Сэндмен Слим стал дьяволом. Теперь ему предстоит навести порядок в вверенном ему подразделении адовцев. Но прежде надо ликвидировать опасность, исходящую от первых падших ангелов, которые в суматохе пытаются захватить власть. Но миссия оказывается не ттем, что кажется сначала...
v.1.0. Перевод Иванова Г.А.
«Унимог» скачет по разбитой автостраде, выглядящей как декорации для «Укуренная Годзилла уходит в запой и всё расхуяривает». Указатели съездов и верхнее освещение расплавлены в шлак. Здания по краям дороги больше похожи на каменные скелеты гигантских рыб, чем на посёлок. Нам приходится словно страдающим артритом кузнечикам медленно спускаться, а затем обратно подниматься по рухнувшим эстакадам.
И становится только хуже. Эта тысячемильная лента дерьма? Технически, всё это принадлежит мне. Весь ад разваливается на части, и одной из моих задач является собрать его обратно. Но не сегодня.
Давайте вернёмся назад и посмотрим на общую картину. На Небесах не меньше мудаков, чем в аду. Единственная разница заключается в том, что те, которые в аду, недостаточно хитрые, чтобы скрывать это. Следовательно, ад — это царство мудаков, и, соответственно, Дьявол — король мудаков.
Привет. Я Дьявол. Нет, серьёзно. Раньше я был Джеймсом Старком или иногда Сэндменом Слимом, но затем Люцифер 1.0 свалил обратно на Небеса и посадил меня управлять адом. Я думал, это худшее, что когда-либо могло произойти со мной. То было три дня назад. Сегодня всё стало ещё хуже. Сегодня я в конвое грузовиков, направляющемся в куда-то, о чём я никогда не слышал, чтобы найти некое место, которое пугает даже этих злобных падших мудаков. Плюс, я не могу есть приготовленный ими для меня ланч. Всегда терпеть не мог салат «Единорог».
Вот как всё началось: я зависал в библиотеке Люцифера — теперь моей библиотеке — когда открылся книжный шкаф и вошли два адовца, глядя на меня так, словно я двухголовая гремучая змея в павильоне рептилий на сайдшоу[1] в Тексаркане.
— Итак, это он, — сказал мелкий адовец.
— Полагаю, да, — произнёс крупный.
— Он не особо похож на монстра.
— Он монстр, убивающий монстров, так что, естественно, он меньший монстр.
— Всё равно, для меня он выглядит, как и любой другой смертный.
— Вы же знаете, что я стою прямо тут? — сказал я.
Мелкий адовец повысил голос, словно у меня плохо со слухом.
— Я говорил, что ты не очень похож на монстра.
— Я лучше выгляжу, когда покрыт кровью. Вы никогда не видели, как я дерусь на арене?
Большой Парень покачал головой.
— Мерихим священник. Он не может. Что касается меня, я не люблю туда ходить. Драка ради удовольствия для меня не имеет смысла.
— Поверь, это не было удовольствием.
Меньший адовец был в чёрной мантии без рукавов. Каждый видимый дюйм кожи был покрыт татуировками священного адовского письма, словно над ним поработала самая крошечная команда граффитчиков во Вселенной. Большой Парень выглядел как карликовый кузен Халка в резиновом комбинезоне. На его толстом кожаном ремне болталось достаточно зловещего вида инструментов, чтобы довести до обморока Торквемаду[2].
— Я Ипос, — сказал Большой Парень. Он ткнул большим пальцем в татуированного прыща. — Он Мерихим.
Я узнал эти имена. Самаэль, он же Люцифер 1.0, оставил мне записку с их именами. Они парочка его шпионов и иногда советников.
— Привет, — ответил я, — я Дьявол.
Мерихим кивнул. Поджал губы.
— Да. Это то, для чего мы здесь и о чём хотели поговорить. Ты не совсем, не вполне Люцифер.
— Тогда лучше скажи, кто Люцифер, потому что я живу в его дворце, ношу его одежду и мочусь в его душе.
— Да, — сказал Ипос. — У тебя все атрибуты Лорда Люцифера. И у тебя, безусловно, есть титул.
— Чего тебе не хватает, это веры, — сказал Мерихим.
— Кажется, я припоминаю, как убил Мейсона Фаима и остановил войну с Небесами.
— И эти факты — то, что принесло тебе титул. Но титул — это сфера разума. Вера — это сфера сердца. И этого у тебя нет.
— Пока нет, — сказал Ипос.
— В подобном разговоре, когда кто-то говорит «пока нет», у меня начинают болеть яйца. Знаете почему? Потому что именно туда прилетает колено. Потому что «пока нет» означает, что мне нужно что-то сделать, и что будет больно. Я прав?
— Твои яйца в самом деле очень мудры, — сказал Мерихим, — но тебе нужно увидеть нашу проблему.
— А вам нужно увидеть мою. Мне по фиг.
Ипос поднял одну из своих больших рук.
— Мы здесь, чтобы помочь тебе стать тем, к чему привела тебя судьба.
— Стать Повелителем Подземного Мира.
— Не называйте меня «Повелителем». Мне это не нравится. Так как вы собираетесь это сделать?
— Есть кое-что, что Самаэль собирался сделать до того, как покинул нас. Своего рода квест, — сказал Ипос.
Супер. Самаэль не только запихнул меня в ад, он оставил меня разбираться со своей последней работой. И я достаточно хорошо его знаю, чтобы понимать, что это то, чего он не хотел делать.
— Идите оба на хуй. Я никогда не хотел этой подработки. Один из вас может сыграть Люцифера. Как насчёт тебя, проповедник.
— Я простой священник, непригодный для занятий политикой.
— А ты что скажешь, Могучий Джо Янг?
— Я начальник отдела техобслуживания. Без меня твой дворец развалился бы на части.
— Ну, я тоже не сэр грёбаный Галахад[3] в поисках приключений. Я олух, который хочет вернуться домой.
— Для этого тебе нужно быть живым, — сказал Ипос.
— Не весь ад готов принять смертного в качестве Люцифера. Учитывая, что ты собираешься пробыть с нами достаточно долго…
— Может быть навсегда.
— Может, ты захочешь рассмотреть способы минимизировать свои шансы быть убитым.
— Не быть убитым — довольно приоритетная задача в моей повестке дня. О каком квесте мы говорим?
Мерихим неторопливо взял книгу с соседнего стола.
— На самом деле это скорее экзорцизм. Не более чем зачистка дома с привидениями.
— Может, чуть больше напоминающего крепость, — сказал Ипос.
— С горсткой неприятных обитателей, пакостничающих путешественникам.
— Что за горстка?
— Немного большая группа.
— Насколько большая?
— Некоторые говорят, что армия, — ответил Ипос, — но небольшая.
— Почему вы сразу не сказали? Это звучит довольно разумно.
— Ну и хорошо.
— Нет, не хорошо. Это был сарказм.
Мерихим нахмурился.
— Ты справляешься не так хорошо, как Самаэль.
— Мои мудрые яйца говорят мне отказаться от этого предложения.
— Но они знают, что ты не можешь.
Он был прав. Если я собираюсь выжить, мне нужно немного авторитета, а самый быстрый способ заработать его здесь внизу — это кого-нибудь убить. И вот теперь я здесь, скачу в грузовике с бетонными амортизаторами в окружении легиона адовских тварей, от которых воняет, как от мусорного бака на рыбном рынке. Обычно я не из тех, кого тянут-с-собой-на-прогулку. Обычно это я тяну, но здесь мне слегка не хватает почвы под ногами. Слегка не хватает, как в Марианской впадине. Я достаточно долго сражался на арене, чтобы знать, что иногда лучшая стратегия — это заткнуться, согласиться поиграть и убедиться, что передо мной кто-то стоит, когда запахнет жареным. Но пока всё, что принёс мой план Хладнокровного Люка[4] — это затёкшую задницу от долгого сидения и звон в ушах от шума двигателя. Хуже всего то, что «Единорог» начинает хорошо пахнуть.
Впереди весь мир в огне. Наш конвой из трёх грузовиков съехал с шоссе на открытые пустынные равнины, следуя по узкой извилистой дороге, чтобы совсем стало заебись.
