— Нести буду я, — сказал Коля и торопливо схватил две самые тяжёлые корзины, чтобы их не успела схватить мама.

Покраснев от натуги, он двинулся по шпалам туда, где прежде стояло здание вокзала.

Коля был уже выше мамы, и она, смеясь, звала его Колоколей. И часто с тревогой взглядывала на него: плечи узкие, шея тоненькая. Лучше рос бы не так быстро, да стал бы покрепче.

Она старалась от него не отстать в толпе, хлынувшей вместе с ними с поезда, и почти бежала, таща мешочки и чемоданчики, связанные между собой полотенцами. А он поспешно шагал, чтобы пройти как можно дальше, не передохнув. Корзины валили его с ног, но он боялся, что мама заметит, как ему тяжело, и тащил. Пот затекал ему в глаза, и он почти ничего не видел. Наконец, он совсем выбился из сил, поставил корзины, выпрямился и вытер лоб.

Теперь развалины вокзала, похожие на старую крепость с зубчатыми стенами, арками, башнями, были совсем близко. Прошло почти четыре года с того дня, когда мама и Коля уезжали отсюда. Тогда вокзал был цел и казался Коле огромным. Их провожал папа, посадил их в вагон, перетаскивал корзины, которых было куда больше. Весь тот день из-за реки доносился гул орудий, как гул моря. Самолёты, блестя на солнце, выли в синем небе, дробно щёлкали зенитки, асфальт внезапно вздрагивал под ногами от дальних взрывов авиационных бомб. Но вокзал был цел тогда и успокаивал своим привычным видом, своими часами, газетными киосками, багажными тележками.

Теперь от вокзала ничего не осталось, кроме двух зубчатых стен с широкими проломами, и самым удивительным казалось то, что стены эти попрежнему были вокзалом.

Коля проволок корзины почти через весь вокзал, но возле пролома, за которым уже видна была привокзальная площадь, снова опустил их на пол. У него звенело в ушах, сердце громко стучало, и он чувствовал, что не может протащить корзины больше ни шагу. А ведь их нужно пронести через весь город, до самого дома. Ему было неловко перед мамой. Он чувствовал, что она стоит рядом и ждёт. Он боялся взглянуть на неё.

Но, робко поглядев на неё, наконец, краешком глаза, он заметил, что лицо её совершенно спокойно. Без всякого нетерпения она смотрела куда-то в сторону и даже что-то говорила ему. Но у него шумело в ушах, и он не сразу расслышал её слова.

— Какая красивая! — повторила она.

Он взглянул туда, куда смотрела мама, и у тёмной стены увидел босую девочку лет десяти. У неё было как раз такое лицо, какое рисуют на картинках, когда хотят изобразить красавицу: большие тёмные глаза под чёрными бровями, маленький прямой нос и очень белая кожа с серыми пятнами грязи на лбу и на подбородке. Она была очень грязна и худа, одета в лохмотья, потерявшие от грязи цвет, и босые ноги её были черны, как у негритёнка. Колина мама, любившая всё мыть, стирать и чистить, сказала:

— Вот бы её вымыть!

— Эй, донести? — крикнул сухонький старичок в солдатских башмаках и обмотках.

Мама внимательно осмотрела его. Он не внушал ей доверия.

— Куда вам? — спросил он.

— В слободу.

Старичок назвал цену.

Мама покачала головой.

— Сколько же дадите?

Мама назвала свою цену.

Старичок свистнул, засунул руки в карманы и отошёл.

Однако он остановился и стал смотреть на них. Мама сделала вид, что его не замечает.

— Мама, я уже отдохнул, — сказал Коля. — Я донесу.

— Оставь.

Старичок подошёл опять. На этот раз он снял кепку.

— А я вас признал, — сказал он, крутя пальцем острую бородку. — Ведь вы здешняя.

— Здешняя, — сказала мама.

— Учителя жена?

— Да, — сказала мама.

— Николая Николаевича?

— Да.

— А это его сынок?

Мама кивнула.

— Похож. Так я вам донесу.

— А сколько возьмёте?

— Сочтёмся.

Старичок был ростом не выше Коли, однако он с такой лёгкостью взвалил себе на плечи все корзины и мешки, обвязав их ремнём, словно они были пустые. Нагруженный, он быстро зашагал.

Коля старался не отстать, смущённо размахивая пустыми руками. Он был удручён тем, что не может донести вещи сам: у мамы так мало денег.

Коля родился в этом городе, и ему было уже девять лет, когда его увезли отсюда. Там, на Урале, в эвакуации, он не только ничего не забыл, но с каждым днём вспоминал свой родной город всё чаще и отчётливей. Воспоминания находили на него внезапно, когда он меньше всего ждал их. Идя по чужой пыльной улице летом, он вдруг вспоминал заметённый снегом дворик своего родного дома, скворечник на раскидистой голой иве и две протоптанные в снегу тропинки: одна — к воротам, другая — к колодцу. Это внезапное воспоминание охватывало его с такой силой, что он останавливался посреди улицы, забывая, куда идёт.

Или вдруг вспоминал ручей, который течёт в апреле вдоль тротуара, мимо белых стен собора, мимо каменной ограды старого кладбища, всё вниз да вниз, потом сворачивает на Козловскую улицу и с шумом пропадает в круглом отверстии, загороженном железной решёткой. Или улицу Ленина с подстриженными липами, с четырёхэтажными жёлтыми, белыми и голубыми домами, с кремовым зданием кинотеатра «Авангард» и громадой нового универмага, перед грандиозными стеклянными дверями которого Коля всегда испытывал трепет. Или железнодорожный мост через реку, которым гордился весь город.

Этот мост Коля вспоминал особенно часто, потому что он был виден почти со всех улиц города. Он как бы висел над городом, кружевной, узенький, гулкий, бросая свою тонкую тень на гладь реки.

Он часто видел свой город во сне, и чем дальше, тем чаще. Это были счастливые сны. Какая грусть охватывала его, когда он просыпался после такого сна!

Но, выйдя из вокзала в свой город, столько раз вспоминавшийся и снившийся, Коля ничего не узнал. Той улицы, которая вела от вокзала к центру города, не было. Не было и никаких других улиц. Человек, который нёс вещи, уверенно повёл их сквозь целый лес печей и кирпичных труб, стоявших на голой земле, под открытым небом. Они проходили через калитки несуществующих заборов, через ворота исчезнувших дворов, взбирались на груды камней и всё время обходили большие круглые ямы, полные чёрной воды, в которую при их приближении звонко плюхались лягушки.

— Агаточка, это ты?! — воскликнула мама, целуя женщину на крыльце, и заплакала.

Женщина кинула самокрутку на землю и заплакала тоже.

Коля стоял под ивой, оцепенев. Он не знал: верить или не верить. Он не находил ни одной общей черты между той, толстой, белозубой, румяной девушкой с длинной косой, которую он помнил, и этой, стриженой, курящей, не очень уже молодой женщиной. Мама повернула к нему своё мокрое от слёз лицо и сказала: 

— А это Коля. Вырос, правда?

Женщина на крыльце торопливо вытерла платком глаза и тоже повернулась к Коле.

— Он стал очень похож на… — сказала она и, не договорив, осеклась.

Она чуть было не помянула о погибшем колином отце и испуганно взглянула на маму.

Мгновенная тень мелькнула в маминых глазах и сразу исчезла.

— Коля, ты не узнаешь Агафью Тихоновну? — сказала мама. — Пойди, поздоровайся.

Коля подошёл. Агата поцеловала его в лоб. Тут только он узнал её. У неё была милая ямочка на подбородке, такая, как прежде, и серые широко расставленные глаза.

Человек с вещами вошёл во двор и остановился под ивой.

Мама совсем забыла о нём и не заметила его. Он поставил корзины на землю, снял кепку и сказал, чтобы обратить на себя внимание:

— Здравствуйте, Агафья Тихоновна. Вот привёл вам путешественников.

— Здравствуйте, Архипов, — сказала Агата.

Мама подошла к нему, раскрыла сумочку и спросила, сколько она должна.

Но он словно не расслышал и спросил Агату:

— Вы завтра Виталия Макарыча увидите?

Агата кивнула.

— Скажите ему, что пока ничего нет.

— Ничего нет? — спросила Агата.

— Сколько же вы хотите? — повторила мама.

Он ласково посмотрел на неё.

— Я у вас не возьму, — сказал он, — я так, по соседству.

— Ты разве не помнишь мальчиков Архиповых? — спросила Агата маму. — Они учились у…

— А! — воскликнула мама. — Где же ваши мальчики?

— Убиты, — сказал Архипов.

—  Оба?

— Оба.

Он попрощался, надел кепку и ушёл.

— А я-то боялась, как бы он вещи не украл! — сказала мама огорчённо.

Комната мамы и Коли оказалась совершенно пустой — ни кровати, ни стола, ни стула. Агата сказала, что у неё есть кушетка, лишняя, и эту кушетку можно пока поставить к ним в комнату. Но мама решила, что нужно прежде всего вымыть пол и окна. Она всегда всё начинала с мытья. Коля схватил ведро и побежал к колодцу с журавлём. Колодец был совсем такой, как прежде, и когда журавль заскрипел, Коля вздрогнул от радости: так скрипел один только этот журавль на всём свете. А между тем по дому уже разносился запах подсолнечного масла: Агата жарила картошку на всех. Они наскоро пообедали в агатиной комнате, где на столике перед зеркалом лежала большая куча серожёлтого табака самосада. Потом мама разулась, подоткнула юбку и принялась за мытьё. Вода разбежалась по стёртым половицам. Стёкла визжали под мокрой тряпкой.

Коля сидел в углу на корзине, а Агата стояла в дверях и курила.

— Отчего ты так много куришь? — спросила мама.

— С тоски, — сказала Агата.

Нервным, порывистым движением руки она поминутно откидывала волосы, падавшие на лоб. Говорила она мало. Рассказала только, что всё время оккупации прожила в деревне у тётки, а теперь будет снова работать здесь, в школе, — преподавать арифметику. Впрочем, об этом она писала уже в своём письме. Зато мама, шлёпая босыми маленькими ногами по мутной воде, говорила много и оживлённо. Она была возбуждена возвращением домой и всё не могла успокоиться.

Агата тоже была взволнована, но, занятая чем-то своим, видимо, только притворялась, что слушает. Когда мама смеялась, смеялась и она, но Коле казалось, что она даже не совсем понимает, над чем смеётся. И только один раз она прислушалась к маминым словам, — когда мама сказала, как они здесь в городе, на вокзале, встретили нищего с обезображенным лицом и девочку.

— Как, они снова тут?! — воскликнула Агата. — Жалко, что я их не видала. Мне непременно надо их повидать!

— Зачем тебе их видеть? — спросила мама.

— Я хочу отнять у него девочку.

Она с жаром заговорила о том, что нельзя оставлять ребёнка у человека, живущего попрошайничеством, что девочке надо учиться, что вид у неё голодный и замученный.

— Он держит её за руку и никогда не отпускает, — говорила Агата. — Я по глазам её вижу, что она убежала бы, если бы он её отпустил!

Агата замолчала, но видно было, что она сказала не всё, что у неё был ещё какой-то довод, почему надо отнять девочку у нищего, и, быть может, самый важный. Помолчав, она выговорила:

— Эта девочка спасла человека.

— Кого? — спросила мама.

— Ты его не знаешь… Нашего нового завуча…

Она осеклась и с тревогой посмотрела на маму.

Дело в том, что колин папа был до войны заведующим учебной частью в той самой школе, где теперь служила Агата. И Агата боялась, что упоминание о новом человеке, который теперь занимает его должность, может огорчить маму. Но опять только мгновенная лёгкая тень мелькнула в маминых глазах и сразу исчезла. Мама спросила:

— Как же эта девочка могла спасти его?

И Агата рассказала удивительную историю. Здание школы разрушено бомбою и теперь восстанавливается. Всеми строительными работами руководит новый завуч, которого зовут Виталий Макарыч. Возле школы большая яма с негашёной известью. Попасть в эту яму — вернейшая смерть. Яму обнесли дощатым забором и, чтобы забор был виден в темноте, выкрасили его белой краской. И вот на прошлой неделе ночью кто-то разобрал этот забор. Виталий Макарыч вышел из школы и, не видя забора, обычно белевшего в темноте, направился прямо к яме. Он уже занёс ногу над ямой и непременно рухнул бы в известь, как вдруг услышал за собой пронзительный детский крик. Он замер на месте, и это его спасло. Через мгновенье он уже разглядел яму. Тогда он побежал на крик и в темноте наткнулся на нищего с девочкой. Девочка крикнула, чтобы предупредить его…

— А кто разобрал забор? — спросила мама.

— Не знаю, — сказала Агата, — Может быть, кому-нибудь понадобился на дрова.

Помолчала и прибавила:

— Я возьму эту девочку себе.

Тем временем мама всё вымыла. Перенесли кушетку, нашли в коридоре кухонный столик и поставили на то место, где прежде стоял папин письменный стол. Мама открыла корзину и вынула оттуда коврик.

Этот коврик Коля знал с тех пор, как себя помнил. Он висел когда-то на стенке в этой самой комнате. На нём вышиты были белки: одна глядит вправо, другая — влево, третья — опять вправо, четвёртая — влево и так дальше. Этих чередующихся белок Коля, когда учился говорить, прозвал почему-то «вери и мери». Так коврик этот до сих пор мама и Коля называли «вери-мери».

За время войны они часто переезжали с места на место, жили во многих чужих домах, и всюду мама прежде всего вешала на стенку «вери-мери». И в чужой, непривычной комнате сразу появлялось что-то родное. Этот коврик был как бы частицей их дома, всюду следовавшей за ними.

Теперь «вери-мери» повесили над кушеткой, на то самое место, где они висели когда-то.

Стол накрыли клеёнкой и придвинули к нему самую большую корзину — вместо стула. День кончился, уже темнело. Взорванная немцами электростанция ещё не работала, и Агата принесла коптилочку — аптечную склянку с фитильком. Коптилку поставили на стол, на то место, где когда-то стояла папина лампа, и на фитильке вспыхнул огонёк, словно жёлтая капля. И едва вспыхнул огонёк, на стенах зашевелились тени — мамина и агатина — совсем так, как до войны.

И вдруг Коля вспомнил, как он лежал вот в этом углу на кровати и огромная папина тень, слегка качающаяся, чернела на стене, задевая головой потолок. Сейчас этой тени не было и никогда уже не будет.

Слёзы подступили к колиным глазам. Но он справился с ними. Он никогда не плакал при маме.

— Мама, я пойду погулять, — сказал он.

Ему не хотелось, чтобы мама поняла, о ком он думает.

С тех пор как из штаба партизанских отрядов пришла бумажка, в которой сообщалось, что папа погиб, мама и Коля никогда о нём не говорили. В первые дни гибель его казалась такой страшной, что они просто не могли выговорить ни одного слова, относящегося к нему. А потом это вошло в обычай, образовалась как бы преграда, которую ни он, ни она никогда не переступали. Они щадили друг друга.

Но им и не надо было говорить о нём. Коля безошибочно угадывал по маминому лицу, когда она думала о папе. Она думала о папе почти всегда. Она ничем не выдавала себя, говорила о карточках, о булочной, о погоде, о штопке чулок, но Коля знал, что все её слова значат одно: папы нет.

Ока никогда не плакала — ни в первые дни, ни потом. Соседки в Челябинске возмущались и считали её бесчувственной. Но каждую ночь она стонала во сне. Она стонала чужим, незнакомым голосом, совсем непохожим на её дневной голос. Разбуженный стонами, Коля лежал в темноте, боясь шевельнуться.

После смерти папы в её отношениях с Колей произошла перемена. Прежде она часто кричала на него, когда он безобразничал. Особенно сердилась она, если он рвал одежду, потому что новой достать ему она не могла. Но спустя месяца два после папиной смерти он, вместо того чтобы войти в сад через калитку, влез на забор и сидел там, гримасничая, а потом, прыгнув, зацепился за кол и разорвал штаны сверху донизу. И мама, к его ужасу, не сказала ему ни слова. Она зашила штаны, не побранив его. После этого он дня три ходил только по самой середине улиц, боясь, как бы за что-нибудь не зацепиться.

Он тоже переменился и больше не корчил недовольного лица, когда мама посылала его в огород или за водой. Он теперь сам следил за тем, есть ли дома вода, и выхватывал у мамы из рук карточки, когда она собиралась идти за хлебом. Она теперь гораздо реже, чем раньше, просила его помочь ей, но у него образовалась привычка заглядывать ей в лицо, чтобы угадать, не может ли он чем-нибудь помочь. Он очень вытянулся за последние месяцы, и вдруг оказалось, что она ниже его ростом, и он стал понимать, что она маленькая и слабая. Иногда, как бы нечаянно, он стал называть её Марфинькой. Так называл её папа.

О папе он не говорил не только с мамой, — ни с кем. В Челябинске он учился в школе, в пятом классе, и у него было много товарищей, но о папе он не рассказывал ни одному из них. Не любил он там ни с кем говорить и о том, как он хочет домой, в родной город. С ним училось немало мальчиков из Москвы и Ленинграда, и все они очень гордились своими знаменитыми городами и очень много говорили о том, как они вернутся туда. Город, в котором родился Коля, был невелик и незнаменит, и там, на Урале, многие даже не знали, где он находится и на какой реке стоит. Но Коля любил свой город. Не за красоту, не за славу, а за то, что всё в нём было связано с папой.

Вспоминая улицы, дворы, набережные родного города, птиц, деревья, зиму и лето, Коля сразу вспоминал папу. Под ивой во дворе папа сидел на стуле и читал книгу, а Коля у его длинных ног строил крепость из песка и камешков. На реку, на шершавые горячие мостки они вдвоём ходили удить рыбу. Папа ставил Колю на каменную ограду старого кладбища, и Коля, гордый, бежал по ней, держась за поднятую папину руку. А когда Коля поступил в школу, они ходили туда с папой вместе: Коля — учиться, папа — на работу. С каким удовольствием шагал Коля по тротуару улицы Ленина рядом с папой, таким высоким, важным, и разговаривал с ним о разных умных вещах: о людях каменного века, о мамонтах, о том, что на Луне нет воздуха. А как он гордился в школе, что этот высокий человек с подстриженной светлой бородкой, которого слушаются не только ученики, но и учителя, о котором почтительно говорят: «Сам Николай Николаевич!» — его папа.

Когда немцы подходили к городу, Коля и мама уехали, а папа остался. Коле тогда сказали, что он выедет вслед за ними через несколько дней, и Коля сначала поверил этому. Но мама, конечно, всё знала, и Коля тоже скоро догадался: видел, что мама не ждёт. Папа остался в городе с партизанами, и два с лишним года не слыхали они о нём ничего, а потом пришло извещение о его гибели.

Коля вышел на крыльцо. Уже совсем стемнело. Дул тёплый ветер, и огромная ива шелестела над его головой своей тяжёлой, незримой во мраке листвою — словно озеро шумело вверху. И Коля внезапно вспомнил этот шум: ива вот так же шумела под ветром и тогда, до войны. Она уцелела, старая ива, а город, лежащий кругом, во тьме, разрушен. Папа был здесь, в городе, когда сюда входили немцы, он бродил при немцах по этим улицам, он видел всё, чего не видел Коля. Они охотились за ним, они травили его, как волка. Где он прятался? Где спал, где ел? Он сам охотился за ними, взрывал, убивал. Он жил странной, удивительной жизнью, которую нельзя себе даже представить, — беззвучный, как тень, незримый, как вихрь. Ему было холодно, голодно, больно, его томила тоска. Он ничего не знал о Коле и маме, но он думал о них. Что он думал? Он был здесь, когда наши прорвали фронт далеко на востоке и уже двигались к городу. Как он, наверно, ждал! Он, может быть, был жив ещё даже тогда, когда немцы перед уходом взрывали и жгли дома. И вот немцы сгинули, город свободен, мама и Коля вернулись домой, а его нет и никогда не будет.

