В «Письмах» Плиния Младшего (Кн. III, 1) есть живописная зарисовка времяпровождения почтенного старца, римского вельможи Вестриция Спуринны. Судя по имени, он вёл происхождение от этрусского рода. Карьера его известна только отчасти. Он участвовал в гражданской войне 69 года; при Веспасиане воевал в Германии, где победил племя бруктеров, жившее в бассейне реки Эмс. За отважный переход по малоизвестным землям и полное усмирение варваров победителю была воздвигнута статуя на одной из площадей Рима. Трижды был консулом — честь редкая и мало кому достававшаяся.

После столь шумной и славной деятельности Спуринна удалился на покой и остаток дней прожил на своей вилле. К описываемому времени ему было около 80 лет. Год смерти и возраст, в котором он скончался, неизвестны.

Итак, слово Плинию Младшему (его адресат Кальвизий Руф):

«Не знаю, проводил ли я когда-нибудь время приятнее, чем недавно у Спуринны. Вот кто был бы мне образцом в старости, доживи я до неё! Какая размеренная жизнь! Строгая неизменность в движении светил и порядок в жизни людей, особенно старых, радуют меня одинаково… Можно мириться с беспорядочной сумятицей в жизни юноши, старикам к лицу спокойная упорядоченная жизнь: напрягать свои силы поздно, добиваться почестей стыдно.

Правило это Спуринна соблюдает неукоснительно; даже мелочи (но из мелочей складывается весь строй жизни) сменяются по порядку, как бы совершая круговорот. Утром он остаётся в постели, во втором часу[1] требует башмаки и совершает пешком прогулку в три мили (римская миля = 1480 м); и тело и душа после неё бодрее. Если с ним друзья, то завязывается беседа о предметах высоких; если никого нет, то ему читают, читают иногда в присутствии друзей, если их это чтение не тяготит. Затем он усаживается; опять книга и беседа, которая содержательнее книги; потом садится в повозку, берёт с собой жену (женщину примерную) или кого-либо из друзей, недавно меня. Как прекрасна, как сладостна эта беседа с глазу на глаз! сколько в ней от доброго старого времени! О каких событиях, о каких людях ты услышишь! какими наставлениями проникнешься! Хотя он по скромности и поставил себе правилом не выступать в роли наставника.

Проехав семь миль, он опять проходит пешком милю, опять садится или уходит к себе в комнату писать. Он пишет на обоих языках изысканные лирические стихи[2]: такие сладостно приятные, весёлые! Нравственная чистота автора придаёт им ещё большую прелесть. Когда приходит час бани (зимой это девятый, летом восьмой), он, если нет ветра, ходит на солнце обнажённым, затем долго с увлечением гоняется за мячом: он борется со старостью и таким упражнением[3]. Вымывшись, он ложится ненадолго перед едой и слушает чтение какой-нибудь лёгкой и приятной вещи. В течение всего этого времени друзья его вольны или делить время с ним, или заниматься чем угодно. Подаётся обед, изысканный и в то же время умеренный, на чистом (т. е. без чеканки. — С. Ц.) старинном серебре; есть и коринфская бронза,[4] которой он любуется, но не увлекается. Часто обед делают ещё приятнее разыгранные комические сценки; вкусная еда приправлена литературой. Обед захватывает часть ночи даже летом и никому не кажется долгим: так непринуждённо и весело за столом. И вот следствие такой жизни: после семидесяти семи лет ни зрение, ни слух у него не ослабели, он жив и подвижен; старость принесла ему только рассудительность».

Не знаю, как вам, друзья, а мне этот жизнерадостный, мощный старик, греющий на солнце свои ещё крепкие мускулы, побеждающий старость игрой в мяч, долгими прогулками и интеллектуальными развлечениями, — представляется воплощением и символом античной жизни. И эта жизнь на удивление современна нашей. Так легко представить себя на месте этого человека, как будто между нами не разверзлось двадцать столетий!

«Письма Плиния Младшего» рисуют нам привлекательный портрет одного из лучших людей своего времени (рубеж I–II веков).

Вот его обычный день — в летнем безмолвии роскошной мраморной виллы:

«Плиний Фуску привет.

Ты спрашиваешь, каким образом я распределяю свой день в этрусском поместье. Просыпаюсь, когда захочу, большей частью около первого часа,[5] часто раньше, редко позже. Окна остаются закрыты ставнями; чудесно отделённый безмолвием и мраком от всего, что развлекает, свободный и предоставленный самому себе, я следую не душой за глазами, а глазами за душой: они ведь видят то же, что видит разум, если не видят ничего другого. Я размышляю над тем, над чем работаю, размышляю совершенно как человек, который пишет и исправляет, — меньше или больше, в зависимости от того, трудно или легко сочинять и удерживать в памяти. Затем зову секретаря и, впустив свет, диктую то, что оформил. Он уходит, я вновь вызываю его и вновь отпускаю. Часов в пять-шесть (время точно не размерено) я — как подскажет день — удаляюсь в цветник или в криптопортик (крытая колоннада со стенами с двух сторон, в которых имелись окна), обдумываю остальное и диктую. Сажусь в повозку и занимаюсь в ней тем же самым, чем во время прогулки или лежания, освежённый самой переменой. Немного сплю, затем гуляю, потом ясно и выразительно читаю греческую или латинскую речь не столько ради голоса, сколько ради желудка[6]; от этого, впрочем, укрепляется и голос. Вновь гуляю, умащаюсь, упражняюсь, моюсь.

Если я обедаю с женой и немногими другими, то читается книга, после обеда бывает комедия и лирник; потом я гуляю со своими людьми, среди которых есть и образованные. Разнообразные беседы затягиваются на целый вечер, и самый длинный день скоро кончается.

Иногда в этом распорядке что-нибудь меняется: если я долго лежал или гулял, то после сна и чтения я катаюсь не в повозке, а верхом (это берет меньше времени, так как движение быстрей). Приезжают друзья из соседних городов, часть дня отбирают для себя и порою своевременным вмешательством помогают мне, утомлённому. Иногда я охочусь, но не без табличек (записной книжки), чтобы принести кое-что из литературной добычи, если ничего и не поймал. Уделяется время и колонам (по их мнению, недостаточно): их вечные деревенские жалобы заставляют меня ещё сильнее любить нашу литературу, наши городские дела. Будь здоров».

В этих строках узнаешь обычную и для нас ткань повседневности. Изменились лишь узоры.

Молодость Плиния пришлась на худшую эпоху римского цезаризма, о которой он сохранил самые тягостные воспоминания. Вот как изображает он страшные времена императора Домициана в письме к философу Аристону: «тогда добродетель была подозрительной; порочность всеми уважаемой; никакой власти у начальников, никакой дисциплины в войсках; все человеческое поругано; хотелось одного, как можно скорее забыть то, что видел».

Императора Домициана обожествляли, ему приносились жертвы, как Богу. Знаменитые политики и ораторы пресмыкались у трона, чтобы снискать его благосклонность и не навлечь на себя его гнев. Гражданское мужество и личное достоинство считались преступлением; граждан, заподозренных в том или другом, изгоняли. Эпоха воспитывала в лучших людях Рима презрение к отечеству, а многим оставляла единственный выход — добровольное самоубийство.

Плиний перенёс ужасные времена достойно. Он не дрожал от страха и ни разу не унизился до лести, оставшись верен себе и своим друзьям, даже тем из них, кто подвергся опале.

Однако же автор «Писем» — отнюдь не герой, а просто «хороший человек» с неплохими литературными задатками, который не лезет на рожон, но имеет высокое представление о человеческом достоинстве. Он не питает никакого интереса к цирковой бойне:

«Наши гладиаторские игры, — пишет он как настоящий христианский проповедник, — развратили нравы всех народов. Эта болезнь распространилась всюду из Рима, как из главы империи. А ведь именно те болезни, которые начинаются с головы, наиболее опасные в человеческом, как и в государственном теле».

Он умеет радоваться обычным житейским мелочам и готов делиться своей радостью с другими людьми. Однажды он приобрёл небольшую, но драгоценную статую — «Сатира», настоящее сокровище из настоящей коринфской бронзы, великолепной работы. Его письма друзьям по этому поводу исполнены живейшей радости и таких подробностей, словно он вознамерился запечатлеть в словах каждую линию изящного бронзового тела. А после этого он жертвует купленную за огромные деньги статую на украшение храма Юпитера в родном городе Комо, чтобы все могли насладиться прекрасным.

Кроме того, на собственные деньги он основывает школы и библиотеки — «в знак любви к своему дорогому отечеству».

У Плиния есть настоящая доброта. Без ложного смирения умеет он быть снисходительным к людям и прощать. Его благосклонность к ближним естественна и нимало не наиграна: «Я считаю самым лучшим и самым безупречным человека, который прощает другим так, словно сам ежедневно ошибается, и воздерживается от ошибок так, словно никому не прощает. Поэтому и дома, и в обществе, и во всех житейских случаях давайте придерживаться такого правила: будем беспощадны к себе и милостивы даже к тем, кто умеет быть снисходительным только к себе».

В одном письме Плиний сообщает, что позволил своим рабам подписывать завещания, которые он так же свято соблюдает, как если бы они были написаны свободными людьми. Он признаётся, что любит слуг, как родных, и смерть каждого из них огорчает его, как потеря близкого человека. «Я вижу, как мягок ты со своими рабами; тем откровеннее признаюсь тебе, как я снисходителен к своим», — пишет он Валерию Павлину и далее сообщает об отпущеннике Зосиме, страдающем горловыми кровотечениями: «Поэтому я и решил отправить его в твоё поместье около форума Юлия. Я часто слышал от тебя, что там здоровый воздух и молоко, особенно пригодное для лечения такой болезни. Напиши, пожалуйста, твоим, чтобы они приняли его и доставляли ему на его деньги, что ему потребуется; потребуется, конечно, и врач. Он настолько бережлив и умерен, что отказывает себе не только в приятном, но и в необходимом для здоровья. Я дам ему на дорогу столько, сколько достаточно едущему к тебе».

Эта жалость к рабам, стремление увидеть в них человеческую личность — новая черта, которая развилась самостоятельно и независимо от христианства среди лучших людей языческого Рима.

И всё же в то время существовала большая группа людей, на которую не распространялся гуманизм Плиния и вообще античного мира — христиане.

В 111 году Плиний был послан Траяном в качестве римского проконсула для управления областями Вифинией и Понтом, то есть всей северной частью Малой Азии. Эта провинция долгое время управлялась весьма дурно, и Плиний с усердием принялся восстанавливать в ней римский закон и порядок. Во имя него истреблялись последние независимые проявления народной жизни, так как император Траян, опасаясь тайных противоправительственных обществ, запрещал всякие, даже самые безобидные в политическом отношении, «гетерии», то есть товарищеские союзы, братства, артели с невинными или полезными целями, как например общества, учреждённые для охраны от пожаров, или установленные для празднования местных и семейных торжеств. Плиний беспрекословно и безропотно исполнял суровую волю цезаря.

Местные христианские общины, в которых властям виделись призраки злонамеренных гетерий, также подверглись гонениям. Доносы становились все многочисленнее, и Плиний нашёл нужным обратиться к самому императору:

«Я никогда не присутствовал на следствиях о христианах: поэтому я не знаю, о чем принято допрашивать и в какой мере наказывать. Не мало я и колебался, есть ли тут какое различие по возрасту, или же ничем не отличать малолеток от людей взрослых: прощать ли раскаявшихся или же человеку, который был христианином, отречение не поможет, и следует наказывать само имя, даже при отсутствии преступления, или же преступления, связанные с именем.[7]

Пока что с теми, на кого донесли как на христиан, я действовал так. Я спрашивал их самих, христиане ли они; сознавшихся спрашивал во второй и третий раз, угрожая наказанием; упорствующих отправлял на казнь. Я не сомневался, что в чем бы они ни признались, но их следовало наказать за непреклонную закоснелость и упрямство. Были и такие безумцы,[8] которых я, как римских граждан, назначил к отправке в Рим. Затем, пока шло разбирательство, как это обычно бывает, преступников стало набираться всё больше, и обнаружились случаи разнообразные.

Мне был предложен список, составленный неизвестным и содержащий много имён. Тех, кто отрицал, что они христиане или были ими, я решил отпустить, когда они, вслед за мной, призвали богов, совершили перед изображением твоим, которое я с этой целью велел принести вместе со статуями богов, жертву ладаном и вином, а кроме того, похулили Христа: настоящих христиан, говорят, нельзя принудить ни к одному из этих поступков.

Другие названные доносчиком сказали, что они христиане, а затем отреклись: некоторые были, но отпали, одни три года назад, другие много тому лет, некоторые лет тому двадцать. Все они почтили и твоё изображение, и статуи богов и похулили Христа.

Они утверждали, что вся их вина или заблуждение состояли в том, что они в установленный день (воскресенье) собирались до рассвета, воспевали, чередуясь, Христа как бога и клятвенно обязывались не преступления совершать, а воздерживаться от воровства, грабежа, прелюбодеяния, нарушения слова, отказа выдать доверенное. После этого они обычно расходились и сходились опять для принятия пищи, обычной и невинной, но что и это они перестали делать после моего указа, которым я, по твоему распоряжению, запретил тайные общества. Тем более счёл я необходимым под пыткой допросить двух рабынь, называвшихся служительницами (диаконисами), что здесь было правдой, и не обнаружил ничего, кроме безмерного уродливого суеверия.

Поэтому, отложив расследование, я прибегаю к твоему совету. Дело, по-моему, заслуживает обсуждения, особенно вследствие находящихся в опасности множества людей всякого возраста, всякого звания и обоих полов, которых зовут и будут звать на гибель. Зараза этого суеверия прошла не только по городам, но и по деревням и поместьям, но, кажется, Ее можно остановить и помочь делу».

На это длинное послание Траян ответил следующей краткой запиской:

«Ты поступил как должно, любезный Плиний, с теми, которые подверглись обвинению в христианском суеверии. В подобных делах нельзя установить какого-нибудь общего правила, которое имело бы вполне определённую форму. Разыскивать их не следует. Если призовут в судилище и обвинят, должно наказывать; однако тех, кто будет отрицать свою принадлежность к христианам и подтвердит своё отречение, поклонившись нашим богам, следует прощать и миловать, как бы ни были подозрительны их прежние действия. Впрочем, неподписанных доносов ни в каком случае не принимать. Это было бы дурным примером и несвойственно духу нашего века».

Поучительная и горькая картина. Человек, чьё сердце обладало даром безыскусственной доброты, проявляющий чисто христианское милосердие к рабам, гладиаторам, вольноотпущенникам, искренний патриот, основатель школ и библиотек, недрогнувшей рукой подписывает указы об арестах невинных людей и обрекает на пытку двух несчастных диаконис — и ради чего? Чтобы с философским презрением услышать из их уст «уродливое суеверие». Человечность отступает всякий раз, когда дело затрагивает интересы власти — эта истина, увы, остаётся неизменной во все времена.

16 мая 218 года очередным римским императором был провозглашён знатный 14-летний юноша Бассиан Варий Авит — жрец финикийского бога солнца Гелиогабала (Эль-Габала). Под именем своего бога он и вошёл в историю. Правда, отнюдь не с божественным ореолом.

Гелиогабал по отцу принадлежал к сирийскому аристократическому роду Вариев. Его прадед, дед и отец были жрецами Эль-Габала. С материнской стороны Бассиан состоял в родстве с императорской фамилией: его бабка, Юлия Меса, была родной сестрой Юлии Домны, супруги императоров Септимия Севера и Каракаллы. Мать будущего императора, Юлия Соэмия, в юности состояла в любовной связи с Каракаллой, и говорили, что сын её родился именно от младшего Севера, а не от законного супруга.

Бассиан считался красивейшим из всех юношей своего времени. Когда он священнодействовал и плясал у алтарей под звуки флейт и свирелей, на него собирались смотреть толпы народа.

Этот легкомысленный юнец со смазливой физиономией сразу ошарашил Вечный город подозрительными новшествами и личными странностями.

Новшества заключались, говоря современным языком, в «смене цивилизационного курса».

Новый император добивался того, чтобы в Риме почитался только один бог — Эль-Габал. На Палатинском холме вблизи дворца для Эль-Габала был построен храм, который должен был стать главной святыней Рима. Гелиогабал повелел, чтобы сюда перенесли всё, что глубоко чтили римляне: лепное изображение Матери богов, огонь Весты, Палладий, священные щиты и т. д. Он мечтал также, чтобы в храме совершались религиозные обряды иудеев, а равно и христианские богослужения для того, чтобы жречество Эль-Габала держало в своих руках все тайны культов. Всех остальных богов он называл служителями и рабами своего бога.

Чтобы понять, как на это смотрели римляне, следует помнить, что Эль-Габал был бог поверженного Карфагена. Кроме того, этому божеству приносили человеческие жертвы, от которых Рим давно отвык. Каждое утро юный император-священник закалывал и возлагал на алтари гекатомбы быков и огромное число мелкого скота, нагромождая различные благовония и изливая перед алтарями много амфор превосходного вина. Затем он пускался в бурный танец под звуки кимвалов и тимпанов, вместе с ним плясали женщины, его соплеменницы, а всадники и сенат стояли кругом как зрители. Не гнушался он и человеческими жертвами, заклав в честь Эль-Габала нескольких знатных и красивых мальчиков.

В общем, почитание Эль-Габала в Риме было равносильно, например, культу Адольфа Гитлера в нашей стране.

Что касается извращённых личных привычек, то тут юный император сумел удивить даже видавших виды жителей столицы мира. Он открыто провозгласил, что в качестве императора желает нести только одно бремя — бремя наслаждений. И нёс его с явным удовольствием: ходил по настилу из лепестков роз, возлежал на ложе, устланным пухом куропаток. К его столу подавали пятки верблюдов, гребни петухов, языки павлинов и соловьёв.

Роскошь и мотовство императора доходили до таких пределов, свидетельствует Лампридий, что он ни разу в жизни не надел дважды одну и ту же одежду и даже одни и те же драгоценности. Утверждали также, что он ни разу не помылся дважды в одной и той же бане, приказывая после мытья ломать их и строить новые. Испражнялся он только в золотые сосуды, купался исключительно в водоёмах, заполненных душистыми мазями или эссенцией шафрана, а для согревания своих апартаментов распорядился жечь индийские благовония без угольев.

Но всё это ещё полбеды. Специальные рассыльные разыскивали для императора в общественных банях людей с большими половыми органами. Своих любовников Гелиогабал делал потом консулами, префектами, наместниками и военачальниками. А потом император вдруг стал краситься, как женщина, вступил в брак со своим любовником Зотиком и начал разъезжать по Риму в колеснице, запряжённой обнажёнными куртизанками.

И однажды терпение римлян лопнуло, армия провозгласила императором соправителя Гелиогабала — его двоюродного брата по имени Александр. Гелиогабал был убит (март 222 г.); труп его бросили в Тибр и навсегда запретили упоминать его имя. Именно этот загадочный юноша, а не Калигула или Нерон заслужил славу самого скверного римского императора.

Предыстория этого самого необычного в истории аукциона такова.

31 декабря 192 года наступает бесславный конец славной династии Антонинов. Заговорщики убивают Коммода — недостойного сына достойнейшего из императоров, правителя-философа Марка Аврелия. Ему дают яд, а затем для верности душат.

По общему желанию Сената и народа престол переходит к Пертинаксу. Это один из немногих соратников Марка Аврелия, пощажённых Коммодом. В то время ему уже далеко за 60 и за плечами у него немалый военный и административный опыт.

Пертинакс намеревается искоренить в Риме зло тирании. Он запрещает солдатам обижать граждан, наводит порядок в судах, отменяет бесчисленные пошлины, преследует доносчиков, устанавливает мир на границах империи.

Радости римлян нет предела. Им кажется, что возвращается «золотой век» Антонинов, сулящий благосостояние, безопасность и счастье.

Увы, правлению Пертинакса не суждено продлиться и трёх месяцев.

Преторианцев бесит, что вместо новых поблажек им запрещается грабить и своевольничать. Ужесточение дисциплины они принимают за унижение и бесчестье.

И вот, 28 марта 193 года среди бела дня в императорский дворец вваливается триста рассвирепевших солдат с обнажёнными мечами и поднятыми копьями. Прислуга в страхе разбегается. Седовласый император выходит к мятежникам с увещевательными словами. Его речь так убедительна, что на минуту кажется — волнение вот-вот утихнет. Но тут голос Пертинакса заглушает чей-то злобный крик, несколько гвардейцев бросаются на безоружного старика. Сверкающие клинки обагряются кровью, голова Пертинакса взмывает над толпой, насаженная на копьё — всё кончено…

Когда в Риме узнают о случившемся, тысячи людей выходят на улицы, чтобы отомстить убийцам. Преторианцы отступают в свой лагерь и запирают ворота. По прошествии двух дней народная ярость мало-помалу стихает.

И вот тут империя переживает величайший, неслыханный позор. Начинается беззастенчивый торг троном цезарей.

Увидев, что «народ успокоился и никто не осмеливается мстить за кровь государя», пишет историк Геродиан, преторианцы стали громко кричать со стен лагеря «о продаже императорский власти, обещая вручить власть тому, кто даст больше денег, и с помощью оружия беспрепятственно привести его в императорский дворец».

На этот постыдный призыв откликнулись всего два человека. Наиболее проворным оказался сенатор Дидий Юлиан — тщеславный толстосум, успевший побывать консулом. Известие о продаже императорской власти застало его на вечернем пиру. Подбадриваемый своими родными и сотрапезниками, он сломя голову полетел к лагерю преторианцев. Подойдя к стене, сказал все, что они хотели услышать. У него есть деньги, много денег, целые сокровищницы, наполненные золотом и серебром. Они получат столько, сколько пожелают.

В это время к лагерю прибыл и второй участник торгов — префект Рима Сульпициан, тесть убитого Пертинакса. Обезображенный труп зятя не остудил его разгорячённое честолюбие. Но воины не прислушались к его предложениям, опасаясь, что, сделавшись императором, он покарает их за убийство Пертинакса.

Спустив лестницу, они подняли на стену Юлиана и потребовали: прежде чем перед ним отворятся ворота лагеря, он должен объявить цену, за которую приобретает власть. Юлиан обещал выдать каждому солдату 16-тысячного преторианского корпуса по 25 000 сестерциев (6250 денариев), что составляло их 5-летнее жалование. Вся сумма была эквивалентна 450 тоннам серебра. О таком богатстве они даже не мечтали. Юлиан тут же был провозглашён императором.

Судьба позаботилась о том, чтобы конец этой истории был выдержан тоже в аукционном духе. Несостоятельного участника торгов лишают прав на выигранный лот. Юлиан, придя к власти, обнаружил, что государственная казна пуста, а его собственный карман был всё-таки не настолько туго набит деньгами, чтобы сдержать данное преторианцам обещание.

Перед лицом таких неожиданностей новоиспечённый император не нашёл ничего лучше, как погрузиться в нескончаемую попойку.

Похмелье наступило 1 июня 193 года, когда в Рим вошли легионы наместника Паннонии Септимия Севера, который действовал под видом мстителя за убитого императора и даже принял его имя. Юлиан был умерщвлён — то ли людьми Севера, то ли преторианцами, то ли по приказанию Сената.

Он царствовал всего 66 дней и вошёл в историю как человек, заключивший, пожалуй, самую невыгодную сделку.

Когда-то чтение было довольно шумным занятием. Ещё во II веке н. э. оно означало декламацию: читали всегда вслух.

Вот несколько отрывков из Лукиана Самосатского («Неучу, который покупал много книг»), которые удостоверяют это:

Учёные полагают, что чтение вслух помогало лучше вникать в смысл — так как в те времена не было общепринятых знаков пунктуации и даже разделения слов. Я думаю, к этому можно добавить, что поэзия, художественное слово вообще, издревле воздействовало прежде всего на слух — отсюда такое внимание древних к ритму и стилю как поэтической, так и прозаической речи.

По счастливой случайности, история сохранила то мгновение, с которого можно условно начать отсчёт процесса (вероятно, длительного) отказа от декламации и перехода к чтению «глазами», «про себя».

Святой Августин в молодости (до 364 г.) был учеником святого Амвросия, епископа Медиоланского. Когда, тридцать лет спустя, уже пожилым человеком, он писал свою «Исповедь», то перед его внутренним взором всё ещё стояло необычное зрелище:

«Когда Амвросий читал, он пробегал глазами по страницам, проникая в их душу, делая это в уме, не произнося ни слова и не шевеля губами. Много раз — ибо он никому не запрещал входить и не было обыкновения предупреждать его о чьём-то приходе — мы видели, как он читает молча, всегда только молча…»

Человек, молча склонившийся над книгой… Ученики недоумевали о таком поведении учителя и пытались найти ему объяснение:

«Немного постояв, мы уходили, полагая, что в этот краткий промежуток времени, когда он, освободившись от суматохи чужих дел, мог перевести дух, он не хочет, чтобы его отвлекали, и, возможно, опасается, что кто-нибудь, слушая его и заметив трудности в тексте, попросит объяснить тёмное место или вздумает с ним спорить, и тогда он не успеет прочитать столько томов, сколько хочет. Я полагаю, он читал таким образом, чтобы беречь голос, который у него часто пропадал. Во всяком случае, каково бы ни было намерение подобного человека, оно, без сомненья, было благим».

Последние слова св. Августина показывают, что на рубеже IV–V веков молчаливое чтение все ещё нуждалось не только в объяснении, но даже в оправдании.

Искусство читать про себя, пишет Борхес, который упоминает этот эпизод в одном из своих эссе, преобразило литературу, привело к господству письменного слова над устным, а читателя оставило наедине с автором.

Речь пойдёт о названии последователей Иисуса Христа его именем.

Первое время после Распятия последователи нового учения называли себя «верующими», «верными», «святыми», «братьями», «учениками», но официального и общепринятого названия для них не существовало. Иудеи называли их «назареями», вероятно потому, что Иисуса они обыкновенно называли «Han-nasri» или «Han-nosri» — «Назорей» (название «галилеяне» ещё более позднего происхождения; его пустил в свет император Юлиан Отступник, придав ему официальный характер и вместе с тем насмешливый и презрительный оттенок).

Так обстояли дела, когда в самом начале 40-х годов в Антиохию прибыл апостол Павел.

Антиохия, «столица Востока», была третьим по величине городом тогдашнего мира и центром христианства Северной Сирии. В ней насчитывалось, по разным оценкам, от 200 до 500 тысяч жителей. Здесь же находилась и резиденция римского наместника Сирии.

Антиохийская церковь была обязана своим возникновением нескольким верующим, родом из Кипра и Киринеи, которые много проповедовали в Антиохии как евреям, так и грекам (Деян. 11:19 и сл.). Распространению новых идей способствовало, быть может, землетрясение 23 марта 37 года, причинившее крупные повреждения городу. Всех так или иначе тянуло к сверхъестественному (весь город говорил о некоем шарлатане по имени Деворий, который уверял, что может не допустить повторения такого несчастья при помощи талисманов). Благодаря всему этому, проповедь христианства имела в Антиохии громадный успех.

По свидетельству «Деяний апостолов», именно в Антиохии народился термин: christianus — «христианин»: «Целый год собирались они (апостолы Павел и Варнава. — С. Ц.) в церкви и учили немалое число людей, и ученики в Антиохии в первый раз стали называться Христианами» (Деян. 11:26).

Согласно Э. Ренану («Апостолы», гл. XIII), латинское, а не греческое окончание этого слова, по-видимому, указывает на то, что название «христиане» было дано сектантам римскими властями как полицейская кличка, вроде того, как говорили тогда: herodiani, pompeioni, caesariani (геродиане, помпеяне, цезариане — названия политических партий и групп).

Во всяком случае, несомненно, что это название было придумано язычниками. Своим происхождением оно обязано недоразумению: давшие его предполагали, что Христос, Christus, — перевод еврейского слова Мессия, Maschiah, — имя собственное. Люди, мало осведомлённые с ходом еврейских и христианских идей, полагали даже, что Christus или Chrestus (Христос), глава секты, ещё жив (об этом пишет Светоний). Простонародное произношение этого слова было: chrestiani.

Сами последователи Иисуса приняли данное им название и стали считать его почётным: «Только бы не пострадал кто из вас, как убийца, или вор, или злодей, или как посягающий на чужое; а если как Христианин, то не стыдись, но прославляй Бога за такую участь» (1 Пётр. 4:16); «Послушайте, братия мои возлюбленные: не бедных ли мира избрал Бог быть богатыми верою и наследниками Царствия, которое Он обещал любящим Его? А вы презрели бедного. Не богатые ли притесняют вас, и не они ли влекут вас в суды? Не они ли бесславят доброе имя, которым вы называетесь?» (Иак. 2:7).

Учителя, насколько мне известно, не имеют своего небесного покровителя. И если кто-нибудь когда-нибудь захочет такового поискать, то я рекомендую обратить внимание на святого Кассиана из Имолы. Фигура символическая, жертвенная. Но жертва это особая.

Кассиан (ок. 240 года — 303 или 305 год) был епископом римской Имолы — терракотового городка в 40 км от Болоньи. В те времена поселение называли Форум Корнелия. Под названием Имола город впервые упомянут в VII столетии.

В начале V века Форум Корнелия посетил римский поэт Пруденций. Среди прочих христианских святынь и достопримечательностей он осмотрел и гробницу епископа Кассиана. Над гробницей было помещено изображение мученика, которого мальчики пронзали стилосами (заострённые стержни для письма на вощёных табличках). Сторож гробницы объяснил поэту, что Кассиан преподавал чтение и письмо в начальной школе (magister litterarum). Ученики не любили его за строгость и придирчивость. Когда начались преследования христиан, Кассиан отказался поклоняться языческим богам, был схвачен и приведён к судье, который отдал его для расправы ученикам, чтобы они отомстили наставнику за строгие наказания. Дети кололи мученика стилосами, пока он не истёк кровью.

Вдохновлённый этим рассказом, Пруденций увековечил мучения Кассиана в поэме из цикла «О венцах мучеников».

«Вся ненависть, — пишет Пруденций, — которую каждый накапливал втайне, вылилась теперь в безумную ярость. Одни царапают ему лицо и бьют по щекам тонкими дощечками для письма…

Другие колют его остриями палочек. Они разрывают, раздирают кожу и мясо служителя Христова. Две сотни рук одновременно ранят тело его, и из каждой раны льётся кровь. Ребёнок, лишь царапающий кожу, — палач более жестокий, нежели тот, кто пронзает глубоко, до самых внутренностей, ибо ранящий слегка знает, что, оттягивая смерть мученика, увеличивает его страдания. „Ты чего стонешь, учитель? — кричит один из учеников. — Ты же сам дал нам эти палочки с острыми железными концами, сам дал оружие нам в руки. Сегодня ты получаешь сполна за те тысячи букв, что писали мы, стоя в слезах перед тобою, под твою диктовку. Не сердись же за то, что мы пишем теперь на твоей коже: ты сам учил нас — стило должно постоянно быть в действии. Мы больше не просим отдыха, ты столько раз отказывал нам. Теперь мы практикуемся в каллиграфии на твоём теле. Ну-ка давай, исправь наши ошибки; накажи нас, если буквы выведены неаккуратно“.

И так издевались дети над своим учителем, чья кровь лилась широким потоком, питаемым родниками пронзённых вен, жизненными соками внутренностей».

Пруденций кончает гимн, «воспевая хвалу Касьяну, обнимая его гробницу, согревая губами его алтарь…»

После исследования мощей Кассиана в 2003 году наиболее вероятной причиной смерти названы проникающие ранения головы, нанесённые острыми предметами разного диаметра (не менее 2 отверстий в черепе). По мнению экспертов, занесённая инфекция вызвала менингеальную реакцию, в результате чего Кассиан умер примерно через месяц[9]. В связи с полученными данными некоторые исследователи склоняются к признанию достоверности сведений, приведённых Пруденцием[10].

(для начинающих христопродавцев)

Эта круглая сумма известна каждому. Она уже давно приобрела нарицательный смысл. Именно поэтому сегодня мало кто представляет ее реальную ценность в израильском обществе I века.

Однако, прежде всего следует оговориться, что настоящей суммы, за которую Иуда продал своего Учителя, мы никогда не узнаем. 30 сребреников вложены в руки Иуды лишь для того, чтобы задним числом оправдать ветхозаветное пророчество из Книги пророка Захарии (гл. 11: 11–13): «Тогда узнают бедные из овец, ожидающие Меня, что это слово Господа. И скажу им: если угодно вам, то дайте Мне плату Мою; если же нет, — не давайте; и они отвесят в уплату Мне тридцать сребреников. И сказал мне Господь: брось их в церковное хранилище, — высокая цена, в какую они оценили Меня! И взял я тридцать сребреников и бросил их в дом Господень для горшечника».

Не случайно, 30 сребреников в оплату предательства Иуды упоминаются только в Евангелии от Матфея (26:15): «И сказал: что вы дадите мне, и я вам предам его? Они предложили ему тридцать сребреников», в Евангелии от Марка (14:11), самом древнем из четырёх, конкретная сумма не указана: «Они же, услышав, обрадовались и обещали дать ему сребреники», в Евангелии от Луки (22:5) говорится только: «Они обрадовались и согласились дать ему денег», а в Евангелии от Иоанна вообще не сказано, что предательство оплачивалось.

Не секрет, что многие места евангельской биографии Иисуса целиком обусловлены соответствующими пророчествами из Ветхого Завета. В тексте Евангелий все эти места отмечены, и их смело можно относить к литературному вымыслу. Эпизод с 30 сребрениками — из их числа.

Но дело не в этом, а в том, чтобы понять, какие финансово-экономические ассоциации 30 сребреников вызывали у первых читателей Евангелий.

Сребреник, фигурируемый в Евангелиях, обыкновенно отождествляют с серебряным шекелем (сиклем, по-греч. — статир). В Библии слово кесеф (серебро, сребреник) употребляется иногда как синоним выражения «шекель серебром» (Быт. 37:28; Суд. 9:4; 17:4; II Сам. 18:11). Причём во времена Второго храма (конец VI в. до н. э. — 70 г. н. э.) в ходу был шекель, который фактически был полушекелем. Этот облегчённый «священный шекель» (весом в 13–14 г серебра) составлял ежегодный налог каждого еврея на Храм.

Таким образом, 30 сребреников равняются примерно 400 г серебра.

Что можно было купить в Иудее I века за эти деньги?

В Книге Исхода (глава 21:28–32) 30 сребреников — это штраф в пользу хозяина за раба или рабыню, которых насмерть забодал чужой вол (часто эту сумму неправильно трактуют как цену раба).

Шекель равнялся по весу четырём денариям или четырём драхмам. Греки называли шекель — «тетрадрахма».

30 сребреников, стало быть, были равны 120 денариям. Денарий платили в день солдату или наёмному работнику. Таким образом, речь может идти о тогдашней «средней заработной плате» за 4 месяца.

Иуда оценил благовония, потраченные Магдалиной на Иисуса, в 300 динариев. Это в 2,5 раза больше тридцати сребреников.

В Евангелии сказано также, что после самоубийства Иуды на полученные им деньги была куплена «земля горшечника» для погребений, т. е. некий участок глинистой земли (вроде дешёвого дачного участка в Подмосковье). Но эти сведения вызывают сомнения, поскольку опять же отсылают к пророчеству Иеремии: «Тогда сбылось реченное через пророка Иеремию, который говорит: и взяли тридцать сребреников, цену Оценённого, Которого оценили сыны Израиля, и дали их за землю горшечника, как сказал мне Господь» (Мф. 27:9–10).

Тем более, что у самого Иеремии приведены совсем другие цифры: «И купил я поле у Анамеила, сына дяди моего, которое в Анафофе, и отвесил ему семь сиклей серебра и десять сребреников» (Книга Иеремии, глава 32:9).

Ещё один важный момент состоит в том, что пророки Иеремия и Захария жили в эпоху Первого храма и, значит, их шекель не был равен евангельскому шекелю, чего евангелисты, конечно, не знали. Вес шекеля в более древние времена определялся по двум стандартам — вавилонскому и финикийскому, каждый из которых в свою очередь был двойной, лёгкий (обыкновенный) и тяжёлый («царский»). Вавилонский тяжёлый шекель был равен 22–23 г, лёгкий — 11–11,5 г, финикийский тяжёлый — 14,5–15,3 г, лёгкий — 7,3–7,7 г. Трудно сказать, какой из них имеется в виду в ветхозаветных пророчествах.

Во всяком случае, нужно помнить, что в пророчествах Ветхого Завета жизнь Сына Божия фактически оценивалась несколько иначе, чем во времена Иисуса, несмотря на формальное совпадение суммы: 30 сребреников в Ветхом и Новом Заветах — это разные деньги.

Приблизить 30 сребреников, инкриминируемых Иуде, к ценам наших дней можно двумя способами.

Во-первых, по стоимости серебра. В августе 2021 года цена 1 г серебра составляла около 60 руб. По этим расценкам Иуда расписался бы в получении 18 тысяч руб., как зажиточный российский пенсионер. За что наше правительство считает пенсионеров иудами, это другой вопрос.

При втором способе подсчёта следует ориентироваться на сравнительную стоимость труда (берём отрезок в 4 месяца). Средняя зарплата россиян в 2021 году (согласно Росстату) составляет примерно 50 тысяч руб. За 4 месяца получается 200 тысяч. Что ж, вероятно, за такую сумму и сегодня найдутся желающие запечатлеть поцелуй на щеке обречённой жертвы.

Родоначальник европейской лирической поэзии Архилох родился на острове Паросе — одном из Кикладских островов в центре Эгейского моря. Время жизни Архилоха определяется лишь приблизительно. Позднейшие греческие учёные писали, что поэт жил в начале VII в. до н. э. Это подтверждается и тем, что в одном из его стихотворений упоминается полное солнечное затмение: «В полдень ночь пришла на землю». Затмение, о котором пишет Архилох, наблюдалось в Греции 6 апреля 648 года до н. э. В это время Архилох был ещё нестарым человеком, так как он участвовал в битве, которая прекратилась во время затмения. По происхождению он был незаконнорождённым — сыном рабыни и аристократа.

Лишённому наследства юноше не оставалось ничего другого, как завоевать счастье с мечом в руке. Он участвовал во многих военных экспедициях на суше и на море, рискуя жизнью за кусок хлеба и глоток вина. Нет сомнения в том, что Архилох умел сражаться. Но героя из себя не строил, и если для того, чтобы спасти жизнь, нужно было бросить щит, он его бросал:

Любовь и поэзия переплелись в его судьбе воедино. Архилох полюбил девушку из знатной семьи — красавицу Необулу. Ее отец Ликамб обещал отдать её Архилоху в жёны, но, когда пришёл срок выполнять обещание, Ликамб предложил поэту взять вместо Необулы её старшую некрасивую сестру. Это возмутило Архилоха, и он обрушил на Ликамба поток негодующих ямбов:

Предание гласит, что злые насмешки Архилоха довели Ликамба и его дочь до самоубийства.

Но именно Архилох первый предал бумаге чувства, которые владеют всеми людьми. Разве любой из нас не знал этих мгновений:

Разве каждый мужчина не помнит свою любимую в минуту, когда:

И есть ли такие, кто в пору утрат не думал, как и Архилох:

Однако всякий подлинный поэт — избранник, немыслимый без внутреннего благородства. Архилох первым в европейской литературе рассказал басню о волке, не пожелавшем носить ошейник, оставивший на шее собаки позорный след. Чтобы заживить такой рубец, говорит Архилох, есть прекрасное лекарство. И лекарство это — свобода!

Но вот только все ли готовы лечить им свои рубцы на шее и в душе?

Архилоху приписывали изобретение многих новых стихотворных размеров[11], в том числе шестистопного ямба, впоследствии господствующего размера в греческой и римской драме. Архилох также создал эпод — двустрочную метрическую систему, в которой за большим стихом следует меньший.

Благодаря Архилоху элегии и ямбы, трохеи и стихотворные басни превратились в излюбленные поэтические формы, которыми уже больше двух с половиной тысячелетий широко пользуются поэты различных народов и эпох.

Древние считали Архилоха мудрейшим и прекраснейшим из поэтов и сравнивали с самим Гомером. На родине Архилох почитался как герой. В начале V века до н. э. в честь Архилоха на Паросе было воздвигнуто святилище, где на каменных плитах были высечены надписи с биографическими сведениями и отрывки стихотворений. Паросский историк Демей написал биографию Архилоха, извлечение из которой сохранилось на постаменте статуи, поставленной поэту в 100 году до н. э. его земляком Сосфеем.

Архилох погиб в битве с врагами родного острова. Знаменитый поэт Феокрит посвятил ему эпиграмму, написанную одним из изобретённых Архилохом сложных поэтических размеров:

Прислушаемся и мы к завету поэта:

«Загадка», «чудо» — говорили о Сафо уже древние. Эти слова лучше всего подходят как к личности «десятой греческой музы», так и к её поэзии.

«Страстная» Сафо, как называли её современники, родилась на острове Лесбос в городе Эросе, за 612 лет до н. э. Отца её звали Скамандронимом, мать — Клеидой. Подлинное эолийское имя Сафо — Псапфа («ясная», «светлая»).

Когда Сафо исполнилось шесть лет, она осталась круглой сиротой. В 595 году до н. э. юная девушка участвовала в восстании против тирана Питтакия и была вынуждена бежать на остров Сицилия. Она поселилась в Митиленах, почему впоследствии её и стали называть Сафо Митиленской, в отличие от другой Сафо — Эресской, обыкновенной куртизанки, жившей гораздо позднее знаменитой поэтессы.

Сафо вышла замуж за преуспевающего купца по имени Серколас, от которого родила дочь по имени Клеис.

По свидетельству современников, Сафо была небольшого роста, очень смуглая, но с живыми блестящими глазами, а если Сократ и называл её «прекраснейшей», то исключительно за красоту стиха.

По возвращении Сафо из Сицилии между ней и «ненавистником тиранов», поэтом Алкеем, её собратом по изгнанию, завязался роман. Поэт заявил Сафо, что хотел бы признаться ей в любви, но не решается: «Сказал бы, но стыжусь». На что Сафо отвечала: «Когда бы то, что высказать ты хочешь, прилично было, стыд навряд ли смутил тебя».

Сафо возглавляла в Митилене на острове Лесбос общину девушек, посвящённую Афродите. Она называла свой дом «домом служительниц муз», или «музеем». Иными словами, заведение Сафо было школой, отданной под покровительство женских божеств любви, красоты и культуры.

Школа эта носила характер религиозной общины, в которой вдохновляемая Афродитой Сафо обучала митиленских девушек умению быть женщинами. В кружке Сафо культивировались музыка, танцы и поэзия. Но искусствам обучались не ради них самих, а для того, чтобы посредством культа муз воплотить идеал женской красоты. Сафо сама была замужем и являлась матерью девочки, которую она сравнивает в стихах с букетом лютиков. Поэтому она готовила доверенных ей девиц именно к замужеству, к выполнению женщиной своего призвания в радости и красоте. Поэтическая культура, которую Сафо прививала им своими пылающими строфами, распеваемыми девушками хором, называлась у древних «эротикой» и была культурой любви.

О том, какую горячую дружбу порождало такое воспитание под огненным небом, где царила Киприда, какие отношения могли возникнуть между Сафо и её воспитанницами, — об этом говорят нам её стихи:

Впоследствии эту любовь назовут лесбийской, хотя Сафо ни одной строчкой не дала понять, что её возлюбленная разделила с ней мучительную страсть.

Полагают, что Сафо умерла около 572 года до н. э., покончив жизнь самоубийством. По легенде она будто бы страстно влюбилась в молодого грека Фаона, перевозившего пассажиров с Лесбоса или Хиоса на противоположный азиатский берег, но, не найдя взаимности, бросилась с Левкадской скалы в море. С тех пор, согласно местному поверью, тот, кто страдал от безумной любви, находил на Левкаде забвение.

Борхес в одном из своих эссе цитирует древнего китайского историка. Дословно его сообщение я уже не помню, но смысл его таков: император послал против хуннов, в северные степи сколько-то там тысячную армию, где эти негодяи и нашли заслуженную смерть.

Последнее выражение поразило меня. Потом уже узнал, что на рубеже новой эры численность китайцев достигла почти 60 млн человек (а хуннов было около 300 тыс.). В те времена в Китае преобладал трудолюбивый, но отнюдь не воинственный обыватель. Поэтому китайскую армию комплектовали из преступников («молодых негодяев») и пограничных племен. Об их пропитании власти не заботились, полагая, что те прокормят себя сами. Разумеется, «молодые негодяи» промышляли за счёт грабежа китайского населения, что не могло не вызывать проклятий в их адрес.

Потому-то столичный историк и счёл гибель этих людей справедливым возмездием за их деяния.

Историческое грехопадение христианства имеет свою точку отсчёта.

Конфликт ранних христианских общин с языческим миром в Римской империи приобрёл особую остроту не столько потому, что христиане отказывались почитать языческих богов, сколько потому, что они отрицали культ императоров.

Римляне вообще проявляли большую терпимость к религиям других племён и народов. Объявляя неприкосновенным богопочитание каждого из покорённых народов, римские власти надеялись расположить к себе побеждённых и снискать покровительство их богов. Различные чужеземные культы свободно отправлялись повсюду в империи — не только в провинциях, но и в самом Риме, где от чужеземцев требовалось лишь соблюдать уважение по отношению к римскому государственному культу и отправлять свои обряды частным образом, не навязывая их другим.

Поэтому можно сказать, что гонения на христиан в Римской империи не были собственно религиозными. Но почти одновременно с появлением христианской проповеди римская религия пополнилась новым культом, ставшим источником многих бед для христиан. Это был культ цезарей.

Римская религия сочетала в себе натуралистическое и государственное начала. В отличие от эллинского Зевса, олицетворявшего светлое небо, Юпитер в Риме был также олицетворением высшего государственного порядка, он представлялся невидимым главой именно государства. С появлением в Риме императорской власти появилось и представление о новом божестве: гении императора. Но очень скоро почитание гения императоров переросло в личное обожествление венценосцев. Поначалу обожествляли только умерших цезарей. Этот культ как бы увенчал римскую религию, так как был для всех принудительным. Так, после смерти Марка Аврелия сенат постановил считать безбожником всякого, кто не имел у себя в доме хоть какого-нибудь его изображения.

Постепенно, под влиянием восточных представлений, в Риме привыкли считать богом и живого цезаря, ему предоставляли титул «бог и властитель наш» и падали перед ним на колени. С теми, кто по небрежности или неуважению не хотел выражать чествования императору, поступали как с величайшим преступником.

Поэтому даже иудеи, во всём остальном твёрдо державшиеся своей религии, старались ладить с императорами в этом вопросе. Когда Калигуле донесли на иудеев, что они недостаточно выражают почитание к священной особе императора, то они отправили депутацию к нему сказать: «Мы приносим жертвы за тебя, и не простые жертвы, а гекатомбы (сотенные). Мы делали это уже три раза — по случаю твоего вступления на престол, по случаю твоей болезни за твоё выздоровление и за твою победу».

Не таким языком говорили с императорами христиане. Вместо царства кесаря они благовествовали Царство Божие. Император же воспринимался через призму образа Антихриста: «И дивилась вся земля, следя за зверем, и поклонились дракону, который дал власть зверю, и поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему? и кто может сразиться с ним? (Откр. 13, 4); И третий Ангел последовал за ними, говоря громким голосом: кто поклоняется зверю и образу его и принимает начертание на чело своё, или на руку свою, тот будет пить вино ярости Божией, вино цельное, приготовленное в чаше гнева Его, и будет мучим в огне и сере пред святыми Ангелами и пред Агнцем; и дым мучения их будет восходить во веки веков, и не будут иметь покоя ни днём, ни ночью поклоняющиеся зверю и образу его и принимающие начертание имени его (14,9,11); Пошел первый Ангел и вылил чашу свою на землю: и сделались жестокие и отвратительные гнойные раны на людях, имеющих начертание зверя и поклоняющихся образу его. (16,2); И схвачен был зверь и с ним лжепророк, производивший чудеса пред ним, которыми он обольстил принявших начертание зверя и поклоняющихся его изображению: оба живые брошены в озеро огненное, горящее серою; а прочие убиты мечом Сидящего на коне, исходящим из уст Его, и все птицы напитались их трупами(19,20)».

По словам апостола Иоанна, Фома называл Иисуса своим Господом и Богом, отсюда нельзя было одновременно поклоняться и Господу, и цезарю. Во времена Нерона христианам запрещалось пользоваться монетами с изображением на них цезаря; тем более не могло быть никаких компромиссов с императором Домицианом, потребовавшим, чтобы его титуловали «Господом и Богом». Отказ христиан приносить жертвы языческим богам и обожествлять римских императоров воспринимался как угроза установленным связям между народом и богами.

Цельс обращался к христианам с увещевательным словом: «Разве есть что худое в том, чтобы приобретать благоволение владыки людей; ведь не без божественного благоизволения получается власть над миром? Если от тебя требуют клятвы именем императора, тут нет ничего дурного; ибо все, что ты имеешь в жизни, получаешь от императора».

Но христиане думали иначе. Тертуллиан поучал своих братьев по вере: «Отдай деньги твои кесарю, а себя самого Богу. Но если всё будешь отдавать кесарю, что же останется для Бога? Я хочу называть императора владыкой, но только в обыкновенном смысле, если я не принуждаюсь поставлять его владыкой на место Бога» (Апология, гл. 45).

Обычная сцена того времени. Проконсул провинции замечает христианину, что тот должен любить императора как прилично человеку, живущему под покровительством римских законов, и, чтобы свидетельствовать свою покорность императору, предлагает принести ему жертву.

Христианин охотно соглашается любить цезаря как гражданин, но решительно отказывается от жертвоприношения: «Я молюсь Богу за императора, но жертвы в честь его нельзя ни требовать, ни приносить, ибо можно ли воздавать божеские почести человеку?» Естественно, вслед за этим следует тягчайшее обвинение в оскорблении царского величества и казнь.

Наконец, христианство выходит из подполья и становится государственной религией. И что же? Противостояние с властью сразу же прекращается. Может быть, цезари образумились? Отнюдь нет. Христианский император Константин так же имеет храмы и алтари, как и императоры-язычники. Впрочем, он принял крещение лишь незадолго до смерти…

Но вот наступает 404 год — та самая точка отсчёта. Императоры Аркадий и Гонорий после какого-то события призывают придворных чиновников к порядку. Заключительная часть грозного указа выглядит так: «А все те, кто в святотатственном дерзновении посмеют воспротивиться нашей божественности, лишатся своего места и имущества».