— О. Первое кольцо — страдания, — говорит Герион, учёный. — Енох создал три их, прежде чем достичь Бреши. Они созданы для того, чтобы сломить дух любого, кто приблизится.
— Я думал мы причиняем страдания. Мы не страдаем.
— Если ты, Поддельный Люцифер, считаешь, что ад не является адом для каждого существа в нём, то ты слеп.
— Это начинает надоедать.
— Не больше, чем быть под властью узурпатора.
— Узурпатор вынужден согласиться на эту работу. Я хочу быть дома, бухать и ломать гостиничные кровати с девушкой по имени Кэнди.
— Конечно, о Поддельный. Тебе просто подвернулась власть над адом. Это случалось со всеми нами.
— Тогда ты должен признать, что здесь внизу я начальник бригады шахтёров.
Он отворачивается. Герион любит меня. Подобные разговоры были на всём пути от Пандемониума.
— Если ты недоволен, то можешь вернуться пешком обратно в Пандемониум. Это займёт не более недели.
— Этим должен заниматься Мерихим, — говорит Герион.
— Мерихим с Ипосом слишком трусливы, чтобы покинуть столицу, так что дали мне тебя, солнышко. Начинай говорить, или мы увидим, можешь ли ты проплыть по-собачьи через огонь. Интересно, жареный адовец на вкус острый или по оригинальному рецепту?
Герион смотрит на меня так, будто я заплесневелый сэндвич с ветчиной, забытый кем-то в глубине холодильника на работе.
— Чего ты хочешь от меня?
— Остальную часть истории. Ты рассказывал мне о Бреши Еноха.
Люцифер втянул меня в этот адский бардак и бросил. Затем Мерихим с Ипосом втянули меня в эту хрень с домом с привидениями, и тоже бросили. Если нельзя доверять падшему ангелу, то кому вообще доверять? Предполагалось, что у Гериона есть полная информация о том, куда мы направляемся, но он ненавидит меня больше, чем Аэлита и маршал Уэллс вместе взятые. Возможно, Мерихим с Ипосом умнее, чем я думал. Возможно, они навязали мне Крошечные Слёзы[5], чтобы продемонстрировать, как сильно некоторые горожане презирают меня. Может я даже смогу чему-то научиться у этого парня, если не заскучаю и не сделаю из его кишок новый ремень вентилятора для грузовика.
— До Бреши там были чудовища. Они были здесь, когда Бог сбросил нас со стен Небес. Мало кто помнит их, да и те думают о них, как о ночных кошмарах. Кошмарах от ужаса приземления в этом месте. Хотя некоторые из нас всё ещё помнят правду. Похожие на слепых червей громадные жирные обсидиановые змеи и крысы с мехом, похожим на стальные шипы.
Я смотрю сквозь лобовое стекло. Воздух мерцает от жара, словно волны на озере. Расплавленная порода густыми потоками отекает пылающие валуны. Почерневшие кости адских тварей сталагмитами скотобойни точат из чёрных пятен застывшей лавы.
— Как, мать твою, нам пробраться через это?
Герион смотрит на стекло и отворачивается. Он напуган, но не хочет выглядеть некрасиво в глазах смертного. Заплачь ещё.
— Кольца жестоки. Они предназначены не для того, чтобы убивать, а для того, чтобы сломить наш дух. Мы сейчас либо повернём обратно, либо пройдём сквозь них, и нас абсолютно ничего не остановит. Выбор за тобой, вор.
Водитель «Унимога» замедляет ход и останавливается, ожидая моего решения. Он выглядит почти как человек — человек, проведший лето в уплотнителе мусора. Его голова в два раза больше, чем следует, и примерно по форме напоминает гнилую тыкву. Его спина сгорблена и одна из рук выглядит так, будто её вырубили из бетона. Я киваю ему.
— Пришпорь коней, Человек-Слон, и ни за что не останавливайся.
Жар лупит сильно и быстро, словно вот мы были в порядке, а в следующую минуту какой-то ублюдок вывалил нам на головы тонну горящего компоста. Может адовцы и падшие ангелы, но всё же они ангелы, и видеть, как ангелы потеют словно гнилое мясо, слегка напрягает.
Полосы жара превращают воздух в желе. Трудно дышать, и я едва что-то вижу сквозь стекло. Водитель осторожно ползёт по дороге. Двигатель завывает так, словно секунд через десять расплавится. Клянусь, я слышу, как под грузовиком шипят шины. Солдаты в кузове грузовика начинают беспокоиться, и под «начинают беспокоиться» я имею в виду, что они прижимают к стёклам уродливые носы, стараясь разглядеть, кто запаникует первым и сделает что-то невероятно глупое.
Герион просовывает голову в кузов и обращается к ним.
— Мы можем это сделать. У других машины меньше этой. Нам просто нужно быть сильными.
Может, Герион и умён, но выбрал не самое подходящее время. Едва он закончил, оба задних стекла треснули от жара. Одно начинает рассыпаться на осколки, но другое держится. Некоторые из солдат хватаются за оружие, словно могут отстреливаться от этого жара.
Грузовик кренится вправо, затем ещё сильнее, когда мы выезжаем на участок расплавленной дороги. С минуту кажется, что мы вот-вот перевернёмся. Человек-Слон с трудом переключает передачи. Шестерни скрежещут и гудят, будто готовы вот-вот выскочить из-под капота. Грузовик медленно выравнивается, и вот так мы выбираемся из огня. Словно закрыв окно, мы выползли из печки и попали на замечательную прохладную тарелку с кукурузным хлебом и картофельным салатом. Остальные два грузовика медленно движутся. Я перебираюсь в кузов и смотрю в разбитое окно.
Грузовик номер Два находится там, где мы только что были, накренившись на бок на мягкой дороге. Водитель медленно ведёт машину вперёд, и грузовик начинает выравниваться. Затем с треском, похожим на выстрел из пушки самого Бога, он исчезает. Всё, что осталось, — расплавленная каменная пустота в дороге поверх реки текущей лавы. Я прижимаюсь к потолку, и сквозь окно едва вижу погружающийся в оранжевый поток краешек переднего бампера грузовика. Затем и тот исчезает. Водитель третьего грузовика рискует и съезжает с дороги на скалистую обочину, далеко объезжая яму. Умный ход. Они движутся медленно и спустя несколько минут пристраиваются к нам сзади. Кузов грузовика дымится, ходовая часть светится кроваво-красным. С другим грузовиком ничего не поделаешь. Я похлопываю Человека-Слона по плечу, и мы продолжаем движение.
— Ты говорил о чудовищах.
— Да, говорил.
Я выуживаю из кармана пачку «Проклятий», беру одну и предлагаю ему. Он качает головой. Я протягиваю пачку Человеку-Слону, и тот берёт сигарету. Я прикуриваю ему, а затем себе.
— Чудовища.
Герион кивает.
— Рассказ не о чудовищах. Он о Енохе. Тот, как и ты, был предателем Лорда Люцифера, и был вместе с остальными предателями сослан в дальние земли, в убогий городишко из вырубленных в пустынном ландшафте туннелей. Торговцы из Пандемониума отправлялись оттуда по этой самой дороге, чтобы доставлять их товары. Большинство так и не добрались до дома.
— Звери?
Он кивает.
— Но не те старые. Это были новые звери. Енох спарился с этими тварями и создал армию неестественных ужасов. Раз он не мог вернуться в Пандемониум, то решил, что никто и ничто никогда не попадёт туда. Его чудовища нападали даже на самые маленькие группы путешественников.
— И вы хотите, чтобы я отправился на это шоу демонических уродов, в которое никто даже не верит, но все до усрачки боятся.
— Боюсь, что да, Король Лжецов.
— Неудивительно, что Люцифер слинял.
— Лорд Люцифер не трус, — кричит Герион.
Солдаты в кузове грузовика смотрят на ссорящихся папу с мамой.
— Я не сказал, что он струсил. Я сказал, что ему хватило ума.
Герион отворачивается, уставившись в заднее окно.
— Что это там впереди?