Если бы хоть знать о нём что-нибудь, собрать его жизнь по кусочкам, по обрывкам, понять, что он делал, что думал, как умер! Чтобы он жил — хотя бы только в уме, только в памяти, — чтобы можно было, оставшись наедине, поговорить с ним.

Далёкие гудки паровозов звучали в темноте печально и звонко. Постояв на крыльце, Коля вдруг озяб — не оттого, что было холодно, а оттого, что он очень устал за день. Он вернулся в комнату, разделся и лёг на сенничке, который мама расстелила для него на полу возле кушетки. Огонёк на коптилке мигал, и белочки на коврике «вери-мери», казалось, двигались, как живые.

Мама и Агата сидели за столом и разговаривали прерывистым, быстрым шопотом.

Слов их Коля не слышал да и не прислушивался. Он засыпал.

И вдруг, за мгновенье до сна, он услышал, как Агата сказала:

— Немцы убили их всех разом, весь отряд, восемнадцать человек. Накануне того дня, когда взорвали мост.

У Коли всё похолодело внутри. «Это она о папиной гибели», — понял он.

— Говорят, их кто-то предал, — сказала Агата.

Мама заплакала. Наконец-то! Хорошо, что она плачет.

— Приходи через полчаса, он ещё спит. При этих словах Коля проснулся.

Мама, уже одетая, разговаривала с кем-то через открытое окно. Голос у неё был спокойный, обыкновенный, как всегда. Уж не приснилось ли Коле, что она вчера плакала? Солнце озаряло её, золотя ей волосы.

— Марфинька, кто там? — спросил Коля.

— Вставай скорей, это Стёпочка.

Коля сразу вскочил.

— Зачем ты его отпустила? — сказал он с нетерпением. — Я уже не сплю. Позови его!

— Он сейчас придёт, — ответила мама. — Он уже раза четыре подходил сюда, под окошко.

Стёпочка был лучший колин друг. Они когда-то оба учились здесь, в школе, в первом классе. Они вместе уехали в эвакуацию и вместе жили в Ярославской области. Там они целое лето строили корабли и пускали их плавать в пруд. У них были маленькие корабли — из сосновой коры — и большие, вырезанные из целого полена. Вначале они увлекались парусным флотом. Ветер надувал бумажные паруса и гнал корабли с одного берега пруда на другой. Они приделали к каждому кораблю киль и руль, и корабли стали ходить под углом к ветру, как настоящие. Потом они построили винтовой корабль. Жестяной винт приводился в движение резинкой, туго намотанной на катушку. Этот корабль мог идти своим ходом целых тридцать секунд.

Потом им пришлось расстаться: Коля уехал на Урал, а Стёпочка остался в Ярославской области. Они переписывались. Стёпочка рисовал корабли и морские сражения и присылал свои картинки Коле. Он великолепно знал все типы кораблей и срисовывал их с открыток и плакатов, которые присылал ему отец, служивший в Черноморском флоте. Весной 1942 года отец Стёпочки был убит, и Стёпочка написал об этом Коле. В родной город вернулся он вместе со своей тётей — матери у него не было — уже месяц назад.

Едва Коля успел умыться, как Стёпочка снова появился под окном. Коля махнул ему рукой, и Стёпочка вошёл в комнату. От радости и застенчивости они только кивнули друг другу и остановились возле кушетки, не зная, что сказать и сделать.

Коридор был тот же самый, и дверь та же самая. И та же самая табличка на двери: «Заведующий учебной частью».

Стёпочка дёрнул за дверную ручку. И Коля вошёл в папин кабинет, совершенно такой же, каким он был четыре года назад. Тот же письменный стол, в тех же местах забрызганный чернилами. Только стоял он теперь так, что, сидя за ним, можно было смотреть в окно. Тот же телефон на столе, то же кожаное кресло перед столом. Сколько раз Коля видел папу в этом кресле! Тот же портрет Дарвина на стене, та же физическая карта СССР с чёрными гроздьями рек. И только одна вещь, которой здесь не было раньше, — кровать, аккуратно заправленная, с пододеяльником, обшитым кружевами, с двумя очень белыми, очень чистыми подушками.

У окна, спиной к двери, стоял крупный человек с густыми курчавыми чёрными волосами, слегка посеребрёнными сединой, и смотрел в окно. Услышав стук двери, он отвернулся от окна и улыбнулся мальчикам так, словно ждал их. У него были белые, совсем молодые зубы.

— Вот, я привёл его, Виталий Макарыч, — сказал Стёпочка.

— Здравствуй, Коля, — сказал Виталий Макарыч, внимательно разглядывая его. — Наконец-то!

В брезентовой прозодежде, сшитой на взрослого, с длинной кистью в руках, Коля красил крышу. Железные листы гремели у него под ногами. Он макал кисть в ведёрко с парижской зеленью, накладывал жирную краску на промасленное железо и медленно пятился вниз по склону. За его спиной склон обрывался и начиналась пропасть. Но Коля старался не оглядываться. Когда он оглядывался, ему становилось страшно.

В двух метрах от него, также пятясь и также размахивая кистью, работал Стёпочка. Маленький, он совсем тонул в своей прозодежде с засученными брюками и рукавами. В сторону пропасти он даже не косился. Он двигался так уверенно, легко и беспечно, словно её не существовало.

Им двоим поручили выкрасить весь тот склон крыши, который обращён был к реке. Солнце жгло им спины сквозь брезент. Краску нужно было класть ровно, всюду одной густоты, и это поглощало всё их внимание. Прошло больше часа, прежде чем они настолько привыкли к работе, что начали разговаривать.

— Хороший, но странный, — сказал Стёпочка.

Коля сразу понял, что он говорит про Виталия Макарыча:

— Чем же странный?

— Ты заметил, что, когда мы вошли, он смотрел в окно? — спросил Стёпочка.

— Ну?

— Он всегда смотрит в окно, когда бы я ни вошёл, — сказал Стёпочка. — Если в кабинете у него никого нет, он стоит у окна. Если у него кто-нибудь есть, он сидит в кресле, разговаривает, а сам поглядывает в окно.

— Он, может быть, следит за работами? — сказал Коля.

— Нет, не за работами, — проговорил Стёпочка. — Работают у нас где? На дворе, в здании, на крыше. А окно его куда выходит? На площадь. Он следит, кто идёт по площади. Вот он и нас с тобой видел через окно, прежде чем мы вошли.

— Следит? — спросил Коля.

— Следит, — сказал Стёпочка. — Знаешь, когда идёшь с ним по улице, он всё оглядывается. Я раньше думал, что это у него партизанская привычка — всегда быть настороже.

— Партизанская привычка? — спросил Коля. — А разве он был в партизанах?

— Говорят, что был.

— Где?

— Здесь, в городе. Он не здешний, он был учителем где-то в Молдавии. Немцы посадили его в лагерь, но он сбежал, пришёл сюда и вступил здесь в партизанский отряд.

— Здешний отряд немцы весь перебили.— сказал Коля. — Восемнадцать человек.

— Витмак был девятнадцатый. Его ранили в правую руку, но он уцелел.

— Один из всех?

— Один. Он перешёл через фронт к нашим, там его положили в госпиталь и отняли ему руку. Когда он выписался из госпиталя, город был уже свободен, и его прислали сюда налаживать школу.

Работая кистями, они пятились вниз по скату, и пропасть за их спинами всё приближалась. Коля чувствовал её каждым кусочком своей спины и не знал, далеко ли до неё или близко, потому что боялся обернуться. Ему казалось: стоит обернуться — и от страха он рухнет вниз. Он старался только двигаться наравне со Стёпочкой — не отстать от него и, главное, не обогнать его ни на волос. А Стёпочка чувствовал себя непринуждённо и свободно, как на земле. Он, казалось, даже забыл, что у крыши есть конец. Коля с замиранием сердца следил за ним. Неужели он не оглянется, неужели он сделает ещё один шаг назад? Но Стёпочка не оглядывался. Стёпочка делал ещё один шаг назад, и Коле приходилось делать точь-в-точь такой же шаг.

— Что ни говори, а построить школу интересно, — сказал Стёпочка.

Коля кивнул головой, ожидая, что Стёпочка скажет дальше.

— Мне, конечно, не хочется огорчать Витмака, — проговорил Стёпочка. — Мы с ним вместе работали, я знаю, как он относится к постройке школы, и я дорожу его мнением. Он здесь на постройке, как капитан на корабле, и, когда я уеду, он решит, что я дезертир. Мне это тяжело, но тут ничего не поделаешь. У всякого человека должна быть цель в жизни, и этой цели приходится подчинять всё. У нас с тобой цель одна — стать моряками.

Коля посмотрел на Стёпочку удивлённо. Три года назад, когда они, десятилетними мальчиками, пускали кораблики в пруду, они говорили о том, что непременно станут моряками. Это тогда им обоим казалось несомненным и ясным. Но с тех пор прошло столько времени, свершилось столько событий, и у Коли сменилось столько мечтаний, желаний! Коля, конечно, и теперь порой думал, что, когда вырастет, он будет моряком, но это казалось ему отдалённым, не имеющим отношения к его сегодняшней жизни. И он почувствовал уважение к постоянству и твёрдости Стёпочки.

— Я ждал только тебя, — сказал Стёпочка. — Мы с тобой едем на Чёрное море.

— На Чёрное море?

— Мы поступим юнгами на тот крейсер, где служил мой папа.

— А нас примут? — спросил Коля.

— Ты об этом не беспокойся, — сказал Стёпочка презрительно. — Это уж не твоя забота. Крейсером командует капитан второго ранга Василий Васильевич Перцов. Когда папа был убит, он прислал моей тёте письмо, в котором пишет, что сделает для меня что угодно.

— А тётя тебя отпускает?

Стёпочка свистнул.

— Я не сказал ей ни слова, — ответил он.— Знаешь женщин. Они ведь ничего не понимают! С тёткой говорить бессмысленно. Ты первый человек, которому я говорю.

Коля подумал и спросил:

— Где же ты возьмёшь денег на билеты?

— На какие билеты?

— На железнодорожные, чтобы доехать до Чёрного моря.

Стёпочка рассмеялся:

— Зачем нам железная дорога? У нас есть дорога получше.

— Где?

— Вот.

Он взмахнул рукой и показал на реку, блестевшую внизу.

Коля сам удивился, как это он не догадался сразу. Ведь он отлично знал, что их река впадает в реку, которая впадает в Чёрное море.

— По реке на парюходе? — спросил он.

— Нет, — сказал Стёпочка. — На шлюпке.

— Вот здорово! — воскликнул Коля, поражённый. — Сколько же нужно времени, чтобы на шлюпке добраться до Чёрного моря?

— Немного. Если мы будем грести, — три недели. Если мы просто поплывём по течению, — полтора месяца.

— Через полтора месяца будет осень, — сказал Коля.

— Чудак! — проговорил Стёпочка. — Это здесь будет осень. А там, на юге, в сентябре жарче, чем здесь в июле.

— Хорошо, — сказал Коля, — но где же ты достанешь шлюпку?

— Шлюпка уже есть. Ну, не шлюпка, а двухвёсельный бот Ну, не бот, а обыкновенный рыбачий челночок, но просмоленный, устойчивый, слушается руля, как бот.

— Где же он?

— Спрятан, — сказал Стёпочка уклончиво и многозначительно.

Коля задумался. Он представил себе, как плывут они со Стёпочкой в челночке по сияющей реке вдоль незнакомых берегов всё дальше и дальше. Привольная жизнь, полная приключений и неожиданностей. Что может быть лучше такой жизни!

— По ночам мы будем выходить на берег где-нибудь в пустынном месте и зажигать костёр, — продолжал Стёпочка. — Дым костра прогонит комаров. С рассветом — снова в плавание. Когда нам станет слишком жарко, мы будет купаться. Купайся сколько угодно, хоть десять раз в день. Если нам покажется, что мы движемся слишком медленно, мы попросим капитана проходящего парохода взять нас на буксир. Он нам не откажет, ему это ничего не стоит. Но это на крайний случай. Нам торопиться некуда, мы и без буксира обойдёмся, а то путешествие выйдет слишком коротким. Города мы будем проплывать мимо: города нам ненужны. Мы будем высаживаться в пустынных местах…

— А что мы будем есть? — спросил Коля.

— Всё обдумано, — ответил Стёпочка. — Я уже три недели сушу сухари…

— И много ты насушил?

— Кило два, — сказал Стёпочка, однако по голосу его Коля понял, что он не уверен, есть ли у него два кило сухарей. — Но у меня главный расчёт не на сухари, — поспешно добавил он. — Я унёс мешок картошки и спрятал его рядом с челноком. У меня есть красноармейский бачок, знаешь, с выгнутым боком, и мы будем варить в нём картошку… Но не на картошку у меня главный расчёт, а на рыбу…

— На рыбу? Ты берёшь с собой удочку?

— Две удочки: для себя и для тебя, — сказал Стёпочка. — Но удочка — это вздор, удочками много не поймаешь. Есть у меня две гранаты «Ф-1», ими можно глушить рыбу, но я хочу их поберечь: ведь нам необходимо оружие. Мой главный расчёт на невод. Я спрятал невод…

— Невод?

— Невод — прекрасная штука! — сказал Стёпочка. — Мы находим возле берега какую-нибудь заводь, раздеваемся, лезем в воду, протаскиваем невод один раз — и мы сыты вот так! — он провёл ребром ладони по горлу, чтобы показать, как они будут сыты. — Из крупной рыбы варим уху, а мелочь выбрасываем… Да что об еде беспокоиться! Там, в низовьях, всюду арбузы, дыни — вот такие!..

— Когда же ты думаешь тронуться в путь? — спросил Коля.

— В пятницу, — ответил Стёпочка, — Конечно, вечером, когда стемнеет. Первую ночь нам придётся провести в челноке, чтобы до света успеть уйти как можно дальше…

До сих пор, пока разговор о путешествии шёл вообще, стёпочкин план казался Коле замечательным и не имеющим никаких недостатков. Но теперь, когда Стёпочка сказал, что нужно ехать уже в пятницу, ему вдруг стало тоскливо. А как же мама? Останется совсем одна?

Мысль о том, что придётся покинуть маму, поразила Колю. Однако он промолчал.

— Хочешь, я покажу тебе отсюда, где спрятан челнок? — спросил Стёпочка.

— Покажи, — сказал Коля.

— Надо спуститься на край крыши. Идём.

Стёпочка встал и, гремя, пошёл по крыше вниз, к пропасти. Коля тоже встал и пошёл за ним. Чем ниже спускались они по скату, тем шире открывалась слева от них излучина реки перед мостом, скрытая углом крыши. Стёпочка, видимо, хотел показать Коле какое-то место на берегу этой излучины. Но они шли, пропасть всё приближалась, а берег излучины не открывался. Коля стал ступать осторожнее, замедлил шаги. Но Стёпочка с подчёркнутой небрежной беспечностью шёл всё вниз, стараясь греметь железом как можно громче, и Коле приходилось идти за ним.

Теперь Коля приближался к пропасти не спиной, а лицом, и видел её. Стоит только оступиться, поскользнуться, и… Крыша гладкая, если покатишься, уцепиться не за что. Коля с необыкновенной ясностью представил себе, как он оступился, покатился. И вдруг почувствовал, что у него кружится голова.

— Постой… — сказал он Стёпочке.

Это слово вырвалось у него нечаянно, он не собирался его говорить.

Стёпочка остановился и повернул к нему своё улыбающееся круглое курносое лицо.

— Отсюда не видно, — сказал он. — Нужно подойти к самому краю.

Коля сделал ещё полшага и остановился. Всё плыло перед ним: и река, и арки моста, и разбитые стены домов, и небо, и край крыши. Стёпочка поглядел на него с сожалением.

— Ты ложись и ползи, — сказал Стёпочка. — Так тебе легче будет.

Коле давно уже хотелось лечь, и он лёг сразу. Но это не принесло ему облегчения. Он ладонями почувствовал, до чего гладка и поката крыша.

Ему казалось, что брезент его брюк ещё больше скользит, чем подошвы. Глубоко дыша, он всем телом прижимался к горячему железу.

А Стёпочка спокойно дошёл до самого края. Стоит ему двинуть плечом, шевельнуть головой — и, потеряв равновесие, он сорвётся со скользкого ската, полетит в пропасть…

— Стёпа!.. — сказал Коля умоляюще.

Но Стёпочка бестрепетно протянул руку и показал пальцем куда-то вниз и в бок.

— Отсюда видно это место, — сказал он. — Одинокий белый домик без крыши у самой воды. Как раз между новым, деревянным мостом и старым, взорванным. Там всё так разбито и завалено хламом и так заросло кругом, что никто туда не полезет. Я втащил челнок в этот домик.

Стёпочка повернулся. Теперь он стоял спиной к пропасти, над самым краем, и смотрел на лежавшего перед ним Колю.

— Я тоже сначала боялся, — сказал Стёпочка. — Но взял себя в руки — и теперь не боюсь. Моряк не может бояться высоты: моряку всюду приходится лазить. Ты тоже скоро привыкнешь. Смотри!

Он поднял ногу, расставил руки и застыл, слегка покачиваясь над пропастью, стоя на одной ноге.

— Стёпа! — взмолился Коля.

— Это что! — сказал Стёпочка. — Хочешь, я покажу тебе настоящую штуку?

И, к величайшему колиному облегчению, пошёл вверх по скату.

Коля поднялся и пошёл вслед за ним — всё дальше от края. У трубы ему захотелось остановиться. Но Стёпочка повёл его ещё дальше. Они перелезли через ребро крыши и пошли вниз по противоположному скату, спускавшемуся в сторону двора.

Школьный двор всё шире открывался перед ними. Он был теперь тих и пустынен: наступил час, когда все обедали. Старое здание школы, зияя дырами окон и пробоин, повисло над двором, словно паря в воздухе. Стёпочка вёл Колю как раз к тому месту, где расстояние между старым и новым зданиями было короче всего. Там от крыши к крыше висела железная балка — всё, что осталось от галереи, когда-то соединявшей здания.

— Стой здесь, — сказал он Коле, и Коля остановился.

Стёпочка подошёл к краю крыши и поставил ногу на балку.

— Ты с ума сошёл! — крикнул Коля.

— Тут всего одиннадцать шагов, — сказал Стёпочка. — У меня всё вымерено.

И, раздвинув руки, как крылья, пошёл по балке, твёрдо ставя одну ногу перед другой.

Коля перестал дышать. Останавливать Стёпочку было уже поздно. Он следил, как покачивалось коротенькое Стёпочкино тело над смутной пропастью двора, и считал шаги.

Три, четыре, пять…

Вот Стёпочка уже на середине балки, на равном расстоянии между двумя зданиями.

Шесть, семь…

Стёпочка покачнулся влево, но выпрямился, передёрнув плечами.

Восемь, девять, десять…

Балка входила в чёрную пробоину разорванной крыши старого здания. Там, вероятно, был чердак. Стёпочка сделал ещё один шаг и нырнул в пробоину. Повернулся, и Коля увидел его улыбающееся лицо.

— Подожди меня! — крикнул Стёпочка.

И исчез, уйдя куда-то в глубь разрушенного здания, в темноту.