Это пишут искренние правители-христиане, которые запретили язычникам совершать жертвоприношения. В 408 г. Гонорий обращает храмовые поступления в доход военной казны, приказывает убрать изображения, запрещает язычникам «устраивать торжественные трапезы согласно обрядам их религии». В 415 г. он всех африканских жрецов высылает на родину и конфискует все земельные участки, посвящённые культу идолов. Аркадий, со своей стороны, в 416 г. выгоняет всех язычников со службы в армии и окончательно лишает их права занимать гражданские должности.

Кощунственные слова императоров звучат в полной тишине. Никакого возмущения, никакого всплеска эсхатологических настроений. К тому времени наиболее непримиримая часть христиан уже отделена от церкви (монтанисты, новациане, донатисты), а храмы заполняются новообращёнными, которые имеют весьма смутное понятие о христианской доктрине и склонны к компромиссам, немыслимым для их предшественников. В результате христианская интеллектуальная элита начинает приспосабливать императорский культ к реалиям «христианской империи». Титул «божественный» постепенно сближают со «святой» или «вечный». Византийских василевсов уже именуют: «Твоя Всевечность».

Отныне и на долгие столетия церковь забывает, что её подлинным историческим врагом является не язычество, а Антихрист.

Несмотря на многоразличие цивилизаций, народов, религий и культур, человечество не столь уж изобретательно в погребальных обрядах — все они так или иначе сводятся к утилизации, уничтожению трупа. Скажем, индоевропейские народы в большинстве своём практиковали кремацию. Когда арабский путешественник начала Х в. Ибн Фадлан спросил русов о смысле этого обряда, то услышал в ответ: «Вы, арабы, глупцы! Вы берете самого любимого человека и бросаете его в землю, где его съедают черви. А мы сжигаем его в мгновение ока, так что он входит в рай немедленно и тотчас».

Персидские зороастрийцы (гебры), боясь осквернить лоно земли, клали труп на вершину скалы, где он служит пищей хищных птиц. «Когда человек умирает, — говорит Зенд-Авеста, — птицы с высоты гор устремляются в долины, где расположены селения, спускаются в ущелья, и кидаясь на тело умершего человека, разрывают его с жадностью. Затем птицы из долин подымаются на вершины гор. Их клюв, твёрдый как миндаль, уносит на горы мёртвое мясо и жир. Таким образом, труп человека из глубины долины переносится на вершину гор». Смысл, собственно, тот же — кратчайший путь на небо.

Иудаизм, христианство, ислам возвращают человеческую плоть земле: прах к праху. Многострадальный Иов обращается к могиле: «Ты моя мать», и к могильным червям: «Вы мои братья и сестры!». Но, в конце концов, гниение — тот же огонь, только медленный, оно также превращает человеческие останки в тлен, в пепел на крыльях бабочки Психеи.

Среди всех народов и цивилизаций Египет представляет единственное в мире явление. Он один предпринял тотальную борьбу против разрушения, сосредоточившись на том, чтобы сотворить из умершего мумию, — другими словами, статую, вылепленную из глыбы смол (в других культурах имеются лишь отдельные случаи мумификаций, а как массовое явление мумифицирование распространяется лишь на слой знати, как, например, у инков).

Между тем достаточно одного взгляда на собрание египетских мумий для того, чтобы заметить, что среди них существует иерархия: своя аристократия, своё мещанство, своя чернь. Над телом фараона, священника и богача трудилась целая группа высокооплачиваемых врачей, парикмахеров, художников и ювелиров. Они аккуратно потрошили тело, причёсывали накладные волосы, привязывали к подбородку заплетённую бороду, вставляли эмалевые глаза во впадины маски.

Геродот описывает труд бальзамировщиков высшего класса следующим образом:

«Сначала они извлекают через ноздри железным крючком мозг. Этим способом удаляют только часть мозга, остальную же часть — путём впрыскивания растворяющих снадобий. Затем делают острым эфиопским камнем разрез чуть ниже живота и очищают всю брюшную полость от внутренностей. Вычистив брюшную полость и промыв её пальмовым вином, мастера потом вновь прочищают её растёртыми благовониями. Наконец, наполняют чрево чистой растёртой миррой, касией и прочими благовониями (кроме ладана) и снова зашивают. После этого тело на 70 дней кладут в натровый щёлок. Больше 70 дней, однако, оставлять тело в щёлоке нельзя. По истечении же этого 70-дневного срока, обмыв тело, обвивают повязкой из разрезанного на ленты виссонного полотна и намазывают камедью (её употребляют вместо клея)».

Этот зловещий туалет удваивал свою роскошь и изящество, когда дело касалось женщин: им золотили груди, ногти, красили губы. Бальзамировщик давал им грациозные и скромные позы: почти все женские мумии благоговейно скрещивают руки на груди; другие обеими руками прикрывают лобок, словно могильные Венеры.

Ещё более трогательна одна находка в Фивах: мать, которая прижимает к сердцу маленькую мумию новорождённого ребёнка. Здесь искусство бальзамирования едва ли не превзошло скульптуру — этот символ материнства изваян из самой плоти, из того, что страдало и трепетало.

Мумии победнее заключены в менее богатых саркофагах и под более грубыми саванами. Для покойников «среднего класса» существовал и менее затратный способ бальзамирования:

«С помощью трубки для промывания впрыскивают в брюшную полость покойника кедровое масло, не разрезая, однако, паха и не извлекая внутренностей. Впрыскивают же масло через задний проход и затем, заткнув его, чтобы масло не вытекало, кладут тело в натровый щёлок на определённое число дней. В последний день выпускают из кишечника ранее влитое туда масло. Масло действует настолько сильно, что разлагает желудок и внутренности, которые выходят вместе с маслом. Натровый же щёлок разлагает мясо, так что от покойника остаются лишь кожа да кости» (Геродот).

Наконец, бедняков, нищих и рабов наскоро паковали в корзины из пальмовых ветвей. Способ мумифицирования в этом случае был совсем прост: «В брюшную полость вливают сок редьки и потом кладут тело в натровый щёлок на 70 дней. После этого тело возвращают родным» (Геродот).

Итак, единственное равенство, которое признавал древний Египет, было правом на сохранение себя в смерти. Бальзамирование распространялось на бедного и на богатого, на раба и на фараона. Вечность была гарантирована самой мимолётной капле жизни. Даже зародыш мумифицировался, и таким образом то, что не жило, как бы переживало себя.

Но священное безумие переступало границу мира людей, распространяясь на зверей, птиц, рыб, насекомых. Бальзамировали кошек, собак, крокодилов, крыс, скарабеев, полевых мышей, змеиные яйца.

Египет принимал смерть, но восставал против всеобщего разложения, необходимого природе для обновления, — и этим грешил против жизни. Силе гниения он противопоставил фармацевтику, которую можно определить как священную гигиену трупа.

Смысл этого загробного фетишизма надо искать в мифологии Египта. По учению египетских жрецов, душа зависела от сохранности тела даже после их разделения. Отсюда бесконечные заботы о трупе и неприкосновенность последнего. Тело умершего после ритуала мумификации рассматривалось как воплощение личности, прошедшей через ряд освещающих её обрядов. У самих египтян оно называлось Саху (со значением «священные останки»).

По сути, мумия, спелёнутая испещрёнными иероглифами оболочками, — это своеобразная закладная судьбы. А для историков — ещё и книга, заключающая в себе повествование о царской славе, таинствах священства, секретах повседневной жизни или же о нищете, длящихся и по ту сторону могилы.

Из всех форм погребения мумифицирование — эта неуклюжая пародия бессмертия, — конечно, самая оскорбительная для современного сознания. В наших глазах поддельная вечность тела скорее отрицает бессмертие, крылья души словно вязнут в этой клейкой массе смол.

На средневековых кладбищах в Европе есть могилы с простыми плитами или крестами, на которых написано одно единственное слово: Resurgam (Воскресну!).

И этот короткий победительный крик более гордо утверждает бессмертие, чем все пирамиды и нетленные мумии древнего Египта.

Археологи — страшные люди. Раскапывая древние могилы, они лишают покоя мёртвых. И даже хуже: вынимая из земли сокрытые клады, они покушаются на «комфортность» загробной жизни их древних обладателей.

Учёные уже давно пришли к мысли о неэкономическом использовании древними захваченных богатств. Внешняя опасность не была основной причиной сокрытия кладов. Для варварских народов Европы клад имел, прежде всего, сакральную ценность — стоит вспомнить хотя бы наследственные сокровища Нибелунгов, утопленные в Рейне. Часто встречающееся расположение клада в центре погребальных курганов или поселений, то есть на явно сакральной территории, применение бересты (в славянских могильниках) в качестве обёрточного материала не только для гробов и тел покойников, но и для сокровищ, делают очевидными религиозные мотивы сокрытия кладов.

Отношение к богатству в древних обществах существенно отличалось от нынешнего. Обладание богатством было важно, прежде всего, в социально-политическом, религиозном и даже этическом смысле. Богатство выступало в качестве, так сказать, нематериальной ценности. Не случайно, слова «бог» и «богатство», оба старославянские, обнаруживают корневую связь, восходящую к индоевропейской общности. В золоте и серебре воплощались сила, счастье, благополучие — именно это в первую очередь и придавало ценность благородному металлу. Удача (военная, торговая) приносила богатство, которое, в свою очередь, олицетворяло и сулило успех и преуспеяние его обладателю в будущем. Главным стремлением было иметь богатство, накапливать, а не тратить его, так как оно аккумулировало в себе социальный успех его владельца и выражало благосклонное отношение к нему богов. Поэтому его необходимо было скрыть, спрятать, то есть сделать своим навечно, чтобы обеспечить процветание себе и своему роду. Здесь — «сакральные» истоки скупости.

Сокровища накапливали в капищах и святилищах или прятали всеми возможными способами — зарывали в землю, метали в море, болото и т. д. Множество примеров тому предоставляют скандинавские саги. Так, согласно легенде, верховный бог скандинавов Один повелел, чтобы каждый павший в битве воин являлся к нему с богатством, которое было при нем на погребальном костре или спрятано им в земле. Отец скальда Эгиля Скаллагрим утопил в болоте сундук с серебром. Сам Эгиль в конце своей жизни точно так же распорядился двумя сундуками серебра: при помощи двух рабов зарыл сокровища в землю, после чего умертвил помощников. Предводитель йомсбургских викингов Буи Толстый, смертельно раненый в морской битве, прыгнул за борт вместе с двумя ящиками, полными золота. Сокровища, которые оставались на руках, тратились тоже далеко не в производительных целях: князья вознаграждали ими дружинников, купцы — верных слуг, за деньги приобреталось вооружение и предметы роскоши. Да и сами монеты зачастую служили украшениями. Арабский путешественник начала Х века Ибн-Фадлан поведал, что жены купцов-русов ходили увешанные монистами из арабских дирхемов (подобные мониста действительно найдены в женских могилах киевского некрополя).

Словом, экономика и деньги существовали в варварских обществах едва ли не сами по себе. Над торговыми путями раннего Средневековья витал отнюдь не бледный дух наживы. Люди того времени были по-своему алчны, но алчность эта имела мистико-эстетический оттенок. Сверкание россыпей серебра возжигало в их душах пламень восхищения; завладевая сокровищем, они приобщались к заключённому в нем сверхъестественному могуществу. Потому и торговля той эпохи оставила после себя не ветхие кипы приходно-расходных книг, а неувядающие предания о битвах со стерегущими сокровища драконами.

В основе подобного взгляда на материальные ценности лежало особое отношение людей той эпохи к собственности вообще, которое можно назвать магическим или мифологическим. Драгоценности, деньги, имущество — словом, богатство как таковое не имело собственно экономического значения. Человек был связан с предметом владения не юридически, то есть не через право неограниченного обладания и свободного распоряжения. Вещь была как бы продолжением личности владельца, поэтому ценность имел не сам по себе предмет, передававшийся из рук в руки, её имели те лица, в обладании которых он оказывался, и самый акт передачи ими имущества.

Переданная в чужие руки собственность в большинстве случаев оказывалась не платой за те или иные услуги, а даром, скрепляющим личные взаимоотношения дарителя и принимающего дар. В древнерусском языке операции с собственностью и описываются преимущественно через два наиболее обширных блока глаголов: в один входят глаголы со значением «дать, дарить», в другой — со значением «брать, получать». Отчуждение и использование имущества в рамках системы дарений не могло быть рациональным в экономическом смысле. Но люди того времени и не стремились к этому. Одаряя и принимая дары, они вступали в служебно-иерархические отношения друг с другом, которые были, прежде всего, отношениями личной, а не экономической зависимости. Власть над людьми была важнее власти над их имуществом. Даритель делился с получателем дара долей своего социального престижа.

Безвозмездное принятие дара обязывало к ответной реакции — благодарности, которая выражалась в признании социального старшинства дарителя и, следовательно, в необходимости чтить его и оказывать ему служебные услуги; сохранить независимость можно было, либо обменявшись равноценными подарками, либо возвратив подаренное. В варварских обществах подобный взгляд на подарки был повсеместным. Североамериканские индейцы стремились во что бы то ни стало задарить (так сказать, «передарить») своих соперников, даже если эти дарения полностью истощали запасы племени. Зато честь и свобода соперников в этом случае подвергались такому уничижению, которое делало их неопасными. Принятие дара от могущественного конунга и последующая служба ему — постоянный мотив многих скандинавских саг. Монтень на заре Нового времени все ещё считал, что «если давать — удел властвующего и гордого, то принимать — удел подчинённого. Свидетельство тому — выраженный в оскорбительном и глумливом тоне отказ Баязида от присланных ему Тимуром подарков. А те подарки, которые были предложены от имени султана Сулеймана [Сулеймана II] султану Калькутты, породили в последнем столь великую ярость, что он не только решительно от них отказался, заявив, что ни он, ни его предшественники не имели обычая принимать чьи-либо дары, а, напротив, почитали своею обязанностью щедро их раздавать, но и бросил в подземную темницу послов, направленных к нему с упомянутой целью».

Таким образом, между дарителем и одарённым возникали нерасторжимые узы взаимных привязанностей и обязательств. Господин обязан был тратить своё имение — только так он мог прослыть могущественным, удачливым, богатым («причастным богу», «наделителем благами», согласно древней этимологии этого слова). Щедрость, нерациональное расточение имущества были предметом всеобщего восхищения и прославления: «Яко же невод не удержит воды, но набирает множество рыб, тако и ты, князь наш, не держишь богатства, но раздаёшь мужем сильным и совокупляешь храбрыя» (Даниил Заточник, XII в.). Служение такому человеку, холопство у него было не только не зазорным, но и желанным. Холопства домогались, ибо оно сулило приобщение к удаче и счастью господина. Через полученные от него дары на голову холопа изливалось благоволение богов.

Христианство боролось с языческим обожествлением золота и серебра. Князь Владимир Мономах ещё в начале XII века заклинал своих подданных: сокровища в землю не хороните: то есть великий грех.

И всё же, это древнее отношение к богатству и собственности дожило до наших дней. Вашу машину поцарапали, вашу собаку обозвали уродом, — и вам это неприятно. Почему? Ведь собственно ваша личность при этом не потерпела никакого ущерба. Но мы по-прежнему расцениваем принадлежащие нам вещи и живые существа как «продолжение» себя, своей личности, и потому остро реагируем на их порчу или умаление их престижа.

Ну и, конечно, каждый из нас (особенно девушки) с младых лет знает, что принимать подарки от малознакомых людей — дело опасное. Подарок по-прежнему обязывает современных людей, он по-прежнему подчиняет.

В 30–40-х годах XV века венецианский купец Иосафат Барбаро проделал лингвистический эксперимент, результатом которого был следующий вывод: «Готы говорят языком немецким, в чём я сам удостоверился, имев при себе служителя немца, который свободно объяснялся с ними на природном языке своём, и они так же хорошо понимали друг друга, как у нас житель Форли понимает флорентинца».

Однако полное взаимопонимание между немцем XV века и современным ему крымским готом как раз и заставляет подозревать в свидетельстве венецианца капитальное недоразумение. Ведь это всё равно, как если бы нам вдруг представилась возможность поболтать с князем Владимиром I Святославичем, и мы бы обнаружили, что перекинуться с ним словцом ничуть не труднее, чем разговаривать с коренным жителем современного Воронежа или Архангельска.

Достоверность сообщения Барбаро возможна при одном, совершенно немыслимом, допущении, а именно что древнегерманский язык крымских готов, полностью изолированных с V в. от всяких контактов с германскими племенами Центральной и Западной Европы, развивался абсолютно в том же направлении, что и немецкий язык, обрётший самостоятельность в государстве Каролингов. Фактически Барбаро утверждает, будто тысячелетнее проживание крымских готов в греческом, аланском, хазарском, еврейском, а с XIII века и в татарском окружении превратило их язык в живой разговорный диалект немецкого языка XV века.

Исторические примеры, напротив, свидетельствуют, что древнегерманский язык не проявлял устойчивости при длительном соприкосновении с другими этносами. Так, германцам, расселившимся в эпоху Великого переселения народов в Галлии и Италии, хватило четырёх столетий, чтобы романизироваться и заговорить по-французски и по-итальянски, — при том, что они были в этих странах господствующим этносом.

Скепсис в отношении известия Барбаро уместен ещё и потому, что бывали казусные случаи, когда за «древнеготский» язык принимали какое-то еврейское наречие, — возможно, идиш. В начале XIX в. немецкий учёный Гаккет уверял одного из своих научных адресатов, что «многие евреи, которые имеются повсюду в Понте, принимаются за древних немцев или готов».

Несовпадение этнического происхождения и языковой принадлежности у некоторых групп крымского населения можно наблюдать на примере так называемых мариупольских греков, выселившихся из горного Крыма в конце XVIII века. Русские учёные второй половины XIX века установили, что одна их ветвь называлась таты и говорила по-гречески; другая, прозывавшаяся базариане, не зная греческого, говорила на татарском языке. Причем эти отатарившиеся «греки», скорее всего, были потомками средневековых алан, некогда осевших в окрестностях Херсонеса[12].

Как бы там ни было, реальных подтверждений живучести древнегерманского языка в Крыму нет никаких. Академик Паллас, путешествовавший в 1793–1794 годах с научными целями по Крыму, обратил внимание на полное отсутствие «готского» (древнегерманского) языкового влияния в названиях крымских местностей, городов и рек, а также в местных татарских диалектах. Не увенчалась успехом и попытка Ф. Брауна найти «следы готской жизни» в Крыму. Объехав в 1890 году здешние татарские деревни, он признался, что никаких «ясных следов готской жизни» не обнаружил[13].

Подводя черту под сказанным, замечу, что, согласно показанию западноевропейского писателя первой половины IX века Валафрида Страбона, «у некоторых скифских народов» Северного Причерноморья сохранялось богослужение на готском языке. Это известие способно пролить свет на то, как в действительности обстояло дело с употреблением коренного готского наречия в Крыму в раннем средневековье. По всей видимости, древнегерманский язык тогда уже утратил функцию живой разговорной речи, сохранив определенное коммуникативное значение только в качестве «священного языка» литургии[14].

Берсерк в современном мире — один из самых узнаваемых исторических образов. Это — боевая элита викингов, член мужской военно-религиозной корпорации, неустрашимый воин Одина, одержимый яростью битвы (состояние боевого экстаза достигается им через употребление особого пьянящего напитка); в бою он не пользуется доспехами, довольствуясь одной медвежьей или волчьей шкурой, а силой и необузданной жаждой крови уподобляется дикому зверю, наводя панический ужас на врагов.

И лишь немногие специалисты помнят, что этот образ берсерка — всецело плод «научной мифологии», у истоков которой стоят германские историки-медиевисты первой трети ХХ в. Общественно-политическая жизнь Германии тех лет предрасполагала часть исследователей к культу закрытых мужских союзов как государствообразующих ячеек, поискам «тайного знания» древних обществ и цивилизаций, романтизации язычества и героизации разрушительных порывов древних германцев. Именно тогда под пером профессора германской древней истории и филологии (а по совместительству члена НСДАП и сотрудника Аненербе) Отто Хёфлера и его коллеги, фольклористки Лили Вайзер берсерки превратились в мужскую касту избранных воинов Одина, занимавшую исключительное положение в древнескандинавском обществе. Литература и кинематограф растиражировали и закрепили этот яркий образ в историческом сознании масс.

В последние два-три десятилетия историки и филологи провели тотальную «ревизию» древнескандинавских памятников для того, чтобы выяснить, что же на самом деле говорят источники о берсерках. Выяснились любопытные вещи.

Слово «берсерк» (berserkr) и сложносоставной термин «берсеркганг» (berserksgangr), то есть «состояние, свойственное берсерку», обычно понимаемое как «буйство, ярость, бешенство, одержимость», встречаются только в древнеисландской литературе. В языки других народов, в том числе шведов, норвежцев, датчан и немцев оно попало не ранее XVI века в качестве заимствования из древнеисландского.

Стоит ли после этого удивляться, что происхождение и этимология слова berserkr — предмет нескончаемых споров? Первый его компонент — ber- обычно переводят двояко: либо как «медведь», или же как «голый», а — serkr — как «рубашка». В соответствии с этим в слове berserkr видят либо отсыл к культу медведя (ритуальное облачение в медвежью шкуру), либо указание на то, что берсерки сражались без доспехов — голыми или в одних рубашках.

Проблема, однако, в том, что в древнеисландском (и вообще в северогерманских языках) отсутствует корень ber— в значении «медведь», а в древнегерманском, где таковой имеется, нет слова «берсерк». «Безрубашечный» вариант тоже не безупречен, хотя бы ввиду того, что в древнеисландском хорошо известен этноним serkir — «сарацины» (единственное число — serkr). Саги знают топоним Serkland — Страна сарацинов, а в некоторых из них сарацины и берсерки соседствуют, как, например, в «Саге об Эгиле Одноруком и Асмунде Убийце Берсерков». Была выдвинута и альтернативная этимология, где древнеисландское berserkr считается заимствованием из персидского bezrek, bezerk, то есть «огромный», «великан»[15].

Современные «эпохе викингов» источники, к сожалению, мало проясняют дело: им в равной степени неизвестны ни голые торсы берсерков, ни медвежьи шкуры на их плечах. А в «Саге об Одде Стреле» берсерки одеты… в кольчуги.

Ключевое значение для вопроса о внешнем виде «воинов Одина» имеет драпа (хвалебная песнь) под условным названием «Морской бой при Хаврсфьорде». Авторство этого произведения традиционно приписывается норвежскому скальду Торбьёрну Хорнклови, жившему при дворе конунга Харальда Прекрасноволосого (ок. 852–933). По этой причине в более позднее время «Морской бой» был включён в «Песнь о Харальде» — биографическую поэму XII–XIII вв.

К данному источнику, так или иначе, восходят все попытки реконструкции внешности берсерков.

Берсерки здесь упомянуты дважды. Наиболее развёрнутое описание встречаем в 20-й строфе, где валькирия просит ворона рассказать о берсерках и слышит в ответ: «Волчьими шкурами звать / Тех, которые в бою / Несут окровавленные щиты, / Одерживают победы, / Когда на бой идут; / Вот чем они все заняты; / Храбрецам исключительным, / Думаю я, доверяться / Должен бы опытный, / Тем, которые рубят щиты».

Однако, как установлено, данный фрагмент является творчеством поэта XII–XIII веков, который таким образом сделал «поэтический комментарий» к 8-й строфе, посвящённой описанию морского сражения при Хаврсфьорде, где, в частности, говорится: «Рычали берсерки, / кончалась битва, / завывали волчьи шкуры, / потрясая железом».

Эти маловразумительные строки, в отличие от 20-й строфы, действительно принадлежат Торбьёрну Хорнклови или кому-то из скальдов IX века. Поэтический язык этого фрагмента так сжат и скуп на детали, что с трудом поддаётся пониманию. Строки о берсерках и «волчьих шкурах» связаны параллелизмом, поэтому не исключено, что речь идёт о синонимах. Из текста также отнюдь не следует, что «волчьи шкуры» — это боевое облачение. Возможно, мы имеем дело всего лишь с фигуральным выражением, стоящим в зависимости от «рычания» и «завывания».

И наконец, довольно-таки сумбурное описание битвы не позволяет с полной уверенностью решить, на чьей стороне сражались берсерки — Харальда или его врагов, хотя, по замечанию специалистов, грамматика все-таки склоняет ко второму варианту[16].

Именно эти неясности 8-й строфы, по-видимому, и побудили поэта, жившего триста лет спустя, добавить в текст поэмы 20-ю строфу, где берсерки выступают в качестве дружинников Харальда и отождествляются с «волчьими шкурами».

Между тем в сагах мы не встретим больше ни одного реального исторического лица в окружении дружины из берсерков или «волчьих шкур».

Не лучше обстоит дело с принадлежностью берсерков к священному союзу «мужей Одина». Эти сведения почерпнуты из «Саги об Инглингах» — поздней христианской обработки языческой мифологии скандинавских народов (написана Снорри Стурлусоном в 1220–1230-х гг.). Здесь между прочим говорится: «Один умел делать так, что в битве его враги слепли или глохли, или их охватывал страх, или их мечи становились не острее, чем палки, а его люди шли в бой без доспехов и были, словно бешеные собаки и волки, кусали щиты и сравнивались силой с медведями и быками. Они убивали людей, и их было не взять ни огнём, ни железом. Это называется впасть в ярость берсерка».

По поводу этого отрывка можно сказать только то, что к началу XIII в. образ берсерка уже претерпел христианскую мифологизацию, неизвестную древним памятникам. Примечательно, что в древнескандинавской мифологии Один всегда действует в одиночку, без воинской свиты. Снорри же рисует его в виде азиатского правителя (обладающего сверхъестественными способностями), поэтому наличие у него отряда телохранителей предполагается само собой.

Дальнейший обзор древних источников выявляет следующую закономерность: все древнейшие памятники, упоминающие берсерков, являются поэтическими произведениями, и в 70–80 % случаев берсерки фигурируют в них как враги.

Особенно обескураживающе выглядит «блистательное отсутствие» берсерков в рунических надписях, — а ведь это тысячи текстов, оставленных самими скандинавами (преобладают в них шведские) и не подвергавшихся переделке. Большинство из них носит характер эпитафий с указанием на происхождение, а нередко и на социальное положение покойного. И более чем странно, что в этот своеобразный мартиролог не попал ни один из тех, кто якобы принадлежал к военной элите.

Необычный вид и поведение берсерков вряд ли могли остаться без внимания со стороны народов, подвергшихся скандинавской экспансии. Но никто из англо-саксонских, франкских, византийских, арабских хронистов не заметил в рядах викингов беснующихся воинов в звериных шкурах (хотя, например, нагота пиктов и скоттов отмечена в сочинении Гильды Премудрого «О погибели Британии», VI в.). «Сага о Гуннлауге Змеином Языке» утверждает, что берсерков хорошо знали в Англии — в одном эпизоде берсерка Торорма убивают на глазах у английского короля Этельреда II (979–1016). Между тем англо-саксонские хроники не знают ни этого эпизода, ни чего-либо похожего на слово berserkr.

Собственно исторические сведения о берсерках исчерпываются двумя свидетельствами. Согласно известию «Саги о Греттире», в 1012 г. норвежский ярл Эйрик Хаконарсон запретил поединки и объявил берсерков вне закона. Правда, достоверность этого сообщения не поддаётся проверке. Настораживает то, что о нем не знают средневековые авторы трудов по истории Норвегии IX–XII вв. — Снорри Стурлусон («Круг земной») и безымянный составитель «Красивой кожи».

Остаётся исландский судебник «Серый гусь» (XII–XIII вв.) с его знаменитым запретом на «оберсеркование» (berserksgangr) под страхом «малого изгнания» (трёхлетней высылки). Эта статья замыкает раздел о церковных наказаниях за приверженность языческим культам и обращение к бытовой магии — произнесению заклинаний, наведению порчи, изготовлению оберегов для людей и скота и т. д. Именно к этой категории преступлений отнесено и «введение себя в состояние берсерка». Отсюда видно, что в христианизированном исландском обществе угрозу «оберсеркования» связывали с языческими практиками.

Если верить поздним исландским сагам, берсерки того времени использовали магию для того, чтобы заколдовать своё оружие, придав ему неотразимую силу, и самим стать неуязвимыми для врагов. Однако все их подвиги ограничивались мародёрством и насилием над соплеменниками и соседями. «Людям казалось большим непорядком, что разбойники и берсерки принуждали достойных людей к поединкам, покушаясь на их жён и добро, и не платили виры за тех, кто погибал от их руки. Многих так опозорили: кто поплатился добром, а кто и жизнью» («Сага о Греттире»). Победа над этими бандитами прославляется как весьма похвальное деяние. Причем уже с XI в. берсерков наделяют демоническими чертами, и в борьбе с ними важную роль играют христианские священники с их специфическими приёмами противостояния нечистой силе. Так, в «Саге о Ватисдоле» прибывший в Исландию епископ Фридрек, провозгласивший войну «одержимым», отпугивает демонов огнём и советует пастве убивать берсерков дрекольем, поскольку железо бессильно против их чар. С другой стороны, согласно сагам, крещёный берсерк сразу же теряет все свои сверхъестественные способности.

Только в поздних сагах находим и описание ярости берсерков как особого состояния, близкого к боевому трансу — сильнейшее возбуждение, на короткое время придающее человеку невероятную силу и выносливость, но завершающееся полным изнеможением (в одной из саг берсерки после сражения целые сутки спят мёртвым сном). Каким образом достигалось это состояние, нет никаких данных, кроме сообщения датского летописца Саксона Грамматика (ок. 1140 — ок. 1216) о том, что некоторые воины пили перед битвой некий «напиток троллей», от чего впадали в furor bersercicus («бешенство берсерка»).

В 1784 г. шведский профессор Сэмиюль Эдман предположил, что это мог быть настой из мухоморов. Исследователь ссылался на обычаи сибирских шаманов, которые во время камланий (гаданий) слизывали с ладони порошок, приготовленный из этих грибов. В настоящее время большинство исследователей относит «мухоморную» теорию к недоказуемым догадкам.

Насколько можно судить, угрожающее поведение берсерков перед боем заключалось в подражании звериному вою, разрывании на себе одежды и как высшие выражение ярости — кусании щита. Последнюю деталь подтверждает интересная археологическая находка — «шахматы с острова Льюис». Предположительно, фигурки для этой игры были сделаны норвежскими резчиками в Трондхейме между 1150 и 1200 гг. Среди «стражей» (аналог современных шахматных ладей) четверо кусают верх щита, что указывает на состояние ярости. Все они облачены в кольчуги и шлемы, кроме одного, который, видимо, и изображает берсерка. В таком случае этот комплект фигурок свидетельствует о том, что «ярость берсерка» либо не была чем-то особенным для военной культуры скандинавов, либо могла передаваться другим воинам, наподобие массового психоза.

По всей видимости, в исторической реальности воины, получившие в сагах имя берсерков, были зачинателями сражения. Своим подражанием звериному реву и вою, угрожающими телодвижениями они наводили ужас на врагов и подбадривали своих соратников, которые подхватывали яростный клич и старались подражать действиям берсерков. Поэтому на чужой взгляд все войско норманнов, собственно, и являлось «берсерками», что обусловило отсутствие их описаний в нескандинавских источниках.

Из всех перечисленных способов устрашения противника на первое место надо все-таки поставить звериный вой. Боевым кличем в древности действительно выигрывали сражения. Показательна в этом отношении знаменитая битва между римлянами и кельтами, происшедшая в 390 г. до н. э. Противники впервые столкнулись на поле боя, и римляне буквально оцепенели, увидев перед собой рослых воинов с развевающимися волосами, танцующих под непривычные для римского уха звуки музыкальных инструментов, напоминающие звериный рёв. А когда кельты единогласно издали страшный крик, повторенный вдалеке эхом долин, римлян охватил панический ужас, и они, даже не попытавшись вступить в бой, обратились в бегство.

Неистовство варваров, проявляемое ими в бою, вообще поражало людей античной культуры, «порождая великий ужас». Изматывающий душу, вызывающий оцепенение боевой клич непременно присутствует в античных описаниях сражающихся варваров. Характерны следующие строки Аммиана Марцеллина, повествующего о битве под Адрианополем (378) между готами и римлянами: «Можно было видеть варвара, преисполненного ярости, со щеками, сведёнными судорогой от пронзительного вопля, с подсечёнными коленными сухожилиями, или с отрубленной правой рукой, либо с растерзанным боком, находящегося уже на самой грани смерти и всё ещё с угрозой вращающего свирепыми глазами».

Отголоски этих языческих военных традиций и донесли до нас древнескандинавские поэтические памятники, вроде упоминавшегося «Морского боя при Хаврсфьорде». Саги придали этим красочным подробностям налёт сверхъестественного.

Кстати, похожие известия мы встречаем и в сообщениях византийских историков о древних славянах. Например, в военном трактате императора Маврикия (годы правления 582–602) говорится, что славяне, не зная правильного боевого порядка, предпочитали совершать нападения на своих врагов в «местах лесистых, узких и обрывистых», причем они были неистощимы на военные хитрости, «ночью и днём, выдумывая многочисленные уловки». Засады и внезапные нападения были их излюбленными тактическими приёмами.

На открытых местах они редко принимали сражение. Если же такое случалось, то славяне с криком (другой писатель говорит о «волчьем вое») всем скопом устремлялись на врага. Дальнейшее зависело от случая: «И если неприятели поддаются их крику, славяне стремительно нападают; если же нет, прекращают крик и, не стремясь испытать в рукопашной силу своих врагов, убегают в леса, имея там большое преимущество, поскольку умеют сражаться подобающим образом в теснинах».

Весь день 14 октября 1066 года на равнине близ Гастингса не смолкал яростный шум битвы. Войско англосаксонского короля Гарольда стойко отражало натиск нормандских рыцарей и наёмников, которых привёл на английскую землю герцог Вильгельм Незаконнорождённый. Нормандцы применили новейший, усовершенствованный боевой порядок — лучники в первой линии, пехота во второй, рыцарская конница в третьей, — но все их атаки разбивались о старый, добрый порядок построения англосаксонской пехоты — компактный четырёхугольник, защищённый огромными, в рост человека щитами и ощетинившийся толстыми, прочными копьями.

Однако к вечеру терпеливые англосаксы устали сносить укусы длинных нормандских стрел. Они двинулись вперёд, чтобы отогнать вражеских лучников — это назойливое комарье. При сходе с холма их ряды расстроились, и в эти проёмы тотчас ринулись нормандские рыцари…

С наступлением темноты все было кончено. Королевское знамя пало, а с ним и независимость Англии. По заваленному трупами полю бродили только несколько монахов Уайльдгэмского аббатства и Эдит Лебединая Шея — бывшая возлюбленная короля Гарольда, которая, согласно преданию, отыскала и погребла его тело Гарольда…

Герцог Вильгельм опустошил южные области и занял Лондон. Но прежде, чем двинуться дальше, он решил короноваться английской короной.

Странная это была коронация, произошедшая в день Рождества Христова, в Вестминстерском аббатстве. Вильгельм шёл к аббатству между рядами своих воинов. Все пути к церкви, все улицы и площади были оцеплены вооружёнными всадниками. Вместе с Вильгельмом в церковь вошла толпа вооружённых нормандцев и знатные англосаксы, изъявившие покорность новому повелителю. Начался обряд коронации. Два епископа обратились к присутствующим на английском и французском языках:

— Желаете ли вы, чтобы герцог Вильгельм был вашим королём?

В ответ раздались приветственные крики, шум, бряцание оружия… Громче всех кричали нормандские рыцари, провозглашая здравицы герцогу. Солдаты же, окружавшие аббатство, подумали, что англосаксы взбунтовались, а их товарищи взывают о помощи. Войску Вильгельма был заранее отдан приказ на случай мятежа поджечь Лондон и беспощадно расправиться с жителями. И вот одни нормандцы бросились в храм, другие принялись поджигать и грабить дома…

При виде воинов с обнажёнными мечами церковь опустела — англосаксы в страхе бежали, нормандцы спешили принять участие в грабеже. Вокруг Вильгельма осталась небольшая кучка духовенства. Обряд коронования был окончен наспех; торжество не удалось.

Но всё же Вильгельм — теперь уже в качестве английского короля — мог начать раздачу английских земель своим воинам. Многие из самых древних и знатных английских семей обязаны своим богатством и положением этому грабежу.

Англосаксонский хронист писал о безжалостных и ненасытных захватчиках: «Они позволяли себе все, что приходило им в голову: проливали кровь без зазрения совести, отнимали деньги, земли, вещи, вырывали последний кусок изо рта». Самый ничтожный нормандец — бывший пастух, портной, ткач, — который переправился с герцогом через пролив в качестве стрелка, в рваном кафтане, со старым луком, теперь стал разъезжать в роскошном облачении на коне в богатой сбруе, именоваться рыцарем, получил обширные поместья и безнаказанно теснил самых знатных англосаксов.

Из Лондона Вильгельм совершил походы на север и запад Англии, разрушая город за городом, не щадя никого из тех, кто осмеливался взяться за оружие. «В реках вода текла багровая от крови, дым пожаров застилал небо, поля были истоптаны, всюду валялись мёртвые тела», — с горечью повествует летописец.

На развалинах англосаксонских поселений нормандцы строили свои крепкие замки — хищные гнезда, откуда они угрожали разорением и смертью всякому, кто осмеливался им в чём-нибудь перечить.

Нормандское завоевание открыло новую эру военных построек в Англии. Англосаксонский замок, burh, был заменён нормандским — castle. До того в Англии не существовало каменных укреплений. Англосаксы и датчане довольствовались деревянными стенами и земляными валами, защищёнными палисадом и глубоким рвом; в редких случаях они подновляли ветшавшие римские укрепления.

Вильгельм Завоеватель сам строил каменные замки и требовал того же от наиболее сильных и знатных своих вассалов. Англия при нём покрылась дюжинами замков — характерными для нормандского замкового строительства квадратными твердынями, сложенными из камня. Их недоступность зависела не от каких-либо дополнительных укреплений — рвов, валов, палисадов, — а исключительно от толщины стен. И действительно, англосаксам за все время их многочисленных мятежей против завоевателей ни разу не удалось овладеть замками нормандских рыцарей; да и сами короли с трудом могли сладить с этими оплотами феодального сепаратизма. В период средневековья искусство обороны надолго превзошло искусство нападения. Обыкновенно один лишь голод мог заставить владельца замка поднять воротную решётку и открыть узкие ворота.

Тауэр создавался как королевский замок — место обитания Вильгельма во время его приездов в Англию, вызванных главным образом военной необходимостью — восстаниями и мятежами.

Вильгельм Завоеватель был последним и самым страшным отпрыском викингов. В его гигантской фигуре, огромной силе, диком выражении лица, отчаянной храбрости, ярости его гнева, беспощадности мщения воплотился дух его предков, суровых воинов и кровожадных разбойников.

«Ни один король на земле, — признавали даже его враги, — не может сравниться с Вильгельмом». Он никогда не считал своих врагов. Никто не мог натянуть его лука, его палица пробила ему дорогу до королевского знамени через толпу англосаксов в битве при Гастингсе. Его величие проявлялось именно в те минуты, когда другой бы пришёл в отчаяние. Но если сердце его ожесточалось, он не ведал жалости. При осаде Алансона он отсекал руки и ноги пленникам и забрасывал их за городские стены — в отместку за насмешки, которые позволили себе осаждённые. В Гэмпшире он выгнал тысячи людей из домов, чтобы устроить место для охоты. Разграбление им Нортумберленда надолго сделало Северную Англию пустыней.

Мрачный вид, гордость, молчаливость и дикие вспышки гнева делали Вильгельма одиноким даже среди его двора. «Суров он был, — пишет английский хронист, — и большой страх имели к нему люди». Сам гнев его был молчаливым; в такие минуты «ни с кем не говорил он, и никто не смел говорить с ним». Только на охоте, в лесном уединении его характер смягчался: «Он любил диких оленей, точно был их отцом».

Вместе с тем у него порой обнаруживались своеобразные наклонности к гуманности: он не любил лить кровь по приговору суда и уничтожил смертную казнь. Он также положил конец работорговле. Он был верным мужем и любящим отцом. Суровый для баронов, «он был кроток с людьми, любящими Бога».

У Вильгельма было четыре сына: Ричард, Роберт Короткие Штаны (он был коротконогий), Вильгельм Рыжий и Генрих Учёный. Старший из них, Ричард, погиб на охоте. Роберт в один прекрасный день взбунтовался против власти отца. Часть нормандских баронов поддержала его. В решающей битве с войсками Вильгельма Роберт сшиб на землю всадника, чьё лицо было закрыто забралом, и уже хотел было прикончить его, как вдруг узнал голос отца. Состоялось примирение. Роберт уехал в чужие края и не возвращался в Англию до самой смерти Вильгельма.

Вильгельм получил смертельную рану, воюя против французского короля, своего сюзерена, и умер в 1087 году в Руане. Перед смертью он завещал Нормандию коротконогому Роберту, а Англию — Вильгельму Рыжему; Генриху Учёному достались только деньги. Братья бросили умиравшего отца и поспешили вступить во владение наследством.

Смерть Вильгельма была столь же одинокой, как и его жизнь. Когда он испустил дух, бароны и священники разбежались, словно гонимые фуриями. Обнажённое тело Завоевателя несколько часов одиноко лежало на полу кельи монастыря Святой Жервезы, пока слуги не набрались духу предать его земле.

Эпоха умирает вместе с людьми, которые её олицетворяют.

26 августа 1346 года было последним днём европейского рыцарства. Французы и англичане сошлись при Креси. Английский король Эдуард III совершил неслыханное: он спешил своих рыцарей и разместил их в одном строю с пехотинцами-лучниками. Его забвение всех понятий о благородном способе ведения войны было столь полным, что он не побрезговал использовать против цвета французской аристократии, оказавшего ему честь своим намерением преломить с ним копья, новое презренное оружие городских простолюдинов — пушки.

Очередной большой турнир равных по происхождению всадников не состоялся. Французских кавалеристов повергли на землю не рыцарские копья, украшенные геральдическими значками их владельцев, а стрелы и ядра, выпущенные безымянной рукой. Пьянящая поэзия войны уступила место трезвой прозе победных реляций. Скрипучее перо хрониста навсегда заглушило ликующую песнь трубадура.

Да и сами английские пэры и бароны — в кого превратились они? Получая от короля деньги за военное ремесло, не сделались ли они презренными наёмниками, победа над которыми не приносит ни славы, ни чести? И добро бы ещё — наёмниками короля. Но они выбрали для себя жалкую роль быть орудиями в руках английских торговцев шерстью и фламандских суконных фабрикантов.

Железная поступь пехоты раздавила кавалерию. Скоро сражение превратилось в методичное избиение французских рыцарей, беспорядочной толпой рассыпавшихся по полю, растерянных и беспомощных.

Седой богемский король Иоанн I, союзник короля Франции, зачарованно вслушивался в звуки битвы. Старый и слепой, он находился позади сражавшихся, но великолепные доспехи его были начищены, сам он был надушен и тщательно завит по последней моде. Со стороны казалось, что он слушает дивную музыку, которая преисполняет его умиротворением и безмятежной радостью.

Приближённые подробно докладывали ему о ходе сражения. Голоса их становились всё более тревожными, они просили короля как можно быстрее покинуть опасное место. Он не обращал на их просьбы никакого внимания. Он стоял, вытянув шею и слегка запрокинув голову. Порой уголки его губ трогала едва заметная улыбка. Он слушал последние звуки привычного ему мира.

Король Иоанн своими незрячими глазами провидел, что начинается новая эпоха, что рыцарству пришёл конец, что в будущем конный будет всегда побеждаем пешим. Цепляться за лишний миг существования в этом новом, отвратительном мире он не захотел, и потому сказал своей свите: «Я вас усерднейше прошу, отведите меня в самую глубь битвы, где бы я ещё раз мог нанести добрый удар меча!»

Оруженосцы и телохранители послушались его, привязали его лошадь к своим лошадям и бросились вместе в самую гущу победителей…

Наутро их всех нашли убитыми на спинах их павших лошадей. Никто не освободился от привязи, чтобы в позорном бегстве сохранить себе жизнь.

Правление Людовика XI (1461–1483) по его жестокости можно было бы сравнить с царствованием Ивана Грозного, с той разницей, что царь зачастую рубил головы людям, которые и не думали бунтовать, а французский король отправлял на плаху вассалов, рвавших на части тело Франции. Уже через четыре года после вступления Людовика XI на престол пятьсот принцев и сеньоров образовали против него союз под именем лиги Общественного блага, — мятежники объявили, что действуют из сострадания к бедствиям страны. Глава лиги граф де Шаролэ, известный впоследствии как Карл Смелый, герцог Бургундский, а также могущественные сеньоры — герцог Бретонский, коннетабль де Сен-Поль, граф д`Арманьяк и брат короля герцог Гиеньский — разбойничали по всей Франции, разоряя её дотла. Это была охота на короля, охота феодальная, яростная и дикая. «Я так люблю королевство, — говорил Карл Смелый, — что вместо одного короля я хотел бы иметь шестерых». Герцог Гиеньский вторил ему: «Мы пустим за королём столько борзых, что он не будет знать, куда бежать».

В этой неравной борьбе с всесильными вассалами Людовик XI не брезговал никакими средствами. Величие его цели — единство страны — отчасти оправдывает его коварство. В ту эпоху родина так неоспоримо олицетворялась фигурой короля, их интересы были так переплетены, а будущее настолько взаимосвязано, что порой становится трудно отделить в Людовике XI скверного человека от искусного монарха. На его стороне было если не нравственная правота, то государственное право. Сражаясь против целой армии изменников, он становился предателем предателей и клятвопреступником среди клятвопреступников, однако его измены были ещё хуже и вероломство ещё чернее, чем у его врагов. Эта лисица, делавшая львиное дело, убегала от нацеленных в неё стрел, заметая следы и путая дороги, множа на своём пути западни и лабиринты; и из года в год то один, то другой охотник попадали в капкан или были вышиблены из седла. В конце концов охотники и дичь поменялись ролями. Гробница Людовика XI кажется эмблемой его царствования: он захотел быть изваянным на своей могиле в охотничьем костюме, с копьём у пояса и с гончей в ногах.

Что касается жестокости Людовика XI, то она была если не большей, чем жестокость других государей того времени, то во всяком случае, гораздо отвратительней. Он не проливал человеческую кровь потоками в порыве гнева или безумной ярости, но выпускал её холодно, капля за каплей. Адская насмешливость была характерной чертой его жестокости. Он играл отрубленными им головами. В одном из писем он рассказывает, зубоскаля, как он велел обезглавить изменившего ему парламентского советника, адвоката Ударта де Бюсси. «А для того, чтобы его голову можно было сразу узнать, — пишет король, — я велел нарядить её в меховой колпак, и она находится сейчас на Хесденском рынке, где он председательствует». В другом письме, торопясь отправить на тот свет неверного слугу, он весело советует своему дворецкому скорее «сделать приготовления к свадьбе этого молодчика с виселицей».

История, может быть, и простила бы ему или, по крайней мере, закрыла бы глаза на явные казни, тайные удавливания, деревья, увешанные висельниками, — все эти акты монаршего правосудия, неизменные для всех царствований со времен фараонов; но со страниц хроник того времени против него вопиют голоса более громкие, чем тысячи жертв льежской резни. Как забыть, например, историю Жана Бона, которого Людовик XI сначала приговорил к смерти, а затем, по особой милости, удовлетворился тем, что выколол ему оба глаза. «Было донесено, — говорит современник, — что поименованный Жан Бон видит ещё одним глазом. Вследствие чего Гино де Лазьяр, чрезвычайный судья при королевском дворе, по приказанию вышеупомянутого государя, отрядил комиссию из двух лучников дабы, если он видит ещё, сделать ему прокол глаза до полной слепоты».

Король изобретал казни со злобной фантазией художника пыток. Бастилия при нем украсилась двумя нововведениями. Первым были железные клетки, где заключённый не мог ни встать, ни лечь. Епископ Верденский Вильгельм де Горакур провёл в такой клетке, согнувшись в три погибели, десять лет. Король питал к этим клеткам особые чувства и ласково называл их своими доченьками (fillettes).

Другим изобретением, отличавшимся ещё более утончённой жестокостью, была так называемая комната ублиеток, или подземная тюрьма (от фр. oublier — забывать, предавать забвению), находившаяся в башне Свободы. Сюда приводили особо ненавистных королю людей, чтобы заставить их в последний раз испытать весь ужас внезапного перехода от надежды к отчаянию. Комендант Бастилии встречал узника в «комнате последнего слова» (chambre du dernies mot). Это было обширное помещение, тускло освещённое лишь одной лампой, бросавшей слабые блики на кинжалы, шпаги, пики и огромные цепи, которыми были увешаны стены. Здесь заключённому устраивался последний допрос с целью узнать имена сообщников, если таковые не были названы им ранее. Затем комендант отводил жертву в другую комнату — очень светлую, прекрасно меблированную, благоухавшую цветами. Это и была комната ублиеток. Усадив узника в удобное кресло, комендант угощал его и обещал скорое освобождение. Как только несчастный начинал верить в близость свободы, пол под ним проваливался, и он падал в узкий колодец на колесо с укреплёнными в нем острыми ножами. Невидимые руки приводили колесо в движение, постепенно превращая тело человека в груду окровавленного мяса.

Счётная книга короля хранит мрачное изобилие кандалов и засовов, списками которых покрыты целые страницы; ими можно было оборудовать не одну, а несколько Бастилий. «Мастеру Лоренсу Волм, — читаем там, — за большие кандалы двойной закалки, большую цепь со звонком на конце, которые он сделал и сдал для заключения мессира Ланселота Бернского — тридцать восемь ливров. За пару кандалов с толстыми цепями и гирями для закования двух военнопленных из Арраса, охраняемых Генрихом де ла Шамбр, шесть ливров. За железо с закалёнными кольцами, с длинною цепью и со звонком на конце и за наручники для других пленников — тридцать восемь ливров. За кандалы с наручниками, с поножнями, заклёвывающиеся на шее и поперёк тела для одного узника — шестнадцать ливров. Вышеупомянутому мастеру Лоренсу Волм — сумма в пятнадцать турских ливров и три су в возмещение расходов на постройку трех кузниц в Плесси-дю-Парк для выковки железной клетки, которую вышеупомянутый сеньор приказал там построить», — и так без конца.

