничтожат, — вздыхал Минька и потом тихо, чтобы ребята не слышали, говорил Алешке: — Напрасно, поди, и сидим тут…

Алешка и сам досадовал немало. Думал ведь он со своим отрядом остаться у переезда. Но как только послышались первые выстрелы за рекой, отец приказал Карпею:

— Давай уводи ребят в село.

— А мы здесь останемся… Вместе с вами будем глушить карателей, — проговорил Алешка.

Михаил Бударин строго заговорил:

— Как же это здесь? Село на осадном положении и без охраны? Валите охранять село.

— А как же с оружьем? — спросил Карпей Иванович.

— Веди, говорят тебе! — приказно крикнул и Елисей Бастрыков. — Оружье в селе им выдашь.

— Слушаюсь, — сказал Карпей Иванович.

— Я тоже слушаюсь, — тихо проговорил за ним Алешка.

Так и пришлось подчиниться дисциплине, перебросить отряд к селу.

Здесь же у села раздали ребятам пулеметы.

Пулеметы эти были легкие на вес, фунтов в пять-шесть всего. Вид имели небольшого деревянного ящика с ручкой на боку. Изобретены они были алтайскими партизанами. От них и переняли это изобретение отесовцы.

Санька Долотов, как увидал эти пулеметы, сразу взъерепенился:

— Я думал, вы по-настоящему, а на деле понарошку только канителите.

— А вот увидишь, — закричал Алешка, — увидишь, как разом загрохаем!

— Да ладно уж, — со смехом проговорил Долотов и хотел было крутнуть ручку пулемета.

— Не сметь! — прикрикнул на него Карпей Иванович. — Ты что это безо времени? Секрет позиции хочешь выдать?

— Тоже уж пулемет, — огрызнулся Санька. — Сам-то небось с винтовкой.

Позицию выбрали командиры выгодную. Шестаковский огород был на возвышенном месте. И окопов не надо было копать: ложбины меж грядками были глубокие. По этим ложбинам в три ряда залегли ребята. Пулеметы держали наготове.

Лежали уже порядком.

Вдруг совсем недалеко, в версте какой от села, будто вырвалась из земли огненная бочка и разорвалась. На момент весь пригорок озарился светом, и раздался оглушительный гул.

— Что это? — испуганно вскочил на ноги Карпей. — Снаряд будто…

Вскочили и ребята.

— Никак ведь у карателей не было артиллерии, — недоумевал Карпей Иванович.

— Да это наша, — вскричал Алешка, — тяжелая артиллерия это орудует… Антипка!

— Пушка пальнула, — закричали и ребята, — пушка это!

— Даром что деревянная, а как ахнула, — сказал Минька.

Карпей Иванович, как фронтовик, пояснял:

— Пушка так не стреляет, не иначе как снаряд разорвался…

— Настоящая-то, может, и не стреляет так, а деревянная вот и ахнула, — говорил Минька.

— Деревянная разве, — будто согласился Карпей.

После взрыва на пригорке яснее стала доноситься пальба у переезда.

— Чего же это, долго мы тут сидеть-то будем? — опять заскулил Санька Долотов, — Вон как там орудуют, а мы тут сиди и сиди…

— Тихо ты, пистолет, — строго сказал Долотову Карпей. — Мы три года сидели в окопах на германском, а ты…

— То по-настоящему сидели, — огрызнулся Санька, — а то игрушки какие-то.

— Замолчь! — приказал Минька Долотову. — Сидишь — и сиди.

Санька прикусил язык.

Время уж давно перевалило за полночь. У верховья Ардаш-реки чуть посветлело.

Ураганный бой на переезде не ослабевал.

Тут в полсотне сажен от изгороди что-то задвигалось в темени, похоже было — люди.

— Смотри, бежит кто-то, — толкнул Карпея Алешка.

— Где? Где? — засуетился Минька.

— Ай не видишь? Вон, вон, — показывал поверх изгороди Алешка.

Ребята ухватились за ручки пулеметов.

