Вечером 21 сентября 1761 года из порта Травемюнде вышла в море видавшая виды шхуна. Целью плавания был Петербург — торговая Мекка европейских негоциантов в самом дальнем углу Балтийского моря. Судно зафрахтовал один из купеческих домов Любека, имевший контору в русской столице.

Кроме команды, на борту находилось тринадцать пассажиров, и среди них молодой человек лет двадцати семи, по виду из учёных господ, но в наброшенном на плечи бараньем тулупе, обшитом грубой материей (красная цена такому на любекском рынке — четыре-пять рейхсталеров). В пассажирском списке он значился под именем Августа Шлёцера, магистра Гёттингенского университета. Восемнадцатью годами позже неизвестный художник снимет с него портрет — узкое лицо с длинным, выступающим вперёд подбородком, упрямый изгиб плотно сомкнутых губ, цепкий взгляд тёмных глаз из-под сросшихся собольих бровей. Вероятно, и в молодости он производил впечатление целеустремлённой натуры.

Это было его третье морское путешествие, которое едва не стало для него роковым.

Август Людвиг Шлёцер появился на свет 5 июля 1735 года в местечке Гагштадт, близ Кирхберга[1] (графство Гогенлоэ-Кирхберг на юго-западе Германии). Родители его принадлежали к духовному сословию. Отец, Иоганн Георг Фридрих, был потомственный лютеранский священник. Мать, София Катерина, происходила из семьи сельского пастора.

Месяц спустя, под жарким августовским солнцем, мимо Гагштадта устало промарширует двадцатитысячный корпус генерала Петра Ласси, посланный государыней Анной Иоанновной на помощь австрийской армии, действующей на Рейне против французов. Впервые русский солдат протопает насквозь всю Европу. Звуками полковых труб и барабанов Россия обозначит своё, пока ещё незримое, присутствие в жизни Шлёцера.

Ещё через три года в Кирхберге начнётся перестройка в стиле барокко средневекового графского замка, которая растянется на четверть века. Увидеть её окончание Шлёцеру не придётся. Когда ему исполнится пять лет, умрёт его отец, и маленький Август навсегда покинет родные места.

Осиротевшего ребёнка поначалу пристроят в дом его деда по матери, пастора Гайгольда. У этого семидесятидвухлетнего старца ещё достанет сил, чтобы взять на себя руководство воспитанием внука. Читая и разъясняя мальчику Библию, он пробудит в нём будущую страсть — изучать и толковать слова, а познакомив с начатками латыни, положит начало его полиглотству.

Дедовы уроки помогут Августу поступить в школу в Лангебурге. Однажды, получив от десятилетнего внука письмо, написанное на безупречной латыни, пастор Гайгольд похлопочет о его переводе в латинскую гимназию в Вертхайме, где начальствует Иоганн Кристоф Шульц, женатый на старшей сестре Софии Катерины. Дом Шульца станет пристанищем Августа Шлёцера на следующие шесть лет.

К тому времени Шлёцер чувствует себя уже настолько самостоятельным, что решительно отказывается от роли малолетнего сироты-иждивенца. Его учёности хватает на то, чтобы зарабатывать на жизнь уроками латинского. Шульц расширяет эрудицию племянника, занимаясь с ним библеистикой и ещё тремя языками — греческим, еврейским и французским.

Взрослые удивляются тому, какими голодными глазами мальчик смотрит на книги. И хотя в дядином доме имеется превосходная библиотека, он со своих скромных учительских заработков прикупает дешёвые издания Эльзевиров и поглощает их днём и ночью, словно никак не может насытиться чтением. Не пройдёт и двух лет, как запойные штудии «карманных» томиков с мелким шрифтом водрузят на его детский нос толстые стёкла очков.

С особенной силой воображение юного книгочея будоражат книги о путешествиях и путешественниках — людях, которые подарили громадному театру человеческой истории новые подмостки размером в десятки и сотни тысяч миль. Термин «робинзонада» уже в ходу, и Шлёцер с упоением набрасывается на приключения всех Робинзонов, каких только может достать, старых и новых, умных и глупых, вымышленных и существовавших на самом деле. К его услугам около полусотни подобных изданий только на немецком языке.

Не заблудиться в дебрях экзотических названий стран, морей, рек и городов Шлёцеру помогает книга Иоганна Гюбнера «Земноводного круга краткое описание из старой и новой географии» (1693) — лучший учебник географии того времени, переведённый на все европейские языки. Возможно, во время чтения о приключениях Робинзона в России через его руки прошёл и своеобразный путеводитель «Россия или Московия, а также Тартария с топографическим и политическим комментарием» (1630).

1751 год приводит шестнадцатилетнего Шлёцера под своды университета в Виттенберге. Он определяется на богословский факультет, так как родня прочит ему духовную карьеру, но после защиты тремя годами спустя диссертации De vita Dei («О жизни Бога») теряет всякий интерес к богословию и церковной жизни. Им овладевает жажда научных знаний — о религии, истории, географии, филологии, обществе, народах. Чутьё подсказывает ему, что за последним словом науки следует обращаться в Гёттингенский университет, и Шлёцер переводится туда.

Гёттинген расположился посреди живописной долины, окаймлённой зелёными отрогами Гарца, в окружении шести десятков сёл и местечек. Воды местной реки Лайне, как считалось, оказывали оздоравливающее действие при «каменной болезни» (отложениях камней в желчном пузыре).

Небольшой город (полмили в окружности) утопает в садах. Широкие улицы выстланы камнем и обведены по краям тротуарами. Домовладельцы тщательно следят за внешним видом зданий, опрятностью и чистотой помещений, поскольку большинство жителей получают доход от сдачи комнат внаём десяткам профессоров и сотням студентов, среди которых встречаются весьма знатные особы.

Гёттингенский университет[2] всего на год старше своего новоиспечённого студента, однако слава о нём уже гремит по всей Германии. Здесь царит свобода преподавания, по английскому образцу, то есть без богословской цензуры, что привлекает в Гёттинген лучших профессоров. Иоганн Лоренц читает курс прагматической церковной истории, Иоганн Матиас Геснер — классическую филологию.

Но подлинного любимца студенческой братии зовут Иоганн Давид Михаэлис. Он — знаток еврейских древностей, библейской экзегетики и восточных языков, автор первого научного комментария к Ветхому Завету. Впоследствии его признают основателем новой школы исторической критики. Для лучшего понимания смысла письменных памятников он требует их всестороннего изучения. Его метод таков: следует тщательно перебрать текст слово за словом подобно тому, как хозяйка перебирает горку горошин; уяснив точный смысл каждого слова, необходимо сравнить его с похожими словами в родственных языках, после чего изучить исторический быт народа, из чьей среды вышел памятник, и сопоставить его с обиходом современного Востока, причём историко-критический анализ текста необходимо подкрепить данными медицины, естественных и других наук.

При таком подходе казалось, что древний памятник оживает и начинает говорить на своём подлинном языке, бросая истинный свет на исторические эпохи, доселе скрытые за плотной завесой неизвестных или ложно понятых слов.

Михаэлис обаятелен и молод. Ему тридцать четыре года — как раз столько, чтобы между ним и юным Шлёцером ещё могла возникнуть духовная привязанность. С радостью мастера, обрётшего настоящего ученика, он занимается огранкой его интеллекта и указывает цель, с высоты которой жизнь способна приобрести очертания судьбы. Встречу с Михаэлисом Шлёцер впоследствии считал истинным счастьем, нежданным подарком провидения.

О провидении он мыслит отнюдь не абстрактно. В Гёттингене его захватывает чувство предуготованности к великому свершению. Под влиянием Михаэлиса юношеское увлечение романтикой странствий преобразуется в замысел большого путешествия на Ближний Восток, которое должно стать фундаментом для подлинно научного изучения Библии. Шлёцер смотрит на эту поездку как на высшее служение и окончательно отказывается от церковной карьеры. «Прежде, — пишет он матери о своём решении, — действительно не о чем было больше думать; но потом я сам заметил в себе божественное призвание, влекущее моё сердце к предметам высшим. Я принял намерение совершить далёкое и дорогостоящее путешествие, и в доказательство, что это намерение есть действительно божественное призвание, Провидение указало мне пути, которые пред глазами всех людей таинственны и совершенно неожиданны. На таком-то пути я нахожусь теперь, и дело, которым я занимаюсь, есть Божие дело. Кто хочет мешать этому делу намеренно, из своекорыстных целей, тому я буду противиться во имя Бога, меня призывающего; кто же будет мешать моему делу по неведению, о том я сожалею и молю Всевышнего, да отпустит ему грех его».

Шлёцер понимает, что для осуществления задуманного нужна основательная подготовка. Прежде всего он налегает на арабский язык и всего за год овладевает им настолько, что с успехом заменяет студентам Михаэлиса во время его болезни.

Но главная забота — деньги. У юного Гёттингенского дарования нет ни знакомств, ни научного имени, а значит, нет и желающих покрыть расходы на дорогостоящую экспедицию. Приходится рассчитывать только на собственные силы. И Шлёцер начинает сколачивать необходимый для поездки капитал.

У него нет другого пути, кроме как подороже продать товар, который в избытке хранится в его голове — знания. В 1755 году по рекомендации Михаэлиса он получает место домашнего учителя в Стокгольме и договаривается с владельцем одной газеты за 25 талеров в год поставлять оттуда новости. Из Стокгольма, как только представляется случай, Шлёцер перебирается в Упсалу, где в свободные часы посещает местный университет — старейшее учебное заведение в Швеции, предмет особого попечения шведских королей. В переполненной аудитории он слушает лекции профессора ботаники и медицины Карла Линнея и неизменно старается попасть в число двух сотен слушателей, которые сопровождают великого учёного на экскурсиях по Ботаническому саду.

Свои досуги Шлёцер отдаёт университетской библиотеке. Там, среди двухсот тысяч книг и манускриптов хранится драгоценный Codex argenteus («Серебряный кодекс») остготского короля Теодориха Великого — Евангелие VI века на готском языке, написанное на пурпурном пергаменте серебряными (и отчасти, золотыми) чернилами. Буквы прописаны настолько искусно и резко, что профессор филологии Юхан Ире уверяет всех, будто их впечатывали в пергамент подогретым металлическим шрифтом. Увлечённый его лекциями, Шлёцер не упускает случая выучить наряду со шведским ещё и готский язык, для чего внимательно штудирует свежее издание Codex argenteus 1750 года.

Эти занятия пробуждают в нём интерес к древней истории Швеции, которая, по воззрениям шведских учёных, признавалась родиной готов.

Окрестности Упсалы дышат незапамятной стариной. Всего в четырёх километрах от города находится деревня Старая Упсала — первая столица свеев, резиденция конунгов из династии Инглингов, возводивших своё родословие к легендарным временам. Три огромных могильных кургана напоминают об их былой славе. Старинные хроники сохранили жуткие подробности местного религиозного культа. По свидетельству Адама Бременского, ещё при его жизни[3] в древней Упсале существовал золотой храм, в котором стояли идолы трёх божественных Асов — Тора, Одина и Фрейра. Чтить их полагалось посредством кровавых треб. В священной роще, неподалёку, на деревьях были развешаны тела принесённых в жертву собак, лошадей и людей.

Ранняя история свеев к тому времени была наиболее полно представлена в первом томе «Истории шведского государства» (1747) Улофа фон Далина — известного поэта, драматурга, королевского библиотекаря и историографа. Листая этот объёмный фолиант, Шлёцер по касательной знакомится со средневековой русской историей, которая у Далина рисовалась частью истории Швеции. По его утверждению, уже в VIII веке правители Руси «состояли под властью верховных королей Упсальских, от коих они имели происхождение и подпору». Но подлинное слияние двух государств состоялось в 900 году, когда по совету князя Гостомысла на Русь «для взятия наследственных своих земель во владение» был приглашён принц Рюрик (Эрик Биэрнзон), который прибыл в Голмгард / Новгород вместе со своими друзьями или родственниками, Трувором и Синиаугером (Синевом). С их приходом «как бы новый мир восприял в России своё начало, и в истории сего царства является новый свет. Славяне, составлявшие тогда часть онаго, получили токмо при сем случае и в начале десятого столетия буквы, научились писать, и стали начертывать свои происшествия…». На протяжении нескольких столетий «Гольмгардское государство» состояло «под верховным начальством шведской державы». И только монголы отторгли русский росток от шведских корней, «уничтожили древнюю связь с варягами; помрачили древний блеск, и весь народ преобразили».

Сочинения шведских историков закладывают фундамент исторического образования Шлёцера. Всеобщей истории как предмета в университетских курсах германских университетов не существовало. Образованная Германия всё ещё довольствовалась компендиумами средневековых хроник «от сотворения мира».

Целый год проводит Шлёцер в Упсале, после чего едет обратно в Стокгольм. На этот раз он устраивается секретарём к богатому купцу Зееле, который поручает ему вести деловую переписку с немецкими компаньонами. Работа не слишком обременяет его. Сидя в купеческой конторе, он совершенствуется в арабском языке, учит исландский, финский, польский и пишет свой первый научный труд — историографический обзор «Новейшая история просвещения в Швеции».

Зееле нисколько не против того, что у его секретаря так много свободного времени. Напротив, он поощряет научные занятия Шлёцера и предлагает ему написать всемирную историю мореплавания и торговли, обещая дать денег на её издание. Шлёцер быстро выдаёт первый том (на шведском языке), посвящённый мореходству во времена финикийцев, которые, как считалось тогда несомненным, совершали регулярные торговые плавания до самого Земландского полуострова, но этим и ограничивается. Он ни на минуту не забывает, что Провидение ждёт от него совсем других трудов.

В Стокгольме его взоры впервые обращаются в сторону России. Прежние путешественники добирались на Восток по Средиземному морю, так почему бы не стать первопроходцем на новом, почти неизведанном сухопутном пути, пролегающем через земли малоизвестных народов, которые населяют огромную империю русских царей? Подобное предприятие сулит немалые выгоды тому, кто сумеет его осуществить. К тому же в этом случае можно будет рассчитывать на государственную поддержку смелого начинания, ибо какое же правительство не заинтересовано в изучении этнографической физиономии своих подданных?

Шлёцер пишет обстоятельную записку о своих намерениях, с которой обращается к советнику русского посольства в Стокгольме Александру Стахиевичу Стахиеву. Тот выражает готовность в случае необходимости снабдить путешественника рекомендательным письмом к историографу Российской империи Герарду Фридриху Миллеру.

Впрочем, всё это — не более чем прощупывание возможностей. Пока что Шлёцер не чувствует себя достаточно подготовленным к столь ответственной научной миссии. На досуге он набрасывает план действий на ближайшие несколько лет. Прежде всего — изучить конторское дело и заинтересовать своим проектом богатых немецких купцов. Затем потратить год на изучение сельского хозяйства и промышленности, два года провести в Гёттингене, овладевая знаниями из области медицины, естественных наук, математики, и в завершение всего некоторое время пожить в Гамбурге для постижения основ мореплавания.

Приступить к исполнению своего плана Шлёцер поначалу намеревается в Данциге. Но время для поездки туда выбрано неудачно. В Европе бушует Семилетняя война, и в 1758 году русская армия занимает Восточную Пруссию. Данцигу грозят тяготы осады, поэтому Шлёцер направляется в Любек. Стоящее рядом, в Голштинии, 24-тысячное датское войско пока что служит этому городу надёжным залогом от вовлечения в бедствия войны.

Деловая жизнь в Любеке бьёт ключом. Шлёцер даёт уроки в домах состоятельных горожан, изучает тонкости цеховой бухгалтерии, ведёт с Линнеем переписку по вопросам естествознания и продаёт издателям за хорошую цену два новых своих сочинения: биографии знаменитых деятелей Швеции и собрание шведских исторических анекдотов. Но это все его успехи. Любекские купцы остаются равнодушны к его восточной затее.

Тем не менее заработанные в Любеке деньги позволяют Шлёцеру скрупулёзно придерживаться намеченного плана. Весной 1759 года он возвращается в Гёттинген, чтобы с головой погрузиться в изучение естествознания, медицины, метафизики, филологии, этики, математики, статистики, политики, древнееврейского законодательства, естественного права. Университет присуждает ему учёную степень. От графа Гогенлоэ приходит предложение принять духовный чин и возглавить один из приходов. Шлёцер отвечает отказом. Жизненная цель его неизменна. Одному из друзей он сообщает о своих дальнейших намерениях: «Пробуду здесь вероятно года два, потом поеду в Швецию на полгода, потом в Бордо, потом в Амстердам, потом в Лиссабон, потом в Египет и Месопотамию».

Он ещё не знает, что в планах Провидения направить его совсем в другую сторону.

Осенью 1760 года на волне успехов армии герцога де Брольи в Гёттинген входят французы. В городе размещается гарнизон — пять тысяч отборных гренадёров во главе с генералом Во. Этот старый вояка, искалеченный на восемнадцати осадах, сразу же чинит обветшавшие городские укрепления и приказывает жителям запастись на пять месяцев съестными припасами; кузнецам велено на случай морозов изготовить специальные крюки для взламывания льда на реке и в крепостном рву.

Распоряжения отданы как нельзя вовремя. Вскоре прусскому командующему принцу Фердинанду Брауншвейгскому удаётся отрезать Гёттинген от снабжения. Начинается двадцатидневная блокада. Генерал Во полон решимости отстоять город. Он тревожит неприятеля вылазками и велит замуровать отверстия шлюзов и свод малого моста, вследствие чего под городом происходит сильное наводнение. Осенняя непогода усугубляет бедствие. У пруссаков возникают затруднения с подвозом продовольствия. В довершение всего болезни начинают косить в прусском лагере людей и лошадей. Раздосадованный Фердинанд приказывает снять осаду.

Французы с торжеством располагаются на зимних квартирах. Но в феврале 1761 года Фердинанд внезапно атакует их, вынуждая поспешно бежать, бросив заготовленные склады с мукой и фуражом. В Гёттингене вновь воцаряется привычный порядок мирной жизни.

Именно теперь в судьбе Шлёцера совершается крутая перемена. И причиной тому стали совершенно посторонние люди.

Философию в Гёттингенском университете читал магистр богословия пастор Антон Фридрих Бюшинг. Со Шлёцером они не были знакомы, вероятно потому, что тот не находил нужным посещать философские лекции. Между тем Бюшинг уже составил себе научное имя как автор ряда богословских и историко-географических трудов. Широкая известность пришла к нему после выхода первых двух томов «Нового землеописания» (1754–1759), где среди прочего содержались подробные сведения о Российской империи, которую он посетил в 1749 году, состоя при датском посланнике графе Линаре в должности воспитателя его старшего сына. В Петербурге он познакомился со своим земляком профессором Герхардом Миллером, незадолго перед тем получившим звание российского историографа. После возвращения Бюшинга в Германию они состояли в переписке.

В конце 1760 года на Бюшинга навалилась хандра, вызванная трениями с университетским начальством. Тремя годами ранее в своей диссертации на соискание степени доктора богословия он позволил себе высказать несколько неортодоксальных идей, и был заподозрен в ереси. Его попросили отказаться от богословских лекций и не печатать богословских сочинений без предварительного согласия ганноверского тайного совета. Во время блокады Гёттингена Бюшинга терзала сильнейшая горячка, которая отняла у него последние силы и заставила думать о близкой смерти. Его жена Христина Дильтей — знаменитая в то время поэтесса и почётный член Гёттингенского учёного общества, всегда помогавшая мужу в научных занятиях, не могла рассеять его тоску.

Бюшинга вернуло к жизни приглашение из далёкой России. Тамошние немецкие друзья предлагали ему занять место пастора при самой большой и богатой лютеранской церкви в Петербурге — Петрикирхе (церковь Св. Петра).

На исходе зимы 1761 года Бюшинг начал готовиться к новой поездке в Россию. В это время он получил письмо от своего старого приятеля Миллера. Российский историограф, заваленный горой архивных материалов, которую он не был в состоянии разобрать в одиночку, искал себе в Германии толкового помощника, а точнее, архивного раба и переписчика. Но самостоятельные поиски его были безуспешны. Он даже напечатал в кёнигсбергской газете объявление о том, что «ищет немецкого студента, который первое время был бы у него домашним учителем, но которому, в случае его согласия, предоставит участие в своих занятиях и со временем, особенно если он научится по-русски, определит на службу в Академию». Однако охотников корпеть над русскими архивами так и не нашлось.

И вот теперь Миллер обратился к Бюшингу с просьбой до отъезда в Петербург помочь ему в поисках подходящего кандидата.

У Бюшинга тоже нет на примете никого, кто бы отвечал запросам Миллера. И всё же он с готовностью берётся исполнить дружеское поручение. Одного за другим он опрашивает своих коллег, не укажут ли они на честолюбивого студента с авантюрными наклонностями. Те пожимают плечами в ответ, как вдруг профессор Михаэлис заявляет, что, кажется, знает нужного человека.

Шлёцер, приглашённый к Михаэлису для беседы, конечно, ошеломлён услышанным, а ещё больше тем, что обожаемый учитель настойчиво подталкивает его в направлении Петербурга, подкрепляя свои убеждения теми же доводами, какими Шлёцер приводил сам себе в Стокгольме, когда составлял записку Стахиеву. План экспедиции на Восток, говорит Михаэлис, не только может быть легко соединён с новым проектом путешествия в Россию, но даже выиграл бы от этого. Новизна маршрута придаст этой поездке особенный интерес, само путешествие совершится удобнее и безопаснее, потому что, без сомнения, русская Академия, а, быть может, и русское правительство окажет Шлёцеру покровительство. Влияние же России при стамбульском дворе доставит ему выгоды, какими не пользовался ни один европейский путешественник.

Совершить далёкое путешествие, имея в виду ещё более дальнее? К этому Шлёцер готов. Его смущает лишь то, что, приняв предложение Миллера, он поставит свой проект в зависимость от чужой воли. Ведь он уже недалёк от цели. Шестилетние усилия по сбору средств на путешествие принесли плоды. В настоящее время он владеет капиталом в размере 200 червонцев, и в его планах за короткий срок удвоить или даже утроить его. Ещё два-три года, и он сможет пуститься в путь за свой счёт.

Но слово Михаэлиса имеет над Шлёцером неоспоримую власть. К тому же из головы у него не выходит пример Карстена Нибура. Имя этого ровесника Шлёцера было у всех на слуху. Ничем не примечательный выходец из крестьянской семьи, Нибур с грехом пополам изучал в Гёттингене математику и геометрию, как вдруг увлёкся картографией и уехал в Данию, где присоединился к экспедиции, снаряжённой королём Фредериком V для исследования природы, этнографии и экономики Египта, Сирии, Аравии и Ирана. Не далее, как в январе 1761 года Карстен Нибур и его спутники отплыли из Копенгагена, держа курс в египетскую Александрию. Событие это широко освещалось в прессе[4].

Это ли не вдохновляющий образчик благодетельного сотрудничества науки и власти? И разве умный человек при посредстве влиятельных покровителей не сможет склонить к тому же русское правительство?

Шлёцер отправляется к Бюшингу, и они ударяют по рукам: за сто рублей годового жалованья Шлёцер берётся учить детей Миллера и помогать ему в учёных занятиях. Скромное вознаграждение не смущает его. Он уверен, что со своими трудолюбием и эрудицией в короткое время создаст себе приличное положение в Петербурге.

14 марта Шлёцер пишет Миллеру обстоятельное послание с изложением своего послужного списка, упоминанием о беседе со Стахиевым и подробным описанием «апокалипсиса» (как он сам называет свой план путешествия на Восток). Ему важно, чтобы его наниматель хорошенько усвоил, что имеет дело не с бедным студентом, ищущим заработка в чужих странах, а с человеком, имеющим перед собой даже не цель, а — высокое предназначение. Впрочем, он заверяет Миллера, что готов со всем усердием заниматься русской историей не только до восточного путешествия, но и после возвращения. Пока же он просит позволения отложить отъезд до конца лета, чтобы закончить все дела в Гёттингене и лучше подготовиться к новым занятиям в Петербурге.

Миллер в ответном письме соглашается на отсрочку, а относительно путешествия уверяет, что для него «в России легко встретится случай». В августе он присылает деньги на дорогу — десять червонцев. Шлёцер про себя презрительно хмыкает: «Петербургский сапожник не выслал бы меньше подмастерью, которого выписал из Германии!» Жаловаться, однако, не на что, сумма вполне соответствует оговорённому жалованию.

19 августа наступает день отъезда из Гёттингена. Простившись с Михаэлисом, Шлёцер отправляется в Любек. Там его ждёт последнее искушение. Местный синдик[5] и соборный настоятель Дрейер, который познакомился со Шлёцером во время его проживания в Любеке зимой 1758–1759 годов, неожиданно предлагает ему место профессора философии и филологии в только что основанном университете в Бютцове. По его словам, Шлёцеру нужно отказаться от путешествия в Россию и иметь терпение дождаться благоприятного решения герцога Мекленбургского, которое Дрейер как один из его ближайших советников готов гарантировать.

Но Шлёцер остаётся непоколебим. Ехать, ехать в Россию, а там, если Богу будет угодно, — в Аравию или даже в Персию, Индию, всё равно! Главное, поскорее очутиться в одной из восточных стран, а там уж он сумеет выстроить нужный ему маршрут.

15 сентября он устраивает последние дела — едет в Гогенлоэ проститься с матерью и оставляет на её имя в любекском торговом доме восемьсот марок.

Остаётся найти надёжное судно. Ежегодно между Любеком и Петербургом совершается сто рейсов. Но морской сезон близится к завершению, зафрахтованные корабли в порту Травемюнде исчисляются единицами. Шлёцер выбирает шхуну капитана Иоганна Граапа. Это общительный рослый силач. Цепкое пожатие его клешни может выдержать не каждый, и он, смеясь, рассказывает про то, как недавно на радостях так сердечно пожал руку своей невесте, что та в течение двух недель должна была лечить мазями образовавшуюся гематому. Вместе с тем он чрезвычайно любезен и просит за свои услуги приемлемую сумму.

Однако покинуть порт не так-то просто. Жестокий норд-ост сутками напролёт не позволяет судам взять курс на восток. Лишь в ночь на 21 сентября ветер стихает, и с рассветом капитан Граап приказывает начать погрузку. К вечеру корабль под завязку набит бочками, тюками и ящиками.

В назначенный час Шлёцер приезжает в порт, но его багаж запаздывает. Большой дорожный сундук, втащенный на борт в последний момент, матросы оставляют на палубе, привязав верёвками за оба борта.

Закатное небо неприятно краснеет, возвещая о том, что погода вновь начинает портиться. Звучит команда «Отдать швартовы!». Шлёцер бросает прощальный взгляд на линию домов с островерхими крышами, за которыми высится зелёный шпиль церкви святого Лоренцо, и спускается в трюм.

Едва корабль отходит от причала, как любезность капитана словно волной смывает. Обаятельный здоровяк превращается в грубого и скаредного диктатора. Пассажиры, — все тринадцать человек, — размещаются в узкой капитанской каюте, доверху заставленной мешками и ящиками. Тут же ставят клетки с канарейками, попугаями и девятью обезьянами. В издаваемую этой живностью какофонию вносят свою лепту трое беспрестанно хнычущих детей и бездетная семейная пара, которая развлекается скандалами и драками.

Единственным приличным человеком в этой компании кажется офицер, называющий себя графом. Он держится, как завсегдатай большого света. Его манеры, дорогой туалет и большая шпага вызывают почтение у окружающих. Однако быстро выясняется, что от него следует беречь чемоданы и карманы. У одного из обитателей капитанской каюты внезапно бесследно пропадает шапка, у другого — шёлковые чулки, а Шлёцер чуть было не расстаётся с серебряными пряжками к башмакам, которые, впрочем, ему удаётся без лишнего шума изъять обратно.

Ещё хуже то, что вместе с настроением капитана меняется и погода. Из-за сильного встречного ветра шхуна уже на следующий день возвращается в Травемюнде и трое суток стоит на приколе. С 25 сентября по 12 октября капитан Граап предпринимает ещё три неудачные попытки выйти в море. И каждый раз, когда судно вновь бросает якорь на рейде, он гонит пассажиров из каюты на берег, чтобы сберечь расходы на стол.

Шлёцер вместе со всеми вынужден нести непредвиденные траты на гостиницу и пропитание. Мало того, он едва не лишается всех своих вещей. Во время последнего выхода в море буря так сильно треплет корабль, что рвётся одна из верёвок, удерживающих его дорожный сундук, и тот чуть не улетает за борт. Матросы втягивают его за вторую верёвку обратно на палубу, но всё содержимое сундука — бельё, книги, бумаги — промочено. Как только буря стихает, Шлёцер вынимает вещи для просушки, а когда складывает их обратно, обнаруживает пропажу двух раритетных изданий Библии. Сомнений нет, вор — кто-то из команды. Шлёцер жалуется капитану и слышит в ответ, что виновный будет наказ тотчас, как только Шлёцер назовёт его имя!

Одну из двух пропавших Библий Шлёцер потом увидит у какого-то петербургского книгоноши и выкупит за один рубль.

Наконец, 17 октября капитану Граапу удаётся вырваться из проливов в открытое море. Спустя девять дней шхуна становится на рейд в виду острова Готланд. Здесь путешественников ждёт новая напасть. Рыбак, который вызвался проводить судно в гавань, оказывается обманщиком, любителем лёгких денег. Не зная фарватера, он наводит судно на каменистый грунт, где невозможно укрепиться якорю. Малейший восточный ветер грозит выбросить шхуну на берег.

Капитан Граап распоряжается произвести два пушечных выстрела — сигнал бедствия. Но никто не спешит на помощь. Между тем на берегу, словно стая стервятников, скапливается разбойная толпа в надежде поживиться тем, что останется после кораблекрушения. Капитан в ярости мечется по палубе с пистолетом в руках, клянясь пристрелить незадачливого лоцмана, которого он считает пособником мародёров. Пассажиры смотрят на всё это в глухом молчании и ожидают неминуемой смерти. Однако всё кончается благополучно. Вечером шхуна всё-таки причаливает к берегу, и пассажиры отправляются на поиски ночлега.

Заночевать в гостиничном номере нельзя — на всём острове нет ни одной гостиницы. Ближайшим жильём оказывается крестьянская изба, в которой празднуют свадьбу. Некоторые спутники Шлёцера присоединяются к танцующим, а сам он присаживается к старикам и проводит остаток вечера, рассказывая им о новостях Семилетней войны.

Наутро путешественники воочию видят, какой беды они избежали. В отдалении высятся голые мачты корабля, две недели назад выброшенного на прибрежные камни. Это зрелище навевает на Шлёцера мрачные мысли: кончается октябрь, а он ещё не преодолел и половины пути до Петербурга! В прежние времена, если верить Адаму Бременскому, путь от Гамбурга до русских пределов занимал не больше трёх недель.

Зеркало показывает ему утомлённого человека с длинной бородой и в бараньем тулупе.

Целую неделю непогода не позволяет продолжить плавание. Крестьяне могут предложить гостям только морские сухари, поэтому пассажиры вскладчину покупают барана. Капитан Граап всю неделю обедает за общим столом, а потом требует платы за эти дни, как будто это он угощал пассажиров.

От тоски Шлёцер берётся за свои рукописи и составляет выжимку из лекций Иоганна Георга Рёдерера[6] о патологиях у новорождённых.

1 ноября приходит избавление из готландского плена. Шхуна поднимает паруса и выходит в море. Однако общая радость длится недолго. Начинается жесточайший шторм. На глазах у Шлёцера и его спутников погибает встречное судно. К счастью, капитан Граап успевает подобрать немногочисленную команду; пассажиры делятся со спасёнными бельём и одеждой.

При входе в Финский залив, у западной оконечности острова Даго, выстрелами зовёт на помощь ещё один терпящий бедствие корабль, но на этот раз у судна капитана Граапа нет никакой возможности подойти к нему.

5 ноября возле Гогланда Шлёцер в продолжение полуминуты слышит под днищем шаркающий звук, который никогда не забудет — это шхуна проходит по песчаному мелководью. И вновь опасное приключение не имеет неприятных последствий.

Пережитые передряги резко обостряют аппетит у пассажиров. Но капитан Граап предлагает им одну кашу, несолёную и без масла. Провиант на судне закончился, уверяет он. Так продолжается несколько дней, до тех пор, пока один из пассажиров случайно не находит в боковой стенке каюты целый тайный склад колбас и окороков. Капитан Граап, разумеется, не приглашён на пиршество. Зато тем, у кого иссяк запас табака, приходится совсем туго: некоторые страдальцы даже набивают свои трубки стружкой, соскобленной с просмолённых бочек.

А Борей продолжает вздымать тяжёлые волны, в которых уже поблёскивают куски льда. Кажется, что и сама шхуна смертельно устала от бесконечного лавирования. Недалеко от шведского Фридрихсгама[7] судно накрывает метель, и капитан Граап принимает решение бросить якорь у одного из скалистых островов, в нескольких километрах от материка. На нём нет ни горсти земли, так что местные жители хоронят своих покойников, просто оставляя непокрытые гробы между камнями, на растерзание птицам. Здесь нельзя достать ни молока, ни масла, а вместо торговли происходит обмен: любая нужная вещь меняется на табак. Шлёцер не может отделаться от впечатления, что видит аборигенов Северной Америки, только говорящих по-шведски.

Пассажиры сходят на берег. Плавание закончилось, но путешествие — ещё нет.

Шлёцер с несколькими спутниками сразу же переправляется во Фридрихсгам. Там, наконец, он может черкнуть несколько слов Миллеру с объяснением причин своего опоздания.

Оставшиеся двести километров до Петербурга Шлёцер проделывает на санях. Его поражает крайняя бедность финских крестьян. Он вспоминает слова Тацита, сказанные семнадцать веков назад об их предках: «У феннов[8] — поразительная дикость, жалкое убожество… Они достигли самого трудного — не испытывать нужды даже в желаниях». Похоже, с тех пор ничего не изменилось.

Однажды ночью окоченевший от холода Шлёцер вылезает из саней и входит в финскую избу. Помещение натоплено по-чёрному, от чего гостю становится дурно. Едва живой, он выходит за дверь и валится в обморок. Никто не беспокоится о нём, пока четверть часа спустя он сам не приходит в чувство…

11 ноября, на исходе седьмой недели путешествия, Шлёцер въезжает в Петербург. Возница правит к дому Миллера на Васильевском острове. Возле биржи Шлёцер замечает знакомые очертания шхуны славного капитана Граапа. Оказывается, как только пассажиры сошли с корабля, ветер сделался благоприятный.

В 5 году н. э. classis Germanica (Германский флот Римской империи) выходит из устья Рейна в Северное море и берёт курс на северо-восток. Цель экспедиции осталась неизвестна даже современникам. Легионы Тиберия в этом году продвигались от Рейна к Эльбе, тесня лангобардов. Но римская эскадра минует устье Эльбы и движется дальше вдоль западного побережья Кимврского мыса (Ютландии). Возможно, в её задачу входило прощупать тылы свевского союза племён и заодно выяснить, как далеко на север простирается Германия.

Римляне ещё не знают, что здешние места, — плоские и лишённые удобных бухт, — таят немало подвохов. Узкие каналы между островами, коварные мели вдоль бесконечных песчаных кос, свирепые ветры, меняющиеся течения и внезапные отливы делают плавание чрезвычайно опасным. Много веков спустя, когда на Северном море установится регулярная навигация, холодный атлантический берег Дании заслужит дурную славу у мореходов. Однако римским либурнам[9] сопутствует отличная погода, и они легко скользят по неизвестным водам, оставляя позади всё новые северные широты.

Наконец, наступает момент, когда береговая линия делает крутой излом и поворачивает на юг. Флотилия достигла крайней северной точки Ютландии — мыса Тастрис (современный Гренен), который словно острый шип вонзается в стык Северного и Балтийского морей, между проливами Скагеррак и Каттегат.

Впервые романский и скандинавский миры соприкасаются друг с другом. Но это встреча с невидимкой. Скандинавия остаётся вне поля зрения римского командования. Ближайшие по времени римские авторы, посвятившие несколько строк экспедиции к Кимврскому мысу, ничего не говорят о громадном полуострове, нависающем над Ютландией. Веллей Патеркул обходится вообще без географических подробностей. Плиний Старший пишет, что его соотечественники, обогнув мыс Тастрис, «оттуда увидели или услышали о скифской стране и чрезмерно влажных и обледеневших пространствах». По всей видимости, речь идёт о Прибалтике и Финском заливе. Этим рассказам не придали веры: «…Мало правдоподобно, чтобы моря замерзали там, где в избытке влага…»

Ещё некоторое время римляне плывут вдоль восточного берега Ютландии, принимая подарки и изъявления покорности от приморских племён, а потом поворачивают назад. Флотилия вновь огибает Кимврский мыс, входит в Эльбу и, двигаясь вверх по течению, добирается до лагеря Тиберия.

Память о беспримерном плавании заносится в «Деяния божественного Августа» (краткий перечень свершений Октавиана Августа), которые были вырезаны на медных досках у входа в его мавзолей: «Мой флот проплыл под парусами от устья Рейна через океан в направлении восходящего солнца до границ кимвров, куда до того времени ни по суше, ни по воде не проникал ни один римлянин. Кимвры, харуды, семноны и другие германские племена просили через посольства моей дружбы и дружбы римского народа».

На границе скандинавского мира римляне не обнаружили никого, кто мог бы бросить вызов их морскому господству. Самым страшным противником здесь были бури, подобные той, которая в 16 году н. э. разметала флот Германика. Она потрясла воображение римлян своей «яростью» и «новизной». Никогда прежде они не видели столь высоких волн, «заслонивших даль», и таких мощных отливов, которые уносили стоявшие на якоре суда в открытое море. Часть кораблей потонула, другие были выброшены на необитаемые острова, где солдаты умирали с голоду или питались трупами лошадей, прибитых волнами к берегу.

С тех пор, пишет Тацит, уже никто из римских полководцев не отваживался плавать по Северному морю. Одно только римское золото беспрепятственно пересекает Балтийское море и оседает в скандинавских кладах I–III веков от Сконе до Тронхейма.

Смутные очертания южной оконечности Скандинавского полуострова проступают в трудах римских географов в виде тёмных слухов о каком-то острове или группе островов со схожим названием. Плиний упоминает остров Скатинавию в связи с описанием залива Кодан, где-то к востоку от Ютландии (тогда как у Помпония Мелы Коданский залив с находящимся в нём большим островом Кодановия начинается сразу за устьем Эльбы). Столетием спустя Птолемей напишет о четырёх небольших островах возле Кимврского мыса, носящих имя Скандия. Иордан в VI веке хотя и провозгласит остров Скандзу «кузницей народов» — прародиной германских племён, но поместит его напротив висленского устья, что заставит современных исследователей всё-таки отождествлять Скандзу с островом Готланд.

А затем Скандинавия вместе со всем Балтийским регионом надолго исчезнет со страниц средневековых хроник. В Европе «тёмных веков» некому проявить интерес к гиперборейским странам. Политические амбиции варварских государей и любознательность учёных монахов не простираются так далеко на север. У тамошних жителей, в свою очередь, нет способов напомнить о себе. Их ладьи с невысокими бортами и слабо выраженным килем не могут бросить вызов морской стихии. К тому же северные моряки всё ещё не знакомы с мачтой и парусом. Это обрекает их на прибрежное пиратство и редкие торговые поездки к южному побережью Балтики.

Слава лучших мореходов Севера пока что принадлежит фризам, чьи плоскодонные парусники — когги — отлично приспособлены к плаванью на мелководье. Целых два столетия никто, кроме них, не может преодолеть путь от Рейна до острова Готланд и славянского Поморья, где ждут изделий западноевропейских кузнецов, ткачей и ювелиров в обмен на меха и рабов. Приморские народы не боялись появления коггов: фризские купцы первыми на европейском Севере стали воздерживаться от грабежей.

Под влиянием фризов к концу VII века на скандинавских ладьях появляется мачта с неуклюжим четырёхугольным полотнищем. В течение следующего столетия совершенствуется их конструкция и оснастка, и гребные ладьи превращаются в устойчивые к морским бурям корабли с парусом и глубоким килем: кнорры, карви, снекьи (драккары). Эти суда могли покрывать за день больше двухсот километров, а небольшая осадка позволяла им подходить к берегу в любом месте и свободно проникать в речные устья.

Тогда же, после длительного климатического пессимума III–VII веков, когда в одной только Норвегии было заброшено 40 % земельных участков, в Северную Европу приходят первые волны потепления. Они вызывают увеличение площади распашки, рост урожаев и, как следствие, избыток населения, который достигнет пика в Х веке. Хёвдингам[10] не представляет труда набрать в свои дружины сотню-другую храбрецов. В одиночку или в союзе с другими хёвдингами они рыскают по заливам и бухтам в поисках торговых кораблей, беззащитных городов и деревень, полных золота и драгоценностей святилищ чужих богов. Время от времени, для вящей славы, наиболее удачливые герои вступают в схватку друг с другом.

Первым полем битвы становится Балтийское море. На нём столетиями состязались в силе не только скандинавы, но также народы южного побережья — поморские славяне (венды), курши, эсты, финны. Кульминацией этой борьбы стала легендарная битва при Бравалле, где союзная шведско-норвежская армия Сигурда Ринга одержала победу над пёстрой коалицией датского конунга[11] Харальда Боезуба (Хильдетанда), в которую помимо данов входили отборные дружины славян-вендов, фризов и ополчения народов Восточной Прибалтики. Эту «битву народов» Северной Европы обыкновенно датируют серединой или второй половиной VIII века.

В безжалостных морских набегах и схватках, где побеждённый не мог рассчитывать на пощаду, куётся особый тип скандинава — викинг. Само это слово появляется именно в VIII веке. В его образовании, по всей видимости, поучаствовал глагол vikja — «поворачивать», «отклоняться». То есть викинг — это человек, который уплыл из родного дома, отправился в поход за добычей. Вместе с тем слово это обозначало не только человека, но и само грабительское предприятие, причём в более поздние времена — с оттенком осуждения. В скандинавских сагах встречаются выражения «отправиться в викинг», «погибнуть в викинге».

Если эти люди целиком посвящали себя войне, то они образовывали боевые братства со строгим уставом. «Сага о йомсвикингах» сохранила требования к идеальному воинскому союзу: «Первая часть законов гласила, что ни один человек не может стать здесь членом дружины, если он старше 50 и моложе 18 лет; члены этой дружины должны быть в возрасте между этими годами… Ни один человек не имеет права убежать от какого бы то ни было противника, даже если тот столь же доблестен и хорошо вооружён, как и он. Каждый дружинник обязан мстить за другого, как за своего брата. Никто не может сказать слова страха или испугаться, как бы плохо ни сложилась ситуация… Ни один из них не должен держать женщину в их городе, и никто не должен отлучаться из города дольше, чем на три дня».

Некоторые хёвдинги со своими людьми навсегда уходили в море и больше «никогда не спали под закоптелой кровлей и никогда не осушали своего кубка у очага». Их домом становился корабль. Такие морские бродяги называли себя «морскими королями». По словам скальдов, «они населяли море и на нём искали себе пищи».

Викинги в совершенстве усвоили основные законы военной тактики: разведка, быстрота передвижений, внезапность нападения. В сражениях на суше они стремились занять господствующую высоту или прикрыть свои фланги реками, ручьями, болотами, рвами, лесом. Особо следили за тем, чтобы солнце не слепило глаза и ветер не дул в лицо. В зависимости от условий местности они строились «клином», «ножницами» (против «клина») или вытягивали боевые порядки в линию, с центром и крыльями. При нападении превосходящего противника всё войско собиралось в четырёхугольник или круг и закрывалось щитами, выставив копья.

Мораль и религия скандинавского общества превыше всего ставили любовь к славе и презрение к смерти.

Приблизительно в I веке до н. э. (точной даты история не сохранила) к побережью Гданьского залива пристают три ладьи. Две из них принадлежат готам, в третьей сидят их союзники — гепиды. Возглавляет немногочисленную дружину вождь по имени Бериг. Так гласит древнее готское предание. Возможно, на самом деле переселенцев было больше. Родиной их, по всей вероятности, был остров Готланд, хотя в средневековой скандинавской традиции они предстанут выходцами из Швеции («острова Скандза»).

Пришельцам удаётся закрепиться на новом месте, что способствует притоку новых колонистов. В течение последующих ста лет они становятся хозяевами всего южнобалтийского побережья между Ютландией и устьем Вислы.

Во время правления короля Филимера (конец I — начало II века) готы вместе с семьями снимаются с обжитых мест. В поисках лучших земель для поселения они устремляются на юг. Вместе с собой готы увлекают подвластные им племена Балтийского Поморья — ругов, вандалов, часть поморских славян и балтов.

Двухтысячекилометровый поход в землю обетованную длится почти целое столетие. Пройдя Волынь и Подолию, готы в дальнейшем движении разделились. Одна их часть переправилась через Днепр и осела на побережье Азовского моря. Эти готы получат известность в античном мире под именем остроготов, или остготов. Другая, западная, часть готов станет прозываться везеготами/визиготами, или вестготами[13]. Они расселились в устьях Дуная и Днестра. Границей между двумя ветвями готов служил Днепр.

К середине III века Готская держава охватывает всё Северное Причерноморье и Приазовье, где ещё недавно господствовали скифские и сарматские орды. Германский элемент в ней почти незаметен. Готы только возглавили разношёрстный племенной союз. По словам Аммиана Марцеллина (ок. 330 — после 395), устремляясь в битву, готы «издавали шум на разных языках».

В своём движении на запад везеготы вошли в соприкосновение с фракийскими племенами даков и гетов. Славные времена для этих народностей были уже в далёком прошлом. В I веке до н. э. они создали мощный племенной союз, во главе которого встал гетский вождь Бурвиста. Его власть признали кельтские, фракийские и германские племена, жившие на территории современных Румынии, Молдавии, Болгарии, Венгрии, Чехии и части Западной Украины (Буковина). Первыми из варваров дако-геты принудили римлян — этих «повелителей мира» — к выплате дани.

Преемники Бурвисты не сумели сохранить полученное наследство, и в 107 году император Траян превратил Дакию в римскую провинцию. Значительная часть даков и гетов была отброшена в междуречье Днестра и Дуная, куда вскоре начали проникать везеготы.

Смешение даков, гетов и везеготов на землях, которые долгое время принадлежали скифо-сарматским племенам, внесло сумятицу в античную классификацию народов. Прокопий Кесарийский (ум. после 562 года) писал: «В прежнее время готских племён было много, и много их и теперь, но самыми большими и значительными из них были готы, вандалы, везеготы и гепиды. Раньше, правда, они назывались савроматами и меланхленами. Некоторые называли эти племена гетами». Готов и гетов принимали за один народ, по созвучию племенных названий. Как заметил Исидор Севильский (ок. 570–636), «древние называли готов чаще гетами, чем готами». Эта традиция перешла затем в труды писателей раннего Средневековья.

Племенной союз остроготов достигает наивысшего могущества в середине IV века, когда во главе его становится Эрманарих из рода Амалов. Аммиан Марцеллин пишет, что это был «наиболее воинственный монарх, вызывающий испуг соседних наций благодаря своим многочисленным и различным доблестям». Эрманарих покоряет многие соседние народы. Особую славу ему приносят победы над племенем эрулов в Приазовье и многочисленными племенами славян, которые обитали между верховьями Днестра и Днепра.

На свою беду, Эрманарих живёт долго (предание отмеряет ему больше века жизни), и успевает увидеть своими глазами гибель Готской державы.

Однажды на берегу Сивашского залива, в районе Арабатской стрелки появляются всадники. Все они молоды и принадлежат к знатным родам гуннской орды, которая кочует на правом берегу Волги и в придонских степях. С некоторых пор гунны хищно поглядывают в сторону таврических владений Эрманариха. Но сейчас молодые люди просто охотятся на оленей. Одна самка прижата ими к самой воде. Неожиданно она бросается в воду, увлекая за собою охотников. К их удивлению, брод тянется до противоположного берега. Ступив на сушу, животное исчезает, оставив охотников ни с чем. Однако гунны ликуют: ведь теперь они узнали то, о чём раньше и не подозревали: оказывается, в Тавриду можно попасть, минуя хорошо охраняемый Перекопский перешеек. Вернувшись к сородичам, охотники сообщают им о своём открытии. Судьба Готской державы предрешена.

В 371 году гунны врываются во владения Эрманариха. Под их ударом держава готов рушится в одночасье. Престарелый готский король в отчаянии совершает ритуальное самоубийство. Большинство остроготов отступает на запад, к Днестру, оставшиеся ищут спасения в горных районах восточного Крыма.

Затем наступает очередь везеготов, которых гунны истребляют с беспредельной жестокостью, по свидетельству современника этих событий Евнапия.

В 376 году тысячи готских семейств скапливаются на левом берегу Дуная. За их спинами со дня на день послышится топот и ржание гуннских лошадей. Готы умоляют римские власти позволить им переправиться и поселиться во Фракии. Император Валент снисходит на их просьбу, намереваясь использовать варваров для пограничной службы. Однако снабжение переселенцев продовольствием организовано из рук вон плохо. Начинается голод. Алчные римские чиновники вместо помощи заставляют готов продавать за кусок хлеба жён и детей. Вспыхивает бунт, и толпы разъярённых варваров рассеиваются по Фракии и Мезии, предавая огню и мечу сельские местности.

Война с обеих сторон ведётся с чрезвычайным упорством. Балканские области по нескольку раз переходят из рук в руки. Девятого августа 378 года на равнине под Адрианополем разгорается решающая битва. Римское войско возглавляет сам император Валент, но гото-аланская конница к вечеру втаптывает в землю римские легионы. Валент, потерявший в сражении лошадь и всех своих телохранителей, пропадает без вести. Его преемник, император Феодосий I, чтобы спасти положение, дарует готам права федератов — союзников империи, получающих регулярное жалованье.

Включение готов в военную структуру империи сопровождается их христианизацией. По случайности, благодаря личным богословским пристрастиям «апостола готов» Ульфилы (311–383), новообращённые станут исповедовать арианство, которое I Никейский собор полувеком раньше объявил ересью.

Тем временем в Паннонию вступает гуннская орда, увлекая за собой угров, булгар и другие кочевые племена южных степей. Эти события становятся началом Великого переселения народов и крушения античного мира.

Агония Гесперии[14] длится несколько десятилетий. И первый удар Вечному городу наносят везеготы, которых после разделения империи константинопольские василевсы с трудом спроваживают в Италию. Их вождь Аларих трижды осаждает Рим. Чтобы откупиться от его притязаний, римлянам даже приходится расплавить аллегорическую статую Доблести — поступок, оказавшийся символическим. Трусливое миролюбие не спасает, и 24 августа 410 года варвары врываются на улицы Рима. Грабёж продолжается три дня. Аларих, как добрый христианин, приказывает щадить церкви и церковную утварь.

Плотина римского лимеса взломана, и волны варварских нашествий заливают Балканы, Галлию, Британию, Испанию и саму Италию. Смертоносная тень германского меча накрывает империю. Вандалы, франки, свевы, бургунды, тюринги, англы, юты, саксы опустошают римские провинции. Везеготы после смерти Алариха уходят в Испанию и основывают там королевство. В последних кровавых лучах заходящего солнца античной цивилизации в Италию врываются остроготы Теодориха Великого, чтобы стать её господами на следующие шесть десятилетий.

На фоне всеобщего разрушения падение Вечного города вызывает только сдавленный стон. «Мой голос дрожит, и от рыданий перехватывает горло, пока я диктую эти слова, — делится своей скорбью святой Иероним. — Он завоёван, этот город, который покорил весь мир».

Спустя тысячелетие его слова гулким эхом отзываются в сердцах первых итальянских гуманистов. Под их пером готы превращаются в авангард германского варварства — врага культуры и цивилизации, который погрузил античную Италию в бездну одичания и забвения. Франческо Петрарка (1304–1374) первым напишет о «тёмных веках», пришедших на смену прекрасной античности, а секретарь папской канцелярии Флавио Бьондо (1392–1463), автор «Истории упадка Римской империи», назовёт эпоху, наступившую вслед за разрушением Рима, «средними веками», то есть, в сущности, безвременьем.

Для последующих итальянских историков эта периодизация станет уже привычной, а «готское» превратится в синоним «варварской дикости». Даже готические храмы будут противопоставлены античному зодчеству как образцы архитектурного уродства — идеалу.

Но на германском Севере подобные взгляды не в чести. Здесь принято гордиться происхождением от разрушителей Римской империи. Исторический миф делает шведских королей наследниками готской славы. В 1161 году формулу Rex Gothorum («король готов») включают в официальный королевский титул.

В Испании тоже не забывают о своих везеготских корнях. В 1434 году на церковном соборе в Базеле возникает дипломатическая неловкость: на одно и то же почётное место в зале заседаний претендуют епископ Бургоса (представитель королевства Кастилия) и посол английского короля. Оба ссылаются на древность своих народов, причём Бургосский епископ возводит родословную испанцев к готам, чьи славные деяния помнит весь свет.

Упоминание имени готов пробуждает ревность в епископе Упсалы Нильсе Рагвальдссоне. Он произносит перед собранием длинную речь о подвигах этого племени, не упустив и того, что готы первыми из германцев приняли христианство. И поскольку родиной готов была Скандинавия, заключает он, то именно ему как посланнику Эрика Померанского, первого короля Норвегии, Дании и Швеции, подобает занять первенствующее место.

Однако его красноречие пропадает втуне — Бургосский епископ изящно парирует аргументы оппонента тем, что заселившие Испанию готы, безусловно, превосходили достоинствами своих диких сородичей, которые остались дома.

Позднее историки назовут речь Нильса Рагвальдссона манифестом шведского готицизма. В Швеции ей рукоплескали, и в «Законе короля Кристофера» (1442) было особо упомянуто (по всей вероятности, тем же Упсальским епископом), что именно Швеция породила обе ветви готов, которые затем расселились по всему свету.

Впрочем, готицизм не был порождением XV века. Нильс Рагвальдссон опирался на давнюю учёную традицию. У её истоков стоял историк первой половины VI века Иордан, гот по происхождению, автор латиноязычного сочинения «О происхождении и деяниях гетов» (с лёгкой руки Теодора Моммзена за ним закрепится сокращённый вариант названия — «Getica»). Источниками ему служили «древние песни готов» и труды античных писателей, не дошедшие до наших дней. Стремясь доказать древность готского племени, Иордан начал счёт готским королям за девять поколений до Троянской войны и Энея, считавшегося отцом римского народа, и ввёл в родословную готов реальную и мифическую историю других народов — гетов, даков, скифов и даже легендарных амазонок. Италия во времена Иордана находилась под властью остроготов, и, видимо, россказни о благородном происхождении готского племени должны были облегчить тяжесть варварского ярма, согнувшего гордые римские выи.

Отзвуки заложенной Иорданом мифологии слышны в «Истории готов» Исидора Севильского (619–625), средневековой энциклопедии Бартоломея Английского «О свойствах вещей» (ок. 1250) и в так называемом Древнешведском легендарии (ок. 1290), где родиной готов прямо объявляется Швеция (она же Готия, она же Скифия), а шведский язык именуется «готским».

Едва возникнув, шведский готицизм становится орудием политики и служит для обоснования территориальных претензий Швеции к её соседям. Во второй половине XV века «Прозаическая хроника» и «Малая рифмованная хроника» включают в число прародины готов не только шведские земли, но также ряд областей, которые в то время принадлежали Дании.

«Отец шведской истории» Эрик Олофссон, или Олай (ум. 1486) мог уже работать непосредственно с рукописью Иордановой «Гетики», обнаруженной в 1450 году. В его «Хронике Готского королевства» Скандза-Готия-Швеция изображена настоящей землёй обетованной, а готы приравниваются к Новому Израилю, богоизбранному народу, которому суждено было населить землю.