Сказав все это, тем не менее приходится согласиться, что Людовик XI сделал очень благое дело. Он питал подлинную страсть к собиранию государства. Франция обязана ему своими лучшими провинциями: Пикардией, Бургундией, Руссильоном, Провансом, Меном, Анжу, Дофине и другими — в общем счёте четырнадцать феодальных владений, присоединённых к королевскому домену.

«Я сражаюсь против всемирного паука!» — однажды в отчаянии воскликнул однажды Карл Смелый, видя бессилие своей львиная доблести против интриг Людовика XI.

На закате жизни, когда он стал сдавать и становиться всё более мрачным, Людовик полюбил покидать двор, чтобы проводить время в обществе незнатных людей и простолюдинов. В последние годы он совсем заперся за решётками в своей крепостной башне в Плесси и развлекался только тем, что охотился на мышей с маленькими собачками, специально надрессированными для этой игры. На протяжении всей жизни он по-настоящему доверял только двум людям: своему цирюльнику и своему палачу.

Во Франции, в период правления Капетингов (между 1150 и 1200 годами), существовал удивительный институт куртуазного общества под названием «Суды любви». Заправляли в них, разумеется, дамы.

В трактате капеллана при французском дворе Андре «О любви» перечислены следующие любовные суды: Эрменгарды, виконтессы Нарбоннской (1144–1194); королевы Элеоноры Аквитанской[17], состоявшей в первом браке с Людовиком VII Французским, а во втором — с Генрихом II Английским; графини Фландрской; графини Шампанской (1174); гасконских дам.

В свою очередь, Жан Нострадамус («Жизнеописания провансальских поэтов», XVI в.) приводит имена некоторых дам, которые председательствовали в «Судах любви» в Пьерфе и в Сине: Стефанета, владетельница Бо, дочь графа Прованского; Адалария, виконтесса Авиньонская; Алалета, владетельница Онгля; Эрмисенда, владетельница Покьера; Бертрана, владетельница Юргона; Мабиль, владетельница Пьерфе; Бертрана, владетельница Синя; Жосеранда де Клостраль.

На «Судах Любви» велись своеобразные прения — тенцоны. Их участниками были рыцари-поэты, с одной стороны, и дамы-поэтессы, с другой. Рассмотрению обыкновенно подлежал какой-нибудь тонкий любовный вопрос. Если стороны не могли прийти к соглашению, в спор вступали знаменитые дамы-председательницы, которые и выносили приговоры.

Форма приговоров на «Судах Любви» соответствовала подлинным судебным формулам той эпохи.

Графиня Шампанская, в приговоре от 1174 года, объявляет: «Сей приговор, который мы вынесли с крайним благоразумием, опирается на мнение весьма многих дам…»

В другом приговоре сказано: «Рыцарь, по причине обмана, коему он подвергся, доложил обо всем этом деле графине Шампанской и смиренно ходатайствовал о том, чтобы проступок этот рассмотрен был судом графини Шампанской и других дам. Графиня, призвав к себе шестьдесят дам, вынесла следующий приговор…» и т. д.

Что касается кары, возлагавшейся на лиц, не повиновавшихся приговорам «Судов любви», то известно, например, решение «Суда любви» гасконских дам, который объявлял, что его приговоры должны соблюдаться как неизменное установление и что дамы, которые не будут повиноваться им, будут наказаны враждою каждой порядочной дамы.

Причем источники не сохранили ни одного случая уклонения от приговоров «Судов любви».

Вот текст одного приговора, вынесенного «Судом любви», не утерявшего актуальность и в наши дни:

Вопрос: «Возможна ли истинная любовь между лицами, состоящими в браке друг с другом?»

Приговор графини Шампанской: «Мы говорим и утверждаем, ссылаясь на присутствующих, что любовь не может простирать своих прав на лиц, состоящих в браке между собою. В самом деле, любовники всем награждают друг друга по взаимному соглашению совершенно даром, не будучи к тому понуждаемы какой-либо необходимостью, тогда как супруги подчиняются обоюдным желаниям и ни в чём не отказывают друг другу по велению долга…

Пусть настоящий приговор, который мы вынесли с крайнею осмотрительностью и согласно мнению большого числа других дам, будет для вас истиной, постоянной и неоспоримой. Постановлено в 1174 году в третий день майских календ, индикта VII».

Интересно, что этому необычному решению «большого числа дам», согласно правилам «Судов любви», по-видимому, оппонировали рыцари-поэты — защитники любви в браке…

Спустя два столетия «Суды любви» возродились, но уже в виде игры и развлечения.

В разгар чумы, опустошавшей Париж, герцог бургундский Филипп Храбрый и герцог Людовик Орлеанский попросили короля учредить суд любви (cour d'amours), «дабы проводить часть времени с большей приятностью и тем пробуждать в себе новые радости». Данный «Суд любви» был основан 14 февраля 1401 года.

В основу суда были положены добродетели смирения и верности «во славу, хвалу, назидание и служение всем дамам, равно как и девицам».

Многочисленные члены суда были наделены громкими титулами. Так оба учредителя и король были Главными хранителями. Среди просто Хранителей были Иоанн Бесстрашный, его брат Антуан Брабантский и его малолетний сын Филипп. Здесь были многочисленные Министры, Аудиторы, Рыцари чести, Советники, Рыцари-казначеи, Великие Ловчие, Оруженосцы любви, Магистры прошений и Секретари. Кроме титулованных особ и прелатов, там можно было обнаружить и бюргеров, и духовенство низшего ранга.

Деятельность суда и церемониал были подчинены строжайшему регламенту. Члены суда должны были обсуждать полученные ими рефрены в установленных стихотворных формах: балладах, канцонах, плачах, рондо и т. п. Должны были проводиться дебаты «в виде судебных разбирательств дел о любви».

Дамы должны были вручать призы, и было запрещено сочинять стихи, которые затрагивали бы честь женского пола. Данное сообщество насчитывало примерно семь сотен участников. Оно просуществовало около пятнадцати лет, и было прекрасной придворной игрой.

Известно, что в XV веке «Суд любви» воспроизвёл вышеупомянутое решение графини Шампанской. Один рыцарь обратился в «Суд любви», заявив, что он и другой рыцарь любили одну даму, которая, в свою очередь, любила второго рыцаря, но обещала уступить истцу, если она разлюбит своего избранника. Немного позднее дама благополучно вышла замуж за второго, и первый рыцарь потребовал исполнения дамой своего обещания.

Суд торжественно постановил: иск рыцаря справедлив, ибо между мужем и женой любви быть не может. Иначе говоря, обязал замужнюю женщину переспать с любовником. Впрочем, никакой обязательности в решениях «Судов любви» этого времени уже не существовало.

Великий эмир и полководец Тамерлан, или «железный хромец», как его называли, провёл в войнах всю свою жизнь. Но лишь однажды судьба свела его с равным противником — одноглазым турецким султаном Баязетом, который, как и Тамерлан, ещё ни разу не вкусил горечи поражения.

В 1402 году войска двух величайших правителей Востока встретились на равнине близ Анкары. В разгар сражения 30 тысяч крымских татар, поставленные Баязетом в первой линии, перешли на сторону врага. Однако исход битвы оставался неясным до тех пор, пока Тамерлан не двинул в атаку 32 индийских слона, которые и решили дело. Турецкая армия была наголову разгромлена, а Баязет доставлен пленником к шатру Тамерлана.

«Железный хромец» долго молча рассматривал пленника и, наконец, разразился громким смехом. Исполненный негодования Баязет гордо сказал:

— Не насмехайся, Тамерлан, над моим несчастьем! Знай, что царства и империи раздаёт Бог, и завтра с тобой может случиться то, что со мной случилось сегодня.

На это победитель отвечал с глубочайшей вежливостью:

— Я знаю не хуже тебя, Баязет, что Бог раздаёт царства и империи. И я не насмехаюсь над твоей несчастной судьбой, избави меня от этого Господь. Но когда я рассматривал твоё лицо, мне пришла в голову мысль, что эти царства и империи должны быть перед Богом вещами самыми незначительными, раз Он раздаёт их таким людям, как мы с тобой: несчастному кривому на одни глаз, как ты, и жалкому хромому, как я.

Размышлять над иронией всемогущего Провидения Баязету пришлось в железной клетке — такой низкой, что она служила Тамерлану подножкой, когда он садился на коня. А в часы досуга «железный хромец» заставлял несчастного пленника смотреть на его жён и дочерей, которые в полунагом виде прислуживали за столом. Всего этого оказалось достаточно, чтобы спустя 8 месяцев гордый султан испустил дух.

Вопрос о том, имеют ли право монархи на личную жизнь, могут ли они оставаться самими собой в своих личных вкусах и пристрастиях, если последние оскорбляют устои или просто предрассудки общества, волновал людей давно — ещё с тех времён, когда девятнадцатилетний римский император Гелиогабал, возведённый на трон пьяными преторианцами, стал красить лицо, подводить глаза и одеваться женщиной, потом принял титул императрицы, публично вступал в брак с солдатами и гладиаторами, ездил на колеснице, запряжённой обнажёнными куртизанками и, наконец, объявив себя жрецом Солнца, торжественно справил свадьбу Луны с дневным светилом. Римляне терпели эти причуды года два, после чего обзавелись другим императором.

Порой кажется, что изучение истории возможно только при помощи метода сравнительных жизнеописаний. Спустя тринадцать веков католической Франции суждено было увидеть своего христианнейшего короля Генриха III в женском платье и называть его женским титулом.

Он был сыном Генриха II и Екатерины Медичи и в молодости, во время царствования Карла IX Валуа, своего брата, носил титул герцога Анжуйского. Когда он был ребёнком, фрейлины королевы Екатерины часто забавлялись с ним, наряжая в женское платье, опрыскивая духами и украшая, как куклу.

От такого детства у него остались не совсем обычные привычки — носить плотно облегающие камзолы, кольца, ожерелья, серьги, пудриться и оживлять губы небольшим количеством помады.

Впрочем, в остальном он был вполне нормальным принцем: участвовал во всех придворных попойках, не пропускал ни одной юбки и даже, по свидетельству хрониста, заслужил славу «самого любезного из принцев, лучше всех сложенного и самого красивого в то время».

Генрих знал не только мелкие интрижки, но и всепоглощающую страсть. Как-то во время бала, хорошенькая Мария Клевская, жена принца Конде, выбежала в соседнюю с бальной залой комнату, чтобы сменить на себе рубашку, мокрую от пота после бурного танца. Через некоторое время туда же зашёл Генрих. Думая, что берет полотенце, принц взял рубашку Марии и провёл по лицу. Тут же, говорит современник, он «проникся безграничной любовью к обладательнице этого благоуханного и ещё хранившего тепло белья».

Узнать, кому принадлежит рубашка, было делом несложным. После короткой, но страстной переписки, Мария позволила принцу носить на шее свой миниатюрный портрет. Счастье, однако, было недолгим.

В 1573 году в результате немыслимых интриг Екатерина Медичи добилась избрания Генриха на польский престол. Королева-мать стремилась таким способом уладить отношения между ним и его братом, Карлом IX, занявшим французский трон. Но Генрих и в Польше всей душой, всеми мыслями пребывал во Франции — не только потому, что считал французский престол единственным достойным престолом в мире, но также по той причине, что в Париже он оставил несравненную Марию — предмет его страстных и, почему бы не сказать? — возвышенных переживаний. Одно время даже думал похитить её у принца Конде и, добившись от папы разрешения на развод, жениться на ней. Судьба распорядилась иначе.

Генрих очень скоро заметил, что польский государь отнюдь не обременён государственными заботами, от которых его старательно освобождали министры и сенаторы; на его долю выпадали только пиры и звериная ловля. Совершенно забросив польские дела, в которых, впрочем, он все равно ничего не смыслил, Генрих всецело предался своему любовному томлению. Он грезил, запершись от всех в своём кабинете, или писал Марии Клевской бесконечные послания, подписанные его собственной кровью; внезапно прервав заседание Государственного совета, он уходил к себе, чтобы немедленно отправить в Париж несколько внезапно пришедших ему на ум нежных строк; во время докладов министров он любовно рассматривал миниатюрный портрет своей возлюбленной, с которым никогда не расставался; поступавшие к нему дипломатические депеши были исписаны на обороте стихами его собственного сочинения…

15 июня 1574 года, спустя три месяца после приезда в Варшаву, Генрих получил письмо от Екатерины Медичи, в котором она извещала его о кончине Карла IX и звала сына в Париж, чтобы вырвать корону из рук Генриха Наваррского, предводителя гугенотов. Ему стоило большого труда, чтобы не запрыгать от радости перед членами Государственного совета. Министры, напротив, откровенно нахмурились; один из них осторожно поинтересовался, не собирается ли король покинуть Польшу. Генрих пылко заверил поляков, что древний венец Ягеллонов ему дороже всех венцов на свете…

На всякий случай в ближайшие дни он дал всем понять, что по уши влюбился в сестру покойного Сигизмунда, ясновельможную Анну Ягеллон.

Четырьмя днями позже Генрих устроил сенаторам грандиозную попойку. Дождавшись, когда самые стойкие пьяницы попадали под стол, он вышел в соседнюю комнату, переоделся, нацепил на правый глаз чёрную повязку и в сопровождении пятерых друзей навсегда покинул Вавельский дворец. А чтобы сохранить память о второй отчизне, Генрих прихватил с собой драгоценности польской короны…

Ночь промелькнула в бурной скачке, ибо поляки не желали расстаться со своим королём, не сказав ему последнее прости. На рассвете измученный Генрих пересёк австрийскую границу и в ближайшей корчме засел за письмо к Марии Клевской, спеша сообщить ей о своём скором прибытии…

Однако увидеться вновь им было не суждено. На обратном пути во Францию Генрих задержался в Венеции, где неожиданно для всех предался самому безудержному разгулу. Костюмированные балы, фейерверки, карнавалы опьянили его. Генрих стал любовником куртизанки Вероники Франко, подруги Тициана. Именно эта рыжеволосая красавица приобщила его к занятиям, по словам очевидца, «не очень приличным и крайне порочным, именуемым итальянской любовью, чего король никогда до этого не пробовал». Генрих покинул Венецию другим человеком и, если можно так сказать, уже не совсем мужчиной.

В Лионе его настигла весть о внезапной кончине Марии Клевской. Генрих был безутешен: восемь дней то кричал, то вздыхал и отказывался принимать пищу. Наконец он появился на людях в почти маскарадном костюме, увешанный знаками и предметами, напоминающими о смерти. К башмакам он прикрепил изображения черепов, такие же мёртвые головы болтались на концах шнурков костюма.

И действительно, по возвращении в Париж он открыл карнавал в своём новом королевстве. Маскарад был и сущностью, и формой Генриха III. Следуя какому-то тайному, но властному призыву своей натуры, он начал переряживать и тело, и душу. Сначала он стал появляться на придворных выходах в серьгах, затем ввёл в моду пышные короткие панталоны выше колен, напоминавшие фижмы, и увеличивавшие бедра мужчин. Наконец, однажды на Крещение, он появился перед ошеломлённым двором, одетый в кафтан с круглым вырезом на обнажённой груди, с шеей, утопавшей в расшитых брыжах, с волосами, перевитыми жемчужными нитями, посасывая конфеты и играя шёлковым кружевным веером. «Его выщипанный подбородок, — содрогаясь от отвращения, повествует гугенот Агриппа Д`Обинье, — его лицо, вымазанное румянами и белилами, его напудренная голова заставляли думать, что видишь не короля, а накрашенную женщину… Радуясь новому наряду, он весь день не снимал этого чудовищного костюма, настолько соответствовавшего его любовным вкусам, что каждый в первую минуту не мог решить — видит ли он короля-женщину, или мужчину-королеву».

Генрих III ввёл при дворе рабский этикет, якобы заимствованный из придворных обычаев Византии — почти божественные почести воздавались не только самому королю, но и, например, королевскому бульону и вину; указ предписывал придворным уступать дорогу королю, «прижимаясь к стене», а чтобы они могли обращаться к нему, как к женщине, Генрих первым принял титул Величества, возмутивший свободные умы того времени. Поэт Ронсар с ироническим презрением писал одному из своих друзей: «Не удивляйся, Бине, если ты видишь, что наша Франция… служит теперь посмешищем для народов и королей… При дворе только и разговору, что о Его Величестве: Оно пришло, Оно ушло, Оно было, Оно будет. Не значит ли это, что королевство обабилось?»

Тогда возле Генриха появились молодые люди, получившие в народе прозвище миньоны («милашки»). Их звали Кайлюс, Можирон, Сен-Мегрен, Грамон, де Жуаез, Сен-Люк, Сагонь и де ла Валетт. Это были самые смелые дуэлянты во Франции. Круг сверкающих шпаг окружил трон, но король принуждал этих Ахиллесов наряжаться чуть ли не женщинами. «Эти очаровательные милашки, — свидетельствует современник, — носили довольно длинные волосы, которые они постоянно завивали с помощью разных приспособлений. Из-под бархатных шапочек завитые локоны ниспадали на плечи, как это обыкновенно бывает у шлюх в борделе. Им также нравились полотняные рубашки с сильно накрахмаленными гофрированными, шириной в полфута, воротниками, так что их головы казались головой Иоанна Крестителя на блюде. И вся остальная их одежда была в том же духе». Занимались они в основном тем, что играли, богохульствовали, резвились, танцевали, распутничали и всей компанией неотступно следовали за королём, куда бы он ни направился.

Королевская похоть направлялась и на других мальчиков как благородного происхождения, так и простолюдинов. Однажды он сомлел при виде дворцового обойщика. «Видя, как он, стоя высоко на двух лестницах, прочищал подсвечники в зале, — пишет очевидец, — король так влюбился, что стал плакать…».

Парижане, как добрые подданные, начали подражать королевским наклонностям (это было особенно необходимо тем придворным, кто хотел понравиться королю). Женщины, лишённые мужского внимания, тоже стали искать утешения друг у друга… «Так же, как мужчины нашли способ обходиться без женщин, — с горечью пишет хронист, — женщины научились обходиться без мужчин».

Жизнь Генриха III была двойной оргией, придворной и религиозной, этот пресыщенный развратник кидался из одной крайности в другую, чтобы освежить свои увядшие чувства и оживить разлагавшийся мозг. Мемуары того времени отмечают эти превращения чуть ли не на одной странице. «В первый день масличной недели, — читаем у одного хрониста, — король и брат короля отправились вместе со всеми своими миньонами и фаворитами по улицам Парижа верхом и в масках, переодетые в купцов, священников, адвокатов и во всяких других лиц; они скакали, отпустив повода, опрокидывая одних и избивая других палками и жердями, особливо тех, кто были замаскированы, как и они, потому что король в этот день один желал иметь привилегию ездить по улицам в маске».

Но вот занавес падает и снова взвивается, вызывая изумление переменой костюмов. «В воскресенье 5 апреля король был в процессии первым и держал зажжённую свечу в руке во время выноса даров; он пожертвовал двадцать экю, с большим благоговением присутствовал при мессе и всё время перебирал свои чётки из мёртвых голов, которые он с некоторого времени всегда носит на поясе, выслушал всю проповедь до конца и внешне исполнял всё, что подобает истово верующему католику».

Чувственность в соединении с благочестием всегда порождает чудовищ. В религиозный мистицизм Генриха III входили и магия, и кощунство. В одном часослове он велел нарисовать своих миньонов и любовниц в костюмах святых и дев великомучениц и носил с собою в церковь этот кощунственный молитвенник. В башне Венсенского замка, где он жил, хранились все принадлежности колдовства: кабалистические надписи, магические палочки из орехового дерева, зеркала для вызывания духов, дублёная детская кожа, покрытая дьявольскими знаками. Самой скандальной вещью было золотое распятие, поддерживаемое двумя непристойными фигурами сатиров, предназначенное, казалось, для алтаря черной мессы на шабаше.

Королевский двор напоминал корабль с перепившейся командой, который яростный ветер столетия нёс на прибрежные скалы. Генриха III окружали одни западни, заговоры и предательства. Разгоравшийся огонь религиозных войн с двух сторон лизал его трон. Гугеноты, объединившиеся вокруг Генриха Наваррского, и католики, предводительствуемые герцогом Гизом, одинаково ненавидели его. Рядом с ним находились его брат, герцог Алансонский, готовый на братоубийство, и его мать, Екатерина Медичи, старая пряха придворных интриг. Волнения и беспорядки уже охватывали юг страны. За границами государства Филипп II Испанский создавал европейский союз против Франции.

Одинокий среди всех этих партий и заговоров (единственной партии, которая, пожалуй, могла бы поддержать его — Лиги сексуальных меньшинств — ещё не существовало), Генрих III мог сражаться с врагами только оружием вероломства, но он был слишком слаб и изнежен, чтобы владеть им как следует. Напрасно он предавал всех, кого мог. Всеобщее презрение создавало вокруг него пропасть, которая расширялась с каждым днём. Одна сатира того времени называет его двор Островом гермафродитов.

В один прекрасный день войска протестантов двинулись к Парижу. Перепуганный король подписал эдикт, делавший гугенотам значительные уступки.

Эдикт возмутил католиков. Герцог Гиз громко жаловался, что король в душе более гугенот, чем католик. Сторонники Гизов объединились в мощный союз — Католическую лигу, с намерением «охранить славу Господа и его католической и римской церкви».

Генрих III счёл благоразумным признать лигу и даже провозгласить себя её главой, хотя фактически лига подчинялась герцогу Гизу. Началась беспощадная война с гугенотами, закончившаяся только весной 1580 года. Генрих отпраздновал перемирие грандиозными костюмированными балами, на которых его видели наряженным в костюм то блудницы, то амазонки с обнажённой грудью…

В Париже росло недовольство выходками короля. Народ издевался над монашескими процессиями Генриха. Его собственные пажи передразнивали их, так что король был принуждён высечь восемьдесят человек во дворе Лувра. Священники с церковных кафедр гремели проклятиями коронованному нечестивцу. «Я был осведомлён из достоверных источников, — проповедовал монах Понсэ, — что вчера вечером, в день их процессии, вертела усердно работали для этих добрых кающихся, и, съевши жирного каплуна, они имели ещё на постный ужин телячий хрящик, бывший для них наготове. О, нечестивые лицемеры! Вы издеваетесь над Богом под вашими маскарадными платьями, а для приличия носите бич самоистязания у пояса? Не там бы вам следовало его носить, а на спине и на плечах, и тогда это было бы вам по заслугам. Нет ни одного между вами, который не заслужил бы его вполне».

Но Генрих продолжал безумствовать. Миньоны грабили Францию, обирали казну, вымогали доходы с городов. На свадьбу Жуаеза король истратил 11 миллионов экю (притом, что государственный долг уже превысил пятнадцать годовых бюджетов). Описание этого торжества в мемуарах современников поражает: семнадцатидневный пир, сотни людей, наряженных в шитые золотом и серебром одежды, дождь драгоценных камней, маскарады, кавалькады, турниры и морские бои…

Королевская казна истощилась, а парламент запретил вводить новые налоги. На одном из заседаний Генрих разразился женскими жалобами: «Я это знаю, господа, что я оскорбил Бога, я наложу на себя епитимью и поставлю двор на менее широкую ногу. Там, где у меня было два каплуна, будет один. Но как вы хотите, чтобы я вернулся к покрою платьев старого времени, как же мне тогда жить?»

От оскорбительных слов в адрес короля католики перешли к шпагам. Кайлюс и Можирон погибли первыми на дуэли с дворянами дома Гизов. Два месяца спустя Сен-Мегрен был убит у дверей Лувра двадцатью замаскированными людьми. Генрих опозорил себя, оплакивая их. Церковь св. Павла, в которой он похоронил убитых, парижане называли не иначе как сералем миньонов.

Самого Генриха временами охватывали приступы панического страха. Однажды ему приснилось, что его пожирают дикие звери. Проснувшись от ужаса, он велел перестрелять из аркебуз львов и медведей, откармливавшихся в клетках Лувра. Если бы король мог, он поступил бы так же с ненавистными ему людьми…

После восстания католиков в Париже 12 мая 1588 года Генрих III бежал из города. Больше он никогда не увидел Парижа.

Правда, вскоре он смог отомстить за своих погибших миньонов. 23 декабря 1588 года герцог Гиз был убит по приказу Генриха III. В ответ Париж вооружился. Сорбонна декретом освободила французов от клятвы Генриху III — «клятвопреступнику, убийце, богохульнику, бесноватому, колдуну, расточителю государственной казны, врагу отечества». Всюду были расклеены листовки с оскорблениями в адрес «Его Величества Гермафродита», на улицах жгли изображения королевы-матери. Толпа разбила надгробия миньонов в церкви св. Павла, изображения Генриха мазали калом… Всех, кого подозревали в сочувствии королю, тащили в Бастилию.

События быстро сменяли друг друга.

В начале весны 1589 года Франция оказалась разделена на три части: одна находилась в руках гугенотов, другая в руках лиги, третья (состоявшая только из городов Тура, Блуа и Божанси) хранила верность королю.

Генрих III пошел на союз с Генрихом Наваррским, который, по крайней мере, не требовал открыто его свержения. В июне они совместными силами осадили Париж. А вскоре Генрих III объявил о том, что назначает короля Наваррского своим официальным преемником.

Вожди лиги решили, что пришло время использовать их тайное оружие, давно заготовленное на случай чрезвычайных обстоятельств.

В одном из парижских монастырей жил двадцатидвухлетний монах Жак Клеман, в прошлом крестьянин (в монастыре его прозвали «капитан Клеман» — из-за пристрастия к военному делу). Духовные наставники давно уже внушили ему веру в своё избранничество, они даже убедили его в том, что он обладает чудесным даром — усилием воли становиться невидимым. Клеман пребывал в состоянии беспрерывной экзальтации (возможно, ему в пищу подмешивали наркотики). Герцогиня Монпансье, одна и самых непримиримых противников короля, некогда оскорбившего её женскую честь, стала навещать монаха. Результатом этих посещений было видение, о котором Клеман рассказал своему духовнику: явившись к нему во сне, г-жа де Монпансье призвала его убить тирана; по её словам, наградой герою будет кардинальская шапка и бессмертная слава. Чтобы придать уверенности монаху-невидимке в благополучном исходе дела, в Бастилию были заключены сто заложников из числа преданных королю лиц.

Под предлогом доставки королю письма от одного из его приверженцев, 1 августа 1589 года, Клеман добрался до Сен-Клу, где находился Генрих III. Дождавшись, пока Генрих углубился в чтение письма, Клеман выхватил из-под рясы нож и вонзил его в чрево короля-женщины. Затем он застыл, убеждённый, что стал невидимым.

— Проклятый монах, он убил меня! — воскликнул Генрих.

Вырвав нож из раны, он ударил им Клемана в лоб. Вбежавшие стражники добили раненого монаха, выбросили труп из окна и после долгих издевательств сожгли его. Генрих ненадолго пережил своего убийцу.

Напомню, что Генрих III, последний Валуа, был современником последнего Рюриковича, Ивана Грозного, о котором почему-то принято писать, как о единственном чудовище своего времени. Быть может, чудовищ в человеческом обличье не существует вовсе — есть только люди, имеющие несчастье быть самими собой, такими, какими их сотворил Господь Бог.

11 ноября 1572 года датский астроном Тихо Браге, правоверный лютеранин, первым из людей увидел и описал редчайшее космическое явление — вспышку сверхновой звезды в созвездии Кассиопеи. Подобные небесные знамения в то время считались вестниками общественных бедствий. Но в данном случае главный кошмар года был уже позади: почти три месяца назад в Париже единоверцы великого астронома подверглись дикой резне, вошедшей в историю под названием Варфоломеевской ночи.

В августе 1572 года, по случаю женитьбы принца Генриха Наваррского (будущего короля Генриха IV Бурбона) на сестре Карла IX, в Париж были приглашены виднейшие вожди гугенотов. Свадьба состоялась 18 числа, но празднества продолжались ещё целую неделю. Главари Католической лиги решили воспользоваться удобным моментом, чтобы разом разделаться со всеми еретиками.

В ночь на 25 августа, отмеченный в церковном календаре как день святого Варфоломея, колокол аббатства Сен-Жермен известил всех добрых католиков о начале бойни. Дома гугенотов были заранее отмечены белыми крестами. Католики узнавали своих в темноте по белой повязке на рукаве и белому кресту на шляпе.

Озверевшие погромщики врывалась в спящие дома, грабили, насиловали, убивали, не щадя никого, даже младенцев. Тела убитых гугенотов сваливали в огромные кучи на улочках Парижа; позже они были брошены в Сену.

Один из очевидцев ночи 23 августа 1572 года вспоминал: «В эту ночь смерть и кровь понеслись по улицам нашего доброго города. Я видел знатных господ, которые с яростью проносились мимо меня, крича: „Tuez, tuez, le roi l'ordonne!“ („Убивайте, режьте, это приказ короля!“) Не знаю, в чём дело, но они, вероятно, правы; только смотрел я на всё это в глубоком изумлении. Наконец, я решился выйти, — огонь уже догорал, но шёл по Парижу густой чёрный дым».

Парижское начинание было продолжено в других городах Франции, где тоже прокатились гугенотские погромы. Историки считают, что только в одном Париже погибло около 3 тысяч гугенотов, всего же Варфоломеевская ночь стоила жизни по разным оценкам от 5 до 30 тысяч французов. «Французы спятили, им отказали разом // и чувства, и душа, и разум», — так оценил Варфоломеевскую ночь гугенот Агриппа д'Обинье в «Трагических поэмах».

Но подобных отзывов было буквально единицы, они тонули в потоке какой-то пьянящей эйфории, охватившей католический Запад. Известия о Варфоломеевской ночи были с одобрением встречены в Ватикане и Мадриде, где буквально изнывали от какого-то кровавого сладострастия.

Вот что доносил с восторгом испанскому королю Филиппу II его парижский посол Цунига:

«В то время как я пишу, они (католики. — С. Ц.) убивают их всех, срывают с них одежды и влачат их по улицам; они грабят дома и не дают пощады даже детям. Да благословен будет Господь, который привлёк французских принцев к своему святому делу! Да внушит он сердцам их продолжать так, как они начали!»

Сам король испанский, получив известие о Варфоломеевской ночи, рассмеялся от радости — как говорят, в первый и последний раз в своей жизни. Он велел пропеть Те Deum («Тебя, Бога, хвалим») в монастыре св. Иеронима и немедленно ответил Цуниге: «Ваше известие было одной из величайших радостей, когда-либо выпадавших на мою долю. Сейчас же выразите королеве-матери удовлетворение, которое вызывает во мне действие, столь угодное Богу и Христу; оно будет перед потомством величайшей славой короля, моего брата».

Не менее довольна была и королева-мать Екатерина Медичи. Она изъявила своё удовольствие в форме сжатой и логичной. «Гораздо лучше, чтобы это случилось с ними, чем с нами», предвосхитив знаменитую формулу «готтентотской морали» (в XIX в. христианские миссионеры записали следующий диалог с представителем африканского племени готтентотов: «Что такое плохо?» — «Это когда мой сосед побьёт меня, угонит мой скот, похитит мою жену». — «А что такое хорошо?» — «Это когда я побью моего соседа, угоню его скот, похищу его жену»).

Папа римский Григорий XIII заявил, что Варфоломеевская ночь стоит пятидесяти таких побед, как знаменитый разгром турецкого флота при Лепанто (1571).

Ну, а поэт Брантом отозвался об избиении тысяч своих соотечественников почти в ироничном ключе, единственно благодаря Бога за то, что не оказался в ту ночь в Париже (недаром позднейший критик заметил: «Этот человек ни разу в жизни не поинтересовался вопросом, что такое добро и зло»).

Одним из немногих европейских государей, кто публично осудил это варварство, был великий государь Иван IV Васильевич, который, что ни говори, никогда не казнил подданных по соображениям религиозной розни. В письме к тестю Карла IX, императору Максимилиану II грозный царь писал: «А что, брат дражайший, скорбишь о кроворозлитии, что учинилось у Францовского короля в его королевстве, несколько тысяч и до сущих младенцев избито; и о том хрестьянским государям пригоже скорбети, что такое безчеловечество Француской король над стольким народом учинил и столько крови без ума пролил».

Напомню, что в 1572 году сам царь Иван отменил опричнину.

В XIX в. было несколько счастливых десятилетий, когда историки, писатели, общественные деятели пребывали в упоительном заблуждении, что повторение подобного зверства уже невозможно — ну, как же, прогресс, победа цивилизации!

Увы, сегодня мы знаем о цивилизованном человечестве и о прогрессе чуточку больше…

В 1516 году в Германию из Рима прибыли доминиканские монахи с папской буллой о великом Отпущении грехов. Они ходили по городам и весям, приговаривая: «Денежка в ящике звяк — душа из чистилища прыг!»

Немцы раскупали индульгенции, как кровяную колбасу с кислой капустой. И вдруг на всю страну раздался громовой глас: «Нас, германцев, за скотов почитают в Италии!». Принадлежал он 34-летнему монаху-августинцу, профессору теологии Виттенбергского университета Мартину Лютеру. 31 октября 1517 года он прибил к дверям церкви Виттенбергского замка свои «95 тезисов», общий смысл которых выражен в одном из них: «Вечному осуждению подвергаются те, кто учит, и те, кто верит, будто бы Отпущением грехов люди спасаются». Отпущение грехов, по мнению Лютера, равнозначно разрешению грешить вновь.

Решаясь на этот шаг, Лютер, вероятно, чувствовал себя Христом, изгоняющим торговцев из Храма.

В течение месяца Тезисы распространились по всей Европе. Поскольку ехать в Рим Лютер упорно отказывался, то посрамить немецкого еретика был призван доминиканец доктор Иоганн Экк из Ингольштадта. Его диспут с Лютером в Лейпциге продолжался шесть дней, перед лицом герцога Георга Саксонского, многочисленных представителей церковного клира, докторов богословия. В этом споре впервые со всей ясностью был поставлен вопрос, кто глава Вселенской Церкви: Папа или Христос? Доктор Экк и вся Римская церковь отвечали: «Папа!» Лютер провозгласил: «Христос!»

Принципиально разошёлся Лютер с католиками и в том, что на первый план поставил индивидуальную, личную веру, а не формальную принадлежность к Церкви. Человек может спасти свою душу только посредством веры, которая непосредственно даруется Богом, без помощи церкви: «Бог не может и не хочет позволять господствовать над душой никому, разве лишь самому себе».

Так Лютер пришёл к отрицанию папства, духовной иерархии, целибата и даже монашества как учреждений, которые извратили дух первоначального христианства. Тем самым он совершил доселе неслыханную революцию в христианском сознании. Впервые за много столетий вера снова делала людей свободными.

Но вместе с тем Лютер нарушил баланс сил, долгие годы удерживаемый Церковью. Он взорвал спасительное равновесие между разумом и откровением, которое было достигнуто в средневековом богословии.

Мысль о равенстве всех перед Богом с неизбежностью породила жажду социального равенства. Вскоре Германия заполыхала. Восставших возглавил Томас Мюнцер — бывший францисканский монах, доктор теологии, последователь Лютера.

В толковании слова Божьего он пошел дальше учителя. Обращаясь к народу, Мюнцер цитировал Христа: «Я принёс не мир, но меч». Себя он называл «мечом Гедеона». Его воззвания к народу сводились к немедленной расправе над баронами и князьями: «Бей, бей, бей! Куй железо, пока горячо! Раздувай огонь, не давай мечу простыть от крови, не щади никого… Бей, бей, бей!». Он стал проповедником Евангелия, которое, по его мнению, предписывало равенство и братство людей на земле: «Всё да будет общим!»

Этот девиз одушевлял тысячные толпы крестьян. Только в Швабии число восставших достигло трёхсот тысяч.

Напрасно Лютер взывал к восставшим — его не слышали. Как зачарованные, немецкие крестьяне внимали словам Томаса Мюнцера: «Смотрите, самые подонки лихоимства, воровства и разбоя вот кто есть наши великие мира и господа…. Они распространяют заповедь Господню среди бедных и говорят: „Господь повелел: не укради!“ Так они отягощают всех людей, бедного земледельца, ремесленника, и всё, что живёт, обдирают и обчищают, а если бедняк согрешит перед Всесвятейшим, то должен быть повешен… Господа сами виной тому, что бедный человек — враг им. Причину восстания они не хотят уничтожить, как же это может продолжаться?.. Вперёд же!»

Лютер осудил мятежников и призвал светских и духовных князей «бить, душить, колоть восставших тайно и открыто, как поступают с бешеными собаками».

Восстание Мюнцера было потоплено в крови — сто тысяч человек погибло в течение восьми месяцев, — сам он был обезглавлен (в возрасте Христа). Но на смену ему пришли ещё более радикальные безумцы.

В конце 153З года в Мюнстере подняли мятеж анабаптисты (второкрещенцы). Их вождь Иоанн Лейденский объявил себя Мессией и царём Нового Израиля, пришедшим, чтобы установить царство справедливости.

Мюнстер переименовали в Новый Иерусалим. Горожан под страхом смерти обязали принять новое крещение. Подчинились не все. Была учинена резня паршивых овец. Выжившие стали называть друг друга «братья» и «сестры». В городе победившего коммунизма все имущество было обобщено, деньги отменены, труд сделался обязательным. Все книги, кроме Ветхого Завета, сожгли на площади перед кафедральным собором.

Вынужденный аскетизм был подслащён официально разрешённой полигамией, по примеру ветхозаветной (новый Мессия обзавёлся аж 18-ю жёнами). Город выдерживал осаду почти полтора года, живя по законам «военного коммунизма». За это время его обитатели прошли весь исторический цикл — от всеобщего равенства до тоталитарного режима.

Апокалипсис в одном, отдельно взятом городе закончился возвращением под власть епископа и массовыми казнями.

Лютер был выходцем из народа и, несмотря на его неприятие лозунгов и целей восставших, трагедия немецкого крестьянства перевернула все в его душе. В одном из писем он признался: «Я доныне думал, что можно управлять людьми по Евангелию… Но теперь я понял, что люди презирают Евангелие; чтобы ими управлять, нужен государственный закон, меч и насилие». Недавний проповедник внутренней свободы с годами стал противопоставлять ей непоколебимый порядок вещей, установленный в мире Богом. Народ нужно держать в узде. Теперь на первое место Лютер ставит долг послушания. Христианин должен прежде всего преданно служить государю. Только верноподданные наследуют царство Божие.

Так родился знаменитый немецкий порядок — Ordnung. Со времён Лютера послушание стало национальной добродетелью немцев. Человек, провозгласивший полную свободу христианина в общении с Богом, духовно поработил немецкую нацию.

Спустя два с половиной столетия Иммануил Кант заметит: «Среди всех цивилизованных народов немцы легче и проще всех поддаются управлению; они противники новшеств и сопротивления установленному порядку вещей». Ещё чуть позже мадам де Сталь будет писать о немецком «почтении к власти и умилении страхом, превращающим это почтение в восхищение».

Никто другой из немецких духовных вождей не может сравниться с Лютером по степени воздействия на чувства и сознание немцев. Причём, с течением времени это влияние ещё больше возрастало. Если верить Томасу Манну, немецкая интеллигенция вплоть до Первой мировой войны воспитывалась на Лютере. Под влиянием проповедей вождя Реформации немцы-протестанты не нашли в себе духа сопротивляться как безумию мировой бойни, так и нацистскому режиму[18].

Великий Монтесума возглавил огромную империю ацтеков, будучи 23-х лет от роду. Среди множества кандидатов на вакантный престол были соседние правители и знаменитые воины, но жреческая коллегия выбрала именно его — за неукоснительное соблюдение религиозных обрядов.

Религия лежала в основе ацтекского общества. Время для ацтеков было не пустой и отвлечённой мерой, но живой и ощутимой силой, родником, который иссякает и глохнет. Отсюда — необходимость в обрядах и жертвах, возрождающих мощь года или века. Но время не только рождается, крепнет, гибнет и воскресает; время, точнее, времена идут по кругу, повторяются. Одно подходит к концу, настаёт другое. Монтесума всеми силами поддерживал жизнь времени, питая его кровью жертв, в изобилии закалаемых жрецами на священных алтарях. Подземелья святилища в столице империи Теночтитлане хранили 140 тысяч жертвенных черепов.

Но однажды великий правитель ацтеков понял, что космическая эпоха завершается. Его боги умирают, потому что кончился их век. На смену идёт другое время, а с ним — новые боги.

Их было 509 — потомков солнечного Кетцалькоатля, божества с белой кожей, и глава их носил имя Фернандо Кортес. Превратить чужеземцев в мелкое крошево — для 100 тысяч воинов Монтесумы было бы делом одной минуты. Но Монтесума, посвящённый в таинства круговорота времён, знал, что божественные пришельцы бессмертны. Сопротивляться им означает осквернить себя кощунством. 20 ноября 1519 года он радушно открыл перед ними ворота Теночтитлана и вышел навстречу со всем своим двором. Проводив белых богов в свой дворец, Монтесума безропотно позволил им арестовать себя и править от его имени.

История современной Мексики началась с предательства. Но ацтекам изменил не Монтесума — предательство совершили время и боги. После этого ацтекам оставалось только покончить с собой, и их последняя битва с Кортесом была, по сути, всего лишь ритуальным самоубийством.

Осенью 1532 года 30-летний вождь северного царства инков Атауальпа разгромил войско южного царства, в котором правил его сводный брат Уаскар, и принял титул Великого Инки.

Он уже готовился вступить в столицу южного царства, город Куско, когда ему доложили, что Уаскар вступил в союз с белыми людьми, приплывшими в страну инков на больших лодках. Проводники Уаскара провели чужеземцев тайными тропами к покинутому городу Кахамарке, в окрестностях которого Атауальпа разбил свой лагерь.

В войске Великого Инки было столько воинов, «сколько кукурузных початков на полях». Однако, движимый любопытством, он решил принять предложение белого вождя со странным именем Франсиско Писарро посетить Кахамарку. Великий Инка ещё не знал того, что скоро будет знать последний из его подданных: доверять белому человеку может только безумец.

Испанцы подготовились к захвату Атауальпы по всем правилам европейского коварства. Аркебузиры заняли крыши домов вокруг главной площади, в соседних кварталах укрылись три конных эскадрона. Солдаты ждали только сигнала, чтобы начать резню.

На площади Великого Инку встретил священник Висенте Вальверде, с крестом и Библией в руках. Через переводчика он обратился к Атауальпе с призывом покориться Христу. Великий Инка слушал чужеземного жреца, листая Библию, а когда тот закончил проповедь, заявил, что не желает подчиниться Богу, который умер. С этими словами он швырнул священную книгу на землю. «Отомстим, христиане! — завопил отец Висенте. — Бейте еретиков, осквернивших Библию!»

Свита Великого Инки насчитывала пять-шесть тысяч воинов. Но молнии в руках белых людей превратили их сердца в мягкую глину. Они позволили убить себя без малейшего сопротивления.

Пленённый Атауальпа посулил испанцам выкуп, предложив наполнить по колено золотом и серебром помещение, где его держали в цепях. Но Писарро вместо ответа начертил высоко на стене линию. Атауальпа согласился заполнить помещение дважды… Через три месяца выкуп был собран. Испанцы в течении 34 дней переплавляли драгоценные сокровища в слитки… Добыча превзошла все ожидания. После отчисления в императорскую казну Франсиско Писарро досталось 60 000 золотых песо, ему достался и золотой трон Атауальпы, стоимость которого была оценена в 25 000. Даже рядовые воины испанского отряда получили по четыре-пять тысяч песо, что составляло небольшое состояние.

Когда Великий Инка отдал завоевателям свои сокровища, он узнал, что испанцы вступили в тайные переговоры с его братом, таким же государственным пленником, содержавшимся в крепости Яуйя: они намеревались посадить Уаскара на трон Перу в качестве вассала испанской короны. Атауальпа послал приказ убить Уаскара. Приказ был выполнен. Этим воспользовался Писарро, чтобы избавиться от Атауальпы. Суд постановил сжечь правителя инков на костре. Огненный приговор обдал душу Атауальпы ледяным холодом, — ведь, согласно религиозным воззрениям инков, для того чтобы достичь бессмертия в загробном мире, тело усопшего должно быть забальзамировано. Он согласился принять христианство при условии, что костёр будет замен удушением. Суд оказал ему эту милость:

«Высокий Полномочный Суд, учитывая незаконное происхождение и узурпаторский характер власти обвиняемого; учитывая то обстоятельство, что он язычник и богохульник; учитывая далее, что он подстрекал своих подданных к вооружённому восстанию против испанской армии, присуждает за все эти преступления властителя Перу к смерти. Однако если преступник откажется от своей языческой веры и отдаст себя под защиту милосердной Церкви, он заплатит за свои грехи не смертью на костре, а переселится из мира живых в мир мёртвых путём удушения на позорном столбе».

29 августа 1533 года Великий Инка принял смерть как раб Божий Хуан де Атауальпа.

Во времена Регентства дух галантности проник и в стены грозной тюрьмы, примером чему может служить история девицы де Лонэ. Она оставила несколько страниц мемуаров о своём заключении, на которых остроумно и живо изложен её маленький роман.

Де Лонэ состояла секретарём у герцогини де Мэн. Герцог де Мэн, незаконнорождённый сын покойного Людовика XIV, также претендовал на звание регента. Вокруг него сплотились все недовольные герцогом Орлеанским. Герцог де Мэн обратился за помощью к Испании, но заговор был разоблачён. 10 декабря 1718 года регент герцог Орлеанский отправил её вместе с другими заговорщиками в Бастилию.

Неожиданно для себя эта девушка, небогатая и не блиставшая происхождением, оказалась окружена в тюрьме комфортом и вниманием. В мемуарах она пишет, что пребывание в Бастилии стало лучшим временем в её жизни. Её поместили в превосходной комнате и позволили иметь при себе горничную. Когда девушка начала жаловаться на крыс, то для их истребления ей дали кошку. Кошка скоро произвела котят, и игры этого многочисленного семейства очень забавляли де Лонэ.

Причина такого обхождения с ней выяснилась быстро: майор Мезонруж, второй человек в крепости после коменданта, воспылал к арестантке глубокой и нежной страстью. Он признался ей, что не мыслит для себя большего счастья, чем стать её супругом.

Де Лонэ начала кокетничать с ним. Её комната находилась рядом с комнатой майора. Неподалёку от них была комната ещё одного арестанта — кавалера Дюмениля, также замешанного в заговоре. Мезонруж, человек прекрасного воспитания и редкого благородства, надеясь доставить возлюбленной новое развлечение, стал рассказывать каждому из них про другого (Дюмениль и де Лонэ не могли встречаться и потому ни разу не видели друг друга). Затем при посредничестве Мезонружа арестанты стали обмениваться посланиями в стихах. Стихи, которые носил майор, быстро приняли любовный характер, — надо принять во внимание, что дело происходило в тюрьме, при самых романтических обстоятельствах. Наконец Мезонруж устроил им свидание. Сцена обещала быть волнующей: оба узника были заочно страстно влюблены друг в друга, — каково окажется их первое впечатление от предмета своей любви? Свидание не охладило их чувств: если права поговорка, что для монахини и садовник — мужчина, то для молодого заключённого всякая девушка является прекрасной. Свидания продолжались под присмотром доброго Мезонружа, который, хотя и замечал, что любовь де Лонэ к Дюменилю всё возрастает, но предпочитал её счастье своему благополучию.

Комендант крепости узнал о проказах влюблённых и распорядился перевести Дюмениля в отдалённую башню. Де Лонэ безутешно рыдала. Соболезнуя её горю, Мезонруж удвоил своё внимание к ней: он доставлял ей известия о молодом человеке и даже время от времени устраивал им свидания, действуя на свой страх и риск.

Де Лонэ вышла из Бастилии весной 1720 года. На свободе она тщетно требовала от кавалера Дюмениля выполнения обещания жениться на ней. «На следующий год, — вздыхает кокетка, заканчивая свою повесть, — от горя, что он не мог жениться на мне, пока я была в Бастилии, скончался Мезонруж; теперь я приняла бы его предложение».

Настоятель аббатства Обрак Жан-Батист-Луи-Гастон де Ноайль, 27-летний отпрыск одной из знаменитейших фамилий Франции, получил епископскую кафедру в Шалоне-ан-Шампань в 1696 году.

Древний галло-римский город, окружённый обширной Каталаунской равниной, где некогда воины Аэция остановили сокрушительное нашествие разноплемённой орды «Бича Божьего», не принадлежал к числу густонаселённых даже по меркам того времени. Злые языки, недовольные вырубкой окрестных лесов, утверждали, что одна-единственная плавильная печь потребляет столько же дров, сколько весь Шалон.

Тем не менее, город процветал. Жители торговали шампанскими винами, хлебом и масличными семенами. Кроме того, местные сукноделы изготовляли особую шерстяную ткань, получившую по имени города название «шалон». Её использовали как подкладку для верхней одежды. Дворяне, буржуа, чиновники, разбогатевшие ремесленники и крестьяне стремились пристроить своих детей в местный иезуитский коллеж.

Среди церковных достопримечательностей Шалона наибольшей известностью пользовалась Коллегиальная церковь Богоматери (Collégiale Notre-Dame en Vaux) — постройка XII–XIII веков, впоследствии не раз переделанная. Величественный храм с резным порталом и четырьмя высокими, увенчанными шпилями башнями, стоял на «Пути святого Иакова» — оживлённой паломнической дороге к мощам апостола Иакова, покоящимся в Сантьяго-де-Компостела.

Впрочем, со времён гугенотских войн во Франции пилигримы забросили этот маршрут.

Однако в церкви Богоматери в Шалоне долгое время хранилась и собственная реликвия, привлекавшая толпы богомольцев. То был «умбилик» (лат. Umbilicus) — «святая пуповина» или «пупок Иисуса Христа».

Появлению этой необычной святыни предшествовали напряжённые раздумья средневековых богословов о телесной, человеческой природе Спасителя. Согласно догмату о Вознесении Христа, Его «прославленное тело» достигло небес, за исключением нескольких частиц, оставшихся на земле. К ним относились выпавшие молочные зубы, остриженные волосы, ногти, а также обрезанные крайняя плоть и пуповина.