— Обожди стрелять, — приказал Карпей, — может, это свои.

В момент главнокомандующий перелез через изгородь, уставился в сторону реки. Верно, из темени показались люди. Бежали они прямо к огороду.

— Стой! — крикнул Карпей. — Огонь открою!

— Тихо ты, — зашипел один из бегущих, — свои это.

Главнокомандующий уже по обмундированию понял: не беляки. А когда вблизь подбежали, узнал и кто такие.

— А, тяжелая артиллерия, — проговорил он.

Прибежали к ребятам Аитипка-пушкарь и его помощник.

— Каратели бегут сюда, — встревоженно выпалил Антипка, — надо задержать…

Карпей Иванович засуетился:

— Где они? Много ли?

— Много ли, мало ли — надо задержать, — твердо сказал Антип. — Кто тут на охране села?

— Моя команда, — гордо заявил Алешка из-за изгороди.

Пушкари и Карпей Иванович перелезли через изгородь к ребятам. Главнокомандующий Карпей Иванович будто опешил на момент.

— Начинается, — выпалил он совсем не по-военному.

Потом быстро оправился, построжал голосом и передал по цепи:

— Замри на местах. Жди команды к бою.

Ребята притаились у своих пулеметов.

— К Бударину мы послали Гаврюху, — вполголоса говорил Антипка, — а сами сюда… Нам бы хоть на время задержать, пока поспеет подкрепление от переезда.

— Задержим, — твердо сказал Алешка.

Командование отряда и пушкари навострили теперь глаза в сторону переезда. Вот-вот, казалось, появятся каратели.

— А что это там у вас, — шепотом спросил Карпей пушкаря, — как вроде снаряд упал?

Вздохнул Антипка, махнул рукой.

— Пушка-то моя разорвалась, — сказал он опечаленно, — лишку заложил я пороху.

Кто-то из ребят хихикнул. Еле удержался от хохота и главнокомандующий.

— Тихо, — прошипел Антипка, — вон они, идут.

В ста саженях впереди над землей ясно вырисовывались, как черные тени, люди. Шли они вразброд, пригибаясь, направлением к въезду в село.

Уже разговор их стал слышен.

— Направо и налево поджигай дома, — приказно говорил один, — от боя отвлечем врага и от погони за нами.

— Это-то верно, — говорил второй.

Карпей Иванович толкнул Миньку и на ухо шепнул:

— Слышь, Морозов будто.

— Да, его голос.

Карпей Иванович приложил к плечу винтовку и зычно скомандовал:

— По белому зверю! По разбойникам-поджигателям! Огонь!

Залпом выстрелили встречь карателям Карпей и оба пушкаря.

— Пулемет, огонь! — скомандовал Алешка ребятам.

Ребята завертели ручки трещоток, и двадцать пять пулеметов гулко застрекотали. Ураганный шум поднялся над шестаковским огородом. С азартом, вперебой друг дружке, крутили ребята пулеметы. От азарта даже привскакивали на местах.

— Не подымайся из ложбин! — приказывал Алешка. — Лежа стреляй.

Над головами ребят завизжали пули — каратели отвечали огнем на огонь.

— Разом кричи «ура»! — командовал Минька.

Команда дружно, изо всех сил гаркнула:

— Ура! Ура! Ура!

Видать было, как каратели рассыпались в цепь. Карпей Иванович и пушкари бесперестанно палили залпами.

— Айдате в наступленье! — кричал Санька Долотов. — Чего тут лежать?

Санька поднялся из ложбины, побежал к изгороди. За ним побежал и Кондратьев. Потом поднялся Петряков. Все крутили на бегу ручки своих пулеметов.

— Куда вы без команды? — закричал на них Алешка. — Ложись!

Точно в ответ Алешке Санька заорал благим матом. Пулемет выпал у него из рук, потом зашатался Санька и грохнулся на грядку.

— Плечо… ай-ай-ай… плечо! — закричал он, корежась всем телом.

Алешка торопливо подполз к нему и оттащил с грядки в ложбину.