По дороге домой Коля признался Стёпочке, что не поедет с ним на Чёрное море.

Стёпочка не поверил. До сих пор Коля всегда его слушался, и он привык к этому.

— Вздор! — сказал Стёпочка. — Поедешь.

— Не поеду.

— Почему?

— Так.

Он не мог объяснить Стёпочке, что нельзя оставить маму совсем одну.

— Трусишь? — сказал Стёпочка. — Ладно, ты мне не нужен. Поеду без тебя.

Коля мрачно смотрел в землю. Он осрамился перед Стёпочкой там, на крыше, он осрамился сейчас, отказавшись ехать. Но иначе он не мог.

Хорош ли Виталий Макарыч или плох, но ясно было одно: он, видимо, кое-что знал о жизни колиного папы в этом городе при немцах. И Коля решил во что бы то ни стало поговорить с ним и узнать всё, что он знает.

Однако оказалось, что дело это очень трудное: никак не представлялся подходящий случай. Виталия Макарыча он видел часто, но всегда на людях. А на людях разговаривать с ним о папе он не мог.

Колю перевели из бригады маляров в столярную бригаду, потому что на расспросы Виталия Макарыча он ответил, что когда-то сам смастерил тележку на четырёх колёсах. Стёпочка остался маляром, но красить крышу ему не разрешили. Крышу теперь красили взрослые рабочие, а школьники-маляры работали на дворе и красили отремонтированные столярами парты. Коля тоже работал во дворе и видел Стёпочку всё время.

Бригадиром столяров был Вова Кравчук, уже совсем большой мальчик, поступавший в девятый класс. У него были рыжие прямые волосы, торчавшие слипшимися вихрами, и крупные рыжие веснушки на лице. Ресницы и брови у него тоже были рыжие, и даже цвет глаз был красный, как у кролика. Из коротких рукавов его куртки торчали большие красные руки, и вообще весь он был до того красен, что, когда касался свежевыструганных досок, казалось, будто на них должны остаться красные пятна. Он лучше всех мальчиков знал столярное ремесло, и сам уже редко пилил, строгал и клеил, а только показывал, как это нужно делать. Его огромные старые ботинки, завязанные верёвками вместо шнурков, были полны опилок. С ватерпасом, складным метром и карандашом в руках он красными глазами молчаливо следил за работой. Иногда он протягивал руку, с необычайной точностью проводил по дереву черту карандашом и говорил: «Пили здесь». Или замечал: «Криво». Или: «Не строгай против шерсти». И отходил. И после каждого его замечания неладившаяся работа шла на лад.

В колины столярные способности он не поверил и дал ему поначалу странное поручение: выпрямлять гвозди. Гвоздей на строительство отпущено было недостаточно, и столяры заготовляли их сами, выдёргивая клещами из разрушенных стен старого здания. Все эти гвозди оказывались кривыми, и их нужно было выпрямлять. Коля клал их на железную доску, придерживая двумя пальцами, и бил молотком. Это занятие оказалось однообразным и нудным. Вова Кравчук требовал совершенно прямых гвоздей, чтобы их можно было вгонять в дерево по шляпку двумя ударами обуха, и Коля тратил на каждый гвоздь очень много времени. За два часа он выпрямил не больше полусотни, и очень устал, и кончил тем, что разбил себе палец в кровь неверным ударом молотка.

Увидев разбитый палец, Вова Кравчук сжалился и перевёл Колю на совсем лёгкую работу — следить за костром, на котором варился столярный клей. Сначала Коле это понравилось — бросать в горячий котелок прозрачные янтарные плитки клея, помешивать их палочкой, подкидывать в костёр лёгкие стружки, мгновенно пожираемые пламенем. Но скоро ему стало скучно. Мешать клей и подкидывать стружки приходилось не так часто, и в промежутках нужно было сидеть сложа руки. От нечего делать он стал подбрасывать стружек так много, что пламя поднялось выше человеческого роста. Жар вынудил Колю отойти от костра на несколько шагов. Многие столяры прекратили работу и с любопытством уставились на ревущий, прыгающий огонь.

Вова Кравчук подошёл к костру. Коля был уверен, что получит от него нагоняй. Но Кравчук не сказал ни слова. Он молча принялся оттаскивать парты подальше от огня, чтобы они не загорелись и не покоробились. Коля, спохватившись, стал помогать ему. Оттащив парты, Кравчук подобрался к самому огню и начал затаптывать своими большими ботинками стружки, загоравшиеся вокруг. Рыжие волосы Кравчука были так похожи на пламя, что, казалось, голова его пылала.

Он постоял у костра, пока огонь не поник, и лишь тогда повернулся к Коле. «Ну, сейчас начнётся разнос», — подумал Коля, прямо смотря в глаза Кравчуку. Однако Кравчук не только не разнёс его, но даже замечания не сделал.

— Пойдём, я дам тебе рубанок, — сказал он Коле.

Это была третья попытка за один день использовать Колю в бригаде столяров. Коля в глубине души подивился терпению Кравчука. Неуверенно принял он из его рук рубанок, боясь, что снова осрамится.

Но на этот раз дело пошло, Коля работал на заготовке: стругал шершавые доски разной толщины, чтобы сделать их гладкими и одинаковыми. Пахучие тонкие стружки, курчавясь, ползли из рубанка. Работа эта оказалась умной работой: она требовала расчёта, постоянного внимания и, главное, особого уменья чувствовать дерево, понимать, где оно твёрже, где мягче, как расположены в нём сучки, слои.

— Не нажимай. Легче, легче! — говорил, подходя к Коле, Вова Кравчук.

Через полчаса колины руки ходили уже сами собой, без всякого, казалось, усилия. Высунув кончик языка, Коля махал и махал рубанком, освобождая послушную, гибкую доску от всего, что было на ней лишнего. Теперь он чувствовал, что тоже строит школу.

Чтобы увидеть Стёпочку, ему стоило только поднять голову от верстака. Стёпочка оттаскивал готовые парты в угол двора и там красил их. Он осторожно водил по партам маленькой кистью, потом отходил в сторону и с важностью оглядывал свою работу: всюду ли краска легла ровно? Когда он, идя за новой партой, приближался к верстакам столяров, Коля старался встретиться с ним глазами. Но Стёпочка глядел на Колю так, словно не замечал его, словно Коля был столб или камень. Подходя к столярам, он разговаривал и шутил со всеми, но только не с Колей. Он не простил Коле отказа ехать с ним на Чёрное море и не скрывал этого. «Ну, и пускай», — думал Коля. Но в глубине души был огорчён.

Он чувствовал себя одиноко среди всех этих ещё не знакомых мальчиков, большинство из которых к тому же было старше его. Кроме Стёпочки в школе был только один человек, давно ему известный, — Агата. Но Агата сидела в сарайчике, наскоро сколоченном в углу двора из досок, и он видел её редко.

Там, в этом сарайчике, находилась не то^{1} контора строительства, не то склад. И этой конторой, этим складом, управляла Агата. Уходя, ей сдавали на хранение инструменты. По требованию бригадиров она выдавала гвозди, клей, мел, замазку, олифу, листовое железо, задвижки, шпингалеты, оконные стёкла. Иногда двери сарая открывались, и Агата появлялась на пороге. Худенькая, с милой ямочкой на подбородке, она серыми, широко расставленными глазами смотрела куда-то вдаль, над головами работающих мальчиков. И, глянув туда, куда глядела она. Коля всякий раз находил там Виталия Макарыча, спускающегося со школьного крыльца.

Виталий Макарыч неторопливо обходил всех работающих мальчиков: и столяров и маляров. Возле некоторых он останавливался, внимательно следил, как пилят какую-нибудь доску, но никому не делал никаких замечаний. Только иногда вдруг говорил:

— А ну, дай-ка мне.

Брал в свою левую единственную руку пилу, молоток, кисть или рубанок и принимался работать с необыкновенным проворством. И рубанок плыл легко, без натуги, пила пела веселей, гвозди входили в дерево, не сгибаясь, и краска, до сих пор ложившаяся пятна-нами, начинала ложиться ровным слоем. Он поднимал раскрасневшееся лицо, отдавал молоток столяру или кисть маляру и шёл дальше. И Колю удивляло, что он одной рукой умеет всё делать лучше, чем другие двумя руками, и нравилось Коле, что он не кричит, не командует, не советует, а только показывает.

Вообще Виталий Макарыч начинал нравиться Коле, и Коля вынужден был в этом признаться. «В конце концов, он-то ведь не виноват, что сидит на папином месте, — думал Коля. — Должен же быть в школе заведующий учебной частью». И всё же Коля невольно чувствовал к нему неприязнь, неразумную, с которой никак не мог справиться.

Следя краем глаза за тем, как Виталий Макарыч двигался по двору, переходя от одного школьника к другому, Коля ждал, когда он подойдёт к нему. Он надеялся, что Виталий Макарыч сам заговорит с ним о папе. И Виталий Макарыч подходил к нему и останавливался у него за спиной. Чувствуя Виталия Макарыча у себя за плечами, Коля работал, не поворачивая головы, не глядя на него, и ждал. Но ничего не дождался. Виталий Макарыч не только не заговорил с ним о папе, но даже ни разу не сказал ему: «А ну, дайка мне» — и не взял у него из рук рубанка.

К пристани подошёл пассажирский пароход, и, возвращаясь из школы. Коля встретил растянувшуюся на целый километр толпу пассажиров. В самом конце этой толпы он вдруг увидел Архипова, того старичка, который помог ему и маме дотащить вещи с вокзала.

— Здравствуйте, — сказал Коля.

— Здравствуйте, — ответил Архипов, не повернув головы.

— Вы меня, кажется, не узнали, — сказал Коля.

— Вот ещё, не узнал! — сказал Архипов, останавливаясь. — Я вас даже там, на вокзале, узнал, никогда не видав. Я о вас целую зиму каждый день слышал.

— От кого?

— От Николая Николаича.

— От папы? — спросил Коля, задохнувшись.

Архипов кивнул.

— Последнюю-то зиму он ведь у меня прожил.

— У вас?

— Зайдите ко мне. Покажу, где он жил, если хотите…

— Хочу.

И Коля пошёл за Архиповым. «И чего это он сегодня не в духе? — думал Коля. — Оттого, наверно, что возвращается с пустыми руками».

— Вы были на пристани? — спросил он робко.

Архипов кивнул.

— И никто не дал вам понести вещи?

— Вот ещё! — сказал Архипов презрительно. — Это мне всё равно. Я помогаю вещи таскать, чтобы никто не спрашивал, зачем я хожу на вокзал и на пристань.

Он опять замолчал. «Зачем же он ходит на вокзал и на пристань?» — подумал Коля. И спросил наугад:

— Вы встречать кого-нибудь ходите?

Архипов вздрогнул, остановился и посмотрел на него с удивлением:

— А вы откуда знаете?

— Я не знаю, — смутился Коля. — Я так подумал… И не встретили?

— Опять не встретил, — сказал Архипов с досадой.

Они свернули вправо и вышли к реке. Река, озарённая заходящим солнцем, казалась огненной, пылающей. Взорванный мост был отсюда совсем недалеко, его громадный металлический скелет повис в воздухе; за ним сиял закат, и на закате чернело всё это чудовищное переплетение разорванных, спутанных, взметённых в небо балок. Временный мост, деревянный, был ещё ближе. По нему медленно полз бесконечный товарный состав.

Архипов подвёл Колю к обрыву и стал спускаться по тропинке. Береговой обрыв был здесь высок и крут, почти отвесен. Редкая, выжженная солнцем трава покрывала склон. Кое-где бурый камень выступал наружу.

Внезапно Архипов свернул с тропинки вправо. Коля шёл за ним, осторожно ступая, чтобы не сорваться вниз. И вдруг среди кустов ольхи увидел вход в пещеру, завешенный старым, рваным одеялом.

— Вы здесь живёте? — спросил Коля.

— Да.

— Сами вырыли?

— Вот ещё, стану я рыть! — сказал Архипов. — Я ещё мальчиком знал эту яму. Здесь брали камень, когда собор строили.

Он откинул одеяло, и Коля вошёл вслед за ним. Они оказались в тесной, тёмной и грязной землянке, самой убогой из всех, которые Коле пришлось повидать в городе. Окна не было. При тусклом свете, проникавшем через дверь, Коля разглядел узенькую коечку, заваленную тряпьём, жестяную печку, изогнутая труба которой выходила в ту же дверь, и большой комод, стоявший у стены. Скорее берлога, чем человечье жильё. Несчастный старик, одинокий и заброшенный… Каким нужно обладать равнодушием к самому себе, чтобы до сих пор жить в такой норе!

— Присаживайтесь, — сказал Архипов.

Коля сел на койку. Второй койки тут никак не поставишь. Где же спал папа?

— Вы здесь давно поселились? — спросил Коля.

— Давно, — сказал Архипов. — Немцы сожгли мой дом, как только заняли город.

— Вы бы теперь построили себе что-нибудь получше.

— Очень надо. Мне всё равно, где жить. Хоть в вороньем гнезде.

Он взял с комода фотографическую карточку и протянул её Коле.

— Вот.

Коля подошёл к двери, чтобы лучше рассмотреть. На карточке, выцветшей и потускневшей, увидел он крыльцо с резьбой, а у крыльца деревянную лавочку; на лавочке сидел сам Архипов, моложавый, важный, в блестящих сапогах, в пиджаке, в рубахе с вышивкой по вороту, а рядом с ним жена, полная, ещё совсем не старая, в платке и широком тёмном платье, и два мальчика: один лет семнадцати, другой лет пятнадцати. Коля знал, что оба эти мальчика убиты на фронте.

— А где ваша жена? — спросил он.

— Немцы увезли её в сорок втором году, — сказал Архипов. — Так и пропала.

Он взял карточку из колиных рук и положил её на комод.

— А теперь чем собираетесь заниматься? — спросил Коля.

— А теперь мне всё равно, — сказал Архипов.

— Опять в совхоз поступите?

— Нет, я теперь при школе. Виталий Макарыч меня к себе взял. Гардеробщиком у вешалки. А пока занятия не начались, выполняю разные его поручения. Хожу, наблюдаю…

— А вы давно Виталия Макарыча знаете?

— Давно. Не очень, конечно, давно. Он нездешний. Он позже всех к ним пристал.

— К кому пристал?

— А к партизанам. Он к ним пристал, когда они уже ушли из школы.

— Партизаны были в школе?

— Одно время они прятались в старом школьном здании, где гимназия когда-то помещалась. Вы сами видели: там в верхний этаж никак не заберёшься, все лестницы переломаны, а они какой-то ход знали. А потом, когда стали они готовиться к одному-важному делу, они все ушли оттуда и попрятались в разных местах. И ваш папаша поселился у меня…

— Как вам было тут тесно вдвоём! — сказал Коля, опять оглядывая каморку Архипова и стараясь понять, где здесь мог поместиться ещё такой рослый человек, как папа.

— Тесно? — засмеялся Архипов. — Да он не тут жил. Он жил ещё теснее. Хотите посмотреть?

Архипов вдруг обхватил комод руками и сдвинул его с места, и Коля опять подивился силе этого щупленького старичка. Он с лёгкостью передвинул комод к двери, и в землянке стало совсем темно. В руке у Архипова вспыхнула зажигалка. Он поджёг лучинку и протянул её Коле.

При свете лучинки в земляной стене, позади комода, Коля увидел отверстие в полметра вышиной. Холодом и сыростью пахнуло Коле в лицо.

— Нагнись, нагнись! — сказал ему Архипов. — Полезай туда!

Коля нагнулся и, одной рукой касаясь липкого пола, в другой держа лучинку, полез в отверстие. Вскоре он почувствовал, что может поднять голову, и осторожно выпрямился. Макушка его упёрлась в земляной потолок.

Он осмотрелся. Находился он в крохотной комнатке, такой узкой, что, протянув руки, мог одновременно коснуться и правой стены, и левой. Вдоль одной из стен были устроены нары, на которых лежал тюфяк. Возле нар стояла табуретка, а на ней скляночка с фитильком, служившая, безусловно, лампочкой, и раскрытая книга.

— Неужели папа мог тут жить?! — воскликнул Коля, чувствуя, что дрожит. — Как здесь холодно!

— Здесь только летом холодно, — сказал Архипов. — Зимой здесь теплей, чем у меня.

— Да ведь нары ему коротки, потолок низок. Он не мог выпрямиться ни лёжа, ни стоя…

— А он и не выпрямлялся.

В годы эвакуации Коля редко разлучался с мамой даже на несколько часов. Когда мама работала в колхозе, он всюду бегал за нею — в поле, в огород, в лес, в коровник, в правление. Она полола гряды — и он полол. Она копала картошку — и он копал. В Челябинске зимой они расставались только на то время, которое он проводил в школе.

Из школы он шёл домой; если же мама была на службе, шёл к ней на службу, потому что дома было холодно, а мама не позволяла ему самому топить печку.

Но здесь, в родном городе, с первых же дней получилось так, что Коля и мама были вместе только по ночам. Коля с утра уходил в школу на работу и проводил там весь день. Мама с утра шла на службу к себе в библиотеку и сидела там до тех пор, пока не начинало темнеть и она уже не могла различить букв.

В этой библиотеке, принадлежавшей горсовету, она работала и до войны. Теперь горсовет назначил её заведующей библиотекой.

Впрочем, пока она, в сущности, никем и ничем не заведывала. Да и неизвестно ещё было, есть ли у неё библиотека.

Домик библиотечный уцелел, или, вернее, почти уцелел. Это был одноэтажный каменный дворянский особнячок, построенный лет полтораста тому назад, тёмножёлтый, с белыми колонками, с позолоченными ржавчиной железными решётками на высоких, узких окнах, хорошенький, как шкатулка. Стоял он в саду, который необычайно густо разросся за годы войны, и с улицы почти не был виден, заслонённый листвой клёнов, лип, берёз, бузины.

В начале оккупации немцы устроили в этом домике офицерскую столовку, или, как они называли, «казино». Книжные полки они сожгли в печах, а книги — несколько десятков тысяч томов — свалили в огромный, глубокий подвал, служивший, вероятно, когда-то винным погребом. В подвале этом вода стояла по колено. Через несколько месяцев немцы почему-то перевели «казино» в другое место, и домик с тех пор пустовал. Но немцы не забыли, что в подвале сложены книги, и перед уходом из города сделали попытку их сжечь. Вытащить из подвала у них уже не было времени, и они подожгли их, не вытаскивая. Однако в подвале было слишком много воды и слишком мало воздуха, и пожар скоро прекратился.

И маме прежде всего нужно было выяснить, что уцелело от библиотеки.

К счастью, ей вызвалась помогать Лиза Макарова, ученица восьмого класса, тоже недавно вернувшаяся со своей матерью из эвакуации. Это была тоненькая девочка с двумя светложёлтыми косичками, так туго заплетёнными, что они стояли торчком. Мама и Лиза по холодной каменной лестнице спускались в подвал и тащили оттуда груды обгорелой мокрой бумаги. Эти груды они сваливали прямо на пол в бывшем читальном зале, где в стене, под потолком, зияло пробитое снарядом отверстие, сквозь которое видно было небо. Устав бегать вниз и вверх по лестнице, они садились на корточки возле уже принесённых книг и начинали разбирать их.

Тут были книги, совсем сгоревшие, были и такие, у которых обгорело только несколько страниц. Были книги, совсем загубленные водой, были и такие, которые только слиплись от сырости. Вода уничтожила те из них, что лежали в подвале внизу, огонь уничтожил те, что лежали наверху. Но из тех, что лежали посередине, многие почти уцелели. Сидя на полу на корточках, мама и Лиза сортировали книги, сваливали безнадёжно погибшие в одну кучу, уцелевшие — в другую, те, которые надо просушить, — в третью, те, которые надо подклеить, — в четвёртую. Это была работа, полная волнений, надежд и отчаяния. Они шумно радовались каждой находке.