Все эти реликвии во множестве появились в европейских церквях во время Крестовых походов, будучи вывезены из Святой земли в роскошно изукрашенных ковчежцах или просто в походных сумках крестоносцев.

Первым обладателем святой пуповины стал Рим. Уже в XIII веке здесь бытовала легенда, утверждавшая, что Карл Великий получил её в дар от византийского императора, вместе с терновым венцом Христа и Его крайней плотью, в благодарность за помощь против неверных, которые угрожали Константинополю и Иерусалиму. Согласно Книге откровений святой Бригитты, эти реликвии собрала и сохранила сама Дева Мария; из её рук они перешли к святому Иоанну Богослову, затем были утрачены и вновь обретены чудесным образом.

В годы понтификата Климента V (1305–1314), первого Авиньонского папы, святая пуповина была разделена, и вторая часть её отправилась в Шалон. Вероятно, это было сделано по просьбе Пьера де Латильи, Шалонского епископа и канцлера Франции. В 1407 году святыню поместили в новый серебряный реликварий, изготовленный лучшим городским ювелиром. Скульптура изображала Богоматерь, восседающую на троне и держащую на правом колене Младенца Христа; живот Спасителя прикрывал большой круглый мощевик с выемкой в центре, куда и была вмонтирована частица «умбилика».

Торжественное чествование святой пуповины совершалось каждый год в праздник Обрезания Господня (1 января). В этот день в Шалон стекалось множество народа из соседней округи и отдалённых мест.

Когда в 1512 году король Людовик XII проезжал через Шалон, драгоценную реликвию с почестями перенесли из церкви Богоматери в кафедральный собор Сент-Этьен.

Здесь, 20 мая 1696 года, состоялось посвящение Обракского аббата Гастона де Ноайля в епископы Шалона. Торжественный обряд совершил его старший брат и предшественник на шалонской кафедре Луи Антуан де Ноайль, в свою очередь возвышенный в сан архиепископа Парижского.

Молодой епископ ознаменовал начало своего служения многими делами милосердия. Он основал приют для раскаявшихся проституток и открыл церковную казну для помощи нуждающимся во время Великого голода 1709 года, когда необыкновенно суровая зима уничтожила все посевы во Франции.

Тем не менее однажды горожане едва не растерзали его.

Причиной внезапно вспыхнувшей вражды между епископом и его паствой было то, что монсеньёр де Ноайль вознамерился искоренить в своей епархии почитание святой пуповины, которое он счёл грубым суеверием.

В сокровищнице собора Сент-Этьен хранились многие святыни не менее сомнительного происхождения, в том числе мощи первомученика Стефана (Этьена, во французском произношении): локтевая кость, два фрагмента черепа и «кровь святого Этьена». Почему де Ноайль ополчился именно на святой пуп, доподлинно неизвестно. Вероятно, на него повлияли популярные сочинения Жана-Батиста Тьера («Трактат о суевериях», 1679) и Пьера Лебрена («Критическая история суеверных практик», 1693, вышла анонимно в 1702 г.) с их осуждением неподобающих культовых практик.

Несомненно одно: Шалонским епископом двигало истинное благочестие, желающее освободить веру от предрассудков.

Году в 1702 де Ноайль устроил необычное (и по мнению всех, кощунственное) освидетельствование главной реликвии Шалона. По его распоряжению святой пуп был извлечён из реликвария и осмотрен специально приглашённым врачом на предмет определения его принадлежности к человеческой плоти. В присутствии Ноайля и городского духовенства доктор старательно изучил «умбилик»: рассмотрел под увеличительным стеклом, обнюхал и даже попробовал на зуб. В конце концов он заявил, что исследуемый объект является веществом без вкуса и запаха, природу которого невозможно распознать.

Жалоба настоятеля Коллегиальной Церкви Богоматери на действия Шалонского епископа осталась без последствий, что не удивительно, поскольку старший брат Гастона де Ноайля к тому времени получил кардинальскую шапку.

Судьба «умбилика» была решена. Шалонский епископ поступил с ним так, как христианство издавна привыкло поступать со лжесвятынями: «святой пуп» решено было уничтожить. Иссохший кусочек того, что на протяжении нескольких столетий считалось плотью Христовой, был брошен в зеленоватую воду Марны.

Шалон ответил на этот акт благочестия всеобщим восстанием. Но, как позже напишет Вольтер («Трактат о веротерпимости», 1767), «епископ был настолько же храбр, насколько благочестив, и ему удалось убедить жителей Шалона, что можно поклоняться Иисусу Христу в духе и истине, не сохраняя его пупка в церкви».

Удивительным образом слова епископа успокоили толпу.

Гастон де Ноайль умер своей смертью, в сане Шалонского епископа, 15 сентября 1720 года.

Жана Анри Латюда можно назвать самым знаменитым узником Бастилии в царствование Людовика XV. В его судьбе запечатлелись все злоупотребления и пороки абсолютистской Франции — фаворитизм, презрение к человеческой личности, бессмысленное насилие.

Сын небогатого лангедокского помещика, рано спроваженный отцом из родного дома, Латюд был вынужден с ранних лет сам пробивать себе дорогу в жизни. Успев получить кое-какое образование и зная недурно математику, он, в 1747 году, двадцати двух лет от роду, поступил на службу в сапёрный полк в качестве военного фельдшера (а не инженера, как он пишет в мемуарах). Он участвовал в войне против Голландии, но мир, подписанный в 1748 году, заставил его снять военный мундир.

Оставив армию, Латюд кое-как перебивался в Париже, приготовляя пилюли и помаду для какого-то аптекаря. И вот тут-то, на свою беду, он задумал легкомысленную и, в сущности, не совсем чистоплотную проделку, которая, по его расчёту, должна была обеспечить ему благоволение королевской фаворитки, маркизы де Помпадур.

Вот как сам Латюд описывает возникновение своего замысла: «Однажды в апреле 1749 года я находился в Тюильрийском саду. На скамейке рядом со мной сидели два человека, резко выражавшие негодование по поводу поведения маркизы Помпадур. Огонь гнева, разгоревшийся в их сердцах, воспламенил мой ум, и у меня мгновенно мелькнула мысль о том, что я, кажется, нашёл способ повернуть в мою сторону колесо фортуны. „А что, — подумал я, — если донести фаворитке короля о том, какого мнения о ней народ? Конечно, я не сообщу ей ничего нового, но может быть она оценит моё усердие и из благодарности заинтересуется моей судьбой?“»

Латюд вернулся домой, насыпал в коробочку совершенно безвредный порошок и отослал эту посылку на имя маркизы Помпадур. Вслед за тем он отправился в Версаль и потребовал, чтобы о нём доложили маркизе, которой, по его словам, угрожала серьёзная опасность.

Фаворитка тотчас его приняла. Латюд сообщил ей, что он открыл заговор, направленный против её жизни. Пересказав разговор двух незнакомцев в Тюильрийском саду, он добавил, что они затем отправились на почту и послал пакет на её имя, в котором находится сильный яд.

Маркиза де Помпадур поблагодарила молодого человека и попросила записать для неё его имя и адрес. Латюд, позабыв, что собственноручно написал адрес на посылке, поспешил исполнить просьбу маркизы, которая, бросив взгляд на бумагу, отпустила Латюда грациозным поклоном. Латюд вышел из Версаля, не чуя под собой ног от радости.

В скором времени после его ухода маркиза Помпадур получила посылку. Она как бы в шутку уговорила горничную надеть маску и вскрыть пакет. При этом порошок рассыпался, но не умертвил ни горничную, ни собачку маркизы, которая понюхала и лизнула его. Маркиза сличила почерк на посылке с рукой Латюда и легко догадалась о его проделке. Подобный способ добиться её признательности показался ей гнусным.

1 мая, в шесть часов вечера, Латюд был арестован и препровождён в Бастилию. Он понял, что его хитрость раскрыта, но не пал духом, решив, что несёт справедливое наказание и что маркиза, вероятно, желает проучить его, подержав неделю-другую в крепости.

В Бастилии Латюда обыскали, сняли с него одежду и отобрали всё, что он имел при себе: деньги, драгоценности и документы. Затем его облачили в отвратительные лохмотья, «пропитанные без сомнения слезами многих других узников этого страшного замка».

Наутро арестанта посетил начальник полиции Берье. На все его вопросы Латюд отвечал вполне искренне, чем пробудил сочувствие в Берье, который пообещал ходатайствовать за него перед маркизой.

Второй визит начальника полиции разрушил все надежды Латюда: маркиза была непреклонна.

Латюда вначале поселили в одной комнате с евреем Иосифом Абузагло, английским шпионом. Но едва узники стали сближаться, как их разлучили: Абузагло выпустили из крепости, а Латюда перевезли в Венсен.

Берье не одобрял жестокости маркизы по отношению к Латюду и всеми зависящими от него средствами старался облегчить участь молодого человека. Он отвёл Латюду лучшую комнату в Венсене, распорядился выдать ему хорошую одежду, книги и письменные принадлежности, но, конечно, все эти привилегии не могли заменить пленнику свободы.

С той поры, как Латюд потерял надежду выйти из тюрьмы с согласия маркизы Помпадур, он решил бежать из тюрьмы. В Венсене ему разрешили гулять в саду. Однажды, когда тюремщик отпер дверь его комнаты, приглашая его выйти на прогулку, Латюд выскочил на лестницу, запер перед носом у тюремщика входную дверь и убежал в лес.

Пробравшись в Париж, он два дня не мог опомниться от восторга при мысли, что вновь свободен. Затем, поразмыслив над своим положением, он решил написать маркизе де Помпадур письмо с просьбой о прощении; при этом, полагая, что только знак полного доверия может загладить его вину, он указал в письме адрес дома, где он скрывался. На другой день улыбающийся полицейский офицер вновь отвёз его в Бастилию.

На сей раз, если бы не новое вмешательство доброго Берье, Латюду пришлось бы худо: он был осуждён комендантом Бастилии на тяжкое одиночество при самом скудном содержании. Но Берье распорядился кормить его из расчёта восьми ливров в день, снабдил его книгами, бумагой и перьями, позволил принести из дома необходимые вещи и дал ему в товарищи одного молодого человека по имени Далегр. Вина этого арестанта состояла в том, что он написал маркизе Помпадур письмо, в котором умолял её, ради блага Франции, умерить свой беспутный нрав.

Новое ходатайство Берье не принесло успеха. На товарищей напала страшная тоска. Далегр целыми днями валялся на соломе, а Латюд, сидя на полу и подперев голову обеими руками, остолбенело смотрел в угол тюрьмы. Тюремщик вечером нередко заставал их в той же позе, в какой видел поутру. «Нам оставалось только два выхода: смерть или бегство», — вспоминал Латюд.

Они выбрали второе.

Мысль о побеге созрела в голове у Латюда. «Я начал перебирать в уме, — пишет он, — всё, что я должен буду проделать и раздобыть для бегства из Бастилии: прежде всего — пролезть сквозь дымовую трубу, постепенно преодолевая все устроенные в ней барьеры и преграды; затем, чтобы спуститься с крыши в ров, — соорудить лестницу не менее 80 футов длиной и ещё одну, деревянную, чтобы выбраться из крепостного рва».

Обдумав детали своего плана, Латюд бросился к Далегру на шею и крепко его поцеловал.

— Мой друг, терпи и мужайся: мы спасены! — воскликнул он и быстро изложил товарищу свои соображения.

— Как, — пробурчал Далегр, — ты всё ещё носишься со своими бреднями? Верёвки, материалы… да где они? Откуда ты их возьмёшь?

— Верёвок у нас больше, чем нужно, — возбуждённо отвечал Латюд. — Вот тут, — он указал на свой чемодан, — их больше тысячи футов.

— Друг мой, приди в себя и успокой своё расстроенное воображение. Я ведь знаю, что лежит в твоём чемодане: там нет ни куска верёвки!

— Да что ты! А моё белье? А дюжина рубах? А чулки? А полотенца? Разве это нельзя превратить в верёвки?

По мере того, как Латюд развивал перед Далегром свой план, у того загорались глаза. В тот же день они принялись за дело. Им удалось изготовить две верёвочные лестницы — для работы в каминной трубе и для спуска с башни, деревянную лестницу, сделанную из отдельных частей, которые соединялись посредством шарниров и шипов, пилу из сплющенного подсвечника, ножик из огнива и множество других инструментов для побега. Чтобы спрятать их от глаз тюремщика, они вынули чуть ли не все плиты пола.

Удаление железных прутьев из дымовой трубы было наиболее мучительным трудом, потребовавшим шестимесячного напряжения сил. Работать в дымоходе можно было только в скрюченном положении, до такой степени утомлявшем тело, что никто из них не выдерживал этой пытки больше часа, причём каждый раз работавший в трубе спускался с окровавленными руками. Железные прутья в дымоходе были вдавлены в твёрдую известь, для размягчения которой друзьям приходилось ртом вдувать воду в проделанные отверстия. Вместе с тем, по мере того как они извлекали прутья из гнёзд, их надо было вставлять обратно, чтобы офицеры, ежемесячно проверявшие состояние дымоходов и стен, ничего не заметили.

Наконец, 25 февраля 1756 года, через два года после начала их трудов, друзья сделали последние приготовления к побегу, который решили совершить в эту же ночь. Они подождали, когда в крепости всё утихнет, и по узкой каминной трубе вылезли на крышу башни, таща с собой деревянную и верёвочную лестницы, кожаный чемодан с одеждой и мешок с железными прутьями, которыми они надеялись пробить брешь в стене, опоясывающей крепость.

Привязав верёвочную лестницу к одной из массивных пушек, стоявших на платформе, они спустились к подножию башни (Латюд насчитал до земли двести ступенек лестницы) и очутились по пояс в ледяной воде, так как Сена уже разлилась и затопила ров. На их счастье, стоял густой туман, скрывавший беглецов от глаз часовых, однако им пришлось несколько раз окунуться с головой в воду, при приближении караула с огромным фонарём.

Они благополучно добрались до того угла стены, где надеялись пробить брешь. С помощью железных прутьев им удалось вынуть два камня. Во время этой работы, часовой, стоявший наверху, окропил их горячей струёй, и друзья еле подавили в себе приступ безудержного хохота.

В пятом часу утра отверстие в стене было готово. Мусора, вытащенного ими из этой пробоины, хватило бы, чтобы нагрузить три добрые телеги. Латюд и Далегр пролезли в дыру и очутились во внешнем рве, также наполненном водой. Здесь их выручила деревянная лестница. Взобравшись на вал, беглецы перевели дух и осмотрелись: сомнений быть не могло — они спасены…

Друзья быстро переоделись и наняли экипаж до Версаля, где жил де Силуэт, секретарь герцога Орлеанского, некогда служивший вместе с отцом Латюда. Беглецы надеялся укрыться у него, но к несчастью, того не оказалось дома. Тогда они отправились в Сен-Жермен к портному Руи, знавшему Латюда. Здесь они пробыли несколько дней и решили перебраться в Голландию.

Далегр отправился в путь первым, переодевшись в крестьянское платье. Договорились, что в случае благополучного прибытия в Брюссель он пошлёт письмо на имя Руи. Через две недели письмо было получено. Тогда в путь двинулся Латюд, переодетый в платье слуги.

В Брюсселе, у хозяина гостиницы, где должен был остановиться Далегр, Латюд узнал, что его друга недавно арестовали и увезли во Францию. Немедля ни минуты, Латюд уехал в Амстердам. Отсюда он написал отцу, прося у него денег, и французская полиция, вскрывавшая иностранную корреспонденцию, узнала о его местонахождении. Французский посол в Голландии стал хлопотать перед властями о выдаче Латюда, представляя его опасным разбойником, и добился согласия голландского правительства на его арест. Латюда схватили среди бела дня в банке, где он получал присланные отцом деньги.

Таким образом друзья снова оказались в Бастилии, но на этот раз порознь.

Латюда заключили в самый тёмный и сырой подземный каземат и приставили к нему тех самых сторожей, бдительность которых он обманул. За побег Латюда и Далегра их присудили к трёхмесячному заключению в подземных казематах, поэтому нет нужды уточнять, как они относились к узнику. Латюд дошёл до ужасного состояния, которое внушило тюремному хирургу Сартену опасения за его жизнь.

Сохранился протокол, составленный Сартеном о состоянии здоровья узника; вот отрывки из этого документа: «В продолжении почти сорока месяцев, с кандалами на руках и ногах, он сидит в каземате… Постоянная мокрота под носом заключённого разъела его верхнюю губу до самого носа и обнажила зубы, которые ломались и вываливались от холода; борода и волосы на голове его вылезли, и он сделался совершенно плешив. Зрение его страдало ужасно… Заключённый, о котором идёт речь, чувствуя себя не в состоянии выносить подобные мучения, задумал лишить себя жизни, и с этой целью ничего не ел и не пил в продолжение ста тридцати четырёх часов. Ему силой открыли рот, насильно заставив проглотить пищу и помешав умереть. Тогда он придумал новый способ: отыскал кусок стекла, разрезал жилы, и истёк бы кровью, если б его не остановили… Несколько дней он пробыл без памяти… Такие страдания могут изнурить самый крепкий организм. Когда заключённый наклоняет голову вперёд…, ему кажется, что его будто кто-то ударяет палкой по лбу, в глазах темнеет и минуту или две он положительно ничего не видит».

Это красноречивое свидетельство нисколько не облегчило положение узника. До самой весны он оставался в каземате и был переведён оттуда в другое помещение только потому, что Сена вышла из берегов и грозила затопить каземат, где он находился; однако и новая комната была без камина.

Между тем Латюд в своём ужасном заключении обдумывал планы различных преобразований, которые в более благоприятные для него времена могли бы доставить ему известность и видное положение. Он разработал два проекта: как увеличить французскую армию на двадцать тысяч человек, не прибегая к новому рекрутскому набору, и как собрать достаточную сумму, чтобы назначить пенсии вдовам солдат, погибших в сражениях. Суть первого проекта сводилась к тому, чтобы вооружить ружьями сержантов и унтер-офицеров, чьим оружием по уставу того времени были пики и алебарды, совершенно бесполезные в сражении. Второй проект предусматривал сбор необходимой суммы за счёт увеличения на три денье платы за пересылку писем. Латюд записал оба проекта своей кровью на пластинках, сделанных их хлебного мякиша; его пальцы, которые он колол соломинкой, так воспалились, что едва не привели к гангрене.

Латюду удалось заинтересовать своими проектами тюремного духовника, который переписал их на бумагу и представил королю. Предложение Латюда относительно армии было немедленно использовано; что касается второго проекта, то он был выполнен наполовину: плата за пересылку писем была увеличена, но пенсии вдовам солдат назначены не были. Положение самого Латюда при этом ничуть не улучшилось; тогда-то он и предпринял те попытки самоубийства, о которых писал хирург.

Прошли годы. Маркиза Помпадур умерла, сумев, однако, передать свою ненависть к Латюду другим министрам и вельможам. Латюд испробовал все средства, чтобы развеять это предубеждение против себя: трогательные письма, унижения, мольбы — всё было перепробовано им и не привело ни к чему. Сохранилось несколько его писем; в одном из них он высчитывает часы своего заключения — оказывается, что тюрьма отняла у него сто тысяч часов жизни (она отнимет у него ещё двести тысяч); но даже теперь юмор и жизнелюбие не покидают его, и он начинает свои письма словами: «Бастилия, писано на дне кастрюли» — другого стола у него не было.

Однажды он смастерил из веточки бузины, случайно обнаруженной им в охапке свежей соломы, маленькую свирель, с которой с тех пор не расставался до конца жизни.

В 1765 году его перевели в Венсен. 23 ноября, во время прогулки, Латюд внезапно повалил на землю двух солдат и бросился бежать, опрокидывая встречавшихся по пути сторожей. У ворот замка его остановил часовой, прицелившийся в него из ружья.

— Старина, — ласковым голосом сказал Латюд, приближаясь к нему, — ты обязан остановить меня, а не убивать.

Прежде, чем солдат успел опомниться, Латюд выхватил у него ружье, повалил солдата на землю и очутился в парке. Два часа спустя он был уже в доме у своих друзей.

Однако Латюд, умевший так ловко убегать из тюрем, не умел хранить свою свободу. Он ещё раз поверил обещаниям министра Шуазеля и снова был арестован и водворён в Венсен. Оттуда его перевели сначала в Шарантон, а потом в Бисетр — отвратительные тюрьмы для уголовников и сумасшедших, по сравнению с которыми даже Бастилия имела свои преимущества. В Бисетре он вновь встретился с Далегром; несчастный товарищ по побегу не узнал его: он сошёл с ума. Через некоторое время Далегр расшибся, упав в яму и умер на руках у Латюда.

В Бисетре Латюд подкупил одного тюремщика, который позволил ему написать записку и взялся доставить её по адресу, но дорогой потерял конверт. К счастью, его подобрала одна женщина, торговка г-жа Легро. Прочитав записку Латюда, она почувствовала к нему необыкновенную жалость. Она показала письмо своему мужу, и супруги решили спасти человека, о котором ничего не знали и которого ни разу не видели. Г-жа Легро ходила ко всем влиятельным лицам, её отовсюду выгоняли, но она не падала духом. Несколько раз в неделю она пешком проделывала путь из Парижа в Версаль и обратно, убеждая вельмож в том, что Латюд не разбойник.

Наконец её старания увенчались успехом. Ей удалось склонить на свою сторону кардинала де Рогана. В 1784 году Латюд был освобождён. Таким образом он провёл в различных тюрьмах тридцать пять лет. Любопытно, что столь долгое заключение не подорвало ни умственных, ни физических сил Латюда. До самой смерти он пользовался отличным здоровьем, был весел и остроумен и усердно занимался гимнастикой, чтобы предохранить себя от подагры, которой очень боялся.

Латюд прожил на свободе ещё двадцать лет, приобретя известность, как автор интереснейших мемуаров. В июле 1789 года ему довелось присутствовать при взятии крепости, из которой он некогда совершил свой знаменитый побег.

В том обвинительном акте, который французский народ предъявил Бастилии, запискам Латюда принадлежит, по праву, далеко не последнее место.

СССР история отмерила всего 69 лет. Коммунистическое государство иезуитов в Парагвае продержалось почти вдвое дольше — от начала XVII до второй половины XVIII века, когда интерес к коммунистическому устройству общества охватил и Старый Свет.

В 1516 году испанский конкистадор Дон Хуан Диас де Солис открыл на севере Ла-Платы устье большой реки Параны и завоевал лежащие окрест плодородные территории, названные Парагваем. Впрочем, местные индейцы вскоре съели завоевателя. Но начало европейской колонизации было положено. В течение XVI века Парагвай понемногу заселялся испанцами. В 1536 году был построен Ассунсион — столица новой провинции.

Население Парагвая составляли индейцы гуарани, в большинстве своём каннибалы. Они не только поедали павших в битве врагов, но даже в гастрономических целях откармливали своих женщин. В возможности цивилизовать эти племена в ту эпоху вообще сильно сомневались. Один епископ утверждал пред испанским двором, что индейцы — «глупые создания, неспособные понять христианское учение и следовать его предписаниям».

Но вот отцы-иезуиты в начале XVII века энергично взялись за дело обращения южноамериканских туземцев в католичество. Для того чтобы войти в доверие к индейцам, они выступили их защитниками от паулистов — охотников за рабами из штата Сан Паулу, тогдашнего центра работорговли. Борьба между иезуитами и испанскими колонистами велась в течение XVII века с большим ожесточением.

Иезуиты сумели выхлопотать от короля право вооружить краснокожих христиан ружьями и создали из них свою собственную армию.

Армия иезуитов провела несколько победоносных войн. В 1653 году она освободила Ассунсион, в 1667 и 1671 годах — Буэнос-Айрес, блокированный англичанами. Когда наместник Парагвая Дон Хосе Антекверра вступил с ними в войну, он был разбит 12-тысячным войском туземцев, руководимым иезуитами и европейскими офицерами.

В конце концов иезуиты смогли отстоять свою власть над равнинами среднего течения рек Параны и Уругвая. В этой стране, занимавшей около 200 тыс. кв. километров, и возникло первое и единственное в мире иезуитское государство, с населением 150–200 тысяч человек, которые жили в крупных селениях, называемых редукциями. До сих пор эти области современных Бразилии, Аргентины и Парагвая называются Мисьонес — район миссии.

В 40-х годах XVII столетия иезуиты Симон Машета и Катальдино разработали и внедрили в парагвайских миссиях Ордена Иисуса проект теократического государства, основанного на коммунистических началах. Номинально оно находилось под властью испанской короны, но с 1645 года управлялось независимо от светской власти, на что имелась специальная привилегия, полученная от короля Филиппа III.

Государство иезуитов, конечно, являлось утопией. Но его отцы-основатели не были почитателями Платона, Томаса Мора или Кампанеллы. Образцами для них служила жизнь раннехристианских общин и монашеских орденов с их идеями уравнительного коммунизма.

Главным условием существования государства иезуитов, как и полагается всякой утопии, была полная внешняя изоляция. Этому способствовало и его географическая обособленность. Нужно было плыть около четырёх недель от устья Параны, чтобы достигнуть первого жилья. Иезуиты добились от испанского правительства закона, по которому ни один европеец не мог без их разрешения проникать на территорию редукций, а срок его пребывания там ограничивался тремя днями. Индейцы могли покидать редукцию лишь в сопровождении патеров. Несмотря на указ Филиппа V (1743), требовавший в обязательном порядке обучать туземцев испанскому языку, иезуиты отказывались делать это, объясняя своё упорство желанием спасти свою паству от развращения соседями-испанцами. Испанцы изображались патерами как орудия дьявола. В каждом из белых колонистов, по уверению отцов, сидел злой дух, стремившийся только к золотому тельцу, — аллегория, часто понимавшаяся наивными туземцами в буквальном смысле слова. К слову, сами иезуиты, возглавлявшие редукции, большей частью были немцы, итальянцы и шотландцы.

В 1691 году тиролец о. Антонио Сепп посетил это государство и дал его описание, которое в 1757 году было опубликовано по-французски, а несколько позднее (1768) по-немецки, как приложение к трёхтомной книге Пьера Шарлевуа по истории Парагвая.

Во главе иезуитского государства стоял Кордовский провинциал и четыре его советника. Число членов ордена, занятых в Парагвае, было не велико, не более 100–120 на все тридцать округов, или «доктрин», на которые подразделялось государство.

Обычная редукция вмещала от двух до семи тысяч индейцев. Встречались и малочисленные поселения с 500 жителей; в самой крупной миссии св. Ксавера насчитывалось 30 тысяч человек. Все редукции были хорошо укреплены. Деревень в иезуитском государстве не существовало. Отец Антонио Сепп, посетивший одну из крупнейших редукций — Япею, нашёл там великолепные здания из камня и дерева, фабрики, магазины, арсенал, тюрьму, прядильню, аптеку, больницу, гостиницу, кирпичные заводы, мельницы, красильни, литейные мастерские. В окрестностях было много садов и поля, засаженные рисом, табаком, пшеницей, бобами и горохом. Озёра и реки кишели рыбой, леса — оленями, козами, кабанами, дикими лошадьми и рогатым скотом. Перепёлки и рябчики водились в таком изобилии, что их убивали палками.

Во главе каждой редукции стояло два патера-иезуита. Старший из них, «исповедник», посвящал себя культу, младший считался его помощником и руководил хозяйственными делами. Оба старались вести таинственную жизнь земных полубогов, держась вдалеке от своей паствы. Священники обычно показывались индейцам только во время богослужения. В другое время они сносились с ними через посредство должностных лиц из местного населения — коррехидоров (кациков) и алькадов. На все общественные должности раз в год назначались выборы, в которых участвовало всё население редукции.

Вся жизнь туземцев в редукциях была строго регламентирована. Присутствие при богослужении было для всех обязательно. Деньги, денежный оборот и всякая торговля воспрещались. При расчётах переносили условные средства со счета на счёт без наличной уплаты. Всё имущество в стране было объявлено собственностью Бога — ничто не могло ни отчуждаться, ни приобретаться, ни обмениваться, ни завещаться. Каждый работал на себя в поле не более трёх дней — остальное время представляло собой сплошной субботник, посвящённый государству. Личный надел земли тоже принадлежал не работнику, а миссии.

Кроме сельского труда в государстве иезуитов было налажено развитое ремесленное производство. Вообще затерянное в диких дебрях государство иезуитов было единственным промышленным государством Южной Америки. В нём процветали различные виды ремесленных промыслов — ювелирное, часовое, швейное, ткачество, резьба по дереву и камню, гончарное дело, судостроительство. Под руководством иезуитов гуарани строили корабли крупнее тех, что строились на лондонских верфях. Население пользовалось услугами кузнецов, столяров, портных, ткачей бесплатно.

Излишки труда индейцев отбирались «в общий котёл», во владение государственной власти, которая одна вела иноземную экспортную торговлю. Главнейшими пунктами экспорта были портовые города Буэнос-Айрес и Санта-Фе. Эта торговля давала ежегодно отцам-иезуитам до 2 миллионов франков, — почтенная рента по тогдашнему времени.

Материальное же благополучие подданных иезуитов было весьма скромным. Жилища туземцев строились из тростника, облепленного глиной, без окон и дымовой трубы. Одежда была бедна и скудна. Даже те из них, кто работали в сапожных мастерских, не имели права носить обувь.

Семейные отношения также находились под контролем отцов-иезуитов. Для заключения браков было установлено два срока в год. Холостая жизнь для всех туземцев в обязательном порядке прекращалась между 14 и 16 годами. Тогда-то индейцы единственный раз в жизни держали в руках настоящие деньги. Обычай требовал вручения женихом невесте звонкой монеты. Перед венчанием туземцу выдавались монеты; он их вручал своей суженой, а после венца деньги вновь возвращались церковнослужителю-иезуиту. Долгое время взаимного согласия молодых не требовалось — венчали всех созревших скопом, разбив их на случайные пары. Ночью раздавался звон колокола, который должен был напоминать супругам об их супружеских обязанностях.

После определенного вечернего часа никто не мог ходить по улице, — за выполнением этого правило строго следили ночные патрули из «лиц, заслуживающих доверия».

Писанных законов в государстве иезуитов не было. В подавляющем большинстве случаев наказания ограничивались епитимьёй (молитва и пост), замечаниями или публичным порицанием. При более серьёзных преступлениях прибегали к наказанию палкой (не более 25 ударов) или тюремному заключению, срок которого не превышал 10 лет, хотя первоначально убийцам назначали и пожизненное. Смертной казни не существовало.

Образование сводилось к усвоению религии, к умению читать и писать на своём родном языке, на котором имелись катехизис и рассказы из жизни святых (письменность для гуарани создали иезуиты). Более способные приобщались к начаткам латинского языка. Европейских языков, литературы и истории, обычаев и законов туземцы не знали.

Положительные и отрицательные стороны такого массового воздействия и воспитания были налицо: нравы, несомненно, становились мягче, поведение скромнее, но лицемерие и ханжество естественно свивали себе здесь прочное гнездо. В редукциях не было ни бедности, ни богатства, ни нищеты, ни роскоши, ни связанных с ними бедствий и несправедливости. Зато на их место явились однообразие и казарменная монотонность жизни.

Один из мадридских ревизоров, присланных в Парагвай, уверял короля, что «поселения достойных отцов являются христианской республикой, где царствует самая возвышенная невинность и, быть может, за целый год не совершается ни одного смертного греха».

Исторические часы «христианнейшей республики» пробили полночь в 60–70-х годах XVIII века, когда Орден Иисуса подвергся папскому запрещению, а иезуиты были изгнаны из Испании и Португалии. Индейцы подняли мятеж, пытаясь защитить своих отцов, но после его подавления стали разбегаться. К концу века Просвещения редукции опустели.

В 1835 году на землях бывшего государства иезуитов проживало пять тысяч гуарани. Теперь там можно увидеть лишь развалины огромных храмов с великолепно выполненными барельефами.

Парагвайский опыт сыграл крупную роль в истории государственных учреждений Западной Европы, которая в ту эпоху уже тревожно искала новых социально-политических путей.

Так, всегда саркастический Вольтер был на редкость снисходителен к парагвайским иезуитам. В одном из своих сочинений («Essai sur les moeurs») он писал, имея ввиду борьбу патеров против рабства и социальной несправедливости: «Распространение христианства в Парагвае силами одних только иезуитов является в некоторых отношениях триумфом человечности».

Монтескье в «Духе Законов» (книга 4, глава 6) говорит: «На долю общества Иисуса выпала честь впервые провозгласить в этой стране идею религии в соединении с идеей гуманности… оно привлекло рассеянные в лесах племена, дало им обеспеченные средства для существования и облекло их в одежду. Всегда прекрасно будет управлять людьми для того, чтобы сделать их счастливыми».

В том же духе высказывались аббат Рейналь, Бюффон, Лессинг, Виланд и другие писатели-романтики, исходившие из теории естественной добродетели и необходимости приближения к природе. К этому хвалебному хору не присоединился только один Дени Дидро. Знаменитый энциклопедист считал систему иезуитов «ошибочной и деморализующей». Теоретики социализма и коммунизма XIX — ХХ веков, в общем, разделяют его мнение.

«Революция — небывалое событие в истории, и при всех усилиях мысли нельзя определить — чем она кончится», — писал английский историк Гиббон.

Зато определить, с чего она начинается, довольно просто — с искусства.

Рассмотрим в качестве примера историю театра и революции во Франции.

Со второй половины XVII века Париж превращается в культурную столицу Европы — и в первую очередь благодаря знаменитому Комеди Франсез, театру Французской Комедии.

Классический французский театр появился в начале XVII столетия. Кардинал Ришелье одарил Францию первой трагедией, а кардинал Мазарини — первой оперой: «каждый согласно своему характеру», по замечанию А. Дюма-отца. Расцвет театра пришёлся на эпоху Людовика XIV. Пьесы Корнеля, Мольера, Расина становились событием в Париже. Король и сам участвовал в балетных постановках в роли Солнца, проливающего благодатные лучи на своих подданных.

Но богов низвергают их дети. Подобно тому, как Кронос был свергнут Зевсом с Олимпа, французская монархия была отправлена на эшафот своим любимым детищем — театром.

Первый звонок прозвучал в 1759 году, когда знаменитый актёр Лекэн, один из видных театральных реформаторов, удалил со сцены скамьи, где по обычаю сидело дворянство. Таким образом, аристократия была удалена им с театральной сцены за 30 лет до того, как революция убрала её со сцены политической.

В 1782 году Людовику XVI предложили поставить «Фигаро» в придворном театре. Король, прочитав пьесу, воскликнул:

— Сначала нужно будет разрушить Бастилию — иначе было бы опасной непоследовательностью допустить представление этой пьесы. Этот человек (Бомарше. — С. Ц.) издевается над всем, что должно уважать в государстве!

Но спустя два года опасная непоследовательность всё-таки была допущена — придворные от души хохотали и хлопали обаятельному проходимцу, показывавшему со сцены их полную ничтожность и ненужность. Вслед за ними хохотать и хлопать начала вся Франция.

Через пять лет пала Бастилия.

Спустя ещё четыре месяца, 4 ноября 1789 года, во Французской Комедии состоялась премьера трагедии «Карл IX», посвящённой событиям Варфоломеевской ночи. Заглавную роль исполнял великий актёр Тальма. Созданный им потрясающий образ полубезумного тирана, в припадке исступления расстреливающего с балкона Лувра беззащитных гугенотов, поверг зал в немой ужас. Мирабо из ложи первым сдвинул ладони, и театр буквально взорвался от аплодисментов. Из уст в уста передавали слова Дантона: «Если „Фигаро“ убил знать, „Карл IX“ убьёт монархию!»

Эти слова оказались пророческими.

21 января 1793 года на подмостках эшафота, установленного на площади Революции, возле Елисейских полей, для всего света была разыграна всемирно-историческая трагедия под названием «Казнь гражданина Капета». В этот день «Театр Нации» (бывший «Комеди Франсез») пустовал — был продан всего один билет.

Военная карьера Артура Уэлсли, герцога Веллингтона — это история нарастающего отвращения к войне.

Он не хотел быть солдатом. Ричард Олдингтон пишет о нём: «Веллингтон был выдающимся полководцем, который ненавидел войну и не мог согласиться с презрением к человеческой жизни, что было свойственно Наполеону. Он был ревностный сторонник мира… и никогда не использовал ситуацию для собственного возвеличивания».

В детстве, будучи болезненным и робким мальчиком, он мог подолгу предаваться мечтаниям, но картины военной славы никогда не волновали его воображение. В Итоне Артур не выучился ничему, заполняя все свободное время игрой на скрипке. Когда отец спросил его, чем он хочет заниматься, он только пожал плечами… Семье оставалось одно: купить ему место в армии в надежде, что со временем он займёт там определенное положение.

Его отдали в военную академию в Анже (Франция), по окончании которой молодой человек служил в Ирландии и во Фландрии. Служил с одной мыслью: побыстрее покинуть армию, для чего хлопотал о доходном месте в гражданской администрации, впрочем, безуспешно.

Однако, когда империи действительно потребовалась его шпага, Артур без колебания предоставил себя в распоряжение военного министерства. Его полководческий талант раскрылся не только на полях сражений. Веллингтон был из тех военачальников, которые понимали значение высоких технологий и технических новшеств. Одним из первых британских генералов он использовал картечные гранаты Шрэпнела и ракеты Конгрива, хотя и был разочарован неточностью последних. Специально нанятый дешифровщик помогал ему читать перехваченные французские сообщения. Подобно Наполеону, он уделял самое пристальное внимание вопросам обеспечения армии.

Его целью всегда была победа, но не любой ценой. Веллингтон отказывался от сражения, если считал, что победа потребует слишком многих жертв. Однажды, в Испании, он дал французам отступить, сказав: «Я мог бы побить этих парней в любой момент, но это стоило бы мне 10 тысяч жизней». Ни в одном из своих сражений он не потерял больше людей, чем противник.

Он не разыгрывал из себя великого полководца, а просто делал своё дело, искренне имея в виду не только интересы британской короны, но и установление прочного мира на континенте. Его называли, «завоеватель без амбиций». Сам он в конце жизни писал: «Я служил своему народу и короне… Никто никогда не подозревал меня в планах стать королём Испании или Португалии, как Жозеф — брат Наполеона или его маршалы».

При Ватерлоо Веллингтон провёл весь день в седле своего коне по кличке Копенгаген, в самом центре сражения, отдавая приказы и подбадривая солдат своим присутствием.

К вечеру поле в три квадратные мили устлали тела свыше 40 тысяч убитых и раненых. Когда вечером Веллингтону зачитали список погибших, его глаза наполнились слезами: «Я уповаю на то, что Господь сделает эту мою битву последней. Это плохо — всегда воевать».

После Ватерлоо он не оставил военную стезю, но навсегда вложил шпагу в ножны.

В последние годы жизни, когда ему перевалило за 80, он был уже не у дел, или наоборот — занялся настоящим делом: сконструировал удобные сапоги, которые в ходу по сей день под названием веллингтоны, а также придумал особого покроя плащи, головные уборы и даже какой-то необычный напёрсток, которым он гордился больше, чем своими военными победами.

На склоне лет Веллингтон признавался, что исторические писатели, обращавшиеся к нему за помощью в деле написания книги о битве при Ватерлоо, раздражали его. Передают, что одному из них он резко посоветовал бросить это дело: «Вы должны понимать, что никогда не сможете написать достойный труд». Другого историка Веллингтон обескуражил, заявив, что историю битвы можно пытаться описать не с большим успехом, чем историю танца.

Вероятно, это был осознанный выбор: победитель Наполеона не хотел, чтобы была написана история сражения, воспоминания о котором приводили его в ужас до самых последних дней жизни. Кровь не должна иметь панегиристов.

Конечно, у историков было другое мнение… В конце концов история одной из самых смертоносных битв была запротоколирована со всевозможной тщательностью.

Младший брат Людовика XVI Людовик Станислав-Ксавье, граф Прованский (своё второе имя он получил в честь своего прадеда, польского короля Станислава Лещинского), был эпикуреец и безбожник, предпочитавший Библии античных классиков и в интимных разговорах глумившийся над христианством. Кроме того, его жена постоянно ссорилась с Марией-Антуанеттой из-за вопросов генеалогии. По совокупности этих обстоятельств считалось, что граф Прованский стоит в оппозиции королю.

Их не смогла помирить даже революция. После падения Бастилии граф Прованский, благоразумно эмигрировал, приняв титул графа де Лилль, а казнь короля и смерть в якобинской тюрьме малолетнего дофина позволили ему принять королевский титул под именем Людовика XVIII.

Однако победная поступь революционных войск заставляла его переезжать из страны в страну все дальше на восток, пока 50-летний король без королевства не очутился, наконец, в российской Митаве. Там ему отвели заброшенный дворец, построенный некогда Бироном. Очевидцы свидетельствуют о весьма провинциальной обстановке королевских покоев и порядком изношенных фраках придворных.

Время и события сделали из Людовика XVIII истинно трагическую фигуру несчастного изгнанника. Усилившиеся припадки давней мучительной подагры надолго приковывали его к постели, кочевая жизнь и унижения лишили бодрости духа и развили болезненное пристрастие к подчёркиванию своего королевского достоинства. Но, по правде сказать, во всей фигуре тучного, обрюзгшего старика только фамильный нос Бурбонов ещё напоминал о его королевском происхождении.

В 1800 году Людовик обратился к Наполеону (тогда ещё первому консулу) с письмом, в котором призывал: «Возвратите Франции её короля, и будущие поколения будут благословлять ваше имя». Он решительно и твёрдо отказался от пенсии в 2 млн. франков, которую ему предложил Наполеон за отказ от притязаний на престол.

В 1806 году венценосный изгнанник напутствовал русских офицеров:

— Господа! Побейте хорошенько французов, но после того имейте к ним снисхождение, ведь они мои дети.

После первого отречения Наполеона от престола в 1814 году, Людовик был разбужен гонцом, который принёс долгожданное известие: «Сир, отныне Вы король!» — «Разве я и раньше не был королём?» — с достоинством возразил Людовик XVIII и отправился спать.

В конце концов русские выполнили его пожелание. В 1814 году Александр I восстановил во Франции монархию и Людовик XVIII смог занять никогда ему не принадлежавший трон.

Торжественный въезд Людовика XVIII в Париж состоялся 3 мая 1814 года. Людовик XVIII стал последним королём Франции, царствующим с этим именем. Он вступил на престол ровно через 1000 лет после франкского императора Людовика I Благочестивого (814), с которого вели нумерацию его французские тёзки.

После битвы при Ватерлоо (1815) Людовик XVIII вернулся в Париж под охраной герцога Веллингтона и объявил всеобщую амнистию, из которой, однако, были исключены «все изменники и виновники вторичного воцарения Наполеона». Затем последовали смертные казни (был расстрелян маршал Ней), изгнания бонапартистов, «цареубийц» и вообще республиканцев из Франции, конфискации имуществ и тому подобные меры.

Впрочем, его царствование было отмечено не только «белым террором», но также ростом экономики и взлётом культуры. Достижениями своего правления король не в последнюю очередь был обязан удачному выбору министров, среди которых особенно выделялся герцог Ришельё — талантливый администратор, обладавший большим управленческим опытом, приобретённым за годы эмиграции в должности генерал-губернатора Новороссии. С его именем связаны почти все либеральные реформы первых лет Реставрации.

На закате царствования Людовик XVIII страдал от тяжёлой подагры и практически был прикован к креслу, за что насмешники окрестили его «королём-кресло». Последний год жизни он был даже не в состоянии самостоятельно держать голову, словно новорождённый ребёнок, а его обезображенное язвами тело заживо разлагалось, источая запах тления.

Уроки 25-летнего изгнания Людовик XVIII запомнил очень хорошо и потому на все предложения о «судьбоносных решениях» обыкновенно отвечал, что слишком долго странствовал и имеет теперь единственное желание: спокойно умереть на престоле.

Судьба милостиво послала ему этот последний подарок. 16 сентября 1824 после долгих мучений Людовик скончался от гангрены обеих ног, не оставив прямых наследников. Истории он оставил афоризм: «Точность — вежливость королей».

Имя Светлана кажется исконно русским, но на самом деле это не так. Только в Болгарии существует его мужской аналог — Светлан. «Светлану» ввёл в обиход русского общества Василий Андреевич Жуковский, опубликовавший в 1813 году одноименную поэтическую балладу, имевшую бешеный успех. Правда, и Жуковский не был «изобретателем» этого имени — поэт нашёл его готовым в романсе Александра Востокова «Светлана и Мстислав» 1806 года. В то время оно было исключительно литературным — в духе псевдорусских имён, которые так любило XVIII столетие: Милослава, Прията, Добрада…

Но Милославы с Добрадами забылись, а Светлана прижилась. Для тогдашнего слуха имя звучало как не затёртая, сладкозвучная метафора. Во второй половине XIX века — в основном под влиянием популярной баллады Жуковского, которую непременно читали на святках, — появляются настоящие маленькие Светланы. Правда, крестили их Фотиниями (от греческого «фос» — свет), или Лукерьями: от латинского «лукидус» — светлый.

Подлинный взлёт популярности имя Светлана пережило в советское время, особенно после того, как в 1926 году им назвал свою дочь отец всех народов Иосиф Сталин. В 1943 году оно попало и в святцы. Затем начался подлинный бум: в 1950-е годы имя выбивается в первую десятку, а в 1960-е входит в первую пятёрку самых употребительных женских имён. Кукла Светлана, которой поёт колыбельную героиня «Гусарской баллады», лишь укрепляла уверенность в том, что это имя — старинное и благородное.

Продержавшись на необычайной высоте в течение четырёх десятилетий, имя затем начало сдавать позиции. Росло ощущение его банальности, истрёпанности и даже вульгарности, чему немало способствовали прозвище Светка-конфетка и бесчисленные кафе «Светлана». Многие Светланы даже стали отдавать предпочтение другим формам этого имени: Лана, Вета…

Так, имя, пришедшее в жизнь из поэзии, оказалось «непоэтичным».

В последние годы наречение новорождённых девочек Светланами практически сошло на нет. Вероятно, должно пройти время, прежде чем оно вновь вернётся к нам — светлым и очищенным от неприятных ассоциаций.

22 августа 1911 года, примерно в час пополудни, в двери Лувра, как это обычно бывало в последние дни, вошёл художник Луи Беру, работавший над картиной «„Мона Лиза“ в Лувре» (в то время шедевр Леонардо располагался на стене между двумя другими полотнами).

Нужный Беру зал Карре был закрыт на ремонт, благодаря чему художник мог работать без спешки и в полном спокойствии. Но на сей раз его ждал неприятный сюрприз: стена, на которой висела знаменитая картина, ударила ему по глазам ошеломительной, зияющей пустотой.

Самое интересное, что музейные работники не забили тревогу даже тогда, когда Беру поинтересовался у охраны судьбой картины. Чтобы отвязаться от докучливого посетителя, ему неохотно ответили, что «Мону Лизу» забрали фотографы, работавшие над альбомом, посвящённым художественным сокровищам Франции. Только после обращения настойчивого художника к более высокопоставленному сотруднику музея, выяснилось, что фотографы здесь ни при чём. Картина просто исчезла — таинственно и бесследно.

Лувр немедленно закрыли под предлогом аварии водопровода. Целых пять суток полиция обыскивала каждый закуток музея и допрашивала сотни людей. Но ей удалось обнаружить лишь раму украденной картины, заброшенную под лестницу.

Первым за пропажу «Джоконды» поплатился директор Лувра, безмятежно отдыхавший в горах. Его немедленно отозвали из отпуска и сняли с должности.

Второй человек, отчасти пострадавший при расследовании этого дерзкого преступления, был поэт Гийом Аполлинер, которого угораздило держать в секретарях некоего Жери-Пьере. Этот «любитель древностей» оказался музейным воришкой, давно повадившимся таскать из Лувра «всякую мелочь». Аполлинера допросили, но выяснили, что он не имел никакого отношения к делишкам своего секретаря.

Третьим подозреваемым оказался Пабло Пикассо, о котором ходили слухи, что он приторговывает украденными из Лувра статуэтками. К счастью, у художника нашлось несокрушимое алиби.

Впрочем, полиция явно искала не там, где надо. Следствие быстро зашло в тупик, в котором и пребывало целых два года и четыре месяца. Между тем газеты выражали опасения, что ввиду очевидной невозможности для преступника извлечь выгоду из кражи, он может уничтожить хрупкий шедевр.

Но вот в конце 1913 года флорентийской антиквар Альфред Джери получил по почте письмо с предложением походатайствовать перед государством о покупке «Джоконды» за каких-нибудь 500 тысяч лир. Автор этого необычного послания, подписавшийся Леонардо Винченцо, выдвигал единственное условие, а именно, чтобы шедевр остался в Италии. Джери поначалу счёл письмо мистификацией, но потом любопытство взяло верх. В ответной записке он назначил встречу в гостинице Albergo Tripoli-Italian, куда и направился в урочный час, на всякий случай прихватив с собой директора галереи Уффици Джованни Поджи.

Главный герой этой невероятной истории прибыл в гостиницу несколько раньше, записав себя в книгу постояльцев так: Леонардо, художник из Парижа.

Дальнейшее напоминало фантасмагорический сон. В гостиничном номере новоявленного Леонардо на глазах у двух изумленных искусствоведов из чемодана с двойным дном была извлечена небольшая доска из тополя размером 77 на 53 сантиметра с узнаваемой женской фигурой. Сеть мельчайших трещинок, покрывавшая красочный слой, не оставляла никаких сомнений: перед ними была настоящая «Мона Лиза». Джери немедленно вызвал полицию…

На суде выяснилось, что похитителя шедевра на самом деле звали Винченцо Перуджиа. Это был 32-летний уроженец города Комо (на севере Италии). К живописи «художник Леонардо» имел отношение довольно отдалённое, хотя к краскам и кистям самое непосредственное — был маляром. Любопытно, что в своё время он попал в участок за попытку ограбления проститутки и с него сняли отпечатки пальцев. Его же отпечаток был обнаружен 22 августа 1911 года на раме украденной картины. Если бы в те годы во Франции существовала система оперативной идентификации, то поиски похитителя «Моны Лизы» заняли бы всего несколько дней. Но Сюртэ всё ещё работала по старинке.

