Рекламные проспекты стотысячными тиражами извещают о том, что отель «Плитвице» с его семьюдесятью номерами, ванными, кондиционированным воздухом, рестораном на все вкусы, дансингом открыт круглый год. Плитвичские озера в любое время года по-своему привлекательны. По притягательности с ними может конкурировать только побережье Адриатики. Район каскада Плитвичских озер — уникальное творение природы и известная историческая местность Югославии.

В Загребском археологическом музее хранятся каменные орудия труда, найденные у оз. Козьяк и датируемые примерно 2500 г. до н. э. Здесь же найдены и орудия бронзового века. В более поздние времена фракийцев здесь сменяли илирийцы, илирийцев — римляне. Славяне жили здесь с начала VII в. Входили Плитвичские озера и в Турецкую империю, и в Австро-Венгерскую монархию. Успешно действовали в этом районе во время второй мировой войны югославские партизаны против фашистских захватчиков и усташей — четников. Война уничтожила многое, что было построено вокруг озер для удобства и отдыха любознательного путешественника.

Первый туристский дом был построен в Великой Поляне (селение на восточном берегу оз. Козьяк) еще в 1861 г. В 80-х годах прошлого века от г. Дрежника до озер была проложена дорога с твердым покрытием. В 1893 г. в Загребе было основано Общество благоустройства Плитвичских озер и их окрестностей, которое ставило себе целью привести в порядок дикую романтичную местность.

Что же влечет путешественника и туриста к этим озерам? Чем же они примечательны?

Удивительно прежде всего уже просто наличие почти 2 кв. км открытой поверхности озер в сухой, безводной области югославского карста, между южной частью хребта Мала-Капела и северными отрогами Плешевицы. Схему геологического строения района озер можно упрощенно представить следующим образом. Северо-западную часть по линии, проходящей через селение Кусель, оз. Козьяк и селение Прибой, занимают рудные известняки. Основную часть района южнее и западнее указанной линии заняли доломиты верхнего мела. Кроме того, длинными языками к озерам подходят с северо-запада (горные массивы Прека-Коза и Раздолье) слоистые известняки верхнего мела, а с юга к левобережью Черной реки — верхнемеловые отложения.

Происхождение самих озер до сих пор вызывает споры. Не похоже, чтобы причиной образования их ложа были тектонические сдвиги. Но есть основания полагать, что ложе было создано раньше самих озер. Многие склоняются к тому, что озера появились в послеледниковый период, когда климатические условия стали благоприятными для развития мхов и другой растительности, способствующей образованию травертина (известкового туфа). Ступени лестницы Плитвичских озер образованы травертиновыми барьерами. Две особенно большие глыбы травертина преградили путь большой массе воды и создали два крупных озера — Прощальное и Козьяк. Позднее на верхних слоях больших травертиновых глыб образовались барьеры поменьше, породив множество малых озер. Сейчас ясно выраженных барьеров насчитывают пять: три у Градинского озера, нависшего над Козьяком, по одному у озер Йовиновач и Козьяк. Весь сток воды по каскаду озер, за некоторыми исключениями, идет через травертиновые барьеры. Поэтому уровень озер весьма стабилен.

Основная роль в образовании барьеров принадлежит мхам, которые способствуют отложению известняка. Здесь различают два главнейших типа травертинов — кратоневронный, в создании которого участвует Cratoneuron commutatum и бриумный, созданный с участием Bryum pseudotriquetrum.

Каскад Плитвичских озер.

Фото Р. Гейл

Полтора десятка Плитвичских озер расположились лесенкой. Верхняя ступенька — Прощанское озеро, второе по величине, находится на высоте 636 м над уровнем моря; его площадь 68 га, а максимальная глубина более 37 м. Нижняя — озеро Новаковица-Брод на высоте 503 м. Самое большое и самое глубокое среди озер — Козьяк. Площадь его зеркала —81,5 га, максимальная глубина — более 46 м. Оно расположено на высоте 535 м над уровнем моря. Остальные озера намного меньше. Облик верхних озер резко отличен от нижних. Основная подстилающая порода верхних озер — доломиты, поэтому образовалась широкая долина, склоны которой покрыты густыми лесами. Нижние озера уместились в известняковой долине — каньоне. Граница доломитов и известняков проходит по оз. Козьяк, и здесь очень хорошо видны эти различия. Северо-восточный известняковый берег озера однообразный, ровный, а противоположный доломитовый изрезан заливами. Широкая панорама озер и окружающих их зеленых гор открывается с горы Черного Верха (765 м)₍в километре к западу от Лесковца, и с главной вершины массива Медведжак — горы Врх-Оштри (884 м). Медведжак, как и почти все горные массивы этого района — Прека-Коза и Раздолье, Яворник, Мала-Капела с ее высшей точкой Селицки Врх (1280 м), — протянулся с северо-запада на юго-восток.

Горы национального парка Плитвичские озера не менее привлекательны, чем сами озера. Здесь нет гольцов. Буковые и еловые леса плотно одели все склоны. Из общей площади парка 19 тыс. га примерно 13,5 тыс. занимают леса.

II далеком прошлом их было еще больше. Густые и влажные леса вокруг озер не пользовались доброй славой среди населения, они были для него «чёртовым садом» («дьявольски-врт»).

Позднее на некоторых участках леей отступили еще в конце средне-нековья. Наиболее сильному воздействию человека подверглась природа вдоль Белой реки, чуть меньшему — вдоль Черной. Степень >гого воздействия человека, его хозяйственной деятельности на первобытную природу района национального парка Плитвицка Езера хорошо прослеживается по числу населенных пунктов в отдельных секторах парка: на западе —1 селение, на севере —3, на востоке и северо-востоке —8, на юге —13.

Главная задача Национального парка — охрана ландшафта, дикой растительности, диких животных и геологических образований. Однако хозяйственная деятельность местного населения здесь не прекращена, а лишь ограничивается и направляется.

В пределах национального парка Плитвичские озера, вокруг самих озер образован заказник — «строго охраняемый участок». Площадь его 1,7 тыс. га. Здесь запрещена рубка леса. В остальной части парка проводятся санитарные рубки.

Фауна Национального парка типична для горных лесов Южной Европы. Наиболее богаты животным миром господствующие буково-еловые леса, где из птиц еще сохранился, правда как большая редкость, глухарь, обычен еще ястреб-перепелятник, охотящийся за многочисленными дроздами и сойками В этих лесах интересны северные формы, такие, как кедровка, трехпалый дятел, снегирь и появляющиеся в некоторые годы клесты. Здесь держатся лесные коты и редкие теперь медведи. Обитает в этих местах и лесная куница, но чаше встречается каменная куница, много белки.

Заметно беднее чисто буковые леса в восточной части парка, которые оживляют, пожалуй, лишь многочисленные поползни, серые мухоловки, белоспинные, средние и малые дятлы. Гнездятся здесь несколько пар ястребов-тетеревятников. Среди зверей обычен барсук, и в период опада буковых орешков много бывает кабанов. Как и повсюду, бедны жизнью сосновые леса в западной части парка.

На озерах во время пролета останавливаются серые гуси, гуменники, кряквы. На берегах в конце лета можно встретить стайки куликов-перевозчиков и травников. Посещают озера белохвостые орланы.

Постоянно гнездятся здесь малые пеганки, у водопадов можно видеть оляпок и зимородков.

В озерах Национального парка водится форель.

Фауну птиц парка давно изучают орнитологи, приезжающие главным образом из Загребского университета. Исследовали этот район энтомологи, гидробиологи, ботаники; много работали геологи и гидрогеологи. Однако постоянные, стационарные исследования на территории парка не проводятся.

Охрана природных объектов в пределах Национального парка возложена на Управу, созданную решением Хорватского республиканского исполнительного веча в 1954 г. Управа обязана также вести лесное хозяйство, содействовать научным исследованиям, издавать публикации и т. д. Управа подчиняется непосредственно министру лесного хозяйства. При министерстве лесов для координации работы национальных парков образован особый консультативный орган — Специальный совет. В его составе работают секции: лесная, ботаническая, зоологическая, геолого-гидрологическая и архитектурно-инженерная. Совет весьма представительный, в его работе участвуют сотрудники Югославской академии наук и искусств, естественнонаучного, технического, сельскохозяйственного и лесного факультетов университетов, Геолого-палеонтологического и Зоологического музеев, Совета охраны памятников культуры и природы, санитарной инспекции, министерств здравоохранения и строительства, Комитета водного хозяйства, Комитета по туризму, Гидромегеослужбы и др.

Перед Национальным парком поставлена задача сохранить природный облик района Плитвичских озер в возможно более первозданном виде. Однако девственность ландшафта Плитвичских озер утрачена довольно давно. Сейчас ставится вопрос о дальнейшем предотвращении разрушения природы и восстановлении прежнего облика ландшафтов на отдельных участках.

Влияние хозяйственной деятельности местного населения приостановлено, но серьезную тревогу начинает вызывать новый мощный разрушительный фактор — массовый туризм.

Точного учета числа посетителей национального парка Плитвичские озера нет. По дорожной статистике, в отдельные дни через район Великой Поляны, что у оз. Козьяк, проходит более 5000 человек. Они неизбежно концентрируются в немногих местах, даже мешая друг другу. Приходилось слышать жалобы, что большая сутолока и галдеж в самых красивых и интересных местах не дают проникнуться великой красотой природы.

Плитвичские озера — явление уникальное. Устремление потока туристов в узкую приозерную полосу наносит ущерб самим интересам туризма, ставя под угрозу уничтожения этот необычайно привлекательный ландшафт. Сосредоточение людей у берегов, вытаптывание мхов, образующих травертиновые барьеры, может привести к их разрушению и в итоге — к гибели озерного каскада. Следовательно, для дпительного пребывания туристов Плитвичские озера не должны использоваться. К озерам и водопадам должны быть только пешеходные тропы. Устройство «диких» кемпингов у самых озер совершенно недопустимо. Озера слишком чувствительны. Ярмарочный тип посещения национального парка, весьма характерный для района Плитвичских озер, расценивается югославскими деятелями охраны природы не только как вредный для ландшафта, но и как отсталый в культурном отношении и экономически нерентабельный.

Хорватские ученые настаивают на том, чтобы пустить поток туристов через лесной пояс, вокруг озер в окрестные горы, откуда открываются чудесные панорамы. У самих же озер ввиду узости долины ландшафт парка в целом скрыт от глаз.

Район Плитвичских озер интересен не только самими озерами и окружающими ландшафтами. Большого внимания заслуживают здешние пещеры, которых насчитывают 36. Сосредоточены они в северо-восточной (известняковой) части Национального парка.

Около второго коранского водопада с левого берега на правый переброшен мостик. Извилистая тропинка и ступеньки приводят к огромному входу в пещеру. Метрах в сорока в стороне — другой мостик. Это входы в пещеру Голубняца, в ее «приемный» зал. Высота входов 46 и 24 м. Из «приемного зала» тридцатиметровый коридор приводит в большой цилиндрический зал. Протяженность всех коридоров пещеры превышает 165 м.

Примерно такой же длины три коридора пещеры Мрацной. Находится она менее чем в 200 м от Голубнячей, близ четвертого коранского водопада. Она не так богата натечно-архитектурными украшениями как первая, но известна богатством пещерной фауны. Здесь найдено большое количество специализированных пещерных видов насекомых, паукообразных и ракообразных, находят в этой пещере дневное убежище и летучие мыши, в том числе длиннокрылы, малый и большой подковоносы.

В Мрацной пещере найдены также палеонтологические и археологические материалы, показывающие, что звери и люди жили здесь и в отдаленные времена. Щель шириной 24 м и высотой 7 м на правом берегу Кораны была гостеприимно раскрыта и тогда.

Пещеры, гроты, бесчисленные водопады, живописные берега озер привлекают сюда тысячи людей в теплое время года. Но и зимой отели «Плитвице», «Бельвю», как и другие, не пустуют.

Национальный парк Плитвичские озера — одно из немногих мест в Югославии, где могут развиваться зимние виды спорта. Здесь под 44°50 северной широты (на той же, что и Южный берег Крыма) нередки обильные снегопады и снег лежит с ноября по март.

Популярность Плитвичских озер, необходимость оборудования района для встречи тысяч гостей из всей Югославии и из-за границы, неотложность самых срочных мер по охране природы побудили президиум Собора Хорватской Народной Республики издать специальный закон об объявлении Плитвичских озер национальным парком. Закон этот был принят 8 апреля 1949 г.

Старые дюны поросли невысокими соснами и кустарником

Фото Г. Дрехслера

Лазурный берег Средиземного моря, защищенный горами Прованса от пронзительного ветра — мистраля, давно приобрел заслуженную популярность, а большой треугольный остров, образованный двумя главными рукавами самой крупной реки южной Франции — Роны, остался относительно диким. Ровный, монотонный пейзаж, бесчисленные протоки, острова, соленые озера, болота и комары защитили Камарг от чрезмерного людского нашествия. И это же обстоятельство позволило сотням тысяч водоплавающих птиц основать здесь свое царство, не менее привлекательное для них, чем соседняя Ницца для туристов.

Однако только на первый взгляд Камарг может показаться оазисом девственной природы среди давно окультуренного ландшафта юга Франции. За последние два столетия человек успел существенно изменить природу и этого района Средиземноморского побережья. Особенно сильные изменения произошли в конце XVIII в., когда была построена защитная дамба Большой Роны. В результате северный Камарг из болотистого «комариного рая» превратился в богатейшие виноградники и поля люцерны; позднее большие площади были заняты здесь и под рисовые поля. Изменился и южный Камарг, поскольку дамба сократила поступление пресной воды в дельту, что привело к значительному увеличению площади соленых лагун и осолоненных лугов, так называемых сонсури, ныне столь характерных для природы южного Камарга.

Сейчас резерват Камарг, расположенный в южной части дельты Роны на площади 13,5 тыс. га, представляет собой пеструю мозаику воды и суши.

Вдоль берегов протоков Роны и каналов узкой полоской тянутся леса из белого тополя, ясеня, ильма и ивы. На деревьях множество колоний серых и малых белых цапель, квакв; висят на ветвях деревьев гнезда-реторты ремезов. В центральной и северной части заповедника низкие участки заняты пресноводными болотами, поросшими по берегам и мелководью камышом, тростниками, ситником, осоками и другими типичными для Южной Европы водными и околоводными растениями. На берегах и островах среди топей много гнездящихся рыжих цапель, малых выпей, пастушков, ходулочников, колонии крачек, речных чаек, изредка встречаются гнезда крякв и красноносых нырков.

Ближе к морю, там, где количество соли более 5–8 г/л, образуются болотистые озера, почти лишенные прибрежной и водной растительности, и лишь сплавины из водорослей руппии, ее семян и семян галофитов привлекают сюда на кормежку водоплавающих птиц.

Между болотами, озерами и лагунами, на высоких участках, где почва менее засолена, образуются сухие злаковые луга, сложенные пыреем, мятликом, осоками; там среди пестрого разнотравья можно встретить цветы диких ярко-красных гладиолусов, желтых фиалок, девясила и ирисов.

По низким местам с засоленной почвой тянутся бесконечные унылые сонсури, где растут только галофиты, главным образом соляросы (Salicornia), кермек (Statice) и злаки (Sphenopus divaricatus). А там, где соли меньше, растения образуют плотные куртины среди такыров.

Солончаковые луга — «сонсури» тянутся на многие километры. Вдали стадо черных камаргских быков

Фото A. Г. Банникова

Кое-где по краям сонсури образуются ассоциации, напоминающие наши солончаковые котловины, покрытые по периферии прутняком, сведой и солянками. По буграм и берегам пресноводных болот и озер встречается почти единственный кустарник этого ландшафта — тамариск, розовые кисти цветов которого в мае оживляют монотонный пейзаж. Зимой сонсури покрыты водой и служат основным прибежищем бесчисленных зимующих уток.

Побережье моря окаймляет полоса дюн, кое-где поросших невысокими соснами, а местами закрепленных крупными злаками (Ammophilis, Erianthus) или пыреем. Особое место занимает цепь очень старых дюн Буа-де-Рьеж, расположенных почти в центре резервата.

В восточной части дюны поросли можжевеловым лесом. Это единственное место во Франции, где сохранились реликтовые участки чистого и сплошного леса такого типа с отдельными старыми деревьями до 6 м высотой и 20 см в диаметре. В этих лесах очень интересна также флора лишайников и мхов.

В других, главным образом западных, частях дюны покрыты зарослями кустарников из крушины, фисташки, шиповника и филлиреи, густо оплетенных лианами (Smilax aspera). На этих дюнах можно найти и самые интересные цветы Камарга: типичные для Средиземноморья чудесные белые асфоделии (Asphodelus ceracifei), дикие нарциссы и гладиолусы, белые нарциссовидные лилии (Pancratium maritimum), желтые ирисы, причудливые орхидеи-пчелки, маки, луки, заразихи и др. Дюны эти представляют исключительный интерес для ботаника. Фауна Камарга необычайно интересна и богата. Особенно обильны и разнообразны здесь птицы. Для резервата и его окрестностей известно более 300 видов гнездящихся, зимующих и останавливающихся на пролете птиц.

Фламинго над лагуной Камарга.

Фото A. Г. Банникова

Обилие птиц определяется благоприятным средиземноморским климатом: теплой зимой (средняя многолетняя января +6°), не очень жарким летом (средняя для июля +23°) и умеренным количеством осадков — около 550 мм, которые выпадают поздней осенью и ранней весной (около 50 дождливых дней в году); дней со снегопадами обычно не более трех. Значительные морозы очень редки. За последние 200 лет минимальная температура (-13,2°) была в феврале 1956 г., когда водоемы покрылись льдом, что тогда привело к массовой гибели зимующих птиц и рыб.

Наиболее известен Камарг своими колониями фламинго и зимовками уток.

Розовая цепь летящих фламинго на фоне голубого неба или четкие, словно нарисованные тушью, силуэты этих птиц с их причудливо изогнутыми клювами на мелководье изумрудной лагуны производят чарующее впечатление на любителей птиц всего мира. Кажется невероятным, что по соседству с огромным шумным Марселем можно найти такую прямо-таки первобытную картину!

Фламинго держатся на соленых болотах и лагунах, где находят обильный корм — мелких ракообразных и моллюсков. Здесь на плоских островах они строят гнезда в виде усеченного конуса из соленой грязи и стеблей солероса. Свое единственное яйцо (редко два) оба родителя насиживают по очереди более месяца и затем около двух недель кормят птенцов. Впервые фламинго начинают размножаться в пяти — семилетием возрасте, но, вероятно, не ежегодно каждая самка откладывает яйца, и гнездовые колонии образуются нерегулярно. За последние 50 лет фламинго гнездились в Камарге всего 24 раза и вывели за это время около 40 тыс. птенцов. В благоприятный год здесь гнездятся 4–6 тыс. пар; самое большое число гнездящихся пар было отмечено в 1960 г., когда насчитали около 8 тыс. гнезд. В среднем вместе с негнездящимися молодыми в Камарге держится около 15 тыс. фламинго, из них примерно одна треть остается на зимовку. В суровые зимы, такие, как в 1956 г., гибнет много взрослых птиц. Весной при холодных дождях погибает много птенцов, нередко яйца фламинго расклевывают серебристые чайки, так что воспроизводительная способность популяции не велика; по мнению французских орнитологов, выживает до возраста лётных птенцов около половины от числа отложенных яиц.

Для гнездования уток Камарг, как, впрочем, и другие средиземноморские районы, малопригоден, и летом здесь можно встретить лишь отдельные пары. Так, в Камарге гнездится относительно много только красноносых нырков и около 50 пар пеганок; последние селятся в норах кроликов по берегам соленых болот, озер и лагун. Отдельными парами держатся кряквы, изредка чирки-трескунки, серые утки, очень редко широконоски.

Напротив, как место зимовки европейских уток Камарг имеет исключительно большое значение. Здесь на затопленных сонсури, болотах, лагунах и соленых озерах собирается до 150–250 тыс. птиц. Больше всего в Камарге зимует чирков-свистунков и крякв — примерно 50 тыс. птиц каждого вида. Остаются здесь на зимовку свиязи (20–25 тыс.). Около 10 тыс. каждого вида птиц образуют зимовочные популяции в Камарге — шилохвость, широконоска и красноголовый нырок. Пятитысячными популяциями скапливаются здесь хохлатая чернеть, красноносый нырок и серая утка. В меньшем числе зимуют в Камарге морские чернети, гоголи, гаги, турпаны и синьга. При этом кряква, чирки, широконоски и другие утки, берущие корм на мелководье, собираются зимой по болотам и затопленным сонсури, а нырковые утки держатся на глубоких соленых озерах и лагунах.

Камарг предоставляет зимнее убежище также небольшому количеству лебедей трех видов: серому, белолобому гусю Ремез у гнезда и гуменнику. Зимуют здесь краснозобая гагара, чернощекая и серошейная поганки, бакланы. Очень много зимует куликов, особенно чибисов, нередки кроншнеп, ржанки, малые песочники, фифи, веретенники и др.

Ремез у гнезда. Фото Г. Дрехслера

Не меньшее значение имеет Камарг как место остановки пролетных куликов весной и осенью. На соленых болотах и лугах останавливается огромное количество турухтанов, чернозобиков, малых песочников, травников, морских зуйков, галстучников, малых зуйков и средних кроншнепов. Другие виды куликов, такие, как вальдшнеп, дупель, гаршнеп, кулик-воробей, белохвостый песочник, черныш и другие, предпочитают пресноводные болота, кочкарники и рисовые поля. Третья группа пролетных куликов останавливается во время пролетов на открытых участках пресных или соленых озер Камарга — это большой веретенник, щеголь, большой улит, перевозчик и др. Обращает на себя внимание обилие в Камарге чаек и крачек. Постоянно видишь в воздухе и плавающими на озерах речных чаек; несколько тысяч пар этой чайки регулярно гнездятся в заповеднике.

Ближе к морю почти столь же часто можно увидеть серебристых чаек, которые образуют в Камарге колонии в несколько сот пар. Среди серебристых чаек изредка встречаются черноголовые чайки и морские голубки; несколько пар тех и других гнездятся в общих с серебристыми чайками колониях. Эти чайки в Камарге не зимуют, зато вместо них на зимовку сюда прилетают морские и сизые чайки, клуши, правда, их тут немного. На весеннем пролете бывают также малые чайки. Над озерами у самой воды постоянно летает множество речных и малых крачек, гнездящихся на мелких островах солоноватых озер. На тех же маленьких островах селится пестроносая крачка, но ее чаще можно видеть кормящейся над лугами и дюнами. Над пресноводными болотами летает и много белощеких крачек. Наконец, над лагунами и у берега моря очень много кормящихся рыбой пестроносых крачек, гнездящихся также на островах солоноватых озер и по берегам лагун. Эта крачка в отличие от других регулярно зимует в Камарге. На весеннем и осеннем пролете на рисовых полях, солоноватых озерах и лагунах бывает очень много черной крачки, а весной — в небольшом количестве похожей на нее белокрылой крачки Из хищных птиц здесь постоянно можно наблюдать черных коршунов (красные бывают на пролете зимой), камышовых луней над болотами и обыкновенных пустельг над лугами. Зимой здесь бывают и канюки, большие подорлики, реже белохвостые орланы, полевые луни и дерябники; только на пролете — осоеды и скопа. Другие хищники встречаются в единичных случаях и не регулярно, так что эта группа птиц, против ожидания, представлена в Камарге довольно бедно.

Шилоклювка в Камарге.

Фото Г. Дрехслера

Во время экскурсии наше внимание привлекло обилие грациозных ходулочников, разгуливающих по берегам пресных озер, и не менее изящных и красивых шилоклю-вок на мелководье соленых водоемов.

На сухих лугах можно заметить затаившуюся пучеглазую авдотку, а среди кустиков соляросов поднять крикливую луговую тиркушку. Повсюду много горлинок, сизоворонок, золотистых щурок. Обращают на себя внимание многочисленные вороны, но зато отсутствуют грачи. На лугах господствуют полевые, малые и хохлатые жаворонки, которые и зимуют в Камарге; на злаковых лугах гнездится много полевых коньков, а среди кустиков саликорнии — желтых трясогузок. Здесь в большом количестве зимуют луговые и горные коньки.

В кустарниках обилие южных соловьев, западной бормотушки и овсянки-просянки. В тростниках по берегам озер и в болотах нетрудно увидеть быстро ползающих по стеблям усатых синиц. В мае нас встретил здесь хор камышовок (соловьиной, широкохвостки, соловьиного сверчка, тонкоклювой камышовки, дроздовидной и тростниковой камышовок, камышовки-барсучка) и громкие песни Камышевой овсянки, которая зимует в Камарге в огромном числе.

Фауна млекопитающих Камарга много беднее; здесь отмечено около 30 видов зверьков, большей частью обычных и для других районов Европы (таких, как еж, кутора, 3 вида землероек-белозубок, крот, 4 вида рукокрылых, заяц-русак, кролик, белка, садовая соня, водяная, пашенная и кустарниковая полевки, мышь-малютка, лесная и домовая мыши, крысы, лисица, барсук, ласка и хорек). Очень редко встречается выдра. Вдоль рукавов Роны как большую редкость можно найти нору бобра; правда, в настоящее время есть тенденция К увеличению поселения бобров. В тростниках пресноводных болот держатся кабаны, совершая по ночам набеги на окрестные поля.

Болотистые озера Камарга, переходящие в морские лагуны, почти лишены растительности. Фото А. Банникова

Наиболее известен Камарг своими полудикими лошадьми и быками, с которыми связано много легенд и преданий.

Лошади Камарга действительно отличаются некоторыми чертами примитивных пород домашних лошадей (но не дикой лошади — тарпана, как об этом иногда пишут). Вероятно, еще в средневековье в результата опустошительных войн одичало несколько сбежавших лошадей, и многие поколения животных жили на полной свободе. И сейчас полувольные табуны камаргской лошади пасутся круглый год по лугам и болотам дельты Роны. Интересно, что жеребята здесь родятся всегда вороными (черными) или темно-гнедыми (рыжевато-бурыми), к четвертому году они становятся мшастыми (серыми) и постепенно г. ветлеют, пока во взрослом состоянии не становятся совершенно белыми. Камаргские лошади очень осторожны и близко к себе не подпускают. В прошлом жеребят постоянно ловили, объезжали и использовали для верховой езды, в том числе для праздничных игр и представлений. Сейчас это делают редко, белые лошади Камарга служат лишь украшением пейзажа.

Камаргский полудикий бык еще более интересен; он сохранил едва ли не больше всех других домашних быков признаки предка европейского крупного рогатого скота — тура, особенно в форме рогов и окраске. Общий вид камаргских быков очень близок к облику тура, исчезнувшего В Центральной Европе еще в XV в.; пожалуй, только размеры его много меньше туриных. В повадках камаргских «туров» также много общего с предками; в отличие от своих ленивых домашних сородичей они очень подвижны, чрезвычайно легко и охотно бегают, прыгают, даже играют.

Камаргские быки.

фото А Банникова

Эти быки используются в Камарге для театрализованной корриды, очень популярной как в древнем римском амфитеатре г. Арль, так и на маленьких деревенских аренах. В представлении, которое называется «бег с кокардой», отважные люди (их бывает до 20 на арене) должны сорвать стрелку-кокарду, воткнутую между рогами разъяренного быка. Приз присуждается быку, у которого кокарда остается целой после его пятнадцатиминутного пребывания на арене. Смельчаки, пытающиеся сорвать кокарду, одеты во все белое, они безоружны и состязаются в ловкости и храбрости, получая в награду лишь аплодисменты.

Другое праздничное представление с быками, так называемая «ферри-да», состоит в том, что конная группа пастухов на камаргских белых лошадях гонит молодого, годовалого бычка в толпу публики; смельчаки должны поймать бычка за рога, пометить его железным клеймом и выпустить. Эти игры бывают каждое воскресенье сентября и сопровождаются веселыми загородными пикниками.

Среди других животных Камарга следует упомянуть о некоторых амфибиях и рептилиях. Наравне с обычными и широко распространенными видами, такими, как зеленые лягушки, квакша, болотная черепаха, зеленая ящерица и обыкновенный уж, здесь обитает мно- го средиземноморских видов, таких, как пере-

пончатопалый тритон, испанская чесночница, перетенообразный сцинк (Chalcides) — змееобразная ящерица с едва гаметными крохотными ногами, очень многочисленна стенная ящерица; изредка встречается огромная, до полуметра длиной, жемчужная ящерица (Lacerta lepida), обычна по дюнам песчаная ящерица (Psammodromus), нередок в пресных и солоноватых водоемах гадюковый уж (Natrix тайга), а по сухим берегам — лесничный полоз (Elaphe scalaris), испанская медянка (Coronella girondica) и др. Герпетофауна Камарга для нас экзотичнее, чем фауна других наземных позвоночных. То же можно сказать об энтомофауне Камарга и фауне беспозвоночных, особенно брюхоногих моллюсков, ракообразных и жуков.

Белые лошади Камарга.

Фото Г. Дрехслера

В заключение несколько слов о тех исследованиях, которые проводятся в этом интересном уголке Юго-Западной Европы, о его положении и перспективах, что во многих отношениях весьма поучительно.

Камарг как ботанический и зоологический резерват был основан в 1928 г. по инициативе профессора Луи Манжена, тогдашнего президента Французского национального общества охраны природы (в то время — Общество акклиматизации и охраны природы). Земли резервата были взяты в аренду у химической компании Пешине. В 1959 г. этот договор продлен еще на 75 лет.

При организации резервата его создателями ставились чисто охранительные и научные задачи и не было речи о превращении Камарга в национальный парк для посещения туристами. Однако спокойная жизнь Камарга продолжалась недолго. Многочисленные статьи, фотографии, популярные фильмы о замечательных камаргских обитателях, пластинки с записью голосов пернатых создали славу резервату не только среди ученых, но и в широких кругах публики. В Камарг хлынул поток посетителей. В итоге коллекционеры растений, бабочек, фотоохотники и просто любители природы стали доставлять дирекции резервата много больше хлопот, чем злоумышленники-браконьеры. Для руководителей Национального общества охраны природы Франции это трудная и деликатная проблема. С одной стороны, Общество и резерват должны пропагандировать любовь к природе, но, так как никто не хочет любить ее заочно, создалось положение, при котором резерват приходится оберегать от неуемной любви посетителей.

В конце 60-х годов был проект организовать национальный парк, включив в него существующий резерват, с тем чтобы посетители парка, неспециалисты, могли с гораздо большим удобством и нагляднее знакомиться с фауной и флорой Камарга. Проект организации национального парка Камарг на площади 80 тыс. га одобрен французским правительством в 1972 г. Но пока проект не реализован, и для охраны резервата предприняты лишь некоторые меры.

Так, допуск автомашин на территорию разрешен лишь по согласованию с дирекцией резервата, которая ограничивает число их немногими десятками в день и определяет районы, по которым разрешено движение. Пребывание автомашин ограничено всего одним днем, без права ночевки резервате. По согласованию с администрацией департамента строительство гостиниц запрещено не только на территории резервата, но и вблизи его границ, так что ближайшие гостиницы есть в г. Арль, в 30 км от резервата.

Охрана резервата сравнительно невелика, всего 6 человек, которые контролируют дороги. На побережьях и косах охрану несет береговая служба маяков, а в населенных пунктах это вменено в обязанность полиции.

На двух биологических станциях (Сален-де-Байон и Тур-дю-валь) в Камарге ведутся довольно интенсивные научные исследования. Вслед за изучением флоры и фауны начаты работы по исследованию годового цикла биологической продуктивности основных экосистем дельты Роны. Начиная с 1932 г. в Камарге плодотворно работают орнитологи, изучая изменения в авифауне, динамику численности и миграцию птиц, а также экологию некоторых видов. С этой целью ежегодно кольцуют около 25 тыс. птиц с возможно более детальным исследованием каждой особи перед выпуском и последующей машинной обработкой данных, записанных на перфокарты. Небольшому научному коллективу Камарга за истекшие годы удалось достичь заметных успехов и создать крупный центр по изучению миграции птиц в Европе.

Орнитологическая лаборатория в Камарге

Фото А. Банникова

На экономических картах Англии не разглядеть этого района — он многократно перекрыт секторами кружков, демонстрирующими огромный размах самых различных отраслей обрабатывающей промышленности.

Но именно здесь, между Лидсом и Бирмингемом, Шеффилдом и Манчестером, находится почти заповедная территория «доброй старой Англии» — национальный парк Пик-Дистрикт.

Среди высокоразвитых стран мира Великобритания одной из последних приступила к созданию системы национальных парков. Лишь после второй мировой войны, в конце 1949 г., был принят закон «О национальных парках и общедоступных территориях в сельской местности», хотя мысль о необходимости национальных парков в Англии вынашивалась еще с 1931 г. Сначала помешал экономический кризис, затем война. Но как раз во время войны, в 1942 и в 1944 гг., в правительственных изданиях были опубликованы доклады, показавшие необходимость сохранить значительные по площади участки живописной природы, создав там национальные парки. В числе первых участков называли Пик-Дистрикт.

Решение о создании этого парка было принято Комиссией по национальным паркам через год после издания закона, в конце 1950 г. Через три с половиной месяца были утверждены границы, а спустя еще семь был образован Комитет по планированию развития Пикского парка. Из 27 членов 9 были назначены правительством, а остальные представляли графства, на территории которых располагается парк.

Однако история природоохранительных мер Англии началась в конце XI — начале XII в., когда наследники Вильгельма Завоевателя учредили два заказника — королевские охоты: один в северо-западной части нынешнего национального парка, другой в Маклсфилдском лесу. Леса здесь занимали обширные площади, и в них водились кабаны, олени, пернатая дичь. Уже в XIII в. началось сильное изреживание лесов, немалую долю которых уничтожили овцы. Много леса требовалось и для переплавки добывавшейся в районе Пик-Фореста свинцовой руды. На месте лесов буйно развивались вересковые пустоши.

К настоящему времени главная роль пустошей и остатков лесов обширных плато южной части Пеннин — водоохранная. По оценке Д. Стампа и С. Бивера, с 1948 г. этот район поит около 20 млн. человек — такова численность населения, проживающего не далее 50 миль от Национального парка. Основные источники находятся в северной части парка, именуемой Дарк-Пик.

Здесь возник даже своеобразный культ родников. Существующий многие века у местного населения обряд украшения колодцев — одна из достопримечательностей Национального парка. Плоскую прямоугольную форму размером приблизительно 0,5 м на 1,5 м заполняют нетолстым слоем мягкого мела. Мел разравнивают, а затем вдавливают в него лепестки цветов, хвою, кусочки коры, одним словом, что-то природное. Получается либо орнамент, иногда сложный, либо целая картина, которую устанавливают перед колодцем, и колодец освящают. Такое святое отношение к воде — знак народной благодарности воде-целительнице. Авторы датируют происхождение этого обычая по-разному. Одни называют 1350 г., когда жители Тиссингтона — небольшой деревеньки в самой южной части нынешнего парка — поверили, что «черная смерть» (чума) обошла их стороной только благодаря исключительной чистоте той воды, которую они пили. Другие указывают 1615 г., когда колодцы Тиссингтона, несмотря на засуху, не иссякли.

На обширной площади (140 тыс. га) национального парка Пик-Дистрикт можно выделить два главнейших типа ландшафтов, обусловленных основными подстилающими породами: песчаниками в северной части и известняками в южной.

Каменноугольные известняки занимают весь центр южной части Пик-Дистрикта: приблизительно четырехугольник Бакстон — Хоп — Уэркуэрт — верхнее течение р. Дов. К ним неширокой полосой примыкают почти по всей периферии глинистые и песчаные сланцы. Значительная часть северной половины Национального парка занята жерновым песчаником. Прилежащие же к парку с запада и востока территории характеризуются обширными площадями пластов каменноугольной свиты и более молодых горных пород.

На возвышенности господствуют вересковые заболоченные пустоши — муры, среди которых встречаются отдельные участки, вернее, остатки леса. Значительная часть возвышенных плато покрыта толстым слоем торфа.

Жалкие остатки лесов на песчаниках представляют несомненный интерес, так как они дают представление о том, что в далеком прошлом склоны этих холмов были покрыты дубовыми и березовыми рощами. По этим остаткам леса можно восстановить точную картину: до высоты примерно 400 м над уровнем моря рос смешанный дубово-березовый лес с падубом и рябиной, выше дуб и падуб, как правило, отсутствовали.

Леса эти исчезли под воздействием многих факторов, первое место среди которых занимал выпас овец. По пыльце, сохранившейся в торфе, установлено, что наиболее сильное изреживание лесов произошло в XIII в. Их место заняли вереск и папоротник-орляк.

В течение последнего столетия ради охраны дичи на мурах проводилось повсеместное уничтожение четвероногих и пернатых хищников. В результате произошел резкий подъем численности грызунов, которые и уничтожали все желуди, если случался урожайный год. Поскольку береза созревает быстрее, а семена ее мельче и менее привлекательны для грызунов, она пострадала не в такой степени и в некоторых местах стала вытеснять дуб; зарастали березняком и открытые пространства муров, если прекращались палы.

Остатки леса ныне занимают небольшие участки склонов, на которых много валунов. Деревья здесь редко бывают высокими, они искривлены и корявы.

Под пологом леса, на хорошо дренированных землях обычны орляк и луговник (Deschampsia flexuosa), кое-где пятнами растет черника. Там, где выпаса скота нет, черника разрастается особенно пышно и подавляет травы.

Под защитой деревьев густо растут серые лишайники (Platysma, Parmelia), мхи (Dicranum, Plagiothecium, Polytrichum) и на скалах печеночники (Lepidozia Barbilophozia). Заросли орляка дают убежище вальдшнепам. Старые деревья источены дуплами зеленых и больших пестрых дятлов; селится здесь и мухоловка-пеструшка, но она довольно редка и гнездится только на севере и западе Британии. У выхода родников и вдоль рек разрастается черная ольха и ивняки. Там, где вода бедна питательными веществами, образуются широкие упругие ковры из сфагнума, а у воды более минерализованной появляются луга с яркими колокольчиками и заросли папоротников. Широкое развитие вересковых пустошей на песчаниках определяется частым выжиганием муров. В связи с пожарами другие растения муров почти исчезли. Например, близки к исчезновению толокнянка, липарис, гаултерия. Даже мхи не выдерживают палов. Так, во многих местах уже не находят некоторых мхов, отмеченных в прошлом столетии (Lycopodium selago и L. alpinum).

Разнообразие птиц вересковых пустошей невелико, но они весьма характерны для этого ландшафта. Обычен граус — особая форма белой куропатки. Многочислен луговой конек. Изредка можно встретить белозобого дрозда, стремительно летящего дербника, болотную сову и ставшего совсем редким тетерева.

Для этих мест характерны северные виды насекомых, в частности шмели.

Кочковатые болота поросли пушицей. На самых высоких мурах растет морошка, правда редко плодоносящая, на настоящих сфагновых болотах — такие характерные растения, как росянка и клюква.

Обширные участки пушицы исчезают в результате интенсивного выпаса овец и скотосбоя. Естественное и искусственное дренирование осушают торфяники, в итоге черника и клюква начинают вытеснять пушицу.

Из более или менее крупных млекопитающих на болотах можно встретить лишь зайца-беляка, интродуцированного здесь в прошлом веке и ныне весьма обычного. Много луговых коньков, часто можно встретить золотистых ржанок, тоскливые голоса которых хорошо сочетаются с этим унылым ландшафтом. Обычен на болотах граус. Когда-то леса на известковых плато занимали обширные площади. В неолите в них обитали кабаны и олени. Но уже во времена римской империи в этих местах добывали свинец и вырубали леса на дрова. Большую часть известнякового плато занимают сейчас культурные пастбища, размежеванные каменными заборами. Только вокруг ферм посажены защитные полосы из бука, вяза и сикомора.

Растительность долин создает отрадный контраст с монотонностью плато, она относительно богата и разнообразна. Правда, в характере лесов известняковых долин также угадывается длительный пере-выпас овец. Ясеневые насаждения, как и подлесок из боярышника, одновозрастны. Значит, лес появился тогда, когда на время был прекращен интенсивный выпас овец. Подобное вторичное возобновление лесов, происшедшее совсем недавно, хорошо видно на тех участках долин, где была проведена эффективная борьба с кроликами при помощи миксоматоза.

В лесах из ясеня и горного ильма широко акклиматизирован явор. В кустарниковом ярусе много лещины, боярышника, дерна (Cornus), бирючины и терна. Сохранившиеся в некоторых долинах более старые ясеневые леса имеют более разнообразный и богатый набор древесных пород. Так, в долине р. Дов много дуба, липы, кое-где растет тис, а среди кустарников — дикая вишня, крушина, клен, спирея. Летом в лесах на известняках образуется почти сплошной цветущий ковер из пролески в сообществе с незабудками, луками, папоротниками, аронником и некоторыми злаками. Местами очень много ландышей. В этих местах много славок и пеночек, лесных коньков и других типичных лесных птиц. Это характерные места поселения барсука, вытоптанные тропы которого всегда выдают его присутствие.

На известковых пастбищах в верхней части склонов долин обычны луга из полевички с фиалками. Ниже господствуют дерновины овсяницы с плевелом и пыреем. Весной пастбища очень красочны: много первоцвета, ранних пурпурных орхидей и косматых фиалок. К середине лета их сменяют ладанник, подмаренник, лен, лядвенец рогатый, кульбаба, валериана, подорожник, чабрец, колокольчики, скабиоза, манжетки и другие кальцелюбивые растения, что придает этим лугам сходство с меловыми низинами южной Англии. Однако многих южных видов здесь нет, а другие весьма редки.

В многочисленных известняковых пещерах находят здесь убежище летучие мыши, малые подковоносы и усатые ночницы. Но более известны эти пещеры находками остатков животных ледникового периода: зубра, северного оленя, бурого медведя, волка, рыси и гигантского торфяного оленя.

Как видно из этого краткого очерка ландшафтов Национального парка, здесь почти не осталось первичных природных комплексов, во всяком случае на сколько-нибудь больших территориях. Следовательно, о саморегуляции этих экосистем не может быть и речи.

Кроме того, было бы наивным полагать, что в предместьях крупнейших городских агломераций английского Мидленда можно выделить единый участок дикой природы площадью 1400 кв. км.

Основная часть угодий Национального парка — фермерские владения. Так, в южной известняковой части парка, именуемой Уайт-Пик, примерно две трети площади занимают пастбища. Основное направление животноводства — молочное. Фермерские участки невелики, половина их насчитывает менее 12 га. Общее число хозяйств — несколько сот. В г. Бейкуэлл, в центре Национального парка, ежегодно проводится сельскохозяйственный смотр.

Для южной части овцеводство не характерно. Занимаются им лишь единичные фермеры. Зато на песчаниковых мурах северных плато овцы господствуют.

В то же время Пик-Дистрикт — это не только аграрный район Мидленда. Здесь есть и промышленность, как добывающая, так и перерабатывающая.

На территории Национального парка более 100 больших и малых предприятий, разрабатывающих минеральные богатства. Они добывают здесь известняк (порядка 1 млн. т в год), глину для огнеупорного кирпича (около 100 тыс. т в год), строительный камень (500 тыс. т), а также плавиковый шпат, бариты, кальцит, сфалерит.

Предприятия перерабатывающей промышленности сосредоточены в основном в центральной части Национального парка — между железными дорогами Манчестер — Шеффилд и Манчестер — Дерби. В Хопе производят цемент, в Фридене — огнеупорный кирпич, в Потт-Шригли — черепицу. Обувная и текстильная промышленность представлены в Бамфорде, Име, Крессбруке, Стони-Мидлтоне. И конечно, целый комплекс производств в главном городе парка, Бейкуэлле, где делают аккумуляторные батареи, одежду, белье, мебель и другие предметы. Наконец, территорию Национального парка пересекают четыре железные дороги, две магистральные автострады и не менее десятка автомобильных дорог более низкого класса.