Местность снова меняется. Густой лес по берегам реки. Деревья, покрытые грибком и сыростью. Затем появляется запах. Я рад, что не притронулся к «Единорогу». Герион не оборачивается.
— Второе кольцо. Болото Алфея. Самое нутро ада.
Он не шутит. Я в одной выбоине от того, чтобы велеть Человеку-Слону разворачиваться и везти нас обратно в огонь. Река впереди представляет собой густой ползущий поток бурлящей крови и дерьма. Канализация Даунтауна должна куда-то сливаться. Почему бы не посреди хрен-знает-где? И почему бы не проложить дорогу через него, чтобы удерживать предателей Люцифера внутри, а любопытствующих дебилов снаружи? Как и в случае с огнём, у нас нет выбора, куда двигаться. Мы направляемся прямо в Тошнотворное Болото. Я на грани того, чтобы выблевать всё, что съел со времён детства, от пюре из зелёного горошка до курицы и вафель. Чёрт. Не те воспоминания. Мой желудок начинает выполнять деревенский тустеп[6]. Я думаю о Кэнди, но она заставляет меня думать о сексе и о катании, перемещении и переворачивании мебели. Моё чутьё говорит мне двигаться дальше. Я смотрю вперёд и концентрируюсь на деревьях. Темные ветви, увешанные изумрудно-зелёными паразитами. Мои внутренности остывают и возвращаются туда, где им и положено быть.
Человек-Слон замедляет ход, теряя из виду дорогу в коричневой трясине.
— Сворачивай влево. — говорю я ему. — Следуй вдоль корней большого дерева впереди и между двумя меньшими.
Он кивает, улавливая принцип.
Герион выглядит так же, как я себя чувствую. Он плюхнулся на своё сиденье, опустив голову между коленей. Даже воняющим-как-рыбная-лавка солдатам не по себе.
Я не подписывался на всё это, но в худшем случае я всегда полагал, что быть Дьяволом, по крайней мере, немного весело. Стрелять из пневматики по идущему по канату над озером из кипящего лимонного сока и битого стекла Гитлеру. Играть в «Прикрепи ослу хвост»[7] со Сталиным. После ланча, может, несколько раундов в «Колоти-по-Теду-Банди»[8]. Вместо этого я получаю буквально реку дерьма. Как там в старой поговорке: «Благими намерениями вымощена дорога в ад»? Эта вымощена, покрыта ковровой дорожкой и оклеена обоями из кожи с моей больной задницы.
Мы на полпути через реку, когда Человек-Слон останавливается.
— В чём дело? — спрашиваю я.
Он вытягивается и смотрит поверх капота «Унимога».
Герион тоже встаёт и произносит слова, которые я надеялся никогда не услышать.
— Мы застряли.
Люцифер, сукин сын, должно быть ты смотришь с Небес и ржёшь до усрачки. Клянусь, когда-нибудь я заставлю тебя бороздить эту реку из конца в конец.
Я тяну за ручку и открываю дверь. Герион хватает меня за руку.
— Что ты делаешь?
— Нам нужно вылезти и подтолкнуть.
Он морщит лоб, глядя на меня.
— Подтолкнуть — это то, для чего те солдаты в кузове. А не Повелитель Подземного Мира.
— Ты сказал, что я не Повелитель.
— В данный момент ты представляешь его.
— Отлично. Пока не найдёшь другого Люцифера, это моё королевство и мои правила. Идём.
Он одаривает меня шокированной улыбкой. Разводит руками.
— Я учёный, а не раб.
— Ты можешь выбраться и помочь, или я вышвырну тебя, и можешь плыть в Мордор, Фродо.
Я наклоняюсь к заднему отсеку, где находятся солдаты.
— Давайте, ребята. Пора помесить ногами грязь Миссисипи.
Они с ворчанием выбираются через заднюю дверь.
— Ступайте, отыщите несколько больших веток, чтобы подложить под колёса.
Как описать, когда кучка дьявольских ублюдков стоит по колено в дьявольском дерьме? Это уникально. Тепло и с неожиданными плавающими кусочками, о которых я не хочу думать. Утонувшие тушки маленьких крылатых ящериц, которые могут сойти за адовских голубей. Мой самый большой страх — споткнуться о скрытый корень. Мне не хочется упасть лицом вниз в эту жижу. В мире не хватит пенициллина, чтобы спасти меня от живущих в этом сортире с шоколадной овсянкой адских микробов.
Герион ведёт себя хуже, чем я. Он застыл у борта грузовика, в ужасе вращаясь и вращаясь по кругу, словно пытаясь утоптать дерьмо в вино. Он двигается лишь тогда, когда прибывают солдаты с ветками деревьев и отталкивают его с дороги, чтобы засунуть их под задние колёса.
— Герион, как дела?
Он не отвечает. Просто стоит, скрестив руки на груди и наблюдая, как солдаты пытаются приподнять колёса из ила.
— Почему бы тебе не рассказать мне ещё о Енохе?
Он не может ответить. Герион потерян. Может я сломил его. Что-то скользнуло у меня по ноге.
— Эй. Разве ты не говорил, что одни из здешних чудовищ были чем-то вроде змей?
Он непонимающе смотрит на меня, а затем кивает.
— Почему ты спрашиваешь?
А затем исчезает, дёрнутый под поверхность чем-то снизу.
Дюжина ближайших солдат побросали ветки, которыми орудовали, достают пистолеты и начинают вслепую стрелять в реку.
— Прекратить!
— Требуется несколько секунд, прежде чем они повинуются.
— Щупайте ногами. Используйте руки. Найдите его.
Они не в восторге, но единственный известный им Люцифер только что отдал им приказ. Вместо того, чтобы взбунтоваться и вздёрнуть меня, как труп Дуче, они делают то, что я велю, опускают руки в дерьмо и начинают искать Гериона. Человек-Слон, всё ещё сидящий выше нас в грузовике, показывает пальцем и хрюкает.
Поверхность реки пробивает круглый горб. Шестеро солдат тянутся, чтобы схватить его. Они вытягивают один конец того, что больше похоже на жирного трёхметрового дождевого червя, чем на змею. Змея слепа, но у неё широкие и круглые челюсти, словно у львинозубой миноги. В метре от головы тело змеи обвивает талию Гериона.
— Хватайте его. Это приказ.
На этот раз всем плевать, что там скажет Люцифер. Они слишком заняты тем, что палят из своих пистолетов в голову змее. Они ещё и попадают, что должно было быть смертельными выстрелами. Возможно, эта тварь в самом деле больше червь, чем змея, потому что при всех этих попаданиях она не падает. Должно быть, у этой твари нервная система как у куриного буррито.
Я достаю из-под пальто наац, раздвигаю его в копьё и вонзаю в тело змеи в полуметре выше Гериона. Змея разворачивается в мою сторону и делает пару слепых укусов в воздух, словно не уверена, откуда взялась рана.
Я проворачиваю рукоятку нааца, и он обмякает. Я щёлкаю им как хлыстом, и он дважды обвивает тело змеи. Снова проворачиваю рукоятку, и наац становится твёрдым, как листовая сталь. Петли хлыста глубоко погружаются в плоть змеи, вытягивая грязно-белую ленту похожей на гной крови. Она вопит и бросается на солдат. Те продолжают стрелять, а я продолжаю тянуть. Её шея изгибается в сторону, когда я прорезаю толстую желеобразную плоть. Герион держится за тело змеи, стараясь держать голову над мерзкой рекой. Я упираюсь ногами и делаю последний сильный рывок. Змея напрягается и издаёт ледорубом врезающийся мне в уши пронзительный крик. И её голова соскальзывает с тела, оставляя за собой на пути в дерьмо светящиеся внутренности. Я наклоняюсь и помогаю встать Гериону.
— Отличная работа, святой Франциск[9]. Ты пытался завести роман с этой тварью?
Вернувшись к грузовику, я помогаю ему подняться, а Человек-Слон втягивает его внутрь. Все солдаты смотрят на меня. Не знаю, то ли потому, что впечатлены, то ли потому, что никогда не видели своего босса покрытым таким количеством дерьма, чтобы его хватило удобрить все поля с марихуаной в округе Гумбольдт[10]. Я убираю наац обратно в пальто и говорю: «Шевелите ветками и своими задницами, чтобы мы могли убраться отсюда».