— Третий том Тургенева! Почти сухой! — кричала Лиза в восторге.

Она откладывала третий том в сторону, туда, где уже лежали седьмой и девятый, найденные раньше. Появлялась надежда: а вдруг уцелело всё собрание сочинений Тургенева? Но через несколько минут мама находила жалкие остатки четвёртого тома. Четвёртый том сгорел. Полного Тургенева в библиотеке не будет.

Лиза была бы отличной помощницей, если бы не её страсть к чтению. Она больше всего на свете любила читать и могла читать сколько угодно часов подряд. Её мама по вечерам силой отнимала у неё книгу, чтобы она легла спать. На уроке, в школе, учительница, бывало, заметив, что Лиза читает, сердилась и кричала на неё, но Лиза ничего не слышала, продолжала читать, и весь класс хохотал. Работать в библиотеке Лиза вызвалась потому, что там было много книг. Но страсть к чтению мешала ей в работе. Она сразу зачитывалась всякой книгой, которую раскрывала. Пойдёт за книгами в подвал и вдруг исчезнет, пропадёт. Колина мама отправляется её искать и находит на лестнице: Лиза стоит, держа в руках тяжёлую кипу книг, и верхнюю из них читает. Начнёт Лиза сортировать книги на полу, и вдруг затихнет, словно заснула. Колина мама оборачивается и видит: Лиза сидит на корточках, выставив кверху косички, как два рога, и читает.

На следующее утро Коля пошёл в школу. Вышел он очень рано и шагал не торопясь. Он шёл и думал.

Сначала он думал о Стёпочке. Стёпочка с ним больше не разговаривает. Не хочет — не надо, Коля не станет огорчаться… Впрочем, в глубине души он знал, что очень огорчён своим разладом со Стёпочкой. Стёпочка скоро будет на Чёрном море… Ох, как хотелось бы Коле поехать на Чёрное море вместе со Стёпочкой!..

Потом он стал думать о Виталии Макарыче. Виталий Макарыч сказал Агате, что ждёт одного человека, и это верно; он, действительно, кого-то ждёт, так и Архипов сказал Коле. Кого он ждёт?

После рассказа Архипова о том, что папа и Виталий Макарыч ушли на тайное собрание партизан, получивших приказ взорвать мост, и как партизаны были убиты там немцами — все, кроме Виталия Макарыча, которому удалось спастись, — Коля только об этом и думал. Где было это собрание? Как немцы узнали о нём? Что делал, и говорил, и думал папа в эти последние часы или, быть может, минуты перед гибелью? И кто взорвал мост, если все партизаны были убиты? И где их похоронили? Где папина могила?

Обо всём этом мог бы рассказать только этот высокий безрукий, курчавый человек, который, строя школу, занят в то же время какой-то странной деятельностью, никому не понятной. Он ждёт кого-то.

Коля сам удивлялся, почему эти загадки так его мучат. Не всё ли ему равно, кого ждёт Виталий Макарыч? Но нет, ему было совсем не всё равно. Он смутно чувствовал, что существует какая-то связь между смертью папы и мостом, который взорвал неизвестно кто, и ожиданием Виталия Макарыча.

Он много думал об этом, но от думанья ничего не становилось яснее. Он даже не знал, нравится ли ему Виталий Макарыч. Вначале он ему не понравился. Коля, конечно, сам понимал, что не понравился ему Виталий Макарыч только оттого, что сидел в папином кресле. И зачем он ходит к маме в библиотеку? Почему-то Коле это тоже не нравилось.

Но Коля с отвращением гнал от себя такие мысли. Он понимал, что они ровно ни на чём не основаны. Как смел он так думать о человеке, который был другом его отца? Ведь папа, наверно, любил его и уж, конечно, ему доверял: они были вместе в одном отряде. Виталий Макарыч — герой, отважный партизан, потерявший руку в бою и чудом спасённый. А как он работает и как умеет заставить работать других — просто, без всякого принуждения! Часто вспоминалось Коле, с каким ужасом следил Виталий Макарыч за Стёпочкой, когда тот шёл по железной балке над двором. Как он потом обнял Стёпочку и поднял своей единственной рукой. Он добрый человек, и Агата права, что его любит. Коля, может быть, и сам бы его полюбил, да ещё как, если бы только Виталий Макарыч поговорил с ним, рассказал бы ему всё. Но Виталий Макарыч не заговаривал, Коле даже стало казаться, что он просто не хочет с ним говорить, вот и всё…

Коля всегда немного робел в присутствии взрослых, и самому начать разговор с Виталием Макарычем было ему нелегко. Особенно такой разговор.

Но в это утро Коля решил, что заговорит с Виталием Макарычем во что бы то ни стало, хочет он или не хочет. Коля подойдёт к нему и скажет: «Мне надо с вами поговорить». И Виталию Макарычу будет нелегко отвертеться.

Размышляя, он шёл в школу обычным своим путём — узкой тропинкой среди густых зарослей бузины. Тропинка была глухая и в этот ранний час совсем пустынная. Бузина, с гроздьями красных ягод, сплошной стеной стояла по обеим её сторонам, скрывая в своей глубине развалины разбитых домов. Извилистая тропинка вдруг повернула, и Коля внезапно увидел того нищего-слепца, которого встретил на вокзале в день своего приезда.

Коля увидел только спину, потому что нищий шёл в том же направлении, что и он, но сразу узнал его. Правой рукой нищий опирался на железную палку. Левой рукой держал он руку девочки.

Тропинка сделала ещё поворот, и Коля потерял их из виду. Как жаль, что нет здесь Архипова! Коля, конечно, сам не может отнять эту девочку. Что же делать? Бежать за Архиповым? Но пока он побежит, нищий с девочкой успеют уйти. Нет, лучше узнать, куда они идут, где скрываются. И Коля решил не отставать.

Он шёл за ними следом. Они то скрывались за поворотом тропинки, то появлялись вновь. Коле пришлось замедлить шаги, потому что двигались они небыстро. Слепой, казалось, не вполне доверял своему маленькому поводырю и всё время щупал перед собой землю железной палкой.

Они шли туда же, куда и он, — к школе. Тропинка в конце концов приводила к площади перед новым зданием школы, к той самой площади, которая была видна из окна кабинета Виталия Макарыча. Коля уже думал, что сейчас они выйдут на площадь, как вдруг девочка и слепой свернули с тропинки влево и скрылись за кустами бузины.

Коля подбежал к тому месту, где они свернули, и увидел другую тропинку, отходящую вбок, узкую, почти заросшую, по которой, видимо, очень редко ходили. Коля пошёл по ней, стараясь не терять нищего из виду, и заметил, что она всё время сворачивает вправо, в обход площади.

Но, чтобы обойти площадь, им всё же необходимо было пересечь улицу. На улице в этот ранний час народу было совсем немного, однако нищий, пересекая её, так заторопился, зашагал так быстро, что девочке пришлось бежать рядом с ним. Коле показалось это странным: разве не было бы естественнее для нищего, живущего подаянием, искать самых людных мест, где ему могли бы подать милостыню?

На другой стороне слепой и девочка торопливо вошли в ворота дома. Коля — за ними. Переходя со двора на двор, они продолжали сворачивать вправо и, наконец, очутились позади старого здания школы.

Коля никогда не был в этом месте. Старое здание школы он до сих пор видел только со стороны школьного двора. Отсюда, сзади, оно казалось ещё чудовищней. Громадной скалой повисло оно над кварталом сгоревших деревянных домишек, теперь необитаемым, пустынным и почти непроходимым: столько здесь выросло чертополоху, столько было ям, столько валялось кирпичей, брёвен, камней, ржавых железных листов. И ещё сильнее, чем со стороны школьного двора, было впечатление, что здание это, разрушенное снизу, плывёт в воздухе, почти не касаясь земли, держится только чудом и вот-вот обрушится, задавив вокруг всё живое.

Коля остановился, не без трепета глядя вверх. Но слепой, держа девочку за руку, звеня палкой и с трудом переступая через груды кирпича, шёл прямо к зданию. И Коля пошёл за ним.

В стене здания, внизу, была широкая пробоина, похожая на огромную неправильную арку. В это яркое, солнечное утро казалось, что там, под аркой, почти совсем темно. Только отдельные солнечные лучи, вошедшие внутрь через верхние окна и миновавшие обрушившиеся перекрытия этажей, пронизывали здание до самого дна, и от этого мрак вокруг них становился ещё гуще. Пространство внутри многоэтажного пустого дома казалось полосатым: полоса света, полоса тьмы. Подходя вслед за слепым к пробоине, Коля заметил, что внутри, в одной из полос тьмы, что-то шевелится.

Вглядевшись, он смутно различил нагнувшегося человека, который рылся в груде кирпича и извёстки.

Человек этот внезапно выпрямился, шагнул в сторону и оказался в полосе света.

Это был Виталий Макарыч.

Он стоял к пробоине почти спиной, однако Коля узнал его мгновенно.

Слепой вдруг остановился, и так резко, что девочка, которую он держал за руку, от неожиданности чуть не упала. Потом повернулся и побежал.

Он бежал со всех ног, прыгая через брёвна и кирпичи, волоча за собой железную палку и девочку. Девочка не поспевала, падала, но он дёргал её за руку, подымал и волочил дальше. Коля видел его безобразное лицо, видел его глаза.

Это были глаза зрячего человека.

Да, да, слепой не был слепым: он видел всё не хуже Коли! Он издали замечал ямы и обегал их кругом, он увидел Колю, и беспокойство мелькнуло у него в глазах, и шагов за десять от Коли он свернул в сторону, чтобы с ним не столкнуться.

Коля долго блуждал в старом здании школы, среди гор мусора, остатков печей и стен, стараясь найти выход на школьный двор. Наконец, впереди засиял свет, и он побежал к нему.

Он очень спешил, так как ему казалось, что нельзя терять ни мгновения. Слепой — не настоящий, он всё видит. Значит, это не просто несчастный человек, искалеченный, быть может, на войне, а шарлатан, мошенник, обманщик. Для чего он с таким искусством притворяется слепым? Чтобы его жалели и больше ему подавали? А вдруг у него есть и другие цели, ещё отвратительнее… Почему он так испугался Виталия Макарыча? Странно. Очень странно!

Коля решил пойти в школу и немедленно всё рассказать Виталию Макарычу.

На школьном дворе Виталия Макарыча не было, там ещё никого не было, кроме рыжего Вовы Кравчука, который всегда приходил раньше всех, чтобы подготовить верстаки, выбрать парты для починки, растопить клей и наметить план работы столярной бригады на день.

— Витмака видел? — спросил его Коля.

Вова Кравчук бросал в котелок прозрачные плитки клея.

— А, ты уже пришёл, — сказал он. — Да, Виталий Макарыч здесь сейчас был. Он вышел из старого здания.

— А куда он пошёл? К себе в кабинет?

— Нет, за ворота.

Коля выбежал за ворота и оглядел площадь. На площади Виталия Макарыча уже не было. Где же его теперь искать?

Вдруг он вспомнил об Архипове. Вот кому нужно рассказать, что слепой — не слепой.

Коля пробежал несколько шагов и увидел Стёпочку. Стёпочка, маленький, серьёзный, уверенный, шёл через площадь в школу.

Встречая Стёпочку, Коля всякий раз испытывал замешательство. Они не разговаривали друг с другом, и это мучило Колю. Он был уверен, что Стёпочка его презирает, и чувствовал себя униженным. Он хотел бы всё объяснить Стёпочке, сказать, что не может оставить маму одну, но знал, что Стёпочка не поймёт. Стёпочка считает его трусом. Коля ни разу не пытался заговорить со Стёпочкой, однако втайне мечтал, чтобы Стёпочка сам заговорил с ним.

И вдруг Стёпочка, поровнявшись с Колей, сказал:

— Постой.

Коля остановился, удивлённый и обрадованный.

— Сегодня пятница, — сказал Стёпочка.

Коля молчал, стараясь сообразить, почему важно, что сегодня пятница. И вдруг понял.

— Ты едешь сегодня? — спросил он.

— Да, сегодня мы с тобой едем, — сказал Стёпочка и властно поднял свой коротенький носик. — Ровно в двадцать один ноль-ноль приходи к белому домику, который я тебе показал с крыши.

— Стёпочка, но ведь я говорил тебе, что я…

— Не хочешь?

— Не могу…

Стёпочка повернулся и, не сказав больше ни слова, вошёл в ворота школы.

Коле хотелось кинуться за ним, задержать его, всё объяснить. Но он понимал, что это безнадёжно. И побежал к Архипову.

А между тем никогда ещё Стёпочка не был ему нужен так, как сейчас. Коля рассказал бы ему о слепом, который видит, и они вместе бы раскрыли его тайну и освободили бы девочку. Да и кроме слепого у Коли накопилось столько тревог, столько нераскрытых тайн, что ему необходимо было поговорить, посоветоваться…

Одеяло, загораживавшее вход в землянку Архипова, было откинуто, и Коля решил, что Архипов дома. Однако, войдя, Коля, к огорчению своему, убедился, что в землянке пусто. Архипов, потеряв семью, стал до того ко всему равнодушен, что, уходя из землянки, даже не завешивал вход одеялом.

Что же теперь делать? Кому рассказать?.. Приуныв, Коля вернулся в школу.

Доски, которые он должен был обстругать, уже лежали на его верстаке, приготовленные Вовой Кравчуком. Коля с удовольствием принялся за работу: она отвлекала его от мыслей. За последнее время он научился отлично владеть рубанком. Стружка ползла ровная, он по желанию мог делать её толще и тоньше, доска становилась гладкая, как стекло. Прислушиваясь к шелесту стружек, он не заметил, как кто-то остановился у него за спиной.

— Ты, кажется, хотел со мной поговорить, — раздался голос Виталия Макарыча.

Выпустив из рук рубанок, Коля обернулся. Виталий Макарыч улыбался и внимательно смотрел на него. И, как всегда, Коле стало немного не по себе под этим чересчур внимательным взглядом.

— Ну, что ж, пора, — продолжал Виталий Макарыч. — Я тоже давно уже собираюсь с тобой поговорить, но хотел раньше к тебе приглядеться. Ты снаружи очень похож на своего отца… Когда глядишь тебе в глаза, кажется, будто говоришь с ним… Но, как знать, похож ли ты на него внутри… И я всё откладывал.

Он ещё раз медленно оглядел Колю от макушки до башмаков и сказал:

— Пойдём, поговорим.

Он зашагал к дверям школы, и Коля пошёл за ним. Мальчики глядели им вслед, но не очень удивились: им знаком был обычай Виталия Макарыча разговаривать наедине то с одним школьником, то с другим. Многие из них уже прошли через эти разговоры, иногда приятные, иногда неприятные, но всегда такие, что их не скоро забудешь.

Виталий Макарыч отвёл Колю в свой кабинет — бывший кабинет колиного папы — и опять усадил его так, что мог с ним разговаривать, глядя в окно. Коля сразу это заметил. Виталий Макарыч сел за стол. На столе стояла пепельница с такими знакомыми Коле медведями.

— Пора нам познакомиться, — сказал Виталий Макарыч, ласково и серьёзно глядя Коле в лицо. — И не только оттого, что я педагог, а ты мой ученик. Мы с тобой связаны и иной, ещё более прочной связью, и нам нужно знать друг друга. О чём же ты хотел со мной поговорить?

«Он сказал мне что-то гадкое, — думал Коля, спускаясь по школьной лестнице. — Он был со мной ласков, гладил меня по голове, но сказал что-то ужасное про папу, что-то такое, чего никакого права не имел говорить».

Коля вышел на школьный двор и не сразу понял, почему на дворе никого нет. «Ах да, — сообразил он. — Уже обеденный перерыв, нужно и мне идти за обедом для мамы. Что же это он сказал мне такое?..»

Коля шагал по улице, перебирая в памяти каждое слово Виталия Макарыча. Среди восемнадцати убитых не было папы. Так ведь это прекрасно. Есть надежда. Значит, папа, может быть, жив… Отчего же в этих словах чудилось Коле что-то оскорбительное, позорное, что-то такое, о чём даже подумать страшно?..

Отряд состоял из двадцати одного человека. Восемнадцать были убиты, трое остались в живых. Один из этих троих — предатель… Так вот оно что!..

Коля вздрогнул от гнева. Так вот что этот человек осмелился сказать ему. Вот отчего он так долго уклонялся от разговора. Один из этих троих — Виталий Макарыч, другой — колин папа. Виталий Макарыч, конечно, не себя имеет в виду, говоря, что один из троих — предатель. Он имел в виду…

Слёзы брызнули из колиных глаз, но он сразу вытер их. Нет, такая мерзкая клевета не заставит его плакать. Колин папа — благородный и отважный человек, и Коля докажет это всему свету, нужно только хорошенько разобраться во всей этой истории, выяснить всё до конца.

Коля шагал машинально, ничего не замечая вокруг. Машинально вошёл он в булочную за хлебом, машинально зашёл домой за кастрюльками, машинально получил в столовой суп и кашу. Он думал всё об одном и том же. Порой ему начинало казаться, что он не понял Виталия Макарыча, что слова его означали совсем не то, — и тогда всё словно светлело вокруг. Но через мгновенье он опять приходил к выводу, что понял Виталия Макарыча правильно, — и всё вокруг темнело.

Выйдя из столовой, он направился прямо к библиотеке. И вспомнил о маме.

Мама, Марфинька, вот кто помог бы ему, если бы только он решился рассказать ей… Он никогда, никогда не говорил с ней о папе, и так трудно будет начать… Но он преодолеет себя, он как-нибудь начнёт, он расскажет ей, чтобы не одному терпеть эту муку.

Он зашагал быстрее. Он побежал бы, если бы не боялся расплескать суп. До библиотеки оставалось ещё квартала два, как вдруг кто-то негромко позвал его:

— Колоколя!

Кроме мамы, одна только Лиза Макарова называла его Колоколёй. Он оглянулся и увидел Лизу.

Лиза сидела в нескольких шагах от дороги на груде камней, оставшихся от какого-то разрушенного строения. Солнце жгло камни, жгло Лизу. Большая раскрытая книга лежала у неё на коленях. На книге стоял глиняный горшочек с холодной варёной картошкой — лизин обед.

Коля очень удивился. Почему она не в библиотеке? Почему она обедает одна, а не вместе с ним и с мамой? Он шагнул к ней.

— Отчего ты здесь? — спросил он.

— Так, — ответила Лиза.

Она была старше Коли только на год, но обогнала его на два класса: он перешёл в шестой, а она в восьмой. Ростом он был выше, и всё же она всегда разговаривала с ним несколько свысока, как с маленьким. Она пользовалась всяким случаем, чтобы показать ему, что с ним нельзя говорить всерьёз, и когда он расспрашивал её, что она читает, отвечала: «Тебе всё равно не понять». Но сейчас он по лицу её видел, что она расстроена и рада возможности поговорить с ним. Она, может быть, даже нарочно села здесь, чтобы окликнуть его, когда он будет проходить.

— Пойдём со мной, — сказал он.

— Не пойду. Ты иди. Я приду потом.

— Там случилось что-нибудь?

— Ничего.

— Ведь мама там одна?

— Нет, она не одна.

— А кто там?

— Учитель из вашей школы. Однорукий. Он только что прошёл туда. Они секретничают, и я не хочу им мешать.

Виталий Макарыч!