В 60 населенных пунктах, расположенных на территории Национального парка и по его границам, проживает примерно 45 тыс. человек. Основное число населенных пунктов находится в южной части, известняковом районе. Сосредоточены они преимущественно в долинах. По сферам занятости взрослое население (13 тыс. человек) распределяется следующим образом: сельское и лесное хозяйства — 4,2 тыс., добывающая промышленность — 1,7 тыс., перерабатывающая промышленность — 3,1 тыс., транспорт, связь, торговля, бытовое обслуживание — 1,2 тыс., здравоохранение, просвещение, служащие различных учреждений — 1,7 тыс., обслуживание посетителей Национального парка — 770 человек. Людей, проживающих на территории Национального парка и работающих в соседних крупных городах, — несколько тысяч. Причем если от Лидса до границы Пик-Дистрикта 30 км, а от Дерби — 25, то Манчестер находится всего лишь в 20, а Шеффилд — в 10 км от Национального парка. Напомним, что в Манчестере с пригородами 2,5 млн. жителей. Эти сведения по экономической географии Пик-Дистрикта впадают в серьезные противоречия с принятыми представлениями об охране участков природы, о национальных парках вообще и тем не менее Пик-Дистрикт — национальный парк, но парк «английского типа», как называют в мировой литературе подобные парки. В английском законе 1949 г. о национальных парках говорится о том, что должны быть приняты определенные меры охраны в отношении обширных участков земли в Англии и Уэлсе, если они отличаются живописной природой и есть возможность организовать там отдых населения на открытом воздухе. При этом, согласно закону, в расчет должны приниматься «как природные условия, так и положение участков относительно центров поселений». Закон определяет задачи местных планирующих органов по охране и украшению ландшафта и по оборудованию территории как места отдыха людей. Действительно, в национальном парке Пик-Дистрикт в первую очередь охраняется природный ландшафт, в котором, однако, доминируют антропогенные элементы. Так, южная часть — Уайт-Пик — край открытых известняковых плато и лесистых речных долин, где на глаза часто попадаются низкие заборы из серого камня, деревеньки, посаженные человеком группы деревьев и лесные полосы, возделанные поля. Ландшафт песчаниковых муров меньше изменен, но и здесь можно встретить прямые нити дренажных канав мелиоративных систем. С очень древних времен неотъемлемой частью пейзажа Пик-Дистрикта стали карьеры. Но карьеры, конечно, не считаются лучшим украшением парка. Здесь проводится рекультивация земель, оставленных добывающей промышленностью, и у карьеров, со стороны наиболее посещаемых туристами участков, создаются экраны из зеленых насаждений.

Типичный ландшафт в национальном парке Пик-Дистрикт

Задачи Национального парка не ограничиваются охраной ландшафта в широком смысле слова. На территории Пик-Дистрикта выделено два десятка «участков особого научного значения». Среди них склоны двух самых высоких гор — Киндер-Скаут (636 м) и Бликлоу-Хилл (628 м) с их характерной растительностью; интересные обнажения песчаников и известняков, особенно представляющие палеонтологический интерес; остатки ясеневых, дубовых и дубово-березовых лесов. В южной части парка в долине р. Дов намечено создать национальный природный резерват Дов-Дейл-Вуд для полной охраны и экологического изучения ясеневого леса.

Верховья рек, истоки которых находятся в северной части парка, перегорожены во многих местах плотинами. Берега ряда водохранилищ засаживаются лесом. Сажают преимущественно хвойные породы, но по краям посадок (поскольку чистые хвойные не характерны для ландшафта этой части Средней Англии) к ним примешивают значительное количество лиственных. Для ландшафта Пик-Дистрикта искусственные посадки леса — участки с правильными геометрическими формами весьма типичны. Под разведение леса здесь выделена еще одна, очень специфическая категория угодий — районы былой добычи свинцовой руды. Опасаясь отравления скота соединениями свинца, фермеры не хотят использовать эти угодья под выпас.

Общая лесистость Национального парка всего 4 %. Пик-Дистрикт и в стародавние времена вряд ли мог хвастаться пущами, а развитие цивилизации требовало много древесины. Но мощный антропогенный фактор отрицательного воздействия на лес был лишь дополнением к не менее сильному природному фактору — сильным ветрам на этих плато.

На возвышенностях, над мурами, где западные ветры достигают наивысших скоростей, им может противостоять лишь бесстрашный (хоть и потрепанный здесь) боярышник.

Пик-Дистрикт беден массивами естественных лесов, но весьма богат искусственными парковыми насаждениями. Следует назвать среди них, например, Четсуортский парк в долине Деруэнта, Лаймский на западе, Айнемский на берегу р. Манифолда, неподалеку от ее устья. Четсуорт — резиденция герцогов Девонширских и наиболее посещаемый из всех «великих домов» Национального парка. В усадьбе большое собрание произведений искусства, великолепная архитектура и сады. Усадьба Хэдон-Холл, в 3 км к югу от Бейкуэлла в долине р. Уай, производит впечатление замка с зубчатыми стенами и башенками. Эта усадьба создавалась в течение пяти с половиной веков начиная с XII в. Каждая новая эпоха оставляла следы своего архитектурного стиля: норманского, раннеанглийского, так называемой декоративной и перпендикулярной готики, стиля Тюдоров и раннего елизаветинского возрождения.

Есть в Пик-Дистрикте руины одного подлинного замка — Каслтонского. Каслтон был столицей Пика при норманских королях. Замок был построен в XI в. Вильгельмом Пиверилом.

Охрана архитектурных памятников также входит в задачи Национального парка.

В местечке Идейл есть специальный информационный центр, где посетители Национального парка могут получить сведения о достопримечательностях, о природе и об обслуживании. Кроме того, в летний сезон в узлах коммуникаций создают подвижные информационные центры.

Основная масса посетителей парка — «туристы выходного дня» из ближайших городов. К их услугам масса ресторанов, кафе, баров. В настоящее время неуклонно растет и число туристов, прибывающих в Национальный парк на несколько дней. В границах парка не менее 100 гостиниц, но, как правило, они невелики. Всего в этой сотне гостиниц не более 500 номеров. В Таддингтоне и других местах можно даже снять на время дачу (коттедж). Кроме того, 600 мест есть в девяти дешевых «молодежных» гостиницах на территории Пик-Дистрикта. За пределами Национального парка в непосредственной близости от его границ находятся 30 гостиниц Бакстона в общей сложности на 750 номеров, столько же гостиниц в Матлоке. Есть где остановиться и во всех других городах, примыкающих к парку. Более того, с разрешения землевладельцев за небольшую плату можно разбить палатки и устроиться лагерем прямо на лоне природы. Объявленная емкость автомобильных стоянок только при гостиницах и ресторанах на территории Национального парка составляет не менее 4 тыс. машин.

Таким образом, национальный парк Пик-Дистрикт широко открыт для посетителей. Общее их число не поддается сколько-нибудь точному учету. Оценки, по различным источникам, сходятся на нескольких десятках тысяч человек в день.

Парк предлагает посетителям различной трудности пешеходные маршруты, скалолазание, посещение пещер, моторизованные и велосипедные маршруты, зимой — лыжи (в Идейле) и коньки (в Четсуорте, Лонгшоу), летом — купание в открытых бассейнах Хатерсиджа и Бамфорда, ловлю форелей, ружейную охоту на грауса. С этой целью часть общедоступной территории на мурах закрывается для широкой публики с середины августа до окончания охотничьего сезона декабре. Большой популярностью пользуется верховая езда: оседланных лошадей можно нанять в Хатерсидже, в конюшнях Касл-Дайк в Шеффилде, в конюшнях «Красного дома» в Дарли-Дейл близ Матлока, и, наконец, что это за Англия, если негде поиграть в гольф! Площадки для этой игры оборудованы в парке и в соседних городах.

При таком наплыве посетителей, кажется, очень трудно обеспечить надлежащую охрану парка. Штатная служба охраны не справилась бы со своими задачами, если бы ей не помогали добровольцы из соседних селений. Чаще всего это молодые люди из различных молодежных клубов. Они тратят свое время и энергию не ради вознаграждения, а из сознания, что им доверена охрана их национального достояния — прекрасного ландшафта холмов и муров. Из этих добровольцев, общий резерв которых составляет более 500 человек, создают патрули во главе со штатным работником охраны. Зеленые и красные нарукавные повязки можно увидеть в патрульных лендроверах на всех дорогах парка. Причем в задачу этой добровольной охраны входит не только следить за соблюдением правил, но и давать разъяснения и советы посетителям парка.

Во всех путеводителях по парку, рекламных изданиях обязательно печатается «Кодекс для посетителей» — десять заповедей. Сам набор этих заповедей весьма красноречив и не нуждается в особых комментариях: берегите парк от огня, запирайте все ворота, не выпускайте собак из-под контроля, на земле ферм ходите только по тропам, избегайте поломки заборов, не оставляйте никакого мусора, берегите источники водоснабжения, охраняйте диких животных, дикие растения и деревья, будьте осторожны на дорогах, уважайте уклад жизни сельской местности. В этом «Кодексе» нашла отражение двойственность задач охраны: с одной стороны, охрана природы, ландшафта, места отдыха, а с другой — охрана права частной собственности на землю как на средство сельскохозяйственного производства. Нарушение правил поведения в национальных парках карается по английскому закону штрафом до пяти фунтов стерлингов. Запрещение сходить с троп распространяется не на всю территорию Пик-Дистрикта. В результате долгих переговоров между Комитетом парка и землевладельцами удалось «открыть» для доступа туристов некоторые отдаленные и никак не используемые в хозяйстве муры общей площадью более 20 тыс. га (из 140 тыс. га!). Посетители могут теперь ходить вне дорог и троп на большей части плато Киндер, на части плато Бликлоу.

Итак, позже многих других приступив к созданию системы национальных парков, англичане все же смогли в середине XX в. найти 10 крупных участков (1,3 млн. га) для организации парков. В Пик-Дистрикте сфокусировано то характерное, что принято в мировой литературе называть «национальным парком английского типа»: охрана большой территории в основном с антропогенным ландшафтом. При этом земли не изъяты из хозяйственного использования. Вместе с тем это использование ограничено и направлено на консервацию ландшафтов и охрану их от неблагоприятных для природы последствий хозяйственной деятельности. На этой большой территории выделяются мелкие участки — памятники природы и научные резерваты. Английский опыт представляет несомненный интерес, поскольку по этому пути в будущем придется пойти, видимо, многим странам при нынешних темпах освоения территорий.

Пытался ли кто-нибудь подсчитать, сколько у нас в стране «Швейцарий»? Есть Подмосковье — под Звенигородом, есть в Латвии — под Сигулдой и еще в сотнях мест. И почему именно «Швейцария»? Слишком велика и слишком традиционна популярность красоты Швейцарских гор. В настоящее время чистый доход от туризма, составляющий более двух миллионов франков, покрывает значительную часть внешнеторгового баланса этой страны.

Для малоискушенного человека вся Швейцария представляется туристским заповедником. В стране действительно принимаются серьезные меры для охраны популярных ландшафтов, ибо именно желание видеть своими глазами эти чудесные ландшафты и пополняет казну Конфедерации.

На фоне роскошных пейзажей центральной и юго-западной Швейцарии, головокружительных подъемов и спусков у перевалов через Альпы довольно заурядно выглядит двадцатидвухкилометровый участок по обе стороны от автомобильной дороги № 2 между городком Цернец и перевалом Офен. На полпути, в местечке Иль-Фуорн, есть неплохая трехэтажная гостиница, из окон которой открываются спокойные виды на пологие склоны, покрытые лесом.

В начале мая, когда мы приехали в парк, он показался даже мрачным. В долине Рейна в это время цвела сирень, городок Цернец утопал в море тюльпанов. Моросил дождь, иногда мокрый снег, а по утрам лежали плотные туманы. Лиственницы стояли еще голые, на альпийских лугах только что проснувшиеся сурки бегали по снегу от одной маленькой проталины к другой, и только фиолетово-розовые цветы вереска на крутых южных склонах украшали пейзаж.

Когда-то, с XIV по XVII в., в этих горах добывали железную руду, которую и перерабатывали на месте. В окрестностях было несколько домен, отсюда местечко и получило свое название. Развалины одной из них на правом берегу Ова-даль-Фуорн, в нескольких сотнях метров от гостиницы, охраняются и по сей день.

Славились эти места и охотами. На гербе кантона Граубюнден (Гризон) изображен альпийский горный козел, но к началу XIX в. козлы уже исчезли в этих горах.

Шло освоение всей территории страны, шло все быстрее и быстрее. Только приезжим казалось, что в Швейцарии их окружает дикая природа живописных гор. Швейцарцы, у которых традиции охраны природы восходят еще к средним векам, хорошо видели, что первобытной природы в стране почти не осталось. Понимали они и необходимость решительных мер для ее охраны. Одной из первых в Европе была создана Швейцарская лига охраны природы и первые природные резерваты, в числе которых был и небольшой участок, примерно 2 тыс. га, между долиной р. Инн и итальянской границей, получивший название Энгадинского по имени этого участка долины. Объявление природным резерватом Нижнего Энгадина в 1906 г. было первым опытом сохранения образца природного комплекса для науки. Правда, к моменту создания резервата некоторые компоненты этого комплекса — крупные звери, уже исчезли: последний медведь был убит в 1904 г., еще раньше исчез волк, а рысь, муфлон и альпийский горный козел также были истреблены еще в XVII столетии; олень практически исчез с территории резервата в конце прошлого века. Вместе с тем выбор этого района для полного природного резервата, а в дальнейшем для организации Швейцарского национального парка не был случаен. Природа Нижнего Энгадина и прилегающих склонов Ретийских Альп оставалась еще почти нетронутой: разработка железных руд прекратилась в XVIII в., леса почти не знали рубок, оставалось лишь прекратить охоту и выпас скота в нижних поясах гор. Этому способствовало то, что большая часть этого участка располагалась на таких высотах, где обычное сельское хозяйство тогда еще не велось. Как только было принято решение о создании природного резервата, швейцарские ученые приступили к разработке проекта создания Энгадинского национального парка. В отличие от национальных парков, уже созданных к тому времени в Северной Америке, основное назначение этого парка было не рекреационное, а научно-исследовательское. Это была совершенно новая идея, которую впервые публично изложил крупнейший натуралист и поборник охраны природы начала XX в. доктор Поль Саразэн.

Энгвдинский национальный парк, выше Иль-Фуорна в начале мая

Фото А. Банникова

Информационный щит на смотровой площади у дороги

Фото А. Банникова

Основная идея Поля Саразэна заключалась в том, чтобы исключить любую хозяйственную деятельность в парке: не трогать даже перестойный лес, не допускать выпаса скота, охоты, рыбной ловли, не разрешать сбор цветов или плодов. Словом — полная охрана, для того чтобы ученые могли иметь эталон живой природы и изучать, как протекает в ней жизнь без вмешательства человека. После длительных переговоров, в конце 1913 г., четыре коммуны кантона Граубюнден согласились сдать Швейцарской конфедерации в аренду сроком на 99 лет участок в бассейне Инна, а Конфедерация заключила с Лигой охраны природы и Обществом естественных наук контракт, по которому ученые обязались вести научные наблюдения на охраняемой территории.

В 1914 г. Федеральные палаты Швейцарской конфедерации приняли закон об образовании Швейцарского национального парка в Нижнем Энгадине на площади 168 кв. км. Статья первая этого закона определила, что вся совокупность животного и растительного мира на территории Национального парка должна быть целиком и полностью предоставлена естественному развитию и ограждена от какого бы то ни было воздействия человека.

Внесение арендной платы взяла на себя Конфедерация, расходы по содержанию и охране Национального парка — Швейцарская лига охраны природы, а проведение научных исследований — Общество естественных наук.

Национальный парк занимает восточные и северные склоны того участка Ретийских Альп, который разделяет Швейцарию и Италию. Южная граница Национального парка почти на всем протяжении совпадает с государственной границей, западная проходит в 1–2 км восточнее русла р. Инн. Затем граница поворачивает на восток, следуя вверх по р. Шпель, потом круто поворачивает на север, затем снова на восток — по водоразделу бассейна Шпеля и нижних притоков Инна. На север от крайней восточной части парка тянется узкий участок к Тараспу, небольшому курортному местечку, славившемуся еще в прошлом веке серно-содистыми источниками.

Ориентирами границ служат пики-трехтысячники; самый высокий из них — пик Писок, 3174 м, на севере. Высшая точка в центральной части парка — пик Кваттервальс, 3165 м. Долины опускаются до 1500 м. На территории парка различают 15 долин, это главным образом реки бассейна Шпеля.

Горы здесь сложены в основном доломитами, что предопределяет большую сухость почвы. Местами выходят пермские кислые породы. Вершины увенчаны ледниками и снежниками, но подлинных альпийских глетчеров здесь нет. Есть любопытные «каменные» глетчеры, движущиеся медленно, как ледники, каменные осыпи, порождаемые таянием настоящих ледников.

Верхний пояс гор там, где нет снежников и каменистых осыпей, покрыт осоковыми и мятликовыми альпийскими лугами с ярко-желтыми маками, мыльнянками, гвоздиками, крокусами, огромными дудниками, синими горичавками, оранжевыми лилиями и другим яркоцветущим разнотравьем. Обычно среди сеслерии растут незаметные, серенькие эдельвейсы — символ Альп. Между скалами особенно много проломника и ярких подушек камнеломок, а сами скалы расцвечены пестрыми лишайниками. Высших растений в парке более 640 видов.

У верхней границы леса и в верховьях долин густые заросли низкорослых стелющихся ив. Здесь и ниже по скалам растет стланиковая форма европейской кедровой сосны, занимающей по площади более 10 % всех лесных формаций парка. Отдельные деревья этой исключительно медленно растущей древесной породы имеют здесь возраст около 600 лет. Там же, где есть кедровая сосна, растет альпийский рододендрон, крупные ярко-розовые цветы которого горят среди темной зелени.

Ниже 2300 м и до 1400 м над уровнем моря горы покрыты лесом. Господствует (64 %) горная сосна с можжевельником, рододендроном и голубикой в подлеске. Кое-где, чаще по долинам рек, много

Альпийский горный козел

Фото П. Эттера

Лес Энгадинского национального парка — один из самых обширных и хорошо сохранившихся первичных горных лесных массивов Западной Европы.

Относительно полно представлен и типичный животный мир. Здесь отмечено около 30 видов млекопитающих и около 100 видов птиц. Правда, кроме упомянутых выше истребленных видов в парке уже нет выдры и лесного хоря, однако встречается еще куница, горностай и около 150 лисиц. Много зайца-беляка и более 1500 европейских сурков. В колониях около туристических троп и дорог эти, обычно сторожкие, зверьки стали почти ручными и берут печенье и другие лакомства почти из рук.

В парке гнездится около 60 видов птиц. Многочисленны синицы, вьюрки, постоянно слышны кедровки, много альпийских галок, больших пестрых дятлов, белозобых дроздов и других типичных для горных лесов и альпийского пояса европейских птиц. Здесь сохранились еще глухарь и тетерев, много рябчика. На каменистых склонах можно встретить кекликов, а в альпийском поясе — тундряных куропаток. Гнездятся в парке три пары беркутов — одни из последних в Западной Европе. В ручьях живет форель и альпийский тритон; у воды можно встретить травяную лягушку и гадюку.

Олень появился на территории парка в 1918 г., куда он пришел, видимо, из Австрии. В период 1920–1934 гг. в парк завозили альпийских горных козлов, численность которых достигла 200 голов, восстановилось поголовье серны, которых сейчас насчитывается 1300.

Серна в национальном парке.

Фото Д. Феуерстина

С самого начала Швейцарский национальный парк был задуман как полевая лаборатория ученых-натуралистов. Уже в 1914 г. была образована Комиссия по научным исследованиям Национального парка, существующая до настоящего времени. В последние годы ее возглавлял профессор Жан Бэр, директор Зоологического института, бывший долгое время президентом Международного союза охраны природы и природных ресурсов. Комиссия объединяет около 20 ученых и состоит из подкомиссий: геологической, ботанической, зоологической, гидрологической и метеорологической. В ежегодно издаваемых отчетах Комиссии по научным исследованиям освещается научно-организационная деятельность, основные результаты работы подкомиссий и музея Национального парка, а также издательская деятельность. Комиссия издает «Результаты исследований, предпринятых в Национальном парке». Опубликовано уже более 15 томов.

Научная работа на территории парка ведется в основном преподавателями высшей и средней школы. В парке ежегодно работают по 5-10 зоологов и ботаников, до 5 геологов и гидрологов, но все вместе они редко составляют более 200 «человеко-дней». Для более продолжительных исследований удается привлекать молодых ученых при финансовой поддержке со стороны различных природоохранительных фондов. При наличии постоянного штата научная работа в Швейцарском национальном парке могла бы проводиться круглогодично, наблюдения могли бы быть постоянными, а результаты значительно богаче.

В 1947 г. в Иль-Фуорне была построена небольшая лаборатория, где 6–8 ученых могут провести первичную обработку собранного материала. Еще в 1914 г. была создана геологическая карта Национального парка в масштабе 1:50 000, которой пользуются и по сей день. Работы по геоморфологии велись здесь под руководством профессора X. Беша.

Наиболее обширны в парке ботанические исследования, среди которых на первом месте стоят флористические. «Каталог флоры Швейцарского национального парка» вышел в 1960 г.

Проводились в парке также некоторые исследования лесоводческого направления: определялись запасы древесины на корню в различных типах леса, скорость возобновления леса на участках, уничтоженных лавиной и поврежденных пожарами.

Зоологические исследования с самого начала касались главным образом инвентаризации фауны. При этом ставилась задача проследить в дальнейшем, какие изменения произойдут в составе фауны при полном прекращении всякой деятельности человека в этом районе. Фаунистические сводки начали выходить уже с 1920 г. и были посвящены млекопитающим, птицам, рептилиям и амфибиям, моллюскам, некоторым отрядам насекомых, наземным клещам и другим группам.

С 1960 г. началось изучение миграции и популяционной экологии оленя, проводимое директором парка Р. Шлотом и его сотрудниками. Исследуется также возрастная структура популяций серны и альпийского горного козла, разработаны методы определения возраста животных этих видов и другие вопросы.

Проводятся исследования экологии насекомых — вредителей леса. При создании Национального парка лесоводы опасались бурного размножения насекомых-вредителей в условиях полного невмешательства человека. Но вспышек численности вредителей за всю шестидесятилетнюю историю не было ни в самом парке, ни на соседних территориях. Испытывает Национальный парк и трудности.

Первая трудность возникла в связи с перенаселением парка оленями. Находясь под полной охраной, при отсутствии хищников олень быстро размножился, и сейчас летом в парке бывает до 2 тыс. оленей, образующих плотность поселения до 150 голов на 1 тыс. га. Это влечет за собой истощение пастбищ, прекращение возобновления леса и повреждение молодых деревьев на больших площадях парка. Олени почти вытеснили из парка косулю, конкурируют с сернами. Отмечена и деградация оленей, повышенная естественная смертность, составляющая около 10 % популяции. За пределами парка сейчас ежегодно отстреливают около 350 оленей; в парке начали селекционный отстрел еще 50–60 оленей в год, но это мало сказывается на численности и состоянии популяции, поскольку в парк устремляются все новые и новые олени, которых в окрестных горах более 5 тыс. Проектируются увеличение отстрела в 2 раза и другие приемы регулирования численности, чтобы уберечь природный комплекс парка от дальнейшей деградации.

Управление и музей национального парка в городе Цернец.

Фото А. Банникова

Другая трудность связана с возрастающей туристской нагрузкой. За последние пять лет число посетителей возросло со 100 до 300 тыс. в год.

На единственной шоссейной дороге, пересекающей парк, обозначено 10 мест, где разрешена остановка автомашин. Здесь сооружены смотровые площадки и щиты предупреждают о том, что сходить с площадок запрещено.

Посещение парка пешеходным туристам разрешено только по оборудованным тропам общей протяженностью 80 км. На этих тропах обозначено 12 мест, где разрешена остановка на отдых. Обилие плакатов предупреждает о запрещении разводить костры, устраивать лагеря, ввозить собак, ломать что-либо, рвать цветы, сходить с троп и т. д. Вместе с тем нарушения все же бывают и о них публикуется в «Ежегодных докладах федеральной комиссии Швейцарского национального парка». По этим данным, больше всего (около половины) нарушений — отклонения от маршрутов, в несколько раз меньше — сбор цветов, единицы — разведение костров и другие проступки. Любопытно, что асфальтирование троп или другое покрытие их, частично проведенное в 60-х годах, заметно уменьшило число нарушений.

Много хлопот доставляют служителям парка фотоохотники. На посетителей с фотоаппаратом или кинокамерой охрана парка смотрит не менее подозрительно, чем у нас охотинспектор на человека с ружьем. Служитель знает, что половина вооруженных кино- и фототехникой посетителей уклоняется от маршрутов в погоне за кадрами разрекламированного богатства животного мира Национального парка — оленями, сернами, горными козами, презрев угрозу большого штрафа. Служителей в парке немного. Охрана состоит из 6 постоянных и 3 сезонных наблюдателей, но они имеют автотранспорт для патрулирования по парку.

В административном центре Национального парка, маленьком городке Цернец, недавно построен «Дом национального парка» — лучшее здание города. Здесь расположены небольшие лаборатории и великолепный музей, который неизбежно посещают все туристы, обращаясь за разрешением посетить парк. Другой музей Национального парка есть в административном центре г. Кур. Ежегодно его посещают десятки тысяч людей, не считая экскурсий школьников и студентов. Посещение парка бесплатное, но вход в музей Цернеца платный. Кроме того, музеи имеют значительный доход от продажи открыток, буклетов, книг, диапозитивов, так что они себя окупают. Национальный парк получает половину необходимых денег от федерального правительства, другую половину — от Лиги охраны природы и природоохранительного фонда.

Некогда львы были широко распространены в Юго-Западной Азии и Южной Европе. Последние львы Юго-Восточной Европы исчезли в самом начале нашего столетия. Относительно недавно львы были на Аравийском полуострове и в Передней Азии. В Ираке последних львов убили в начале нашего века. В верховьях Тигра и Евфрата, на территории Турции, львы исчезли, видимо, в 20-х годах нашего столетия. В безлюдных и труднодоступных районах Юго-Западного Ирана львов видели еще в 40-х годах. Очевидно, в середине прошлого века исчезли львы из Афганистана и Пакистана. В Западной Индии лев обитал на территории современных штатов Пенджаб, Раджастхан и Гуджарат. Львов в Индии было настолько много еще в середине прошлого века, что один охотник убивал по нескольку десятков львов в год, в том числе и в окрестностях Дели. Истребление львов шло чрезвычайно быстро, чему способствовала приверженность львов к открытой местности, сухим, светлым участкам лесов и кустарников, где их легко было выследить и убить. За каких-нибудь 30–40 лет из обычного зверя лев превратился в редкого, а после 1884 г. нигде, кроме Гирского леса на полуострове Катхиявар, львы уже не уцелели.

В Гирском лесу львы сохранились главным образом благодаря набобам — правителям бывшего княжества Джунагадх, которые, правда, не столько заботились о сохранении животных, сколько об удачливой охоте на «королевскую дичь». Говорят, набоб даже платил местным жителям компенсацию в случае нападения львов на домашний скот. Так или иначе, но катхияварские скотоводы за сто или больше лет свыклись с могучим зверем.

На огромном низменном песчаном полуострове Катхиявар, покрытом кустарником, Гирский лес — единственный лесной массив, прижатый к невысокой возвышенности, где рождаются пять рек. Сильные ветры с Аравийского моря несут на Катхиявар дожди с июня — июля по сентябрь — октябрь. В феврале и марте стоит сухая и, по индийским понятиям, прохладная погода. Затем наступает жаркий сезон с иссушающими северо-восточными ветрами, дующими со стороны пустынь. Современная площадь Гирского леса — примерно 130 тыс. га, а лет 100 назад он занимал в два раза большую территорию. С 1870 г. пустыня наступала на него со скоростью около 800 м в год, что обусловлено главным образом чрезмерным выпасом скота у фронта продвижения пустыни.

Гирский лес находится в юго-западной части полуострова, километрах в 25 от моря, занимая участок длиной 70 км и шириной от 8 до 40 км. Вдоль влажных долин полосы леса отходят довольно далеко от основного массива. Леса занимают несколько невысоких гряд с отдельными более заметными холмами, которые круто обрываются на севере, а на юге и юго-востоке возвышенности плавно переходят в равнины.

Реки и их многочисленные притоки прорезали в возвышенности Гирского леса ущелья и долины различной глубины, создав сложный рельеф.

Центральную часть лесного массива образует сухой смешанный листопадный лес, состоящий главным образом из тиковых деревьев (Tectona grandis). Здесь с давних пор велись интенсивные разработки ценной древесины, так что сейчас сохранились главным образом вторичные порослевые леса и кустарники, обезображенные беспорядочными рубками сучьев, выпасом скота и палами.

Кроме тика в Гирском лесу нередко встречается бутеа с ее ярко-красными цветами, эбеновое дерево (Diospyros melanoxylon), терминалия (Terminalia tomentosa), понгомия (Pongomia glabra) и отдельные группы фикусов, стоящих всегда зелеными на своих многочисленных воздушных подпорках. В травянистом покрове много злаков, быстро выгорающих после конца дождливого сезона.

Не меньше половины площади леса занято колючими кустарниками, которые окружают тиковые насаждения, за исключением тех мест, где поля вклиниваются в лесной массив. Кустарники слагают 4–5 видов акаций, над которыми возвышаются канделябровые молочаи и бутылочные деревья (Sterculia urens). Часто встречается ююба (Zizyphus jujuba), иногда отдельными куртинами на почти голых участках.

По общему облику Гирский лес с его колючими кустарниками, большим количеством полян, покрытых сухой желтой травой и пятнами голой земли, очень напоминает редкостойные сухие леса и саванны Африки. Резко отличается растительность речных долин, где фикусы, терминалия, понгония, гвоздичное дерево (Eugenia jambolanа), капок (Bombax malabaricum) и вечнозеленые кустарники образуют ленточные заросли, в которых животные находят укрытия в сухой сезон.

Животный мир Гирского леса не богат, что связано с рубками леса и перевыпасом. В лесах держатся аксисы, редкие замбары, по наиболее сухим, открытым и каменистым участкам — газель (Gazelle gazella benetti), в редколесье и среди акаций — красивая нильгау (Воselaphus tragocamelus) и осторожные четырехрогие антилопы (Tetraceros quadricornis), но они очень редки. В долинах рек более обычны кабаны; здесь в зарослях у воды особенно много обезьян и изредка встречается леопард.

Лев в Гирском лесу

Фото Е. Шумахера

В сухой сезон львы предпочитают долинные леса, но обычны и среди кустарниковых зарослей, реже встречаясь в тиковых лесах. В сезон дождей они покидают приречные заросли и чаще бывают на холмах. Однако ряд исследователей, проводивших наблюдения над львами в Гирском лесу, считают, что перемещение львов зависит от перемещений домашнего скота, без которого теперь львы не могут прокормиться.

За последние сто лет увеличилось поголовье домашнего скота, главным образом буйволов, коров и коз. Количество скота на территории Гирского леса и в окрестностях по меньшей мере вдвое больше нормы, что привело к чрезмерному перевыпасу, а местами уже полному исчезновению растительности. Естественно, это привело к резкому ухудшению условий существования диких копытных и сокращению их численности.

Как следствие, львы, не имея другой пищи, стали нападать на скот, убивая ежедневно 10–20 голов, главным образом буйволов, реже коров, коз и других домашних животных. Однако людей они не трогают, и уже многие десятилетия не отмечали случаев нападения львов на людей, несмотря на постоянное и самое тесное соприкосновение большого количества скотоводов с этим крупным хищником.

Вместе с тем владельцы, естественно, не желают приносить постоянные жертвы львам и в 50-х годах начали раскладывать отравленные приманки по опушкам леса, уничтожая таким образом ежегодно от 6 до 10 львов, что вызвало тревогу деятелей охраны природы Индии. Таким образом, сложилось очень трудное положение со львом и самим Гирским лесом. Крайний перепас ставит под угрозу существование самого леса. Однако полное изгнание домашнего скота из леса не только затруднительно по экономическим и религиозным соображениям, но лишит львов основной их добычи. Очевидно, что дикие копытные не могут за короткий срок восстановить свою численность до уровня полного обеспечения львов кормом.

До 1965 г. Гирский лес был лишь охотничьим заказником с весьма неопределенным режимом, в котором проводились и рубки леса, и практически неконтролируемый выпас скота.

Научная общественность Индии, Международный союз охраны природы и Всемирный фонд охраны дикой природы, обеспокоенные судьбой последней популяции азиатского льва, еще в середине 50-х годов проводили обследование лесов заказника, учет львов и вносили предложения по ограничению выпаса домашнего скота.

Численность льва с середины 30-х годов до 1963 г. была относительно стабильна и составляла 220–290 голов, однако, по учетам 1968 г., она упала до 162 голов, несмотря на то что количество выпасаемого домашнего скота распоряжением правительственных учреждений было сокращено с 57 до 45 тыс. голов, из которых только 21 тыс. постоянно выпасается в лесу.

В 1965 г. Гирский лес на площади 129,5 тыс. га был объявлен лесным и охотничьим резерватом, усилена охрана, контроль за выпасом скота, началось осуществление мер по борьбе с эрозией почв, восстановлению тиковых лесов и т. д.

Как специальный резерват, Гирский лес не предназначен для туристов. Небольшая лесная гостиница на полтора десятка мест рассчитана на ученых и специалистов, приезжающих для проведения исследований. Индийский совет по охране природы, Международный союз охраны природы и Всемирный фонд охраны дикой природы продолжают свои усилия по спасению уникального животного — азиатского льва, а тем самым и Гирского леса, от которого он теперь целиком зависит. Планируется дальнейшее сокращение выпаса скота вплоть до полного прекращения при одновременном обогащении территории резервата дикими копытными, преобразование охраняемой территории в национальный парк. Однако процесс этот сложный и потребует значительного времени и больших денежных затрат.

Одновременно проводятся опыты, начатые еще в середине 50-х годов, по отлову и перевозке некоторого количества львов в другие резерваты, благоприятные для их существования. Эксперименты эти не всегда оканчиваются успехом, но в некоторых случаях небольшие группы львов успешно освоились с новыми местами и дали уже потомство. В 1972 г. начаты опыты по разведению азиатских львов в неволе. Будем надеяться, что это величественное животное удастся спасти от полного вымирания.

Мы стоим на террасе маленького бунгало в Казиранге и жадно смотрим на север, где на горизонте сквозь листву гигантского фикуса едва виднеются Гималаи. Они далеко, на той стороне великой Брахмапутры, более чем в ста милях. Но голубая стена с жемчужно-розовыми снежными пиками и отсюда производит необычайно величественное впечатление. Где-то здесь должны быть вершины Чомо, Найеги, Консанг, Кангто — все выше семи с половиной тысяч метров.

Нам повезло: Восточные Гималаи видны из Казиранги не более 25 дней в году.

Вчера вечером, получив любезное приглашение индийского правительства, мы вылетели из Дели в Калькутту, а рано утром самолет доставил нас в маленький городок Джархат. Уже по дороге из Джархата в национальный парк Казиранга нам открылся иной мир, мало похожий на окрестности Дели, Агры или национальных парков и резерватов Д. Корбетта, Бхаратпура и Сариска, где мы побывали перед этим. Здесь, в Ассаме, больше огромных пальм, часто кокосовых, много гигантских бамбуков, высоких фикусов с воздушными подпорками и банановых рощ, из которых выглядывают низкие, крытые слоновой травой хижины ассамцев.

Широкая долина Брахмапутры, по которой проходил наш шестидесятимильный путь из Джархата до Казиранги, густо населена, и здесь господствует сельскохозяйственный ландшафт — рисовые поля и чайные плантации. Но чай тут растят иначе, чем у нас. Высокие кусты лучшего в мире ассамского чая образуют на плантациях очень плотный нижний ярус, а верхний ярус создан разреженными насаждениями дерева альбиция (Albizza procera), дающего рассеянную кружевную тень.

В антропогенном ландшафте Ассама мы встретили много птиц. Повсюду нам попадались майны. Как и наши скворцы, они небольшими стайками кормятся в селениях, на полях и опушках леса, часто сопровождая скот, ловко склевывая выскакивающих из-под копыт насекомых. Нередко по нескольку птиц сидят на спинах буйволов, выбирая из шерсти кровососущих паразитов. На полях и у домов пролетают горлицы нескольких видов, а возле одной деревни мы встретили стайку красивых зеленых голубей (Тrеrоп).

Как и всюду в Индии (и Восточной Африке), человеку сопутствует домовая ворона, похожая больше на нашу галку, чем на ворону, как по окраске, так и размером. Эта ворона подобно многочисленным черным коршунам и грифам (Gyps bengalensis, G. indicus) выполняет большую санитарную работу. Десятки, а иногда и сотни парящих хищников и стаи домовых ворон — неотъемлемая часть индийского ландшафта. Заметив труп павшего животного, грифы с большой высоты устремляются к падали, и с поразительной быстротой у трупа уже собирается обширная компания. Не будь этих санитаров, жаркий тропический воздух давно был бы отравлен миазмами разлагающихся трупов, которые, по индийским обычаям, не следует зарывать в землю.

Роскошных иссиня-черных дронго с длинным, вильчатым хвостом, сидящих на проводах, встречаешь на каждом шагу. Изредка среди них можно увидеть ракетохвостного дронго (Dicrurus paradiseus), более крупных дронго с хвостом, украшенным двумя длинными нитевидными перьями, несущими развевающиеся флаги на концах. В деревнях много наших домовых воробьев и ласточек-касаток, но здесь же на пальмах висят многочисленные гнезда филиппинских ткачиков. Обычны удоды, и повсеместно очень много попугаев (Psittacula krameri). Сотни и тысячи этих шумных птиц размером с голубя, зеленого цвета с ярко-красным клювом и длинным ступенчатым хвостом, сидят на деревьях, лазают по стенам, перелетают с места на место. Вдали от деревень и городов, в заповедных лесах попугаев намного меньше.

Банановая роща у деревни в Ассаме

Фото А. Банникова

На рисовых полях обращают на себя внимание крупные, почти с голубя, необычайно яркие белогрудые зимородки (Halcyon smyrnensis); они каштанового цвета с ярко-синими крыльями, белой грудью и огромным красным клювом. Здесь же с необычайной важностью в осанке восседают на сухих деревьях красно-коричневые с белой головой и грудью браминские коршуны (Haliastur Indus). Они высматривают лягушек, змей или рыб, ловко выхватывая добычу из воды. Много на рисовых полях цапель, особенно Bubulcus ibis. Эти цапли сопровождают скот и подобно майнам ловят насекомых из-под ног животных, за что в Индии их удачно прозвали коровьими цаплями. Позже мы наблюдали в Национальном парке, как эти же цапли сопровождали носорогов и диких буйволов, а одна или две-три птицы постоянно сидели на спинах могучих зверей и выклевывали паразитов из складок кожи нередко в компании с майнами.

По канавам рисовых полей и ручьям много желтых прудовых цапель (Ardeola grayii). Реже можно увидеть на рисовых полях малую и среднюю белых цапель.

В саду у бунгало, где мы жили в Каэиранге, по цветущим деревьям и кустарникам перепархивали маленькие лиловые нектарницы (Nectarina asiatica). Они кормились на ярко-оранжевых цветах баухинии и лилово-розовых — лагерстремии. В тот же день к вечеру на опушке тропического леса, покрывающего холмы Микир, мы видели нектарниц, перепархивающих по эритринам и тюльпановым деревьям. Кормясь нектаром крупных цветов, в которые легко проникают их тонкие, длинные, изогнутые клювы, нектарницы в Азии и Африке занимают ту же экологическую нишу, которую в тропиках Америки занимают колибри. В северной части тропического пояса, куда относится и Ассам, деревьев и кустарников с цветами, доступными для питания нектарниц, не очень много, поэтому и невелико здесь их разнообразие, всего 3–4 вида, из которых мы видели только один. В саду у бунгало и на опушке тропического леса, как всюду в Южной Азии, много бюль-бюлей, по крайней мере трех видов. Прыгая в густой листве гигантского фикуса, поросшего эпифитами, со звучной, мелодичной песней, эти пестроокрашенные птицы очень напоминают наших дроздов. Еще больше напоминают дроздов длиннохвостые и пестрые тимелии (Turdoides), шныряющие в кустах, среди спутанных клубков лиан или по земле.

Утром с террасы нашего бунгало мы услышали песню зеленой пеночки, прилетающей сюда на зимовку, а вечером над опушкой леса пролетела пара огромных птиц-носорогов (Anthracoceros coronatus).

В антропогенном ландшафте Ассама мы почти не встречали млекопитающих, даже пальмовых белок, столь многочисленных в парках Дели, видели лишь однажды вдали от жилья. Только на опушке леса нам повстречались макаки.

Пальмовая белка — обычный грызун Индии в парках, садах и у дорог

Фото A. Банникова

В прошлом веке большая часть долины Брахмапутры в Ассаме была покрыта лесами или болотистыми саваннами. Но уже в конце прошлого века с постройкой железной дороги в долине появилось много людей, стали вырубать леса и закладывать чайные плантации. Одно из наиболее труднодоступных мест, а сейчас единственный нетронутый и незаселенный участок саванн в долине

Брахмапутры, к северу от холмов Микир, в 1908 г. был объявлен охотничьим заказником. В 1926 г. Казиранга стала «резерватом для дичи», в 1949 г. — «резерватом дикой природы», а в 1968 г. — Национальным парком. Однако еще в середине 30-х годов Казиранга оставалась «неизведанной землей». Как писал Э. Джи, на его просьбу дать разрешение посетить резерват Британский лесной департамент ответил: «Никто не может проникнуть туда в сплошные болота с пиявками…» Только в 1938 г. Э. Джи первым из европейцев исследовал Казирангу, используя ездовых слонов. Национальный парк в настоящее время не очень велик, он занимает 43 тыс. га между р. Брахмапутрой и горами Микир. На этой территории запрещены хозяйственная деятельность и пребывание посторонних лиц без разрешения. В охранной зоне, прилежащей к парку с севера, запада и востока, разрешен выпас скота, но запрещена охота. Охрана национального парка (около 40 человек) кроме своих прямых обязанностей занята обслуживанием туристов, совершающих экскурсии по парку на прирученных слонах. На этих слонах на следующий день отправились в экскурсию и мы.

Слон — единственный вид транспорта для экскурсий по Казиранге

Фото А. Читинского

Из бунгало на склоне холма, поросшего тропическим лесом, мы спустились на машине вниз, пересекли шоссе и вскоре оказались на окраине болотистой саванны, где под группой деревьев нас ждали слоны, раскрашенные синей и красной краской.

Типичная болотистая саванна Казиранги

Фото А. Банникова

Через несколько минут под ногами слонов захлюпала вода и «экипажи» вместе с седоками скрылись в высокой траве. Эта поездка состоялась в начале сухого сезона, когда заросли так называемой слоновой травы (Ekra orientalis, Arundo donax, Saccharum spontaneum, Alpinia allughes и др.) были наиболее высоки, достигая 4–6 м. Эти нескончаемые заросли и редкие деревья перемежались с обширными топкими болотами, в центре которых были озерки, часто заросшие кувшинками или сплошь затянутые водяным гиацинтом с красивыми бледно-фиолетовыми цветами. К сожалению, это прекрасное растение, завезенное в Индию в начале столетия из Южной Америки в качестве декоративного, принесло неисчислимый вред. С огромной скоростью за немногие десятилетия гиацинт забил все водоемы и стал вытеснять аборигенные виды. Сначала животные совсем не желали к нему прикасаться, но затем постепенно, главным образом в сухой сезон, стали его понемногу есть кабаны, буйволы и носороги. Вначале мы сожалели, что по парку запрещено ходить пешком, но вскоре поняли, что это было бы невозможно. Первый опыт окончательно убедил нас в этом. Попытка пробиться через заросли слоновой травы пешком привела к тому, что за 15 минут мы прошли 30 м и пот катился с нас градом. Поиски гнезда маленького пастушка на зеленой лужайке у озерка были пресечены нашим медленным погружением в жидкую грязь. Можно себе представить, что здесь делается в сезон дождей, в июле — октябре, когда даже болотные олени, дикие слоны, буйволы и другие крупные звери, спасаясь от воды, уходят на окрестные холмы.

Водяной гиацинт, случайно попавший в Индию, заполнил все водоемы

Фото А. Банникова

Первый крупный зверь, которого мы увидели в Казиранге, был индийский панцирный носорог (Rhinoceros unicornis), ради которого и была заповедана эта территория. Огромная неподвижная серая туша, действительно как бы покрытая панцирем, гораздо более напоминала ископаемое животное, чем его подвижные черные африканские носороги. Этот зверь, не знавший врагов из-за своей огромной силы, был когда-то широко распространен в Юго-Восточной Азии. Но сейчас он стал редчайшим видом, издавна преследуемый человеком из-за поверья о чудодейственной целебной силе его рога.

