Я ступил на подножку международного поезда «Владивосток – Харбин», сделав первый шаг в неизвестность. Конечно, можно было сесть в самолет и уже через час приземлиться в Китае, но я нарочно выбрал путь подольше. В дороге я хотел освободиться от одной навязчивой идеи: мне казалось, что, оставляя дом, я поступаю не очень красиво. Эта мысль изводила, как ноющие десны: вроде бы и не больно, но спасу нет ни днем, ни ночью; все твое естество подчинено одной цели – поскорее избавиться от напасти.

Неторопливое путешествие в люксовом вагоне надежно спасало от угрызений совести. Мерный стук колес успокаивал, и порой я впадал в упоительное забытье, созерцая мелькавшие за окном однообразные пейзажи. В такие минуты в голове возникали случайные образы – они были размыты и не до конца оформлены, как смазанные скоростью силуэты деревьев; коснувшись окраин сознания, они тут же исчезали.

Мне нравилось исполнять несложный ритуал вагонной жизни. Я с удовольствием протягивал на проверку документы, а затем тщательно прятал их обратно в пиджак. С удовольствием ожидал в коридоре, когда мне и моему попутчику-студенту расстелют свежее белье. С наслаждением пил крепкий чай, размешивая сахар в стакане и любуясь мельхиоровым подстаканником. С удовольствием шел по синей ковровой дорожке в уборную, где споласкивал лицо и руки теплой водой.

Поздно вечером, переодевшись в пижаму, я забрался под одеяло, предвкушая погружение в непроницаемую материю сна, куда нет доступа ни звукам, ни образам, ни мыслям дневного существования. Главное – мыслям: нет-нет, только не им!

Однако спрятаться в небытие не удалось. Всю ночь мне снились тысячи иероглифов. Они наводили ужас, но одновременно и завораживали. Они были живыми, двигались вокруг меня в пространстве, дышали и видоизменялись, перетекая один в другой. Ни одно из этих иероглифических существ не было мне знакомо, их лица и имена ни о чем не говорили. Казалось, они настойчиво пытаются передать мне важное послание: вокруг гудело и вибрировало мощное смысловое поле, однако разгадать его смысл я был не в состоянии.

Потом я заметил, что ко мне стремятся пробиться два человекоподобных иероглифа. Они походили на крепких парней: у них имелись руки и ноги, их коренастые фигуры были одинаково подпоясаны, а голову обоих венчали китайские конусообразные шляпы. «Парни» вырвались вперед и, подбежав ко мне, одновременно протянули «ладони» для рукопожатия. «Меня зовут Хуан», – представился один; от его прикосновения на моей коже словно остался жирный след. «Меня зовут Гао», – сказал другой, и, пожимая его руку, я будто сжал пальцами концентрированную пустоту.

«Мы живем в тебе, мы часть тебя, – наперебой заговорили «парни». – Хотим предупредить, что в твое тело прокралась коварная болезнь». «Она поселилась прямо надо мной», – воскликнул Хуан. «И прямо подо мной», – добавил Гао. «В эти места не может попасть лекарство, – снова в один голос заговорили они, – и болезнь невозможно излечить!..»

Едва «парни» промолвили это, их смели в сторону другие иероглифы, напиравшие сзади. Я подумал, что эта толпа сейчас меня раздавит, и испытал приступ панического страха…

От испуга я проснулся – в поту, с учащенным дыханием. Я даже не сразу понял, где нахожусь. Перед глазами продолжали мельтешить причудливые существа из сновидения. Лишь минуту спустя образы, встревожившие мое сонное сознание, померкли. Я с облегчением перевел дух, осознав наконец, что вернулся в уютную и безопасную реальность бодрствования. Еще через несколько секунд вспомнил, что лежу в купе спального вагона.

Мы стояли на какой-то станции. В окно светило утреннее солнце, и в поезде было совсем тихо – наверняка люди в соседних купе еще не проснулись. Идиллическую тишину нарушал лишь приглушенный голос моего попутчика: он что-то произносил по-китайски.

Я повернул голову и увидел, что студент, причесанный и одетый, сидит у стола и читает предложения из учебника китайского языка. По звучанию я догадался, что парень пытается запомнить отдельные фразы: он повторял один и тот же упорядоченный набор слогов до тех пор, пока даже я не начинал вычленять их на слух и связывать в непонятное, но явно имеющее смысл единство.

Некоторое время я сквозь прикрытые веки наблюдал, как студент сосредоточенно шевелит губами, издавая какие-то птичьи звуки. Неожиданно я насторожился: мое внимание привлекли два слога, показавшиеся до боли знакомыми. «С каких это пор я начал узнавать китайские слова? – молча удивился я. – Может, во мне заговорила память поколений?». Но тут же сообразил, что никакая это не память поколений – слоги эти я только что слышал во сне! Да-да, так звали моих «друзей» из сновидения – Гао и Хуан. Совпадение показалось мне занятным, и я постарался вместе со студентом запомнить звучание коротенькой фразы: «бин жу гао хуан».

Немного погодя, выполнив утренний ритуал умывания и чаепития, я попросил молодого человека перевести на русский язык интересовавшее меня высказывание. Парень удивленно на меня взглянул. Я объяснил, что случайно запомнил это предложение на слух, как музыкальную фразу, а теперь сгораю от любопытства узнать, что же оно означает. Студент уже успел забыть фразу и полез в учебник. Немного порывшись в книге и найдя нужное место, он прочел перевод: «Болезнь поразила жизненно важные органы».

– О, господи! – вздохнул я. – Ничего приличнее я, конечно, запомнить не мог. А что здесь означают слова «гао» и «хуан»? Надо полагать, «жизненно важные органы»?

– Не совсем так, – возразил студент. – «Хуан» значит «жир вокруг сердца», а «гао» – «пространство между сердцем и диафрагмой».

– Вот как? – заинтересованно проговорил я, тут же вспомнив рукопожатие во сне: товарищ Хуан оставил у меня на ладони явственное ощущение жира, а товарищ Гао – черной пустоты, провала, каким, вероятно, и бывает пространство между. По всему выходило, что между моим сном и реальностью (по крайней мере лингвистической) существовала какая-то взаимосвязь. Мне нужно было срочно с этим разобраться.

Я поблагодарил попутчика за помощь и поспешно вышел в коридор. Встав у окна, прислонился лбом к прохладному стеклу.

«В твое тело прокралась коварная болезнь», сказали парни в сновидении, и это напрямую перекликалось с фразой из учебника. «Мы часть тебя», – заявили Гао с Хуаном – и опять налицо связь с китайским предложением. Раз уж «хуан» означает жир вокруг сердца, а «гао» – пространство между сердцем и диафрагмой, то логично предположить, что они действительно мои внутренние органы (как бы дико ни звучали эти термины с медицинской точки зрения). Выходит, мои собственные органы приняли в сновидении столь странный вид, чтобы просигналить о каком-то серьезном заболевании?!

Хорошо, я готов был согласиться с этим бредом, но смущала одна деталь. Предположим, студент читал китайскую фразу еще до моего пробуждения, и я ее услышал во сне. Допустим также, что мое подсознание преобразовало звучащие слова в столь причудливое видение. Но ведь смысла-то предложения я понять никак не мог, потому что по-китайски не знал ни единого слова!

Здесь мои попытки логически осмыслить странное совпадение зашли в тупик, и я вернулся в купе. До Харбина оставалось чуть больше часа, и я спросил попутчика, могу ли еще немного его поэксплуатировать: я хотел научиться произносить по-китайски несколько слов, чтобы поздороваться на вокзале с девушкой-гидом и спросить, как у нее дела.

– «Здравствуйте» по-китайски будет «ни хао», – сообщил студент, – а чтобы сказать «Как поживаете?», надо к этому «ни хао» прибавить вопросительный хвостик «ма» – «ни хао ма?».

– Это что же получается? – удивился я. – Выходит, если произнести слово «здравствуйте» с вопросительной интонацией, то оно у них сразу превратится в «Как дела?»

– Все становится ясно, если знаешь дословный перевод этих выражений. – объяснил парень. – «Ни хао» буквально означает «Ты хороший». А «Ни хао ма?», соответственно, переводится как «У тебя все хорошо?»

Попутчик записал на бумаге еще несколько фраз, рассказал о четырех китайский тонах, похвалил мою способность быстро запоминать иностранные слова и правильно их произносить. Мы с энтузиазмом позанимались минут двадцать, а потом замолчали и не общались уже до самого конца пути. Он вернулся к учебнику, а я без конца повторял про себя китайское приветствие.

Я поймал себя на том, что произношу «ни хао» как мантру: «Ты хороший. Ты хороший. Ты хороший». Ласковый второй тон и утвердительный третий вносили в сознание приятное успокоение. «Ты хороший», уговаривал я сам себя. «Ты хороший», повторял я вопреки тому, что люди обычно говорили мне в лицо. «Ты хороший», упрямо старался убедить я себя и чувствовал, что постепенно начинаю в это верить.

Внезапно внутри меня словно ослаб узел, много лет туго затянутый и не дававший выйти наружу тревоге, унынию, напряжению и отчаянию. Я ощутил, как мое внутреннее пространство между сердцем и диафрагмой свободно развернулось, и сделал невообразимо глубокий, бесконечно долгий вдох. А вместе с выдохом я исторг из себя все то, что тяжким грузом сдавливало сердце, иссушало желания и сводило мою жизнь к унылому, беспросветному прозябанию.

Я вышел на перрон и сразу же увидел ее. Сун Лимин стояла у вагона в черном плаще, прижимая к груди белую табличку с моим именем. Для китаянки она была слишком высока и неправдоподобно красива – гораздо красивее, чем на фотографии в Интернете. Черты ее лица – прямой нос, чувственный рот, округлый подбородок – подкупали идеальной правильностью. На всем облике девушки лежала печать аристократической утонченности. Ее не по-китайски огромные глаза были полны безмятежности, но вместе с тем их черная глубина, казалось, мягко вбирала окружающее пространство, сминала его и неумолимо засасывала в космическую бездонность, притаившуюся за радужной оболочкой. Сун Лимин стояла неподвижно, словно изваяние, и в то же время создавалось впечатление, что она парит над сотнями ярко одетых низкорослых китайцев, оживленно сновавших вокруг. В своей отрешенности она казалась бесконечно далекой и недосягаемой для остального мира с его шумом и суетой.

Впрочем, ощущение холодной неприступности, якобы исходившей от фигуры и лица Сун Лимин, тут же рассеялось, едва я приблизился к ней и сбоку огласил воздух отрепетированным «Ni hao!».

– Ой, привет! – радостно воскликнула девушка, поворачиваясь ко мне всем телом. Взгляд ее, за секунду до этого погруженный в иные сферы бытия, тут же оживился, стал теплым и лучистым. – Ты что, знаешь китайский язык?!

– Dui! – с самым небрежным видом проговорил я, словно разговаривать по-китайски было для меня самым обыденным делом. – Ni hao ma?1

– Wo hen hao, – глядя с каким-то детским восхищением, ответила Сун Лимин. – Ni na?2

– Нина? – удивленно переспросил я, искренне полагая, что она, подобно китайским собратьям, решила называть себя по-русски для моего удобства. – Ты хочешь, чтобы я звал тебя Ниной? Но мне больше нравится твое настоящее имя.

Несколько секунд девушка с недоумением смотрела на меня, а потом расхохоталась. Ей было так смешно, что она даже выронила из рук табличку.

– Ну ты и шутник! – с очаровательной наивностью в голосе воскликнула Сун Лимин. – А я-то и вправду поверила, что ты говоришь по-нашему!

Я с таинственным видом вытащил из кармана листок, где студент написал несколько китайских предложений. Выразительно прочел две последние фразы из своего лингвистического арсенала: «Wo de han yu shuo de bu hao. Zai jian!» 3, – и, театрально поклонившись, убрал «разговорник» обратно.

– Ой, тебе надо в цирке работать, – качая головой и вытирая слезы смеха, сказала Сун Лимин с той же подкупающей детской непосредственностью. – Я сто лет так не хохотала!

Я молча усмехнулся: глядя на меня, вряд ли кому-то в голову могла прийти такая мысль. Мне, сутулому дохляку, со взглядом исподлобья и вечно хмурым лбом, на котором уже в двадцать лет поселились нестираемые морщины, – и вдруг на арену цирка, да в клоунском колпаке! И впрямь обхохочешься.

Вслух я, конечно, ничего не сказал, чтобы милую Сун Лимин в первый же день не начало тошнить от моего брюзжания. Я просто улыбнулся девушке и последовал за ней к выходу из вокзала. Позади меня, прихрамывая, катился неудобный отцовский чемодан. У него с незапамятных времен было поломано колесо, и, наверное, с тех же времен на его потрескавшейся рыжей коже остался ярлык иностранного аэропорта, где когда-то приземлялся старик…

Мы вышли на привокзальную площадь. Ее чудовищные размеры потрясли меня: мощенная серыми плитами территория простиралась так далеко, что края наполовину скрадывал белесый туман. Однако настоящий шок пережил я при виде огромного скопления азиатов, наводнявших пространство перед вокзалом. Многотысячная армия проворных китайцев напоминала живую массу – она волновалась и желеобразно перетекала из стороны в сторону, словно увлекаемая порывами ветра. Частицы этой массы сталкивались, разлетались и вновь сближались, проникали друг в друга и устремлялись кто куда. Броуновское движение сопровождалось оглушительным шумом, гортанными выкриками и непрестанным гудением, как от электропроводов с высоким напряжением.

Внезапно вспомнился мой предрассветный сон. Так вот же они, тысячи живых иероглифов, готовых смять и безжалостно растоптать все на своем пути, если не дай бог попадешь им под ноги! Сейчас смысл моего метафорического видения прочитывался максимально прозрачно и ясно. Выходит, странный сон снова предвосхитил явь, он будто подготовил меня к реальному «столкновению» с великим китайским народом. Глядишь, скоро и мои приятели, Гао с Хуаном, явятся во плоти.

Обалдев от светопреставления на привокзалье, я не сразу сообразил, что Сун Лимин тянет меня к стоянке такси – они выстроились длинными рядами слева от выхода. Девушка шагала впереди, уверенно лавируя между шебутными китайцами и автомобилями.

– Идем быстрее! – деловито крикнула она через плечо. – Иначе будем целый час стоять в очереди за машиной.

– А может, лучше по телефону такси вызвать? – неуверенно предложил я.

– Это еще зачем? – удивилась моя провожатая.