Пятнадцать минут спустя мы снова трогаемся в путь. Через пару минут после этого мы поднимаемся на гребень холма, и начинается дождь. Дерьмо стекает с ветрового стекла. Я открываю своё окно и высовываю голову наружу, давая воде вымыть моё лицо. Герион отрывает руки от своего грязного лица и тихо произносит: «О, нет».
— Что?
— Это последнее кольцо. Сожаление.
Да, я был достаточно глуп, думая что будучи Люцифером, просто немного повеселюсь. У солдат открыта задняя дверь. Некоторые высовываются, другие выскакивают и бегут за грузовиком, позволяя дождю отмыть их дочиста. Остальные солдаты втягивают их обратно, а затем выскакивают, чтобы занять их место. По мне, так это не похоже на сожаление.
Слышится сдавленный звук. Я оглядываюсь на Человека-Слона. Никогда раньше не видел плачущего адовца. Это тревожит. Настроение в кузове меняется. Секунду назад все ликовали, словно их команда выиграла Суперкубок в тот же день, когда они выиграли в лотерею. Теперь ничего.
Волна воспоминаний. Выползаю из ада, чтобы спасти Элис, только Элис была мертва, и там никого и ничего нельзя было спасти. Затем появляется Кэнди. Я сказал ей, что меня не будет три дня. Прошла уже неделя, и я не знаю, когда найду способ выбраться отсюда, если вообще найду. Я вижу арену. Первые дни в Даунтауне: большинство адовцев никогда не видели живого смертного. Месяцы изощрённых пыток, игр и ярмарочных экспериментов надо мной для платной аудитории. Потом арена и обучение убийствам. Что хуже: совершить убийство или узнать, что ты в этом хорош? Мейсон убил меня и годами продолжал каждый день убивать. Я останусь здесь навсегда. Мне никогда не сбежать.
Герион свернулся калачиком как ребёнок, трясясь и закрывая глаза руками. Солдатам в кузове ещё хуже. Они несколько месяцев были как на иголках с тех пор, как ушёл Самаэль, и в аду начался кавардак. Что бы это ни было, оно сломило самых слабых. На дороге за грузовиком их целая вереница. Они выбрались под дождь и даже не побеспокоились залезть обратно. Мы могли бы вернуться за ними, а смысл? Те, что ещё не застрелились, пилят себе горло или запястья. Чёрная кровь льётся под серым дождём. Второй «Унимог» движется медленно, стараясь объезжать тела.
Грузовик останавливается. Человек-Слон кладёт голову на руль. Я знаю, что это такое. Воспоминания текут, как яд от укуса кобры, но я всё ещё здесь. Глаза всё ещё открыты. Огонь сжигает мои внутренности, но это не убивает меня. Это знакомо. Старый друг, которого ты никогда не хотел видеть снова, но всё же тот, кого ты знаешь. Я стаскиваю Человека-Слона с водительского сиденья и запихиваю на своё. Сажусь за руль и жму на газ. И это то кольцо, что должно вбить последний гвоздь в мой простой сосновый гроб? Сожаление? Воспоминания? Я одиннадцать лет провёл здесь внизу, танцуя и обедая под плохие воспоминания и сожаление. У меня прививки от воспоминаний, кори и краснухи сожаления. У меня, блядь, иммунитет. Ладно, не иммунитет. У меня трясутся руки и пересохло в горле, но я думал, что хоть адовцы будут смеяться над сопливыми флешбэками. Вместо этого они рыдают как школьный автобус с маленькими француженками, у которых растаяло всё мороженое.
Через километр облака расступаются. Дождь переходит в морось и прекращается. Спустя несколько минут к нам подтягивается второй грузовик. Герион указывает на группу голых деревьев.
— Брешь Еноха на вершине следующего холма. Нам нужно отдохнуть здесь несколько часов.
— Меня устраивает.
После того как мы въезжаем под деревья, и все выходят из обоих грузовиков, я быстро пересчитываю всех по головам. Мы даже ещё не добрались до Маргаритавилля[11], а уже потеряли больше половины солдат. Человеческая «нахуй это дерьмо» часть меня хочет прямо сейчас развернуться и отправиться обратно в Пандемониум. Какое мне дело до того, что Самаэль обещал этим демоническим неандертальцам разогнать чудовищ из-под их кроваток? Затем во мне заговорила часть Люцифера. Несмотря ни на что, я не могу выглядеть слабаком. Как жалкий смертный. Если я собираюсь пережить это и остаться в живых, тогда я крутейший надиратель задниц. Я взял Бога, и чуть не прикончил старика. Кучка сварливых копытных рогатиков и контактный зоопарк с бешеными покемонами? Я Сатана. Я могу справиться с этим, одновременно играя «Дым над водой» и танцуя приватный танец в потерявшем управление поезде.
Некоторые из солдат выгружают из «Унимога» припасы. Еду. Оружие. Боеприпасы. Ближайшие деревья голые. Вся поляна выглядит мёртвой. Стволы деревьев перекручены вплоть до ветвей, похожих на сделанных из костей пальцев змей. Солдаты собирают упавшие ветки в кучу, чтобы развести костёр.
— Почему бы вам не послать сраную сигнальную ракету, чтобы дать чудовищам знать о нашем прибытии?
Они останавливаются и смотрят на меня.
— Никаких костров. Никаких лагерных пений хором. Никакой кадрили. Поешьте и попейте, но тихо. Когда мы позвоним в дверной звонок в том замке, было бы отлично, если бы это хоть чуть-чуть оказалось сюрпризом.
Не проронив ни слова, они делают то, что я велел. Разбрасывают ветки и располагают вокруг грузовиков, раздавая банки с продовольственными пайками и бутылки Царской водки.
— Хочу поблагодарить тебя.
Я не заметил, как Герион подошёл и встал рядом со мной.
— У тебя не было причины спасать меня. Я рассказал тебе историю. Я тебе больше не был нужен, но ты всё равно спас меня.
— Не волнуйся. В этом не было ничего личного. Я просто не бросаю свою команду.
— Всё равно, я обязан тебе жизнью.
Подходит Человек-Слон с бутылкой Царской водки. Он протягивает её мне, и я делаю глоток. Передаю Гериону.
— Так расскажи мне остальное. Как город предателей связан со всем этим?
Человек-Слон возвращается к другим солдатам, а мы с Герионом устраиваемся на бревне, передавая бутылку друг другу. Бухло помогает мне забыть, что мы оба всё ещё слегка попахиваем адовским дерьмом.
— У него даже нет названия, — отвечает он. — Люцифер не хотел давать им ни малейшего повода для гордости, так что дал им место, но никакой другой идентичности, кроме как земля позора для самых низких среди нас.
— Я думал, что это раньше был я. Приятно знать, что был кто-то ещё более облажавшийся. Так что значит быть предателем здесь внизу? В смысле, вы же падшие ангелы. Разве это не делает вас всех кучкой предателей?
Герион вполоборота смотрит на меня, а затем отворачивается. Полагаю, здесь не о чем спорить.
— Первые дни после падения были тяжёлыми. Некоторые не пережили самого падения. Другие сошли с ума. Были убийства и самоубийства. Лорд Люцифер, Самаэль, собрал падших и, как и на Небесах, стал нашим лидером. Он побудил нас строить и создавать собственную цивилизацию. Такую, которая могла бы соперничать с самими Небесами. Он спас нас. Тем не менее некоторые отказались следовать за ним.
— Потому что он так сильно облажался во время войны?
Я передаю Гериону бутылку, и он пожимает плечами.
— Уверен, они говорили себе, что у них есть причины, но на самом деле это была простая жадность. Некоторые бежали с Небес с оружием и сокровищами. Достаточными, полагали они, чтобы развязать новую войну. Люцифер понимал, что это уничтожит нас, поэтому напал на них первым. Выживших он сослал сюда.
Я не могу не промурлыкать пару строк из «Город под названием Злоба»[12].