Еще в древние времена в Китае и других странах Восточной Азии считали, что порошок из толченого рога носорога повышает мужскую потенцию, и поэтому он ценился очень дорого. Современные исследования опровергли подобные утверждения, однако и сейчас еще на черном рынке рог носорога продается по очень высокой цене.

Рогу приписывают и другие удивительные свойства. Например, будто в чаше, изготовленной из рога, отравленный напиток начинает пениться или чаша раскалывается, если в ее содержимое всыпан яд. Поэтому короли и правители стран Восточной Азии всегда пили из таких сосудов. В некоторых местах Ассама верят в то, что рог носорога, положенный под кровать роженицы, облегчает родовые муки, и владельцы рога неплохо зарабатывают, сдавая его на прокат по 50 долларов за «сеанс».

Самка панцирного носорога с детенышем в Казиранге

Фото А. Банникова

Высоко ценится не только рог, но и другие части тела, особенно кровь носорога. Кусочки кожи и костей носорога носят как амулеты против болезней. Настой на роге можно купить на рынке по цене до 1 доллара за чайную ложку… Словом, человек, убивший носорога, может изрядно разбогатеть, поэтому борьба с браконьерством здесь чрезвычайно трудна и носорогам грозит полное истребление. Вот где необходима решительная борьба с вредными поверьями. В XIV в. Тимур охотился на носорогов у границы Кашмира, в XVI в. основатель династии Великих Моголов Бабур описывал свою охоту на носорогов близ Инда. Но уже в XVIII в. они исчезли на западе Индии и в Бирме, а в XIX в. — в долине Ганга. К началу нашего века носороги сохранились лишь в Ассаме, Северной Бенгалии и Непале. Из общего количества во всем мире (примерно 750 панцирных носорогов) более 400 живет в Казиранге, почему этот парк справедливо и назван «страной носорогов».

После слона панцирный носорог — самое крупное животное Азии, весом до 2,5 т и высотой в плечах до 2 м. Голая кожа носорога поделена складками на большие участки, свисающие, как панцирь. Толстые кожные пластинки, особенно в задней части тела, несут шишковатые вздутия. Лишь на хвосте и ушах растут кисточки жестких волос. На плече индийского носорога глубокая, загнутая назад складка. Единственный рог на носу бывает до 60 см длины (но чаще около 20 см) и, как у других носорогов, состоит из слоистой массы, напоминающей склеенные волосы. По своей структуре он ближе всего к роговому веществу копыт, что придает ему большую прочность. ОДнако свой рог индийский носорог, в отличие от африканского, редко использует как оружие. Обороняясь или нападая, он наносит режущие удары мощными клыками нижней челюсти. Впрочем, носороги не имеют врагов, кроме человека, даже слон отступает перед этими сильными животными. Не нападают на взрослых носорогов и тигры, но для них любимое лакомство — детеныши носорогов, которых они не прочь утащить при всяком удобном случае.

Не боясь опасности, носорог, в отличие от других животных, не убегает при появлении других зверей или человека, а продолжает спокойно пастись, бросаясь на нарушителя спокойствия только в самый последний момент. Тяжелый и кажущийся неповоротливым, он достаточно быстр и может бежать со скоростью до 35–40 км/час, перепрыгивая через канавы и пускаясь вплавь. Так, в Казиранге известны случаи, когда носороги переплывали широченную р. Брахмапутру. Индийский панцирный носорог — чисто травоядное животное, кормящееся водными растениями, молодыми побегами тростника и слоновой травы. В жаркое время дня они постоянно отдыхают в маленьких озерцах или лужах, наполненных жидкой грязью.

Река Брахмапутра у Казиранги

Фото А Банникова

Большую часть времени носороги живут поодиночке на своем индивидуальном участке площадью около 4 тыс. кв. м. В этот участок входят густые заросли слоновой травы, лужа, маленькое озерцо или часть берега большого водоема. Свою территорию носороги метят большими кучами помета до 70 см высотой. Проходя или пробегая мимо такой кучи, носорог обязательно остановится, обнюхает ее и отложит свой помет. Непроходимые заросли слоновой травы исчерчены многочисленными тропами носорогов. Есть общие тропы, по которым ходят многие животные к грязевым ваннам, но есть и частные, которые ведут к индивидуальным участкам, и эти тропы хозяин, как правило, ревностно защищает. В воде или грязевом болоте можно увидеть нескольких носорогов, мирно лежащих рядом. В одном «бхиле» — небольшом озерке мы встречали до четырех носорогов, а доктор В. Ульрих как-то видел одновременно девять носорогов. Однако, когда носороги выходят на берег, мирное сосуществование кончается и нередко возникают драки; на многих носорогах видны шрамы, оставшиеся после тяжелых сражений. Старые животные, которые уже не могут защищать свой участок, уходят из парка на поля у деревень, куда не решаются выходить молодые животные, и здесь доживают свой век под защитой человека. Эти-то старики обычно и развлекают туристов. Они очень спокойны, близко подпускают слона с седоками и не набрасываются на них. Напротив, носороги, живущие в парке, иногда становятся весьма опасными. Нередко раздраженный носорог, особенно самка с малышом, бросается с храпом на ездового слона и не всегда махауту (погонщику) удается его удержать. Если слон хорошо обучен и махаут опытен, то при атаке носорога слон остается на месте, а носорог, не добежав нескольких шагов, останавливается как вкопанный или сворачивает в сторону. Однако если слон не выдержит, повернет и начнет удирать через высокую траву и кусты, то седокам трудно удержаться на спине животного. По словам Э. Джи, не проходит года, чтобы носороги не убили человека в Казиранге, поэтому посетителям и не разрешается слезать со слонов и ходить пешком по парку, так как убежать от нападающего носорога практически невозможно.

Олени-барасинга в Казиранге; на заднем плане слоновая трава

Фото А. Банникова

Потревоженный носорог громко храпит; самка, подзывая детенышей, хрюкает; такое же хрюканье время от времени издают мирно пасущиеся животные. Ревут раненые или пойманные носороги, а во время гона бывает слышен еще особый свистящий звук, которым самка привлекает самца.

Гон у носорогов бывает каждые полтора месяца. В это время самка преследует самца. Впервые самка принимает участие в размножении в 3 —4-летнем возрасте, самец — в 7 —9-летнем. Через 16,5 месяца рождается один детеныш весом около 65 кг; он розовый, со всеми складками и выростами, но без рога и с поросячьей мордочкой. Живут носороги около 70 лет.

В Казиранге обитает много других животных: примерно 600 диких буйволов, 430 диких слонов, более 6 тыс. свиных оленей, 520 оленей-барасинга, более 500 кабанов, несколько гауров и около 30 тигров. Дикие азиатские буйволы (Bubalus bubalus) заметно крупнее домашних, они держатся, в отличие от африканских, небольшими стадами и весьма осторожны. Мы видели их много раз в тех же мелких озерах, в которых нежатся носороги. Но нам стоило большого труда приблизиться и сфотографировать их.

Дикие азиатские буйволы в озерке, заросшем водяным гиацинтом в Казиранге

Фото А. Банникова

Не менее осторожными были олени-барасинга (Cervus duvauceli).

На открытых берегах небольших озер стада этих красивых животных встречались постоянно, но подойти к ним на слонах на расстояние, достаточное для хорошей фотографии, оказалось делом довольно трудным. Это один из самых красивых оленей янтарно-желтой или золотисто-коричневой окраски с размытыми светлыми пятнами. Рога у самцов большие, изящные, с длинными надглазничными отростками, красиво изогнутым полулунным основным стволом, образующим элегантную крону отростков только на самой вершине.

Живут барасинга в болотистых саваннах, мы часто их видели стоящими в воде или пасущимися на зеленых болотистых лужайках. У них жесткий ненамокающий волос и широко раздвигающиеся копыта, что говорит о давнем приспособлении к болотистым местам. Весной и летом самцы и самки живут отдельно, образуя небольшие группы по 3–5 животных. Мы были в то время, когда олени объединились в крупные зимние стада, так что встречались как небольшие табунки самок и самцов, так и крупные смешанные табуны по нескольку десятков голов. Размножаются барасинга круглый год, но чаще молодые появляются сразу после периода муссона (октябрь — ноябрь), когда обильна свежая, сочная зелень. Рев самцов оленей-барасинга, очень мелодичный и протяжный с чередующимися низкими и высокими тонами, заметно отличается от рева благородных оленей. Потревоженные олени издают дребезжащее блеяние. Пасутся барасинга днем, а вечером ложатся довольно плотной группой на открытых болотистых лужайках.

Как-то вечером мы выехали на двух слонах из густых кустарников и высокой слоновой травы на большую лужайку. На траве темными пятнами вырисовывались силуэты лежащих оленей. Неожиданно один за другим стали вспыхивать десятки пар красных точек: это светились глаза оленей, отражая угасающую на небе полоску света.

В Казиранге сейчас сохранилась единственная большая и жизненная популяция этого вида. Всего десятки особей того же подвида сохранились в Ассаме и Непале; другой подвиг (вероятно, всего несколько сот) живет в Центральной Индии (Уттар-Прадеш, Мадхья-Прадеш) и еще один подвид, так называемый олень Шомберга, был обычным до конца прошлого века в Таиланде, но окончательно вымер в 30-х годах нашего столетия.

Свиных оленей (Axis porcinus), относящихся к южноазиатскому роду аксисов, в Казиранге в 10 раз больше, чем барасинга. Но они мелкие, высотой всего 60–75 см, поэтому легко скрываются в зарослях травы, так что чаще мы видели только колышущуюся траву на пути убегающих животных. Свое название они получили за коренастое, компактное телосложение, короткую голову и толстую шею. Широко расставленные рога составляют у них одну линию с прямой мордой и несут 3–4 отростка каждый. В Казиранге мы их встречали обычно вечером вблизи кустарниковых зарослей, в которые они стремились убежать семенящим шагом, напоминающим бег свиней. Говорят, во время гона самцы бывают очень драчливы и бросаются на все и на всех, стараясь ударить рогами. Размножаются свиные олени круглый год, но оленята родятся чаще в январе.

Диких слонов сейчас в Казиранге около 400 голов, но живут они в лесах Микирских холмов, спускаясь в болотистые саванны обычно в наиболее сухое время года. Они служат источником пополнения ездовых слонов в Национальном парке. Ловлю молодых диких слонов для дальнейшего приручения проводят почти ежегодно.

Не удалось нам встретить в парке и гаура (Bos gaurus) — самого крупного в Азии дикого быка, хотя несколько голов их живет также в лесах Микира. Гауры очень красивы. Мощные быки почти черные, коровы темно-коричневые, те и другие в высоких белых «носочках», доходящих до половины ног.

Голова гаура между рогами светлая и такими же золотистыми бывают новорожденные телята. Это один из основных предков домашней коровы. В Восточной Индии гауры постоянно скрещиваются с домашними коровами, давая плодовитое потомство, так называемое гайяла.

Султанка в болотах Казиранги

Фото А. Банникова

Понятное натуралисту волнение испытывали мы, рассматривая свежие, еще затекающие мутной водой следы крупного тигра на широкой тропе носорога…

На тропах носорогов и даже проезжих дорогах наше внимание привлекали кормящиеся или собирающие камешки дикие куры. Над самой слоновой травой и кустарниками, едва не касаясь их крыльями, пересекала наш путь синяя с красными крыльями кукушка (Centropus sinensis) — одна из немногих кукушек, не подкладывающая свои яйца в чужие гнезда, а строящая собственные шарообразные растрепанные гнезда из ветвей и травы на невысоких кустах.

На второй день экскурсии мы подошли в центре парка к небольшой роще из деревьев альбиций, лагеростромий, саламелий и фикусов, густо переплетенных лианами. На вершинах деревьев разместилась интересная смешанная колония из 40–50 гнезд серых пеликанов (Реlicanus philippensis), немного похожих на наших кудрявых пеликанов. Деревья едва выдерживали тяжесть их громадных гнезд, особенно когда с криком и хлопаньем крыльев на них садились огромные птицы. В некоторых гнездах были яйца, в других — большие птенцы. Эти пеликаны, как и многие тропические виды птиц, имеют растянутые сроки гнездовья — с ноября по апрель.

Здесь же поселились несколько пар аистов-марабу (Leptoptilus dubius). Столь уродливые и несуразные в зоопарках, на воле марабу всегда производят иное впечатление: это живые деятельнее птицы, и голый красный горловой мешок им вполне к лицу и придает птицам особую солидность, как и деловая походка.

Вероятно, здесь же гнездились перелетающие над нашими головами бакланы и колпицы, но совсем не было видно обычных в Северо-Западной Индии и Восточной Африке аистов-разинь (Anastomus oscitans и священных ибисов (Threskiornis melanocephala).

Из местных птиц на болотах Казиранги наиболее обычными были, как и в антропогенном ландшафте, белые цапли и майны. Невозможно представить себе носорога или дикого буйвола, чтобы на их спинах не сидели эти птицы.

На открытой воде озерков повсюду кормились серые пеликаны, бакланы и грациозные змеешейки (Anhinga rufa). По грязевым болотам бродили марабу и коровьи цапли. На берегу одного озерка нас встретил роскошно окрашенный аист-ябиру (Xenorhynchus asiaticus).

Обычны были небольшие стайки шумных индийских чибисов (Vanellus indicus). Среди зарослей кувшинок и других надводных растений бродили яканы (Metopodius indicus) — своеобразные родственники куликов, обитатели зарастающих тропических водоемов. Исключительно длинные пальцы больших ног позволяют этим птицам бегать по плавающим листьям кувшинок. Глядя на птицу, бойко бегущую по чуть прогибающимся листьям, трудно поверить, что она в буквальном смысле «бежит по волнам»: ведь под ней метровая толща воды и ила, в котором легко может увязнуть слон.

Над открытой водой озерков охотятся крачки (Sterna aurantia, S. acuticauda). Над саванной и болотами реют вездесущие в Индии грифы.

Змеешейка у озерка в Казиранге

Фото А. Банникова

На болотах Казиранги зимуют множество наших северных уток. Стаи по нескольку десятков и сотен птиц встречались нам на всех водоемах. Утки не подпускали близко, и определить вид птиц в бинокль с качающейся спины слона было во многих случаях почти невозможно. Однако мы разглядели, что наиболее обычны были чирки-трескунки, хохлатые чернети, шилохвости и широконоски; в небольшом количестве встречались серые утки, чирки-свистунки, черные и обыкновенные кряквы. Несколько раз парами попадались огари. По общему впечатлению, в болотах Ка-зиранги зимуют многие тысячи, пожалуй, даже несколько десятков тысяч уток. По словам местных натуралистов, утки зимуют и вне Национального парка, на пойменных водоемах и рисовых полях. Гусей, столь многочисленных в Бхаратпуре, здесь мы ни разу не видели. Однако на р. Брахмапутре мы почти не видели птиц, кроме тех же трясогузок, пары огарей и нескольких змеешеек, сидящих в выжидательной позе на кустах у самой воды или сушащих крылья на берегу. На болотах мы встречали и других северных зимующих птиц — бекасов, которые с характерным хриплым кряканьем вырывались из-под ног слона, фифи и травников, бегающих под ногами оленей-барасинга и расхаживающих повсюду белых трясогузок. Было очень интересно наблюдать своих, привычных для глаза, северных птиц в столь экзотичной тропической обстановке.

Несмотря на то что днем было тепло и ртутный столбик даже ранним утром не опускался ниже 18°, а по вечерам было душно и летало много комаров, активность амфибий и рептилий явно понижена. Очень редко в воде болот или на берегу можно было увидеть, как и всюду в тропиках, очень осторожных тигровых лягушек, лишь однажды на стволе дерева мы заметили юркнувшую в листву древесную агаму, и только гекконы (Hemidactylus frontalis) во множестве бегали вечером по стенам террасы нашего бунгало. Среди этих гекконов мы поймали несколько экземпляров еще одного вида (Н. даrnotti), интересного тем, что он триплоидный, размножающийся парто-генетически и совсем не имеющий самцов.

К сожалению, наш визит был очень коротким и через несколько дней мы должны были покинуть Казирангу. Но на всю жизнь запомнятся нам могучие носороги — гордость Казиранги, стада диких буйволов и оленей в непроходимых болотах и, конечно, гостеприимство ассамских друзей — энтузиастов охраны природы.

Взрыв Кракатау в 1883 г. дал себя знать в обширном районе нашей планеты, разнеся вулканический пепел на многие сотни и тысячи километров. Он вошел в новейшую геологическую историю Земли и стал хрестоматийным примером. Для самой западной части Явы, расположенной в 70 км от Кракатау, это было трагедией. Образовавшаяся при взрыве вулкана волна начисто смыла обширные участки леса и его обитателей у берегов и на перешейке Уджунг-Кулона. Уджунг-Кулон (в переводе — «западный конец») — полуостров, вдающийся на 20 км в Зондский пролив. Он соединяется с Явой узким болотистым перешейком километровой ширины. Столь же болотисто низкое восточное побережье полуострова. Восточная часть южного побережья суха и на нешироких песчаных пляжах покрыта светло-желтыми дюнами.

В западной части далеко с моря виден тупой конус единственной горы Гунунг-Паюнга — «горы-зонтика», высотой 480 м. На побережье, прямо из воды на 50–70 м поднимаются почти отвесные вулканические клиффы.

Поверхность почти всей центральной части Уджунг-Кулона — слегка волнистое плато высотой около 50 м над уровнем океана. Ряды холмов западной части поднимаются до 140 м. С центрального плато на север и на юг стекают десятки быстрых рек и речек. Перед устьями многих из них возникли коралловые бары.

В полукилометре от западного берега Уджунг-Кулона находится почти плоский, покрытый пышным лесом о. Печанг («Остров чаек»). Его площадь немногим более 450 га. В этом лесу обитает несколько десятков гривистых оленей-замбаров, которые образуют особую форму (Cervus timorensis laronesiotes). Считают, что их история, как и многое в этом районе, связана со взрывом Кракатау. Когда-то это были обычные яванские равнинные олени, питавшиеся исключительно травами. После августовской трагедии 1883 г. лесов на острове не осталось, а буйно развившаяся травянистая растительность привлекла оленей, которые и заселили остров. Вскоре здесь восстановились деревья и кустарники, образовав местами довольно густые заросли. Олени вынуждены были изменить свой кормовой рацион и привычки пастись на лугах, став настоящими лесными жителями. Теперь в их питании преобладают листья и молодые побеги кустарников, что совершенно не свойственно оленям этого вида, обитающим в других районах. Олени о. Печанг отличаются от своих материковых собратьев более мелкими размерами, длинной шерстью и светлой окраской.

У восточного берега Уджунг-Кулона заливе Таманджая находится небольшая группа коралловых островов Хандейлум. Это, собственно, два острова общей площадью 70 га, покрытые молодым лесом с господством буханонии, и несколько больших и малых скал, торчащих из воды.

Растительность северной части большого о. Панайтан (12 тыс. га) представлена мангровыми зарослями и баррингтонией (Barringtonia). На сухих участках — светлые парковые леса или саванны с деревьями Ardisia и высокими травами императы, дикого сахарного тростника, редко стоящими один от другого деревьями мясистоголова (Sarco-cephalus sp.). На более влажных участках — осоковые луга. Остальная территория острова покрыта высокоствольным лесом с листопадными деревьями: понгомия, гуиторда, спондия и стеркулия, которая вырастает до огромных размеров с чрезвычайно высокими подпорками.

На самом полуострове Уджунг-Кулон большое разнообразие ландшафтов: леса, саванны, луговые пространства и болота.

На Уджунг-Кулоне — последние остатки первобытных яванских низинных лесов. На юго-западе они начинаются сразу же от скалистых берегов. В подлеске много пальм. Чем дальше от берега, тем выше деревья. Над прочей растительностью господствуют огромные деревья Planchonia valida. На южном побережье — заросли панданусов местами до 20 м высотой.

На перешейке — болотистые долины, множество небольших речек и ручейков. Вдоль берега встречаются мангровые леса. На открытых луговых участках господствуют многолетники — императа.

По северному берегу и на уступах, поднимающихся над широкими песчаными пляжами или каменистыми береговыми обрывами, — казауринии. На южных берегах — заросли панданусов.

Остальная территория резервата занята двух-трехъярусными лесами. Господствуют гигантские фикусы и терминалии. Второй ярус обычно составляют различные виды пальм (корифа, аренга). В подлеске — бамбуки, гигантские папоротники. Все это перевито лианами. Много эпифитов; они — как пышные корзины, расставленные на развилках деревьев. В этих лесах почти нет лесной подстилки: листья, ветви, стволы и другой опад мгновенно уничтожаются термитами, так что почва остается голой. В центральной части гряды холмов лес изрежен, много колючих кустарников. Есть и участки своеобразных саванн, где среди травянистых равнин разбросаны пальмы корифа или парковое травянистое редколесье с лагеротремией.

Вообще флора потрясающе богата. В пределах резервата известно около 4 тыс. видов деревьев, кустарников и лиан.

Главный объект охраны в резервате Уджунг-Кулон — яванский носорог (Rhinoceros sondaicus). Некогда он был широко распространен в Юго-Восточной Азии и на островах Ява и Суматра. На материке он исчез, видимо, в начале нашего столетия. На о. Суматра последние носороги были убиты в 20-х годах. По непроверенным данным, в резервате Гунунглесер, в северной Суматре, в 1971 г. было обнаружено 20–25 носорогов. Это пока не получило подтверждения. На Яве, кроме Уджунг-Кулона, он также истреблен к началу 30-х годов. Преследование носорога определялось исключительно высокой ценой его рога, крови и других частей тела, которым приписывались лечебные свойства. Цена на рог достигала еще в 30-х годах 5 тыс. долларов.

В 1967 г. в Уджунг-Кулоне обитало 21–28 носорогов, а по последним учетам, проведенным в 1972 г., от 29 до 42 голов. Незначительный рост поголовья определяется тем, что до сих пор продолжается незаконная охота на носорогов. Так, в 1963–1964 гг. браконьеры убили по меньшей мере 10 животных; случаи браконьерства известны и в последующие годы. Кроме того, структура популяции, по данным зоолога Р. Шенкеля, неблагоприятна: очень низок процент молодняка, всего 4–5 голов на все стадо. По его мнению, это определяется нехваткой полноценных кормов. Носороги кормятся в основном листьями Nicolaia, молодой порослью бамбука, а также листьями ардезии, десмодиума, спондии, донакса, фикусов и терминалии. Этот носорог предпочитает кустарники, опушки леса и поляны, избегая сомкнутых лесов. Обычно он наваливается на молодое деревцо, пригибает его, чтобы объесть листья кроны. Нехватка излюбленных растений в Уджунг-Кулоне заставляет носорогов совершать длинные ночные переходы поисках пищи.

Дождевой лес в Уджунг-Кулоне.

фото Е. Шумахера

Живут яванские носороги поодиночке, лишь детеныши держатся некоторое время около матери. Как и индийский носорог, они любят лежать на мелководье ручьев или в болоте, спасаясь от жары. Нехваткой кормов, по мнению зоологов, определяется и сокращение в резервате численности великолепного дикого быка — бантанга (Bos javanicus). В 50-х годах здесь насчитывалось около 400 голов, а в 70-х — вполовину меньше. Не более 100 голов бантангов обитает в небольшом резервате Балюран на востоке Явы. В других резерватах Явы, по обследованию 1971 г. сохранилось не больше нескольких десятков голов. На Калимантане, видимо, они уже истреблены полностью. Не ясно, сохранились ли еще бантанги в Бирме, Таиланде и Малайзии. Если и сохранились, то в очень небольшом числе. При этом в некоторых резерватах бантанги дают помеси с пасущимися в лесу домашними коровами, что чрезвычайно опасно для существования вида. На севере Уджунг-Кулона сейчас создали искусственное пастбище. Это должно благоприятно сказаться на популяции животных резервата.

Бантанги любят светлые болотистые леса с хорошо развитым травяным покровом и богатым подлеском из кустарников и бамбука. Обитают они и в сухих лесах, но осветленных, с обширными травянистыми полянами.

Держатся бантанги небольшими стадами, в которые входят до двух десятков коров, телят и подрастающего молодняка. Темно-бурые, часто почти черные быки с такими же белыми, как у рыжих самок, «чулками» и «зеркалом» живут отдельно, присоединяясь к общим стадам лишь в период гона.

Бантанги необычно изящны и красивы. Несмотря на большие размеры (вес коров — до 600 кг, а быков — до 900 кг), они легкостью движений не уступают антилопам.

Дикий бык — бантанг.

Фото А. Банникова

Среди других копытных следует упомянуть дикого буйвола, обитающего в болотистых участках юго-востока Уджунг-Кулона. По открытым местам держатся около 250 гривистых замбаров, о которых уже говорилось, обычен кабан.

Несомненный интерес представляет самый крохотный оленек — малый кончиль (Tragulus javanicus), едва достигающий высоты 20–25 см и веса 2–2,5 кг. Этот оленек меньше зайца, не имеет рогов, но у самцов большие верхние клыки высовываются, как у кабарги, наружу. В отличие от других оленьков, окраска у малого кончиля не пятнистая, а однотонная рыжая, но на горле есть большое светлое пятно.

Живут оленьки поодиночке в кустарниках и мангровых зарослях необычайно скрытно, выходя пастись только в темноте. Поднятый случайно днем, кончиль делает несколько прыжков и затаивается. В лесах Уджунг-Кулона обычны мунтжаки, но и этих маленьких оленей редко удается заметить. Большой интерес представляет яванский тигр.

В резервате держится около 10 тигров, большая часть всех сохранившихся в мире тигров этого подвида. Несколько больше в Уджунг-Кулоне леопардов, среди которых довольно часто встречаются меланистические формы, которых называют черными пантерами. Держатся леопарды в южной части Уджунг-Кулона среди рощ пальм и панданусов.

Значительно количество красных волков (Сиоп alpina javanicus), которые доставляют много хлопот в резервате, уничтожая молодняк копытных, в связи с чем предполагают регулировать их численность. На каменистых склонах холмов среди кустарников можно встретить серенькую яванскую мангусту (Herpestes javanicus); не редка она и у поселков, так же как пальмовая циветта (Paradoxurus), действительно любящая пальмы, где она не только ловит птиц, древесных грызунов, но и пьет пальмовый сок. Малую циветту (Viver-ricula malaccansis), осторожную, типично наземную виварру, удается редко видеть в густых кустарниках редколесья. Известны здесь два вида выдр (Lutra perspillata, Ambyonyx cinerea).

Заслуживает упоминания обитающая в высокоствольных лесах гигантская белка (Ratufa bicoloi), совершающая огромные прыжки, до 10 м, на недосягаемой высоте крон. Много в лесах небольших красивых белок (Callosciurus notatus), есть и небольшая летяга (Pteromys nitidus).

Много макак-крабоедов (Масаса iris). Живут они в мангровых зарослях, и среди зеленой листвы нередко можно видеть забавную маленькую мордочку с белыми бакенбардами и бородой. Эти обезьяны великолепно плавают и действительно вылавливают крабов и моллюсков, панцири которых ловко разбивают камнями. Обитают здесь два вида тонкотелых обезьян. По утрам можно слышать и концерты серебристых гиббонов. Их плачевный крик уау-уау, переходящий в сложную мелодию, долго оглашает окрестности. Потрясающее впечатление производят «полеты» гиббонов, когда животные с невероятной легкостью перелетают на 10–15 м, перехватывают руками поочередно ветви почти незаметно для глаз, схватывают то одной, то другой лианы и бесшумно летят, меняя направление.

В Уджунг-Кулоне известны тупаи — наиболее примитивные полуобезьяны, маленькие зверьки, ведущие скрытый образ жизни, собирающие насекомых и фрукты как на земле, так и на деревьях.

Один из самых замечательных обитателей здешних лесов шерстокрыл (Cynocephalos variegatus). Этот зверек размером с кошку имеет широкую летательную перепонку, густо покрытую мехом, которая соединяет шею, все конечности и хвост. Пучеглазый ночной зверек днем висит неподвижно на ветвях большого дерева, уцепившись сильными когтями всех четырех лап. В сумерках он становится деятельным и планирующим, бесшумным пролетом обследует деревья в поисках вкусных плодов, ягод и почек. Как показали наблюдения, длина полета этого зверька достигает почти 150 м, при этом в воздухе зверек может менять направление, изменяя положение своих перепонок. Своеобразие шерстокрыла настолько велико, что он выделен в особый отряд млекопитающих.

Образуя большие колонии, совершают правильные суточные перелеты крыланы рода Cynopterus. Они, как и живущий здесь самый крупный, достигающий 40 см крылан-каланг (Pteropus), кормятся плодами деревьев. Среди настоящих летучих мышей интересен копьенос (Megaderma), который ловит не только крупных насекомых, но и схватывает с ветвей спящих мелких птичек, древесных гекконов и веслоногих лягушек. Последние здесь необычайно разнообразны, в том числе известная яванская летающая лягушка (Rhacophorus), перелетающая с ветки на ветку, планируя за счет огромных перепонок, натянутых между необычайно длинными пальцами лап.

Шерстокрыл — удивительное животное Юго-Восточной Азии

Фото П. Варда

Богатство фауны птиц невозможно передать. В Уджунг-Кулоне живет редкий яванский павлин (Pavo muticus) с зеленым оперением и хохлом вместо короны на голове. Обычны дикие куры, древесные утки (Dendrocygna) двух видов. Обращают на себя внимание великолепный браминский коршун с белоснежной головой, шеей и грудью, черный с белым пятном под глазом орел-яйцеед, грабитель гнезд. Много птиц, связанных с водой: обилие цапель, часто встречаешь змеешейку, на зарастающих мелководьях бегают яканы. На скалах бухты Пейчанг в массе гнездятся крачки пяти видов; есть здесь и глупая крачка (Anous), можно видеть над морем олуш, бакланов и качурок.

Дикий петух — предок домашних

Фото Ф. Аллена

Очень много голубей и горлинок самой необычайной, порой яркой окраски. Разнообразны зимородки, в том числе чудесные длиннохвостые трехпалые зимородки (Сеух) и аистоклювые (Palergopsis), которые не столько ловят рыбу, сколько таскают чужих птенцов. Конечно, многочисленны белоглазки, дронго трех видов, бюль-бюли, веерохвостые (Rhipidura) и райские (Terpsiphone) мухоловки, блестящие, как драгоценные камни, нектарницы, бородатки (Megalaima) с их непропорциональ- но большими клювами, шныряющие в лесу куцые питты, сорочьи славки (Copsychus) и славки-портнихи, самцы которых сшивают растительными нитками два листа для гнезда. Здесь много видов кукушек, известен лягушкорот. Обычны три вида птиц-носорогов. На скалах западных и южных склонов Палонга и в нишах вулканических клиф-фов — абразионных обрывов, сформированных действием прибоя, лепят свои гнезда из слюны, так называемые съедобные ласточкины гнезда, стрижи-саланганы (Collocalia) трех или четырех видов, проносятся в воздухе скоростные рекордсмены птиц — иглохвостые стрижи (Chaetura) и много, много других замечательных птиц.

Много в Уджунг-Кулоне и интересных рептилий. На пляжи побережья приходят откладывать яйца морские зеленые черепахи. Богата фауна змей, в том числе здесь не редка индийская кобра, встречаются очень крупные сетчатые питоны. Много мангровых и древесных змей, у ручьев среди леса обычны полосатые вараны (Varanus salvator) и т. д.

Необходимость охраны яванского носорога, бантанга и яванского тигра была главным побудительным мотивом заповедания полуострова Уджунг-Кулон. Но вместе с тем организаторы имели в виду и охрану всего великолепного природного комплекса Явы.

В 1921 г. правительство «Нидерландской Индии» объявило Уджунг-Кулон памятником природы, поручив департаменту внутренних дел обеспечить на полуострове сохранение флоры и фауны в их естественном состоянии для науки. Было запрещено поселение людей на этой территории и какое бы то ни было вмешательство человека в ход природных процессов. Постановлением 1932 г. о памятниках природы и резерватах дичи Уджунг-Кулон был преобразован в природный резерват и строгость режима его охраны была подтверждена. Индонезийские деятели охраны природы считают, однако, что полная заповедность Уджунг-Кулона была несостоятельной, поскольку вступили в противоречие две далеко не всегда совместимые задачи: сохранить весь природный комплекс и сохранить последние остатки популяции отдельных исчезающих видов животных. Полное невмешательство человека во внутренние дела природы привело к тому, что пастбища стали постепенно зарастать вторичным лесом. Это резко и неблагоприятно изменило экологические условия на полуострове. Равнинные травоядные оказались в очень трудном положении. Динамическое равновесие в природе было нарушено.

Основные положения охраны пришлось пересмотреть. Правительственным декретом в 1937 г. резерват Уджунг-Кулон был преобразован в природный парк. К прежней территории были присоединены острова Панайтан, Пейчанг и Хандейлеум. Позднее у восточных границ парка была создана буферная зона — лесной и охотничий заказник Гунунг-Хондже площадью около 20 тыс. га. Площадь самого природного парка — 41,2 тыс. га.

Изменение формального статуса Уджунг-Кулона позволило начать проведение некоторых мероприятий, направленных на улучшение условий обитания охраняемых животных. В парке приступили к работам по расчистке пастбищ. Возрождение травянистой растительности на некоторых участках благотворно сказалось на численности бантанга и гривистого замбара, поголовье последнего за несколько лет возросло с 75 до 250 голов.

Вторая мировая война, японская оккупация, а затем война за независимость Индонезии надолго отвлекли внимание властей от нужд и забот Уджунг-Кулона. В этот период браконьеры проникали на заповедную территорию и убили не меньше дюжины носорогов.

После того как Индонезия добилась независимости, заботу о природном парке взяло на себя Бюро охотничьего хозяйства и охраны природы, созданное при государственной Лесной службе. Многое пришлось начинать практически заново, возвести некоторые постройки и тропы для патрулей охраны. К началу 60-х годов в парке было около 40 человек постоянного штата и до 100 сезонных рабочих в год. Была усилена борьба с браконьерством. Большую роль сыграло создание буферной зоны на восточной, единственно сухопутной границе парка. По периметру парка там созданы три тропы для обходов пеших патрулей (патрули включают 4–5 человек каждый). В сухой сезон морские границы парка объезжают на катерах.

Для обеспечения полного покоя охраняемых животных кордоны были размещены только на южном побережье полуострова. Северные кордоны были ликвидированы. На островах Пейчанг и Хандейлеум оставлены временные кордоны.

В связи с обнаружением у копытных, в том числе у бантанга, паразитарного заболевания — фасцилиоза проводится осушка болотных кормовых угодий для уничтожения моллюска Limmnaeus minutus — промежуточного хозяина паразита. Для борьбы с ленточным паразитом (Distomum hepaticum) водоемы обрабатываются сульфатом меди.

Для науки природный парк Уджунг-Кулон — ценнейший кладезь. Однако штатных научных работников в парке нет. Более или менее регулярные исследования в Уджунг-Кулоне проводит одно из крупнейших научных учреждений Индонезии — Богорский национальный биологический институт. Условия для работы и проживания в парке довольно трудные, поэтому работа ведется лишь наездами.

Нередко наведываются и зарубежные ученые. В 1966–1967 гг. здесь работал известный зоолог Жак Вершурен. Его сменили профессор Рудольф и доктор Лотта Шенкель, изучавшие всю экосистему Уджунг-Кулона, в том числе топографию, сезонные изменения, растительность и животный мир. Особое внимание уделялось этологии и экологии носорога.

Природный парк Уджунг-Кулон широко известен, и большую помощь ему оказывают Международный союз охраны природы и Всемирный фонд охраны дикой природы. При поддержке этого фонда проводились учеты животных в Уджунг-Кулоне, на средства этого фонда в 1967 г. парк приобрел катер «Бадак» (носорог), который обеспечивает связь с портом Лабуан и работы по изучению экологии носорога.

Развитие туризма на Уджунг-Кулоне в больших масштабах не проектируется. Самое большее, что допускается, — в будущем выделить для рекреационных целей 3 % территории. При этом предусматривается главным образом научный, познавательный туризм. На о. Пейчанг и одном из островов Хандейлеум построены небольшие трехэтажные отели. На ночь можно остановиться и в специально сооруженных наблюдательных вышках близ пастбищных участков Чиджунг-Кулон и Чибунар.

Наилучшим временем для посещения Уджунг-Кулона считают вторую половину сухого сезона, с августа по октябрь. С ноября по февраль — дождливый сезон, когда выпадает около 3000 мм осадков. Ежедневная сплошная стена дождя делает передвижение по Уджунг-Кулону практически невозможным.

Природа Канады для нас особенно интересна. Огромная территория этой страны, как и территория СССР, включает ландшафтно-географические зоны арктических пустынь и тундр, бореальных и хвойношироколиственных лесов, лесостепей и степей (последние, впрочем, давно уже распаханы и интенсивно используются сельским хозяйством). На западе страны с севера на юг протянулись мощные цепи Скалистых гор. Нижние пояса их покрыты густыми хвойными лесами. На крайнем юге есть своеобразные горные степи и сухие лесостепи, а на вершинах господствуют альпийские луга, горные тундры, снега и ледники.

Несмотря на очевидное сходство природных зон северных областей западного и восточного полушарий, Канада весьма своеобразна. Бореальные леса отличаются здесь обилием лиственных пород, проникновением далеко к северу многих южных животных при одновременном сдвиге северных ландшафтных комплексов к югу. Национальные парки Канады, где природные экосистемы сохраняют свой первичный облик, позволяют наиболее полно представить специфику северных зон американского континента в сравнении с нашими природными условиями.

Самый большой в Канаде и один из крупнейших в мире национальный парк Вуд-Баффало занимает площадь 4 428 тыс. га. Он протянулся на 283 км с юга на север и 161 км с запада на восток.

Бескрайние леса и необъятные болота Вуд-Баффало прорезает р. Пис, образующая в нижнем течении обширную дельту. Здесь, как и в дельте р. Атабаска, осенью останавливается на пролете огромное количество водоплавающих птиц, в том числе большие стаи гусей.

Покинув поля, чередующиеся с рощами тополей и редкими перелесками низкорослых елей, здесь, под 60° с. ш., дорога, ведущая в парк, идет через нетронутую канадскую «тайгу». Наравне с черной и сизой елями повсюду много осиновидного тополя. На огромных пространствах здешних лесов тополь явно доминирует, и только на богатых почвах его вытесняют ель и банксова сосна, да на торфяниках появляется американская лиственница. Это обилие мягкой древесной породы, даже недалеко от северного предела лесной растительности, объясняет причину как большой плотности поселений бобра в Канаде, следы пребывания которого встречаются на каждом шагу, так и высокую численность лося.

Птиц в октябре, когда мы посетили Вуд-Баффало, было мало, но обилие доверчивых воротничковых рябчиков, еловых граусов, сидящих на дороге, и острохвостых граусов на тополях подчеркивало специфику этих лесов. Наравне с этим нередко встречались и хорошо знакомые птицы наших северных лесов — стаи перелетных пуночек, сороки по опушкам и мохноногие канюки в долинах рек. Похожие на наших американские кедровки (Nucifraga Columbiana) и канадские кукши (Perisoreus canadensis) создавали впечатление и сходства и различия. Необычайно выглядели и некоторые млекопитающие, например мелкий и короткоухий американский заяц (Lepus americanus), напоминающий кролика, как и бурундуковая белка (Tamiosciurus hudsonicus), похожая внешне на нашу белку, а поведением — на бурундука.

Обычны здесь древесный дикобраз и скунс.

Самое интересное в лесах Вуд-Баффало — сохранившийся только здесь лесной бизон (Bison bison athabascae). С высокого берега реки вид пасущихся в долине стад этих огромных животных производит незабываемое впечатление. На широких поймах рек Пис и Атабаска, покрытых богатыми заливными лугами, эти древние быки находят прекрасные летние пастбища.

Национальный парк Вуд-Баффало, долина реки Атабаска — излюбленные пастбища бизонов

Типичный ландшафт парка Вуд-Баффало, река Пис. Видны большие светлые пятна осиновидного тополя

Фото А. Банникова

Обилие дерна (Cornus) и ивы в подлеске и подрост тополя, а также огромные площади осоковых лугов обеспечивают их кормами зимой. Лесной бизон представляет собой, видимо, ту исходную форму, что населяла в доледниковую и ледниковую эпохи обширные пространства Евразии и Америки, потомки которой были родоначальниками степных бизонов Америки и зубров Европы. Лесные бизоны на северо-востоке Сибири вымерли, не дожив всего нескольких тысяч лет до наших дней, но они сохранились здесь, на севере Канады.

Перед национальным парком Вуд-Баффало, созданным в 1922 г., и была поставлена основная задача — сохранение лесных бизонов, которых уже тогда оставалось не более полутора тысяч. К сожалению, в 1925–1928 гг. в Вуд-Баффало завезли более 6,5 тыс. степных бизонов, которые принесли туберкулез. Еще более опасным оказалось то, что лесные и степные бизоны свободно скрещивались, а это и создало угрозу полного исчезновения подвида.

Однако в 1957 г. в отдаленной и труднодоступной северо-западной части парка было найдено изолированное стадо чистокровных лесных бизонов в 200 голов. С большим трудом удалось отловить из этого стада 18 животных и перевезти их в специально созданный резерват на правом берегу р. Маккензи недалеко от Форт-Провиданс. Могучая река теперь разделяет область обитания лесных и степных бизонов, обеспечивая сохранность генетического фонда древней формы. В 1969 г. в резервате было уже 30 лесных бизонов, а в 1972 г. — более 50.

Еще около 40 лесных бизонов в 1965 г. перевезли в питомник национального парка Элк-Айланд, и небольшое стадо содержится в вольерах Вуд-Баффало. Всего в Национальном парке сейчас 10–12 тыс. степных, лесных и гибридных бизонов; это самое крупное стадо на американском континенте.

Лесной бизон в Вуд-Баффало

Фото А. Банникова

Другие замечательные обитатели Вуд-Баффало — белые американские журавли (Grus americana), которых на Земле осталось всего несколько десятков. Глухие дебри лесных болот Вуд-Баффало — единственное место, где гнездятся эти громадные птицы, похожие на наших белых журавлей — стерхов, обитающих в тундрах Якутии. Зимуют американские журавли тоже в одном-единственном месте — на приморских болотистых лугах штата Техас (США) в национальном резервате Аранзас. Прежде этих журавлей было больше и распространены они были шире, но вследствие сокращения мест, пригодных для их обитания, и истребления людьми в прошлом эти замечательные птицы теперь находятся под угрозой вымирания.

Бобровая хатка в Вуд-Баффало

Фото А. Банникова

Нужно сказать, что зоологи Канады и США делают все возможное, чтобы сохранить птиц. Места их гнездования и зимовок охраняются; во время миграций журавлей их пролетные стаи оберегают, следуя за ними на специальных самолетах. Усилия эти дают свои плоды, и в последние годы количество птиц растет. Недавно американские зоологи начали совместные опыты по искусственной инкубации яиц и выращиванию птенцов в Патаксентском научном центре (США). Необходимые знания и навыки для этого были предварительно накоплены при выращивании птенцов обычного в Северной Америке канадского журавля (Grus canadensis), а сама операция по изъятию и перевозке яиц белых журавлей из Вуд-Баффало в Патаксент проводится с большой организованностью за несколько дней. Из каждого гнезда берется одно яйцо; считается, что это не повредит размножению птиц в Вуд-Баффало, поскольку, хотя журавли и откладывают по два яйца, в природе, как правило, у каждой пары выживает лишь один птенец. Сейчас в Патаксенте живут около 20 белых журавлей и еще около 50 —в природных условиях. Успехи ученых Канады и США в спасении белого журавля несомненны.

Множество других интересных и редких животных обитает в национальном парке Вуд-Баффало, в том числе лесной северный олень, чернохвостый и белохвостый олени, вапити, рысь и, конечно, лось. Через огромную территорию парка проходит лишь одна дорога для туристов, по которой разрешаются экскурсии без сопровождения сотрудников парка. На этой дороге есть специально отведенные места, где только и можно останавливаться. Здесь сложены очаги из дикого камня и заготовлены дрова, с тем чтобы посетители не жгли костров и не рубили лес. Охрана парка располагает средствами радиосвязи, патрульную службу несут самолеты и вертолеты.