— Бастрыков! — крикнул он Миньке. — Давай двоих, надо раненого убрать…

Сразу четверо ребят ползком подобрались к Долотову.

— Тащите в избу к Шестакову, — приказал Минька, — пускай Шестачиха перевяжет рану.

Ребята понесли на руках Саньку из огорода.

— Ай-ай-ай… плечо! — захлебывается Санька воплем.

— Чего замешкались? — зычно крикнул Карпей Иванович ребятам. — Пулеметы, сильнее огонь!

Ребята принялись дружнее грохотать пулеметами. Сам Карпей и пушкари как заведенные бабахали из винтовок.

— Вон они где! — кричал Антипка.

Рассвело уже так, что ясно было видать, как каратели, отстреливаясь, перебегали к каштановскому овину.

— Надо бы с фланга их обойти, — кричал помощник Антипки. — В село норовят прорваться!

Тут из-за пригорка со стороны переезда показалось человек сорок партизан. Бежали они к селу вперегонки. Ружья у каждого были наизготове.

— Подкрепление! — радостно закричал Алешка. — Наши бегут!

Впереди всех партизан бежал Елисей Бастрыков. От него не отставали Маврин, Петряков, Каштанов и ардашевские новобранцы. Много было незнакомых чужеволостных партизан.

— Где враг? Куда подался?.. — на бегу орал Елисей.

Карпей Иванович махнул через изгородь встречь партизанам.

— Давай сюда! — крикнул он. — Вон они, у овина!

С разбегу партизаны свалили изгородь Шестакова и по капустным грядкам кинулись вдогон карателям.

— Всех уложим, никуда не уйдут! — кричал Елисей Бастрыков.

Дня через три после боя на Ардаш-реке Маврин Трофим и Алешка ехали по Иркутскому тракту в Туминск. Ехали они не на кляче теперь, а на рысаке мало-песчанковского мельника Перова. По рысаку и тележка была легкая, на железном ходу.

Не узнать было Трофима: разнарядился, словно приказчик какой, — шляпа широкая, косоворотка сатинетовая и поверх косоворотки чесучовый жилет. При жилете, честь по чести, и цепочка, и карманные часы.

Проехали уже верст двадцать пять, выехали за Халдеево. От жары, от пыли оба седока разомлели, тянуло обоих ко сну. Трофим позевывал вслух, то есть во всю ширь открывал рот и потягивался.

— О-о-о-ох, — точно выталкивал он из себя голос.

Алешка зевал потихоньку: чуть-чуть открывал рот и тонким голосом тянул:

— И-и-и-и-их!

Время от времени перекидывались словами.

— Трофим Яковлевич, а Трофим Яковлевич, — окликал Алешка Маврина, — много ли теперь времени?

Не спеша, степенно, по разделеньям вытягивал Маврин из кармашка часы, ловко открывал крышку и подносил к самому лицу Алешки:

— Сколько гласят?

— Перескочила уже стрелка за двенадцать, — отвечал Алешка.

— Полдень, стало быть, — поглядывал Трофим на солнышко.

Проехали с полверсты молча, и опять Алешка заговорил:

— Трофим Яковлевич, а Трофим Яковлевич, не здесь это наши тогда фокус подстроили над ардашевским начальством?

Оглядел Трофим покосы, пашни, мелкий березник по сторонам тракта.

— Нет, это подале еще, — ответил Алешке, — тут-то они уж пешаком перли. — Лицо Трофима расплылось от улыбки. — Под ручку тут прохлаждалися старшина с писарем…

Через каждую версту по правой стороне тракта стоял столб, перевитый бело-черной краской. На столбе две дощечки, на дощечках надписи: столько-то верст.

У двадцать восьмой версты напересек пути выбежали из березника три мужика.

— Обожди, стой! — крикнули строго на Маврина.

Разом перемахнули они через канавку сбоку тракта, подступили к ходку.

— Чего везешь? — злобно спросил один.

— Ишь, буржуазия — часики-бантики, — сказал второй.

— Видать, спекулянт! — кричал третий.