— Чем они занимались в этой глуши?
— Посредством туннелей, в которых жили, они добывали в горах полезные ископаемые. Они выращивали специи и создавали из местных растений редкие зелья. Короче говоря, даже в изгнании, наш Лорд заставил их зарабатывать на пропитание.
— Город всё ещё там?
У грузовиков солдаты разбились на небольшие группы. Хорошо. После тяжёлого дня на арене мы делали то же самое. Это не то, о чём ты думаешь, это просто происходит. Ты попадаешь в орбиту друзей и знакомых лиц. Вам даже не обязательно нравиться друг другу. Вам просто нужно быть рядом, чтобы напоминать друг другу, что вы выжили, и что это реально. Уверен, что для этого есть научное название. Старые бойцы просто называли это Временем Чаепития[13].
— Никто не знает, существует ли ещё этот город. С уходом Самаэля ад развалился на части, а с этими зверями на дороге мы стали первыми зашедшими столь далеко посетителями за многие годы, — отвечает Герион.
Я делаю ещё глоток Царской водки и закупориваю бутылку. Сейчас не время пить сколько влезет.
— Полагаю, так или иначе, завтра узнаем.
— Надеюсь, они все сдохли, — злится Герион. В его голосе появляется резкость, которой я раньше не слышал. — Одного набора чудовищ вполне достаточно.
— Аминь.
Здесь в глубинке день и ночь — абстрактные понятия. Ад существует в своего рода вечных синих сумерках, но в Пандемониуме и других городах существует общепринятый цикл для утра, дня и вечера. В такой глуши единственная разница между полуднем и полночью — небольшое изменение цвета неба. Тем не менее, набив пузо, все отрубаются. Выставлены часовые, но так далеко всё, что они увидят только пустынных крыс и песчаных блох.
Примерно в то время, что я думаю может быть полночью, деревья начинают шевелиться. Всё начинается с шуршания. Звук напоминает ветер, но я ничего не ощущаю кожей. Лагерь просыпается. Солдаты тоже слышат этот звук. Адовцы озираются в поисках шума, ветерка или чего-то ещё, так же озадаченные, как и я.
Первый крик доносится из глубины мёртвой рощи, за ним следует ещё один с края. Один из часовых, здоровенный ублюдок с перекинутым через плечо револьверным гранатомётом, исчезает за деревьями. Чтобы ни случилось, он не умирает сразу. Раздаётся глухой стук, и в центре лагеря разрывается граната, подбрасывая высоко в воздух солдат и оружие. Секунду спустя ещё одна граната взрывается прямо над верхушками деревьев, освещая рощу. Вот тогда мы видим, что деревья движутся. Они расходятся словно рвущаяся ткань и падают на землю путаницей ветвей и взорванных стволов. Они корчатся, а затем ползут. Секунду спустя они вскакивают и бегут на нас.
Знаете что? Это не ветки, и они не были деревьями, спасибо, блядь, огромное. Это тела, сухие и гнилые, как сбитые животные недельной давности вдоль дороги. Они были обёрнуты друг вокруг друга в ледяных кладбищенских объятиях, и мы их разбудили. К нам приближаются сотни их, и ещё больше вдали.
Пальба начинается ещё до того, как первые из них добираются до лагеря. Звук того, как обоссавшиеся со страха солдаты выпускают обойму за обоймой на полном автомате, разрывает воздух и оглушает меня, но больше не оказывает никакого другого эффекта. Это уж точно не замедляет падаль. Они врываются в лагерь как грузовик из костей и хрящей, выкашивая ряды вооружённых до зубов и серьёзно мотивированных солдат.
Я достаю наац. Вытягиваю его на полную длину. Оставьте фрейдистские шуточки при себе. Иногда смертоносная палка — это просто смертоносная палка. Не требуется много усилий, чтобы остановить отдельную падаль. Они не более чем мумии с характером. У них острые зубы и длинные когти, но, если у вас есть острый клинок, вы можете нарезать их как тосты с маслом. Хотел бы я это объяснить идиотам с пистолетами.
Эта сцена напоминает мне Лос-Анджелес, когда куча Бродяг с высоких равнин — для вас это зомби — совершенно озверели. Пули их тоже даже не замедляли, а даже если бы и замедляли, откуда вам знать, в кого стрелять, когда над вами шесть или семь тварей, разрывающих вас на куски? Вот как побеждают эти безмозглые мешки с костями. Они берут вас измором до тех пор, пока не становится неважно, скольких из них вы убьёте. Всё, что требуется, — это чтобы несколько сволочей обступили вас, и вам пиздец. Не считая огнемётов, ядерного оружия или группы обученных истребителей Бродячих, лучшая стратегия — простейшая от природы: бежать, словно вы зебра на водопое, и только что показался львиный прайд с кетчупом и столовым серебром. Но куда нам отступать? Никто не последует за мной в кольцо дождя, и больше нет леса, в котором можно спрятаться.
Я кричу: «На холм. Тащите свои задницы в Брешь Еноха».
Я хватаю Гериона. Он учёный, напуганный и бесполезный в бою. Сую ему в руку подол своего пальто.
— Держись за него. Опусти голову и не останавливайся. Если упадёшь, я не вернусь за тобой.
Я описываю большой круг вокруг рощи, держась подальше от грузовиков и ближнего боя. Любой, загнанный туда, умрёт. По крайней мере, на открытой местности есть куда бежать. Я выкручиваю рукоять нааца, пока он не становится похожим на удлинённый палаш, и начинаю пробивать себе путь сквозь буран падали. Плохо то, что их очень много. Хорошо, что они тупые, и те, кого я не убиваю, забывают про меня, едва я прохожу мимо, и нацеливаются на обречённых долбоёбов, играющих в грузовиках в Последний бой в Аламо[14].
К нам присоединяются группы солдат по мере того, как мы прокладываем себе путь к вершине холма. Теперь, когда у них закончились боеприпасы, они используют винтовки в качестве дубинок и достигают гораздо большего прогресса, чем раньше. На полпути к вершине холма я оглядываюсь на поляну и не вижу грузовиков. Они полностью скрыты падалью.
До вершины холма долгий путь. Брешь Еноха представляет собой нечто среднее между готическим особняком и старым кавалерийским фортом. Вид особняка ввёл меня в заблуждение, заставив подумать, что это маленькое местечко, но выяснилось, что это скорее форт, что означает большой и намного дальше, чем я полагал. Каждый преодолённый метр стоит нам солдат. Я чувствую, что Герион всё ещё держится за моё пальто.
По прошествии того, что показалось целым часом, мы наконец у больших двойных входных дверей Бреши. Не знаю, сколько ублюдочной падали мы убили по пути наверх, но этого недостаточно. Примерно в минуте от нас вниз по склону шаркающая толпа. Мне не хочется без необходимости вышибать дверь. Не знаю, есть ли там что внутри, чтобы забаррикадироваться, когда мы войдём. Но окна за металлическими решётками закрыты наглухо. За углом я обнаруживаю пожарную лестницу, ведущую наверх к одинарной двери тремя этажами выше. Я вытягиваю наац в виде серпа, цепляю изогнутой частью лезвия за лестницу и тяну. Та опускается с дождём грязи и ржавчины. Понятия не имею, выдержит ли она наш вес, и не так много времени для инспекции Управления по охране труда. Я толкаю Гериона на лестницу и лезу вслед за ним.
Дверь наверху прочная. Требуется три изрядных пинка, чтобы заставить её открыться. Хватает времени, чтобы первая падаль догнала нас. Я пихаю спутника внутрь и втягиваю за собой пару солдат.
Внутри безжизненная темнота. Я ничего не вижу. Нас догоняет последняя мина-ловушка Еноха. Почему Герион не знал о деревьях? Всё это подстава? Если да, то делает ли это его террористом-смертником или просто ещё одним втянутым в покушение на меня лузером? Я многим причиню боль и задам много вопросов, если мы выберемся отсюда живыми.
Один из солдат надламывает горсть светящихся палочек. Я хватаю пару и прокладываю путь вглубь Бреши. Всё больше солдат вваливаются внутрь, но падаль уже всего в нескольких секундах позади нас.