Остров оленей

Национальный парк Элк-Айленд находится недалеко от Эдмонтона, одного из крупных городов на западе Канады. Он расположен в лесостепи, которая тянется широкой полосой, обрамляя с севера и запада континентальные прерии Южной Канады, и отделяет их от бореальных лесов бассейна Маккензи и Скалистых гор. Канадцы называют ее областью «парковых осиновых лесов», поскольку основная древесная порода здесь — все тот же осиновидный тополь, очень похожий на нашу осину, но с более светлой корой. Леса из этого тополя чередуются с полянами, заросшими высокой травой, лугами и сельскохозяйственными угодьями, занявшими место бывших прерий. Этот ландшафт отдаленно напоминает нашу западносибирскую лесостепь, но леса здесь больше, он более высокоствольный и разнообразный. Массив такого леса и населяющие его животные охраняются в национальном парке Элк-Айленд, созданном в 1906 г.

Площадь парка невелика, всего около 20 тыс. га. Поскольку он окружен сельскохозяйственными землями, его территория огорожена сеткой, чтобы предотвратить уход животных и нежелательные встречи их с людьми и скотом. Е нутри парка выгорожен еще один участок для бизонов, поскольку они опасны для посетителей и их поведение порой трудно предсказать. Посещение этого участка ограничено, и для желающих обязательно посмотреть бизонов содержится специальная группа их в небольших вольерах. В этом парке вообще экскурсии разрешаются только в сопровождении сотрудников парка и по строго определенным маршрутам.

В парке Элк-Айленд уже давно образовалась высокая плотность населения копытных. Канадские зоологи считают допустимой плотность около 60 голов всех копытных на 1000 га для данных угодий. Соответственно этому в парке отлавливают излишнее поголовье для продажи в охотничьи хозяйства.

Степные бизоны в национальном парке Элк-Айленд.

фото А. Банникова

В Элк-Айленде мы встречали койотов — симпатичных миниатюрных волков, рыскающих по опушкам в сумерках, огромных канадских лосей, долго наблюдали за стадом чернохвостых оленей и, конечно, степных бизонов. Стада их по нескольку десятков голов, реже одиночные быки паслись на больших осоковых полянах, с достоинством уходя в лес при приближении машины. Сейчас в парке около 400 бизонов, и это основная популяция степного бизона В Канаде.

В Скалистых горах

В южной половине канадских Скалистых гор находятся большие национальные парки Джаспер (1 088 тыс. га) и Банф (664 тыс. га).

В момент организации парков большая часть их представляла собой дикий, не затронутый человеком край.

Оба национальных парка как бы продолжают друг друга; они разделены перевалом и отрогами гигантского покровного ледника Колумбия (384 кв. км), южная граница парка Джаспер одновременно служит северной границей парка Банф.

В природе обоих парков много общего, но Джаспер севернее и суровее. Так, во время нашей поездки в середине сентября 1972 г.

Джаспер встретил нас снегопадом, причем снег покрыл горы вплоть до середины лесного пояса. Когда же мы миновали перевал у ледника Колумбия и спустились в долину текущей на юг р. Северный Саскачеван (парк Банф), снег исчез, и нас встретила золотая осень пятнами тополей среди хвойного леса. В парке Банф немало уже сухих степных участков, где живут, например, колумбийские суслики; напротив, лишь в Джаспере есть такие глухие уголки горной тайги, где обитают лесные северные олени.

Национальный парк Джаспер; верховье реки Атабаска

Фото А. Банникова

Банф — первый из национальных парков Канады; он существует с 1885 г., хотя тогда в его состав входило лишь около 2,6 тыс. га вокруг горячих источников и он представлял собой курорт минеральных вод. Парк Джаспер создан в 1907 г. Скалистые горы очень сильно расчленены, с остроконечными пиками, многочисленными ледниками, снежниками, отвесными скальными стенами в сотни метров высотой. Прорезающие их реки текут в троговых долинах или в глубоких каньонах, с порогами и водопадами. Например, водопад Атабаска-Фолос представляет собой узкую извитую щель шириной не более 10–15 м в гранитном склоне, в которую вода полноводной р. Атабаска низвергается с высоты 150 м.

Типичный ландшафт в национальном парке Джаспер.

Фото А. Банникова

В плейстоцене эти горы подвергались мощному покровному оледенению и находились под Кордильерским ледяным щитом, достигавшим километровой толщины. Свидетельством этого остались высокие морены из крупных каменных глыб и красивые чаши ледниковых озер с ярко-голубой водой. В горах немало горячих источников; на некоторых из них еще в прошлом столетии построены купальные бассейны.

В лесах, покрывающих горы Джаспера и Банфа, господствуют сизая ель, горная ель Энгельмана и приморская сосна (Pinus contorta). В нижних поясах гор растет другая своеобразная горная сосна (Р. monticola) с похожими на еловые шишками и дугласова «пихта», которая в горах, примыкающих к побережью Тихого океана, достигает высоты 40–45 м и образует могучие, густые леса. В хвойные леса во многих местах вкраплены, особенно вдоль рек, участки лиственных пород, в первую очередь вездесущего осиновидного тополя. В подлеске много ив, ольхи, бизоньих ягод

(Schepherdia canadensis), в травяном ярусе — линнея, толокнянки, но нет столь обычной у нас брусники.

Самый заметный зверек в этих лесах, безусловно, красная белка.

Мы каждый день видели этих подвижных зверьков и постоянно слышали их резкий стрекочущий крик из крон сосен и елей. Большую часть времени красные белки проводят на деревьях; в дни нашей экскурсии они кормились семенами приморской сосны, разделывая ее шишки на высоте 5-10 м над землей. На кормовых столиках красных белок было много разгрызенных шишек, а их запасы нетрудно было найти закопанными на несколько сантиметров в землю; иногда здесь же были и подземные грибы вроде трюфелей. Эти белки роют норы — повадки уже совсем не беличьи, а бурундучьи. В захламленных и каменистых участках лесов живут два вида бурундуков. Из крупных зверей горных лесов здесь обычны олени-вапити. В национальных парках они изрядно привыкли к людям и особенно машинам; небольшая группа оленей постоянно держится на берегу озера в центре Джаспера у самого отеля. Там нам удалось увидеть медведицу гризли с медвежонком; этот могучий медведь здесь все же довольно редок. Значительно обычнее американские черные медведи; постоянно встречаются их копанки, а самих зверей нам довелось встретить у самой окраины городка Банф, куда они приходят в поисках отбросов. Проблема столкновения «прикормившихся» медведей, потерявших страх перед человеком, стоит и в национальных парках Канады, хотя она здесь не так остра, как, например, в Йеллоустонском национальном парке.

В елово-лиственных лесах обычны чернохвостые олени. Есть там лоси, рысь, волк, а в Банфе — даже пума.

Олень-вапити в национальном парке Джаспер.

Фото А. Банникова

Малый бурундук в Скалистых горах

Фото Л. Жирнова

Птиц в горных лесах не очень много. Чаще других встречаются гудзонские гаички (Parus hudsonicus), близкие к одной из наших северотаежных синиц (Р. cinctus), овсянки — юнко (Junco hyemalus), сороки и многочисленные мелкие насекомоядные птицы из семейства американских славок (Parulidae), полностью отсутствующего в Евразии. Они занимают в природе место наших пеночек, мухоловок и славок. Попадались нам ярко окрашенные американские дрозды, странствующий (Turdus migratorius) и пестрый (Т. varius). Встречаются здесь и тетеревиные птицы: воротничковый рябчик и острохвостый граус, а также малозаметный среди густых ельников еловый граус, который похож на нашу дикушу Приамурья и также, как и дикуша, большую часть года кормится хвоей деревьев.

Пожалуй, еще более обычными, по сравнению с парком Вуд-Баффало, были здесь американские кедровки и канадские сойки. В отличие от своих евроазиатских родичей, у них в окраске преобладают голубовато-пепельные, а не рыжие тона, как у наших птиц. Эта особенность, впрочем, свойственна многим лесным птицам Северной Америки. Посетители Национального парка часто кормят кедровок и бурундуков, и те совсем не боятся людей, охотно берут кусок бисквита прямо из рук.

Неподалеку от центра национального парка Банф, в долине р. Боу, на озерах множество крякв и серощеких поганок. На горных речках с каменистым дном и быстрым течением живут, как и у нас в Восточной Сибири, красивые утки-каменушки и близкий к нашему вид оляпки. В середине октября на озере у центральной усадьбы парка Джаспер останавливались на пролете канадские казарки, и их мелодичные голоса не смолкали всю ночь. В речных долинах много американских пустельг (Falco sparverius), похожих на наших сорок и своеобразных американских дятлов Colaptes auretus с слегка изогнутыми клювами.

Голубая канадская сойка— одна из самых типичных птиц Скалистых гор

Фото А. Банникова

Цепи высоких гор образуют почти сплошной пояс вдоль тихоокеанских берегов Америки и Северной Азии, с узким разрывом лишь у Берингова пролива. Много общего в геологической истории и современном облике этих горных ландшафтов, а многие населяющие их горные виды животных и растений в Азии и Америке одни и те же или близкородственны. Поэтому сравнение американского высокогорья с высокогорьем Восточной Сибири особенно интересно.

В верхней части лесного пояса Каскадных гор много россыпей из крупных камней. Там обитают несколько видов мелких зверьков: пищуха (Ochotona princeps), близкая к нашей северной и альпийской, два вида бурундуков, из которых особенно многочислен малый бурундук (Eutamius minutus), и удивительно красивый, мелкий, похожий на бурундука суслик (Citellus lateralis).

Верхняя часть лесного пояса в национальном парке Банф

Фото А. Банникова

Альпийский пояс Скалистых гор в национальном парке Банф

Фото А. Банникова

Малый бурундук и суслик кормятся семенами и ягодами можжевельника. Оба зверька весьма обычны и постоянно попадались нам на глаза, особенно у стоянок автомашин, где их подкармливают. Пищухи кормятся зеленью, листьями и веточками, так же как и их азиатские родичи, осенью собирают «стожки» травы и листьев, которые укладывают под большие плоские камни. В стожках, собранных В лесу, были веточки толокнянки, бизоньей ягоды, шиповника и клубники (Fragaria virginiana), а у границы горной тундры — куропаточья трава (Dryas) и кассиопа. В отличие от нашей северной пищухи, зверьки в Канаде довольно молчаливы, редко выходят на поверхность. В наших восточносибирских горах пищух гораздо больше, чем в россыпях Скалистых гор, может быть, потому, что там их экологически замещают также суслик и малый бурундук, которых у нас нет. В Америке, колыбели современных бурундуков, многие виды живут именно в горных россыпях; в Калифорнии таких бурундуков около 10 видов. У верхней границы леса мы встретили небольшого американского ястреба (Accipiter cooperi), двух беркутов, несколько синиц, кедровок и соек. Ближе к вечеру наблюдали группу оленей-вапити, которая вышла пастись на поляны и лужайки чуть выше границы леса. А в сумерках в долине речки, протекавшей среди верхнего лесного пояса, начался рев вапити. Громадные рогачи то ревели на своих утоптанных «точках», то бросались туда-сюда, наводя порядок в своих гаремах. При одном было две, при другом — семь самок. Картина рева вапити в горах и его голос очень напоминали рев наших маралов, но заметно отличались от европейских оленей.

С подъемом в верхнюю часть лесного пояса встречаются кроме обычных елей и сосен горная пихта (Abies lasiocarpa) и белокорая сосна (Pinus aibicollis). У верхней границы леса эти деревья образуют стланиковые формы, а ель Зигельмана — карликовую ветровую форму, так что ветви есть лишь у самого комля, где они зимой защищены снегом, и на верхней половине ствола; средняя же часть ствола голая, поскольку на этой высоте ветки, вероятно, не выдерживают сильных зимних ветров, переносящих снег и ледяную крупу. В куртинках таких елочек, у края горной тундры, было много синиц-гаичек.

Снежная коза Скалистых гор

Фото А. Кищинского

Субальпийский пояс в Скалистых горах выражен слабо. Здесь нет ни специфических видов животных и растений, ни характерных сообществ. Как правило, альпийские лужайки и горные тундры граничат на высоте 2000–2300 м с сомкнутыми ельниками, лишь куртинки елочек, сосенок и пихт стланиковой и ветровой форм да заросли широко распространенных кустарников — ольхи, карликовых берез, ив, курильского чая, по склонам — можжевельника чуть-чуть продвигаются в горную тундру. Нам кажется, что такая «невыраженность» субальпийского пояса объясняется прежде всего его крайней геологической молодостью: еще около 10 тыс. лет назад эти места находились под сплошным ледниковым покровом — Кордильерским ледяным щитом. У нас в Восточной Сибири ледники не занимали особенно больших площадей и субальпийские ландшафты имели значительно больше времени для своего становления. В результате там успели сформироваться своеобразные биоценозы, например кедровые и ольховые стланики со своим населением животных.

Наоборот, альпийский пояс национальных парков Джаспер и Банф очень характерен, занимает большие площади и похож на альпийский пояс наших восточносибирских гор. Правда, Скалистые горы, что соответствует их названию, более расчленены и скалисты.

Так, в Каскадных горах многие горно-тундровые растения (дриады, камнеломки, астрагалы, филлодоце, овсяница, ивы и др.) относятся к тем же видам, что и восточносибирские или очень близкие к ним.

Из птиц и зверей там обитают горные вьюрки, конек, рогатый жаворонок, то же, что и в Сибири, а также родственные восточносибирским видам белохвостая куропатка (Lagurus leucurus), седой сурок (Matmota caligata) и горный баран толсторог (Ovis canadensis). Последних мы встречали десятками и долго наблюдали за их стадами, вышедшими в предвечерние часы пастись на зеленые горно-тундровые склоны. Бараны в Скалистых горах живут не только в альпийском поясе. Они спускаются и ниже и, например, часто выходят кормиться на степные участки по краям речных долин, а то и у шоссейных дорог; бывает, что они попадают под машины, и для предупреждения этого на дорогах ставятся специальные знаки. Численность диких баранов в этой части Скалистых гор вновь стала высокой.

Самка чернохвостого оленя в национальном парке Банф

Фото А. Банникова

Наконец, одно из самых необычайных животных Скалистых гор — снежная коза (Oreamnos americanus) — животное величиной с домашнюю козу, с густой, длинной чисто белой шерстью и маленькими черными рожками. Живут снежные козы только в Скалистых горах, в их самых труднодоступных местах с отвесными скалами альпийского пояса. Держатся они поодиночке или небольшими группами, ведут оседлый образ жизни и редко спускаются в лесной пояс гор. Вероятно, нет другого животного, обладающего такой совершенной способностью к скалолазанию, как снежная коза. Движется она медленно по совершенно отвесным скалам с едва заметными уступами и карнизами. Прыгает редко и обычно вниз, иногда на 6–7 м, на едва заметный уступ. Если он слишком мал, коза не пытается задержаться на нем, а лишь отталкивается от него и прыгает на следующий, иногда поворачиваясь в воздухе чуть ли не на 180°. У снежной козы самка занимает доминирующее положение в популяциях, и во время гона самец бегает за самкой на полусогнутых ногах и с высунутым языком, в позе смиренного заискивания. Если самец ведет себя не так, как того хочет самка, она бьет его рогами под ребро.

Нам лишь однажды удалось видеть снежную козу в парке Джаспер, и то на большом расстоянии. Ближе мы познакомились с ними на ферме у Эла Эминга. Этот замечательный энтузиаст сохранения редких диких животных посвятил свою жизнь разведению их в неволе. На принадлежащей ему ферме близ Эдмонтона живут овцебыки, многие олени и другие редкие животные; некоторые из них дают в неволе потомство только на этой ферме. Там мы близко наблюдали и группу из полутора десятков снежных коз, среди которых были и ягнята.

В провинциальном парке Восточной Канады

Алгонкинский провинциальный парк расположен на невысокой возвышенности — Лаврентийском кристаллическом щите. Этот большой парк (754 тыс. га), организованный еще в 1893 г., очень популярен, и управляет им администрация штата Онтарио. В отличие от национальных парков, подчиненных федеральному правительству, здесь промышленно эксплуатируются некоторые природные ресурсы, в частности проводятся рубки леса, для которых отведены специальные участки. Остальная территория используется лишь для рекреационных целей. Как везде, здесь проложены тропы, построены кемпинги, лодочные станции, магазины и пр. Работают информационный центр и музей, где можно получить консультацию, посмотреть фильмы по охране природы.

Парк расположен в 200 милях к западу от Оттавы, в зоне смешанных лесов востока Канады, и природа его великолепна. Это страна невысоких пологих холмов, покрытых лесами из многих видов кленов, веймутовой сосны (Р. strobus) с необычайно длинными иглами, хемлюка, или тсуга (Tsuga canadensis), осиновидного тополя, вяза, ясеня, желтой березы и др. (около 15 основных пород). Ярко-красные листья кленов в сочетании с золотом берез и тополей, темной зеленью сосен и тсуг придают осеннему лесу необычайно яркую расцветку. Это та самая «Канада, пахнущая смолой», по которой путешествовал и о которой с любовью писал Аркадий Фидлер. В парке много болотистых низин, заросших сизой елью и кустарниками, ледниковых озер, соединенных ручьями. Кое-где на прудах стоят бобровые хатки, другие бобры живут в норах. Такой созданный бобрами ландшафт очень типичен для холмистых и предгорных районов Канады.

Среди многочисленных птиц, населяющих парк, в сентябре оставались немногие, лишь самые обычные — воротничковый рябчик, лысуха, овсянка-юнко, белобровая овсянка (Zonotrichia leucophrys), несколько американских славок и др. Из крупных зверей здесь обитают черные медведи, лоси, белохвостые олени.

Достопримечательность парка — сравнительно большое количество волков. Именно здесь, в Алгонкинском парке, под руководством доктора Р. Пимлотта в 60-х годах были выполнены великолепные исследования по экологии лесных волков. Теперь посетителям парка в августе предлагают уникальное развлечение: они могут поехать ночью в определенное место, где держатся волки, и в ответ на искусную имитацию слушать заунывные и волнующие голоса волчьих стай.

Клены на опушках леса в Алгонкине.

Фото А. Банникова

Всего в Канаде 24 национальных и 11 провинциальных парков. Первоочередная задача их не столько сама по себе охрана природы, сколько ее рекреационное использование и сохранение в том виде, который оптимален для такого использования. Акт 1930 г. о национальных парках гласит, что они «предназначены для людей… для их пользы, просвещения и радости».

В парках очень четко организован «рекреационный сервис» — отличные дороги, в умело выбранных красивых местах расположены отели, кемпинги, магазины, рестораны, видовые площадки, подвесные дороги. Можно нанять машину, верховую лошадь, снегоход, лодку.

Во многих местах разрешена спортивная рыбная ловля. На пеших тропах и дорогах указаны пути к тем или иным интересным объектам, места для костров и ночевок; здесь сложены очаги из дикого камня, запасы дров, воды и пр. Повсюду в изобилии продаются путеводители, справочники, перечни примечательных объектов, открытки, диапозитивы, фильмы и др. Все это легкодоступно посетителям и в основном все рассчитано на автотуристов. Пешеходных троп сравнительно мало, да они и не пользуются успехом. За неделю наших экскурсий вокруг г. Банфа нам лишь однажды встретились два человека, совершавшие пеший поход. В парке Вуд-Баффало вообще нет пешеходных троп. За последние годы в национальных парках Канады начали разрушать автодороги, ограничивая тем самым нагрузку на природные комплексы. Одновременно перешли к широкому обслуживанию туристов вертолетами.

Бобровая плотина в Алгонкинском парке Канады

Фото А. Банникова

Служба сервиса парков модифицирована применительно к ситуации. Например, маленький парк Элк-Айленд близ Эдмонтона посещают около 200 тыс. человек в год и до 15 тыс. в отдельные дни, но там нет отелей и запрещено ночевать. В огромном и труднодоступном Вуд-Баффало бывает меньше людей, но едут на несколько дней, и там есть отели, кемпинги, предусмотрены места ночевок. Однако срок пребывания и в этом парке все же ограничен несколькими днями. Вместе с тем в городке Банф, где давно существует роскошная гостиница «Банф-Спринг» на 1000 мест, построено много новых гостиниц различного класса, вмещающих еще в два раза больше посетителей. Такой наплыв людей создает большие трудности для Национального парка.

Лесное озеро в Алгонкинском парке

Фото А. Банникова

Правда, здесь, как и во всех национальных парках Канады, хорошо организована охрана ландшафтов, растений и животных. Нельзя оставлять где попало мусор и отходы, разводить костры, рвать цветы, портить деревья и минеральные образования, наносить ущерб животным. Установленные порядки хорошо соблюдаются. Трава, даже вдоль дорог, почти не вытоптана. Животные, привыкшие к охране, мало боятся людей, и их нетрудно наблюдать. Впрочем, и тут возникла проблема, как поступать с избытком животных, и такие вопросы, как упомянутые столкновения людей с медведями. Избыточное поголовье животных в большинстве парков уже давно отлавливают и расселяют в другие места.

Служба охраны хорошо оснащена и действенна. На каждом кордоне есть одна-две автомашины или другой необходимый транспорт, радиосвязь достаточно мощная. В больших парках есть патрульная авиация или возможность вызова полицейского вертолета.

Несмотря на все эти меры, национальные парки Канады, особенно такие, как Банф и Джаспер, которые к началу 70-х годов посещали уже более 2 млн. человек ежегодно, начинают испытывать «туристскую эрозию».

В связи с этим недавно Службой национальных парков Канады был разработан принцип зонирования парков, который в настоящее время вводится в практику. Этот принцип предусматривает пять классов землепользования в парках.

I. Специальные территории, подлежащие полной охране, вмешательство в жизнь которых ограничено предотвращением стихийных бедствий и где не допускается строительство каких-либо дорог, запрещен доступ механического транспорта и обычных посетителей. На таких участках возможно проведение научно-исследовательских работ, если они не нарушают целостность экосистемы. В этот класс могут быть включены уникальные исторические или культурные объекты, посещение которых пешим путем может быть разрешено ограниченному числу посетителей в дневное время.

II. Рекреационные территории дикой природы, близкие по своему характеру и режиму к участкам первого класса. Они должны быть большими по площади и располагаться так, чтобы не испытывать заметных антропогенных воздействий. Доступ на такие территории разрешен, но без использования механического транспорта (пешком, верхом, на безмоторных лодках).

III. Рекреационные территории природной среды, представляющие собой буферные зоны между участками II класса и обычными рекреационными территориями. Они имеют автомобильные дороги, площадки для разбивки лагерей и другие простые формы приема посетителей.

IV. Территории рекреации, включающие площадки для кемпингов, смотровые площадки, объекты бытового обслуживания малых форм.

V. Территории интенсивного использования, предусмотренные для крупных, отдаленно расположенных парков у их границ или при перекрестках основных дорог внутри этих парков. Здесь размещаются отели, магазины, заправочные автостанции и другие средства приема и размещения посетителей.

Вместе с тем коммерческая сторона дела до сих пор накладывает на деятельность парков Канады свой отпечаток. Хотя в тех частях крупных национальных парков, которые отнесены к классам I и II и удаленным от автодорог, природа остается почти нетронутой, в посещаемых участках (класс III) рекреационная нагрузка явно избыточна, но администрация, заинтересованная в получении денег, вынуждена привлекать посетителей.

Канада. Въезд в национальный парк.

Фото А. Банникова

Одним из средств привлечения туристов в национальные парки как Канады, так и США служит спортивное рыболовство, издавна получившее широкое развитие. Для ловли рыбы посетитель парка должен купить лицензию, которая персональна. Она действительна в любом из парков штата. Ловить рыбу можно только на одну удочку, которую нельзя оставлять без присмотра. Норма вылова — не больше 10 рыб в день, в том числе не больше одного лосося, шести большеротых окуней и т. д. Для различных водоемов устанавливаются сезоны лова (чаще с июня по октябрь). Нарушение правил лова и норм вылова строго карается высоким штрафом и лишением права покупки лицензий в дальнейшем.

В парках регулярно проводятся обследования водоемов и учеты запасов рыбы. В ряде случаев осуществляются рыбохозяйственные мероприятия по предупреждению зимних заморов, созданию искусственных нерестилищ, подсадке ценных пород, иногда искусственному рыборазведению. В итоге водоемы национальных парков Канады (и США) в подавляющем большинстве случаев утеряли свои первоначальные экосистемы. Следует подчеркнуть, что рыбохозяйственным мерам в парках предшествуют обстоятельные научные исследования.

Однако постоянного штата научных сотрудников в национальных парках нет, и многолетние исследования по динамике природных экосистем, занимающие важное место в работе наших заповедников, в национальных парках Канады, как и большинстве других стран, практически не ведутся, хотя условия для этого вполне благоприятны. На базе национальных парков главным образом сотрудниками университетов выполнено и выполняется много интересных работ по зоологии, ботанике и другим дисциплинам.

Схема организации Иеллоустонского национального парка

Запискам Джона Кольтера, как будто бы первого белого человека, побывавшего в этих местах в 1807 г., серьезного значения не придавали. Зато, когда в 60-х годах прошлого века э многих газетах Соединенных Штатов стали появляться один за другим рассказы неких Джима Бриджера и Уолтера Деласи, занимавшихся скупкой пушнины и золотоискательством, американская публика была заинтересована. Бриджер и Деласи весьма красочно расписали сказочную страну и «желтую реку».

Для проверки этих рассказов в 1870 г. сюда направилась экспедиция во главе с генералом Генри Уошберном. Месяц понадобился им, чтобы убедиться в правдоподобности описаний Джона Кольтера. Они увидели и каньоны, и гейзеры, и много других чудес, в которые до того верили с трудом.

Участники экспедиции Уошберна 19 сентября 1870 г. собрались у костра и говорили о будущем природы Йеллоустона. Кто-то желал приобрести себе участочек этой страны чудес, кто-то думал о прибылях, которые могла бы принести эксплуатация этих богатейших даров природы. И тут начал свою знаменитую речь Корнелиус Хеджэ, уважаемый судья из Монтаны: «Джентльмены! Эти места слишком велики и слишком прекрасны, чтобы принадлежать кому бы то ни было одному. Они должны быть выделены правительством для пользования и на радость народа на все времена в качестве общенационального парка». Как утверждают, это предложение было принято с энтузиазмом, во всяком случае уже через несколько дней, по возвращении в Хелину, административный центр штата Монтана, это предложение было доведено до широкой публики.

Раз в году, в конце лета, на этом же самом месте, в западной части нынешнего Йеллоустонского национального парка, где речки Гиббон и Файрхоул, сливаясь, образуют реку Мэдисон, разыгрывается эта сцена. В устроенном здесь театрализованном музее организаторы его хотят увековечить этот факт для истории.

В 1871 г. в Йеллоустон снарядили еще одну, военно-научную экспедицию, на сей раз с фотографом. Экспедицией был окончательно разработан законопроект о передаче этого района «американскому народу на все времена». Конгресс принял его в начале 1872 г., а 1 марта 1872 г. восемнадцатый президент США генерал Улисс Грант подписал акт о применении этого закона. Так появился документ, впервые в мире применивший термин «национальный парк». Употребляя современную терминологию, задачи, поставленные перед Йеллоустонским национальным парком, можно свести к следующему: сохранение ценных в научном, эстетическом и историческом отношении ландшафтов в рекреационных, культурно-просветительных и исследовательских целях.

На территории парка запрещалась всякая хозяйственная деятельность, которая могла бы привести к изменению природного облика района.

Йеллоустонский национальный парк занимает сейчас почти 900 тыс. га: северо-западный угол штата Вайоминг и трехкилометровые полоски штатов Монтана и Айдахо. По территории парка проходит водораздел двух океанов. До Тихого океана более 1 тыс. км, до Атлантического — не меньше 3 тыс. Средняя высота Йеллоустонского нагорья — около 2300 м над уровнем моря.

Климат Йеллоустона ярко выраженный континентальный. Постоянные сильные ветры не раз приносят снежные бури в течение долгих зимних месяцев. Причем снег здесь может пойти в любой месяц года, кроме июля. Реклама предупреждает: зимой, ранней весной и поздней осенью посетители должны быть готовы к мощным снегопадам, гололеду и должны запастись цепями на колеса своих машин. Коротким и жарким летом (в июле и августе температура бывает выше 25°) сильный ветер частенько поднимает пыльные бури. Летние вечера прохладны, и посетителям рекомендуется брать с собой свитеры. Рельеф Йеллоустона представляет плато, пересеченное несколькими горными массивами и долинами с некоторым уклоном к северу. На север уносит свои воды р. Йеллоустон. За пределами парка она поворачивает на восток и вливается в Миссури. Но прежде чем река покидает территорию Национального парка, ее воды низвергаются с нескольких водопадов: сначала с 33 м, затем, не пройдя и километра, — с 94-метровой высоты, входят в глубокий, более 350 м, Большой каньон Йеллоустона, петляют по нему 40 км и вновь срываются с 40-метровой высоты…

Река Йеллоустон берет начало сравнительно недалеко к юго-востоку от Национального парка. На территории его она попадает в глубокую, почти до 100 м, депрессию — озеро Йеллоустон. Это самое крупное высокогорное озеро Северной Америки, расположенное на высоте 2359 м; его площадь —360 кв. км. Запасы прозрачной голубой воды в озере приносят сорок притоков. Оно очень богато рыбой, особенно форелью. На территории парка берет начало р. Снейк, приток полноводной Колумбии.

В первую очередь Йеллоустонский национальный парк известен своими горячими источниками и грязевыми вулканами. Ни один очерк об этом парке не обходится без фотографии какого-нибудь гейзера. Йеллоустонский парк действительно один из немногих районов мира, где можно видеть на сравнительно небольшой территории столько проявлений «живой геологии».

Рекорд высоты струи принадлежит гейзеру Эксцельсиор — 90 м. Гейзер Джайент фонтанирует на 60–75 м. Если у Эксцельсиора интервалы между извержениями крайне неопределенны (уже много десятков лет он не извергался), то Джайент «работает» более или менее регулярно — через каждые 7-15 дней. Значительно чаще извергаются некоторые его соседи по «Верхнему гейзеровому бассейну». Гранд-Гейзер каждые 16–20 часов выбрасывает горячую струю на высоту почти до 60 м. Его извержения продолжаются 30–45 минут. Каждые 7–8 часов на 15 минут включается гейзер Риверсайд. Но наибольшей популярностью пользуется гейзер Олд-Фейтфул, т. е. «Старый Служака». Всего по 4 минуты работает Олд-Фейтфул, но очень регулярно — в среднем через каждые 65 минут. Захватывает и само зрелище пятидесятиметровой «копны» воды и пара, оказывающееся всегда неожиданным.

Типичный ландшафт Йеллоустонского парка

Фото В. Пескова

Сначала вы смотрите во все глаза, боясь пропустить начало, потом все чаще взглядываете на циферблат часов, затем, повернувшись на миг к соседу, чтобы съязвить по поводу хваленой регулярности, вдруг обнаруживаете, что извержение уже началось.

Воды гейзеров откладывают на поверхности земли гидратированную окись кремния, называемую гейзеритом. Свежеотложенный гейзерит белее выпавшего снега, а формы эруптивных конусов гейзеров крайне причудливы.

Не менее любопытное явление представляют травертиновые (карбонат кальция) террасы в районе Мамонтовых горячих источников, неподалеку от северного въезда в парк. Террасы Минервы, Юпитера, Клеопатры поднимаются на головокружительную высоту. Это — гигантские лестницы прудов.

Корочка отложений вблизи горячих источников и гейзеров тонка. Для экскурсий проложены специальные деревянные мостовые, сходить с которых крайне опасно.

Террасы из натеков Мамонтовых горячих источников

Фото В. Пескова

Девять десятых Йеллоустонского парка покрыто хвойными лесами, в которых господствует сосна скрученная (Pinus contorts). Кое-где можно встретить гибкую сосну (Р. flexilis), высокую и стройную горную ель Энгельмана и величественную дугласову пихту (Рrеuditsuga mensiensii), голубую ель. В верхнем лесном поясе господствует горная пихта (Abias lasiocarpa). На полянах и опушках много можжевельника и золотистой смородины. По берегам рек густые заросли ольхи и ивняка; иногда рощи осиновидного тополя (Populus tremuloides), образующего часто заметную примесь и в хвойных лесах, а также на склонах гор и холмов. В долинах рек кустарниковая лапчатка и ивняки местами образуют непролазные заросли, а на великолепных лугах цветет огненная кастилея и небесно-голубые люпины. В затененных местах много водосборов, колокольчиков и, конечно, бахромчатой горичавки — цветка Йеллоустона. Только на северо-востоке территория парка захватывает небольшой участок сухих безлесных прерий, где оберегают стадо вилорогих антилоп и живет полувольное стадо, около 500 голов, степных бизонов.

Медведь-попрошайка в Йеллоустоне

Гейзер «Крепость»

Фото В. Пескова

Фауна Йеллоустона типична для гор Запада США. Обращает на себя внимание обилие бурундуков и красных белок, встречающих посетителей стрекотанием; много синиц и гаичек, как и в наших хвойных лесах. Постоянно встречаешь канадских соек, реже перелетают в ветвях воротничковые рябчики. В каменистых участках на склонах можно наблюдать и красивого суслика с золотой мантией (Cittelus lateralis), у которого вдоль спины тянутся черная, две белые и две огненно-золотистые полосы. Среди мелких птичек для нас экзотичны обычные западные танагры (Pironga lиdoviciana), относящиеся к особому американскому семейству. Они ярко-желтые с красной головой, черными крыльями и хвостом, любят сидеть на камнях, часто у самой дороги. Обращают на себя внимание окрашенные в сине-голубые тона, мелкие дроздовые — голубые птицы (Sialia currucoides), похожие то ли на нашу славку, то ли на зарянку. У рек много американских оляпок. Крупных птиц, сохранившихся в парке, вообще увидеть трудно. Здесь еще гнездятся несколько пар белоголового орла — национального символа США, изображенного на гербе; гнездятся беркут и сокол-сапсан. В местах, где редко бывают туристы, главным образом в северо-западной части, гнездятся виргинский филин, бородатая неясыть и карликовый сычик, есть колония и канадских журавлей.

Из крупных зверей днем чаще других можно встретить небольшого чернохвостого оленя, которых в парке около 700 голов[2] и по опушкам благородного американского оленя — вапити, который когда-то был очень редок, а теперь их около 9 тыс. и они стали трудной проблемой для парка. В северо-западной части парка не редкость и встреча с лосями; их сейчас здесь около 700 голов. На горе Уошберн можно наблюдать за горными баранами, но для этого лучше приехать сюда рано утром. Чаще утром или вечером можно видеть древесного дикобраза.

Хищников, за исключением медведя, увидеть трудно, хотя в Йеллоустоне и обитают пума, рысь, красная лисица, американская куница и даже росомаха. Пожалуй, лишь койот нередко шныряет в сумерках иногда у самых палаток или машин. Волка в парке давно уже нет. В каньоне р. Йеллоустон еще сохранилась скопа, и замечательная ловкость, с которой она выхватывает из воды форель или сига, приковывает зрителей.

Озеро Йеллоустон встречает калифорнийскими чайками, много здесь крякв и уток-каменушек. Гнездятся большие голубые цапли, низко летают на побережье американские болотные луни (Circus hudsonicus). Для большого белого пеликана (Pelicanus erythrorhynchus) здесь создан полный резерват. Особенно много на озере водоплавающих птиц на пролете: лебедей, канадских казарок и различных уток. Лебедь-трубач (Cygnus buccinator) одно время был на грани полного исчезновения, но его удалось сохранить, и он сейчас гнездится главным образом на небольших озерах в количестве более 100 пар. В последние годы в парке насчитывалось около 600 черных медведей и 250 гризли. Встречи с ними на дорогах, возле кемпингов и у палаток — самое обычное дело. Медведей привлекают свалки пищевых отбросов и подачки посетителей. Создалась даже особая популяция медведей, существующая в парках (не только Йеллоустона) за счет человека. Они перестали бояться машин и пешеходов. Туристы, желая сфотографировать медведей, бросают им подачки, в результате чего звери стали назойливыми попрошайками. Хотя подкормка животных есть нарушение правил поведения посетителей парков, реклама способствовала этим нарушениям, например в брошюрах Йеллоустонского национального парка изображены гризли, подносящие вещи посетителей, подталкивающие их автомобили и дающие справки о дороге. В результате в национальных парках возникли конфликтные ситуации между медведями и туристами, при которых жизнь человека оказывается в опасности. Редкие в прошлом, эти случаи в 60-х годах стали довольно частыми. За последние 10 лет известно более 40 случаев нападения медведей на человека, при этом каждый четвертый случай оканчивался тяжелыми ранениями, а иногда даже и смертью.

В результате Служба национальных парков США с 1968 г. провела ряд мероприятий в отношении медведей. Так, было ликвидировано большинство открытых свалок, а мусор и пищевые отбросы сжигались. Одновременно пойманных и обездвиженных медведей перевозили и выпускали вдали от свалок и туристских центров. В Йеллоустоне таким путем за 10 лет было перемещено 145 гризли.

Однако эти меры не дали ожидаемых результатов. Перемещенные звери возвращались обратно, иногда по нескольку раз. Многие медведи отыскивали оставленные свалки или голодные собирались у кемпингов и других мест скопления людей, представляя здесь еще большую опасность для человека. Новое правило, согласно которому медведь, приблизившийся к человеку более одного раза, подлежит отстрелу, может за короткое время уничтожить всех гризли Йеллоустона, поскольку большинство медведей привыкли существовать за счет подачек и пищевых отбросов. Очевидно, все эти меры должны проводиться постепенно, чтобы медведи смогли возвратиться к естественным кормам, на что потребуется несколько лет. Одновременно необходимо повысить требовательность к поведению посетителей, огородив кемпинги, полностью ликвидировать свалки.

Другая проблема Йеллоустонского парка — излишне высокая численность оленя-вапити, которая в связи с отсутствием волков уже в 30-х годах превышала естественную. В 50-х годах количество оленей превысило 12 тыс. голов. Начал резко сказываться перевыпас, угрожающий существованию леса. Управление парка вынуждено было начать отстрел оленей. Его проводят сотрудники парка в зимний период, но в недостаточных количествах; по мнению экологов, он должен быть увеличен вдвое, что трудноосуществимо без резких нарушений общей рекламационной ситуации в парке. Назрела парке и проблема перевыпаса бизонов.

Проводимые в 30-х годах химические методы борьбы с вредителями леса на некоторых участках также повлекли за собой нарушение экосистемы, не восстановившейся и по сей день.

Известные противоречия возникли и в связи со спортивным рыболовством, которое разрешено в парке с момента его организации и стало традиционным. Вместе с ростом популярности парка возрастало и количество рыбаков, для обеспечения которых была открыта рыборазводная станция воспроизводства форели. Это нарушило равновесие в озерных и речных экосистемах, поскольку вылов проводился лишь в определенные сезоны, и вскоре наметился спад уловов. В интересах рыболовов в 1924–1931 годах даже уничтожили часть пеликанов, лишь позже придя к разумному экологическому решению «охранять права естественных хищников на нормальное долевое участие в прибылях от рыбоводства».

Словом, Йеллоустонский национальный парк испытал серьезные нарушения природных комплексов. Полная нетронутость лендшафта, провозглашенная как основной принцип Национального парка в прошлом веке, оказалась неосуществимой. Дикой природы, способной к саморегуляции, осталось немного, и перед парком стоят большие и трудные задачи, требующие еще своего решения в дальнейшем. Природа Йеллоустонского национального парка изучена довольно полно, благодаря работам многих американских ученых разных специальностей и направлений. Значительная часть исследований проведена сотрудниками университетов по договорам со Службой национальных парков США.

Национальные парки США — не научные учреждения, хотя среди служащих парка есть биологи и другие специалисты. Задача их состоит главным образом в просветительной работе, которая осуществляется различными путями.

Во всех ключевых пунктах парка созданы так называемые посетительские центры. Здесь турист и получает всю необходимую информацию о достопримечательностях. В зависимости от того, к каким объектам ближе расположен данный центр, натуралисты рассказывают об этих объектах. Так, беседы у посетительского центра, расположенного в 200 м от гейзера Олд-Фейтфул, посвящены геологии крупных гейзеров. В центре Моммот-Хот-Спрингса (Мамонтовые горячие источники) в тематику бесед включены вопросы биологии, геологии и истории. Посетительские центры есть также в Мэдисон-Джанкиен, Норрисе, Фишинг-Бридже, Каньон-Виллидже.

Не меньшей популярностью пользуются «беседы у костра», которые устраивают постоянно в двух десятках точек парка, у лагерных стоянок. Тихими ясными вечерами, а летом они не редкость, натуралисты рассказывают о природе Йеллоустона, сопровождая часто эти беседы показом цветных диапозитивов и кинофильмов по естественной истории парка. Тематика бесед очень разнообразна. Каждый вечер рассказывают о чем-нибудь новом.

Еще одна форма просветительной работы — организованные пешие экскурсии, например, в районе Большого Каньона.

Если же вам не нравятся большие толпы людей, вы можете не меньше увидеть и на «диких» экскурсиях. Для этого вам нужно купить маршрутные схемы, буклеты, путеводители, полевые определители или же набрать в посетительском центре листовок, повествующих, например, о том, какие цветы распустились на этой неделе или где и как увидеть бизонов.

Приехавший в Национальный парк экскурсант хочет видеть все проявления природы, ее курьезы; он хочет обогатить свои впечатления. Ему нужна зрительная, слуховая, осязательная информация, и за это он готов платить деньги. Вернувшись домой, нередко за многие тысячи километров от Йеллоустона, он расскажет, что сохранит его память, покажет буклеты, занимательные схемы маршрутов, прекрасно изданные рекламные проспекты Национального парка, снятые им слайды или фильм. Глядишь, и кто-то из друзей уже решил повторить его маршрут. Это уже называют цепной реакцией. В 1895 г. Йеллоустонский национальный парк посетили 5438 человек. В 50-х годах нашего века цифра посетителей перевалила за полтора, в 60-х — за два и в 70-х приближается к трем миллионам.

Бремя популярности

Йеллоустонский национальный парк стал в какой-то мере именем нарицательным. Уже в прошлом веке он вошел в энциклопедические издания. Его приводили в пример во многих проектах организации охраны отдельных ландшафтов в других странах. Он вызывал желание подражать.

Несомненно, была крайне притягательна сама идея изъятия красот природы из частной собственности и передача ее в собственность нации. Эта идея была поистине революционна. Думается, именно поэтому словосочетание «национальный парк» вошло в декреты и другие государственные акты, опубликованные в самые первые годы советской власти.

В какой бы стране ни писали сейчас о национальных парках, авторы редко обходятся без упоминания о Йеллоустоне. Популярность его давно уже пересекла оба океана, на водоразделе которых он находится.

Достопримечательности природы, помноженные сначала на легенды, а затем распространенные рекламой, неотразимо влекли к себе людей. Первые гостиницы были построены близ гейзера Олд-Фейтфул и Мамонтовых горячих источников еще в 80-е годы. В гужевую эпоху лошади сотнями паслись на полянах и участках прерий Национального парка, даже если в конюшнях при гостиницах был фураж. Фермеров на территории парка не было, и проблема навоза в стойлах при гостиницах была не менее острой, чем браконьерство.

Браконьеры были частыми гостями в Йеллоустоне. До начала 90-х годов неоднократно отмечался вывоз мяса и шкур с территории парка. В дополнение к основному акту об охране всей природы этого района в 1894 г. пришлось издать новый закон «Об охране птиц и зверей в Йеллоустонском национальном парке и о мерах наказания за преступления, совершаемые в указанном парке».

В течение 30 лет начиная с 1886 г. на должность главного директора Йеллоустонского парка назначали военных. Лишь после создания в 1916 г. Службы национальных парков как отдельного управления министерства внутренних дел США главными директорами стали назначать гражданских лиц.

Первые полвека своего существования Йеллоустонский парк был очень далек для среднего американца. Автомобилизация страны означала новый этап в истории и развитии системы национальных парков. Расстояния, на которые раньше требовались дни, ныне покрываются в считанные часы. Йеллоустон находится в относительном соседстве с несколькими трансконтинентальными автострадами, а две из них перекрещиваются на территории парка. На железнодорожных станциях и автовокзалах в Гардинере, Сильвер-Гейте, Коди, Вест-Йеллоустоне, Моране посетителей встречают автобусы Йеллоустонского парка. Автобусы встречают посетителей и в ближайшем аэропорту Коди (85 км).

Со всех станций, аэропортов, а главным образом со съездов автострад тысячи машин устремляются в основном на Большую петлю Йеллоустонского парка. Ее протяженность — около 230 км. Она охватывает практически все важнейшие и известнейшие достопримечательности: Мамонтовы горячие источники, долины гейзеров, побережье озера, водопады р. Йеллоустон.