– Ну, дешевле будет, – изо всех сил стараясь не отставать, объяснил я. – Наверняка таксисты на вокзале втридорога берут. У нас, по крайней мере, так.

– Не говори глупостей, – фыркнула Сун Лимин. – Мы же не в России – здесь все по счетчику платят.

Я почувствовал себя жалким кретином. Стыдно признаться: дожив почти до сорока лет, я даже в России нигде не бывал, кроме родной провинции. И вдруг, как с корабля на бал, попадаю из сонной глубинки в кипящий жизнью Харбин, где десять миллионов человек живут по законам огромного мегаполиса, а я тут со своими сельскими правилами лезу! Ну не идиот ли? Опустив голову, чтобы китаянка не увидела мои пылающие щеки, я дал себе слово впредь не соваться с дурацкими рацпредложениями.

Нам повезло сразу же сесть в свободный автомобиль. Водитель – пузатый, как статуя Будды, и столь же невозмутимый – тронулся с места и включил счетчик: высветилась посадочная сумма в восемь юаней. Он повернул голову и выстрелил в Сун Лимин вопросом на своем наречии – будто хрипло кашлянул два раза. Та что-то кратко ответила и обратилась ко мне.

– Ты хочешь поехать в гостиницу или немного покататься по Харбину? – спросила она. – Можно посмотреть кое-какие достопримечательности, а то завтра времени на это уже не будет.

– Ну конечно, давай прокатимся по городу, – отозвался я. Не то чтобы мне хотелось поскорее совершить обзорную экскурсию – после долгой поездки я бы с большей радостью забрался в горячую ванну, – но сидеть рядом с Сун Лимин было так приятно, что я немедленно согласился.

Получив от меня ответ, девушка дала указания водителю – тот флегматично кивнул. Он осторожно вырулил с площади на шоссе и покатил по идеально ровному асфальту.

Удручавший меня туман мало-помалу рассеялся. Лучи солнца разогнали монолитную серость – и неожиданно открылось дивное многоцветье Харбина. Небо опрокинуло на город пронзительную синеву, окутав прозрачной голубоватой дымкой все вокруг: белые и кремовые высотки, обтекаемые строения с зеркальными панелями, лихие завихрения дорожных развязок и даже полотно автострады. Я пребывал в молчаливом восторге от красоты, мелькавшей за окном. Разумеется, я видел тысячи фотографий с видами зарубежных городов, запоем смотрел передачи о чудесах света, но наяву погружаться в чудо мне пока не доводилось. Наверное, именно поэтому я не до конца верил в реальность происходящего.

Сун Лимин увлеченно щебетала, рассказывая о зданиях, парках и площадях, проплывающих мимо. Поначалу я честно слушал, пытался запоминать диковинные названия этих мест, но потом незаметно переключился на саму девушку. Рассказывая что-то о видах из окна, китаянка иногда касалась меня рукой – и центр моего внимания совершенно естественно смещался к ее ладони, пальчикам, густым черным волосам. Вслед за центром внимания смещался я сам, и тогда мы ненароком соприкасались локтями, тут же тактично отрывались друг от друга, чтобы через минуту снова соединиться. Экскурсия оказалась чертовски увлекательной.

– Смотри, смотри – башня Дракона! – воскликнула Сун Лимин, указывая на возникшую впереди серую стрелу, что пронзала острием небо. Прильнув к стеклу, я наблюдал, как она медленно приближается, растет, обрастает плотью, а ее монотонная поверхность вдруг становится ажурной и начинает играть на солнце прихотливыми оттенками. Через минуту стрела превратилась в подобие гигантского межпланетного корабля – с близкого расстояния его было невозможно целиком охватить взглядом.

– Ты когда-нибудь был в телебашне? – поинтересовалась Сун Лимин, голосом возвращая меня в чувство.

– Нет, конечно, – пожал я плечами. – У нас в городе ее и в помине нет.

– Тогда вечером мы обязательно сюда приедем, – объявила девушка. – Будем любоваться Харбином со смотровой площадки.

– Что, прямо на самый верх заберемся? – уточнил я, похолодев. С детства испытывая панический страх перед высотой, я даже не отваживался один выходить на балкон.

– Ну, не на самый, – беспечным тоном откликнулась Сун Лимин. – Вон до той «тарелки» поднимемся, это и есть площадка. Там внутри ресторан и бар, заодно отметим начало твоего путешествия.

– Ладно, посмотрим, – уклончиво сказал я, надеясь до вечера найти какую-нибудь приличную отговорку и не подвергать себя жестокому испытанию.

– Смотреть тут нечего – просто пойдем, и все, – категорично заявила китаянка. – Иначе потом всю жизнь будешь жалеть, что упустил такой шанс! А сейчас едем в гостиницу. Shi fu, dao dong fang bin guan qu!4

Мы расстались у дверей моего гостиничного номера. Сун Лимин сказала, что уходит по делам, но через пару часов вернется, и мы пойдем обедать. У меня было достаточно времени, чтобы принять душ, побриться и вздремнуть с дороги.

Раньше мне не доводилось жить в отелях, и сейчас я испытывал сладкое чувство странника, сделавшего первый привал на пути к новой жизни. Оставшись в номере один, с любопытством осмотрел помещение. До меня здесь наверняка останавливались тысячи туристов. Интерьер имел потасканный и усталый вид: углы безликой мебели были сбиты, тусклое зеркало висело в треснувшей раме, псевдонациональный деревянный комод выставлял напоказ облезлые бока. Допотопный пузатый телевизор поминутно терял цвет изображения, а звук в нем отсутствовал в принципе.

Впрочем, обстановка в номере меня мало тревожила – гораздо больше смущали огромные пауки, летавшие по ванной комнате. Ничего не подозревая, я зашел в санузел, как вдруг с пола прямо на меня скакануло грациозное насекомое. Технике его затяжного прыжка позавидовал бы сам Барышников5, но я был плохим ценителем балетных тонкостей и, едва не умерев от омерзения, прихлопнул его тапочкой. Я огляделся и заметил под раковиной еще одного восьмилапого виртуоза, готового к сольной партии. Не дожидаясь очередного жете себе в физиономию, запустил в него той же тапочкой-убийцей. Только убедившись, что больше ни одна прыгучая тварь не угрожает мне нервным срывом, я разделся и залез под душ, однако то и дело подозрительно озирался в ожидании еще какого-нибудь сюрприза со стороны здешних обитателей.

Наскоро одевшись и выйдя из ванной, я блаженно вытянулся на кровати с намерением погрузиться в освежающий сон. Я довольно быстро задремал, но уже через несколько минут меня разбудили громкие голоса в коридоре. Несколько человек возмущенно кричали по-русски, а в унисон с ними щебетала на своем языке девушка-китаянка. Должно быть, в гостиницу заселялась группа моих соотечественников, и сейчас они «наезжали» на горничную, пытаясь объяснить ей что-то с помощью жестов и русского мата. Я раздраженно слушал интернациональную перебранку, ожидая, когда они уладят свои проблемы и я наконец-то смогу по-человечески уснуть. Однако вторично заснуть мне не удалось даже после того, как в коридоре воцарилась тишина. Вместо этого в голову опять начали лезть мысли, от которых я всю дорогу пытался убежать.

– Ну вот мы и пришли, – весело объявила Сун Лимин, тыча пальцем в симпатичное здание на противоположной стороне улицы. – Лучший ресторан в Харбине!

Кирпичную стену фасада украшала вывеска на русском языке – «САМОВАР». У входной двери почему-то стояла статуя безрукой Венеры, а к ней нежно прильнула дворницкая метла. На мой взгляд доморощенного эстета, эти три элемента никак не увязывались в единую композицию, однако, помня про конфуз на вокзале, я не спешил озвучивать свое мнение. И правильно сделал: парадная дверь вела вовсе не в ресторан, а в салон лазерной косметологии – полагаю, именно туда и зазывала отшлифованная до блеска Венера.

Чтобы попасть в едальное заведение, нам пришлось обойти дом и спуститься по лестнице в неприметный полуподвальчик. Едва мы распахнули дверь в ресторан, меня окутал густой и пряный аромат китайской еды, приправленный не менее острым запахом дыма. Я даже растерялся: мне показалось, что мы попали не в зал для посетителей, а в кухонное помещение. Однако по просторной комнате свободно расхаживали несколько десятков человек, совсем не похожих на поваров (они были одеты в обычные куртки и пиджаки), и я понял, что Сун Лимин все-таки не ошиблась дверью.

Несмотря на русское название ресторана, соотечественников я здесь не приметил: посетители были сугубо азиатской наружности и громко общались по-китайски. Они ходили вокруг длинного, словно банкетного, стола, уставленного сотнями блюд, и заполняли ими свои подносы.

– Это что, шведский стол? – спросил я.

– Нет, – покачала головой Сун Лимин. – Это самовар.

Видя живое недоумение у меня на лице, она засмеялась и объяснила:

– Самовар – это ресторан, где люди сами себе готовят еду из свежих продуктов. Ну, то есть, сами варят. Понятно говорю?

– Понятно, – отозвался я, с подозрением разглядывая сырые яства на столе. – А я-то думал, увижу тут русский самовар – ну, что-то вроде чайника.

– Не-а, – лукаво улыбнулась китаянка. – Здесь только один русский чайник – это ты!

Я почувствовал, что опять заливаюсь краской – уже в который раз за день. Но, черт возьми, им-то я себя и ощущал, поэтому даже не мог как следует обидеться на ироничное замечание своей проводницы. Чтобы скрыть смущение, я с деланным энтузиазмом поинтересовался:

– Скажи, Сун Лимин, откуда такое знание русского жаргона? Где ты так обучалась языку, что даже говоришь без акцента?

– Нигде, – ответила девушка. – Моя мама родом из Москвы, русский для меня второй родной язык.

Так вот почему она такая высокая и красивая! – наконец-то дошло до меня. Мог бы и раньше догадаться: знал ведь, что китаянки-полукровки – сногсшибательные красотки.

Сун Лимин вручила мне поднос и подвела к столу с гастрономическим изобилием. Большинство продуктов на блюдах имели неясное происхождение, они вызывали у меня скорее замешательство, нежели желание попробовать их.

– Как насчет супчика из морепродуктов? – небрежно спросила Сун Лимин.

– Ну, можно, – пожал я плечами. По меньшей мере, это звучало лучше, нежели филе из лягушачьих лапок.

– Тогда хватай вот это, – деловито сказала китаянка, ставя на поднос тарелку с чищенной тушей здоровенного краба. – И овощи для супа… Думаю, ты не откажешься от жареной говядины с лапшой?.. Еще пару каких-нибудь салатов надо взять… Ладно, пока хватит, а то не унесешь.

Мы зашли в соседнюю комнату, где стояли большие деревянные столы со скамьями – за каждым умещалось человек шесть-восемь. Мы заняли пустой стол, где, видать, до нас сидели любители пощелкать жареные семечки. Черной шелухой была густо усеяна не только поверхность стола, но и пол вокруг него. Мы дождались, пока уборщица расчистит для нас место, и только после этого я осмелился поставить поднос.

Тут же подошла расторопная китаянка в фартуке, неся в руках газовую горелку. Через минуту она вернулась с кастрюлей и сковородой – наверное, по набору блюд на подносе поняла, что именно нам требуется. Поставив на большой огонь кастрюлю с водой для супа, она вытащила из-под фартука разделочный нож, виртуозно изрубила морское чудище на куски и забросила их внутрь. После этого улыбнулась и молча удалилась.

– Сун Лимин, ты можешь написать иероглифами фразу «бин жу гао хуан»? – попросил я, пока готовился суп.

Девушка удивленно поглядела, кивнула и, вытащив из сумки блокнот, размашисто набросала четыре знака. Вырвав листок, протянула его мне. В двух иероглифах я сразу опознал Гао и Хуана – своих «друзей» из сновидения. Оба коренастые, в поясах и треугольных шляпах. Становилось все интереснее.

– Вот эта парочка сегодня являлась ко мне во сне, – поведал я Сун Лимин, отчеркивая ногтем два последних знака. И рассказал содержание сна, не забыв упомянуть про разговор со студентом.

– Ну и ну, – изумленно произнесла китаянка, когда я закончил. – Представь себе, тебе приснилась древняя легенда об одном китайском императоре! Он сильно заболел и однажды во сне увидел, как его болезнь превратилась в двух человечков. Они рядом с ним вели разговор. Один сказал: «Я боюсь, что лекарь нам навредит». Другой сказал: «Не бойся. Мы спрячемся под «хуан» и под «гао», и лекарь с нами ничего не сделает!» Когда на следующий день врач пришел осматривать больного, он сказал: «Вашу болезнь излечить уже нельзя! Она находится под «хуан» и под «гао», куда лекарство попасть не может».

– Вот это номер, – озадаченно пробормотал я. – Ничего не понимаю. Я что, забрался во сне в сновидение императора? А «хуан» и «гао» правда означают «жир вокруг сердца» и «пространство между сердцем и диафрагмой»?

– Ну, да, – чуть поколебавшись, сказала девушка. – В старину медики использовали такие термины. Но студент тебе не совсем верно перевел фразу. В смысле, буквальный перевод правильный: «Болезнь поразила жизненно важные органы». Но ведь это идиома, и в современном языке она означает безнадежную ситуацию, которую уже невозможно спасти.

– То есть даже если сон вещий, мне пока не нужно готовиться к смерти? – засмеялся я. – Безнадежная ситуация – это все-таки не так печально, как безвременная кончина.

– Раз уж ты даос, то должен быть очень внимателен к своим сновидениям, – серьезно сказала Сун Лимин. – Особенно к тем, что пересекаются со снами-легендами. Но мы об этом поговорим позже, а сейчас давай принимайся за суп.

Меня не нужно было упрашивать. Кроме утреннего чая в поезде, во рту у меня сегодня ничего не было, и я набросился на исключительно наваристый, хотя и жидковатый, суп. Экзотические специи и травы придавали блюду немного странный привкус, но в целом это был праздник для желудка, и не только потому, что я был зверски голоден. Пока я хлебал супчик, Сун Лимин поставила на огонь сковороду и выложила в разогретое масло куски говядины.

Потом я попросил девушку написать иероглифами ее имя.

– Хочу посмотреть, как ты выглядишь на бумаге, – сострил я. – Может быть, ты мне тоже являлась в том сне в виде иероглифов?