Я ни за что не побегу наверх и не окажусь в западне на крыше. Я начинаю спускаться по широкой парадной лестнице, направляясь к входной двери. Если повезёт, мы сможем дождаться, пока большая часть падали влезет наверх, и обойти их с фланга, выйдя через главный вход и спустившись по другому склону холма в город предателей Люцифера. Единственное слабое звено в этом плане — если появятся какие-нибудь из уродливых чудищ Еноха, но я не видел и не слышал ни звука от них, и уж точно не пахнет так, будто здесь долгое время кто-то обитает.
Мы никогда не доберёмся до входной двери. На главном этаже мы обнаруживаем серию коридоров. Они изгибаются и замыкаются в себе, и не требуется много времени, чтобы потерять представление о том, в какой стороне входная дверь. Я останавливаюсь, чтобы сориентироваться. Герион позади меня. Он бледен, держится за бок, словно вот-вот выхаркает лёгкие. За нами уже не более шести солдат. Мы на перекрёстке. Все четыре коридора выглядят совершенно одинаково, и тут меня осеняет. Мы не в обычных коридорах. Главный этаж Бреши Еноха представляет собой лабиринт.
— Почему мы остановились? — спрашивает Герион.
— Заблудились. Я пытаюсь понять, смогу ли я вернуть нас туда, откуда мы начали.
— Это хорошая идея?
Крики позади нас подкрепляют его мысль.
— Помню, кто-то однажды сказал мне, что в лабиринте главный фокус заключается в том, чтобы всё время поворачивать налево, и в конечном итоге ты выберешься.
— Это правда? — спрашивает Герион.
— Не знаю. Никогда не пробовал. А может это способ попасть в центр, а не наружу.
Герион оседает. Обхватывает голову руками. Ни у кого из солдат больше нет оружия. Они изодраны, искусаны и окровавлены, и все глядят на меня, как потерявшиеся в зоопарке дети. Я говорю первое, что приходит на ум.
— Попробуйте открыть двери. Может, там есть окно или место, где можно спрятаться и найти выход.
Это заставляет их двигаться. Мы направляемся в разные стороны по всем четырём коридорам от перекрёстка, дёргая и пиная дверные ручки. Они все заперты, но больше ничего не остаётся делать. Мы продолжаем пробовать одну дверь за другой. Наконец, одна открывается.
— Сюда, — кричу я. — Я нашёл.
Я толкаю дверь, высоко держа над головой светящуюся палочку. Комната пуста. На дальней стене зарешёченное окно. Я направляюсь к нему. Сделав три шага, я слышу треск, и подо мной проваливается пол. Последнее, что я вижу, пока падаю — потрясённое, испуганное, глупое лицо Гериона.
Меня будит Мартин Денни[15]. Это «Тихая деревня», сплошные птичьи крики и тропические аккорды фортепиано. Кто-то поднимает меня с пола и усаживает на барный стул. Первое, что я ясно вижу — это бармен Карлос. Затем пластиковую гавайскую танцовщицу. Пальмы. Я в «Бамбуковом доме кукол».
— Может, тебе хватит на сегодня? — спрашивает Карлос и поворачивается к кому-то справа от меня.
— Как думаешь? Слишком много или в самый раз, чтобы воспользоваться? — раздаётся женский голос.
Я поворачиваюсь. Прямо рядом со мной Кэнди. Она целует меня. У меня болит и кружится голова, как на карусели в Диснейленде.
Кэнди притворно хмурится.
— Ах-ох. Похоже, слишком много. Наверное, нам нужно доставить тебя домой.
— Домой? — всё, что я могу выдавить.
Подходит Видок. Кладёт руку мне на плечо.
— Помнишь дом. Прекрасный «Шато Мармон». Он всего в нескольких шагах. Идём. Мы заберём тебя от всего этого лю мердье[16]. Тебе больше никогда не придётся его видеть.
— Больше никогда.
Они поднимают меня на ноги. Кэнди, Видок, Аллегра и Касабян. У Касабяна есть руки и ноги. Целое тело. Он машет пальцем у меня перед носом.
— Ты никогда не знал, когда хватит — значит, хватит.
Я смотрю на Кэнди, и моё сердце снова разбивается, как тогда, когда я потерял Элис.
— Мне жаль это говорить, но я точно знаю, когда хватит — значит, хватит.
Достаю из-за пояса за спиной чёрный клинок и отсекаю Касабяну голову. Она катится по полу, как вспотевший баскетбольный мяч. Поворачиваюсь и бью Видока в глаз. Вытаскиваю клинок и вонзаю ему в сердце. Затем проделываю то же самое с Аллегрой и Карлосом.
— Старк. Что ты делаешь?
Они кричат без остановки, пока не разлетаются на куски на полу.
Я поворачиваюсь и смотрю на Кэнди. Она пятится, протягивая ко мне руку. Врезается в музыкальный автомат и замирает.
— Детка, это я. Что ты делаешь?
У меня кружится голова и тошнит.
— Делаю ровно то, что вы сказали. Убираюсь подальше от ле мердье.
Я выщёлкиваю наац, но не могу нанести удар по ней. Делаю выпад и втыкаю лезвие в музыкальный автомат. Денни чихает и замолкает. Поворачиваюсь и разламываю пополам стойку. Снова делаю взмах, и разрезаю барные стулья. Перепрыгиваю через стойку и принимаюсь за бутылки. С каждым взмахом нааца я забираю целый ряд бухла, пока не оказываюсь по щиколотку в нём. Возвращаюсь к стойке и переворачиваю свечку. Выпивка вспыхивает с одним большим свистом.
Я испытываю его сейчас. То старое ощущение арены, когда нет ничего лучше, чем когда что-то ломается под наацем или моими руками. Кэнди прижимается спиной к дальней стене. Я наношу удар у неё над головой, высекая большие куски штукатурки. Бью по окнам и полу. Рассекаю колонны возле двери, и всё рушится. Украшения над стойкой горят, и участки потолка светятся вишнёво-красным. Раз мы в ловушке, то пойдём ко дну все вместе.
— Верно, Енох? — кричу я.
Я рублю балки в стенах. Они начинают прогибаться. Рублю пол, пока он не начинает прогибаться под нами. Потолок занимается. Из моих лёгких высасывается воздух по мере того, как выгорает весь кислород в комнате. Я смотрю на Кэнди. Достаю чёрный клинок, чтобы швырнуть его в окно. Она знает, что грядёт вспышка.
— Хватит.
Она выкрикивает это, перекрывая треск пламени. Мне не нужно бросать нож. Окно трескается. Воздух взрывается, окутывая нас пламенем, густым, как патока. Затем всё прекращается. Комната погружается во тьму.
— Хватит.
Это не голос Кэнди. Он мужской.
— Что, во имя Люцифера, с тобой не так?
Медленно загорается свет. Я стою в тускло освещённой каменной комнате со стариком. Расколотые опоры и поддерживающие колонны беспорядочно прислонены к стенам и разбросаны по полу.
— Ты имеешь в виду моё имя, да, дедуля? Я и есть Люцифер.
У Бреши Еноха влажные слезящиеся глаза на дряблом лице. Неопрятные седые бакенбарды, которые могли быть останками мёртвой бороды. У него чёрные кривые зубы, как упавшие костяшки домино. На нём одежда, которая, наверное, выглядела царственной примерно тысячу лет назад. Теперь она похожа на безвкусный коврик для ванной в ночлежке Тихуаны. Он оглядывает комнату.
— Посмотри, что ты сделал с моим домом.
— А что я должен был делать? Никто не сказал мне, что внутри дома было кольцо. Только это не было страданием. Ты действительно полагал, что этот дешёвый театр «все это было сном» сработает? Кто-нибудь когда-нибудь попадался на неё?
Он смеётся, и смех переходит во влажный кашель. Он находит среди обломков стул, ставит его и садится. У него удивительно низкий и сильный голос.
— Ты должен был удивиться. Предложи смертным или ангелам то, что они действительно хотят, и первое, что они отбросят, — это сомнения.