В Маммот-Хот-Спрингсе размещено управление парка. Здесь есть все: станции автообслуживания, кафе, гостиницы, рестораны, почта, телеграф, телефон, больница и даже церковь.

Ежедневно с 9 утра до 3 часов дня организуются отсюда пешие экскурсии на террасы. Можно совершить и автоэкскурсии, чтобы увидеть йеллоустонских зверей.

В 33 км к югу от Маммот-Хот-Спрингса расположен гейзеровый бассейн Норрис, где находится самый мощный гейзер парка — Стимбоут. Несколько термальных объектов сосредоточено здесь в одном месте — в большой котловине, называемой фарфоровым тазом.

Вдоль речки Файрхоул дорога приводит к одной из самых больших усадеб парка, Олд-Фейтфул, с почти таким же набором удобств, как и в Маммот-Хот-Спрингсе. Почти все известнейшие гейзеры сосредоточены в этом районе.

Дорога от Олд-Фейтфул к Уэст-Тамб дважды пересекает водораздел Гихого и Атлантического океанов. Первый из перевалов, Крейг, находится на высоте 2520 м. Озеро Иза близ перевала делит свои воды между обоими океанами. Среди достопримечательностей Уэст-Тамба обращает на себя внимание холмик с горячим источником, окруженный холодными водами озера.

Дальше шоссе более трех десятков километров идет по берегу Йеллоустонского озера. Мимо нескольких отелей и магазинов машины ползут к Лейк-Джанкшн — перекрестку, в полукилометре от которого находится мост через р. Йеллоустон — Фишинг-Бридж, мост рыболовов. От зари до зари стоят у перил моста локоть к локтю десятки (если не сотни) людей, постоянно теряя из виду свою снасть.

В посетительском центре Фишинг-Бридж интересны коллекции главным образом водоплавающих птиц, которых можно наблюдать и в натуре, немного восточнее, на болотистых местах вокруг дельты Пеликан-Крик.

Не менее популярна и «деревня» Каньон в 25 км к северу от Лейк-Джанкшн. Густая сеть дорог и троп позволяет взглянуть на водопады Йеллоустона и его каньон со многих точек.

В Йеллоустонском национальном парке, как и во многих других парках США, прочно внедрились верховые экскурсии. Лошадей можно нанять в Маммот-Хот-Спрингсе, в Тауэр-Джанкшн и других местах. Общая протяженность маршрутов для верховых поездок равна 2 тыс. км: пять маршрутов пересекает парк в широтном направлении, пять — в меридиональном да два-три десятка ответвлений. Верховые экскурсии разрешено совершать только в сопровождении служащего парка. В тех случаях, когда лошадям приходится проходить часть маршрута по автомобильным дорогам, правила предписывают водителям машин снижать скорость до 16 км/час и уступать дорогу всадникам. Настоятельно не рекомендуется отправляться в пешие экскурсии в одиночку, «перебегать дорогу» медведям, оленям и другим крупным животным.

Когда-то, с 1896 по 1908 г., по оз. Йеллоустон можно было совершить экскурсию на пароходе. Ныне суда длиннее 10 м в парк не допускаются. Лодочные прогулки интересны не только на большом озере. Живописны ландшафты по берегам озер Шошони и Льюис. По соображениям безопасности далее 400 м отходить от берега не разрешается. Лодку можно привезти с собой либо взять напрокат в парке. Сейчас трудно сказать, какими видами обслуживания не обеспечены посетители Национального парка. Магазины и киоски торгуют всеми продуктами и промышленными товарами последней моды, медикаментами и прохладительными напитками, спортивной одеждой, обувью, туристским снаряжением. О газетах, журналах, сувенирах и говорить не приходится. Почта, телеграф и телефон в любое время суток свяжут вас и с Нью-Йорком, и с пансионатом на Клязьминском водохранилище. По единой для США таксе (очень высокой!) высококвалифицированная медицинская помощь может быть оказана в любой точке парка. В Маммот-Хот-Спрингсе есть больница с самым современным оборудованием. Еженедельные церковные службы по всем важнейшим ветвям христианской религии, автообслуживание, фотообслуживание — одно перечисление обслуживаний заняло бы слишком много места.

Гостиницы различного класса есть практически во всех важнейших пунктах парка. Их общая емкость превышает 10 тыс. мест. Гостиницу или коттедж рекомендуется заказывать заранее.

Предварительных заявок на место в кемпинге не принимают. Эти места принадлежат первому занявшему. Что представляет собой «место» в кемпинге? Это несколько квадратных метров лужайки, полянки, редколесья без нижнего яруса. Здесь намертво врыт в землю сколоченный из досок стол и отведен уголок для очага, где можно приготовить себе что-нибудь горячее. Здесь можно поставить машину и прицеп к ней. Кемпинги обеспечены источниками воды, туалетами, мусоросборниками. Топливо для костров (очагов) продается специальными агентами; в малых лагерях разрешается собирать хворост. Более или менее крупных кемпингов в Йеллоустоне примерно два десятка. Самые крупные из них в районе Олд-Фейтфул (450 мест) и Фишинг-Бридж (400 мест). Суммарная емкость этих кемпингов что-то порядка 3 тыс. мест. Обычно такие лагеря открыты с 1 июня по 15 сентября. Срок пребывания в кемпинге ограничивается 14 днями. «Место» предоставляется бесплатно, но за разного рода услуги надо, естественно, платить. По сравнению с гостиницами, жизнь в кемпинге несоизмеримо дешевле, а это серьезный довод в подкрепление желания пожить на лоне природы.

Вместе с тем сосредоточение нескольких десятков (а то и сотен) семей на относительно небольших пятачках — факт не очень благоприятный с точки зрения интересов охраны ландшафтов.

Еще в середине 60-х годов известные специалисты по охране природы Ф. Фрэзер-Дарлинг и А. Эйчхорн, обследовавшие почти все национальные парки США, отмечали, что лагерные стоянки для машин и трейлеров наносят парку очень большой ущерб. Эти стоянки, по их мнению, должны быть вынесены за пределы парка. За пределы парков — все места развлечений и игр.

Несмотря на то что планом развития рекреационной зоны охвачено 5 % территории Йеллоустонского парка, воздействие посетителей рекреационной зоны неизбежно распространяется на значительно большую территорию и это серьезно угрожает природе парка.

Критическое положение многих национальных парков США, к которому их привела популярность, стало ясно не только для ученых, но и для администрации. Служба национальных парков, по крайней мере с середины 50-х годов, пыталась предпринять целый ряд мер по улучшению охраны природы от посетителей. Над этим вопросом работали и другие государственные и общественные органы вплоть до специальных комитетов при президенте.

Так, в 1965 г. американский журнал «Нейшенал парке мэгээин», орган Ассоциации национальных парков, поместил довольно обширный «Йеллоустонский региональный план», основные положения которого представляют несомненный интерес. Система национальных парков США подразделяется на 3 основные категории: природные, исторические и рекреационные участки (Йеллоустон относится к первой из этих категорий). Внутри каждой категории Комиссией по рекреационным ресурсам предусмотрено выделение следующих шести зон:

1. Участки интенсивного рекреационного использования.

2. Участки нормального (общего) рекреационного использования.

3. Участки природного окружения вдоль дорог.

4. Особо выдающиеся участки природы.

5. Участки нетронутой природы (без дорог).

6. Исторические и «культурные» местности.

На карте Йеллоустонского парка, опубликованной с указанным «региональным планом», полоса вдоль всех автомагистралей была отнесена к третьей зоне. Для этой зоны разрабатывалась программа оборудования довольно широких коридоров (от полутора до 6,5 км по обе стороны от автомагистрали) с лагерями, подъездами и т. п. За пределами третьей должна быть пятая зона.

Все более очевидной становится несочетаемость охраны природы и рекреационного использования, если ограниченный участок посещается неограниченным числом людей на автомашинах. Особенно остро встает вопрос об ограничении допуска в парк если не людей, то по крайней мере машин. Но что делать, если человек не хочет расстаться со своей машиной и пересесть на общественный транспорт. Для Йеллоустонского и почти примыкающего к нему национального парка Гранд-Титон выход из этого положения, по мнению американских специалистов, состоит в расширении рекреационных зон за пределами парков.

Такую возможность предоставляют восемь национальных лесов (Биверхэд, Галлатин, Кестер, Шошони, Титон, Бриджер, Тарги и Карибу) общей площадью около 5,5 млн. га, которые окружают оба парка. В пределах этих национальных лесов уже выделены 10 участков общей площадью более 1 млн. га под резерваты. Оставшиеся 4,5 млн. га национальных лесов отводятся для рекреационного использования. Они-то и должны «оттянуть» на себя основную массу посетителей.

Программа предотвращения туристской эрозии на территории национальных парков, по убеждению американских специалистов, не должна сокращать общего потока туристов, отпускников и т. п. именно потому, что они оказывают большое стимулирующее влияние на национальную и местную экономику.

В Йеллоустоне наиболее ярко проявляются противоречия между охраной природы и рекреацией. Вместе с тем и главнейшие тенденции современной политики национальных парков следующие: большая локализация зон интенсивного рекреационного использования, направление потоков туристов по строго определенным маршрутам, снижение нагрузки на зоны активного отдыха в парке за счет вовлечения новых территорий за пределами парка, наконец, выделение в пределах парков резерватов со строгим режимом.

Последнее особенно парадоксально. Долгое время считалось, что создание национальных парков и есть охрана природы. Их создали немало, они занимают значительную площадь. Прошло сравнительно немного времени, и в системе национальных парков, этих огромных «участков охраны природы», приходится выделять «участки охраны природы», на сей раз уже меньшие по площади. Решит ли это проблему?

В 1972 г. на Второй всемирной конференции по национальным паркам, которая была приурочена к 100-летию создания первого в мире национального парка, Йеллоустонского, и проходила на его территории, было констатировано: ни один из национальных парков мира не смог найти должные формы для разрешения основного противоречия, заложенного в самой идее парков, — сочетать рекреацию и охрану природы.

Невозможно охватить взором это величайшее творение природы. Снизу, от реки, полуторакилометровой высоты обрывов не видно. В поле зрения лишь несколько десятков метров крутых склонов. Не обращают на себя внимание и многоцветье обнажений: в глубоком ущелье все кажется темным на фоне яркой синевы неба, особенно если под

По дну ущелья, сузившись до 100 м, несет густую взвесь песка мощная Колорадо, уступающая в США по размерам только Миссисипи и Миссури. Скорость течения реки здесь доходит до 4 м/сек (15 км/час), но средняя глубина потока превышает 5 м, местами достигая 15 м. Путешествовать по этой реке можно только вниз. Такие путешествия опасны, но тем они и привлекательны. Ночи на берегу реки, где трудно пристать к берегу и найти место для ночевки, — незабываемы. Случается и днем: вода реки вдруг становится черной, густые сумерки охватывают все вокруг — от края до края ущелье заполняет темно-серая зловещая туча. В стены каньона с ожесточением бьют молнии. Дождь льет на дно ущелья, казалось бы, нескончаемым потоком. Но гроза проходит так же неожиданно, как и началась, не слышно даже удаляющегося и затихающего грома. Снова над головой яркое небо. Только по стенам ущелья бегут бесчисленные ручейки, образуя сотни маленьких водопадиков. На дне ущелья становится душно. Хочется наверх.

Трудно охватить взором величие Большого Каньона

Фото В. Пескова

Грандиозную панораму Большого Каньона и сверху, с края обрыва, тоже трудно охватить глазом. Красноватый, неземной пейзаж окутан синей дымкой, в которой то отчетливо, то едва вырисовываются очертания гигантских пагод, пирамид, башен, крепостных стен…

Этот колоссальный сказочный город разноцветен. Пласты, слагающие останцы, то красные, то желтые. Под солнечными лучами некоторые розовеют, другие, ушедшие в тень, синие, почти черные.

Кто знает, может быть, испанцы, назвав р. Колорадо «цветной», имели в виду многоцветье обнажений Большого Каньона, а не саму реку. Ниточку реки с полуторакилометровой высоты трудно отыскать сумерке провала.

Большой Каньон р. Колорадо — грандиознейшее образование. Его длина — около 350 км, ширина — от 6 до 28 км.

Каньон этот образовался не в итоге катаклизмов, что казалось бы естественным, а в результате медленной, но упорной работы реки. Около 10 млн. лет тому назад, где-то в середине плиоцена, Колорадо текла здесь по огромной низменной равнине, которая затем начала очень медленно подниматься. Река несколько ускорила свой бег. Поднятие земли продолжалось, но река успевала промывать себе русло. Почти не меняя направления, она прорезала себе путь быстрее, чем скрытые силы земли поднимали поверхность, ныне именуемую плато Кайбаб.

Но река, действуй она в одиночку, прорезала бы лишь очень узкое ущелье. Расширить каньон в среднем до 16 км помогли оползни, талые воды и ожесточенные летние грозы с ливнями. Песок и камень скатывались в быструю реку и становились абразивами, помогающими углублять дно реки и самого каньона. И в настоящее время Колорадо ежесуточно выносит из каньона в среднем по полмиллиона тонн глины и песка. Такой же груз камней река перекатывает по своему дну. И так — из года в год.

В результате этой титанической работы не просто прорезана земная кора на глубину более полутора километров — река создала здесь едва ли не самые полные в мире геологические обнажения, на которых представлена история Земли за 2,5 млрд. лет.

Большой Каньон Колорадо — это одновременно и захватывающее зрелище, и богатейший материал для исследований. Обнажения эти многократно описывались и изучались. Их продолжают исследовать и будут изучать еще бесконечно долго.

Первые (сверху) 150 м занимают серые, буро-желтые и красные кай-бабские известняк и песчаник с обилием морских моллюсков, кораллов и губок. Далее — стометровый слой желтоватого песчаника, под ним — семидесятиметровый слой красного песчано-глинистого сланца уже с отпечатками пресноводных организмов, а также примитивных хвойных и папоротников.

Нижнепермские (здесь их называют «супайские», по имени индейского племени супаев) образования представляют собой наиболее мощный двухсотпятидесятиметровый слой песчаника и сланцев. В этих красных с серым отложениях также найдены ископаемые растения и наземные животные различных групп.

Отложения нижнего карбона мощностью около 150 м представлены известняком из красных раковин и кораллов.

Бледно-пурпурные девонские отложения с отпечатками чешуи древних рыб прослеживаются в тонком слое, занимающем чаще меньше Юм. Среди кембрийских образований выделяется 150 — 200-метровый пласт сланцев. В этих зеленовато-серых отложениях древних морских отмелей находят моллюсков, трилобитов и ракообразных.

Еще ниже строгое чередование слоев нарушается. Коричневый песчаник нижнего кембрия с древними моллюсками лишь в немногих местах выходит на поверхность.

Ниже 300–400 м начинается так называемое Гранитное ущелье, в котором, строго говоря, гранит не самая представительная порода, хотя мощные интрузии его и проявляются в некоторых местах. Докембрийские слои (протерозойские и архейские) представлены пурпурными кварцитами, красными сланцами со следами струйчатости, соленой жирной глиной, трещинами высыхания и сланцами с первыми следами жизни на Земле.

Само ложе р. Колорадо сложено из черных кристаллических сланцев и гнейсов с розовыми или белыми интрузиями гранитных пегматитов. Исключительный интерес Большого Каньона для науки был ясен с момента его открытия. Несомненно было и познавательно-просветительное значение этого уникального природного образования.

Предложение об организации национального парка в районе Большого Каньона было выдвинуто еще в 1887 г. сенатором Б. Гаррисоном, который, будучи избран в 1893 г. президентом США, и создал лесной резерват Большой Каньон. Через 15 лет президент Теодор Рузвельт объявил Большой Каньон национальным памятником природы, а в 1919 г. конгресс принял закон об организации национального парка Гранд-Каньон.

Парк занимает около 170 км среднего течения р. Колорадо и участок плато Кайбаб длиною 80 км с запада на восток и шириной 40 км с севера на юг. Площадь парка —270 тыс. га. С запада к национальному парку Гранд-Каньон примыкает одноименный национальный памятник, а с севера — национальный лес Кайбаб.

В национальном парке Гранд-Каньон выделяют пять различных природных участков, что определяется главным образом различиями их высот.

Зимой нередко бывает так, что наверху идет снег, а в глубине ущелья температура около + 10°. В летнее время на верхних уступах, где расположены все туристские центры, температура по ночам падает до +5-10° при дневной в 25 30°. На дне каньона в это время столбик термометра поднимается выше 40°.

Кроме того, Большой Каньон является биогеографическим барьером, труднопреодолимым для многих растений и животных; в связи с этим отмечены заметные различия в фауне и флоре, растительности и животном населении на северном и южном склонах и уступах каньона. Так, известная кайбабская желтая сосна и голубая ель северной части парка совсем не встречаются на юге Национального парка, где вообще хвойные низкорослы и редки.

Красивую белохвостую кайбабскую белку северной части на южных уступах сменяет обычная светлоокрашенная, но чернохвостая белка другого подвида. Различные формы на различных берегах Каньона образуют и мышевидные грызуны, например мыши рода Perognatus. У самой реки, где выделяют нижнесонорский участок, — типичный пустынный мексиканский ландшафт: бесконечно разнообразны кактусы, агавы с гигантскими стрелами и желтыми соцветиями, причудливые юкки со стволами, покрытыми острыми листьями и такими же пучками растопыренных листьев на тупых толстых ветвях. На камнях греются серые, короткохвостые и рогатые ящерицы фриносомы, перепархивают с чеканьем пестрые кактусовые крапивники (Helodytes) и чернозобые с белой бровью пустынные вьюрки. Если тихо посидеть у воды, то нетрудно увидеть и забавного пустынного ватнохвостого кролика (Sylvilagus auduboni). Побродив там, где редко бывают люди, можно встретить и гремучую змею.

Поднимаясь по тропе южного склона, на высоте от 2000 до 2500 м над уровнем моря, в так называемой переходной полосе начинаются островки сосновых лесов с можжевельником. Здесь промелькнет между деревьями, на мгновение задержавшись на скале, небольшой чернохвостый олень, у края тропинки распушится в независимой позе полосатый скунс. Можно встретить в каньоне койота, серую аризонскую лисицу, енота и уж наверняка на стенах или на скалах — маленьких обрывных бурундуков (Eutamias dorsalis). Много здесь птиц, среди которых наше внимание привлекали необычного облика сойки: хохлатая с синим хвостом и крыльями, но с коричнево-серой мантией сойка Степлера (Cyanocitta stelleri), серенькая с голубыми полосами на горле сосновая сойка (Cyanocephalus cyanocephalus) ближе по облику и повадкам к нашей кедровке. Перепархивали в ветвях какие-то местные гаички и американские хохлатые синицы (рода Bacolophus). По стволам деревьев бегали каролинские поползни, долбили кору похожие на наших пестрых дятлов волосатые дятлы (Dryobates villosus) и крупные светло-коричневые с пестринками, как у дроздов, красной подкладкой крыльев и красными усами стволовые дятлы (Colaptes cafet).

Цветущие кактусы на обрыве Большого Каньона

Фото В. Пескова

Путь по тропам северного склона Большого Каньона столь же интересен. Северные уступы на 300–600 м выше южных. Здесь соответственно выделяются два северных участка: «канадский» — на высотах 2400–2500 м, и «гудзонский» — до 2700 м. Поднимаясь от реки, натуралист как бы совершает путешествие из Северной Мексики в Южную Канаду.

Здесь, на северных обрывах и на территории Кайбабского национального леса, в рощах из желтой сосны и дуба Гамбеля на площади примерно 35 тыс. га и обитает кайбабская белохвостая белка, внесенная в Международную Красную Книгу как редкий вид. Численность ее всего около тысячи зверьков. Кормится эта белка исключительно мягкими частями коры (камбием), почками и семенами желтой сосны. Такая специализация ставит ее в полную зависимость от состояния сосновых лесов, в том числе от количества молодых сосенок, камбий со стволов и ветвей которых — излюбленный корм белок. Любопытно, что многолетняя усиленная противопожарная охрана, которая повлекла за собой сокращение подроста под пологом старых деревьев, привела к уменьшению численности этой белки в связи с сокращением кормовой базы.

Живая природа Большого Каньона, бесспорно, интересна, но главное — его неповторимая красота и величие. Президент Теодор Рузвельт, побывавший здесь в 1903 г., сказал, что Каньон — «великая достопримечательность Америки, которую должен видеть каждый американец». Тем не менее над этим бесценным сокровищем природы в начале 60-х годов нависла серьезнейшая угроза. Федеральная комиссия по энергетике разработала план строительства каскада водохранилищ, которые могли затопить значительную и интереснейшую часть Каньона. Деятели охраны природы и национальных парков и самая широкая общественность развернули шумную кампанию в защиту Большого Каньона. Появилось множество статей, очерков и рассказов, в которых подчеркивалось научное, культурное, эстетическое и патриотическое значение Каньона. Защита Большого Каньона имела успех: конгресс не дал разрешения на строительство плотин.

Несомненно, это определялось и тем, что экономическую ценность имеет не только мощь р. Колорадо. Оставаясь нетронутым природным явлением, Каньон привлекает огромное количество людей, желающих своими глазами взглянуть на это чудо. Ежегодно Национальный парк посещают более 2 млн. человек. Правда, большинство смотрят на него лишь сверху, находя в туристических центрах на плато стандартный американский набор удобств и видов обслуживания (и бензин, и мессу). Все же в Каньон ежедневно спускается более тысячи человек. Пешие тропы извиваются по склонам вниз и вверх. Протяженность их около 15 км в одну сторону, поэтому очень часто посетители уже с полдороги прибегают к дорогостоящей «спасательной службе». Эта служба не только помогает отыскивать дорогу заблудившимся, но и подняться наверх не рассчитавшему свои силы: на муле (40 долларов) или верблюде (60 долларов). Для экскурсии туда и обратно можно нанять тот же транспорт за соответствующую цену. Можно думать, что доходы парка только от спасательной службы немалые.

Управление парка и музей находятся у южного обрыва в Гранд-Каньон-Виллидже, и здесь наиболее оживленно. Правда, любители живой природы предпочитают более тихую северную часть парка.

Всемирная известность и популярность Большого Каньона вполне заслуженны. Это великолепный образец того, с какой большой пользой во всех отношениях могут быть использованы памятники неживой природы.

Богатство и роскошь природы Южной и Центральной Америки необычайны. Более 15 тыс. видов цветковых растений присущи здешним тропическим лесам, из которых подавляющее большинство эндемичные. При этом ежегодно находят множество видов и родов, новых для науки, а недавно в центральных районах континента было найдено и новое подсемейство растений. Необычайно велико в тропических лесах разнообразие эпифитов, особенно среди почти эндемичного семейства бромелиевых. У некоторых из них в пазухах и розетках листьев скапливается вода, образуя водоемы, вмещающие несколько литров воды. В этих «аквариумах» есть своя специфическая фауна, в том числе только здесь проходит развитие икры и головастиков нескольких видов земноводных и комаров. Многие бромелиевые имеют крупные, роскошные цветы, соперничая в лесах с обильными и причудливыми орхидеями.

Особенно поражает богатство и своеобразие животного мира неотропиков. Континентом птиц называют Южную Америку, где обитает более 1500 видов пернатых, относящихся к 67 семействам. Среди них только колибри насчитывает более 300 видов. Очень много здесь эндемичных групп птиц высокого таксономического ранга (отрядов, семейств), таких, как нанду, тинаму (33 вида), краксы, паламидеи, гоацины, солнечные цапли, гуахаро, туканы (37 видов), ленивки, многочисленные печники, разнообразные попугаи и др.

Крайне своеобразна и высокоэндемична фауна млекопитающих, включающая особое семейство ценопестовых сумчатых, отряд неполнозубых (броненосцы, ленивцы, муравьеды), семейство листоносых летучих мышей (куда входят рыбоядные виды и кровососы-вампиры), подотряд широконосых обезьян, несколько семейств аборигенных грызунов (шиншиллы, водосвинки, нутрии и др.) и ряд других исконных обитателей континента.

Не менее интересны и другие группы животного мира: исключительно разнообразны квакши с необычайными случаями заботы о потомстве, безлегочные саламандры, гигантская анаконда, огромные по размерам беспозвоночные, такие, как пауки-птицеяды, сколопендры, 12-сантиметровые жуки-геркулесы, еще большей величины амазонские дровосеки и роскошные бабочки с размахом крыльев до 15–18 см. Такое многообразие жизни неотропиков определяется не только древностью континента и сложной историей формирования его флоры и фауны, но и разнообразием условий природной среды. В Южной Америке есть не только самый обширный в мире дождевой тропический лес, но и саванны, степи, настоящие пустыни, буковые леса умеренного пояса, суровое высокогорье Анд и множество других ландшафтов.

Вместе с тем состояние природы и природных ресурсов неотропической области вызывает сейчас острое беспокойство.

Казавшиеся бескрайними тропические леса, хранящие еще много тайн и почти не исследованные, ныне уже подверглись такой безудержной эксплуатации иностранными монополиями, что им грозит серьезное и необратимое нарушение экологического равновесия. Первыми испытали на себе отрицательное влияние чрезмерной эксплуатации прибрежные районы Атлантического океана и долины крупных рек, где практически полностью исчезли первичные леса и сопутствующие им растения и животные. Строящаяся сейчас Трансамазонская автострада ставит под угрозу существование леса в районах, казавшихся еще вчера недоступными.

Специальная конференция по изучению состояния и рациональному использованию тропических лесов континента, организованная в декабре 1973 г. в Каракасе Международным союзом охраны природы и природных ресурсов, подчеркнула в своих решениях нарастающую угрозу разрушения экосистем влажных тропических лесов. В докладах на конференции было показано, каких огромных масштабов достигла все нарастающая деградация природных экосистем в результате нерациональной эксплуатации лесных богатств континента. В еще более тяжелом положении, чем леса, находятся сегодня растительный и животный мир памп. Степные и лесостепные (саванные) пространства осваивались человеком в первую очередь и очень быстро. Распашка многих районов с тонким слоем легких почв привела их к эрозии на огромных площадях. Даже в высокогорьях Анд, где плотность населения невелика, природа большинства районов претерпела значительные изменения. Леса на доступных склонах гор почти полностью уничтожены как в результате их рубок, так и под влиянием выпаса скота. Исчезнувшие естественные насаждения в некоторых местах заменены эвкалиптовыми рощами, но они оказались непригодными для жизни большинства местных видов травянистых растений и животных и потому пустынны.

Особенно сильно пострадали крупные животные Анд, такие, как викунья. Если в середине 60-х годов общая численность викуньи составляла десятки тысяч голов, то в 1973 г. насчитывалось всего около 5000 животных, из которых больше половины обитает в резервате Пампа-де-Галера в Перу, созданном при поддержке Международного союза охраны природы и природных ресурсов. Здесь за последние годы численность викуньи стала заметно возрастать. Есть надежда, что в результате деятельности этого резервата, а также недавно принятого международного соглашения, запрещающего торговлю изделиями из шерсти викуньи, этот интересный вид будет спасен от полного исчезновения. Другой вид безгорбых верблюдов — гуанако, распространенный некогда вдоль всех Анд до Патагонии включительно, стал очень редким животным, сохранившимся лишь в труднодоступных высокогорьях.

За исключением немногих районов Боливии и Северного Чили, в Андах полностью уничтожена и шиншилла. Правда, шиншилле как виду не угрожает опасность исчезновения, поскольку на фермах многих стран Америки и Европы сейчас содержат около 1 млн. этих ценных пушных зверьков.

Резко сократилась за последние годы численность крупного грызуна-вискаши; почти повсюду, кроме национальных парков и резерватов, уничтожен перуанский олень; единицами стала встречаться пума, и резко сократилось количество мелких диких кошек. Последнее определяется широко развитой противозаконной торговлей мехами. Так, на конференции в Вашингтоне в марте 1973 г., где обсуждалась международная конвенция по ограничению торговли редкими видами фауны и флоры, министерство внутренних дел США сообщило, что только одна торговая фирма нелегально закупила в странах западного полушария в 1970–1972 гг. более 30 тыс. шкур оцелота, 46 тыс. шкур тигровой кошки и много других шкур мелких кошачьих, добыча которых запрещена. Естественно, что при таких размерах браконьерства, поощряемого с целью наживы торговыми фирмами, всем пушным зверям Южной Америки грозит исчезновение. Представители Бразилии, Венесуэлы и других стран специально подчеркивали необходимость контроля над контрабандным вывозом шкур и живых животных, а также редких растений из стран Латинской Америки в США.

В значительной мере сказанное относится и к современному состоянию фауны птиц Южной Америки: горный гусь, гуахаро, многие виды попугаев, крупных хищников и других птиц находятся ныне под угрозой уничтожения как в результате прямого преследования, так и вследствие разрушения их естественных местообитаний.

На неблагополучие положения с фауной неотропической области указывает и то, что в международную Красную Книгу редких и находящихся под угрозой исчезновения животных включено свыше 80 видов и подвидов птиц и 68 видов млекопитающих Южной Америки. Под угрозой уничтожения находятся и другие группы животных. Так, стали редкими почти все виды кайманов, шкуры которых экспортируются или идут на изготовление сувениров. Та же участь постигла и многих черепах. Даже мелкие черепахи, многие из которых очень красивы, вылавливаются как объекты торговли для содержания их в неволе или для изготовления из них сувениров.

В последние годы в странах Южной и Центральной Америки широкие размеры приняло загрязнение природной среды, в том числе воздушного бассейна, в результате чего, например, в ряде районов Венесуэлы отмечена гибель хвойных деревьев. Особенно заметно стало загрязнение рек и озер как промышленными стоками и нефтью, так и ядохимикатами. Наряду с перепромыслом это резко сказалось на рыбных запасах Бразилии, Венесуэлы, Колумбии, Сальвадора и других стран.

В связи с резким обострением проблемы охраны природы в последние годы большинство стран Южной и Центральной Америки особое внимание обратили на необходимость сохранения отдельных участков нетронутой природы — создание национальных парков, резерватов и других форм охраняемых территорий.

В Бразилии, например, в период с 1966 по 1971 г. число национальных парков удвоилось, а за последние три года было организовано еще 6 национальных парков, и общее число их достигло 14. Кроме того, в Бразилии существует около 30 резерватов различного назначения. При этом если прежние национальные парки и резерваты располагались главным образом по юго-восточному побережью Бразилии, то теперь они захватывают и внутренние районы страны, занимая территории до 100 тыс. га (Серра-де-Бокаина, Эмее), 200 тыс. га (Серра-де-Канастра) и даже 460 тыс. га (Арагуиа).

Во многих национальных парках и резерватах Бразилии проводятся серьезные научные исследования. 3 этом отношении широкую известность своими зоологическими работами получил, например, исследовательский центр в резервате Сооретама в штате Эсперито-Санту у восточного побережья страны. Создаются сейчас в Бразилии и первые морские национальные парки.

Еще большую известность получили резерват и биологическая станция Барро-Колорадо на острове площадью 1600 га в Панамском канале (точнее на оз. Гатун), на полпути между Атлантическим и Тихим океанами. На этом заповедном острове, где наиболее полно сохранились первичный тропический лес — гилея и его обитатели, включая крупных зверей, с 1923 г. проводятся интенсивные зоологические и ботанические исследования. Здесь была детально изучена биология многих зверей и птиц (например, енота-носухи, который стал эмблемой станции). В последние годы на станции проводятся комплексные биоценотические работы. И сегодня это единственное место в неотропической гилее, где непосредственно определены численность и биомасса наземных млекопитающих и ряда других групп животных, получены данные о размерах первичной продуктивности, исследована динамика численности многих видов за длительный период и собран! много других экологических материалов. Вероятно, это самая популярная во всем мире биологическая лаборатория в природе.

Давнюю историю имеют национальные парки Аргентины, начало организации которых относится еще к первым годам нашего века. В этой стране, как и в Бразилии, на охраняемых территориях проводятся интенсивные научные исследования. Но в отличие от северного соседа Аргентина не столь быстро расширяет их сеть, и здесь четко проявляется общее стремление приспособить национальные парки к массовому рекреационному использованию.

Большинство национальных парков и Венесуэлы, и Бразилии расположены в самой обжитой части страны — вдоль побережья океана. Парки страны пользуются популярностью как у туристов, так и среди ученых благодаря хорошей сохранности роскошных тропических ландшафтов. Медленнее развивается система охраняемых территорий в Колумбии, Боливии, Перу, Суринаме и других странах, где только в самые последние годы, и то не повсеместно, приняты реальные меры для охраны участков первобытной природы. В некоторых странах формально объявлено о создании национальных парков, но часто даже границы их еще не определены, а на территориях нередко проводится та или иная хозяйственная деятельность или высаживаются экзотические растения. Лучше других обстоит дело в Суринаме, где, по последним данным, уже создано около 10 резерватов, в которых начаты интересные исследования.

Большой интерес в этом отношении представляют Галапагосские острова, где правительство Эквадора учредило национальный парк еще в 1959 г. На острове Санта-Крус при поддержке Международного союза охраны природы и природных ресурсов, а также некоторых других международных организаций создана научно-исследовательская станция им. Чарлза Дарвина, которая занята всесторонним изучением уникальных природных экосистем островов, восстановлением популяции гигантских черепах, борьбой с одичавшими козами и пропагандой идей охраны природы среди населения.

Итак, начнем наше путешествие с одного из наиболее популярных среди ученых и туристов резервата Ранчо-Гранде в северной Венесуэле.

Мир впервые узнал о «Зачарованных островах», как называют их испанцы, в 1535 г., когда к их берегам пристал Фрей Томас де Берланга, вышедший на небольшом паруснике из Панамы и занесенный на эти неизвестные, пустынные и таинственные острова сильным течением. Название Галапагосские, что значит «Черепашьи», прочно вошло в литературу после 1574 г. благодаря фламандскому картографу Абрахаму Ортелиусу.

12 февраля 1832 г. Галапагосские острова были провозглашены территорией совсем молодого тогда государства Эквадор и названы архипелагом Колона. А еще через три с половиной года, 24 сентября 1835 г. к галапагосским берегам подошел «Бигль», корабль, надолго ставший домом и лабораторией Чарлза Дарвина и поэтому вошедший в историю мировой науки.

Столетнюю годовщину визита «Бигля» на «Зачарованные острова» эквадорская научная общественность и администрация отмечали подготовкой и принятием первых законов об охране флоры и фауны архипелага. Острова Изабелла, Санта-Крус, Сант-Яго, Сан-Кристоваль, Флореана были провозглашены Национальным парком. Правда, удаленность архипелага (до материка почти 1000 км) и отсутствие надлежащей охраны в то время не обеспечили еще сбережение природы островов.

Однако начало было положено, и, что особенно важно, к архипелагу было привлечено внимание ученых всего мира. Значительную роль в мобилизации их усилий сыграли ЮНЕСКО и Международный союз охраны природы и природных ресурсов. Они и другие международные организации снарядили ряд экспедиций на Галапагосы. В 1959 г. в Брюсселе был создан Международный фонд Галапагосов имени Ч. Дарвина. Уже в следующем году на его средства в глубине бухты Академии на о. Санта-Крус начали строить научную биологическую станцию, первые здания которой были сооружены в 1962 г., а в 1964 г. состоялось торжественное открытие станции.

Чем же замечательны Галапагосы? Они пустынны, выжжены, безводны и местами представляют собой мрачные холмы черной растрескавшейся лавы и обломков вулканических пород. Растительность бедна, огромные кактусы и густые колючие кустарники мало украшают ландшафт. Бедна и фауна островов, где обитает всего около 90 видов птиц и десяток видов рептилий. И это на архипелаге, расположенном на экваторе.

Однако как раз малое число животных, сумевших проникнуть на этот изолированный архипелаг и претерпевших здесь свой самобытный путь развития, сделали Галапагосы исключительно интересными для науки. По удачному выражению Ж. Дорста, это неповторимая лаборатория и музей эволюции.

Архипелаг составляют 13 вулканических островов, в том числе 5 довольно больших. Кроме того, сюда входят и 19 маленьких островков. Общая площадь архипелага — 12200 кв. км, из которых половина приходится на о. Изабелла (Альбемарль). Высшие точки островов — до 1400–1700 м. Вулканическая деятельность в виде толчков, вызывающих оползни, обычна. Извержение вулканов небольшой силы наблюдалось в последний раз в 50-х годах нынешнего века.

Остров Санта-Крус (Галапагосы); зона кактусов.

Фото Ж. Дорста

Галапагосские острова омываются холодным морским течением Гумбольдта, почему температура морской воды здесь очень холодна для экваториальной области. Относительно низки на островах и температуры воздуха — 21–27°, при этом ночи прохладные. Нет здесь и роскошной тропической флоры. Для прибрежных районов типичны огромные кактусы, часто растущие на голых лавовых потоках. Чаще других встречается опунция, образующая местами целые леса высотой до Юме диаметром стволов почти до полуметра и толстыми «листьями», покрытыми острыми шипами[3]. Очень много на островах и канделябровых кактусов до пяти и более метров высотой. Выше обычны колючие кустарники (Cardia). В верхней зоне, где часты туманы, образуется полоса влажных вечнозеленых лесов из эндемичного дерева сказалии и низонии с папоротниками и мхами. Однако большая часть островов совсем или почти совсем лишена растительности. Флора насчитывает всего около 700 видов растений, из которых более 40 % эндемичны, но относятся к южноамериканским группам.

Заселение островов Галапагос проходило с Американского континента. Одни виды были занесены ветром, другие занесло течением на стволах деревьев и на вынесенных реками больших плавающих комьях земли, покрытых растительностью. И сейчас волны нередко выбрасывают на берега Галапагосов толстые стволы деревьев и различные растения, не известные на архипелаге. При сильных юго-восточных ветрах течение Гумбольдта может перенести плавучие предметы с континента на острова за две недели.

В давние времена, очевидно ветром, на Галапагосы были занесены вьюрки, близкие к нашему щеглу. При отсутствии здесь других мелких птиц они быстро расселились, и в процессе приспособительной эволюции началось приспособление их к различным группам кормов. Изменения коснулись прежде всего формы клюва. Последнее и позволило занять им различные экологические ниши. В остальном вьюрки мало изменились: все они короткохвостые небольшие птички с серо-коричневым оперением.

Возникшее на Галапагосских островах семейство дарвиновых вьюрков насчитывает 13 видов и 37 подвидов, объединяемых в три рода.

Таким образом, вьюрки словно модель эволюционного процесса в миниатюре позволяют проследить постепенность развития от небольших отличий у форм отдельных островов до видовых качественных отличий и образования родов в результате глубоких приспособлений организмов. Изучение этой замечательной группы птиц послужило Чарлзу Дарвину одним из важнейших аргументов при создании теории эволюции.

Так, славковый вьюрок (Certhidea olivacea) своим слабым, довольно длинным клювом ловит насекомых на лету или собирает их на ветвях, листьях и в траве. Остроклювый вьюрок (Geospiza difficalis) подобно черному дрозду кормится в лесной подстилке, отыскивая в опавших листьях насекомых и червей. Большой кактусовый вьюрок (Geospiza conirostris) кормится семенами и плодами кактусов. Этот вид, как и некоторые другие, образует на различных островах подвиды, отличающиеся массивностью клюва в зависимости от твердости кормов, которые они используют. Другой кактусовый вьюрок (Geospiza scandeus) своим длинным клювом высасывает нектар, сок кактусов и достает из цветов насекомых. Толстоклювый вьюрок (Camarhynchus crassirostris), клюв у которого напоминает клюв попугая, кормится плодами и листьями.

Исследование дарвиновых вьюрков позволило открыть новые, до того неизвестные способы добывания корма.

Дарвиновы кактусовые вьюрки на острове Санта-Крус

Фото Ж. Дорста

Например, дятловый вьюрок (Camarhynchus pallidus) добывает пищу, используя орудия. Наблюдения Е. Гиффорда, а позднее Д. Лэка и И. Эйбл-Эйбесфельда показали, что эта птичка подобно поползню, лазая вверх и вниз головой, обследует стволы и ветви в поисках корма. Постукивая по коре клювом, вьюрок то и дело прикладывает ухо к коре, стараясь уловить шорох потревоженных стуком личинок. Обнаружив добычу, птица раздалбливает кору или расширяет трещину клювом. Но, не имея длинного языка, как у дятла, вьюрок часто не может достать добычу. Тогда он отламывает иглу кактуса и, держа ее в клюве за один конец, тычет другим в дырку до тех пор, пока не наколет насекомое или не заставит его вылезти наружу, где птица и склевывает его. В горном лесу, где нет кактусов, птица отыскивает на земле подходящую тонкую палочку. При этом вьюрки могут улучшать свое орудие: укорачивать слишком длинные или обламывать разветвленные. Некоторые вьюрки даже заготовляют иглы или палочки перед охотой, закрепляя их в трещинах коры, чтобы воспользоваться ими при первой необходимости. Другой удивительный способ добывания корма большим кактусовым вьюрком на островах Эспаньола был недавно описан зоологом П. де Бенедиктисом. Собирая семена на земле, этот вьюрок вынужден часто добывать их из-под довольно крупных камешков, которые птичке не под силу просто разбросать ногами в стороны. Тогда птица, упираясь лбом и надклювьем в ближайший большой камень или скалу и получив прочную точку опоры, отбрасывает ногами эти камешки весом до 100 г, а в некоторых случаях до 350 г при весе самой птички всего 25–28 г.

Наконец, совсем недавно зоолог Р. Боумен наблюдал на о. Вульф случаи паразитизма у тамошнего подвида остроклювого вьюрка. Птица садилась на спину гнездящихся олуш (Sula dactylatra) и прокалывала клювом кожу у основания маховых перьев этой крупной птицы. Из маленькой ранки начинала стекать кровь, которую и подбирал вьюрок. При этом олуши не обращали внимания на крохотных кровососов, очевидно вьюрок не причинял им заметной боли. Вероятно, в недалеком прошлом эти вьюрки садились на олуш, чтобы ловить обильных на этих птицах мух-кровососок. Постепенно вьюрки, привыкнув к вкусу крови, которую они сначала получали, поедая насосавшихся мух, нашли путь прямой ее добычи.

Дарвиновы вьюрки уже в который раз поражают натуралистов необычайно широкой и тонкой приспособляемостью к кормодобыванию. Большой интерес представляют и некоторые другие птицы этого архипелага.

Несомненно, благодаря холодному течению на Галапагосские острова проник пингвин (Spheniscus mendiculus) — единственный вид пингвинов, гнездящийся под экватором. Галапагосские пингвины обитают там, где лавовые потоки с островов Исабелы и Фернандины далеко вдаются в море. Они строят гнезда в глубоких нишах под обломками скал и держатся большими группами. Общая численность их — около 1,5 тыс. птиц. Они необычайно доверчивы к человеку, что таит в себе большую опасность для существования этого уникального вида. На тех же островах держатся и нелетающие бакланы (Nannopterum harrisi). Этих больших птиц с крохотными рудиментарными крыльями также осталось всего около тысячи, и это одна из немногих нелетающих птиц, сохранившихся на земном шаре.

Много на Галапагосских островах олуш. Присутствие их и фрегатов — типичных теплолюбивых птиц наравне с холодолюбивыми пингвинами подчеркивает парадоксальность фауны архипелага. Два вида олуш (Sula sula и S. dactylatra) ловят рыбу вдали от берегов, а третий вид — синеногая олуша (S. nebouxii) добывает корм в прибрежных водах. Гнездятся они огромными плотными колониями, так что берега, особенно на некоторых северных островах, кишат птицами. Там же, где и красноногие олуши, гнездятся фрегаты — огромные птицы с размахом крыльев более 2 м. Оперение самцов черное с металлическим оттенком. В период размножения на шее у самца появляется неимоверно большой ярко-красный мешок, который раздувается, как шар, когда самец танцует перед самкой, распуская крылья и издавая крики. Самец фрегата начинает строить гнездо чаще на кустах, иногда на земле. Заканчивают работу обе птицы; они поочередно и насиживают единственное яйцо. Фрегаты добывают рыбу и других морских животных, плавая на поверхности, но предпочитают отнимать корм у олуш, подобно тому как поступают у нас поморники. На Галапагосах живет еще один селящийся в одиночку, более редкий вид — великолепный фрегат (F. таgnificus).

Синеногая олуша с птенцами на Галапагосах

Фото Ж. Дорста

На о. Худ (Эспаньола) гнездится около 200 пар галапагосских альбатросов (Diomedea irrorata), причудливые брачные игры которых были детально описаны И. Эйбель-Эйбесфельдом.