– Может быть, – без тени улыбки сказала она и вновь начертила на бумаге несколько знаков своей непостижимой письменности. – Фрейд считал, что иероглифы – это язык снов. Он их сравнивал с символами подсознательного, так как и те и другие могут одновременно обозначать противоположные понятия.

– А иероглифы твоего имени что-нибудь означают? – поинтересовался я, вглядываясь в триаду знаков на белом листе.

– Первый – «Сун» – ничего не значит, это имя нашего рода. «Ли» означает «прекрасная», «мин» – «светлая».

– Ага, значит, ты прекрасная и светлая. Ну что ж, имя тебе вполне подходит. Родители как в воду глядели, давая тебе его.

Сун Лимин усмехнулась, игнорируя мою галантность.

– Китайцы верят, что имя определяет судьбу или характер человека, поэтому подбирают детям имена задолго до их рождения. Моего отца зовут Сун Чжицзюнь, это значит «доблесть» и «армия». Он и вправду связал жизнь с военной карьерой. А имя твоего будущего Учителя – Ван Хунцзюнь – означает «великий и благородный муж». Можешь мне поверить, он такой и есть.

– Безоговорочно верю, поэтому здесь и нахожусь, – засмеялся я. – А правда, что иероглифы – это древние рисунки, и они максимально похожи на предмет, который изображают?

– Трудно сказать, – задумчиво сказала моя собеседница. – Иногда похожи, но чаще всего не очень. Может, изначально они и были точной копией предмета, но потом все равно пришлось стилизовать многие понятия. Как ты можешь, например, точно изобразить абстрактные идеи? Взгляни на мое имя: по-твоему, один иероглиф действительно прекрасный, а другой светлый?

Я снова взял в руки лист с именем Сун Лимин. Знак «ли» отдаленно напоминал верхнюю часть лица: два прикрытых глаза, прерванная линия носа, прямая морщина поперек лба. Выражение «лица» было скорее грустным, а его красота – весьма сомнительной. Иероглиф «мин» проще ассоциировался со своим значением. В двух разновеликих прямоугольниках при желании можно было увидеть Землю и Солнце: оно освещало нашу маленькую планету, перечеркнутую линией экватора.

Я поделился своими наблюдениями с Сун Лимин. Она меня похвалила, заметив, что мой стиль мышления действительно напоминает даосский.

– Мне кажется, я с самого рождения был даосом, только не знал об этом, – скромно сказал я, поощренный ее похвалой.

– А вот это мы сейчас проверим, – хитро блеснув глазами, заявила Сун Лимин. Подозвав «куню»7 в фартуке, она что-то прощебетала ей на китайском. Та кивнула и убежала на кухню, а через минуту явилась с блюдом. На нем были фигурно выложены огромные черные жуки.

– Что это? – содрогаясь от отвращения, спросил я.

– Это твой десерт, – сказала Сун Лимин, мягко подталкивая ко мне тарелку. – Тутовые шелкопряды. Сплошной белок. Угощайся, будь как дома!

– Я надеюсь, это шутка? – упавшим голосом произнес я. – Меня стошнит, если я просто притронусь к этим насекомым. Пожалуйста, не заставляй меня ими лакомиться.

– По-моему, тут кто-то давеча говорил, что родился даосом, – насмешливо заметила китаянка. – Если ты не сможешь пройти такой простой тест и съесть хотя бы одного жучка, то какой ты, на хрен, даос?! Настоящий даос проглотит живого червяка вместе с землей и даже не поморщится.

– Да знаю, читал, – хмуро отозвался я, нервно стуча ногтями по столу. – Только, признаться, не рассчитывал, что меня за мои же деньги будут заставлять жрать всякую гадость. Скажи еще, что это входит в курс обучения.

– А ты что думал, тебя положат на солнышко, сунут в руки трактат Лао-Цзы, и от этого твое мышление изменится на даосское? – Сун Лимин издала короткий смешок – жестковатый, на мое ухо. – Очень европейский подход, я бы сказала. Даже не надейся на сладкую жизнь у Учителя…

– Кажется, меня на самом деле угораздило попасть в безнадежную ситуацию, которую уже невозможно спасти, – уныло выдвинул я третью по счету интерпретацию своего сна. – Хорошо, я попробую съесть эту гадость и не блевануть прямо на стол. Только сначала докажи мне, что это действительно съедобно и ты не издеваешься надо мной.

Китаянка одарила меня насмешливой улыбкой и наотмашь ударила ладонью по одному из шелкопрядов. Послышался тошнотворный хруст треснувшей скорлупы. Из-под черных обломков девушка извлекла мясистый белоснежный кокон, с видимым удовольствием его съела и запила деликатес остывшим бульоном.

Под испытующим взглядом Сун Лимин я взял в руку второго жука и, зажмурив глаза, сжал пальцы. Когда лопнул черный панцирь, я постарался не скривиться от омерзения. И ни один мускул не дрогнул на моем лице, пока я жевал белковую массу. Впрочем, это оказалось нетрудно: «мясо» производителя шелковой нити в самом деле оказалось вкусным.

Проглотив последний кусочек, я посмотрел на Сун Лимин глазами великомученика, вдруг ставшего Победоносцем8. Только, в отличие от Святого Георгия, во мне эта метаморфоза произошла при жизни, чему я был безумно рад. Можно сказать, первый экзамен на звание даоса я сдал весьма успешно. О том, что милая китаянка приготовила мне еще одно испытание, я вспомнил уже под вечер, когда мы отправились в башню Дракона.

Мы подъезжали к телебашне в сгустившихся сумерках. Чтобы не захлебнуться в вязком мраке и не сгинуть бесследно в черном провале ночи, Харбин вспыхнул миллионами огней. Белые лучи на острие башни безжалостно сканировали небо и землю, не давая им шанса погрузиться в зрительное небытие, найти успокоение в воображаемой пустоте ночного пространства. Я тоже терзал темноту: вспышками фотоаппарата. Ежесекундно нажимая на затвор, я оставлял в памяти суетливые, невыстроенные кадры: это был единственный способ вобрать в себя, поглотить без остатка сияющую красоту огромного города.

Попав внутрь Дракона, я вновь оказался посреди людского океана. Только в отличие от вокзала, где были сплошь азиатские лица, в башне перемешались представители всех наций и цветов кожи. Они в унисон говорили на знакомых и незнакомых мне языках – миф о Вавилонском столпотворении нашел здесь свою тотальную реализацию. Малость привыкнув к тому, что в Китае тебя постоянно окружает неимоверное количество человеческих особей, я уже не стал впадать в ступор, как утром. Ориентируясь на ладную фигуру Сун Лимин, я старался не отставать от нее ни на шаг, чтобы не затеряться в этой пестрой толпе. Впрочем, я даже не сильно боялся с ней разминуться: в конце концов, на руках у меня была визитка отеля, и уж как-нибудь я бы сумел до него добраться.

Прежде чем вознестись на лифте к смотровой площадке, Сун Лимин провела меня по первым этажам, где находились залы развлечений. Абсолютно глупых развлечений, на мой взгляд: кому, кроме детей, интересны пластиковые динозавры в полный рост и прочие древние обитатели Земли? Или целая кунсткамера фантастических уродцев и пришельцев с других планет? Эти нелепые резиновые куклы раздражали меня до глубины души, а Сун Лимин хохотала, как ненормальная, и просила, чтобы я сфотографировал ее в объятиях то одного монстра, то другого – ну детский сад! Я старался быть вежливым и не подавать вида, что мне чертовски скучно, но китаянка оказалась проницательной штучкой. «Эй, ты, бука, кончай злиться, – со смехом сказала она, – расслабься и получай удовольствие!» Я старался изо всех сил «получить удовольствие», но выходило как-то не очень. Особенно это перестало выходить, когда Сун Лимин приволокла меня в «императорскую» комнату – там можно было пофотаться в традиционных одеяниях китайских царедворцев.

Сначала она сама натянула костюм средневекового воина: стеганая фуфайка и коричневый плащ по щиколотки, на голове шапочка – перевернутый походный котелок с желтым платком вокруг шеи, в руках деревянный меч. Корча страшные физиономии, Сун Лимин лихо размахивала мечом, принимала воинственные позы и делала грозные выпады, я же фотографировал ее забавы. А потом она потребовала, чтобы я облачился в костюм придворной дамы. Тут уж я не выдержал: покрутил пальцем у виска и заявил, что все, на сегодня довольно – сколько можно делать из меня идиота?!

– И ты полагаешь, что с таким настроем сумеешь стать даосом? – фыркнула Сун Лимин. – Ты раздражаешься по любому поводу, на каждом шагу комплексуешь, и главное – совсем не ловишь кайф от жизни. Ты все что угодно, только не даос!

– Вот приедем к Учителю, он и займется вплотную моим даосским воспитанием, – огрызнулся я. – А пока что буду ловить кайф по-своему, тихо, без абсурдных переодеваний и прочего веселья. Я не такой внутри, мне неинтересен весь этот балаган!

– Ты, наверное, забыл, что даос внутри – никакой, – безмятежно глядя на меня, сказала Сун Лимин. – А значит, он может быть всяким. И еще: в любой жизненной ситуации даос видит упражнение. Он его выполняет и тем самым обогащает свою внутреннюю пустоту новым содержанием. В этом – смысл бесконечного продвижения по пути Дао. Так что расцени переодевание в женское платье не более чем упражнение. Тебе просто нужно расслабиться и сделать это в свое удовольствие. Не думай о том, как посмотрят на тебя окружающие. Для даоса мнение других людей не существует.

– Ладно, уговорила, – буркнул я и, делая над собой громадное усилие, подошел к стойке с бутафорскими костюмами. – Давай, ряди меня китайской матрешкой!

– Не матрешкой, а знатной дамой, – прыснула моя мучительница.

Она стала мне протягивать одну часть костюма за другой. Сначала велела натянуть через голову шелковую бордовую юбку с золотой оборкой. Потом подала темно-синюю, как ночное небо, блузу с широчайшими рукавами – по краям она была отделана красно-золотыми лентами. Увенчала эту неземную красоту алая шляпа. Ее поля украшала нить крупного жемчуга, а прихотливое сооружение надо лбом говорило о высоком происхождении фрейлины.

– Ну что, ваше величество довольны? – хмуро поинтересовался я, сцепив руки за спиной и сутулясь вдвое больше обычного. Таким дураком я себя давно не ощущал!

– Ты просто куколка, куколка! – восхищенно прищелкивая языком, сказала Сун Лимин. – Сейчас я сделаю несколько снимков, чтобы ты сам убедился! Только поиграй немного, подвигайся, улыбнись – ну побудь немного фрейлиной, а не занудой занудовичем…

Я был зол как черт и жаждал оставаться именно «занудой занудовичем», старым и вредным, но эта девчонка упорно делала из меня клоуна на арене цирка. Кому расскажешь – не поверят. Впрочем, хотела посмешище, о прекрасная и светлая Сун Лимин, – так получай посмешище!

От злости я стал совершать нелепые дерганые движения руками и ногами – актер театра кабуки сдох бы от зависти, глядя на мой «танец»! Я почтительно соединял ладони и кланялся «императрице», а потом полз к ней на коленях, путаясь в юбке. Снова вскакивал на ноги и, раскинув крылья-рукава, семенил маленькими шажочками по комнате, аки девица в хороводе. Строил рожи в объектив и принимал чудовищные позы, за какие фрейлину наверняка бы предали публичной казни, привязав к коню и пустив его в чисто поле. Под конец я совсем распоясался: бухнувшись на золотой трон, победно задрал ноги и с голливудской улыбкой уставился на умирающую от смеха Сун Лимин.

Тут я услышал за спиной рукоплескание и многоголосый гогот. Резко вскочив, я обернулся – в дверях стояли три пожилые китаянки в фартуках и с косынками на головах. Скаля наполовину беззубые рты, они вовсю потешались, глядя на мое шоу.

– Ni kan! Lao wai pai zhao! 9 – проскрипела одна из них, а ее товарки задрали вверх большой палец и одобрительно потрясли им в воздухе.

– Что она там бурчит? – сквозь зубы спросил я, сбрасывая с себя шляпу и кокетливый блузон. На ходу задрал юбку, чтобы стянуть ее через голову, и поспешил укрыться от трех граций за стойкой с одеждой. – Что-нибудь типа: «Старый дурень совсем спятил»?!

– Да с чего ты взял? – удивилась Сун Лимин, проглядывая отснятые снимки. – Просто сказала, что ты иностранец, фотографируешься. Это здешние уборщицы, они таких весельчаков каждый день сотнями видят. Вообще люди сюда для того и приходят, чтобы позабавиться. Ну признайся, тебе же понравилось? Ты так хорошо дурака валял!

Последняя фраза Сун Лимин меня буквально оглоушила. Еще никто не говорил мне эти слова с восхищением, так, будто я сделал нечто расчудесное. Порой отец кричал: «Кончай валять дурака!» – и этим словно отвешивал мне незаслуженную пощечину: трудно было найти более серьезного человека, чем я, и тем обидней бывало мириться с презрительным тоном, каким старик это произносил. А сейчас вдруг оказалось, что валять дурака – совсем не плохо, наоборот – совершенно классно. По крайней мере, я вдруг осознал, что моя злость в процессе дуракаваляния куда-то испарилась, и вместо нее в душе образовалась приятная пустота. Не о ней ли давеча упоминала Сун Лимин?

Я был начинающим путешественником, но и при всей своей неопытности понимал, что наша трехзвездочная гостиница отличается весьма умеренными достоинствами. Про летучих пауков в ванной комнате я уже говорил, про великолепную слышимость в номерах тоже. К этому надо добавить, что в отеле в принципе отсутствовал лифт. Подниматься по высоченным ступеням на пятый этаж и тащить за собой отцовский чемодан-инвалид было то еще удовольствие!

Однако самыми умеренными достоинствами обладали, пожалуй, завтраки для постояльцев: утренняя трапеза в ресторане включала жуткое соевое молоко, малоаппетитные на вид вареные или пареные овощи, да еще пресные булочки из бледного теста. Даже Сун Лимин отвернула нос от этого убожества. Она заявила, что мы отправляемся завтракать в другое место, где наверняка найдем что-нибудь более соблазнительное.

Мы вышли из отеля и пересекли дорогу. На другой стороне улицы стояло здание европейской архитектуры начала ХХ века. Над его распахнутой дверью красовалась шестиконечная звезда, а еще выше – зеленая вывеска с уютной надписью Coffee Bar. Это было как раз то, что могло сейчас согреть душу и тело: кофейня в синагоге, открытой сто лет назад на севере Поднебесной.