— Не я. Не здесь внизу. Сомнения — мои лучшие друзья. Сомневаюсь, что я застрял здесь. Сомневаюсь, что кто-нибудь вроде тебя собирается от меня избавиться.
— Я не больше заинтересован избавиться от тебя, чем ты избавиться от меня.
— Ты только что убил сотню моих солдат.
Он качает головой.
— Это не твои солдаты. Это солдаты Люцифера, а ты — не он. Может у тебя и есть этот титул. Может ты и скрываешь, что носишь его доспехи под своим пальто, но ты не больше Люцифер, чем любой другой.
— Откуда ты знаешь, Енох?
— Я не Енох, юный ты глупец. Здесь нет Еноха. Я Люцифер. Первый Люцифер.
В любой другой день я, может, и не поверил бы в нечто подобное. Сегодня всё по-другому.
— Если ты настоящий Люцифер, то тот парень, которого я знаю как Люцифера, — это Енох?
Он опирается локтями на колени и качает головой.
— Я сказал тебе. Нет никого по имени Енох. Енох — это город. Я Малифас. И прежде, чем ты задашь какие-либо глупые вопросы, да, я сказал, что был Люцифером. Вспомни, что Люцифер, которого ты знаешь, когда-то был Самаэлем. Точно так же, как ты…
— Старк.
— Как ты, Старк, теперь Люцифер.
Я слышу что-то наверху. Не могу сказать, то ли это крики, то ли кто-то поёт «Близко к тебе».
— Что там происходит с моими подчинёнными?
— Полагаю, их убивают, как убивают любого, кто приходит сюда.
— Почему? Что такого особенного в этом месте, что все, приблизившиеся к нему, должны умереть?
Малифас пожимает плечами.
— Тебе нужно спросить Самаэля. Он его построил. Он создал этот город. Он проложил дорогу. Он создал кольца, через которые ты прошёл, и Воросдока, который напал на твоих подчинённых. Раз ты пробыл в аду какое-то время, то, наверное, заметил, что он довольно умён и обладает прекрасным чувством страдания.
Ещё одна иллюзия? Я разговариваю сам с собой, или падаль обладает галлюциногенной слюной, и они укусили меня и разрывают на части?
— Зачем Самаэлю всё это делать?
Малифас встаёт и манит меня пальцем за собой.
Мы идём по коридору с окнами, выходящими на пространство перед Брешью. Во все стороны тянутся падаль и мёртвые солдаты.
— Не переживай, — говорит Малифас, — это его рук дело. Не твоих.
— Почему? Зачем он это построил? Зачем ты здесь?
Он широко разводит руками и кружится. Смеётся с большей силой, чем я думал, что в нём есть.
— Потому что это ад. Первый ад. Первый после падения. Тот, что мы создали вместе, а он взял и покинул потом.
Малифас выглядывает в окно. Несколько последних из падали бредут вверх по склону холма. У многих из них отсутствуют головы, руки или ноги.
— Какие истории рассказывают обо мне сейчас? Что Брешь Еноха — оплот мятежного адовца? Что говорят об этом адовце?
— Что он безумен. Что он убивает путешествующих по своей дороге. Что он ебёт змей и крыс и порождает детей-чудовищ, которые делают за него грязную работу.
Он берётся за прутья и прижимается к ним лицом.
— По крайней мере я колоритный в этой версии. Эти мифы об этом месте меняются со временем. Очень немногие в аду помнят, что на самом деле происходило в первые дни. Помнишь, что я сказал о том, чтобы предлагать существам то, что они действительно хотят? Зачем им хотеть помнить, что этот мир начался со столь же основательного предательства, как и тот на Небесах?
— Ты говоришь, что вы с Самаэлем были закадычными друзьями, и он предал тебя. Почему? Почему его так волнует захватить эту жопу мира?
— С одной стороны он любит власть.
— Как и ты, раз ты был Люцифером.
— Туше. Разница в том, что у меня были сомнения насчёт ссоры с Отцом. Её было. Когда группа нас попыталась вернуться, ты видишь результат.
У меня в мозгу лязгают маленькие шестерёнки. Я выглядываю в окно.
— Падаль, атаковавшая моих подчинённых. Они адовцы, не так ли?
Малифас кивает.
— Те, кто хотел вернуться со мной, чтобы броситься к стопам Бога, надеясь получить его бесконечное милосердие. То, что они получили, ты видел в роще. Я получил эту тюрьму.
Я достаю «Проклятие». Закуриваю и предлагаю ему. Он берёт её, нюхает и возвращает мне.
— Пахнет ужасно. Это то, что вы курите сейчас в Пандемониуме? Травите себя этим?
— У нас есть все виды отравы. Тебе нужно попробовать Царскую водку. А может в грузовике осталось немного салата «Единорог», если хочешь попробовать.
Он качает головой.
— Что за глупый мир мы создали вместе. Он должен был соперничать с Небесами, но обернулся ещё большими разрушениями.
— Знаешь, что забавно? — говорю я. — Угадай, где сейчас Самаэль?
— Боюсь, у меня пропал аппетит к играм.
— Он снова на Небесах. У него тоже были сомнения насчёт ссоры. По крайней мере в той части, что касалась войны. Он вернулся наверх, чтобы помириться со стариком.
Лицо Малифаса расплывается в улыбке. Он прислоняется к стене и посмеивается.
— И сколько вечностей ему для этого потребовалось и ещё один дурак на роль Люцифера.
Я выдыхаю «Проклятие» и задумываюсь.
— Возможно всё не так плохо, как ты думаешь. Полагаю, Самаэль держал меня за болвана, когда смылся из города и оставил мне эту работу. Возможно, всё это было ради встречи с тобой. Возможно, он не решался увидеться с тобой, а может знал, что ты не захочешь видеть его. Возможно, я здесь для того, чтобы развеять миф. Выпустить тебя и напомнить всем, что здесь произошло на самом деле.
Он переводит взгляд на меня.
— Думаешь, он на самом деле такой сострадательный?
«Проклятие» в хорошем смысле жжёт мне горло.
— Случались и более странные вещи.
Малифас подходит ко мне, разгоняя рукой дым. Он шепчет.
— Знаешь, что я думаю? Думаю, он прислал тебя. Но не из того сострадания, что ты имеешь в виду.
Я чувствую, как нож проскальзывает снизу под доспех. Малифас вонзает его два-три раза, поворачивая лезвие и удерживая на месте.
— Думаю, он прислал тебя сюда в качестве жертвы. Он ушёл и отдаёт ад обратно мне. Я сожгу дотла Пандемониум. Енох будет новым адом, а это будет дворец Люцифера Малифаса.
Он вытаскивает клинок и засовывает обратно под рукав своей одежды. Я падаю на колени. Он пинает меня ногой. Это мелочь, но кровоточащая рана всё равно болит.
— Если Отцу в самом деле так легко простить Самаэля, тогда он был прав, а я ошибался. Мы докажем, что оба они ошибаются, создав совершенно новый Подземный мир. Холмы в окрестностях Еноха богаты золотом и серебром. Мы выстроим весь город из драгоценных металлов, столь яркий, что он ослепит архангелов, и со временем они придут поклониться нам.
— Иди на хуй, Малисос. Ты такой же тупой, как те болваны, что попадаются на твой киносеанс. Ты начал верить в собственные фантазии.
Он стоит надо мной.
— Какими бы ни были намерения Самаэля, я собираюсь снова стать Люцифером. Доспехи защищают тебя, но не от всего. Этот атам[17] довольно мощный, даже против Люцифера.
— Знаю. Я сам пырнул его таким.
Он оживляется.
— Было больно?
— Да.
— Я так рад это слышать.
— Один момент, — говорю я и делаю взмах чёрным клинком. Я никогда не убирал его, просто прижимал к руке как вежливый глупый сукин сын. Нож попадает Малифасу чуть выше правой лодыжки. Он падает навзничь, оставляя ногу позади себя и разбрызгивая чёрную кровь по всему полу.