Между тем у готов появляются исторические соперники. В 1517 году выходит в свет «Трактат о двух Сарматиях» ректора Краковского университета Матвея Меховского — подробное историко-географическое описание Восточной Европы. Подобно тому, говорится в предисловии, как «южные края и приморские народы вплоть до Индии» открыты королём Португалии, «пусть же и северные края с народами, живущими у Северного океана к востоку, открытые войсками короля польского, станут теперь известны миру». Попутно сочинение Меховского развивает идеи сарматизма (происхождения польского народа от сарматов) — польского аналога шведского готицизма.

В Риме книжная новинка попадает в руки шведского посла Иоанна Магнуса (Юхана Монссона). Этот любознательный прелат, живо интересующийся историей своего народа, чувствовал себя среди итальянцев в положении отверженного. Антиготская пропаганда итальянских гуманистов достигла своего апогея. Сами имена готов и других варваров — разрушителей Римской империи — вызывали ужас и отвращение. «Не раз доводилось мне, — сетовал шведский посол, — вступать в дискуссии и споры с чужестранцами о том, какими качествами обладают разные народы. Но как только они узнавали, что я — готский человек, то говорили, что готов надо опасаться, что варварам следует молчать, а славянам — исчезнуть на веки вечные; с выражениями омерзения и проклятиями в адрес отродья этого безбожного народа сообщали они со всей непререкаемостью, что его потомков надо избегать, как змеиное семя».

«Я, — продолжает он, — всегда испытывал глубокий интерес к чтению работ исторических писателей и космографов… прежде всего с особым рвением стремился я получить полное знание о том, откуда ворвались в жизнь так называемые готы…». Поэтому главу вторую «О готтах» в книге краковского ректора Иоанн Магнус читает с особым вниманием — и с первых же строк закипает возмущением. Польский учёный муж начисто отрицает какую-либо связь античных готов со Скандинавией. Истинные готы — это геты, исконные жители Скифии и Сарматии, расселившиеся затем по землям Римской империи; перед нашествием татар они носили имя половцев. А шведы «напрасно присваивают себе имена остроготтов и виссиготтов, так как прежде всего и по праву названы были восточными и западными не они, а те, что, как сказано, живут около Понта и Мизии… Эти же, живущие в Готтии (Швеции. — С. Ц.) на севере у океана в весьма холодной стране, а вовсе не на востоке, глупо и дурно делают, присваивая себе чужие имена».

Не желая поступаться собственными национально-историческими предрассудками в пользу чужих, Иоанн Магнус пишет письмо Матвею Меховскому. «Мы видим, — настаивает он, — что известнейшие историки и географы античности, упоминая готов, со всей определённостью говорили, что они вышли из королевства Швеции — моей родины. Если кто-то может опровергнуть свидетельства о том, что эти готы были шведы, то мне бы хотелось, чтобы были приведены истинные или хотя бы надуманные основания». Краковский ректор отвечает в оскорбительном тоне и к тому же предаёт огласке их переписку. Раздосадованный Иоанн Магнус принимается за собственное исследование истории готов, чтобы раз и навсегда разрешить вопрос об их происхождении.

Этот труд займёт у него двадцать лет, отягчённых изгнанием из Швеции[15], и будет напечатан уже посмертно в типографии его брата, Олауса Магнуса (1564). «История всех королей готов и свеев» увенчает шведский готицизм бутафорской короной, украшенной блёстками безудержной фантазии её автора.

Взяв за основу Иорданову «Гетику», Иоанн Магнус превратил скупой рассказ готского мифографа VI века в широкое литературно-риторическое полотно — феерический панегирик славным деяниям готов и шведов. Для воссоздания прошлого он использовал худший метод «исторической реконструкции», когда из соображений правдоподобия факты группируются в новый контекст, чтобы событие предстало в «правильном свете», а если фактов нет, то их просто выдумывают.

Под пером Иоанна Магнуса античная Готия предстала в виде огромной державы, которая раскинулась от Швеции до Причерноморья, а готы (выступающие под различными именами — скифов, гетов и т. д.) — одним из древнейших народов мира, покорителями царств и империй, участниками всех важнейших исторических событий от библейского потопа до современности. В противовес итальянской пропаганде о злобных варварах, несущих гибель и не способных к созиданию, готы Иоанна Магнуса были наделены всеми мыслимыми добродетелями, а также глубочайшими познаниями в религии и философии.

Так, опираясь исключительно на своё богатое воображение, Иоанн Магнус довёл свой труд до начала XI века, после чего, наконец, начал более строго придерживаться показаний источников.

«История всех королей готов и свеев» оказала сильнейшее влияние на шведскую историческую мысль. Достаточно сказать, что наследники Густава I Ваза царствовали под теми порядковыми номерами, которые следовали из перечня гото-шведских королей в опусе Иоанна Магнуса (при том, что одиннадцать королей — пять Эриков и шесть Карлов — существовали только в голове автора). В результате «последний викинг» Швеции правил под именем Карла XII, а не Карла VI.

Исторический мираж Великой Готии / Швеции подействовал на шведов опьяняюще. «Ни один из народов Европы, помимо классических народов, не мог предъявить прошлое, полное столь дивных испытаний в мужестве, как мы — потомки готов, — пишет современный историк Нордстрём. — Это придало нашему патриотизму новый элемент мужества, как раз в преддверии державного периода XVII в., в который, как казалось его современникам, возродились заново героические силы готов… С такой историей мы чувствовали себя аристократией Европы, которой предопределено владычествовать над миром»[16].

Смотреть в прошлое без тени национального тщеславия, сквозь призму здорового скептицизма, могли единицы, такие как Олаус Петри (Улоф Петтерсон). Этот смелый лютеранский священник не боялся перечить ни сильным мира сего, ни общественным настроениям. В своей «Шведской хронике» он смёл вавилонскую башню готицизма, словно карточный домик, одним своим заявлением о том, что древняя шведская история не может иметь достоверного описания ввиду отсутствия письменных источников: «И поскольку у нас, шведов, нет ни одного старинного исторического сочинения, как у некоторых других народов, то нет у нас достоверного известия как о происхождении нашего шведского народа, так и о том, какой Швеция была вначале. <…> Всё это точно неизвестно, гадательно, нам не определить, что было достоверным в те далёкие времена, поэтому лучше этим не заниматься совсем, чем брести наугад…».

Но это был глас вопиющего в пустыне. Густав II Адольф превращает готицизм в государственную идеологию Швеции. Творение Иоанна Магнуса переводится с латыни на шведский язык и публикуется в качестве исторической библии шведов. Сам король во время придворных торжеств и маскарадов изображает легендарного готского короля Берига и в публичных речах не устаёт поминать подвиги готов, совершённые ими из стремления к славе и справедливости.

Если раньше извечным историческим врагом шведов изображалась Дания, то со времён принятия «Великой восточной программы» Юхана III к датчанам прибавились русские. Густав Адольф закрепил эту тенденцию, заявив уже в начале своего правления: «Русские — наш давний наследственный враг».

Отвечая на этот политический запрос, шведская историография не замедлила заняться подлогами и фальсификацией русской истории. Почин в этом деле принадлежал шведским дипломатам.

На рассвете 16 июля 1611 года четырёхтысячное шведское войско под началом генерала Якоба Делагарди атакует новгородские укрепления в районе Чюдинцовой башни. Изменник — холоп Иванко Шваль — открывает шведам ворота, и те с ходу врываются в город. Отряд московского воеводы Бутурлина отступает без боя. Разрозненные очаги сопротивления гаснут один за другим. Победители вне себя от восторга и сами не верят своему счастью. Участник штурма Матвей Шаум потом напишет, что шведы завладели многолюдным городом «малым трудом», «почти не ведая, как это случилось… так что едва 100 или 150 человек погибло из наших».

Сбылась мечта нескольких поколений шведских политиков и военных: Новгород — владение шведской короны!

Под давлением Делагарди новгородские власти соглашаются признать здравствующего шведского короля Карла IX своим покровителем и сверх того обращаются к нему с просьбой прислать одного из двух наследных принцев (Густава Адольфа или Карла Филиппа), с тем чтобы всем миром принести ему присягу как царю и великому князю Московскому и Владимирскому.

Подписывая эту бумагу, новгородцы отнюдь не чувствуют себя предателями общерусского дела. В 1611 году Московское государство переживает тяжелейший период смуты и буквально расползается на лоскуты. По стране рыскают польско-литовские банды и «воровские» казаки, в Калуге царствует Марина Мнишек. Кто-то вслед за Москвой присягает польскому королевичу Владиславу, а воеводы Первого ополчения тем же летом, надеясь получить от Швеции подмогу против поляков, составляют приговор о том, что «все чины Московского государства признали старшего сына короля Карла IX… достойным избрания великим князем и государем московитских земель».

В эти дни образованные русские люди, несомненно, подмечали удивительное сходство происходящего на их глазах с событиями, которыми открывается рассказ «Повести временных лет» о начале Русской земли. Русская история как будто совершила полный цикл, чтобы начать новый круг с прежнего зачина — призвания иноземных князей.

Между тем в конце октября 1611 года внезапный приступ ярости сводит Карла IX в могилу; опустевший престол переходит к его старшему сыну — Густаву II Адольфу. В начале следующего года новый король принимает приехавшего из Новгорода Петра Петрея де Ерлезунда, который совмещает должности придворного историографа и фискала. Петрей — доверенное лицо его отца, опытный дипломат и знаток России, где он провёл не один год и затем ещё дважды ездил с королевскими поручениями. С собой он привёз документ, подписанный светскими и духовными властями Новгорода от имени всех людей Московского государства, — официальное подтверждение их готовности целовать крест шведскому королевичу. Петрей обращает внимание Густава Адольфа на обоснование этого решения: русские, говорится в документе, призывают правителя из Швеции ввиду того, что прежние русские государи от Рюрика до царя Фёдора Ивановича «и корень их царьской от их же Варежского княженья… был».

Король и придворный историограф обмениваются счастливыми взглядами. Какая великолепная находка, и, главное, как кстати!

К их величайшему удовольствию та же формула читается в посольском приговоре, который на исходе зимы доставляет в Стокгольм новгородское посольство во главе с архимандритом Юрьева монастыря Никандром.

Шведы, разумеется, отлично осведомлены о том, что варягами русские называют не их одних, а все народы, живущие вокруг Балтийского моря. И тем не менее при следующей встрече, с уже другим новгородским посольством, они идут на прямую подделку содержания переговоров.

В начале лета 1613 года принц Карл Филипп, наконец, выезжает в Россию, чтобы короноваться царским венцом. Он останавливается в Выборгском замке, откуда посылает гонцов в Новгород с известием о своём приезде. Шведская делегация ещё не знает, что в России больше не нуждаются в заморских государях. Одиннадцатого июля в Успенском соборе московского Кремля Михаил Фёдорович Романов венчан на царство.

Новгородские власти пребывают в растерянности. В Москву срочно отправляется одно посольство, в Выборг — другое, под началом архимандрита Спасо-Хутынского монастыря Киприана. В его полномочия входит «только поздравить с приездом его княжескую милость от Новгородской области, и чем скорее, тем лучше, сопровождать его в Новгород…».

28 августа Карл Филипп, крайне недовольный проволочкой, принимает новгородских послов. Толмачом служит немец Ганс Флорих. Перевод с русского на шведский не всегда даётся ему слово в слово. Когда архимандрит Киприан заводит речь о государственной традиции Новгорода, Флорих начинает путать имена и числительные. Дабы подчеркнуть древность корней новгородского суверенитета Киприан сослался на так называемую «Августову легенду» происхождения князя Рюрика. Согласно ей, «в год 5457» (51 год до н. э.) император Октавиан Август «начал собирать дань со всей вселенной», для чего распределил подвластные области между своими родственниками. Одному родичу по имени Прус достались земли между Вислой и Неманом, «и с тех пор до нынешних времён зовётся это место Прусской землёй». Спустя какое-то время после смерти Пруса власть над Пруссией перешла к его потомку князю Рюрику, которого новгородские послы позвали княжить в Новгороде. «С тех пор стал называться Новгород Великим; и начал первым княжить в нём великий князь Рюрик».

Официальный статус этой легенды, впервые упомянутой в «Послании» митрополита Спиридона-Саввы (1518) и «Сказании о князьях владимирских» (ок. 1527), был закреплён уже к середине XVI века, когда она была включена в Воскресенскую летопись, «Государев родословец» и «Степенную книгу». Последние «Рюриковичи» не раз использовали идеи «Августовой легенды» в дипломатических спорах. Архимандрит Киприан пересказывал её шведам как нечто общеизвестное.

Со слов Ганса Флориха секретарь принца Даниэль Юрт де Гульфред записал это место из речи Киприана следующим образом: «На что архимандрит отвечал…, что, как то явствует из старинных летописей, имели новгородские господа испокон у себя своего великого князя. И что с самого начала никаких дел с московскими господами не имели. И ещё оповестил о том, что последний (привет толмачу! — С. Ц.) из их великих князей был из Римской империи по имени Родорикус (и ещё раз привет. — С. Ц.)».

Но, по всей видимости, Киприан упомянул и «варяжское княжение» Рюрика, или же «варяжество» первого новгородского князя могло вновь присутствовать в посольском приговоре. Именно это обстоятельство позволило шведам в официальном протоколе исказить слова архимандрита. Согласно записи шведской стороны Киприан будто бы заявил, что «новгородцы по летописям могут доказать, что был у них великий князь из Швеции по имени Рюрик, несколько сот лет до того, как Новгород был подчинён Москве, и по их мнению, было весьма важно иметь у себя своего великого князя, а не московского»[17].

Первое слово норманнизма сказано. И слово это — сознательная фальсификация. Рюрик впервые объявлен шведским конунгом — без малейших исторических оснований и научных изысканий, исключительно в интересах политической конъюнктуры.

Историография, впрочем, тотчас приходит на помощь политике.

Уже в следующем году Петрей публикует свою «Историю о великом княжестве Московском», где подробно освещается древняя история России и, в частности, вопрос о происхождении варягов и Рюрика. Ход его рассуждений таков: хотя русские называют варягами многие народы, живущие по обоим берегам Балтийского моря, разуметь под ними нужно именно шведов. Почему? Да потому что в русских летописях сказано, что славяне, прежде чем подчиниться варягам, вели с ними длительную войну. Между тем в шведских хрониках и преданиях (а на самом деле в исторических фантазиях Иоанна Магнуса) «есть ясные известия, что шведы с русскими вели сильные войны, взяли страну их и области вооружённою рукой, покорили, разорили, опустошили и погубили её огнём и мечом до самой реки Танаис (Дон. — С. Ц.) и сделали её своею данницей».

«Оттого кажется ближе к правде, — заключает Петрей, — что варяги вышли из Швеции или имели главного вождя, который, может быть, родился в области Вартофта, в Вестертландии, или в области Веренде в Смаланде, вероятно, назывался вернер и оттого варяг, а его дружина — варяги…».

Ну а поскольку никаких Рюриков шведская история не знает, то в ход идёт следующий аргумент, незабвенный в веках: «Русские не могут так правильно произносить иностранные слова, как мы, но прибавляют к ним лишние буквы, особливо когда произносят собственные имена, так Рюрик мог называться у шведов — Эрик, Фридерик, Готфрид, Зигфрид или Родриг, Синеус — Сигге, Свен, Симон или Самсон, Трувор — Туре, Тротте или Туфве».

Петрей вводит в свою книгу и сфабрикованную с его участием выборгскую речь архимандрита Киприана, которая в его передаче звучит так: «…Новгородская область, до покорения её московским государем, имела своих особенных великих князей, которые и правили ею; между ними был один, тоже шведского происхождения, по имени Рюрик, и новгородцы благоденствовали под его правлением». Статус «исторического свидетельства» она получит в 1671 году, с выходом в свет «Истории шведско-московитской войны XVII века». Её автор, Юхан Видекинди, вложит в уста Киприана следующие слова: «Из древней истории видно, что за несколько сот лет до подчинения Новгорода господству Москвы его население с радостью приняло из Швеции князя Рюрика…».

Но Петрей лишь откладывает историографическое яйцо норманнизма, которое ещё нужно высидеть. Этим займутся следующие поколения шведских историков.

По мере укрепления великодержавного значения Швеции готицизм постепенно пополняется идеями «викингства», уже непосредственно связанного с историей свеев и ётов (гётов) — двух слагаемых шведской нации. В конце XVI — первой половине XVII века происходит открытие исландских саг и памятников рунической письменности. Начинается настоящая охота за древностями. Во главу исторической науки выдвигаются люди с филологической подготовкой. Этимологические спекуляции становятся важнейшим методом исторических построений. С их помощью шведские учёные второй половины XVII века объявляют Швецию колыбелью всей европейской цивилизации, включая древнерусскую. «В Швеции, — скажет впоследствии Шлёцер, — почти помешались на том, чтобы распространять глупые выдумки, доказывающие глубокую древность сего государства и покрывающие его мнимою славою, что называлось любовью к отечеству».

16 мая 1702 года сильнейший пожар уничтожает большую часть Упсалы. От королевского дворца и кафедрального собора остаются одни выгоревшие остовы. Огонь не щадит и университет с его музеем, библиотекой и типографией. Ректор Улоф Рудбек-старший (предок Альфреда Нобеля) проявляет необыкновенную самоотверженность, спасая наиболее ценные раритеты. Но многое погибает без следа. В списке понесённых утрат значатся и принадлежащие Рудбеку вещи: собрание музыкальных инструментов, подготовительные материалы к изданию большого ботанического атласа «Campus Elysii», различные рукописи, а также почти весь тираж четвёртого тома «Атлантики» («Atlantica»). Уцелело лишь восемь недопечатанных экземпляров.

Потрясённый Рудбек уже не сможет оправиться от этих ударов. Смерть настигнет его в декабре того же года.

«Атлантика» была его Magnum opus[18], над которым он трудился последние десятилетия своей жизни. Первый том вышел в 1679 году, второй — в 1689, третий — в 1698-м. Это был титанический труд, призванный доказать, что Швеция есть платоновская Атлантида (она же древняя Гиперборея, остров Туле, Сад Гесперид и т. д.), легендарная родина наук и искусств. Поразительной особенностью «Атлантики» было сочетание фантастической эрудиции автора с ничтожеством аргументации и приёмов исследования, которые свелись к злоупотреблению «рискованными этимологиями» (чтобы объявить родственными те или иные слова в шведском и других языках), произволу в обращении с источниками («расшифровка» сообщений античных памятников через скандинавскую географию, историю, мифологию) и прочим наработанным к тому времени методам искажения чужой истории.

Так, герой германо-скандинавского эпоса король гуннов Атли (исторический Аттила) оказался у Рудбека не кем иным, как титаном Атласом, или Атлантом — первым царём Атлантиды, получившей своё название от его имени. Греческий повелитель северного ветра Борей превратился в древнего шведского конунга Боре, знаменитый водоворот Норвежского моря Мальстрём — входом в Аид, сухие слёзы Исиды, которые она проливала по умершему Осирису, обернулись снегом скандинавского севера и т. д. Даже сообщение античных авторов о том, что в Атлантиде водились слоны не поставило Рудбека в тупик. Ведь из «Младшей Эдды» известно, напоминал он, что скальды могли заменять в своих висах (скальдических стихах) одно животное другим, поэтому в данном случае древние писатели «под слонами имеют в виду волков».

Извечное господство шведов над Восточной Европой Рудбек подтверждал ссылками на Священное Писание, в котором упоминается «Гог в земле Магог, князь Роша, Мешеха и Фувала» (Иез. 38:1–2). Все эти имена и названия он легко этимологизировал из шведского языка, в результате чего получалось, что шведы (Гог) были князьями над финнами и венедами-русскими (Мешех и Фувал). Далее развёртывалась уже привычная для шведских читателей картина «золотого века» Швеции — Готии — Скифии: «Наши предки гиперборейские скифы, или гиперборейские норманны, — их насылал Бог на тех, кого хотел покарать, они покидали свою родину и подчиняли себе многие страны мира, а народы превращали в своих рабов, взимали с них дань. Те народы, которые жили ближе к их отечеству Старой Скифии, или Швеции сохранили за ними их старое название и продолжали называть их по-прежнему Скифией. Они покорили и тех, кто жил севернее истоков Дона, т. е. финнов, и тех, кто жил по реке Дону, т. е. русских, а потом захватили и остальную Европу и подчинили её до Меотийского болота (Азовского моря. — С. Ц.). Потом через много сотен лет из нашей первейшей и старейшей Скифии вышли другие могучие ватаги и, разделившись на два потока, покорили Азиатскую Сарматию до Каспийского моря, а также Польшу, Германию, Францию, Италию, Рим, Испанию и Африку».

Большое новшество раздела «Атлантики», посвящённого русско-шведским отношениям, заключалось в том, что Рудбек впервые в историографии соорудил этимологическую конструкцию для доказательства шведских корней слова «варяг». Вслед за Иоанном Магнусом он сблизил его с древним названием Швеции — Варгён (Wargöön), которое, в свою очередь, разбил на два слова: warg — волк и öön — остров. Шведов нарекли волками, поясняет Рудбек, «поскольку волки — это те, кто грабят и опустошают и на суше, и на море…». Имена Rörick Varg или Roderik Warg (дословно: Рёрик / Родерик варяг), которые встречаются в исторических сочинениях Александра Гваньини (1538–1614) и Пауля Одерборна (ок. 1555–1604), Рудбек переиначил в Рюрика Варга-Волка, обитателя Волчьего острова (Варгёна — Швеции), чем победно и завершил свои историко-лингвистические разыскания.

Начало изучения древнерусской истории со шведским словарём в руках было положено.

Читая «Атлантику», легко поддаться соблазну причислить её автора к далёким от науки фантазёрам. Однако это впечатление обманчиво. Рудбек был добросовестный учёный, настоящий кладезь познаний в самых различных областях науки и техники. Будучи ещё студентом, он открыл лимфатическую систему человека (1653); став ректором Упсальского университета, основал при нём ботанический сад, который позже, благодаря Карлу Линнею, получил всемирную известность. Упсала обязана ему новый системой водоснабжения и организацией почтового сообщения со Стокгольмом. По его проекту в 1662–1663 годах построен анатомический театр. Астрономические наблюдения навели Рудбека на мысль, что кометы светят отражённым светом, а их хвосты направлены в противоположную от Солнца сторону.

Рудбек также немало содействовал развитию археологии. Именно он предложил датировать археологические находки по толщине почвенного («культурного») слоя.

Учёные XVII века исповедовали универсализм познания, для которого не было принципиальной разницы между препарированием трупа и анализом письменного текста. «Хороший анатом, — замечает А. В. Толстиков, — имел все основания надеяться на успех в том числе и на поприще изучения истории»[19]. Препарируя этимологическим ланцетом древнюю мифологию и письменные памятники, Рудбек хотел вычленить из них истину (в его понимании, разумеется). Недаром он пожелал предстать перед современниками и потомками в виде анатома, который вскрывает плоть истории, чтобы продемонстрировать сокрытые в ней тайны. К первому тому «Атлантики» прилагался Атлас, чей фронтиспис обыгрывал популярный сюжет публичного вскрытия трупа в анатомическом театре: сделав скальпелем на большом глобусе смелый разрез от Скандинавии до Азии, Рудбек обнаруживает под земной оболочкой, прямо под Швецией, древнюю прародину человечества — «Остров богов и нас, людей», или Атлантиду. За его действиями изумлённо наблюдают знаменитые мужи древности — историки, географы, путешественники, философы.

«Атлантику» действительно прочли самые выдающиеся представители учёного мира, и среди них Ньютон, Лейбниц, Монтескьё. Её воздействие на умы было так велико, что в 1689 году шведское правительство поручило филологу Юхану Габриелю Спарвенфельду отыскать в европейских архивах документы, которые подтверждали бы открытия Рудбека. Однако пятилетние странствия Спарвенфельда по книгохранилищам Испании, Италии, Швейцарии и других стран ни к чему не привели. Хвалебные отзывы вскоре уступили место критическому разбору исторических «вскрытий» Рудбека, особенно в области лингвистики и «рискованных этимологий». Имя его сделалось синонимом филологической ереси, а «Атлантике» суждено было сыграть роль надгробного камня готицизма, который постепенно утратил свою идейную привлекательность для историков.

В 1673 году, на волне Контрреформации, в Венгрии начинается преследование протестантских священников. Среди сотен беженцев, вынужденных покинуть страну, числится и Иоганн Байер — лютеранский проповедник из Эперьеша[20]. Он перевозит семью в Кёнигсберг — тогдашнюю столицу Бранденбургского курфюршества — и в следующем году умирает в возрасте тридцати девяти лет.

Его сын Иоганн Фридрих избирает ремесло живописца. Но ему не везёт — редкие заказы, скудные заработки… Шестого января 1694 года его жена Анна Катерина производит на свет мальчика. Ребёнок получает имя Готлиб Зигфрид.

На момент рождения младшего Байера города Кёнигсберга формально ещё не существует. Название это распространяется на три самостоятельных городских поселения — Альтштадт, Кнайпхоф и Лёбенихт, обступившие Кёнигсбергский замок и кафедральный собор. Каждая из общин ревниво оберегает свои территориальные, административные и судебные права, а бастионы и рвы с водой, отделяющие одно поселение от другого, помогают им в этом.

За городскими стенами царит ещё вполне средневековый быт. Узкие улицы вьются, «как ленточные черви», по выражению путешественников, возле домов стоят ящики с нечистотами, по центральным площадям бродят свиньи. Зато имеется университет и выпускается газета, которую читают далеко за пределами Кёнигсберга, в том числе в Москве. Дворцовая библиотека хранит около десяти тысяч книг и манускриптов, в том числе бесценное сокровище древнерусской истории — сделанный в конце XV века список с летописного свода XIII столетия; особую ценность ему придают 618 миниатюр — в большинстве своём, это копии с древних оригиналов. Позднее рукопись получит название Радзивиловской (по имени последнего владельца, виленского воеводы Януша Радзивила), или Кёнигсбергской (по месту хранения с 1671 года) летописи.

Младшему Байеру идёт четвёртый год, когда с любекского торгового корабля, нанятого в Либау, на кёнигсбергскую землю сходят члены Великого посольства — московский волонтёр Пётр Михайлов со товарищи. Молодому царю, не желающему раскрывать своё инкогнито, отводят частный дом в Кнайпхофе.

Тем не менее гостям решено оказать великолепный приём. Предложенные им развлечения разнообразны и изысканны, ибо курфюрст Фридрих III, как может, подражает роскоши версальского двора. Однако быстро выясняется, что странный волонтёр терпеть их не может, за исключением разве что фейерверков. Придворным увеселениям он предпочитает прохождение курса артиллерийского дела у инженера прусских крепостей подполковника Штейнера фон Штернфельда.

Гуляя по городу, Пётр и не подозревает, что где-то рядом подрастают будущие российские академики — Готлиб Байер и Христиан Гольдбах (который, будучи старше своего академического собрата на четыре года, уже приступил к школьным занятиям).

Байеру школьная пора запомнилась бесконечным переписыванием классных упражнений. Он ходит в первых учениках, что побуждает более состоятельных одноклассников обращаться к нему за помощью всякий раз, когда школьное задание кажется им сложным. Иногда ему перепадает за это какой-нибудь подарок, но нередко просьбы товарищей подкрепляются одними угрозами. Чтобы не выдать себя, Байеру приходится переводить один и тот же латинский текст несколькими способами, подыскивая слова и выражения, отличные от тех, которые значатся в его собственной тетради. Впоследствии он найдёт, что эти детские мучения помогли ему выработать понятие о стиле.

Видя школьные успехи сына, родители Байера переводят его в королевскую латинскую гимназию — Фридрихсколлегиум (коллегия Фридриха, который в 1701 году добавил к своему титулу курфюрста Бранденбургского титул короля Прусского). Здешний преподаватель классической филологии Эгерс прививает Байеру охоту к чтению древнеримских писателей. Бессмертная латынь так полюбилась ему, что он, по его собственному признанию, «отвык мало по малу мыслить по-немецки и начал думать на латыни, когда писал».

В 1709 году Кёнигсберг навещает страшная гостья — чума. Эпидемия уносит жизни десяти тысяч горожан. Фридрихсколлегиум закрывается, но Байер продолжает заниматься самостоятельно. Когда в следующем году болезнь отступает из города, он записывается на богословский факультет Кёнигсбергского университета.

Юный студент буквально запирает себя в стенах аудиторий и университетской библиотеки. Зато уже на втором году обучения ему предлагают место учителя в низшем классе Фридриховой коллегии со столом, помещением и жалованьем в размере двадцати талеров. Условия не самые блестящие, но Байер соглашается на них, чтобы облегчить отцу бремя расходов на своё содержание. Отныне он даёт уроки чистописания и латыни ста пятидесяти ученикам, проводя ежедневно по семь часов в том самом классе, в котором не так давно сиживал сам. Для него словно не существует усталости, и он ещё находит время на изучение еврейских книг Ветхого Завета и чтение античных философов.

Однако спустя несколько месяцев его нервная система даёт сбой. Байеру начинает казаться, что он приобрёл дар ясновидения. Несмотря на чувство физической бодрости, время от времени им овладевают особого рода припадки, сопровождаемые конвульсиями всего тела, после чего он начинает ясно видеть события, которым только предстоит произойти. Позже Байер уверял, что всё случалось именно так, как ему представлялось в видениях. Впрочем, жизнь его протекала настолько однообразно и размеренно, что предвидеть его завтрашний день не составляло особого труда. Наваждение постепенно прошло само собой.

Поздней осенью 1711 года через Кёнигсберг вторично проезжает русский царь. Теперь это просвещённый монарх, которого интересуют не только корабли, пушки и фейерверки, но и вопросы гуманитарного образования. На этот раз он внимательно осматривает королевскую библиотеку, где ему показывают Радзивиловскую летопись. Заинтересованный Пётр приказывает сделать с неё список для его личной библиотеки. Копия будет прислана в Петербург два года спустя.

В 1713 году добытая должность частного учителя освобождает Байера от утомительных школьных занятий. Но он по-прежнему не позволяет себе ни минуты отдыха. «Я, — пишет он в автобиографии, — никогда не был доволен тем, что изучил, и думал всегда идти далее». Учёные интересы его разнообразятся и становятся более углублёнными. Он увлекается китаистикой и восточными языками, не забывая об отцах церкви и классиках. Недовольный своим латинским слогом, который кажется ему напыщенным, он корпеет над Титом Ливием, перемежая латинские штудии с изучением Конфуция и составлением китайского лексикона.

Переутомление на этот раз даёт о себе знать приступами тяжёлой тоски и полным физическим истощением. Байер выглядит, как скелет, обтянутый жёлтой кожей. Но даже в этом состоянии он не оставляет учёных занятий, укрепляя себя мыслью о предуготованном ему высоком предназначении. Когда душевное уныние овладевает им, он начинает распевать похоронные песни до тех пор, пока не высушивает душу до дна от струящихся слёз, а потом затягивает хвалебные псалмы и снова принимается за работу. «Я, — пишет Байер, — утешал себя тем, что ожидал от Господа всякого блага; что Он видел мою душу, а также то, что все мои работы клонятся к тому, чтобы я всеми силами мог доверчиво достигнуть того, к чему Он меня предназначал». Нельзя сказать, какое именно будущее рисовалось ему в те годы, но, несомненно, что оно было связано с научными свершениями.

Лучшим средством против ипохондрии тогда считалось путешествие, и Байер осенью 1714 года отправляется в Данциг, к своему родственнику, профессору красноречия Иоганну Сарторию. Выясняется, однако, что гостю не рады. Хозяин даже не отпирает для него двери своей богатой библиотеки. Байер рыщет по городу в поисках книжных лавок, где обзаводится рядом редких изданий, в том числе многотомным Сorpus Вуzantinum — собранием источников по византийской истории, которое впоследствии он использует для своих разысканий по истории русской.

Летом 1715 года Байер ненадолго возвращается в Кёнигсберг. Тут он вступает в загробную полемику с датчанином Олигером Паулли (1644–1714). Этот религиозный фанатик и удачливый купец, наживший огромное состояние посредством работорговли, объявил себя потомком царя Давида и новым Мессией, которому предопределено свыше обратить евреев в христианство и восстановить Израильское царство, о чём он письменно известил королевские дворы Европы с призывом поддержать его начинание. Кроме того, он взбудоражил церковные круги своим истолкованием крестных слов Иисуса: «Eli, Eli, Lama Sabachthani» («Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» — Мф. 27:46; Мк. 15:34), которые он переводил как «для чего Ты прославил Меня».

Работа Байера над полемическим сочинением против Паулли выливается в написание богословской диссертации. Её публичная защита приносит ему известность и знакомство со старшим земляком, математиком и эрудитом Христианом Гольдбахом. Он вводит Байера в «невидимый колледж» — содружество немецких учёных и мыслителей, живущих в разных городах и странах и связанных между собой перепиской. У Байера заводятся покровители, которые помогают ему получить стипендию от городского магистрата для нового путешествия по Германии.

С этого времени в его жизнь вторгается русская тема.

Второе путешествие Петра I в Европу, предпринятое им в 1716–1717 годах, неожиданно оказалось в тесной связи с древней русской историей и варяжской проблемой.

«Норманнская» трактовка зарождения Русского государства на протяжении всего XVII века оставалась национальной особенностью шведской историографии. Европейские, прежде всего немецкие, учёные придерживались иных воззрений на происхождение Рюрика и варягов. Все они так или иначе восходили к известию Сигизмунда Герберштейна, имперского посла, в 1517 и 1526 годах побывавшего в Москве. Этот немецкий уроженец славянской Каринтии, поразмыслив над тем, что услышал от русских людей о происхождении династии Рюриковичей, изложил своё, особое мнение на этот счёт. Он указал на то, что «славнейший некогда город и область вандалов, Вагрия, была погранична с Любеком и Голштинским герцогством, и то море, которое называется Балтийским, получило, по мнению некоторых, название от этой Вагрии… и доселе ещё удерживает у русских это название, именуясь Варецкое море, то есть Варяжское море». Затем, напомнив, что «сверх того, вандалы в то же время были могущественны, употребляли, наконец, русский язык и имели русские обычаи и религию»[21], Герберштейн заключил: «На основании всего этого мне представляется, что русские вызвали своих князей скорее из вагрийцев, или варягов, чем вручили власть иностранцам, разнящимся с ними верою, обычаями и языком».

Особенно интересна мекленбургская историографическая традиция.

Мекленбургское герцогство возникло на землях славянского племенного союза вендов-ободритов (варнов), чей последний князь Прибыслав II, будучи побеждён саксонским герцогом Генрихом Львом, получил назад большую часть своих бывших владений уже в качестве лена (1167). Начиная с 1171 года он носил титул князя Мекленбургского, с которым участвовал в рыцарском турнире 1178 года, ставшим для него роковым: случайная рана свела его в могилу.

Онемеченные потомки Прибыслава, возведённые в герцогское достоинство, бережно хранили память о своей славянской родословной, которая, по преданию, уходила корнями в глубокую древность. Ободритские князья VIII века, упоминаемые во франкских анналах времён Карла Великого, числились в этом генеалогическом списке лишь в конце второго десятка «вендо-ободритских королей».

В начале XVII века в мекленбургские родословные вносится любопытная вставка: в них отводится место для Рюрика. Согласно Бернхарду Латому, автору «Genealochronicon Megapolitanum» (1610), это был сын ободритского князя Годлиба (Годлава, Годлейба) — лица исторического, известного по средневековым хроникам.

Иоганн Фридрих Хемниц (1611–1686), занимавший должности архивариуса в Шверине и секретаря придворной канцелярии в Гюстрове[22], включил в родословную мекленбургских правителей не только самого Рюрика, но и всех древнерусских князей вплоть до сыновей князя Владимира Святославича («Генеалогия королей, государей и герцогов Мекленбургских», опубликована после смерти автора, в 1708 году):

«Годлейб, сын Витислава II, князь вендов и ободритов, он был пленён в 808 году по Р. Х. в сражении, которое король Дании Готтфрид выиграл у его брата, короля Тразика, и по его приказу был повешен. Его супруга N родила ему трёх сыновей: Рюрика, Сивара и Эрувара, которые по своим русским корням были призваны в Россию, и та была отдана им в правление. Рюрик получил княжество Великий Новгород, Сивар — Псковское княжество и Эрувар — княжество Белоозеро; но оба последних господина умерли, не оставив потомства, и их земли в России отошли старшему брату Рюрику.

[…]

Игорь, сын Рюрика, князь всей России и достойный сожаления воин… был, в конце концов, пленён и обезглавлен. Его супруга Ольга, происходящая из знатного рода из города Псков, родила ему сына Святослава I» и т. д.

Источник сведений Латома и Хемница до сих пор не установлен.

Поиск Петром I союзников среди северогерманских княжеств придаёт новый импульс интересу германских учёных к «вагро-ободритским» корням русской династии. Свои исследования в этом направлении проводит Готфрид Вильгельм Лейбниц. Знаменитый учёный питал самые нежные симпатии к славянству, поскольку считал себя славянином по происхождению, общему с родом польских графов Любенецких. «Пусть Германия не слишком гордится мной, — во всеуслышание заявлял он, — моя гениальность не исключительно немецкого происхождения; в стране cxoластиков во мне проснулся гений славянской расы».

Свои взгляды на происхождение Рюрика Лейбниц изложил в переписке с берлинским библиотекарем и лингвистом Матуреном-Вейсьером де Лакрозом. По его словам, Рюрик был уроженцем Вагрии — «области, в которой находится город Любек» и которая прежде вся была населена славянами — ваграми, ободритами и др. «Эта Вагрия, — пишет Лейбниц, — несколько раз была покоряема норманнами или датчанами. Итак, Рюрик, по моему мнению, был датского происхождения, но пришёл из Вагрии или из окрестных областей… Вагрия всегда была страною с обширною торговлею, даже ещё до основания Любека, потому что эта страна лежит у входа в Ютландский полуостров и представляет возможность лёгкого сообщения с океаном. Поэтому название этой страны у славян легко могло сделаться названием всего моря, и русские, не умевшие, вероятно, хорошо произносить звук гр, сделали из Вагрии Варяг» (письмо от 15 апреля 1710).

Во время второй поездки русского царя в Европу исторические реминисценции оживают в Германии с новой силой.

Пётр ехал за границу для того, чтобы договориться с датским королём и другими союзниками о дальнейших совместных действиях против Швеции. Помимо этого Пётр собирался присмотреть за свадьбой своей племянницы Екатерины, дочери покойного сводного брата, царя Ивана, которая выходила замуж за герцога Мекленбургского Карла Леопольда. Этот «деспотичный грубиян и один из самых отъявленных мелких тиранов», как его характеризовали современники, нуждался в сильном покровителе, чтобы сохранить свои скромные владения, затерявшиеся между Померанией, Бранденбургом и Голштинией. Пётр же этим браком надеялся получить право вмешиваться в германские дела.

В воскресенье 18 февраля 1716 года царь приезжает в Данциг, где должна состояться свадьба. Обсуждение брачного договора и приготовление к торжествам занимают больше месяца. 8 апреля свадебный кортеж следует по улицам города к маленькой православной часовне, выстроенной специально для этого случая. Обряд венчания совершает русский епископ. Праздник завершается пиром и фейерверком. Жених так увлечён огненной потехой, что в час ночи первый министр вынужден напомнить ему о невесте, которая уже три часа как отправилась в постель.

Немецкая сторона не преминула предпослать этому браку историческое обоснование в духе мекленбургской родословной традиции. По случаю свадьбы герцогский печатный двор в Гюстрове выпустил книгу поздравлений. Одно из центральных мест в ней занимала «Гюстровская ода» — плод вдохновения проректора местной гимназии Фридриха Томаса. Брак мекленбургского герцога с русской великой княжной был осмыслен в ней как возрождение древних связей между Мекленбургом и Россией.

Вот характерные отрывки из этого произведения:

Двухэтажный каменный дом академика Миллера стоял на берегу Невы в 13-й линии Васильевского острова, примыкая северной частью двора к Иностранному переулку[38]. Окна с восточной стороны выходили на здание Морского кадетского корпуса. Миллер купил этот дом у прежних хозяев, князей Голицыных, в 1759 году, с большой для себя выгодой.

Шлёцер подъехал к дому Миллера в сумерках, незадолго до обеденного часа. Его приняли, как родного, и поселили в одной из комнат, отведённых для гостей.

Новое жилище пришлось Шлёцеру по душе. С первого взгляда было заметно, что хозяин живёт в счастливом довольстве. Занимаемые Миллером должности профессора, секретаря Академии и российского историографа приносили ему 1700 рублей ежегодного жалованья. Этих денег с лихвою хватало на «хороший немецкий стол» и содержание своего экипажа, чего обычный профессор позволить себе не мог.

Жильцы дома делились на три класса. Во-первых, — семейство Миллера, которое состояло из жены, троих родных детей и падчерицы. Затем — многочисленная прислуга, набранная из представителей разных народов: кучер и несколько наёмных служанок (некоторые из них уже обзавелись маленькими детьми) были русскими; ключами от комнат, чуланов и погребов заведовала шведка; крепостных людей было двое — чухонка, родом из Финляндии, и её четырнадцатилетний сын (российский закон запрещал иностранцам иметь русских крепостных, исключение делалось только для фабрикантов). Все они бродили по дому по делу и без дела, создавая постоянную толчею и беспорядок. Шестимесячный ребёнок, ползущий вверх по высокой лестнице, ни у кого не вызывал удивления.

Третий класс обитателей дома составляли постояльцы. Пример барона Остермана — изгнанника из Йенского университета, добившегося в России высоких чинов и должностей, — привлекал в Петербург толпы немецких студентов. Миллер охотно предоставлял кров своим землякам и талантливым молодым людям из других краёв. Некоторым из них он подыскивал места домашних учителей, других оставлял у себя и давал им заработок, привлекая к переписыванию архивных рукописей. Ко времени приезда Шлёцера у Миллера жили и столовались четверо студентов, к которым вскоре присоединился пятый.

Благодаря смешению народностей в доме постоянно слышались четыре языка: немецкий, русский, финский, шведский, и часто пятый, французский, — на нём Миллер беседовал с приезжими знаменитостями и иностранными посланниками, которые находили нужным посетить российского историографа.

Комната Шлёцера на втором этаже, просторная и светлая, отапливалась печью; дрова были дёшевы, так что зябнуть ему не пришлось. Другие постояльцы жаловались на клопов — насекомые докучали даже тем, кто спал на железных кроватях, отодвинутых от стен. Однако Шлёцер с удовлетворением замечает в своих записках, что его сон ни разу не был нарушен укусами паразитов.

Он горит желанием поскорее начать знакомство с русской столицей. Вместо этого ему приходится шесть недель провести в своей комнате на положении затворника.

Причиной тому была досадная неосторожность, допущенная им во время плавания.

Чтобы убить время, пассажиры корабля развлекались нехитрой игрой. На палубе чертился мелом большой четырёхугольник, поделённый на девять маленьких; попадание в один из них приносило выигрыш или проигрыш. Биткой служил свинцовый диск, вдвое больше талера, бросаемый с некоторого расстояния. Однажды неверно брошенная кем-то свинчатка попала Шлёцеру в лодыжку. Крови вышло не много, поэтому случившееся не вызвало у него беспокойства. Однако ранка не заживала. В Петербурге Шлёцер показал её домашнему врачу Миллера, доктору Энсу. Тот нашёл осложнение серьёзным, и запретил больному выходить из дома. Четыре недели рана не закрывалась, но и после того Шлёцер должен был, выполняя предписания врача, ещё больше двух недель, по нескольку часов сряду, неподвижно сидеть на диване, положив больную ногу на стул.

Отдушиной в его заточении были продолжительные беседы с хозяином дома. Обедал и ужинал он за одним столом с семейством Миллера, кроме того, почти всегда выходил к утреннему и послеобеденному чаю. В эти часы между ними и завязывался разговор.

Миллер в свои пятьдесят шесть лет был ещё картинно красив — природной крепкой статью — и бодр духом. «О характере его, — пишет Шлёцер, — уже в первые недели я составил себе понятие, которое после продолжительных сношений с ним мне не пришлось изменять. Он мог быть чрезвычайно весел, нападал на остроумные, причудливые мысли и давал колкие ответы; из маленьких глаз его выглядывал сатир. В его образе мыслей было что-то великое, правдивое, благородное. В отношении достоинства России… он был горячий патриот, и в суждениях о недостатках тогдашнего правительства, которых никто лучше его не знал, был крайне сдержан».

Единственным крупным недостатком Миллера была вспыльчивость. Но Шлёцеру, несмотря на подчинённое положение, ни разу не пришлось испытать на себе вспышек его гнева.

Собеседники сразу проникаются живым интересом друг к другу. Миллер с радостью обнаруживает в Шлёцере ходячую библиотеку, из которой можно выудить сведения обо всех новинках европейской историографии за последние тридцать лет. Тот, в свою очередь, умело поставленными вопросами даёт Миллеру повод часами изливать перед ним своё неисчерпаемое богатство знаний о России.

На своё положение в доме Миллера Шлёцер смотрит философски: то обстоятельство, пишет он, «что Миллер требовал только времени на испытание за 100 руб. в год, с исполнением обязанности домашнего учителя, — это меня так мало беспокоило, я считал это так мало унизительным и незначительным, как в романах молодой маркиз, который, чтобы с честью овладеть своею донною, исполняет несколько месяцев инкогнито обязанности егеря, при желаемом тесте».

Но под влиянием застольных бесед Миллер постепенно меняет свои виды на Шлёцера. На девятый день их знакомства Шлёцер заявляет о желании приступить к своим прямым обязанностям согласно контракту — занятиям со старшим сыном Миллера.

— Ещё будет время, отдохните прежде, — отвечает Миллер.

Когда же через три недели Шлёцер вновь напоминает ему об уроках, то слышит в ответ удивительные слова:

— Вы для этого слишком хороши.

Шлёцер чувствует прилив любви к этому колкому человеку, отнюдь не расположенному к любезностям.

Домашнее заточение не превратило его в бездельника. Избавленный от педагогических забот, Шлёцер ставит перед собой три задачи: выучить русский язык; помогать Миллеру в издании его «Собрания российской истории» (Sammlung russischer Geschichte) — это было сделать легче всего, потому что в сборнике печаталось множество немецких рукописей; и наконец, предаться чтению русских летописей, для чего нужно было изучить церковнославянский язык.

Исполнение первой задачи сразу же заводит Шлёцера в тупик. Прежде всего рушится надежда выучить русский язык при помощи хорошего учителя. «Такого, какой Вам нужен, здесь вы не найдёте», — уверяет Миллер. Тогда Шлёцер спрашивает об учебных пособиях. Но и таковых раз два и обчёлся. О существовании русской грамматики Микаэля Грёнинга (напечатанной в 1750 году, в Стокгольме, на шведском языке) Шлёцер тогда просто не знал. А Миллер мог предложить ему только краткую грамматику Адодурова и два тощих латино-немецко-русских лексикона, добытые в академической библиотеке.

Берясь за изучение какого-либо языка, — а всего за свою жизнь он овладеет тринадцатью языками и двумя наречиями, — Шлёцер имел обыкновение сразу приступать к переводам. Для своих упражнений в русском языке он просит Миллера дать ему «Описание Земли Камчатки» Степана Крашенинникова (академическое издание 1755 года). Книга уже известна за границей, и Шлёцер имеет в виду также сугубо практическую цель — пристроить переведённую рукопись немецкому издателю.

Миллер усмехается и советует выбрать книгу полегче. Но Шлёцер настаивает на том, чтобы ему позволили хотя бы сделать первый опыт, и в конце концов Миллер приносит домой два тома «Камчатки», — только чтобы подразнить упрямца.

Шлёцер принимается за предисловие. Это — русский перевод статьи Миллера, написанной в оригинале по-немецки. Первые фразы даются мучительно — у Миллера тяжеловесный стиль, и он сам не всегда может пояснить значение некоторых мест в русском тексте (например, загадочного ни в обороте «сколь ни»). Однако затем дело трогается с мёртвой точки.

Каждое утро Шлёцер спускается к чаю с длинным списком вопросов, на которые он накануне не нашёл ответов в своих жалких учебных пособиях. Миллер постепенно входит во вкус и начинает с видимым удовольствием исполнять роль Вергилия в хождениях по кругам ада русской грамматики. Через три недели он уже с восторгом рассказывает о ежедневно происходящем у него в доме чуде советнику академической канцелярии Ивану Ивановичу (Иоганну Каспару) Тауберту и доктору Энсу. Последний, впрочем, смотрит на ситуацию по-своему и как-то раз по секрету осведомляется у Миллера насчёт Шлёцера, уж не имбецил ли этот молодой человек, у которого, вероятно, вовсе нет способности к рассуждению, коль скоро у него так чудовищно развита память.

С упомянутыми в книге Крашенинникова рыбами Шлёцер знакомится, так сказать, практически: для разъяснения их названий он обращается с вопросами к госпоже Миллер, и та угощает его за обедом теми из них, которые можно найти на рынке.

Между тем наступает канун Рождества 1761 года — последний день, который Шлёцер осуждён провести в своей комнате, наблюдая петербургскую жизнь сквозь двойные, плотно заклеенные окна. На следующий день ему, наконец, разрешают выйти на улицу, и он отправляется проведать семью одного своего земляка из Франконии, недавно умершего.

Дома его встречает ещё одна траурная весть: Миллер сообщает ему о кончине императрицы Елизаветы Петровны. О новом правлении историограф говорит сдержанно и воодушевляется только при упоминании имени великой княгини Екатерины Алексеевны, теперь уже — её величества. Ему случалось прежде несколько раз говорить с ней, и Миллер делится со Шлёцером своим восхищением от того, с каким глубоким знанием дела она рассуждала о России.

Вечером того же дня наследник Пётр Фёдорович, уже провозглашённый императором, учинит в куртажной галерее, комнатах в трёх от тела усопшей государыни, праздничный ужин, на который приглашённым велено будет прийти в нарядных светлых платьях. Новый государь явится на пир с сияющим лицом; грудь его будет украшена офицерским знаком Петра Великого, специально изъятым по высочайшему запросу из академического музея. Поступок этот не останется без насмешливого внимания со стороны многих лиц, в том числе в доме Миллера.

Новый год начинается с того, что кучер Миллера втаскивает в комнату Шлёцера огромную кипу бумаг: 781 лист in folio. Следом входит довольный Миллер. Оказывается, он раздобыл в Академии рукопись «Целяриев дикционер русский с латинским» Кирияка Кондратовича — переработку знаменитого латинского словаря Xристофора Целлария. Это настоящий русский Целларий, в полном объёме. Не забыты естественнонаучные и технические термины.

Какая великолепная находка!

Однако быстро выясняется, что пользоваться ей практически невозможно. «Нестерпимо разгонистый» почерк автора и невероятно большой размер рукописи — стопа широченных листов в аршин высотой — отравляют радость Шлёцера.

В отчаянии он начинает в свободное от других занятий время переписывать словарь на обычных листах бумаги in octavo — корни большим шрифтом, а производные и составные меньшим, и более сжатым. Тягостная работа продвигается медленно. Когда спустя полгода он в изнеможении дойдёт до буквы Р, ему станет страшно: она занимала в оригинале 32 листа, а буква Т — все 98! Но Шлёцер сумеет превозмочь себя и продолжит кропотливый труд. Всю рукопись Кондратовича он осилит только к 27 июля 1764 года. Так у него появится удобный в использовании русский словарь, который он будет дополнять в продолжение следующих 36 лет своей жизни.

Впоследствии Шлёцер признается, что русский язык дался ему труднее всех прежде изученных. Но именно знание других языков помогло ему преодолеть первые барьеры в овладении русским: многие его особенности Шлёцер уже где-нибудь встречал. В своих записках он приводит слова какого-то миллионера: «Первые сто тысяч мне достались с трудом, со следующими девятьюстами тысячами шло уже легче».

Греческий алфавит помог Шлёцеру разобраться с 24 буквами церковнославянской азбуки; подобие буквы Ш он нашёл в еврейском алфавите («составитель славянского алфавита, — замечает по этому поводу Шлёцер, — обнаружил более гениальности, чем изобретатель немецкого») и т. д. Знание греческого и латыни позволило ему понимать значения огромной массы церковнославянских слов, заимствованных из этих языков.

Но всего более Шлёцеру помогала «весёлая метода» изучения языков, на которую, по его словам, он сам напал, когда ему было пятнадцать лет, и которую затем он усовершенствовал в школе Михаэлиса. Она заключалась в «охоте за корнями» с целью установить генеалогию слов и «соединительную точку» между различными их значениями. Узнав сто корней в каком-нибудь языке, Шлёцер, не раскрывая словаря, уже угадывал или легко запоминал смысл четырёхсот производных слов.

Конечно, запоминание корней — тягостная работа памяти. И тут Шлёцеру опять приходила на помощь его эрудиция. Он довольно скоро заметил, что из десяти русских (или церковнославянских) коренных слов, по крайней мере, девять можно найти в других европейских языках, а их первоначальное тождество можно доказать по точным правилам, без детски-натянутых словопроизводств, основанных на одном только внешнем сходстве звуков. Здесь Шлёцер стоял у истоков сравнительно-исторического языкознания, о котором Миллер ещё не имел никакого понятия и часто, ознакомившись со Шлёцеровыми этимологиями, бранил его Рудбеком.

Точно таким же сравнительным методом Шлёцер постигал хитрости словообразования в русском языке. Свои приёмы он поясняет на примере слова всемилостивейшему: а) корень: мил — mil, mild во всех немецких диалектах, бесспорно греческое μειλ в μειλια, μειλινος[39] и проч.; б) словопроизводство: от мил происходит существительное милость, отсюда прилагательное милостив (ср. латинскую форму adiectivum)[40]; с) декомпозиция: все — от весь (греческое ϖας, шведское и нижненемцкое hel); д) флексии: ейший, ейшему — правильная превосходная степень (s везде знак превосходной степени: clementissimus, gnädigster[41], χράτιστος[42]); ему — дательный падеж мужского рода единственного числа (ср. немецкое dem, ihm, древнешведское herrano-m).

Чувствуя, что он уже довольно сносно читает по-русски, Шлёцер ждёт не дождётся, когда же ему будет дозволено разделить труды Миллера по изданию исторических материалов о России. В застольных беседах с хозяином дома он старается навести разговор на темы русской статистики и географии. Миллер охотно рассуждает о Бухаре, о ловле белуги на Волге и Урале, о горном промысле, об Амуре, и нередко, воодушевясь, ведёт Шлёцера к себе в кабинет, где вытаскивает из шкафов и раскладывает перед ним архивные свитки, рукописи, тетради с выписками и т. д.

— Тут работа для вас, для меня и для десятерых других на всю жизнь, — говорит он, обводя рукой книжные полки, заваленные рукописными сокровищами.

Шлёцер, как мучимый жаждой Тантал, может только перелистывать, изнывая от желания заполучить хоть что-нибудь в своё распоряжение. Когда же он делает шутливый вид, что намерен унести рукопись в свою комнату, Миллер нежно изымает её у него из рук и, забравшись на лесенку, прячет в коробку или папку.

— Не горячитесь, ещё будет время, не надо торопиться, — остужает он пыл своего помощника.

Но Шлёцер именно торопится. В его планы входит поскорее начать самостоятельное изучение русской истории. Чутьё подсказывает ему, что публикация древнерусских источников — тучная нива для того, кто хочет составить себе научное имя. «Недалеко от себя, — пишет он, — я видел обильную жатву, которой ещё не касался серп и, кроме моего, ничей не мог коснуться так скоро. Быть первым издателем и толкователем летописей народа первого по численности, могуществу и богатству в Европе — возможно ли было тогда считать это мелочью?.. Какие важные материалы для истории человечества и варварства!».