Внутри витал одуряющий аромат кофе. Учуяв его, уже невозможно было думать о чем-либо другом. На первом этаже мы заказали по большой чашке капучино с куском творожного торта и по витой лестнице поднялись наверх. Небольшая закругленная комната была пуста, и в этой пустоте пронзительно ощущалось время. Оно стелилось невидимой дымкой под потолком с грубой штукатуркой, поскрипывало в деревянном полу с потертыми половицами, пристально смотрело со старинных черно-белых фотографий на неровных стенах. Давно канувшая в небытие эпоха чудом задержалась здесь.

В ожидании кофе Сун Лимин присела на диван, взяла в руки свежую газету и погрузилась в чтение. Я же ходил по комнате и с благоговением трогал руками вещи на деревянных подоконниках, старинных резных столиках, мягких креслах с выцветшими гобеленами – все здесь окружала таинственная аура минувших лет. Я впервые в жизни прикасался пальцами к настоящей старине, и это наполняло меня сладким трепетом. Дыхание древности гипнотизировало: с каждым прикосновением я все глубже погружался в ушедшее столетие; самый воздух, казалось, изменил плотность и сделался видимым в лучах солнца.

Зачарованный здешней атмосферой, я дошел до зеркала, что неприметно висело в углу в потемневшей от времени деревянной раме. Я бросил рассеянный взгляд на его поверхность и от неожиданности застыл на месте: сквозь дрожание воздуха я увидел в глубине зеркала сидящую женщину с высокой прической и веером в руках. Это была моя мать – такой я ее запомнил по нескольким старым фотографиям!

Я резко обернулся. Вместо Сун Лимин на диване сидела женщина, чье отражение я увидел в зеркальной поверхности. Ее волосы были заплетены в косу и уложены наверх с помощью костяного гребня. Наверняка мое порывистое движение застало женщину врасплох: она поспешно наклонила голову, словно пряча лицо за шелковым веером – мне был виден лишь ее открытый лоб.

Я сбросил секундное оцепенение, вызванное странным появлением незнакомки, и громко сказал по-китайски – ni hao! Женщина подняла голову – это была Сун Лимин! Меня ввела в заблуждение ее новая прическа – до этого китаянка скрывала волосы под широкополой черной шляпой. А вибрирующий воздух породил у меня что-то вроде зрительной галлюцинации. Но, черт побери, теперь я действительно заметил в ее лице сходство с материнскими чертами. С чертами женщины на черно-белых снимках, о которой отец с неизменным презрением говорил: твоя блудная мать.

Сейчас у Сун Лимин снова был тот отрешенный взгляд, что поразил меня на вокзале прошлым утром. Сегодняшние девушки так не глядят: так смотрели женщины иных эпох, так смотрели венецианки с полотен старых мастеров. И еще так смотрела моя мать с пожелтевших фотографий в семейном альбоме.

«Да брось, что за абсурдная идея, – одернул я сам себя, – как может юная китаянка походить на твою мать? Ты ведь даже не помнишь ее! Мало ли что могло причудиться в этой заколдованной комнате: зазеркалье сыграло с тобой злую шутку, наслоило одну реальность на другую, а ты и повелся, дурачок!»

– С кем это ты здороваешься? – удивленно спросила Сун Лимин.

– С тобой, – сконфуженно хмыкнул я. – Я просто перепутал тебя… с одной знакомой. Извини.

– Ничего страшного, – спокойно сказала Сун Лимин. Она вернулась в этот мир, и взгляд ее снова принял обычное выражение. – Тут с посетителями то и дело творятся такие дела. Именно в этой комнате я постоянно кого-то напоминаю людям. Чаще всего очень дорогого им человека, порой его уже нет в живых. Иногда это женщина, иногда мужчина. Место здесь такое. Особое. Но я привыкла, уже даже не считаю это странным.

Мне, в отличие от китаянки, это как раз казалось чрезвычайно странным. Я подумал, что именно так люди начинают потихоньку сходить с ума. Впрочем, я не успел поделиться с ней своими соображениями, потому что в этот момент официант принес кофе с тортом.

Я сел напротив Сун Лимин, любуясь ее новым обликом. Несомненно, с высокой прической она выглядела старше, а длинные серьги из серебра с чернью подчеркивали эффект «взрослости». Это придавало ей шарм. Вчера она была потрясающе красивой девчонкой, сегодня – очаровательной дамой без возраста. В моих глазах это делало китаянку еще интереснее. И загадочнее.

– Ты никогда не думала о карьере актрисы или певицы? – спросил я Сун Лимин. – Мне кажется, с твоей внешностью ты бы моментально стала звездой экрана. Зачем ты теряешь время на работу с вредными клиентами вроде меня? Денег особых не получаешь, да и удовольствие наверняка сомнительное – мотаться с нами туда-сюда.

– Меня с детства готовили к сценической жизни, – с легкой усмешкой сказала моя собеседница. – Сначала балетная школа, потом – Академия танца в Пекине. Триумфальные выступления в студенческом театре, победы в национальных и международных конкурсах – все это было в моей копилке за годы обучения. Мне пророчили великое будущее, практически мировое господство: на руках был контракт с труппой Матс Экка 11 – представляешь, мне предложили станцевать партию Джульетты в его новой постановке! И вдруг перед самым отъездом в Европу я ломаю щиколотку, да так, что говорить о серьезной танцевальной карьере уже не приходится. Вся семья в шоке, но я почему-то легко свыкаюсь с мыслью о том, что сцена для меня уже в прошлом. Я вдруг поняла, что избавилась от пожизненного рабства, каким была бы моя карьера танцовщицы. Пусть даже ценой тяжкого увечья. Потом я ощутила потребность получить какое-то иное образование. По совету матери я еду в Россию и поступаю во ВГИК на кинооператора. Там мне посчастливилось прослушать курс лекций по культурологии – его вела изумительная старушка. Стыдно сказать, о классическом китайском искусстве я впервые узнала именно от нее, европейского преподавателя. Раскрыв рот слушала о художественном мышлении китайцев, и каждое ее слово для меня было настоящим открытием. Благодаря ей я также узнала о роли даосов в мировой культуре и вообще о том, что это такое – даосский образ жизни. С тех пор у меня появилась мечта: вернувшись на родину, встать на «тропу бессмертных». Когда я приехала в Китай, всех доставала расспросами о том, где мне отыскать настоящего даоса. И вдруг однажды выясняется, что у моего отца есть один друг, увлекающийся даосизмом. Так в мою жизнь вошел Учитель, Ван Хунцзюнь. Он в корне изменил мое восприятие жизни и отношение к ней. Я ежедневно общалась с ним и мало-помалу превращалась в женщину-даоса. От прошлой Сун Лимин во мне осталась разве что внешняя оболочка. Однажды Учитель попросил меня перевести его речь для русской делегации, и это было началом нашей совместной работы с иностранцами. Находиться все время рядом с Учителем и помогать ему – в этом сегодня мое счастье и смысл жизни. Так что я вовсе не теряю с тобой время, как ты говоришь. Наблюдать, как человек благодаря тебе становится даосом – что может быть интересней? Поверь мне, я получаю от своей работы колоссальное удовольствие. И уж, конечно, не променяю ее на карьеру экранной дивы.

– Я так понимаю, ты не просто работаешь переводчиком у Ван Хунцзюня, но и помогаешь ему лепить из клиента человека-даоса? – уточнил я, с интересом выслушав историю Сун Лимин.

– А разве до тебя еще не дошло, что я только этим с тобой и занимаюсь? – иронично поинтересовалась китаянка, с аппетитом откусывая кусок торта.

– Кажется, понемногу начинает доходить, – вздохнул я и смешал с капучино пронзенное стрелой коричное сердце.

Мы вышли из кондиционированного салона такси, и на меня вновь обрушилась жара южного Китая. Я еще не привык к резкой смене климата: мы улетали из прохладного Харбина, а спустя каких-то три часа приземлились посреди влажного и липкого пекла. Была середина апреля, но температура здесь подбиралась к тридцати градусам. По такой жаре особенно пронзительно бил в нос ни с чем несравнимый запах Азии, одновременно манящий и отталкивающий.

Из шанхайского аэропорта мы сразу отправились в провинцию Аньхой, чтобы засветло добраться до местечка Хунцунь – конечного пункта нашего путешествия. Когда таксист сделал последний поворот и выехал на прямую дорогу, ведущую в деревню, перед глазами развернулся почти сказочный пейзаж: бесконечные поля, сплошь засеянные высокими желтыми цветами, за ними – синеющие сквозь дымку горы на горизонте, а где-то посредине, стиснутые желтым и синим цветом, выстроились белоснежные стены старинного поселения. Я ошалел от этой невероятной, живой красоты: здесь все дышало, вибрировало и зачаровывало непрестанной и еле уловимой сменой состояний. По сравнению с тем, что я видел сейчас, все самые яркие картинки городов и стран казались размалеванными трупами, жертвами остановленных мгновений.

– Впечатляет, да? – сказала Сун Лимин, когда мы выбрались из машины. – Представляешь, Хунцунь построили девятьсот лет назад13, но с тех пор ни в самой деревне, ни вокруг ничего не изменилось. Здесь все те же горы, и каждую весну поля покрываются все теми же цветами – вечное возвращение, вечное движение Дао по спирали.

Мы не спеша приблизились к поселку. Точнее, сначала подошли к прямоугольному озеру – издали я не приметил его гладкую поверхность. Озеро было облицовано каменной лентой бордюра; сейчас на нем расположилась группа молодых людей с мольбертами и планшетами – они рисовали здешние живописные виды. Тут все было исполнено необычайной гармонии: горы, вода и воздух дышали умиротворением и спокойствием, какие я раньше никогда и нигде не ощущал. Сама деревня казалась частью древней природы, она словно вырастала из окружающего ландшафта.

Чтобы добраться до главных ворот поселения, нужно было пересечь озеро по длинному мосту. В середине водоема каменная тропинка изгибалась вверх, и мост превращался в арку с высокими ступенями. Я сделал шаг, чтобы ступить на него, но Сун Лимин жестом остановила меня.

– Погоди минутку, – попросила она. – Сейчас ты должен осознать, что переход по мосту – это всегда Путь. Совершив его, ты уже никогда не сможешь быть прежним, а дорога в прошлую жизнь окажется навеки закрыта. Тебе не страшно потерять прошлое, а заодно и себя прежнего?

– Мне нечего терять, кроме своей пустоты, – весело ответил я. – К тому же, я чувствую, что прошлое от меня и так уже отваливается, как куски засохшей грязи. Так что я ничего не боюсь.

– Тогда – вперед! – бодро объявила моя провожатая. – Шагай не торопясь, но и не останавливайся. Остановка в Пути может наполнить тебя сомнениями и ненужными мыслями. Поэтому иди и наслаждайся дорогой в Неизведанное…

– Слушаюсь, Учитель, – засмеялся я и с легким сердцем ступил на мост.

Но остановиться нам все-таки пришлось. На самом верху узкой арки неожиданно возникло препятствие в виде женщины с ребенком-инвалидом. У девочки были искривлены ноги и руки, она с трудом делала каждый шаг, опираясь на палку. Впрочем, лица матери и дочери были полны света и покоя, а глаза лучились.

– Ni hao ma, Xiao Zhu? 14 – обратилась Сун Лимин к малышке, приветливо кивнув головой женщине.

– Bu cuo. Xie xie15, – улыбнулась та и с усилием сделала следующий шаг. Мать помогла ей преодолеть первую ступеньку вниз.

Сун Лимин весело обменялась с обеими еще несколькими фразами, смысл которых был мне недоступен, и они продолжили свое медленное продвижение вниз. А мы стояли наверху, ожидая, пока они спустятся к ровной, более широкой части моста – там мы могли их тактично обогнать.

– Ну вот, сделали-таки остановку в пути, – огорченно сказал я, созерцая рябь на воде: из-за ветра идеально гладкое покрывало озера вдруг собралось мелкими складками. – Теперь меня изведут ненужные мысли и сомнения.

– Не переживай, эта остановка для тебя – хороший знак, – успокоила меня Сун Лимин.

– Это еще почему? – проворчал я. – С каких пор встречные дети без рук, без ног стали вдруг приносить удачу? Это что, китайская примета?

– Сейчас объясню, – пообещала Сун Лимин. Она достала из сумочки блокнот и, пристроив его на ограде моста, размашисто начертала знак. – Смотри, этот иероглиф состоит из двух ключей: левый означает «женщина», а правый – «ребенок». Как ты думаешь, что он может значить целиком?

– Семья? – сделал я предположение.

– А вот и нет, – с хитрым видом возразила та. – Этот иероглиф означает «хорошо»!

– И что? – не понял я.

– Ну ты тугодум! – воскликнула китаянка. – Если тебе дорогу преградила женщина с ребенком, то это – самый добрый знак. Потому что это – «хорошо»!

– Какая у вас утонченная система суеверий, – саркастически фыркнул я. – И что, китайцы верят в подобную чушь?

– Это не суеверие, – сказала Сун Лимин, вырывая из блокнота листок и подавая его мне. – Иероглифы ведь не просто буквы, а древнейшие отражения всех предметов и понятий в мире, их тени, отпечатки – как угодно. Для китайца жизнь и иероглифы неразделимы. Если на твоем пути встречаются люди или предметы, сочетание которых можно передать одним сложным иероглифом, то это нужно расценивать как важное сообщение. Некоторые китайцы – настоящие мастера расшифровывать такие «послания реальности».

Наконец мы преодолели мост и сквозь главные ворота вошли в деревню. Мне показалось, мы очутились внутри старинного лабиринта: несколько узких переулков, зажатых между постройками причудливой архитектуры, разбегались в разные стороны и терялись за поворотами. Сун Лимин сразу же свернула налево, и мы пошли по тропинке, мощенной неровными плитами из серого камня. Казалось, время здесь навсегда остановилось: кругом стояла абсолютная тишина, на улице – ни души; побеленные стены домов, кое-где замшелые или покрытые черным налетом, словно излучали невозмутимость, накопленную за сотни лет существования.

Один переулок сменился другим. Он, словно пьяный, петлял из стороны в сторону, резко уводя то вправо, то влево. Я заметил, что рядом с каждым домом протекает ручей или огороженный каменным бордюром узкий канал. А в некоторых двориках были вырыты небольшие живописные озерца. Еле слышное журчание ручьев и гипнотическое поблескивание воды в каналах ставило под сомнение реальность происходящего. Деревня словно грезила наяву, изнутри созерцая свое загадочное тысячелетнее существование.