Я хватаюсь за прутья решётки, подтягиваюсь и встаю. Едва я выпрямляюсь, Малифас бросает свой нож. Мне слишком больно, чтобы уворачиваться. Клинок высекает искру, ударяясь о доспех Люцифера, и отскакивает в потолок. Я растягиваю наац в копьё и в качестве услуги за услугу пригвождаю его к полу через живот.
— Не ты Люцифер. Я, — кричит он.
— Разница между нами в том, что я не хочу эту работу. Если бы всё шло своим путём, я бы предложил её тебе, но этот маленький фокус с ножом был неприятен, так что всё, что ты получишь, — это большую дымящуюся тарелку нихуя.
— Что ты собираешься сделать со мной?
Он выглядит испуганным, что довольно забавно, потому что я едва могу стоять на ногах. Для пущего эффекта я бросаю «Проклятие» рядом с его головой и тушу ботинком, позволяя каблуку задеть его щеку.
— Может, просто оставить тебя здесь, как застрявшую в витрине бабочку. Привозить автобусные экскурсии, чтобы посмотреть на тебя. Распечатать карты домов звёзд и поместить твоё лицо на кружки и футболки. Как тебе это?
— Убей меня. Если в тебе осталась хоть капля милосердия смертного, убей меня. Или ты теперь полностью Люцифер? Мне следует поклоняться тебе и просить снисхождения? Пожалуйста, великий и ужасный Зверь Бездны, даруй мне дар забвения.
— Заткнись. Я не собираюсь убивать тебя. Но я сожгу это место дотла. Я оставляю тебя с твоим ножом здесь. Можешь уползти в какую-нибудь нору в Енохе. Можешь сгореть здесь или покончить с собой. Меня не колышет. Но я не делаю грязную работу ни за Самаэля, на за тебя.
Я вытаскиваю наац из его живота. Малифас стонет и переворачивается на бок. Я разрезаю чёрным клинком решётку на окне и выбираюсь наружу. Так больно, что я едва не теряю сознание, когда падаю на землю. Я отрезаю от пальто длинную полосу ткани и прижимаю её к ране на животе. Прямо сейчас я не смог бы отбиться от котят Воросдока, но не думаю, что мне придётся. Немногие оставшиеся в живых куски падали разбросаны по земле, словно по ним проехался грузовик. Думаю, когда я воткнул наац в Малифаса, Воросдок пал вместе с ним.
Вниз по склону быстрее, чем было наверх. Этому способствует отсутствие необходимости бороться за жизнь, пробираясь сквозь армию безмозглых адовских зомби. Добравшись до ближайшего «Унимога», я вытаскиваю из кабины достаточно тел, чтобы забраться на водительское сиденье и запустить двигатель. Поднимаюсь на холм, переезжая грузовиком каждое тело Воросдока, которое вижу. Останавливаюсь возле дверей Бреши Еноха, и пара трупов поднимаются на ноги. Я достаю наац. Покойники оказываются Герионом и Человеком-Слоном.
— Играем в опоссума? Как вы выбрались наружу?
Герион качает головой.
— Понятия не имею. После твоего исчезновения мы наобум побежали по коридорам. Не знаю, что случилось с остальными. Думаю, нам просто повезло.
— Что ж, тащите сюда свои удачливые задницы. Берите пару канистр с бензином и бросьте в Брешь.
Герион хмурится.
— Зачем?
— Потому что я встретил его. Малифаса. Я знаю всю историю.
Герион подходит ко мне. Я протягиваю ему одну из тяжёлых канистр.
— Ты встретил его? Он всё ещё здесь?
— Кто, ты думаешь, наградил меня этим?
Я откидываюсь назад, чтобы он увидел мою рану.
— Поскольку ты знал о том, что он был тут, это означает, что ты знаешь, что рассказанная тобой мне история — полный бред сивой кобылы.
Он качает головой.
— Нет, не бред. Это миф. Ты понятия не имеешь, какими уродливыми были первые дни здесь. Нам нужно было забыть всё это, и когда мы так и сделали, нам нужно было что-то взамен.
Старик в подвале был прав. Дай людям то, что они хотят.
— Теперь всё кончено. Это место и эта история. Вы оба. Швыряйте эти канистры, или это сделаю это сам, и швырну вас с ними заодно.
Герион с Человеком-Слоном толкают двери и бросают внутрь открытые канистры. Я достаю из бардачка пару сигнальных факелов, зажигаю их и швыряю в темноту. Бензин взрывается, опрокидывая меня на задницу. Человек-Слон помогает мне встать и ведёт к грузовику. Он вытаскивает из кабины остальные тела и помогает сесть на пассажирское сиденье. Герион забирается внутрь и садится на маленькое откидное сиденье между нами, пока Слон достаёт остальную падаль и мёртвых солдат, и оставляет их на дороге.
— Только мы остались?
Герион кивает.
— Похоже на то.
Человек-Слон приносит из второго «Унимога» канистры с бензином и закрепляет их сзади.
— Я не горю желанием возвращаться через кольца, — говорит Герион.
— Спорю на доллар, что их больше нет. С чего бы им остаться? Малифас скорее всего мёртв, а Брешь горит. Скрывавшее их худу скорее всего тоже исчезло.
— Надеюсь на это.
Я сплю большую часть обратного пути. Я быстро исцеляюсь, так что к тому моменту, как мы видим огни Пандемониума, рана перестала кровоточить. Человек-Слон останавливает грузовик, чтобы перелить топливо из одной из канистр в бак.
— Ты намерен, когда вернёмся, рассказать всем правду о Енохе и Малифасе?
— Чертовски верно.
— Я бы хотел, чтобы ты этого не делал.
— Ад в руинах. Забыть о том, кто ты и что ты, — не с этого начинают собирать всё воедино.
Герион хлопает в ладоши.
— Уроки этики и морали от Сэндмена Слима. Кто бы мог подумать?
Герион наливает в стакан Царской водки, и мы вместе выпиваем. Он наливает в другой стакан для Человека-Слона, когда тот возвращается.
— Во многих отношениях это была обескураживающая поездка, — вздыхает Герион.
— Какая часть? Сотня мёртвых парней, или мы с Малифасом разрушаем твою небылицу?
— Сотня — это трагедия. Остальное — твоя вина.
Я сажусь. Рана заставляет поморщиться.
— В чём моя вина?
Герион кивает мимо меня.
— В этом.
Я смотрю на Человека-Слона. Тот привалился к двери, всё ещё держа в руке стакан Царской водки. Я достаю свой нож и прижимаю к горлу Гериона.
— Ты отравил его, чтобы сохранить свой секрет? Мне ты тоже что-то подсунул? Поверь, я смогу снести тебе голову прежде, чем упаду.
— Я бы никогда не убил тебя, Лорд Люцифер. А ты теперь Люцифер. Ты победил Еноха, нечистого, и его зверей, и я стану петь тебе дифирамбы по всему Пандемониуму. Аду, чтобы восстановиться, нужен храбрый и блистательный Люцифер.
— Но я собираюсь рассказать всем правду, — говорю я, но даже произнося эти слова, каким-то странным образом знаю, что это не так.
— Ты расскажешь им то, что тебе говорю я. Я не отравил тебя. Просто дал немного зелья памяти. То, что было, исчезнет и заменится тем мифом, который я повторю тебе по пути в Пандемониум.
Я хочу пырнуть Гериона, но нож становится очень тяжёлым. Мои руки падают на колени. Герион заталкивает тело Человека-Слона в кузов грузовика и садится на водительское сиденье. Заводит двигатель и везёт нас в Пандемониум.
— Брешь Еноха находится на краю города без названия. Города предателей, — внушает он.
— Нет. Это неправда. Я вспомню. Я расскажу им.
— Нет. Не расскажешь. Енох спаривался со зверями, и те терроризировали путников на дороге.
Я начинаю что-то говорить, но слова не вылетают. Я пытаюсь представить себе Малифаса в его поношенной одежде, но не могу удержать изображение. Пытаюсь запомнить Брешь, лабиринт и фальшивый «Бамбуковый дом кукол». Но уже сейчас чувствую, как всё это утекает из меня, как вода в сточную канаву. Я пытаюсь цепляться за воспоминания, но понимаю, что к тому моменту, как закончу это предложение, они исчезнут.