Ещё не зная о Паусовом переводе Радзивиловской летописи и его огромной генеалогической таблице русских князей, Шлёцер просит Миллера достать ему какие-нибудь рукописные пособия по русской истории. В ответ он слышит всё то же:

— Ещё будет время. Прежде, чем вы отважитесь взяться за национальные письменные источники, читайте то, что напечатано.

Но напечатанное по русской истории можно перечесть по пальцам, и Шлёцер уже до конца 1761 года составляет краткие выписки из всего Байера и лекций Шётгена.

В поисках чего-нибудь дельного Шлёцер обшаривает книжный магазин Академии наук — единственный на тот момент во всём государстве. Его ассортимент он находит крайне неудовлетворительным, не отвечающим «потребностям нации»: каталог едва превышает полсотни страниц, из коих большую часть занимают переводные романы; русские оригинальные сочинения представлены несколькими строчками.

Шлёцер искренне возмущён: «Как непростительно грешила здесь Академия против великой нации, для просвещения которой она была создана! Полуобразованный русский с необыкновенною охотою берётся за всякое чтение; особенно любит он отечественную историю. Это доказывает распространившееся в высшем и низшем сословиях, даже между вовсе необразованными людьми обыкновение собирать всякого рода хроники. Все монастыри, частные библиотеки, даже многие ветошные лавки были полны рукописных летописей; но ни одна не была напечатана!.. Но сверх летописей с 1739 года существовала история, которую могли и должны были напечатать, но не напечатали: я говорю о знаменитом сочинении Татищева»[43].

В начале 1762 года Шлёцер выясняет, что Академия всё-таки приступила к печатанию русских летописей. За это давно ратовал Миллер, который ещё в апреле 1755 года писал в издаваемых им «Ежемесячных сочинениях»: «Нестор вместе со своими продолжателями должен быть напечатан; этого желают здесь и за границею. Сколько было бы сбережено времени и издержек, которые до сих пор были употреблены на списывание! Нельзя придумать другого средства, чтобы избежать ошибок, незаметно и неизбежно вкрадывающихся в списки». Но затем эту идею перехватывают враги Миллера — Ломоносов и Тауберт. Дело сильно оживляет оригинал Радзивиловской летописи, доставленный из захваченного русскими войсками Кёнигсберга. Ломоносов усаживает за переписку «Несторовой летописи» своего штатного писца — Ивана Семёновича Баркова, человека без прочного филологического образования и редко бывавшего трезвым. Тот за два года подготавливает рукопись к печати.

В 1761 году по ходатайству Тауберта президент Академии граф Кирилл Григорьевич Разумовский, наконец, поручает начать печатание собрания русских летописей под названием «Библиотека Российская историческая».

Научная ценность долгожданного издания окажется невысока. «Несторова летопись» была таковой лишь по названию. В Академическом архиве имелось семь летописных списков. За основу был взят Кёнигсбергский список — отнюдь не самой древний, но принятый за начальную летопись. Однако даже он был испорчен многочисленными вторжениями редактора. Барков (с ведома Тауберта) самовольно поправлял старую орфографию на новую, опускал целые отрывки не исторического содержания (библейские цитаты, церковно-нравственные рассуждения и т. д.), правил по своему разумению непонятные места, пополнял пробелы вставками из других списков. В результате на суд читателя был вынесен не «очищенный текст Нестора», как замышляли издатели, а компиляция канцеляриста XVIII столетия.

Уступая настойчивым просьбам Шлёцера, Миллер приносит ему три отпечатанных листа. Шлёцер набрасывается на них почти с детской радостью. Церковнославянский язык приводит его в восхищение. «Я, — пишет он, — изумился богатству, великолепию этого языка и его силе в звуках и выражениях. В составлении слов с ним не может сравниться ни один язык, кроме греческого… Гомер, переведённый на славянский, отнял быть пальму первенства у всех других переводов».

Вместе с тем он сразу видит множество искажённых названий, которые, как подсказывает ему чутьё, проникли в «Повесть временных лет» из византийских хронографов: Вактры вместо Бактрия, Фивулий вместо Фивы и Ливия, Ония вместо Иония и т. д. О своём открытии он сразу сообщает Миллеру. Тот торжествует: отличная возможность утереть нос Тауберту! Шлёцер убеждает его, что необходимо сличить несколько списков и спустя несколько дней получает от Миллера грязную, изорванную рукопись, раздобытую в частной библиотеке. Однако это более исправный список, чем Радзивиловская летопись — Шлёцер с первого взгляда различает правильное написание: Фивы, Ливия. Затем Миллер приносит ещё два летописных списка.

Шлёцер принимается за сверку рукописей с напечатанным текстом летописи (не забывая снять для себя копию со всех проходящих через его руки бумаг). Одновременно он знакомится с Миллеровым жизнеописанием Нестора («О летописце Несторе» в «Ежемесячных Сочинениях», 1755) и пытается переводить летопись на латинский язык.

Со списком обнаруженных ошибок Миллер является к Тауберту, но тот остаётся при своём: орфография должна быть подновлена, иначе русская публика сочтёт эти места опечатками, и т. д.

Единственный том «Библиотеки» академическая типография едва осилит к 1767 году.

3 ноября 1657 года дьяка Тимофея Кудрявцева вызывают в Тайный приказ, где ему зачитывают государеву волю: «быти приказу Записному в Набережных хоромах», и сидеть ему, дьяку, в том приказе и «записывать степени и грани царственные с великого государя царя Фёдора Ивановича… по нынешний по 166-й год (1657)».

Речь шла о создании особой историографической комиссии, призванной продолжить Степенную книгу царского родословия. Этот своеобразный учебник русской истории, читаемый далеко за пределами царского дворца, был написан во второй половине 60-х — начале 70-х годов XVI века, при митрополитах Макарии и Афанасии.

Ко времени создания Записного приказа уже существовал летописный свод 1652 года — официальный памятник патриаршего летописания, заключительная статья которого под 1652 годом рассказывала о перенесении в Москву мощей святого митрополита Филиппа и об избрании митрополита новгородского Никона «без жребия» на патриаршество. Однако летописный метод отображения прошлого больше не соответствовал идеологическим потребностям новой династии.

В отличие от летописей, Степенная книга не ограничивалась погодными записями, а разворачивала повествование в виде историософской концепции. Русская история мыслилась как «лествица», чьими ступенями были семнадцать поколений русских «самодержцев», от Владимира Святого до Ивана Грозного (по-древнерусски, ступень — «степень», отсюда и название: Степенная книга). Каждой степени посвящён особый раздел — «грань», состоящая из коротких «глав», или скорее, параграфов. Подразумевалось, что по ступеням лествицы царствий русский народ как бы совершал восхождение к Богу.

Степенная книга обрывалась на событиях 1559 года и упоминании взятия Полоцка войсками Ивана Грозного (1563). В задачу Записного приказа входило восполнить недостающие степени и вписать в историю деяния «самодержцев» из новой династии Романовых.

В помощь Кудрявцеву были назначены восемь подьячих — два старших и шесть младших (которых нужно было взять из других приказов). На жалованье шло: старшим по 10 рублей, младшим по пяти; на прочие расходы выделялось 100 рублей, а для письма велено было выдать из Посольского приказа 50 стоп бумаги.

Охранять казну Записного приказа приставили сторожа Павла Гаврилова, за которого поручились другие дворцовые сторожа.

Сбор исторических материалов о деяниях царей и высшего духовенства считался делом государственной важности. Кудрявцев в конце одного доклада недаром спрашивал: «И подьячим без верного обещания по Евангельской заповеди (то есть без присяги. — С. Ц.) у того великого государева дела мочно ли быть?» Царского ответа не сохранилось, но известно, что Алексей Михайлович лично регламентировал деятельность Записного приказа, который сразу принял вид особого отделения Тайного приказа[44]. В одном документе он назван Приказом тайных Записных дел. Через Тайный приказ Записному приказу выдавали дрова и свечи, деньги на расходы, через него проходили все материалы, а доклады Кудрявцева на царское имя принимал приказной дьяк Дементий Башмаков или изредка — ближний государев человек, князь Юрий Иванович Ромодановский.

Однако, несмотря на высокое покровительство, работа сразу не заладилась.

Первым делом Кудрявцев осматривает выделенное для приказа помещение. Глазам его предстаёт тесная, прогнившая изба, готовая вспыхнуть от малейшей искры. «А поставлена [изба], — докладывает он царю, — на сводах Набережных палат[45], а не на стенах; и те своды дождевою и снеговою водою размыло, потому что без крыши были многие лета». Рядом с приказом содержатся колодники, под охраною стрельцов, которые постоянно заходят в приказную избу, из-за чего Кудрявцев опасается за сохранность казны. Сторож не может уследить за приказным имуществом и даже за личными вещами: у него самого украли ножницы.

Двух старших дьяков Кудрявцев получает из Поместного приказа, а младших так и не сыскали. Да и старших постоянно занимают другими службами.

Из Посольского приказа приходит решительный отказ в выдаче бумаги — мол, нет излишков, весь годовой запас расходуется без остатка.

Не лучше обстоит дело и с поиском источников.

Царский указ 17 ноября 1657 года предписывал Кудрявцеву брать книги из приказов и «где он, дьяк, сведает».

Кудрявцев начинает поиски с Посольского приказа. Но тамошние дьяки Алмаз Иванов и Ефим Юрьев объявляют ему, что никаких книг, кроме посольских, у них нет, а те летописи, что некогда были, уже взяты «в Верх», к его царскому величеству Алексею Михайловичу.

Такие же неутешительные ответы Кудрявцев получает и в других приказах.

Тогда он начинает наводить справки о владельцах частных библиотек.

На розыск надобных ему рукописей уходит больше года. Наконец, от сведущих людей он узнаёт, что у князей Воротынского и Львова может храниться «Временник» дьяка Ивана Тимофеева[46], а в Чудовом монастыре — старые летописные книги. На доклад Кудрявцева царь отвечает распоряжением «книги имать». Результат, однако, всё тот же. В домах обоих князей Кудрявцеву говорят, что книги уже взяты другими лицами; начальство Чудова монастыря отмалчивается.

С большим трудом Кудрявцеву удаётся сделать незначительные приобретения: польские книги о последней войне с Москвой, хронику Матвея Стрыйковского, хронограф, какие-то родословные великих князей и сокращённый летописец. Но польские книги нужно кому-то переводить, а из прочих рукописей в Степенную книгу «вписать нечего» по причине краткости находящихся в них известий.

1 ноября 1658 года Кудрявцев составляет подробный план будущей работы — записей степеней и граней царственных, воинских походов и дел патриарших, от царя Фёдора Ивановича и до государя Алексея Михайловича, — прибавив, что «без книг недоуменно к началу дела коснутися».

21 декабря того же года Алексей Михайлович даёт Кудрявцеву подсказку: посмотреть список рукописного собрания патриаршей библиотеки. Исполнительный дьяк в тот же день отправляется в приказ Большого Прихода, где хранилась роспись патриаршим домовым книгам. Кое-какие материалы привлекают его внимание. Только вот само патриаршее книгохранилище по случаю удаления патриарха Никона в Воскресенский монастырь запечатано печатями князя Алексея Никитича Трубецкого и окольничего Родиона Матвеевича Стрешнева.

Начинается приказная карусель. Кудрявцев пишет доклад на царское имя и относит дьяку Дементию Башмакову. Тот, прочитав, говорит, что государя о таких делах заботить нечего и отсылает Кудрявцева напрямую к Стрешневу. Окольничий по рассуждении дела отвечает: как государь укажет. На другой день Кудрявцев является к Башмакову с новым докладом. На этот раз бумага уходит «на Верх», во дворец, и спустя шесть дней возвращается с царской пометой «книги дать». Кудрявцев поспешает к Стрешневу, но выясняется, что тот уже уехал в свою деревню, а попытка пробиться с докладом к князю Трубецкому оканчивается провалом. Царское повеление опять остаётся неисполненным.

Последнюю докладную записку Кудрявцев подаст 13 января 1659 года. В ней он известит о находке неких «тетрадей перечневых» (то есть с перечислением княжений), где о деяниях русских государей от Рюрика до Василия III Ивановича писано гораздо полнее, чем в существующих летописях и хронографах. В связи с этим Кудрявцев осведомится, не прикажет ли государь пополнить известия Степенной книги о начале русского народа, правлении Гостомысла и призвании новгородцами Рюрика с братьями почерпнутыми из этих тетрадей сведениями.

Вместо ответа 11 марта «с Верху» последует распоряжение сдать дела дьяку Разрядного приказа Григорию Кунакову. Опись собранных Кудревцевым за 16 месяцев материалов составит всего 9 пунктов. В архиве Записного приказа не обнаружится ни одной новой строчки в прибавление к Степенной книге. Не окажется даже её старого экземпляра, по которому можно было бы узнать, с чего начинать её продолжение. «И начала тому великому государеву делу ничего не учинено», — доложит Кунаков.

27 апреля 1659 года велено Каменному приказу «новый Записной приказ построить и мост намостить кирпичом и иные каменные порухи поделать (укрепить обветшавшие каменные строения. — С. Ц.)». На украшение нового помещения прислано с Казённого двора сукна английского два аршина, да ещё на стол столько же. А от государя «с Верху» пожалованы две иконы: Преображения Господня и Успения Пресвятой Богородицы, в серебряных окладах.

Заступив место Кудрявцева, Кунаков след в след повторит его путь. Получить что-либо из приказов ему не удастся. Думный дьяк Разрядного приказа Семён Заборовский откровенно признается Кунакову, что ему со всеми его подьячими требуемой выписки и в десять лет не сделать. Кунаков засыплет царя докладами и спустя два месяца после вступления в должность отдаст Богу душу.

Больше никаких упоминаний о работе Записного приказа нет. По всей видимости, после смерти дьяка Кунакова он был упразднён за неимением людей, способных продолжить его деятельность.

Пройдёт десять лет, прежде чем Алексей Михайлович вернётся к мысли о необходимости вписать Романовых в официальную историографию. Задача эта будет возложена на дьяка Фёдора Иоакимовича Грибоедова, прапрадеда автора «Горе от ума».

Неродовитый выходец из польских Гржебовских Фёдор Грибоедов обратил на себя внимание царя личными заслугами. Начинал он службу подьячим приказа Казанского дворца, участвовал в работе знаменитой комиссии князя Никиты Ивановича Одоевского по составлению Уложения 1649 года, выбился в дьяки.

Мирное течение его жизни было нарушено в январе 1659 года, когда ему поручили сопровождать воеводу князя Алексея Никитича Трубецкого, который выступил с войском против гетмана Ивана Выговского, переметнувшегося к полякам. В стане Трубецкого Грибоедов вёл переговоры с посланником Выговского, полковником Иваном Кравченко, был свидетелем поражения части русских войск под Конотопом 28 июня и, находясь в обозе, проделал тяжёлое отступление до Путивля.

А спустя всего три месяца Грибоедов вместе с князем Трубецким торжественно вступил в Переяславль, где в октябре того же года новая рада признала верховенство московского государя над обоими берегами Днепра. Грибоедов был участником всех переговоров с гетманской старшиной, за что по возвращении в Москву был допущен к царской руке, присутствовал на званом обеде во дворце для князя Трубецкого и его свиты и получил щедрые подарки.

В 1664 году Грибоедова переводят в Разрядный приказ и поручают заняться составлением династической истории русских государей. В отличие от своих предшественников, он справился с этой работой, подготовив к февралю 1669 года «Историю о царях и великих князьях земли Русской».

В процессе создания «История» подверглась тщательным редакциям, вероятно, отражавшим требования «Верха». Переделки сводились в основном к увеличению сведений о Романовых и о происхождении служилых княжеских родов.

Грибоедов обосновывает преемственность двух династий — Рюриковичей и Романовых — путём своеобразного использования «Августовой легенды». Если Рюрик является потомком Пруса, Августова «сродника», то родоначальник Романовых Андрей Иванович Кобыла, согласно этой генеалогии, — выходец из «Прусской земли…, а прусские государи сродни Августу ж кесарю Римскому, обладающему всею вселенною». О «варяжестве» Рюрика не упоминается. Возможно, в Москве уже знали о шведской фальсификации русской истории Петреем и его последователями и не хотели давать лишний повод к нежелательным толкам.

Запас собственно исторических сведений в грибоедовской «Истории» невелик. В изложении «царствований» от Рюрика до Ивана Грозного Грибоедов следует за Степенной книгой, приводя, впрочем, лишь краткие выжимки из неё. Так, хотя князь Александр Ярославич назван «Невским», но о его победе на Неве над шведами не сообщается. Точно так же московский князь Дмитрий Иванович поименован «Донским» без упоминания о победе в Куликовской битве.

Начиная со времени Смуты, источники Грибоедова становятся более разнообразными: это и Хронограф, и Сказание Авраамия Палицына, и грамота об избрании на престол Михаила Фёдоровича, и соборное изложение патриарха Феофана о поставлении Филарета в патриархи, и приказные записи. Однако и посвящённые событиям Смуты страницы «Истории» остаются рабской компиляцией, не несущей ни одной новой мысли: скучный образчик заказной придворной историографии, лишённый духа подлинно исторического исследования.

По завершении работы книга Грибоедова была «взята к великому государю в Верх», то есть во дворец. Алексей Михайлович, видимо, остался ею доволен. Грибоедову было выдано щедрое жалование: 40 соболей, атлас, камку, придачу к поместному окладу 50 четей[47] и 60 рублей денег.

В те же годы над вопросами русской истории, без царского на то повеления, частным порядком, задумывалась ещё одна голова.

В 1659 году, в год закрытия Записного приказа, в Москву приехал Юрий Крижанич — хорват по происхождению, католик по вероисповеданию, миссионер по образованию и поборник славянского единства по образу мыслей.

Родился он в 1617 году в семье небогатого землевладельца. После окончания Венской семинарии и Болонской венгеро-болгарской коллегии Крижанич в 1642 году защитил докторскую диссертацию в Риме. Но везде и всюду он оставался прежде всего сыном своего народа. С юности он напряжённо размышлял и глубоко скорбел о бедственном положении европейского славянства, разбитого и порабощённого австрийскими Габсбургами, Венгрией и Оттоманской Портой. Надежду на освобождение он черпал из идеи объединения славянских народов вокруг какого-нибудь политического центра. И этот будущий общеславянский центр Крижанич, по словам В. О. Ключевского, прозорливо увидел не в Праге и не в Варшаве, а в «татарской», по мнению Европы, Москве.

Знание четырёх языков — немецкого, латинского, итальянского и греческого — позволило Крижаничу получить солидную филологическую и богословскую подготовку. Римское начальство поручило ему вести полемику против «греческой схизмы», в связи с чем Крижанич начал собирать важнейшие сочинения православных богословов, писавших против догматов папизма. Это предприятие заставило его изучить русский и церковнославянский языки, так как ему нужно было знать сочинения, писанные в Москве против «злого латинства». Славянские симпатии Крижанича сделали из него духовного перебежчика. Он проникся интересом к православию и стал сторонником унии.

Оказавшись в 1658 году в Вене, Крижанич встретился с московским посланником Яковом Лихаревым, который набирал на царскую службу иноземцев, обещая им жалованье, «какого у них и на уме нет». Образованный хорват получил у него подорожный лист до Москвы. Конечно, для этого он должен был скрыть и свой духовный чин (в Риме он был посвящён в сан Загребского каноника), и свою принадлежность к римской конгрегации пропаганды веры. Крижаничу не пришлось надевать на себя личину — то была искренняя попытка духовного перерождения в надежде обрести вторую родину. В одном своём сочинении он позже напишет: «Меня называют скитальцем, бродягой. Это неправда: я пришёл к царю моего племени, пришёл к своему народу, в своё отечество, в страну, где единственно мои труды могут иметь употребление и принести пользу…».

В России он вызвался быть царским библиотекарем, летописцем и написать правдивую историю Московского государства и всего народа славянского. Однако ему поручают работу над составлением славянской грамматики и словаря, а в начале 1661 года по не вполне ясной причине высылают в Тобольск. Это была не опала, а род почётной ссылки с сохранением весьма приличного по тем временам жалованья — 90 рублей в год.

Вынужденное прозябание в диком краю томит его деятельную натуру. «Я никому не нужен, — сетует он, — никто не спрашивает дел рук моих, не требуют от меня ни услуг, ни помощи, ни работы, питают меня по царской милости, как будто какую скотину в хлеву».

Но Крижанич не падает духом. В продолжение шестнадцати лет сибирского сидения он пишет свои главные труды. Филология обязана ему первой в России грамматикой русского языка («Объяснение выводно о письме словенском») и одним из первых в Европе трактатов по сравнительному языкознанию («Грамматичное изказание»).

Языковые штудии Крижанича выходили далеко за рамки чисто филологического интереса. «Совершенство языка, — полагал он, — самое необходимое орудие мудрости и едва ли не главный её признак. Чем лучше язык какого-либо народа, тем успешнее и удачнее занимается он ремёслами и разными искусствами и промыслами. Обилие слов и лёгкость произношения очень помогают созданию мудрых планов и более удачному осуществлению разных мирных и ратных дел».

Для лучшего выражения своих мыслей он даже изобретает особое «всеславянское» наречие — своего рода славянский эсперанто, на две трети состоящий из общеславянских слов, почти поровну (по 9–10 %) — из русских и сербохорватских и с малыми вкраплениями слов польских, болгарских, малороссийских и др. Вот его образчик: «Адда и нам треба учиться, яко под честитым царя Алексея Михайловича владанием мочь хочем древния дивячины плесень отерть, уметелей ся научить, похвальней общения начин приять и блаженеего стана дочекать». То есть: значит, и нам надобно учиться, чтобы под благодетельной властью царя Алексея Михайловича стереть с себя плесень застарелой дикости, надобно обучиться наукам, чтобы начать жить более пристойным общежитием и добиться более благополучного состояния.

Несмотря на искусственность этого языка некоторые слова из него прижились в русской речи — например, придуманные Крижаничем «чужебесие» (пристрастие ко всему иностранному) и «людодёр» (так Крижанич охарактеризовал Ивана Грозного).

На этом всеславянском языке Крижанич пишет обширное сочинение под названием «Политичные думы». Историческая ценность его состоит в том, что здесь впервые Россия была поставлена лицом к лицу с Западной Европой. Крижанич сравнивает московские порядки с западноевропейскими и жестоко критикует русских за их техническую и культурную отсталость, которая не позволяет России стать подлинно великой державой. Но он также видит и средства исправить положение. Первое из них — это развитие просвещения и науки. Второе — твёрдое государственное руководство. Третье — развитие политической свободы. И, наконец, четвёртое — распространение технического образования.

Крижанич так и не написал прагматического изложения русской истории, но рассыпал исторические наблюдения по другим своим сочинениям.

Так, в «Грамматичном изказании» он коснулся происхождения славян и русского народа: «Всем единоплеменным народам глава — народ русский, и русское имя потому, что все словяне вышли из Русской земли, двинулись в державу Римской империи, основали три государства и прозвались: болгары, сербы и хорваты; другие из той же Русской земли двинулись на запад и основали государства ляшское и моравское или чешское. Те, которые воевали с греками или римлянами, назывались словинцы, и потому это имя у греков стало известнее, чем имя русское, а от греков и наши летописцы вообразили, будто нашему народу начало идет от словинцев, будто и русские, и ляхи, и чехи произошли от них. Это неправда, русский народ испокон века живёт на своей родине, а остальные, вышедшие из Руси, появились, как гости, в странах, где до сих пор пребывают. Поэтому, когда мы хотим называть себя общим именем, то не должны называть себя новым словянским, а стародавним и коренным русским именем».

Восточнославянский этнос изображён здесь в качестве «автохтона, домородника» на Русской равнине, что не соответствует современным знаниям об этногенезе древнерусской народности. Данный отрывок свидетельствует, скорее, о степени национального самоотречения Крижанича ради идеи славянского единства под эгидой русской монархии.

Гораздо большее научное значение имеет его критика некоторых исторических сюжетов позднего русского летописания и западноевропейской историографии — «тех басен», по его словам, «что были выдуманы и вписаны в народную историю льстецами и придворными баятелями царя Ивана и иных русских государей». Обширные познания Крижанича в классической литературе, наряду со тщательным изучением летописного свода 1652 года и некоторых других летописцев, привели его к решительному отрицанию распространённых взглядов о происхождении славян от скифов, названия Москвы от библейского Мосоха, а Руси — от «народа Рос», упомянутого в Книге Иезекииля[48] («Толкование исторических пророчеств», 1674). Не меньшую проницательность он проявил и в отношении другой «басни» — призвании Гостомыслом Рюрика с братьями. Правда, критические аргументы его — чисто рационалистические: ведь призвание трёх князей, могло лишь ослабить Новгород, говорит Крижанич, поскольку его земли надо было разделить на три части. На самом деле, «когда великий богатырь Владимир сделался славен поборением своих сопротивников, а ещё славнее принятием христианской веры, то люди, желая его восхвалить, выдумали эту сказку, чтобы придать древность его племени». Имя Гостомысла он объяснил в духе «народной» этимологии: «Выдумали, что некто умыслил призвать гостей на Руси; и вот сказочник дал призывателю соответственное имя: Гостомысл».

«Глупа и груба», по мнению Крижанича, и «ложь» о происхождении русских правителей «от Августова поколения».

Смерть царя Алексея Михайловича в 1676 году, наконец, вырвет Крижанича из тобольского уединения. Он получит царское прощение и разрешение выехать из России.

Вернувшись в Европу, он станет членом иезуитского ордена и примет монашество под именем Августин. В течение нескольких лет из-под его пера выйдет ряд трактатов на разные темы, в том числе история Сибири на латинском языке.

По свидетельству Николаса Витсена («Северная и восточная Татария»), Юрий Крижанич в 1683 году примкнул к польскому войску Яна Собеского, спешащему на помощь осаждённой Вене, и погиб 12 сентября в бою с турецкими войсками.

Большинство его сочинений будет опубликовано только в XIX веке.

В короткое царствование царя Фёдора Алексеевича (1676–1682), опять по прямому царскому повелению, составляется грандиозный план изложения русской истории, известный под условным названием «Предисловие к исторической книге». Его автор, оставшийся неизвестным, смотрит на вещи широко, выказывая знакомство с принципами европейской университетской учёности своего времени.

Первым из русских книжников он выделяет историю в особую отрасль знания. В духе европейского гуманизма XVI–XVII веков она именуется «учительницей жития и светом истинным», «вечным наследием», которое «всегда разумные плоды и пребогатые рождает». Чтение исторических книг — это «смотрение» в прошлое, «яко в зерцале». Наряду с немалой пользой для нравственного развития, оно способствует познанию настоящего и предвосхищению будущего («от прешедших дел настоящее познаваем, а будущее разумом изобразует»).

«Предисловие» советует будущему историку придерживаться определённых принципов и методов исторического изложения: разделять историю светскую и церковную; соблюдать хронологическую и сюжетную завершённость, «чтобы знал, откуду начинати историю и до которых мест писати»; следить, «чтобы всякое дело на своем месте написано было, где доведётся и пристойно расположено»; выявлять причинно-следственные связи: «також писати, как, для чего и каким образом учинился, чтобы не токмо случаи и конец делам, но при том и доводы и причины их познавалися»; а пуще всего, оставаться беспристрастным, правдивым, чистым сердцем и разумом — «чтобы душа и охота историкова была бы тихая и ничем смущенная, также и слово бы было чистое, свойственное и разумичное, и ясное, тихий бы был историк, и не суров, и правдою б всё писал» и т. д.

Прежние русские исторические сочинения, по мнению автора «Предисловия», не годятся для глубокого познания истории: «хотя и разные повести и летописцы словенским языком написали, однакож несовершенным описанием и не по обычаю историческому, притом и не согласуются меж собою вовсе те летописцы».

И далее он развёртывает собственно план предстоящего исследования согласно вышеизложенным требованиям: собрать сведения от самых достоверных историков древних и новых, не только славянских и русских, но также иностранных — греческих, латинских и польских, и сообразно с ними поведать о происхождении славянства и русского народа, и потом систематически изложить век за веком, «по обычаю историков», дела церковные и светские, воинские и посольские, «потому во всех народах, что есть на свете, книги и истории своего государства, и начала, и предки их, и произведение есть, от разных историков писаны, и в типографии преданы, только московский народ и российский историю общую от начала своего не сложили и не издано…».

Книга не была ни написана, ни напечатана, а само «Предисловие» окольничий Алексей Тимофеевич Лихачёв (ок. 1635–1729) приложил к своему рукописному экземпляру Степенной книги — в таком виде оно и дошло до потомства. От Татищева известно, что Лихачёв составил жизнеописание государя Фёдора Алексеевича, позднее утраченное. Однако он ли был автором «Предисловия» или кто-то другой, так до сих пор и остаётся невыясненным.

Вплоть до второй половины XVIII века российскому читателю был доступен единственный цельный труд по отечественной истории, напечатанным типографским способом, — «Синопсис» (в переводе с греческого — «сокращение») архимандрита Киево-Печерской лавры Иннокентия Гизеля. Изданный в 1674 году, он только до конца XVII столетия выдержал пять переизданий, был переведён на греческий язык, а позднее, по распоряжению Петра I, и на латинский.

«Синопсису» суждено было стать венцом древнерусской историографической мысли XVI–XVII веков. По сути, это сборник не всегда связных сказаний, почерпнутых из русских летописей и польских исторических сочинений, переработанных в патриотическом духе. Вопрос о происхождении славян и русских «Синопсис» излагал по польской «Хронике» Матвея Стрыйковского. Поэтому в нём повторялись все заблуждения и ошибки, против которых в те же годы протестовал Юрий Крижанич: и Мосох — основатель Москвы, и «народ Рос», и скифы, и роксоланы-русь, и Гостомысл и т. д.

Проблемы русской истории и русской историографии не могли пройти мимо внимания человека, который, по выражению Пушкина, сам был всемирной историей. Пётр I непременно желал иметь полноценную историю России, отвечавшую научным запросам своего времени, то есть составленную по научно обработанным источникам. За её написание поочерёдно было засажено несколько русских книжников.

Однако задача оказалась не по плечу отечественным Геродотам и Фукидидам, чьи творческие возможности их недальний потомок описал одной строкой: «Уме недозрелый, плод недолгой науки»[49].

В 1708 году руководитель Монастырского приказа Иван Алексеевич Мусин-Пушкин передаёт справщику московской типографии Фёдору Поликарпову царское распоряжение: «составить русскую историю» от начала княжения Василия III Ивановича (то есть с 1505 года), до последнего времени. Для образца он должен был описать пять лет в двух редакциях («на два манера») — краткой и пространной — и «прислать немедленно».

Фёдор Поликарпов был не новичок в книжном деле — много лет занимался переводами и сам потрудился над славяно-греко-латинским словарём («Лексикон треязычный, сиречь речений славянских, эллино-греческих и латинских сокровище», 1705). Когда спустя десять лет он перечислял свои заслуги в качестве справщика, а затем и начальника Печатного двора, то упомянул, что за время своей работы «приплодил казны с 50 000 рублёв».

Но историографические штудии оказались для него непосильным трудом. Прошло четыре года, а Поликарпов так увяз в древнейшей эпохе, что никак не мог приблизиться к началу русской истории. В 1712 году Мусин-Пушкин напоминает ему о царском задании, прибавляя: «Понеже его царское величество желает ведать российского государства историю, и о сем первее трудиться надобно, а не о начале света и других государствах, понеже о сем много писано. И того ради надобно тебе из русских летописцев выбирать и в согласие приводить прилежно».

Поликарпов прилежно внимает наставлением и спустя ещё три года отправляет на рассмотрение царя черновой вариант работы. Пётр остался недоволен и поставил на этой затее крест. Второго января 1716 года Мусин-Пушкин сообщил автору: «История твоя российская <…> не очень благоугодна была, но чрез старание и прошение моё ныне царское величество изволил приказать за оные твои труды выдать тебе с Печатного двора двести рублёв».

Примерно тогда же на роль российского историографа выдвигает себя Лейбниц. Году в 1712-м он присылает Петру «предварительное сообщение» — обзор древнейших исторических сведений о начальной истории славян и русского народа. В соответствии с историографической традицией своего времени он отождествил территорию и проживающие на ней этносы. Поэтому древние обитатели Восточной Европы — киммерийцы, скифы, сарматы, гунны и другие народы — оказались у него родоначальниками славян, а русов Лейбниц посчитал роксоланами.

Его инициатива не имела продолжения. Пётр непременно желал видеть в авторах русской истории кого-нибудь из своих подданных. Но даже составление краткого исторического очерка столкнулось с необоримыми трудностями. Составленное в 1716–1718 годах в посольской канцелярии подьячим Иваном Юрьевым извлечение из Степенной книги было оставлено без внимания, поскольку обрывалось, как и оригинал, на 1563 годе. Феофан Прокопович в 1720 году взялся поправить дело, для чего издал «Родословную роспись князей и царей». Книга стоила ему больших трудов, однако «сама по себе ничего не стоила», как выразился о ней позднее архиепископ Филарет (Гумилевский).

3 мая 1722 года обер-прокурор Сената Григорий Григорьевич Скорняков-Писарев донёс Синоду о царском поручении: «Императорское величество указал мне сочинить книгу летописец, и того ради ваше святейшество прошу, дабы изволили приказать прислать ко мне для оного дела писца, который бы мог писать правописательно». Больше об этом деле ничего не известно, а в следующем году Писарев впал в немилость.

После возвращения из Персидского похода в 1723 году царь лично составляет план будущего исследования русской истории (условное название по первым словам рукописи — «Генеральная история и описание российского государства»).

К древней истории России относятся следующие пункты: «1) доброе известие о начале, преселении и вселении, о войнах, о вере и службе Божией древних людей. 2) История о правительстве древних владетелей, как они правительствовали наследственне и избранием и как они пришли в христианскую [веру]. 3) Житие, дела, портреты, посольства, союзы, браки и надписи на гробах древних царей блаженной памяти доныне; когда и как и сколь долго они государствовали, где они погребены… 9) История народу о начале и происхождении всякого народа, о розном их языке, о буквах и писании их, о природе, нравах, обычаях или обыкновении и одеянии их стародавном».

В помощь будущему историку велено «искать в библиотеках, монастырях, архивах и в канцеляриях в Москве, Киеве, Володимерове и Чернигове, такожде в домах знатнейших господ, которые губернаторами в провинциях или где посланниками были, дабы тем возможно было найти древние хроники или летописания об известиях письменных или печатных».

По злой иронии судьбы, незадолго перед тем умер единственный человек, который мог бы взяться за выполнение царского проекта, поскольку по своему почину уже составил сжатое изложение русской истории. Звали его Алексей Ильич Манкиев. Как знаток нескольких языков (латинского, польского, шведского и, возможно, итальянского) он в 1700 году был определён секретарём в посольство князя Андрея Яковлевича Хилкова к шведскому королю Карлу XII. С началом Северной войны русские послы были задержаны в Стокгольме.

Потянулись долгие годы шведского плена. Находясь официально под домашним арестом, князь Хилков и его секретарь сохраняли связи с русскими пленными и поддерживали тайную переписку с российским правительством. По словам Манкиева, он «время всуе не ронил».

В 1713 году послов переводят под надзор в крепость города Вестерос. Библиотека городской гимназии привлекает внимание Манкиева богатым собранием книг — западноевропейских и русских, приобретённых шведским дипломатом и востоковедом Юханом Габриэлем Спарвенфельдом во время его пребывания в Москве в 1682–1684 годах.

Ознакомившись с этой коллекцией, Манкиев решает сам заняться историческими разысканиями. Конечно, положение пленника не предполагало к написанию обширного труда. Манкиев ограничивает себя задачей создания краткого очерка — «Ядро российской истории».

Работа над ним занимает два года. В 1715 году, исчерпав доступные источники и доведя повествование до царствования Петра, Манкиев ставит в рукописи завершающую точку: «будучи в Швеции в плену под жестоким арестом, едва вышеписанное, по объявлению, сыскать мог, а больше известий и записок не имея, принужденным нахожуся перо покинуть».

Книга Манкиева была призвана утвердить историческое достоинство России, равночестность её истории историческому пути других государств и народов. Манкиев без устали опровергает наветы и заблуждения западноевропейских писателей о происхождении славян и русского народа. Особенно он восстаёт против Петра Петрея, который, по его словам, «во всех своих книгах народ русский без чистой совести и срама ругает».

Варяжество шведов представляется ему чистым вздором. Варягов он без малейших колебаний размещает на южном берегу Балтийского моря: «Какой тот народ был варяги, и где их селидьба была, все землеописатели в том согласуются, что варяги усадьбы свои имели по берегу моря Балтийского, которые русские Варяжским от того называют, где ныне ижора, лифлянды, курлянды, жмудь, прусы и проч.»

Правда, в патриотическом запале Манкиев повторяет все вымыслы отечественных летописцев — о происхождении славян от «славы», а «россиян» — от князя Руса, потомка Мосоха; Рюрик у него — родственник Пруса, двоюродного брата кесаря Августа и т. д. Приметной новизны исторического материала в «Ядре» нет, но зато здесь впервые в русской историографии соблюдены научные принципы исторического исследования и организации текста: деление на книги и главы, на основной текст и приложение, указание на источники, их критический разбор и проч.

Смерть князя Хилкова в октябре 1718 года принесёт Манкиеву освобождение. Ему будет разрешено сопровождать тело усопшего до места погребения в Александро-Невской лавре.

После возвращению в Россию Манкиев поступил переводчиком в Коллегию иностранных дел, участвовал в обсуждении условий Ништадского мира и в переговорах о разграничении российских и шведских владений.

8 мая 1723 года он пишет два доношения — с просьбой об увеличении жалованья, а также о вознаграждении за прежние труды, в том числе за «Ядро российской истории», — и через восемь дней умирает.

Типографскому тиснению «Ядро российской истории» предаст Миллер в 1770 году. Не имея под рукой оригинальной рукописи, а только поздние списки, он ошибётся с её авторством. На обложке книги будет значиться имя князя Хилкова[50].

21 октября 1720 года, садясь за изучение французского языка, Татищев сделает памятную надпись на странице учебника: «По сей грамматике начал учиться по-французски артиллерии капитан Василий Никитин сын Татищева, от рождения своего 34 лет 6-ти месяцев и дву дней».

Эта запись — единственное свидетельство о дате его рождения: 19 (ст. ст.) апреля 1686 года.

Согласно родовому преданию, Татищевы вели происхождение от князей смоленских. Родовая фамилия их, по всей видимости, означала «подворовывающий, склонный к воровству»[51] (суффикс — щ- в старину служил для образования уменьшительных форм).

Ко второй половине XVII века Татищевы уже перешли в разряд «захудалых» боярских родов. Отец будущего историка, Никита Алексеевич, владел небольшой вотчиной под Псковом. Некоторое значение сохраняла лишь ветвь окольничего боярина Михаила Юрьевича Татищева, чья дочь Анна стала матерью царицы Прасковьи Фёдоровны, супруги царя Ивана V Алексеевича. Однако после кончины этого государя Татищевы покинули придворные должности.

Начало Северной войны застаёт Василия в стенах московской артиллерийской и инженерной школы, которой руководит обрусевший потомок знаменитого шотландского рода Яков Вилимович Брюс, «человек высокого ума, острого рассуждения и твёрдой памяти… к пользе российской во всех обстоятельствах ревнительный рачитель и трудолюбивый того сыскатель», согласно отзыву повзрослевшего Татищева. Свои успехи в ученье юноша предъявляет фельдмаршалу Борису Петровичу Шереметеву в феврале 1704 года, на смотре дворянских детей в селе Преображенском. Из почти полутора тысяч недорослей более трёхсот признаны негодными к службе. Семнадцатилетний Василий — в числе выдержавших экзамен. Его зачисляют в драгунский полк.

Сопровождаемый отцовским наставлением на службу не напрашиваться, от службы не отказываться, «новик» Татищев вместе с полком отправляется под Нарву, где в августе 1704 года принимает боевое крещение. Русские разбивают лагерь в тех же местах, что и четыре года назад. Гарнизоном командует тот же самый генерал Горн. Но что-то всё-таки изменилось. Теперь под стенами города — не наспех собранное дворянское ополчение, а прекрасно обученная регулярная армия. Девятого августа после жестокого штурма русские врываются в крепость, и Горн, поднявшись на стену, лично подаёт сигнал о сдаче.

В лагере под Нарвой Татищев впервые наблюдает своими глазами одно из «небесных знамений», которыми полны русские летописи. Впоследствии, приведя в своей «Истории Российской» летописное известие под 1146 годом о летящем по небу «огненном шаре», вспомнит, что подобное явление ему приходилось видеть в 1704 году «в бытность наших войск при Нарве и в Москве», и затем в 1717 году, близ Познани. Он свяжет загадочные шары с метеоритами и отошлёт сомневающихся к «Физике» Вольфа.

15 июля 1705 года шведский корпус генерала Левенгаупта наносит при Мурмызе (в Курляндии) чувствительное поражение превосходящим силам русской армии под началом Шереметева. Русские снова бегут, бросив почти всю артиллерию. Татищев получает первое ранение.

Второй раз пролить кровь за Отечество ему доведётся в Полтавском сражении, на глазах у царя. Его драгунская бригада стоит на левом фланге, который стойко отражает самый яростный натиск пехоты Левенгаупта. Всё время, пока кипит рукопашная схватка, в гуще русских войск над рядами маячит долговязая фигура Петра — отличная мишень. Трое шведских солдат по очереди выбирают целью русского полковника на сером коне: одна пуля сбивает с царя шляпу, другая чиркает по деревянному основанию седла, третья оставляет вмятину на медном нагрудном щитке. Татищев находится в нескольких шагах от государя, когда мушкетный выстрел валит его наземь. Пётр склоняется над истекающим кровью поручиком и целует в лоб. «Счастлив был для меня тот день», — скажет потом Татищев.

Весной и летом 1710 года Пётр пожинает плоды Полтавской виктории. Русская армия волной прокатывается по балтийским провинциям Швеции. Города и крепости сдаются один за другим — Выборг, Рига, Эльбинг, Перново, Кексгольм… Сбывается мечта Петра об основании «крепкой подушки» Санкт-Петербургу.

Татищев после выздоровления находится вдалеке от театра военных действий. Вместе с полком он блаженствует в изобильном Киеве, счастливо избежавшем бедствий прошлогодней кампании.

Киевский воевода князь Дмитрий Михайлович Голицын слывёт человеком просвещённым. Он покровительствует учёному духовенству из Киево-Могилянской академии, заказывает студентам переводы, скупает древние рукописи и книги. Позже это собрание станет самым ценным разделом его знаменитой библиотеки.

По заданию князя Татищев предпринимает своё первое историческое исследование: получив под начало воинскую команду из трёхсот человек, осматривает близ города Коростеня «Игореву могилу» — высокий курган, где, по местному преданию, древляне похоронили убитого киевского князя Игоря[52]. Цель экспедиции остаётся неясной. По всей видимости, Татищев должен был составить описание памятного места.

20 ноября 1710 года Оттоманская Порта объявляет войну России. Сразу после оглашения султанского указа схвачен русский посланник Пётр Андреевич Толстой. С него срывают верхнюю одежду, сажают на осла и везут по улицам Стамбула в Семибашенный замок — по турецкому обычаю, послы враждебных Порте стран содержались в заключении до окончания войны.

В январе следующего года крымские татары вторгаются на Украину. А в конце февраля на Янычарском дворе Стамбула поднимаются бунчуки — знак выступления в поход. Разношёрстное турецкое войско неспешно движется на север — к низовьям Дуная. Навстречу ему устремляются полки русской армии, в том числе Азовский полк, в котором служит Татищев.

В начале июля из показаний пленного татарина Пётр с ужасом узнаёт, что наступает с 38 тысячами человек на огромное войско — 120 тысяч турок и 70 тысяч татар. Русская армия спешно поворачивает назад. Но время упущено, и спустя несколько дней турецкое войско плотно обкладывает русский лагерь на реке Прут. Ловушка захлопнулась. Лишь сочетание невероятного везения и дипломатической хитрости открывает перед царём ворота спасения. Правда, ценой уступки всех прежних завоеваний на Азовском море. «Вместо ста палок я получил только пятьдесят», — подводит Пётр итог Прутского похода.

В отставку отправлены 14 генералов, 14 полковников, 22 подполковника и 156 капитанов. Татищев, наоборот, в 1712 году повышен в чине до капитана и отправлен в Германию «для присмотрений тамошнего военного обхождения». Первая зарубежная командировка длится всего два месяца, но в 1713–1716 годах его снова неоднократно посылают за границу для изучения инженерного дела и инспектирования артиллерийского парка в русских полках и гарнизонах, расквартированных в северогерманских княжествах.

На исполнительного, образованного офицера обращает внимание генерал-фельдцейхмейстер[53] Яков Брюс. Наряду со служебными заданиями Татищев выполняет и его личные поручения: покупает книги, вина, цитрусовые деревья, ищет «статуйного мастера», высылает Брюсу «росписи» книжных новинок — «мафематических», «алхимических», «гисторических». Для себя же он закупает всю литературу, на которую хватает жалованья: издания по математике, геометрии, географии, химии, астрономии, строительному делу, фортификации, артиллерии, театру, садоводству, истории, хронологии, этнографии, географии, богословию, различные словари и грамматики (в ту пору он изучает немецкий и польский языки).

Летом 1714 года Татищев едет в короткий отпуск по случаю женитьбы. Его избранница — Авдотья Васильевна Андреевская. Брак этот не стал счастливым. В 1728 году Татищев обвинит супругу в расточительности, прелюбодеянии и даже в попытке отравить его. Впрочем, добиться оформления развода ему так и не удастся. Через рождённую в этом браке дочь по имени Евпраксия Татищев станет дальним предком поэта Фёдора Васильевича Тютчева.

Заграничное ученье заканчивается весной 1716 года. По итогам экзамена Татищев записан в артиллерию «для того, что он, будучи за морем, выучился инженерному, и артиллерийскому делу навычен», как говорилось в приказе Брюса. Чуть позже указом царя он «определён» к «землемерию всего государства и сочинению обстоятельной российской географии с ландкартами». А в январе 1720 года Пётр передаёт ему руководство казённой горнозаводской промышленностью Урала и Сибири.

В свои тридцать лет Татищев — завершённый образец «птенцов гнезда Петрова», воспитанных в петровской школе преобразований. Ему присущи государственное мышление, жажда творчества, непрестанный труд во имя общего блага, пытливый дух исследования.

Татищев ревностно принимается за работу над российской географией, движимый желанием «воздать должное благодарение вечной славы и памяти достойному государю, его императорскому величеству Петру Великому за его высокую ко мне показанную милость, яко же к славе и чести моего любезного отечества». Довольно скоро он замечает, что задача намного сложнее, чем первоначально ему представлялось. Для изучения географии требовались обстоятельные разыскания по истории стран, областей и народов, в разное время вошедших в состав Российского государства. Татищев начинает собирать исторические материалы. Случай подводит под его занятия фундаментальную научную основу.

Летом 1724 года Татищев получает чин советника Берг-коллегии[54] с жалованьем шестьсот рублей в год, а осенью следует новое назначение — Пётр направляет его в Швецию перенимать опыт бывшего врага в организации горнорудного дела и металлургии.

Осенний Стокгольм встретил Татищева неприветливо — ветрено, целыми днями дожди и темнеет уже после трёх пополудни… Первым делом Татищев отыскал своего давнего знакомца, Филиппа Иоганна Табберта фон Страленберга. Они сошлись ещё в 1720 году, в Тобольске. Татищев тогда вынашивал мысль о привлечении сосланных в Сибирь каролинов (пленных солдат и офицеров армии Карла XII) к устройству горнорудных заводов на Урале. Намерение Страленберга написать историю Сибири способствует ещё более тесному их сближению. Восемнадцатого декабря 1724 года Татищев сообщает в Петербург: «Здесь подполковник Таборт гисторию сибирскую весьма с довольным обстоятельством совершил и ландкарту вскоре будет печатать». Впоследствии, получив экземпляр Страленбергова сочинения, он испещрит поля книги примечаниями и заимствует часть материалов для своей «Истории Российской».

Страленберг в свою очередь известит берлинского филолога Иоганна Фриша: «Здесь в Стокгольме находится русский горный советник Татищев, очень интересный и образованный русский… Татищев хорошо говорит по-немецки и неплохо пишет».

Страленберг знакомит Татищева с ведущими историками и филологами Шведской Королевской академии. Среди них — уже известный нам Хенрик Бреннер, который после возвращения в Швецию занял должность директора королевской библиотеки. Он с готовностью показывает любознательному русскому инженеру старинные шведские книги и рукописи, где упоминается Гардарика (скандинавское название Руси, известное с XII века) и объясняет значения отдельных скандинавских топонимов. Одну из таких бесед Татищев впоследствии вспомнит в своей «Истории Российской»: «Гордорики — имя норманское, как мне библиотекарь королевский Бреннер толковал, значит великий град или область»[55].

Под влиянием знакомства со шведскими письменными памятниками Татищев первым из русских историков начал использовать древнескандинавские топонимы: Гардарика (Русь), Хольмгард (Новгород), Альдейгьюборг (Ладога).

Готовность помочь Татищеву в его разысканиях изъявил также профессор Упсальского университета Эрик Бенцель, известный своими работами по истории и теологии. От него Татищев узнал, что в университетской библиотеке «множество российских древних гисторий и протчих полезных книг обретается».

Татищев составляет «роспись» этих книг и отправляет в Петербург. Не довольствуясь этим, он просит секретаря коллегии древностей Эрика Бьёрнера (1696–1750) сделать из шведских рукописей выписки, относящиеся к «гистории российской». Осталась запись Татищева, что секретарь коллегии древностей получил за свою работу 38 рублей 62 копеек.

Бьёрнер считался лучшим знатоком скандинавских саг и, кроме того, самостоятельно исследовал варяжскую тему. Незадолго до приезда Татищева он объехал северную Швецию в поисках различного рода древностей. Бьёрнер обратил внимание на то, что саги и надгробные надписи на камнях неоднократно упоминают «вэрингов», которых он отождествил с летописными «варягами». Но поскольку шведские вэринги не могли быть отдельным народом, Бьёрнер предположил, что это — «оберегатели границ», издревле служившие у шведских королей. Их потомками, согласно его версии, и были летописные Рюрик с братьями.

Истоки имени Руси он вслед за Бреннером искал в населённом финскими племенами Приладожье. Бьёрнер убеждал Татищева, что «россияне около V-го веку уже объявилися». Древнейшие из них «роксоланы или московитяне были». А имя «русаки» они получили «около VIII-го веку» — «от реки Русы или города Руса».

Похоже, что Петру и его окружению финское происхождение варягов-руси пришлось больше по душе, чем ободритские генеалогии — эта теория хорошо увязывалась с его политикой, увенчавшейся Ништадтским миром. Характерно, что в опубликованных в 1725 году в Голландии Жаном Руссе де Мисси «Записках о царствовании Петра Великого» слова «варяги» всюду было заменено на «вагрии» или «вагерии», с пояснением, что «вагрии» — «это те, кого мы сегодня называем ингриями, а их страну — Ингрией; русские их называют Wotschoi», то есть водь. А ведь де Мисси писал свои «Записки», основываясь на материалах, присланных ему из России[56].

Приобретение книг заботит Василия Никитича не меньше, чем государственное поручение. Двадцать седьмого сентября 1725 года он отправляет в Петербург «ящик с книгами и с коллежскими письмами», в их числе — сочинения Петра Петрея и Юхана Видекинди. Но это малая толика того, что он хотел бы видеть в своей библиотеке. «Ежели б я деньги мои имел, — писал он кабинет-секретарю Ивану Антоновичу Черкасову, — то б я все здешния до российской истории касающиеся книги купил, на которое надобно до ста червонных, и ежели бы занять мог, то б не жалел, ибо многое, нам неизвестное в древности находится».

Стеснённый в расходах, Татищев пишет в различные инстанции, предлагая купить найденные им исторические издания для казённых библиотек и частных собраний. В результате его стараний Кунсткамера раскошеливается на два десятка книг (а также ряд картин и коллекций медалей), да генерал-прокурор Павел Иванович Ягужинский приобретает за свой счёт книгу «о чинах цесарских» ценою в двести рублей.

Татищев стал, вероятно, самым выдающимся читателем тогдашней России. Позднее он признавался, что, приступая к написанию своей «Истории», имел под рукой более тысячи книг — на польском, немецком, латинском, древнегреческом, французском и «татарском» языках.

В Стокгольме Татищев, наконец, набирается смелости вступить на научное поприще. В качестве пробы пера он составляет примечания на немецком языке ко всем статьям о России в «Лексиконе» Иоганна Гюбнера. По словам Страленберга, «в словаре не осталось ни одной статьи, в которую Татищев не внёс бы свои исправления». С подлинным знанием предмета написаны заметки об истории и географии Урала и Сибири. Примечания эти долгое время считались утерянными и лишь недавно были обнаружены в Центральном государственном архиве древних актов.

В 1725 году, при содействии профессора Бенцеля, в Стокгольме была опубликована (на латинском языке) небольшая работа Татищева о находках костей мамонта в Сибири. Этой статье (в 1729 году переизданной на шведском языке, а в 1743 — на английском) суждено будет остаться его единственной прижизненной публикацией.

Весной 1726 года Берг-коллегия отзывает Татищева в Россию. По возвращении его назначают управляющим Монетного двора в Москве (1727). Тогда же он приступает к главному делу своей жизни — написанию «Истории Российской».

На свои учёные занятия Татищев смотрел с точки зрения практической пользы. Ему не раз «не без прискорбности случалось слушать рассуждения о бесполезности истории», тогда как, по его твёрдому мнению, богослов, юрист, медик, администратор, дипломат, полководец не могут с успехом исполнять своих должностей без знания истории. Для русских знание своей истории нужнее, чем знание истории других народов, но одни отечественные источники недостаточны для составления вполне беспристрастной истории, потому что «летописцы и сказители», движимые любовью, страхом или ненавистью, могли о «некоторых весьма нужных обстоятельствах… умолчать или переменить и другим видом изобразить». Европейские историки, в свою очередь, без знания русской истории не могут уяснить себе истории древних народов, обитавших на территории Российской империи, не говоря уже о том, что только через изучение русской истории можно опровергнуть ложь, сочинённую врагами России.

По свидетельству самого Татищева, он решил «написать русскую историю в четырёх частях до времени ныне благополучно правящего рода Романовых». Первую её часть он собирался посвятить древнейшей истории, от скифов и сарматов до Рюрика. Во второй части — в согласии с летописями, изложить историю Руси «от владения Рюрика или смерти Гостомысла» до нашествия Батыя. Третья часть должна была содержать события «от пришествия татар» до «восстановления древней монархии первым царём Иоанном Великим», то есть до вокняжения Ивана III Васильевича в 1462 году. Четвёртую часть историк предполагал довести «до восшествия на престол царя Михаила Фёдоровича», то есть до 1613 года.

Татищев начал работу со второй части, поскольку написание первой части требовало длительного периода подготовки, досконального изучения произведений античных авторов.

Бережное отношение к летописным источникам продиктовало Татищеву особую форму изложения исторического материала — «тем порядком и наречием, каковые в древних [летописных списках] находятся…, не переменяя, не убавливая из них ничего, кроме ненадлежащего к светской летописи, яко жития святых, чудеса, явления и проч. <…>».