Коля побледнел, вспомнив о нём. Как смеет Виталий Макарыч ходить в библиотеку?! Как смеет этот человек, только что оклеветавший папу, ходить к маме, разговаривать с ней?! Как может мама слушать его, позволять ему смотреть на себя?!.

Коля сел на камень рядом с Лизой. Потом встал. Потом опять сел. Он не знал, как поступить. Ему хотелось выплеснуть весь суп на траву. Нет, это глупо. Как же быть? Пообедать здесь одному, на камнях, рядом с Лизой? Но ведь мама тоже хочет есть…

— Лиза, снеси маме обед…

— А ты что? Не пойдёшь?

— Не пойду.

Лиза внимательно глянула ему в лицо.

— Глупости, — сказала она строго. — Марфа Петровна очень на тебя обидится.

Коле стало стыдно. Жалость и нежность к матери охватили его. Действительно, за что он её обидит?! Суп и так почти совсем остыл, пока он торчал здесь и разговаривал с Лизой. Подхватив авоську с кастрюльками, он пошёл в библиотеку.

Торопливо, с бьющимся сердцем, подошёл он к открытому окну читального зала и заглянул в него.

Посреди читального зала стояли мама и Виталий Макарыч.

— До свиданья, друг мой, — сказала мама.

Маленькая, она подняла руку и положила её на высокое плечо Виталия Макарыча.

— Я верю вам, — продолжала она. — Я верю вам, потому что вы вернули мне радость. Идите. Я буду ждать и надеяться.

Коля видел слёзы, блеснувшие у неё на глазах. Виталий Макарыч поднял руку и как бы невзначай коснулся своих глаз рукавом пиджака. О, какой лицемер!

Виталий Макарыч шагнул к дверям. Коля отошёл от окна и зашёл за кусты, чтобы не встретиться с ним. Он уже знал, что ничего не расскажет маме.

Однако он всё-таки, быть может, рассказал бы ей всё, если бы она спросила его о чём-нибудь, или погладила его по голове, или хотя бы улыбнулась ему, показав зуб со щербинкой. Но она не улыбнулась, не погладила, не спросила. За обедом она была молчалива и полна каких-то своих мыслей, и от мыслей этих глаза её непривычно блестели. И Коля не сказал ей ничего.

Пообедав, он вышел из библиотеки и побрёл в школу. Он шёл неторопливо и чем дальше, тем медленнее. Обеденный перерыв кончился, в школе уже гремели топоры и пилы. Но ему не хотелось возвращаться к своему верстаку, к рубанку, на школьный двор, где каждую минуту мог появиться Виталий Макарыч. У школьных ворот Коля нерешительно остановился. Постояв и поколебавшись, он, вместо того чтобы войти в ворота, пошёл дальше.

Ему некуда было идти, и он не знал, куда идёт. Он прошёл вдоль школьного фасада до конца площади. Опасаясь, как бы кто-нибудь из школьников не заметил его и не позвал в школу, он свернул с площади влево и побрёл вдоль стены школьного здания.

Что-то заслонило от него солнце. Он поднял голову. Старое здание школы, как огромный корабль, плывущий по воздуху, повисло над ним!..

— Псст!.. — раздалось у него за спиной.

Удивлённый, он обернулся.

Никого. Только длинные ветви бузины, разросшиеся возле полуобвалившейся красной кирпичной трубы, подозрительно шевелились.

И снова:

— Псст!..

Ветви раздвинулись, и Коля увидел острую седую бородёнку. Потом появилась рука и поманила Колю пальцем.

Архипов! От неожиданности Коля чуть было не вскрикнул.

— Идите сюда, — сказал Архипов шопотом и исчез.

Коля обошёл бузину кругом. Архипов сидел на кирпиче в узком пространстве между бузиной и трубой. Ветви сплетались над ним, образуя нечто вроде беседки.

— Что вы здесь делаете? — спросил Коля вполголоса.

— Тише, — прошептал Архипов; он взял Колю за руку, потащил к себе и усадил рядом с собою. — Я вышел на охоту. Вот, поглядите.

Сквозь щель между трубой и ветвями видна была пробоина в стене старого школьного здания и тропинка, которая вела от неё. Там, в пробоине, в сумраке, пронизанном редкими солнечными лучами, что-то шевелилось.

— Я их выследил, — сказал Архипов с удовольствием. — Теперь не уйдут.

— Да ведь это нищий с девочкой! — воскликнул Коля, вглядевшись.

— Угу, — подтвердил Архипов шопотом. — Они там ищут что-то. Он заставляет её все углы обыскивать.

— Ищут!

Коля хотел сказать, что и Виталий Макарыч искал там что-то утром, но сдержался.

— Что же вы собираетесь делать? — спросил он.

— Отнять у него девочку, — сказал Архипов. — Я снесу её к себе в землянку и спрячу за комодом. А потом отдам Агафье Тихоновне.

— Да ведь он за вами погонится.

— Кто? Слепой? — Архипов рассмеялся. — Он же не увидит, куда я побегу.

— Он вовсе не слепой! — воскликнул Коля.

И торопливо рассказал Архипову, как нынче утром слепой бежал, отлично разбирая дорогу.

Архипов выслушал его с любопытством, но недоверчиво.

— Ну, слепой он или не слепой, — сказал Архипов, — а девочка будет наша.

И сразу же они услышали мерное позвякивание железной палки. Нищий вышел из разбитого здания и, шагая по тропинке, приближался к ним.

Он шёл, как всегда, — щупая палкой дорогу и держа девочку за руку. Его обезображенное лицо было закинуто назад. Глаза бессмысленно смотрели в пространство.

Они притаились, поджидая, когда нищий и девочка поровняются с ними. И вот они совсем рядом.

Архипов мгновенно вскочил. Этот сухонький, небольшой старичок был удивительно проворен и ловок. Он обхватил нищего, упёрся бородёнкой ему в грудь, весь напружинился и поднял его на воздух.

Нищий был в полтора раза выше Архипова и в два раза шире. И однако Архипов держал его на весу и вертел из стороны в сторону, и большие ноги нищего в обмотках беспомощно болтались из стороны в сторону. Он ничего не мог поделать с Архиповым, потому что руки его были заняты: он не выпустил ни палки, ни девочки. Но слепым он больше не притворялся. Глаза его, полные испуга и бешенства, зорко глядели вокруг.

Архипов тряс его, как яблоню, шатал из стороны в сторону, стараясь обрушить в кусты. И нищий понял, что будет побеждён, если не освободит рук. Разжав руку, он выпустил девочку.

Девочка сразу отскочила, но шагах в пяти остановилась и молча уставилась чёрными глазами на борющихся.

— Хватай её и беги! — крикнул Архипов.

Коля нерешительно подошёл к девочке. Она вскинула на него свои большие глаза и пошла за ним послушно и доверчиво. Но, пройдя несколько шагов, остановилась и обернулась. Ей, видимо, хотелось посмотреть, чем кончится драка.

Коля обернулся тоже.

Архипов и нищий катались по битым кирпичам, валявшимся на тропинке. Сначала наверху был нищий. Потом Архипов. Потом снова нищий.

И Архипову уже больше не удавалось вывернуться из-под него. Но Архипов цепко держал его и не давал подняться. Нищий озирался, ища свою железную палку, которую давно уже выронил. Палка лежала в двух шагах от них, на тропинке. Нищий упёрся коленом в грудь Архипова. Потом освободил одну руку и схватил палку. Мгновение — и он уже стоял во весь рост, придавив Архипова к земле ногой и занеся над ним железную палку.

^{Мгновение — и он уже стоял, придавив Архипова к земле ногой.}

Коля застыл от ужаса. И тут вдруг девочка вскрикнула.

— Он убьёт его! — закричала она.

Она побежала и упала под ноги нищего, на Архипова, заслонив его своим телом.

Остриё железной палки висело над ней.

Но вдруг, быстро нагнувшись, нищий схватил девочку и, держа её подмышкой, как мешок, побежал.

Архипов вскочил почти сразу. Но, вскочив, зашатался. Руки его, расцарапанные кирпичом, были в крови, кровь текла по лицу. Он плевал кровью и тяжело дышал.

Через минуту он, справившись со своей слабостью, уже бежал за нищим.

Но было поздно. Нищий и девочка бесследно исчезли в зарослях бузины, в пустынных дворах разрушенных домов. И напрасно Архипов и Коля метались по бесчисленным тропинкам — они не нашли никого.

— Ну, идите, — сказал Архипов Коле и сел на камень. — Вам и то давно пора.

Стук топоров и визг пил отчётливо раздавался в воздухе. В школе работали. Коля разом всё вспомнил. Куда идти? В школу? Нет, только не в школу!..

— Я с вами здесь посижу, — сказал он Архипову.

Архипов удивлённо взглянул на него:

— Я сейчас к себе в землянку…

— Я провожу вас, — сказал Коля умоляюще.

Архипов отдышался, поднялся и зашагал. Мысли его всё ещё были заняты погоней за нищим.

— Не уйдёт, — говорил он Коле. — От меня не уйдёшь. Я настойчивый.

Лицо его внезапно просияло.

— А помните, — сказал он, — как она закричала, когда он замахнулся на меня палкой? Она заслонила меня, она хотела, чтобы он убил её, а не меня… Вы, наверно, думаете, что я отниму её и отдам Агафье Тихоновне? Вот ещё, очень надо! Агафья Тихоновна — хорошая девица, да молода детей воспитывать. Нет, эту девочку я возьму себе.

Он зашагал быстрее, весь поглощённый планом, который, видимо, только сейчас пришёл ему в голову:

— Мы, конечно, не станем с ней жить в такой сырости. Я построю дом. Вы думаете, я не могу построить дом? Ого! Если я до сих пор не построил, так это оттого, что мне одному и землянки довольно. Мне одному ничего не надо, стану я ради себя стараться!.. Я построю дом в слободе, на прежнем месте, но окна большие, чтобы светло было, и крыльцо — с резьбой…

Глаза его сияли. Он был полон счастливых надежд и мечтаний — впервые с тех пор, как потерял семью.

— Перед домом я разобью палисадник, чтобы ей было где гулять, — говорил он. — Посажу жасмин, две яблоньки. А сам поступлю в совхоз конюхом или опять на реку, плоты гонять. А чтобы ей не скучно было, когда меня не будет дома, я разведу на дворе кур и уток. За ними уход не велик, а ей занятие. Она выйдет на двор их кормить, с решетом, в белом переднике, а они сбегутся со всех сторон…

— Учить её надо, — сказал Коля.

— Ну вот, сразу же учить! — проговорил Архипов и даже рассердился. — После такой жизни, после голодухи не дадут ребёнку отдохнуть! Поживёт, окрепнет, тогда подумаем и об ученье. Нам её в ученье определить не трудно, у нас есть Виталий Макарыч…

Коля вздохнул и промолчал.

Они вышли к реке и стали спускаться по крутому склону. Солнце было уже довольно низко и огромным красным шаром висело над заречной стороной. Архипов продолжал мечтать вслух.

У входа в землянку они расстались. Коля был один на крутом голом склоне, горячем от солнца. Куда идти? Он решил спуститься к воде и подумать.

Сойдя вниз, он сел на камень и стал смотреть в воду. Река двигалась у его ног могуче и неудержимо. Гладкая, без ряби, как стальная, она неслась и неслась, спокойная, гордая, важная, уверенная в своей силе. Он издавна любил смотреть на движущуюся воду. Он решил просидеть здесь до темноты, а потом придти домой, поужинать и сразу лечь спать, ни с кем не говоря.

На песке, возле самой воды, лежала щепка, и он спихнул её носком башмака в воду. Она нерешительно закачалась, как бы не зная, в какую сторону ей направиться Робко-робко отодвинулась она от берега. Но мало-помалу смелости в ней прибывало, она шла всё быстрей, всё уверенней. И через минуту она уже твёрдо, без колебаний, неслась вдаль, к мосту. Коля следил за нею, пока не перестал её видеть, и потом долго ещё скользил глазами по речной глади, стараясь угадать её там, в просторе.

Он стал думать о том, где побывает эта щепка, которую он отправил в путь. Она будет плыть днём и ночью, под звёздами, под горячим солнцем, под косыми дождями, мимо лесов, деревень, городов, из этой реки попадёт она в реку, которая ещё больше, ещё могущественнее, пересечёт с севера на юг всю широкую полосу степей и выйдет к морю. И кто знает, сколько лет будет качаться она там, в море, переползая с гребня на гребень, и к какому далёкому, диковинному берегу вынесет её наконец!

И он подумал, как хорошо было бы стать маленьким человечком, не больше напёрстка, и взобраться на эту щепку, и отдать себя во власть могучей воде, омывающей все страны, все земли, и уплыть в безграничный простор мира, где нет ни тревог, ни мучений, а только звёзды, ветер и вольная воля.

Солнце стало ещё огромней, ещё краснее, и край его уже упёрся в землю, там, за низменным берегом заречья, Стёпочка скоро сядет в свой челнок и поплывёт по реке до самого моря. Когда это будет? В двадцать один ноль-ноль. Через час. Через полчаса…

Коля нерешительно встал с камня. Солнце зашло, быстро темнело. Коля поднялся вверх по откосу. Там он постоял минуту, потом свернул, но не вправо, к дому, а влево. Он шёл сначала медленно. Потом всё быстрее. Потом побежал.

Первые звёзды зажглись в небе, деревья слились в чёрные купы, но он знал дорогу к тому белому развалившемуся домику, возле самой воды, между двумя мостами, где был спрятан Стёпочкин челнок. Он бежал, и бежал, и бежал, словно за ним гнались, слетел с горки по склону к реке, пересёк железнодорожные пути, которые вели к временному, деревянному мосту, и, когда был уже совсем близко, заблудился в каких-то кустах. Он пошёл напрямик, через кусты, ломая их, и перед ним мелькнули белые стены. Вот он, домик.

— Стёпа! — позвал он негромко.

Он обошёл домик вокруг и увидел Стёпочку. Стёпочка уже выволок свой челнок из домика, спустил на воду, в камыши, и вставлял весло в уключину.

— Садись, — сказал он Коле. — Я ждал тебя. Я знал, что ты придёшь. 

Коля влез в челнок и сел на среднюю скамейку. Стёпочка — босой, в коротеньких штанишках — оттянул челнок от берега и вскочил в него. Камыши, еле видные в темноте, расступились с шуршанием, уступая челноку дорогу.

— Раз уж ты сел за вёсла, так греби, — сказал Стёпочка. — А я буду править.

И Коля стал грести. Сначала челнок шёл медленно, с трудом преодолевая сопротивление камней^{2}. Но камыши внезапно кончились, и они вышли на свободную воду — чёрную, с дрожащими светлыми пятнышками отражённых звёзд. И пошли быстрее.

Руля у челнока не было, но было третье весло, коротенькое, и Стёпочка, сидя на корме, правил этим веслом. Он держал курс прямо от берега и даже несколько вправо, против течения.

— Я хочу выйти на стрежень ещё до моста и там свернуть, — объяснил он. — Тогда нас пронесёт под мостом в самой середине, между двумя центральными быками, на месте взрыва.

Коля смутно понял его слова, да и не вдумывался в них. Лишь бы двигаться — куда угодно! Взмахи вёсел и равномерные всплёски воды успокаивали его. Редкие огни города, отражаясь в воде дрожащими столбиками, удалялись. Огни удалялись и плыли в сторону, — несмотря на все усилия Стёпочки челнок сносило течением. Сбоку в тёмном небе смутно угадывалось что-то ещё более тёмное, поглощавшее то одну звезду, то другую, — взорванный мост.

Приближение моста чувствовалось по всё нараставшему шуму воды, разбивавшейся у громадных каменных быков. Стёпочка, сидевший прямо против Коли, обеими руками держал рулевое весло, давил на него грудью. Он был напряжён и неподвижен.

— Греби! Только греби! — шептал он.

Коля послушно грёб изо всех сил. Шум воды становился всё громче, превращаясь мало-помалу в протяжный рёв. Этот рёв нисколько не беспокоил Колю, он к нему не прислушивался, не понимая его значения.

И вдруг сбоку во тьме он увидел что-то чёрное, какую-то громаду, стремительно приближающуюся, уже совсем близкую. Белая пена клокотала и бурлила у подножия громады, а громада всё росла и росла, надвигаясь на челнок из тьмы со скоростью поезда. Это был бык моста, и течение, волоча челнок боком, тащило их прямо на него.

Коле стало жутко, и он наклонился вперёд, чтобы лучше рассмотреть лицо Стёпочки. Лицо у Стёпочки было напряжённое, жёсткое, спокойное. Стёпочка сказал что-то Коле, грохот воды заглушил его слова, но Коля догадался: греби. И Коля грёб, грёб, грёб.

Пена клокотала уже вокруг, челнок как-то странно раскачивался, громада быка была уже совсем рядом и заслонила звёзды, половину неба. Коле стало жутко и захотелось бросить вёсла. Но он взглянул на Стёпочку и не посмел.

Вдруг Стёпочка резким движением переложил рулевое весло, и челнок круто повернулся носом к быку. Коля вскрикнул, но сам не расслышал своего крика, — так ревела кругом вода. В гибели он уже не сомневался.

Однако бык снова оказался сбоку. Их несло мимо.

Спасены!

— Бросай вёсла! — крикнул Стёпочка.

Коля выпустил вёсла из рук. Они повисли в уключинах, вдоль борта. Если бы он бросил их на мгновение позже, весло было бы сломано, — так близко к быку проносило течение челнок. Коля поднял голову и высоко-высоко над собой увидел исковерканные взрывом железные балки моста, растопыренные, словно пальцы. Звёзды двигались между ними. Метрах в пятидесяти от челнока из воды торчал следующий бык, обвалившийся и почти целиком погруженный в воду. Издали, с городских улиц, он был едва заметен, но здесь вершина его, торчавшая над водой, казалась большой чёрной скалой, окружённой белой пеной.

— Вот это был расчёт! — сказал Стёпочка с удовольствием. — Если бы я ошибся на один метр, наш бот раздавило бы, как яйцо!

Коля устал. Он всё не мог отдышаться и жадно глотал воздух. Взорванный мост они уже миновали; огромный бык, который едва не погубил их, был за кормой и отступал, уходя во тьму.

Коля повернулся к корме спиной и стал смотреть вперёд. Река тускло поблёскивала при свете звёзд. На высоком правом берегу был лес, и его зубчатые вершины отчётливо выделялись в звёздном небе. Левый берег, низкий, луговой, едва угадывался в темноте. С этого, почти незримого берега доносились треск кузнечиков и запах кашки.

— Грести мы пока не будем, — сказал Стёпочка. — Смотри, как нас быстро несёт.

Челнок казался неподвижным. И, только глядя на правый берег, было видно, как круглые обросшие лесом холмы ползли назад, постоянно меняя свои очертания. Течение кружило челнок: оно несло его вперёд сначала носом, потом правым бортом, потом кормой, потом левым бортом, и снова носом, — и кружились берега, кружилась река, кружились звёзды над головами. Город и мост давно уже скрылись бесследно.

У Коли под ногами лежало что-то мягкое. Он нагнулся и нащупал какие-то сети из тонких бечёвок. Это был невод; сложенный, он лежал на дне челнока. Тут же рядом лежали два длинных прута с лесками и крючками — две удочки.

— Одна для меня, другая для тебя, — сказал Стёпочка.

И Коля подивился: значит, Стёпочка действительно всё это время не сомневался, что он не посмеет его ослушаться и поедет с ним.