В августе 1911 года Перуджиа вместе с бригадой маляров участвовал в покраске нескольких залов Лувра. Злоумышленник тщательно обдумал свои действия. В воскресенье, 20 августа, Перуджиа, закончив работу, не ушёл домой, а спрятался в музее на ночь. Понедельник в музее был нерабочим днём. Ближе к восьми часам утра, Перуджиа вышел из своего укрытия, надел белый халат, такой же, какие носили музейные работники, спокойно снял картину со стены, вынул доску из рамы и обернул её заранее припасённой тряпкой. Спустившись на первый этаж, он обнаружил, что дверь, ведущая в так называемый «дворик Сфинкса», закрыта. В отчаянии он присел на ступеньки. В этот момент к нему подошёл слесарь, который как раз и должен был починить испорченный замок.

— Извините, — сказал слесарь. — Сейчас всё будет в порядке.

Через минуту дверь была открыта, а ещё через минуту преступник вышел на улицу и затерялся в толпе. Как мы знаем, в Лувре хватились пропажи только спустя сутки.

Больше двух лет, то есть почти все время, пока длились розыски картины, «Мона Лиза» не покидала Парижа. Сначала Перуджиа держал её в своей квартире, в шкафу, затем под плитой на кухне, довольствуясь тем, что тщеславно выставлял её открытку на каминной полке. Наконец, он понял, что жить наедине с таким шедевром невозможно и решил продать его. Перед судом он оправдывался тем, что им двигало не столько желание обогащения, сколько намерение свершить возмездие за хищный грабёж Наполеоном произведений искусства в Италии, вернув шедевр Леонардо на родину. Необразованный грабитель не знал, что «Мона Лиза» вовсе не была украдена у итальянцев. После смерти Леонардо да Винчи в 1519 году картина прошла через несколько рук, пока французскому королю Франциску I не удалось купить её за 4000 экю — сумму, эквивалентную девяти миллионам фунтов стерлингов конца ХХ века. Людовик XIV поместил её в Версале. Во времена Французской революции она стала частью публичной коллекции Лувра, хотя при Наполеоне на некоторое время перекочевала в императорские покои в Тюильри.

Похоже, присяжные приняли во внимание патриотический мотив, владевший преступником. Перуджиа был осуждён всего на 12 месяцев тюрьмы. Но уже спустя месяц после вынесения приговора о нем напрочь забыли — в Европе началась Первая мировая война. Выйдя на свободу, он вернулся во Францию и открыл магазин красок в Haute-Savoie.

Ну, а «Мону Лизу» после долгих гастролей по Италии вернули в Лувр, где её в тот же день посетили десятки тысяч людей.

Как известно, нет худа без добра. Именно с этих пор «Мона Лиза», ранее известная только образованным любителям живописи, а теперь, благодаря газетам и издателям художественной продукции, воспроизведённая в миллионах фотографий, открыток и репродукций по всему миру, завоевала невиданную популярность, которая вознесла её едва ли не на первое место по узнаваемости среди картин выдающихся мастеров живописи всех времён и народов.

Библейская история пророка Ионы сегодня читается, как сказка. Напомню вкратце её сюжет.

Пророк Иона — самый древний из еврейских пророков, чьё писание вошло в состав Ветхого Завета. Это реальное историческое лицо. Иона жил, вероятно, на рубеже VIII–IX веков до н. э. Упоминания о нём находим в Четвёртой Книге Царств (14 глава). Родился он недалеко от Назарета — будущей родины Иисуса Христа.

Итак, Господь посылает Иону проповедовать в нечестивую Ниневию. Но Иона не пожелал исполнить волю Божию и попытался увильнуть от возложенного на него свыше поручения. Он садится на корабль, отправляющийся в самый дальний конец тогдашней ойкумены — финикийскую колонию Фарсис (в современной Испании). Господь, желая вразумить Иону, посылает бурю. Гибель грозит кораблю и всем, кто находится на его борту, и тогда Иона просит корабельщиков бросить его за борт. Буря тотчас прекращается. Но Иону проглатывает кит (в еврейском тексте — «большая рыба»).

Иона пробыл во чреве кита три дня и три ночи, молясь Богу и каясь в своём непослушании. Наконец, Господь простил Иону и повелел киту извергнуть пророка на сушу. После этого события Иона всегда беспрекословно исполнял волю Господню. Ну, ещё бы!

В этой истории мы в который раз знакомимся с правилами игры ветхозаветного божества, у которого всегда на руках все козыри, а человеку остаётся лишь слушаться Его волю или вымаливать прощение за её нарушение.

Но потрясает и запоминается не это, а кит, чудовищная рыбина, проглотившая и изблевавшая Иону. Аллегорический смысл его появления (Вавилон поглощает непокорный Израиль) уже давно никого не интересует. А вот тёмный ужас перед тем, «что тебя сожрёт гигантское существо, страх, что тебя проглотят с бульканьем, с чавканьем, с хлюпаньем, что ты канешь вниз в потоке солёной воды и со стайкой анчоусов на закуску; боязнь оказаться ошеломлённым, ослеплённым, задушенным, утопленным…» (Джулиан Барнс. «История мира в 10 1/2 главах») — действует на нас с первобытной силой.

Успокаивает лишь то, что мы не дети и не легковерные иудеи I тысячелетия до н. э. Мы твёрдо знаем, что киты не глотают людей.

Так думали и моряки китобойного судна «Звезда Востока», которые на закате 25 августа 1891 года, вблизи Фолклендских островов, выловили мёртвого кашалота, всплывшего на поверхность в нескольких сотнях ярдов от корабля. Они охотились за ним весь день, и потеряли во время погони двоих товарищей — раненый гарпуном кашалот разнёс в щепки один из двух спущенных на воду вельботов, на котором находилось восемь матросов.

Затащив мёртвую тушу на корабль, моряки принялись за её разделку. Они провели за этим занятием остаток дня и часть ночи. Наутро с помощью талей на палубу вытащили желудок кита. Внутри что-то слабо, судорожно подёргивалось. Думая найти крупную рыбу, возможно акулу, моряки раскроили трофей и увидели одного из двух пропавших товарищей по имени Джеймс Бартли — бесчувственного, с побелевшей кожей на лице и руках, но ещё живого. С момента его исчезновения прошло 16 часов.

Вот что рассказал тридцатипятилетний Иона со «Звезды Востока»:

«Я помню всё очень хорошо с того мига, как выпал из лодки и почувствовал, что ударился ногами во что-то мягкое. Я посмотрел вверх и увидел опускающийся на меня крупноребристый купол, светло-розовый с белым, а в следующий момент почувствовал, что меня тянет вниз, ногами вперёд, и понял, что меня глотает кит. Меня затягивало всё глубже и глубже; со всех сторон меня окружали и сжимали живые стены, но они не причиняли мне боли и легко подавались при малейшем моём движении, как будто сделанные из каучука. Вдруг я обнаружил, что нахожусь в мешке намного больше моего тела, но совершенно тёмном. Я пошарил вокруг и наткнулся на нескольких рыб — среди них, кажется, были и живые, потому что они трепыхались у меня в руках и ускользали обратно под ноги. Скоро у меня страшно заболела голова; дышать становилось всё трудней и трудней. В то же время я сильно страдал от жары, которая прямо-таки палила меня и быстро росла. Мои глаза превратились в горящие угли, и я ни секунды не сомневался, что обречён погибнуть в брюхе кита. Я едва терпел эти муки, и в то же время меня угнетала мёртвая тишина моей жуткой тюрьмы. Я пытался встать, пошевелить руками и ногами, крикнуть. Я не мог даже шелохнуться, но голова моя была удивительно ясной; и с полным сознанием своей ужасной судьбы я наконец лишился чувств».

Две недели Бартли пролежал без чувств в горячке, потом начал поправляться. Здоровье полностью вернулось к нему. Однако желудочная кислота кашалота вытравила из его кожи все пигменты. До самой смерти он оставался альбиносом.

Миллионы людей во всём мире верят в эту историю.

И немного другая история.

Когда мы говорим о душе, то обычно имеем в виду нечто нематериальное, отличное от тела. К такому взгляду на душу нас приучила христианская культура. Однако само понятие о душе зародилось у славян задолго до христианства.

Для наших далёких предков душа была тесно связана именно с материальным началом — паром, дымом, ветром, что нашло отражение в словах «дуть», «душно». Порой она представала в образе птицы. Так, неприкаянные души, или «навьи», по существовавшим поверьям, оставляли в натопленной бане птичьи следы. Религиозная мысль древних славян дошла и до идеи рая, носившего название «ирий», — страны тепла и света, но это был вполне земной рай, помещавшийся где-то на востоке или на юге, откуда прилетели перелётные птицы. Владимир Мономах, один из образованнейших представителей христианской культуры в древней Руси, говоря о перелётных птицах, прибывших из-за моря, пишет: «сему подивуемся, како птицы небесныя из ирья идут…»

Эти представления о загробном мире порождали соответствующий погребальный обряд — кремацию. Зачем славяне сжигали своих покойников, нам рассказал арабский путешественник Ибн Фадлан, который в начале Х века наблюдал где-то на Волге, как русские купцы хоронили своего товарища. В конце церемонии сожжения тела один русский купец сказал ему: «Вы, арабы, — глупы! Воистину вы берете самого любимого для вас человека и бросаете его в землю, и съедают его прах и гнус, и черви… А мы сжигаем его во мгновение ока, так что он входит в рай немедленно и тотчас». Отсюда, кстати, идёт обычай прыгать через костёр, что когда-то символизировало перелёт души в ирий.

Подобное представление о душе сохранялось ещё многие столетия после крещения Руси. Когда в 1533 году умирал московский государь Василий III (отец Ивана Грозного), окружающие увидели, как с последним вздохом «дух его отошед, аки дымец малый». То есть они успели заметить некое облачко, отлетевшее от уст умирающего Василия.

Им не померещилось — просто москвичи XVI века все ещё были уверены, что так оно и должно быть.

Конец 60-х годов XVI века. Барон Берндт-Вольдемар Фон-Фиссин, храбрый рыцарь Ордена меченосцев, обречённого исчезнуть в ходе Ливонской войны, попадает в плен к воеводам Ивана Грозного и переходит на русскую службу, где его нарекают Петром Владимировичем: «В царство великого государя царя и великого князя Ивана Васильевича, всея России самодержца, как он, великий государь, воевал Лифлянскую землю, взял в плен Мечиносящего братства брата Петра барона Володимерова сына Фонвисина с сыном его Денисом и иных того же честного братства шляхтов; и даны им в Московском государстве поместья многие в разных городах, и служили они великим государем в немецкой вере».

В 1618 году сын Берндта-Вольдемара, «немецкий ротмистр» и лютеранин Денис Берндтович, показывает себя мужественным защитником Москвы от войск польского королевича Владислава. Заслуги его отмечаются в особой грамоте государя Михаила Фёдоровича: «Денис Фон-Висин, помня Бога и Пречистую Богородицу, и православную христианскую веру и наше крестное целование, с нами, великим государем, в осаде сидел, и за православную христианскую веру и за святые Божии церкви, и за нас, великого государя… на Москве против королевича Владислава и польских и литовских, и немецких людей и черкас стоял крепко и мужественно, на боях и на приступах бился не щадя головы своей и ни на какие прелести не склонился, и верность нам и всему московскому государству показал и будучи в осаде, во всем оскудение и нужду терпел».

За эту стойкость и верность Денис Фон-Висин получает в вотчину 1850 четвертей земли да прибавку к окладу — 15 рублей.

В 1653 году Юрий Денисович, внук Берндта-Вольдемара и сын честного лютеранина Дениса Берндтовича, переходит в православие, приняв при этом имя Афанасия. Его возводят в стольники, дают 167 рублей денег на покупку дома или вотчины, кубок серебряный весом в три фунта, поместье в Ярославском уезде 44 двора, с отдачею из вотчины брата и дяди 66 дворов (всего 100 дворов в Ярославском уезде).

В первой половине XVIII века дальний потомок Берндта-Вольдемара, Иван Андреевич, дослужившийся до статского советника и бывший членом Ревизион-Коллегии в Москве, первый начинает писаться Фон-Визиным (а не Висиным, как предки: в одном из документов есть даже вариант — Фисин.).

Сын его, Денис Иванович становится автором первых русских оригинальных комедий «Бригадир» и «Недоросль», подписывая свои произведения «Фон-Визин».

В 1830-х годах Пушкин сетует, что фамилию Фон-Визин следует писать по-русски — Фонвизин: «Что он за нехристь? Он русский, из прерусских русский».

Окончательно написание «Фонвизин» утверждается после 1917 года.

Оказывается, есть, и очень сильно развитое. Я ограничусь двумя примерами — самыми яркими из тех, что мне доводилось читать.

Победоносные походы в степь, предпринятые в первой четверти XII века князем Владимиром Мономахом, заставили днепровских и донских половцев откочевать далеко от родных мест.

По сообщению грузинской летописи, хан Атерак (сын хана Шарукана, «Повесть временных лет» знает его под именем Отрок), чья дочь, красавица Гурандухт, стала женой грузинского царя Давида IV Строителя, получил от своего тестя приглашение переселиться в Грузию и в 1118 году увёл туда свою орду. Давид предоставил половцам в Грузии плодородные земли для поселения. Орда Атерака сделалась ядром армии Давида, а отборный пятитысячный отряд половецких всадников составил гвардию грузинского царя. Лишь после смерти Владимира Мономаха в 1125 году Атерак осмелился вернуться в родные степи.

«Песня города берёт», — утверждается в известной советской песне. Это ещё более справедливо по отношению к боевому кличу. К сожалению, мы не знаем, с каким именно кличем шли в бой наши далёкие предки. Но уже византийские авторы VI века засвидетельствовали, что славяне с криком (Псевдо-Кесарий пишет о славянском обычае перекликаться «волчьим воем») всем скопом устремлялись на врага.

Боевым кличем в древности действительно выигрывали сражения. Показательна в этом отношении знаменитая битва между римлянами и кельтами, происшедшая в 390 году до н. э. Противники впервые столкнулись на поле боя, и римляне буквально оцепенели, увидев перед собой рослых воинов с развевающимися волосами, танцующих под необычные звуки музыкальных инструментов, напоминающие звериный рёв. А когда кельты единогласно издали страшный крик, повторенный вдалеке эхом долин, римлян охватил панический ужас и они, даже не попытавшись вступить в бой, обратились в бегство.

Боевой клич у всех древних народов имел сложное предназначение, совмещая военно-психологическую и магическую функции. Во-первых, при помощи его воины входили в состояние экзальтации и устрашающим образом воздействовали на психику противника (часто подсобными средствами служили также музыка, песни и танцы). А во-вторых, в состав боевого клича непременно входили различные заклинания, имеющие целью обезвредить вражеских богов или духов и тем самым лишить неприятеля силы. В «Слове о полку Игореве» русские воины криком «перегорождают поля» и «полки побеждают, звонячи в прадедню славу», — то есть даже в христианскую эпоху русичи боевым кличем все ещё призывали на помощь своих предков-покровителей.

Постепенно главным военным кличем в русской армии стал крик «ура!». По всей видимости, происходит он от древнерусского глагола «уразить», то есть «бить, разить». Идя в бой, русское войско кричало: «уразь!» (бей!). Со временем этот клич превратился в «ура». Его использовали не только воины, но и охотники. Словарь Даля свидетельствует, что в Архангелогородской губернии, среди поморов, существовало выражение «бить тюленя уроем», то есть с криком ура, кидаясь на него всею артелью враз.

Впрочем, есть приверженцы и тюркского происхождения слова (у современных монголов — урай, хурай, т. е. «бей!»), но этой версии противоречит тот факт, что русское «ура» имеет собственную этимологию и созвучно также литовскому «вирай!», а литовский — ближайший к русскому язык (следовательно, можно предполагать и более древнюю индоевропейскую основу).

Кто не помнит знаменитых пушкинских строк: «Ура, мы ломим, гнутся шведы!»? Между тем поэт допустил здесь историческую ошибку. На самом деле при Петре I русская армия шла в атаку в полном безмолвии, так как воинский устав 1706 года запрещал солдатам кричать во время боя. Пункт первый этого документа гласил: «Чтобы все, а наипаче офицеры, смотрели того, чтоб отнюдь крику не было во время бою, а ежели в которой роте, или полку, учинится крик, то без всякого милосердия тех рот офицеры будут повешены. А офицерам такая даётся власть, ежели который солдат или драгун закричит, тотчас заколоть до смерти».

Правда, «ура», как крик приветствия, допускался на русском флоте. По воспоминаниям адмирала Синявина, в 1716 году, на рейде Копенгагена, русский флот так встречал Петра I: «…на наших, датских и голландских военных кораблях и на всех купецских опущены были вымпелы, и палено со всех кораблей изо всех пушек и с кричанием ура и барабанным боем…».

Но вот в сухопутной армии использование криков «ура» как приветственных, наряду с французским «виватом», зафиксировано только 19 августа 1757 года после победы над пруссаками при Гросс-Егерсдорфе. Как пишет «Журнал военных действий» русской армии, «Его Высокопревосходительство генерал-фельдмаршал Салтыков всю во фрунте стоящую армию объездил, похваляя храбрость оной, при чём следующее от всей армии троекратное учинено восклицание: „Виват Её Императорскому Величеству, нашей природной Государыне и премилосердной матушке Елисавет Петровне на множество лет: Ура, Ура, Ура“».

О том же сообщает А. Т. Болотов в своих «Записках»: «Прибежавши наконец на то место, где стояла их вторая линия, велено было нам остановиться и выровняться с прочими полками, строящимися тут, в одну линию, и не успела вся армия из-за леса выбраться и построиться в одну линию, как закричали „Ура!“ и шляпы вверх бросили».

В 1770 году в сражении с турками при Кагуле русские войска всё ещё шли в бой с криком: «Виват, Екатерина!».

Первое же использование криков «ура» как боевого клича засвидетельствовано «Журналом генерал-фельдмаршала князя Александра Александровича Прозоровского» 23 июля 1774 года в сражении с турками под Алуштой: «И по выходе из последнего рва приказал я гренадёрам оставить ружейную пальбу… Вместо ж стрельбы из ружей велел им приударить в штыки. Они сие исполнили с поспешностию, закричав все вдруг „ура“».

С тех пор победное «ура» уже не смолкало в русской армии:

У Георгия Адамовича в конце его «Table talk» есть любопытная запись:

«Однажды зашёл разговор о екатерининских фаворитах. Платон Зубов, — вспомнил я, — уже в конце александровского царствования признавался, что, когда он ночью шёл к старухе Екатерине, у него заранее „ногти тряслись от отвращения“.

Где я это прочёл? Не помню. Но такую „чёрточку“, такой яркий „штрих“ я, наверно, не выдумал: нет, где-то прочёл. Сначала я думал, что об этом говорила Жеребцова, сестра Зубова, Герцену; но в „Былом и думах“, где о встречах с Ольгой Александровной рассказано, этих слов нет. Второе предположение — Покровский, развенчанный марксистский историк, который после всяческих товарообменов и таблице цифрами нередко пишет: „не к чему приводить такие пустяки, как…“ — и сам того не замечая „пустяками“ увлекается. Но и у Покровского, давшего любопытнейший портрет Зубова, тоже слов этих нет.

Кто, какой зубовский „конфидент“ их приводит?..

Но до сих пор я её не нашёл. Не поможет ли кто-нибудь из читателей, — хотя, в сущности, цитата эта уже никому теперь не нужна».

По всей видимости, Адамович прочитал вот это:

В начале сентября 1906 года русские газеты кратко сообщили об одном странном и трагическом происшествии.

Через некоторое время «Русское слово» ещё раз напомнило об этой истории:

Подробнее дело изложено в воспоминаниях Александра Васильевича Герасимова (1861–1944) — начальника Петербургского Охранного отделения (1905–1909).[19]

Излагаю в вольном пересказе.

Татьяна Леонтьева, 20-летняя дочь якутского вице-губернатора, воспитанная в институте для благородных девиц, богатая и красивая девушка имела доступ к царскому двору, где ей предстояло назначение во фрейлины царицы. Но сердцем и умом она принадлежала к другому, тёмному миру — миру русского революционного подполья. Каким-то образом юная аристократка связалась с партией эсеров. («Она участвовала в терроре… с радостным сознанием большой и светлой жертвы» — это уже из воспоминаний Бориса Савинкова). У неё созрел план совершить покушение на Николая II — проникнуть в роли продавщицы цветов на один из придворных балов, преподнести царю букет и в это время застрелить его из револьвера, спрятанного в цветах. Этот выстрел должен был служить ответом на Кровавое воскресенье 9 января 1905 года. Вероятно, ей удалось бы осуществить свой замысел, если бы, как раз под впечатлением от Кровавого воскресенья, не были прекращены всякие балы при дворе.

Вскоре её арестовали по другому делу — о покушении на министра юстиции, тоже неудавшемся. После нескольких месяцев одиночного заключения в Петропавловской крепости она душевно заболела. Семье удалось добиться освобождения её из тюрьмы для помещения в одну из швейцарских лечебниц.

Там Леонтьева тотчас возобновила революционные знакомства и обратилась в Боевую организацию партии социалистов-революционеров с просьбой дать ей вновь возможность принять участие в терроре. Руководитель Боевой организации Борис Савинков советовал ей сначала несколько отдохнуть и полечиться. Этот совет она восприняла крайне болезненно, считая его отклонением её просьбы о работе в терроре. В жажде «террористического героического акта» она примкнула к другой революционной группе — социалистов-максималистов. С их нелёгкой руки и разыгрался последний акт её трагедии.

Леонтьева поселилась в Интерлакене в отеле Юнгфрау, где проживал в качестве курортного гостя 73-летний Шарль Мюллер, богатый рантье из Парижа. Она одевалась очень элегантно, свободно прогуливалась по салонам отеля и ежедневно ела за табльдотом, в одном зале с Мюллером. Наблюдая в течении нескольких дней Мюллера вблизи, 1-го сентября 1906 года она попросила накрыть для себя отдельный столик поблизости от старика. Во время обеда Леонтьева встала из-за своего стола, подошла вплотную к Мюллеру и сделала несколько выстрелов из браунинга в этого одинокого и ничего не предполагавшего старца. После первого выстрела он упал, остальные пули добрая девушка выпустила уже в хрипевшего, корчившегося на полу человека. Через несколько минут он был мёртв.

Оказалось, что Татьяна Леонтьева ложно приняла Шарля Мюллера за бывшего русского министра внутренних дел Петра Николаевича Дурново. Старик Мюллер имел несчастье не только походить лицом на Дурново, но и носить то же имя, которым обычно пользовался Дурново в своих заграничных поездках.

П. Н. Дурново умер естественной смертью (1915). Пятеро из восьми его преемников были убиты, — либо находясь в должности, либо после отставки, в ходе красного террора.

В марте 1907 года Татьяна Леонтьева предстала перед Тунским судом. Несмотря на то, что судьи и общественное мнение Швейцарии были настроены против неё, приговор суда был более чем гуманным: четыре года одиночного заключения.

Предоставим слово снова русской прессе.

Книги, как и люди, имеют свою судьбу.

Великий итальянский поэт и гуманист Франческо Петрарка (1304–1375) однажды купил по случаю «Codex Cumanicus» — словарь половецкого языка, составленный в конце XIII века и отредактированный около 1303 года каким-то средневековым монахом-эрудитом из ордена францисканцев в Кафе (название «Codex Cumanicus» ввёл венгерский учёный Г. Куун; полное название кодекса — по одной из первых фраз — «In hoc libro co/n/ti/ne/ntur P/e/rsicum et Coma/n/icum p/er/ alfabetum»: «Эта книга содержит персидский и команский языки по алфавиту»). Словарь предназначался западноевропейским купцам и миссионерам. Ставя этот раритет на полку своей библиотеки, Петрарка, конечно, и не подозревал, что тем самым спасает литературную честь своего гениального собрата по перу, автора «Слова о полку Игореве».

Рукопись «Слова о полку Игореве» попала в руки учёных только в 1792 году — это была случайная находка одного из любителей древности, обер-прокурора Синода графа А. Мусина-Пушкина. К счастью, с неё догадались снять типографскую копию, ибо уже через каких-нибудь двадцать лет драгоценная рукопись сгорела в Москве, во время пожара 1812 года.

Но злоключения поэмы на этом не закончились. Вскоре после утраты оригинала рукописи появились сомнения в её подлинности. Поэму называли кустом роз среди ржаного поля. Слишком уж высокий культурный уровень демонстрировал её безвестный автор. И многие видные учёные склонялись к тому, что «Слово» является литературной фальсификацией, подделкой XVIII века.

К настоящему времени подлинность жемчужины древнерусской поэзии неоднократно пытались доказать при помощи самых разнообразных методик и аргументов. Но именно «Codex Cumanicus» является неопровержимым доказательством подлинности «Слова о полку Игореве». Давно известно, что в тексте «Слова» имеются многочисленные тюркизмы — заимствования из половецкого языка, встречающиеся и в «Codex Cumanicus». А поскольку половецкий этнос полностью исчез уже к концу средневековья, то очевидно, что намеренная фальсификация невозможна. Ведь в конце XVIII века в России уже никто не знал живую половецкую речь и, следовательно, не мог вставить половецкие слова в текст «Слова о полку Игореве».

Заглянуть в «Codex Cumanicus» неизвестный мистификатор (если бы таковой существовал) тоже не смог бы. Экземпляр из библиотеки Петрарки — единственный сохранившийся. В 1362 году Петрарка завещал все своё библиографическое собрание венецианской библиотеке собора Сан-Марко, где оно благополучно пролежало под спудом несколько веков. Только в 1828 году «Codex Cumanicus» впервые опубликовал немецкий востоковед, полиглот и путешественник Юлиус Генрих Клапрот. Российские востоковеды и тюркологи ознакомились с «Codex Cumanicus» ещё позже — во второй половине XIX века.

Вот так известный итальянский поэт и неизвестные францисканские монахи сослужили неоценимую службу русской культуре.

За нашей древней летописью прочно закрепилось название «Повесть временных лет» — по первым словам, с которых она начинается: «Се повести временных лет, откуда есть пошла Русская земля, и кто в Киеве первее нача княжити».

Между тем название это для современного человека уже не совсем понятно. Какой смысл имеет выражение «временные лета»?

Самое распространённое толкование гласит, что «временных» в данном контексте значит «минувших», «прошедших». Действительно, уже составитель так называемого Тверского сборника, живший в конце XV — начале XVI века, перевёл летописное название следующим образом: «Повести древних лет». Следуя этой традиции, академик Лихачёв в своём классическом переводе летописи на современный язык тоже начинает так: «Вот повести минувших лет…».

Однако у слова «временной» есть и другое значение: «не всегда, не вечно существующий; земной, преходящий». Смысловой упор тут делает на противопоставлении течения «временных» (то есть земных) лет — неподвижной вечности, в которой пребывает сакральный, небесный мир.

И вот это значение древний летописец, несомненно, имел в виду. Дело в том, что «Повесть временных лет» предназначалась, собственно, не князьям, не образованным современникам летописца и даже не потомкам. Подразумевалось, что главным её читателем был сам Господь Бог. Летопись отмечала дела и события, по которым будут судить Русскую землю на Страшном суде. Это был своеобразный отчёт о прегрешениях и праведных поступках нескольких поколений русских людей. Не случайно, волынский князь Мстислав, против которого жители Берестья подняли мятеж (1289), пригрозил им, что «вписал есмь в летописец коромолу их».

Таким образом, наши далёкие предки не воспринимали «Повесть временных лет» просто как историческое сочинение, или рассказ о прошлом. «Временные лета» для них были чётко ограниченным отрезком времени, протяжённостью в 7000 лет: они начинались с сотворения мира, имели «сюжетную кульминацию» в виде крещения Русской земли и заканчивались Страшным судом, который, согласно пасхальным таблицам, должен был наступить в 1492 году от Рождества Христова. Описывая прошлое, летописец имел в виду будущее, а название летописи призывало помнить не о минувшем, но — о вечном.

Великолепный рассказ Борхеса «История воина и пленницы» начинается с изложения истории некоего Дроктульфта — новообращённого варвара, который может считаться «первым итальянцем»:

Признаться, я неравнодушен к таким символическим историям. Поэтому я полез в «Историю лангобардов» Павла Диакона и обнаружил там следующее (Книга III):

Итак, сопоставляя сообщение Павла Диакона с текстом Борхеса, мы видим, что:

1. Вопреки высказанным Борхесом сомнениям события довольно точно датированы.

2. Дроктульфт явился не из «непроглядных чащ кабана и зубра», а из Северной Италии, которой лангобарды владели уже несколько десятилетий.

3. Он был не лангобардом, а свевом или алеманном, попавшим в плен к лангобардам.

4. Он не молился на «своего вождя и своё племя», а напротив, другие признавали в нём своего вождя.

5. Перед тем, как прийти в Равенну, он видел многие другие античные города и, следовательно, не был неотёсанным деревенщиной.

6. О существовании Вселенной он, видимо, всё же подозревал.

7. В Равенну его привела не любовь к этому городу, а поражение от лангобардов и жажда мести.

8. Равенну вместе с лангобардами он не осаждал.

9. Текстов эпитафии Дроктульфу Павел Диакон не приводит.

10. «Первым итальянцем» Дроктульфт может считаться не больше, чем любой другой варвар на римской службе.

Вот так творятся красивые мифы постмодернизма.

«Роланд, правитель Бретонской области вместе со многими другими погиб в этом сражении». Эта сухая строчка из средневековой хроники Экхарда о стычке арьергарда Карла Великого с племенами басков в Ронсевальском ущелье (778) — всё, что история знает о Роланде.

В течение следующих трех веков ни один летописец не упоминает о нем. Но избравшая его легенда бдит над ним среди ночи и молчания, и в утро битвы при Гастингсе (1066) песнь о Роланде, затянутая одним трувером и подхваченное хором всего нормандского войска Вильгельма Завоевателя, открывает рыцарству героя, который отныне должен стать его воплощением[24].

С этого времени перед Роландом бледнеют тени короля Артура и Карла Великого. Он истребляет больше чудовищ, чем Геракл, больше сарацинов, чем Сид, он в одиночку ведёт сражения с целыми армиями, которые длятся пять дней и пять ночей. Его лошадь Вельантиф разговаривает, как библейская ослица, звуки его рога срывают с петель ворота городов, а удары меча Дюрандаля раскалывают скалы. Само время останавливается, чтобы дать ему дорогу, и Крестовые походы смиренно входят в число его подвигов: Роланд берёт Константинополь до Бодуена Фландрского, а Иерусалим раньше Годфруа Буйонского.

Следы Роланда обнаруживаются теперь по всей Европе и не только в ней. Италия полна его реликвиями, и Павия выдаёт за его копьё гигантское весло, подвешенное к своду её собора. На одной из скал Рейна высится построенный им замок Rolandseсk (Роландов угол). Венгрия помнит, как он пересекал её степи, Англия видит его тень возле одного болота, его могучий образ выступает, как скала, из туманов исландских преданий. Турки показывают его меч, повешенный на воротах замка в Бруссе. Наконец, поэзия канонизирует Роланда, и Данте вправляет его душу в светящийся крест на самых горных вершинах Рая.

Безвестный воин, к чьему имени хронист не прибавил даже эпитета, унаследовал геройство и подвиги целой эпохи. Пути мифотворчества поистине неисповедимы.

Мысль о суетности земной славы не нова, но, может быть, Джованни Боккаччо прочувствовал её, как никто другой.

Человек в поте лица своего строит памятник всей своей жизни, но время отламывает от него один камешек, делая его бессмертным, а всё остальное превращает в прах.

Боккаччо был знаменитый учёный, погруженный в высшие научные исследования своего времени. Он сложил несколько больших аллегорических и мистических поэм, составлял классические энциклопедии и исторические трактаты, исполненные эрудиции. Его жизнь прошла в поисках и исследованиях античных манускриптов. В 50 лет он отказался от светской учёности, надел священническую одежду и замкнулся в толкованиях «Божественной комедии» своего великого соотечественника. В течение десяти лет он проповедовал слово Данте в церкви, со рвением богослова, комментирующего Священное Писание. А вся его слава заключена в книге непристойных рассказов, написанных для забавы одной принцессы, — в книге, от которой он энергично отрекался в последние дни своей жизни!

«Пощадите, — писал он одному из своих друзей, — не читайте этой книги женщинам. Слушая мои новеллы, они примут меня за скверного сводника, старого кровосмесителя, грязного человека, и не найдётся никого, кто бы стал за меня свидетельствовать и сказал бы: он написал это, когда был молодым человеком и был к этому принуждён той, кто имел власть над его душой».

Тщетные угрызения, бесполезные протесты! Воображение будет всегда представлять себе Боккаччо сидящим в кругу молодых женщин, которых он заставляет то краснеть, то улыбаться. Потомство посмеялось над раскаянием старика: оно осудило его на бессмертие «Декамерона».

Бернар де Блюэ д`Арбер по праву может претендовать на звание самого удивительного писателя в истории мировой литературы.

Он родился в 1566 году в крестьянской семье и начал свой жизненный путь пастухом. С раннего детства Блюэ д`Арбер не имел недостатка в апокалипсических видениях и прослыл среди деревенских священников пророком. Однако отрочество все расставило по местам, и повзрослевший пророк превратился в чудака и недоумка, каковым всегда и являлся. Местные дворянчики держали его при себе в качестве официально признанного шута.

Когда в начале XVII века Блюэ д`Арбер прибыл в Париж, он уже пользовался большой известностью, каковая сопутствует обычно не только учёным и острословам, но также дуракам и безумцам. Забавный малый был нарасхват у горожан и придворных и, вопреки своей славе полудурка, извлекал из своего положения немалую для себя выгоду. Он присвоил себе титул графа Пермиссьона (по-русски, графа Позволяйского или графа Дозволенности) — и никто не подумал оспорить эту узурпацию благородного происхождения. Он завёл знакомство на самых верхах парижского общества — и перед ним радушно открылись двери дворцов и фешенебельных особняков. Сам добрый король Генрих IV пожаловал ему золотую цепь и назначил 100 франков жалованья, что ныне именуют пенсией. Герцогини и куртизанки наперебой выражали желание переспать со знаменитым кретином.

А теперь скажем несколько слов о Блюэ д`Арбере-писателе. Свою первую книгу он издал в 34 года и с тех пор не расставался с литературой, написав едва ли не две сотни книжек и брошюр, иногда весьма фривольного содержания. Что больше всего поражает в его сочинениях, так это восхитительное простодушие автора, который в предисловии к полному собранию своих творений предупредил читателя, что «не умеет ни читать, ни писать и никогда сему не учился», но что движет им «вдохновение, Богом и ангелами ниспосланное». Когда с ним случалась такая штука, благородные господа ради смеха записывали за ним его рассказы — смесь автобиографических воспоминаний с видениями, своего рода дневник параноика.

От книг Блюэ д`Арбера веет смертельной скукой и неизлечимой глупостью, говорит Шарль Нодье («Читайте старые книги»). А между тем каждая из них ценится у библиофилов в два-три раза дороже Энциклопедии Дидро и Даламбера.

В 1845 году редакция французского «Словаря разговора и чтения» попросила известного драматурга и географа Жака Араго написать статью о шовинизме.

Араго прекрасно знал, что этот термин происходит от имени Николя Шовена — героя пьесы 1821 года «Солдат-землепашец» (приписываемой Скрибу), водевиля 1831 года «Трёхцветная кокарда» братьев Коньяр и гравюр Шарле. Но, в отличие от многих, он полагал, что прообразом его является реальное историческое лицо.

Араго предпринял некие архивные разыскания, в результате которых написал краткую биографию героя-эпонима: «Никола Шовен, тот самый, кому французский язык обязан появлением слова, стоящего в названии этой статьи, родился в Рошфоре. В восемнадцать лет он стал солдатом и с тех пор участвовал во всех кампаниях (Наполеона). Семнадцать раз он был ранен, причем ранен только в грудь и никогда — в спину; ампутированные три пальца, сломанная рука, страшный шрам на лбу, сабля, вручённая в награду за мужество, красная орденская ленточка, двести франков пенсии — вот что нажил за свою долгую жизнь этот старый вояка…».

Загвоздка в том, что Араго не указал источника своих сведений о Николя Шовене. К тому же на момент написания он был почти слепым, так что, скорее всего, вёл разыскания не сам, а поручил это кому-то из своих друзей или учеников. Возможно, он опирался на какую-то устную традицию.

Несмотря на это, бравый наполеоновский гроньяр (ветеран) начал уже не литературную, а вполне историческую жизнь. Пьер Ларусс, сам сочинивший для своего «Словаря» статью «Шовинизм», сообщил некоторые дополнительные сведения о нём:

«Этот старый вояка неизменно выказывал такое простодушие и такую неумеренность в изъявлении своих чувств, что боевые товарищи в конце концов начали посмеиваться над ним. Постепенно Шовен прославился не только среди военных, но и среди гражданского населения, и слово „шовинизм“ стали употреблять всякий раз, когда речь заходила о поклонении Наполеону и вообще о всяких неумеренных изъявлениях чувств, прежде всего в области политической».

После ряда похожих публикаций писатель Жюль Кларети опубликовал в 1913 году в газете «Тан» статью, где внёс в образ Шовена несколько новых штрихов:

«Выйдя в отставку, Шовен вернулся в Рошфор и поступил привратником в префектуру. Во время короткого пребывания Наполеона в Рошфоре перед отплытием на Святую Елену Шовен ни на минуту не отошёл от дверей комнаты, где почивал его повелитель. Отъезд императора и возвращение Бурбонов с их белым флагом привели старого солдата в состояние крайнего возбуждения. Он унёс старое трёхцветное знамя к себе домой, постелил его на кровать вместо простыни и проворчал: „Тут и помру“; слово своё он сдержал».

Кларети опирался при написании этой статьи на работу доктора Голара, опубликованную в 1912 году в «Бюллетене Рошфорского географического общества». Впрочем, Голар сомневался в достоверности эпизода со знаменем. В эпоху Реставрации и при Июльской монархии подобные истории были в ходу. У Беранже есть песня с похожим сюжетом. А повар Талейрана, Карем, отказавшийся переехать в Англию, пошутил: «Я умру, как солдат старой гвардии, завернувшись в свои знамёна!»

Все остальные сведения о Николя Шовене так или иначе восходят к этим известиям[25].

Историкам до сих пор не удалось обнаружить ни одного архивного документа, подтверждающего существование легендарного наполеоновского солдата. Это не мешает ему быть одним из самых известных людей во французской истории.

В сентябре 1851 года Флобер вернулся из длительного заграничного путешествия по Средиземноморью и сразу засел за роман, которому суждено было стать зачином современной литературы.

«Я начал вчера вечером мой роман, — сообщал он своей возлюбленной Луизе Коле. — Предвижу теперь трудности стиля, они пугают меня. Не такое простое дело — быть простым».

Простота читалась уже в заглавии: «Мадам Бовари».

Ни одно другое произведение Гюстава Флобера не доставило ему столько мучений, сколько роман «Мадам Бовари». Его переписка с 1851 по 1856 год изобилует свидетельствами об этом титаническом труде. Вот он пишет одному из своих корреспондентов: «Бовари продвигается туго, за целую неделю — две страницы! Есть за что набить себе морду, если можно так выразиться. Да, недёшево даётся стиль!». В другом письме писатель говорит, что почти месяц бьётся над четырьмя фразами. Отдельные отрывки он переделывал по шесть-семь раз.

Чего же он добивался, чего с таким трудом искал?

Флобер сам рассказал нам об этом: «Что кажется мне прекрасным, что я хотел бы сделать, — это книгу ни о чём, которая держалась бы сама собой, внутренней силой своего стиля, как земля, ничем не поддерживаемая, держится в воздухе, — книгу, которая почти не имела бы сюжета. Самые прекрасные те произведения, в которых меньше всего материального». Фраза без капли жира (то есть без малейшего пафоса, без «шикарных» метафор) — вот его идеал.

Для того чтобы достичь стилистического совершенства, Флобер обрёк себя на жизнь отшельника. Малейший шум его отвлекал, поэтому писатель работал по ночам, обуреваемый приступами отчаяния и восторга: «Не знаю, как руки у меня порой не отваливаются от усталости и как не раскалывается голова. Я веду суровую жизнь, в которой нет радости; у меня нет ничего, чем можно было бы поддерживать себя, кроме какой-то постоянной злобы, которая временами плачет от бессилия, однако не проходит. Я люблю свою работу неистовой и странной любовью, как аскет власяницу, которая терзает его живот… Временами, когда я чувствую себя опустошённым, когда выражение не складывается, когда, исписав столько страниц, обнаруживаю, что нет ни одной готовой фразы, я падаю на диван и лежу там, отупев от безнадёжной тоски. Я ненавижу себя и корю за безумную гордыню, из-за которой задыхаюсь в погоне за химерой. Четверть часа спустя все меняется, сердце бьётся от счастья».

Спустя шесть лет великий роман был написан и опубликован.

Что же ожидало писателя — слава, признание? Ничуть не бывало: вслед за появлением романа в печати Флобер был привлечён к суду за оскорбление общественной морали. Все литераторы были на его стороне, и, тем не менее, делу был дан ход.

Обвинительная речь прокурора изобиловала восклицаниями: «Любовники доходят до пределов сладострастия! Портрет госпожи Бовари дышит сладострастием, позы, которые она принимает, будят желание, а красота её — красота вызывающая!» Почтенный чиновник искренне считал, что имеет дело с порнографией.

Адвокатам Флобера пришлось проявить чудеса изворотливости, чтобы спасти писателя от тюрьмы. Приговор стал образцом компромисса закона с общественным мнением. Суд вынес книге порицание, однако освободил автора от уголовного преследования.

Ныне «Мадам Бовари» безмятежно изучают на уроках литературы в школе.

Император Александр II остался в истории с почётным титулом Освободитель. Это и естественно, так как 19 февраля 1861 года он подписал величайший в истории нашей страны указ — об освобождении двадцати трех миллионов крепостных душ. Но почему именно Александр II решился на этот шаг?

Право на благодарную память потомков за освобождение крестьян разделяет вместе с царём-освободителем великая русская литература. Александр II был воспитан не так, как другие русские государи, его предшественники. У тех тоже были учителя, и порой превосходные, но ни у кого из них не было в воспитателях такого педагога, как поэт Василий Андреевич Жуковский.

Уже при рождении Александра 17 апреля 1818 года Жуковский словно предвидел уготованную ему судьбу. В стихотворном послании к матери царственного младенца поэт высказал пожелание, чтобы её сын не забыл «святейшего из званий: человек». Тогда он ещё не знал, что именно ему суждено будет пробудить в Александре уважение к этому званию.

Александру было 8 лет, когда его отец, Николай I, предложил Жуковскому должность наставника наследника престола. Жуковский согласился, но с одним условием, что во главу угла будет поставлена не военная подготовка, а гуманитарный курс, изучение отечественной истории. «Государыня, простите мне мои восклицания, — писал он императрице, — но страсть к военному ремеслу стеснит его душу; он привыкнет видеть в народе только полк, а в Отечестве — казарму».

На должности наставника педагогический талант Жуковского раскрылся во всей силе. Он проявил чрезвычайную изобретательность в выборе методик преподавания. Что касается содержания обучения, то вот чему учил поэт будущего монарха: «Владычествуй не силой, а порядком, — истинное могущество государя не в числе его воинов, а в благоденствии народа. Люби народ свой: без любви царя к народу нет любви народа к царю».

Навсегда запомнилось Александру путешествие по России, предпринятое им в 1837 году для ознакомления со страной, которой ему предстояло управлять. Жуковский сопровождал наследника в этой поездке. За семь месяцев они посетили 30 губерний. В Сибири поэт устроил Александру встречу с ссыльными декабристами. В Вятке им рассказывал о богатстве местного края ссыльный Герцен. Под влиянием этих встреч Александр по возвращении в столицу просил отца смягчить участь декабристов, а позже, заняв трон, даровал им амнистию.

Помимо прочего, Жуковский сумел ещё привить Александру горячую любовь к русской литературе. Александр был первый государь, который зачитывался русскими книгами (причём он не любил печатного текста, и книги для него специально переписывались в канцелярии). Особенное впечатление на него произвели тургеневские «Записки охотника». Впоследствии Александр говорил, что эта книга окончательно и бесповоротно убедила его в необходимости отмены крепостного права.

Так что, когда говорят, что литература, дескать, — это праздное баловство, эстетическое развлечение, не имеющее касательства к жизни, то сильно грешат против истины. Александр Македонский, начитавшись Гомера, отправился порабощать другие народы. Александр II, прочитав Тургенева, освободил свой собственный.

История русской литературы уникальна и трагична. По сути её можно назвать историей изничтожения русских писателей. Двухвековое убийство литературы — весьма незаурядное явление. Конечно, гонения на писателей существовали везде и всегда. Мы знаем изгнание Данте, нищету Камоэнса, плаху Андрея Шенье, убийство Гарсиа Лорки и многое другое. Но до такого изничтожения писателей, не мытьём, так катаньем, как в России, всё-таки не доходили нигде. В этом наше национальное своеобразие настолько своеобразно, что требует какого-то осмысления.

Впервые непростую тему отношений русской власти и русской литературы во всей её остроте поставил В. Ходасевич — в статьях «О Есенине» (Возрождение, 17 марта 1932) и «Кровавая пища» (апрель 1932).

В XVIII веке символом униженного положения русского писателя надолго сделалась фигура несчастного Василия Тредиаковского — первого русского «пиита», которому приходилось многое претерпеть от своих вельможных заказчиков. «Тредьяковскому, — пишет Пушкин, — не раз случалось быть битым. В деле Волынского сказано, что сей однажды, в какой-то праздник, потребовал оду у придворного пииты, Василия Тредьяковского, но ода была не готова, и пылкий статс-секретарь наказал тростью оплошного стихотворца». Сам Тредиаковский излагает эту историю с ещё более унизительными подробностями.

«За Тредьяковским пошло и пошло, — пишет Ходасевич. — Побои, солдатчина, тюрьма, ссылка, изгнание, каторга, пуля беззаботного дуэлянта… эшафот и петля — вот краткий перечень лавров, венчающих „чело“ русского писателя… И вот: вслед за Тредьяковским — Радищев; „вослед Радищеву“ — Капнист, Николай Тургенев, Рылеев, Бестужев, Кюхельбекер, Одоевский, Полежаев, Баратынский, Пушкин, Лермонтов, Чаадаев (особый, ни с чем не сравнимый вид издевательства), Огарёв, Герцен, Добролюбов, Чернышевский, Достоевский, Короленко… В недавние дни: прекрасный поэт Леонид Семёнов[26], разорванный мужиками, расстрелянный мальчик-поэт Палей[27]… и расстрелянный Гумилёв».

«В русской литературе трудно найти счастливых; несчастливых — вот кого слишком довольно. Недаром Фет, образчик „счастливого“ русского писателя, кончил всё-таки тем, что схватил нож, чтобы зарезаться, и в эту минуту умер от разрыва сердца. Такая смерть в семьдесят два года не говорит о счастливой жизни».

«Только из числа моих знакомых, — свидетельствует Ходасевич, — из тех, кого знал я лично, чьи руки жал, — одиннадцать человек кончили самоубийством».

Добавьте к этому десятки первоклассных литературных имён, вынужденных уехать из страны.

Однако появление этого писательского мартиролога, разумеется, не могло состояться без самого непосредственного участия общества. Ведь писатель на Руси — с одной стороны, вознесён в общественном мнении на невиданную высоту, а с другой — презираем как «щелкопёр и бумагомарака».

Лесков в одном из своих рассказов вспоминает об Инженерном корпусе, где он учился и где ещё живо было предание о Рылееве. Посему в корпусе было правило: за сочинение чего бы то ни было, даже к прославлению начальства и власти клонящегося — порка: пятнадцать розог, буде сочинено в прозе, и двадцать пять — за стихи.

Ходасевич приводит слова одного молодого дантеса, который, стоя в Берлине перед витриной русского книжного магазина, сказал своей даме:

— И сколько этих писателей развелось!.. У, сволочь!

Так в чём же дело? В русском народе? В русской власти?

Ходасевич отвечает на эти вопросы так: «И, однако же, это не к стыду нашему, а может быть, даже к гордости. Это потому, что ни одна литература (говорю в общем) не была так пророчественна, как русская. Если не каждый русский писатель — пророк в полном смысле слова (как Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Достоевский), то нечто от пророка есть в каждом, живёт по праву наследства и преемственности в каждом, ибо пророчествен самый дух русской литературы. И вот поэтому — древний, неколебимый закон, неизбежная борьба пророка с его народом, в русской истории так часто и так явственно проявляется».

Впоследствии Ходасевич добавил:

«Несколько лет тому назад, высказывая впервые эти мысли, я думал, что основная причина здесь именно в неизбежном столкновении пророка с народом, писателя с обществом, с близкими. Этой причины не отрицаю и теперь, но думаю, что она не единственная, даже не главная. Может быть, столкновение есть лишь неизбежный повод, возникающий из гораздо более глубокой причины. Кажется, что народ должен побивать, чтобы затем „причислять к лику“ и приобщаться к откровению побитого. Кажется, в страдании пророков народ мистически изживает собственное своё страдание. Избиение пророка становится жертвенным актом, закланием. Оно полагает самую неразрывную, кровавую связь между пророком и народом, будь то народ русский или всякий другой. В жертву всегда приносится самое чистое, лучшее, драгоценное. Изничтожение поэтов, по сокровенной природе своей, таинственно, ритуально. В русской литературе оно прекратится тогда, когда в ней иссякнет родник пророчества. Этого да не будет…».

Словно во исполнение этих слов, власть и общество ещё несколько десятилетий старательно прореживали писательские ряды. Только теперь «работали» уже не с единицами — с десятками и сотнями (в одном только Ленинграде жертвами репрессий стали около 100 деятелей литературы.[28] На Первом съезде советских писателей, проходившем в Москве с 17 августа по 1 сентября 1934 года, присутствовал 591 делегат. В течение нескольких последующих лет каждый третий из них (более 180 человек) был репрессирован. Конечно, далеко не все из них были пророки, но всё же цифры впечатляют — это же целые уничтоженные национальные литературы! Скажем, из 30 членов и кандидатов в члены творческого союза из Татарстана 16 человек попали под репрессии, из них 10 погибли. Из 12 членов Союза писателей Чечено-Ингушетии было арестовано 9 человек, осуждено 7 человек, расстреляно 4 человека и т. д.