Не менее интересны на Галапагосах рептилии, в том числе гигантские черепахи, которые, как и вьюрки, образуя различные виды и островные формы, натолкнули Чарлза Дарвина на мысль об эволюции. Как и в случае с вьюрками, очевидно, один вид гигантской черепахи достиг когда-то Галапагосов и в последующем дифференцировался на 25 видов и множество подвидов. В прошлом черепахи обитали на 11 из 13 островов архипелага, на каждом образуя особый подвид. Более того, на самом крупном о. Исабела было пять травянистыми растениями.

Испанцев, открывших эти острова, поразило обилие гигантских черепах, мясо которых оказалось необычайно нежным, вкусным и жирным. Пираты, а затем китобои заготовляли десятки тонн черепашьего мяса и жира. Герпетолог Таунсенд по судовым журналам установил, что американские китобои в общей сложности перевезли с Галапагосов сотни тысяч тонн черепашьего мяса. Не вызывает удивления, что на ряде островов черепахи вскоре исчезли, а на других стали редкими. Продолжали истреблять черепах, главным образом из-за жира, и поселенцы на островах. Способствуют истреблению их одичавшие собаки и свиньи, которые выкапывают кладки яиц и поедают маленьких черепашек.

Потрясающее впечатление производит на каждого посетителя Галапагосов морская игуана (Amblyrynchus cristatus), населяющая берега. Сотни этих огромных ящериц длиной до 1,5 м’, с гребнем от головы до кончика хвоста поразительно напоминают доисторических чудовищ и сказочных драконов.

Гигантская слоновая черепаха Галапагосских островов

Морские игуаны на Галапагосских островах

Фото Ж. Дорста

Галапагосские морские игуаны — единственный вид ящериц, вся жизнь которых связана с морем, точнее с узкой прибрежной зоной мелководья и полоской берега. Морские игуаны — великолепные пловцы, но в воде свои длинные лапы они прижимают к туловищу и плывут, змееобразно изгибая туловище и хвост. Острые загнутые когти помогают им быстро взбираться на скалистые берега.

С первыми лучами солнца игуаны покидают расщелины скал, где проводили ночь, и греются на солнце, ожидая отлива. При низкой воде они пасутся под водой, кормясь обильными водорослями. Как только уровень воды начинает повышаться, ящерицы возвращаются на берег, спасаясь от акул, которые любят заплывать на отмели вместе с прибывающей водой.

Вернувшись с пастбищ, игуаны неизменно занимают свои места: на возвышенном участке лавы — самец, а рядом несколько самок, которых он тщательно охраняет, встречая пришельца позой угрозы. Иногда среди соперников возникают драки, во время которых противники сталкиваются лбами, стараясь прогнать один другого с занятого участка. В период кладки яиц дерутся также и самки, очевидно, из-за малого числа мест, удобных для кладки яиц. Каждая самка откладывает в ямку, вырытую в песке, два яйца длиной около 10 см, оберегая место кладки от других самок.

Кормясь в море, игуаны поглощают с пищей огромное количество морской воды, а тем самым и избыточное количество солей. В связи с этим у этих ящериц, как у некоторых морских птиц и черепах, развились особые соляные железы, протоки которых открываются в носовую полость, откуда капельки секрета поступают наружу. Соляные железы выделяют жидкость с очень высокой концентрацией солей, освобождая организм от их чрезвычайного насыщения.

В зоне колючих кустарников и кактусов живут другие игуаны — конолофы (Conolophus subcristatus). Они более массивны, чем морские, с относительно коротким хвостом, но удлиненной мордой. Общая длина их на ¹/₃ меньше, чем у морских игуан. В отличие от последних они живут парами или в одиночку. Окрашены в ярко-желтые или рыжевато-коричневые тона. Кормятся они листьями и плодами кактусов, поедая их вместе с острыми шипами. В период размножения между самцами бывают ожесточенные драки, во время которых самцы пускают в ход острые зубы. Конолофы сильно пострадали от одичавших собак, а также от коз, которые, уничтожив на некоторых островах приземную растительность, лишили ящериц всякого корма.

Кроме того, в сухих прибрежных районах большинства островов есть еще небольшие, до 30 см длины, насекомоядные игуаны, относящиеся к южноамериканскому роду Tropidurus. Эти игуаны, как и неядовитые змеи рода Dromicus, очевидно, относительно недавние вселенцы, поскольку образовали лишь эндемичные виды и подвиды на Галапагосах.

Наземные млекопитающие, не считая завезенных человеком мышей, крыс, свиней и коз, представлены двумя родами небольших южноамериканских рисовых (Oryzomis) и крупных темных (Megalomys) «крыс», которые в действительности не крысы, а хомяки. Последние некогда обитали на островах Карибского моря, где вымерли. Эндемичный вид рисовой «крысы» Галапагосов вытесняет с островов завезенная человеком настоящая серая крыса. Кроме этих зверьков на островах встречается один вид летучих мышей, относящихся также к американскому роду Lasiurus.

Большой интерес представляют эндемичные галапагосский морской лев (Zalophus wollebaeki) и галапагосский котик (Actocephalus galapagoensis). Последний родствен котикам, населяющим холодные воды юга тихоокеанского побережья Южной Америки. Неумеренный промысел привел к резкому сокращению их численности. Сейчас сохранилось около 400 котиков на островах Джема, Исабела и Фернандина. С морским львом дело обстоит благополучно, поскольку их шкура не имеет ценности. На многих пляжах Галапагосов можно видеть огромных секачей с принадлежащими им гаремами и детенышами.

Несмотря на объявление архипелага с 1934 г. национальным парком и на то, что правительство Эквадора специальными законодательными актами поставило под защиту всех диких аборигенных животных Галапагосов, проблема охраны уникальной фауны остается очень острой. При отсутствии должного контроля местные жители вылавливают черепах на мясо и собирают яйца птиц, в селениях продают маленьких черепашек и шкуры птиц. Последних ловить не представляет никакого труда, поскольку до сих пор птицы лишены страха перед человеком. Не только пингвинов и вьюрков можно ловить у самых ног, но даже галапагосский канюк позволяет дотронуться до него рукой.

Больше всего пострадали черепахи, и над оставшимися нависла угроза. До сих пор продолжается незаконная торговля черепахами, которых контрабандой вывозят в порты США и продают зоопаркам и коллекционерам. Не меньше страдают черепахи от собак, свиней, крыс и особенно коз, которые опустошают острова.

Постановлением правительства Эквадора 1964 г. предусмотрено, что Международная биологическая станция должна рекомендовать, какие участки архипелага необходимо взять под особую охрану, и контролировать численность нежелательных животных (коз, крыс и т. п.). В постановлении запрещается развитие хозяйственной деятельности на островах, интродукция чужеземных видов животных и растений и обмен животными между островами.

К сожалению, осуществление всех этих мер чрезвычайно затруднено из-за отсутствия регулярной связи между островами и большого объема работ, особенно по истреблению одичавших коз, а также крыс и других нежелательных вселенцев.

Научные работники биологической станции им. Чарлза Дарвина проводят большую просветительную работу с местными жителями, возлагая большие надежды на то, что население окажет неоценимую помощь в охране неповторимой природы Галапагосов.

На Галапагосских островах, в отличие от других национальных парков, не ждут туристов, но поток ученых со всего света на «Зачарованные острова» не прекращается.

«Едва мы завернули, перед нами открылась великолепная картина. По берегам стояли высокие отвесные скалы, футов в триста вышины, сверху донизу поросшие красивыми деревьями; из-за густой зелени проглядывали там и сям обнаженные скалы. А река, стесненная в своем течении скалами ярдов до пятидесяти в ширину, шумно и бешено бежала ущельем и вдруг с вышины 120 футов всей массой низвергалась в мрачную пропасть.

Падающая масса воды была бела, как снег, и великолепно рисовалась на темном фоне скал, стеной окружавших реку. Грациозные пальмы и дикие бананы дополняли картину. Это был самый большой водопад на Ниле, и я назвал его Мэрчисон-Фоллс…» Так записал в своем путевом дневнике замечательный исследователь Африки Сэмюэль Бейкер, первым из европейцев увидевший несравненное чудо Нила. Это было 4 апреля 1864 г.

Более ста лет прошло с тех пор. Много воды низверглось с уступа водопада. Невиданные по глубине, по масштабу события потрясли за это время Африку. Рождались, умирали и снова воскресали государства. Сводились непроходимые тропические леса, распахивались равнины, строились дороги и плотины, города и аэродромы, исчезли бесчисленные стада слонов, зебр и буйволов. Но немолчно гремел водопад в облаке водяной пыли, пронизанном играющими радугами, в каскадах сверкающей воды, обрамленных кружевом пены. А на окружающих скалах все так же стояли грациозные пальмы. Таков он и сейчас, знаменитый водопад Мэрчисон-Фоллс. Таким увидели его и мы.

От Кампалы, столицы Уганды, до национального парка Мэрчисон-Фоллс путь неблизкий — 300 км. Поэтому мы не засиживаемся за ленчем, наскоро отбираем из багажа то, что понадобится в поездке: фотоаппараты, бинокли, тару, куда сажать пойманных ящериц, лягушек и насекомых, и спускаемся в вестибюль отеля. Семиместный мини-автобус уже ждет у подъезда, около него нетерпеливо прохаживается наш шофер Питер Лаунга, угандиец в белоснежном костюме и дымчатых очках. Последняя проверка — и машина трогается. Быстро минуем центральную часть города, затем кварталы пригородов с утопающими в цветах виллами и выезжаем на шоссе. Впереди — путешествие по незнакомой стране, первая поездка по африканской земле. Как же хорошо на сердце в такие минуты!

Два цвета преобладают в природе Уганды: коричнево-красный и густо-зеленый. Красный — это земля, это дорога, по которой мы едем. А по обеим сторонам дороги все зелено. Листья, листья, листья: огромными лапами, широкими надрезанными лентами, тонкими перистыми веерами, узкими вибрирующими лезвиями. Сплошная стена сочной, блестящей, жирной зелени. Крохотные селения африканцев — пять-шесть островерхих хижин — тонут в этом буйстве растительности. У каждого такого селения рядом с дорогой — навес, под ним разложены на продажу огромные грозди бананов, пирамиды ананасов или корзины с нарубленным сахарным тростником. Рядом сидят на корточках или просто на земле владельцы этого тропического урожая. А иногда и вообще никого нет, просто лежит у самого шоссе гроздь бананов. Стоит машине остановиться, как откуда-то из-за зеленой стены листьев появляется хозяин, и за 50 угандийских центов мы становимся обладателями такой грозди бананов, что вчетвером не можем съесть ее за два дня.

Самый большой водопад Нила — Мэрчисон-Фоллс

Фото А. Банникова

Уже час, второй красная дорога стремительно несется навстречу. По краю шоссе идут африканцы: рабочий день кончается, народ расходится с полей. Поодиночке, группами несут на плечах мотыги, жестикулируют, разговаривают, женщин сопровождают стайки детей, многие мужчины ведут велосипеды, навьюченные стеблями сахарного тростника или связками бананов. Одеты африканцы необычайно пестро. И улыбаются. Никто не умеет улыбаться так, как улыбаются африканцы!

Солнце медленно спускается, и длиннее, четче делаются тени, еще краснее кажется земля, темнее и гуще зелень листьев. До захода далеко, но уже ощущается какой-то перелом во времени — близится вечер.

Стена леса уступает место открытой, слегка волнистой равнине. Лишь кое-где видны группы высоких пальм и одиночные деревья с корявыми стволами и темной густой листвой. Из переплетения ветвей на тонких нитях свешиваются крупные плоды, не то гигантские огурцы, не то какие-то колбасы. А кругом море высокой травы: узкие листья, пушистые метелки соцветий, плотный, сплошной ковер, окутывающий пологие склоны холмов. Сколько ни смотрим, никаких диких животных: ни антилоп, ни слонов — ничего.

Останавливаемся — хочется сделать несколько шагов по африканской земле, посмотреть, какая она на ощупь. И вот первый шаг с дороги прямо в зеленую траву, под которой так и чувствуется твердая земля — и никакой земли нет, куда-то проваливаешься, теряешь равновесие, нога сразу уходит в толстый слой отмерших бурых стеблей, под ними хлюпает вода, хочешь еще шагнуть, но колено упирается в высокую, скрытую в ветоши кочку, падаешь, хватаешься за траву, а она режет руки, как ножом. Нет, тут без привычки не походишь! В мокрых ботинках, с порезанными руками выбираемся снова на дорогу. Интересно, как в этой путанице режущих трав прокладывают путь антилопы? Как ходили здесь африканцы, когда не было укатанных дорог и кожаной обуви?

Вот и сумерки, а дорога все тянется и тянется с холма на холм.

Давно уже не попадается селений африканцев, и равнина в сгущающемся вечере кажется неприветливой и недружелюбной. Вдруг впереди несколько огоньков. Еще минута, и видны костры и полукруг хижин. Автомобиль упирается в шлагбаум: граница, дальше начинается национальный парк Мэрчисон-Фоллс.

От полосатой будки отделяется высокая фигура, подходит, заглядывает в машину. Это африканец в форменной фуражке, начальник контрольного поста. Пока он при свете фонарика проверяет наши бумаги, мы смотрим, слушаем. У хижин горят небольшие костры, тенями движутся какие-то фигуры. Изредка и приглушенно доносятся то детский смех, то просто несколько слов на непонятном языке.

Из темноты тянет запахом дыма костра, пахнет по-особому, уютно, как где-нибудь в казахском или осетинском ауле. Чужая, непонятная, незнакомая жизнь рядом с нами; обычный тихий вечер, каких много позади и так же много впереди. И от этого прикосновения к чужой жизни, от ощущения собственной отчужденности чувствуешь вдруг какую-то грусть. Неожиданно и остро хочется домой.

Стемнело окончательно. Мы сворачиваем с шоссе влево по узкой, но хорошо накатанной дорожке. Машина идет совсем тихо, осторожно. Питер включил фары, и мы напряженно смотрим вперед: ждем — вот вспыхнут в ночи глаза какого-нибудь зверя, затопочут копыта, ведь это уже заповедная земля, здесь все возможно. Но навстречу из темноты выплывают только стволы деревьев, потом показывается красный огонек идущего впереди автомобиля, мы перегоняем его.

И снова в свете фар лишь высокая, кажущаяся ослепительно зеленой трава, рельефные стволы деревьев. Наконец, много огней, яркие фонари голубоватого дневного света, деревья исчезают, и уже виден двухэтажный дом, темные автомобили на стоянке, и вот наш фольксваген у освещенных дверей отеля Чоби-Лодж.

В просторном холле — конторка администратора, несколько кресел и столиков с рекламными проспектами, ларек с сувенирами; витрина ярко освещена, за прилавком молоденькая африканка в лиловом платье. Мы подходим к витрине: сумочки и бумажники из зебровой шкуры, деревянные резные фигуры зверей, браслеты из слоновых волос. Здесь же цветные открытки и слайды с животными.

Поздний вечер. За тонкими перилами балкона разлита густая, почти осязаемая чернота. Небо затянуто тучами; ни звездочки. Воздух теплый, влажный, неподвижный, наполнен мелодичным звоном и металлическим тиканьем: в траве поют тысячи сверчков. Пахнет цветами и сыростью, где-то внизу то глуше, то, будто приближаясь, шумит вода на невидимых порогах. Оттуда же несется резкий трескучий хор: может быть, лягушки, а может, какие-то насекомые, мы еще не разбираемся в звуках африканской ночи.

Вдруг хриплый мощный рев точно отодвигает мирный концерт насекомых. Он раздается близко, кажется, совсем рядом, сразу за перилами балкона, он почти осязаем. Кто это, лев? Леопард? Непроизвольно мы подаемся назад, ближе к двери. Но проходящий по веранде служащий отеля бросает равнодушное «hippos», и напряжение рассеивается. Так это бегемот! Откровенно говоря, мы даже несколько разочарованы.

Огни в окнах отеля гаснут один за другим. Пора спать.

Утро наступает солнечное, яркое, даже холодноватое. Дорога, как и накануне, идет бесконечной волнистой равниной, но уже не безжизненна: совсем рядом с дорогой, утопая почти по плечи в траве, пасутся крупные красно-рыжие антилопы. Высокие холки, длинные узкие морды, короткие вертикально посаженные рога, образующие странный, кажущийся неестественным изгиб. Это конгони. Увидели машину, насторожились, подняв головы. Внезапно конгони срываются с места, скачут тяжелым галопом, мелькая в траве рыжими спинами. Отбежали немного, и вот уже снова замерли, недоверчиво глядя в нашу сторону.

В глубокой лощине справа от шоссе видны какие-то большие темные пятна. Питер тормозит так, что мы почти валимся друг на друга.

Да это же буйволы! Они скрыты в высокой траве, над ней выступают лишь черные спины. Короткие тупые морды вздернуты, серым блеском сверкают тяжелые, точно отполированные рога. Буйволы застыли неподвижно, смотрят в нашу сторону. Потом внезапно и бесшумно разворачиваются на месте — видно, как заколыхались верхушки травы — и исчезают, точно сквозь землю провалились. Как странно сочетаются у животных мощь и удивительная легкость!

Проходит час. Утро в разгаре, хотя солнце еще невысоко и тени длинны и четки. Сбоку машины по-прежнему сплошная стена высокой травы, но в облике ландшафта заметна перемена: появились деревья, сначала одиночные, потом небольшими группами. Среди деревьев много засохших, и их стволы, ободранные, лишенные коры, белеют точно старые кости. Это уже царство слонов.

Мы увидели его издали. Как скала, слон стоял среди высокой травы, и верхушки ее едва доходили ему до брюха. Когда машина взбегала на очередной холм, слон на несколько секунд вырисовывался четким силуэтом на небе, огромный, спокойный, неподвижный. Мы останавливаемся метрах в двадцати от него. Голова, хобот и длинные, тускло поблескивающие бивни слона тихо, чуть заметно покачиваются из стороны в сторону. Серая с каким-то красноватым налетом кожа, покрытая густой сетью глубоких морщин, в боковом свете утреннего солнца удивительно скульптурна. Огромные уши вялыми складками облегают плечи. Глаза малы, словно прикрыты; кажется, что гигант дремлет. И вдруг мы видим второго слона, и совсем близко! Он поднимается к нам из небольшой ложбинки, такой же громадный, как и первый, но совсем другой: голова поднята, хобот вытянут вперед, уши развернуты парусами; слон словно плывет — так легко и бесшумно расступается перед ним стена травы. Он подходит к первому и останавливается, испытующе смотрит на нас, долго втягивает хоботом воздух и потом шумно его выдыхает. Нет, мы определенно ему не нравимся! Исполин плавно поворачивается и, раскачиваясь всем телом, начинает уходить от дороги. Движения его неторопливы, как бы замедленны, но уже через минуту он далеко. Оживляется и первый слон, такими же неторопливыми, но широкими шагами он следует за товарищем. Теперь они еще больше напоминают два корабля в волнующемся море зелени.

Еще километр — и мы буквально окружены слонами. Одни стоят, тихо обмахиваясь ушами, другие бродят среди деревьев или в разных направлениях пересекают равнину. Около слоних видны малыши. Компания великанов собралась у подмытого водой обрыва, который красным пятном выделяется на ярко-зеленом фоне травы. Слоны долго шарят хоботами по земле, потом как бы обнимают себя ими за плечи и в воздухе расплываются красноватые облачка пыли — слоны «пудрятся». Вот и разгадка необычайного цвета их кожи: она густо присыпана красной сухой землей.

Километров пять мы едем среди этого фантастического стада. И уже начали уставать от чувства восторга, от зрелища извивающихся хоботов, поблескивающих бивней, хлопающих ушей и мелькающих в траве горбатых спин, как вдруг все внезапно кончилось. Дальше тянулся тот же пейзаж, но уже без слонов.

Местность постепенно понижается. Все реже и реже машина поднимается на холмы, и наконец начинается длинный спуск. Деревья сливаются в рощи, а на горизонте уже засинел настоящий лес. Теперь, когда слонов нет, мы снова обращаем все внимание на антилоп.

В высокой траве вперемежку с уже знакомыми нам рыжими конгони видим антилоп помельче и чуть потемнее. Рога у них правильной лировидной формы, очень красивы. Бросаются в глаза белые уши и пятно на горле. Это болотные козлы, характерные для травянистых равнин Западной Уганды. Вдруг среди конгони и болотных козлов откуда-то появляется совсем другая антилопа: крупная, темная, почти черная, с белым ярким пятном вокруг хвоста. Рога, как огромные вилы, устремляются в свободном разлете вверх и чуть вперед Водяной козел! Справа из травы вырастает второй. Антилопы несколько секунд смотрят на нас, затем большими прыжками устремляются к чернеющим неподалеку кустам. Перед тем как исчезнуть окончательно, оба козла снова застывают на мгновение. Удивительно потрясающе красивы они в этот момент!

Теперь мы знаем, что дороге скоро конец: водяные козлы никогда не уходят далеко от реки или болота. Впереди Виктория-Нил! Еще несколько минут, и дорога ныряет под свод леса. По обеим сторонам ее сырой сумрак, густая блестящая зелень листвы, окутанные лианами ветви. Но это ненадолго. Одна поляна, другая, через минуту мы тормозим на усыпанной желтым песком площадке перед главным зданием отеля Параа-Лодж, штаб-квартиры национального парка Мэрчисон-Фоллс.

Дом, где помещаются контора отеля и ресторан, сложен из красивого серого камня. По стенам бегают крупные синие с оранжевой головой агамы. Вокруг дома яркие цветы, над ними порхают еще более яркие бабочки. Большая открытая терраса, обнесенная тоже каменным парапетом, обращена к крутому, почти обрывистому спуску. Внизу, в глубоком ложе, окаймленном пышной зеленью густых зарослей, течет широкая река. Мы даже не сразу осознаем всю торжественность момента — ведь это же Нил! Тот самый Нил, что еще со школьных лет, с первых уроков географии был для нас лишь синей змейкой на желтом фоне карты Африки.

Национальный парк Мэрчисон-Фоллс, или Кабалега, в центре которого мы находимся, образован в 1952 г., одновременно с национальным парком Куин-Элизабет, и занимает площадь 384 тыс. га. Западная часть его примыкает к озеру Альберта. Река Виктория-Нил рассекает территорию парка на две почти равные части. Берега Нила поросли галерейными тропическими лесами, значительный лесной массив лежит и в южной части парка. Основная же территория занята высокотравной саванной, где отдельные группы деревьев вкраплены в колышущееся море постоянно зеленой травы.

Нас размещают в небольших домиках. В каждом домике четыре комнаты с отдельными входами. Прямо под окнами — крутой спуск, заросший колючими шапками кустов, а внизу — зеленоватые воды Нила. Хорошо видна желтая отмель, дальше — глубоко вдающийся в реку узкий зеленый мыс с одиночными деревьями. В тени под деревьями застыл в сонной дреме слон, крупный старый самец с огромными бивнями.

Однако время не ждет. Нам предстоит прогулка на катере к водопаду. Захватываем фотоаппараты и быстро спускаемся по крутой каменистой тропинке к воде. У причала пофыркивает мотором маленький катерок. Двое африканцев без особого напряжения удерживают его за канат, третий стоит, облокотившись на штурвал. Мы перелезаем через борт прямо с мостков пристани. На палубе в два ряда стоят скамейки, между ними широкий проход. Над головой брезентовый тент.

На берегах Нила повсюду были бегемоты.

фото А. Банникова

Скамейки быстро заполняются туристами: много англичан и американцев, несколько японцев. Все больше пожилой народ.

Катер идет легко, и только по высокому буру- ну у носа да широкой полосе пены за кормой чувствуется, как сильно течение. Мимо плывет берег, местами низкий, болотистый, непроходимый, страшный даже на взгляд, местами обрывистый, крутой, заросший лесом. Ветви нависают прямо над водой, купают в ней листья. Среди болота торчат скелеты сухих деревьев, у края выделяются темные заросли папируса: высокие тонкие стебли, увенчанные лохматыми шапками. Целые поля плавучего водяного гиацинта.

Как только катер отчалил, нас окружают бегемоты, сотни бегемотов: они пасутся (совершенно как коровы!) на зеленых лужайках и среди кустов довольно далеко от берега, спят на мелководье у островков, возвышаясь точно намытые течением кучи плавника, неожиданно выныривают посреди фарватера, прямо перед носом катера.

У самого борта вскидывают головы могучие самцы, с пыхтением разевают розовые пасти с длинными редкими зубами. Рядом с непомерно располневшими мамашами лежат маленькие бегемотики, похожие на чудовищные сардельки: такие они тугие и толстые. Бегемоты совсем не боятся катера.

«Кр-окодил!» — слышится с кормы голос шкипера. Все бросаются к правому борту. На топком берегу у самой воды лежит крупный крокодил. Он зеленовато-желтый и издали действительно похож на бревно. Пасть широко открыта — внутри она вызывающе желтого цвета, хорошо видны редко сидящие тупые зубы. Крокодил оказался гораздо осторожнее бегемотов: подпустив нас всего метров на сорок, он, не отрывая от земли брюха, сползает с берега и так с открытой пастью и погружается в воду. Все оживленно комментируют первую встречу С крокодилом, одним он кажется прекрасным (это нам, конечно), другим — отвратительным. Но тут внимание привлекает другой крокодил, затем третий, десятый. Да тут их сотни!

На болотистом берегу лежал крупный крокодил

Фото А. Банникова

К одному крокодилу катеру удается приблизиться вплотную и перекрыть путь к отступлению. Однако крокодил в последнюю секунду неудержимо бросается в узкую щель между бортом катера и краем сплавины, на которой он так беспечно заснул. Зубчатая спина гиганта со скрежетом трется о днище катера, когда животное исчезает под водой. Перегнувшись через борт, мы успеваем прикоснуться к скользким, покрытым налетом водорослей чешуям. Странное, незабываемое ощущение!

Но не только бегемоты и крокодилы привлекают наше внимание. Жизнь кипит повсюду, и глаз едва успевает отметить все новых и новых животных. Поражает обилие птиц, По зеленым зарослям осоки, среди луж, покрытых плавающими листьями, медленно расхаживают черно-белые аисты-ябиру: это одна из самых крупных птиц. Ябиру очень красивы, особенно эффектен прямой, толстый, оранжево-красный с желтой перевязью клюв. Рядом с ябиру совсем банальными кажутся белые желтолицые аисты-клювачи и темные аисты-разини. Много цапель: и белые, и черноголовые, и мелкие желтоватые египетские цапли, и самые обычные серые цапли, такие же, как и у нас. Среди них выделяется гигантскими размерами цапля-голиаф, голубовато-серая с медно-красной шеей.

Огромное засохшее дерево поднимается прямо из воды, в его голых сучьях на страшной высоте сидят две крупные птицы: белая голова, черные крылья, красно-коричневая грудь. Одна из птиц закидывает голову, в бинокль отчетливо видно, как раскрывается крючковатый клюв. Сверху доносится пронзительное тявканье. Орлан-крикун! На небольшом островке, едва поднимающем спину из воды — целый зоопарк. На илистой отмели дремлют два бегемота, рядом с ними несколько длинноногих нильских гусей. Птицы стоят, поджав одну ногу, чистят оперение. Тут же отдыхает большая стая водорезов, своеобразных родственников наших крачек. Нижняя половина клюва у них длиннее верхней, ею они бороздят в полете поверхность воды, выхватывают рыбешку, разных личинок.

Водорезы вдруг дружно взлетают, некоторое время вся — стая порхает с криком в воздухе, а затем снова усаживается на старое место.

Птицы повернуты головами в одну сторону, из-за коротеньких лап кажется, что они лежат в иле. Слышна звонкая перебранка, оранжевые, как перец, клювы так и норовят ущипнуть соседа.

В осоке у самой воды мелькает что-то белое. Это — якана. Сама птица невелика, с коростеля, но пальцы у нее такие длинные, что якана свободно бегает по плавающим листьям растений. В бинокль видно, как, суетливо кивая белой с желтым и голубым шейкой, птица обследует берег в поисках пищи. Издали видно именно шею, сама якана шоколадно-коричневая и мало заметна среди стеблей осоки.

В воздухе проносятся крупные яркие зимородки, их несколько видов, но особенно бросаются в глаза серые с рыжей грудью и большим хохлом гигантские зимородки. Они подолгу порхают над водой, высматривая добычу, потом садятся на ветви деревьев, замирают и вдруг, снова сорвавшись, перелетают на другой сук.

Река делается уже, течение крепнет. Мимо катера быстро проплывают шапки пены, островки оторванных растений. Близится водопад.

Мы приближаемся, с трудом отвоевывая каждый метр, берега теперь кажутся почти неподвижными, и рассматривать их особенно хорошо. Из-за группы деревьев появляется стадо серых грузных буйволов, они стоят у самой воды, смотрят на катер. На другом берегу видны слоны, они пасутся прямо среди трясины, погрузившись в нее по брюхо. Над слонами летают белые цапли, несколько птиц сидят на мему чих горбатых спинах. А дальше, под деревьями, на сухом месте несколько жирафов. На небольшом островке спят десятка два крокодилов, среди них безбоязненно ходят нильские гуси, цапли.

Последний поворот реки — и перед нами знаменитый водопад Мэрчисон Фоллс…

Из зеленой стены леса выступают рыжие громады скал. Среди них клубится белое расплывчатое облако брызг и пены — это, прорвавшись сквозь узкую щель, несколькими каскадами вода обрушивается с высоты почти пятидесяти метров. Глухой рокот перекатами доносится со стороны водопада, его отчетливо слышно, несмотря на значительное расстояние: ближе катер подойти не может. Мотор работает на полную мощность, но нас медленно, неудержимо сносит.

Потоки воды искрятся, сверкают и шипят, они насыщены пузырьками воздуха, как кипящее стекло, они еще полны трепета и пульсации, точно после пережитой только что опасности… Мы столпились на носу, молча смотрим на одно из чудес Африки.

Но вот катер не выдерживает, сдается. Сначала он легко скользит по течению кормой вперед, потом разворачивается, взрезая воду и поднимая высокий бурун. Мы возвращаемся.

Вновь проплывают мимо то рыжие обрывистые, то зеленые топкие берега. Опять ухают бегемоты, беззвучно погружаются в воду крокодилы. В ветвях склонившегося над водой дерева видна компания обезьян, длинные хвосты украшены белыми пышными кистями, такие же белые бороды и что-то вроде юбок — это великолепные гверецы! При нашем приближении они огромными прыжками переходят на другое дерево и быстро скрываются в переплетении сучьев, листьев и лиан.

В одном месте катер круто поворачивает к каменистому мыску. Там перепрыгивает с камня на камень африканец. На нем красный свитер и шорты, в руках удочка. Он передает матросу крупную рыбу и прыгает на борт. Рыба — этот знаменитый нильский окунь — предназначена для ресторана. Рыболов оказывается служащим отеля. Как он рискует здесь, один, среди сотен крокодилов, бегемотов и слонов? После ужина долго решаем, что делать? Самое разумное — спокойно ложиться спать. Но так жаль расстаться с чудесным днем, так хочется закончить его еще каким-нибудь приключением. И мы решаем прогуляться к Нилу.

Тропинка сразу ныряет под своды деревьев. Теплая душная чернота обнимает нас, звенит многоголосым хором цикад. Слышны какие-то шорохи в траве, в кустах. Ничего не видно, и только ноги ощущают, что мы идем по дорожке. Еще несколько минут, и дорожка превращается в спуск. Становится светлее, деревья кончились, и по обе стороны от нас протянулась стена кустарника — темный край ее хорошо виден на фоне неба. Спуск все круче, снизу доносится журчание воды, шорох тростника, пахнет сырой землей, тиной, болотом. Мы на берегу Нила.

Река туманно сереет в темноте, точно подсвечена слабым мутным отблеском. Черной неясной полосой расплывается лес на той стороне… Где-то там, в темноте ночи, скрываются слоны, пасутся на болотистом берегу сотни бегемотов, антилопы, буйволы, жирафы напряженно вслушиваются в тишину…

Мы долго сидим у самой воды. Каждый по-своему чувствует эту полную угадываемых звуков тишину, это странное напряженное спокойствие африканской ночи. Нет слов, чтобы выразить то смятение, в которое погружаешься при соприкосновении с несбыточной мечтой, ставшей вдруг явью.

В шесть утра нас будит осторожный стук в дверь — это юноша принес чай. Непременный ритуал — пить чай на рассвете. Проглотив по чашке горячего крепкого чаю, чувствуешь, что сна как не бывало. Серое, росистое, холодное утро. Зелень деревьев кажется поблекшей. Над Нилом клубится легкий туман.

Занимаем ставшие привычными места в фольксвагене. Машина осторожно трогается под гору, к Нилу. Обратно в Кампалу мы поедем другой дорогой.

Паром, переправа, и вот мы на другом берегу. Машина поднимается на холм, спускается в затянутую туманной дымкой низину и снова лезет в гору. И дальше, до самого горизонта — пологие гряды холмов, зеленое море высокой травы, плотные купы деревьев. Среди них уже видны темные движущиеся пятна. Опять сотни слонов, они быстро идут справа и слева от дороги, почти утопая в траве. Дневное оцепенение еще не овладело ими, движения слонов легки, сильны, плавны. Дальше среди деревьев небольшой рощи тоже мелькают горбатые спины, поблескивают бивни…

Прошло три года, и нам снова посчастливилось попасть в эти же места. Старого здания отеля Параа-Лодж уже нет. Не нашли мы и тех уютных домиков, где провели незабываемую первую ночь на Ниле. На месте их возвышается роскошное здание нового отеля, построенного в соответствии с самыми строгими канонами современной архитектуры. Налажена и бесперебойная переправа по мосту через Нил, да и спуск к ней утратил очарование дикости — дорога к пристани покрыта сейчас прозаическим асфальтом.

Все это оправдано. Поток туристов за последние годы возрос необычайно. Ежегодно парк посещает около 40 тыс. человек, и старым отелям обслужить эту массу народа было бы просто не под силу.

Однако фауна парка остается по-прежнему богатейшей, уникальной, неповторимой.

Конечно, за наши короткие визиты мы не смогли увидеть и половины животных, обитающих в саванне и галерейных лесах, обрамляющих Викторию-Нил. А ведь там есть и белые носороги, завезенные в парк несколько лет тому назад, и шимпанзе, и великолепные львы, и леопарды. Но главное, чем поражает национальный парк Мэрчисон-Фоллс, это все-таки бегемоты и крокодилы, и о них нужно сказать еще несколько слов.

Обычно «семья» бегемотов состоит из 10–20 самок с подрастающими детенышами и старого самца. Каждая семья занимает строго определенный участок побережья. Самец держится несколько поодаль, и самки во время размножения на некоторое время покидают стадо и переходят к самцу. Отдельно небольшими сообществами живут неполовозрелые особи. Наконец, в одиночку, совсем обособленно держатся взрослые самцы, не имеющие «гаремов». Между такими самцами часты драки за территорию, которые, хотя и начинаются с определенного ритуала, заканчиваются нередко без соблюдения «спортивных правил».

Каждый из взрослых самцов имеет собственную дорожку от воды на берег и индивидуальный участок суши для пастьбы. Этот участок маркируется по границам кучами помета. Такие же метки бегемоты оставляют и вдоль дорожки. Они имеют коническую форму и достигают очень внушительных размеров — до метра высоты и двух метров в диаметре. Метки подновляются ежедневно, причем животное становится к ней задом и разбрызгивает помет коротким уплощенным хвостом, точно пропеллером. Такой же прием применяют взрослые самцы и при встрече друг с другом или с самкой. Что же, у каждого свои законы вежливости!

Любопытно, что помет бегемотов вообще играет существенную роль в жизни африканских водоемов: на его основе развивается богатый фитопланктон, повышающий биологическую продуктивность. В частности, фантастические уловы замечательной рыбы тиляпии в оз. Георга (Уганда) целиком зависят от огромного количества бегемотов. Когда бегемотов стало мало, рыбаки это сразу почувствовали. Замечательное зрелище представляют бегемотовые тропы, ведущие от воды к местам кормежки. Многие поколения животных выбили в твердой земле и даже в камне глубокие (до полуметра) колеи, ширина между которыми соответствует расстоянию между лапами. На крутых подъемах колеи переходят в ступеньки. А в мягком грунте такая дорожка напоминает просто канаву полуметровой глубины. Испуганное животное мчится по такому желобу к воде со скоростью паровоза, и попадаться ему на дороге в это время не рекомендуется.

Самки бегемотов впервые размножаются в возрасте девяти лет, самцы — семи. Период спаривания наступает дважды в году, в феврале и августе, т. е. в конце сухого периода, и протекает на мелководье, там же самка и рождает единственного детеныша после 240 дней беременности. Близнецы исключительно редки. Новорожденный уже через день может самостоятельно сопровождать мать. Самка в это время очень агрессивна и собственным телом ограждает детеныша от соплеменников, особенно старых самцов, которые е толкотне легко могут затоптать малыша. Однако, несмотря на тщательную опеку, молодые бегемоты ночью на пастбище часто становятся жертвой львов, леопардов, даже гиеновых собак и гиен. Известны случаи успешного нападения львов и на взрослых животных. Крокодилы же вопреки широко бытующему мнению на бегемотов почти никогда не нападают. Смертность молодняка исключительно велика и достигает в первый год жизни 20 %. Зато в последующие тридцать-сорок лет она не превышает 6 %. Среди бегемотов старше этого возраста смертность снова возрастает до 40 %.

Бегемоты не избежали общей участи крупных животных Африки. Если еще в начале прошлого века они жили буквально на всех водоемах огромной территории от низовьев Нила до Кейптауна, то сейчас в большинстве районов они полностью истреблены. В сколько-нибудь значительном количестве бегемоты сохранились лишь в Центральной и отчасти Восточной Африке, да и то только в национальных парках. Вместе с тем на охраняемых территориях концентрация их возросла совершенно невероятно. Например, в парке Мэрчисон-Фоллс на участке реки протяженностью около 20 км живет более 10 тыс. бегемотов. По берегам Семлики-Нила, в национальном парке Вирунга (Заир) и на побережье оз. Эдуарда, в национальном парке Куин-Элизабет на 1 км берега приходится от 50 до 200 животных, а общая численность составляет 25–30 тыс. Таковы результаты эффективной охраны, плоды труда многих и многих энтузиастов.

Однако охрана обернулась совершенно неожиданной стороной, и это был первый тревожный сигнал, первый удар по позиции полного невмешательства в дела природы. Бегемоты уничтожили растительность вокруг водоемов, вызвав глубокую пастбищную депрессию. Первыми и наиболее серьезно пострадали низменные болотные участки вокруг оз. Эдуарда, на полуострове Мвея, в национальном парке Куин-Элизабет. Это не только тяжело отразилось на самих бегемотах, но и повлекло откочевку других животных: слонов, буйволов, водяных и болотных козлов. Парк сразу утратил свою привлекательность для туристов.

Группа зоологов, специально изучившая положение с бегемотами, вынесла категорическое решение: численность бегемотов в национальных парках необходимо контролировать, проводя ежегодно отстрел животных. Однако заявление это вызвало не менее категорические и решительные возражения общественности, которая, как и несколькими годами позже, при возникновении «слоновой проблемы», увидела в этих мерах лишь посягательство на суверенность национальных парков. В длительной дискуссии решающим доводом стало быстрое ухудшение положения самих животных и жалобы сотрудников национальных парков. В итоге с конца 50-х годов начат планомерный отстрел бегемотов. В парке Куин-Элизабет их отстреливают сейчас около 1000 в год, в Мэрчисон-Фоллс — несколько меньше. Растительность вокруг оз. Эдуарда и на полуострове Мвея восстановилась за два года, и на эти территории снова вернулись слоны, буйволы и другие животные.

Одновременно начаты работы по заселению озер и рек, где бегемоты водились прежде, но потом были истреблены. Пионерами такого переселения оказались сотрудники Крюгер-Парка (ЮАР), разработавшие методику обездвиживания бегемотов наркотизированными стрелами-шприцами.

Проблема регуляции численности с неизбежностью выдвинула другую проблему. Как можно использовать бегемотов, раз уж без отстрела все равно не обойтись? И здесь вскрылись любопытные вещи. Хотя бегемот и родственник свиньям (правда, дальний), мясо его постное и вкусом напоминает скорее телятину. Его можно консервировать, солить, коптить, вялить. Как источник животного белка оно значительно более ценно, чем свинина, баранина и даже говядина. Неудивительно, что африканцы издавна используют мясо бегемотов. Некрупный «рядовой» бегемот дает около 520 кг чистого мяса и 30 кг внутреннего сала, 27 кг весит печень, 8 кг — сердце, 5 кг — язык, 9 кг — легкие, 280 кг — кости и 248 кг — кожа. Вес пригодных в пищу частей составляет 70,9 % живого веса, тогда как этот же показатель у европейского рогатого скота составляет лишь 55 %, а у африканского даже 45 %. Кожа бегемота также ценное сырье. Правда, для того чтобы ее как следует выдубить кустарными способами, необходимо шесть лет. Но тогда она обретает твердость камня и незаменима как материал для полировочных дисков. На таких дисках шлифуют даже алмазы. Не следует сбрасывать со счета и стоимость клыков, идущих на различные художественные поделки. Совершенно очевидно, что правильная хозяйственная эксплуатация бегемотов сулит большие перспективы. Этому способствует также оседлость бегемотов, отсутствие пищевой конкуренции с домашним скотом и, наконец, своеобразная роль бегемотов как естественных «обогатителей» водоемов, повышающих их продуктивность. Не страдают бегемоты и от мухи цеце.

Проблема белкового голодания — одна из центральных в современной Африке. И кто знает, может быть, именно бегемотам и другим диким копытным в будущем предстоит сыграть важную роль в ее решении. Второй вид, составляющий, несомненно, «гвоздь программы» для посещающих парк туристов, — это нильский крокодил. Крокодилы еще больше, чем бегемоты, пострадали от соприкосновения с цивилизацией. Особенно возросло преследование со стороны человека после того, как в моду вошли сумки, портфели, ботинки и туфли из крокодильей кожи. Сейчас добыть крупного крокодила порой выгоднее, чем слона, — так высоки цены на его кожу. Естественно, что в охотниках заработать недостатка нет. В результате национальный парк Мэрчисон-Фоллс стал почти единственным местом в Африке, где крокодилы составляют неотъемлемую часть ландшафта. Между прочим, во втором крупном национальном парке Уганды, Куин-Элизабет, охватывающем озера Эдуарда и Георга, соединенные каналом Казинга, крокодилов совершенно нет.

Участок Виктории-Нила ниже водопада, по-видимому, всегда был особенно привлекателен для крокодилов. Еще Сэмюэл Бейкер записал в своем дневнике: «Такого количества крокодилов, как здесь, я никогда не видывал. На песчаных отмелях у берегов реки, где только пригревало солнце, как бревна, плотно друг подле друга лежали крокодилы». Можно думать, что Бейкера, совершившего огромный путь по Нилу и его притокам, нелегко было удивить.

Причина обилия крокодилов ниже водопада кроется, по-видимому, в доступности корма. Попавшая в водопад рыба, оглушенная и беспомощная, становится их легкой добычей. Более старые и крупные крокодилы, пищу которых составляют в основном млекопитающие, также обеспечены кормом в изобилии, так как на водопой к Нилу приходит значительное количество копытных. Кстати, крокодилы в парках дорастают до гигантских размеров: самый большой крокодил, добытый в районе водопада, имел в длину 6,3 м. Поскольку у крокодилов рост с возрастом замедляется и по достижении 20 лет они ежегодно прибавляют всего лишь 3,6 см, можно полагать, что многим из населяющих сейчас парк животным более ста лет. Может быть, именно их видел Бейкер!

К сожалению, браконьерство в парке полностью не изжито. Несмотря на хорошую охрану, численность крокодилов за последнее время несколько сократилась. Браконьеры орудуют по ночам, подсвечивая крокодилов переносной фарой и закалывая их затем копьями. Правда, промысел этот весьма опасен, но ради денег, вырученных за шкуру, многие идут на риск.

Вообще крокодилы не относятся к безопасным животным. Поведение их по отношению к человеку напоминает во многом акул. Можно многократно испытать «миролюбие» крокодилов, купаясь в заселенных ими водоемах, и ни разу не подвергнуться нападению, но в любой момент дело может обернуться трагедией: крокодил хватает человека и топит. Согласно африканской статистике, регистрирующей все случаи нападения животных на человека, крокодил стоит на втором месте в списке опасных животных. Первое принадлежит льву.