В челноке было сложено всё то необходимое имущество, о котором Стёпочка говорил Коле ещё на школьной крыше: солдатский котелок, мешок с картошкой, мешочек с сухарями, совсем маленький кулёк с крупой, четыре банки мясных консервов. Была ещё большая жестянка, в ней можно было готовить, но пока Стёпочка употреблял её для того, чтобы вычерпывать воду из челнока. Была здесь и тренога, сделанная из толстой проволоки, — изобретение Стёпочки, которым он очень гордился: эту треногу можно было поставить в костёр и подвешивать к ней котелок. В карманах у Стёпочки хранились три коробки спичек, перочинный ножик и замечательная, непромокаемая зажигалка: она закрывалась герметически, с нею можно было выкупаться и потом зажечь. Настоящая морская вещь!

Было, конечно, и оружие и прежде всего две ручные гранаты «Ф-1». Кроме того был длинный обоюдоострый нож, вроде кортика, но без ножен, и штык, шершавый от ржавчины и не совсем прямой. Было несколько десятков патронов, совершенно исправных, больших — от винтовок и маленьких — от нагана. Ни винтовок, ни наганов пока не было, но Стёпочка надеялся при случае их раздобыть.

Всё это оружие предназначалось для обоих и было распределено Стёпочкой так: каждому — по гранате, Стёпочке — кортик, Коле — штык. Но временно, в виду того что им пока не угрожала никакая опасность, оружие было сложено в одном месте — под передней скамейкой челнока, где суше всего.

Стёпочка задолго готовился к плаванию и старался предусмотреть всё необходимое. Но в первую же ночь оказалось, что он предусмотрел не всё: он забыл об одежде. На нём была кепка, тёмная бумажная курточка поверх рубашки и брюки. Обуви не было никакой — он всё лето ходил босиком и считал, что обувь нужна только зимой. У Коли были башмаки и носки, но не было ни курточки, ни кепки. Он совсем не готовился к путешествию и явился на челнок так, как ходил днём, — в рубашке, надетой на голое тело. И мало-помалу стал зябнуть.

Сперва он только ёжился, потом начал дрожать. День был жаркий, а ночь оказалась холодной. Он снова принялся грести, чтобы согреться, выровнял челнок, вывел его на середину реки; но руки его так устали в первые минуты плавания, что теперь едва слушались, и через четверть часа он в изнеможении передал вёсла Стёпочке, который тоже озяб. Стёпочка грёб, а Коля сидел на корме с мокрым рулевым веслом в руках и дрожал. С левого берега полз туман, клочковатый, белёсый. За пеленою этого тумана, сырого и холодного, постепенно исчезала вся река, исчезали берега, только звёзды по-прежнему ярко сияли вверху.

Но Стёпочка и не думал приставать к берегу.

— Поешь сухарей, — сказал он. И прибавил совсем так, как говорят у Жюль Верна: — Это подкрепит твои силы.

Он сам уже, отложив вёсла, усердно хрустел сухарями. Когда ему попадался какой-нибудь особенно твёрдый сухарь, он протягивал руку за борт и мочил его в реке. Грызя сухари, он деловито и бодро вглядывался в туман маленькими своими глазками, стараясь хоть что-нибудь разглядеть за его пеленою. Время от времени поглядывал он и на Колю — дружелюбно, понимающе и весело.

Коля поднялся с невода, пересел на скамейку и послушно принялся за сухари Они были крепкие, как железо, и для того чтобы разжевать их, приходилось потрудиться немало. Работая челюстями, Коля даже немного согрелся. Но всё-таки вид у него был унылый, и Стёпочка не мог не заметить этого.

— Тебе тяжело с непривычки, — сказал Стёпочка ласково и без всякой насмешки. — Ты привыкнешь — и всё тебе станет легко. Мне легче, чем тебе, потому что я заранее готовил себя к плаванию, а ты нет. Человек может научиться всему: не есть, не пить, не спать, не мёрзнуть. Человек не знает своих сил: их у него гораздо больше, чем он думает. Я давно об этом догадался и составил для себя такое правило: всё, что может сделать другой, могу сделать и я. Ливингстон в центре Африки заболел тропической лихорадкой, температура у него была выше сорока, но нужно было идти, и он шёл. Значит, и я могу идти с температурой выше сорока. Красноармеец, посланный в декабре на разведку, переплыл начинающую замерзать реку, пять часов пролежал на снегу в мокрой одежде, следя за передвижением немцев, опять переплыл реку и доложил обо всём своему командиру. Значит, и я могу переплыть реку в декабре, значит, и я могу пять часов пролежать на снегу. Знаешь, отчего я научился ходить по балке над школьным двором? Оттого, что я думал, что партизаны ходили по этой балке в старое здание школы.

— Партизаны ходили в старое здание по балке над школьным двором? — спросил Коля.

— Я так думал вначале, но оказалось, что я ошибся. Старое школьное здание было разбомблено в самом начале войны, и в первый год оккупации в верхнем его этаже был партизанский штаб. Это теперь всем известно. Я долго думал, как проникали туда партизаны. Все лестницы, ведущие в верхний этаж, разрушены. Оставался один путь — по балке над школьным двором. Я решил: если они могли ходить по балке, и я могу. Я прошёл по балке, но когда очутился в бывшем партизанском штабе, понял, что они ходили туда не по балке, а по лестнице. Одна лестница была разбита не бомбой, а ломом.

— Кто же её разбил?

— Вернее всего, сами партизаны. Они ушли из старого здания потому, что им показалось, что за ними наблюдают. Уходя, они уничтожили следы и разрушили лестницу.

— Ты был в том месте, где они жили? — спросил Коля.

— Там во всём этаже сохранилась всего одна комната. Чтобы до неё добраться, здорово нужно полазить. Идёшь всё время, как по карнизу, — сбоку пропасть. Потом попадаешь в чёрный коридор, поворот в темноте и — дверь. Никогда не догадаешься, что там комната.

— Осталось что-нибудь в этой комнате?

— Почти ничего. Стол, железные кровати. Видно, что на столе стоял радиоприёмник, — сохранилась проволочная антенна. Эти две гранаты я там нашёл.

— Ну?!

— Нашёл несколько воззваний, написанных на пишущей машинке.

— А что в этих воззваниях?

— В них сообщается, что немцы разбиты под Москвой, что Красная Армия наступает, что партизаны мстят и будут мстить. Хорошо написано. Нашёл ещё один документ, очень странный…

— Странный?

— Он был спрятан под половицей. Я отодвинул кровать, нечаянно наступил на одну половицу, и вдруг она открылась. Там лежала бумажка, сложенная, и в ней написано на двух языках — слева по-немецки, справа по-русски. Вроде удостоверения…

— Что же там написано?

— А там написано, что лоцман Козиков оказал услуги, и просьба ему содействовать.

— Кому оказал услуги?

— Немцам, наверно. Подписано немецким комендантом.

— А кто такой этот Козиков?

— Не знаю. Там сказано, что лоцман.

— Лоцман?

Но Стёпочка не ответил. Он вслушивался. Далеко в тумане, за кормой челнока, выла пароходная сирена.

Уже совсем рассвело, но туман не поредел. Он только стал цветистым от солнечных лучей, внезапно пронизавших его насквозь, и клубился вокруг челнока, как дым. Берегов попрежнему не было видно, в двадцати шагах не было видно даже воды. И рёв пароходной сирены доносился словно из другого мира.

— Ты знаешь, что это? — спросил Стёпочка.

— Пароход, — сказал Коля.

— Пароход-то пароход, а какой?

— Не знаю.

— «Иван Мичурин». Я его сирену даже во сне узнать могу, — сказал Стёпочка не без самодовольства. — Самый большой пароход на реке. Бывшая «Минерва».

«Иван Мичурин», видимо, с трудом прокладывал себе путь в тумане, и сирена его ревела почти беспрерывно. Этот рёв, раздававшийся за кормой челнока, становился всё громче «Иван Мичурин» нагонял челнок.

— У Чёрного моря он будет через пять суток, — проговорил Стёпочка. — А мы — только через месяц.

— Нужно дать ему дорогу, а то он на нас наскочит, — сказал Коля. — Нужно грести к берегу.

Стёпочка сразу же взялся за вёсла. Но, вместо того чтобы грести к берегу, он повернул челнок носом против течения и двинул его вверх по реке. Коля следил за ним с недоумением.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— Иду навстречу «Мичурину».

— Зачем?

— Хочу, чтобы он взял нас на буксир.

От удивления и неожиданности Коля растерялся.

— Но ведь капитан никогда не согласится…

— Тю! — сказал Стёпочка. — Мы не будем у него спрашивать. Мы прицепимся сами.

И изо всех сил ударил вёслами по воде.

Сирена, на минуту затихшая, взревела снова, и голос её на этот раз был так оглушителен, что Коля невольно заткнул уши. Значит, пароход уже совсем близко.

— Стёпочка, — сказал Коля, когда сирена умолкла, — я не хочу на буксир. Он завезёт нас, и мы не сможем вернуться…

— Вот и хорошо, — ответил Стёпочка. — Мы ведь не собираемся возвращаться…

Коля не решился сознаться, что собирается вернуться, и проговорил:

— Он перевернёт нас…

— Небось, — сказал Стёпочка. — У него за кормой привязана лодка. Мы пропустим его, пройдём мимо его борта и прицепимся к лодке. Ступай на нос. Я буду грести, а ты привязывать.

Коля послушно полез через скамейки на нос челнока. Не успел он сесть, как прямо перед собой увидел что-то чёрное, надвигающееся, огромное, как гора. Это был «Иван Мичурин». Он вынырнул из тумана так внезапно, что сразу оказался перед челноком.

— Стёпа!.. — крикнул Коля.

Стёпочка попытался повернуть челнок вправо. Но не успел. Коля увидел огромный борт парохода прямо перед собой. Потом толчок, грохот. Коля взлетел на воздух и упал в воду.

Вода сомкнулась над ним. Он почувствовал, что быстро движется всё вниз, вниз, вниз.

Потом его потащило вверх. Он вынырнул на мгновение, наконец, и прямо перед собой, в пяти шагах, увидел громадное колесо «Мичурина» — в сияющих брызгах и клокочущей пене. Вода бурлила вокруг Коли, словно в кипящем котле, и, едва он успел схватить глоток воздуха, как его снова потащило вниз. Его долго несло под водой, крутя и швыряя. Так долго, что, когда он снова вынырнул, «Иван Мичурин» уже скрылся в тумане; только вода ещё колыхалась, подымая и опуская Колю.

Коля жадно, глубоко дышал, с наслаждением хватая воздух ртом. Вдруг он вспомнил о Стёпочке. Где Стёпа?

Ни Стёпочки, ни челнока нигде не было видно. Берега тоже не было видно. Проклятый туман всё заволакивал.

Коля медленно поплыл наугад. Он давно умел плавать, но теперь почувствовал, что плыть ему гораздо труднее, чем обычно. Он был в башмаках, и башмаки, намокшие, полные воды, тянули его вниз.

Он понял, что надо разуться. Но едва он протягивал руки, собираясь развязать шнурки башмаков, как погружался, и ему приходилось делать отчаянные усилия, чтобы снова выбраться на поверхность. Однако разуться было необходимо, иначе он не продержится на воде и двух минут. Он набрал полные лёгкие воздуха, согнулся и стал развязывать шнурки, погружаясь всё глубже и глубже.

Шнурки, к счастью, развязывались, и башмаки удалось сбросить с ног. Он сразу же почувствовал, что подымается. Он очень долго подымался. Наконец он вынырнул и вздохнул.

Шагах в десяти от себя он увидел круглую стриженую голову Стёпочки. Они поплыли друг другу навстречу.

— Плывём налево, — сказал Стёпочка. — Левый берег ближе.

Неизвестно, почему он решил, что левый берег ближе, но Коля послушно поплыл налево.

Они плыли рядом. Стёпочка обсуждал причины гибели челнока.

— Всё было придумано правильно, — говорил он, — помешал туман. Если бы «Мичурин» вынырнул из тумана хоть на две минуты позже, мы прошли бы вдоль его борта, прицепились бы сзади к лодке, и он потащил бы нас на буксире.

Они плыли, и им всё время казалось, что берег совсем близко, вот-вот за ближайшей полосой тумана. Они торопились, но туман отступал перед ними, и они опять ничего не видели впереди, кроме тумана и воды.

Стёпочка стал отставать. Несколько раз Коле приходилось останавливаться и поджидать его. Стёпочке это не понравилось.

— Не жди меня, — сказал он. — Плыви сам, а уж я-то доплыву.

Но круглое лицо его было бледно. И Коля через минуту опять остановился, чтобы подождать.

— Положи одну руку мне на спину, — предложил Коля. — Тебе будет легче.

— Я тебе сказал, плыви один, — ответил Стёпочка сердито.

Он плавал хуже Коли и раньше устал, но не хотел в этом признаться. И всякий раз, когда Коля останавливался, он свирепо смотрел на него.

Однако останавливаться Коле приходилось всё чаще, потому что Стёпочка всё больше отставал. Несмотря на остановки расстояние между ними продолжало увеличиваться. Стёпочка дышал громко, часто и неровно. Несколько раз он даже погружался в воду с головой, и Коля в ужасе ждал, появится ли он снова. Но Стёпочка появлялся и продолжал плыть из последних сил.

Коля сам уже изнемогал. Поджидая Стёпочку, он как-то раз опустил ноги и вдруг почувствовал, что ступни его коснулись дна. Здесь было мелкое место. Он мог стоять, вытянувшись во весь рост и выставив нос и рот из воды.

— Сюда! — закричал он Стёпочке. — Я стою.

Стёпочка подплывал долго и медленно. Руки и ноги уже почти не повиновались ему. Но в конце концов он поровнялся с Колей и выпрямился, стараясь коснуться ногами дна. И сразу же захлебнулся: он был меньше Коти ростом и стоять здесь не мог.

Коля обнял его и приподнял. Впереди, в тумане что-то темнело. Коля, много раз обманутый, ужо не верил в близость берега. И всё же он шагнул туда, где темнело. Он медленно шёл по дну, держа Стёпочку на руках. Ноги его вязли в мягком иле. Дно не повышалось, и Коля боялся, что вот-вот опять станет глубже. Но вдруг он ногами нащупал что-то вроде ступеньки. Он шагнул — и плечи его вышли из воды. Здесь уже мог стоять Стёпочка. И внезапно стало ясно, что тёмное пятно, мерещившееся в тумане, — ветви ивы.

Солнце пошло вверх, и туман над рекою быстро таял, редея на глазах. Всё яснее становился длинный ряд старых ив, склонившихся к воде. Лёгкий ветер серебрил их, шевеля листья.

Отдышавшись, Коля и Стёпочка разделись и всю свою одежду повесили на ветви сушиться. Голые, они сидели на иве, прижавшись друг к другу спинами. Солнце уже заметно грело.

— Нужно узнать, что это за земля, — сказал Стёпочка наконец.

Туман исчез бесследно, и противоположный берег был хорошо виден. Высокий, лесистый, пустынный, он перевёрнутой зубчатой стеной отражался в воде. Но тот берег, на котором они находились, рассмотреть было трудно: густые ветви ив всё заслоняли.

Стёпочка спрыгнул на землю и пошёл от воды, раздвигая кусты. Коле не хотелось оставаться одному, он тоже спрыгнул и пошёл за Стёпочкой.

Земля была топкая, ноги проваливались в чёрную грязь, поросшую травой. Ни тропинки, ни полянки, — идти было трудно, приходилось всё время продираться сквозь кусты. Коле казалось, что сейчас начнётся откос и они пойдут вверх. Но они уже довольно далеко отошли от реки, а кругом было всё так же низко и мокро.

И вдруг впереди, сквозь ветви, Коля увидел воду. Он очень удивился: они шли от реки и снова вышли к реке.

Эта река была не такая широкая, как та, по которой они плыли. За рекой видно было большое поле, на поле, вдали, паслись коровы, а ещё дальше лежала деревня.

— Что это за река? — спросил Коля.

— Это не река, — сказал Стёпочка, — это протока. Мы на острове. Мы прошли его насквозь. Мы на необитаемом острове.

Стёпочка взглянул на Колю с некоторым даже торжеством, и было ясно, что, попав на необитаемый остров, он доволен: он давно мечтал об островах, особенно о необитаемых.

Коля тоже в другое время был бы рад необитаемому острову, но сейчас ему хотелось поскорей вернуться к маме.

— Как же мы отсюда выберемся? — спросил он.

— Увидим, — сказал Стёпочка. — Прежде всего нужно исследовать остров. Так делают всегда.

Они пошли обратно, сквозь кусты, к иве, на которой сушилась их одежда, и нашли эту иву не без труда. Коля и Стёпочка оделись.

Солнце поднялось уже довольно высоко, и стало совсем тепло. Они пошли теперь вдоль берега, так как Стёпочка надеялся, что их челнок принесло течением к острову. Идти было всё так же трудно. Приходилось перелезать через толстые стволы ив, дуплистые и трухлявые, которые давно уже от старости упали на топкую землю, но продолжали жить, раскинув во все стороны молодые побеги.

— Я знаю, что это за остров, — сказал Стёпочка. — Это Серебряный остров.

И Коля вспомнил, что очень давно, ещё до войны и эвакуации, слышал он, что где-то на их реке есть остров, который называют Серебряным.

— А почему он Серебряный? — спросил Коля.

Стёпочка задумался.

— Не знаю, — сказал он. — Может быть, оттого, что на нём зарыт клад.

— Нет, — проговорил Коля c сомнением. — Вряд ли на нём зарыт клад. Наверное оттого, что он весь зарос ивами.

И действительно, едва порыв ветра налетал на остров и взметал узкие листочки ив, сверху зелёные, а внизу серебряные, как всё кругом серебрилось.

Они прошли уже довольно далеко по берегу острова, но челнока своего не нашли. Болото кончилось, берег стал выше и суше, они шли по пояс в некошеной, густой траве.

Вдруг Стёпочка, шагавший впереди, воскликнул:

— Смотри, пристань!

И Коля увидел на воде, возле самого берега, маленький деревянный помост, почти скрытый ветвями огромной ивы. По краям помоста торчали колья для привязывания лодок. Но лодок не было.

От пристани в глубь острова вела узенькая тропинка.

— По ней ходили ещё совсем недавно, — сказал Стёпочка, — она не заросла травой.

Пристань и тропинка навели их на мысль, что, может быть, остров этот вовсе не такой уж необитаемый, как им показалось вначале. Они побежали по тропинке, которая, сворачивая то вправо, то влево, подымалась по пологому склону небольшого холма. Холм тонул в непроходимой чаще кустов, но наверху кусты стали редеть, и мальчики внезапно оказались на круглой полянке.

Посреди полянки возвышалась земляная, насыпь, поросшая ровной яркозелёной травой, а на насыпи стояло небольшое сооружение из свежих, некрашеных, не успевших ещё потемнеть досок — конус с пятиконечной звездой на верхушке.

Это была могила. Коля не раз уже видел такие могилы, с тех пор как вернулся в родной город. Он обошёл насыпь кругом.

На другой стороне деревянного конуса, под пятиконечной звездой, была фанерная доска, выкрашенная в белый цвет, а на фанерной доске была надпись:

«Здесь колхозниками деревни Захонье погребены восемнадцать героев, отдавших жизнь за свободу Родины». Дальше шли фамилии.

— Ты знаешь, кто это? — спросил Стёпочка, тоже прочитавший надпись; он почему-то говорил шопотом.

— Знаю, — сказал Коля.

— Это они.

Коля кивнул.

Стёпочка положил руку на колино плечо, и они долго стояли перед могилой, не отрывая от неё глаз.