Не успел еще Трофим ни ответить, ни приветить, двое из мужиков начали шнырять руками в ходке, ворошить подстилку.

— Какой волости? Чего везешь? — еще ближе подступил к Маврину первый.

Маврин без особой торопливости соскочил с ходка.

— Везу я щетину в город, — сказал он, будто опешив.

— Вот и видать тебя, спекулянта, — крикнули мужики, — может, дружинник ты, доносить едешь золотопогонникам.

Тут только Алешка понял, в чем дело.

— Да мы свои, — закричал он обрадованно, — мы свои, товарищи…

Трофим глянул скоса на Алешку, буркнул злобно:

— А ты, милок, знай, где помолчать. Алешка прикусил язык.

— Щетину везешь? — не сбавляя строгости, продолжал первый. — А тебе разве неизвестно про запрет?

— Какой такой запрет, — повысил голос Маврин, — ежли я закупил на свои кровные деньги полпуда щетины…

Маврин сел в ходок и тронул вожжами.

— Права не имеете грабить проезжих, — сказал он.

Мужики вытянули из кармана револьверы, направили на Маврина.

— Стой, останови!

Маврин вздернул рысака. Все трое подбежали опять к ходку.

— Ворочай обратно, не пропустим в город…

— На каких правах это? — спросил Маврин. — Самоправство?..

— Нам приказ от командующего Ардашевским фронтом Воропаева не пропускать никого в город с товаром. А с такими перекупщиками у нас совсем особый разговор…

— Чего с ним разговаривать-то! — кричал другой. — Я его видел где-то, спекулянта. Личность знакомая…

— Реквизиция — и кончено, — суетился тут же и третий.

Трофим соскочил с ходка, прошел вперед и засунул руку куда-то под хомут. Из-под крышки хомута вытянул куцую бумажку.

— На, проверь, — сунул он документ одному из допросчиков.

Все трое уставились на бумажку.

— «Командующий Ардашевским фронтом Ми. Воропаев», — нараспев прочитал подпись под мандатом один из мужиков.

— Ну и кикимора ты бородатая! — расхохотался потом он. — Насмешку над нами подстроил…

Партизаны спрятали револьверы, один вытащил кисет с табаком.

— Ну ладно, покурим…

— А горячие вы ребята, — захохотал Трофим.

— Я ведь сразу понял, что вы свои, партизаны, — вмешался в разговор и Алешка.

Все закурили. Партизаны-«пограничники» совсем о другом стали расспрашивать теперь Маврина:

— Товарищ-то Воропаев в Ардашах еще?

— В округу выехал с Бастрыковым, — ответил Трофим, — Советскую власть учреждать. А молодых, что окрестили на Ардаш-реке, обучают другие командиры.

— А какие донесенья с Колыонского фронту? — допытывались партизаны.

Отвечал Трофим прямо рапортом:

— Капитана Амурова выбили из Колыону. Станция в наших руках. Два эшелона спустили под откос: один с оружием, другой с обмундированием.

— А насчет чего вы в город-то?

— Супруга-то Воропаева в городе, — сказал Маврин, — за ней.

— Небось ее уж сцапали беляки в заложницы, — вздохнул мужик.

— Как же это ее сцапают, когда фамилия совсем другая? — сказал Алешка. — Одно дело Воропаев…

Трофим по-военному козырнул пограничникам, тронул рысака.

— Сполняйте, что приказано, — сказал он на прощание.

Партизаны зашагали от тракта в березник. В березнике на привязи стояли три оседланных коня.

— Ловко ты разыграл их, — засмеялся Алешка, когда отъехали.

— А ты вот что, Олешка, — строго сказал Маврин, — не зная броду, не суйся в воду, а то влипнем еще, как капитан Лужкин на Ардаш-реке… По наружу нельзя судить…

После передышки мельниковский рысак пошел ходко. Только пыль извивалась позади ходка.

— Мы теперь в заграницу уж выехали, — сказал Алешка, — тут иго вампира Колчака начинается. Его территория.