Нелегко протекает жизнь национального парка Мэрчисон-Фоллс Трудности возникают на каждом шагу: борьба с браконьерством на границах парка и в самом сердце его, на Виктории-Ниле; проблема регулирования численности бегемота; вновь возникшая проблема перенаселения слонов, уничтожающих огромные участки саванны; проблемы, связанные со всевозрастающим потоком туристов. Но самая большая беда пришла в 1969 г., когда в правительство был подан проект превращения водопада Мэрчисон-Фоллс в гидроэлектростанцию. Проект сулил неисчислимый запас электроэнергии, сулил снабжение электричеством промышленности и сельского хозяйства всей западной части Уганды. Но он сулил также безвозвратную потерю уникального национального парка и водопада Мэрчисон-Фоллс. Общественность Африки и всего мира восстала против этого проекта. И проект был отклонен. Это можно рассматривать как большую победу защитников природы, стремящихся сберечь для грядущих поколений неповторимое чудо Африки. Какими киловаттами можно измерить ту радость, то восхищение, тот восторг, который будит у людей грохочущий водопад?!

С птичьего полета оз. Накуру являет собой фантастическое зрелище: желтоватое зеркало воды, обрамленное густо-зеленой рамкой прибрежного леса, подернуто огромными ярко-розовыми пятнами. Форма их постоянно меняется: пятна то растягиваются, то сжимаются, а по краям озера они сгущаются, образуя сплошную розовую полосу, подобную пене сказочного прибоя. Если присмотреться внимательнее, можно заметить, что и пятна на зеркале воды, и широкая полоса «пены» слагаются из бесчисленного количества мелких розовых точек. Это — изящные длинноногие фламинго, которых здесь более миллиона.

Впрочем, если пройтись по берегам озера, убеждаешься, что далеко не только фламинго создают непередаваемую привлекательность этого чудом сохранившегося уголка природы. Более 400 видов птиц и около 70 видов млекопитающих населяют побережье озера и окружающий его лес.

Озеро Накуру лежит в 150 км к западу от Найроби, столицы Кении, и в 35 км к югу от экватора, на днище меридионального грабена Рифт Валли. Как и большинство других подобных озер, оно мелководно и не имеет стока. Заполнение озера происходит во время дождливых сезонов в апреле — июне и ноябре — декабре, когда в ложе озера устремляются временные реки, текущие с окружающих его гор.

Однако даже в сезон дождей глубина озера не превышает 4 м. С наступлением засухи уровень его значительно падает, а в 1930 и 1950 гг. оно почти полностью пересыхало. Акватория озера около 4 тыс. га.

Вода Накуру, как и других озер, расположенных на днище Рифт Валли, содержит значительную примесь соды (Na СО₃), концентрация которой резко возрастает в засушливый период. При хорошей прогреваемости озера это создает благоприятные условия для обильного развития сине-зеленых водорослей Spirulina, служащих в свою очередь кормовой базой для массового размножения планктонных ракообразных.

Таким образом, биологическая продуктивность озера необыкновенно высока и обеспечивает существование не только миллионной популяции малого фламинго, но и многих других водных и околоводных птиц.

Начало национального парка Озеро Накуру было положено в 1961 г., когда южные две трети этого обширного озера были провозглашены заповедными.

В 1968 г. в границы Национального парка были включены все озеро и узкая полоса окружающих его земель, составляющая около 1,6 тыс. га, занятая травянистой и кустарниковой саванной, а также акациевым и эуфорбиевым лесом.

Однако увеличение площади парка не устранило опасность для всего природного комплекса как единой экологической системы. Прилегающие к нему земли густо населены, в двух километрах к северу от границ парка лежит г. Накуру, третий по величине в Кении, с шестидесятитысячным населением и несколькими заводами и фабриками. Сточные воды города и промышленных предприятий, в том числе и большого кожевенного завода, сбрасывались непосредственно в озеро. В связи с этим неоднократно поднимался вопрос о расширении сухопутной территории парка и введении эффективного контроля над загрязнением. Однако решение вопроса упиралось в необходимость выкупа больших площадей частных земель и постройки очистных сооружений, что требовало значительных денежных средств.

Озеро Накуру — здесь сотни, тысячи, миллионы птиц: нижний ярус заняли гуси, за ними пеликаны…

Фото А. Банникова

Только в 1974 г. необходимые средства были собраны. Основная часть их была предоставлена Международным фондом охраны дикой природы (WWF), остальные поступили как добровольные пожертвования других международных организаций и частных лиц. При содействии правительства Кении это позволило существенно расширить прилегающую к озеру заповедную территорию и присоединить к ней большой участок, лежащий южнее. Таким образом, общая площадь Национального парка, включая акваторию озера, составляет сейчас около 20,5 тыс. га.

Одновременно с увеличением территории парка были достигнуты успехи в борьбе с загрязнением, которое, к счастью, не достигло еще критического уровня. В настоящее время спроектированы и начаты постройки нескольких очистных сооружений, которые, по-видимому, смогут нейтрализовать угрожающее влияние г. Накуру на экосистему заповедного озера.

В связи с увеличением территории парка перестраивается и система его обслуживания. В частности, в северо-восточной его части, у места впадения в озеро нескольких постоянных источников, проектируется постройка отеля (раньше посетители могли остановиться только в городских отелях), начата прокладка новых дорог для показа парка. Усилена и научная служба парка, в обязанности которой внесен контроль за состоянием озера.

Миновав въездные ворота парка и узкую полоску высокоствольного леса из желтокорой акации, мы оказываемся перед высокой, до двух метров, стеной тростника. Озеро не видно за колышащейся массой перепутанных стеблей, но близость его уже ощущается: где-то совсем рядом слышен постоянный неумолчный гул тысяч и тысяч птичьих голосов.

Сквозь тростник прорублена аккуратная дорожка, по сторонам которой укреплены двухметровые маты, сплетенные из того же тростника. Полсотни шагов по этому коридору — и мы оказываемся в небольшой полутемной хижине. В стенах ее прорезаны широкие горизонтальные окна-бойницы. Приблизив лицо к такой бойнице, мы буквально замираем, охваченные восторгом.

Рядом, почти в пределах вытянутой руки, на илистом, заросшем тростником берегу и дальше, на зеленоватой мутной воде, впереди, справа и слева, куда только хватает глаз, — всюду птицы. Эта неожиданная близость к ним, такая близость, что, кажется, можно пересчитать каждое перышко, производит потрясающее впечатление.

Хриплое гоготанье, кряканье, резкие вскрики, какие-то не поддающиеся описанию стоны, кряхтенье и рев, сливающиеся в единый нестройный, но очаровывающий концерт, создают удивительный звуковой фон, еще усиливающий впечатление от этого зрелища. Бок о бок, почти целиком покрывая воду перед нами, кормятся, чистятся, отдыхают, ссорятся, ухаживают друг за другом, просто стоят или плавают тысячи и тысячи птиц. В зависимости от величины они образуют как бы несколько ярусов: нижний состоит из уток (капских свиязей, готтентотских чирков и зимующих в Африке наших обычных широконосок), второй — из спокойных, несколько медлительных нильских гусей, над ними громоздятся, как острова, массивные, тяжелые розовые пеликаны. Группами или поодиночке среди месива плавающих уток стоят мрачные марабу и желтоклювые, краснолицые аисты-клювачи, белое оперение которых отливает нежно-розовым тоном заката. Ближе к берегу, на самом мелководье, осторожно прохаживаются или дремлют на сучьях давно упавшего в воду дерева десятки различных цапель — серых, черноголовых, больших и малых, белых, желтых. Рядом с ними видны африканские колпицы, священные ибисы, ходулочники. Тут же шныряют зимние гости из Европы — турухтаны, фифи, большие улиты, перевозчики, а по обнажившемуся илу, точно мыши, перебегают, укрываясь за редкими кустиками травы, камышницы и более мелкие черные пастушки. Точно для того чтобы подчеркнуть скромность их окраски, с торчащего из воды сука срывается ослепительно яркий изумрудный зимородок и, сверкнув в воздухе малахитовыми крыльями, снова усаживается на свой наблюдательный пост. Здесь же и менее эффектный большой пегий зимородок; он, трепеща, зависает в воздухе и, точно крачка, стремительно бросается в воду, погружаясь в нее почти целиком. Еще секунда — и птица снова выныривает с рыбешкой в клюве.

Краснолицые аисты-клювачи образуют живописные группы

Задний фон составляют розовые фламинго

фото А. Банникова

Задний фон этого поразительного птичьего спектакля составляют фламинго. Сначала их видишь группами среди пеликанов и нильских гусей, дальше от берега группы становятся все многочисленнее, точно поглощают других птиц и, наконец, смыкаются в сплошную розовую шевелящуюся стену. Почти непрерывно куски этой стены срываются с места, приходят в движение и с оглушительным шумом поднимаются в воздух, на мгновение закрывая солнце. Но на месте улетевших не образуется пустоты; вот стена уже вновь сомкнулась, и снова горизонт представляется в виде фантастического переплетения длинных извивающихся шей. Невозможно оторвать глаз от этой картины, и, когда пленка в аппаратах кончается, мы все еще продолжаем смотреть, смотреть, смотреть…

Но пора дальше. Десять минут езды на автомобиле — и перед нами затопленный водой лес. Высокие, безлистные, мертвые деревья поднимаются прямо из воды, их сохранившиеся еще сучья и ветви покрыты большими, неряшливо построенными гнездами. Это огромная колония бакланов, змеешеек, цапель. На одном из самых могучих деревьев построен надежный помост с балюстрадой, к которому ведет винтовая, закрытая с боков досками лестница. Поднявшись по этой лестнице, мы одновременно оказываемся и среди колонии, и над ною И снова, как в смотровой хижине, нас окружают птицы и оглушают их голоса. Но на этот раз птицы другие. Основную массу населения составляют мелкие африканские и более крупные белошейные бакланы. Прямо под ногами — гнезда с яйцами или птенцами; мы видим, как беспрерывно подлетают с озера взрослые птицы, видим, как они неуклюже цепляются за сучья, с трудом удерживая равновесие, как кормят жадную подрастающую молодежь и снова улетают на озеро за новой порцией пищи. Вновь течет и течет в фотоаппаратах пленка, и снова невозможно оторваться от зрелища первобытной нетронутой природы.

То и дело птицы с шумом поднимаются, чтобы вновь сесть здесь же или немного дальше, как эти пеликаны

Фото А. Банникова

А потом мы садимся в машину и начинаем осмотр самого озера. Проезжая километр за километром по его плоским, на первый взгляд безрадостным берегам, покрытым затвердевшим на солнце илом и ослепительно сверкающим выцветами соды, мы все время видим фламинго. Фламинго — это живой бордюр, окаймляющий озеро. Фламинго — это подвижные розовые острова среди воды. Фламинго — это черно-розовое сверкание воздуха, когда тысячные стаи этих птиц постоянно перемещаются с одного участка берега на другой.

Фламинго кормятся на ходу, опуская голову в воду. Когда одна птица идет, кормясь, по воде, к ней тотчас присоединяется другая, третья, десятая, сотая. Образуется как бы течение, речка из птиц. В другом месте, всего в нескольких шагах, образовалась другая речка, третья, десятая. Речки сталкиваются, перемешиваются, сливаются, вновь расходятся. И вся огромная, неправдоподобно огромная масса птиц представляется каким-то медленно кипящим розовым, почти красным месивом. Точно пенка на варящемся вишневом варенье.

Помимо малого фламинго на озере держится некоторое количество обычных розовых фламинго. Но среди несметных стай малых фламинго они почти незаметны, хотя и значительно выше ростом. Малый фламинго — вот основной обитатель оз. Накуру.

Единственная пища малого фламинго — сине-зеленые водоросли. Вся популяция Накуру употребляет ежедневно около 150 т водорослей. Около 50 т экскрементов фламинго попадают ежедневно в воду. Эти экскременты под действием бактерий разлагаются на неорганические вещества, которые в свою очередь составляют основу питания сине-зеленых водорослей. Таким образом, в замкнутом цикле превращений энергетического баланса фламинго составляют незаменимое звено. В косвенной зависимости от фламинго оказываются и многие другие обитатели озера, так как планктонные ракообразные, также питающиеся сине-зелеными водорослями, составляют кормовую базу небольшой рыбки тиляпии (Tilapia grahami), завезенной первоначально для борьбы с личинками комаров, а затем успешно акклиматизировавшейся в озере. Тиляпия стала основным и единственным кормом бакланов, пеликанов и других рыбоядных птиц.

Интересно, что на Накуру фламинго не гнездятся. Может быть, их здесь слишком беспокоят, а может быть, у них есть и другие, известные пока только им причины. Во всяком случае все птицы, которых мы видим на Накуру, родились не здесь, а на совершенно недоступных отмелях огромного оз. Натрон. Это озеро лежит в десятках километров к югу от Накуру; оно такое же мелкое, а содержание соды в воде еще выше. Обширные илистые плоские острова — отмели, простирающиеся в середине озера, не видны с берегов: сверкание воды и нагретый, порождающий миражи воздух как бы съедают их очертания. Слишком высокая концентрация соды препятствует развитию планктона, и кормящихся по берегам фламинго на Натроне не увидишь. У африканцев, не знавших о существовании островов в центре озера, это породило легенду, согласно которой фламинго не откладывает яйца, как все другие птицы, а рождается из ила.

А ведь действительно остроумная догадка! Как же иначе объяснить, что из глубины белесого марева, колышащегося над совершенно безжизненным озером, где никто никогда не видел ни одного фламинго, ежегодно вылетают тысячи и тысячи молодых птиц? Хорошо накатанная дорога огибает Накуру с юга. Глаза устают от зрелища бесконечных красно-розовых стай фламинго, и внимание невольно сосредоточивается на другой стороне дороги, где вплотную подступают то густые заросли колючих кустарников, то сплошная стена акациевого леса, то открытые участки, поросшие высокой, жесткой, начинающей выгорать на солнце травой. Здесь также все наполнено жизнью. Среди кустов то и дело вскакивают отдыхавшие в тени небольшие антилопы — редунки. Их короткие рожки круто загнуты вперед, что придает животному какой-то непривычный вид. Пожалуй, Накуру — единственное место, где этих антилоп по-настоящему много, хотя и здесь они чаще встречаются поодиночке или парами, лишь изредка образуя большие группы. Еще здесь очень много водяных козлов, крупных темно-бурых антилоп с громадными вилообразными рогами. Они почти не обращают внимания на нашу машину и продолжают мирно пастись. Безрогие самки водяных козлов поразительно похожи на самок оленя. В отношении других обычных копытных Накуру определенно уступает другим паркам. Здесь почти не видно импал, газелей Гранта или Томсона, не каждый раз встретишь жирафа, нет многочисленных в других местах зебр, гну и конгони. Из других млекопитающих чаще всего на глаза попадаются бабуины. Они группами располагаются на скалах, торчащих там и сям из кустов, перебегают на четвереньках среди деревьев, провожают машину тревожными криками с ветвей. Нередки и зеленые мартышки. Остальное зверье держится более скрытно. Ночная поездка по парку показала, правда, что в зарослях совсем не редкость мелкие лесные антилопы, такие, как дик-дик, стейнбок или некоторые виды дукеров, а на открытых местах в лучах фар то и дело возникали странные фигуры капских прыгунов, напоминающих гигантских тушканчиков. Однако днем не видно ни тех ни других млекопитающих, населяющих парк. Есть здесь и буйволы, и леопард, и пятнистая гиена, и гепард, и трубкозуб, и даже лев, которого как-то трудно представить в непосредственной близости от большого города. Правда, все эти звери в парке малочисленны, а некоторые вообще появляются там случайно и ненадолго.

Великолепный самец водяного козла встретил нас недалеко от берега озера Накуру

Фото А. Банникова

Напротив, обилие птиц в лесу и на прогалинах поражает. Из густой чащи ветвей непрерывно доносятся самые разнообразные голоса. Странно, но в Африке почти нет по-настоящему поющих птиц, таких, как наши дрозды, соловьи, полевые жаворонки, славки или хотя бы зяблики. Голоса птиц звучат как отдельные выкрики, свисты, щелканье, удары колокольчика, скрипы, причем каждый вид повторяет свой сольный номер совершенно в одном и том же ритме и тоне. Все эти непривычные для нашего уха звуки сливаются тем не менее в слаженный и даже не лишенный приятности концерт. Однако разобраться без навыка в этом концерте просто невозможно, поэтому обычный метод орнитологов знакомиться с птицами — опознавание их по голосам — не приносит нам успеха. Приходится поминутно останавливать машину и высматривать в бинокль прячущихся в листве крикунов. Правда, это тоже очень интересное и приятное занятие, хотя и нелегкое: мелкие птицы превосходно прячутся в листве и часто увидеть их так и не удается.

В фауне птиц, населяющих кустарники и лес, пожалуй, больше всего поражает численное доминирование своего рода эколого-систематических группировок, которые в наших условиях не так бросаются в глаза. Например, на километровом отрезке дороги по разреженному лесу паркового характера можно встретить 7–8 видов голубей и горлиц, придающих фауне совершенно определенный аспект. На более открытых местах голубей сменяют несколько видов сизоворонок и щурок, в густом сомкнутом лесу —5–6 видов кукушек.

Наряду с этим другие группы птиц часто представлены единичными видами, хотя общее богатство и разнообразие птиц не только несколько сглаживает подобную диспропорцию, но и создает впечатление чрезвычайного богатства и насыщенности птицами всех экологических ниш.

Орел-крикун с ослепительно белой головой

Фото А. Банникова

На открытых, поросших травой участках вблизи озера наше внимание привлекают крупные, контрастно окрашенные шпорцевые гуси. Черное оперение их спины в лучах солнца отливает металлическим блеском, а красные клювы и лапы на фоне густой зелени кажутся особенно яркими. По соседству с ними видны группы марабу, как бы отдыхающие здесь от шума птичьих голосов, который царит на озере. Однако кормиться марабу всегда отправляются все-таки на озеро, где они бесцеремонно нападают на фламинго, убивая не только молодых, но и взрослых птиц. В отличие от других мест Африки на Накуру марабу ведут себя как настоящие хищники.

Пронзительный лающий крик, заканчивающийся точно подавленным смехом, раздается с вершины дерева. Крупная темная птица со сверкающей белой головой повторяет этот крик раз за разом, и мы даже без помощи бинокля безошибочно узнаем орлана-крикуна. Этот хищник, опасный, впрочем, только для рыбы, — неотъемлемая деталь каждого большого водоема. Орлана-крикуна обязательно встретишь и на Ниле, и на Конго, и на Замбези, и на всех озерах Африки. Несколько пар их гнездится и на Накуру.

Там, где дорога прорезает заросли колючего кустарника, мы, конечно, встретили странных маленьких серых птиц с непропорционально длинными узкими хвостами. Смешно волоча за собой по воздуху эти хвосты, птицы поодиночке перелетают из одного куста в другой, где мгновенно исчезают из виду, ловко нырнув в переплетение ветвей. В глубине куста они снова собираются в тесную стайку и тщательно обследуют каждую ветку. Это птицы-мыши. Они настолько своеобразны и не похожи на других птиц, что их выделяют в отдельный отряд, насчитывающий всего шесть видов.

Большинство птиц, которых мы встречаем в лесу или зарослях кустарников, окрашены чрезвычайно ярко. Блестящие скворцы сверкают металлическим отливом спины и красно-оранжевыми брюшками, кукушки и голуби неожиданно оказываются оливковыми и зелеными, в окраске оперения нескольких видов ткачиков и вдовушек преобладают красный, черный и желтый цвета в самых разных сочетаниях. Поразительные переливы синего, фиолетового, изумрудного и черного цветов в оперении нектарниц невольно наводят на мысль о драгоценных камнях. Не отстают от них многочисленные сизоворонки, щурки, бородатки и зимородки. Глаз едва успевает отмечать сочетания самых невероятных цветов. А ведь это необходимо для последующего определения: страшно интересно знать, каких же птиц удалось увидеть за день? С трудом успеваем записывать даже самые короткие наблюдения.

Дорога снова выводит нас к самому берегу озера. Берег, пустынный, плоский, покрыт засохшим илом и белыми пятнами выкристаллизовавшейся соды. С удивлением мы замечаем две темные человеческие фигуры, согнувшиеся у самой воды. Рядом стоят большие корзины.

Что делают здесь люди? Ведь хождение по парку строго запрещено! Наше недоумение рассеивает сопровождающий нас местный орнитолог Джон Хопкрофт. Оказывается, на озере производится организованный сбор перьев фламинго. Из этих перьев затем изготовляют великолепные сувениры — искусственные цветы. Тут же вспоминаем, что накануне любовались такими цветами в отеле, где мы ночевали. Цветы сделаны с большим мастерством и действительно красивы. И очень дороги. Вероятно, покупатели — туристы и не подозревают, сколь эфемерна их покупка: ведь розовый цвет перьев довольно скоро пропадает.

Следующая наша остановка — у устья маленькой речки, сбегающей с покрытых лесом гор. Здесь свежая зелень, неглубокая вода чиста, а илистая отмель сверкает жирным черным блеском; никаких признаков соды. На отмели кормится множество куликов и все «европейцы» — турухтаны, травники, большие улиты, фи-фи, черныши. На воде горстка африканских красноклювых шилохвостей теряется в массе наших широконосок и чирков-трескунков. Как странно и приятно встретить их здесь!

Озеро Накуру — одно из главнейших мест зимовки перелетных птиц Европы и Азии, место отдыха на длинном и трудном пути. На озере широко проводится кольцевание, начатое по инициативе Восточно-Африканского общества по изучению природы в 1967 г. С тех пор окольцовано несколько тысяч птиц, преимущественно зимующих куликов. Ведь коренных африканцев кольцевать не имеет смысла — они никуда не летают. Есть уже и интересные возвраты колец, например турухтан, окольцованный на о. Накуру, спустя три месяца был найден около Якутска.

Мы заканчиваем наш путь у небольшого, очень простого деревянного домика, покрашенного зеленой масляной краской. На открытой веранде перед домиком — несколько скромных, плетенных из бамбука кресел. С веранды открывается вся панорама озера: темно-зеленые склоны гор, покрытых лесом, спокойная гладь озера и бесконечные, бесчисленные стаи фламинго…

Это павильон Джомо Кениата, президента Республики Кения. Старый человек, за плечами которого годы политической борьбы, годы тюрем и гонений, на которого возложена вся верховная власть в государстве, каждую неделю приезжает сюда отдохнуть, наблюдая жизнь птиц.

Пестрый и красочный городок Аруша в северной Танзании привлекает посетителя ярким, экзотическим базаром, залитыми солнцем улицами, живописной рекой пешеходов и обилием причудливых изделий из черного дерева, масок, барабанов в витринах маленьких магазинчиков. Но для нас Аруша — это «столица» знаменитых национальных парков Танзании. Именно отсюда начинается путь к всемирно известным паркам Маньяра, Нгоронгоро, Серенгети. Выйдя после завтрака из гостеприимного отеля Нью-Аруша, мы садимся в микроавтобус, и шоссе ведет нас на юго-запад, через маленькие селения, сельскохозяйственные земли, пастбища со стадами скота. Подобно изваяниям стройные пастухи-масаи стоят у обочины, опираясь на свои копья, и провожают взглядом нашу машину.

Через сотню километров на горизонте появляется гигантская естественная «стена» — это уступ Великого Африканского разлома, или Рифтовой долины. Несколько миллионов лет тому назад на громадном протяжении Африканского материка пролегла трещина, окаймленная действующими вулканами. Большая часть их давно погасла, но и сейчас недалеко отсюда еще не спит вулкан Ленгаи, который местные жители называют «гора бога». Рифтовый разлом в Восточной Африке имеет две ветви — западную и восточную. Мы подъезжаем к восточной ветви этого разлома. Здесь он образован наклонным опусканием земной коры, поэтому возникла лишь одна стена, которая все выше вырастает перед нашими взорами, по мере того как дорога вьется меж холмов и приближает нас к поросшему густым зеленым лесом вулканическому обрыву.

Почти под самой стеной въезжаем в маленькое живописное селение Мтова-Мбу (на языке суахили — «комариный ручей»). Короткая прогулка по деревенскому базару, заполненному местными изделиями и утварью из тростника, рогоза, коры и плодов деревьев, — и дальше в путь. Там, где начинается извилистый подъем дороги вверх на уступ, мы сворачиваем налево и вскоре оказываемся перед въездом в национальный парк Маньяра, на пороге густого высокоствольного леса.

Национальный парк Маньяра (Лейк-Маньяра) невелик по площади, но насыщен животными. Он расположен на западном берегу оз. Маньяра, лежащего в углублении у подножия рифтового обрыва. Площадь его всего 8550 га. Территория парка протягивается узкой лентой между берегом озера и обрывом. Организован он в 1960 г. Нетерпеливо, больше из вежливости, осмотрев небольшой музей у входа в парк, мы спешим под полог густого леса, очень напоминающего настоящий тропический дождевой лес. Смешанный и разновеликий древостой образован сикоморой, тамариндом, колбасным деревом, пальмами. Густой подлесок и травостой делают лес труднопроходимым. Пожалуй, в отличие от дождевого леса здесь на стволах и ветвях деревьев очень мало эпифитов — влажность воздуха невысока. Чему же обязан своим появлением такой влажный лес в этом сравнительно сухом климате зоны саванн? Несомненно тем, что с вулканического лавового склона сбегает множество ручейков и речек, обильно питающих почву влагой в течение круглого года. Почвенные условия оказываются очень сходными с теми, что возникают в тропических дождевых лесах, но, поскольку воздух в сухой сезон беден влагой, эпифитам не удается заселить стволы и ветви деревьев.

Лес на берегу озера Маньяра довольно густой благодаря обилию рек и речушек

Фото А. Банникова

Первые крупные животные, которых мы замечаем сразу же после въезда в парк, — это семья бабуинов. Они явно ждут посетителей, надеясь на случайные подачки из окна автомобиля. Это строго запрещено, любая попытка подкормить животное в национальном парке карается довольно крупным штрафом. Животные в национальном парке должны оставаться дикими, иначе здесь возникнет зоопарк с полуручными животными. Но видимо, в отношении бабуинов это правило иногда нарушается, и теперь они терпеливо ждут, пока среди проезжающих окажется очередной «нарушитель». Правда, бабуины оказались единственными животными, которые проявили интерес к нам и пытались «войти в контакт». Кстати, такое общение, по свидетельству сопровождающего нас гида, небезопасно: увидев высунувшегося из окна человека с гостинцем в руках, бабуины нередко вцепляются в своего «благодетеля» и могут нанести серьезные раны.

В стаде бабуинов царит порядок и организованность. Самец, вожак стада, громадный и клыкастый, с пышной гривой — полноправный хозяин и быстро ставит на место любого члена стада, проявившего непослушание. Большую часть времени бабуины проводят на земле, кочуя по территории, занятой стадом, собирая корм в виде мелких беспозвоночных — насекомых, их личинок, пауков, моллюсков, а также разоряют гнезда птиц, поедая птенцов и яйца, лакомятся фруктами, листвой и корнями различных растений. На деревья они забираются во время отдыха и ночного сна, а также за висящими плодами.

Глядя на этих обезьян, легко убедиться, что для превращения обезьяны в человека ей вовсе недостаточно спуститься на землю. В глубине тропического леса, среди густых зарослей, видны темные спины слонов: они подтягивают хоботами ветви деревьев и срывают листву, зажимая и протаскивая ветвь между хоботом и клыками Близ дороги на небольшой поляне пасутся шлемоносные цесарки — крупные куриные птицы с ярким пятнисто-синим оперением. На голове у этих птиц имеется роговой вырост в виде древнеримского шлема.

Высоко в ветвях прячутся, завидя приближающуюся машину, чернолицые мартышки. Эти изящные длиннохвостые обезьяны в отличие от бабуинов проводят почти все время на деревьях.

Дорога пересекает очередную речку и приближается к обрыву. Отсюда видно, что крутой склон, почти недоступный для человека, покрыт громадными валунами, порос густым колючим кустарником, и лишь кое-где, словно одинокие великаны, возвышаются громадные кряжистые баобабы. Но что это? На таком, казалось бы, неприступном склоне мы замечаем… стадо слонов! Они неспешно поднимаются вверх, продираясь сквозь заросли и обходя громадные валуны. Оказывается, слоны могут быть искусными альпинистами.

Вскоре мы вновь отдаляемся от обрыва и выезжаем на открытое место, где ручьи, стекающие со склона, образуют обширное болото, поросшее тростником и рогозом. Уже издалека на окраине болота замечаем черную массу тучных тел: здесь отдыхают в мокром иле несколько сот буйволов. Флегматичные животные заняты пережевыванием жвачки, в то время как на их спинах и перед самым носом снуют малые белые цапли, склевывая мух и других насекомых. При нашем приближении несколько буйволов поднимаются на ноги, а стая цапель взмывает в воздух. Но большая часть стада продолжает спокойно лежать; видимо, они уже знают, что здесь никто не посмеет их беспокоить.

Шлемоносные цесарки очень красивы

Фото Н. Дроздова

Местность снова становится более сухой, и перед нами открывается разреженный лес из пальм-фениксов и желтокорой акации. Большая часть пальм имеет вид зеленых пышных кущ — основной ствол еще не поднял крону над поверхностью земли, зато желтокорые акации возвышаются над ними, и желтовато-зеленые ветви простираются высоко, давая разреженную тень. Дерево это имеет еще название «дерево желтой лихорадки» — в прошлом веке думали, что оно служит источником малярии. На одном из деревьев, на самой вершине, видно громоздкое гнездо белоспинного грифа.

На берегах озера Маньяро много диких буйволов. обычно держащихся большими стадами

На открытых участках берега озера Маньяра много жирафов.

Фото А. Банникова

На открытых местах мирно пасутся группы зебр, у кустарников держатся стайки изящных антилоп импала, у самой дороги парочка жирафов тянет длинные шеи, доставая листву акаций. Здесь же пасется одинокий слон — все это буквально умещается в одном кадре в объективе фотоаппарата. Такое обилие и разнообразие животных обеспечено богатством растительности и постоянным источником воды. Недаром в первой половине нынешнего века побережье оз. Маньяра привлекало охотников за крупной дичью.

К слону приходится приближаться с осторожностью — это, пожалуй, одно из немногих животных Африки, в присутствии которого не чувствуешь себя в безопасности даже внутри автомобиля. Даже буйвол и носорог, нападая на машину, могут лишь слегка помять кузов. А слон… если этот гигант разгневается, то он может перевернуть автомобиль и добраться до пассажиров. Шофер останавливается неподалеку от слона, отдыхающего в тени акации, но предусмотрительно не выключает мотор. И как только сонные маленькие глазки слона загораются раздражением и он делает несколько шагов в нашу сторону, водитель быстро набирает скорость, и мы оставляем гиганта в покое.

Слон отдыхал в тени акаций

Фото А. Банникова

На берегу реки гид обращает наше внимание на полусъеденный труп зебры. «Где-то поблизости должен быть леопард», — говорит он.

И верно, в развилке акации, метрах в четырех над землей, отдыхает после сытного завтрака великолепная пятнистая кошка. Заметив наше приближение, леопард лишь небрежно поворачивает голову в нашу сторону и вновь отворачивается.

Перебивая наш восторг от всего увиденного, гид обещает найти самую необычную достопримечательность парка Лейк-Маньяра — «львов, развешанных по деревьям». Через несколько километров пути мы попадаем в разреженную древесно-кустарниковую саванну с изящными силуэтами зонтичных акаций по всему горизонту. Именно здесь и нужно искать «древесных» львов. Вскоре нам удается заметить дерево, на ветвях которого издалека видны желтые пятна. Подъехав ближе, а затем совсем вплотную под дерево, мы с удивлением разглядываем целое семейство львов, расположившихся на отдых в нижней части кроны на толстых горизонтальных ветвях. Безжизненно свесив лапы по обе стороны ветви, животные дремлют, изнуренные полуденной жарой. Ближе всех к нам оказывается крупная львица; ее толстое, набитое пищей брюхо перевешивает на одну сторону, а голова свешивается в другую. Заслышав шум мотора, она лениво приоткрывает один глаз, направляет в нашу сторону свои круглые уши, но затем вновь погружается в дремоту. Немного выше расположились молодые львы, у которых еще не сошел пятнистый рисунок на бедрах. Им два-три года. А на самой тонкой ветви пристроился молоденький львенок, весь пятнистый, от ушей до кончиков лап. Ему не спится, и он изучает нас пристальным взглядом соломенно-желтых глаз.

Что заставляет этих властителей саванны забираться на деревья? Возможно, в кронах акаций львы спасаются от дневной жары, поскольку приземный слой воздуха прогревается сильнее, а среди ветвей хоть немного продувает ветерок. В кустарнике днем значительно сильнее докучают мухи цеце и другие кровососы. Вероятно, обилие слонов и буйволов в этой местности заставляет львов спать на деревьях, чтобы не попасть под копыта потревоженного стада буйволов или под столбовидные ноги великанов. Или же просто львы залезают на деревья, потому что им это нравится? Во всяком случае мы воочию убедились в том, что в случае бегства от разъяренного льва искать спасения на дереве бесполезно.

Целое семейство львов расположилось на акации, безжизненно свесив лапы по обе стороны ветвей.

Фото А. Банникова

За один дневной маршрут нам пришлось неоднократно встречать семьи львов, и их обилие в этом парке легко объясняется многообразием и доступностью пищи: здесь вдоволь буйволов, зебр, гну и другой добычи. Подсчитано, что плотность популяции львов в национальном парке Лейк-Маньяра весьма высока — три льва на каждые две квадратные мили.

Выехав на берег озера, мы наблюдаем на илистых отмелях и водной глади мелководья самых разнообразных птиц: нильских гусей, молотоглавых цапель, пеликанов, различных куликов. Только на территории парка зарегистрировано 380 видов птиц — лишь вдвое меньше всей орнитофауны нашей страны!

Обратный путь лежит через ту же калитку, через которую мы въехали в парк. Сквозного пути через парк нет, дальше на юг обрыв подходит вплотную к озеру, и в этом большое удобство для организации охраны парка.

Поднявшись по извилистому серпантину на верхнюю часть обрыва, мы бросаем «с птичьего полета» взгляд на пышные лесные заросли, зеленые пятна болот и мозаику кустарниковой саванны. Отсюда уже не разглядеть всех разнообразных животных, и лишь наше воображение дорисовывает чудесные картины нетронутой природы там, внизу, под обрывом, на берегах оз. Маньяра.

К западу от Великого Африканского разлома простирается вулканическое плато, поднятое на высоту более 2 тыс. м, с отдельными вершинами до 3000 м над уровнем моря. Поднявшись на плато, мы держим путь на северо-запад, постепенно поднимаясь все выше и вы ше, через небольшие селения, посевы и пастбища. Утренние лучи солнца нежно пригревают остывшую за ночь красно-бурую почву.

А впереди на горизонте — сплошная пелена облаков, укрывающих крутой лесистый склон. Мы знаем: там, за облаками, нас ждет встреча с природным чудом — кратером Нгоронгоро.

Гигантский кратер и его окрестности составляют особый резерват, выделенный в 1959 г. из национального парка Серенгети. Особенность режима этой территории как резервата состоит в том, что здесь сохранено несколько селений масаев. Этим скотоводам-кочевникам по договору разрешено жить на охраняемой территории, искони принадлежавшей им. Масаи не занимаются охотой и тем самым не наносят прямого ущерба местной фауне.

Общая площадь охраняемой области Нгоронгоро составляет 828,8 тыс. га и охватывает помимо самого кратера Нгоронгоро обширные пространства вулканического плато с травянистыми саваннами на востоке и крупными потухшими вулканами Олмоти, Олдеани, Эмпакаи на западе.

Восточные склоны Нгоронгоро покрыты густым и влажным тропическим лесом. Даже сейчас, в разгар сухого сезона, здесь сохраняется высокая влажность, поскольку приносимые с востока воздушные массы, охлаждаясь за ночь на этой высоте, окутывают крутой склон белой пеленой тумана. В утренние часы граница облаков удивительно точно совпадает с нижней границей влажного горного леса.

Едва окунувшись в сырую белизну тумана, мы оказываемся перед въездом в резерват. Поеживаясь от утреннего холода, нас встречают работники охраны. Они проверяют наше право на посещение Нгоронгоро, отводят в сторону шлагбаум и приветливо машут вслед.

Мы еще раз оглядываемся назад; как оригинальна архитектура въездного кордона: по обе стороны дороги стоят как бы две половинки распиленного пополам бревенчатого дома, соединенные шлагбаумом. Вскоре дорога резко набирает высоту, ввинчиваясь в туман затейливым серпантином. Водителю приходится снизить скорость до минимума: каждый поворот становится виден лишь перед самым капотом автомобиля.

Но пока длится подъем по лесистому склону, утреннее солнце вместе с ветром быстро разгоняет ночной туман. Он сбивается в отдельные облачка, которые ползут по склону, цепляясь за верхушки деревьев, прячась в лощинах, но затем отрываются от земли и уходят вверх. Становится виден еще пропитанный ночной влагой лес — многоярусный, с густым подлеском, невысокими крупнолистыми кротонами (Сrоton macrostachys), плосковершинными 30-метровыми альбициями (Albizia gummifera) и стройными мачтообразными кассипуреями (Cassipourea malosana), которые поднимают над зеленью кустов густые шапки листвы на прямых серебристых стволах. Ветви деревьев высоко над землей увешаны живописными клочьями эпифитных мхов и пучками орхидей.

Ближе к гребню кратера горный лес все более перемежается сочными травянистыми лужайками. На одной из них мирно пасутся вместе десяток зебр и несколько домашних коров. Прямо над нами по опушке леса медленно бредет громадный слон, на обширной поляне внизу рассыпались по склону около сорока буйволов, а близ них держатся несколько водяных козлов.

Наконец серпантин выводит нас на гребень кратера, и, выйдя из машины, мы застываем в изумлении перед открывшейся панорамой. Гигантская чаша кратера, слегка окутанная по краям утренней дымкой, лежит у наших ног. Круто вниз обрывается поросший густым кустарником склон, глубоко внизу — плоское днище зеленовато-серого цвета с несколькими темно-зелеными пятнами лесных островков и белесой поверхностью озера. А вдаль дугой по горизонту уходит стена кратера, и противоположный край едва просматривается в сероватой мгле.

Трудно себе представить, что вся эта чаша диаметром около 20 км и глубиной в 600 м была когда-то жерлом огнедышащего вулкана. Однако так и было 5–7 млн. лет назад, когда конический вулкан Нгоронгоро рухнул, образовав округлую кальдеру, заполненную пылающей лавой. Постепенно остывая, эта лава сформировала плоское днище Нгоронгоро, а невысокие холмы на горизонтальной равнине остались свидетелями последних конвульсий умирающего вулкана. Теперь же на дне гигантского кратера простираются травянистые саванны, акациевые леса, со склонов сбегают ручьи и образуют мелководное илистое озеро. Мы сейчас находимся на высоте около 2400 м над уровнем моря, а днище внизу под нами лежит на высоте примерно 1800 м.

На гребне кратера в нескольких шагах от дороги — скромный памятник — пирамида, сложенная из гранитных камней с надписью: «Михаэль Гржимек. 12. 4. 1934 —10. 1. 1959. Он отдал все, что имел, даже свою жизнь, за то, чтобы сохранить диких животных Африки».

Долго стоим в раздумье, вспоминая великолепный фильм и его отца — неутомимого борца за охрану природы Африки, продолжающего и сейчас это благородное дело.

Чтобы спуститься в кратер, нам приходится проехать по гребню более 25 км, сменить комфортабельный микроавтобус на неуклюжий, но мощный лендровер с двумя ведущими осями и лишь затем двинуться вниз по крутому каменистому серпантину.

Сухой склон, усыпанный крупными валунами, порос колючим кустарником и живописными канделябровыми молочаями, внешне напоминающими гигантские мексиканские кактусы. Темно-зеленые ветви молочаев, вооруженные мощными колючками, дугообразно загибаются вверх, и концы их украшены розовыми соцветиями.

Как только лендровер, преодолев каменистый спуск, выезжает на открытую травянистую равнину, мы оказываемся среди пасущихся гну, зебр, антилоп Томсона. Группы антилоп гну по 20–50 голов либо бредут цепочкой по степи, сопровождаемые несколькими зебрами, либо стоят на месте, внимательно разглядывая нас. Некоторые из них отдыхают, лежа в траве. Сквозь стадо гну медленно бредет гиена, останавливается, чтобы принять пылевую ванну. Среди высокой травы прячется дрофа, вытянув шею и следя за нашим приближением. Между ногами антилоп беспокойно снует пара пегих чибисов — видимо, поблизости находится их кладка, и нужно защитить ее от чужих копыт.

Из кустов выходят три зебры…

На гребне кратера Нгоронгоро скромный памятник Михаэлю Гржимеку.

Фото А. Банникова

Вдали направо видны приземистые хижины масаев, окруженные забором из колючих веток кустарников. Несколько молодых воинов в темно-красных туниках, вооруженные длинными копьями, выгоняют на пастбище свое стадо. Внутри кратера имеется несколько поселений масаев, и хотя они не охотятся на диких животных, но масайский домашний скот создает определенную конкуренцию травоядным копытным в использовании пастбищ. Увеличение поголовья скота у масаев создает новые проблемы в сохранении природного равновесия. Подъехав к берегу озера, неожиданно обнаруживаем здесь тысячные стаи ярко-розовых фламинго, бредущих по прибрежному мелководью. Смешанные стаи образованы двумя видами фламинго — большим и малым. Они отличаются и разной интенсивностью окраски: малый фламинго заметно ярче. Отдельные группы фламинго то и дело перелетают с места на место, и в полете розовый цвет эффектно оттеняется чернотой маховых перьев.

На открытом равнине дна кратера много пасущихся антилоп.

Фото А. Банникова

По отмели уныло бродят несколько чепрачных шакалов в поисках пищи. Мы уже собрались посочувствовать этим жалким существам, промышляющим остатками чужого обеда, как тут же неожиданно стали свидетелями их активной охоты. Вот один из них мелкой трусцой постепенно, по дуге, приближается к стае фламинго, с подчеркнутым безразличием смотря в противоположную сторону от стаи. И вдруг, уже оказавшись в нескольких десятках метров, шакал резко повернулся и стремглав бросился по мелкой воде прямо на кормившихся птиц. Испуганные фламинго неуклюже взлетели, но шакал высоко подпрыгнул и уже в воздухе схватил одну из взлетевших птиц и вместе с ней упал наземь. К удачливому охотнику бросились его соплеменники и через несколько минут разорвали птицу на куски. Подоспевшей гиене также удалось ухватить лакомый кусочек от шакальего пиршества.

Объезжая берег озера, мы попадаем в заболоченную низину, образовавшуюся на месте впадения р. Мунге. Среди зарослей болотной растительности сверкают маленькие озерки, на которых плавают утки и грациозно вышагивают венценосные журавли; здесь же в тростниках бродит парочка священных ибисов, а на соседнем плесе — три десятка нильских гусей и несколько лысух. На берегу реки отдыхает старый лев с роскошной черной гривой. Подъехав ближе, замечаем, что черная грива усеяна светло-бурыми точками — это полчища мух цеце досаждают могучему зверю.

Самые многочисленные обитатели Нгоронгоро — газели Томсона

Чепрачный шакал — обычный хищник в Нгоромгоро

Фото А. Банникова

После заболоченной низменности вновь выезжаем в открытую сухую саванну, и нас еще более поражает обилие копытных. Тысячное стадо гну вдали движется громадной лентой, и ветер поднимает высоко в небо шлейф пыли из-под копыт. Сколько же их здесь, в этом гигантском «Ноевом ковчеге»? По многократным подсчетам с самолета, на дне кратера, на площади около 264 кв. км, обитает около 14 тыс. гну, около 5 тыс. зебр, около 3 тыс. антилоп Томсона. Общее количество крупных копытных в кратере составляет около 22 тыс. голов. В открытой саванне издалека видны тучные темно-серые носороги. Парочка носорогов спокойно пасется и не обращает внимания на подъехавшую машину. Зато одиночный самец быстро приходит в раздражение и, разбежавшись, с топотом устремляется к машине. Однако перед самой машиной он грузно тормозит и, смешно задрав вверх маленький хвостик, смущенно отбегает назад.

Еще немного дальше в траве лежит на боку самка носорога и кормит молоком детеныша, у которого вместо рога пока еще лишь небольшая тупая шишка. Всего в кратере, согласно учетам, постоянно живут около 100 носорогов, но далеко не все они держатся на открытой равнине, многие предпочитают пастись в кустарниках нижней части склонов. Вновь приближаемся к берегу озера, но уже с другой стороны.