Первым очнулся Стёпочка. Он заметил, что тропинка, которая привела их к могиле, здесь не кончалась, а сбегала вниз по другой стороне холма и пропадала в кустах.

— Пойдём, — сказал он Коле.

Они пошли вниз по тропинке. Коля был молчалив и вряд ли замечал, куда они идут. Наконец он спросил:

— Ты думаешь, их тут и убили?

— Вернее всего, — сказал Стёпочка.

Они говорили шопотом, хотя могила осталась далеко позади.

— Значит, они собрались здесь на Серебряном острове?

Стёпочка кивнул.

— Но мне рассказывали, — продолжал Коля, — что немцы напали на них, когда они сидели в доме. А здесь нет никакого дома.

— Вот он, — сказал Стёпочка и остановился.

Среди ив и осин стоял маленький деревянный домик, выкрашенный в зелёный цвет, с островерхой крышей. Окошко, дверь, крыльцо. Тропинка подбегала прямо к крыльцу.

— Я знаю, что это за домик, — проговорил Стёпочка. — Я видел такие. Это лоцманский домик.

— Лоцманский?

— Их много на реке. Они стоят в тех местах, где мели и перекаты. В них до войны жили лоцманы. Они следили за мелями, проводили суда, отмечали фарватер баканами…

— В этом домике и сейчас живёт лоцман?

— Не знаю. Стекло в окошке выбито.

Они в нерешительности смотрели на домик, ожидая, что дверь вот-вот откроется и кто-нибудь выйдет на крыльцо. Но никто на крыльцо не, выходил. Было тихо. Только ветер шуршал листьями.

— Выходи! — сказал Стёпочка.

— Не могу. Я заперта.

— И давно ты там сидишь?

— Не знаю.

— Не знаешь?!

— Нужно её освободить, — сказал Коля Стёпочке. — Послушай, — крикнул он, — мы сейчас откроем!

— Не надо, — ответил голос снизу. — Он скоро вернётся — и вам будет худо. Уходите.

— Ну нет, мы не уйдём! — сказал Стёпочка. — Мы это дело выясним до конца. Ты кто?

— Настя. Теперь день или ночь?

— День! — крикнул Коля.

— Тогда он сейчас вернётся. Уходите.

— Мы никуда не пойдём, — сказал Стёпочка, — мы сейчас откроем.

— Открыть нельзя. Он унёс ключ с собой.

— Тю! — сказал Стёпочка. — Мы обойдёмся без ключа. Нет ли тут топора? — спросил он Колю.

Они обыскали весь домик, но ни топора, ни лома не нашли. Стёпочка принёс из сеней большое полено и стал колотить им по полу. Пол глухо гудел от ударов, но ни одна доска не поддалась.

— Зачем вы стучите? — сказала Настя. — Не надо стучать. Я люблю, когда тихо. Здесь было так тихо.

Стёпочка отбросил полено.

— Тебе, верно, скучно там одной в темноте? — сказал он, помолчав.

— Нет. Мне всё равно. Мне хорошо.

— Хорошо?!

— Хорошо, потому что его здесь нет. Он всегда брал меня с собой, когда уходил в город, и держал за руку. А теперь он стал бояться, как бы меня у него не отняли.

Она говорила удивительно спокойно, как будто всё это касалось не её, а кого-то другого.

— А кто он? — спросил Стёпочка.

— Дядя.

— Твой дядя?

— Он говорит, что он мой дядя. Но он вовсе не мой дядя. Он велит мне называть его дядей.

— А ты давно у него живёшь?

— Давно. С тех пор, как мою маму убили немцы. Мы жили далеко-далеко отсюда, в хорошем городе, где всегда тепло. Когда маму убили, я поехала сюда искать моего дядю.

— Одна?

— Не одна, со старушкой. Я тогда маленькая была.

— А теперь большая?

— Большая. Мне восемь лет. Старушка сказала, что она знает, где мой дядя, и привезла меня сюда, в этот город. Здесь тогда тоже были немцы.

— Старушка тебя обманула?

— Нет, не обманула. Мой дядя и вправду был здесь, только он прятался и его нельзя было найти. Потом к старушке пришёл он.

— Кто?

— Лоцман. Он сказал, что знает моего дядю и отведёт меня к нему. Старушка меня ему отдала, и он привёл меня сюда, на остров, и здесь сказал, что он и есть мой дядя. Но я ему не поверила, хотя он был тогда совсем не такой, как сейчас, и старался казаться добрым…

— Не запирал тебя в подвал?

— Тогда он был другой, вы бы его не узнали, его теперь никто не узнаёт. Теперь он лысый, а тогда у него были волосы и большая широкая борода, и нос был цел, и он не выдавал себя за слепого…

— Я знаю, кто она такая! — крикнул Коля Стёпочке. — Я знаю тебя! — крикнул он Насте. — Ты девочка нищего… Стёпа, мы должны освободить её!

Он вышел в сени и нашёл за дровами большую железную лопату, засунул её в щель в полу и стал нагибать. Но крышка, загораживавшая вход в подполье, не поддалась.

— Так ничего не сделаешь, — сказал Стёпочка и швырнул лопату в сторону.

— Эй! — крикнул он. — Неужели у вас нет топора?!

— Топора нет, — ответила Настя, — есть лопата и ружьё.

— Ружьё? — спросил Стёпочка с любопытством. — Где оно?

— На печке, за трубой.

Стёпочка подставил стул, полез на печь и через минуту спрыгнул на пол с винтовкой в руке.

— Вот это штука! — сказал он, поднеся винтовку к окну, рассматривая её и щёлкая затвором. — Это нам пригодится. В ней шесть патронов. Мне давно дозарезу нужна винтовка.

Положив винтовку на плечо, он шагал по комнате, как солдат на параде. Потом опустился на одно колено и стал целиться из неё. Увлечённый, он совсем забыл о запертой девочке.

— Уходите, — заговорила она вдруг снова. — Он сейчас вернётся. Убьёт его и вернётся.

— Убьёт? — спросил Коля. — Кого убьёт?

— Учителя, однорукого. Он пошёл убить его. Убьёт и вернётся.

Она говорила совершенно спокойно.

Коля был поражён.

— Стёпа! — крикнул он. — Нищий собирается убить Виталия Макарыча!

Стёпочка не поверил:

— Вздор! Чего ради ему убивать его?

— Нет, ты послушай, что она говорит, — сказал Коля, — он нарочно поехал в город, чтобы убить его.

— Он давно уже собирается убить учителя, — сказала Настя. — Однажды ночью он сломал белый забор вокруг ямы с известью. Учитель пошёл прямо к яме, а он стоял в темноте и радовался. Я не хотела, чтобы он радовался, и закричала.

— А ты не врёшь? — спросил Стёпочка.

— Нет, это правда, правда! — крикнул Коля.

Стёпочка вспомнил, что и он про это слышал и насупился.

— А зачем он хочет убить Виталия Макарыча?

— Учителя? Он боится его. Он боится, что учитель нашёл бумажку.

— Какую бумажку?

— Которая спрятана в разбитом доме за школой.

— Что же это за бумажка?

— Маленькая бумажка Он давно уже ищет её. Мы много раз ходили в тот дом искать бумажку, но не нашли.

— А чья это бумажка?

— Его. Ему её немцы дали.

— В этой бумажке что-нибудь написано?

— Наверное, написано… Немцы ему обещали вернуть «Минерву»

— «Ивана Мичурина»?

— Нет, «Минерву».

— Так «Иван Мичурин» и есть «Минерва».

— Не знаю. Это когда-то был его пароход. Они обещали ему вернуть «Минерву», и он стал ходить к ним, и они дали ему бумажку. Он спрятал бумажку в разрушенном доме и теперь боится, что учитель нашёл её и всем расскажет…

— Стёпа! — воскликнул Коля и схватил Стёпочку за руку. — Это он их предал! Восемнадцать человек. Он выдал их немцам!

Губы у Коли дрожали.

— Стёпа, я не могу больше здесь оставаться, — продолжал он, — я должен сейчас же вернуться в город… Я должен сейчас же всё рассказать Виталию Макаровичу… А то он думает, что…

— Поздно, — сказала Настя, — он уже убил его; он убил его ночью и сейчас вернётся.

Стёпочка взглянул в окно.

— Смотри, — прошептал он Коле.

За окном Коля увидел нищего. Опираясь на железную палку, нищий стоял как раз на повороте тропинки, шагах в тридцати, и смотрел на дым, валивший из трубы домика.

— Он сейчас придёт сюда, — сказал Коля, — надо бежать.

— Бежать? Нет, мы не побежим, — сказал Стёпочка.

Нищий зашагал по тропинке к домику. Он шёл неуверенно, озираясь и стараясь не шуметь.

Стёпочка присел перед окном на корточки, просунул в окно дуло винтовки, прицелился и звонким голосом крикнул:

— Стой!

Нищий сразу остановился.

— Руки вверх! — крикнул Стёпочка.

Нищий поднял обе свои ручищи.

— Бросьте палку!

Железная палка со звоном упала на землю.

Такая удивительная покорность обрадовала Стёпочку.

— Вы наш пленник! — крикнул он.

— Я ваш пленник, добрые мальчики, — сказал нищий.

Голос у него был шепелявый, — вероятно, из-за рассечённой губы.

— Вы должны нам во всём повиноваться, иначе вы будете прострелены насквозь. Вы меня поняли?

— Я вас понял, добрые мальчики.

— Мы вам вовсе не добрые мальчики Не смейте называть нас добрыми мальчиками!

— Не буду, добрые мальчики.

Коле показалось, что нищий смеётся. Но он, вероятно, ошибся: рот нищего с рассечённой губой всегда казался ухмыляющимся.

— Прежде всего вы обязаны отдать нам ключ от подвала, — сказал Стёпочка.

— Хорошо, добрые мальчики.

— Вас не спрашивают, хорошо или плохо. Коля, пойди возьми у него ключ.

Коля вышел через сени из домика Нищий стоял неподвижно, подняв руки. И всё-таки Коле было жутко, когда он подходил к нему.

— Не опускайте рук! — крикнул Стёпочка из окна. — Где у вас ключи?

— В левом кармане, — сказал нищий.

Коля подошёл и засунул руку в карман грязной, рваной куртки, сшитой из мешковины и надетой на голое тело Он невольно спешил: ему казалось, что поднятые вверх огромные ручищи вот-вот опустятся на него. Но нищий не шевельнулся, и в кармане, среди пятаков и двугривенных, Коля нащупал большой ключ. С ключом в руке он вбежал в дом.

Не оглядываясь и не останавливаясь, Коля во весь дух домчался до братской могилы партизан Тропинка, обогнув могильный памятник, сворачивала влево, к лодочной пристани. У могилы Коля обернулся. Нищий догонял его, и расстояние между ними уже уменьшилось вдвое. Увидев, что Коля остановился, нищий поднял винтовку и стал целиться.

Коля кинулся не влево, по тропинке, а вправо, в кусты. Ломая ветви, продираясь сквозь чащу, он бежал всё вниз и вниз по склону, в зеленоватом сыром сумраке. Скоро ноги его стали вязнуть в болоте.

Здесь были настоящие джунгли. Черёмуха, орешник, ольшаник, осина, ива — всё это сплелось так тесно и густо, что не было видно ни солнца, ни неба Сплошная стена веток и листьев окружала Колю со всех сторон, и Коля бежал, проламывая эту стену. На мгновенье он остановился и прислушался. И сразу услышал сзади треск ветвей.

Коля опять побежал и бежал долго, наугад. Потом замер и прислушался. И снова услышал треск ветвей за собой. Нищий не отставал от него.

И вдруг треск ветвей прекратился Нищий тоже остановился и вслушивался. Он не видел Колю, он преследовал его по звуку, и когда Коля остановился, вынужден был остановиться и он.

Коля стоял, не дыша, потом беззвучно лёг за толстый поваленный ствол, в густую мокрую траву.

Нищий тоже не двигался. Через минуту ветви затрещали снова, но неуверенно: он, видимо, не знал, куда идти, и брёл наугад.

Коля лежал, вслушиваясь. Он слышал, как нищий бродил вокруг, то приближаясь, то удаляясь. Один раз он прошёл так близко, что Коля видел, как колыхнулись листья. Но затем шаги стали удаляться и наконец совсем смолкли где-то на берегу протоки.

Коля долго ещё пролежал, боясь шевельнуться. Кругом было тихо, как на дне моря. Мошки плясали в луче, прорвавшемся сквозь листву. На мохнатый цветок кашки села лиловая стрекоза и долго разглядывала Колю зелёными глазами. Муравьи ползали по босым колиным ногам и больно щипались. Птичка с длинным хвостиком опустилась на ветку в двух шагах от Коли, не обратив на него никакого внимания. А Коля всё лежал и лежал, жадно вслушиваясь в тишину.

Ему всё казалось, что вот-вот он опять услышит треск сучьев и тяжкое шлёпанье ног по болоту. Но кругом было тихо. И, наконец, набравшись храбрости, Коля встал.

Останавливаясь на каждом шагу, прислушиваясь и почти не дыша, он пошёл вверх по холму, обратно к могиле. Увидев сквозь кусты могилу, он замер. Но возле могилы никого не было. И, робко озираясь, он вышел на полянку.

Через полянку бежала тропинка — от лодочной пристани к домику. Идти к домику Коля боялся. И он пошёл по тропинке к лодочной пристани.

Тропинка, извиваясь, спускалась вниз по холму, и сквозь сеть ветвей Коля видел воду, сияющую на солнце. Поворот, ещё поворот, и внизу, под склонившейся ивой, мелькнул деревянный помост крошечной пристани.

Коля замер в изумлении.

У пристани стояла лодка.

Он отлично помнил, что когда они проходили здесь со Стёпочкой, лодки у пристани не было. Откуда же она взялась? Ну, ясно, откуда. Как это он не догадался?! Нищий приехал на остров на лодке.

Коля оглянулся, прислушался. Он не верил такой удаче Нет ли здесь ловушки? Но кругом было пусто и тихо. И он стал осторожно спускаться к пристани.

Он боялся дышать, чтобы теперь, когда спасение так близко, не услышали его дыхания. Он боялся стука своего сердца. Осторожно обошёл он толстый ствол ивы, спрыгнул на помост и вскочил в лодку.

Петля верёвки была накинута на колышек, прибитый к помосту. Коля сдёрнул петлю с колышка. Прибрежные ивы сдвинулись с места. Течение подхватило освобождённую лодку и понесло её мягко и плавно.

На дне лодки лежали вёсла. Стараясь не греметь. Коля вставил их в уключины Потом сел, повернул лодку носом к высокому, правому берегу реки и принялся грести.

Он с радостью следил, как с каждым взмахом вёсел всё шире становилась полоса воды между лодкой и островом. Лодку сильно сносило течением, остров уходил назад и влево. Он теперь был виден весь, низкий и длинный Когда ветер набегал на ивы, он становился серебряным.

На южном конце острова был небольшой холм — тот самый, на котором находилась могила партизан. Под холмом Коля видел крышу домика, торчащую над купами ив. Там, под этим домиком, в подвале, заперты Стёпочка и Настя.

Коля помнил о них всё время, ни на мгновенье о них не забывал Много раз спрашивал он себя, правильно ли он поступил, покинув остров и оставив их там одних. И ему казалось, что поступил он правильно. На острове он ничем не мог им помочь. Он не мог справиться с нищим, не мог открыть подвал. Гораздо разумнее добраться поскорее до какой-нибудь деревни, вернуться на остров с сильными, вооружёнными людьми и освободить Стёпочку с Настей. Слишком много странных и страшных тайн хранит этот низкий, болотистый остров… Коле удалось узнать часть этих тайн, и теперь нужно только переплыть через реку, только добраться до того лесистого пустынного берега, только донести их до живых людей. И среди них самую страшную тайну — тайну предательства, тайну гибели партизан…

Он уже миновал середину реки и приближался к берегу, когда вдруг снова увидел нищего. Нищий стоял на острове возле самой воды, под серебряной ивой, и смотрел вслед удаляющейся лодке. Он, вероятно, только сейчас заметил её. Он не двигался Казалось, он остолбенел от досады и бешенства.

Потом стал медленно поднимать винтовку.

Он целился долго и старательно. Он, видимо, хотел попасть наверняка, убить. На гладкой поверхности реки негде было спрятаться, нечем было заслониться. Коля опустил голову. С закрытыми глазами он ждал выстрела.

— Так это лоцман Козиков! — воскликнул Архипов, с жадным вниманием выслушав рассказ Коли. — Мы с Виталием Макарычем давно подозревали, что их всех предал Козиков. Виталий Макарыч знал, что Козиков придёт к школе, и всё время ждал его. Я дежурил на вокзале и на пристани, и он приходил, и оба мы его пропустили… Так этот нищий с перебитым носом — Козиков. Интересно знать, кто его так изукрасил.

Коля и Архипов сидели в маленькой сумрачной лощинке, среди огромных сосен, уходивших в небо. Река текла рядом, но крутой бугор заслонял их от реки и от острова.

На Архипове были болотные сапоги с отворотами, вероятно, оставшиеся у него с тех времён, когда он работал на сплаве леса. Щупленький, седенький, он тонул в этих огромных сапожищах. На коленях у него лежало двуствольное охотничье ружьё.

Попал он сюда, преследуя нищего, которого увидел на рассвете, выйдя из своей землянки. Нищий, один, без девочки, шёл из города по направлению к новому деревянному мосту, щупая землю железной палкой. Архипов взял ружьё и пошёл за ним, чтобы выследить, где спрятана девочка. За мостом нищий перестал изображать слепого и зашагал по шоссе так быстро, что Архипов едва поспевал Свернув в лес и выйдя на берег реки, нищий вскочил в лодку и отправился на остров. Второй лодки не было, и Архипов остался на берегу. С берега он следил за островом, пока не увидел, как Коля гребёт в лодке и как нищий целится в него из винтовки. Тогда он выстрелил сам. Всё это он рассказал Коле кратко, в нескольких словах. Приключения Коли волновали его гораздо больше, чем свои собственные. Из всего, что ему, спеша, перескакивая, рассказал Коля, его особенно поразили слова Насти о том, что нищий отправился в город убить учителя.

Он очень встревожился. Подумав, он сказал:

— Один из нас должен ехать в город, другой — на остров. В город поедете вы. На остров поеду я.

— Как же вы поедете на остров?

— Очень просто. В лодке.

— Так ведь он вас застрелит.

— Не думаю, — сказал Архипов. — Мне кажется, он больше не будет стрелять… Мы это сейчас проверим.

Архипов взбежал на бугор и вытянулся во весь рост.

— Вот он лежит там, на острове, с винтовкой в руках и смотрит на меня, — сказал он с бугра Коле. — Он видит меня и очень хочет меня убить. Ему необходимо меня убить, он знает, что мне теперь всё о нём известно. Он знает, что я каждую минуту могу уйти, и ему нужно убить меня как можно скорее. Но он не стреляет. Почему он не стреляет?

— Не знаю, — сказал Коля.

— Потому что не может, — сказал Архипов. — Он уже расстрелял все патроны и не может больше стрелять.

Коля всё-таки не был вполне убеждён:

— На острове он убьёт вас и без патронов…

— Увидим, — сказал Архипов.

Он спустился с бугра в лощину, взял Колю за плечи и повернул его спиной к реке.

— Иди всё прямо, пока не выйдешь на шоссе, — сказал он ему. — Там остановишь первую же машину и доедешь на ней до города. А в городе ты сам сообразишь, что делать… если ещё не поздно… Иди.

И Коля пошёл.

Коля шёл лесом не больше десяти минут. Сосны расступились, и он очутился на шоссе.