Точно самому себе сказал Трофим:

— По программе-то, как папаша твой обсказывал, большевики, они и границ не признают… Раз «пролетария всех стран, соединяйся», — какая тут граница!

Здорово опустел Иркутский тракт. Раньше, бывало, конца-краю не видать — сотни подвод тянутся вереницей по тракту. Как в прорву какую возили в Туминск и хлеба, и дров, и сена. Все пожирал ненасытный город. А теперь до самых Семилужков ни один путник не попался навстречу.

В Семилужках Маврину и Алешке пришлось остановиться ненадолго. Посреди села, у большого моста, точно на сход собрались семилуженцы. Собрались они прямо на дороге, со всех сторон обступили телегу какого-то проезжего.

Проезжий стоял на коленях в своей телеге и, как оратор, с азартом говорил семилуженцам:

— И загнали их, как баранов, в Ардаш-реку. А на реке заграда… Ну и давай глушить с берегов: Отесов с того берега, а Воропаев с этого берега.

Семилуженцы слушали, прямо дух затаив. Слушали молча все, только один мужик от удивления, что ли, как-то вздрагивал временами.

— Ах ты ведь, ах ты, — выдыхал он сквозь зубы.

Алешка сразу, как подъехали к толпищу, соскочил с телеги, протискался вперед и уставился в самое лицо мужика-оратора.

— Ну, видит капитан — положение такое, что назад смерть, вперед смерть и на месте смерть, — продолжал мужик. — Подался он тогда, сукин сын, по течению реки вплавь. Ну, из рядовых тоже кое-кто увязался с ним. В безопасном месте и выбрались они на берег. Смазали лыжи к селу. Говорит капитан: «Поджигай, ребята, село. Повстанцы побегут тушить пожар — наши проберутся вперед». А в селе-то, в Ардашах, Воропаева сын стоял с отрядом…

— Стало быть, и сын его с повстанцами орудует? — спросил один из семилуженцев.

— Ну не поверите, — оглядел всех мужик-рассказчик, — сын-то Воропаева лет тринадцати малец. Вот не более этого парня, — показал он на Алешку.

Семилуженцы уставились на Алешку. Заерзал Алешка на месте, покраснел.

— Бежит, значит, капитан со своими молодцами к селу, — продолжал проезжий мужик. — А встречь ему…

Алешку прямо подмывало, еле удерживал он себя, чтоб не вмешаться, не рассказать, как было дело…

— Одним словом, и тут, подле села, попал капитан в ловушку, — говорил мужик. — Сын Воропаева палит со своим отрядом встречь капитану, а сам Воропаев подоспел к флангу. Начисто перебил, всех до одного уложили. Самого капитана отправили в царство небесное. Поутру нашли его у овина. Лежит рядом со своим верным дружинником Морозовым. А Морозов-то этот, ардашевский богатей, карателям, стало быть, продался, — закончил мужик свою речь.

— Неужто всех уложили? — удивился кто-то из семилуженцев.

— А это уж вам лучше знать, — руками развел проезжий мужик. — Много ли через ваши Семилужки обратно проехало карателей на Туминск?

Мужик тронул было коня, но потом опустил вожжи и тихо заговорил опять:

— На другой-то день в Ардаши переправился сам главнокомандующий Отесов. Наперво приказал собрать все оружье, что побросали каратели. Одних пулеметов шесть штук в целости-сохранности подобрали да сотни три винтовок… Словом, поживились оборужением повстанцы.

Заговорил мужик еще тише, шапку снял с головы и перекрестился.

— Двадцать человек легло и нашего брата в бою на Ардаш-реке, — опечаленно сказал он, — да раненых подобрали не менее того числа… Раненых повезли в Ешимскую больницу, а убитых похоронили неподалеку от переезда, на пригорке. На похоронах-то и сказал сам Отесов речь народу. «Великое дело, — говорит, — мы начали. Это, — говорит, — начало, а ягодки впереди».