Неожиданно переулок вывел нас к прелестному полукруглому водоему, заключенному в каменное кольцо. Сун Лимин сказала, что это Лунное Озеро и находится оно в самом центре деревни. По дальнему краю водоема полукругом стояли здания, они живописно отражались в спокойной воде. Три или четыре утки важно вышагивали по выщербленным плитам, еще несколько домашних птиц плескались в озере.

Откуда-то из глубины доносились переливчатые звуки колокольчиков – они были еле слышны, но полностью заполняли собой тишину, разлитую в вечернем воздухе. От прозрачного перезвона гудело пространство, и тело вибрировало с головы до пят.

– Слышишь? – спросила Сун Лимин, неопределенным движением руки и глаз привлекая мое внимание к этому акустическому чуду. – Музыка пагод, изобретение даосов. Они придумали подвешивать к крышам деревянные, металлические и фарфоровые колокольчики, и те при малейшем ветре порождали целую симфонию. Даосы утверждают, что эта музыка исцеляет и омолаживает организм, если ее слушать в правильном месте и в нужное время.

– А здесь правильное место? – поинтересовался я.

– Правильнее не бывает, – серьезно ответила Сун Лимин. – Видишь, вон наши знакомые – мама с дочкой – сидят у воды. Они каждый вечер приходят сюда послушать музыку пагод, чтобы ноги девочки становились сильнее и она меньше болела.

– Тогда, пожалуй, и я присяду, – живо отреагировал я. – Тоже послушаю эти волшебные колокольчики. А то ноги уже отказываются передвигаться!

– Давай, – согласилась китаянка, ставя дорожный рюкзак рядом с моим чемоданом. – А я пойду немного пообщаюсь с малюткой Сяочжу.

Я с наслаждением опустился на древние каменные плиты и стал издалека наблюдать за Сун Лимин. Она с удивительной легкостью – будто не провела наравне со мной весь день в дороге – подошла к женщине с девочкой и присела на корточки перед Сяочжу. Они начали о чем-то оживленно разговаривать, и время от времени Сун Лимин прикасалась к искривленным ногам девочки, легонько проводила по ним руками, или гладила ее кисти с деформированными пальцами. Иногда все трое в голос смеялись, и я не мог удержаться от улыбки, слушая их заразительный смех. Под конец Сяочжу нежно обняла Сун Лимин за шею, и они попрощались с теплотой, которую я ощущал даже на расстоянии.

– Бедняжка от рождения такая? – с сочувствием спросил я, когда моя провожатая вернулась ко мне.

– Нет, – покачала головой Сун Лимин, надевая рюкзак. – Я тебе потом расскажу, что с ней произошло. А сейчас пошли быстрее, иначе дотемна не доберемся до дома.

– Черт, ноги болят ужасно! – пожаловался я, вставая и ощущая неприятное покалывание и жжение в пятках. – Давно столько не ходил.

– Так, прекращай ныть, – потребовала Сун Лимин. – Тебе, здоровому дядьке, перед Сяочжу не стыдно говорить, что ножки устали топать?

– Стыдно, – честно признался я. – Только они от этого не меньше болят.

– Еще слово, и я повешу на тебя рюкзак, – пригрозила китаянка. – Тоже мне даос называется – сдох после километровой прогулки!

– Я не даос, я только учусь, – проворчал я и уже без всякого энтузиазма поплелся за Сун Лимин.

От Лунного Озера до нашего дома было не больше семи минут ходу. Уже почти стемнело, когда мы с Сун Лимин подошли к открытым воротам – за ними виднелось двухэтажное здание. Над входной дверью висел большой красный фонарь, он наполовину освещал маленький дворик и пожилую китаянку на высоком крыльце. Это была хозяйка жилища, которое Сун Лимин сняла для нас двоих. Увидев в потемках наши фигуры, женщина вскочила с миниатюрного плетеного табурета и подбежала к воротам. Поздоровавшись с моей спутницей и приветливо кивнув мне, она попыталась отобрать у нас багаж и отнести его в дом. Я засмеялся и жестами показал, что сам справлюсь со своим чемоданом, а Сун Лимин сняла со спины рюкзак и протянула хозяйке.

В доме было всего две комнаты – по одной на каждом этаже. Нижнюю, расположенную рядом с кухней-столовой, заняла Сун Лимин, а мне отвели спальню наверху. Сама хозяйка жила в крошечной пристройке позади дома. Там же, во внутреннем дворе, находилась уборная и «купальня» – помещение со старинной ванной, душем и даже небольшим бассейном под открытым небом. Я хотел сразу же принять ванну, но гостеприимная хозяйка предложила сначала поужинать, пока не остыла еда, а уж потом заниматься своими делами. Поэтому я просто сполоснул на кухне руки и лицо и сел за стол.

После простого, но обильного ужина с холодным пивом сил на ванну уже не оставалось. Я ограничился душем и поплелся по высокой лестнице к себе в спальню. Снизу меня окликнула Сун Лимин: она предложила промассировать мои измученные ходьбой ноги. Я с радостью согласился: сейчас я бы не мог пожелать для себя лучшего подарка.

В ожидании Сун Лимин я переоделся в свободные шорты и футболку и огляделся. Убранство комнаты было максимально скромным, но от него исходило необъяснимое очарование старины. Изголовьем к узкому окну стояла кровать, застеленная бельем с тонким ароматом полыни. Рядом примостился низенький столик с электрочайником и набором глиняной посуды для чаепития. У противоположной стены на ажурных деревянных ножках стояла перекладина для одежды, на ней висело несколько плечиков. Рядом с «гардеробом» выстроились в ряд три массивных стула с высокими спинками, а сверху, на стене, красовалось большое панно, искуснейшим образом вырезанное из дерева. На картине были изображены десятки веселых ребятишек во время праздника: они взрывали петарды, били в барабаны и ходили по площади на руках.

В комнату вошла Сун Лимин с полотенцем через плечо. В руках она держала широкое деревянное ведро, над ним струился парок с сильным запахом опущенных в кипяток трав. Сперва китаянка велела мне сесть на стул и опустить стопы в ведро. Вода в нем оказалась такой горячей, что от неожиданности я вскрикнул. Однако через несколько секунд привык и с наслаждением подставил тело рукам Сун Лимин.

После первых поглаживающих движений по плечам и спине девушка так впилась пальцами в мою шею, что глаза у меня буквально полезли на лоб. До этого я не подозревал, что массаж может быть столь болезненным. Спустя минуту я взмолился, чтобы она прекратила терзать верх моего тела и занялась непосредственно стопами. Мучительница невозмутимо ответила, что для снятия энергетических блоков в ногах прежде всего нужно разбить хондрозные шарики в плечевом поясе. «А их у тебя более чем достаточно», – сухо добавила она.

Наконец массажная экзекуция спины была окончена. Китаянка позволила мне растянуться на кровати, а сама занялась моими славно распаренными конечностями. Моментами хотелось взвизгнуть от пронзительной боли, особенно когда она массировала костяшками пальцев внутреннюю поверхность стоп, но все равно уже можно было расслабиться и даже поболтать.

– Научишь меня говорить по-китайски? – лениво попросил я, лежа с закрытыми глазами. – Мне же надо как-то с местным населением общаться.

– Если хочешь выучить язык, срочно подружись с красивой китаянкой, – посоветовала Сун Лимин. – Проще всего слова запоминаются, когда ты влюблен.

– Хм… А мне казалось, что я уже подружился с одной красивой китаянкой, – заметил я. – Давай проведем мини-урок? Ты сейчас произнесешь что-нибудь жизненно необходимое, а я попытаюсь это запомнить.

– Хорошо, – согласилась Сун Лимин, оборачивая полотенцем мои стопы и щиколотки. – Запомни самую важную в мире фразу: «Wo ai ni, zhong guo de gu niang». Это значит: «Я люблю тебя, китайская девушка».

– Ого, действительно важные слова, – восхитился я. – Сейчас повторю.

– Неплохо, – похвалила Сун Лимин мою первую попытку и еще раз медленно произнесла предложение. Я снова проговорил его вслух, старательно артикулируя каждый звук в этой абракадабре.

– Все хорошо, – одобрительно сказала учительница. – Только если будешь признаваться в любви с такой зверской физиономией, как сейчас, девушка подумает, что ты хочешь ее убить, и убежит.

Я расхохотался и привстал на локтях, чтобы было удобнее общаться. Сун Лимин опять проговорила заветную фразу – на этот раз нежнейшим голосом.

– Скажи так, чтобы я тебе поверила, – потребовала эта перфекционистка. – И расслабься уже, мачо! Совсем не надо так хмурить лоб.

– Wo ai ni, zhong guo de gu niang, – произнес я несколько раз с чувством, приближая лицо все ближе и ближе к лицу Сун Лимин. Наши губы готовы были вот-вот соприкоснуться, как вдруг она накрыла мне рот ладонью и сказала:

– Да, вот теперь абсолютно верно! Ни одна девушка не устоит перед такой искренностью в голосе и взгляде.

Сун Лимин живо поднялась на ноги и взяла в руки ведро с остывшей водой.

– Сейчас тебе лучше всего крепко уснуть, – посоветовала она. – Надеюсь, ты хорошо спишь на новом месте?

– Да вроде нет с этим проблем, – отозвался я, обескураженный резким окончанием многообещающего занятия. – А уж после такого массажа, наверное, вообще моментально отрублюсь.

– Тогда спокойной ночи, – весело сказала Сун Лимин. – И приятных сновидений.

– Тебе тоже. Спасибо за урок!

Китаянка вышла за дверь и бесшумно ее закрыла, а я со вздохом легкого разочарования откинулся на подушки.

Чтобы встретиться с Учителем до наступления жары, мы вышли из дома необычайно рано, едва рассвело. Я наслаждался свежестью утреннего воздуха, и меня наполняла удивительная бодрость. О вчерашней усталости напоминало лишь слабое гудение в ногах.

Из нашего крошечного переулка мы вышли на более широкую улицу. Здесь здания выглядели побогаче, многие дома имели искусно украшенные арочные проходы. В глаза бросались роскошные орнаменты на стенах, а окна и двери поражали деревянной и каменной резьбой. Людей опять не было видно, но время от времени я замечал следы их присутствия: к воротам был прислонен новенький велосипед; на резной скамейке в глубине двора краснела банка из-под кока-колы, рядом лежала раскрытая книга; на крыше невысокого дома были разбиты клумбы с яркими цветами. Когда мы проходили мимо одного дворика, из-за приоткрытой калитки вдруг высунулась козья морда. Животное покосилось на нас любопытным глазом, отрывисто мекнуло и снова спряталось за дверью – похоже, нами не слишком-то заинтересовались.

Ван Хунцзюнь жил в самом конце этой улицы, и дорога до его дома заняла не больше десяти минут неспешной ходьбы. Сун Лимин по-свойски открыла деревянную створку ворот, и мы очутились во дворике, посреди которого находился пруд с юркими рыбками. Ранее я успел отметить, что каждое здание в деревне утопает в богатой зелени, будь то деревья, кустарники или декоративные растения. Здесь же не было ни единой травинки, не говоря уже о деревьях. Вся поверхность двора была выложена терракотовой брусчаткой, исключавшей всякую растительность.

– Да, в полдень тут не слишком-то укроешься от солнечных лучей, – заметил я, с любопытством оглядывая дворик. – Разве что к рыбкам нырнуть с головой. Видать, Учитель не слишком любит ухаживать за растениями, раз даже цветов не держит возле дома.

– Дело вовсе не в этом, – возразила китаянка. – Просто здесь деревья были бы плохим знаком.

– Небось, не по Фэн-шуй? – с легкой ехидцей спросил я.

– Не умничай, – фыркнула Сун Лимин и достала из сумки свой знаменитый блокнот. Вырвав лист, она изобразила на нем знак и протянула мне. – Смотри, этот иероглиф состоит из двух ключей: «дерево» и «ограда». Значение иероглифа – «безысходность» или «осажденное положение». Двор Учителя по форме напоминает графему «ограда», и если посадить здесь деревья, то они будут нести хозяину дурное предзнаменование. Первые владельцы дома (далекие предки Учителя и основатели деревни) предпочли не сажать во дворе деревья и заложили все камнем, чтобы растения не появлялись сами. Понимаешь теперь, в чем смысл?

– Понимаю, – вздохнул я, засовывая рисунок в задний карман штанов. – Только не понимаю, почему суеверия тысячелетней давности по сей день продолжают жить.

– Я тебе уже говорила, что иероглифы – это не суеверия, – ответила китаянка. – Однажды ты в этом убедишься сам. Если бы европейцы мыслили, как китайцы, то давно бы уже поняли, что все в мире взаимосвязано: пространство, слова, иероглифы, растения, люди, сны… И что все должно находиться в гармонии. Когда вы научитесь понимать эти связи, у вас станет гораздо меньше проблем. Древние архитекторы строили Хунцунь, опираясь на законы вселенской гармонии, и здешние жители не без оснований считают себя самыми счастливыми людьми в мире – уже тысячу лет! Не видишь ли ты в этом подтверждения тому, что в «суевериях» все-таки есть разумное зерно?

Я только пожал плечами и вслед за Сун Лимин вошел в дом. Где-то под потолком тут же раздался тихий звук колокольчиков. Через секунду перед нами возник человек в причудливом одеянии. Поверх традиционной китайской рубахи и шелковых штанов он накинул плотный многоцветный халат. Бордовый снаружи, халат имел синюю подкладку, а под ней виднелась еще одна – изумрудно-зеленая. На широких манжетах и отложном воротнике красовались золотые полумесяцы. Запястья мужчины были унизаны большими серебряными и костяными браслетами, на шее у него висело массивное украшение из гнутого золота. Ну просто жар-птица, а не человек! В ладони он держал три нефритовых шара и без устали гонял их по кругу, ловко перебирая длинными пальцами.

– Ni hao, Wang lao shi! 18 – воскликнула Сун Лимин, подбежала к хозяину дома и крепко его обняла. Он тоже обхватил девушку руками, при этом пальцы его ни разу не сбились и с прежней ловкостью продолжали вращать светло-зеленые шары за ее спиной.

После приветственных объятий китаянка представила меня Учителю – тот с улыбкой кивнул. У него было поразительно молодое лицо – гладкое, с едва заметными морщинками в уголках глаз, и при этом абсолютно седая борода клинышком. Такие же идеально белые волосы на голове были стянуты в узел и перехвачены серебряным зажимом. Я так и не смог определить, сколько же Учителю лет. Он был одним из тех, кого называют человек без возраста.