Из крупных имён были казнены или умерли в заключении О. Э. Мандельштам, П. Н. Васильев, С. А. Клычков, Н. А. Клюев, Д. Хармс, И. Э. Бабель, Б. А. Пильняк, А. Весёлый, В. И. Нарбут и др.

Н. Заболоцкий, арестованный в 1938 году, находился в заключении до 1944 года.

В декабре 1938 года арестовали поэтессу Ольгу Берггольц; хотя она и была освобождена через полгода, но от побоев во время следствия у неё произошёл выкидыш; были арестованы и погибли её муж, две дочери.

В эти годы подвергались арестам, но чудом избежали гибели Даниил Андреев, Олег Волков, Варлам Шаламов.

Одновременно с репрессиями на всём протяжении советской истории шла идеологическая травля писателей, жертвами которой в разные годы были Михаил Булгаков, Евгений Замятин, Андрей Платонов, Михаил Зощенко, Анна Ахматова, Борис Пастернак и другие. В 1960-е годы участи арестантов не избежали Юлий Даниэль и Андрей Синявский, позорный судебный приговор выслушал Иосиф Бродский. В 1974 году был арестован и принудительно выслан из страны Александр Солженицын (зафиксирована и попытка его физической ликвидации).

Теперь, вроде, наступила счастливая пора, когда писатели и поэты благополучно доживают до пенсии (непьющие, во всяком случае). Радоваться, впрочем, особенно нечему, ибо долголетие нынешней творческой братии связано прежде всего с тем, что литература потеряла всякое влияние на общественные процессы.

Как написал когда-то Андрей Вознесенский:

«Достоевщина» вошла в мировую литературу стараниями не одного лишь Достоевского. Некоторые современники Фёдора Михайловича тоже с охотой посвящали своё внимание подвалам и выгребным ямам человеческой души.

Одним из таких литераторов был Томас Гуд (1799–1845) — поэт ныне почти забытый.

В 1829 году он поместил в своём альманахе «The Gem» небольшую поэму «Сон Евгения Арама» — о знаменитом убийце. В своё время она заставила говорить о себе. По мнению шотландского поэта Аллана Каннингема (1784–1842), это произведение даёт Т. Гуду «высокое место в ряду поэтов, которые касаются тёмной и страшной стороны человеческой природы, и не столько ясным выражением, сколько намёком говорят о преступлениях, имя которых приводит людей в содрогание».

Сюжет поэмы основан на реальном происшествии.

В середине XVIII века Евгений Арам (по-английски, Юджин Эррем) содержал школу в городе Линн, графство Норфолк. Он был скромен, замкнут, держался поодаль от общества и смотрел угрюмо, что придавало его личности печать таинственности. К своим учительским занятиям он относился ответственно, а досуги посвящал геральдике, ботанике и филологии (от него остался сравнительный словарь кельтского, английского, еврейского, греческого и латинского языков). По праздникам и в выходные Арам имел привычку бродить за городом по безлюдным берегам реки Аузы.

Своей любовью к отшельничеству учитель подавал повод к различным толкам. И вдруг в 1759 году его арестовали по подозрению в убийстве 14-летней давности, предъявив обвинение в смерти сапожника Дэниэля Кларка.

На след убийцы помог выйти случай: в подземелье скалистого берега речки Нидд, протекающей мимо Нарсборо, был найден мужской скелет с проломленным черепом; в трупе узнали Кларка, с которым Арам находился в неприязненных отношениях. Скоро нашлись и свидетель, и даже пособник убийства. Арам был арестован в Линне и, несмотря на его блестящую защитную речь, приговорён к смертной казни через повешение.

Говорили, что после вынесения приговора он признался на исповеди духовнику в совершении преступлении. На суде предполагалось, что мотивом были корыстолюбивые побуждения, но Арам заявил, что им двигало только чувство ревности, так как, согласно его подозрениям, Кларк находился в связи с его женой.

Казнь состоялась 6 августа 1759 года. В ночь перед казнью Арам совершил неудачную попытку самоубийства. Казнённому было 54 года.

Это дело тогда взбудоражило английское общество. Согласимся, почти идеальный случай, подтверждающий неотвратимость возмездия и богословский тезис о том, что торжество справедливости заложено в плане Творца.

Первая мысль описать судьбу Евгения Арама, по-видимому, пришла к Томасу Гуду в доме Чарльза Лэмба, знаменитого в те годы журналиста. Один из английских писателей (Тальфорд) вспоминает, как адмирал Борней, участник кругосветной экспедиции капитана Кука, находясь в гостях у Лэмба, «обыкновенно рассказывал о своих школьных годах, и о школе в Линне, где был его учителем Евгений Арам. Адмирал припоминал, как кроткий наставник во время прогулки шёл рука об руку с одним из старших воспитанников и желая, вероятно, облегчить свою совесть от бремени, которого никто не подозревал, рассказывал о разных страшных убийцах». Борней «припоминал также, какой страх обуял его, тогда ещё ребёнка, когда он увидел своего учителя с цепями на руках, посаженного под стражей в карету».

Некоторые подробности поэмы говорят, что она действительно внушена этим рассказом адмирала. Вместе с тем Т. Гуд не ставил перед собой задачи создать «стихотворный протокол» дела Евгения Арама, поэтому преступление заглавного героя и личность его жертвы творчески переосмыслены.

Позднее Бульвер-Литтон сделал Евгения Арама героем одного из самых популярных своих романов («Евгений Арам», 1860).

Полагаю, что в наши дни, когда средства массовой информации периодически сообщают о преступлениях, совершённых педагогами, поэма Томаса Гуда вправе рассчитывать на наше внимание, хотя бы в историко-социологическом плане.

Несколько лет назад я перевёл начало поэмы Гуда. Мой перевод выполнен, скорее, в соавторской манере Жуковского.

На этом мои поэтические старания прерываются. С концом поэмы терпеливый читатель может ознакомиться в построчном переводе М. Л. Михайлова:

В ночь на 1 января 1904 года, под звёздным небом великой персидской соляной пустыни Дешти-Лут Василий Янчевецкий (будущий писатель В. Ян) увидел сон:

«Мне приснилось, что я сижу близ нарядного шатра и во сне догадываюсь, что большой, грузный монгол с узкими колючими глазами и двумя косичками над ушами, кого я вижу перед собой, — Чингиз-хан. Он сидит на пятке левой ноги, обнимая правой рукой колено. Чингиз-хан приглашает меня сесть поближе, рядом с ним, на войлочном подседельнике. Я пересаживаюсь поближе к нему, и он обнимает меня могучей рукой и спрашивает: „Ты хочешь описать мою жизнь? Ты должен показать меня благодетелем покорённых народов, приносящим счастье человечеству! Обещай, что ты это сделаешь!“ Я отвечаю, что буду писать о нем только правду. „Ты хитришь! Ты хочешь опорочить меня? Как ты осмеливаешься это сделать? Ведь я же сильнее тебя! Давай бороться!“. Не вставая, он начинает всё сильнее и сильнее сжимать меня в своих могучих объятиях, и я догадываюсь, что он, по монгольскому обычаю, хочет переломить мне спинной хребет. Как спастись? И у меня вспыхивает мысль: „Но ведь все это во сне! Я должен немедленно проснуться и буду спасён!“. И я проснулся. Надо мною ярко сияли бесчисленные звёзды. Пустыня спала. Наши кони, мирно похрустывая, грызли ячмень. Не было ни шатра, ни Чингиз-хана, ни пронизывающего взгляда его колючих глаз… И тогда впервые появилась у меня мечта — описать жизнь этого завоевателя, показать таким, каким он был в действительности…».

Но к работе над книгой о повелителе монголов он приступил только 30 лет спустя — в августе 1934 года.

В феврале 1935 года рукопись была готова только наполовину. В ночь на 1 марта Яну снова приснился Потрясатель вселенной:

Софэр-Ян (странствующий философ) — непременный персонаж сочинений Яна. В «Огнях на курганах» — это китайский купец Цен Цзы.

Наконец 12 июня 1935 года Ян поставил в рукописи последнюю точку: «Останется ли жить моя повесть?».

Кошмар отступил навсегда.

В романе «Осень Патриарха» Габриель Гарсиа Маркес нарисовал гротескный портрет «отца-каудильо», покровителя народа — диктатора, который является обобщённым образом всех реально существовавших тиранов…

Работая над книгой, Маркес изучил много сочинений о диктаторах и тиранах различных эпох. Его Патриарх приобрёл черты доминиканца Трухильо, венесуэльца Хуана Висенте Гомеса, мексиканцев Лопеса де Санта Ана и Порфирио Диаса, колумбийца Пинильи, кубинцев Херардо Мачадо, Фульхенсио Батиста. И ещё одного кубинца — Фиделя, личного друга Маркеса.

Разумеется, писатель не мог обойти вниманием и нашего «отца народов». Впрочем, Сталин «поделился» с Патриархом всего одной, не самой очевидной, деталью своего внешнего облика. Об этом имеется свидетельство самого Маркеса, который в 1957 году был гостем Фестиваля молодёжи и студентов в Москве:

«Несколько раз мы с Плинио (Плинио Апулейо Мендоса, друг и соавтор Маркеса. — С. Ц.) пытались попасть в Мавзолей — главное святилище Советского Союза, где Ленин и Сталин спали вечным сном без всяких угрызений совести. Первые три попытки окончились провалом: то нас не пускали из-за отсутствия специальных пропусков, то мы приходили слишком поздно и не успевали занять очередь. За два дня до отъезда, пожертвовав обедом, мы предприняли последнюю попытку. Молча встали в хвост очереди и через полчаса оказались под тяжёлым гранитным сводом Мавзолея. Милиционеры даже не спросили у нас пропусков.

Преодолев несколько лестниц и бронированных дверей, мы вошли в помещение ниже уровня Красной площади, где стояли два гроба с телами Ленина и Сталина. Снизу их освещали красные прожекторы. Людской поток двигался справа налево, останавливаться было категорически запрещено. Все посетители пытались сохранить в памяти мельчайшие детали увиденного, но это было невозможно. Я слышал разговор делегатов фестиваля через несколько часов после посещения Мавзолея. Они спорили, какой на Сталине был китель — белый или синий. Причем, среди тех, кто утверждал, что белый, находился человек, дважды посетивший Святилище.

Лично я точно знаю, что китель был синий. На груди у Сталина с левой стороны были приколоты три скромные орденские колодки. Маленькие синие ленточки под колодками сливались с цветом кителя, и создавалось впечатление, что это обычные значки. Мне пришлось сощуриться, чтобы рассмотреть их. Поэтому я уверен, что китель на нем был тёмно-синего цвета — как и костюм Ленина.

У него было крепкое, но лёгкое тело. Выражение лица живое, передававшее чувство, имевшее оттенок насмешки. Слегка вьющиеся волосы, усы, совсем не похожие на сталинские, двойной подбородок. Но сильнее всего в его облике меня поразили выхоленные руки с длинными прозрачными ногтями. Это были женские руки. Я вспоминал своё посещение Мавзолея много лет спустя, в Барселоне, когда писал „Осень патриарха“ — книгу о латиноамериканском диктаторе. Я придумывал все так, чтобы этот диктатор не был ни на кого не похож и одновременно имел черты всех каудильо нашего континента. Но есть в нём что-то и от Сталина — великого азиатского тирана, в том числе изящные женственные руки…»

Вот эти описания рук Сталина в романе «Осень патриарха»:

Родословные литературных персонажей порой выглядят не менее древними и запутанными, чем генеалогические таблицы дворянских династий. Иногда их предками являются живые люди, иногда — такие же книжные герои. Случается, что персонаж полностью поглощает свой прототип; бывает и так, что один прообраз даёт жизнь двум персонажам — то и другое произошло, например, с Дракулой.

Я был немало удивлён, узнав, что у истоков долгой литературной и кинематографической жизни знаменитого вампира стоит и русская литература. Листая сборник «Русская бытовая повесть XV–XVIII вв.», я обнаружил в нем «Сказание о Дракуле-воеводе», написанное в 1480-х годах (во всяком случае, до 1486 года, когда оно уже было переписано кирилло-белозерским монахом Ефросином). В комментарии я прочитал, что «особенность этой повести в том, что, хотя в основе её лежали рассказы об историческом лице, она стала произведением сугубо литературным и в ней выводится не образ реального человека, а литературный персонаж».

Воевода Влад Цепеш правил Валахией (Румынией) дважды — с 1456 го по 1462 год и в 1477 году. Он прославился особой жестокостью, за что и получил прозвище Цепеш, то есть «сажатель на кол», «прокалыватель». В соседних с Румынией землях за ним укрепилось прозвище Дракула. Возможно, оно перешло к нему от отца, который принадлежал к германскому рыцарскому ордену Дракона, или по-румынски Дракулы. Позднее, из-за близости к румынскому слову «drac» — «дьявол», оно приобрело новый смысл, и исторический Влад Цепеш исчез, уступив место своему литературному двойнику.

Почти одновременно с русским «Сказанием о Дракуле» появились и другие истории о румынском государе: анонимная немецкая книжка конца XV века «О великом изверге Дракола Вайда» и «Венгерская хроника» итальянца Антонио Бонфини (1490-е гг.), но их можно причислить скорее к жанру публицистики.

«Сказание о Дракуле» интересно, в частности, тем, что оно начисто лишено того духа наивного нравоучения, которым обыкновенно пропитана древнерусская книга. Не знаю, сказалась ли здесь личность автора, специалисты приписывают повесть дьяку Ивана III Фёдору Курицыну, возглавлявшему в 1482–1484 годах русское посольство в Венгрию и Молдавию), или писатель, нагромоздив вокруг Дракулы горы трупов, положился на нравственное чутье читателя в оценке своего героя. Учитывая нравы эпохи, думаю, что первое предположение более правдоподобно. За строками повести виден человек государственной закалки, который не прочь поставить в пример кровавое правосудие, если оно кажется ему справедливым возмездием или государственной необходимостью. И хотя автор постарался исчезнуть, спрятаться, вытравить все следы своего присутствия в повести, одна фраза в начале, словно носок сапога, выступающий из-под портьеры, выдаёт его: «Так жесток и мудр был, что каково имя, такова была и жизнь его».

Вся повесть, собственно, является иллюстрацией этой авторской оценки героя. В ней нет никакого сюжета, один пример воеводского правосудия сменяет другой — и так почти до самого конца. В школьном учебнике по истории Древней Греции написано, что драконовские законы в Афинах, одинаково каравшие смертью и убийцу, и мелкого воришку, оказались бессильными справиться с преступностью именно вследствие своей жестокости. О законах Дракулы можно сказать как раз наоборот: именно их жестокость обеспечила их действенность. Всё дело в том, как далеко готова пойти власть по этому пути.

«И так ненавидел Дракула зло в своей земле, что, если кто совершит какое-либо преступление, украдёт, или ограбит, или обманет, или обидит, не избегнуть тому смерти».

Вот простой и эффективный пример борьбы с воровством. У некоего венгерского купца кто-то украл 160 золотых дукатов. Купец обратился с жалобой к Дракуле. Воевода пообещал, что нынче же ночью деньги будут возвращены. Отпустив купца, он велел объявить горожанам: «Если не найдёте преступника, весь город погублю». Вечером купцу принесли от Дракулы кошелёк, в котором была названная им сумма и один лишний дукат. На своё счастье, купец, пересчитав деньги, обнаружил избыток и пошел во дворец вернуть лишнее. В это время горожане привели и вора с похищенным золотом. Как можно догадаться, честность купца спасла ему жизнь. О том, что воровство исчезло из государства Дракулы, свидетельствует другой пример. Воевода приказал поставить возле общественного колодца золотую чашу «дивной красоты», и никто не посмел украсть её.

Столь же решительно покончил Дракула с нищетой и бродяжничеством. Однажды он объявил по всей земле: пусть придут к нему все, кто стар или немощен, болен или беден. Огромную толпу нищих и калек, собравшуюся в ожидании щедрой милостыни, Дракула поместил в специально построенном для них доме, устроил им пир, а потом, заперев двери, сжёг. Своим боярам он сказал: «Знайте, почему я сделал так: во-первых, пусть не докучают людям, и не будет нищих в моей земле, а будут все богаты; во-вторых, я и их самих освободил: пусть не страдает никто из них на этом свете от нищеты и болезней».

Дракула не встретил никаких затруднений и в искоренении прелюбодеяния. «Если какая-либо женщина изменит своему мужу, то приказывал Дракула вырезать ей срамное место, и кожу содрать, и привязать её нагую, а кожу ту повесить на столбе, на базарной площади посреди города. Так же поступал и с девицами, не сохранившими девственность, и с вдовами, а иным груди отрезали, а другим сдирали кожу со срамных мест и, раскалив железный прут, вонзали его в срамное место, так что выходил он через рот. И в таком виде, нагая, стояла, привязанная к столбу, пока не истлеет плоть и не распадутся кости или не расклюют её птицы».

Успехи правосудия радовали Дракулу. Он даже обедал среди трупов, посаженных на кол, ибо «в том находил удовольствие». Когда же слуга, подававший ему яства, зажал нос, не вынеся трупного смрада, Дракула, понятно, отправил его на кол: «Там ты будешь сидеть высоко, и смраду до тебя будет далеко!»

И в темнице, куда его заключил венгерский король Матиаш Хуньяди, Дракула не оставил своих жестоких привычек: ловил мышей, покупал на базаре птиц и мучил их — мышей сажал на кол или отрезал голову, а птицам выщипывал перья.

Читатель согласится, что дальнейшая метаморфоза Дракулы в голливудского вампира была понижением в чине, почти что вырождением. Вместе с тем проблема, намеченная анонимным автором «Сказания» в образе румынского воеводы, проблема человекодьявола, жестокого и мудрого правителя, искореняющего зло преступлением, идущего по трупам к благой, хотя зачастую и неморальной цели, долгое время оставалась без развития. Только через четыре столетия она получила своё блестящее и наиболее полное литературное выражение. На этот раз прототипом сверхчеловека (автору русской повести о человекодьяволе вряд ли понравился бы этот позднейший двусмысленный термин) стал Чезаре Борджа, современник Влада Цепеша.

О том, что именно этот итальянский государь был наиболее удачным воплощением сверхчеловека и прообразом Заратустры, Ницше высказался с полной определённостью: «Мы совершенно не понимаем хищного животного и хищного человека (например, Чезаре Борджа), мы не понимаем „природы“, пока ещё ищем в основе этих здоровейших из всех тропических чудовищ и растений какой то „болезненности“ или даже врождённого им „ада“, как до сих пор делали все моралисты» («По ту сторону добра и зла»).

Изумление современников Ницше, отказывавшихся видеть за соблазнительной фигурой пророка вечного возвращения столь чудовищный оригинал, легко понять. Если бы в истории, как и на Небесах, существовал свой ад, Чезаре Борджа, герцог Валентинуа, заслуживал бы там особого места. Трудно найти другого человека, более совершенным образом организованного для зла. Чезаре Борджа не были знакомы ни сомнения, ни усталость, ни сентиментальность, он похож на тигра своей силой, гибкостью, жутким изяществом своих смертельных прыжков. Таким мы видим его на большом портрете на вилле Боргезе, который передаёт его дьявольскую красоту — в полном смысле слова. Опустив одну руку на кинжал, а другой держа золотой шарик (флакончик для духов), он смотрит на зрителя с невозмутимой ясностью. Это образ самой злости — молодой, цветущей, исполненной сил и возможностей, по-своему величественной.

Многое в своей натуре Чезаре Борджа унаследовал от отца — римского папы Александра VI, омерзительного старика, возродившего дьявольский карнавал умирающей Римской империи в костюмах и масках католицизма. Во время его понтификата в Ватикане устраивались бесстыдные оргии. Отравления неугодных ему людей стали обычным делом. Даже вспышки его гнева поражали, как гром. Епископ Пезарский и кардинал Чибо умерли от страха по выходе с аудиенции, на которой он угрожал им.

Но сын превзошёл отца. Кощунство, ложь, вероломство, кровосмешение, убийство — не было такого преступления, такого смертного греха, который не числился бы за ним. Он разделял с отцом ложе своей сестры, Лукреции, второго мужа которой он убил собственными руками. Печать Каина дважды легла ему на лоб: он зарезал своего старшего брата, герцога Гандии, и отравил своего двоюродного брата, кардинала Иоанна. Сам Александр VI трепетал перед ним. Однажды Чезаре убил одного из его любимцев, по имени Перотто, который спрятался от него под мантией папы.

«Каждый день в Риме, — говорит одно венецианское донесение, — оказывается, что ночью было убито четыре или пять синьоров, епископов, прелатов или других особ. И дошло до того, что весь Рим трепещет перед герцогом, каждый опасается за свою жизнь». Дон Жуан де Червильоне не захотел уступить ему свою жену — Чезаре велел обезглавить его посреди улицы, по-турецки: булыжник служил плахой. Какой-то замаскированный человек кинул ему во время карнавала оскорбительную эпиграмму; смельчаку отрубили руку и отрезали язык. За перевод на латинский язык одного греческого памфлета против семьи Борджа венецианец Лоренцо, несмотря на протесты Республики, был кинут в реку. Однажды после ужина герцог облачился в охотничий костюм и приказал привести шестерых заключённых, приговорённых к смерти, на загороженную балками площадь Святого Петра. Он сел на коня и затравил эту дичь в присутствии папы, его дочери, зятя и своей любовницы.

Когда было нужно, он умел быть справедливым. После завоевания Романьи Чезаре поручил её усмирение Рамиро д'Орко, человеку топора и верёвки. Рамиро оправдал его выбор и казнями укротил непокорную область. Но этот террор вызвал новую волну ненависти, страна была готова подняться вновь. Чтобы её успокоить, Чезаре однажды утром показал на центральной площади главного города Романьи тело Рамиро, разрезанное на куски, и окровавленный нож рядом с ним. Это зрелище привлекло к нему Романью, жители которой славили великодушного государя.

Лучшую из своих трагедий — знаменитую Синигальскую западню — он имел честь разыграть перед таким разборчивым зрителем, как Макиавелли. Чезаре превзошёл самого себя, заманив в капкан четырёх самых опасных и самых удачливых своих врагов — кондотьеров Вителли, Орсино, Ливеротто и Гравина. Все они перед тем десять раз испытали лживость его слов; Вителли, прежде чем отправиться в Синигалию, прощался со своей семьей, как обречённый… И тем не менее они поехали туда, как бы усыплённые этим политическим гипнотизёром! Чезаре принял их с «очаровательной любезностью» на пороге своего дома и велел проводить их в часовню, где они были немедленно задушены. Александр VI очень смеялся над «четырьмя дураками Синигалии» и говорил, что Бог их наказал за то, что они доверились Валентинуа после того, как клялись никогда ему не доверять.

В его оправдание можно сказать только одно — он жил в Италии XVI века. По крайней мере, у Чезаре, в отличие от более мелких мерзавцев, была достаточно благая цель — объединение Италии, раздробленной на мелкие княжества и опустошаемой иностранными армиями — французами и испанцами (объединение, разумеется, под своей властью). Именно это его намерение вызвало преклонение перед ним Макиавелли.

В конце концов отец и сын, эти две гремучие змеи, ужалили в хвост сами себя.

Однажды они велели накрыть стол в винограднике святого Петра в Оковах. Дело шло о том, чтобы отравить сразу пятерых кардиналов. Александр и Чезаре, приехав, спросили что-нибудь, дабы утолить жажду. Дворецкий, посвящённый в тайну, отправился во дворец за корзинкой персиков, а ни о чем не подозревавший лакей взял одну из смертельных бутылок и налил им отравленного хиосского вина.

Старого папу яд сразил словно невидимый огонь — мгновенно. Но Чезаре поборол отраву. Современники передают, что для того, чтобы излечиться, он приказал погрузить себя в распоротое брюхо только что убитого быка. Если это и выдумка, то все равно она поражает кошмарным символизмом: кровавое чудовище в окровавленном звере. Достоверно известно одно: Чезаре вышел из огня отравы, разлившейся по его венам, облысевшим, но полным жизни, как змея, сбросившая старую кожу.

«Герцог Валентинуа, — пишет Макиавелли, — говорил мне…, что он обдумал все, что могло случиться, если его отец умрёт, и нашёл средство от любой случайности, но что он никогда не мог себе представить того, что в этот момент он сам будет находиться при смерти». Поэтому в первый момент после смерти Александра VI он упустил из рук нити событий. Ненависть, вскипевшая в Риме против семьи Борджа, была велика. Тело папы, брошенное в одну из часовен, без свечей и священников, целую ночь подвергалось глумлению и надругательству со стороны римлян. Утром они прикрыли смердящий и изуродованный труп старой циновкой и бросили в гроб, который оказался слишком узок. Тогда они запихали его туда ударами ног, стащили в могилу и плевали в неё.

Одновременно на улицах убивали сторонников Борджа. Фабий Орсини, сын убитого кондотьера, прикончив одного из слуг Чезаре, прополоскал себе рот его кровью.

Несмотря на всеобщую ненависть, Чезаре вышел из опасного положения с честью. Он не испугался народного гнева, сплотил вокруг себя оставшихся верными солдат, укрепил Ватикан, с кинжалом у горла заставил кардинала-казначея выдать ему все богатства отца и сам поставил новому папе условия своего отречения и изгнания. Его выезд из Рима не уступал торжественности его въездов в лучшие дни. Чезаре оставил Вечный город, лёжа в пурпурной мантии на носилках, которые несли двенадцать (какова символика!) алебардщиков. Рядом два пажа вели под уздцы лошадь в траурной попоне, а кругом скакали с аркебузами в руках его старые рейтары, почерневшие в пламени всех гражданских войн в Италии. Сатана, проклятый городом Петра и Павла, покидал его вместе со своим воинством, но с адской гордостью, высоко держа голову.

С этого времени Чезаре «начал быть ничем», как сказано о нём в одном современном двустишии. С крушением его честолюбивых планов преступления стали ему бесполезны, и он не совершал их больше, став просто мужественным вождём кондотьеров. Судьба с какой-то безнравственной благосклонностью послала ему смерть солдата. Великий грешник пал как герой во время осады одного испанского замка.

Герб Чезаре Борджа — дракон, пожирающий змей, — был эмблемой этой эпохи. Вот почему перо Макиавелли, выводя Строки «Государя», дрожало от восторга, как кисть художника, нашедшего идеальную модель. «Обозревая действия герцога, — писал он, — я не нахожу, в чем можно было бы его упрекнуть; более того, мне представляется, что он может послужить образцом всем тем, кому доставляет власть милость судьбы или чужое оружие. Ибо, имея великий замысел и высокую цель, он не мог действовать иначе: лишь преждевременная смерть Александра и собственная его болезнь помешали ему осуществить намерение. Таким образом, тем, кому необходимо в новом государстве обезопасить себя от врагов, приобрести друзей, побеждать силой или хитростью, внушать страх и любовь народу, а солдатам — послушание и уважение, иметь преданное и надёжное войско, устранять людей, которые могут или должны повредить; обновлять старые порядки, избавляться от ненадёжного войска и создавать своё, являть суровость и милость, великодушие и щедрость и, наконец, вести дружбу с правителями и королями, так чтобы они либо с учтивостью оказывали услуги, либо воздерживались от нападений, — всем им не найти для себя примера более наглядного, нежели деяния герцога».

Восторг Макиавелли, писавшего в период одного из самых кровавых затмений морального чувства, по крайней мере, понятен. Но возрождение в конце XIX века того пафоса, который был искренен в начале XVI-го, было уже непростительным соблазном. Тем не менее Заратустре была уготована долгая жизнь — о нём писали, говорили, ему подражали… Он приобрёл мифическую реальность, или, быть может, реальность мифа, он стал чем-то вроде снежного человека, оставившего следы в том или другом столетии.

За сто лет существования этот европейский перс истощил умы критиков и комментаторов своего долголетия. Мне ближе краткое замечание В. Розанова, затерянное где-то в «Уединённом»: «Ницше почтили потому, что он был немец, и притом — страдающий (болезнь). Но если бы русский и от себя заговорил в духе: „Падающего ещё толкни“, — его бы назвали мерзавцем и вовсе не стали бы читать».

Категоричность последней фразы, боюсь, невозможная в наши дни, вовсе не была претенциозной в начале века. Более того, именно русская литература, которой когда-то первой смутно пригрезился этот мираж человеческого всемогущества, первая и покончила с ним. Уже Достоевский приставил револьвер к виску сверхчеловека, но перед глазами этого духовидца цель двоилась, распадаясь на теоретика и практика (Иван Карамазов — Смердяков, Ставрогин — Верховенский), или самоистреблялась в неприличных для сверхчеловека припадках самоанализа (Раскольников). Между тем для художественного осмысления наступавшей эпохи мировых войн, революций и концлагерей требовалось слить воедино философа и преступника (вроде того, как поступил Альфонс Доде, объединивший в своём Тартарене Дон Кихота и Санчо Панса) и освободить этот гибрид от угрызений совести.

В 1916 году появился небольшой рассказ Бунина «Петлистые уши». Его герой, Адам Соколович, один из тех сверхчеловеков, которые через год в таком изобилии обнаружатся в России, а затем и в Германии, в разговоре со своими собутыльниками, матросами Пильняком и Левченко, высказывает следующие мысли:

«— …Страсть к убийству и вообще ко всякой жестокости сидит, как вам известно, в каждом. А есть и такие, что испытывают совершенно непобедимую жажду убийства, — по причинам весьма разнообразным, например, в силу атавизма или тайно накопившейся ненависти к человеку, — убивают, ничуть не горячась, а убив, не только не мучаются, как принято это говорить, а, напротив, приходят в норму, чувствуют облегчение, — пусть даже их гнев, ненависть, тайная жажда крови вылилась в форму мерзкую и жалкую. И вообще пора бросить эту сказку о муках совести, об ужасах, будто бы преследующих убийц. Довольно людям лгать, будто они так уж содрогаются от крови. Довольно сочинять романы о преступлениях с наказаниями, пора написать о преступлениях без всякого наказания. Состояние убийцы зависит от его точки зрения на убийство и от того, ждёт он за убийство виселицы или же награды, похвал. Разве, например, признающие родовую месть, дуэли, войну, революцию, казни мучаются, ужасаются?

— Я читал „Преступление и наказание“ Достоевского, — заметил Левченко не без важности.

— Да? — сказал Соколович, поднимая на него тяжёлый взгляд. — А про палача Дейблера вы читали? Вот он недавно умер на своей вилле под Парижем восьмидесяти лет от роду, отрубив на своём веку ровно пятьсот голов по приказанию своего высокоцивилизованного государства. Уголовные хроники тоже сплошь состоят из записей о самом жестоком спокойствии, цинизме и резонёрстве самых кровавых преступников. Но дело, однако, не в выродках, не в палачах и не в каторжниках. Все человеческие книги — все эти мифы, эпосы, былины, истории, драмы, романы, — все полны такими же записями, и кто же содрогается от них? Каждый мальчишка зачитывается Купером, где только и делают, что скальпы дерут, каждый гимназист учит, что ассирийские цари обивали стены своих городов кожей пленных, каждый пастор знает, что в Библии слово „убил“ употреблено более тысячи раз и по большей части с величайшей похвальбой и благодарностью творцу за содеянное.

— Зато это и называется Ветхий Завет, древняя история, — возразил Левченко.

— А новая такова, — сказал Соколович, — что от неё встала бы шерсть у гориллы, умей она читать…»

Заканчивается рассказ тем, что Соколович убивает проститутку, — убивает просто так, из потребности убить, из-за того, что «людей вообще тянет к убийству женщины гораздо больше, чем к убийству мужчины». Он не надевает на себя литературно-трагических масок, он откровенен с собой и другими: «Я так называемый выродок. Поняли?»

«Человек — это то, что должно превзойти», — учил Заратустра.

В конце XIX века эти слова имели уже не только этический, но и биологический смысл. Ницше ставил физиологию во главу угла в проблемах духа, однако так и не сумел внятно обосновать физиологическую сторону учения о высшем человеке. Мне кажется, дело здесь вот в чём. Единственный прогресс, доступный виду homo sapiens, заключается только в более тонкой организации нервной системы отдельных его особей, позволяющей им терзаться муками совести и чувствовать радость от ощущения духовного родства с себе подобными, именуемого в просторечии любовью.

Всякий иной прогресс позволительно именовать вырождением.

Вырождением в сверхчеловека.

Ежи Лец шутил: «Не рассказывайте свои сны — может быть, к власти придут фрейдисты».

Однако сновидцам следует опасаться политиков гораздо больше, чем фрейдистов.

В «Сталиниаде» Юрия Борева (собрание баек об отце народов) приводится такая история:

«Опасность сновидений

Во время ареста Анастасия Цветаева рассказала сидевшим с нею заключённым свой сон. Она встречается со Сталиным и говорит ему: — Наполеоновские солдаты любили своего императора. Вас же никто не любит и все боятся.

Когда срок заключения Цветаевой кончился, её вскоре посадили вновь, на основании доноса об этом сне: за оскорбление личности Сталина».

На самом деле сажали (и не раз) Анастасию Цветаеву, конечно, не за это. Но весь ужас в том, что сесть за сон в России, действительно, было можно, чему есть документальные свидетельства.

Так, во времена императрицы Елизаветы Петровны в Тайной канцелярии были заведены следующие дела: «О жене майора Елеоноре Делувиз, осужденной за разглашение своих сновидений, касательно императрицы Елизаветы» (1747) и «О дьячке Константине Малицыне, осужденном за один рассказ о сновидении своём» (1748).

Упоминание об этом я встретил в замечательной книге О. А. Иванова «Екатерина II и Пётр III. История трагического конфликта» (М., Центрполиграф. С. 369). К сожалению, суть дела там не прояснена, так что о том, что именно увидели во сне эти бедные подданные Петровой дщери, остаётся только догадываться. Впрочем, доподлинно известно, что Елизавета Петровна была крайне суеверна, верила в приметы и предзнаменования. Особенно чувствительна она была к двум темам: прочности своей власти и отмеренному ей сроку жизни. Видимо, майорше и дьячку, на их беду, привиделось что-нибудь эдакое.

Вольтер сидел в Бастилии дважды, и оба раза в годы регентства.

В 1717 году он ещё носил своё настоящее имя — Франсуа Мари Аруэ. В этом году появился анонимный стихотворный памфлет «Я видел», направленный против регента и его любовницы герцогини Беррийской, славившейся невероятным распутством. В памфлете были такие строки: «Я видел то, видел это, видел все злоупотребления, совершенные и предполагаемые… Я видел это зло, а мне только двадцать лет». Аруэ было немногим более двадцати, он был уже известен при дворе, как поэт и остроумец, чувствовавший себя как рыба в воде на весёлых ужинах в Версале — этого оказалось достаточным, чтобы счесть его автором сатиры. Примечательно, что друзья поэта, находившие поэму превосходной, подтвердили, что видели, как Аруэ писал её. Между тем впоследствии выяснилось, что настоящим автором поэмы был поэт Лебрюн. Справедливости ради надо заметить, что Аруэ был не совсем безгрешен — его перу принадлежала другая сатира: «Регент-Пьеро», появившаяся почти одновременно с «Я видел».

Герцог Орлеанский решил проучить предполагаемого автора памфлета. Встретив Аруэ у Пале-Рояля, он подозвал его и сказал:

— Месье Аруэ, я бьюсь об заклад, что заставлю вас увидеть то, чего вы ещё не видели.

Поэт понял, на что намекает регент, но с самым невинным видом осведомился:

— Что же это, монсеньор?

— Бастилия.

— Ах, монсеньор, оставьте её для тех, кто уже видел!

Когда Аруэ желал отказаться от приписываемых ему анонимных произведений, он приводил один-единственный довод, который казался ему неотразимым: «Я не мог написать таких плохих стихов». Это доказательство вовсе не казалось регенту таким уж неоспоримым, и 17 мая последовал его приказ арестовать поэта. В бастильском журнале за этот день находится следующая запись: «Франсуа Мари Аруэ, 23 лет, родом из Парижа, сын Аруэ, казначея счётной экспедиции, посажен в Бастилию 17 мая 1717 года за сочинение оскорбительных стихов на Регента и герцогиню Берри».

Полицейский комиссар Изабо, пришедший в крепость для допроса Аруэ, спросил, где находятся его бумаги.

— В моем бюро, — ответил арестант.

— Не верю, — настаивал комиссар. — У вас есть списки памфлета. Где они?

Тут в голове у насмешливого Аруэ родилась одна идея.

— Мои бумаги спрятаны в уборных, — сказал он.

Поэт отказался уточнить, в каких именно уборных он прячет антиправительственные произведения, и полиция насмешила не одну сотню парижан, обыскивая подряд все уборные в городе, пока Изабо наконец не догадался, что попался на розыгрыш.

Хотя Аруэ содержали не очень строго, все же это была тюрьма, и узник, привыкший к комфорту, страдал от отсутствия предметов туалета. В письмах родным он просил прислать «два индийских платка — один для головы, другой для шеи, ночной чепец, помаду…», а также Гомера и Вергилия, его «домашних богов».

Но все неприятности забывались за работой. Несмотря на то, что ему не давали ни перьев, ни чернил, ни бумаги, он начал в тюрьме «Генриаду», — записывая строки эпоса, вскоре составивших славу французской литературы, карандашом на полях книг. Полицейский Эро в мемуарах свидетельствует, что поэт сочинял, засыпая на жёсткой тюремной постели, а, просыпаясь, вновь принимался за работу.

Впрочем, первое заключение в Бастилии оказалось сравнительно кратковременным и только принесло славу ещё малоизвестному тогда поэту. 10 апреля 1718 года комендант Бастилии Бернавиль получил письмо за подписью восьмилетнего Людовика XV: «Я пишу Вам с ведома моего дяди герцога Орлеанского, регента, чтобы известить о моем распоряжении освободить сьера Аруэ, которого Вы по моему приказанию содержите в моём замке, Бастилии… За это я прошу Бога, чтобы Он воздал Вам…».

На рассвете Аруэ покинул тюрьму.

При следующей встрече с регентом он сказал, поклонившись:

— Я прошу ваше высочество впредь не заботиться о моём жилище и пропитании.

Вскоре после этой истории Франсуа Мари Аруэ принял имя де Вольтера, что явилось причиной его вторичного заключения в Бастилию.

Один парижанин, Матье Маре, в феврале 1726 года писал президенту Дижонского парламента Жану Батисту Буйеру: «Вольтер получил палочные удары. Вот правда. Кавалер де Роан Шабо, встретив его в опере, позволил себе такое обращение: „Месье де Вольтер, месье де Аруэ, как же вас зовут?“ Вольтер заявил, что не знает ничего о Шабо. Так это не осталось. Двумя днями позже в фойе Комеди Франсез поэт сказал, что ответит де Роану за происшедшее в опере. Кавалер поднял палку, но мадемуазель Лекуврёр (известная актриса того времени и любовница Вольтера. — С. Ц.) упала в обморок, и ссора прекратилась. Ещё дня через три-четыре Вольтера вызвали из-за стола у Сюлли. Он вышел, не подозревая, что это все тот же де Роан. У парадной двери Вольтер увидел трёх лакеев, вооружённых палками, которыми они погладили его по плечам. Говорят, что кавалер наблюдал избиение из лавки напротив. Поэт кричал, как дьявол, ворвался к герцогу де Сюлли, который нашёл поступок кавалера грубым и неучтивым. Но он собирался в оперу, рассчитывая увеличить свои шансы на успех у мадемуазель де Прие…»

Существует ещё несколько вариантов этой истории, помимо приведённого выше, которые позволяют думать, что ответ Вольтера де Роану в опере был гораздо злее и остроумнее.

Согласно первому варианту, Вольтер сказал: «Я начинаю свою фамилию, а вы свою кончаете».

Во втором утверждается, что Роан обратился к поэту без частицы «де» и опустив обязательное «месье». На вопрос Вольтера, почему он это сделал, кавалер презрительно заявил:

— Потому что вы присвоили себе фамилию, которая вам не принадлежит.

Разящий ответ последовал незамедлительно:

— Зато я ношу свою фамилию, между тем как вы раздавлены тяжестью своей.

В третьем случае Вольтеру приписываются слова:

— Я не волочу за собой своей великой фамилии, а делаю честь той, которую ношу.

Как можно судить по отзывам современников, кавалер де Роан был глупцом, — трусливым, но набитым спесью. Передают, что однажды кто-то насмешливо спросил его, не король ли он (фамилия Роан созвучно французскому «руа» — «король»), на что Роан важно ответил: «Я не король, но удостаиваю быть принцем». За свою заносчивость он получил кличку Журдена (из мольеровского «Мещанина во дворянстве»).

Как мы видели, Вольтер рассчитывал, что герцог де Сюлли засвидетельствует нанесённое ему оскорбление. И, конечно, нежелание титулованного покровителя поэта помочь наказать его обидчика объяснялось не тем, что герцог спешил в оперу. Аббат Комартен прокомментировал историю с избиением Вольтера так: «Дворяне были бы несчастны, если бы у поэтов не было плечей для палок». Вольтер был известный поэт, но он не имел титула — значит, он был ничем. Вот почему вельможи, покровительствовавшие его таланту, не увидели ничего из ряда вон выходящего в поступке кавалера де Роана: он только поставил на место дерзкого «парвеню», выскочку. Принц Конти (кстати, воспетый Вольтером в стихах) острил: «Удары были плохо даны, но хорошо приняты».

Вольтеру пришлось самому отстаивать свою честь. Он послал де Роану вызов на дуэль и спешно стал брать уроки фехтования. Доблестный кавалер принял вызов, но одновременно известил об этом власти, ссылаясь на то, что не хочет нарушить закон, запрещавший дуэли.

5 февраля 1726 года государственный секретарь граф Морепа приказал комиссару полиции Эро «из предосторожности арестовать избитого людьми кавалера де Роана Вольтера».

У Вольтера оставалось последнее оружие — слово. В письме к министру Морепа, получившем широкую известность в Париже, он язвительно писал: «Я скромно добивался возможности быть убитым храбрым кавалером де Роаном, воспользовавшимся прежде ударами шести лакеев (здесь, как мы видим, Вольтер расходится с Матье Маре. — С. Ц.), которых он мужественно выставил вместо себя. Всё это время я стремился восстановить не свою честь, но честь г-на Роана де Шабо, что оказалось весьма трудно… Был бы очень рад доказательству обратного, но сознаю, что всю свою жизнь проведу в Бастилии, куда меня заточили».

В последнем утверждении поэт, к счастью, оказался неправ. 5 мая того же года он получил свободу и разрешение уехать в Англию. Позже Вольтер ещё раз попытался получить удовлетворение от кавалера де Роана, для чего приехал из Лондона в Париж, но его обидчик предусмотрительно покинул столицу.

Обижая людей, подобных Вольтеру, власть многим рискует. Второе заключение в Бастилии оказало большое влияние на поэта. До этого у него не было злобы на общественное устройство, где знатность стоит выше закона, а правитель может полновластно распоряжаться свободой подданных. Но после отъезда в Англию Вольтер все свои силы направил на то, чтобы разрушить Бастилии в умах людей.

Небольшая зарисовка ступенек развития русского общества.

Во времена Чехова фраза «Волга впадает в Каспийское море» уже считалась примером трюизма. Герой чеховского рассказа «Учитель словесности» (1894) — учитель истории и географии Ипполит Ипполитыч — «или молчал, или же говорил только о том, что всем давно уже известно». И даже умирая, будучи в бреду, он говорил только очевидные вещи: «Волга впадает в Каспийское море… Лошади кушают овёс и сено…»

Между тем за каких-нибудь 130 лет до того, и не где-нибудь, а в Московском университете получить правильный ответ на вопрос о месте впадения Волги было отнюдь не легко. Денис Иванович Фонвизин вспоминает о поре своего студенчества:

«Остаётся мне теперь сказать об образе нашего университетского учения… Я скажу в пример бывший наш экзамен в нижнем латинском классе. Накануне экзамена делалося приготовление; вот в чём оно состояло: учитель наш пришёл в кафтане, на коем было пять пуговиц, а на камзоле четыре; удивлённый сею странностию, спросил я учителя о причине. „Пуговицы мои вам кажутся смешны, — говорил он, — но они суть стражи вашей и моей чести: ибо на кафтане значат пять склонений, а на камзоле четыре спряжения; итак, — продолжал он, ударяя по столу рукою, — извольте слушать все, что говорить стану. Когда станут спрашивать о каком-нибудь имени, какого склонения, тогда примечайте, за которую пуговицу я возьмусь; если за вторую, то смело отвечайте: второго склонения. С спряжениями поступайте, смотря на мои камзольные пуговицы, и никогда ошибки не сделаете“. Вот какой был экзамен наш! О вы, родители, восхищающиеся часто чтением газет, видя в них имена детей ваших, получивших за прилежность свою прейсы [награды (нем.)], послушайте, за что я медаль получил. Тогдашний наш инспектор покровительствовал одного немца, который принят был учителем географии. Учеников у него было только трое. Но как учитель наш был тупее прежнего, латинского, то пришёл на экзамен с полным партищем пуговиц, и мы, следственно, экзаменованы были без всякого приготовления. Товарищ мой спрошен был: куда течёт Волга? В Чёрное море, — отвечал он; спросили о том же другого моего товарища; в Белое, — отвечал тот; сей же самый вопрос сделан был мне; не знаю, — сказал я с таким видом простодушия, что экзаменаторы единогласно мне медаль присудили. Я, конечно, сказать правду, заслужил бы её из класса практического нравоучения, но отнюдь не из географического».

(«Чистосердечное признание о делах моих и помышлениях»)

Как известно, Остап Бендер знал четыреста сравнительно честных способов отъёма денег у граждан. Но у великого комбинатора был предшественник, намного превосходивший его изобретательностью. Звали его Василий Андреевич Дуров (брат знаменитой «кавалерист-девицы» Надежды Дуровой). Одно время он был накоротке с Пушкиным, и вот что сообщает Александр Сергеевич о своём знакомце:

«Я познакомился с ним на Кавказе в 1829 году. Он лечился от какой-то удивительной болезни, вроде каталепсии, и играл с утра до ночи в карты. Наконец он проигрался, и я довёз его до Москвы в моей коляске. Дуров помешан был на одном пункте: ему непременно хотелось иметь сто тысяч рублей. Иногда ночью в дороге он будил меня вопросом: „Александр Сергеевич! Александр Сергеевич! как бы, думаете вы, достать мне сто тысяч?“».

Устав от этих вопросов, Пушкин посоветовал ему украсть нужную сумму. «Я об этом думал, — отвечал Дуров, — но не у всякого в кармане можно найти сто тысяч, а зарезать или обокрасть человека за безделицу не хочу: у меня есть совесть». На дальнейшее предложение Пушкина — «Просите денег у государя», — выяснилось, что Дуров не только думал об этом, но и просил. «Как! Безо всякого права?» — удивился Пушкин. «Я с того и начал: ваше величество! я никакого права не имею просить у вас то, что составило бы счастие моей жизни; но, ваше величество, на милость образца нет, и так далее». Ответа на свою просьбу он не получил.

Забавно, что Дуров думал обратиться за деньгами к самому Ротшильду: «Да видите ли: один способ выманить у Ротшильда сто тысяч было бы так странно и так забавно написать ему просьбу, чтоб ему было весело, потом рассказать анекдот, который стоил бы ста тысяч. Но сколько трудностей!..»

«Словом, — пишет Пушкин, — нельзя было придумать несообразности и нелепости, о которой бы Дуров уже не подумал. Последний прожект его был выманить эти деньги у англичан, подстрекнув их народное честолюбие. Он хотел обратиться к ним со следующим спичем: „Господа англичане! я бился об заклад об 10 000 рублей, что вы не откажетесь мне дать взаймы 100 000. Господа англичане! избавьте меня от проигрыша, на который навязался я в надежде на ваше всему свету известное великодушие“».

«Недавно, — заканчивает свою заметку о Дурове Пушкин, — получил я от него письмо; он пишет мне: „История моя коротка: я женился, а денег всё нет“. Я отвечал ему: „Жалею, что изо 100 000 способов достать 100 000 рублей ни один ещё, видно, вам не удался“».

Кто удерживает историческое первенство в бесшабашном праздничном разгуле? Русские? Ошибаетесь.

В истории был случай, когда один правитель в приказном порядке ввёл на 10 дней в своём государстве анархистский рай.

Но почему-то лавры главных анархистов достались Бакунину, Кропоткину и батьке Махно.

Молодой артиллерийский офицер граф Лев Николаевич Толстой ругался так, что у солдат уши заворачивались.

Академик Алексей Николаевич Крылов (1863–1945) вспоминал историю, рассказанную его отцом, Николаем Александровичем:

Но, оказывается, что, подсовывая народу суррогаты матерщины, наш матёрый человечище, как и подобает элите, в личном быту предпочитал натуральную, экологически чистую брань:

Здесь, правда, возможно разночтение, ибо экологически чистый русский язык знает два вида распутников: на букву «ё» и на букву «б». Мне кажется, граф, как истинный знаток, употребил первый вариант.

Талейран был толерантен, а Тарле не терпел Талейрана.

Рыцарственный царь поцарапал панцирь.

Учёный Ключевский чеканил ключевые умозаключения.

Капитул Аквилеи клял, икая, полемику о филиокве.

Резолюция Гогенцоллерна в целом целилась в революцию.

Не был духом нищ Ницше.

Народ, бурля, гробил рубль.

На Курбан-байрам рабами зарезан баран.

Монах Прокоп корпел, кропотливо кропая карту Карпат.

Благодаря миру с варварами Рим не вымер.

Лояльные королю Луи холуи ликовали: Луи, аллилуйя!

Представление о «законах истории» — не просто заблуждение, а кровавое заблуждение, которое обошлось человечеству в десятки миллионов трупов. Парадоксальным образом, адепты философско-исторических гипотез, претендовавших на познание законов исторического развития, никогда не полагались на «объективное» исполнение этих законов; но, убеждённые в том, что владеют ключами к истории, они «подстёгивали» и «направляли» историческое развитие, воздвигая могучие государства на горах трупов. Горделивые сооружения, предназначавшиеся в теории для того, чтобы освободить людей, на практике превращались в гигантские тюрьмы.