Но как не милы были сердцу Татищева учёные занятия, жизнь постоянно возвращала его к практической деятельности. В 1734 году его отправляют в Сибирскую и Казанскую губернии для заведования горными заводами. Оттуда он едет в Томский и Кузнецкий уезды для создания там металлургической промышленности. В 1737 году, уже в чине тайного советника, Татищева переводят в Оренбургскую экспедицию, имевшей целью устройство Башкирского края. Кроме того, ему поручен надзор над всеми частными горными заводами — Строгановых, Демидовых и других промышленников.

Татищев внёс немалый вклад в развитие горнорудного дела. Ускоренное строительство заводов на Урале позволило России уже к середине XVIII века догнать Англию по производству железа.

Отстаивая казённый интерес, Татищев часто ущемлял владельцев частных заводов. На него посыпались жалобы. В январе 1739 года Татищева вызывают в Петербург, где держат под следствием до августа 1741 года. Обвинения серьёзные — взятки, различные «обиды» и т. п.

Утешение он находил в том, что работа над второй частью «Истории» была практически завершена. Рукопись представляла собой, по словам самого Татищева, «собрание из древних русских летописцев» или «летопись». Он попытался заручиться поддержкой профессиональных учёных — профессоров Академии, а также любителей истории, собирателей старинных рукописей. Однако ни у кого из них татищевский труд не вызвал энтузиазма. Одни, вспоминал Татищев, советовали «пространнее и яснее написать», другие — «сократить или совсем оставить». Третьи «подвергали недостаток во мне наук», четвёртые «о порядке и складе порицали», то есть критиковали стиль и форму изложения материала. Иные полагали, что «мы древних историй довольно имеем, переправлять оные нет нужды». А кто-то считал, что «лучше и полнее» уже написанных исторических трудов «сочинить неможно, разве от себя что вымышлять» и т. д.

Столь критические отзывы, исходящие от авторитетных учёных мужей, могли отбить всякую охоту к продолжению исторических разысканий, ибо из них ясно следовало, что разбираемая рукопись напечатана не будет.

Новое царствование поначалу приносит добрые вести. Императрица Елизавета Петровна указами от 15 декабря 1741 года и 15 июля 1744 года освобождает Татищева от части обвинений и назначает его астраханским губернатором. Но в ноябре 1745 года следует новая опала. Татищеву предписано отправиться в его Болдинское имение и находиться там безвыездно, под надзором, установленным Сенатом.

Однако нет худа без добра. Впервые за сорок лет службы Татищев — полный господин своего времени и может всецело отдаться работе над «Историей».

Некоторым замечаниям своих критиков он всё-таки внял. Прежде всего это касалось языка и стилистики. От намеренной архаизации языка Татищев отказался и изложил всё сызнова современным, обиходным языком. Президента Академии наук графа Кирилла Разумовского в письме от 1 мая 1746 года он известил, что вся «История» «переписана настоящим наречием и яснейшим слогом, с прибавкою многих изъяснений». Двадцать четвёртого августа Татищев пишет ему же, что и первая часть уже «в краткости сочинена».

В начале 1747 года перебелённый экземпляр рукописи «Истории Российской» с авторскими дополнениями на полях отправляется в Академию наук.

Татищев продолжает трудиться над первой, третьей и четвёртой частями «Истории». И вдруг работа над ними приостанавливается. Выясняется, что необходимо внести существенные правки в уже законченную «древнерусскую» часть. Шестнадцатого мая 1749 года Татищев сообщает одному из своих петербургских адресатов: «Ныне я нечаянно получил 2 древние летописца русские, каких не чаял, и в них нечто надобно мне в сочинённую для большей ясности обстоятельств вносить».

Что это были за «летописцы», неясно. Татищев использовал при написании своего труда более десяти летописей. Древнейшие списки «Повести временных лет» (Ипатьевский и Лаврентьевский) в то время ещё лежали под спудом в монастырских архивах. Татищев пользовался материалами областного летописания, которые содержали записи и свидетельства, выпавшие из поля зрения «столичных» летописцев, или вовсе им не известные. Особую ценность его труду придал уникальный древнерусский памятник, о котором мы имеем понятие только благодаря обширным выпискам из него Татищева. Это — так называемая Иоакимовская летопись, приписываемая новгородскому святителю епископу Иоакиму Корсунянину, современнику крестителя Руси князя Владимира. Она попала к Татищеву в 1748 году через его родственника — архимандрита Бизюкова монастыря (Смоленской епархии) Мельхиседека Борщова. Рукопись сохранилась в позднем списке конца XVII века, но содержала древнее предание, не попавшее в другие летописные своды. Ознакомление с ним привело Татищева к заключению, что «Нестор-летописец о первых князьях российских не весьма добре сведом был».

В самом деле, кого из историков не смущало это внезапное начало русской истории, датированное в «Повести временных лет» 859 годом: «Имаху дань варязи на словенах»? Почему «имаху», с какого времени «имаху» — все эти вопросы повисают в воздухе. Вслед за варягами на исторической сцене, как «бог из машины» в древнегреческой трагедии, появляется Рюрик с братьями и русью. По Иоакимовской же летописи выходит, что Нестор начинает с конца очень длинной и весьма интригующей истории.

В незапамятные времена жил в Иллирии князь Словен со своим народом — словенами. Снявшись однажды с насиженных мест, он увёл словен на север, где основал Великий град. Словен стал основателем династии, которая ко времени призвания Рюрика насчитывала 14 поколений князей. При князе Буривое, Рюриковом прадеде, словене вступили в долгую войну с варягами. Потерпев тяжкое поражение на реке Кюмени, Буривой бежал из Великого града, жители которого стали варяжскими данниками.

Но недолго владели варяги Великим градом. Тяготясь наложенной на них данью, словене испросили у Буривоя себе в князья его сына Гостомысла. Когда тот явился, словене восстали и прогнали варягов.

Во время длительного и славного княжения Гостомысла на словенской земле установились мир и порядок. Но к концу его жизни Великому граду стали вновь угрожать внутренние неурядицы и внешняя опасность, ибо у Гостомысла не оказалось наследника: четыре его сына погибли в войнах, а трёх дочерей он выдал замуж за соседних князей. Тревожимый тяжёлыми мыслями, Гостомысл обратился за советом к волхвам в Колмогард. Те прорекли, что ему наследует князь его крови. Гостомысл не поверил предсказанию: он был так стар, что его жёны уже не рожали ему детей. Но в скором времени ему приснился чудесный сон. Он увидел, что из чрева его средней дочери Умилы выросло великое и плодовитое дерево; оно укрыло под своей кроной весь Великий град, и все люди этой земли насытились от его плодов. Проснувшись, Гостомысл призвал волхвов, чтобы они истолковали его сон, и услышал от них, что Умиле суждено произвести на свет его наследника.

Сомнения Гостомысла на этом, однако, не улеглись. Ведь у него уже был внук от старшей дочери, и если уж вставал вопрос о передаче наследования по женской линии, естественно было предложить княжеский стол ему, а не его младшему брату. Гостомысл всё же решил положиться на волю богов и рассказал о своём вещем сне народу. Но многие словене не поверили ему и не пожелали забыть о правах старшего внука. Смерть Гостомысла вызвала междоусобицу. И только хлебнув лиха, словене вспомнили о Гостомысловом сне и пригласили княжить сына Умилы, Рюрика.

В изложении своего понимания «варяжского вопроса» Татищев опирался на предшествующие опыты русской истории — Синопсис и трактат Байера о варягах. Следуя духу первого, он придал призванию князей характер естественности — славяне призвали не чужестранца, а внука своего «природного» князя. У Байера Татищев позаимствовал критический метод обращения с источниками и саму постановку проблемы: этническая принадлежность варягов-руси и место их обитания.

Но войдя под руководством Синопсиса и Байера в область древней русской истории, Татищев затем действовал самостоятельно. Он не отправился отыскивать родину первых русских князей ни в Пруссию, ни в Вагрию, ни в Скандинавию. Рюрик — варяжский (русский) муж Умилы — был, по его мнению, финским князем. В доказательство своих слов Татищев привёл много историко-филологических свидетельств давнего бытования корня «рус» в топонимике Финляндии и юго-восточной Прибалтики (следствие стокгольмских бесед с Бреннером и Бьёрнером). Само имя «русь», по его мнению, по-фински значит «красный». В результате история варягов-руси оказалась у Татищева никак не связанной с историей славян. Недаром Ключевский назвал его русским историографом, цепляющимся за вечно несущуюся вперёд европейскую мысль.

Так, благодаря двадцатилетним трудам блестящего дилетанта Россия получила полноценный исторический труд. И всего замечательнее было то, что Академия с её приезжими многоучёными адъюнктами, приват-доцентами и профессорами не имела к этому никакого отношения. «Заслуга Татищева, — отмечал С. М. Соловьёв, — состоит в том, что он начал дело, как следовало начать: собрал материалы, подверг их критике, свёл летописные известия, снабдил их примечаниями географическими, этнографическими и хронологическими, указал на многие важные вопросы, послужившие темами для позднейших исследований, собрал известия древних и новых писателей о древнейшем состоянии страны, получившей после название России, — одним словом, указал путь и средства своим соотечественникам заниматься русскою историею…, не говоря уже о том, что мы обязаны Татищеву сохранением известий из таких списков летописи, которые, быть может, навсегда для нас потеряны».

Татищев работал над четырьмя частями «Истории» до самой кончины, но многотомный труд так и не был завершён.

Почти всю свою жизнь Татищев слыл вольнодумцем. Передавали, что Пётр I однажды поинтересовался его мнением о каком-то богословском вопросе и, выслушав, пустил в ход свою знаменитую дубинку, приговаривая: «Не соблазняй верующих честных душ, не заводи вольнодумства, пагубного благоустройству. Не на тот конец старался я тебя выучить, чтоб ты был врагом общества и церкви». Есть сведения и о его стычках с церковными иерархами, к которым он относился враждебно, порицая их за безделье. Но невзгоды последних лет пробудили в Татищеве сильный религиозный настрой.

Семейное предание гласит, что за день до смерти, 14 июля 1750 года, возвратясь домой с утренней литургии, Василий Никитич нашёл присланного из Петербурга курьера с указом от императрицы о полном признании его невиновности и награждении орденом св. Александра Невского. Татищев написал благодарственное письмо к государыне, но орден вернул, сказав, что уже не нуждается в земных наградах, ибо конец его жизни близок. С тем он и отпустил курьера; тогда же была снята находящаяся при нём стража.

Предчувствие его сбылось. На следующий день Татищев причастился, простился с родными и отдал Богу душу. Когда хотели снять с тела мерку для гроба, оказалось, что гроб уже давно сделан — покойный заблаговременно об этом распорядился и даже сам выточил его ножки.

Труд Татищева подпал под еще более тяжкий суд, чем тот, который преследовал его самого — суд истории.

Вскоре после его кончины пожар уничтожил Болдинский архив. От рукописей Татищева уцелело лишь то, что было в чужих руках. По этим неисправным спискам, изданным при содействии Миллера в 1768–1774 годах, русские читатели и ознакомились впервые с «Историей Российской». В полном и наиболее близком к оригиналу виде «История» появилась только в 1848 году.

Иоакимовскую летопись долгое время считали чуть ли не мистификацией[57]. Карамзин характеризовал Татищева как историка, «нередко позволявшего себе изобретать древние предания и рукописи». К. Н. Бестужев-Рюмин, выражая общее мнение историков середины XIX века, писал, что на Татищева нельзя ссылаться. Правда, позже он пересмотрел свои взгляды и с должным уважением отнёсся к трудам первого русского историографа: «„История“ Татищева, памятник многолетних и добросовестных трудов, воздвигнутых при условиях самых неблагоприятных, долго оставалась непонятой и неоценённой… Теперь уже никто из учёных не сомневается в добросовестности Татищева».

Историк поторопился с выводами. Несмотря на полную научную реабилитацию Татищева яростные нападки на него продолжаются и в наши дни. Есть повод даже говорить об «антитащевском комплексе» (В. В. Фомин) некоторых исследователей. Причина одна: «отец русской историографии» первый научно опротестовал «варяжский вопрос» в его норманнском изводе.

В долине реки Толлензе (ныне Земля Мекленбург — Передняя Померания) приблизительно с 1700 года до н. э. существовала хорошо укреплённая дамба, через которую пролегал оживлённый путь. Около 1250 года до н. э. за обладание этим важным фортификационным объектом вступили в бой две противоборствующие группировки, насчитывавшие по полторы-две тысячи человек; две сотни из них нашли здесь свою смерть. Следы этого побоища обнаружены сравнительно недавно[58]. Среди многочисленных человеческих останков найдены кости не менее четырёх лошадей. На сегодняшний день это — первая известная битва на территории Европы.

В чьих руках в итоге оказалась дамба, не известно. Племенные и языковые различия внутри индоевропейского населения Европы тогда едва наметились. Огромный варварский мир между Дунаем и Балтийским морем оставался безлик и безымянен. Его объединял солнечный культ и связанные с ним религиозно-символические представления. Только к концу II тыс. до н. э. внутри него начинают кристаллизоваться основные этносы древней Европы: италики, кельты, иллирийцы, германцы, славяне.

Славянская прародина залегла в северо-восточном углу Европы, в междуречье Одера и Вислы, посреди лесов, озёр и болот, вдали от морей, горных хребтов и степей. Её археологический двойник носит название лужицкой культуры (по первым находкам в местечке Лужица). Именно здесь впервые прозвучало самоназвание славян в его древнейшей форме — «словене», то есть «люди слова», «владеющие речью», «внятно говорящие». У некоторых славянских племён оно впоследствии закрепится в качестве племенного этнонима: словаки, словенцы, словинцы, ильменские словене.

Но бесполезно искать имя славян у античных авторов. В их трудах славяне, подобно многим другим «варварским» народам, оказались как будто скрытыми под шапкой-невидимкой. Только в начале имперской эпохи римские историки и географы вывели их на историческую сцену под историческим псевдонимом — венеты/венеды.

В первой половине I тыс. до н. э. славянские племена лужицкой культуры испытали на себе влияние волны переселений, которая зародилась вдалеке от колыбели славянского племени.

В конце XIII — начале XII века до н. э. венеты обитали в Пафлагонии — исторической области в Малой Азии, на побережье Чёрного моря, которая входила в состав государства хеттов[59]. Венетский язык относится к исчезнувшим языкам индоевропейской семьи народов.

Падение Хеттской державы под ударами «народов моря»[60] побудило венетов перебраться в Европу. Около XII века до н. э. они основали поселения во Фракии и на севере Адриатики. В классическую эпоху адриатические венеты прославились у греков как отличные коннозаводчики, «венетская» порода лошадей высоко ценилась в античном мире.

Из Верхней Адриатики значительная часть венетов двинулась в Галлию. В начале I тыс. до н. э. они укрепились в Арморике (совр. французская Бретань). Ко времени появления здесь римских легионов венеты уже занимали главенствующее положение среди местных племён. Юлий Цезарь отметит в «Записках о Галльской войне»: «Это племя пользуется наибольшим влиянием по всему морскому побережью, так как венеты располагают самым большим числом кораблей, на которых они ходят в Британию, а также превосходят остальных галлов знанием морского дела и опытностью в нём… Они сделали своими данниками всех плавающих по этому морю».

Венетские корабли не имели равных в северных водах. В течение последующих столетий венеты проникают всё дальше на восток, овладевая южным побережьем Северного и Балтийского морей вплоть до реки Венты (на территории современной Латвии). Об их присутствии свидетельствуют средиземноморская примесь в антропологическом облике местного населения и лицевые урны — характерная принадлежность погребального обряда адриатических венетов и этрусков. У римских писателей Балтийское море получит название Венедского залива (или океана).

Наиболее глубокое вторжение вглубь материка венеты осуществили в районе современного Польского Поморья (VII–VI века до н. э.). Закрепившись вначале на Кашубской возвышенности и прилегающих к ней землях, они подчинили предков пруссов и кашубов, а затем вклинились в область обитания славянских племён. Судя по всему, венеты не встретили вооружённого отпора. На археологической карте лужицкой культуры этого времени городища пришельцев мирно соседствуют со славянскими поселениями.

Венеты были носителями более развитых религиозных представлений, уходящих корнями в культы хеттской цивилизации. Поэтому они оказали глубокое культурное влияние на окружающие их «варварские» народы Европы. Благодаря посредничеству венетов славяне, балты[61] и кельты стали поклоняться хеттскому божеству по имени Пирвас, чьё имя считается родственным хеттскому «перуна» — скала[62]. На европейской почве он преобразился в громовержца Перуна (Перкунас балтийской мифологии, кельтский Перкунья). Возможно, от венетов славяне переняли и форму изображения своих божеств в виде столпов[63]. Ярче всего венетское влияние проявилось в почитании коня. По сообщению Страбона, венеты Адриатики приносили в жертву своему божеству белого коня. В эпоху раннего Средневековья белый конь будет играть видную роль и в культе Святовита — наиболее почитаемого бога Славянского Поморья. Голова коня будет украшать суда с южного, славянского берега Балтики, в отличие от скандинавских драккаров, увенчанных головами драконов и змей.

Продвигаясь всё дальше на юг по Висло-Одерскому междуречью, венеты замкнули круг своих странствий в придунайском Норике (Винделике)[64], в близком соседстве от своих адриатических сородичей.

Венетские общины вовлекли подчинённые племена в торговые отношения со средиземноморским югом. В частности, они прибрали к рукам торговлю янтарём с побережья Северного моря, который с глубокой древности поступал на рынки Греции, Передней Азии и Египта.

Благодаря венетам наладилось тесное религиозное общение задунайских племён и народов с эллинской цивилизацией. Средиземноморский Юг и варварский Север сближал общий солнечный культ. На территории лужицкой культуры во множестве встречается скульптурная группа: запряжённая лебединой тройкой повозка, которой правит фигура с солнечной короной над головой. Это — пластическое воплощение греческого мифа о полётах Аполлона к «гипербореям», чьи отголоски сохранились в «Эклогах» Гимерия (IV век). По сообщению Геродота, обитатели задунайских земель («гипербореи», то есть славяно-венетское население лужицкой культуры) посылали жертвенные дары на остров Делос — легендарное место рождения Аполлона. Посредниками в их передаче выступали адриатические венеты.

К концу I тыс. до н. э. венетская цивилизация прекратила своё существование. Венеты растворились среди окружающих племён и народов.

На территории лужицкой культуры (а впоследствии — и в районе Верхней Адриатики) венеты смешались с местным славянским населением, вследствие чего во времена Римской империи имя венетов (латинский вариант — венеды) было перенесено на славян.

Венетское население южного берега Балтики, испытавшее влияние германцев, получило у римских авторов другое название — вандалы. Средневековые хронисты также перенесут его на поморских славян, которые в VI–VIII веках заселили эти места. То были лехитские[65] племена, объединённые в племенные союзы ободритов (варинов, или ререгов) и велетабов (вильцев, или лютичей). Поморские славяне достигли больших успехов в корабельном деле и мореплавании. Почти на четверть века раньше датчан они научились строить военные корабли, поднимавшие на борт лошадей. Скандинавы и германцы заимствовали у них ряд морских терминов, в том числе lodhia (ладья)[66]. Особых успехов в мореходстве достигли вагры, входившие в племенной союз ободритов. Германский хронист Гельмольд (ок. 1125 — после 1177) назовёт их земли (прибрежные области Южной Дании) «морской областью славян».

Начиная с IX века на страницах европейских и арабских рукописей появляется «русское» имя в его древнеславянском варианте — «русь». Как и в случае с венетами, его древние носители представляли особый народ, не имевший со славянами ничего общего.

Ключевский на одной из страниц своего «Курса» превосходно описал русскую тропинку: змеиный след, петляет так, будто нарочно морочит путника; а захочешь срезать, пойдёшь напрямки, — только проплутаешь, пока с облегчением не выберешься на прежний извилистый путь.

Так и древняя русская история — не прямо стелется.

Польский филолог Александр Брюкнер (1856–1939) в своё время написал: «Тот, кто удачно объяснит название Руси, овладеет ключом к решению начал её истории».

Первая исторически зафиксированная форма «русского» имени — «рутены».

Древнеегипетские надписи, начиная с XIX века до н. э., упоминают «северную» страну Рутену (область, обнимавшая совр. Сирию и Ливан). Эти земли были населены конгломератом племён с индоевропейскими и семитскими корнями. Возглавляли их кочевники-гиксосы. Титул их царей звучал как «Охватывающий (буквально „обнимающий“) Страны», или «Правитель Стран». Одно время они подчинили себе Нижний Египет и держали под контролем огромные пространства Ближнего Востока от Евфрата до дельты Нила. Но в XVII–XVI веках до н. э. фараоны XVII и XVIII династий изгнали их из Египта, а походы Тутмоса III (правил в 1494–1490 до н. э.) в Сирию окончательно уничтожили остатки гиксосской империи.

На рубеже II–I тыс. до н. э. многие народы Восточного Средиземноморья отхлынули в Гесперию, спасаясь от вражеских нашествий или природных бедствий[67]. Разноплемённые обитатели Рутену входили в их число. На вновь обживаемых местах пришельцы сохраняли самоидентификацию по воспоминаниям о своей покинутой родине, некогда могущественной державе, представляясь своим новым соседям как «люди из Рутену». Под этим именем они и стали известны в Европе.

Сегодня уже трудно восстановить его изначальное звучание. Европейским народам в нём слышался какой-то шипящий или цокающий звук — «руцены», «рузане», «ружане». Древнерусские памятники знают и прилагательное «роушский».

В дальнейшем в европейских языках псевдоэтноним «рутены» будет переосмыслен в связи с его близостью индоевропейским корням rud-, rus- (красный, рыжий). Некоторым народам, входившим в «союз Рутену», действительно была свойственна «краснота» кожи и волос. Римский поэт Лукан (39–65) упоминает «русых рутенов». В поздних средневековых (латиноязычных) текстах встречается выражение «флави рутены», то есть «пламенеющие (рыжие) рутены». В начале Х века Ибн Фадлан, описывая внешность виденных им на Волге купцов «ар-рус», найдёт, что «они подобны пальмам, румяны, красны».

Первоначальная область поселения рутенов в Европе находилась на юге кельтской Галлии.

Юлий Цезарь первым из античных писателей упоминает рутенов («Записки о Галльской войне»). Он застал их живущими в кельтском окружении, в верховьях рек Ло и Тарн, по соседству с лемовиками. Римляне причисляли оба этих народа к кельтам, но лишь по языковому родству — результату многовековой ассимиляции.

Столицей рутенов был город Рутни (Rutni, ныне Родез, Rodez), возникший на месте галльского Сегодунума. Рутены владели серебряными рудниками и были известны как искусные гончары. Они могли выставить в поле 12 тысяч легковооружённых воинов.

Но южная Галлия тогда была уже не единственным местом обитания рутенов. В предшествующие два столетия кельты широкой волной разлились по Центральной и Южной Европе. Македония, Греция, Италия подверглись их опустошительным нападениям. Дальше всех на восток прорвалось племя галатов. Память об их пребывании хранят Галатия (историческая область в центре Малой Азии) и, возможно, названия западных районов Украины и Бессарабии — Галиция, Галичина.

Вихри кельтской миграции подхватили и рутенский этнос, рассредоточив его по всей Европе. Средневековые источники знают поселения рутенов в Испании (к северу от Дуэро), Северной Италии и Прикарпатье. Согласно топонимическим исследованиям, наибольшая плотность топонимов с корнем rus‑ наблюдается в Восточной Словакии и Чехии[68].

Какая-то часть рутенов, возможно, увлечённая ещё раньше венетским миграционным потоком, рассеялась по южному берегу Северного и Балтийского морей. Фландрское «побережье рутенов», с которого в ясную погоду можно рассмотреть Британские острова, упомянуто в «Истории бриттов» Гальфрида Монмутского (первая половина XII века).

В Северной Европе рутены стали известны также под германизированным именем ругов. Тацит (ок. 58 — ок. 120), описывая племена «Германии» (под которой он подразумевал всю территорию между Рейном и низовьями Дуная), поместил племя «ругиев» в Нижнем Повисленье, напротив острова Рюген[69]. Их соседями были «лемовии», очевидно тождественные «лемовикам» Юлия Цезаря (лишнее доказательство того, что рутены и руги — один и тот же этнос). По всей видимости, лемовии/лемовики были связаны с рутенами общим происхождением или политическим союзом.

Тацит причислил ругов к германцам. Но таковыми для римлян были все варвары, живущие не в кельтской Галлии и не в ираноязычной Сарматии. Характерно мнение Тацита о славянах/венедах: «…Их скорее можно причислить к германцам, потому что они сооружают себе дома, носят щиты и передвигаются пешими, и притом с большой быстротой… всё это отмежёвывает их от сарматов, проводящих всю жизнь в повозке и на коне»). В VI столетии Иордан сравнит ругов со светидами (предками шведов) и данами и найдёт между ними существенные различия. Руги, по его словам, сражались «со звериной лютостью», ибо превосходили германцев «как телом, так и духом».

Тацит также отметил одну необычную для варварских племён Европы черту общественного строя ругов и лемов: они подчинялись «царям», причём институт «царской» власти у них был более развит, чем, например, у готов. Деспотия, тем более на стадии варварства — не германская и вообще не европейская, а специфически восточная, азиатская черта общественного строя. Здесь уместно вспомнить высокий статус гиксосских правителей Рутену.

На рубеже I–II веков готы, как пишет Иордан, вторглись во владения ругов и, победив их, увлекли за собой в Северное Причерноморье. Далее он упоминает ругов (рогов) в числе народов, входивших в державу Эрманариха. Однако на самом деле с готами ушла только часть ругов. По сведениям римского географа II столетия Клавдия Птолемея, руги («ругиклеи») по-прежнему проживали на побережье Балтики между Одером и Вислой. В их землях находился город Ругиум (средневековый Rügenwalde, совр. польский Дарлово). Видимо, в это же время руги захватывают остров, получивший от них своё имя — Ругия, Руссия, Рутения, Руян (современный Рюген).

Под влиянием готов руги принимают арианство, но во время нашествия гуннов на державу Эрманариха переходят на сторону язычников, принёсших им свободу. Этот вероломный поступок положит начало длительной вражде ругов и остготов.

При императоре Майориане (457–458) руги становятся федератами Западной Римской империи и получают для поселения земли в Норике (Верхняя Адриатика). Здесь возникло одно из первых варварских «королевств», которое германцы называли Ругиландом («землёй ругов»). Просуществовало оно недолго, до 487 года, но географическая память о дунайском королевстве ругов сохранялась ещё многие столетия. В начале IX века, после крушения Аварского каганата, дунайский Ругиланд достанется франкам, которые создадут на его землях пограничную Русамарку (позднее — Рутенская марка в составе Австрии). Норвежская Тидрек-сага (Сага о Тидреке Бернском, то есть остроготском короле Теодорихе Великом) населит земли «Русиланда» «русскими людьми».

Расселение славян по Центральной и Восточной Европе в VI–VIII веках запускает процесс славянизации рутенских общин[70] в Подунавье, Прикарпатье и на южном побережье Балтийского моря. Культурно-языковая ассимиляция приводит к появлению нового славянского этноса — русинов, или руси. «Если говорить о купцах ар-рус, то это одна из разновидностей славян», — свидетельствует Ибн Хордадбех (ок. 820 — ок. 885). А во второй половине XI столетии создатель «Повести временных лет» мог уже уверенно заявить: «Словенеск язык и русский один есть». «Язык» в данном случае — народ, племя.

Впрочем, в IX–X веках «русский род»[71] (этнос) всё ещё стоит особняком от славян. Окружающие народы без труда выделяют его из славянской массы. В их представлении образ русов («рыжих рутенов») связывался с красным (русым, рудым) цветом. Византийские писатели обыгрывали имя русов (в византийской традиции — «росов»), сближая его с греческим «росиос» — «красный, рыжий». Во второй половине IX века Анастасий Библиотекарь, трудясь над переводом «Хронографии» Феофана Исповедника, переводит греческое «росиа» — словом «красные» (rubea) вместо «русские». Греки называют этот народ русиями «по их внешнему виду», замечает кремонский епископ Лиудпранд (ок. 922–972).

Красным цветом отличалась и военная атрибутика «русских» дружин: багряные стяги, паруса ладей, «червлёные» щиты.

Общество русов процветало за счёт «военной экономики» — грабежа соседних племён и народов. По словам Ибн Русте (конец IX — начало X века), русы не имеют «ни поместий, ни деревень, ни пашен» и «питаются только тем, что увозят из земли славян… Они производят набеги на славян[72], причём садятся на корабли, отправляются к славянам, захватывают их в плен, увозят их к хазарам и (волжским) болгарам и продают…». Захватив живой товар, русы следили за тем, чтобы он не потерял товарный вид. «Они хорошо обращаются с рабами и относятся внимательно к их одежде ради целей торговли», — сообщает Ибн Русте.

Боевые качества русов внушали уважение и страх. «Они люди рослые, видные и смелые, они отличаются мужеством и храбростью» (Ибн Русте). Войну русы вели с редким упорством и не знали пощады к побеждённому врагу: «Если какая-нибудь часть их взывает о помощи, — пишет Ибн Русте, — они выступают все вместе, не расходятся и образуют сплочённую силу против своего врага, пока не одержат над ним победу… Высадившись в стране какого-нибудь народа, они не уходят, пока не истребят своих противников, не изнасилуют их жён и не обратят оставшихся в рабство».

Другой арабоязычный писатель Ибн Мискавейх (около 935–1030) уделил внимание способу ведения войны и вооружению русов: «Эти русы — племя великое; они не знают отступления, ни один из них не повернёт спины, но или убьёт противника, или сам будет им убит. Обычно каждый из них несёт на себе своё оружие и к себе же привязывает большую часть ремесленных орудий, как то топор, пилу, молот и другие подобные вещи; они сражаются при помощи дротика, щита, меча; они носят на себе столб для палатки и оружие, подобное кинжалу. Русы сражаются пешими…».

«Кто бесстрашен, коль с ним ратоборствует Рус?» — спросит Низами в «Искандер-наме».

В этом военизированном обществе самым почитаемым культовым предметом был меч. По словам Ибн Русте, когда у кого-нибудь из русов рождался сын, отец приносил к ребёнку обнажённый клинок и говорил: «Я не оставлю тебе в наследство имущества, и не будет у тебя ничего, кроме того, что ты приобретёшь для себя этим мечом». На мече произносили клятвы, мечом (судебным поединком) решали судебные тяжбы.

Образ жизни русов мало походил на быт славянских племён, в массе своей уже оседлых и находившихся на начальной стадии земледельческой цивилизации (склонность к набегам и грабежу отличала только славян, живших на морских побережьях — в вендском Поморье и на Адриатике).

Становым хребтом общества русов была сильная верховная власть. Предания сохранили родословные «русских» державцев. Так, вожди дунайского Ругиланда и «русские» правители с острова Рюген возводили свои генеалогии к легендарным «королям вандалов и русов»[73]. Правящие «русские» роды похвалялись глубокой древностью происхождения. Тидрек-сага передаёт, что «русский конунг» Озантрикс, даже будучи побеждён гуннами, ответил на сватовство Аттилы к его дочери Эрке высокомерным отказом: «Нам кажется удивительным, что конунг Аттила так смел, что дерзает просить руки нашей дочери, ибо он взял с боя наше царство, от этого он возгордился. А отец его Озид был незначительным конунгом, и род его не так знатен, как были русские люди, наши родичи».

Княжеская власть у большинства славянских племён ещё не знала единообразного принципа наследственной передачи власти, и потому славяне не имели уходящих вглубь веков княжеских родословных.

Не удивительно, что «русь», «русские роды» занимали господствующее положение среди славян, что также сразу бросалось в глаза современникам. Юридически оно было закреплено в законе русском, который был правовой основой для всех «русских» общин. Его первозданный вид нам не известен. Значительная часть его положений со временем была отброшена и забыта, что-то вошло в состав Русской Правды, но уже сообразуясь с реалиями восточнославянского общества XI–XII веков. Однако закон русский формировался в ту эпоху, когда русы ещё не были окончательно поглощены славянским этносом, и закреплял их главенствующее положение. Примером тому служит статья 1 краткой редакции Русской Правды, которая регулирует право кровной мести[74], то есть восходит к её древнейшему слою. По отношению к свободному «словенину» она откровенно дискриминационна — его родне попросту отказано в праве кровной мести. Убийство «словенина» не возмещается кровью убийцы: дело улаживается штрафом.

Во второй половине VIII века начинается возвышение «русского рода» с острова Рюген.

Несмотря на заселение острова славянами (вильцами/лютичами), здешние руги ещё долгое время сохраняли этническую обособленность. Они жили в отдельных поселениях[75] и говорили на особом «виндальском» языке (смешанное наречие, возникшее под влиянием славянского и вандальско-германского языков).

Гельмольд замечает, что поморские славяне боялись жителей Рюгена «по причине особого расположения к ним богов или, скорее, идолов, которых они окружают гораздо большим почётом, чем другие славяне».

Рюгенские правители превратили город Аркону в общеславянское святилище верховного бога Святовита. Ему был посвящён деревянный храм, где стоял выточенный из толстого бревна четырёхликий идол с рогом изобилия в руке, а на стенах были развешаны его божественные атрибуты: огромный меч, щит и знамя; рядом, в отдельном помещении, содержался священный белый конь.

Культ Святовита был настолько почитаем, что дары в арконское святилище посылали не только все поморские славяне, но даже датские конунги.

На рубеже VIII–IX веков Карл Великий наносит смертельный удар Аварскому каганату, под чьей властью находились многие славянские племена Центральной Европы. Поход 796 года с участием войска союзного франкам хорутанского князя закончился захватом хринга — резиденции кагана. Каган погиб в междоусобной смуте, его несметные сокровища попали в руки победителей.

Озлобление против аваров было настолько сильным, что в течение последующей четверти века аварская орда была полностью истреблена, дворец кагана и аварские укрепления стёрты с лица земли. Бывшие аварские земли превратились в solitudines Avarorum, то есть «аварскую пустыню».

Но два века аварского господства не прошли бесследно. Титул кагана по-прежнему источал обаяние могущества и власти. И в начале IX века глава «русского рода» на Рюгене принимает титул кагана русов.

Это была заявка на вхождение в «концерт великих держав» того времени, к чему имелись веские основания.

Со второй половины VIII века балтийская русь активно осваивает торговые пути, ведущие в империю ромеев и Багдадский халифат. Безденежная Европа раннего Средневековья, где даже Каролинги чеканили монету больше из соображений престижа, чем ради удовлетворения экономических нужд[76], была зачарована магическим мерцанием арабского и византийского серебра.

К услугам торговцев с южного берега Балтийского и Северного морей с незапамятных времён существовал центральноевропейский путь «из варяг в греки». Он пролегал по речным долинам Рейна, Эльбы и Одера с выходом к верховьям Дуная и далее — к византийским владениям в Адриатике и Причерноморье[77].

«Русский» купец был заметной фигурой на этом пути. Торговую «русь» («славян от ругов») хорошо знает Раффельштеттенский таможенный устав, изданный около 905 года для регулирования торговых пошлин в Баварской марке Восточнофранкского королевства. Местным христианам русы предлагали лошадей и воск для церковных свечей, а рахдонитам (странствующим еврейским купцам) — рабов, захваченных во время пиратских набегов на соседние племена и народы.

На Верхнем Дунае русы попадали на свою вторую родину — восточнофранкскую Русамарку (бывший Ругиланд). Отсюда им предоставлялось на выбор два направления: одно — к Верхней Адриатике с последующим плаванием вокруг Греции, другое — вниз по Дунаю, где на рубеже VIII–IX веков возникает город Русь и ряд других поселений русов[78].

На востоке русы прокладывают Балтийско-Волжский торговый путь «из варяг в хазары» (через Западную Двину или Неву и Волхов — в верховья Волги и затем — в Каспийское море и к побережью Ирана). Конкуренцию им составляют племенные союзы ободритов и велетов (лютичей). Старейшая аббасидская монета в Северной Европе датируется 765 годом — её нашли в земле славянского Старгарда. Крупнейший клад арабского серебра на Рюгене (из Ральсвика) был сокрыт в землю около 844 года[79]. Вскоре ежегодный денежный оборот Балтийско-Волжского торгового пути достигнет миллиона дирхемов.

На рубеже VIII–IX веков в борьбу за «серебряные реки», текущие в Европу из державы Аббасидов, вступают даны и шведы.

Книга «Деяния данов» — датские саги, собранные Саксоном Грамматиком (1140 — ок. 1208), сохранила память о многочисленных битвах данов с «рутенами», которые издревле владели ливонским побережьем Восточной Прибалтики. К сожалению, эти сказания утратили черты исторической были. Ясно только, что после поражения в «битве народов» при Бравалле (вторая половина VIII века) сила данов была надолго сломлена, чем немедленно воспользовались поморские славяне. Ютландия и Шлезвиг подверглись их опустошительным нашествиям. По свидетельству Саксона, датский конунг Сивард потерял все свои земли, кроме Зеландии, и вынужден был платить дань славянам.

Шведы и норвежцы даже после Бравалльской победы вынуждены были ограничиться грабежом прибрежных финно-балтских племён Восточной Прибалтики (беормов, бьярмов скандинавских саг). Далее на восток, к «великим рекам Руси» (Саксон) их не пускал крепкий заслон из славянских «градов» в Новгородской и Полоцкой землях. Не случайно древнейшие саги не содержат сведений о самостоятельных плаваниях скандинавов дальше Альдейгьюборга (Ладоги) и Хольмгарда (Новгорода). Для того чтобы проникнуть в глубь Восточноевропейской равнины, им приходилось вступать в дружины русов или наниматься на службу к русским правителям.

Крупнейшие скандинавские торговые центры — датский Хедебю и шведская Бирка — не смогли перенаправить к себе звонкие потоки арабского серебра, растекавшиеся по Славянскому Поморью; их деятельность заглохла к концу X — началу XI века. По свидетельству Адама Бременского, свободному плаванию по Балтийскому морю мешали «бури и пираты»; лишь некоторые удачливые купцы «при благоприятном ветре за месяц добирались из Дании до… Руссии».

Память о господстве русов на Балтике сохранялась ещё долгие столетия. Гельмольд называет Балтийское море «Русским», а одна анонимная славянская хроника, изданная Ерпольдом Линдеборгом (1540–1616), именует Финский залив Ругейским морем[80].

К концу IX века в Багдадском халифате уже отлично знали купцов «ар-рус», которые плавали по Волге и Дону, Чёрному и Каспийскому морям. Как сообщает Ибн аль-Факих, эти выходцы из «отдалённейших пределов страны славян» (то есть из Славянского Поморья) поставляли на рынки Хазарского каганата и Аббасидского Ирана светловолосых рабов, «франкские» мечи, высоко ценившиеся на Востоке, и драгоценную северную пушнину. От южного побережья Каспия до Багдада русы везли свои товары на верблюдах. Переводчиками им служили славянские рабы-евнухи. Чтобы сэкономить на таможенных сборах, русы выдавали себя за христиан, которые пользовались в халифате торговой привилегией: с них взималась подушная подать — вместо обычной десятины[81].

От купцов «ар-рус» или, скорее, через славян-переводчиков на арабоязычном Востоке распространяются известия и о далёком «острове русов» — ар-Русийе, где правит «хакан ар-рус» (каган русов).

Одновременно с Балтийско-Волжским путём русы осваивают донской путь — в Приазовье и Северное Причерноморье.

В 737 году брат халифа Марван ибн Мухаммед с большой армией вторгся во владения хазар, разорил Итиль и, двигаясь дальше на север, вышел к Дону, на берегах которого обитали подчинённые хазарам славянские племена. Они оказали арабам ожесточённое сопротивление. В ответ войско Марвана стёрло с лица земли славянские поселения в Подонье и увело 20 тысяч славянских семейств на поселение в Кахетию, где впоследствии они подняли восстание и были перебиты.

«Быстрый рейд» Марвана очистил Дон от хазарского влияния. Этим немедленно воспользовались купцы «ар-рус», которые захватили контроль над всем его течением. Арабские историки и географы второй половины IX века уже называют Дон «Русской рекой», будучи уверены в том, что на ней безраздельно хозяйничают русы. Балтийско-донской путь «из варяг в греки» усеян бесчисленными кладами арабских дирхемов[82].

В начале IX века широкие воды Дуная и Дона выносят ладьи русов в Северное Причерноморье. Здесь возникают первые «русские» поселения — в устье Днепра (район Тендерской косы), на восточном побережье Крыма и Таманском полуострове (будущая Тмуторокань). Византийские писатели, следуя литературной моде называть современные им народы именами, взятыми из античной классической традиции, нарекут русов «тавроскифами» — по имени древних обитателей Таврии или «росами-дромитами» (греч. «дром» (δρόμος) — бег) — от античного названия Тендерской косы — «Ахиллесов дром» («Бег Ахиллеса»). Согласно Плинию, это было место, где Ахиллес упражнялся в беге.

В арабских историко-географических сочинениях Чёрное море получит название «моря русов», поскольку, по словам аль-Масуди, «на этом море плавают только они, ибо они живут на одном из его берегов».

Если в халифате «русские» купцы были желанными гостями, то доступ на византийские рынки поначалу был для них закрыт. Византия, собственно, не торговала с варварами — она «уделяла» им драгоценные изделия своей промышленности и продукты сельского хозяйства взамен на различные формы лояльности. Торговля с империей была привилегией, которой в полной мере пользовались только союзники ромеев.

Право быть мирными торговцами в византийских городах русам пришлось добывать силой оружия.

Первыми запылали крымские владения империи. «Житие Стефана Сурожского» повествует о диком разграблении Сугдеи (славянский Сурож, нынешний Судак), павшей после десятидневной осады. Другие города Таврии уцелели, но их окрестности были совершенно разорены. В 861 году жители Херсонеса пожалуются святому Константину (Кириллу) на то, что набеги варваров превратили большую часть византийского Крыма в необитаемую пустыню.

Затем наступает черёд черноморских провинций Малой Азии. На рубеже 20–30-х годов IX века флот русов облепил побережье Пропонтиды — области, прилегающей к черноморским проливам. Местные власти оказались застигнуты врасплох. Не встречая сопротивления, русы достигли Амастриды (Амастры), находящейся посередине между Синопом и Константинополем. Это был центр всей черноморской торговли, о котором епископ Никита Пафлагонянин писал (ок. 880): «О, Амастра — око Пафлагонии, а лучше сказать — едва ли не всей вселенной! В неё, как на общее торжище, стекаются скифы, как населяющие северные берега Евксина, так и живущие южнее… Во всём, что привозится сушей или морем, здесь нет недостатка. Город щедро снабжён всеми удобствами…».

С ходу овладев цветущий городом, русы предали его огню и мечу. Житие святого Георгия, архиепископа Амастридского сокрушается, что свирепые варвары «не жалели старцев, не оставляли без внимания младенцев, но противу всех одинаково вооружали смертоубийственную руку и спешили везде пронести гибель, сколько на это у них было силы. Храмы ниспровергаются, святыни оскверняются… И не было никого помогающего, никого, готового противостоять…».

Империя приняла срочные меры для охраны своих северных границ. В 833 году в Хазарию направляются лучшие византийские инженеры во главе с Петроном Каматиром, братом жены императора Феофила (821–842). С их помощью на донском левобережье сооружается крепость Саркел. Империя надеялась руками хазар сдавить донскую горловину, чтобы воспрепятствовать свободному выходу русов в Азовское и Чёрное моря. Но Хазария уже не в силах остановить превращение Дона в «Русскую реку», как и Византия — превращения Понта в «Русское море».

На исходе лета 838 года в Константинополь прибывает посольство кагана русов — три человека, «утверждающих, что они, то есть народ их, называется Рос (Rhos)», а правитель их именуется «каганом» (сообщение Бертинских анналов). Впервые при иностранном дворе звучит представительская формула «русских» послов, известная по договорам Руси с греками: «мы, от рода русского послы и гости».

Посланцы «русского» кагана предлагают империи дружбу. Император Феофил принимает их милостиво. Договор заключён. Русы могут везти свои товары на константинопольский рынок.

Феофилу было крайне важно, чтобы каган русов как можно быстрее узнал о мирном договоре, ибо от этого зависело спокойствие крымских владений империи. Поэтому он с особым вниманием отнесся к вопросу личной безопасности «русских» послов. Узнав, пишет Бертинский анналист, что «путь, по которому они прибыли в Константинополь, пролегал по землям варварских и в своей чрезвычайной дикости исключительно свирепых народов» (речь идёт о мадьярах, перекочевавших в начале IX века из Приуралья в Подонье), Феофил не пожелал, «чтобы они возвращались этим путём, дабы не подверглись при случае какой-либо опасности». На следующую весну при константинопольском дворе намечалась отправка посольства к императору восточной части Франкской империи Людовику I (814–840), и Феофил решил присоединить послов «русского» кагана к своим дипломатам.

В мае 839 года халкидонский митрополит Феодосий и спафарий Феофан прибывают в Ингельгейм, где в то время находился Людовик I со своим двором. Вместе с дарами они передают ему послание Феофила, в котором содержится просьба помочь посланцам «русского» кагана вернуться на родину через владения Восточнофранкской империи.

Однако Людовик заподозрил в «русских» послах разведчиков, которые прибыли в его страну с враждебными намерениями, и приказал задержать их для тщательного расследования. Что стало с ними дальше, не известно.

Ясно лишь, что новый титул «русского» вождя не получил признания у государей Восточнофранкской империи. Когда несколько десятилетий спустя византийский император Василий I (867–886) в своём послании к Людовику II (844–875) опять упомянет кагана народа «рос», Людовик раздражённо уточнит в ответном письме: «Каганом мы называем государя авар, а не хазар или норманнов». Норманнами в то время франки именовали данов и «свеонов» — жителей прилегающих к Дании островов, в том числе рюгенских русов.

В 844 году русы терпят крупное поражение у берегов мусульманской Испании, при попытке атаковать Севилью. Численность «русской» флотилии, вошедшей в устье Гвадалквивира, была велика. Арабские историки пишут о «тёмных птицах, заполнивших море». Поначалу события развивались так же, как в византийском Крыму. «Язычники, которые зовутся ар-рус, — сообщает Ибрагим ибн Якуб (ок. 912–966), — […] захватывали пленных, грабили, жгли и убивали». Но подоспевшее отборное войско кордовского халифа наголову разгромило «русскую» рать. Большая её часть была истреблена, сотни захваченных пленных повешены на пальмах или обезглавлены. Арабы не знали, как благодарить Аллаха за то, что Он спас их от рук свирепых «маджусов» (буквально, огнепоклонников, то есть язычников).

Византийский император Михаил III (842–867) воспринял эти события как сигнал к постепенному пересмотру отношений с каганом русов. Как свидетельствует патриарх Фотий в одном из своих посланий, договор 839 года фактически был расторгнут Михаилом в одностороннем порядке. «Русские» купцы в Константинополе начали подвергаться различного рода притеснениям.

Это был недальновидный поступок перед лицом нараставшей арабской угрозы, которая заставляла сосредоточить все наличные силы Византийской империи на востоке, в Сирии. В 859 году ромейское войско терпит страшное поражение под Самосатой (на западном берегу Евфрата); сам Михаил, по словам Продолжателя Феофана, «с трудом спасся, бросив шатры и всё имущество». Следующим летом Михаил вновь лично ведёт на врага свежие силы армии и флота. Охранять столицу остаётся лишь небольшой гарнизон.

Таврические русы немедленно используют благоприятную для них ситуацию.

18 июня 860 года, в закатных лучах солнца, воды Босфорского пролива зардели сотнями кроваво-красных парусов (в разных источниках указана цифра от 200 до 360 «русских» ладей, атаковавших Константинополь). Никто в городе не ожидал нападения. Патриарх Фотий пишет, что русы нахлынули «так грозно и так быстро…, как морская волна». Их ладьи прорвались даже в «иерон» («святое место») — внутреннюю бухту Золотого Рога, обыкновенно перегороженную гигантской цепью на поплавках. Город охватила паника. По словам Фотия, вместе с наступлением ночи «мрак объял трепетные умы и слух отверзался лишь для одной вести: „варвары уже перелезли через стены города, город уже взят неприятелем“».

Разбив лагерь под стенами ромейской столицы, русы занялись грабежом окрестностей. Загородные виллы, дворцы и монастыри были преданы огню. Набегам подверглись даже Принцевы острова, в ста километрах от Константинополя. Лютая жестокость «народа рос» привела ромеев в оцепенение: «Он разоряет и губит всё: нивы, пажити, стада, женщин, детей, старцев, юношей, всех сражая мечом, никого не милуя, ничего не щадя… Некоторых колодезей и водоёмов нельзя было распознать, потому что они через верх наполнены были телами…» (патриарх Фотий).

Покончив с грабежами, русы приступают к осаде. Осадной техники у них нет, но при помощи подручного инструмента они роют подкопы под стены и пытаются возвести вровень со стеной земляную насыпь, способную заменить штурмовые приспособления.

«Город едва не был поднят на копьё», — свидетельствует Фотий.

И вдруг, после трёх недель осады, русы садятся в свои ладьи и исчезают так же быстро, как и появились. Фотий в своём послании объясняет чудесное спасение столицы тем, что вокруг городских укреплений был совершён крестный ход с Пречистой Ризой Богородицы.

Однако столь убедительная демонстрация силы заставляет Михаила III пойти на попятный и заключить с русами новый договор, согласно которому русы получали торговые льготы и возможность беспрепятственного найма на императорскую службу[83]. Ради этого многие русы соглашаются принять крещение. Всего два года спустя святой Кирилл (Константин) встретит в Херсонесе русина, у которого будут на руках Евангелие и Псалтирь, написанные «русскими письменами», по всей вероятности, — глаголицей.

В глазах ромеев принятие «варварами» крещения равнозначно признанию ими вассальной зависимости. Патриарх Фотий в окружном послании 866–867 годов уже отзывается о страшных русах как о союзниках и подданных империи: «…В настоящее время даже и они променяли эллинское и нечестивое учение [язычество], которое содержали прежде, на чистую и неподдельную христианскую веру, с любовью поставив себя в чине подданных и друзей наших… И до такой степени разгорелись у них желание и ревность веры, что приняли епископа и пастыря и лобызают верования христиан с великим усердием и ревностью».

С этого времени в «Перечне епископий» (Notitiae Episcopatuum) Константинопольского патриархата появляется «митрополия Русская». Впрочем, ни имени первого «русского митрополита», ни сведений о местонахождении его кафедры византийские источники не сохранили.

По прошествии десяти недель пребывания в доме Миллера Шлёцер серьёзно задумывается о своём положении.

Итак, он вплотную приблизился к тому, чтобы заняться обработкой русской летописи. Шлёцер знает, что он не первый, кто берётся за рукоять плуга в надежде вспахать необъятное поле русского источниковедения. Но ему также известно, что его предшественники едва оставили на целине несколько борозд. Он безошибочно чует их главный изъян как учёных — мало кто из них прошёл школу историко-филологической критики. Один Байер виртуозно владел её приёмами, однако он не применял их к русским летописям.

Русских знатоков истории, собирателей рукописей, Шлёцер даже не берёт в расчёт. Все эти монахи, писари — «люди без всяких научных сведений, которые читали только свои летописи, не зная, что и вне России тоже существует история, не зная кроме своего родного языка ни одного иностранного, ни немецкого, ни французского, ещё менее латинского и греческого…».

Среди этих людей Шлёцер, четыре года проучившийся в школе Геснера и Михаэлиса, упражнявшейся в научной критике на классиках и Библии, чувствует себя хоть и не первым, но — единственным.

Работая всю зиму за троих, он приходит к выводу, что «если дровосек может нарубить полсажени дров в день и получает за то восемь грошей, то другой, если он справляется с целою саженью, потому ли, что он прилежнее, или искуснее, или по природе проворнее, должен получать шестнадцать грошей».

Однако выясняется, что с этим не все согласны.

Шлёцер ещё только начинает постигать академические порядки, но уже чувствует, что они в весьма малой степени отвечают его образу мыслей и, главное, его надеждам.

В царствование Елизаветы Петровны Академия формально возвышена на степень государственной коллегии, которая именем государыни давала указы. Денежные средства на её содержание увеличены. Нигде в Европе нет более богатого и высокопоставленного учёного общества. Но всякое общество, как говорят при дворе, должно быть управляемо. А потому на шею академикам посажена канцелярия, в которой неограниченно царит президент с двумя советниками, секретарём и писарями. Собственно учёные члены Академии составляют конференцию, и деятельность их ограничивается исключительно научными предметами. Денежными делами заведует канцелярия: она заключает контракты, налагает штрафы, определяет прибавки.

Новые члены Академии приобретаются, по народной пословице, как кот в мешке. Шлёцер же для академического начальства — и вовсе чужой человек, незваный гость. Правда, формально он приглашён Миллером, но лишь в качестве домашнего учителя, на неслыханно скудных условиях.

Ещё больше, чем маленькое жалованье Шлёцера возмущает местное счисление времени, усвоенное Миллером: «Вы только что приехали в Россию; вы только что начинаете, мало-помалу вы пойдёте далее» и т. д.

Шлёцер начинает живо чувствовать, что его хотят, выражаясь по-кантовски, употреблять как средство для чужих целей, между тем как он твёрдо намерен быть целью для себя самого.

Всю зиму 1762 года они с Миллером обсуждают условия академического контракта Шлёцера.

Миллер предлагает чин адъюнкта. Не бог весть что для выпускника трёх университетов, имеющего научные публикации, которые заслужили только хвалебные рецензии. То же самое Шлёцер мог легко добыть, не уезжая из Германии. Впрочем, само по себе звание адъюнкта заслуживает уважения: по статутам российской Академии, адъюнкты, наряду с профессорами, имели кресло и голос в конференции; кроме того, им присваивался капитанский чин.

Что ж, адъюнкт, так адъюнкт, Шлёцер готов смириться с тем, что добиться большего с ходу невозможно. Но жалованье 300 рублей — слишком мало!

— Я начинал с двухсот, — замечает Миллер.

— Вы начали на двадцатом году от роду, — возражает Шлёцер, — а мне скоро будет 28, и я уже давно начал — и при том не за счёт России. И потом, почему же не 360 рублей, как следует по статуту?

Оказывается, 60 рублей Миллер намерен вычитать из его жалованья в счёт квартиры и стола. Шлёцер понимает, что фактически ему предлагают быть не адъюнктом Академии, а адъюнктом Миллера.

Мало того, Миллер настаивает на том, что Шлёцер должен определиться адъюнктом на пять лет. — Ради Бога, нет! Что его ждёт впереди? В тридцать три года — профессор с 600 рублями жалованья? Разве педель[84] в богатом немецком университете не получает больше?

И это ещё не все ограничения и жертвы, какие от него требуют. Как адъюнкт российской Академии Шлёцер должен всецело посвятить себя русскому государству. Это выражение Миллер повторяет при каждом удобном случае. Шлёцер поначалу понимает его в том смысле, что он не должен отказываться от русской службы, если в другом месте ему будут предложены те же условия. Однако в минуту откровенности Миллер поясняет, что речь идёт о сохранении государственной тайны, которая откроется Шлёцеру, если он будет допущен до занятий русской историей. Работа с архивами доверяется только тому, кто на всю жизнь записался в русскую службу, как это требуется в коллегии иностранных дел.

Перспектива пожизненного порабощения приводит Шлёцера в ужас.

— Если бы мне пришлось подойти к воротам рая, то я не иначе воспользовался бы позволением войти, как получивши от Св. Петра удостоверение, что мне позволено будет выйти вон, если мне вздумается!

Грубая острота приходится Миллеру по душе, и с этого времени он перестаёт докучать Шлёцеру этими разговорами.