Ван Хунцзюнь что-то сказал моей спутнице, и она перевела на русский: Учитель приглашает наверх выпить чаю и поговорить. Мы поднялись на второй этаж, в комнату с огромным, на полстены, окном – из него открывался чудесный вид на синеющие вдали горы и поле с желтыми цветами. В помещении витал едва уловимый аромат каких-то специй. Я понимал, что этот запах мне до боли знаком, но дать ему конкретное название был не в состоянии.

Сложив ноги по-турецки, мы уселись на разноцветных подушках вокруг низкого чайного столика. Пока Сун Лимин заваривала в прозрачном чайнике цветы хризантемы с красными ягодами барбариса, никто не проронил ни слова. Мы молча наблюдали, как цветки медленно распускаются в кипятке, как вода принимает желтый окрас и ее цвет становится все более интенсивным. Китаянка налила чай в пиалы, и мы так же безмолвно стали его пить.

Я чувствовал, что тишина в комнате, подобно цветочному напитку, постепенно становится насыщенной. Я вдруг ощутил вкус тишины и увидел ее цвет. Описать эти вкус и цвет практически невозможно, потому что они были никакие, они были лишены привычных человеку качеств. И в то же время тишина была до предела наполнена смыслом, она звенела и благоухала, она проливалась на меня свежим дождем, она приятно щекотала нервы. И я понял, что это мое ожидание чуда, мое нетерпеливое желание прикоснуться к тайне окрасили безмолвное чаепитие в тончайшие краски, сделали его столь завораживающим и многозначительным.

Первым прервал молчание Ван Хунцзюнь.

– Ты исповедуешь какую-нибудь религию? – спросил он меня через переводчицу. – Веришь в бога или другие высшие силы?

– Нет, – ответил я и, помедлив, спросил: – Это плохо?

– Это отлично, – усмехнулся Учитель. – Чем меньше в голове всяких догматов, тем проще следовать даосскому Пути.

– А разве даосизм – это не религия? – удивился я.

– Боже упаси! – Ван Хунцзюнь изобразил на лице шутливый ужас. – Не вздумай кому-нибудь такую глупость ляпнуть – поднимут на смех. Для нас никогда не существовало религии – мы всегда были натурфилософами. Вселенная для даоса изначально была миром бесконечных превращений в природе. Миром метаморфоз. Тебе это о чем-нибудь говорит?

– Нет, – покачал я головой. – Набор слов.

– Нестрашно, – сказал Учитель. – Просто тебе пока еще не присуще алхимическое сознание, у китайцев же оно было с самого начала. Рано или поздно ты все поймешь.

– Я надеюсь, – сдержанно ответил я, доливая себе чай. – А чем алхимическое сознание отличается от обычного?

– Алхимическому сознанию ясно как божий день, что Вселенная – это извечное взаимодействие двух начал: Неба и Земли. Небо (Ян) – это все, что в мире есть мужского рода, это вечное Оплодотворение. Земля (Инь) – все, что есть женского рода. Небо – это всегда Свет и Текучесть. Земля – непременно Тьма и Твердь. Свет бесконечно проистекает в Тьму и оплодотворяет Твердь. Так в мире рождаются все формы, и они без конца превращаются одна в другую. Конца попросту не существует. Так же как не существует начала. Есть лишь вселенская бесконечность – Дракон, кусающий себя за хвост.

– Ну а как же быть с тем фактом, что человек рождается и умирает? – возразил я. – Ведь совершенно очевидно, что есть точка начала и конца жизни.

– Вот этим алхимическое сознание и отличается от неалхимического, – спокойно сказал Ван Хунцзюнь, не глядя на меня и снова увлеченно катая по ладони нефритовые шары. – Ты говоришь с позиций логического развития всего сущего. Ни о каких случайных превращениях и отклонениях в этой цепи не может быть и речи: есть начало, есть конец – и точка. Это характерно для жесткого европейского мышления. А алхимическое сознание допускает все что угодно. Оно без конца экспериментирует, превращает уже имеющиеся в мире формы и идеи в нечто совершенно новое. Возможность бессмертия для него так же очевидна, как для европейского мышления неизбежность смерти.

– То есть вы хотите сказать, что человек может не умирать? – скептически воскликнул я. – Что даосы называют себя бессмертными в прямом смысле, а не метафорически?

– Именно так, – будничным тоном сказал Учитель. – Человек не умирает. Он превращается, переходит из одной формы бытия в другую. Так же как гусеница становится куколкой, а куколка – бабочкой. Бабочка не помнит, что она была куколкой. И человек не помнит, кем он был в прежней своей форме. Даже не догадывается, что кем-то был. И живет в вечном страхе ожидания смерти.

– Но ведь это невозможно проверить или доказать, – усмехнулся я. – А принимать на веру подобные идеи, по-моему, просто смешно.

– Доказывать – удел европейских ученых, – ответил Ван Хунцзюнь. – Даос же не тратит время на бесполезные занятия. Он просто следует своему Пути и наслаждается жизнью. В этом – смысл его существования… Но давай вернемся к основе всех метаморфоз – Небу и Земле. Их взаимоотношения феноменально улавливали древние даосские художники. Они проникали в самое нутро природы. Передавали ощущение сути, а не видимости. Ты когда-нибудь видел китайский свиток с классическим пейзажем?

– Конечно, – пожал я плечами. – У меня даже дома такой висит.

– Что, все время развернутый висит? – воскликнул Учитель, и лицо его снова исказила гримаса комического ужаса.

– Ну да, – осторожно подтвердил я. – Что-то не так?

– Ты – убийца искусства! – сокрушенно качая головой, поставил мне диагноз Ван Хунцзюнь. – Свиток никогда не должен висеть постоянно открытым! Смотри и учись, как с ним нужно обращаться.

Он что-то тихо сказал Сун Лимин. Та вскочила на ноги и подошла к стене, где висело свернутое в рулон изображение. Китаянка принялась медленно раскручивать свиток, и постепенно, сверху вниз, стали появляться изображения. Сначала небо, на небе – иероглифы. Потом – вершина горы, еще ниже – водопад среди скал. Вода разбивалась о камни у подножия горы и, умиротворенная, стекала в реку. В самом низу была земля, на ней – дерево.

Пока Сун Лимин развертывала изображение, Учитель поглаживал рукой бороду и с отрешенной улыбкой следил за тем, как появляется пейзаж. Потом он кивнул помощнице, и та снова села за стол – переводить наш диалог.

– Вот небо, и небо есть свет, – нараспев произнес Ван Хунцзюнь, созерцая ландшафт на свитке. – И вот земля, земля есть тьма. Мир – это соединение неба и земли, света и тьмы, тверди и текучести. Мир – это взаимодействие динамики и статики, воды и горы. Взаимоотношения воды и горы исчерпывают разнообразие мира, до конца объясняют его устройство: не существует движения без покоя, и не существует покоя без движения. Вода – это всегда символ жизни. Тогда что же такое камень?.. Я тебя спрашиваю, юноша: что такое камень?

– Раз вода – символ жизни, то вывод напрашивается сам собой, – ответил я не без иронии. – Камень – это символ смерти.

– Иного ответа я от тебя и не ожидал, – с грустным вздохом сказал Учитель. – Разумеется, ты еще очень глуп и ничего не понял из того, что я сегодня рассказывал. Повторяю, смерти не существует, иначе прекратился бы процесс превращения одной формы в другую. Иными словами, перестал бы существовать мир. Как до тебя не дойдет такая простая истина?! Я тебя еще раз спрашиваю: что такое камень?

– Ну, раз вы говорите, что смерти не существует, – сказал я, задетый не очень лестным мнением Учителя о моих умственных способностях, – то я скажу так: камень – это просто иная форма жизни. Или так: камень – это бывшая жизнь!

– Абсолютно верно! – торжествующе воскликнул Ван Хунцзюнь и вскочил на ноги. – Камень – это бывшая жизнь! И то, что ты принимаешь за смерть, на самом деле – бывшая жизнью окаменелость! Ведь что такое гора, горная порода, как не окаменевшая морская жизнь: ракушки, кораллы, водоросли? Камень – это жизнь, из которой ушла вода. Поэтому китайские художники на своих ландшафтах вместе с камнем всегда изображают водопад! Тебе это понятно?

– Конечно, понятно, – широко улыбаясь, сказал я. Мне было приятно реабилитировать себя в глазах Учителя – возможно, он уже не считал меня безнадежно тупым. Хотя, по правде говоря, мой ответ был не более чем пресловутым «пальцем в небо». – Хорошо все-таки осознавать, что смерти, оказывается, не существует.

Ван Хунцзюнь подошел к свитку и начал его неторопливо сворачивать.

– После созерцания пейзажа свиток необходимо опять закрыть, – сказал он. – Смотри: сначала исчезает дерево, земля, потом река, камни, водопад, скала, вершина горы, а последними скрываются иероглифы и небо. Скажи мне, юноша: куда все делось?

– Наверное, в Пустоту? – не очень уверенно сказал я, пытаясь припомнить основы даосской философии.

– Наверное, в Пустоту, – подтвердил Учитель, глядя на меня насмешливо прищуренными глазами. – А что это за Пустота?

– Ну, Пустота – это и есть Дао. Абсолютное Ничто, которое содержит в себе абсолютно все. Правильно?

– Правильно, – сказал Ван Хунцзюнь, и по еле уловимому дрожанию кожи вокруг глаз и рта я понял, что он едва удерживается от смеха. – А теперь слушай практическое задание. Сейчас ты пойдешь в деревню и найдешь деньги. Просто будешь гулять по улицам, насвистывать и найдешь деньги – неважно, монету или купюру. И принесешь их мне.

– А можно я вам просто дам свои деньги? – смущенно поинтересовался я. Я подумал, что Учитель намекает об оплате, раз я сам не догадался завести об этом речь.

– И в чем же тогда смысл нашей беседы? – изображая удивление, сказал Ван Хунцзюнь. – Мне нужно, чтобы ты не просто бубнил под нос об Абсолютно Содержательной Пустоте, а на деле убедился в верности этих слов. Если ты искренне поверишь, что Пустота действительно содержит все, тебе не составит труда найти хотя бы один мао19. Чем крепче ты в это поверишь, тем скорее увидишь результат. Доверие к миру – основное условие развития алхимического сознания. Люди, утверждающие, что могут превращать воздух в деньги – не вруны, а алхимики. Они знают, что Пустота – это величайшая сокровищница, и она откликается на доверие. Доверься миру – и он одарит тебя всем, что только пожелаешь. Я все сказал. Теперь иди и без денег не возвращайся. И не вздумай меня обманывать: это еще никому не удавалось. Zai jian! 20

С этими словами Учитель невозмутимо вышел из комнаты, а я в замешательстве уставился на Сун Лимин.

– Что смотришь? – сказала она. – Пошли завтракать, а потом – за работу!

– И что, до этого всем удавалось найти монеты? – подозрительно спросил я китаянку по дороге к дому.

– Кому это – всем? – не поняла Сун Лимин.

– Ну, ученикам, – пояснил я. – Ван Хунцзюнь ведь имеет какую-то учебную программу, набор стандартных упражнений?

– С ума сошел, что ли? – фыркнула моя собеседница. – Тут тебе не средняя школа. Как можно говорить о Дао, имея одну программу на всех?

– Так что, получается, у него ко всем индивидуальный подход? – удивился я. – Он каждый раз строит процесс обучения заново?

– Разумеется. Учитель Ван никогда не знает, о чем будет беседовать с учеником в первую встречу. Когда перед ним появляется новый человек, тема разговора рождается сама собой, а потом он придумывает упражнения – если считает нужным, конечно. Всегда по-разному происходит.

– Ну, мне повезло, как обычно, – пробурчал я. – Можно подумать, вся деревня кинется мне под ноги швырять деньги.

– Да при чем здесь деревня? – воскликнула Сун Лимин. – Речь идет не о людях, а о Вселенной. Ты должен ей довериться и расслабиться в ожидании подарка, а не высматривать, кто плохо кошелек в руках держит.

– Короче, каждому воздастся по вере его, как говорил профессор Воланд? – скептически уточнил я.

– Именно так, – кивнула китаянка. – И никак иначе…

Ночью я опять не мог заснуть. Саднили оцарапанные руки, от долгого хождения гудели ноги, ныли синяки, без которых не обошлось при падении. Но при этом меня распирала гордость от успешно выполненного задания. Досадные телесные ощущения вкупе с эмоциональными переживаниями отнюдь не способствовали погружению в сон. Я ворочался с боку на бок, то и дело возвращаясь к событиям прошедшего дня.

Бессмысленно провалявшись невесть сколько времени, я встал и бросил взгляд на экран телефона – был ровно час ночи. Я подошел к окну. Над крышей противоположного дома висел огромный диск полной луны – я никогда не видел ночное светило в такой близости от земли. Зрелище было завораживающим и в то же время вызывало тревогу.

Вдалеке раздался протяжный вой какого-то зверя. Услышав его, я испытал приступ необъяснимой тоски и почему-то прильнул лбом к оконному стеклу. В ту же секунду распахнулась входная дверь; из дома бесшумно выскользнула Сун Лимин – в том же серебристом покрывале, что и накануне. Возможно, мне показалось, но в ее движениях я прочитал некую озабоченность. Она торопливо подошла к калитке и какое-то время нервно возилась с засовом, никак не могла его открыть. Наконец, ей это удалось, и она почти выбежала за ворота. Дверь калитки с шумом захлопнулась за ее спиной.

Снова раздался далекий звериный вой. От этого звука тоска в моей душе достигла таких размеров, что впору было самому опуститься на четвереньки и на пару с лесной зверюгой завыть на луну…

На следующее утро я проснулся оттого, что меня трясли за плечо. Я испуганно открыл глаза и увидел Сун Лимин, склонившуюся надо мной. Еще не совсем рассвело, и пейзаж за окном было окрашен в монотонно-серые тона. Часы показывали без четверти шесть.

– Вставай, сегодня выйдем пораньше, нужно заглянуть к Сяочжу, – деловито сообщила китаянка. – Там позавтракаем и пойдем к Учителю.

– Что, так уж необходимо ни свет ни заря тащиться в гости? – недовольно проворчал я.

– Да, – кратко ответила Сун Лимин. – Нужно поговорить с матерью Сяочжу, пока девочка спит.