Это было новое шоссе, построенное совсем недавно, в конце войны, для снабжения фронта, — прямое, твёрдое, гладкое. Светлосерая лента его прорезала лес из края в край.

Коля присел на пень и стал ожидать машины. Никогда ещё ему не приходилось останавливать машины, и он волновался.

Шоссе было пустынно из конца в конец, и ему уже начало казаться, что машина никогда не появится. От нетерпения он то вставал, то садился снова. Он мечтал о волшебной палочке — взмахнуть и сразу перенестись в город. Увидеть маму. О, как бы ему хотелось увидеть маму!..

И вдруг на шоссе, далеко-далеко, появилась машина.

Это был грузовик, в кузове которого лежало что-то красное. Коля вышел на середину шоссе и поднял руку Теперь он ясно видел двух девушек в белых платочках, которые сидели в кузове качаясь Кузов был доверху полон морковью, девушки сидели на моркови, и каждая держала в руке по большой морковке. Коля стоял, отчаянно волнуясь. Не доехав до него нескольких шагов, грузовик вдруг замедлил ход, завихлял из стороны в сторону и остановился.

За рулём сидела немолодая женщина в платке Она высунула голову через разбитое стекло в дверце кабины и крикнула Коле мужским голосом:

— Полезай наверх!

Обе девушки, перегнувшись через борт, схватили его за руки и втащили в кузов.

Машина сразу тронулась. Она неторопливо потащилась, наполняя звоном и скрежетом леса, окружавшие шоссе. Девушки спокойно разглядывали Колю от макушки до пяток. Одна была босая, другая в ботинках и полосатых шерстяных чулках, обе рослые, широкие, с кирпичными от загара лицами, с белыми крепкими зубами.

— На, ешь, — сказала Коле босая девушка.

— А можно? — спросил Коля.

Ему очень хотелось есть.

— Отчего же нельзя? — засмеялась девушка. — Это наша, колхозная. Одна морковка не в счёт. Мы её центнерами считаем.

Коля взял морковку, очистил её от земли и стал жевать Морковка оказалась сладкая, сочная. Шоссе ползло вверх по пологому склону большого холма. Машина на подъёме гремела так, что, казалось, вот-вот взорвётся. Склоны холма были изрыты окопами, дзотами, землянками, завалены колючей проволокой и противотанковыми надолбами. Лес на холме был начисто сметён артиллерией, от него остались только пни да колья; холм лысым бугром возвышался над окрестными лесами. И с голой вершины холма Коля увидел широкую излучину реки, блестевшей внизу и уходившей вдаль.

— Смотри, костёр на острове, — сказала девушка в шерстяных чулках, подтолкнув босую девушку локтем.

Коля взглянул вниз по течению реки и увидел длинный остров. Отсюда, издали, он казался синим. Густой, чёрный дым валил с самого дальнего, южного конца.

— Здоровый костёр, — сказала босая девушка.

У Коли сжалось сердце. Это горел домик лоцмана. Что произошло там, на острове? Кто поджёг домик? Нищий? Архипов? Что стало с Настей, со Стёпочкой?..

Шоссе пошло вниз, машина, дребезжа, покатилась быстрее, и Коля потерял из виду и остров и пожар.

И вдруг оказалось, что они уже подъезжают к городу, к заречной его стороне. Вот уж не думал Коля, что до города так близко. Они плыли со Стёпочкой целую ночь, а оказалось, что проплыли они расстояние, которое на машине можно проехать за какие-нибудь полчаса.

Машина уже катила по деревянному новому мосту, рядом с рельсами. Старый взорванный мост казался двойным: так отчётливо отражался он в спокойной воде Вот бык, о который чуть не разбились Коля и Стёпочка. Каким страшным и чёрным казался он тогда, ночью, и какой он мирный, красивый и спокойный сейчас, при солнечном свете!. Крутой подъём, лязг, грохот — и машина, оставив реку позади, выехала на городские улицы.

Коля попросил остановиться, спрыгнул и побежал.

До школы было ближе, чем до маминой библиотеки, и он прежде всего побежал в школу.

На школьном дворе его поразила тишина. Никого! Двор пуст и тих, как в воскресенье.

Но ведь сегодня суббота, сегодня рабочий день. Отчего же здесь никого нет?

Он стоял посреди двора, размышляя, как бы узнать, жив ли Виталий Макарович. Войти в школу, подняться наверх, постучать в дверь его кабинета. Нет, так нельзя. Так слишком страшно. Нужно сначала что-нибудь узнать…

Он перебежал через площадь, обернулся и ещё раз взглянул на школу Вот окно кабинета Виталия Макаровича. Почему на этом окне появились белые занавески? Что это может означать?

Он бежал, не останавливаясь, до самой библиотеки и у входа в библиотечный садик наткнулся на Лизу Макарову.

— Коля! — воскликнула она в изумлении.

Увидев Колю, мама не вскрикнула, не заплакала, не улыбнулась. Она только очень побледнела, потом вскочила и подбежала к Коле. Протянув руки, она обхватила его голову, нагнула его и прижала лицом к своей груди, и он услышал, как шумно стучит её сердце.

Ни одним словом она не попрекнула его. И это было ему больнее всего.

— Мама, прости меня! — лепетал он.

Она отпустила его голову и маленькой мягкой своей ладонью провела по его щеке.

— Мама, — сказал Коля, — я убежал, потому что… мне показалось, что Виталий Макарыч думает, будто папа… предал партизан.

— Какой вздор! — воскликнула мама. — Виталий Макарыч был лучшим другом…

Она запнулась, потом пересилила себя, поглядела Коле прямо в глаза и сказала:

— Твоего папы.

Впервые с тех пор, как пришло известие о папиной смерти, они с Колей заговорили о папе. От этого им обоим сразу стало легче.

— Неужели ты мог поверить, что он считает твоего отца предателем! — сказала мама с укоризной. — Неужели я стала бы с ним разговаривать?! Нет, он уверен, что твой отец — герой, и хочет, чтобы об этом узнали все. Едва мы приехали сюда, он пришёл ко мне познакомиться и открыл мне, что папа твой не был убит с другими партизанами и что предал их человек, которого зовут Козиков. Он открыл мне, что вернулся в этот город для того, чтобы узнать всё о папиной судьбе и чтобы поймать Козикова. И ещё — что Козиков должен сам придти к нему в школу…

— Почему?! — воскликнул Коля удивлённо. — Почему он так был уверен, что Козиков сам придёт к нему?

— Потому что в старом здании школы, где когда-то жили партизаны и где вместе с ними жил Козиков, спрятан документ, которого Козиков больше всего боится. Виталий Макарович и сам очень хотел найти эту бумажку и сегодня, наверно, искал её в старом здании и оступился…

— Он не оступился, — сказал Коля. — Его столкнули.

— Столкнули? — спросила Лиза Макарова, появляясь в дверях с кастрюльками в одной руке и с хлебом в другой. — Кто ж его столкнул?

И Коля, торопясь и сбиваясь, стал рассказывать всё, что узнал за время своего путешествия.

Разговор с Настей он передал подробно и точно. Лизу особенно поразило, что Настя могла так спокойно говорить о намерении нищего убить Виталия Макаровича.

— Она обо всём говорит спокойно. — сказал Коля. — Даже о тёмной яме под домом, в которой она сидела.

— Почему? — спросила Лиза. — Разве ей нравилось сидеть в яме?

— Конечно, нет, — сказал Коля.

— Почему же она так спокойна?

Коля задумался.

— Наверно, потому, — сказал он, — что она ко всему привыкла — и к этой яме и к побоям. Она словно замерла от долгого горя.

— А как ты думаешь: она когда-нибудь оттает?

— Она оттает, если сделать её счастливой.

Когда Коля рассказал, как нищий бросил Стёпочку в погреб, вскрикнула не только Лиза, но и мама. Глаза её расширились от испуга, когда она услышала, как её Коля плыл в лодке и как нищий целился в него с острова. Потом он рассказал об Архипове, о том, как поехал на остров. И кончил свой, рассказ пожаром на острове, который он увидел, сидя в кузове машины.

— Так они сгорели! — крикнула Лиза. — Стёпочка и Настя сгорели!

— Ну, нет, мы не сгорели, — раздался за окном спокойный голос.

Они обернулись к окну и увидели Стёпочку, невредимого и совсем такого, как всегда, — круглолицего, маленького, но важного и уверенного в себе.

Само собой разумеется, что Стёпочка был немедленно введён в библиотеку и усажен за стол. Он сначала отказывался от обеда: он очень торопился, — но потом принялся за суп, за хлеб и за картошку с таким усердием, что мама едва успевала ему подливать и подкладывать.

Коля был счастлив, что Стёпочка, живой и невредимый, сидит с ним рядом, и осторожно трогал рукой его плечо.

— А Настя цела? — спросила Лиза.

— Угу, — сказал Стёпочка, жуя.

— А Архипов? — спросил Коля.

— Угу.

— Где же они?

— В школе, у Виталия Макарыча.

— И давно вы приехали?

— Только что. Нас подвезли на машине.

— Как же вы вылезли из подвала? — спросила Лиза.

Стёпочка поперхнулся и ответил:

— Нас выпустил Архипов. Когда он разбил поленом дверцу погреба, дом уже горел.

— А кто поджёг дом? — спросил Коля.

— Ясно, кто, — ответил Стёпочка. — Нищий! Он очень испугался, когда увидел, что Архипов плывёт в лодке на остров. У него не осталось ни одного патрона. Он поджёг дом и исчез. Когда Архипов нас выпустил, его на острове уже не было.

— Куда жо он делся?

— Не знаю. Я спрашивал Архипова, но он ничего не сказал.

— А Архипов знает?

— Мне думается, знает. Ну, Марфа Петровна, нам с вами надо идти к Виталию Макарычу.

— Зачем к Виталию Макарычу?

— Вот ещё, зачем! Меня сюда прислали, чтобы я поскорее привёл вас. Виталий Макарыч очнулся и прежде всего спросил о вас.

Мама вскочила из-за стола.

— Чего же мы здесь сидим? — воскликнула она. — Скорее, скорее! Как он себя чувствует?

— Он слабый, слабый, — сказал Стёпочка, вставая и вытирая рукавом губы. — Разговаривает еле слышно.

— Он разговаривает? С кем? С Агатой?

— Нет, не с Агафьей Тихоновной. Агафью Тихоновну он держит за руку, а разговаривает с Настей.

Стёпочка сказал это уже в дверях, едва поспевая за коликой мамой, которая торопливо вышла из библиотеки, оставив посуду на столе. Коля и Лиза пошли за ними.

В школе, на лестнице, их встретил Вова Кравчук. Он приложил палец к губам и оказал:

— Тссс!

Он дежурил здесь, чтобы не пускать к Виталию Макаровичу лишних людей. Сегодня в школе все работы были прекращены, чтобы стуком не мешать больному. Мальчики обещали отработать пропущенный день в воскресенье. Узнав колину маму, Вова Кравчук прошептал:

— Он ждёт вас.

И провёл всех в кабинет заведующего учебной частью.

В кабинете был полумрак: на окне висели белые занавески. На кровати, у стены, опираясь спиной на груду подушек, сидел Виталий Макарович в белой ночной рубахе.

Посреди комнаты на стуле сидела Настя. Босые ноги её не доставали до полу. Она, вероятно, только что о чём-то рассказывала, но теперь умолкла и спокойно разглядывала большими чёрными глазами колину маму, Колю, Стёпочку и Лизу. У стола на кресле сидел Архипов, в болотных сапогах, с двустволкой на коленях. Он встал и поклонился колиной маме.

Мама внимательно осмотрела Настю. Она видела её только один раз — в день приезда, на вокзале. И, как тогда, она негромко сказала:

— Какая красавица! Её необходимо вымыть!

Мама села в свободное кресло, Архипов тоже уселся, Коля, Стёпочка и Лиза стояли у двери.

— Марфа Петровна, я ждал вас, — тихо, но твёрдо и торжественно сказал Виталий Макарович. — Эта девочка собственными глазами видела то, о чём я только смутно догадывался. Я хочу, чтобы вы сами всё от неё услышали. Когда вы вошли, мы как раз остановились на самом важном месте.

Он повернулся к Насте и попросил:

— Расскажи нам, пожалуйста, где ты была во время убийства партизан на Серебряном острове.

— Я была в погребе под домом, — сказала Настя.

Она отвечала спокойно и таким ровным голосом, словно была заводная кукла.

— Что же ты там слышала в ту ночь? — спросил Виталий Макарович.

— Я слышала голоса, топот ног, потом выстрелы. Много выстрелов. Когда стрелять перестали, он вытащил меня из погреба. Он сказал, что мы сейчас поедем.

— Убитых ты видела?

— Видела. Их было — много, и в доме и кругом. Мы натыкались на них в темноте, потому что было ещё совсем темно. Немцы, убившие их, уже уехали с острова. Мы сели в лодку, обогнули остров и высадились на левый берег. Он взял меня за руку, и мы пошли к городу. По небу прыгали огни, всё гремело, и он сказал мне, что это наступают русские. Он очень боялся…

— Откуда ты знаешь, что он боялся? — спросил Виталий Макарович.

— Я про него всегда всё знаю. Он от страха так сжимал мне руку, что пальцы у меня стали, как деревянные. Уже начало немного светлеть, и до города было близко, и мы хорошо видели мост и немецкие танки и машины, которые по мосту удирали на ту сторону. Потом мост взорвался…

— Ты видела, как взорвался мост?!

— Видела. Столб огня поднялся до самого неба. Земля колыхнулась, и мы упали. Он плакал от злости. Потом побежал к мосту, но не по дороге, а низом, через болото…

— Понимаю! — воскликнул Виталий Макарович. — Он знал, каким путём побежит тот, кто взорвал мост, и хотел встретить его!

— Он потащил меня почти к самой воде, потом мы легли в кусты и стали ждать. У него был пистолет, и он держал его в руке. Мы ждали, но никто не приходил. Только слышно было, как били пушки и как кричали немцы перед мостом. Ох, как они кричали! Ему надоело ждать, он хотел пойти дальше, но я, видно, мешала. Он снял с себя ремень и прикрутил меня к дереву, чтобы я не могла удрать. Он всегда боялся, что я удеру от него… Он поднял пистолет вот так и пошёл. Он отошёл от меня не дальше, чем вон та дверь, как ему навстречу из кустов вышел этот человек…

— Какой человек? — спросил Виталий Макарович.

— Не знаю. Высокий. Было ещё довольно темно, и я плохо рассмотрела его. Тонкий и высокий. В руке он держал короткую железную лопату.

— Лопату? — воскликнул Виталий Макарович. — Конечно, ему нужна была лопата, потому что провод, который вёл к минам под мостом, был зарыт в землю…

— Они чуть не столкнулись, и оба остановились, — продолжала Настя. — Я видела, что они сразу узнали друг друга. Он стал поднимать пистолет. Высокий размахнулся и ударил его лопатой по лицу. Он выстрелил. Высокий упал. Тогда он уронил пистолет в траву, закачался и закрыл сабе лицо руками. Не отнимая рук от лица, он повернулся ко мне. Сквозь щёлки между пальцами текла кровь. Высокий лежал и не двигался.

Настя замолчала. Все молчали.

Коле страшно было взглянуть на маму, но он пересилил себя и взглянул. Мамино лицо было бледно, губы твёрдо сжаты, глаза суровы, почти надменны. Нет, она не плакала. И Коля тоже не заплакал.

Виталий Макарович заговорил тихо, ни к кому не обращаясь, словно сам с собой.

— Я смутно догадывался обо всём, — сказал он, — и теперь вижу, что догадка вела меня по верному следу. Я рассуждал так: из тех, кто явился тогда на Серебряный остров, не были убиты, кроме меня, два человека. Один из них предал нас, другой совершил подвиг — взорвал мост, отрезав немцам путь к отступлению. Один из них был лоцман Козиков, другой — учитель Николай Николаевич. Я знал их обоих. Ни одного мгновения я не сомневался, что мост взорвал Николай Николаевич. Но я хотел, чтобы об этом знали все. Мне нужны были доказательства.

Он замолчал, чтобы перевести дыхание. Он был очень слаб. Наступила напряжённая тишина. Она длилась долго, очень долго. Наконец, Виталий Макарович пересилил себя и продолжал.

— Я всегда не любил этого Козикова, — сказал он тихо, но твёрдо. — И знал, что многие в отряде не любят его. Но в отряд он вступил гораздо раньше меня и ни в чём дурном не был замечен. Мне нужны были доказательства и, лёжа в госпитале с отрубленной рукой, я дал клятву, что найду их. Выписавшись из госпиталя, — сказал он, — я вернулся сюда, в этот город, и сразу принялся за поиски. Мне повезло: я узнал, что один пленный немец, работавший во время оккупации в здешней немецкой комендатуре, сообщил на допросе, что лоцман Козиков, выдававший себя за партизана, был связан с немецким комендантом. Я разыскал показания этого немца и прочитал в них ещё одну важную подробность. Этот немец, после того как Красная Армия освободила город, не сразу попал в плен, а несколько дней скитался по окрестным лесам. Во время этих скитаний он встретился с Козиковым. Козиков был ранен и перепуган. Он сказал немцу, что никуда не может уйти, пока не разыщет один опасный документ. Этот документ выдал ему немецкий комендант, и спрятан он в старом здании школы.

Голос Виталия Макаровича совсем ослабел. Голова его клонилась к подушке. Агата смотрела на него умоляюще: она хотела, чтобы он замолчал, отдохнул. Но он сердито взглянул на неё, упрямо мотнул головой и продолжал:

— Я понял, — сказал он, — что мне в школе нужно ждать гостя, и я его ждал, чтобы достойно встретить. И гость приходил, но я, к стыду своему, не узнавал его, — я не знал, что удар лопатой разбил ему лицо. Поджидая, я хотел сам найти этот документ, и облазил всё старое здание. Но документ мне не попадался, не понимаю почему, может быть потому, что я не знал, в какой части здания находился партизанский штаб. Я даже стал подозревать, что Козиков опередил меня и что документ давно у него. А он, оказывается, тоже много раз рыскал в старом здании, тоже ничего не мог найти и был уверен, что документ у меня. Он был со мной удивительно откровенен, так как знал, что сейчас сбросит меня вниз…

— Неужели этот документ так и не был найден? — спросила вдруг Лиза, с волнением слушавшая Виталия Макаровича. — Если бы всё это случилось не в жизни, а было написано в книге, кто-нибудь в конце концов непременно нашёл бы его!

— Документ был найден! — воскликнул Коля. — Помнишь, Стёпа, ты рассказывал мне ночью в нашем челноке, как тебе попалась в старом здании бумажка, выданная немецким комендантом лоцману Козикову…

Виталий Макарович с удивлением повернулся к Стёпочке.

— Ты нашёл документ? — спросил он.

Стёпочка кивнул.

— Что же ты с ним сделал?

— Положил в карман. Он долго лежал у меня в кармане и так подконец истрепался, что уже ничего нельзя было на нём разобрать.

— Где же он теперь?

— Его больше нет, — сказал Стёпочка. — Когда я спал, тётя взяла мои брюки почистить, и всё, что было у меня в карманах, выбросила в плиту.

Виталий Макарович рассмеялся.

— Тем лучше, — сказал он. — Теперь я, по крайней мере, уверен, что Козиков не найдёт своего документа, если придёт сюда искать.

— Он больше не придёт сюда, — проговорил Архипов. — Он никуда больше не придёт. Его нет.

— Его нет? Куда же он делся?

— Он утонул. Удирая с острова, он пытался переплыть протоку и утонул.