Исторический детерминизм был дорогостоящей и кровавой фантазией. Но сегодня мы наблюдаем конец эпохи всех утопий, в том числе и идеи истории как феномена, развитие которого известно заблаговременно. Современным историкам нечего сказать, куда мы идём, они видят впереди только тьму, неизвестность. История непредсказуема, потому что её движущая сила — человек — воплощённая непредсказуемость.

И вряд ли случайно, что одновременно с тем, как улетучилась предполагаемая разумность истории, в точных и естественных науках вновь ожили старые понятия случайности и непредсказуемости.

По большому счёту, мы все уверены только в одном, что где-то впереди человечество ожидает всемирная катастрофа. Ирония истории: представления о будущем атеистического, «разумного», «научного» человечества — эсхатологичны и, в сущности, мало чем отличаются от переживаний средневековых людей, живших предвкушением ужасов Апокалипсиса тысячного года.

Остаётся надежда: люди Средневековья надеялись пережить Апокалипсис в жизни вечной, мы — не дожить до него.

Удачное пророчество — это почти всегда безосновательная догадка, случайно подтвердившаяся ходом истории.

За последние два столетия на Западе было сделано немало предсказаний о том, что Россия в конце концов подчинит себе весь мир.

Жан Жак Руссо в «Общественном договоре» предсказал, что преобразованная Петром Россия только сделает попытку захватить мир — она ринется на Европу. Но затем сама будет разгромлена и порабощена:

«Русские никогда не будут слишком цивилизованы, потому что они были цивилизованы слишком рано. У Петра был гений подражательный, он не имел истинного гения, который творит и создаёт все из ничего. Кое-что из того, что он сделал, было хорошо, но большинство его деяний было неуместно. Он видел, что его народ был варварским, но не видел, что народ ещё не созрел для цивилизации и захотел цивилизовать его, тогда как следовало только воспитать его для войн. Российская империя захочет покорить Европу и будет покорена сама. Татары, её подданные или соседи станут и её и нашими господами».

Наполеон высказывался в том смысле, что да, наверное, подчинит, а если ещё не подчинила, то лишь потому, что на русском престоле пока не было энергичного воинственного царя. На острове Святой Елены император говорил графу Лас-Казу: «Разумеется, я в положении Александра Первого пришёл бы в Кале по маршрутам, в точно определённое время, а там оказался бы хозяином и арбитром Европы».

То же самое Наполеон говорил другим: не Англии, а России предстоит владычествовать в мире. «Когда увидят, что Европа захвачена северными варварами, люди скажут: „А ведь прав был Наполеон“».

Алексис де Токвиль в России никогда не бывал (в отличие от своего современника маркиза де Кюстина) и российской проблематикой специально не занимался. Однако он высказал немало глубоких и тонких мыслей о России.

Последние абзацы «Демократии в Америке» (написанной под впечатлением от его путешествия в США в 1831 году) посвящены Соединённым Штатам и России. Токвиль начинает этот фрагмент неожиданными для своего времени словами: «В настоящее время в мире существуют два великих народа, которые, несмотря на все свои различия, движутся, как представляется, к одной цели. Это русские и англо-американцы».

Токвиль продолжает: «Оба эти народа появились на сцене неожиданно. Долгое время их никто не замечал, а затем они сразу вышли на первое место среди народов, и мир почти одновременно узнал об их существовании, и об их силе». И затем объясняет, почему он выделяет именно эти два народа и полагает, что за ними будущее: «Все остальные народы, по-видимому, уже достигли пределов своего количественного роста, им остаётся лишь сохранять имеющееся; эти же постоянно растут». В сноске к этому фрагменту Токвиль замечает: «Из всех стран Старого света в России при равных условиях население растёт быстрее всего». И далее: «Развитие остальных народов уже остановилось или требует бесчисленных усилий, они же легко и быстро идут вперёд, к пока ещё неизвестной цели».

Токвиль не называл цель, к которой движутся русские и американцы, однако утверждал, что цель эта одна и достигнут они её различными путями: «Американцы преодолевают природные препятствия, русские сражаются с людьми. Первые противостоят пустыне и варварству, вторые — хорошо вооружённым развитым народам. Американцы одерживают победы с помощью плуга земледельца, а русские — солдатским штыком».

И всё же, по мысли Токвиля, идут они к одному и тому же, несмотря на существование демократии в Америке и деспотизма в России. В Америке для достижения целей полагаются на личный интерес и дают полный простор силе и разуму человека. В России же «вся сила общества сосредоточена в руках одного человека. В Америке в основе деятельности лежит свобода, в России — рабство».[31]

Этот фрагмент, посвящённый будущему России и Америки, Токвиль заканчивает фразой, венчающей первый том исследования: «У них разные истоки и разные пути, но очень возможно, что Провидение в тайне уготовило каждой из них стать хозяйкой половины мира».[32]

Мысли Токвиля в 1847 году интерпретировал известный французский государственный деятель и историк А. Тьер: «Европа состарилась, Европа ни к чему большему уже не способна, остались в мире только два молодых, энергичных, истинно великих народа: русские и американцы. Они рано или поздно вступят между собой в жестокую борьбу, об ужасах которой ничто не может дать и представления».

Поразительно: как Наполеон и Тьер могли полтора-два столетия тому назад говорить о русско-американской войне за господство над миром, когда ещё было трудно даже себе представить, где и как подобная война могла бы вестись?

Но, возражает М. Алданов, позволительно подойти к вопросу и по-иному: «Стоит себе на мгновение представить „конкретно“ русского мужика, русского рабочего, рядового русского образованного человека: это они-то вечно думали и думают о завоевании мира! Это их-то гонит „юношеская энергия“ на Кале, на Константинополь, на Соединённые Штаты! И тотчас „социологическое обоснование“ пророчества начинает казаться идиотским. Такой же мысленный опыт, с такими же выводами может, наверное, проделать и американский писатель о своих соотечественниках.

А кроме того, люди, восторгающиеся подобными пророчествами, не замечают оптического обмана. Сходные предсказания делались не только о России и Америке, по и о других, уж никак не „молодых“, но могущественных державах. Так, например, „историческими“ и „наследственными“ врагами Франции, будто бы всегда стремившейся к мировому господству, были последовательно Англия, Испания, империя Габсбургов, опять Англия, затем Россия и наконец Германия. Всё это старательно обосновывалось философами, иногда знаменитыми. Бумага терпела, она, бедная, всё терпит».

В своей «Феноменологии духа» Гегель проделал ставший впоследствии знаменитым анализ господства и рабства, с его логикой, которую можно назвать поистине убийственной, ибо она делит человечество на господ и рабов.

Ход его мысли таков.

Человека от животного отличает самосознание (животное обладает лишь самоощущением). Чтобы утвердить себя, самосознание оборачивается вожделением по отношению к тому, что находится вне его — к природному миру. Самосознание, таким образом, есть вожделение, которое должно быть удовлетворено. Поэтому, чтобы насытиться, оно действует, а действуя, отрицает, уничтожает то, чем насыщается. Самосознание есть отрицание.

Но уничтожать объект, не обладающий сознанием, например мясо в акте поедания, — это присуще также и животному. Человеку нужно, чтобы вожделение сознания обращалось на нечто отличное от бессознательной природы. Единственное в мире, что отличается от неё, — другое самосознание. Следовательно, необходимо, чтобы вожделение обратилось к другому вожделению, и чтобы самосознание насытилось другим самосознанием. Проще говоря, человек не признан другими и сам себя не признаёт человеком, пока он ограничивается чисто животным существованием. Он нуждается в признании со стороны других людей. В принципе любое сознание есть лишь желание быть признаваемым и одобряемым, как таковое, другими сознаниями. Мы порождены другими. Только в обществе мы обретаем человеческую ценность, которая выше животной ценности.

Высшая ценность для животного — сохранение жизни, и сознание должно возвыситься над этим инстинктом, чтобы обрести человеческую ценность. Оно должно быть способно рисковать собственной жизнью. Чтобы быть признанным другим сознанием, человек должен быть готов подвергнуть риску свою жизнь и принять возможность смерти. Таким образом, фундаментальные человеческие взаимоотношения — это отношения чисто престижные, постоянная борьба за признание друг друга, борьба не на жизнь, а на смерть.

Отсюда понятно, что с самого начала человеческой истории и на всём её протяжении возможны только два рода сознания, из которых одному недостаёт мужества отказаться от жизни и поэтому оно согласно признать другое сознание, не будучи само им признано. Короче, оно допускает, чтобы его рассматривали как вещь. Сознание, ради сохранения животной жизни отказывающееся от независимости, — это сознание раба. Другое, получившее признание и независимость, — это сознание господина. Они различаются при их столкновении, когда одно склоняется перед другим.

Но к несчастью для него, господин признан таковым сознанием, которое сам он самостоятельным не признает. Следовательно, он не может быть удовлетворён. Господство — это тупик. Поскольку господин никоим образом не может отказаться от господства и стать рабом, вечная участь господ — жить неудовлетворёнными или быть убитыми. Роль господина в истории сводится только к тому, чтобы возрождать рабское сознание, единственное, которое действительно творит историю. Раб не дорожит своей участью, он хочет её переменить. Следовательно, он может воспитать себя вопреки господину; то, что именуют историей, является лишь чередой длительных усилий, предпринимаемых ради обретения подлинной свободы. Отсюда уже недалеко до марксизма с его тотальной войной против всех видов и форм угнетения.

Логически опровергнуть эту схему трудно. Против неё протестуешь, скорее, сердцем и всем своим существом. Господство и рабство мне одинаково отвратительны, никогда не хотел ни повелевать, ни подчиняться (отнюдь не смешиваю с рабским подчинением сознательную дисциплину, необходимую в любом коллективе). Но ведь получается так, что всегда либо повелеваешь, либо подчиняешься. Равенство людей — утопия. Такая проклятая жизнь.

Столетия социальной дрессировки привели к тому, что слово «труд» стало для нас синонимом любых целенаправленных усилий. Нам вбили в голову, что труд облагораживает человека, что он делает наше существование осмысленным. Утверждается даже, что труд создал из нас разумных существ. Короче говоря, этот термин полностью замёл свои малопочтенные этимологические следы.

А ведь когда-то люди прекрасно сознавали связь между трудом и социальным принуждением. В большинстве европейских языков термин «труд» первоначально относился только к деятельности несамостоятельных людей, крепостных или рабов. В германских языках это слово означало тяжёлую работу осиротевших и обращённых в крепостную зависимость детей. В латыни «лабораре» значило «качаться под тяжестью груза» и в широком смысле имело в виду мучения и непосильный труд раба. Французский эквивалент слову труд — «травай», как и испанское «трабахо» происходят от латинского «трипалиум» — так называлось ярмо, которое использовалось для пыток и наказаний рабов и других несвободных. Воспоминание об этом ещё звучит в выражении «ярмо труда».

В русском языке слово «труд» восходит к праславянскому корню, несущему понятия «работа, беспокойство, забота, страдание, скорбь, болезнь, горе». (Кстати, и слово «работа» — однокоренное со словом «раб»).

Итак, по своему происхождению слово «труд» служит указанием на несчастливую судьбу в обществе. Это превосходно знали древние греки, говорившие, что труд — удел рабов. О проклятии труда говорит и Библия: в поте лица своего будешь есть хлеб свой…

Таким образом, труд — это деятельность тех, кто утратил свою свободу. Распространение труда на всех членов общества — это не что иное, как обобщение крепостной зависимости, а современное поклонение труду — всего лишь псевдорелигиозное возвеличивание такого состояния. Вспомним знаменитую надпись на воротах Освенцима: «Труд сделает вас свободными». Чисто оруэлловский новояз.

Человека возвышает не труд, а творческая деятельность в самом широком смысле. Творчество предполагает сосредоточенность и игру, освобождение от власти денег и собственного тщеславия. Трудятся — по необходимости, творят — свободно.

Отдавшись творчеству (повторюсь, в любой области человеческой деятельности), вы приобретаете шанс избежать самого тяжкого из существований — существования хомо лабораре, человека трудящегося.

Может ли творческий ум обращаться за вдохновением к плодам чужого ума? Иначе говоря, каковы отношения между оригинальностью и культурными влияниями?

Князь Пётр Андреевич Вяземский пишет в своём «Фонвизине», что Дидро, в бытностью свою в Петербурге, на одном обеде у графа Григория Григорьевича Орлова, в присутствии петербургских литераторов, «говорил через переводчика Майкову, не знавшему никакого иностранного языка, что особенно его сочинения желал бы он прочесть, ибо они должны быть чисто творческие, без всякой примеси общих форм и понятий».

Дидро искал оригинальность в невежестве. Но Майков в литературе был посредственность и оригинален разве только тем, что перевёл «Военную науку» Фридриха Великого и «Меропу» Вольтера, не зная французского языка.

Гений и оригинальность, делает вывод Вяземский, нуждаются в диалоге и заимствованиях.

Кажется, всё верно. Но на ум приходит культурная замкнутость той же классической французской литературы, сохранявшаяся до 70-х годов XIX века. Характерно замечание Тургенева: «Великое горе Золя в том, что он никогда не читал Шекспира».

Непонимание и неприятие французами чужого выводило Ивана Сергеевича из себя. «Скажите, ради бога, — писал он Анненкову по поводу французских суждений о себе самом, — почему же это непременно надо быть ослом даже и гениальному французу, как только он потянет носом другой воздух…»

Тургенева удивляла и раздражала национальная кичливость французских писателей, их культурная замкнутость и обособленность. То, что выходило за пределы Франции, их просто не интересовало. В беседе с Виктором Гюго Тургенев убедился, что французский гений «ровно ничего не видит в сочинениях Гёте».

— Как-то раз, — рассказывал Тургенев, — у нас в разговоре с ним зашла речь о Гёте. Гюго резко отрицал гений Гёте и отозвался презрительно о «Фаусте». У меня тогда мелькнула мысль: а читал ли он «Фауста»? Я осторожно задал ему этот вопрос, и он ответил решительным тоном: «Никогда не читал, но знаю так, точно я сам его родил».

Гаршин передаёт другой рассказ Тургенева о том, «что Гюго однажды отнёсся слишком скептически к немецкой драматургии и безапелляционно заявил, что Гёте написал всего одну порядочную драму — „Валленштейн“, но и та ужасно скучна». На скромное замечание относительно его ошибки в данном случае поэт Франции возразил, что он «этих немцев никогда не читает». Ту же историю с небольшими вариациями слышал Минский: «Когда я ему заметил: „Maitre (учитель), лагерь Валленштейна написан не Гёте, а Шиллером“. — „Ну, это всё равно, — отвечал мне Гюго. — Шиллер или Гёте — это одного поля ягоды, но, поверьте мне, что я, не читавши, знаю, что мог сказать и сказал Гёте, или что мог написать Шиллер!“»

Чтобы несколько восполнить столь чудовищное невежество своих коллег по писательскому ремеслу, на традиционные обеды с Флобером и братьями Гонкур «русский варвар» являлся с томиками Гёте, Пушкина, Суинберна и Теккерея, знакомил французских писателей с красотами чужих литератур, переводил на ходу с английского, немецкого, русского на французский.

Всё это склоняет меня к мысли, что для гения культурный диалог — вещь полезная, но не обязательная.

Поговорить о современности меня подтолкнуло чтение Нобелевской лекции Октавио Паса и его же эссе «Перевёрнутое время».

Всякая культура, любая цивилизация зиждется на своём имени, как на краеугольном камне, в имени она самоутверждается и определяется. Обыкновенно такие имена давали, дабы противостоять напору времени; они напоминали об устоявшихся идеях и образах, которые мнились вековечными, — о религии (христианские, мусульманские страны), священном месте (Поднебесное царство), культурно-расовом превосходстве (эллинство), историческом предназначении (Священная Римская империя германской нации) и т. д.

Имя делит мир надвое: на наших и не наших. Для грека, римлянина или китайца неполноценность чужака состояла в том, что он — варвар, для христианина или мусульманина — в том, что он придерживается другой веры. Наша культура тоже делит мир надвое, но впервые в истории не на основе какого-то «вечного», вневременного принципа, а на основе самой изменчивой вещи — времени. Мы делим общества на современные и несовременные — «архаические», «традиционные», «отсталые», «слаборазвитые». С XVII века африканец, индеец и азиат для европейца неполноценны по причине их «дикости», закоснелости в прошлом, истории.

Но что же такое современность? Термин этот неоднозначен и условен. Мы называем себя современными людьми и современным обществом. Но это чистой воды самозванство. Современностей столько, сколько обществ и цивилизаций. Своя современность была у античности и Средневековья, своя есть у нынешних аборигенов Южной Америки и Австралии и Сибири, которые вовсе не считают себя отсталыми. Если кто не знает, этноним «чукча» означает — «настоящий человек», по сути, тот же эллин. Так что анекдот про чукчу, который считал Ленина соплеменником, ибо вождь мирового пролетариата «шибко умный был», на Чукотке совсем не анекдот, а рабочая гипотеза.

Тем не менее, современность — понятие западное, его нет ни в какой другой культуре. Запад отождествил себя со временем, и ныне нет иной современности, чем современность Запада. Причина проста: у других цивилизаций понятие о времени не имеет ничего общего с западным, а традиции, прошлое (особенно священное прошлое) имеют неизмеримо большую ценность, чем современность. Только западноевропейская культура понимает историю как последовательный, необратимый процесс, и понятие современности явилось побочным продуктом этой теории времени.

Истоки представлений о современности лежат в христианстве, хотя, в сущности, это полный разрыв с христианской доктриной. Христианство распрямило циклическое время язычников в линию: история не повторяется, у неё есть начало и конец. Мирское время подвластно вечности и после Страшного суда целиком растворится в ней: его не будет. Вечность есть полнота времени — прошлого, настоящего и будущего — в Божественном бытии.

Но у христианского богословия была одна червоточина — доставшаяся в наследство от античности философия с её приматом разума, интеллектуального исследования, которая неизменно вступала в противоречие с библейской картиной бытия и откровением Божиим. Спор разума и откровения сотряс и мусульманский мир, но там победа осталась за откровением — умерла философия, а не Бог, как на Западе. В этом причина того, что ислам, при всей схожести его восприятия времени с христианским, не произвёл ревизию вечности.

Иное дело — Запад. Идея современности родилась с осознания того, что противостояние Бога и бытия, вечности и времени, разума и откровения совершенно неразрешимо. Иначе говоря, современность началась с размежевания с христианским средневековьем. Современность — это разлад, отталкивание, бесконечная изменчивость. На место целостного разума Троицы европейские мыслители водрузили разум рефлектирующий, критический, единственный принцип которого — критический анализ всех принципов. Сама его природа обязывает философский, научный разум признать собственную изменчивость и открытость переменам. Понятно, что вневременной принцип христианской вечности был отвергнут им немедленно — и время устремилось в бесконечное будущее. Вместо вечности современный человек выбрал время мирской истории, ведущее, как предполагалось вначале, к всеобщему благоденствию. Преклонение перед завершённым совершенством вечности сменилось жаждой бесконечного прогресса. А субъектом истории теперь стала уже не индивидуальная душа, нуждавшаяся в спасении, а весь человеческий род или отдельные его группы — «цивилизованные» нации Запада, пролетариат, белая раса, арийцы и т. д.

Современная эпоха провозгласила себя революционной эпохой, поменяв изначальный смысл слова «революция» — вращение миров и светил, которое зримо свидетельствовало о цикличности времени. Теперь же революция стала означать насильственный разрыв со старыми порядками, разрушение старого общества и построение нового — прекрасное выражение самой сути линейного необратимого времени. Революция — это свобода в чистом виде, идеал критического разума.

Итак, современный человек осознал себя существом историческим — и впал в новые противоречия. История последовательно убивает современность. По прошествии двух-трёх столетий, чем будет наше время для грядущей современности — возможно, новым Средневековьем? А мы сами — дикарями с атомной дубиной в руках? Современные люди вынуждены поклоняться будущему — времени, которого нет и никогда не будет, в отличие от вечности. История не даёт осуществиться будущему, чаемому совершенству, которое постоянно отодвигается «по ту сторону» времени, становясь, по сути, новой вечностью. А неизбежная необходимость все новых и новых революций — не есть ли это новая цикличность времени?

Хуже того, светлое будущее на наших глазах закатывается вместе с истощением ресурсов и растущим осознанием неизбежной смерти Вселенной. Идея современности (фактически слившаяся с идеей прогресса) обесценивается, мода на «модернизм» и «постмодернизм» проходит — и не только в искусстве.

Современный человек устал от современности. Он жаждет чего-то другого: тоскует по изначальной гармонии с природой, по полноте бытия и единству мира. Он хочет завершённости и совершенства. Но он не может отречься от критического разума, то есть от самого себя, от своей сущности. И потому история беспощадно влечёт его вперёд, в неустанной гонке технического прогресса и потребления, в вихре новых революций…

По линии времени можно только катиться — вверх или вниз.

Свобода и предопределение — это чисто христианская (а потому и чисто европейская) тема. Для русской культуры тоже не чуждая — вспомним хотя бы лермонтовского «Фаталиста».

В античном мире данной антиномии, в общем, не существовало, поскольку свобода рассматривалась исключительно в социально-политическом плане: свободный человек — значит, не раб, или же гражданин демократического полиса. Но этим свободным гражданином всецело владел фатум (рок, судьба), рыпаться против которого было бесполезно (основная тема древнегреческих трагедий). Кое-кто из философов утверждал, что даже боги несвободны — у них тоже есть своя судьба. На Востоке дело обстояло примерно так же. Покорность судьбе — одно из главных достоинств благородного человека в конфуцианстве и самурайстве.

Но по мере распространения христианства безликая роковая судьба уступает место идее свободы. «Истина сделает вас свободными», — говорит Евангелие от Иоанна (Ин. 8:32). «Бытийная» свобода человека — прямая наследница христианства, которое учит о свободном выборе человеком добра и зла.

Однако сразу же возникает и загадка, которая не давала покоя уже св. Августину, — как согласовать человеческую свободу с божественным всемогуществом и всеведением (и при этом не снять с человека груз первородного греха и ответственности за свои поступки).

Церковные писатели тщетно пытались найти лазейку в тотальном Божественном предопределении судеб мира:

«Если бы предначертанное судьбой торжествовало во всём, то была бы отнята у людей свободная воля и право выбора, и мы считали бы напрасными и бесплодными всякое наставление, искусства и обучение; оказались бы пустыми и бесплодными надежды людей, ведущих достойный образ жизни» (Агафий, VI в.).

Но главное противоречие никуда не исчезало: если все уже предопределено, то наша свобода — в лучшем случае иллюзия, «свобода» брошенного камня, «свободно» выбравшего траекторию своего полёта.

Разрешить эту дилемму в рамках предложенной терминологии (свобода — предопределение) может только парадокс: для того, чтобы Божественное предопределение свершилось, человек должен поступать свободно. Однако сразу возникает вопрос, может ли Бог предвидеть поступки свободного человека (и чего тогда стоит эта свобода?).

А при отсутствии Бога (Высшего разума), теряет смысл понятие «судьба» — её наличие в этом случае можно установить только ретроспективно, оглядывая прошлое, то есть она уже не «владеет» человеком и его будущим.

Начиная с XVIII века эта загадка совлекает богословские одежды и принимает вид проблемы, которая равно занимает сторонников революционного и эволюционного путей развития: насколько история предопределяет нас и в какой мере человек может менять её ход? К парадоксу необходимости и свободы добавляется ещё один: чтобы восстановить утерянное равновесие, общественное животное — человек — должен совершить неслыханное, но справедливое насилие над несправедливым обществом, итогом которого будет «разрушение», «конец» истории, знаменитый Марксов «прыжок из царства необходимости в царство свободы». Однако и тут незадача: по Марксу, этот прыжок жёстко предопределён «законами» исторического развития (сменой социально-экономических формаций). Хороша свобода, если она всего лишь «осознанная необходимость»!

С тех пор наши взаимоотношения с историей не стали яснее. Мы творим её, или она нас? Этот вопрос особенно актуален для России, где народные массы историю традиционно «претерпевали», а не «творили».

«История ничему не учит», — известное выражение В. О. Ключевского (немногие знают продолжение: «но жестоко проучивает нерадивых учеников»). Но ведь, сказать по правде, она и не может ничему нас научить. Наша уверенность в «полезности» изучения истории основана на недоразумении; вернее, здесь имеет место «псевдометаморфоза» (говоря шпенглеровским языком), несовместимая с нашим понятием линейного времени и, следовательно, принципиальной неповторяемости событий.

Нравственная (или иная) «польза» истории — это доставшаяся нам в наследство античная идея, основанная на теории циклического времени, «вечного возвращения». Греки и римляне были уверены: всё повторяется, всё возвращается. Именно поэтому надо знать, к чему готовиться…

Христианство изменило течение времени в буквальном смысле слова, распрямив временную спираль, и вместе с тем заимствовало у древних понятие о нравственной ценности истории. Потому-то мы так много говорим об «уроках истории» и так мало им внимаем — наше ощущение времени, истории совсем другое. Мы подсознательно уверены в том, что «то, что было, то прошло», и никогда не вернётся. Античное восприятие времени удержалось только в гегелевской «спирали» исторического развития и Марксовом афоризме о том, что трагические события в истории повторяются в виде фарса.

Мадам История сколько угодно может вещать нам о своём опыте — в лучшем случае мы подведём схожее событие из прошлого под «историческую параллель». А параллели, как известно, не пересекаются…

Так или иначе, но мы живём с сознанием уникальности нашего времени и потому обречены вновь и вновь наступать на грабли.

В первой трети XIX века немецкая философская мысль, представленная могучими умами и оригинальными теориями мироустройства, пересилила французское влияние и крепко овладела сознанием русского образованного общества, мятущегося между жаждой мученичества, тягой к справедливости и сознанием собственного бессилия. Это было время «когда слово „философия“ имело в себе что-то магическое», вспоминал впоследствии Ив. Киреевский. Философская рефлексия становится неодолимой страстью. «О эти муки и боли души, — как они были отравительно сладки! О, эти бессонные ночи, — ночи умственных беснований вплоть до рассвета и звона заутрени!» (Ап. Григорьев).

Так, в мистико-оргиастическом угаре, рождалось русское любомудрие.

Особенно повезло гегельянский системе, которую поначалу восприняли едва ли не как божественное откровение. Упоение ею походило на какое-то философическое безумие. Дошло до того, что «Науку логики» Гегеля принялись перелагать в стихи.

Гегельянство привлекало прежде всего своей отточенной формулой германского «орднунга»: «Всё разумное — действительно, всё действительное — разумно». Казалось, в ней бунтарство примиряется с консерватизмом. Достаточно осознать разумность мироздания, а мировой дух непременно реализует себя в ходе исторического развития. Но «что немцу хорошо, то для русского — смерть», и вскоре страстная русская натура, испуганная близостью этой мысли к принципам самодержавия, бросилась в противоположную крайность.

Весьма показательна в этом отношении эволюция Белинского. Его первое впечатление от чтения Гегеля было ошеломляющим: в полночь у себя в комнате он, содрогаясь от горьких рыданий, без колебаний отрёкся от своих юношеских убеждений: «Не существует ни случая, ни произвола: я прощаюсь с французами». В одну ночь он сделался консерватором и поборником самодержавия. «Я гляжу на действительность, — пишет он в 1837 году, — столь презираемую мною прежде, и трепещу таинственным восторгом, сознавая её разумность». «Воля Божия, — читаем в его письме Бакунину, — есть то же, что необходимость в философии, — это „действительность“».

Но постепенно его начинают терзать мучительные сомнения, что, поступая таким образом, он становится на сторону несправедливости, которую ненавидит больше всего на свете. Если всё разумно, то всё оправдано. Остаётся только пропеть «осанну» кнуту, крепостному праву и Сибири. Принять мир таким, как он есть, со всеми его страданиями, на какой-то миг показалось ему признаком величия духа, пока речь шла лишь о собственных страданиях. Но как смириться со страданиями других? И он разворачивает знамя бунта. Если смириться с чужими страданиями невозможно, значит, что-то в мире не поддаётся оправданию, и история не укладывается в рамки разума.

Его одинокий протест находит выход в следующем резком обращении непосредственно к Гегелю:

«Благодарю покорно, Егор Фёдорыч (Георг Фридрих. — С. Ц.), — кланяюсь вашему философскому колпаку; но со всем подобающим вашему философскому филистерству уважением, честь имею донести вам, что, если бы мне и удалось влезть на верхнюю ступень лествицы развития, — я и там попросил бы вас отдать мне отчёт во всех жертвах условий жизни и истории, во всех жертвах случайностей, суеверия, инквизиции, Филиппа II и пр., и пр.: иначе я с верхней ступени бросаюсь вниз головою. Я не хочу счастия и даром, если не буду спокоен насчёт каждого из моих братии по крови… Говорят, что дисгармония есть условие гармонии; может быть, это очень выгодно и усладительно для меломанов, но уж, конечно, не для тех, кому суждено выразить своей участью идею дисгармонии…» (из письма Белинского к В. П. Боткину от 1 марта 1841 г.).

Со всей присущей ему страстью он ополчается против Гегеля, используя в качестве оружия у него же почерпнутые методы. «Что мне в том, — пишет он теперь, — что живёт общее, когда страдает личность». И в другом месте: «Для меня теперь человеческая личность выше истории, выше общества, выше человечества».

Если история не целиком разумна, то индивидуум не может принять её такой, какая она есть. Он должен разрушить реальность, чтобы утвердиться в ней, а не служить её пособником. «Отрицание — мой Бог, — пишет Белинский Боткину. — В истории мои герои — разрушители старого: Лютер, Вольтер, энциклопедисты, террористы, Байрон („Каин“) и т. п. Рассудок для меня теперь выше разумности (разумеется — непосредственной), и потому мне отраднее кощунства Вольтера, чем признание авторитета религии, общества, кого бы то ни было. Знаю, что Средние века — великая эпоха, понимаю святость, поэзию, грандиозность религиозности Средних веков; но мне приятнее XVIII век — эпоха падения религии: в Средние века жгли на кострах еретиков, вольнодумцев, колдунов; в XVIII — рубили на гильотине головы аристократам, попам и другим врагам Бога, разума и человечности».

Вот ещё несколько страшных признаний Белинского, заимствованных из его писем: «Люди так глупы, что их насильно надо вести к счастью. Да и что кровь тысячей в сравнении с унижением и страданиями миллионов». «Но смешно и подумать, что это может сделаться само собою, временем, без насильственных переворотов, без крови». «Я всё думал, что понимаю революцию — вздор — только начинаю понимать».

И хотя под конец жизни (он умер в 1848 г.) он смягчил свой социальный радикализм, отдав приоритет вопросам этики и просвещения, но за время своей конфронтации с Гегелем Белинский чётко сформулировал теоретические основы индивидуального бунта, которые затем будут развивать нигилисты и отчасти террористы 1870-х годов.

Нельзя не заметить, что характерное для Белинского раздвоение мировоззренческого сознания (от восприятия и всепрощения до полного отрицания действительности) стало настоящим бичом русской интеллигенции. Либо все принять, — а это в конце концов противно, — либо все разрушить, — таков ход маятника общественных настроений в России вот уже почти двести лет.

Россия — не просто часть Европы, а один из столпов европейской цивилизации. Верно и обратное: всё, что есть в России от цивилизации, — всё роднит её с Европой и только с ней.

Выдающийся русский философ Владимир Соловьёв писал в 1899 году: «Настоящее существительное для прилагательного „русский“ — это „европеец“. Мы — русские европейцы, как есть европейцы английские, французские, немецкие…. Я европеец в той же мере, в какой я русский».

«Священный союз» — создание Александра I — стал первой формой добровольного объединения европейских стран под эгидой Российской империи.

В начале XX века появившийся в России парламент одним из первых в Европе призвал отменить смертную казнь.

Русский царь был первым в Европе главой государства, подписавшим закон о предоставлении избирательных прав женщинам (на выборах в Великом княжестве Финляндском). Русский царь первым в мире поставил перед человечеством вопрос о всеобщем разоружении.

Российское Временное правительство ввело всеобщее избирательное право на два года раньше Германии, на 11 лет раньше Британии, на 28 лет раньше Франции и на 20 лет раньше, чем в СССР.

Попытки жить автономно по каким-то неведомым цивилизации «консервативным моралям» и «суверенным демократиям» приведёт только к одичанию российского общества и окончательному укоренению в нём отживших политических, государственно-управленческих и социально-экономических структур.

Историк — человек, который меньше всего может рассчитывать на долгую жизнь своих творений. Как учёный, он и не должен питать таких надежд. Если какой-то исторический труд пользуется популярностью больше 30 лет, то это свидетельствует о застое исторической мысли в изучении данного вопроса, чего человек науки не может приветствовать. Ради общего прогресса исторической науки историк должен желать, чтобы его труд как можно быстрее устарел.

Единственное исключение фортуна делает для тех исторических сочинений, которые становятся фактом большой литературы. Но тогда они сами собой выпадают из числа научных трактатов. Скажем, карамзинская «История» для науки теперь практически бесполезна, некоторый интерес представляют разве что примечания. Но её литературные красоты ещё не совсем потускнели, даже несмотря на тяжеловесные полустраничные периоды.

Вот и Борхес пишет об «Истории упадка и разрушения Римской империи» Эдуарда Гиббона:

«И всё-таки труд Гиббона остаётся в целости и сохранности; не исключено, что и превратности будущего его не коснутся. Причин здесь две. Первая и самая важная — эстетического порядка: он околдовывает, а это, по Стивенсону, главное и бесспорное достоинство литературы. Другая причина — в том, что историк, как это ни грустно, со временем сам становится историей, и нас теперь занимает и устройство лагеря Аттилы, и представление о нем английского дворянина XVIII века. Столетие за столетием Плиния читали в поисках фактов, мы сегодня читаем его в поисках чудес, — судьба Плиния от этого нисколько не пострадала».

(Х.-Л. Борхес. «Эдуард Гиббон. Страницы истории и автобиографии»)

Именно такие «вечные» книги и интересуют широкие массы любителей истории.

Поэтому вывод из этих наблюдений не совсем оптимистический для исторической науки. Если читатели в массе своей поглощают «проверенные временем» исторические сочинения, то это значит, что они живут в плену литературного мифа и не имеют современного научного представления об историческом процессе.

Древние Афины безусловно заслуживают нашего восхищения. Но было бы наивно представлять их этаким царством искусств и наук. Не нужно забывать, что в период создания ослепительных шедевров и невиданного расцвета научно-философской мысли афинское общество в массе своей придерживалось самых дикарских суеверий и нравов. Предлагаю бросить беглый взгляд на эту изнанку афинской цивилизации.

Как известно, архаические общества всегда боятся, что весна забудет прийти на смену зиме. И вот в Афинах, чтобы обеспечить смену сезонов, ежегодно праздновали бракосочетание бога-козла Диониса с «царицей» Афин, женой первого сановника города, «архонта», то есть «царя». В этот день, под пение религиозных гимнов, всем миром переносили древнюю деревянную статую бога из храма в дом «царя», где оставляли её на всю ночь в постели «царицы». Это бракосочетание самой знатной дамы Афин с богом, отнюдь не символическое, а совершавшееся на деле, — обеспечивало плодородие полей, садов и виноградников, способствовало рождению детей и размножению скота.

Существовал также обычай прибегать к козлу отпущения — «фармаку», служившему средством избавления от разного рода несчастий и бедствий. Для такого случая демократические власти Афин содержали некоторое количество человеческого отребья, калек и идиотов, либо присуждённых к смертной казни, которых при наступлении голода или эпидемии приносили в жертву богам. Козла отпущения обыкновенно побивали камнями, а иногда сжигали и пепел развеивали над морем.

В утро битвы при Саламине, когда афиняне, по выражению Геродота, «прильнув к свободе», спасли независимость Греции, главнокомандующий Фемистокл принёс в жертву Дионису трех пленников, родных племянников персидского царя. Это были юноши необыкновенной красоты, в великолепных одеждах, увешанных золотыми украшениями. Это не было актом мести, но священной жертвой ради успеха в сражении. Вероятно, их разорвали на части, как то требовалось при жертвоприношениях Дионису.

Культ бога плодоносящих сил земли и вечно обновляющейся растительности Диониса был неразрывно связан в сознании греков с жизнью и смертью. Кроме того, жертвы богу виноградарства и виноделия могли приноситься не иначе, как в состоянии опьянения и вакхического неистовства. Поэтому одним из наиболее древних ритуалов служения Дионису было разрывание и поедание живого мяса. Всем известна печальная судьба Орфея, который был разорван на куски вакханками за то, что не почитал Диониса и предпочёл ему Аполлона. Впрочем, сам Дионис оказался веротерпимее своих почитательниц — согласно Овидию, он не одобрил самоуправства вакханок и превратил их за это в дубовые деревья. Однако кровавые оргии на празднествах в честь Диониса после этого не прекратились. Сцены разрывания и поедания детей и животных в рамках культа Диониса сохранились на греческих вазах V–IV веков (но в это время, вероятно, уже только на вазах — к пятому веку человеческие жертвоприношения совершались греками лишь в исключительных случаях, причём в жертву приносились военнопленные или преступники).

Отцу семейства было предоставлено право избавляться от своих детей при их рождении как ему заблагорассудится. Брошенных новорождённых можно было видеть на обочинах дорог и на ступенях храмов. Стоит ли упоминать о положении афинских женщин, находившихся в положении, близком к рабскому? Супруга была нужна лишь для того, чтобы расчётливо вести хозяйство и рожать детей, желательно мальчиков.

Пример античной Греции зовёт нас не забывать, что цивилизация — это всего лишь тонкий слой позолоты на человеческом обществе, во все века живущем инстинктами, страстями и суевериями.

Карамзин, защищая Петра I от обвинений в том, что он лишил русских нравственной (а, обрив бороды, — и физической) физиономии, писал:

«Всё народное ничто перед человеческим. Главное дело быть людьми, а не славянами».

Но, возразил позднее князь П. А. Вяземский, именно для того, чтобы быть европейцем, надобно начать быть русским.

Вечная дилемма нашей национально-культурной идентификации.

Конфликт умного человека с обществом имеет древнюю сакральную подоплёку.

Арабский путешественник начала Х века Ибн Фадлан обнаружил у волжских булгар странный обычай — принесение в жертву Богу наиболее выдающихся из людей: «Если они увидят человека, обладающего подвижностью и знанием вещей, они говорят: „Этот более всего достоин служить нашему господу“. Итак, они берут его, кладут ему на шею верёвку и вешают его на дерево, пока он не распадётся на куски».

Богу — лучшее, это понятно. Но, возможно, булгарское общество решало таким образом и собственные «человеческие, слишком человеческие» проблемы. Комментируя этот отрывок, известный турецкий востоковед Зеки Валиди Тоган пишет: «Нет ничего загадочного в жестоком обращении булгар с людьми выдающегося ума. Оно опиралось на простое и трезвое желание среднего человека вести нормальную жизнь, избегать любого риска или приключения, в которые его мог бы втравить „гений“».

Учёный делает вывод, что жертву «надо воспринимать не просто как знающего человека, а как непокорного гения, нестерпимого умника». Получается, что этот обычай служит средством общественной защиты от перемен, наказанием нонконформистов и потенциальным новаторам.

У русов дела обстояли схожим образом. По свидетельству Ибн Русте, жрецы, волхвы русов («знахари») могли любому надеть на шею верёвку и повесить на дереве в качестве мольбы о божьей милости. Сделав так, они говорили: «Это подношение Богу».

Перспективы общества, которое убивает самых умных своих членов, думаю, понятны всякому. Поэтому не будет преувеличением сказать, что принятие христианства (а в случае с булгарами, ислама) открыло племенам древней Руси дверь в будущее.

Российская власть за несколько столетий уже свыклась с мыслью, что русский человек духовно некрепок. Он легко поддаётся очарованию Запада, соблазнам его культуры, и коль скоро это случилось, перестаёт чтить отеческие заветы и предания, которые отныне представляются ему по большей части памятником извечной дикости, нелепости и косности. Не самая лучшая черта нашего национального характера, по правде сказать.

Впрочем, так было не всегда. Россия никогда не была изолирована от Западной Европы. Московские государи вели с ней дела, дипломатические и торговые, призывали к себе на службу западных специалистов, военных, инженеров, врачей, пользовались плодами просвещения и культуры. Это было общение, а не влияние. Во внутренней жизни Московского государства всецело господствовали местные традиции и обычаи. Затруднения преодолевали без чужой помощи, из материалов и средств, какие давала народная жизнь, руководствуясь опытом своего прошлого. В XV–XVI вв. правительство свято верило, что заветы отцов и дедов способны стать прочной опорой нового порядка. Поэтому любая государственная перестройка только укрепляла авторитет родной старины, поддерживала в строителях сознание своих сил, питала национальную самоуверенность.

И вдруг, в течение XVII в. характер отношений России и Западной Европы качественно меняется. В умонастроении значительной части русского общества происходит коренной перелом. Если до сих пор русские люди были свято уверены в превосходстве своих туземных порядков и обычаев над иноземными, то с наступлением XVII в. в русской истории становится заметным новое явление — вторжение чужеземных идей и понятий в жизнь Московского государства. Очень многим на Руси стало очевидно, что Московская держава отнюдь не является совершенным образцом государственного устройства.

Причина изменившегося отношения к себе и западноевропейскому миру крылась в самом ходе исторического развития. XVI–XVII века в Европе — это время Великих географических открытий, создания централизованных государств, первоначального накопления капитала и зарождения научных представлений о мире. Все эти факторы вместе взятые привели к значительным успехам в развитии военной техники, финансов, торговли, промышленности, принципов рационального администрирования и т. д.

Россия не участвовала во всех этих успехах западного мира, тратя свои силы и средства на внешнюю оборону, а также кормление двора, правительства и привилегированных классов. Поэтому в XVII в. она казалась современникам более отсталой от Запада, чем в конце XVI-го. Вследствие этого в правительственной среде и обществе постепенно нарастали критические настроения. Весь XVII век на Руси не смолкают голоса, призывающие к отходу от привычной старины и заимствованию чужеземного опыта.

Отсчёт духовного подчинения русских людей западной культуре, видимо, можно вести с начала XVII в. (Курбский не в счёт, т. к. он, сидя в Литве, наоборот активно занимался русской духовной пропагандой того времени — распространением и поддержкой православия.) В 1600–1602 гг. по приказу Бориса Годунова за границу — во Францию, к немцам в Любек и в Англию — было отправлено десятка полтора дворянских «робят» «для науки разных языков и грамоте». Но тут грянула Смута. Про студентов забыли. Когда, наконец, при Михаиле Фёдоровиче Романове всё успокоилось, в Посольском приказе вспомнили о посланных отроках. Стали искать, наводить справки у заграничных правительств. Концов, однако, в большинстве случаев найти не удалось. Домой вернулись двое — Дмитрий из Стокгольма и Игнатий Алексеев сын Кучкин, посланный для обучения в Вену и Любек. Другие рассеялись по Европе или отказались покидать еретический (тогдашний эквивалент «загнивающего») Запад. Причём, у одного посланного в Англию оказалась весьма уважительная причина продлить командировку на неопределённый срок: оказалось, за эти годы он не только переменил веру, но и «неведомо по какой прелести в попы попал», т. е. сделался англиканским священником!

Почти в то же время, в начале 20-х гг. XVII столетия, был арестован по доносам князь Иван Андреевич Хворостинин. Во время Смуты он был заметной фигурой при дворе первого Димитрия, сблизился с поляками, выучился латыни, начал читать католические книги. Результат характерен. При обыске у него нашли собственноручные «книжки», рукописи, в которых он выражал скуку, тоску по чужбине, презрение к доморощенным порядкам, жаловался, «будто в Москве людей нет, все люд глупый, жить не с кем, сеют землю рожью, а живут все ложью», и даже титула государева писать не хотел, как следует, именовал его не царём и самодержцем, а «деспотом русским». Его неприятие веры отцов простиралась до того, что он запрещал своим крестьянам и дворовым ходить в церковь. В тоске по вольной заграничной жизни Хворостинин мечтал «свалить из Рашки» — продать свои вотчины и уехать в Литву.

Другой пример. В 1664 г. заграницу бежал подьячий Посольского приказа Григорий Котошихин. Найдя приют в Швеции, он, как человек знающий, по заданию шведского правительства написал книгу о московских порядках. В ней сквозит пренебрежительный взгляд на покинутое отечество. Русские люди, пишет он, «породою своей спесивы и непривычны ко всякому делу, понеже в государстве своём научения никакого доброго не имеют… для науки и обычая (обхождения с людьми) в иные государства детей своих не посылают, страшась того, что, узнав тамошних государств веры и обычаи и вольность благую, начали б свою веру бросать и приставать к иным и о возвращении к домам своим и к сродичам никакого бы попечения не имели и не мыслили». Котошихин рисует карикатурную картинку заседаний Боярской думы, где бояре, «брады свои уставя», на вопросы царя ничего не отвечают, ни в чем доброго совета дать ему не могут, «потому что царь жалует многих в бояре не по разуму их, но по великой породе, и многие из них грамоте не учёные…»

Лица, лояльные к правительству, тоже указывали на неудовлетворительное состояние вещей в отчизне и необходимость широких заимствований у Запада. Так, ближайший сотрудник царя Алексея Михайловича боярин Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин, блестящий дипломат, о котором даже иностранцы говорили, что это великий политик, который не уступит ни одному европейскому министру, советовал государю во всём брать образец с Запада, всё делать «с примеру сторонних чужих земель». Правда, не всё, по его мнению, нужно брать без разбора: «Какое нам дело до иноземных обычаев, — говаривал он, — их платье не по нас, а наше не по них».

За этими словами скрывается главное опасение москвича XVII в.: что западное влияние может привести к повреждению православных устоев русской жизни. Поэтому в московском правительстве выработался такой взгляд: у Запада следует брать только то, что удовлетворяет частные практические нужды государства, главным образом в области военного дела и обороны, где отсталость чувствовалась больнее всего, и не уступать иноземному влиянию ни пяди в заветной области чувств, нравов и верований. В Москве появились полки иноземного строя, Немецкая слобода — место поселения иноземных специалистов, были сделаны шаги к учреждению заводов, созданию собственного флота и т. д.

Но власть не смогла удержать западное влияние в этих узких рамках. Именно западноевропейская культура находила всё больше приверженцев среди высших классов, и в конце XVII в. в правительстве царевны Софьи появляется настоящий европеец по образу мыслей и образу жизни. Это князь Василий Васильевич Голицын, фаворит царевны, игравший роль её первого министра. Голицын был европейски образованным человеком, следовал во всех мелочах западноевропейским образцам, дом его был устроен на европейский лад. В его голове роились широкие преобразовательные планы. Он твердил боярам о необходимости учить своих детей, понуждал их строить каменные дома с элементами западноевропейской архитектуры, призывал дворян ездить заграницу учиться военному делу, вынашивал проект освобождения крестьян от крепостной зависимости, проповедовал довольно широкую по тем временам веротерпимость. По словам французского путешественника Невилля, близко сошедшегося с Голицыным, последний «хотел населить пустыни, обогатить нищих, дикарей превратить в людей, трусов в храбрецов, пастушьи шалаши в каменные палаты».

Здесь уже — прямой мостик в петровскую эпоху, к великому преобразованию России на европейский лад, когда европейский гуманизм, просвещение, культура станут для русских людей теми новыми духовными скрепами, без которых уже не обойтись. И даже для славянофила Хомякова в 1840-х гг. Европа — это уже «страна святых чудес», неотъемлемая часть русской души.

Расхожее мнение гласит: «История не имеет сослагательного наклонения».

Но это не касается исторической науки. Историки сослагают и наклоняют весьма охотно. Более того, они знают, что без этого часто невозможно понять истинный смысл и значение событий.

Не случайно первый в мировой науке опыт «альтернативной истории» находится в той же книге, которую принято считать первым историческим трудом.

Вот эта первая попытка рассчитать ход событий при гипотетическом изменении исходных условий:

«…Я вынужден откровенно высказать моё мнение, которое, конечно, большинству придётся не по душе. Однако я не хочу скрывать то, что признаю истиной. Если бы афиняне в страхе перед грозной опасностью покинули свой город или, даже не покидая его, сдались Ксерксу (речь идёт о походе Ксеркса на Элладу в 480–479 годах до н. э. — С. Ц.), то никто из эллинов не посмел бы оказать сопротивления персам на море. Далее, не найди Ксеркс противника на море, то на суше дела сложились бы вот как: если бы даже и много „хитонов стен“ пелопоннесцам удалось воздвигнуть на Истме (спартанская затея оградить стеной Пелопонесский полуостров на Истимийском перешейке. — С. Ц.), то всё же флот варваров стал бы захватывать город за городом и лакедемоняне, покинутые на произвол судьбы союзниками (правда, не по доброй воле, но в силу необходимости), остались бы одни. И вот покинутые всеми, лакедемоняне после героического сопротивления всё-таки пали бы доблестной смертью. Следовательно, их ожидала бы такая участь или, быть может, видя переход всех прочих эллинов на сторону персов, им пришлось бы ещё раньше сдаться на милость Ксеркса. Таким образом, и в том, и в другом случае Эллада оказалась бы под игом персов. Действительно, мне совершенно непонятно, какую пользу могли принести стены на Истме, если царь персов господствовал на море. Потому-то не погрешишь против истины, назвав афинян спасителями Эллады. Ибо ход событий зависел исключительно от того, на чью сторону склонятся афиняне. Но так как афиняне выбрали свободу Эллады, то они вселили мужество к сопротивлению всем остальным эллинам, поскольку те ещё не перешли на сторону мидян, и с помощью богов обратили царя в бегство. Не могли устрашить афинян даже грозные изречения Дельфийского оракула и побудить их покинуть Элладу на произвол судьбы. Они спокойно стояли и мужественно ждали нападения врага на их землю».

Геродот. История (VII, 139)

Каждым народом владеет свой фатум, и задача историка — раскрыть его.

Фатум России — её пространство.

Поразительные слова Чаадаева о Карамзине (и, собственно, о России): «Как здраво, как толково любил он своё отечество! Как простодушно любовался он его огромностью и как хорошо разумел, что весь смысл России заключается в этой огромности!» (Из письма к А. И. Тургеневу, 1837)

Верно сказано! Я не могу представить себе Россию небольшой страной. Географические размеры России, её размашистые очертания на карте мира — неотъемлемая часть моего восприятия Родины, Отечества.