За вычетом пункта о пожизненном служении русским интересам остальные условия контракта Шлёцер готов обсуждать, но только в связи с главным вопросом: что же будет с его апокалипсисом — путешествием на Восток?

Миллер поначалу выражается об этом неопределённо: «со временем, когда вы будете на службе, в удобных случаях к тому не будет недостатка, такие вещи не даются сразу», и т. п.

Эти отговорки не могут удовлетворить Шлёцера. До него доходят вести, что при дворе Петра III озабочены вопросом о расширении русской торговли. Так почему бы не послать его к русскому посольству в Константинополь: он сумел бы разузнать там о лучших средствах проникнуть как можно глубже в Азию. Но Миллер остаётся глух ко всем предложениям подобного рода.

Наконец, после двухмесячных препирательств Шлёцер довольно колко напоминает, что путешествие на Восток было главной причиной его приезда в Россию, о чём он сразу заявил Миллеру письменно, и тот письменно же согласился оказать содействие в осуществлении этого плана. Миллер, вспылив, перестаёт сдерживаться, и Шлёцер узнаёт, что, оказывается, «это дальнее путешествие он давным-давно считал пустой причудой».

Причуда?! Шлёцер не может поверить своим ушам. Так почему же Миллер не писал ему этого? Почему он писал совершенно обратное, да ещё обнадёживал его? То, что представляется ему причудой, не казалось другим таковою. А эти другие были настоящими учёными первого разряда. Да хоть бы и причуда! Воля человека — это его царство небесное.

— Это был мой любимый проект, я готовился к нему целых семь лет, — в отчаянии восклицает Шлёцер. — Если я при этом погибну — кому какое дело? Я могу рисковать, потому что не принадлежу никому, ни жене, ни детям, а только себе: при самом дурном исходе дела пострадаю только я.

И ведь занятия русской историей, убеждает он Миллера, легко соединимы с его причудой. Он сделается адъюнктом с оговорённым ранее жалованьем, пробудет у Миллера ещё два года и приготовит ему шесть частей «Ежемесячных сочинений»; после чего, в качестве профессора, отправится путешествовать, хотя бы только с удвоенным содержанием, как все путешествующие по распоряжению Академии, и по возвращении в Петербург станет публиковать собранные материалы. Разве эти планы сумасбродны, а его требования нескромны?

Но Миллер непреклонен. Когда Шлёцер в последний раз (в мае) заговаривает с ним об апокалипсисе, то слышит жёсткий ответ:

— Тогда вам остаётся только с первым кораблём возвратиться в Германию, вода теперь как раз вскрывается.

Шлёцеру не на кого опереться. Из бесед с другими академиками он узнаёт, что тремястами рублями при Академии не пренебрегал ещё ни один приезжий немец. И даже Михаэлис под влиянием писем Миллера советует Шлёцеру принять какую-нибудь должность в России.

Ближе к лету Шлёцер делает «ужасное открытие»: он потерял целый год жизни, «и именно двадцать седьмой, драгоценный год! неоценённый для человека в таком возрасте, когда пора подумать о верном будущем; для человека, которому, если он и не стремится высоко, то всё-таки остановка кажется мучительною!»

Чтобы не потерять этого дорогого года безвозвратно, но, может быть, даже вернуть его с процентами, Шлёцер решает прожить в России второй год. Он рассчитывает на то, что уже знает порядочно по-русски и имеет на руках несколько переписанных летописей. «С этими данными я составил себе следующий план: напечатать в Германии по крайней мере первые образцы этих летописей и затем пополнить пробел русской средневековой истории от 1050 до 1450 года (ещё не пополненный ни одним иностранцем)».

Между тем скопленный им капиталец тает на глазах. Петербург — дорогой город, и жить в нём целый год за свой счёт рискованно. Шлёцер «с гордым смирением» склоняется перед обстоятельствами, и просит Миллера подыскать ему место домашнего учителя хотя бы при двухстах рублях жалованья. Миллер и ухом не ведёт. Вместо этого он предлагает устроить Шлёцера при российском посольстве в Китай. Это звучит уже как откровенная издёвка. Что Шлёцеру делать в стране, языка которой он не знает и где чужеземных послов держат взаперти, как пленников?

Когда же Шлёцер просит Миллера доставить ему освободившееся при Академии место корректора с окладом в 200 рублей, тот смеётся ему в лицо, не в силах поверить в серьёзность этой просьбы после стольких препирательств насчёт должности адъюнкта, и рассказывает о новой причуде своего подмастерья кому ни попадя.

Впоследствии Шлёцер объяснит действия Миллера следующим образом: «Нет, это не была жажда мести; тут заключался высший интерес, которому часто поддаются благородные характеры: то было тщеславие учёного, ревность и зависть. Ему, как русскому историографу, который до сих пор сделал слишком мало (хотя отчасти не по своей вине), становилось невыразимо страшно при мысли об издании русской истории за границею. Зная мои занятия в продолжение шести месяцев, он ясно видел, что я успел бы сделать в следующие двенадцать месяцев, — именно то, чего историограф не сделал в 20 лет, и никогда не мог сделать… Он желал, пусть лучше ничего не делается, чем что-нибудь хорошее без его имени и на счёт других».

Вряд ли эти обвинения справедливы. Разве не Миллер предлагал Шлёцеру посвятить себя всецело занятиям русской историей, разве не он готов был ввести его в Академию в чине адъюнкта, после чего уже вряд ли имел бы возможность препятствовать публикации трудов Шлёцера, в том числе за границей? У почтенного историографа тоже имелись все основания считать себя обманутым: он выписывал из-за границы расторопного слугу, а получил «переодетого маркиза», который надел платье слуги, но требовал, чтобы с ним обращались, как с равным.

Помощь приходит к Шлёцеру с неожиданной стороны.

Однажды, в мае, его приглашает к себе Тауберт. Этот сорокапятилетний немец, рождённый в Петербурге, был неофициальным правителем Академии. Его карьере сильно помогла женитьба на дочери Шумахера, который царил в академической канцелярии до 1757 года. Быстрые успехи в придворной науке способствовали тому, что Тауберту было поручено «смотреть, чтобы всё порядочно происходило» в Академии, а фактически — надзирать за академиками. В качестве адъюнкта исторического класса он враждовал с Миллером, а как советник академической канцелярии — со своим вторым коллегой, Ломоносовым. Ропот и открытые мятежи академиков против безраздельной власти Тауберта над академическими делами ни к чему не приводили.

Тауберт уже с января знал Шлёцера по рассказам Миллера о его необыкновенных успехах в русском языке. Несколько раз они встречались, но их разговоры не переступали грань светской учтивости. Однако во время майской встречи беседа принимает совсем другой оборот.

На столе перед Таубертом лежит книжный каталог, полученный из-за границы (в качестве библиотекаря Академии он первый знакомился со всеми книжными новинками). Брошюра раскрыта на странице, где упоминается биографический труд Шлёцера о шведских знаменитостях. Тауберт осведомляется: действительно ли он видит перед собой автора этого сочинения? После застенчивого «да», звучащего из уст Шлёцера, он заметно оживляется и начинает расспрашивать гостя о подробностях его положения. Для него является новостью и научная квалификация домашнего учителя Миллера, и его восточный проект, и причины несогласия с академическим контрактом (Шлёцер в автобиографических записках уверяет, что поведал обо всём этом без малейшего упрёка в сторону Миллера). Тауберт видит, что оказав Шлёцеру протекцию, он получит возможность нанести Миллеру удар с тыла и потому заканчивает разговор многообещающей фразой:

— Вы должны остаться у нас, вы будете довольны.

Впрочем, когда спустя несколько дней Шлёцер обращается к Тауберту с просьбой о месте корректора, то слышит от него то же изумлённое восклицание, что и от Миллера:

— Как! Лучше быть корректором без чина с двумястами рублей жалованья, чем адъюнктом с тремястами?

Шлёцер поясняет, что не желает связывать себе руки пятилетним контрактом. Через несколько дней Тауберт вызывает его к себе и объявляет новые условия: Шлёцер получает место адъюнкта на неопределённое время с жалованьем 360 рублей в год и обязательством заниматься русской историей и переводами. Помимо академической деятельности на него возлагается обязанность давать по одному уроку в день сыновьям президента Академии графа Разумовского; вознаграждением за учительские труды служат готовая квартира с мебелью, бесплатный стол (обед и ужин) и прикрепление к нему особого слуги.

Шлёцер слушает деловую речь Тауберта, как ангельское пение. Теперь он полностью обеспечен и может спокойно наблюдать за вращением колеса фортуны.

К чести Миллера, с его стороны не последовало никаких выпадов против готовящегося назначения. Он мог бы дать волю мстительности и раздражению, поскольку формально от него как от историографа и инициатора приезда Шлёцера в Россию требовалась рекомендация для новоиспечённого адъюнкта. Но доношение Миллера на имя графа Разумовского выдержано в благоприятном для Шлёцера тоне:

«Я вполне убедился, что означенный г. Шлёцер знает учёные языки, латинский и греческий, отчасти еврейский и арабский; кроме своего отечественного языка, знает языки французский и шведский, имеет сведения в исторических науках, особенно в истории северных народов, которой он занимался во время своего пребывания в Швеции, и здесь в Петербурге с немалым успехом занимался русской историей. Он уже издал на немецком и шведском языках разные исторические книги, которые были приняты учёными с одобрением. Кроме того, в кратковременное своё здесь пребывание он так прилежно занимался русским языком, что теперь уже может переводить с русского на иностранные языки, чему свидетельством служат два переведённые им и напечатанные указа. Вследствие чего смею рекомендовать его вашему сиятельству с просьбой назначить его адъюнктом с обыкновенным адъюнктским жалованьем и с тем, чтобы впоследствии он мог быть профессором, если на самом деле покажет плоды своего прилежания в русской истории».

Итак, место в Академии для Шлёцера подготовлено. Недостаёт только подписи президента под его определением. Это «совершится, — пишет Миллер Михаэлису в письме от 25 июня, — лишь только гетман возвратится в город из Петергофа, где он находится при государе».

Но граф Разумовский задерживается по причинам, о которых пока что мало кто догадывается…

28 июня в восьмом часу утра в комнату Шлёцера входит жена Миллера. Бесстрастным голосом она произносит только одну фразу: «Её величество императрица взошла на престол», — после чего удаляется.

Государственный переворот! Простому обывателю нечасто доводится быть очевидцем такого события. Любопытство гонит Шлёцера на улицу. Он наскоро одевается и выходит из дома. Его сразу обдаёт жаром — солнце печёт нещадно. Дойдя по набережной до 4-й линии, он вдруг замечает, что город словно вымер: на улицах ни души, и даже в окнах никого не видно. Ему становится не по себе.

У единственного в ту пору моста через Неву (напротив Исаакиевского собора) Шлёцер останавливается и, щуря близорукие глаза, пытается рассмотреть, что происходит на противоположном берегу. Он различает пушки и толпу солдат — это верные Екатерине войска грабят дом Бестужева[85], который занимает со своим семейством принц Георг Голштинский, дядя императора.

Но что будет, если сейчас его заметят? В него могут выстрелить или арестовать, как подозрительное лицо. От этих мыслей Шлёцера бросает в дрожь. Он поворачивает назад и, пройдя несколько шагов «походкой льва», пускается наутёк.

В тот же день он узнаёт об участии в перевороте Тауберта — в подвале занимаемого им академического дома минувшей ночью печатался манифест от имени Екатерины. Миллер также рассказывает ему, не называя имени, историю об одном академике, который был вечером позван в дом графа Разумовского, где ему было объявлено, что наборщики и печатники со своими приборами уже заперты в доме Тауберта, чтобы ночью печатать революционный манифест, а он должен отправиться туда же и держать корректуру. Бедняк умолял на коленях избавить его от поручения. «Вы знаете уже слишком много, — отвечал ему Разумовский, — вы и я отвечаем головою, если что-нибудь откроется». Его потащили в подвал с тайной типографией. И за это отчаянное дело, за смертельный страх вознаградили несчастными пятьюдесятью рублями. Сам Миллер остался в стороне от этих бурных событий[86], и Шлёцер горячо благодарит небо, что и его не удостоили играть роль в очередной дамской революции.

В первых числах июля течение дел в столичных учреждениях, наконец, входит в привычное русло. Граф Разумовский ставит свою подпись под определением Шлёцера на место адъюнкта.

Вскоре после того Шлёцер в канцелярии приносит присягу «на верность службе»[87]. Домой он возвращается вместе с Миллером в его экипаже. По дороге Миллер делает последнюю попытку удержать Шлёцера в сфере своего влияния и говорит ему, что теперь он должен выполнить первую адъюнктскую работу, — составить указатель к последнему тому «Русского Исторического сборника».

Шлёцер отлично понимает, что эти слова означают «ты — прежде всего мой адъюнкт». Его ответ звучит, как патент на независимость:

— Составлять указатель — это задание даже как испытание было бы слишком ничтожно для адъюнкта Императорской Академии наук.

Миллер с обиженным видом отворачивается. Между ними всё кончено. С этого времени Шлёцер больше не получит от Миллера никакой научной работы — ни большой, ни малой.

1716 год. Колеся по владениям своего союзника, прусского короля, Пётр I проезжает небольшой город Херфорд в Северной Вестфалии. Любопытствующие горожане толпятся на улице и высовываются из окон домов. За царской каретой бежит стайка мальчишек, а один из них — долговязый босоногий юнец — сопровождает её далеко за городские ворота…

Расходясь по домам, горожане шутят: сын Томаса Миллера, когда подрастёт, наверняка поступит на службу к русскому государю!

Рассказывая впоследствии эту историю, Герард Фридрих Миллер[88] пояснял, что в тот день отец спрятал его башмаки, по какой-то причине не желая, чтобы он выходил на улицу; но одиннадцатилетний упрямец ускользнул из дома босым.

Встретиться с Петром I Миллеру так и не удастся. Когда он в 1725 году приедет в Петербург, царя-преобразователя уже не будет в живых.

Родной город Миллера — не какая-нибудь заурядная провинциальная дыра. В прошлом это член Ганзейского союза, богатый торговый центр, чьё процветание оберегали мощные стены с 14 башнями и глубокий ров, заполненный водой. От той поры в городе осталось мастеровое, образованное население, ряд прибыльных производств, романская церковь XIII столетия, старинное аббатство и россыпь массивных каменных зданий в историческом центре. В одном из них размещалась гимназия, основанная во времена Реформации.

С 1685 по 1720 год царившие в ней традиции суровой дисциплины поддерживал ректор Томас Миллер. На пятом десятке лет он женился вторым браком на дочери профессора теологии и советника консистории города Ринтельна Анне Марии Боде, которая родила ему двоих сыновей вдобавок к четырём детям от первого брака. Герард Фридрих, появившийся на свет 18 октября 1705 года, был младшим ребёнком в семье.

В гимназии отец не делает ему никаких поблажек. Наряду с другими учениками Миллер-младший приучается к упорному труду, осваивает древние и новые языки, приобретает познания в теологии, истории, географии. Впрочем, едва ли не большее значение, чем гимназические уроки, для образования Миллера имела обширная отцовская библиотека, прекрасным образом каталогизированная. Позже он признавался, что уже с юности библиотечный принцип лёг в основу его научных интересов, что его влекло «к истории учёности, к сведениям, требуемым от библиотекаря».

Зачахнуть за книгами ему не позволяют природные живость и стать. Несмотря на усиленные умственные занятия Миллер заканчивает гимназию рослым, физически крепким юношей. По достижении им семнадцати лет родители отправляют его в университет Ринтельна, где преподают родственники Миллера по материнской линии: дед — профессор богословия Герард Боде и дядя — профессор права Генрих фон Боде. Здесь учреждена первая в Германии экономическая кафедра — «кафедра наук государственного надзора над хозяйственной деятельностью и государственными доходами». Юный студент с интересом посещает эти лекции.

После трёх лет обучения в Ринтельне Миллер уезжает завершать образование в Лейпцигский университет. Там его руководителем становится профессор Йоганн Буркгардт Менке — выходец из семьи известных книготорговцев и издателей. Продолжая семейные традиции, Менке издавал журнал «Труды учёных» (на латинском языке), где в 1710 году были опубликованы первые в Германии рецензии на русские книги, и приложение к нему на немецком языке — «Новые учёные ведомости», в которых публиковались в том числе новости из России.

Курс Менке о журналистике пробуждает у Миллера влечение к издательской деятельности.

Случай не дал заглохнуть этому интересу.

В 1723–1724 годах Менке, по просьбе российской стороны, берёт на себя роль консультанта в подборе кадров для Петербургской Академии наук. Его протеже — профессор элоквенции и церковной истории Иоганн Коль — в июне 1725 года уезжает в Петербург, откуда сразу приглашает Миллера, тогда же получившего степень бакалавра, последовать за ним, привлекая его возможностью работы в академической библиотеке. «Могу вас уверить, что мне в Петербурге так же хорошо, как и в Германии. Библиотека здесь превосходная», — пишет он.

Долго уговаривать двадцатилетнего бакалавра не приходится. В ноябре того же года Миллер прибывает в Петербург[89], где его определяют адъюнктом исторического и географического класса при Академии.

Первые несколько лет новоиспечённый адъюнкт занимается, чем придётся: обучает студентов академической гимназии латинскому языку, истории и географии, наблюдает за академической типографией, участвует в организации академической книжной лавки, руководит изданием «Санкт-Петербургских ведомостей», издаёт «Академические комментарии» и «Примечания к Ведомостям»[90] — первый русский литературный и научно-популярный журнал, берётся за составление генеалогии графов Сапег, а когда возникает нужда в латинском лексиконе, готовит к печати немецко-латинский словарь Вейсмана с русским переводом и кратким изложением «начальных правил русского языка». Верх его карьерных стремлений — сделаться зятем Шумахера, чтобы наследовать ему в должности библиотекаря. Шумахер на первых порах идёт навстречу его стремлениям, принимая юношу под своё покровительство.

В конце 1720-х годов Академия наук переживает смутные времена. Старший состав академиков несёт потери: умирает ряд выдающихся учёных, в том числе Бернулли; другие уезжают, не выдержав тяжёлого климата, административного давления или задержек с выдачей жалованья; заменить их некем. Молодые профессора-протестанты открыто выказывают своё пренебрежение к православию и бедокурят, затевая потасовки с людьми низкого звания в трактирах и тавернах. Президент Академии Блюментрост вынужден делать им строгие выговоры с угрозой отчисления из Академии. Учёные недовольны самоуправством канцелярии и друг другом вследствие научных и личных разногласий.

Академическое начальство заинтересовано в том, чтобы разбавить состав академиков более покладистыми фигурами. В 1730 году Шумахер выносит кандидатуру Миллера на соискание профессорского звания. Со стороны академиков следует единодушный отказ — у кандидата нет ни научной репутации, ни сколько-нибудь значимых трудов по истории. Но Шумахер не отступает и добивается от Блюментроста экстраординарного в истории Академии указа о назначении Миллера на должность профессора в обход мнения академиков и обычного (выборного) порядка занятия профессорского места.

Едва отпраздновав победу, Миллер 2 августа 1730 года едет в зарубежную командировку — первую в истории Академии наук. Поводом к ней служит необходимость уладить какие-то домашние дела. Официально ему поручено рассеять предосудительные слухи о распрях внутри Академии наук, привлечь в Академию новых учёных, гравёров и заключить с зарубежными книготорговыми домами договоры о распространении изданий Академии.

Помимо Германии, Миллер посещает Англию и Голландию. Его высокий рост и красивое телосложение привлекают повышенное внимание армейских вербовщиков — в трактирах и гостиницах, где он останавливается, на него сыплются предложения о поступлении на военную службу к разным государям.

Миллер отсутствует в Петербурге ровно год, день в день. По возвращении он обнаруживает, что на его казённой квартире был произведён обыск: запертый шкаф, где хранилась его переписка с Шумахером, взломан, и оттуда исчезли все письма. Сам библиотекарь даже не хочет смотреть в сторону бывшего соискателя руки его дочери. Причина недоразумения так и осталась неизвестной, но возникшая между ними вражда продолжалась вплоть до смерти Шумахера.

Чтобы обеспечить себе будущее, Миллер в срочном порядке меняет свои планы. Теперь все его помыслы связаны с научной карьерой. Когда, вспоминал он, у него исчезла надежда сделаться зятем Шумахера и наследником его должности, «я счёл нужным проложить другой учёный путь — это была русская история, которую я вознамерился не только сам прилежно изучать, но и сделать известною другим в сочинениях по лучшим источникам. Смелое предприятие! Я ещё ничего не сделал в этой области и был ещё не совсем опытен в русском языке, однако полагался на мои литературные познания и на моё знакомство с теми из находившихся в академической библиотеке книгами и рукописями, которые я учился переводить при помощи переводчика».

Байер поощряет его в этом намерении с тем чтобы использовать знания Миллера для собственной работы над русскими источниками, и тот с усердием садится за русскую грамматику.

Облечённый званием профессора, Миллер смело вступает на поприще русской историографии. В области изучения российских древностей он — такой же случайный варяг, как и его старший коллега Байер, но, в отличие от последнего, не имеющий широкой гуманитарной подготовки и опыта работы с источниками. Однако он быстро соображает, что новизна научного вопроса может отлично заменить глубокую его разработку. Начиная с 1732 года Миллер издаёт сборники статей (на немецком языке) о русской истории с 860 до 1175 года — «Собрание Русской истории» (Sammlung russischer Geschichte). Поскольку русским языком он владеет ещё в недостаточной степени, то для публикации извлечений из летописи прибегает к переводческим услугам Пауса и тиражирует его ошибку в отнесении авторства «Повести временных лет» Феодосию Печерскому («Известие о древней рукописи русской истории Феодосия Киевского»)[91].

На страницах «Собрания» Миллер делает первый подступ к «варяжскому вопросу», опережая на несколько лет Байера: варяги, по его мнению, это выходцы из Скандинавии, мореплаватели, ибо слово Varech означает то, что выбрасывается морем. Особые статьи он посвящает известиям о русах и варягах в иностранных источниках и, в частности, печатает извлечение из «Истории норвежских королей» Снорри Стурлусона о женитьбе князя Ярослава Мудрого на Ингигерд — дочери шведского короля Олафа Шётконунга. Причём в примечании он запутывает терминологию, назвав Ингигерд «варяжской» принцессой в значении «скандинавской». Между тем «варяжкой» Ингигерд была только по своей матери — ободритской княжне Эстрид.

Крупные огрехи Миллер допускает и в статье о договоре князя Олега с греками. В его переводе русская сторона обозначена как «великий князь русский Олег» и «все под его властью живущие прочие князья и знатные люди страны». Миллер по неопытности опустил летописные титулы этих князей — «светлых и великих», а также «великих» бояр. Учёные норманнской школы вплоть до сего дня так и не поняли, что титулатура самого Олега («наша светлость») и подручной ему знати — один из фундаментальных аргументов против «скандинавства» русских князей и послов, поскольку скандинавская знать того времени понятия не имела о титулах вообще и упомянутых в тексте договора 911 года, в частности.

В оправдание отрывочного характера своих публикаций Миллер писал: «История Российского государства и принадлежащих к нему стран представляет столько трудностей, что написать о ней систематическое сочинение едва ли можно надеяться в двадцать и даже более лет». Конечно, он не мог представить, что Татищев управится быстрее.

Настоящим историком, учёным европейского уровня Миллера сделала десятилетняя (1733–1743) сибирская экспедиция. В сообществе с натуралистом Иоганном Георгом Гмелиным он проездил 31 тысячу верст, посетив «все страны сего обширного государства, в длину и в широту, до Нерчинска и до Якуцка». Перед его глазами расстилался неизвестный континент, Великая Неведомая земля, и он смотрел во все глаза на это Эльдорадо для учёных: «Мы подлинно зашли в наполненный цветами вертоград, где по большей части растут незнаемые травы; — в зверинец, где мы самых редких азиатских зверей в великом множестве пред собою видели; — в кабинет древних языческих кладбищ и тамо хранящихся разных достопамятных монументов. Словом, мы находились в такой стране, где прежде нас ещё никто не бывал, который бы о сих местах свету известие сообщить мог».

Этнографические наблюдения и кропотливая работа в архивах Тобольска и других сибирских городов привели к появлению знаменитого «портфеля Миллера» — 30-томного собрания документов и материалов по истории Сибири. Кроме того, он сумел отыскать в зауральских канцеляриях и книгохранилищах целый комплекс документов по истории Смутного времени, чем фактически создал документальную базу для её изучения будущими историками.

Миллер разобрал и привёл в порядок архивы в канцеляриях Тобольска и других городов Сибири. К сожалению, во многих местах ему приходилось лишь засвидетельствовать безвозвратную гибель старинных актов и рукописей, которые «от древности и мокроты погнили, мышами и червьми съедены, или разодраны и побросаны в кучи» (донесение 1744 года).

Суровый сибирский климат то погружал Миллера в пучину горячечного бреда, то вызывал у него полуобморочные припадки, сопровождаемые бешеным сердцебиением. Зато в Петербург он вернулся, как витязь из сказки, — добыв себе суженую. В Верхотурье он женился на вдове немецкого хирурга, которая, по отзыву Шлёцера, была «во всех отношениях отличная и при том безупречная женщина и превосходная хозяйка».

Фанфар славы Миллер по приезде в столицу не услышал. Награждений не последовало, двойной оклад путешественника был урезан до обычного профессорского жалованья — 600 рублей. В ближайшие годы его ожидала целая череда служебных неприятностей.

В Академии кипит очередной административный раздрай. Её младшие члены ополчились на профессоров. Особую дерзость выказывает 33-летний адъюнкт Михайло Васильевич Ломоносов, который ругательски ругает немцев и публично оскорбляет академика Винцгейма. Уже на пятый день после своего возвращения (19 февраля 1743 года) Миллер наживает себе нового врага, подписав прошение профессоров на имя императрицы о недопущении Ломоносова на академические заседания. Годы спустя Ломоносов в минуту откровенности скажет в лицо Миллеру, что никогда не простит ему именно этого поступка.

Предложения самого Миллера об организации при Академии наук Департамента российской истории и о том, «каким образом надлежит сочинять историю и географию о Российской империи», отклонены — Шумахер видит в них лишь намерение автора высвободиться от зависимости перед академическим начальством. Работе Миллера над начатым «Описанием Сибирского царства» чинятся препятствия. В 1746 году ему предписано сдать в архив Академии все материалы, привезённые из Сибири. Карты с указанием сделанных Камчатской экспедицией открытий затребованы правительством. Миллеру приходится давать объяснения, не показывал ли он иностранцам собранных картографических материалов.

Тогда же против него затевается более опасное расследование.

Однажды на стол ему ложится рукопись «Родословие великих князей, царей и императоров». Её автор Пётр Никифорович Крёкшин (1684–1763) — владелец богатого собрания древнерусских памятников, перу которого принадлежит ряд сочинений о русских государях. Свой генеалогический труд он подал на рассмотрение в Сенат, откуда его переслали в Академию. Миллеру было поручено написать отзыв о столь важном сочинении.

Крёкшин находился в приятельских отношениях с Миллером, они обменивались историческими материалами и присылали друг другу для ознакомления черновики своих сочинений. Тем не менее Миллер даёт отрицательное заключение на крёкшинскую рукопись, в которой род Романовых возводился к Рюрику, а родиной последнего объявлялась Вагрия. Попутно он делится собственными соображениями о происхождении варягов и Рюрика с братьями из Норвегии.

Крёкшин был не одинок в своём мнении о вагрийских корнях Рюрика. Незадолго до того Адам Селлий (1695–1745) напечатал поэму на латинском языке под названием «Antiquitates Rossicas» («Российские древности»). Селлий был приезжий датчанин, принятый на службу в семинарию при Александро-Невском монастыре в Петербурге, но затем лишившийся места и живший до своего пострижения в монахи (6 апреля 1745 года) литературными трудами. Он увлёкся русской историей и отлично овладел русским языком.

Поводом для написания поэмы стало обручение наследника Петра Фёдоровича (голштинского герцога Карла Петра Ульриха) и Екатерины Алексеевны (Софии Августы Фредерики Ангальт-Цербстской). Церемония состоялась 28 июня 1744 года.

В первых же строках Селлий упомянул Вагрию в качестве родины призванных на Русь братьев-варягов:

В начале IX века Хазарию охватывает смута. Второе лицо в каганате — бек Обадия — силой насаждает религиозную реформу, пытаясь сделать иудаизм государственной религией. Его противники во главе с каганом призывают на помощь одну из заволжских кочевых орд — мадьяр. Обадия противопоставляет им печенежские сабли.

Ожесточённая борьба длится больше десятилетия, пока сторонники иудаизма не одерживают верх. Побеждённые бегут к мадьярам; все, кто не убежал, перебиты.

Мадьярская орда откочёвывает к низовьям Дона, а затем, под давлением печенегов, уходит ещё дальше на запад — в Днестро-Днепровское междуречье. Но печенеги и там не оставляют своих врагов в покое. В 894 году, в то время, когда мадьяры грабят моравских славян, их собственные кочевья подвергаются опустошительному набегу печенежской конницы. Следующей весной мадьярская орда снимается с насиженных мест и, пройдя по восточным склонам Карпат, оседает в Паннонии, в долине реки Тисы. На языке окрестных славянских племён пришельцы получают имя венгров (угров)[97].

В Европе появление венгров вызывает панику. Одетые в звериные шкуры и словно сросшиеся со своими малорослыми, но выносливыми лошадями, они наводят ужас одним своим видом. Лучшие европейские армии не в силах им противостоять. Венгры осыпают неприятеля тучей стрел, а затем стремительным ударом прорывают вражеский строй. При неудаче они обращаются в притворное бегство, и когда враг ломает свои боевые порядки, устремляясь в погоню, — разом оборачиваются и всей ордой обрушиваются на преследователей. Пощады к побеждённым они не знают.

Ближайшей жертвой венгерских набегов становится государство Моймировичей — Великая Моравия.

Её недолгая история вела отсчёт от падения Аварского каганата, когда многие славянские племена признали вассальную зависимость от Франкской империи. В их числе был и моравский князь Моймир I (ум. около 846). Он исправно посылал ко двору восточнофранкских государей ежегодную дань — 120 быков и 500 марок, а когда пассаусский епископ Регинхар потребовал от него принять христианство, то покорно сменил веру отцов.

Его племянник Ростислав был совсем другим человеком. Он стремился к политической и церковной независимости. В 855 году Ростислав отбил вторжение Людовика II и с этого времени прекратил выплату дани. А в 862 году он пригласил в страну священников из Ромейской империи, чтобы вывести Моравию из церковного подчинения Пассаусской кафедре. Православными миссионерами были братья Константин (Кирилл) и Мефодий, создатели славянской азбуки и первые профессиональные переводчики на славянский язык богослужебных текстов.

В 871 году племянник князя Ростислава по имени Святополк обманом захватил дядю в плен и отправил в Регенсбург, к Людовику II. Там моравскому князю вынесли смертный приговор, но затем «из милости» ослепили и заточили в монастырскую темницу.

При Святополке Великая Моравия пережила кратковременный расцвет. Вассальное подчинение немцам было окончательно сброшено, славянская держава в центре Европы приросла новыми землями — в Словакии, Чехии, Малой Польше, Паннонии и Словении. Данниками Святополка сделались и ославяненные русины Подунавья, а также жители «Русских гор» (Карпат) — карпатские русины. Об этом свидетельствует целый ряд средневековых текстов, в частности сообщение Энеа Сильвио Пикколомини (1405–1464)[98]. Некоторые варианты жития св. Кирилла даже называют моравских государей «русскими князьями», а Святополку присваивают титул «князя Моравского, Туровского и всей России».

Сыновья Святополка делят державу отца и немедленно затевают междоусобицу. Это облегчает венграм покорение страны. Битва при Прешпорке[99] (907) кладёт конец могуществу Великой Моравии. Венгры завладевают значительной частью подчинённых ей территорий, в том числе землями дунайских русинов[100]. Впоследствии «русская» дружина телохранителей окружит трон венгерских владык. Один из наследников венгерской короны (Имре Святой — сын Иштвана I) будет носить титул «герцога руссов», то есть предводителя отборного войска, а сам термин «русский» (orosz) получит в средневековой венгерской традиции значение королевской стражи[101].

Но не все дунайские русины подчиняются новым хозяевам Паннонии. Некоторые «русские» князья покидают свои бывшие владения и вместе со своими дружинами переселяются в соседние земли. Так поступает и князь Олег, владелец Новограда — исторической области на стыке современных Венгрии и Словакии, севернее Будапешта (совр. Ноград). На рубеже IX–X веков ему удаётся закрепиться на землях карпатских русинов и объединить под своей властью ряд местных «светлых» князей и бояр.

Карпатская держава «светлых князей» получает короткое имя — Русь, которому вскоре предстоит попасть на страницы престижного международного договора.

Удача неизменно сопутствует военным предприятиям Олега. Один из первых походов он совершает в земли белых хорватов — славянского племени, осевшего на восточных склонах Карпат. Местная знать прячется в укреплённых «градах», которые, однако, один за другим переходят в руки Олегова войска. «Светлый князь» обходится с побеждёнными милостиво. Жителям сдавшихся крепостей позволено покинуть их вместе с имуществом, после чего «грады» предаются огню. Окрестные селища Олег приказывает не трогать. Такую картину рисуют археологические исследования в этом районе[102].

Известия о державе «светлых князей» выходят далеко за пределы Восточной Европы. Ибн Русте в своём труде рассказывает о государстве «свиет-малика» (свет-князя), которое находится «в середине страны славян». Из его слов явствует, что Олег рассматривал себя как наследник или соперник великоморавских государей. Над ним был совершён некий обряд «коронации» (вокняжения), благодаря которому он стал носить титул «главы глав» (великого князя) и именовать себя «наша светлость». Престиж великокняжеской власти стоял исключительно высоко: подданные Олега «ему повинуются и от слов его не отступают». Экономическое процветание державы «светлых князей» держалось на торговле. В стольном граде «светлого князя» (Ибн Русте называет его «Джарваб», что, по общему мнению филологов, является искажённым «Хорватия») «ежемесячно в продолжение трёх дней проводится торг, покупают и продают».

Торговые интересы державы «светлых князей» требуют выхода на константинопольский рынок. Но путь туда преграждают дружины таврических русов, которые после похода на Царьград 860 года монополизировали торговлю с империей ромеев в черноморском регионе.

В конце IX века звезда Таврической Руси уже ослепительно сияет в «скифской полунощи». По словам патриарха Фотия, со времени осады Константинополя русы словно вынырнули из исторического небытия — внезапно и в полной славе: «Народ неименитый, народ не считаемый ни за что, народ, стоящий наравне с рабами, неизвестный, но получивший имя со времени похода на нас, незначительный, но получивший значение, униженный и бедный, но достигший блестящей высоты и несметного богатства…».

Прочно обосновавшись в устье Днепра, русы стремятся взять под контроль всё течение этой реки. Природным препятствием для свободного плавания по Днепру служат пороги[103], возле которых летом постоянно кочует печенежская орда. Преодолев их, русы поднимаются ещё выше по течению и натыкаются на городок, охраняющий речную переправу. В историю он войдёт как Киев, однако неизвестно, с какого времени он носил это название. На исходе IX века Киев всё ещё существует в виде трёх обособленных родовых городищ, расположившихся на Замковой, Старокиевской и Лысой горах. Одно из них даже в середине Х века сохранит особое название — Самватас, образованное от славянского личного имени[104]. Отдельные дворы и усадьбы располагаются на холмах Детинка и Щекавица.

Среднее Поднепровье заселено немногочисленными выходцами с территории Польши, родственниками лехитских полян и куявов (Константин Багрянородный называет славян Среднего Поднепровья ледзянами[105], то есть теми же ляхами, как и «Повесть временных лет»). Название Киева у Константина Багрянородного (Куява/Киоава) и арабских писателей (Куйяба) в точности воспроизводит фонетическое звучание племенного самоназвания куявов.

Путь русов в Киев, обратный летописному, то есть с юга, а не с севера, подтверждает анализ византийских источников. По заключению Д. Л. Талиса, «Днепровскую Русь византийские писатели называли тавроскифами и таврами именно потому, что на неё было перенесено название народа, действительно обитавшего в Крыму в VIII–IX вв., т. е. росов»[106]. На то же обстоятельство указывает название реки Десны, впадающей в Днепр чуть выше Киева. «Одесной», то есть «правой» рекой она могла быть только для тех, кто впервые увидел её устье, плывя из Киева на север.

Славяне Среднего Поднепровья без сопротивления принимают «русское» подданство. В Киеве, который на рубеже IX–X веков приобретает черты городского центра, размещается дружина во главе с вождями русов. Согласно преданию, их звали Аскольд и Дир. Они не принадлежали к княжеским «русским» родам, хотя, возможно, имели знатное («боярское») происхождение. По всей видимости, им подчинялась и дружинная вольница Таврической Руси. Именно это обстоятельство позволило позднейшим летописцам приписать Аскольду и Диру организацию походов на Дунай и Царьград.

Образование на Днепре нового политического центра русов кладёт конец власти «русского» кагана в Северном Причерноморье. Первые киевские князья заявляют о себе как о независимых правителях. Это сразу аннулирует договор 860 года с ромеями, заключённый с «русской» стороны от имени кагана русов. Для того чтобы «переписать» договор на себя, Аскольд и Дир в 904 году ведут на Константинополь дружины Таврической Руси[107].

Момент для нападения вроде бы выбран удачно. Во второй половине июля ромейская эскадра уходит в Средиземное море на поиски арабской флотилии, которая бесчинствует у входа в Геллеспонт (Дарданелльский пролив) и по слухам угрожает самой столице империи.

Две-три недели спустя в окрестностях Константинополя появляются «русские» ладьи. Херсонский стратиг не успевает оповестить константинопольские власти о нашествии, так что тревожные вести приходят в столицу только тогда, когда русы уже грабят прибрежные районы во Фракии. Затем они входят в Босфорский пролив, но осадить Царьград не решаются, поскольку выясняется, что в водах Мраморного моря осталась небольшая флотилия под командованием Иоанна Радина. Избегая столкновения с ней, русы прижимаются к малоазийскому побережью. У мыса Трикефал (в Опсикии, на южном побережье Мраморного моря) эскадра Радина настигает «русский» флот и наносит ему поражение. Согласно Псевдо-Симеону, от окончательной гибели русов спасло некое «божественное озарение» их вождя, — видимо, какой-то удачный тактический ход, позволивший остаткам «русского» флота ускользнуть от преследования.

«Светлый князь» Карпатской Руси не упускает случая расправиться с ослабевшим соперником. Военный поход был обставлен как торговое предприятие. Летописное предание говорит, что Олег завладел Киевом без боя, хитростью заманив Аскольда и Дира на свою ладью. Важная деталь: Олег представился «гостем подугорским», то есть карпатским купцом (Угорье — древнерусское название Карпатских гор), что лишний раз свидетельствует о нахождении его державы в районе Карпат.

С этого времени за Средним Поднепровьем закрепляется название Русская земля, то есть территория, подвластная князьям «от рода русского». В её границах сосредоточены все древнейшие погребения «русской» знати.

По всей видимости, Олегу потребовалось ещё некоторое время, чтобы укрепиться в Среднем Поднепровье. Летопись повествует о его походах на древлян, радимичей, кривичей, северян, которые сделались его данниками.

За поражением русов в Мраморном море и захватом Олегом Киева следует резкое ухудшение отношений Ромейской империи с Таврической Русью. В Константинополе эти события воспринимают как удобный повод для прекращения действия договора 860 года. Имперские власти не желают находиться в союзных отношениях с воинственными язычниками и предоставлять им торговые и какие-либо иные льготы. На константинопольском рынке то и дело возникают стычки между русами и греками, в которых дело доходит до «удара мечом».

Не имея возможности собственными силами добиться от ромеев соблюдения договора, таврические русы обращаются за помощью к Олегу.

«Светлый князь» и без того полон решимости получить от империи признание своего статуса в качестве суверенного владыки созданной им обширной державы. В 911 году он ведёт на Константинополь большой флот. Со стороны моря город беззащитен — ромейская эскадра вновь задействована в морских операциях против арабов в Средиземном море. Но подход к городу с моря прикрывает тяжёлая цепь, протянутая через бухту Золотого Рога. По приказу Олега войско русов выполняет необычный манёвр: вдоль северных укреплений Галаты устраивается волок, и ладьи по уложенным на землю брёвнам перетаскиваются в заветные воды царьградского «иерона» (святого места)[108].

Город охвачен смятением. Нашествие русов принимают за наказание свыше. Императоры-соправители Лев VI Мудрый и Александр вынуждены пойти на уступки. Пятнадцать послов «светлого князя» приглашены во дворец, где в их присутствии составляется харатья (пергаменная рукопись) с условиями мирного договора. Ромеи соглашаются выплатить русам дань — деньгами, дорогими одеждами и тканями, а также фруктами и винами; «русские» купцы освобождаются от пошлин, кроме того, им назначается содержание из имперской казны на весь период их пребывания в столице (оговорён полугодовой срок); русам открыт беспрепятственный найм на императорскую службу[109].

Договор скрепляется клятвой хранить «любовь непревратну и непостыжну» между русью и ромеями. Василевсы целуют крест; Олег и его «мужи», по «русскому обычаю» (закону русскому), приносят присягу на мече и клянутся своими богами — Перуном и Велесом. Попытка обратить «русских» послов в христианство не имеет успеха: приглашённые в собор Святой Софии на богослужение, они с удивлением осматривают храмовые богатства, но не проявляют никакого желания сменить веру отцов.

Перед тем как увести флот от стен ромейской столицы, Олег вешает на ворота Царьграда свой щит, «показуя победу», как сказано в летописи. Одно из значений слова «победа» в то время — «охрана, покровительство»[110]. «Светлый князь» в качестве союзника империи оставлял ромеям символический знак того, что отныне город находится под его защитой.

Неизменный успех, сопутствующий всем начинаниям Олега, принёс ему славу «вещего» (прозорливого, мудрого) князя. Однако, как гласит предание, и он не сумел избежать уготованной ему судьбы. Змеиный укус оборвал его жизнь… «Ни хитрому, ни гораздому суда Божия не минути», — скажет в следующем веке другой «вещий» персонаж русской истории — певец Боян.

Согласно преданию, Олег умер «на пятое лето» после возвращения из похода на Царьград, то есть в 915 году[111]. Его преемник унаследовал обширную державу «светлых князей», чей высокий международный статус был подтверждён в тогдашней столице мира — Константинополе. Арабские источники 20-х годов Х века сообщают о «царе русов», сидящем в «высоком замке» Куйабы (Киева) в окружении 400 «богатырей» (дружинников).

Имя наследника «вещего» Олега осталось неизвестным древнерусскому летописанию и сохранилось в так называемом Кембриджском документе (анонимной еврейской рукописи XI–XII веков) и трудах чехо-моравских и польских авторов XVI–XVIII веков, которые опирались на сведения более древних источников, в том числе средневековых моравских летописей, к настоящему времени утраченных[112]. По этим известиям, после смерти Олега власть перешла к его сыну, носившему то же имя, — Олегу II.

Этнокультурное родство княжеско-боярской верхушки Русской земли этого времени с правящей элитой Великой Моравии подтверждается многими археологическими находками. Исследователями отмечены общие элементы в технике изготовления и художественных мотивах ювелирных и воинских украшений, а также прямые аналогии в погребениях знати[113].

Олег II правил в Киеве до 939 года.

Незадолго до этого между Ромейской империей и Хазарией разгорелся жестокий конфликт, который приобрёл заметный оттенок религиозного противоборства. Хазарский царь (бек) Иосиф силой добился высылки христианских миссионеров из Алании. В ответ василевс Роман I Лакапин повелел всем живущим в империи евреям принять христианство. Византийские евреи толпами хлынули в сопредельные страны, в том числе в Хазарию, где бек Иосиф, разъярённый преследованием единоверцев, обрушил гонения на христиан.

Власти империи всегда рассматривали безопасность крымских владений в качестве первоочередной задачи внешней политики. Ведь на Таманском полуострове и в Адыгее находились многочисленные источники нефти — важнейшего компонента секретного оружия Византии, так называемого «греческого огня».

Военные силы империи были заняты сразу на многих фронтах. На востоке Византия вела войну с арабами, на западе — с итальянскими герцогами и сарацинскими пиратами, на Балканах пыталась сдержать амбиции болгарских царей. Поэтому бороться с каганатом приходилось чужими руками. Так послы императора очутились на берегах Днепра. С собой они привезли много золотых монет и ещё больше обещаний. Взамен империя хотела, чтобы острые русские мечи обратились против хазар. Как говорится в Кембриджском документе, «злодей Романус послал большие дары Х-л-го[114], царю Руси, подстрекнув его совершить злое дело» — напасть на хазар.

Олег II свято соблюдал договор дружбы с империей ромеев. Ещё в 924 году, когда болгарский царь Симеон с огромным войском осадил Константинополь, «светлый князь» готов был прийти на помощь ромейской столице, охраняемой щитом его отца. Вероятно, в это же время, стремясь к более тесным союзническим отношениям с Ромейской державой, он принял крещение с именем Александр[115]. Сделано это было в расчёте на повышение политического престижа. Константин Багрянородный свидетельствует, что вожди «северных и скифских» народов, в том числе и русов, неоднократно просили василевсов послать им «что-нибудь из царских одеяний или венцов, или из мантий ради какой-либо их службы и услуги…». Судя по тому, что в арабских и еврейских источниках Олег II носит титул «царя русов», некий «царский венец» действительно был им получен.

Выполняя просьбу Романа I, «светлый князь» наносит удар по владениям Хазарии в Восточном Крыму. В 939 году «русские» ладьи врываются в Керченский пролив и захватывают портовый город, названный в Кембриджской рукописи С-м-к-рай (по всей видимости, Фанагория или Таматарха). Хазарская торговля терпит огромный ущерб.

Восстановить порядок в регионе хазарские власти поручают чёрным булгарам. Эта приазовская орда подчинялась хазарам с VII века. По словам анонимного автора географического трактата «Худуд аль-Алам» («Границы мира»), чёрные булгары — «народ храбрый, воинственный, внушающий ужас». Их отношения с русами носили неприкрыто враждебный характер: «Внутренняя Булгария[116] находится в состоянии войны со всей Русью».

Хан чёрных булгар, по всей видимости, принял иудаизм. Кембриджский документ называет его «досточтимый Песах». Этот человек оказался талантливым военачальником. Глубокий Керченский пролив, в котором господствовал русский флот, был непреодолимой преградой для булгарской конницы. Войско Песаха вторглось в Крым с севера, через Перекопский перешеек. Прежде всего Песах ударил по византийским владениям на южном побережье Крыма, протянувшимся от Херсонеса до Керчи. Эта линия приморских укреплений империи состояла более чем из 30 городов, крепостей, замков и монастырей. Песаху удалось овладеть тремя городами, в которых были истреблены все жители, от мала до велика. Херсонесу повезло больше — его крепкие стены спасли город от разгрома.

Покончив с местью Византии, войско Песаха устремляется к С-м-к-раю. Олег с дружиной запирается в городе, но не выдерживает осады и, потеряв многих людей, уплывает восвояси.

Война заканчивается разгромом поселений русов в Восточной Таврике. Киев откупается от нашествия данью.

Держава «светлых князей» трещит по швам. Олег теряет поддержку в Русской земле и, «собрав все свои сокровища», бежит в Моравию, где тамошняя знать, принимая во внимание его «высокие доблести», предлагает ему моравскую корону[117].

Но потрясено и военно-политическое могущество Таврической Руси. Как следствие, с даннической зависимостью от неё пытается покончить славянское племя угличей (улучей) — обитатели Угла (или Улучья) на Нижнем Днепре, в районе современного Запорожья. Ещё не так давно это был влиятельный племенной союз, хорошо известный в Европе. Во второй четверти IX века анонимный Баварский географ описывал его в следующих словах: «Угличи — народ многочисленный: у него 318 городов» (то есть родовых и племенных городищ).

Мятеж угличей грозит прервать сообщение между Таврической Русью и Киевом. Карательный поход в низовья Днепра возглавляет знатный рус по имени Свенгельд. Победа даётся русам с большим трудом. Разгромленные угличи бегут в Буго-Днестровское междуречье.

На страницах летописи Свенгельд предстаёт значительным лицом — непобедимым воеводой и настоящим «делателем князей». Похоже, что именно он оказался тем человеком, который исподволь подготовил блестящий взлёт великокняжеской династии Русской земли.

Её основателем первые древнерусские памятники называют Игоря, или Игоря «старого» («Слово о законе и благодати»), то есть древнего, князя-родоначальника. Именно он, согласно «Повести временных лет», «первее нача княжить в Киеве», иначе говоря, стал первым киевским князем. Впоследствии из-за искусственной привязки биографии Игоря к «Рюриковой легенде» годы его жизни оказались непомерно растянуты[118]. Позднейшие редакторы «Повести временных лет» превратили его в библейского патриарха, который вступает в брак на четвёртом десятке лет и зачинает единственного своего отпрыска на восьмом. На самом деле Игорь родился около 920 года. На это указывает ряд косвенных свидетельств, главные среди которых — время появления на свет его первенца, Святослава (между 940 и 942 годами), и начало исторически достоверной деятельности самого Игоря, датируемой рубежом 30–40-х годов X века.

Ко времени написания «Повести временных лет» уже забылось и то важное обстоятельство, что Игорь был главой разветвлённого «княжеского» рода. Поимённый список последнего сохранился в договоре 944 года Игоря с ромеями, из которого явствует, что к родичам Игоря принадлежали: два его племянника («нетия») — Игорь и Акун, а также Володислав, Предслав, Турд (Турдуви), Фаст, Сфирька (Сфирн), Тудко (Тудок), Евлиск (Влиск), Воик, Аминод (Аминд), Берн, Гунар(ь), Алдан, Клек, Етон, Гуд(ы), Туад, Ут, Сфандра, жена Улебова, и, видимо, сам Улеб.

Все эти люди представлены в договоре своими собственными послами, что делает их полноправными участниками международного соглашения.

Несколькими годами позже Константин Багрянородный упомянет Игореву родню в качестве «архонтов росов», которые сидят с Игорем в Киеве, а осенью вместе с ним отправляются в полюдье.

Имена членов княжеского рода давали повод к различным спекуляциям насчёт этнического происхождения их носителей. Сегодня уже ясно, что в списке Игоревой родни отразился именной фонд самых разных народов — кельтов, венетов, германцев, сарматов, славян[119]. Но поименованные в договоре лица не сгруппированы по этническому признаку (этнически «окрашенным» именам) — верный знак того, что «русская» знать середины Х века уже утратила связь с теми местами, откуда происходят её имена[120].

Настоящей родиной этих людей была Таврическая Русь: предание запомнило Игоря пришельцем в Киеве, а Лев Диакон прямо указывает на Боспор Киммерийский (Керченский пролив) как на место, где Игорь укрывался после поражения под стенами Царьграда.

Единственным научным исследованием этнической принадлежности первых русских князей до сих пор остаётся антропологическая экспертиза 1939 года останков Ярослава Мудрого — наследника князя Игоря в третьем колене. Вердикт учёных таков: строение княжеского черепа совершенно идентично «расовому типу» новгородских и поморских славян[121].

Вокняжение Игоря в Киеве восстанавливает власть русов над окрестными славянскими племенами.

Около 940 года Игорь заключает династический брак. Его избранницу зовут Ольга. Она — «русская» княжна из Плескова, под которым следует понимать не древнерусский Псков, как это делает позднейшее предание, а Плискову, или Плиску (в районе современного Шумена) — столицу Первого Болгарского царства, сожжённую в 893 году венграми, но возрождённую в первой четверти Х века и сохранявшую ещё в течение двух столетий значение крупного духовного и культурного центра.

Прямая родственная связь Ольги с болгарским царским домом исключена: дочь или родственница болгарских царей не могла быть язычницей. Однако её знатное происхождение не подлежит сомнению. В источниках Ольга носит титул «княгини от Плескова» (Ермолинская летопись, вторая половина XV века), в Русской земле ей выделяют особый удел — город Вышгород и село Ольжичи; ещё при жизни Игоря она располагает «своей дружиной». По всей видимости, Ольга была дочерью одного из «русских» князей Нижнего Дуная, отданная на воспитание в Плискову[122]. Не случайно, её сын Святослав считал болгарский Дунай своей наследственной отчиной: «Не любо мне жить в Киеве, хочу жить в Переяславце на Дунае, там середина земли моей…».

Итак, с зависимостью Русской земли от «светлого князя» покончено. Но Игорю необходимо получить международное подтверждение своего статуса суверенного правителя — великого князя, «архонта Росии». Между тем василевс Роман I Лакапин не готов признать новый расклад сил в Северном Причерноморье. Игорь, по примеру своих предшественников, вынужден прибегнуть к военному нажиму на империю.

11 июня 941 года флотилия Игоря — около 250 ладей — блокирует Константинополь с моря. Момент для нападения выбран, как обычно, с расчётом на то, что ромейская столица будет беззащитна со стороны моря: имперский флот в это время воюет с арабскими пиратами в Средиземноморье. В распоряжении у Романа I лишь полтора десятка ветхих посудин, догнивающих в городском порту. Василевс приказывает срочно подновить их и установить на борту сифоны с «греческим огнём» — горючей смесью, основу которой составляла природная нефть, добываемая на Таманском полуострове.

Когда ромейская эскадра выходит из бухты Золотого Рога, ладьи русов смело устремляются в атаку. Флагманский корабль патрикия Феофана буквально облеплен ими. Внезапно через высокие борта ромейских кораблей на головы русов льются огненные струи. Ладьи вспыхивают одна за другой, русы в отчаянии бросаются в воду, но спасения нет и там — вода полыхает, словно сухая солома. «Русскую» рать охватывает паника. Каждый думает только о том, как поскорее выбраться из этого пекла. Преследуя русскую флотилию, пишет Продолжатель Феофана, ромеи «довершили разгром, много кораблей потопили вместе с командой, многих убили, а ещё больше взяли живыми». По приказу Романа все пленные позже будут обезглавлены — как нарушители клятвенного договора 911 года.

Деморализованная флотилия русов разделяется на две неравные части, которые теряют связь друг с другом. Игорь с десятком ладей отходит к фракийскому берегу и возвращается в Восточную Таврику. Оставшаяся часть его флота в ярости набрасывается на малоазийское побережье империи (Вифинская провинция). Продолжатель Феофана с ужасом пишет о жестоких расправах русов над мирным населением: «…Одних распинали на кресте, других вколачивали в землю, третьих ставили мишенями и расстреливали из луков. Пленным же из священнического сословия они связали за спиной руки и вгоняли им в голову железные гвозди. Немало они сожгли и святых храмов».

Положить конец бесчинствам русов удаётся только в начале осени, когда в Вифинию стягиваются крупные сухопутные силы из восточных провинций империи. На море «русскую» флотилию поджидает эскадра патрикия Феофана. Вступить с ней в открытый бой русы не решаются, памятуя о страшном «греческом огне». В одну из сентябрьских ночей они делают попытку незаметно проскользнуть мимо ромейских кораблей. Но ромеи начеку. В завязавшемся сражении почти весь флот русов обращён в пепел, лишь немногим ладьям удаётся скрыться в темноте.

«Те же, кто вернулся в землю свою, — рассказывает „Повесть временных лет“, — поведали о случившемся; и об оляднем[123] огне говорили, что это молнию небесную греки имут у себя; и, пуская её, жгли нас, и сего ради не одолели их».