– Господи, как все сложно с этой девочкой, – вздохнул я. – Ладно, встаю.

– Жду тебя внизу, – сказала китаянка и тактично вышла из комнаты, пока я нехотя вылезал из-под простыни. Через пять минут я уже стоял на крыльце, потирая заспанные глаза.

Не успели мы подойти к дому, как дверь тут же распахнулась. На пороге стояла Го Сидэ. Женщина с улыбкой поздоровалась, провела нас в комнату для гостей и пригласила к накрытому столу, сама же на несколько минут вышла.

– Смотри, – сказала Сун Лимин, указывая на резной комод у противоположной стены. На нем красовались старинные предметы – ваза, зеркало, часы. – Это обязательный элемент интерьера у местных жителей. Чтобы в доме царили мир и гармония, на стол в определенном порядке ставят эти вещи. Ваза всегда находится на западе, в центре – часы, а зеркало помещают на востоке.

– Что-то в этом доме Фэн-шуй слабо работает, – скептически заметил я. – Предметы неохотно оберегают хозяев от ударов судьбы.

– От ударов судьбы никто не застрахован, – возразила Сун Лимин. – Важно, как человек на них реагирует. Лично мне кажется, родители Сяочжу очень достойно противостоят своему несчастью.

– Ну, тебе виднее, – пожал я плечами. Протянув руку к большому блюду с фруктами, я взял спелую грушу, разрезал ее и протянул одну половинку Сун Лимин. – Угощайся, пожалуйста.

– Спасибо, – сказала китаянка. Она как-то странно на меня посмотрела и положила грушу на блюдце.

– Что-то не так? – нахмурился я. – Я совершил бестактность?

– Да нет, все нормально, – успокоила меня Сун Лимин. – Просто у китайцев разрезанная груша намекает на скорое расставание.

– Час от часу не легче, – фыркнул я и с аппетитом вонзил зубы в сочный фрукт. – Откуда такая странная примета?

– В китайском языке слова «резать грушу» и «расставаться» произносятся одинаково: fen li. Хотя пишутся по-разному.

– Ну вот видишь! – воскликнул я со смехом. – Раз иероглифы разные, то мы еще не скоро с тобой расстанемся. В конце концов, я ведь только приехал. Ты же не собираешься от меня сбежать?

– Нет, не собираюсь, – усмехнулась Сун Лимин. – Насчет меня можешь не беспокоиться…

В эту минуту в комнату вошла мать Сяочжу с чайником в руках. Она извинилась за то, что заставила нас ждать, и села за стол.

Некоторое время мы молча завтракали. Изредка я ловил на себе взгляды Го Сидэ: она бросала их исподлобья, словно хотела что-то сказать, но не решалась. Наконец она тихо обратилась по-китайски к моей спутнице, и та попросила меня вспомнить, что я сказал Сяочжу за минуту до того, как накануне у озера с ней случился приступ.

– «Wo ai ni, zhong guo de gu niang», – пожав плечами, ответил я. Меня удивляло, почему обе женщины такое значение придавали этим словам: можно подумать, в них таился какой-то сакральный смысл. Однако, подняв глаза на Го Сидэ, я чуть не вздрогнул. Женщина побледнела, как полотно, а руки сжала в кулаки с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Молча встав из-за стола, она поспешно вышла из комнаты, но через несколько минут вернулась. Извинившись, она снова села на свое место и начала говорить, попросив Сун Лимин переводить для меня.

– Хорошо, что муж сейчас в отъезде, – попытавшись улыбнуться, сказала Го Сидэ. – Будь он дома, я бы не осмелилась рассказать об этом. Дело в том, что перед рождением дочки мы с супругом долго спорили о том, как ее назвать. Он предлагал различные варианты, но я все отвергала. Однажды в праздничный день я надела жемчужное колье, которое он подарил перед свадьбой, и внезапно меня осенило. Я решила, что лучшее имя для нашей дочери – Сяочжу, то есть Маленькая Жемчужина. Но когда я сказала об этом мужу, он пришел в ужас. Оказывается, в старину так звали девушку-оборотня, умевшую превращаться в тигра 31. «Ты же не хочешь, чтобы нашу дочь постигла участь той несчастной?» – воскликнул он в гневе. Однако я была непреклонна и настояла на своем решении. Когда у нас в доме поселился мастер Ли, он тихонько посмеивался над именем девочки и иногда в шутку называл ее Сяомуху – Маленькая Тигрица. Конечно, когда этого не слышал муж, иначе он тут же убил бы мастера. Мой супруг терпеть его не мог: возможно, чувствовал, что молодой человек неравнодушен ко мне и время от времени глядит на меня так, как совсем не следует смотреть на замужнюю женщину. Иногда плотник заставал меня в одиночестве и, посмеиваясь, напевал строку из старой песенки: «Я люблю тебя, китайская девушка». Я только улыбалась и старалась сразу же уйти в другое место. С мастером Ли я вела себя вежливо, но всем поведением давала понять, что его попытки завоевать мое расположение обречены на провал. Несмотря на это, дерзкий парень продолжал выслеживать меня в уединенных местах, насвистывая или напевая свою песню. Однажды он настолько осмелел, что поцеловал меня в шею. Я рассердилась и в сердцах влепила ему пощечину. Пригрозив рассказать мужу о его домогательствах, я велела мастеру держаться от меня подальше. Наглец лишь злобно на меня посмотрел и пробормотал, что я еще пожалею об этом. И не только я, но и Сяочжу тоже. Тогда я не придала его словам большого значения, а напрасно. После случая с поцелуем мастер, к счастью, оставался у нас недолго и вскоре уехал, окончив ремонт дома. Мы с мужем вздохнули с облегчением: он – в открытую, я – тайком. И постарались поскорее о нем забыть. Но, увы, через какое-то время снова пришлось вспомнить об этом человеке и его угрозах. Он осуществил-таки свой план отомстить мне за несговорчивость и сделал это самым низким способом: лишил здоровья ни в чем не повинную девочку. Сам он, правда, тоже поплатился за свои козни, ушел из жизни во цвете лет, но бедная Сяочжу по сей день расплачивается за мою несдержанность. И это новое несчастье, непонятные приступы!.. Неужели этому никогда не придет конец?!..

Женщина всхлипнула и поспешила смахнуть выступившие на глаза слезы. Моя спутница стала что-то быстро говорить по-китайски, видимо, пытаясь ее утешить. Го Сидэ молча кивала головой и даже слабо улыбнулась. Потом Сун Лимин протянула ей руки, и та с благодарностью во взгляде пожала их.

– Нам пора идти, – сказала Сун Лимин по-русски. Я поднялся из-за стола. Поблагодарив хозяйку дома за завтрак и попрощавшись с ней на доступном мне китайском наречии, я вышел из дома. Через пару минут ко мне присоединилась Сун Лимин. Бодрым шагом мы направились к Учителю.

– Тебе не кажутся удивительными все эти совпадения? – поинтересовалась китаянка. – Имя девочки, легенда о ее тезке-оборотне, странное поведение Сяочжу на озере… Она ведь действительно на минуту будто превратилась в зверя – как славно тебя оцарапала!

– Не то слово, – подтвердил я, вспомнив ночные завывания на луну и свои подозрения насчет малютки Сяочжу. – У нее тогда были совершенно кошачьи – или тигриные – глаза! Но вот что поразительнее всего: лейтмотивом везде проходит невинная фраза – признание в любви китайской девушке. Ты тоже знаешь эту песенку?

– Нет, никогда не слышала, – покачала головой Сун Лимин. – Я придумала эти слова специально для тебя.

– А сейчас выясняется, что мастер-колдун напевал эти самые слова матери Сяочжу. Перед тем, как проклясть обеих. А я их случайно произнес в присутствии девочки – и она словно превратилась в зверя. На мой взгляд, слишком много случайных совпадений.

– Случайные совпадения – это другое название Судьбы, – задумчиво сказала Сун Лимин. – Именно так работает Дао…

– Если государь в смятении, царство охватывает смута, – бесстрастно произнес Учитель, глядя на мои заклеенные пластырем руки, перебинтованную ногу и ссадины на лице. – Если на душе беспокойно, то и телу плохо.

Поморщившись, я потянулся за чашкой чая. Нога не то чтобы болела, но на каждое движение непременно отзывалась противным нытьем.

– И вовсе у меня на душе не беспокойно, – возразил я, причем совершенно искренне. Вчерашнее просветленное состояние, правда, осталось там, где оно меня настигло – высоко в горах, но и сказать, что меня что-то сильно угнетало изнутри, я не мог.

– Телу плохо только тогда, когда душа не на месте, – с невозмутимым видом повторил Ван Хунцзюнь. – Ты не можешь отрицать, что твое тело сейчас страдает. Если только специально не устроил этот маскарад с бинтами, чтобы ввести меня в заблуждение… Ладно, ладно, не взвивайся так: сам знаю, что не маскарад. Но на твоем месте я бы задумался: каждый день приносит тебе новое увечье – ты падаешь на ровном месте, калечишь себя об острые камни, тебя царапает первая встречная девочка. С человеком, у которого на сердце мир и покой, такого не происходит. Достичь же бессмертия с постоянной бурей в душе и мыслях нечего и думать. Буря разнесет корабль в щепки и затопит раньше, чем капитан догадается увести его в тихую бухту.

– И каков же рецепт бессмертия? – дерзко задал я вопрос, подрывающий основы материалистического мировоззрения.

– Прежде всего, нужно очистить душу и мысли от шлаков прошлого, – сказал Учитель. – Иными словами, простить всех своих обидчиков и самого себя за то, что вобрал эту обиду. Потом нужно освободиться от раздражительности, мелочности, злости, научиться жить без разрушительных эмоций. Обретя состояние покоя, ты встанешь на срединный путь, которому следуют даосы. Они говорят: будь посредине самого себя, и ты достигнешь бессмертия.

– Это все? – сухо поинтересовался я.

– Нет, – ответил Ван Хунцзюнь. – Еще даосы рекомендовали заниматься любовью и принимать снадобья. Вот послушай, что писал один древний мудрец по этому поводу:

Следующее утро обернулось чудовищным кошмаром. Я проснулся на рассвете от дикой, почти непереносимой боли в ногах и руках. Я даже не представлял себе, что тело способно выносить такие мучения. От боли я был готов лезть на стену, и, наверное, сделал бы это, если б мог двигаться. Однако ужас моего положения усугублялся тем, что я оказался не в силах пошевелить ногами.

Неимоверным усилием воли я подтянулся к спинке кровати и слегка присел, облокотившись на подушках. Превозмогая адское жжение в руках, я дотянулся до лампы и включил свет. При виде своих конечностей я чуть не лишился сознания: за ночь ноги от колен до пят покрылись иссиня-черными пятнами, а нижняя часть рук приняла пунцовый оттенок – меня словно расписал безумный художник-экспрессионист.

Чувствуя, как лоб от напряжения покрывается испариной, я взял с тумбочки телефон. Тыча в кнопки почти бесчувственными пальцами, я сумел добраться до папки исходящих звонков, нашел номер Сун Лимин и нажал на вызов. Совершив поистине титанический подвиг, я поднес мобильник к уху. После нескольких мучительно долгих гудков я услышал в трубке заспанный голос китаянки и выпалил умоляющим, как мне показалось, тоном:

– Ради бога, приходи поскорее, я у себя в комнате! Совсем не могу двигаться, руки-ноги отказали!

– Сейчас буду, – последовал краткий ответ. С облегчением вздохнув, я уронил руку с телефоном на постель. Чтобы не видеть своих «разрисованных» частей тела, я закрыл глаза и так просидел до прихода Сун Лимин. Она примчалась буквально через пару минут и, увидев меня, присвистнула.

– Черт побери, только этого не хватало! – встревоженно воскликнула китаянка, присев на краешек постели. Она слегка прикоснулась пальцами к моей щиколотке, и меня словно пробил мощный разряд тока, усиливший и без того запредельную боль. Я взвизгнул. – Очень больно?

– Больно – это когда зуб ноет, – попытался пошутить я. – С меня же будто живьем спустили шкуру, а мясо поджарили и посыпали солью с перцем. Но главное, ноги абсолютно не шевелятся.

– Тебя вчера в горах никто не кусал? – пристально вглядываясь в мои черные-синие ноги, спросила Сун Лимин. – Змеи, насекомые?

– Нет, – помотал я головой. – Разве что какой-нибудь клещ незаметно присосался.

– Подожди, я сейчас, – сказала она, вставая с кровати и идя к двери.

Вскоре китаянка вернулась с деревянной шкатулкой в одной руке. Другой она держала сотовый телефон, на ходу перебрасываясь с собеседником короткими фразами. Сун Лимин поставила шкатулку на постель, открыла ее и достала целлофановый пакетик с листьями, напоминающими малиновые. Она вытащила один из них, велела мне открыть рот и сунула лист под язык.

– Сейчас тебе станет легче, – пообещала китаянка. Она придвинула стул к изголовью кровати и села подле меня. – Учитель сказал, что нужно ехать в больницу, раз все так серьезно. Я вызову такси до Шанхая.

– Такси ведь только до моста сможет доехать, – возразил я. – А как же я туда доберусь, если даже пальцем пошевелить не могу?

– Не паникуй, что-нибудь придумаем, – пообещала Сун Лимин. – У тебя медицинская страховка есть?

– Да вроде есть какая-то, – не очень уверенно ответил я.

– Ну вот и славно, за больницу платить не придется, – утешила меня та. – Как там боль – уменьшается?

– Кажется, да, – удивился я. По мере того, как растворялся под языком сладковатый на вкус листик, острая боль понемногу притуплялась и остывал жар, терзавший мои конечности. Мало того, я почувствовал нечто вроде легкого опьянения – меня потянуло в сон. – Это что – какой-то наркотик?

– Это лекарственное растение с обезболивающим эффектом. Русского названия, к сожалению, не знаю, – сказала она. – Привыкания не вызывает, но можно сильно отравиться, если переусердствовать с дозой. Спать хочешь?

– Угу, – отозвался я, чувствуя, как сами собой закрываются глаза и меня затягивает в черный тоннель.

– Хорошо, ты тогда поспи, а я организую поездку, – откуда-то издалека донесся голос Сун Лимин. – На всякий случай оставляю еще один листочек: вдруг ты снова проснешься с сильной болью. Не мучиться же тебе всю дорогу.

– Спасибо, – выдохнул я сквозь губы, уже скованные сонным параличом, и провалился в небытие.