Ключевский по-своему развил мысль Чаадаева, сказав, что колонизация есть главный факт русской истории. Действительно, в V веке, наполнившем мир грохотом рушащихся городов и империй, стенаниями и воплями избиваемых жертв, славяне (в т. ч. восточные) выступили из исторического небытия. Началось самое длительное и масштабное в истории переселение. Этот мощный колонизационный порыв, зародившийся на заре средневековья на западных границах Русской равнины, иссяк лишь спустя полтора тысячелетия, достигнув берегов холодной Аляски и знойной Калифорнии.

Правда, есть и обратная сторона медали. До сих пор все силы народа уходили на освоение, обустройство и защиту этой необъятной территории. Поэтому культура повседневного жития, быта, как, собственно, и кропотливый труд над созданием оригинальных форм цивилизации всегда оставались на втором плане. Все эти вещи мы обыкновенно берём со стороны и прилаживаем на скорую руку.

Вот почему мы то прирастаем территорией, то теряем её, но никак не можем найти себе место на земле.

Различие между мировоззрением и идеологией носит фундаментальный характер.

Сначала цитата:

«Мировоззрение — нестрогое единство, мыслительная протоплазма личности…

Идеология — система идей, более или менее умело, но всегда нарочито и для известной цели спаянных друг с другом; система мыслей, которых никто более не мыслит. Их принимают к сведению и тем самым к руководству; мыслить их, это значило бы подвергнуть их опасности изменения. К личности идеология никакого внутреннего отношения не имеет, она даже и навязывается ей не как личности, а как составной части коллектива или массы, как одной из песчинок, образующих кучу песка».

(В. Вейдле. «Только в Россию можно верить», 1974 год).

Итак, когда говорят о необходимости для послеперестроечной России государственной идеологии, которая будто бы окажет целительное воздействие на общество, то либо заблуждаются, либо лукавят. Идеология — это всего лишь способ управления массами, не более того, — причём способ мертвящий, убивающий всякую живую мысль, и потому весьма затратный в историческом отношении. Недаром в идеологических (или правильнее — идеологизированных? — впрочем, не суть важно) обществах всегда так плохо с философией, общественными науками и литературным творчеством. А зачастую гонения и запрещения распространяются и на область научно-технической мысли.

Кстати, распространённая в настоящее время ошибка — в причислении христианства (и вообще религий) к идеологическим системам. Классики марксизма не впадали в такую вульгарность. Европейское христианство (то есть христианство, впитавшее античное наследие) как раз относится к мировоззренческим системам, во многом именно поэтому христианские общества в Европе исторически оказались столь жизнеспособными и плодотворными в культурном отношении (разумеется, я не абсолютизирую данный фактор). В конце концов оказалось, что можно быть христианином и физиком-ядерщиком — без ущерба для «мыслительной протоплазмы личности».

Идеологические общества жизнеспособны в той мере, в какой они оставляют простор для мировоззрения. Это хорошо видно на примерах СССР, сохранявшего довольно прочные связи с гуманистическим мировоззрением, и нацистской Германии, где старались забыть о «бремени морали» и исповедовали идеологию в чистом виде.

На мой взгляд, мы как общество много потеряем, если добровольно подставим шеи под ярмо государственной идеологии. Наши традиции свободной мысли, увы, не так прочны и основательны, чтобы можно было надеяться на то, что идеологический потоп не зальёт все «островки свободы», которые выступают из воды. Гораздо более разумно потребовать от государства наладить систему качественного образования, которое поможет нашим детям приобрести мировоззрение, желательно гуманистическое. Иначе говоря, стать личностью, то есть приобрести привычку самостоятельного мышления. Смотреть на мир своими глазами — в конце концов, зачем ещё мы появляемся на свет? Идеология будет стремиться закрыть нам глаза или заставит носить очки с кривыми линзами.

Государь, открывающий Царскосельский лицей, приносит России больше пользы, чем правитель, внедряющий доктрину «православие, самодержавие, народность».

У каждого великого исторического события есть внешнее мерило его значимости.

14 июля 1789 года было для современников зарей новой эпохи. В этот день случилось нечто неслыханное. Получив известие о падении Бастилии, Иммануил Кант, из-за своей пунктуальности служивший для кёнигсбержцев олицетворением времени, опоздал на свою традиционную послеобеденную прогулку.

Этимология слова «слон» представляет собой любопытную головоломку. Тем и интересна.

Некоторые авторы даже в научных изданиях и публикациях валяют сплеча, что славянское «слон» — это якобы перелицованное тюркское arslan «лев», полагая, что сия филологическая мудрость освящена авторитетом Фасмера. Как говорится, слышали звон…

На самом деле Фасмер всего лишь заметил, что «фонетически приемлемо предположение о заимствовании из тюркского…».

Вот так мягко: «фонетически приемлемо» и не более того… В общем, не настаивает человек на тюркской этимологии.

Действительно, для достоверной этимологической конструкции «рассматриваемые слова должны иметь семантическое сходство: хотя бы в каких-то употреблениях слово языка-источника должно иметь то значение, в котором оно было заимствовано в исследуемый язык. В противном случае соответствующая гипотеза едва ли может быть убедительно обоснована. Так, весьма сомнительной следует признать широко известную этимологию, возводящую общеслав. *slonъ „слон“ к тюркскому aslan „лев“: столь вопиющее невежество славян в отношении животных, обитающих на юге Евразии, кажется вс` же невероятным».[33]

Например, даже в украинский язык «слон» пришёл из Польши, т. е. с запада.

Далее Фасмер рассматривает ещё несколько версий, в т. ч. славянскую, по поводу которой замечает: «Связь *slonъ — *sloniti se носит скорее народно-этимологический характер, т. к. для наблюдений над образом жизни экзотического животного у славян было слишком мало возможностей».

По смыслу фразы выходит, что если бы Фасмеру указали на возможность для славян непосредственно наблюдать за образом жизни слона, то указанная связь «слон — (при) слонити» уже не выглядела бы «народно-этимологической». Вот об этой возможности мне бы и хотелось поговорить.

Начиная с VI в., т. е. с того времени, когда славяне попадают на страницы истории, и на протяжении всего раннего средневековья, единственным местом в Европе, где наверняка можно было встретить слонов, был императорский зверинец в Константинополе, куда эти животные попадали, по крайней мере, со времён императоров Юстина (518–527) и Юстиниана I (527–565), который после победы над иранским царём Хосровом прогнал по улицам Второго Рима 24 слона.

Известно, что в 582 г. аварский каган получил слона в подарок от византийского императора Маврикия при следующих обстоятельствах: «…это перемирие продержалось не больше двух лет, ибо каган, называемый так у гуннов (аваров. — С. Ц.), стал вести себя гордо и презрительно по отношению к ромеям; ещё до нарушения мира дошёл до него слух, что у ромеев воспитываются звери, удивительные по росту и величине тела, и он просил императора дать ему возможность увидеть их. Император старался возможно скорее удовлетворить его желание и послал ему из слонов, которых он держал у себя, самое красивое животное, чтобы тот мог полюбоваться. Едва взглянув на этого слона, детище Индии, каган тотчас же прекратил зрелище и приказал вернуть животное вновь кесарю, не могу сказать, поражённый ли удивлением или желая показать, как мало он его испытал…».[34]

Приведённые факты позволяют предположить, что уже в VI веке славяне неоднократно имели возможность наблюдать за слонами — или во время своих торгово-дипломатических поездок в Константинополь, или в 582 г., поскольку аварский лагерь (хринг), куда препроводили подаренного слона, находился в Паннонии, в окружении подчинённых аварам славянских племён.

Для поморских славян возможность познакомиться со слоном наступила в начале IX в. Во всех анналах франкского королевства было отмечено, что в 802 г. в Аахен прибыл слон по имени Абуль-Аббас — подарок Карлу Великому от багдадского халифа Харуна ар-Рашида. Абуль-Аббас неоднократно появлялся на поле боя (в частности, в 804 г. принял участие в военных действиях против датского короля Готфрида). Сопровождал он своего господина и в 810 г., в очередном походе Карла против славян, но по дороге околел.

Наконец, в IX–X вв. увидеть слонов в Константинопольском зверинце могли тысячи русских купцов и дружинников, а также княгиня Ольга.

Таким образом, славяне имели полную возможность подметить характерную особенность слона спать, прислонившись к какому-нибудь предмету (а спят слоны стоя около 4 часов в день).

В вопросе о происхождении этого выражения царит невероятная путаница.

Большинство популярных этимологических справочников выдаёт следующие варианты:

1. Выражение связывают с византийским императором Андроником Комнином (1180–1185 гг.), который выбирал себе возлюбленных из числа жён своих вельмож. Мужья в порядке возмещения получали огромные охотничьи угодья и в знак своего права на имение прибивали к воротам усадьбы оленьи рога.

2. В древней Германии был обычай: жена, провожая мужа на войну, надевала им на голову шлем с рогами. Среди женщин, выражение «надеть мужу рога» означало снарядить мужа в поход и остаться свободной.

3. Выражение происходит от мифа об Актеоне, который подсматривал за купающейся богиней Дианой и за это был превращён ею в оленя.

4. В немецком императорском указе 1427 года запрещается пребывание в армии с женой. Нарушивший запрет должен был носить рога.

5. В английском языке, для обозначения мужа, которому изменила жена используется слово «Cuckold», которое образовалось от cuckoo — кукушка и связано с тем, что кукушка подкладывает свои яйца в чужое гнездо. В таком же значении используется выражение «wearing the horns of a cuckold» (носить рога обманутого мужа), а также более короткое «wearing the horns» (носить рога). Вероятно «носить рога» в английском языке появилось от того, что часто обманутый муж последним узнает об измене своей жены и, в этом смысле, он похож на человека, который носит рога — все замечают измену его жены.

Ну, и т. д.

Всё это очень наивно и недостоверно хотя бы по той причине, что выражения «рогоносец», «носить (наставить) рога» встречаются уже в античной литературе.

Гораздо более аргументированная гипотеза выдвинута в книге Онианса Р. «На коленях богов».[36]

Исследователь выводит интересующее нас выражение из древней символики рога и связанных с ней представлений.

В гомеровские времена рога пользовались особым почётом, их золотили перед принесением животного в жертву. В Крито-микенскую эпоху рога считались священными и потому именовались «рогами посвящения» — это были сами рога или их изображения. Обычно их размещали над алтарём или над святилищем, в «священных местах». Жертва отождествлялась с божеством (вкушающие жертву причащались к богу). С минойскими верованиями мы можем сопоставить не только гомеровские обычаи, но и сохранившийся на Делосе роговой алтарь.

Почему рога наделялись такой святостью? Потому, что они и были концентрацией жизненной силы, находившейся в голове (греч. псюхе). То, что растёт из головы, естественно, воспринимается как продолжение того, что находится в самой голове. Демокрит объяснял рост рогов у оленя следующим образом: «Кость, прикрывающая мозг, очень тонка, мембранообразна, и от неё к вершине головы поднимаются толстые трубочки. Питание и его наиболее порождающая часть быстро поднимается вверх по голове, и жир распределяется вокруг всего животного снаружи, в то время как сила питания выходит в голову по трубочкам, и из неё растут рога, смачиваемые обильной влагой. Эта влага, постоянно вливаясь, выталкивает вперёд отростки, и жидкость, выходя за пределы тела, затвердевает, поскольку воздух охлаждает её и превращает в рог». Вероятно, на эту мысль философа навёл процесс затвердевании вытекающего сока и смолы.

Рога есть проявление порождающей мощи и используются они преимущественно в половой жизни. Приводя множество примеров, Дарвин приходит к выводу, что «рога и клыки во всех случаях развиваются преимущественно как половое оружие», т. е. они используются самцами в поединках за самку.

Греки, в частности Архилох, мужской член именовали «рогом» — κέρας. Связью рога с плодовитостью объясняется насмешка Диомеда над Парисом: «лучник, хвастун, гордый рогом, преследующий девиц». Позднее, в некоторых графствах Англии «быть рогатым» означало «быть похотливым», а эпитет «horny» (рогатый) означает «любвеобильный».

Если «рог» в древности имел подобное сексуальное значение, становится понятным, почему неверная жена «наставляет мужу рога». Вероятно, шутка подразумевала, что жена старается в пользу мужа. Человек, «имевший в доме много парисов своей Елены» (Anthologia Palatina, XI, 278), оказывался рогатым. Примечание к данной эпиграмме называет супруга рогоносцем. Это наиболее раннее упоминание данного выражения.

В средневековой поэзии, особенно XIII в., рог вырастает на лбу обманутого супруга. Вскоре в Европе появился обычай украшать голову мужа рогами, демонстрируя, чем наделила его жена. Вероятно, здесь играла роль и связь рогов с бойцовским задором, вызванным половым чувством. Олень каждый год теряет рога после спаривания и вновь отращивает их на следующий год. Лишившись рогов, он утрачивает и храбрость, и стремление к самкам. Сострадательные соседи могли украшать рогами голову терпеливого мужа, чтобы вернуть ему недостающую сексуальную мощь и задор, порождаемые находящимся в голове веществом.

Обманутый муж — разгневанный муж. Дополнительные значения cerebrum, cerebrosus подтверждают, что, с точки зрения римлян, чем больше мозга имел человек, тем больше у него было вещества, проявляющего себя в ярости и агрессии. Овидий, описывая свой запоздалый гнев по поводу измен возлюбленной, восклицает: «поздние рога появились на моей голове». То же у Петрония: «гневливые, у которых за их грехи растут рога»; у Вергилия: irasci in cornua — о быке, чей гнев переходит в рога.

Когда мы рассчитываемся за какой-нибудь товар или услугу, мы «платим». Платить в нашем понимании — значит отдавать некоторую сумму денег. Но, может быть, вам любопытно будет узнать, что слова «платить» и «деньги» на самом деле никак между собой не связаны. Просто потому, что первое гораздо древнее второго.

С необходимостью платить славяне столкнулись гораздо раньше, чем познакомились с деньгами. Чем же в таком случае наши предки расплачивались между собой при совершении торговых операций? Универсальным платёжным средством в древности были не монеты и не слитки драгоценных металлов, а ткань — холщовая или льняная. На это указывает само слово «платить», которое образовано от однокоренных слов: «плат», «платок», «платье».

На этот счёт имеется и прямое историческое свидетельство. Арабский писатель Ибн Русте (начало Х века) сообщал, что «царь славян» ежегодно объезжает своих людей: «И если у кого из них есть дочь, то царь берет себе по одному из её платьев в год, а если сын, то также берет по одному из платьев в год. У кого же нет ни сына, ни дочери, то даёт по одному из платьев жены или рабыни в год». Как видим, все подданные этого «царя» платили ему дань, причём платили в буквальном смысле слова — платьями. И лишь позднее к тканям добавились ещё шкурки пушных зверей — белок, куниц, соболей, а затем и серебряные слитки — гривны.

Кстати, этот обычай — платить тканями — возник не случайно. Древнерусские ткачихи славились на весь свет своими изделиями. Скажем, на средневековом Востоке особенно ценились русские льняные ткани. В начале XII века персидский поэт Низами в своём всемирно известном произведении «Искандер-Намэ» упоминал льняные одежды из «страны русов», «ценою каждая в золотую монету». А в трудах его соотечественника историка Амира Хусрау говорится о привозе в Индию русского льна и льняного полотна, которое индийская знать обычно жаловала своим приближенным в виде почётного дара.

Чтобы понять, как сильно с тех пор изменился мир, достаточно взять в табачной лавке пачку сигарет и протянуть продавцу свой носовой платок.

Адвокат дьявола — так иногда говорят о человеке, который хитрыми софизмами оправдывает явное зло. Но, возможно, не все знают, что до недавних пор это была почётная и даже необходимая должность.

Выражение «Адвокат дьявола» возникло в католической церкви как неофициальное название особой должности в церковной комиссии по канонизации. Официально же она называлась укрепитель веры.

Функция укрепителя веры заключалась в том, чтобы собрать всевозможные аргументы, которые могли бы помешать канонизации праведника. Таким образом, укрепитель веры выдвигал возражения как бы от имени врага рода человеческого, почему и получил прозвище Адвоката дьявола. Оппонент Адвоката дьявола назывался Адвокат Божий, в его задачи, напротив, входило всячески восхвалять кандидата в святые. Если его аргументы побеждали, праведник официально признавался святым.

Должность Адвоката дьявола была введена в 1587 году папой Сикстом V. Целых четыре столетия ни один акт канонизации не мог быть признан законным, если на нём не присутствовал Адвокат дьявола. Но в 1983 году папа Иоанн Павел II официально упразднил эту должность.

В качестве примера успешной работы Адвоката дьявола можно привести историю с канонизацией Христофора Колумба. Первая попытка сделать Колумба святым была предпринята ещё в 1886 году. Доводы Адвоката Божьего сводились к тому, что «Колумб был святой, ниспосланный волею Бога туда, где Сатана был царём» (т. е. в земли, населённые язычниками). Но Адвокат дьявола тогда сумел доказать, что кандидат не отличался верностью в супружеской жизни, о золоте говорил чаще, чем о Боге, и был виновником введения рабства на американской земле.

В 1992 году с новой просьбой о канонизации Колумба обратилось правительство Колумбии. На носу был 500-летний юбилей открытия Америки, и признать Колумба святым было бы очень кстати. Но после изучения ватиканских архивов снова был дан отрицательный ответ: «Личная жизнь Колумба вовсе не была безупречной, и поэтому святым он быть не может». Так, перед великим адмиралом затворились врата Рая и распахнулись створы Чистилища.

Добавлю ещё, что именно соревнование Адвоката Божьего и Адвоката дьявола послужило прообразом системы оппонирования при защитах диссертаций. В логике также существует метод «адвоката дьявола», то есть способ доказательства от противного.

Эти знаменитые слова князь Святослав, по преданию, сказал, находясь в Болгарии в завоевательном походе.

Но как же можно посрамить Русскую землю, находясь за сотни верст от неё?

Дело в том, что древнерусские люди зачастую вкладывали в понятие Русская земля, наряду с географическим и политическим, ещё и этнографический смысл, подразумевая под ней саму русь, русское войско, дружину под началом русского князя. Именно такое значение придал Русской земле князь Святослав, когда перед битвой с греками обратился к своим воинам со словами: «Да не посрамим земле Руские, но ляжемы костью ту, мертвы бо сорома не имаеть; аще ли побегнем, то срам нам».

Здесь Русская земля оказывается равнозначной «нам», то есть всему русскому войску, а отнюдь не территории Среднего Поднепровья, которую, кстати, и невозможно было посрамить, сражаясь с греками на Балканах.

Точно так же, согласно тонкому наблюдению В. О. Ключевского, «певец „Слова о полку Игореве“, памятника конца XII или самого начала XIII в., замечает: „О Русская земля! уже за шеломянем еси“; это выражение значит, что Русская земля зашла уже за ряды степных окопов, которые простирались по южным границам княжеств Черниговского и Переяславского. Под Русской землёю певец „Слова“ разумеет дружину, отправившуюся в поход на половцев с его героем, князем Игорем, следовательно, термин географический он понимал в смысле этнографическом».[37]

Система ориентации Средневековья строилась по принципу «от ближнего — к дальнему», «от своего — к чужому». На движение дружины Игоря к Дону автор «Слова» смотрел со стороны Руси, а не глазами самих русичей, углубившихся в степь. Поэтому и его горестное восклицание «О Русская земля! ты уже за холмом» относится к удаляющемуся русскому войску, а не к собственно русской территории, оставшейся за спиной у Игорева войска.

Для словечка «ничего» характерна необычная широта смыслового применения. Это подметил ещё друг Пушкина, князь Пётр Андреевич Вяземский, который как-то написал: «Есть на языке нашем оборот речи совершенно нигилистический, хотя находившийся в употреблении ещё до изобретения нигилизма и употребляемый доныне вовсе не нигилистами. „Какова погода сегодня?“ — Ничего. — „Как нравится вам эта книга?“ — Ничего. — „Красива ли женщина, о которой вы говорите?“ — Ничего. „Довольны ли вы своим губернатором?“ — Ничего. И так далее. В этом обороте есть какая-то русская, лукавая сдержанность, боязнь проговориться, какое-то совершенно русское себе на уме».

А между тем объяснить многочисленные значения этого разговорного выражения не всякому русскому под силу. Рассказывают, что, когда Бисмарк в 1859–1862 годах был послом в России, ему захотелось выучить русский язык. Он нанял студента, прошёл весь курс от начала до конца и стал неплохо говорить по-русски. Однако по окончании курса Бисмарк заплатил студенту только половину, ибо тот так и не смог объяснить, что означает слово «ничего».

Проникнуть в тайну русского «ничего» помог ему один случай. Однажды Бисмарк нанял ямщика, но усомнился, что его лошади могут ехать достаточно быстро. «Ничего-о!» — отвечал ямщик и понёсся по неровной дороге так бойко, что Бисмарк забеспокоился: «Да ты меня не вывалишь?» «Ничего!» — отвечал ямщик. Тут сани опрокинулись, и Бисмарк полетел в снег, до крови разбив себе лицо. В ярости он замахнулся на ямщика стальной тростью, а тот загрёб ручищами пригоршню снега, чтобы обтереть окровавленное лицо Бисмарка, и всё приговаривал: «Ничего… ничего-о!» Впоследствии Бисмарк заказал кольцо из этой трости с надписью латинскими буквами: «Ничего!» — и признавался, что в трудные минуты он испытывал облегчение, говоря себе по-русски: «Ничего!» Когда «железного канцлера» упрекали за слишком мягкое отношение к России, он отвечал: «В Германии только я один говорю „ничего!“, а в России — весь народ».

Интерес к слову «ничего», как к особенному русскому выражению, проявляли и другие иностранцы, бывавшие в России. Например, французский писатель XIX века Арман Сильвестр называл его «страдательно-терпеливым девизом русского народа».

В современной России двери и окна повсеместно — открывают. А между тем ещё полтораста лет назад их только отворяли. Вспомним, например, пословицу: «Пришла беда — отворяй ворота!». Или заглянем в произведения наших классиков XIX века:

Это Крылов, басня «Цветы», 1816 год.

Это уже Пушкин, «Пиковая дама», 1834 год.

Полагаю, все узнали ершовского «Конька-Горбунка», 1856 год.

Это уже Достоевский, «Братья Карамазовы», 1880 год.

Ну, и так далее.

А вот в ХХ веке с окнами и дверями стали обращаться по-другому. Даже такой мастер русского слова, как Булгаков, в своей «Дьяволиада», счёл возможным написать:

Вероятно, на порчу общественного вкуса с 1880 года оказала сильное литературно-музыкальное воздействие опера Чайковского «Евгений Онегин», где Татьяна произносит:

Но ведь сам Пушкин объяснил, что его героиня

Теперь же эта словесная ошибка приобрела массовый характер, и вот уже которое поколение русских и русскоязычных людей совершают её практически ежедневно. У нас даже Дни открытых дверей появились, в т. ч. и в Институте русского языка и литературы.

Между тем избежать путаницы просто, запомнив, что на Руси всё, что имеет петли — отворяют.

В русском языке есть три слова, три глагола с ярко выраженным характерным значением. Это — брать, пить и гулять. Хотя сами по себе они вполне невинны по смыслу, но в виду некоторых наших национальных особенностей за каждым из них прочно закрепился один, главный смысл.

Замечательно, что на общепринятом языке у нас глагол «брать» уже подразумевает в себе взятки. Эта характерная черта данного слова явственно проступила уже на рубеже XVIII–XIX веков. Так, в популярной тогда комедии «Ябеда» один из её персонажей (секретарь) говорит:

Тут дальнейших объяснений не требуется: известно, о каком бранье идёт речь. Князь Пётр Андреевич Вяземский в своих записках сообщает, что один директор департамента делил подчинённых своих на три разряда: одни могут не брать, другие могут брать, третьи не могут не брать. Опять же, нашему человеку сразу понятна суть этого, так сказать, классификационного принципа.

Точно также глагол «пить» у нас как бы сам собою равняется глаголу пьянствовать. Только в России вопрос «Пить или не пить» приобретает поистине гамлетовский накал. Причем, речь идёт, разумеется, не о простом утолении жажды.

И, наконец, слово «гулять» имеет у нас не менее яркий оттенок, который прекрасно отражён в следующем историческом анекдоте.

Однажды императрица-мать Мария Фёдоровна встретилась с графом Матвеем Ивановичем Платовым. В разговоре выяснилось, что храбрый атаман Донского казачьего войска только что вернулся из Царского села. Императрица спросила:

— Ну, милейший, и что же вы там делали? Гуляли?

— Нет, государыня! — ответил атаман, по-своему понимая слово «гулять». — Никакой особой гульбы не было, а так бутылочки по три винца на брата осушили…

Выражение «прогнивший Запад» восходит к славянофилу Степану Петровичу Шевырёву.

В 1841 году он написал статью «Взгляд русского на образование Европы», которая была опубликована в первом номере журнала «Москвитянин». В ней, в частности, говорилось:

«В наших искренних дружеских тесных отношениях с Западом мы не примечаем, что имеем дело как будто с человеком, носящим в себе злой, заразительный недуг, окружённым атмосферою опасного дыхания. Мы целуемся с ним, обнимаемся, делим трапезу мысли, пьём чашу чувства… и не замечаем скрытого яда в беспечном общении нашем, не чуем в потехе пира будущего трупа, которым он уже пахнет».

Эту мысль Шевырёв повторял так настойчиво в других статьях, что редактор «Москвитянина» М. П. Погодина в 1844 году получит от одного из своих знакомых просьбу: «Сделай милость, уйми ты Шевырёва, он помешан на гниющем Западе».

В. Г. Белинский, вступив в полемику с Шевырёвым, отверг его «мысль о нравственном гниении Запада» (статья «Сочинения В. Ф. Одоевского»). А в статье (1845) о повести В. А. Соллогуба «Тарантас» Белинский иронически переосмыслил выражение «гнилой Запад». Излагая сюжет сатирической повести Соллогуба, критик напишет: «…Авдотья Петровна сама лечит больных простыми средствами. Из всего этого выводится следствие, что всё хорошо, как есть, и никаких изменений к лучшему, особенно в иноземном духе, вовсе не нужно. В самом деле, к чему больница и доктор, развращённый познаниями гнилого Запада, — к чему они там, где всякая безграмотная баба умеет лечить простыми средствами?..»

Где же умер прародитель бессмертного мема — Степан Шевырёв?

В Париже.

А выражение подхватили наши писатели и публицисты:

И. С. Тургенев. «Дым» (1868 г.):

«Сойдётся десять русских, мгновенно возникает вопрос… о значении, о будущности России… Ну и конечно, тут же достанется и гнилому Западу. Экая притча, подумаешь! бьёт он нас на всех пунктах, этот Запад — а гнил!»

«Если вам непременно хочется почесать зубки насчёт гнилого Запада, то вот… князь Коко… Отличный вам будет собеседник».

Ф. Тютчев — письмо жене:

«Я не без грусти расстался с этим гнилым Западом, таким чистым и полным удобств, чтобы вернуться в эту многообещающую в будущем грязь милой родины».

Н. С. Лесков. «Отборное зерно. Краткая трилогия в просонке» (1884 г.):

«Тогда и иностранные агенты у нас приболтывались, а между своих именитых людей немало встречалось таковых, что гнилой Запад под пятой задавить собирались».

М. Е. Салтыков-Щедрин. «Сказание о странствии и путешествии по России, Молдавии, Турции и Святой земле постриженника святыя горы Афонския инока Парфения»:

«…Наши ненавистники лукавого и гниющего Запада не имеют в этом отношении никакой иной заслуги, кроме той, что с Запада же переносят готовое и вдобавок противуобщественное воззрение».

М. Туган-Барановский. «Русская фабрика» (1934):

«Несмотря на предпочтение сельской промышленности, они [славянофилы] не решались отнестись с полным отрицанием к такому продукту „гнилого Запада“, как наша фабрика».

Кто такой кретин, вроде бы известно всякому — человек с ослабленными умственными возможностями. Однако этимология этого слова довольно любопытна. Послушаем для начала, как Иван Алексеевич Бунин описывал свою первую встречу с кретином:

«Моя писательская жизнь началась довольно странно — в тот бесконечно давний день в нашей деревенской усадьбе в Орловской губернии, когда я, мальчик лет восьми, вдруг почувствовал горячее, беспокойное желание немедленно сочинить что-то вроде стихов или сказки, будучи внезапно поражён тем, на что случайно наткнулся в какой-то книжке с картинками. Я увидел в ней картинку, изображавшую какие-то дикие горы, белый холст водопада и какого-то приземистого толстого мужика, карлика с бабьим лицом, с раздутым горлом, то есть с зобом, стоявшего под водопадом, с длинной палкой в руке, в небольшой шляпке, похожей на женскую, с торчащим сбоку птичьим пером, а под картинкой прочёл подпись, поразившую меня своим последним словом, тогда ещё, к счастью, неизвестным мне: „Встреча в горах с кретином“.

Не будь этого необыкновенного слова, карлик с зобом, с бабьим лицом и в шляпке вроде женской показался бы мне, наверное, только очень противным, и больше ничего. Но кретин! В этом слове мне почудилось что-то страшное, загадочное, даже как будто волшебное! И вот охватило меня вдруг поэтическим волнением».

Согласитесь, Бунин рисует нам очень непривычный образ кретина: карлик с зобом, в необычной одежде, да ещё в горах… А объясняется это довольно просто.

Пять-шесть столетий назад жители горного района французских Альп называли себя кретинами, то есть христианами (от искажённого французского слова «кретьен» — христианин). Но с развитием медицины в XVIII–XIX веках стали замечать, что среди альпийских кретинов частенько встречаются люди умственно отсталые с характерным зобом на шее. Позже выяснилось, что в местной воде наблюдается недостаток йода, в результате чего нарушается деятельность щитовидной железы, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Когда врачи стали описывать это заболевание, то воспользовались диалектным словом «кретин». Так альпийские «христиане» стали «слабоумными».

У этого выражения жуткая родословная.

Многие иностранные путешественники, побывавшие в Москве в годы правления царя Алексея Михайловича, рассказывают в своих воспоминаниях, что видели на Красной площади зарытых в землю женщин. Это ужасное наказание появилось в России в 1649 году, когда было принято Соборное уложение. 22-я его статья гласила: если жена учинила «мужу своему смертное убийство», то её следует «живую окопати в землю и держати её в земле, покамест она умрёт».

Казнь женщин-мужеубийц проводилась в самом людном месте в городе — на городском рынке или площади. Преступниц обыкновенно закапывали по горло, реже — по грудь. Рядом с закопанной выставляли часовых, которые должны были пресекать любые попытки оказания помощи страдалице. Разрешалось только подавать деньги на гроб и свечи.

Эта казнь была чрезвычайно мучительной, поскольку наказуемая испытывала постепенно нараставшее глубокое охлаждение и сдавление груди землёй, что сильно затрудняло дыхание. Смерть обычно наступала на третьи-четвёртые сутки.

Если следовал приказ ускорить смерть, то палач начинал уплотнять грунт вокруг жертвы при помощи большого деревянного молотка или торца жерди. В этом случае конец наступал в течение нескольких часов.

Впрочем, известны случаи, когда женщин, приговорённых к смерти через закапывание, оставляли в живых. Первым из русских правителей, кто добился подобной амнистии для одной из жертв, была царевна Софья, тогда ещё соправительница своего брата Фёдора Алексеевича. Помилованных женщин в обязательном порядке постригали в монахини.

Сама казнь через закапывание была заимствована русскими, видимо, с мусульманского Востока. К сожалению, на Руси она прижилась, как родная. Ещё Пётр I, несмотря на своё западничество, активно практиковал её. Английский посол в России Чарльз Уитворт описал казнь через закапывание, свидетелем которой он стал в 1706 году. Закапывали женщин-мужеубийц и при императрице Анне Иоанновне. Отменила это варварство только «дщерь Петрова», императрица Елизавета Петровна, которая при вступлении на престол дала обет искоренить в России всякую смертную казнь.

С тех пор в России «стоять, как вкопанный» можно, слава Богу, лишь метафорически.

Бунин любил при случае полистать старинную книжку или рукопись, и часто использовал в своих произведениях старинные обороты и выражения.

Вот, например, в рассказе «Алексей Алексеич» заглавный герой (немолодой бездельник и выпивоха, с хорошо подвешенным языком) входит в какой-то салон и затевает со своей соседкой по столу, княгиней, следующий забавный диалог:

Признаться, мне в руки не попадало ни одного бунинского издания, где бы к слову «намизающи» было сделано разъясняющее примечание. Поэтому долгое время я недоумевал вместе с княгиней. Потом нашёл в словаре древнерусского языка:

Впрочем, что такое «высокие очи», не понимаю до сих пор.

Целиком отрывок о жене цитирует Н. Костомаров в своём «Очерке домашней жизни и нравов великорусского народа»:

Вот только из какого источника взят сей фрагмент, всё равно неясно. У Костомарова сказано про некое «старинное поучение». На одном сайте отсылают к «Домострою». В общем, не знаю, откуда в данном случае Бунин почерпнул материал для речей Алексея Алексеевича — из Костомарова или непосредственно из какого-то древнецерковного сочинения.

Ну, как, без рифмы…

Сивый мерин (а мерин — это выхолощенный жеребец) заслужил в нашем народе репутацию крайне лживого животного. Выражение «врать как сивый мерин» даже стало поговоркой. А вот истолковать её не так легко, особенно горожанину, который этих самых меринов, может, и в жизни своей не видал — ни сивых, ни гнедых, ни соловых.

Надо сказать, что сивая (тёмнопепельная, седая) лошадь вообще считалась на Руси глупой и бестолковой. Из письма Хлестакова в последнем акте «Ревизора» мы узнаем, что городничий «глуп, как сивый мерин». То же найдём и в рассказе Чехова «Беззащитное существо», где Кистунов говорит про Щукину: «Глупа, как сивый мерин, черт бы её взял!..» Существуют также выражения «упрям, как сивый мерин» и «ленив, как сивый мерин». Впрочем, все эти качества сивого (то есть седого, и, следовательно, старого) мерина более или менее понятны.

Но вот почему сивый мерин «врёт»?

Версий на этот счёт выдвинуто немало. Начнём с наименее убедительных. Например: при прокладывании борозды сохой или плугом лошадь должна идти прямо, не отклоняясь в сторону. А «сивый» мерин от старческой слабости якобы часто сбивается в сторону, портя борозду, — то есть «врёт». Однако всё это противоречит другой народной пословице: «Старый конь борозды не испортит».

В. Даль допускал, что первоначально существовало выражение «преет, как сивый мерин» (мерины вообще отличаются силой и выносливостью), которое по ослышке трансформировалось во «врёт, как сивый мерин». Но тогда почему сивый? Вороной или гнедой мерин отнюдь не хуже сивого.

Очень популярно и такое оригинальное объяснение. В конце XVIII — начале XIX века в российской армии якобы служил генерал барон фон Сиверс Меринг, который врал не хуже барона Мюнхгаузена, особенно в своих реляциях. Вот его сослуживцы-офицеры и стали говорить: «врёт, как Сиверс Меринг», а русские солдаты переиначили иностранное имя по-своему — в Сивого Мерина. Но поскольку это выражение фиксирует уже словарь Даля (современника Сиверса Меринга), то понятно, что сложиться оно должно было задолго до того времени. Кажется, у этой версии есть проблемы и с документальным подтверждением существования офицера с такими именем и фамилией. Кроме того, подобного рода поговорки вряд ли могут иметь своего конкретного «героя», в виду своей распространённости они должны отражать некое типичное явление.

Что же касается наиболее правдоподобного предположения, то оно, на мой взгляд, таково. Крестьянам хорошо известен тот факт, что мерин ржёт совершенно так же, как жеребец. Вот почему сивый мерин — «врёт» (врать тогда означало — молоть чепуху, пустословить), иначе говоря, своим ржанием он подделывается под молодого коня. Страдают от этого, впрочем, не люди, а юные кобылки, которые радостно прибегают на брачный зов сивого подлеца.

Так что в исконном своём значении поговорка «врёт, как сивый мерин», по-видимому, приложима к пожилому мужчине, который по старческому недержанию несёт всякую ерунду, желая оставаться в центре внимания (прежде всего, женского).

В 1798 году Г. Р. Державин написал стихотворение «Арфа», в котором были такие строки:

Последняя строка — это буквальный перевод известной римской пословицы: Dulcis fumus patriae (Сладок дым отечества). В державинское время она (в виде латинского эпиграфа) украшала заглавный лист журнала «Российский музеум» (1792–1794).

Считается, что латинская пословица, в свою очередь, имеет литературную основу. Первым сладость дыма отчизны различил римский поэт Овидий (43 до н. э. — 18 н. э.) Сосланный на северное побережье Черного моря (по-гречески — Понт Эвксинский), он в своих «Понтийских посланиях» мечтал увидеть «дым отечественного очага», ибо «родная земля влечёт к себе человека, пленив его какою-то невыразимой сладостью и не допускает его забыть о себе».

Однако и он не был здесь первопроходцем, а лишь отсылал читателя к образу Одиссея-Улисса, который в тоске по родной Итаке желал:

Может ли раб быть свободным человеком?

Сегодня подобный вопрос звучит как бессмыслица, поскольку содержит в себе взаимоисключающее противоречие понятий. Но в древности дело обстояло иначе, потому что значение слова «раб» было совсем иным.

Рабами на Руси были все те, кто работал, то есть служил. Служить же у богатого и знатного человека было престижно, поэтому «рабства» (то есть работы-службы) домогались всеми силами. Достаточно сказать, что весь смысл первых договоров Руси с греками состоял в том, чтобы византийцы, во-первых, открыли свой рынок для русских товаров и, во-вторых, позволили бы русам беспрепятственно наниматься на службу («в работу») к византийским императорам. Этих русских наёмников, служивших в византийском войске, договор Игоря называет «Русь работающе у Грек». То есть, по древнерусской терминологии, эти наёмники были «рабами» императора.

Кстати, и известное церковное выражение «раб Божий» теперь тоже повсеместно понимается неправильно, с уничижительным оттенком. Тогда как на самом деле означает оно всего лишь человека, работающего у Бога, в Господнем вертограде, то есть выполняющего Заповеди Господни, а вовсе не пресмыкающегося перед всевышними силами.

Работа же в смысле физического труда выражалась в древности термином страда: трудиться значило — страдать. И когда мы читаем в летописи, что тот или иной князь выражал желание «пострадать за землю Русскую», то это значит, что он хотел потрудиться во славу Русской земли, а не приобрести лавры мученика патриотизма.

Ну и, наконец, следует сказать, как же назывались на Руси рабы в собственном смысле слова. Для них существовал специальный термин «челядь». Но даже эти люди не попадали под классическое определение рабов, потому что они считались членами семьи, в которой находились в услужении, и пребывали в личной зависимости не всю жизнь, а только строго определенный срок, после чего получали свободу. В былине о Чуриле Пленковиче князь Владимир Красное Солнышко дарует рабу свободу со следующими словами:

И вероятно, многие вольноотпущенные челядины добровольно оставались в доме своего бывшего хозяина.

Понятие «друг» родилось в мужском обществе и поначалу имело смысл только по отношению к мужчине.

Этимология подсказывает, что другом некогда был попутчик — тот, с кем шли вместе одной дорогой, или, по-старославянски, драгой. И шли не просто так, а воевать. Толпу таких «друзей», выступивших в поход, раньше называли «дружиной» (славянское «друг» родственно лит. draugas «спутник», видимо, здесь имеется индоевропейская праоснова). В других языках связь между словами дружина и дорога проступает ещё чётче. Шведы называли «викингом», как воина, так и сам поход — в сагах можно встретить выражение «отправиться в викинг».[39] Французское route означает и дорогу, и дружину.[40]

Дружинное общество мыслилось как боевое братство. Поэтому для мужчин до сих пор слова «друг» и «брат» — почти синонимы. Друг — это тот, кто пойдёт за тобой в огонь и в воду, в идеале — на смерть. Понятно, что женская дружба не подразумевает такого экстрима. Вот почему все высочайшие образцы дружбы, какие только известны в истории, даны мужчинами, а не женщинами.

Слово «товарищ» иногда приближается по своему значению к слову «друг», как например, в выражении «друзья-товарищи». Но всё-таки оно выражает совсем другие отношения между людьми. Слово «товарищ» происходит от «товар». То есть «товарищи» — то же самое, что «подельники», «компаньоны». Товарищей связывают не личные чувства, а общее дело. Потому-то, например, в дореволюционной России говорили не «заместитель министра», а «товарищ министра».

Слово «товарищ» в отношениях между членами партии РСДРП (б) было вполне уместно. Но когда большевики заменили им все другие обращения к людям, они здорово погрешили против русского языка. Конечно, предполагалось, что все граждане СССР заняты одним делом — строительством коммунизма. Но на самом деле, какие общие дела могут быть у учителя из Тамбова и шахтёра из Кемерова? И до сих пор мы извращаем русский язык, когда говорим, например, «товарищ милиционер». В этом случае вполне уместно вспомнить поговорку «гусь свинье не товарищ». Хотя, как вы теперь понимаете, это вовсе не означает того, что они не могут быть друзьями.

Тайны своей истории и археологии наша столица раскрыла учёным уже давно, а вот тайну своего названия — сравнительно недавно.

Первое упоминание о Москве в Ипатьевской летописи относится к 1147 году. Впрочем, современная археология уже не сомневается, что славянское поселение в историческом центре Москвы возникло по крайней мере на сто лет раньше. Но для учёных-лингвистов эта дата — 1147 год — стала самой древней документально зафиксированной точкой отсчёта истории названия столицы. Кстати, первоначальное её имя было — Москов.

Наши предки не сомневались, что в названии Москвы-реки и города на её берегах запечатлелись имена библейского Мосоха, внука Ноя, и его жены Квы. В одной старинной московской книге говорится: «Тот Мосох после потопа, шедши от Вавилона с племенем своим, над берегами Понтскаго или Черного моря, народи Мосховитов от своего имене… И тако от Мосоха, праотца Славенороссийского, не токмо Москва народ великий, но и вся Русь или Россия произыде (т. е. произошла)».

Учёные, разумеется, отбросили эту легенду, — правда, поначалу лишь для того, чтобы поставить на её место другую. Долгое время считалось, что имя Москвы образовано от какого-то финского слова, поскольку именно финно-угорские племена были первыми насельниками здешних мест. Однако правдоподобной этимологии сторонники этой версии так и не предложили.

Современные лингвисты доказали, что в глубокой древности существовал и общеславянский корень «моск», со значением «быть вязким, топким». Он явственно слышен в старинном слове «москоть» (то есть «влага») и в более знакомом нам прилагательном «проМОЗГлый» (сырой, дождливый). Кстати, реки со сходными названиями протекают не в Финляндии и не на Урале, плотно заселённом угро-финскими народами, а в западнославянских землях: Москава в Польше, Московка (или Московица) в Белоруссии. Стало быть, угро-финские корни тут не причем. Своё название Москва получила от славян, и означало оно: «топкое, влажное место».

Замечу ещё, что вытекает Москва-река из некогда топкого болота, получившего название Московская (или Москворецкая) Лужа.

«Я извиняюсь».

Это выражение мы слышим ежедневно — на работе, в магазине, на улице и в общественном транспорте. Его употребляют к месту и не к месту — последнее чаще. Некоторые даже «дико извиняются», вероятно, надеясь, что их дичайшим образом простят.

В оценке данного выражения я солидарен с Борисом Тимофеевым-Еропкиным («Правильно ли мы говорим?», 1960).

С одной стороны, «я извиняюсь» звучит даже грубовато: ведь это выражение означает, что человек, который вас, например, толкнул, вовсе и не нуждается в вашем прощении. Произнеся: «я извиняюсь», он считает инцидент исчерпанным вне зависимости от того, прощаете ли вы его на самом деле, или продолжаете сердиться. То есть сказать «извиняюсь» после неудачного поступка по отношению к другому человеку — это значит совершить ещё одну грубость, бестактность, всё равно, что заявить: «я, конечно, виноват, однако не нуждаюсь в вашем прощении». Фактически смысл этого выражения: «Я сам извиняю себя за причинённое Вам зло».

Но ведь, с другой стороны, коль скоро в русском языке есть глагол «извиняться», значит, он имеет право на существование во всех видах и грамматических формах, в том числе и в первом лице настоящего времени. Между тем в словаре Даля слова «извиняюсь» нет, а у наших классиков оно встречается только в нескольких случаях. Гончаров в одном письме, адресованном Достоевскому, пишет: «Опять тысячу раз извиняюсь, что сбиваюсь с прямой дороги в сторону». «Извиняюсь, что не ответил никому до сих пор» — читаем в «Дневнике писателя» Достоевского.

Употребление этого слова в литературе ограничено редкими примерами. Первый находим в первом действии пьесы Чехова «Дядя Ваня», где Войницкий говорит Соне: «Я молчу. Молчу и извиняюсь».

Затем:

Отличие от теперешнего «извиняюсь» заключалось в том, что «извиняюсь» в речи Гончарова, Достоевского и других находилось в сочетании с другими словами в предложении и имело обычное реальное значение, — значение выражения извинения, искреннего, иногда глубокого раскаяния, что подчёркивалось словами «1000 раз» и т. п.

Благодаря нашей литературе можно даже точно сказать, когда слово «извиняюсь» вошло в широкий обиход. Произошло это в 1914–1916 годах, когда Россию наводнили беженцы из русской Польши. В романе Алексея Николаевича Толстого «Хождение по мукам» (книга первая «Сестры») читаем: «Москва в эту осень была полна беженцами из Польши. Магазины, кофейни, театры — полны, и повсюду было слышно новорождённое словечко: „извиняюсь“»[41].

Как видим, А. Н. Толстой свидетельствует, что раньше, до Первой мировой войны, он, как и большинство русских людей, этого словечка не слышал.

Но раз уж оно вот уже почти столетие как вошло в наш разговорный язык, то следует употреблять его аккуратно. По-моему, сказать «я извиняюсь» можно тогда, когда вы совершили какой-то мелкий промах, не задевающий напрямую других людей: например, оговорились, и поправились, присовокупив: «я извиняюсь».

В других случаях, если вы, скажем, отдавили кому-то ногу, следует предпочесть все-таки традиционное: «извините».

Когда страну уже разнесло вдребезги, когда все мосты сожжены, когда дотла сгоревшее прошлое чёрной пеленой застилает будущее, русский человек начинает в недоумении оглядываться по сторонам и вопрошать:

«Черт возьми! Да почему мы, собственно, были так недовольны Россией? Что, собственно, в ней, по сравнению с Европой, было плохого? Если даже согласиться с Митрофанами, что свободы было мало, то уж, черт возьми, независимости-то у нас было много. Правительство ошибалось? Ошибалось. Бывали бездарные министры? Бывали. Но, брат мой, страдающий брат, выдь на Волгу и укажи мне такую обитель, где правительства не ошибаются и где все министры — с гением на челе? Полиция била в участках? Била. А укажи мне такие великие демократии, где полиция по головке гладит мордочитателей? Но суд наш — лучший в мире, и на глазах русской Фемиды повязка была не из марли, а голландского полотна! Жизнь была дёшева, просторна, работай, кто хочет, русский ты или иностранец, не спрашивали. А железные дороги? А волжские пароходы? А университеты? А наука? А печать?.. А деньги? А мой батюшка рубль? Э-эх! А возьмёшься за литературу, голова кружится. Панихида. Надгробные рыдания. Скучные люди, хмурые люди, тяжёлые люди. Откуда? В чём дело?»

Цитата принадлежит известному прозаику и драматургу начала ХХ века Илье Сургучёву.[42]

Сейчас, конечно, и суд другой, и рубль не тот, и жизнь не дёшева, и наука с университетами пожиже, а про литературу и говорить не хочется. Но не надо бы снова сплеча, ох, не надо бы!.. С чистого листа строятся только утопии.

До недавних пор я считал слово «вата» (применительно к русским) неологизмом, рождённым последним событиями на Украине (наряду с «колорадами», «майдаунами», «скакунами», «укропом» и проч.).

Но оказывается, корни этого обзывательства уходят достаточно глубоко в историю, и скоро оно отметит свой столетний юбилей.

Украинцам и россиянам будет полезно узнать, что впервые слово «вата» было применено по отношению к одесситам. А самая худшая вата, если верить источникам, обитала в Киеве и его окрестностях.

Мы — один ватный народ, никуда не уйти от этого.

И что характерно, это словечко, оказывается, любят исторические лузеры, опасающиеся получить от нашего народа отнюдь не ватных люлей. В него они вкладывают свою бессильную злобу.

Вот неоспоримое свидетельство тому:

Со словом «похерить» произошла забавная путаница. Сегодня оно воспринимается многими как почти что матерное ругательство, производное от известного словца, которое в приличном обществе лучше всуе не произносить. Между тем слово «похерить» вполне невинное, к тому же пришедшее к нам из церковной среды.

Хер — имя современной буквы Х («ха») в церковно-славянском алфавите. Её название представляет собою условное сокращение или, вернее, первую звуковую часть слова херувим. Этим словом иллюстрировалось значение буквы хер при обучении церковно-славянской азбуке, что можно видеть на примере древней «Азбучной молитвы», которая была создана с учебной целью чуть ли не во времена Кирилла и Мефодия. Молитва эта представляет собой акротекст из 24 строк, каждая из которых начинается с очередной по порядку буквы кириллической азбуки:

Первоначально букву хер изображали довольно заковыристо, но в XIII–XIV веках её стали писать упрощённым знаком в виде косого креста. Отсюда и возник глагол херить со значением: «перечёркивать крестом наподобие буквы хер», а уже из него, не позднее XVIII века, легко развился оттенок: «уничтожать, ликвидировать».

С 30–40-х годов XIX века слово «похерить» было допущено и в большую литературу. Например, в повести Тургенева «Клара Милич» читаем: «Наконец, это ему все надоело — и он решился, как говорится, „взять на себя“ и похерить всю эту историю, так как она несомненно мешала его занятиям и нарушала его покой».

У Лескова в «Соборянах» дьякон Ахилла говорит: «…Владыка решение консисторское о назначении следствия насчёт проповеди синим хером перечеркнули».

В «Дон-Жуане» Алексея Толстого Сатана восклицает:

Так что херьте на здоровье все и вся хоть при дамах, хоть при детях — этим вы нисколько не погрешите против морали и приличий.

Вот на этом и похерим.