Игорь проводит в Восточной Таврике зиму (по Льву Диакону) или две, если верить сообщению Архангелогородской летописи. Всё это время он готовится к новому походу против Ромейской империи и даже совершает его в 944 году, согласно древнерусской летописной традиции. Впрочем, на Дунае русскую рать встречают послы Романа I, которые заключают с Игорем мирный договор. Возможно, уступчивость василевса была вызвана тем, что на этот раз союзниками Игоря выступили печенеги, что создавало нешуточную угрозу крымским владениям империи. Ведь эти кочевники, пишет Константин Багрянородный, «не будучи дружески расположены к нам, могут выступать против Херсона, совершать на него набеги и разорять и самый Херсон, и так называемые Климаты»[124].

Договор официально подтверждает торговые привилегии «русских» купцов и признаёт законными политические интересы киевского князя в Северном Причерноморье. Русы опять провозглашены военно-политическими союзниками империи. Игорь клятвенно обещает не воевать «страну Корсунскую» и защищать её от набегов чёрных булгар — Роман I стремитcя не допустить повторения крымского похода Песаха. В случае войны Византии с третьим государством великий князь обязуется предоставить империи военную помощь. Константин Багрянородный упоминает о том, что русы просили снабдить их «жидким огнём», так поразившим их воображение три года назад. Однако им было отказано под тем предлогом, что Господь даровал ромеям это оружие вместе со строжайшим наказом, чтобы оно «изготовлялось только у христиан и только в том городе, в котором они царствуют, — и никоим образом ни в каком ином месте, а также чтобы никакой другой народ не получил его и не был обучен его приготовлению».

Договор 944 года знаменует рождение в Восточной Европе нового раннегосударственного образования — Русской земли, находящейся под властью «русского» княжеского рода («архонтов[125] росов»). В терминологии ромеев держава князя Игоря получает название «внешней Росии», в отличие от «внутренней» — Таврической (Константин Багрянородный «Об управлении империей»; термин «внешняя Росия» употреблён императором, разумеется, относительно Ромейской империи, а не Новгородской земли, о которой в империи вообще ничего не знали: «внешняя Росия» князя Игоря, по Константину Багрянородному, ограничена бассейном Днепра и его притоков).

В 795 году войско Карла Великого разбивает лагерь возле местечка Бардовик, в низовьях Эльбы. Король ожидает прихода союзного франкам ободритского князя Вышана (Вышеслава), чтобы совершить совместный поход в Нордальбингию — саксонские земли к северу от Эльбы[126]. Неожиданно приходит весть о том, что Вышан убит: переправляясь через Эльбу, ободриты угодили в расставленную саксами ловушку. Карл приказывает разорить округу и возвращается в Аахен.

Ободрённые успехом, нордальбингские саксы весной 798 года вторгаются во владения ободритов. Старший сын Вышана, князь Дражко (Драговит), спешит им навстречу с большим войском. Противники сходятся на поле, называемом Свентана[127]. В кровопролитном сражении саксы терпят страшное поражение: одними убитыми они теряют от трёх до четырёх тысяч человек — настоящая резня по тем временам.

Послы Дражко, прибывшие ко двору Карла Великого с вестью о победе, удостаиваются величайших почестей.

Битва на Свентане фактически решает судьбу Саксонии. Сопротивление саксов сломлено. В 804 году Карл, прибывший с войском в Саксонию, переселяет последние 10 тысяч заэльбских саксов во внутренние области Франкской империи. В крепости Холленштедт он принимает трёх славянских вождей: князя Дражко и его младших братьев — Годлава и Славомира. Помощь ободритов щедро вознаграждена: Дражко пожалованы королевский титул и обширные земли по обеим берегам Эльбы. Но вслед за этими милостями Карл издаёт указ о запрете на продажу славянам оружия (805).

Возвышение королевства ободритов сплачивает против него его старых врагов: данов и велетабов (лютичей). К ним присоединяются подчинённые ободритам славянские племена глинян и смолян, обитавшие в верховьях Эльбы. В 808 году вражеские рати с трёх сторон вторгаются в земли ободритов. Главный удар наносит датский конунг Годфред из рода Скьолдунгов. Ему удаётся выгнать Дражко из ободритской столицы — Велеграда (немецкое название: Мекленбург) — и убить его брата Годлава, который не смог отстоять приморский город Рёрик, полностью разрушенный данами. В следующем году Годфред предательски умертвляет самого Дражко, прибывшего на развалины Рёрика для мирных переговоров.

Карл помогает ободритам отразить нашествие, но «забывает» вернуть им Нордальбингию, которая передана под управление франкского наместника и вновь начинает заселяться саксонскими колонистами. В 811 году франки приступают к возведению Саксонского вала — линии укреплений от Киля до низовьев Эльбы, отделившей заэльбские владения франков от славян.

Со смертью Дражко внутри княжеского рода ободритов разгораются распри. Единственный сын Дражко, Цедраг (Чедраг), ещё слишком мал, и власть наследует его дядя, Славомир. Верный союзу с франками, в 815 году он участвует в опустошительном походе нового императора Людовика I (814–840) против данов. Но затем ко двору Людовика в Компьен прибывает делегация противников Славомира, недовольных его правлением. Их обращение к посредничеству франкского императора открывает путь к вмешательству франков в вопросы престолонаследия у ободритов. В 817 году Людовик особым указом предписывает Славомиру разделить власть с его повзрослевшим племянником.

Славомир в ярости обращает оружие против франков. В союзе с датским конунгом Хориком он совершает поход в Нордальбингию. Усмирить его удаётся лишь с помощью ободритской знати, которая в 819 году поднимает мятеж и выдаёт пленённого князя Людовику. Доставленный в Аахен Славомир приговорён к пожизненному заключению. На престол королевства ободритов садится Цедраг.

Первое время Людовик доволен своим ставленником: ободриты послушно выставляют вспомогательную рать для войны против данов. Но уже в 821 году по неизвестной причине Цедраг из друга превращается во врага франков. Людовик срочно освобождает из заточения Славомира и, дав ему военный отряд, отправляет отбирать корону у племянника. Тому, однако, не суждено увидеть родные места. Где-то в Саксонии тяжкий недуг ссаживает его с коня, и Славомир умирает, успев перед смертью принять крещение — первым из ободритских князей.

В 822 году по приказу Людовика саксы захватывают пограничный ободритский град Дельбенде в устье Альстера. На месте разрушенного поселения возводится крепость Хаммабург — будущий Гамбург. Одновременно с востока в землю ободритов вторгаются велетабы. И хотя их нападение успешно отражено, Цедраг идёт на мировую с франками. В 823 году он лично приезжает в Компьен с повинной и получает прощение. Спустя три года вновь возникают подозрения в его лояльности франкам, однако ему и на этот раз удаётся оправдаться.

Цедраг умирает около 830 года. Во франко-ободритских отношениях наступает долгое затишье, и лишь распад Франкской империи снова делает их враждебными. Под 844 годом Фульдские анналы сообщают о походе восточнофранкского короля Хлодовика (Людовика II, 843–876) на ободритов, «которые замышляли измену». Их «король Гостомысл», — по всей видимости, сын или родственник Цедрага, — гибнет, а покорённую страну ободритов Хлодовик отдаёт под управление какого-то «герцога», вероятно, своего наместника.

Династическая традиция ободритов насильственно прервана. Впервые они должны подчиниться чужеземной власти. В истории ободритского племенного союза наступает критический момент, когда он может утратить политическую самостоятельность. Однако в следующем, 845 году, ободриты в союзе с данами разоряют Нордальбингию и захватывают Хаммабург. Кстантенские анналы называют имя предводителя славян — «король Рорик».

Долгое время считалось, что речь здесь идёт о датском конунге Рорике Ютландском, младшем представителе рода Скьолдунгов. Однако недавно Андрей Пауль убедительно показал несостоятельность этого предположения[128]. Все исторически достоверные сообщения о датском Рорике во франкских источниках укладываются во временной отрезок между 850 и 882 годами (не менее 17 упоминаний). Этот неугомонный норманн был хорошо знаком франкским летописцам. И тем не менее он не разу не назван в хрониках королём, каковым Рорик никогда и не являлся, всю жизнь добиваясь от франкских правителей лена во Фрисланде, который в конце концов и был ему дарован. Что же касается его жизни в 40-х годах IX века, то, согласно косвенной датировке Фульдских анналов, около 840 года он был схвачен и заключён под стражу, бежал из плена после раздела Франкской империи между сыновьями Людовика I (843), присягнул Хлодовику и несколько лет оставался его верным вассалом. Всё это исключает возможность участия Рорика Ютландского во франко-ободритском конфликте 844–845 годов.

Стало быть, Кстантенские анналы донесли до нас имя нового правителя ободритов, наследника Гостомысла, также названного в Фульдских анналах королём.

Кто же он, «король Рорик»?

Поздняя историографическая традиция Мекленбургского герцогства связывает его родственными узами с потомством ободритского князя Вышеслава, называя сыном Годлава, убитого данами в 808 году. На ободритские корни, кажется, указывает и само имя Рорик, созвучное городу Рёрик, где княжил Годлав. Сквозь эти ономастические формы отчётливо проступает ободритское слово рарог/ререг («сокол»)[129]. Эта птица была тотемным символом ободритов, изображения пикирующего сокола со сложенными крыльями украшали воинские стяги и идолы племенных богов. Поэтому соседние племена и народы иногда называли ободритов «соколиным народом». Так, в одной из скальдических вис прославляется король Хакон, разоривший гнездо «вендского сокола»: на поэтическом языке скальдов эта метафора означала победу над ободритами. В княжеском роду ободритов вполне могло бытовать личное имя, образованное от названия племенного тотема.

Восстановление в наследственных правах представителя местного княжеского рода возродило политическую самостоятельность племенного союза ободритов. Это важное событие не забылось и спустя какое-то время, вероятно, уже на рубеже IX–X столетий, получило фольклорное оформление в виде предания о призвании князя. В наиболее близком к вендскому оригиналу виде оно читается в известном фрагменте Иоакимовской летописи, вошедшем в «Историю» Татищева. Только здесь история и легенда встречаются лицом друг к другу, а имена Гостомысла и Рюрика (вообще весьма редкие) находятся между собой в той же связи, что и в событиях 844–845 годов на территории Славянского Поморья.

На вендские корни летописного сказания указывает ряд сохранившихся деталей: «словене» в качестве действующих лиц (Славия — традиционное в средневековых источниках название земель, занятых ободритами); столица этих «словен» — Великий град, буквально воспроизводящая имя стольного града ободритов — Велеград; североевропейские фольклорные параллели к чудесному раскидистому дереву, которое снится Гостомыслу, а также к самому рассказу о призвании князей от чужого народа (хроника Видукинда Корвейского — призвание саксов бриттами)[130]; отсутствие устойчивой традиции упоминаний Гостомысла в новгородском летописании (посадник, воевода, князь); формы некоторых топонимов, в частности «Колмогард», характерные для западнославянского ареала, и т. д.

По-видимому, уже в вендском предании Рюрик/Рорик оказался связанным с «русью». Мекленбургская генеалогия числит его «русским» по материнской линии — через бабку, «русскую» княжну, жену князя Вышеслава. Если же исторический «король Рорик» всё-таки не был родственником ободритских князей, то он мог происходить из какого-то «русского» княжеского рода Славянского Поморья — с южного берега Балтики[131] или с самого острова Рюген.

Дальнейшая судьба «короля Рорика» не известна. Его княжение у ободритов должно было прекратиться не позднее 862 года, под которым франкские хроники упоминают имя нового ободритского князя — Табомысла.

Бросается в глаза совпадение этой даты с датой призвания Рюрика в «Повести временных лет». Мог ли исторический Рорик быть вторично призван на княжение к словенам — на этот раз ильменским?

Такая возможность не исключена, ведь как раз с этого времени археология фиксирует наплыв вендских переселенцев в Новгородскую землю, где в VIII–X веках складывается северный центр древнерусской государственности — Словенский племенной союз.

Именем ильменских словен «Повесть временных лет» покрывает сразу несколько племён, преимущественно выходцев из западнославянских земель.

Первопроходцами на территории Ильменского Поозерья были кривичи (культура длинных курганов). Но этот относительно немногочисленный переселенческий поток иссяк к VIII веку. Этническим ядром Словенского союза стали лехитские племена — выходцы из Польского Поморья и Средней Польши, которым принадлежит культура новгородских сопок VIII–IX веков.

Не позднее середины IX века до Ильменского Поозерья докатилась ещё одна переселенческая волна — вендская, зародившаяся в землях поморских славян. Она следовала по линии Балтийско-Волжского торгового пути и была настолько многочисленной, что кардинально изменила этнический состав славянского населения Новгородской земли: «Новгородцы же те люди от варяжского рода, а прежде были словене», — заметит летописец[132].

Именно в эти годы у истоков Волхова возникает Городище — деревянная крепость на валу, в окружении многолюдных поселений. Связано ли её появление с прибытием «русского» князя «из заморья», остаётся загадкой. Всё-таки более вероятно, что ободритское предание о призвании «короля Рорика» было перенесено в Новгородскую землю вендскими переселенцами и пустило корни в местную почву. Перелицовка чужеземных легенд и сказаний на местный лад — распространённое явление в средневековой литературе и фольклоре[133]. В этом случае летописное сказание о призвании Рюрика с «русью» просто запечатлело полёт «вендского сокола» с южного побережья Балтики к берегам Ильмень-озера, то есть заселение поморскими славянами Новгородской земли.

Можно довольно точно указать и время, когда вендское предание о Рорике приобрело русский колорит. Это произошло около середины XI века. Именно тогда, между 1055 и 1060 годами, на Руси появляется первый отпрыск княжеского рода, наречённый именем Рюрик. Характерно, что его отец Ростислав (ок. 1038–1067), сын новгородского князя Владимира Ярославича, жил в ту пору в Новгороде или Ростове на положении князя-изгоя[134], не имея после смерти отца собственного удела: Владимир Ярославич скончался ещё при жизни своего родителя, Ярослава Мудрого, и согласно родовому обычаю наследования, его потомство потеряло права на долю в общем родовом наследии. Принадлежа таким образом к младшей ветви княжеского рода, Ростислав мог найти в предании о Рюрике идейную основу для противостояния своим дядям — старшей ветви Ярославичей. По всей видимости, в его глазах сказание о приходе Рюрика к ильменским словенам позволяло обосновать старшинство Новгорода перед Киевом и, следовательно, не считаться с волей старшего Ярославича — князя Изяслава, который в 1054 году, уезжая из Новгорода на княжение в Киев, посадил на новгородский стол, в обход Ростислава, своего сына Мстислава. Апелляция к призванию новгородцами мнимого князя-родоначальника в далёком прошлом могла придать законности подобному опыту в отношении самого Ростислава.

Предположительно в начале XII века легенда о Рюрике попадает в древнерусское летописание. Однако это имя так и остаётся одним из самых непопулярных в княжеском роду Ярославичей. Лишь ближе к середине XII века киевский князь Ростислав Мстиславич (и, возможно, кто-то из черниговских князей, о чём упоминает только Татищев) вновь нарекает своего третьего сына Рюриком. На этом история хождения имени Рюрик в древнерусском княжеском именослове завершается.

Все известные княжеские генеалогии во внелетописных памятниках XI–XII веков («Память и похвала князю Владимиру» Иакова Мниха, «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона, «Слово о полку Игореве») начинают отсчёт поколений великокняжеской династии с Игоря «старого», Святослава и Владимира. Даже в самой «Повести временных лет» поколенная роспись князей (под 852 годом) открывается именем Олега, а не Рюрика.

Летописное предание о призвании Рюрика было принято князьями «от рода русского», так сказать, умом, а не сердцем. Впрочем, и сами летописцы, поставив Рюрика у истоков княжеской родословной, ни разу не объединили разросшееся потомство Владимира и Ярослава под именем Рюриковичей. Древняя Русь обошлась без этого будто бы исконного родового прозвища русских князей.

Ободритские наследники «короля Рорика» недолго сохраняли добытую им независимость. С наступлением Х века открывается эпоха германского «натиска на восток». В 955 году Оттон I наносит поморским славянам сокрушительное поражение на реке Раксе (Рехнице). Германскому войску (7 тысяч всадников и 1 тысяча пехотинцев) противостоит рать ободритского князя Стойгнева (8 тысяч пехотинцев и 1 тысяча лёгких всадников). Славяне не выдерживают натиска немецкой конницы и терпят полный разгром, потеряв две трети войска убитыми и ранеными; 700 славянских пленников казнены после битвы.

Участь поморских славян решена. К середине XII века их сопротивление окончательно сломлено, и на месте славянского Поморья образуются германизированные территории Священной Римской империи — Мекленбургское княжество и Бранденбургское маркграфство.

В 1168 году датский король Вальдемар I (названный в честь своего прадеда по женской линии — Владимира Мономаха) захватывает город Аркону (на острове Рюген). Король повелевает вытащить из храма древний четырёхликий идол Святовита, «накинуть ему на шею верёвку и тащить его посреди войска на глазах славян и, разломав на куски, бросить в огонь» (Гельмольд).

«Русское» население острова принимает христианство, местная династия «русских князей»[135] постепенно германизируется. «Русская» Атлантида на Балтике начинает погружение в историческое небытие.

8 ноября 1325 года, в приморском городке Барт, близ Штральзунда умирает последний «русский князь» с острова Рюген Вислав III. Умирает от нестерпимого горя, всего на полгода пережив потерю единственного сына.

Смерть его не пройдёт незамеченной для современников, но взволнует их ненадолго и скоро встанет в ряд других событий — великих и малых, — случившихся в том году.

Светская хроника 1325 года открылась свадебным хоралом, прозвучавшим 16 января под сводами авиньонской церкви Сент-Клэр, где счастливый граф Гуго II де Сад по прозвищу «Старик» заключил брак со златокудрой Лаурой де Нов, пятнадцати лет, старшей дочерью синдика Авиньона Одибера де Нов (в то время уже покойного) и его жены Эрмессенды де Реал. Добродетельная Лор (так звучит её имя на провансальском наречии) принесёт своему мужу приданое в шесть тысяч ливров и одиннадцать детей, один из которых — Гуго III — станет предком небезызвестного Донасьена Альфонса Франсуа, маркиза де Сада. А ещё она невольно вольёт мучительную отраду в сердце и душу Петрарки…

В тот год фортуна играла жизнями и коронами государей. Андроник Младший, непутёвый внук и тёзка престарелого византийского императора Андроника II Палеолога, ранее добившийся назначения наместником Фракии и Македонии, подступил с большим войском к Константинополю и принудил деда объявить его соправителем и венчать на царство. Удержать империю в границах приобретённого Андронику III не удастся: хотя он и сделает одно из последних приращений одряхлевшей державы ромеев, покорив Эпир, зато отдаст болгарам пограничные крепости и уступит туркам лучшие провинции Малой Азии.

На самой западной оконечности Европы в начале января умер шестой король Португалии из Бургундской династии Диниш I. За долгие годы его правления все соседи Португалии, наконец, признали её независимым государством, и в 1297 году Диниш подписал с Фердинандом IV Кастильским пакт о границах, действительный и поныне.

Вслед за смертью португальца, в своём дворце, от руки двоюродного брата пал эмир Гранады Исмаил I Насрид — последний выдающийся правитель испанских мавров, который знал, что такое военное счастье. Он нанёс тяжёлое поражение кастильцам у Аликума и в горах Сьерра де Эльвира, отбил у неверных несколько крепостей. Спустя шесть лет после смерти Исмаила слабый и бездеятельный Мухаммад IV признает себя вассалом кастильского короля Альфонсо XI, и Реконкиста приобретёт необратимый характер.

Жители Нидерландов в 1325 году впервые увидели потомков Моисея на улицах своих городов.

Автор опубликованного в Шотландии географического атласа оповестил своих читателей о необычной крупной рыбе со змеиными шеей, головой и с тройным горбом на хребте, обитающей в озере Лох-Несс.

Венгерский король Карл I Роберт сделал своей столицей Вышеград, а литовский князь Гедимин провозгласил стольным городом Вильно.

Юный Абу Абдаллах Мухаммад ибн Абдаллах аль-Лавати ат-Танджи ибн Баттута, покинувший жарким утром 14 июля родной Танжер, чтобы совершить хадж в Мекку, не мог предполагать, что вернётся домой спустя четверть века, пройдя по суше и по морю больше 120 тысяч километров, а его книга «Подарок созерцающим о диковинках городов и чудесах странствий» будет признана энциклопедией средневекового Востока.

Далеко на западе, за океаном, народ ацтеков основал на острове посреди солёного озера Тескоко город Теночтитлан, названный в честь легендарного вождя Теноча (будущий Мехико). Ко времени испанского завоевания столица Ацтекской империи намного превзойдёт по размерам, количеству жителей и коммунальной организации любой европейский город.

А на востоке, почти в такой же незнаемой для европейцев дали, через несколько дней после того, как тело князя Вислава III будет предано земле, тверской князь Дмитрий Михайлович в гневе зарубит в Орде своего обидчика — московского князя Юрия Даниловича. На московский престол сядет младший брат убиенного Иван Данилович по прозванию Калита. По его просьбе митрополит Пётр тогда же перенесёт митрополичью кафедру из Владимира в Москву. Первопрестольная начнёт собирание русских земель, а летописный Рюрик обретёт новую жизнь.

Своим новым статусом Рюрик будет обязан московским книжникам конца XV — начала XVI века, которые «исторически» осмыслят два важнейших события этого времени: династический союз дома Ивана Калиты с византийской династией Палеологов и включение новгородских земель в «отчину и дедину» московских государей, в связи с чем потребуется обосновать исторические права последних на обладание наследством господина Великого Новгорода. Только тогда династическое прозвище «Рюриковичи» приобретёт общерусское признание.

За пределами летописной традиции Рюрик появится в качестве основателя династии («первым князем») на страницах «Задонщины» (вторая половина XV века). Затем он будет включён в родословную великих князей митрополитом Спиридоном-Саввой, автором «Послания» (первая четверть XVI века). Правда, там Рюрик («из рода римского царя Августа») выступит не столько «отцом-основателем», сколько связующим генеалогическим звеном, посредством которого наследственная власть над миром от цезарей первого Рима передаётся «вселенским царям православия» Рима третьего. Октавиан Август сажает править своего родственника Пруса на берегах Вислы и Немана, в стране, что и доныне по имени его зовется Пруссией, «а от Пруса четырнадцатое колено — великий государь Рюрик».

Приблизительно в те же годы немецкий историк Томас Канцов, автор «Померанской хроники» (1532–1541) отметит, что «около 1404 года умерла на Ране (Рюгене. — С. Ц.) в Ясмонде старуха по имени Голицына; она и её муж были последние, которые на Ране умели говорить по-славянски».

«Когда вы соизволите переехать из моего дома?»

Шлёцер слышит этот вопрос от Миллера уже второй раз. После их размолвки историограф откровенно тяготится сожительством со строптивым адъюнктом. Шлёцер и сам рад съехать со старой квартиры как можно скорее, но его комнаты в пансионе графа Разумовского, как назло, не готовы. Тем не менее, когда Миллер в третий раз осведомляется о сроке переезда, Шлёцер укладывает вещи и переселяется к одному из своих знакомых — надворному советнику Шишкову.

Здесь он проводит «три весёлые недели». Хозяин хорошо говорит по-немецки и живо интересуется всем на свете. У него и самого есть что рассказать гостю о ходе дел в государственных коллегиях. Но истории о взятках и крючкотворстве поражают Шлёцера меньше, чем один хвастливый рассказ Шишкова о том, как он устраивает дела в своём довольно обширном имении. «Однажды, — вспоминает Шлёцер, — он мне рассказывал, что в числе его крестьян есть один, превосходный человек, который мало-помалу поправит всё его имение: продержав его пять лет на пустоши, которую тот с искусством и несказанным трудом приводит в цветущее состояние, он переводит его потом на другое такое же бесплодное место, и честный малый опять начинает сызнова; так проведёт он его по всему имению. Я удивлялся долготерпению невольника, но в тоже время сомневался, не обнаруживает ли эта процедура неблагородства и бесчеловечия в самом господине».

В другой раз Шишков жаловался на то, что во внутренних губерниях России «часто на сто и более вёрст в окружности нет не только врача, но даже хирурга, и удивлялся, что ни одному помещику не придёт в голову послать на своей счёт одного из своих крепостных за границу учиться медицине и хирургии, точно так же, как их обучают другим ремёслам для пользы имения».

Академия почти не утруждает Шлёцера официальными заданиями, изредка поручая перевести особо важные указы на немецкий язык, так что он может всецело посвятить себя историческим занятиям. Мираж восточного путешествия время от времени ещё встаёт перед его глазами, но Шлёцер уже понимает, что в Петербурге он нашёл главное своё научное сокровище — древнюю русскую историю. Для разработки этих золотых копей «не нужно было быть ни гением, ни учёным историком», нужно только знать по-русски и обладать трудолюбием.

Шлёцер вполне отдаёт себе отчёт в том, что для критического разбора летописей его познания в древнерусском языке слишком слабы: в летописном тексте на каждом шагу он натыкался на изречения, слова, обороты, объяснить которые ему не мог никто — ни человек, ни книга. Это побуждает его отложить начатую ещё в доме Миллера работу над сравнением списков «Повести временных лет» и сосредоточиться на подготовительной деятельности.

Большое затруднение для Шлёцера, как и для любого иностранца, обращавшегося к изучению русской истории, представлял обычай летописцев называть князей только по имени или по имени-отчеству, из-за чего в одном столетии можно было встретить пять Святославов, в том числе троих с одинаковым отчеством. Во избежание путаницы Шлёцер начинает искать полную генеалогию всех русских князей от Рюрика до Фёдора Иоанновича. Просмотрев множество родословных таблиц, наилучшими он признаёт те, которые нашёл в рукописях Татищева, и ещё какую-то «чрезвычайно большую таблицу, склеенную из нескольких листов, от Рюрика до Елисаветы, с кратким означением главнейших событий», — должно быть составленную Феофаном Прокоповичем.

Вместе с тем Шлёцер спешит добыть общее обозрение событий древнерусской истории, особенно совершенно неизвестных для иностранцев четырёх веков — от 1050 до 1450 года. Тауберт присылает ему копию рукописи татищевской «Истории»; однако после чтения первых страниц Шлёцер видит, что и Татищев пока слишком труден для него — нужно ещё долго совершенствоваться в языке, чтобы иметь возможность делать выписки.

Но где и у кого можно узнать значения русских слов, употребимых в IX–X веках, а затем забытых или изменивших свой первоначальный смысл? Русские знакомцы Шлёцера ничем не могли помочь ему. Люди не учёные хотя бы прямодушно отвечали: «Я этого не понимаю, этого уже никто из русских не понимает». Но если Шлёцер наталкивался на полуучёного, тот нимало не думая, отвечал наугад, а если Шлёцер требовал доказательств, то смотрел на него насмешливо или с состраданием и говорил: «Поверьте мне (ведь я природный русский), это так». Если же Шлёцера принимался наставлять какой-нибудь господин в чинах, несколькими степенями выше адъюнкта, тому оставалось лишь почтительно молчать…

Первое правило филологической школы Михаэлиса гласило: «если в языке слово встречается только однажды, или очень редко, и потому его значение неопределённо, то ищи его в родственных диалектах». Руководствуясь им, Шлёцер принимается за изучение «славянских наречий» (южнославянских языков). Одновременно, ему в руки попадают сочинения Георгия Пахимера и Константина Багрянородного. И чем более он погружается в их чтение, тем явственнее становится для него, «что в русских летописях всё было по-византийски». На каждой странице византийских авторов он находит общий с летописями дух, образ мышления, стилистику, и даже общие слова и выражения: и там, и тут монах называется старцем и черноризцем, принять схиму — значит постричься в монахи и т. п. Это побуждает Шлёцера обратиться к греческому словарю Дюканжа, и каково же его удивление, когда он видит, что русские слова встречаются там даже не десятками, а сотнями! И ведь никто прежде не думал искать их в Константинополе!

Под впечатлением от своих открытий Шлёцер провозглашает следующее правило: «Кто решается заниматься русскими летописями, не изучив византийской литературы и славянских наречий, похож на тех чудаков, которые хотят объяснять Плиния, не зная естественной истории и технологии!»

Вскоре от Тауберта приходит роскошный подарок: два рукописных фолианта из академической библиотеки — немецкий перевод Адама Селлия какой-то поздней летописи, отмеченный в каталоге как «Летописец князя Василия Васильевича[136] с 860-го по 1462-й гг., на 211 листах». И хотя небрежный почерк автора и частое использование им простонародных слов и выражений сильно затрудняют чтение, Шлёцер испытывает неописуемую радость от того, что перевод сделан слово в слово. Менее чем за два месяца он законспектирует половину Селлиева труда.

Короткое петербургское лето подходит к концу. Комнаты для Шлёцера в пансионе Разумовского, наконец, готовы, и Шлёцер переселяется туда.

Причиной появления этого маленького воспитательного заведения были домашние неурядицы в семье Разумовского. Граф Кирилл Григорьевич хотел дать своим сыновьям хорошее воспитание. Для этого признавал он необходимым удалить их от матери, графини Екатерины Ивановны, которая, по его мнению, слишком их баловала. Чтобы дети графа могли оставаться в столице, был снят и прилично меблирован огромный, похожий на дворец дом в 10-й линии Васильевского острова. Вместе с тремя молодыми Разумовскими, Алексеем, Петром и Андреем (13-ти, 11-ти и 8-ми лет), здесь поселились трое их сверстников — мальчики из семей петербургских вельмож: Теплов, Козлов и Олсуфьев.

Тауберт возглавлял заведение в качестве обер-инспектора. Гувернёром при детях состоял месье Бурбье, бывший лакей, но лакей образованный, начитанный и потому умевший писать по-французски без ошибок. Из всех учителей только трём были предоставлены помещения в доме: иезуитскому воспитаннику из Вены и адъюнктам Академии — Степану Яковлевичу Румовскому (математику) и Шлёцеру. Стол был общий — для учителей и воспитанников. Лишь во время постов перед православными ставили особые кушанья. Однажды Шлёцер решил присоединиться к ним и выдержать весь русский пост. «Для этого, — вспоминал он, — не требовалось особенного умерщвления плоти: вкуснейшая рыба, приготовленная самыми разнообразными способами, печения на прованском или даже луккском масле, миндальное молоко к кофе вместо сливок, — всё это могло удовлетворить самого изысканного лакомку».

К услугам жильцов пансиона были две кареты: парадная — для молодых графов и другая — для учителей. Прислуга состояла большей частью из крепостных людей, принадлежавших отцам учеников. К Шлёцеру был приставлен шестнадцатилетний расторопный малый по имени Николай, умевший читать и писать. Со временем Шлёцер стал использовать его скорее в качестве переписчика, чем слуги.

Содержание пансиона стоило графу Разумовскому ежегодно 10 тысяч рублей, что при 600 тысячах рублей годового дохода не особенно сильно било по его карману.

Учителя и воспитанники жили в полном согласии, в пансионе всегда царило непринуждённое веселье. Обучение велось на французском языке, на котором все ученики говорили уже довольно бегло.

Преподавание в пансионе Разумовского совсем не обременительно для Шлёцера. Он занимается с учениками всего шесть часов в неделю и бесконечно рад тому, что никто не вмешивается в его занятия. Официально от него требуется только обучить молодых людей латыни, но Шлёцер сам готов расширить круг преподаваемых предметов. По его настоянию в учебный план вносятся география и статистика. Поскольку последняя пока ещё звучит для русского уха полной абракадаброй, Шлёцер даёт ей более понятное название — отчизноведение. Первые уроки русской статистики начались с вопросов: «Как велика Россия сравнительно с Германией и Голландией?»; «Что такое юстиц-коллегия?»; «Что покупает и продаёт русский человек?»; «Откуда получает он золото и серебро?».

Тауберт приходит в совершенный восторг от новой науки и добивается, чтобы Шлёцер, кроме шести часов латыни, взял на себя ещё пять часов статистики за 100 рублей прибавочного жалованья.

Статистика и деспотизм несовместимы, замечает Шлёцер. Каково это было — заниматься статистикой в России, он иллюстрирует в своих записках следующим случаем. Однажды, за несколько лет до его приезда в Россию, в академическую книжную лавку (в то время единственную в государстве) зашёл английский путешественник и спросил русских книг о русских юстиции, финансах и торговле. «Господи помилуй! — отвечал ему продавец, осеняя себя крестным знамением, — кто же будет печатать такие вещи?»

Сам Шлёцер летом 1763 года поинтересовался в одной купеческой компании, почему нынешней весной вывезено пеньки гораздо менее, чем прежде — и огласил разницу в цифрах. Один маклер отвёл его в сторону и предостерёг от подобных вопросов и публичной демонстрации опасных познаний. «Кончится тем, — сказал он, — что вас допросят и заставят назвать того, от кого вы получили эти сведения, и у этого человека будут неприятности». Завеса секретности и государственной тайны со статистических известий падёт несколькими годами позже, благодаря либеральным начинаниям Екатерины II.

Поэтому Шлёцер на первых порах поневоле преподаёт своим воспитанникам русскую статистику по иностранным источникам, исполненным ошибок. Тауберт как человек осведомлённый часто указывает Шлёцеру на неточности и, наконец, начинает доставлять ему от президентов коллегий исправные отчёты, проекты и другие документы. Шлёцер делает из них извлечения, которые сшивает затем в маленькие рукописные книжки по каждому из предметов статистики и раздаёт своим ученикам. На книжках красуется полушутливая надпись: «à l'usage de l'Académie de la X ligne» («Для использования в Академии 10-й линии» — имелся в виду Васильевский остров).

В таком же карманном формате Шлёцер пишет и краткий курс русской географии для детей. Многие домашние учителя потом начнут переписывать этот импровизированный учебник, а старший брат Миллера станет учить по нему в академической гимназии.

Преподавание всеобщей истории поначалу было возложено на гувернёра, месье Бурбье. Но тот не может сладить с предметом и вскоре просит Шлёцера взять себе и эти пять часов. За эту услугу он готов вычитать в его пользу сто рублей из своего шестисотрублёвого жалованья. Тауберт не имеет ничего против, и Шлёцер садится за составление учебника по всеобщей истории (с включением русской). Главное его новшество заключается в том, что Шлёцер кардинальным образом перерабатывает структуру исторического материала: убирает библейский зачин о сотворении мира, сокращает упоминания об одних народах и государствах и вводит историю других. Так, по его убеждению, детям, особенно русским детям, полезнее знать историю калмыков и монголов, потрясших вселенную, нежели ассирийцев и лангобардов.

В разговорах Шлёцера с Таубертом речь часто заходит о трудностях, с которыми сталкивается иностранец, желающий изучить русский язык. Природные русские не могут объяснить тёмные места из-за того, что им не хватает филологической подготовки, а существующие грамматики, — в том числе ломоносовская, которая в это время готовилась к печати, — по мнению Шлёцера, содержат множество «неестественных правил и бесполезных подробностей»; кроме того, все они лишены «философского» взгляда на предмет, то есть их авторы ничего не ведают о принципах сравнительного языкознания.

В начале 1763 года Тауберт подводит итог этим разговорам:

— Ну так напишите сами русскую грамматику. Академия должна её напечатать.

Шлёцер с жаром принимается за дело. Ему хочется, чтобы его грамматика давала иностранному читателю научное представление о русском языке, который всё ещё почитался в Европе неизвестным, варварским наречием. Поэтому Шлёцер подробно распространился о подмеченном им близком родстве русского языка с немецким, древнегреческим и латинским, а также поделился мыслью о его особом значении в приближении «к важному открытию linguae primigenae (первоначального языка)». Это было написано задолго до появления научной индоевропеистики — изучение праиндоевропейского языка станет делом уже следующего, XIX столетия.

Осенью Академия приступает к печатанию его труда (Тауберт спешит, чтобы опередить выход в свет немецкого перевода «Российской грамматики» Ломоносова). А сам Шлёцер от переутомления попадает в объятия изнурительной нервной лихорадки, которая не отпускает его два месяца. «Теперь я сам понимаю, — напишет он впоследствии, — что такое напряжение было неблагоразумно. Но да простят голодному, если он объестся за хорошим столом. Какой мир новых знаний открывался передо мною и преимущественно таких знаний, которые я мог только там приобрести! Чтобы с пользою употребить драгоценное время, я должен был спешить…».

В остальном, впрочем, его жизнь в Петербурге протекает довольно приятным образом. Шлёцер посещает старых знакомых, заводит новых и пристально наблюдает за жизнью «маленького света», как он называет русскую столицу, в отличие от «большого света» — необъятной России. Его удивление безмерно, «а между тем, — замечает он, — я прибыл не из деревни».

Петербург не перестаёт поражать Шлёцера своим «расширяющим ум» разнообразием и азиатской, доходящей до расточительности роскошью, которая соединяется с тонким европейским вкусом. «Многое, что в других местах прекрасно, но миниатюрно, здесь великолепно и обширно; что в других местах велико, здесь колоссально».

Даже внешний вид русских приводит его в восхищение. Шлёцер приехал из Германии в последние годы Семилетней войны, когда в европейские армии набирали уже «пятивершковых» мужчин. А тут русские и преимущественно гвардейские полки! Двухметровые исполины, находясь рядом с которыми Шлёцер чувствует себя так, «как будто бы стоял пред свевами Ариовиста»[137].

А какое разнообразие национальностей и языков! В то время, вспоминает Шлёцер, в страну «впускали всех… никого не спрашивали: какого ты вероисповедания? едва ли спрашивали: какой ты нации? (только евреям и иезуитам запрещён был въезд указом Петра I); но впоследствии стали спрашивать: в чём ты нам можешь пригодиться?» На наиболее многолюдных, центральных улицах города Европа и Азия сталкивается друг с другом, армяне, калмыки, бухарцы смешиваются в толпе с представителями едва ли не всех европейских народов. Мимо окна может прошествовать караван библейских животных — верблюдов. Общественное богослужение совершается на двенадцати языках (после отъезда Шлёцера к ним прибавится греческий и турецкий). Можно найти переводчиков с самых редких языков.

Часто, стоя в углу какой-нибудь немецкой конторы, Шлёцер с любопытством разглядывал её посетителей, пытаясь проникнуть в тайну их жизни. Вот немец, некогда кандидат на миссионерскую должность в Ост-Индии; откуда он возвратился, прослужив в течение семи лет матросом. Вон — пожилой пастор из Пруссии, который приехал в Петербург потому, что на родине получил внезапную отставку. А там сидят муж и жена, молодая любящая пара. Они вступили в брак прежде, чем позаботились о куске хлеба для себя и теперь думают найти в Петербурге место по заслугам, которых не хочет признать их отечество, и т. п.

Государственные празднества ослепляют своим великолепием. Во время придворных маскарадов огромные зеркальные залы императорского дворца залиты светом тысяч свечей, который превращает ночь в день. Фейерверк по случаю заключённого мира с Пруссией (24 апреля 1762 года) Шлёцер наблюдал вблизи, из частного сада, вместе с надворным советником Шишковым. Он знал по слухам, что русские фейерверкеры довели своё искусство до совершенства, особенно потому, что умели придавать огню цвет, чего европейские мастера фейерверков делать ещё не могли. Но то, что он увидел, превзошло всякое воображение. Фейерверк продолжался около двух часов под перекатывающийся гром пушек — величественное зрелище, ужасающее и прекрасное одновременно. «С тех пор все фейерверки, которые я из учтивости должен был смотреть в других местах, казались мне игрушкою».

Одним душным летним вечером Шлёцер сидит за письменным столом. Вдруг из открытого окна до его слуха долетают чарующие мелодичные звуки, совершенно неизвестные европейскому уху. Шлёцер выглядывает наружу и видит, как вниз по Неве плывёт яхта Григория Орлова. За ней следует вереница придворных шлюпок, а возглавляет эту маленькую флотилию лодка с сорока молодцами, «производящими музыку», какой Шлёцер в жизни не слышал, — хотя и воображал, что «знает все музыкальные инструменты образованной Европы». Волшебство этой музыки таково, что невозможно вообразить, из кого состоит этот причудливый оркестр. Кажется, как будто играют «на нескольких больших церковных органах с закрытыми трубами в двух низших октавах, и вследствие отдалённости звук казался переливающимся и заглушённым». То была русская роговая или охотничья музыка — недавнее изобретение[138] чеха Яна Мареша, капельмейстера гофмаршала Семёна Кирилловича Нарышкина. Каждый из сорока музыкантов извлекал на своём роге только одну ноту, самостоятельно отсчитывая паузы, но все вместе они способны были исполнить любое, сколь угодно сложное музыкальное произведение. Летние ночи считались лучшим временем для роговой музыки, когда её искушающее очарование действовало неотразимо.

В другой раз Шлёцер присутствовал при богослужении в императорской придворной капелле, где слушал русскую церковную музыку. Хор состоял из 12 басов, 13 теноров, 13 альтов, 15 дискантов и ещё полусотни малолетних ребят. Произведённое этим концертом впечатление было таково, что в 1782 году, будучи в Риме, Шлёцер откажется от предложения прослушать в папской Сикстинской капелле Miserere Аллегри (57-й псалом) в исполнении 32 певчих, сочтя, что не услышит ничего такого, чего бы он уже не слышал в Петербурге.

Как всякого иностранца, Шлёцера до глубины души потрясает русская баня. Русские угощают ею друг друга, подобно обеду или ужину, замечает он. Ему самому этот знак вежливости оказал Шишков. Спустившись с полка, где он испытал «сладострастный обморок», и побывав в руках слуги, который растёр его тело по-турецки, а потом вытер насухо, Шлёцер почувствовал себя «как новорождённый, телом и духом». Шишков, «по обычаю страны», предложил ему «купальный подарок» — долгополый тулуп из чёрных калмыцких баранов с невероятно нежной шерстью.

Русские зимы Шлёцер нашёл не только имеющими свою хорошую сторону, но даже заслуживающими того, чтобы их воспеть. Чистый, без малейшей пылинки воздух, ясное небо, которое своей синевой так и зовёт на прогулку или прокатиться с ледяной горки — копеечное удовольствие, от которого захватывает дух; а в особо морозные дни так славно сидеть за двойными заклеенными окнами, у русской печки, завернувшись до пят в тёплый халат…

В одну из шести проведённых в России зим он наблюдал северное сияние «совершенно особого рода, приведшее весь город — не в страх, а в удивление своим неописанным великолепием и красотою. Оно сияло не только белым и красным, но тремя или четырьмя другими цветами… наподобие радуги, то попеременно, то вместе всеми, длинными, пёстрыми полосами, или же подобно волнующемуся пламени».

Отпраздновав наступление 1764 года, Шлёцер подбивает «дебет и кредит своего жизненного хозяйства». Он понимает, что широта научных интересов имеет и обратную сторону. «До сих пор, — пишет он Михаэлису, — я, подобно номаду, кочевал из одной науки в другую (увлекаемый не юношеской ветреностью, но течением обстоятельств). Разнообразие знаний, приобретённых мною вследствие этого, должно было бы принести мне пользу, если бы я наконец остановился на чём-нибудь одном. Без того оно меня только развлекает».

Его апокалипсис похоронен окончательно. Подписывая контракт с Академией, Шлёцер втайне надеялся, что Тауберт посмотрит на проект восточного путешествия более благосклонным взглядом, чем Миллер, но быстро заметил свою ошибку. Стоило ему заикнуться об этой поездке, как его поднимали на смех, называя мечтателем и искателем приключений. Впрочем, Тауберт намекает, что может устроить ему путешествие «внутрь России», только вот в гости к «курилам и якутам» Шлёцеру совсем не хочется.

Остаётся лишь попрощаться с заветной мечтой и успокоить своё самолюбие тем, что всему виной судьба, которая воздвигла на его пути тысячи непреодолимых затруднений.

Но что, если он покорится судьбе и останется в России, продолжив свои занятия русской историей? Какая награда ожидает его при самом благоприятном стечении обстоятельств? Место ординарного профессора с 860 рублей жалованья? С точки зрения Шлёцера, на эти деньги в Петербурге можно было жить разве что одиноким холостяком, для содержания семьи их было недостаточно. Его прельщали надеждой, что Миллер рано или поздно отойдёт от дел, и тогда освободившееся место российского историографа с 1200 рублей жалованья по праву перейдёт к нему. Но ожидание могло затянуться надолго: «Мюллер был здоровый, крепкий пятидесятивосьмилетний мужчина, который легко мог прожить ещё лет двадцать», — прикидывал Шлёцер, и не ошибся в этом.

Мало-помалу Шлёцер укрепляется в мысли, что ему следует вернуться на родину и там издать свои Russica, то есть снятые копии с материалов по русской истории и статистике[139].

В апреле 1764 года он подаёт доношение в Академию с просьбой предоставить ему трёхмесячный отпуск для поездки в Германию на воды. Предлог — крайнее истощение, в которое ввергла его осенняя лихорадка. Во втором пункте доношения Шлёцер просит академическое начальство объявить до его отъезда, каких трудов ожидает от него Академия во славу российской науки, и выражает готовность представить свой план будущих исследований.

Бумага уходит в академическую канцелярию, где царят непримиримые враги — Тауберт и Ломоносов. Последнего Шлёцер побаивается, ожидая от него всяческих каверз. Русский академик, безусловно, видит в нём клиента Тауберта и к тому же соперника по занятиям русским языком и русской историей. Было между ними и личное столкновение. Как-то раз Шлёцер в академической канцелярии занимался переводом одного указа на немецкий язык. В это время туда зашёл Ломоносов. Взяв у Шлёцера перевод, он пробежал его глазами и заметил, что одно слово употреблено неправильно. Шлёцер возразил, что оно имеет несколько значений, в том числе и то, которое подходит по смыслу.

— Вы ещё слишком молоды, чтоб поправлять меня, — недовольно заметил Ломоносов.

— Молодой немец знает по-немецки лучше, чем старый русский, — отвечал Шлёцер.

К его удивлению, Ломоносов без возражений подписывает доношение — то ли убеждённый Таубертом в том, что Шлёцер будет полезным чернорабочим для его собственных занятий русской историей, то ли, как утверждали злые языки, находясь во хмелю.

Доношение передают в конференцию, откуда приходит распоряжение: немедленно представить план. У Шлёцера всё давным-давно готово, и 6 июня он отправляет Тауберту сразу два меморандума о намерениях.

Первый носит название «Мысли о способе обработки древней русская истории». Русскую историю, пишет Шлёцер, ещё нельзя изучать, её только предстоит создать. Подобный труд другим европейским государствам стоил целых столетий; но русскую историю, используя иностранный опыт, можно поставить так же высоко за двадцать лет «и даже исчерпать её совершенно». Главное — чтобы подготовительная, черновая работа велась методически. Летописи следует изучить критически, грамматически и исторически, а затем сличить их известия с иностранными памятниками, которые заключают в себе сведения о древней России. К этой работе «иностранец в известном отношении способнее, чем туземец [русский]: из недоверия к своему знакомству с языком он [иностранец] будет охотнее смотреть, чем умствовать, и будет менее подвержен соблазну вносить поправки, основанные на одних только остроумных догадках». Всю древнюю русскую историю предложено разделить на части, по периодам правления великих князей, и для каждого великого княжения составить особую книгу, в которую занести все сравнения, объяснения, дополнения и противоречия из русских и иностранных источников.

Предложенный способ обработки источников, заключает Шлёцер, имеет то достоинство, что, если бы по каким-то причинам ему не удалось завершить задуманное, его преемник легко мог продолжить с того места, где он остановился.

Второй план указывал на необходимость распространения исторических знаний в русском народе. Шлёцер предлагал Академии шире издавать переводы классических сочинений иностранных писателей, а также составлять краткие научно-популярные компиляции многотомных трудов.

Сделав обзор предстоящих работ, Шлёцер выразил готовность взяться за плуг, если Академия соблаговолит облечь его в звание ординарного профессора с жалованьем в 1000 рублей.

В академическом собрании у Шлёцера находится много благожелателей. Противников всего двое. Один из них — Ломоносов. Уяснив из поданных Шлёцером в конференцию бумаг, что речь идёт о профессорстве и фактической монополии на разработку русской истории 29-летнего приезжего немчика, который накропал о российских древностях всего несколько пробных страниц и до сих пор не может сносно говорить по-русски, Михаил Васильевич воспринимает это как личное оскорбление. «Я жив ещё и сам пишу», — помечает он на бумагах Шлёцера напротив его обещания в течение ближайших трёх лет написать по-немецки серию очерков по русской истории на основе русских летописей и с помощью трудов Татищева и Ломоносова.

Официальный отзыв, составленный Ломоносовым для канцелярии, краток: «…оному Шлёцеру много надобно учиться, пока [с]может быть профессором российской истории. Сверх того, и места ему при Академии нет порожнего: господа Миллер и Фишер суть профессоры истории. Я ж и сам сочиняю российскую, и уже в печати. Итак, помянутый Шлёцер [профессором] российской истории быть не может, и нет места».

В конференции разгораются жаркие споры. Чтобы положить им конец, решено подавать голоса в письменном виде. Восемь профессоров, в том числе двое русских, голосуют за Шлёцера. Но мнения профессоров истории разделяются. В пользу Шлёцера высказывается один Фишер, впрочем, весьма сдержанно: «Если г. Шлёцер то, что обещал, исправить может, то я не сомневаюсь, чтоб не был он достоин произведения в академические профессоры». А вот Миллер — решительно против кандидатуры своего бывшего жильца. Не отрицая «способности и прилежания» Шлёцера, он утверждает, что тот мог бы оказаться полезен Академии только в том случае, если бы согласился «не токмо несколько, но много лет, по состоянию обстоятельств всю свою жизнь препровождать в здешней службе». Но поскольку к этому «склонить его не можно будет», Миллер советует отпустить Шлёцера на родину, назначив его «иностранным членом с пенсионом» и обязав, чтоб он без ведома Академии «ничего, что до России касается, в печать не издавал». «…Желаю я, — подытоживал он, — чтоб здесь на место господина адъюнкта Шлёцера был определён искусный и прилежный человек, который бы в моих ещё не доконченных сочинениях трудиться мог».

Ломоносов на этот раз выражается более пространно, удивляясь дерзости Шлёцера, «скоропостижности его в рассуждениях», «безмерному хвастовству» и «бесстыдным и безвременным требованиям». Однако же он не против пребывания Шлёцера в Академии, если только тот «не столь много о себе думая, примет на себя труды по силе своей».

Шлёцер считает отзыв Миллера гораздо опаснее для себя, чем отзыв Ломоносова: «Меня хотели приковать к России, хотя и не в самой России, но ещё хуже, за границею, только приковать золотыми цепями!» Академический «пансион» наложил бы вето на издание в Германии приобретённых Шлёцером исторических материалов и статистических таблиц, преградив ему кратчайший путь к научной известности.

Исход голосования приносит Шлёцеру некоторое успокоение, как вдруг дело принимает неожиданный оборот.

Третьего июля рано утром во двор пансиона Разумовского въезжает гремящая карета. Из неё выскакивает Тауберт и в три прыжка добегает до комнаты Шлёцера, который едва успевает встать с постели. Ошеломлённым голосом он требует, чтобы Шлёцер, как можно скорее, собрал и вернул все полученные от него рукописи. Шлёцер безмолвно подчиняется. Лакей тут же уносит эту кипу бумаг в карету — и Тауберт исчезает так же внезапно, как и появился, напоследок озадачив Шлёцера советом незамедлительно позаботиться и о своих бумагах ввиду возможного обыска.

Шлёцер обводит взглядом комнату. Что у него могут найти крамольного? Груду тетрадей и отдельных листов всех форматов и на всех языках, с неразборчивыми для постороннего глаза (Шлёцер при письме использовал понятную одному ему систему сокращений) выписками исторического, грамматического, статистического содержания — невинная литература, никаких неосторожных высказываний, ни одной подозрительной строки.

Но вдруг он вспоминает свою беседу с маклером о статистике, и по его спине ползут невольные мурашки…

Остальное утро он проводит, роясь в своих бумагах и сортируя их по четырём отделам: хроника, критика, грамматика, статистика. О первых трёх нечего и думать. Но вот четвёртая — что делать с ней? Сжечь плоды почти двухлетнего прилежания? Чёртов маклер!.. Шлёцер засовывает почти всю статистику в духовую печку в передней, а восемь особенно ценных листов с таблицами народонаселения, ввоза и вывоза товаров, рекрутских наборов прячет под пергаментным переплётом арабского словаря. Целый день он ходит вокруг печки, готовый в любую минуту поднести к бумагам огонь. Но наступает вечер, инквизиторы так и не являются, и Шлёцер спокойно засыпает посреди сохранённых бумажных сокровищ.

Через несколько дней причина тревоги разъясняется. Оказывается, Ломоносов, разделявший обеспокоенность Миллера тем, что Шлёцер может увезти с собой в Германию ценные рукописи, обратился со своими опасениями напрямую в Сенат. Сенаторы предписали коллегии иностранных дел не выдавать Шлёцеру паспорта, а канцелярии академической — отобрать у него неизданные манускрипты.

Канцелярия, однако, не решится на обыск и арест бумаг. Шлёцер получит от неё только ордер с вопросами: брал ли он из библиотеки книги и рукописи для снятия с них копий? Какие именно? Когда? С какой целью? Возвратил ли их опять в библиотеку?

Понятно, что адъюнкту Академии не составило труда ответить на эти вопросы, «не вставая с места». На руках у Шлёцера действительно были только снятые с документов списки.

Проходит месяц. Переписка с академической канцелярией продолжения не имеет, Шлёцера даже не вызывают для устной беседы. В августе Ломоносов пишет черновой отзыв на Шлёцерову «Грамматику российскую». Михаил Васильевич, посвятивший своей «Российской грамматике» десять лет упорных трудов, находит в «беспорядочном» сочинении Шлёцера «великие недостатки» и удивляется «нерассудной наглости» автора, который «зная свою слабость и ведая искусство, труды и успехи в словесных науках природных россиян, не обинулся приступить к оному и, как бы некоторый пигмей, поднять Альпийские горы». Особенно достаётся Шлёцеру за «сумасбродство в произведении слов российских»: так, слово «барин» производится им от барана (в значениях и дурака, и животного); «дева» (слово, употребляемое в России почти исключительно при наименовании Богородицы) — от немецкого Dieb («вор»), или нижнесаксонского Tiffe («сука»); «князь» — от немецкого Knecht («холоп», «наёмник»)[140]. Что это, если не покушение на русскую честь и святость?

«Из сего заключить должно, — делает вывод Ломоносов, — каких гнусных пакостей не наколобродит в российских древностях такая допущенная в них скотина».

Отзыв так и остаётся в личных бумагах Ломоносова, но с «сумасбродными» этимологиями Шлёцера Михаил Васильевич знакомит устно широкий круг лиц. Особенную сенсацию среди петербургской знати производит связка князь — Knecht[141].

Позднее в своих записках Шлёцер заметил: «Сходство в именах, страсть к словопроизводству — две плодовитейшие матери догадок, систем и глупостей. Слово поднимают на этимологическую дыбу и мучают до тех пор, пока оно как будто от боли не издаст из себя стона или крика такого, какого хочет жестокий словопроизводитель».

Но сам он, увы, нередко вздёргивал русские слова на этимологическую дыбу.

На исходе лета кто-то из знакомых невзначай обращается к Шлёцеру с вопросом:

— Ваш паспорт всё ещё задержан?

Шлёцер словно пробуждается от глубокого сна.

— Разве мой паспорт задержан?

— Да, ваша канцелярия не рапортовала Сенату, а до того вы не смеете выехать за границу.

Эта новость, о которой Шлёцер узнал, видимо, последним в Петербурге, сражает его, как громом. Он пленник! Хотя и в границах бескрайней Европейской России (для поездки в Сибирь требовался особый паспорт), но пленник! «С этого времени, несмотря на просторность этого ареста, мир для меня сделался тесен».