Мужик заметно повысил голос и, точно сам оратор, с азартом проговорил:

— Раз, говорит, — стало быть, это Отесов говорит, — мы по идее Советской власти восстали, надо до конца, до полного уничтожения белой гвардии воевать. А Воропаев говорит: «Все рабочие в городе за нас. И советская Красная Армия Урал перевалила уже». Словом, на похоронах митинг такой получился… Так вот, земляки, — круто оборвал мужик речь и дернул вожжами.

— Сынок, а сынок! — окликнул Маврин Алешку.

Алешка, выбравшись из толпища, пошел к своему ходку.

— Ну и дела, — покачал головой он по-взрослому.

Трофим тронул рысака.

— Тут теперь вся губерния заговорит про бой на Ардаш-реке, — сказал он.

Безлюдно было по Иркутскому тракту и за Семилужками. Только на четвертой версте после села попался навстречу спекулянт один.

Спекулянтов в те времена развелось прямо как собак нерезаных. Были они боязливые, трусливые, но в жадности своей очень уж пронырливы.

Спекулянт принял Маврина по одеже за своего и первым долгом начал расспрашивать: восстанавливается ли по селам закон-порядок? Где, как и что почем?

— А все спокойно по селам, — отвечал Маврин, — тихо повсюду.

Обрадовался спекулянт.

— Стало быть, правду пишут, — сказал он и тут же вытянул из кармана газету.

— «Сибирская жизнь», — прочитал Алешка в верхнем углу.

Спекулянт ткнул пальцем в середину страницы:

— Вот главное-то.

— А ну, почитай, сынок, — сказал Маврин Алешке, — без очков-то я не вижу.

— Отесова-то турнули! — захохотал спекулянт.

Своими глазами Алешка прочитал в газете:

— Вот это ловко, — сказал Трофим серьезно.

Спекулянт точно опомнился. Засуетился он, принял вожжи.

— Так по селам спокойно? — еще раз спросил он. — К Ардашам-то проеду?

— Проедешь, проедешь, — делово отвечал Маврин.

— Ну, спасибо тебе, — сказал Трофиму спекулянт, — у меня в Ардашах закупщик, Иван Николаевич Морозов… Ждет небось… — Потом спекулянт вдруг заговорил тихо: — А ты, друже, не по тракту в город-то въезжай, а у Креста сверни, мимо спичечной фабрики вали, а то у казармы взяточники полковника Зелинского засели. Документы проверяют.

— Спасибо за удопреждение, — сказал Маврин, — хоть у нас документы справные.

— Какие ни на есть документы, все равно взыщут взятку, — сказал спекулянт.

Вволю нахохотались Трофим с Алешкой, как отъехали от спекулянта.

— А знаешь, — делово сказал потом Алешка, — нам на спичечную фабрику ведь и надо-то… Антропов-то ведь там. Подпольно ведет он агитацию средь рабочих.

Трофим пощупал голенище правого сапога. За подклейкой был спрятан пакет от Михаила Бударина подпольному комитету большевиков.

— Пакет-то мы передадим Антропову, а потом к маме на Якимовскую улицу… Вот радости-то будет маме, — сказал Алешка. — Она ведь про тятю совсем ничего не знает.

— Эх, разбросало семью-то вашу, — сказал Трофим, — отец там, мамаша тут, а Алёна Михайловна в тайге.

— Лена-то вернется из Мало-Песчанки в Ардаши. Она в штабе у тяти будет писарем теперь. Словом, вся наша семья соберется в Ардашах.

Заговорил Трофим о другом:

— Ежели, как папаша-то говорит, подымутся рабочие в Туминске, не устоять будет белогвардейскому правительству и до осени. Одолеет Красная Армия беляков.

— Это уж так, — сказал Алешка. — Красная Армия от Урала, а мы, партизаны, здесь.

Маврин вытянул кисет, стал закуривать. Огонь выбивал он кресалом из кремня. При этом по привычке приговаривал:

Потом затянулся табачным дымом, вздохнул и сказал:

— А правду говорит главнокомандующий: великое дело мы начали.