Больница, куда меня привезла Сун Лимин, находилась почти на окраине Шанхая, и мне снова не удалось полюбоваться небоскребами в центре города – впрочем, до них ли мне было теперь? Пока китаянка в приемном покое общалась с обслуживающим персоналом, я оставался в такси, все еще пребывая в заторможенном наркотическом состоянии. Я сидел, безвольно прильнув лбом к стеклу и вяло уставившись на сияющие корпуса госпиталя.

Сун Лимин вернулась в сопровождении двух высоких санитаров, одетых в ярко-голубую униформу. Один из них катил перед собой инвалидное кресло – я догадался, что оно предназначалось для меня. Медработники с ловкостью извлекли меня из автомобиля, осторожно усадили в кресло и покатили к дверям больницы, весело переговариваясь и смеясь. Они были молоды, полны сил и здоровья – им ничто не мешало радоваться жизни. Санитаров никто не обязывал соблюдать скорбное молчание и строить сочувственные физиономии в присутствии обезноживших пациентов. Сколько таких бедолаг ежедневно проходит через их руки – разве на всех напасешься сочувствия?

В приемном покое – чистом и роскошном, как холл пятизвездочного отеля – было почти пусто, лишь два-три пациента ждали у регистратуры, когда их пригласят к окошку. Больных иностранцев со страховкой обслуживали отдельно, поэтому мне не пришлось тратить время на ожидание в очереди: я у них такой был один. Просто санаторий класса люкс!

Меня загрузили в лифт для людей с ограниченными возможностями, доставили на верхний этаж и долго возили из кабинета в кабинет. Там меня осматривали, прослушивали и ощупывали улыбчивые врачи. Они спрашивали, не страдаю ли я сердечными заболеваниями, нет ли у меня аллергии на еду, лекарства и хорошо ли свертывается кровь.

– Так хорошо свертывается, что даже свежие раны не кровоточат, – ответил я.

Врачи посмеялись над моими словами и что-то уточнили у Сун Лимин. Та, очевидно, сказала, что это не шутка, потому что люди в белых халатах прекратили смеяться и еще раз внимательно оглядели мои глубокие царапины.

Наконец после двухчасового осмотра меня отвезли в кардиологическое отделение и разместили в отдельной палате. Юная медсестра раздела меня догола, обтерла с ног до головы влажной губкой и облачила в уютную больничную пижаму. Потом принесли меню обеда и предложили выбрать еду на свой вкус. Я ткнул в несколько фотографий блюд, самых аппетитных на вид.

Пока готовилась трапеза, я ощутил, что возвращается боль в конечностях. В панике я спросил у китаянки, не захватила ли она еще пару чудодейственных листиков. Та покачала головой и сказала, что в один день нельзя принимать так много этого снадобья. Сун Лимин вызвала медсестру, и девушка, выслушав ее, через минуту вернулась со шприцем в руках. Она вколола мне небольшую дозу морфия, после чего жизнь снова окрасилась в приятные тона, а обед показался необыкновенно вкусным.

Поев, я на какое-то время отключился, когда же очнулся, увидел, что мне поставили капельницу. Рядом с кроватью находилась хромированная стойка на колесиках – на ее верхушке поблескивал в лучах солнца пластиковый контейнер с физраствором, а от контейнера к моей руке протянулась гибкой змейкой прозрачная трубка. Конец трубки венчался иглой, острие которой уже вогнали мне в вену выше локтя и зафиксировали пластырем. Капли физраствора размеренно скатывались по трубке и наполняли меня лекарством.

От нечего делать я принялся наблюдать за жидкостью, перетекавшей из контейнера в мои жилы, и не заметил, как впал в глубокий транс. Вроде и не спишь, но и не сказать, что бодрствуешь – скорее, входишь в промежуточное состояние и, по выражению поэта, застываешь «на границе безумья-разума, на границе счастья-беды»32. Только вместо «песни солнечной и ясной» одна за другой начали выступать из темноты образы девушек, с коими меня когда-то связывали непродолжительные личные отношения.

Бациллы, называл этих дев отец. Точнее, так он звал лишь одну – частную ученицу, бравшую у меня на дому уроки английского. «Что, опять твоя бацилла рыночная заявилась?» – неизменно вопрошал он, когда в определенный день и час раздавался звонок домофона… Та девица проходила последней в серии моих бездарных романов без начала и конца. До нее были другие – о них старик не знал.

Была, например, транспортная бацилла – она работала кондуктором в троллейбусе. Я частенько любовался ее белесыми крашеными волосами, что по-девчачьи, в два пушистых хвостика, торчали по сторонам конопатого лица, украшенного вздернутым носом. Она шустро сновала по салону в обтягивающих джинсах и модной стеганой фуфайке, безошибочно определяла безбилетников и молниеносно их обилечивала. Мало того, объясняла всем желающим нумерологическое значение доставшегося им билета, и пассажиры радовались, что всего за пару десятков рублей получали отличный прогноз на будущее. Мне она, правда, никогда не делала предсказаний – наверное, потому, что я ее об этом не просил.

Я любил кондукторшу по-пушкински искренне и нежно, но как-то застенчиво и все больше издалека: получал свой билетик и меланхолично провожал взглядом фигуру с крутыми бедрами. Ночами я любил принцессу из троллейбуса гораздо более смело и с жаром обещал себе, что в следующий раз обязательно заговорю с ней, поздороваюсь и даже, возможно, узнаю имя. Однако время шло, моя печальная любовь по-прежнему оставалась для нее тайной и все никак не перерастала в новое качество.

А в один прекрасный день мое вялотекущее увлечение пережило ураганный приступ, прошло сразу все этапы развития и завершилось летальным исходом. Случилось это так: я примчался на остановку за секунду до того, как водитель закрыл двери, и, задыхаясь, вбежал в салон троллейбуса. Вымокнув на улице под проливным дождем, я стоял на ступеньках, и с меня ручьями стекала вода. Троллейбус трясло, поэтому я держался одной рукой за поручни, чтобы не упасть. Другой, безнадежно мокрой, я залез в карман куртки и вытащил оттуда горсть мелочи. Когда ко мне подошла моя зоркая принцесса, я протянул ей ладонь с огромной горстью крупных и мелких монет.

– Отсчитайте, пожалуйста, сколько нужно, – сказал я, отчаянно пытаясь восстановить дыхание и придать голосу брутальные нотки.

Кондукторша брезгливо отшатнулась от моей промокшей одежды и протянутой руки с сырыми монетами.

– Я не собираюсь копошиться в вашем болоте, – с отвращением приподняв верхнюю губу, выговорила она сквозь зубы. – Нужно было на остановке приготовить плату за проезд.

– Я не успел, – попытался оправдаться я. – А сейчас мне неудобно стоять, я не могу отсчитать деньги.

– Это ваши проблемы, – все так же сквозь зубы проворчала кондукторша. – Давайте шустрее платите, у меня полный салон пассажиров.

– Вам что, трудно взять у меня сколько нужно? – с некоторым раздражением воскликнул я. – В конце концов, это ваша работа.

– Послушайте, умник, давайте деньги, или я вас высажу! – ни с того ни с сего перешла на визг принцесса. – Еще он мне тут про мою работу будет рассказывать!

– Да подавись ты своими деньгами! – в свою очередь крикнул я, чувствуя внезапный приступ злобы. Я швырнул на пол все монеты, и они рассыпались по мокрой грязи. – А билет засунь в одно место!

– Хам проклятый! – с перекошенным от ярости лицом продолжала визжать кондукторша. – Не смейте мне «тыкать»!

– Сама напросилась, – сказал я уже гораздо спокойнее и мстительно поелозил грязной подошвой по деньгам, разбросанным по полу.

Увидев это, кондукторша впилась пальцем в кнопку связи с водителем.

– Леша, останови машину! – крикнула она в сторону кабины. – Одного беспредельщика надо высадить!

– Ну и пошла ты куда подальше вместе со своим вонючим троллейбусом, – громко сказал я на прощание, вылезая обратно под проливной дождь. – Тоже мне принцесса выискалась!

Та в ответ подняла к небу средний палец.

Больше мы никогда не виделись: я принципиально перестал ездить в институт на троллейбусе и начал ходить пешком – наверное, так и не смог пережить жестокого разочарования в любви.

Родина приветствовала меня холодным апрельским дождем и туманной промозглостью. Вопиющая разница между сочным многоцветьем Китая и унылой серостью российских городских пейзажей отозвалась в сердце ноющей тоской. Конечно, меня угнетала не только резкая смена климата и красок: не оставляла подспудная тревога за собственное здоровье и неопределенное состояние отца. Еще пару недель он может оставаться в клинике, но что потом? Вернется ли к нему рассудок, или же он навсегда останется полусумасшедшим стариком, которого не оставишь дома одного? На эти вопросы не было ответов – грядущее было столь же туманным, как и погода, встретившая меня на летном поле захолустного аэропорта.

Квартира стояла неухоженная и одичалая. Едва я открыл дверь, как в нос ударил затхлый воздух непроветренного помещения. Не раздеваясь и не снимая обувь, я обошел все комнаты и распахнул окна. После изысканных китайских интерьеров убогость моего жилища показалась почти непереносимой, а в отцовское логово я не смог зайти без внутреннего содрогания: наверное, я впервые ясно осознал, что подобное светопреставление мог сотворить только настоящий помешанный. Хотя не исключен и другой вариант: может быть, именно зловещее пространство «мастерской» заставило отца съехать с катушек. Или же они оба – старик и комната – любовно создавали друг друга, и каждый довел свой шедевр до маразматического совершенства.

Открыв все окна и устроив в доме сквозняк, я поставил посреди гостиной обмотанный целлофаном чемодан и устало присел на него. Интересно, подумал я, а не ожидает ли меня в этой квартире та же участь? Кто может поручиться, что однажды, глубоко подавленный ее угрюмой атмосферой, я на пару с отцом не сойду с ума? Возможно, моя мать много лет назад ощутила пагубную способность этих стен лишать человека разума и в панике бежала, опасаясь за свое душевное здоровье? Как же мне дальше здесь жить, стучало у меня в голове, как вернуться к нормальному существованию в доме, где я никогда не чувствовал себя до конца свободным, где неизменно был пленником – заложником отцовского безумства?

Так я просидел целый час, охваченный тоской преждевременного возвращения и странными неразрешимыми вопросами, что беспорядочно роились в моем сознании. Только почувствовав, как у меня свело затекшую ногу, я поднялся и доковылял до выключателя: в комнате успело безнадежно стемнеть. Теплый свет от люстры наполнил гостиную подобием хоть какого-то уюта, и, вздохнув, я наконец-то принялся раздеваться с дороги.

Да… Как дела? (кит.)

У меня все хорошо… А у тебя? (кит.)

Я плохо говорю по-китайски. До свидания! (кит.)

Водитель, в гостиницу «Восток»! (кит.)

М.Н. Барышников (род. в 1948 году) – выдающийся советский и американский танцор балета, обладатель виртуозной техники и непревзойденного стиля исполнения классического и современного танца (здесь и далее – прим. Р.Р.).

В серии книг, написанных со слов Александра Николаевича его женой, Ириной Медведевой, рассказывается о том, как он шаг за шагом постигал древние секреты даосских «воинов жизни» под руководством загадочного Учителя.

Куня (искаженное китайское слово guniang) – девушка

Георгий Победоносец – наиболее почитаемый христианский святой, покровитель России.

Посмотри-ка! Иностранец фотографируется! (кит.)

Панический страх высоты, сопровождающийся выбросом гормонов стресса.

Матс Экк (род. в 1945) – шведский танцовщик, хореограф и режиссер. Знаменит революционными постановками таких популярных классических балетов, как «Жизель», «Лебединое озеро», «Ромео и Джульетта».

Центральная улица в Харбине, где расположены самые стильные бутики и универмаги. Подобно московскому Арбату, улица закрыта для автотранспорта.

Датой основания деревни Хунцунь (Hongcun) считается 1113 г.

Как дела, Сяочжу? (кит.) Имя Сяочжу (xiao zhu) переводится как «маленькая жемчужина».

Неплохо. Спасибо. (кит.)

Стихотворение «Венеция» Елены Добровенской

Кампанелла собора Святого Марка (итал.: Campanile di San Marco) – отдельно стоящая колокольная башня (кампанила) высотой 98,6 метров. Находится на площади Сан-Марко.

Здравствуйте, Учитель Ван! (кит.)

Мао – мелкая китайская монета в 1/10 юаня.

До свидания! (кит.)

Тайцзицюа́нь – китайскоебоевое искусство, один из видов ушу. Популярно как оздоровительная гимнастика и практика самосовершенствования, но «цюань» (кулак) подразумевает, что изначально это – боевое искусство. Появление этой системы иногда связывают с именем даоса Сюй Сюаньпина (618 – 907 гг. н. э).

Здравствуй, Сяочжу! (кит.)

Что ты слушаешь? (кит.)

Я слушаю китайскую музыку… Ты тоже хочешь послушать? (кит.)

Да, очень хочу! (кит.)

Нравится? (кит.)

Очень нравится!.. Я люблю тебя, китайская девушка… (кит.)

Спасибо вам. (кит.)

Сидэ (кит.) – женское имя, состоит из иероглифов «надежда» и «добродетель».

«Хорошо. Увидимся завтра» (кит.).

Согласно древней китайской легенде, девушка по имени Сяочжу, проходя мимо храма, внезапно побежала к нему и на глазах подруги скрылась в зарослях травы. Домой она больше не вернулась. Однажды жених Сяочжу, застигнутый сильным ливнем, забежал в этот храм. Рядом со статуей божества он увидел одежду и почти сразу же услышал снаружи звук шагов. Он спрятался за ширмой, как вдруг, к своему ужасу, увидел тигра. Возле огня зверь сбросил с себя челюсти и когти, скатал шкуру и положил все это перед статуей. Потом он облачился в одежду и сел на корточки перед огнем. Только теперь юноша увидел, что это его невеста. Он отвел ее домой и там оставил. Через несколько дней Сяочжу вновь обратилась в тигра, и тогда жителям деревни пришлось ее убить.

Слова из стихотворения Е. Добровенской:

На границе безумья-разума,

На границе счастья-беды

Песня солнечная и ясная

Выступает из темноты…

«Меня зовут Снежана, я живу в России» (англ.)

Согласно легенде, Желтый Император (Хуанди) был одним из предков китайского народа и основателем традиционной китайской медицины. Ему принадлежит труд «Внутренний канон Желтого Императора» – древнейшая книга по медицине в Китае.