Близорукий Шлёцер начинает пристально всматриваться в лица своих знакомых. Ему кажется, что многие из них бросают в его сторону подозрительные или сострадательные взгляды, видя в нём то ли преступника, то ли несчастную жертву интриг. Робкий профессор Фишер только качает головой и повторяет одно слово: Сибирь.

Шлёцер падает духом настолько, что теряет способность к работе. Доктор прописывает ему ежевечерние купания в Неве. Стоя по горло в воде, Шлёцер провожает тоскливым взором каждый корабль, отправляющийся в Европу.

Наступивший сентябрь не вносит ясности в его положение. Шлёцер отправляет в канцелярию и конференцию Академии два доношения с просьбой ускорить рассмотрение его дела — но ответа на них нет.

Напряжение снимают три поступивших к Шлёцеру предложения. Выбор весьма неплох: уроки истории и географии для великого князя Павла Петровича, либо место секретаря — при Академии художеств в звании профессора истории и жалованьем в 1000 рублей, или в недавно образованной Медицинской коллегии, на тех же условиях. Шлёцер всем даёт понять, что официальные переговоры невозможны до тех пор, пока у него в кармане не будет паспорта. Но по крайней мере теперь он знает главное: он не в опале, и ему нечего опасаться каких-либо репрессий.

В середине октября Шлёцер приходит к мысли, что у него остаётся последнее средство получить свободу: обратиться напрямую к государыне. Учёная немка, перечитавшая все умные книги на свете, разве она не примет участия в судьбе своего соотечественника, гёттингенского магистра?

Он перебирает в уме всевозможные способы, как передать в царственные ручки короткую записку. Обивать день за днём порог приёмной во дворце в надежде, что на него однажды обратят внимание? Броситься к её карете во время выезда? Но близорукость делает его робким: в двадцати шагах он не смог бы отличить императорскую карету от других. По какой-то причине Шлёцер не знает, что ещё в июне 1763 года Екатерина II особыми указами утвердила порядок подачи ей прошений через своих ближайших помощников — тайного советника Олсуфьева и статских советников Теплова и Елагина.

Сыновьям двоих из этих вельмож Шлёцер давал уроки в пансионе Разумовского. Но помощь приходит не от них, а от отца третьего ученика — Козлова. Иван Иванович Козлов занимал должность генерал-рекетмейстера, в чьи обязанности входило принимать жалобы на неправые решения Сената и докладывать о них императрице. Однажды, когда он был дежурным у государыни, она посетовала, что, желая от всего сердца блага стране, часто не может найти подходящих исполнителей своей воли. Козлов, почему-то вспомнивший в этот момент Шлёцера, прибавил:

— А если такие и находятся, то их выживают и преследуют.

Императрица потребовала объяснений, и Козлов кратко рассказал о злоключениях Шлёцера, попросив разрешение представить всё дело в письменном виде на высочайшее рассмотрение. Екатерина позволила.

Козлов сообщает о своём разговоре с государыней Тауберту, и тот снова внезапно вламывается в комнату Шлёцера, но на этот раз с радостной вестью. Моментально составленная записка отправляется к Козлову, и тот при первом удобном случае передаёт её императрице.

В своей записке Шлёцер просил отменить указ Сената о задержании его паспорта и сообщал о «прекраснейшем из своих желаний»: продолжить начатые труды и «под собственным её величества покровительством, ограждённому от несправедливостей», обработать «прагматически, коротко и основательно древнюю историю Вашего государства, от основания монархии до пресечения Рюрикова дома, по образцу всех других европейских наций, согласно с вечными законами исторической правды…».

Ожидание ответа растягивается на две недели. Наконец поступает высочайшее распоряжение передать все бумаги по делу Шлёцера действительному статскому советнику Теплову. Шлёцер вздыхает с облегчением — его дело в хороших руках. Григорий Николаевич Теплов в молодые годы был адъюнктом Академии (по классу ботаники), наставником её будущего президента, графа Разумовского, и кроме того, враждовал с Миллером и Ломоносовым. Шлёцера он знал как наставника своего сына, к которому юный Теплов был искренне привязан.

По поручению государыни Теплов передаёт Шлёцеру вопрос от её имени: «желает ли он остаться на её службе и как?»

Шлёцер составляет три плана, оставляя на усмотрение государыни утвердить какой ей будет угодно: 1) Путешествие в Левант[142] для сбора коммерческих сведений о гаванях Чёрного и Средиземного морей; 2) Разработка древней русской историей, и охотнее при Академии художеств, чем при Академии наук (в любом случае — только пятилетний контракт, немедленная отмена сенатского указа о задержании паспорта и получение разрешения на поездку в Германию); 3) Двухлетний испытательный срок работы в Гёттингене с титулом и жалованьем члена Академии и с обязательством ничего не печатать о России без академической цензуры (это неожиданное согласие с предложением Миллера Шлёцер в своих записках никак не поясняет).

Академиков вновь запрашивают о целесообразности удержания Шлёцера на русской службе. Ломоносов находит, что записка немца «составлена по ложным основаниям и наполнена гнусным самохвальством». Однако он не против того, чтобы «дать ему полную волю на все четыре стороны, а паче на восток для собирания (как он пишет) ещё достальных искор (алмазных ли или каких других — неясно) и оными обогатиться паче всех ювелиров, а не гоняться бы как здесь за пустыми блёстками».

Екатерина пропускает эти слова мимо ушей. Теплов извещает Шлёцера, что императрица избрала второй план, и что он должен представить письменно более точные условия. Под диктовку Тауберта Шлёцер набрасывает следующие пункты контракта:

Он остаётся при Академии наук в должности профессора истории с жалованьем 860 рублей (каковое может увеличиться после принятия Академией нового устава).

Главным его занятием будет древняя русская история, для чего ему предоставят все необходимые пособия и полную свободу в пользовании книгами, рукописями и мемуарами императорской библиотеки.

Помимо исторических исследований он будет заниматься и другими предметами, особенно касающимися торговли и воспитания, когда императорскому величеству угодно будет удостоить его своими распоряжениями.

Вся его научная деятельность будет протекать под личным покровительством Теплова, который предоставит ему защиту от врагов и, в случае нужды, представит его жалобы к подножию престола.

Контракт заключается на пять лет, по истечению которых он будет волен по своему усмотрению продолжить службу или уехать из России.

Будущей весной ему будет позволено отправиться в Германию на три месяца для поправления здоровья и свидания с родными.

Если условия эти не получат высочайшего одобрения, то ему дана будет свобода немедленно возвратиться на родину.

Записка уходит наверх. Шлёцер вновь погружается в томительное ожидание. Восемнадцатого декабря вместо ответа от императрицы он получает «независимое дружеское предложение» от Теплова. Суть его заключается в том, что Шлёцер формально определяется в Академию профессором истории, но фактически переходит под начало Теплова в качестве его личного секретаря для выполнения поручений, поступающих от её величества. В знак дружеского расположения Теплов готов предоставить Шлёцеру стол и квартиру в своём доме. По истечении трёх лет он волен распоряжаться собой по своему усмотрению.

Шлёцер в замешательстве. Он хорошо понимает, что ему деликатно предлагают переменить учёные занятия на административные. Служба под начальством Теплова может стать первой ступенью блестящей политической карьеры. Но неужели он уже в третий раз должен переменить свои занятия?! Ради русской истории он пожертвовал своей мечтой — путешествием на Восток, а теперь должен принести в жертву русскую историю, чтобы начать жизнь с чистого листа! Но что, если по прошествии этих трёх лет он будет вынужден оставить Россию, — неужели тогда опять придётся затевать что-то новое в Германии? В четвёртый раз? В тридцать четыре года?

Измученный полугодовой качкой в бюрократическом море Шлёцер отказывается от предложения Теплова. Окончательного решения по своему делу он ожидает после рождественских праздников, в преддверии которых петербургский свет обыкновенно был занят визитами. Время тянется нестерпимо медленно. Уже не страх, а безысходная скука одолевает его: работа, которая прежде приносила ему удовольствие — занятия статистикой и летописями, — теперь валится из рук. Шлёцера охватывает невыносимое томление духа: он чувствует себя запертым, хотя может перемещаться по городу совершенно свободно.

Пытаясь стряхнуть с себя наваждение, Шлёцер пишет письмо Теплову с просьбой позволить ему выехать на некоторое время в шведский Або, где жили некоторые его знакомые. Это прошение выводит сановника из себя. Выбежав в переднюю, где слуга Шлёцера ожидает ответа, он с жаром кричит:

— Чего он боится? Чего он боится?

Посыльный только испуганно моргает и, вернувшись, слово в слово передаёт эту сцену своему хозяину.

В первых числах января 1765 года до Шлёцера с разных сторон начинают доходить слухи, что именной указ по его делу подписан. Однако официальных известий по-прежнему нет. Пятого января он сам отправляется к Тауберту за разъяснениями. Есть ли способ вывести его из состояния мучительной неизвестности?

— Пустяки, — как ни в чём не бывало отвечает Тауберт и приносит из кабинета подписанный именной указ, помеченный вчерашним днём.

Шлёцер жадно впивается глазами в бумагу. Все его условия поступления в Академию утверждены! Более того, теперь он находится под покровительством не Теплова, а самой государыни: «А дабы как исторические его сочинения, так и прочие труды, склоняющиеся к народной пользе, тем беспрепятственнее могли производимы быть в печать, то позволяется ему оные…. всеподданнейше представлять Ея Императорскому Величеству или кому от Ея Величества рассмотрение оных поручено будет».

Вместе они едут в канцелярию, где Шлёцер подписывает присяжный лист, а затем к Теплову. Их встречают со всевозможным радушием. В беседе Теплов ни словом не упоминает Ломоносова и все интриги против Шлёцера сваливает на Миллера. Посреди разговора он вдруг произносит:

— Нет, вам обоим (Шлёцеру и Миллеру) не следует быть вместе, вы должны быть порознь.

Шлёцер не знает, что решение о переводе Миллера в Москву уже принято — в первый день нового года.

Молва о неожиданной милости государыни к безвестному члену Академии распространяется по Петербургу. Шлёцер становится калифом на час. Его наперебой приглашают в дома столичных вельмож. Некий граф настолько любезен, что, если рядом никого нет, даже приобнимает его (то есть «смотрит налево и направо через мои плечи», поясняет Шлёцер). За столом, роскошным и тонким одновременно, какой Шлёцеру доведётся встречать ещё разве что в больших домах Парижа, эта важная особа заводит речь о правах императрицы на престол и множестве тайн, чрезвычайно важных, которые, по его мнению, должен знать человек, подобный Шлёцеру, имеющий доступ в архивы. Когда же Шлёцер заверяет его, что занимался только Россией, какой она была за пятьсот-семьсот лет до Екатерины, каковыми знаниями с охотою готов поделиться с его превосходительством, граф замолкает и с тех пор делает вид, что они не знакомы.

Успех Шлёцера обусловлен не одной только личной прихотью государыни. Екатерина после вступления на престол коренным образом меняет государственную политику в отношении архивов. «Она, — пишет Шлёцер, — определила понятие о государственной тайне, узаконила бесконечное различие между „изменническим выведыванием дел государственных и учёным исследованием“, объявила свои государственные хроники общим достоянием всего учёного мира…». Шлёцер становится лишь первым живым примером этих новшеств.

7 января Тауберт вводит Шлёцера в конференцию Академии. Ни Ломоносов, ни Миллер не выказывают видимых признаков личной неприязни к новому коллеге и собрату. Вскоре судьба разлучает их навсегда. Четвёртого марта Миллер уезжает в Москву, а 4 апреля умирает Ломоносов. Тауберт становится единственным распорядителем в канцелярии.

3 мая Шлёцер получает на руки долгожданный заграничный паспорт. Наконец-то свободен! Он чувствует себя, «как пассажир, который после продолжительного, чрезвычайно несчастного путешествия достигает берега и входит в едва сносную гостиницу: в течение первых 24-х часов все перенесённые беспокойства забываются; или же путешественник даже вспоминает о них с удовольствием и гордостью, что его опытность умножилась». Ему кажется, что отныне судьба его устроена. Перед ним расстилается «бесконечное, богатое лаврами поле русской истории, при обработке которого, если бы я прожил, Бог знает, как долго, никогда не найду конца и никогда не впаду в пресыщение».

С такими мыслями Шлёцер 15 июня едет в Кронштадт в компании четырёх студентов, откомандированных за границу. На него возложена обязанность распределять их занятия и присматривать за устройством их материального быта.

Уплыть из России летом оказывается так же нелегко, как и приплыть в неё осенью. Пятого июля корабль делает первую попытку выйти в море, но лишь спустя десять дней сильный Nord позволяет начать лавирование. Весь остальной путь дует либо боковой, либо встречный ветер, несколько раз корабль попадает в шторм и под конец несколько дней проводит в открытом море, не имея возможности бросить якорь в порту Травемюнде. В итоге, путешествие, которое при благоприятных обстоятельствах занимало дней десять, растягивается почти на шесть недель.

Любек встречает Шлёцера изнуряющей жарой. Шлёцер торопится выполнить первое поручение Академии: поискать в местном архиве документы, относящиеся к торговым связям Любека со средневековым Новгородом. Однако ему приходится ждать возвращения из Голштинии пробста соборной церкви Дрейера, под чьим надзором находится архив.

Чтобы не терять зря времени, Шлёцер знакомится с городскими достопримечательностями, закупает несколько книг для академической библиотеки и поглощает газеты и журналы, чтобы восполнить пробел в знании исторической литературы, который образовался в результате четырёхлетнего отсутствия на родине.

Город заполнен тысячами переселенцев, ждущих своей очереди, чтобы выехать в Россию. По большей части это уроженцы Пфальца. Ещё несколько лет назад они пытались основать поселения на датских землях, но правительство Дании, по словам Шлёцера, «не имело искусства обратить этих людей в датских граждан». К переселению в Россию их побудил Манифест Екатерины II «О дозволении всем иностранцам, в Россию въезжающим, поселиться в которых губерниях они пожелают» (1763). Шлёцер сообщает Академии, что колонистов особенно привлекает российское Поволжье: «О Саратове имеют хорошее понятие, считают его такою же страною, как Италия, только воображают, что там небезопасно от татар». За минувший год, по расчётам Шлёцера, в Россию выехало уже более трёх тысяч душ, «которые драгоценны как колонисты, потому что они по большей части богатые крестьяне».

Дрейер приезжает в середине августа. На следующий день Шлёцер наносит ему визит. Выслушав гостя, Дрейер сразу же вручает ему пакет с документами времён Алексея Михайловича и обещает выдать каталог всех новгородских грамот, хранящихся в архиве, чтобы Шлёцер мог выбрать те, с которых захочет снять копию.

Осмотр архива рождает в нём «патриотическое чувство». Среди тысяч рукописей он находит множество «прекрасных, но ещё не напечатанных и не известных» городских хроник. До сих пор он думал, «что Россия — единственная страна в Европе, так долго оставляющая свои сокровища в пыли и плесени», но теперь видит, что «Любек поступает точно так же». Правда, в отличие от России, «Любек слишком беден, чтобы платить собственным историографам, и действительно, у него их никогда не было».

Шлёцер прикидывает, сколько времени понадобится для снятия копий с выбранных документов — не меньше четырёх недель да и то при условии, если работать круглосуточно. Между тем он торопится в Гёттинген. Дрейер любезно соглашается отложить бумаги до его возвращения в Любек.

25 августа Шлёцер прибывает в Гёттинген, по дороге осмотрев дома умалишённых (ещё одно поручение, данное ему Академией: в России тоже начали задумываться об учреждении подобных заведений) и временно охромев, — повозка случайно переехала ему ногу.

В Гёттингене он застаёт большие перемены. Ректор университета, барон Отто фон Мюнхгаузен (1716–1774) намерен превратить его в крупный центр изучения русской истории и литературы. Для этой цели планируется даже открыть здесь русскую типографию. Ещё в 1762 году, вскоре после отъезда Шлёцера в Россию, профессор И. Ф. Муррай прочитал в Гёттингене отдельный курс лекций, посвящённых русской истории, — первый опыт такого рода в немецких университетах.

С недавних пор в Гёттингене действует Историческая Академия. Приглашённый присутствовать на её заседаниях, Шлёцер «не успевает опомниться», как его провозглашают действительным членом.

Российскую Академию Шлёцер извещает, что «выгребает из всех углов всё, что так или иначе касается русского языка… или самой русской истории». К его услугам публичная и две частные библиотеки, содержащие много материалов о славянских древностях. Шлёцер делает из них извлечения и составляет список книг, которые, по его мнению, следует приобрести для императорской библиотеки. В письме к Тауберту он приводит пример того, как относятся к труду историков в Германии. Как-то ему потребовалась одна книга. Библиотечный экземпляр был занят, и тогда её немедленно выписали для него из другого города. «Можно ли ещё спрашивать, почему здешние учёные превосходят других?» — заключает Шлёцер этот маленький урок.

Отпущенные ему Академией три месяца отпуска заканчиваются в сентябре. Но ведь из-за задержки на море и потом, в Любеке, он ещё так мало сделал — даже не успел посетить родных! Перспектива второго осеннего путешествия по Балтике отнюдь не прельщает его. Не без труда он выговаривает себе продление отпуска до будущей весны, потом возникает заминка с присылкой жалованья, и в итоге он проводит в Германии целый год.

Год для него весьма плодотворный. Не стесняемый цензурными и административными ограничениями Шлёцер пишет дни и ночи напролёт. Тауберту он сообщает: «У меня по уши работы, и множество и разнообразие дел, которыми занята моя голова, заставляют её иногда кружиться».

Один за другим выходят его сочинения: разыскания о происхождении славян, краткое описание жизни и трудов Нестора-летописца, история Франции для российской публики и написанное по просьбе Данцигского учёного общества исследование о князе Лехе, доказавшее легендарное происхождение «прародителя» поляков. Находит он время и для того, чтобы следить за новейшей литературой о России. Перевод Джеймса Грива на английский язык «Описания земли Камчатской» Крашенинникова (лёгший в основу немецкого перевода) вызывает его нарекания — слишком много неточностей, и при этом переводчик в предисловии ещё имеет наглость называть русский язык «варварским»!

С наступлением 1766 года Шлёцеру приходится вплотную заняться образованием русских студентов. Вернувшись в Гёттинген на исходе зимы из небольшой поездки, он нашёл, что успехи его подопечных в науках не так велики, как он ожидал. Шлёцер берёт дело в свои руки. Он селится с ними в одном доме, руководит их учёбой и «все дни не спускает с них глаз». Двум студентам (Василию Венедиктову и Василию Светову), признанным наиболее способными к занятиям русской историей, Шлёцер читает домашние лекции, обучая собственным приёмам критики исторических источников. В это время он задумал большой труд о русском летописании и привлекает Светова к черновой работе. Уже в мае Шлёцер с гордостью сообщает в Петербург, что «оба историка, которые приехали сюда с запасом школьных знаний, не больших, чем у немецкого мальчика десяти лет, тем не менее чрезвычайно продвинулись: они уже могут с пониманием слушать все лекции, и даже Венедиктов, который ещё в августе не знал ни одного немецкого слова, теперь может полностью объясняться»[143].

Попутно Шлёцер сумел добиться от петербургской Академии увеличения содержания для русских студентов с 250 до 300 рублей[144].

Королевское учёное общество избирает Шлёцера своим членом. По этому случаю 14 июня 1766 года он читает перед учёными мужами доклад «Memoriae Slavicae», где впервые излагает публично свои взгляды на древнюю историю славянства. Согласно его утверждению, которое представляется ему «бесспорным», славяне принадлежат к «знаменитейшим нациям»; наряду с готами, арабами и татарами они «совершенно изменили лицо Европы». Обитая в течение многих столетий обитая в отдалённых местах, они были известны уже римлянам под названием венедов. Следы древнейшего языка венедов, считал Шлёцер, можно встретить в языке пруссов, курляндцев и литовцев[145].

В июле 1766 года Шлёцера трясёт лихорадка, однако он глотает хинин и начинает говориться к отъезду в Петербург.

В начале августа он ненадолго оседает в Любеке, чтобы доделать отложенные дела в любекском архиве. 17-го числа садится на корабль в Травемюнде. Попутный ветер всего за неделю доставляет его в Кронштадт.

Наступает последний, самый безмятежный год пребывания Шлёцера в России. У него нет ни врагов, ни соперников: Миллер далеко, Ломоносов в могиле, профессор Фишер занят историей Сибири. Таким образом древняя русская история целиком в распоряжении Шлёцера. А его покровитель Тауберт единолично царит в канцелярии.

С удвоенной энергией Шлёцер набрасывается на источники и за короткое время подготавливает к печати первые исправные — буква в букву — списки Русской Правды и Никоновской летописи (до 1094 года), а также Судебник Ивана III. Помогает ему в этом деле переводчик Академии Семён Башилов. Шлёцер высоко ценит его труды. «О если бы Россия имела ещё шесть Башиловых, не глубоких учёных, не законченных историков, но только таких честных, аккуратных, добросовестных Башиловых!» — восклицает он в одном из своих писем (секретарю академической конференции Якобу Штелину). Башилов, в свою очередь, был благодарен Шлёцеру, который «…всё своё знание открывал мне со всякою тщательностью, искренностью и без малейшего укрывательства…».

Тауберта Шлёцер соблазняет предложением издать труд Татищева и тем самым стать зачинщиком «славной революции» во взглядах на «отца русской историографии». Подчёркивая своё «бескорыстие», он настаивает на том, что «мир должен знать, что русский, а не какой-либо немец проломил лёд в русской истории».

Весной 1767 года блестящее положение Шлёцера в Академии неожиданно омрачается. Два года назад, при своём отъезде в Москву, Миллер сказал ему на прощание:

— Плохо бывает, когда покровители умирают.

«Посмотрим», — самонадеянно подумал тогда Шлёцер.

Но теперь эти слова Миллера всё чаще приходят ему на ум. Ещё прошлой осенью фактическое руководство Академией перешло в руки графа Владимира Григорьевича Орлова, который был назначен её директором. Тауберт поначалу сохранил своё влияние на академические дела, но в апреле 1767 года его окончательно отстраняют от управления. Канцелярия упраздняется, а вместо неё образуется комиссия из шести академиков во главе с графом Орловым — завзятым врагом «партии» Тауберта.

Перемену академического правления Шлёцер сразу чувствует на себе: «Начальство не внимало уже более моим предложениям». Ему сообщают слова Орлова, сказанные в его адрес: «Он не сохранит цвета». Сохранять цвет значило тогда молчать, когда ругают. Даже Тауберт держит нос по ветру и в доверительном письме Миллеру пишет, что «узнал Шлёцера ближе и поэтому избегает каких-либо личных отношений с ним»

Шлёцер решает переждать административную бурю за границей. В сентябре 1767 года он снова просится в отпуск под предлогом расстроенного здоровья и необходимости занятий в библиотеках Стокгольма, Упсалы и Гёттингена (последняя уже имеет репутацию лучшей в Европе). Орлов визирует прошение на удивление быстро.

После недолгих сборов Шлёцер в который уже раз всходит на корабельную палубу. С собой он увозит все свои пожитки, кроме мебели. В его каюте, под подушкой, спрятано самое драгоценное имущество — две пухлые папки с выписками из летописей. «В случае кораблекрушения, это я мог спасти; а остальное утраченное можно было бы восстановить».

На судне поднимают паруса. Огромные полотнища оглушительно хлопают и округляются, наполненные ветром. Внутреннее чутьё говорит Шлёцеру, что в Петербург он больше не вернётся.

В 1766 году, ещё до отъезда Шлёцера в Германию, в книжную лавку при Академии поступает «Древняя Российская история» Ломоносова. Посмертное издание, плод десятилетних трудов великого учёного, становится первым печатным опытом научного изложения русской истории для широкой публики.

Исторические разыскания Ломоносова имели характер государственного заказа. Елизаветинский двор не остался равнодушен к общественному возбуждению, вызванному диспутами 1749 года о «варяжской» речи Миллера. Чтобы оградить государственный престиж от повторения подобных скандалов, решено было обзавестись историей России, написанной в патриотическом духе. Эту мысль внушил императрице Иван Иванович Шувалов, придворный фаворит и щедрый меценат. Он же указал на Ломоносова, которому покровительствовал, как на человека, более других способного исполнить задуманное с научной основательностью и писательским блеском.

В письме от 23 февраля 1754 года к Леонарду Эйлеру Ломоносов сообщает: «<…> Августейшая императрица, удостоив меня милостивейшей беседы, заявила, между прочим, что ей приятно будет, если я напишу моим слогом отечественную историю». Позднее и Шувалов подтвердит, что «<…> Е(ё). В(еличество). охотно бы желала видеть российскую историю, написанную его штилем». Это означало, что от Ломоносова ждут позитивного взгляда на историю России, в духе «Слова похвального» (1749), написанного им одновременно с Миллеровой речью.

Уже второй раз за полстолетия правительство обращалось к образованным русским умам за «Русской историей» в связи с неотложной, практической в ней потребностью.

Пожилому учёному нелегко было вступить на неведомое для него поле древней русской истории. Пройдёт много лет, прежде чем он полностью овладеет предметом. Обилие материала подавляет его силы и напоминает о краткости человеческой жизни, поэтому, когда Ломоносов, покончив с иностранными источниками, переходит к русским летописям, он решает обойтись без изнуряющих выписок в надежде уловить дух русской истории одним вдохновением. В этом смысле его подход к истории можно назвать поэтическим.

В 1760 году выходит «Краткий Российский летописец» — первый подступ к теме, своеобразный костяк русской истории с древнейших времён до Петра I включительно. Книга сразу же приобретает тысячи читателей в России и за границей (в 1765 году её издадут в Германии с предисловием Шлёцера, в 1767-м — в Англии).

Первый том «Древней Российской истории» Ломоносов завершит в 1763 году, но уже не успеет увидеть его напечатанным.

Михаил Васильевич ставил перед собой целью «открыть миру древность и славу русского народа и славные дела государей». Такова была господствующая мысль елизаветинского времени. Патриотический подъём, начавшийся в эпоху Петра I, нуждался в историческом обосновании.

Едва ли не первым в русской и зарубежной историографии Ломоносов заметил, что славяне при начале своей истории не были ни молодым, ни девственно-диким народом, вышедшим едва ли не нагишом из лесов и степей необозримой Сарматии, каким его изображали раннесредневековые авторы: «Немало имеем свидетельств, что в России толь великой тьмы невежества не было, какую представляют многие внешние писатели»[146].

Вместе с тем он решительно восстал против деления народов на «более древние» и «менее древние»: «Большая одних древность не отъемлет славы у других, которых имя позже в свете распространилось… Не время, но великие дела приносят преимущество».

Пытаясь объяснить происхождение славянского этноса, Ломоносов совершал ошибки и допускал натяжки, — например, видел славян в Птолемеевых ставанах (загадочном народе Северного Причерноморья) или в роксоланах и думал, что греки заимствовали у славян слово «скифы», якобы означавшее славянскую «чудь». Впрочем, в этом он разделял общие исторические заблуждения века. Зато от него не укрылось участие славян в походах на Западную Римскую империю вместе с «готическими и другими северными народами».

Гений Ломоносова обыкновенно проявлялся в замечательном даре предвидения, постижения будущих путей науки. Этим свойством отмечена и его «Древняя Российская история». В ней встречаются блестящие идеи, нашедшие подтверждение в ходе развития исторической науки. Ломоносов утверждал, что история народа обыкновенно начинается намного раньше, чем его имя появляется в письменных источниках — и современная славянская археология доказала это[147]; он высказал мысль о смешанном составе народов, «ибо ни о едином языке (здесь в значении: народе. — С. Ц.) утвердить невозможно, чтобы он с начала стоял сам собою без всякого примешения» — и современная антропология согласилась с ним[148]; он указал на самое глубокое начало, объединяющее всех славян — их древнюю мифологию, — и сегодня нет ни одного исследования по религии и культуре древних славян, которое не основывалось бы на этом положении. А его внимание к «доваряжской» истории Руси предопределило подлинно научный подход к изучению древнерусской истории и предпосылок возникновения государства у восточных славян.

«Варяжский вопрос» Ломоносов обогатил тем, что впервые представил на суд читателей развёрнутую научную критику версии о скандинавском происхождении древнерусской элиты. Его аргументация до сих пор звучит, как удары молота по горшкам норманнской теории. Ломоносов обратил внимание на капитальные факты: что в древней Скандинавии нет ни малейших следов ни руси, ни Рюрика, как и на Руси, в свою очередь, полностью отсутствует скандинавская топонимика, а древнерусский лексический фонд свободен от сколько-нибудь заметного скандинавского языкового влияния; что имена первых русских князей, которые Байер «перевёртывал весьма смешным и непозволительным образом, чтобы из них сделать имена скандинавские», не имеют на скандинавском языке «никакого знаменования», то есть внятной этимологии. И кроме того, по здравому замечанию Михаила Васильевича, сами по себе имена не указывают на этническое происхождение их носителей.

Проблеме варягов он посвятил всю седьмую главу своего сочинения, где решительно подчеркнул их полиэтнический состав: «Неправедно рассуждает, кто варяжское имя приписывает одному народу. Многие сильные доказательства уверяют, что они от разных племён и языков состояли и только одним соединялись обыкновенным тогда по морям разбоем». Поморские славяне «варяжествовали» на Балтике не хуже скандинавов и, безусловно, также включались средневековыми авторами в число варягов. Объяснить происхождение слова «варяги» Ломоносов не смог («Какого происхождения сие имя, о том имеем немало сомнительных догадок»), но нарушил скандинавскую монополию на этот термин: «…Всех справедливее быть кажется, что производится от общего речения всем северным народам».

Когда Ломоносов подошёл к вопросам происхождения «руси» и призвания князей, он безошибочно отослал будущих историков к южному берегу Балтики, этой окраине средневекового славянского мира, которая, однако, имеет ключевое значение для начальной русской истории. Ошибся он только с конкретной локализацией, поместив Рюрикову «русь» в район нижнего Немана и Пруссии.

Нелишне заметить, что Миллер постепенно сблизил свою точку зрения с ломоносовской. Произошло это вследствие знакомства Миллера с космографией Равеннского географа (анонимным латиноязычным сочинением VIII века), где «страна роксоланов» помещена по берегам Вислы. «Русские варяги, — напишет Миллер уже в 1760 году, — были роксоланы из Пруссии (совершенно отличные от древних пруссов, хотя и обитавшие некогда в Пруссии)». Это мнение он перенесёт без изменений и в трактат «О народах, издревле в России обитавших» (1772).

В 1773 году, тоже уже после смерти автора, увидит свет исторический трактат Василия Кирилловича Тредиаковского «Три рассуждения о трёх главнейших древностях российских, а именно: I. О первенстве словенского языка пред тевтоническим. II. О первоначалии россов. III. О варягах руссах славянского звания, рода и языка» (1757).

Тредиаковский работал над ним в ту пору, когда, по его собственным словам, «ненавидимый в лице, презираемый в словах, уничтожаемый в делах, осуждаемый в искусстве, прободаемый сатирическими рогами», он пришёл в совершенное отчаяние и бросил ходить в Академию. Спасения он искал в уединённых занятиях русской историей. Теперь Тредиаковский доказывал совсем обратное тому, о чём писал прежде, когда в 1749 году защищал Миллера. Он заселил славянами-россами всю Европу, проследив их древность до самых библейских времён. Главные свои доказательства он взял из филологии, отыскав славянские корни в названиях всех древних народов и стран, — если, конечно, можно назвать филологией произведение имени скифов от «скитаться», сарматов — от «замарать», кельтов — от «жёлтый» (светло-русые), варягов — от «ворять» («предварять», они — «предворители», то есть туземцы, коренные насельники русских земель), Испании — от Выспании (польск. Wyspa — «остров»), Каледонии — от «хлада» («Хладония»), Британия — от «бороды» (Бородания) или «братства» (Братания) и т. д. Впрочем, его филологические догадки выглядят не многим хуже рудбекианизмов Байера, который Москву производил от Москова, то есть мужского монастыря, а Псков — от псов: город псовый.

За эти вольные филологические упражнения Тредиаковский был «сатирически прободаем» не только норманнистами, но и Ломоносовым, который до конца дней продолжал ставить его на одну доску с Миллером в умении писать псевдоучёную «пустошь», часто «досадительную и для России предосудительную».

И однако же именно в исполненном историко-филологических нелепостей трактате Тредиаковского летописная русь впервые сближена с ружанами — славянскими обитателями острова Рюген. Тот самый случай, когда к истине не прислушались, потому что её провозгласили уста «младенца» исторической науки.

После смерти Ломоносова занятия русской историей становятся делом патриотически настроенных любителей из разных сословий и состояний. «Варяжский вопрос» теряет прежнюю остроту. Снова ломать копья ни к чему, да и не с кем. Иноземный научный идол, казалось, рухнул вместе с Миллером. От прошлых учёных баталий у русских историков второй половины XVIII века осталось только смутное чувство, что «варяжский вопрос» излишне загромождён немецкой учёностью и что новый его разбор превосходит их силы. Если они и дерзали на новую «Историю Российскую с древнейших времён», как, например, князь Михаил Михайлович Щербатов (1733–1790), то излагали древний период отстранённо, просто перечисляя для сведения читателей существующие на сей счёт мнения. Пятьдесят тысяч томов, собранные в библиотеке князя Щербатова, оказались бессильны пролить свет на эти тёмные века. Свой трактат о российских древностях он заключил следующими словами: «В сем состоит всё то, что я мог собрать касающееся до сих древних народов, населяющих сии пространные северные страны, знаемые под именами Сарматии и Скифии европейских. Но всё столь смутно и беспорядочно, что из сего никакого следствия истории сочинить невозможно». Поэтому в вопросе о призвании Рюрика князь Щербатов примкнул к мнению Ломоносова, хотя с оговоркой, что прусский Рюрик был, вероятнее, всё же из немцев, нежели из славян.

Иван Никитич Болтин (1735–1792) вообще смеялся над одержимостью историков темой происхождения варягов-руси, — ведь в нашем народе, по его словам, едва ли сохранилась хоть капля славянской крови. Главное, что уже во времена Олега и Игоря русские имели прочные основы цивилизации и культуры — организованные сословия, правосудие («закон русский»), международную торговлю, регламентируемую договорами с империей ромеев.

Чтобы не терять время в «тщетных разысканиях» славянских корней среди этнографического столпотворения древней Европы, Болтин поступил в духе национально-государственной политики своего времени, мало заботящейся о реальных этнических границах: разделил все варварские племена, обитавшие на землях южной России, на три группы: скифов (татар), гуннов (калмыков) и сарматов (финнов и славян), а прочие неведомые народы распределил между ними, — литву, ятвягов и варягов поверстал в сарматы, киргизов сопричёл к скифам, хазар произвёл в славян. В некоторое раздумье его погрузили русы, но и они были быстро откомандированы к кимврам-киммерийцам, читай, тем же сарматам, которые впоследствии, смешавшись со славянами, утратили этническое своеобразие. Кому не лень, пускай проверит и опровергнет.

Пожалуй, наибольший интерес к «варяжскому вопросу» проявил тогда первый дилетант империи — Екатерина II.

В 1783 году в журнале «Собеседник любителей российского слова» начинают печататься «Записки касательно российской истории». Имя автора в журнале не обозначено, но сведущим людям известно, что российскими древностями занимается не кто иной, как государыня. Она и сама охотно сообщает о своём увлечении, правда только своим заграничным корреспондентам. Сочинение это предназначено для подрастающих внуков Екатерины II — Александра и Константина Павловичей. В 1787 году «Записки» выходят отдельным изданием (в 6 частях).

Императрица ко всякому делу подходила основательно. Она тщательно изучила летописи (в её библиотеке было около 150 летописных списков), составила их свод, постаралась отыскать в исторических событиях нравственный смысл, в котором тогдашние западноевропейские историки и философы отказывали России.

Свои взгляды на древнюю русскую историю Екатерина пожелала представить широкой публике и в драматургическом виде.

В 1786 году в книжные лавки Петербурга поступает анонимная драма «Подражания Шакеспиру. Историческое представление без сохранения феатральных обыкновенных правил из жизни Рюрика». Целых пять лет русские читатели не желают призывать «Рюрика» в свои библиотеки. Наконец императрица робко жалуется известному собирателю древностей графу Алексею Ивановичу Мусину-Пушкину на невнимание публики и критики к своему творению, чем приводит собеседника в крайнее смущение, ибо он даже не предполагал о существовании многострадальной драмы.

Неловкость заглажена переизданием «Рюрика» в сопровождении учёных комментариев Болтина («Соображал я читаемое мною с летописями и сочинениями, мне известными, и нашёл, что основа сего сочинения не из выдумок или сплетений баснословных составлена, но из бытии истинных и верных, что лица, на сцену выводимые, не суть подставные, но особы действительно некогда существовавшие и по истории нашей известные» и т. д.).

Замечательно, что Екатерина в этой пьесе, как и в своих исторических «Записках», явила себя поклонницей не Байера и не Миллера, а Татищева: Рюрика в обоих сочинениях зовут княжить из Финляндии (в драме — «страна Варягорусс»).

Третьего августа 975 года над миром всходит косматая гостья из небесных сфер. Необычное видение пугает простонародье и смущает образованные умы в разных концах света. В Константинополе молодой придворный диакон по имени Лев (до 950 — ок. 1000) смотрит на небо со смешанными чувствами. Двумя десятилетиями позже, работая над десятой книгой своей «Истории», он вспомнит: «…В начале месяца августа появилась хвостатая звезда — нечто божественное, небывалое и превышающее человеческое разумение. Ничего похожего не видели в наш век, и никогда прежде не случалось, чтобы подобное явление длилось столько дней подряд. Появившись на северо-востоке, комета поднималась в форме гигантского кипариса на огромную высоту, затем постепенно уменьшалась в размерах и склонялась к югу, пылая белым огнём и распространяя ослепительные, яркие лучи. Люди смотрели на неё, преисполнившись страха и ужаса. Появившись, как я сказал, в начале августа, комета была видна целых восемьдесят дней, восходя в середине ночи и светясь до самого утра».

Придворные астрологи спешат истолковать появление кометы в благоприятном для царствующего василевса Иоанна Цимисхия духе, обещая ему «победу над врагами и долгие дни жизни». Но, как скорбно заметит Лев Диакон, дальнейший ход событий показал, что комета появилась не на добро, предвещая «пагубные мятежи, вторжения иноплеменников и гражданские войны, бегство [населения из] городов и областей, голод и мор, страшные землетрясения и почти полную гибель ромейской державы…».

10 января 976 года Иоанн Цимисхий умирает. В столице поговаривают, что не обошлось без яда. И в самом деле, он покидает этот мир удивительно вовремя, уступив трон двум юным порфирородным сыновьям Романа II Лакапина (ум. в 963) — василевсам Василию II и Константину VIII, которые как раз вступили в возраст мужества (18 и 16 лет соответственно).

Константин, «безвольный прожигатель жизни», по характеристике Михаила Пселла (1018 — ок. 1097), добровольно отдаёт бразды правления в руки старшего брата, чтобы предаться развлечениям. Василий II поначалу тоже пьёт полными глотками из чаши наслаждений, однако очень скоро ему приходится оставить кутежи и любовные интрижки.

В восточных провинциях империи зреет мятеж. При вступлении на престол Василий II, по совету приближённых лиц, наложил опалу на могущественного доместика схол Востока (командующего восточными армиями) Варду Склира. Этот заслуженный полководец и любимец солдат, не так давно отразивший нашествие князя Святослава на Балканы, внезапно смещён с должности и назначен дукою (губернатором) отдалённой Месопотамской фемы. Претерпеть такую обиду от погрязшего в разврате юнца Склир не в силах. Летом 976 года он провозглашает себя василевсом и начинает приготовления к походу на Константинополь.

Отныне и до конца дней Василий II не будет знать ни одного спокойного дня. Царствование его пройдёт в беспрестанных тревогах, войнах против внешних врагов и ожесточённой борьбе с дерзкими покушениями знатных вельмож на его державные права.

Солдаты правительственных войск толпами переходят на сторону Склира. В течение 977 года под его властью оказываются почти все провинции Малой Азии. Императорский двор пребывает в растерянности. «Узнав, что все тяжеловооружённые воины стеклись к Склиру, — пишет Михаил Пселл, — император и его приближённые решили… что погибли».

Больше всего на свете Василий II нуждается в верных войсках. Отчаянное положение вынуждает его отправить посольство в далёкий Киев, где княжит сын Святослава Ярополк, с просьбой прислать «воев». Прибыв в столицу «внешней Росии», ромеи напоминают молодому русскому князю клятву его отца: «И никогда не буду посягать на вашу страну, ни собирать войска (для войны с ней) и не наведу другого народа на вашу страну и земли, подвластные грекам… А если кто-либо другой посягнёт на вашу страну, то я буду ему противником и буду биться с ним» (договор Святослава, 971 год). Чтобы легче пробудить в Ярополке тягу к военным подвигам, послы Василия раскладывают перед ним богатые подарки и сулят щедрое вознаграждение за помощь.

Ярополк обещает выполнить просьбу василевса. Но выясняется, что помощь нужна ему самому.

Русская земля поделена между тремя Святославичами. В соседней с Киевом Древлянской земле правит младший брат Ярополка Олег. В 977 году нелепый случай — спор из-за границ охотничьих угодий — заставляет их вступить в братоубийственную распрю. Олег проигрывает битву под стенами своего стольного града Овруча и гибнет во время бегства, свалившись вместе с конём в городской ров. Ярополк присоединяет Древлянскую волость к своему уделу.

Известие о смерти Олега громовым раскатом гремит в далёком Новгороде, где правит третий Святославич — Владимир. Рождённый от «рабыни» (предание называет его матерью Ольгину «милостницу» Малушу)[149], он старше своих сводных братьев годами[150], однако стоит ниже их на лествице родового старшинства. На новгородском столе он очутился по воле своего отца.

В первой половине Х века Словенская земля становится второй, северной, сценой древнерусской истории. Наплыв переселенцев из Славянского Поморья в Приильменье значительно повышает плотность местного населения и полностью меняет его этнографическую структуру («Новгородцы же те люди от варяжского рода, а прежде были словене»). У истока Волхова образуются три «конца» — территориально-соседские общины, возглавляемые влиятельными знатными родами. Один из этих концов населяют выходцы из Славянского Поморья, другой принадлежит финно-угорской родовой знати, в третьем обитают старейшины местных ильменских словен. Около 955 года концентрация людских и политических ресурсов на северном берегу Ильменя завершается возникновением здесь политического центра Словенской земли — Новгорода. Его первая мощёная улица пролегла вдоль дворов знатных людей («бояр») по территории всех трёх поселений.

Но дальнейшей кристаллизации государственных структур препятствует разобщённость новгородской родовой знати. Вражда и соперничество мешают выдвижению из её среды первенствующего княжеского рода, который мог бы сосредоточить в своих руках общеземские функции управления. Решение этой проблемы будет найдено посредством призвания стороннего князя.

Со второй трети Х века государственный престиж Русской земли неуклонно растёт благодаря международным договорам с Ромейской империей и удачным походам против соседних государств и народов. В борьбе за господство над Северным Причерноморьем у русских князей остаётся последний соперник — одряхлевшая Хазария. Василевсы ромеев по традиции всё ещё ставят хазарского кагана выше русского князя в международной табели о рангах. Византийский дипломатический этикет требует скреплять послания, адресованные главе Хазарии, печатью стоимостью в три золотых солида, тогда как «архонты Росии» получают от василевсов грамоты с печатью весом в два золотых солида. И однажды в Киеве решают исправить эту историческую и политическую нелепость.

В 969 году русы направляют свои мечи в самое сердце Хазарского каганата. Спустившись на ладьях вниз по Волге, русская рать дотла разоряет цветущие хазарские города — Семендер и Итиль, заставляя местное население искать спасения на затерянных в камышах островках в дельте Волги. Оправиться от этого удара Хазария уже не сможет.

Русская земля в зените славы. На следующее лето Святослав принимает у себя в княжьем тереме новгородских послов. «В се же время, — сообщает летопись, — придоша (к Святославу) люди новгородские, просяще князя собе». Согласно древним представлениям, тот, кто получал отпрыска знатного рода на воспитание, как бы приобщался к «удаче» и «счастью» этого рода[151].

Святослав даёт новгородцам в князья своего внебрачного сына Владимира, «робичича» (сына рабыни), который всё равно не может рассчитывать на получение хорошего удела в Русской земле, в обход прав своих братьев, рождённых в «законных» браках.

Несовершеннолетний Владимир (в то время ему должно быть лет тринадцать-пятнадцать) уезжает на берега Ильменя под опекой своего «уя» (дяди по матери) Добрыни. Гибель отца ничего не меняет в его положении: он продолжает княжить в Новгороде, который год за годом укрепляет своё значение крупнейшего центра торговли со странами Северной Европы.

Но братоубийственная междоусобица в Русской земле побуждает Владимира действовать. Он опасается за свою жизнь, так как в смерти Олега видит намерение Ярополка избавиться от всех соперников на пути к единовластию. У Новгорода недостаточно сил, чтобы противостоять военной мощи киевского князя. Владимир принимает решение набрать дружину «за морем». Потомки «вендских» родов новгородской знати подсказывают ему место, где это лучше всего сделать: земля вагров. Эти бесстрашные воины и опытные мореходы способны меньше чем за месяц перебросить большую рать на другой конец Балтийского моря. Самого Владимира с Вагрией связывают родственные узы. Его дедом по материнской линии был некий Малко Любечанин — выходец из вагрийского Любеча[152].

Новгородцы обязуются взять на себя все расходы по содержанию заморской дружины.

Владимир отплывает «за море». В скором времени в воды Ильменя входит большая флотилия — десятки вместительных ладей. За вёслами сидит не менее трёх тысяч воинов, препоясанных «франкскими» мечами, которые на их языке называются «варанги» (однокоренное со славянским «варить» — оберегать, защищать)[153]. Каждому из наёмников обещана годовая плата — одна гривна (51 грамм серебра), рулевым на судах — вдвое больше[154].

978 год открывается походом Владимира на Полоцк. Тамошний князь Рогволод в споре Святославичей склонился на сторону Ярополка. Пока Владимир отсутствовал «за морем», он, пользуясь беспомощностью Новгорода, захватил пограничные волости. Теперь наступает пора расплаты.

Заморская дружина Владимира штурмом берёт Полоцк. Рогволод и вся его семья убиты. Пощада оказана только юной княжне Рогнеде, которая открывает счёт жёнам знаменитого гарема Владимира.

Воеводы Ярополка между тем поджидают новгородскую рать в верховьях Днепра. Однако они не горят желанием сражаться за своего князя. Когда Владимир присылает им богатые подарки, они переходят на его сторону.

Судьба Ярополка решена. Вызванный Владимиром для переговоров, он погибает, едва переступив порог его шатра — двое стоящих у входа заморских дружинников пронзают его своими мечами-варангами.

Киев без боя открывает ворота победителю. Заморская дружина Владимира сразу пытается установить в городе свои порядки. Пришельцы из вендского Поморья смотрят на Киев, как на свою законную добычу: «Это — наш город, мы его захватили, — передаёт летопись их слова, — хотим получить с киевлян откуп, по две гривны с человека». Кроме того, они требуют почтить своих богов христианской кровью, как это в обычае у них на родине (Гельмольд сообщает о поморских славянах, что те «приносят богам своим жертвы волами, и овцами, а многие и людьми-христианами, кровь которых, как уверяют они, доставляет особенное наслаждение их богам»). Жертвами пришельцев становятся отец и сын, принявшие крещение в Константинополе, — первые христианские мученики на Руси, получившие в позднейшей церковной традиции имена Фёдор и Иоанн[155].

В Киеве растёт возмущение, и Владимир спешит потушить недовольство горожан. Чтобы прекратить бесчинства наёмников, он решает прежде всего разделить эту буйную толпу. По его распоряжению тысяча «гридей»[156] возвращается в Новгород, где их ждёт ежегодное содержание; часть дружины Владимир оставляет при себе[157], а тех, кто не готов удовольствоваться оговорённой платой, отсылает в Константинополь, суля им большой прибыток на службе у василевсов.

Ко времени прибытия наёмников из Вагрии в ромейскую столицу, грозовая туча над головой Василия II уже рассеялась. Восстание Склира подавлено без иноземной помощи, сам мятежник прячется у багдадского халифа. Победитель Склира, знатный вельможа Варда Фока, назначен доместиком схол Востока и удостоен триумфального въезда в Константинополь.

Тем не менее Василий II не видит причин лишать себя нескольких сотен верных мечей. Поморская дружина зачислена в императорскую гвардию, ей доверено несение службы во дворце.

Новые телохранители приносят присягу, клянясь, по своему обычаю, на мече-«варанге». Звучное варварское слово не останется незамеченным. Вскоре оно покинет пределы дворца, и жители Константинополя нарекут им весь отряд наёмников из Славянского Поморья. В конце XI века византийский хронист Иоанн Скилица в своём «Обозрении историй» заметит, что варанги «назывались так на простонародном языке». Слово это не имело этнической окраски и означало просто «меченосцы», «телохранители, принёсшие клятву верности на мече».

При всех политических бурях варанги будут хранить верность императорам, чем заслужат и второе прозвище — «верные» (парамоны). Их служба хорошо оплачивалась: рядовой воин получал 15 номисм (около 4 грамм золота) жалованья в месяц, не считая натурального довольствия и доли в военной добыче. По традиции, после смерти императора варанги могли свободно входить во дворец и брать любую понравившуюся вещь «на память».

Несколько последующих десятилетий корпус варангов пополняется за счёт славян-вендов. Немецкий натиск на Славянское Поморье способствует тому, что ободриты и вагры толпами отправляются искать счастье на службе у императора ромеев. Именно в это время варанги получают известность за пределами Ромейской империи. В 1030 году среднеазиатский учёный аль-Бируни пишет «Канон Масуда об астрономии и звёздах», где впервые в средневековой литературе упоминаются народ «варанков» и «море Варанк» («Варяжское море»): «Море Варанк отделяется от Окружающего моря на севере[158] и простирается в южном направлении… Варанки — это народ на его берегу». Имеется в виду именно южный берег Балтики, так как система ориентации в географических сочинениях Средневековья всегда строится «от ближнего — к дальнему»: сначала должен быть упомянут «этот» (ближний) берег, потом — «тот» (дальний).

На рубеже X–XI веков в рядах варангов появляются первые скандинавы.

Исландская «Сага о людях из Лаксдаля» рассказывает о Болли Боллисоне, который однажды «отправился в дальние страны и не прерывал своего путешествия, пока не прибыл в Миклагард [Константинополь]». Этот персонаж саги — реальное историческое лицо. Наиболее вероятная дата его прибытия в ромейскую столицу — весна 1027 года. «Недолго пробыл он там, — говорится далее в саге, — как вступил в дружину вэрингов. Мы никогда не слышали раньше, чтобы какой-нибудь норвежец или исландец до Болли, сына Болли, стал дружинником короля Миклагарда. Он провёл в Миклагарде очень много лет и выказывал себя во всех испытаниях как самый отважный воин и всегда был первым среди других. Вэринги очень ценили Болли, пока он был в Миклагарде».

Таким образом, в исландских преданиях Болли числился первым норманном, принятым в корпус варангов. Этим сведениями противоречит «Сага о Вига-Стире», которая повествует о Гесте и Торстейне — норвежских викингах, попавших в Константинополь и вступивших в дружину вэрингов. Историки датируют эти события примерно 1011 годом. «Сага о Ньяле», в свою очередь, рассказывает о некоем Кольскегге, который «крестился в Дании, но там ему пришлось не по душе, и он отправился на восток, в Гардарики, и пробыл там зиму. Оттуда он поехал в Миклагард и вступил там в варяжскую дружину. Последнее, что о нём слышали, было, что он там женился, был предводителем варяжской дружины и оставался там до самой смерти». По косвенным признакам поездку Кольскегга в Константинополь можно приурочить к 990-м годам — и это самое раннее известие о пребывании скандинавов в корпусе варангов. Однако «Сага о Ньяле» написана позднее других «саг об исландцах» и невозможно сказать, насколько её сведения в данном случае соответствуют действительности.

Массовый наплыв норманнов в Константинополь связан с именем Харальда Хардрада (Сурового). Будущий норвежский король и зять Ярослава Мудрого[159] привёл с собой в 1034 году «пятьсот отважных воинов», с которыми и влился в дружину варангов, как свидетельствует византийский писатель Кекавмен (около 1020 — после 1081). В дальнейшем Харальд не поладил с варангами. Виса исландского скальда XI века Вальгарда повествует о кровавой схватке Харальда с вэрингами:

Несколько десятилетий словечко «варанг» в Константинополе остаётся достоянием местного «арго». Но во второй половине XI века чиновники императорской канцелярии начинают употреблять его в хрисовулах — официальных указах от имени василевсов, которые освобождали дома, поместья, монастыри от постоя наёмных отрядов: так, хрисовул 1060 года перечисляет «варангов, рос, саракинов, франков»; хрисовул 1075 года — «рос, варангов, кульпингов[160], франков, булгар или саракинов» и т. д.

К этому времени имя варангов переносится на жителей Британских островов — англо-саксов и «секироносных бриттов». Первых к эмиграции побуждало норманнское завоевание Англии, обернувшееся страшными бедствиями для местного населения, вторых — ещё и религиозные гонения (в 1085 году папа Григорий VII упразднил самостоятельность бритто-ирландской церкви, имевшей ряд общих черт с православием: допущение брака для священников, причащение мирян под двумя видами (вина и хлеба), отрицание чистилища и т. д.). Византийские авторы XII столетия, которые введут термин «варанг» в «высокую» литературу, уже совершенно позабудут о славянской принадлежности первых варангов.

Зато арабоязычные писатели, получившие от ромеев сведения о «варанках» ещё в ту пору, когда под ними подразумевались поморские славяне, закрепят эти знания в качестве устойчивой литературной традиции. Продолжатели и комментаторы Бируни в следующих столетиях будут сажать «варанков» на южный берег «моря Варанк» или на «север страны славян», то есть в Славянское Поморье. Особенно интересен идиоматизм, употреблённый в «Выборке времени о диковинах суши и моря» Шамсуддина ад-Димашки (1256–1327). В северной области Окружающего океана, говорится там, «находится великий залив, который называется морем Варанк… Варанки же есть непонятно говорящий народ и не понимающий ни слова, если им говорят другие… Они суть славяне славян [важнейшие, знаменитейшие из славян]». Последнее выражение бытовало именно в славянском Поморье. Латинская надпись на надгробии поморского герцога Богуслава (ум. 24 февраля 1309 года) называет его Slavorum Slavus dux, то есть «величайший славянский герцог».

На Руси слово «варанг» примет форму «варяг». В конце XI века, когда в Киево-Печерском монастыре начнётся работа над «Повестью временных лет», его первоначальное значение будет уже забыто. Для летописца «варяг» — это любой выходец из «заморья» (Балтийского региона). Смутное воспоминание о славянстве первых варягов сохранится лишь в географических представлениях: в летописном списке народов, происходящих от «Иафетова колена», варяги помещены на южное побережье Балтики, к западу от ляхов и пруссов[161], а новгородцы в договорной грамоте с Готским берегом именуют варягами «немцев» — ганзейских купцов из бывшего вагрийского Любека: следствие активного онемечивания земель вендов. Но попытка летописца вписать «русь» в историческую реальность «варяжской» Балтики последних десятилетий XI века («ибо звались те варяги русь, яко другие зовутся свеи, другие же урманы, ангяне, иные готы») породит пресловутый «варяжский вопрос» — этот многовековой мираж российской историографии.

Воздух Гёттингена быстро выветривает из головы Шлёцера воспоминания о служебных неприятностях и дорожных трудностях. Остаток 1767 года он проводит в напряжённом труде. На его рабочем столе растёт кипа бумаг. В 1768 году рукопись получает название «Probe russischer Annalen» («Опыт изучения русских летописей», введение и первая часть) и отправляется в типографию. Шлёцер сам оплачивает печать тиража.

Во введении он рисует себя человеком, срывающим перед европейской публикой завесу, которая скрывала целый мир. «Древняя русская история, — восклицает Шлёцер, — какое необъятное понятие! Я почти теряюсь в его величии». История России — это история «такой страны, которая охватывает девятую часть обитаемого мира; территория которой вдвое больше Европы и в два раза обширнее древнего Рима, который называл себя властелином мира»; это история народа, который «уже в течение 900 лет играет большую роль на арене народов»; «история державы, соединяющей под своим скипетром славен, немцев, финнов, самоедов, калмыков, тунгусов и курильцев, народы, совершенно различных языков и племени, и граничащей со шведами, поляками, персами, бухарцами, китайцами, японцами и североамериканскими дикарями». «Разверните анналы всех времён и народов, — призывает Шлёцер, — и назовите мне историю, которая была бы обширнее или даже равна русской; это история не одной страны, а части света, не одного народа, а множества народов…».

И зная всё это, продолжает он, не странно ли, что Нестор, «столь старый, столь важный и столь давно известный летописец, единственный в своём роде историк своей нации, в течение более 650 лет пролежал почти в пыли», оставаясь неизвестен иностранцам? Неправы те историки, которые утверждают, будто русские не обнародовали своих летописей, стремясь скрыть своё варварское прошлое. Нет ни одной нации в Европе, напоминает Шлёцер, чьи предки не были бы варварами. Для таких историков будет «неожиданной новостью» узнать, что в XI–XII веках, когда Европа могла похвалиться лишь несколькими учёными монахами, в России уже процветали греческие науки и искусства, существовали публичные школы, учреждённые князем Владимиром после принятия христианства, и писанные законы, изданные Ярославом Мудрым в 1016 году, а туземные летописцы трудились над первой правдивой историей европейского Севера.

И как же до сих пор изучали «необъятную историю» девятой части мира? По мнению Шлёцера, этим большей частью занимались «фантазёры» и «высокомерные невежды», которые «дерзко блуждали… в сумрачных дебрях по ту сторону летописей».

Особенно досталось шведам, и в первую очередь Рудбеку — «начитанному дикарю», который пытался свои «сны» и «галлюцинации», выдать за историю. Книгу Страленберга «Историко-географическое описание Северной и Восточной частей Европы и Азии» (1730) Шлёцер находит «совершенно убогой и невероятно неправдоподобной», она «привнесла в историю России огромное количество ошибок, неточностей и бессмысленных утверждений, которые не исправить за долгие годы, и стала классической в Германии, Франции и Англии» и т. д.

«Фантазируйте, — взывает Шлёцер к своим коллегам, — придумывайте, мечтайте, пишите романы, но и называйте это романами! Имя Истории свято — не оскверняйте его!»

«Варяжский вопрос», по его словам, «давно стал крестом для исследователей древней истории северных народов». Он обращает внимание на то, что утверждения шведских историков о шведском происхождении варягов совершенно бездоказательны. Так, Далин в своей «Истории шведского государства» впал в «двойное заблуждение»: «Сначала он предположил, что варяги были шведами, а затем, исходя из этого, посчитал, что Русь в ту эпоху, да и потом ещё долгое время находилась под господством Швеции. Вот так логика!».

«Недоказуемым остаётся, что варяги Нестора были именно шведами», — делает вывод Шлёцер. Наиболее правдоподобной ему кажется этимология, предложенная Юханом Ире, согласно которой «варяг» является буквальным переводом слова «Foederati» (федераты — официальные «союзники» империи из числа варварских народов, состоявшие на военной службе и получавшие жалованье из императорской казны).

«Те, кто считает Рюрика шведом, — пишет Шлёцер, — находят этот народ без особых трудностей. Ruotzi, — говорят они, именно так и сегодня называется Швеция на финском языке, а швед — Ruotzalainen: лишь слепой не увидит здесь русских! И только Нестор чётко отличает русских от шведов. Более того, у нас есть много средневековых известий о шведах, а также тщательно составленный список всех их названий: ни одно из них не указывает, что когда-то какой-либо народ называл шведов русскими. Почему финны называют их Ruotzi, я, честно признаться, не знаю».

Этимологический подход шведских учёных к объяснению исторических фактов в корне неверен. «Неужто, — вопрошает Шлёцер, — даже после всей той разрухи, которую рудбекианизм учинил, пройдясь по древним векам, они всё ещё не устали творить из этимологий историю, а на простом, может быть, случайном совпадении слов выстраивать целые теории?».

Шлёцеру «кажется невероятным, что целый народ заимствовал для собственного обозначения иностранное название другого народа только потому, что его князья принадлежали к последнему».

Видно, что он не собирался повторять судьбу Миллера, без достаточных научных оснований раздражая русское национальное самолюбие. Громить этимологические фантазии шведских учёных можно было не насилуя научную совесть. Там же, где источники позволяли сделать однозначный вывод — хотя бы чисто отрицательный — Шлёцер был твёрд. Русские (имеется в виду летописная русь), по его мнению, не «были ни славянами, ни готами». Греки «называли их скифами, таврами, тавро-скифами», поэтому «русские» корни лежат где-то в Северном Причерноморье и прилегающих областях.

Следует признать, заключал Шлёцер, что русской истории ещё не существует, ибо главный её источник — летопись Нестора — никем не был ни исследован, ни опубликован[162]. Посылая в 1768 году в российскую Академию наук два первых листа «Probe russischer Annalen», он, в горделивом сознании значимости своего труда, писал: «Теперь знает свет, что изучение русской литературы станет достоянием не только России, но и всего учёного мира… До меня никому не было известно, что такое русские летописи. Сама Академия не знала, сколько имеется в её библиотеке сводов; о их составе и классификации, от чего, конечно, всецело зависит достоверность последних (это — первый исторический закон)… даже термин „критика русских источников“ в России впервые услышали только в 1767 г.».

Впрочем, признавался Шлёцер, и сам он «не способен написать связную русскую историю для серьёзных читателей, тем менее для учёных историков-критиков». Эти слова предваряют немецкое издание 1768 года его миниатюрного учебника русской истории до основания Москвы (Geschichte von Russland. Erster Theil bis auf die Erbauung von Moskau im I. 1147), написанного некогда для учеников пансионата Разумовского. Французский аналог этого сочинения «Tableau de l'histoire dе Russie» (1769), по словам автора, был рассчитан на «лиц прекрасного пола». Здесь впервые русская история была разделена не на княжения и царствования, а на пять периодов: Русь рождающаяся, разделённая, угнетённая, победоносная, процветающая. Впоследствии эта периодизация надолго закрепится в университетском преподавании[163].

Между тем весной 1769 года отпуск Шлёцера подходит к концу. В следующем году оканчивался и его контракт с российской Академией. Шлёцер вновь чувствует себя на распутье. «В 1770 году, — думал он, — по истечении срока моему контракту с Академией, мне уже будет тридцать пять лет; с 860 рублями в Петербурге нельзя пользоваться никакими удовольствиями жизни: приобрету ли я что-нибудь литературными трудами — неизвестно. Профессор не имеет значения в обществе, если он, по крайней мере, не коллежский советник; движение к чинам и большому жалованью медленно, более же скорое к ним движение оскорбит товарищей; во всякой другой коллегии служить было выгоднее, чем при Академии; кто хотел идти дальше и скорее, оставлял её. Я утомился, lassus maris et viarum[164]; пятнадцать лет, проведённые мной между проектами и опасностями, казались мне тридцатью; я жаждал покоя, хотел лениться, жить в тиши и работать, быть независимым».

Шлёцер идёт ва-банк. Вступив в переговоры с Академией, он просит об изменении условий его контракта на следующее пятилетие: чина надворного советника, увеличения жалованья до 1000 рублей в год и, в случае женитьбы, прибавки к этой сумме ещё 200 рублей; выражает готовность вступить навсегда в русскую службу, если ему дадут звание историографа с чином коллежского советника и 1500 рублей жалованья. При этом Шлёцер требовал продлить его отпуск на неопределённое время, под тем предлогом, что для составления комментария к летописям ему необходима Гёттингенская библиотека. Взамен он выражал готовность обучать исторической критике командированных в Гёттинген русских студентов.

В Петербурге требования Шлёцера вызвали возмущение. Профессора Академии, получавшие 860 рублей жалованья без права на туристические поездки по Европе, обиженно надулись; Шлёцера обвиняли в намерении «проедать своё жалованье в Германии». Академическое начальство настойчиво потребовало его возвращения в Петербург, «как будто бы сущность русской службы состояла лишь во вдыхании русского воздуха», — иронизировал Шлёцер в письме к секретарю академической конференции Штелину. — «А ведь… я именно поэтому и подготавливаю страшно много к изданию, что в Гёттингене я в своей области, как рыба в воде». На прочие требования Шлёцера Академия отвечала, что он может продолжить службу на тех же самых условиях, как и другие профессора.

Шлёцер торговался с Академией, имея крепкий тыл. Ректор Гёттингенского университета Отто фон Мюнхгаузен готов был предоставить ему место ординарного профессора[165]. Встретив отпор со стороны Академии по всем пунктам своих требований, Шлёцер решается поставить крест и на своём русском апокалипсисе. «С тяжёлым сердцем, — пишет он, — расстался я с русской историей, которая в продолжение восьми лет, лучших лет моей жизни, была главным и любимым моим занятием».

Шлёцер окончательно встаёт на якорь в Гёттингене. В конце 1769 года он женится на шестнадцатилетней дочери профессора медицины Иоганна Георга Редерера Каролине-Фредерике и покупает небольшой дом. В течение последующих пятнадцати лет у четы Шлёцеров родится пятеро детей: сыновья Карл, Христиан, Людвиг и дочери Доротея и Элизабет.

Воспитание Доротеи Шлёцер превратит в педагогический эксперимент. Согласно его воззрениям, женщины обладали способностью к высшему образованию наравне с мужчинами. Доротея с самых ранних лет изучала университетский курс под руководством лучших профессоров и самого Шлёцера. Она выросла полиглотом (знала французский, английский, итальянский, шведский, испанский, греческий языки, а также латынь и иврит) и всесторонне образованным человеком: её познания распространялись в область математики, политической истории, минералогии, ботаники, химии, физики, медицины. В 1787 году семнадцатилетняя Доротея выдержала экзамен на доктора философии, став первой женщиной в Германии, получившей учёную степень. В 1791 году она помогала отцу собирать материалы для книги «История монетного, денежного и горного дела в Русском государстве с 1700 по 1789 г.». Знакомством с ней дорожили самые выдающиеся учёные в разных странах.

Жена Шлёцера, Каролина-Фридерика, добилась европейской известности своими силами. Её талант проявился в области искусства. Она писала недурные портреты и пейзажи, а также прославила своё имя новой техникой вышивки по шёлку (придумала особый стежок). В 1806 году Прусская академия изобразительных искусств избрала её своим почётным членом.

В Гёттингенском университете Шлёцер занял кафедру статистики, политики и политической истории европейских государств. Ещё несколько лет он не оставлял своих занятий русской историей. «Ректор университета Мюнхгаузен, — пишет Шлёцер, — обязал меня, во-первых, издавать русские летописи, с которых сняты копии, с целью распространения русской словесности. Он даже помышлял об открытии типографии с русскими буквами. Во-вторых, „доставлять мои рассуждения“, т. е. писать к летописям свои разъяснения и комментарии. В-третьих, рассматривать в здешних учёных известиях вновь изданные в России книги… Однако после смерти Мюнхгаузена (в 1774 году. — С. Ц.), некоторые члены Гёттингенского [научного] общества стали чинить мне препятствия. К тому же были прерваны сношения с Петербургской академией. Так что мне пришлось прекратить свои упражнения в русской истории».

Теперь он чувствует потребность подняться над национальной историей какой-либо одной страны и окинуть взором историю человечества. В последний день 1772 года выходит «Vorstellung seiner Universal-Historie» (в русском переводе — «Представление всеобщей истории», 1791 и 1809) — один из первых, если не первый опыт подобного рода в европейской историографии. В рассмотрении хода мировых событий Шлёцер решительно рвёт с европоцентризмом и превалированием политической истории над социально-культурными процессами. Производство финикийцами стекла и внедрение картофеля в Европе для него куда важнее деяний китайских или немецких императоров. Но, может быть, самое важное новшество заключалось в том, что Шлёцер взял за правило считать историческое время от Рождества Христова — в «обе» стороны. И хотя он не ставил под сомнение достоверность «сотворения мира» и библейской хронологии, это сразу превратило чётко структурированную библейскую историю мира в неопределённое прошлое (выражение Ханны Арендт), бездонный колодец, углубляющийся по мере того, как историки стараются зачерпнуть с самого его дна.

«Представление» произвело большое и длительное впечатление на европейскую, в том числе русскую, публику. «Великим зодчим всеобщей истории» спустя десятилетия назовёт его автора молодой Гоголь: «…Эта маленькая книжка принадлежит к числу тех, читая которые, кажется, читаешь целые томы; её можно сравнить с небольшим окошком, к которому приставивши глаз поближе можно увидеть весь мир» («Шлёцер, Миллер и Гердер», 1832).

На университетских лекциях Шлёцера царил аншлаг. Толпы студентов и вольнослушателей набивались в аудиторию[166], чтобы послушать его учёные рассуждения о самых разных вещах. «Такие предметы преподавания в других университетах едва известны по имени», — с гордостью мог заявить он. Действительно, где ещё можно было научиться умению различать достоверные известия в газетах от выдумок продажных писак или узнать о выгодах, которые приносят путешествия, и способах путешествовать с пользою для ума?

Особенным успехом пользовались лекции по политике, истории и статистике. «Статистика, — не уставал повторять Шлёцер, — это остановленная на миг история, история — движущаяся статистика». При помощи статистических данных он учил слушателей узнавать силу, слабость и разные отличительные черты государств.

Интерес Шлёцера к документу, к источнику подсказал ему идею об издании журнала преимущественно статистического содержания. Для Европы второй половины XVIII века подобное издание было революционным новшеством.

В конце 1773 года Шлёцер едет в Париж с целью раздобыть там статистические материалы. Его путь лежит через Страсбург и Нанси. Повсюду он может наблюдать печальные последствия неимоверно долгого правления Людовика XV, продолжавшегося пятьдесят один год, когда произвол властей достиг своего апогея. Даже в Париже, в официальных кругах, он слышит «громкие вздохи и проклятия угнетённой нации — предвестники того, что совершилось пятнадцать лет спустя»[167].

В Париже Шлёцер прожил полтора месяца.

Российский опыт сбора статистических данных приучил его к осторожности, которая, однако, поначалу больше вредила, чем помогала привлечь к делу нужных людей. «Никто не понимал, — вспоминал он, — чего я, собственно, хочу; объяснить максимально толково я не решался, иначе полиция наверняка сочла бы меня шпионом».

Впрочем, скоро он становится вхож в модные салоны, где знакомится с Даламбером, Мабли и другими просвещёнными умами Франции (за исключением Дидро, который на исходе зимы 1774 года выедет из Петербурга, увозя с собой только перстень с пальца Екатерины II, меховую муфту и философские сожаления о том, что «идеи, будучи перенесены из Парижа в Петербург, принимают иной цвет»). Многие из новых знакомых Шлёцера станут корреспондентами его журнала.

В 1775 году Шлёцер рассылает подписчикам первый номер «Историко-политической переписки» (в 1777 году он изменит название журнала на «Новая историко-политическая переписка», а в 1783 году переименует его в «Государственные ведомости»; всего выйдет 72 выпуска).

Журнал сразу привлекает внимание своим необычным содержанием. Десятки страниц в каждой книжке отведены под публикацию важных государственных актов (зачастую на языке оригинала) и заполнены таблицами с бесконечными столбцами цифр: это и цены на различные товары, и валютные курсы, и статистическое описание разных европейских государств: численность населения, состав вооружённых сил, государственные доходы и расходы, объёмы внутренней и внешней торговли, данные о развитии земледелия, различных отраслей промышленности и т. д. Немало места уделено мемуарам прошлых эпох и живым рассказам современников — учёных, государственных чиновников, офицеров, священнослужителей, коммерсантов. Многие материалы печатались анонимно, из-за остроты затронутых тем. Бывало, что корреспонденты Шлёцера рисковали головой в буквальном смысле. Так, в 1781 году в Цюрихе по обвинению в государственной измене был казнён священник; его вина состояла в том, что он сообщил Шлёцеру факты о финансовых злоупотреблениях глав муниципалитета.

«Историко-политическая переписка» быстро приобрела европейскую известность. Количество подписчиков переваливает за четыре тысячи — невероятный успех по тем временам. Журнал с любопытством листают даже венценосные особы — австрийская императрица Мария-Терезия и император Иосиф II.

Всё это придавало материалам, публикуемым в «Переписке», огромный общественно-политический резонанс. По словам немецкого историка Фридриха Шлоссера (1776–1861), Шлёцер создал трибунал, «пред которым бледнели все ненавистники просвещения, все бесчисленные маленькие злодеи Германии».

В 1782 году Шлёцер совершает полугодовое путешествие в Рим. Эта поездка подводит черту под его заграничными странствиями. «Этим оканчиваются мои личные исторические наблюдения, — напишет он в 1800 году в своих автобиографических записках. — С этих пор уже восемнадцать лет я томлюсь над газетами, умозрениями и воспоминаниями прошлого». И всё-таки он может приложить к себе гомеровский стих из «Одиссеи»:

«Эпоху викингов» знали только народы Западной Европы. Южный берег Балтики и Восточная Европа жили в другом историческом времени. Аустрвег («Восточный путь») оказался непроходим для вездесущих драккаров.

Пересечь Балтийское море было делом несложным. Но дальше перед норманнскими дружинами вставала непреодолимая стена из прибрежных народов — «беормов» («бьярмов»). Викингам с трудом удавалось зацепиться за клочок суши; о том, чтобы совершать глубокие вторжения в земли «беормов», не приходилось и думать.

Шведы в VIII веке возводят земляное укрепление в земле куршей (в Гробине, неподалёку от нынешней Лиепаи). Новое поселение привлекает купцов с Готланда. Однако закрепиться в Курляндии у шведов не получилось. Согласно сообщению Жития святого Ансгария, уже в первой половине IX века курши восстали и вернули себе независимость. Даны попытались перехватить у шведов инициативу в освоении Аустрвега. Они явились в землю куршей на «множестве кораблей», но потерпели полный разгром. Курши, «уничтожив в резне половину данов, <…> разграбили половину их кораблей, захватив у них золото, серебро и много другой добычи».

Карательная экспедиция шведов также не имела успеха. Конунг Олаф, прибыв с «бесчисленным войском» в землю куршей, столкнулся с ожесточённым сопротивлением и вынужден был убраться восвояси.

Кратковременное возобновление выплаты дани шведам племенами Восточной Прибалтики произошло при Эйрике, конунге Упсалы, который умер около 871 года. «Сага об Олаве Святом» утверждает, что «он каждое лето предпринимал поход из своей страны и ходил в различные страны, и покорил Финнланд и Кирьялаланд, Эйстланд и Курланд и многие другие восточные земли».

Единственная попытка норманнов проникнуть в Восточную Европу другим путём была предпринята между 870 и 890 годами. Богатому хёвдингу Оттару, жившему неподалёку от современного Тромсё, «однажды захотелось узнать, как далеко на север лежит эта земля и живёт ли кто-нибудь к северу от этого необитаемого пространства». Его плавание вдоль почти безлюдной береговой линии продолжалось пятнадцать дней и закончилось где-то в районе современного Варангерфьорда[178]. Мы знаем о нём благодаря рассказу самого Оттара, записанному в присутствии английского короля Альфреда Великого (871–891).

В первой половине X столетия норманнам приходится уже самим отбиваться от натиска поморских славян и племён Восточной Прибалтики. Снорри Стурлусон («Круг земной») рассказывает об одном из эпизодов жизни Хакона Доброго (920–961): «Он приплыл на юг в Данмарк (Данию) и тотчас отправился к конунгу Свейну, своему свояку… Стал Хакон там защищать страну от викингов, которые много грабили в Данавельди (страна данов), — виндов (вендов, поморских славян) и других жителей Аустрвега, а также куров (куршей). Выходил он на боевых кораблях и зимой, и летом».

Ответные набеги скандинавов на земли «жителей Аустрвега» имели переменный успех.

Русь долгое время входила в число безымянных «многих других восточных земель» Аустрвега, куда доступ норманнам был закрыт (археологические исследования Волховско-Ильменского бассейна обнаружили здесь следы двух десятков укреплённых поселений, безымянных славянских «градов»). Из двадцати трёх скальдических вис (включённых в саги стихов) «Круга земного», которые повествуют о путешествиях и походах на восток, только в одной говорится о нападении на Русь, — и то уже в конце Х века. Во всех остальных случаях упоминаемые земли Аустрвега ограничиваются Восточной Прибалтикой. Между тем висы принадлежат к древнейшим памятникам скандинавской литературы. Их сведения отличаются более высокой достоверностью, по сравнению с известиями саг. По словам Снорри Стурлусона, «хотя у скальдов в обычае всего больше хвалить того правителя, перед лицом которого они находятся, ни один скальд не решился бы приписать ему такие деяния, о которых все, кто слушает, да и сам правитель знают, что это явная ложь и небылицы. Это было бы насмешкой, а не хвалой…».

Впрочем, и саги удостоверяют, что с Русью скандинавские народы познакомились довольно поздно. Древняя Русь в скандинавских письменных памятниках — это настоящая Terra Incognita (Неизвестная земля, лат.). По степени абстрактности представлений о ней со скандинавами могут поспорить разве что западноевропейские хронисты, даже восточные авторы проявляют большую осведомлённость. Старейшие из саг не знают названий ни одного водоёма на территории Древней Руси, кроме Западной Двины. Герой «Саги об Ингваре путешественнике», хёвдинг Ингвар, в первой половине XI века прибывший ко двору «конунга Ярицлейва» (князя Ярослава), хочет продолжить своё путешествие, но совершенно не представляет, куда ему дальше плыть, а все сведения «о том, что с востока по Гардарики текут три реки (опять безымянных. — С. Ц.), и самой большой была та, что находится посередине», получает со стороны.

Что касается русских городов, то саги, действие которых происходит в XI веке, знают, по сути, один Хольмгард (Новгород). Изредка возникают ещё Альдейгья (Ладога) и Палтескья (Полтеск/Полоцк). Киев (Кэнугард) и Смоленск (Смалескья) появляются только в географическом трактате «Описание Земли I», составленном в последней четверти XII столетия. В другом позднем географическом сочинении находим ещё Муром (Морамар), Ростов (Ростова), Суздаль (Сурдалар) и какие-то Сюрнес и Гадар. И это — из почти четырёхсот древнерусских городов и укреплённых поселений IX–XIII веков, известных по летописям и археологическим исследованиям.

Русь в сагах — это северо-западный угол Руси, Хольмгард, где правит могущественный конунг по имени Вальдемар или Ярицлейв. Вопреки пристальному вниманию к генеалогиям саги не ведают родословной этих правителей Руси. Из числа их предшественников смутно припоминается одна княгиня Ольга, но под искажённым именем Алогия[179] и в качестве жены Владимира. Скандинавский эпос и рунические надписи не помнят названия ни одного из восточнославянских племён, ни одного византийского императора Македонской династии вплоть до Иоанна Цимисхия, который правил в 969–976 годах.

Отсутствие скандинавского следа в начальной русской истории подтверждают и памятники материальной культуры этого времени. Археологический материал IX–X веков скандинавского происхождения, обнаруженный на территории древней Руси (украшения, предметы быта и т. д.), почти целиком относится к продуктам обмена[180]. Иначе говоря, он свидетельствует об активной балтийско-волжской торговле, но отнюдь не о присутствии скандинавов в Русской земле. Норманнских захоронений не знают княжеские центры Древней Руси — Новгород, Рюриково городище, Киев. Скандинавская атрибуция некоторого количества погребений с древнерусской периферии (под Ладогой, Смоленском, Черниговом, в Ярославском Поволжье) была установлена произвольно[181]. Смешение славянских и германских черт в облике погребённых прослеживается только в двух поздних краниологических сериях X–XI веков: из могильников в Старой Ладоге (урочище Плакун) и Шестовицком археологическом комплексе[182]. Красноречивое свидетельство периферийной роли скандинавов на землях древней Руси. «Норманны не основной, а случайный элемент в нашей истории», — отчеканит С. А. Гедеонов[183].

В древнерусских землях не обнаружено ни одного скандинавского поселения-«бурга», которыми в изобилии усеяны земли Англии, Ирландии, Франции, а в культурном слое древнерусских городищ полностью отсутствует скандинавская керамика[184]. Все останки судов, поднятые со дна рек Новгородской земли, имеют совершенно отличную от традиций скандинавского кораблестроения конструкцию, более приспособленную к плаванию по рекам[185].

Первые достоверные известия о русско-скандинавских контактах относятся ко времени княжения Владимира. При дворе русского князя воспитывается юный изгнанник Олав Трюггвасон; его дядя по матери Сигурд Эйрикссон по поручению Владимира собирает дань в Эстляндии («Сага об Олаве Трюггвасоне», в древнейшей редакции монаха Одда). Тогда же норвежский поэт Халльфред по прозвищу Трудный Скальд (ок. 967 — ок. 1007), восхваляя подвиги Олава, впервые упоминает скандинавское название Руси — Гарды: «Конунг обагрил свой острый меч кровью на острове [Борнхольме] и на востоке в Гардах. Зачем же это утаивать?».

Укрепление русского влияния в Восточной Прибалтике вызвало резкую реакцию со стороны скандинавов. Году в 997-м норвежский ярл Эйрик, сын Хакона (в то время изгнанный Олавом из Норвегии и нашедший прибежище в Швеции), с большим войском появляется у стен Ладоги и, согласно археологическим исследованиям, сжигает большую часть города. Спустя десяток лет его придворный скальд Эйольв Дадаскальд восславит победителя: «Ты, устрашающий людей, разрушил Альдейгью; мы удостоверились в этом. Эта битва мужей была жестокой. Тебе удалось добраться на восток, в Гарды».

И здесь походу Эйрика в Гарды придан характер исключительности: «тебе удалось добраться», «мы удостоверились в этом». Дальше, за Альдейгью, скандинавы проберутся уже при Ярославе Мудром — и только по приглашению или с разрешения русского «самовластца». Столетием спустя Королевская сага «Красивая кожа» (XII век) ностальгически вспомнит: «У конунга Ярицлейва на службе всегда было много норвежцев и шведов».

Году в 1036-м князь Мстислав, один из двух здравствующих на тот момент державцев Русской земли, выезжает из Чернигова на многодневную охоту. Свой стольный град он больше не увидит. Вместо окровавленных туш набитого зверья назад в город привезут его бездыханное тело. Князь внезапно «разболеся и умре» прямо посреди лесной чащобы. Похоронили его в недостроенном Спасском соборе. Кто-то из провожавших князя в последний путь, по всей видимости, певец его ратных подвигов Боян, отметит в своей памяти, что стены храма были доведены до такой высоты, что, встав на спину лошади, можно было дотянуться до их верха рукой.

Лет за десять перед тем Мстислав договорился со своим братом и соперником Ярославом о полюбовном разделе Русской земли «по Днепр»: Ярославу отошло правобережье с Киевом, Волынью и Новгородской землёй, Мстиславу — весь левый берег с Черниговом и Переяславлем, а также Ростово-Суздальская земля. Теперь двоевластию в Русской земле пришёл конец. Единственный сын Мстислава умер ещё при жизни отца, другим наследником черниговский князь не обзавёлся. Поэтому владения Мстислава перешли к Ярославу, — отныне «самовластцу» Русской земли.

Ярослав к тому времени вступил в пору зрелости. Его уже знали как опытного (хотя и не всегда удачливого) полководца, мудрого законодателя, ревнителя христианского благочестия, страстного книгочея, покровителя просвещения. Князь окружил себя образованными людьми, учёными наставниками и собеседниками. В его любимой загородной резиденции на Берестове нашёл приют многолюдный кружок книжников, состоявший преимущественно из лиц духовного звания. То были повзрослевшие дети киевской знати, которых князь Владимир отдал на «ученье книжное» в созданные им школы.

Во главе этого учёного кружка стоял «русин», инок Иларион, пользовавшийся особым доверием Ярослава, который сделал его пресвитером берестовской церкви Святых Апостолов, а в 1051 году возвёл на митрополичий престол. Но из монашеской любви к уединению Иларион облюбовал на берегу Днепра, безлюдный, лесистый холм, где выкопал для себя небольшую келью-«пещерку»: четыре шага от стены до стены. Сюда он приходил с Берестова, чтобы вдали от людей и земной суеты достичь полного молитвенного сосредоточения. Тесная «пещерка» Илариона положит начало истории Киево-Печерского монастыря.

Берестовский кружок проделал огромную культурную работу. За несколько лет были переведены и переписаны многие византийские книги, в том числе историко-философского содержания. Берестовские книжники корпели над ними не из-за одного только интереса к всемирной истории. У греков искали то, чего не находили у зачинателей «словенского письма» — болгар и моравов, чьи литературные богатства исчерпывались переводными богослужебными книгами. В исторических штудиях на Берестовом «рождался ответ на главный вопрос, поставленный перед образованным слоем древнерусского общества всем ходом исторического развития Русской земли, — о сопряжении её национальной истории с мировым историческим процессом»[186].

Результатом этих трудов стало знакомство образованной верхушки древнерусского общества с византийской историософией и эсхатологией. Их краеугольным камнем было представление о translatio imperii — переходе власти над миром от царства к царству. Ромейская империя наследовала великим державам прошлого: Вавилонской, Мидийско-Персидской, Македонской, Римской. В конце времён последний василевс ромеев — хранитель единственного в мире православного царства — должен был передать свою священную власть самому Христу, который, по преданию, войдёт во «второй Рим» через его Золотые ворота.

И хотя историософская доктрина греков ничего не говорила о причастности других народов к истории спасения, она «содержала общие принципы христианской философии истории и готовые формулы для встраивания частной истории в глобальный исторический процесс. Вот этот методологический каркас и был бесценной находкой берестовских книжников»[187]. Переводческая деятельность стала настоящей школой умственного возмужания.

На рубеже 1030–1040-х годов Иларион пишет «Слово о законе и благодати»[188] — первый литературный опыт пробуждающейся русской мысли. Богословское по форме, сочинение это насыщено философско-исторической проблематикой. Иларион размышлял над закономерностями исторического развития человечества и судьбами Русской земли. Его интересовало, вершится ли Божий замысел о мире через историю «избранного» народа, или же суть вселенской истории состоит в том, что благодать Господня изливается на все народы и страны; обречена ли Русь на пассивное восприятие христианской проповеди со стороны греков, или русские люди — свободные творцы истории; как русские христиане должны относиться к языческому прошлому своей страны?

Никогда раньше идея равенства народов не звучала с такой ясностью и такой силой.

Согласно Илариону, народы проходят в своём развитии через два состояния: «идольского мрака» (эра закона) и богопознания (эра благодати). Первое состояние — это рабство у природы, блуждание во тьме, неосознанность исторического бытия. Переход из «идольского мрака» в эру благодати знаменует вступление народа в пору исторической зрелости, раскрытия всей полноты исторических сил, свободного и уверенного созидания будущего. С этого момента национальная история вливается в мировой исторический поток.

Обращение русских людей в христианство было предначертано в божественном плане мировой истории: «Сбылось на нас сказанное о язычниках: „Обнажит Господь святую мышцу свою пред <глазами> всех народов; и все концы земли увидят спасение Бога нашего“», — подчёркивает Иларион. Поэтому языческое прошлое подлежит не осуждению и забвению, но — спасительному исцелению. Крещение Руси не разрывает, а скрепляет связь времён, бросая провиденциальный свет на пройденный путь, который теперь получает своё историческое оправдание. Языческая старина лучшими своими сторонами врастает в приближающийся век благодати. В могуществе Руси, в величии деяний предков Иларион видит залог благодатного преображения Русской земли.

Каждая страница «Слова» мощно утверждала право Русской земли на самостоятельное историческое бытие. Это было настоящим рождением «русской идеи» в виде доктрины государственно-церковной независимости и исторического оптимизма[189].

Прямых учеников у Илариона, судя по всему, не было. Его идеи были подхвачены во второй половине XI века монахами Печерского монастыря, среди которых находился пожелавший остаться безымянным автор «Повести временных лет».

К тому времени пустынный холм под Берестовом превратился в многолюдную обитель, центр духовного просвещения и книжного дела. Второй игумен монастыря преподобный Феодосий (1057–1074) коренным образом преобразовал его устройство, поставив над пещерами кельи и окружив их тыном. При нём был введён Студийский (общежительный) устав. Духовный авторитет обители начал оказывать влияние на княжескую власть, вынуждая её действовать с оглядкой на нравственный суд печерских подвижников.

«Повесть временных лет» создавалась как историческая иллюстрация к «Слову» Илариона. Она разрабатывала те же самые темы (история вхождения Руси в круг христианских народов, предуготованность Русской земли к крещению, ограниченность языческой доблести первых русских князей, лишь слепо влекомых по предначертанному Провидением пути и т. д.), сохраняла содержательно-стилистическую перекличку[190] и была заключена в те же временные рамки — повествование завершалось кончиной князя Владимира и похвальным словом крестителю Русской земли. События в «Повести» не были датированы, в ней отсутствовали варяги, призвание Рюрика, путешествие на Русь апостола Андрея, тексты договоров с греками, а известия о князе Олеге не упоминали о какой-либо его связи с Игорем.

О себе автор «Повести» сообщил только то, что является «черноризцем Феодосьева монастыря Печерского», не упомянув своего имени. В дальнейшем, когда «Повесть временных лет» стала восприниматься как первая часть собственно летописи (погодовой хроники, дополненной вставными новеллами, цитатами из других историко-церковных сочинений и нравоучительными сентенциями), возникла традиция приписывать авторство этого исторического произведения иноку Киево-Печерского монастыря преподобному Нестору. «Слово о Никите Затворнике» монаха Поликарпа (в составе Киево-Печерского патерика, вторая половина 20-х годов XIII века) ставит Нестора, «иже написа летописец», в ряд великих старцев Печерской обители.

Мнение это продержалось больше шестисот лет, став частью и научной историографии.

Однако во второй половине XIX века под фундамент монументального изваяния «Нестора-летописца» были подведены критические мины, которые не оставили от него камня на камне[191].

Во-первых, было замечено, что Нестор не имел обыкновения скрывать своё авторство. В тех сочинениях, которые, несомненно, принадлежат его перу («Чтение о Борисе и Глебе» и «Житие Феодосия Печерского»), значится имя их создателя: «грешный Нестор».

Имеются, впрочем, некоторые списки летописи (Раскольничий, Голицынский, Хлебниковский), где её анонимность нарушена и в заглавии читается: «Повесть временных лет Нестора черноризца Феодосьева монастыря». Но правдоподобнее выглядит предположение, что имя Нестора было вставлено переписчиками в силу сложившейся традиции приписывать ему авторство летописи, нежели странная мысль, что оно было изъято из заглавия по каким-то неведомым причинам. Безымянный вариант — конечно, более древний и аутентичный.

Во-вторых, Несторовы «Чтение о Борисе и Глебе» и «Житие Феодосия Печерского» серьёзно противоречат соответствующим рассказам летописи в существенных деталях. Таких разноречий выявлено больше десятка. Так, «Житие» рассказывает, что монастырь над пещерой построил преподобный Феодосий; летопись же утверждает, что обитель построил его предшественник, игумен Варлаам. Согласно «Житию», за Студийским уставом Феодосий посылал в Константинополь одного из братии; в летописи говорится, что Феодосий нашёл этот устав в Киеве у одного монаха по имени Михаил, пришедшего «из грек» вместе с митрополитом Георгием.

Ещё более непримиримы разночтения летописи с «Чтением о Борисе и Глебе».

1. «Чтение»: князь Владимир дал Борису в удел Владимир-Волынский. Летопись: Борис был посажен отцом в Ростове.

2. «Чтение»: Борис по велению отца выступил против неких неназванных врагов. Летопись: Владимир послал Бориса против печенегов.

3. «Чтение»: Святополк Окаянный приехал в Киев после смерти князя Владимира. Летопись: он находился в Киеве в момент смерти отца.

4. «Чтение»: Убийцы Бориса привезли его к Святополку уже мёртвым. Летопись: посланные к Борису убийцы только тяжело ранили его и привезли в Киев, где Святополк велел добить истекавшего кровью брата.

5. «Чтение»: при появлении убийц Глеб ничего не знал об участи Бориса. Летопись: Глеб был уже предупреждён Ярославом о намерении посланцев Святополка убить его, как и брата[192]. И так далее.

Невозможно представить, чтобы эти тексты были написаны одной и той же рукою. Остаётся предположить, что во второй половине XI века в Печерском монастыре проживало два Нестора, из-за чего впоследствии произошла путаница. Однако эта догадка не имеет под собой никакой доказательной базы.

Наконец, в-третьих, обнаружились несовпадения в биографиях Нестора и автора летописи. Летописец, по его собственным словам, был учеником Феодосия, тогда как Нестор сообщает о себе, что он пришёл в Киево-Печерский монастырь уже после смерти преподобного, при игумене Стефане.

Все эти факты решительно разводят фигуры Нестора — автора житийных произведений и «черноризца Феодосьева монастыря», создателя «Повести временных лет» и начальной русской летописи.

Этот «черноризец», пожелавший остаться в заголовке «Повести» безымянным и безликим, в последующем летописном повествовании всё-таки несколько раз как бы выглянул из-за ширмы, оставив ряд автобиографических заметок, позволяющих также проследить этапы его работы над летописью.

Вырисовывается следующая картина.

Он родился в Киеве между 1050 и 1052 годами. По всей видимости, происходил из родовитой семьи, поскольку впоследствии сохранил обширные знакомства среди киевской знати. Получил неплохое по тем временам образование — его обучили грамоте и письму, круг его чтения, судя по всему, был довольно обширен.

В отрочестве его особенно поразили два события. Лет тринадцати от роду он вместе с другими горожанами бегал на реку Сетомль близ Киева, чтобы поглазеть на диковину: выловленное из реки «детище» (утопленника, младенца-урода, от которого избавилась его мать). «В это же время, — расскажет он в летописи под 1065 годом, — дитя было брошено в речку Сетомль; этого младенца вытащили рыбаки в неводе, и мы рассматривали его до вечера, и опять бросили его в воду. Был же он таков: на лице у него был срамной уд, об ином нельзя сказать срама ради».

Это жутковатое зрелище пробудило в нём интерес ко всему необычному, редкому, чудесному.

Следующий 1066 год поверг его в трепет небесным «знамением» — прохождением кометы Галлея. «В те же времена было знаменье на западе: звезда великая, с лучами как бы кровавыми; с вечера всходила она на небо после захода солнца, и так было семь дней… После того были усобицы многие и нашествие поганых на Русскую землю, ибо эта звезда, как бы кровавая, предвещала кровопролитье…». С течением лет, увидев своими глазами многие другие необыкновенные явления или прочитав о них в книгах, он приобретёт стойкое убеждение, что «знамения на небе, или в звёздах, или в солнце, или в птицах, или в чём ином не к добру бывают; но знамения эти ко злу бывают: или войну предвещают, или голод, или смерть».

Около 1066 года игумен Феодосий вводит в Печерском монастыре Студийский устав. «И принимал всякого, приходящего к нему». В ближайшие годы число братии резко возрастает, достигнув ста человек. Тогда, по свидетельству нашего героя, «пришёл к нему и я — худой и недостойный раб, — и принял меня, а лет мне было от роду семнадцать».

Духовное обаяние иноческой жизни в «пещерах», рядом с прославленными своей праведной жизнью старцами, действовало на киевскую молодёжь с исключительной силой. История Печерского монастыря знает примеры добровольного прихода в обитель боярских детей даже вопреки воле их отцов. По этому поводу монастырским властям не раз приходилось объясняться с сильными мира сего. Одним из таким непослушных сыновей, стремившимся сойти с уготованной ему поколениями предков стези, мог быть и будущий летописец. Но вполне вероятно и то, что причиной его ухода в монастырь стали бурные события 1068–1069 годов (волна убийств и грабежей, прокатившаяся по дворам знатных «мужей» после изгнания князя Изяслава), во время которых он мог потерять и семью, и имущество.

В монастыре он сразу занимает особое положение. Его отношения с Феодосием описаны словами: «твой раб и ученик». Это значит, что Феодосий приблизил его к себе, вероятно сделав своим келейником на весь срок послушничества, который обыкновенно продолжался несколько лет.

Главной причиной особых симпатий убелённого сединами игумена к юному послушнику, надо полагать, были грамотность и обнаруженные им навыки в письме. Своё послушание у Феодосия он, по всей видимости, проводил за перепиской книг (сам преподобный любил сучить нити для переплётов). Книги стоили дорого, покупателями выступали князья, бояре, епископы и другие духовные лица. Переписка и продажа книг были одной из важнейших статей монастырского благосостояния.

За этим занятием сформируются его историко-литературные вкусы. В 50–70-е годы XI века многие насельники Печерского монастыря проявляют тягу к писательству. Из-под их пера выходят различные сочинения — жития, «сказания», «слова», «чтения», «похвалы», «послания»; значительная их часть посвящена историческим темам. Но никому из них не пришло в голову превратить набор отдельных фактов в связное историческое повествование. Например, в «Памяти и похвале князю Владимиру» монаха Иакова (середина XI века) историческая часть рассказа о крестителе Руси в хронологической последовательности выглядит так: «И Бог помог ему, и сел в Киеве на месте отца своего Святослава и деда своего Игоря. А Святослава князя печенеги убили, а Ярополк сел в Киеве на месте отца своего Святослава. И когда Олег шёл с воинами у Овруча города, обломился мост с воинами, и задавили Олега во рву, а Ярополка убили в Киеве люди Владимира. И сел в Киеве князь Владимир в восьмой год после смерти отца своего Святослава, 11 июня, в год 6486 (978). Крестился князь Владимир в десятый год после убийства брата своего Ярополка. На другой год после крещения к порогам ходил, на третий год Корсунь город взял, на четвёртый год церковь каменную святой Богородицы заложил, а на пятый год Переяславль заложил, в девятый год десятину блаженный христолюбивый князь Владимир дал церкви святой Богородицы из достояния своего. После святого крещения прожил блаженный князь Владимир 28 лет. Преставился с миром 15 июля 6523 (1015) года о Христе Иисусе Господе нашем».

В отношении этих древнерусских логографов[193] «ученику Феодосия» предстояло стать новым Геродотом, творцом красочного историко-литературного полотна — неисчерпаемого кладезя преданий, слухов, художественных образов, портретных и бытовых зарисовок, живых впечатлений и свидетельств современников эпохи Ярославичей.

Первый его историко-литературный опыт — «Повесть временных лет» — как было сказано выше, вырос из «Слова о законе и благодати». Он не имел ничего общего с летописью. Датировки «Повести», за редким исключением, носили относительный характер («на пятое лето», «от княжения… до княжения… лет столько-то»), а вместо бесхитростного перечисления событий читателю предлагался увлекательный рассказ о начале Русской земли и её просвещении светом христианства, сотканный из церковных, дружинных и народных преданий и обильно сдобренный цитатами из книг Священного Писания, Толковой Палеи, Хронографа особого состава, Жития Василия Нового и ряда других произведений византийской литературы. Вкрапления сюжетов из истории империи ромеев и Болгарского царства имели целью включить прошлое Русской земли в контекст мировой истории. Впрочем, легендарная стихия фольклора полностью поглотила историческую быль. Позднейшая научная критика выяснит, что те немногие эпизоды «Повести», которые поддаются проверке независимыми источниками, имеют весьма мало точек соприкосновения с реальной исторической обстановкой. Зато с идейно-художественной стороны «Повесть» сразу поднялась на недосягаемую высоту. Под пером «ученика Феодосия» течение русской истории было направлено в провиденциальное русло, а следование исторической фактологии превращено в занимательное (и, по условиям времени, душеспасительное) чтение.

Трудно указать даже приблизительно, когда могла быть написана «Повесть временных лет». Едва ли это произошло при жизни Феодосия (ум. в 1074) и игуменстве его преемника — Стефана (1074–1078), когда «ученик» должен был только набираться ума-разума и овладевать азами литературного мастерства. Со следующим игуменом, Никоном (1078–1088), отношения у него не сложились — это видно по включённому в летопись рассказу о печерском старце, «прозорливце» Матвее, который однажды во время заутрени увидел вместо Никона «осла, стоящего на игуменовом месте», и упоминании жестоких побоев («ран»), нанесённых Никоном другому иноку, Исаакию за то, что тот, поселившись в пещере, «собрал к себе детей, и одевал их в одежды чернеческие». Сложно представить, что именно у Никона «ученик Феодосия» получил благословение на свой литературный труд.

Наименование в заголовке «Повести временных лет» Печерской обители — «Феодосьевым монастырём» позволяет предположить, что работа над ней была закончена вскоре после перенесения мощей Феодосия в 1090 или 1091 году, в котором его «ученику» выпало играть одну из главных ролей: именно он по просьбе нового игумена Иоанна (1088 — ок. 1103) разыскал точное место захоронения Феодосия и выкопал его останки, перезахороненные с большим почётом, в присутствии четырёх епископов и духовенства из всех окрестных монастырей. К тому времени ему было около сорока лет, и этот возраст тоже хорошо соответствует той немалой опытности, начитанности и умудрённости автора, которые сквозят в каждой строчке «Повести».

Игумен Иоанн явно благоволил «ученику Феодосия» и его литературным трудам. После успеха «Повести» ему поручают составление «летописца». В этом деле у него, несомненно, были предшественники, собиратели хроникальных заметок об истории Печерского монастыря и важнейших событиях в Русской земле. Форма погодных записей могла появиться под влиянием пасхальных таблиц (указывающих дату празднования Пасхи в каждом году), в которых делались краткие летописные отметки[194]. Древнейшей заметкой такого рода, очевидно, является перекочевавшая в сохранившиеся редакции летописи запись под 6508 (1000) годом о смерти Малъфрид — личности настолько загадочной, что невозможно даже с точностью сказать, идёт ли речь о мужчине или женщине. Регулярные записи велись в Печерском монастыре, вероятно, с 1061 года.

Но «ученик Феодосия» коренным образом преобразует жанр летописания. Используя приём новеллистического изложения исторического материала, в совершенстве отточенный им в «Повести временных лет», он выстроил на основе хроникальных записей стройный очерк неполных восьми десятилетий истории Русской земли в XI столетии. Недостаток письменных известий восполнил устными преданиями, рассказами очевидцев, собственными воспоминаниями.

Сохранившиеся погодные записи и созданная к тому времени в Печерском монастыре «борисоглебская» литература о братоубийственной распре сыновей Владимира позволили ему начать рассказ с обстоятельств вокняжения Ярослава в Киеве, подробно остановиться на деятельности своего идейного предтечи — митрополита-«русина» Илариона, истории Печерского монастыря, драматических событиях времени Ярославичей и довести «летописец» до событий 1093 года — смерти последнего Ярославича, князя Всеволода, и вокняжения Святополка. Поставленный им «аминь», подводящий итог всему труду, видел ещё Татищев в одном из утраченных ныне летописных списков[195].

Летопись «ученика Феодосия» была далека от бесстрастного повествования. От первой до последней страницы её пронизывал призыв к братскому согласию и любви, оттенённый неоднократными напоминаниями о казнях Божьих — гладе, море, природных бедствиях, междоусобном кровопролитье, нашествиях «поганых», — посылаемых для исправления людского своеволия, неразумия и пороков[196].

В 1096 году он вместе с печерской братией пережил разорение обители половцами. Орда хана Боняка прокралась к Киеву никем не замеченная и ранним утром 20 июля буквально выросла из-под земли у городских стен. Городская стража едва успела захлопнуть Золотые ворота перед самыми мордами половецких лошадей. Половцы сожгли посады и ограбили окрестные монастыри: «И пришли к монастырю Печерскому, когда мы по кельям почивали после заутрени, и кликнули клич около монастыря, и поставили два стяга перед вратами монастырскими, а мы бежали задами монастыря, а другие взбежали на хоры. Безбожные же сыны Измаиловы вырубили ворота монастырские и разошлись по кельям, высекая двери, и вынося всё, что находили в кельях; и затем подожгли дом святой владычицы Богородицы, и пришли к церкви, и зажгли двери на южной стороне, и вторые — на северной. И, ворвавшись в притвор у гроба Феодосиева, хватая иконы, зажигали двери и оскорбляли Бога нашего и закон наш».

Как были спасены «Повесть временных лет» и летопись, и были ли они вообще спасены или погибли в огне пожара, а позднее восстановлены автором по памяти, в новой редакции, мы ничего не знаем. Достоверно известно лишь то, что «ученик Феодосия» возобновил свою работу над «летописцем» в начале XII века. Это явствует из его записи, помещённой под 1106 годом: «В тот же год преставился Ян, старец добрый, прожив девяносто лет, в старости маститой; жил по закону Божию, не хуже был первых праведников. От него же и я много рассказов слышал, которые и записал в летописаньи этом».

В 1114 году он по каким-то делам побывал в Ладоге, которая тогда «обновилась» каменными стенами. Здесь он помимо прочего обзавёлся первой известной на Руси археологической коллекцией: «А когда пришёл я в Ладогу, поведали мне ладожане, как здесь бывает: когда приходит туча великая, находят дети наши глазки стеклянные, и малые, и великие, проверченные, а другие подле Волхова берут, которые выплёскивает вода. От них же взял более ста, а все разные».

Речь идёт о хорошо известных археологам стеклянных бусинах, которые производились в Ладоге с конца VIII века. Ливни и речная вода вымывали их с берега Волхова из древних культурных слоёв.

К этому времени, по всей видимости, можно приурочить знакомство «ученика Феодосия» с преданием о призвании Рюрика, уже пустившем корни на новгородском севере. Упоминание в нём некоей балтийской «руси» заставило его задуматься о связи этой «руси» с его родной Русской землёй в Среднем Поднепровье. В результате «Повесть временных лет» подверглась значительной переработке. Вместе с Рюриком тогда же в неё попали и «варяги», в позднем значении этого термина.

Судя по многим местам летописи, «ученик Феодосия» питал особую приязнь к младшей ветви «Ярославова племени» — князю Владимиру Мономаху и его отцу Всеволоду Ярославичу. Возможно, предание о призвании новгородцами князя вследствие внутренних смут показалось ему интересным ещё и тем, что оно перекликалось с недавними событиями 1113 года, когда по смерти князя Святополка Изяславича в Киеве вспыхнул мятеж. Были разграблены дворы тысяцкого Путяты, городских старшин и гнездо ростовщичества — еврейский квартал, примыкавший к Жидовским воротам. Киевская знать обратилась за помощью к Владимиру Мономаху, в то время княжившему в Переяславле. Приезд чтимого в народе князя успокоил волнения.

На этом биография первого летописца обрывается. Никаких сведений о нём после 1114 года в летописи нет.

Заключительным шагом в истории создания первого летописного свода (список с которого лёг в основу Новгородской первой летописи младшего извода) стало объединение «Повести временных лет» с «летописцем» (в качестве первой его части) и датирование изложенных в ней событий. Возможно, эту работу проделал сам «ученик Феодосия». А может быть, за неё взялся Нестор, чем может объясняться усвоенная ему в традиции Печерского монастыря роль «отца русской истории».

Ярко выраженная идейная направленность «Повести временных лет» наложила эсхатологическую окраску на всё дальнейшее летописание. Недаром заголовок Новгородской первой летописи младшего извода гласит: «Временник, еже есть нарицается летописание князей и земля Руския, и како избра бог страну нашу на последнее время…».

Устоявшееся в течение XII века название для всего летописного свода — «Повесть временных лет» — призывало читать его не только как историческое сочинение, простой рассказ о прошлом. У слова «временной» было и другое значение: «не всегда, не вечно существующий; земной, преходящий». Смысловой упор тут делался на противопоставлении течения «временных» (то есть земных) лет — неподвижной вечности, в которой пребывает сакральный, небесный мир. «Временные лета» для потомков «ученика Феодосия» были чётко ограниченным отрезком времени, протяжённостью в 7000 лет: они начинались с сотворения мира, имели «сюжетную кульминацию» в виде крещения Русской земли и заканчивались Страшным судом, который, согласно пасхальным таблицам, должен был наступить в 1492 году от Рождества Христова. Описывая прошлое, «Повесть временных лет» призывала помнить не о минувшем, а о вечном[197].

В каком-то смысле летопись предназначалась, собственно, не князьям, не образованным современникам летописца и даже не потомкам. Подразумевалось, что главным её «читателем» будет сам Господь. Летопись отмечала дела и события, по которым будут судить Русскую землю на Страшном суде. Это был своеобразный отчёт о прегрешениях и праведных поступках нескольких поколений русских людей. Не случайно, волынский князь Мстислав, против которого жители Берестья подняли мятеж (1289), пригрозил им, что «вписал в летописец крамолу их».

Первую крупную редакторскую правку в сочинение «ученика Феодосия» внёс Сильвестр, игумен Выдубицкого Михайлова монастыря. Это был «княжеский» монастырь, семейная обитель младших Ярославичей — князя Всеволода и Владимира Мономаха. Благодаря близости ко двору Сильвестр имел доступ к княжескому архиву, откуда позаимствовал и перенёс в летопись тексты договоров с греками. Переписав в 1116 году летописный свод «ученика Феодосия» (и внеся туда свои дополнения), Сильвестр продолжил её, но вот до какого года — на этот счёт мнения разнятся. Умер он в 1123 году, в сане епископа Переяславского. Он оказался единственным летописцем, который оставил потомкам своё имя: «Игумен Сильвестр… написал книгу эту, летописец, надеясь от Бога милость получить, при князе Владимире (Мономахе), когда княжил он в Киеве, а я в то время игуменствовал у Святого Михаила в 6624 (1116) году…»[198].

Попытки выяснения личности «ученика Феодосия» не прекращаются и в наши дни. Поиски ведутся среди известных нам насельников Печерского монастыря второй половины XI века. Сравнительно недавно возникли новые увлекательные гипотезы. Исследователь русского летописания В. К. Зиборов обращает внимание на монаха Григория, который в Киево-Печерском патерике назван «творцом канонов» Феодосию Печерскому[199]. Некоторые фрагменты его произведений обнаруживают стилистическую близость тексту летописи об обретении мощей Феодосия и похвале преподобному.

Для историка и археолога А. Л. Никитина кандидат в «ученики Феодосия» должен удовлетворять двум основным требованиям: быть связанным с Феодосием в быту и причастным к литературной работе. В связи с этим взгляд исследователя останавливается на фигуре «черноризца Лариона (Илариона)», которого упоминает Нестор в своём Житии преподобного Феодосия. Этот монах коротал дни и ночи в келье печерского игумена за переписыванием книг: «Был он искусным книгописцем, — пишет Нестор, — и дни и ночи переписывал книги в келье у блаженного отца нашего Феодосия, а тот тихо распевал псалмы и прял шерсть или иным чем занимался».

По мнению А. Л. Никитина, именно этот инок и был келейником Феодосия, знавшим место захоронения преподобного, автором «Повести временных лет» и первым русским летописцем[200]. Впрочем, этот занимательный историко-филологический роман желающие могут прочитать сами.