Носорог с воловьими птицами ил спине в болотистых зарослях кратера Нгоромгоро

Фото А. Банникова

В заболоченном устье реки, словно громадные гладко обкатанные валуны, лежат около 20 бегемотов. Изредка один из них поднимает голову, разевая розовую пасть с мощными клыками. Если видеть бегемотов только днем, когда они отдыхают в воде, то не всегда придет в голову, что эти неуклюжие, заплывшие жиром гиганты по ночам выходят пастись на луга, в лесные массивы. В кратере живет около 40 бегемотов, причем эта популяция изолирована от ближайшей другой десятками километров гористой и безводной местности.

В небольшом обрыве озерной террасы темнеет отверстие норы, а около него расположилось на солнышке счастливое семейство гиен: отец, мать и пятеро уже подросших щенят. При появлении опасности круглоухие толстые щенята скрываются в норе, а родители отбегают в сторону, настороженно следя за нами. Как ни покажется странным, но гиены — самые активные и влиятельные хищники в кратере Нгоронгоро. Они охотятся на гну и зебр группами до 30 хищников, загоняя жертву упорным преследованием. Такие охоты гиены устраивают по ночам, а днем посетители видят их лишь отдыхающими, лежащими в тени или забравшимися по шею в воду. И если в кратере Нгоронгоро мы видим, как львы пируют у загрызенной зебры или гну, а вокруг бродят в ожидании своей очереди гиены, то не следует объяснять это по «классической» схеме. На самом деле, гиены в упорной ночной охоте добыли себе пропитание, а потом львы бесцеремонно отогнали гиен от их добычи, и им приходится ждать, пока львы насытятся.

На лугу бродят венценосные журавли

фото А. Банникова

Территория кратера четко поделена между несколькими стаями («кланами») гиен. Каждый клан имеет на своей охотничьей территории несколько нор для отдыха, сна и выращивания щенят. Согласно учетам, которые провел в кратере доктор Ганс Круук, здесь обитает около 370 гиен. Именно гиены собирают самую крупную «дань» среди копытных Нгоронгоро, ведь численность других хищников значительно ниже: львов в кратере около 50, гиеновых собак — около 20, гепардов и леопардов — менее 10 особей каждого вида. Что же касается трех видов шакалов, которых здесь в целом больше, чем гиен, то они в отличие от последних на самом деле падальщики и редко нападают на живую добычу (нам повезло увидеть необычайную сцену охоты шакалов на фламинго).

Завершая круговой маршрут по днищу кратера, подъезжаем к лесному массиву Лераи. Основной древостой образует желтокорая акация, а под зонтиковидными кронами деревьев — сочные сырые и заболоченные луга, питаемые ручьями, сбегающими с восточного склона кратера. В этом лесном массиве находят убежище многие лесные и влаголюбивые животные. По колени в болотной растительности стоит на опушке леса слон, сумевший спуститься сюда по крутому склону кратера. На его спине отдыхают три малые белые цапли. Стая бабуинов собирает корм на лесной поляне, а среди ветвей возятся чернолицые мартышки. Несколько болотных козлов, как изваяния, стоят на изумрудно-зеленом лугу.

Из кроны деревьев льется непрерывный щебет блестящих скворцов, их яркое металлически-синее оперение сверкает в лучах полуденного солнца. Над поляной кружат коршуны, в зарослях кустарников перелетают длиннохвостые вдовушки, на краю болота выслеживает добычу аист ябиру, а среди стада гну бродят венценосные журавли. Сразу за лесом Лераи начинаются серпантины, ведущие из кратера. Каждый из двух серпантинов «работает» только в одну сторону: один — на спуск, другой — на подъем. Когда едешь на тяжелом Лендровере по узкой каменистой извилистой дороге вдоль края обрыва, становится ясной необходимость одностороннего движения: встречным машинам здесь не разъехаться. Администрация резервата не считает нужным улучшать и расширять дороги, ведущие в кратер. Сейчас они служат клапаном, сдерживающим наплыв посетителей. А число ежедневных экскурсий в кратер уже и теперь близко к максимально допустимому. Пусть останутся в прошлом проекты «бизнесменов от туризма» о строительстве аэродрома и многоэтажного отеля на дне кратера. Что осталось бы от того многообразия живой природы, которую мы наблюдаем и которой любовались сейчас? Нужно сохранить естественный баланс всех компонентов этого биоценоза, чтобы гигантский «Ноев ковчег» мог безопасно плыть в будущее.

С середины подъема мы оглядываемся назад, вниз, в просторную чашу кратера, колышущуюся в жарком полуденном мареве. Теперь нам легко узнать в черных точках стада гну и в розовых лепестках, рассыпанных по территории озера, — стаи фламинго. Мы покидаем уникальный кратер, а жизнь в нем продолжает течь своими сложными путями, жизнь, вечно меняющаяся и неизменная в своем постоянстве.

Первые законодательные акты по охране природы в некоторых бывших колониях Австралии, таких, как Новый Южный Уэльс и Виктория, были приняты еще в конце прошлого века, когда уже стало ясно, что австралийская природа уникальна и очень уязвима. Однако эти акты предусматривали лишь создание мелких охраняемых территорий. В Австралийском Союзе сейчас около 1000 охраняемых территорий — резерватов, национальных парков и парков штатов. Однако до недавнего времени все они были невелики по площади и ставили своей задачей сохранение редких растений и животных, а не охрану всего природного комплекса. Только в Национальном парке Костюшко площадью около 600 тыс. га, созданном в 1944 г., частично соблюдались принципы охраны природного комплекса. Однако и этот парк, организованный на одноименной высочайшей горе Австралии (2230 м над уровнем моря), где представлены разнообразные ландшафты — от альпийских лугов до эвкалиптовых лесов, долгое время все же не был действительно заповедным. Лишь в 1958 г. здесь был запрещен выпас скота на альпийских лугах и прекращено выжигание растительности. Однако до сих пор, кроме «участка нетронутой природы» площадью в 18 тыс. га, территория парка очень страдает от наплыва туристов. Здесь построено множество кемпингов, отелей, ресторанов. Из столицы Австралии — Канберры, расположенной в 50 км от парка, ежегодно приезжает сюда более 0,5 млн. туристов. Машины идут в парк непрерывным потоком. Среди туристов встречаются такие, которые едут в парк лишь для того, чтобы с «крыши Австралии» увидеть восход солнца.

Ксанторея, или «блекбой», — характерное дерево второго яруса в эвкалиптовых лесах Южной Австралии

Въезд в национальный парк Флиндерс Чейз на острове Кенгуру

Пейзаж в национальном парке Полм-Вэлли

Фото Н. Дроздова

Еще больше подвержены нашествию туристов такие небольшие национальные парки, как Сиднейский и Ройял, где их бывает до 2–4 млн. в год. В лучшем положении находится резерват на о. Кенгуру. Но и здесь ландшафты острова значительно изменены человеком, фото н. Дроздова и, кроме того, туда завезены утконос, коала и некоторые другие млекопитающие.

Правда, в последние годы на этом континенте создано несколько крупных национальных парков в пастбищных районах, в том числе один из крупнейших в Австралии парк Симпсон-Дезерт площадью около 700 тыс. га. Он расположен в холмистой пустыне на севере штата Южная Австралия.

На о. Грин-Айленд в штате Квинсленд, недалеко от г. Кэрнс, организован один из немногих в мире подводных парков, где охраняются исключительно красочные заросли кораллов с их обитателями. Большинство же австралийских национальных парков и парков штатов было создано и служит сейчас для показа памятников природы.

Их основателей прежде всего интересует коммерческая сторона дела. Научные исследования проводятся в очень немногих парках и главным образом силами университетов и Академии наук.

Эти парки нередко напоминают зоологические сады и очень привлекательны для туристов. Зоологические же сады Австралии, расположенные обычно в живописной местности, не уступают по красоте природных ландшафтов национальным паркам, так что понятия «зоопарк» и «национальный парк» в Австралии как бы сомкнулись.

Выбрав для описания природы пять национальных парков, мы стремились к тому, чтобы в кратких очерках о них были отражены основные ландшафтно-географические зоны страны.

Парк Ройял

Национальный парк Ройял — самый старый парк Австралии и, вероятно, второй по счету национальный парк мира (после Йеллоустонского в США). Ройял был создан в 1879 г. как место отдыха и затем получил статут Национального парка в 1886 г. Он расположен в южном пригороде Сиднея на площади около 14 тыс. га и служит популярным местом отдыха городского населения. Территория его покрыта густым лесом, спускающимся уступами к морю, и береговая линия окаймлена скалами, пляжами и мелкими островами.

В пределах заповедной территории произрастает более 700 видов растений, лес населен почти 250 видами птиц. Здесь обитает много сумчатых.

Через парк протекает с юга на север р. Хакинг, впадающая в узкую морскую бухту. Поднимаясь в лодке вверх по реке, можно видеть холмы, покрытые густым влажным лесом, громадные камни, лежащие у русла, выходы скал, зеленые купола древовидных папоротников, пальмы бэнгалоу, вьющиеся плети винограда.

Если же проехать по территории парка на автомобиле по специально проложенному для туристов кольцевому маршруту, то оказываешься в туннеле под сомкнувшимся пологом эвкалиптового леса, а затем дорога выносит путника на обзорную площадку, откуда открывается вид на зеленую цепь холмов и причудливую береговую линию, за которой уходит к горизонту синева Тихого океана.

Спустившись к пляжам, посетитель находит обширные стоянки для автомобилей, вмещающие несколько сот машин, места для пикника и купанья. Большинство приезжающих в парк ограничивается лишь отдыхом на лоне природы, и только меньшая часть их углубляется пешком в девственные дебри, чтобы познакомиться с природными достопримечательностями парка.

Эвкалиптовый лес в национальном парке Флиндерс-Чейз

Фото Н. Дроздова

В гуще влажного эвкалиптового леса находят приют многие виды эндемичных птиц Австралии: сатиновая беседковая птица (Ptllonor-hynchus violaceus), рыжая веерохвостка (Rhipidura rufifrons), чернолицый монарх (Monarcha melanopsis), медосос Левина (Mellphaga lewini), голубь Вонга (Leucosarcia melanoleuca), щетинистая кукушка (Cacomantis variolosus) и птица-лира (Menura superba).

Сатиновую беседковую птицу часто можно видеть в парке — это одна из самых обычных птиц. Беседковые птицы — характерная группа Австралии и Новой Гвинеи и представляют большой интерес для орнитологов своим необычным поведением, аналогов которому невозможно найти среди мира пернатых. Самец беседковой птицы (в Австралии их всего 8 видов) строит своеобразную беседку на небольшой расчищенной площадке под пологом леса. Здесь он проводит большую часть гнездового периода, токует и поет. Беседка изящно декорирована и составляет центр территории, охраняемой самцом. Самец, владелец беседки, служит привлекательным объектом для живущих поблизости самок.

Однако лесные чащобы лишь часть территории парка. На склонах холмов растут светлые эвкалиптовые леса, а плоские вершины прибрежных скал покрыты густым низкорослым кустарником. Среди цветущих растений парка привлекают внимание ярко-красными или оранжевыми початками соцветий банксии (Banksia ericifolia, В. latifolia, В. serrulate), рождественские колокольчики (Blandfordia nobilis), изящные кисти боттлбраш (Callistemori), название которого показывает сходство соцветий со щетками для чистки бутылок, и, наконец, бордовые цветы вараты (Telopea speciosissima), служащие эмблемой штата Новый Южный Уэлс.

Гораздо труднее увидеть в парке замечательных австралийских млекопитающих. Большинство их ведет скрытный образ жизни и появляется из своих убежищ лишь с наступлением сумерек. В поросших кустарниками берегах рек делает глубокие норы утконос (Ornithorhynchus anatinus), под пологом леса бродит в поисках муравьев и термитов колючая ехидна (Tachyglossus aculeatus). Об этих уникальных млекопитающих следует сказать несколько подробнее. Утконос водится в лесных районах. Австралии на востоке материка — от полуострова Йорк на севере до юго-восточной окраины континента, а также на о. Тасмания. Сейчас его можно встретить и на о. Кенгуру, куда он был завезен зоологами. Излюбленное местообитание утконоса — поросшие лесом и кустарником тихие речушки с крутыми берегами, сложенными рыхлой почвой, удобной для рыться нор. Как самки, так и самцы проводят день в коротких норах, вырытых под корнями деревьев. А когда наступает период размножения, самка роет более длинную гнездовую нору с несколькими отнорками. Вход в нору располагается под самым урезом воды, а сама нора идет вверх под углом в 30°. Основной ход норы может достигать длины 18 м, и в конце его расположена овальная гнездовая камера, выстланная сухими стеблями травы и листвой.

Самка откладывает 1–3 кожистых яйца размером 1,6–1,8 см и сворачивается вокруг них клубком, чтобы ускорить развитие зародышей. Насиживание продолжается 1–2 недели, и на это время самка забивает вход в нору земляной пробкой, чтобы в норе было тепло и сюда не могли бы забраться непрошеные посетители.

Слепые и голые детеныши, вылупившись из яиц, сразу начинают слизывать своими мягкими клювиками жирное молоко, выделяющееся на парном млечном поле на брюхе матери. Специальных молочных сосков у самки нет, и примитивные млечные железы расположены диффузно, а молоко выступает из них отдельными каплями, как бы «выпотевает». Лишь через четыре месяца подросшие и покрывшиеся мягкой шерстью детеныши покидают гнездовую нору.

Основным кормом утконосам служат мелкие водные беспозвоночный, которых они находят на дне водоема. Ныряя вглубь, утконос плотно закрывает глаза и ноздри, и путеводителем ему служит мягкий и чувствительный клюв. Взмучивая ил боковыми движениями клюва, он подхватывает корм и затем, всплыв на поверхность, поедает его. Если корм крупный, утконос пережевывает его роговыми пластинками клюва.

Хотя утконос стал сейчас обычным во многих районах Восточной Австралии, однако увидеть его удается лишь немногим. Этому способствует скрытный образ жизни утконоса и свойственная ему ночная активность. Во всяком случае утконосы широко распространены и за пределами национального парка Ройял.

Другое однопроходное яйцекладущее млекопитающее — ехидна — имеет еще более широкое распространение, чем утконос. Она заселяет почти весь материк и многие прилегающие острова, в частности Новую Гвинею и Тасманию (на последнем острове живет вид ехидны, близкий к материковому). Ехидна предпочитает селиться в достаточно сухих местах с древесными и кустарниковыми зарослями, там, где обильны муравьи и термиты. Выходя на охоту в сумерках или ночью, ехидна тщательно обследует своим длинным носом все закоулки, разрывает мощными когтями передних лап муравейники и термитники, собирая своим липким червеобразным языком лакомую пищу. Почти все время ехидны живут поодиночке, и каждая особь занимает участок до трех километров в поперечнике. Лишь иногда отдельные ехидны-пилигримы совершают путешествия по 10–15 км. Когда в Австралии наступает весна (в сентябре), ехидны приступают к размножению. На это время у самки на брюхе образуется складка кожи в виде сумки, внутри которой находятся два млечных поля. В эту сумочку самка и сносит одно (очень редко — два) яйцо и держит его там до двух недель. Крошечный детеныш, слепой, голый и совершенно лишенный колючек, более трех месяцев проводит в сумке матери, питаясь ее молоком. Затем он покрывается колючками, и мать оставляет его в укромном убежище под валежником или корнями дерева, уходя на охоту. Однако самка возвращается, чтобы покормить детеныша, и, лишь когда он достигает веса почти в килограмм, мать оставляет его на попечение судьбы.

Удивительна способность ехидны быстро зарываться в землю. Стоит ей увидеть опасность, как в течение нескольких минут она углубляется в почву, оставляя снаружи только колючую спину.

Продолжая экскурсию по лесным зарослям парка Ройял, в разных участках леса мы можем встретить и сумчатых млекопитающих. Мелкие сумчатые землеройки (Antechinus) населяют лесную подстилку, по ветвям деревьев лазает сумчатая кошка (Dasiurus viverrinus), здесь же питается плодами эвкалиптов кистехвостый поссум (Trichosurus vulpecula). Местами видны глубокие норы вомбата (Phascolomis mitchelli), похожие на воронки от бомб. С дерева на дерево перелетают под покровом ночи гигантские сумчатые летяги (Shoinobates volans) и миниатюрные сахарные белочки (Petaurus breviceps). Днем среди ветвей можно разглядеть отдыхающих или лениво жующих листву коала (Phascolarotos cinereus).

Сумчатые медведи стали редкими животными даже в пределах национальных парков и практически исчезли во всех освоенных человеком местах. Их медлительность, доступность для охотников и чрезвычайно привлекательная пушистая шкура привели к тому, что эти животные были почти истреблены к началу нынешнего века. Потребовались строжайшие меры по охране сумчатых медведей, завоз их в хорошо охраняемые места на островах, чтобы спасти одно из самых любимых австралийских животных. Так, коала были завезены в национальный парк Флиндерс-Чейз на о. Кенгуру, где их численность сейчас близка к оптимальной.

Большую часть года коала проводит в кроне эвкалиптов, медленно передвигаясь вдоль ствола и с ветки на ветку по мере поедания листвы. Лишь в момент испуга эти флегматичные звери начинают быстро двигаться и даже ловко перепрыгивают с одной ветки на другую. Когда им надо сменить дерево, они спускаются на землю и быстро перебегают рысцой на четырех ногах к ближайшему стволу. Лапы у коала прекрасно приспособлены к лазанию по ветвям. На передних конечностях пальцы противопоставлены друг другу — два к трем — в виде клещей. Острые когти на лапах дают возможность крепко держаться на ветвях и почесываться, когда сильно беспокоят различные кожные паразиты. Цепкость коала одному из нас пришлось испытать однажды самому, когда он взял на руки крупного самца в зоопарке Таронга. Неожиданно оказалось, что не он держит его на руках, а коала крепко держит его в своих объятиях, обхватив сильными лапами и вцепившись в спину острыми когтями. Очевидно, коала рассудил, что человек вполне может заменить ему ствол эвкалипта. Освободиться из объятий зверя было нелегким делом. Из всего многообразия австралийских эвкалиптов коала употребляет в пищу листву всего лишь 10–12 видов. Поэтому так сложно содержать их в неволе, и поэтому так катастрофически сказывается на популяциях коала вырубка лесов и даже их частичная расчистка. Отсюда становится понятно, почему для сохранения коала столь важно создание национальных парков и резерватов.

Необходимую для организма влагу коала получает вместе с пищей из листвы эвкалиптов, кроме того, нередко на листьях деревьев бывает роса, служащая дополнительным источником влаги. Недаром название «коала» означает на языке австра- лийских аборигенов «непьющий».

Период размножения у коала проходит с сентября по январь. Детеныш родится крошечным, голым и слепым и сразу пробирается в сумку матери, которая в отличие от сумки кенгуру открывается вниз.

Там детеныш присасывается к соску и до полугода не выходит из сумки, питаясь молоком матери. Достигнув размеров около 18 см в длину и покрывшись шерстью, детеныш коала покидает сумку и «поселяется» на спине матери. Самка таскает его на себе до тех пор, пока он не достигнет годовалого возраста и размеров до половины взрослого зверя. Но и после этого детеныш несколько лет держится около матери. Коала сейчас охраняются, и не только охота на этого зверя, но даже содержание его в неволе без специального разрешения карается большим штрафом. Это и понятно, так как попытки содержать коала в домашних или даже вольерных условиях, как правило, приводят к гибели животных из-за неправильной диеты.

Ехидна

Сумчатый медведь коала

Тупохвостый сцинк

Фото Н. Дроздова

В наземном ярусе леса обитают длинноносые бандикуты (Perameles nasuta) и болотные валлаби (Wallabia bicolor).

Помимо сумчатых в парке живут также и некоторые виды плацентарных млекопитающих. К ним относятся бобровая крыса (Hydromys chrysogaster), а также прилетающие зимой с севера рукокрылые — трубконос (Nyctimene robinsom) и рыжая летучая лисица (Pteropus scapulatus).

Блю-Маунтинс

К северо-западу от Сиднея на горном плато, расчлененном глубокими речными ущельями, расположен один из самых крупных национальных парков юго-восточной Австралии — парк Блю-Маунтинс («Голубые горы») площадью 97 тыс. га. Голубые горы — это часть Большого Водораздельного хребта, полого наклонен-на западе, где верхние части его расположены на 1200 м над уровнем моря. С верхних точек обзора видны речные долины, поросшие густым темно-зеленым лесом, а над ними поднимаются вертикальные стены розового, серого и палевого песчаника, обнаженные или покрытые редким кустарником.

Дороги в парке проходят только по верхней части плато, и многие места парка, расположенные в тесных, сжатых обрывами долинах, доступны лишь для участников специальных экспедиций. Вдоль русла главной реки, протекающей по парку, Гром-Ривер, ведут также только узкие пешие тропы. Местами видны башнеобразные столбчатые останцы, как, например, знаменитые «Три сестры», а на крутых перепадах русла рек прерываются шлейфами водопадов.

Наиболее густой лес с пышным подлеском произрастает в долинах рек. Здесь возвышаются гигантские стволы голубых эвкалиптов (Еиcaliptis deanei), между ними — кущи древовидных папоротников, цветущие кусты акаций, мятного дерева. По руслам рек обычен утконос, в густых зарослях изредка можно увидеть болотного валлаби. По ветвям деревьев неспешно лазают кистехвостые и кольцехвостые поссумы (Trichosurus vulpecula и Pseudocheirus peregrinus).

Кольцехвостый поссум

Останцовая гора Айерс-Рок

Фото Н. Дроздова

В отличие от своего близкого родича — коала — поссумы хорошо приспосабливаются к соседству с человеком, и их даже чаще удается увидеть в городских садах и парках, нежели в заповедных местах. Охотно поселяются поссумы, особенно кистехвостый, около домов, проводя дневной отдых под крышами на чердаках. Ночью они выходят добывать себе пропитание, и в кронах деревьев можно слышать их шумную возню. Питание поссумов очень разнообразно — это листва, почки, цветы и плоды всевозможных древесных и кустарниковых растений, как эндемичных австралийских, так и ввезенных из Европы или Америки. Например, кистехвостый поссум охотно поедает желуди американского дуба — обычного дерева в австралийских городах.

А кольцехвостого поссума нам приходилось подкармливать хлебом и виноградом в одном из городских садиков Мельбурна. Поэтому сохранение этих двух видов сумчатых не вызывает тревоги у австралийцев. Напротив, в фруктовых садах Южной Австралии поссумы считаются вредителями, и по лицензиям фермерам разрешают отстреливать их, когда вред становится значительным.

В более сухом и разреженном лесу верхней части плато держатся гигантские серые кенгуру (Macropus giganteus), а в местах с обилием скал прячутся среди камней крупные, с пышным мехом валлару (Macropus robustus). Богато и птичье население в долинах и на обрывистых склонах.

Группа останцевых гор Маунт-Ольга.

Фото Н. Дроздова

Близ воды, среди песчаниковых расщелин и по обрывам, перелетает с камня на камень пещерная славка (Origina solitaria), ареал которой ограничен лишь этим районом Голубых гор. С сентября по март во влажном эвкалиптовом лесу и вдоль лесных троп многочисленна рыжая веерохвостка (Rhipidura rufifrons), порхающая над землей и ярко вспыхивающая рыжим хвостом, который она то и дело распускает, как изящный веер. Обычны лесу голубь Вонга (Leuco-sarcia melanoleuca), прозелла Кримсона (Platycercus elegans), выделяющаяся карминово-красным оперением на фоне сочно-зеленой листвы, небольшой короткохвостый желтый мухолов (Eopsaltria australis).

В обширном парке Блю-Маунтинс осталось немало уголков, куда еще не ступала нога туриста, мест недоступных и потому совершенно нетронутых.

Симпсон-Дезерт

В самом сердце Австралии раскинулся недавно организованный обширный национальный парк Симпсон-Дезерт, занимающий 690 тыс. га песчаной барханно-грядовой пустыни. Он расположен на восточной окраине пустыни Арунта или Симпсона, где сходятся границы штатов Квинсленд, Южной Австралии и Северной Территории.

Спинифекс образует плотные колючие куртины в межбарханных понижениях

Восточный розелла

Фото Н. Дроздова

Громадные песчаные гряды высотой до 30 м тянутся непрерывно с северо-запада на юго-восток, а между ними пролегают межгрядовые понижения шириной от 100 до 800 м. По этим понижениям растут одиночно разбросанные деревья — акация малга, корковые деревья (Накеа) и казуарины (Casuarina decaisheana). Травянистый покров образован куртинами колючего спинифекса (Triodia). После короткого сезона осенних дождей (апрель — май) пустыня покрывается сочным ковром эфемеров. В это время можно увидеть цветущими «дикий апельсин» (Capparis mitchelli), кошачий хвост (Ptilotus striplicifolius) и многие другие эфемеры. В это же время зацветают и суккуленты, такие, как перакилья (Calandrina balonensis) и ползучий пустынный горошек (Clianthus formosus) с его ярко-красными причудливыми цветками на тонких прямых цветоножках. Этот цветок за свою оригинальную форму и красоту был выбран в качестве эмблемы штата Южная Австралия. Любопытно, однако, что найден он был впервые но далеком северном берегу материка еще задолго до времени капитана Кука — в 1699 г. его нашел там и собрал Уильям Дампир. И посейчас эти коллекционные экземпляры украшают гербарий Оксфордского университета. Цветение пустынного горошка происходит в период австралийской осени, и в это время над палево-зелеными ползучими стеблями поднимаются вертикальные цветоножки длиной 8—10 см, и на каждой появляется по 6–8 сочно-красных шлемовидных цветков с изящными шпорами.

Пустынный горошек — характерная растение закрепленных песков

Фото Н. Дроздова

Среди птиц в пустыне парка первыми бросаются в глаза крупные хищники и врановые. Громадный клинохвостый орел (Aquila audax) парит над барханами, на деревьях сидят черные вороны (Corvus bепneti, Corvus orru), мелкие соколы (Falco cenchroides).

Клинохвостого орла долгие годы преследовали как вредителя овцеводства, и лишь в последнее время зоологам удалось бесспорно доказать полезную роль этого пернатого хищника для жизни пустынных экосистем. Он питается в основном кроликами, лишь изредка может нападать на больных или ослабевших овец и часто вовсе довольствуется падалью. Орел строит свое громадное гнездо в кроне акации или казуарины, и охотничий участок его простирается на десятки квадратных километров.

В сезон дождей и после него пустыня как бы оживает, наполняясь птичьими голосами и расцвечиваясь ярким оперением крылатых пришельцев. Многие виды птиц мигрируют из окружающих полупустынных районов в глубь песчаных гряд. Когда же пустыня вновь выгорает, они перемещаются в те районы Центральной Австралии, где дожди прошли недавно. Таким образом, значительная часть птиц ведет здесь кочевой образ жизни.

Стайки волнистых попугайчиков (Melopsittacus undulates) и зебровых вьюрков (Taeniopygia castanotis) часто попадаются на пути, среди кустиков спинифекса перебегают по земле яркие каменки (Epthianera aurifrons и Е. tricolor).

Странно видеть в глубине пустыни такую, казалось бы, водную птицу, как зимородок. В действительности один вид — красноспинный зимородок (Halcyon pyrrhopygies) — встречается подчас в десятках километров от ближайшей речки и охотится на ящериц и насекомых.

Желтохохлый какаду

Зимородок кукабарра

Фото Н. Дроздова

Над кронами деревьев вьются черноголовые древесные ласточки (Artamus personates), изредка промелькнет между барханами яркая стая розовых какаду (Kakatoe roseicapilla), которые залетают сюда из более южных районов.

Много в пустыне пресмыкающихся. Днем около кустов спинифекса медлительно шествует колючий молох (Moloch horrid us), быстро взбегает на склоны сыпучего бархана драконовая агама (Amphibolu rus inermis), изредка промелькнет вдали крупный варан (Varanus gouldi). С наступлением сумерек появляются различные гекконы, выползают на поверхность мелкие змеи (Demansia modesta и др).

Австралийская квакша

Фото Н. Дроздова

Особенный интерес представляют пустынные млекопитающие, увидеть которых нелегко, поскольку большинство их ведет скрытный, ночной образ жизни. Днем можно увидеть лишь небольшие группы пасущихся гигантских рыжих кенгуру (Megaleia rufa), пробегающую поодаль собаку динго (Conis familiaris) да вездесущих кроликов, которые и здесь делают обширные колонии нор в межбарханных понижениях. Зато ночью выходит из убежищ жирнохвостая сумчатая мышь (Sminthopsis crassicaudata), питающаяся насекомыми, сумчатый тушканчик (Antechinomys spenceri), прыгающий на задних лапках, пустынный бандикут, или билби (Thylacomis lagotis), с огромными ушами и вытянутым в хоботок носом. Очень редко удается видеть сумчатого крота (Notoryctes typhlops), который появляется на поверхности только после сильных дождей, а остальное время ведет подземный, роющий образ жизни. Его вальковатое тело покрыто шелковистым желтоватым мехом, глаза редуцированы, а на носу имеется роговой щиток. Лапы сумчатого крота снабжены мощными когтями и служат ему для рытья подземных ходов.

Хотя национальный парк Симпсон-Дезерт пока еще очень мало посещается туристами, но он играет важную роль в деле охраны уникальной пустынной фауны Австралии. Дело в том, что полупустынные и пустынные ландшафты глубинных частей материка подвергаются все более сильному воздействию человека. Создание овцеводческих и скотоводческих ферм, уничтожение растительности в результате интенсивного выпаса, расселение интродуцированных животных, в первую очередь кроликов, — все это привело уже к исчезновению многих видов эндемичной фауны. Поэтому парк Симпсон-Дезерт, как и другие центральноавстралийские парки, хотя и не служит для целей рекреации, но, что более важно, призван сохранить ландшафты пустынь с их неповторимым растительным и животным миром.

Маунт-Виндзор

Среди национальных парков, представляющих природу тропической Австралии, заслуживает упоминания парк Маунт-Виндзор площадью около 58 тыс. га, расположенный на дальнем севере штата Квинсленд к северо-западу от г. Моссман. Он раскинулся на восточных склонах самого северного плато Большого Водораздельного хребта. Климат здесь влажный, тропический, с жарким и дождливым летом (декабрь — март). Основная речная артерия в парке — это долина Дейнтри.

Ковровый питон

Фото Н. Дроздова

Над долиной возвышаются мощные хребты с платообразными вершинами и отдельные высокие и острые пики более 1200 м над уровнем моря.

В Маунт-Виндзоре сохраняется в нетронутом виде типичный тропический дождевой лес. Пестрая смесь древесных пород образует плотный темно-зеленый шатер, сквозь который едва пробиваются лучи солнца. В полутьме лесной гущи, влажной и душной, на почве лежит лишь листовой опад, но зато на стволах деревьев пышно разрастаются эпифитные папоротники и орхидеи, с ветвей свешиваются шлейфы мхов.

Только в этих северных тропических лесах обитают древесные кенгуру Беннета (Dendrolagus bennettianus) и мускусные кенгуровые крысы (Hypsiprimnodon moschatus) размером с обычную крысу, передние и задние ноги их почти равной длины, а хвост голый и покрыт чешуйками. Они бегают на четырех ногах и питаются мелкими насекомыми и различной растительной пищей под пологом леса. Этот вид интересен тем, что является связующим звеном между кенгуру и поссумами.

В глубине леса обитают и другие сумчатые — тигровая кошка (Dasyurops maculatus), длинноносый бандикут (Perameles nasuta), красноногий падемелон (Thylogale stigmatica). На обильных сочных фруктах тропических деревьев кормятся летучие лисицы (Pteropus scapulatus, Dobsonia тадпа) и др.

Бабочка Далиас

Среди ветвей и в кронах деревьев легко услышать, но трудно разглядеть ярких тропических птиц. Слышны голоса голубя вомпу (Медаloprepia magnifica), фигового попугая (Opopsitta macleayana), попугая-электуса (Lorius pectoralis). Здесь типичное место обитания райских птиц, из которых обычны Ptiloris paradiseus и Р. magnificus. По земле бегают сорные куры (Megapodius freycinet), изредка можно увидеть кормящегося плодами казуара (Casuarius casuarius).

Парк Маунт-Виндзор труднодоступен для посетителей, но интенсивная рубка лесов на севере Квинсленда, расчистка больших площадей под сельскохозяйственные культуры с большой остротой ставят проблему сохранения тропических дождевых лесов Австралии.

Таким образом, создание ряда национальных парков на дальнем севере Квинсленда следует считать вполне своевременным.

Норнелап

Юго-Западная Австралия отличается особенно высоким эндемизмом флоры и фауны; в этом уголке материка сформировались особые группы и виды растений и животных, развивавшиеся исторически длительное время в условиях изоляции. В этом районе национальные парки сохраняют уникальные природные комплексы.

Типичным парком Западной Австралии может служить Норнелап, расположенный на южном побережье материка в 100 км к западу от г. Олбани. Площадь этого национального парка невелика — всего лишь 18 тыс. га. Господствуют эвкалиптовые леса, в которых доминируют эвкалипты карри (Eucalyptus diversicolor) высотой до 95 метров.

Белые и желтоватые стволы деревьев прямыми колоннами возвышаются среди густых зарослей кустарника банксии (Banksia sp. sp.), переплетения вьющихся ломоносов (Clematis) и ханренбергий (Напdenbergia), цветущих орхидей, ярко-красных кустов кораллового винограда, пальмовидных ксанторей.

Много скрытных и малозаметных птиц обитает в этих непролазных зарослях. Слышны голоса голубых крапивников (Malurus elegans, М. splendens), сверкающее голубое оперение их ярко выделяется среди густой зелени. В кронах эвкалиптов видны перелетающие с дерева на дерево красочные попугаи. Красноголовые лорикеты (Glossopsitta porphyrocephala) гнездятся на эвкалиптах в летний период, во время цветения деревьев.

Разреженный эвкалиптовый лес в северном Квинсленде. На переднем плане термитник

Фото Н. Дроздова

Здесь и там видны пестро расцвеченные западные розеллы (Platycercus icterotis), пурпурно-зеленые красношапочные попугаи (Purpureicephalus spurius). Большие стаи белохвостых черных какаду (Calyptorhynchus baudini) с резкими криками рассаживаются на ветвях карри и обдирают кору своими мощными клювами.

Из сумчатых в этом лесу чаще других можно видеть западного кольцехвостого поссума (Pseudocheirus occidentalis), который отличается от своего восточного родича темной, подчас черной окраской меха. Среди ветвей кустарников лазают карликовые поссумы (Сеrсаrtetus concinnus), собирая мелких насекомых и слизывая длинным языком цветочный нектар. Еще более специализируется в питании нектаром цветов медовый поссум (Tarsipes spenserae). На мелких животных охотится западная сумчатая кошка (Dasiurinus geoffroyi). Леса Норнелапа служат еще, возможно, убежищем редчайшим сумчатым потору (Potorous gilberti, Р. platyops}. Этих самых мелких представителей семейства кенгуровых не удавалось добыть уже в течение более чем ста лет, однако не исключено, что популяции этих скрытных животных еще существуют в малодоступных лесных угодиях Юго-Западной Австралии.

Освоение ландшафтов в этом отдаленном районе материка еще далеко отстает от темпов антропогенного воздействия в Юго-Восточной Австралии. Однако высокий эндемизм, неповторимость флоры и фауны юго-запада заставляют уже сейчас тревожиться за сохранность местных биоценозов, учитывая, что ряд форм уже исчез или находится на грани вымирания.

Если фауна и флора Австралии чрезвычайно своеобразны, то природа Новой Зеландии совершенно уникальна.

Полная изоляция островов с верхнего мела (60–90 млн. лет), огромное расстояние до ближайших материков (до Австралии — 2 тыс. км, до Азии — 8 тыс. км) привели к формированию совершенно своеобразной природы Новой Зеландии.

В благоприятных климатических условиях сложилась аборигенная флора, не очень богатая, но чрезвычайно своеобразная. Высших растений насчитывается всего 1900 видов, из которых 1455 видов, т. е. 75 %, можно встретить лишь в этой стране. При этом среди цветковых растений эндемичных — 83 %, папоротников (которых очень много) — 35 %, и все 100 % голосемянных эндемичны для Новой Зеландии. До появления человека Новая Зеландия почти сплошь была покрыта лесом. Леса эти необычайно характерны. Почти все деревья вечнозеленые, и цветы их распускаются прямо на стволах (кауфлория), у очень многих видов обильны воздушные корни. В лесах многочисленны лианы и изобилуют эпифиты, а также высоко прикрепленные на деревьях папоротники, плауны, орхидеи и множество других. Нигде в мире нет такой количества древовидных папоротников. Ими покрыта земля, упавшие стволы, ветви и стволы растущих деревьев. Леса очень разнообразны, и в Новой Зеландии выделяют более 75 типов леса.

Там, где человеком сведены леса, образуются заросли вечнозеленых кустарников, занимающие теперь большие площади. Чаще в этих зарослях преобладают манука (Leptospermum scoparium) и папоротники. Вероятно, с деятельностью человека связано и появление на значительных территориях страны (около 20 % площади) плотнодерновинных злаковников, так называемых тассеков разных типов, в зависимости от доминирования того или иного вида. Значительны в Новой Зеландии и площади болот, покрытых новозеландским «льном» и особым рогозом — рауно или заболоченными лесами из капустного дерева, риму и древовидной вероники.

Новая Зеландия — горная страна, и здесь достаточно выражена вертикальная поясность. Подножия гор и склоны до 600–800 м покрыты субтропическим лесом, выше преобладают леса из южного бука. Эти леса поднимаются до 1000–1200 м. Иногда на верхней границе есть участки хвойных лесов с господством горной тотары (Podocarpus halle) и тоа-тоа (Phyllocladus alpina) и нередко «кедр» (Libocedrus bidwilli). В субальпийском поясе — заросли кустарников или тассека, а в альпийском поясе — подушечные формы растений, нередко достигающие 2–3 м в диаметре, так называемые «растительные овцы». Фауна Новой Зеландии — классический пример островной фауны: здесь нет многих групп животного мира — змей, черепах, крокодилов и млекопитающих, если не считать двух видов летучих мышей Бедна фауна и других групп; даже птиц здесь всего около 250 видов, т. е. в два раза меньше, чем в Австралии.

Вместе с тем здесь встречаются удивительные древние реликты высокого таксономического ранга и не имеющие родственных форм на соседних материках: гаттерия, или таутера, единственный представитель древнего отряда первоящеров, три вида эндемичного отряда киви — удивительных нелетающих птиц со слабо выраженными остатками (рудиментами) скелета крыльев, покрытые волосовидным оперением, с длинным клювом с ноздрями на конце и рудиментарными глазами. Недавно вымерли в Новой Зеландии представители еще одного эндемичного отряда огромных нелетающих птиц — моа, около 20 видов которых были размером от 1 до 3 м высотой и весом до 400 кг. Много здесь причудливых, специализированных видов, относящихся к эндемичным семействам, например совиный попугай, утративший способность летать, попугаи-несторы, новозеландские крапивники, веерохвосты и еще три семейства. Оба вида летучих мышей Новой Зеландии эндемичны, причем один относится к эндемичному семейству.

Очень много в стране нелетающих птиц (33 вида!) и птиц, ведущих образ жизни, не свойственный их родичам в других странах. Например, новозеландский желтоглазый пингвин гнездится не на побережье, как другие виды, а в глубине леса, где и проводит круглый год, не уходя на зиму в море.

Вот этот своеобразный растительный мир и бедный видами, но уникальный животный мир Новой Зеландии подверглись невиданным нашествиям чужеземных видов. Ввоз человеком растений и животных и преследование людьми аборигенных видов привели к подлинной экологической катастрофе.

Первые поселенцы, так называемые «охотники на моа», появились в Новой Зеландии в конце первого тысячелетия нашей эры; это были выходцы из Полинезии. Они занимались охотой, но уже оказали заметное влияние на природу Южного острова, где лесные пожары уничтожили леса на значительных площадях. Завезенная первыми поселенцами собака способствовала истреблению моа, новозеландского лебедя и некоторых нелетающих пастушков.

В середине XIV в. в Новой Зеландии появились маори. В отличие от первых поселенцев они заселили и Северный остров, приступив к сельскохозяйственному освоению территории. На месте выжигаемых лесов маорийцы начали разводить привезенные культурные растения — батат, таро, ямс, тыкву, кустарниковую драцену, бумажную шелковицу. Видимо, в этот период исчезли и последние виды моа, при этом не столько в результате прямого преследования, сколько в результате лесных палов.

В конце XVIII — начале XIX в. началась колонизация Новой Зеландии европейцами, хотя первое постоянное поселение европейцев возникло в стране в 1840 г. Начался период уничтожения культуры и обычаев маорийцев, истребления лесов, распашки тассека, расхищения богатств земли, массового завоза чуждых стране растений и животных.

Так, европейцы сочли тассек малопригодным для скота и стали систематически его выжигать, засевая освобождающуюся площадь европейскими травами, однако если местные дерновидные злаки были очень плотными и хорошо «держали» почву, то европейские травы не могли противостоять вытаптыванию, и началась эрозия почв. Одновременно завозили все больше и больше домашних и диких животных и растений. Уже через два-три десятилетия начались катастрофические вспышки численности кроликов и некоторых воробьиных птиц при резком сокращении местных видов. Отрицательные последствия интродукции чужестранных видов и угроза для природы страны стали настолько очевидны, что в конце прошлого — начале этого века были изданы первые законы, ограничивающие интродукцию и направленные на охрану природы.

Однако количество интродуцированных растений и животных достигло потрясающих величин.

По различным источникам, число видов ввезенных в Новую Зеландию растений из Европы, Азии, Африки, Австралии, Северной и Южной Америки достигло 500–600. Среди завезенных 23 вида деревьев, 28 — кустарников, 6 —лиан, 10 —водных видов, 99 — злаков и осок и т. д.

Следует отметить, что местная флора оказалась относительно устойчивой в конкурентной борьбе с интродуцированными видами. По мнению ботаников, вымирание 57 аборигенных видов новозеландских растений обусловлено было не столько вытеснением их чужеземными видами, сколько последствиями преобразования человеком первичных ландшафтов. Кроме полностью вымерших в Новой Зеландии очень многие виды, некогда массовые, значительно сократили свои ареалы, а некоторые находятся на грани исчезновения.

Столь же велико число ввезенных животных. Пресноводных рыб интродуцировано 15, в том числе форель, чавыча, сельдевидный сиг, европейский окунь, карась, сом, американский голец, гамбузии и др. Из амфибий хорошо акклиматизировались три вида австралийских квакш.

Птиц завезено 142 вида из 11 отрядов. Так, интродуцированные кряква и черный лебедь, ставшие массовыми видами, вытеснили аборигенные виды уток. При этом кряква дает помеси с местной уткой (Anas supercillosa), поглощая ее. Другие виды, такие, как канадская казарка, лебедь-шипун, образовали сравнительно небольшие местные популяции. Хорошо акклиматизировались в Новой Зеландии около 10 видов куриных, среди которых массовыми стали кеклик, виргинская и калифорнийская куропатки, охотничий фазан. Массовыми видами стали сизый голубь и китайская горлица. Ощутимым вредителем огородных культур и садов стал австралийский попугай розелла. Многие завезенные воробьиные стали самыми многочисленными птицами Новой Зеландии. К числу таких относится черный дрозд, полевой жаворонок, лесная завирушка, щегол, зеленушка, овсянка, чечетка, зяблик, домовый воробей. Большинство этих птиц, полезных у себя на родине в Европе, оказались вредителями в Новой Зеландии, образовав при этом огромные популяции. Так, жаворонок, как вредитель сельскохозяйственных культур, оказался на первом месте после воробья. Черные дрозды в некоторые годы полностью уничтожают урожай фруктовых садов; чечетки, склевывая цветковые почки груш и абрикосов, также стали опаснейшими вредителями садов и т. п. Уже в начале этого века в Новой Зеландии начали всячески уничтожать этих птиц; напряженная борьба с ними не утихает ни на один день, однако результаты не утешительны. Больших успехов добились в уничтожении грачей, приносящих большой ущерб посевам, но они заселяют теперь несельскохозяйственные ландшафты, продолжая расширять свой ареал.

Млекопитающих интродуцировали 54 вида. Из них укоренилось на островах 7 австралийских сумчатых. При этом один вид кенгуру (Macropus eugenii) настолько размножился, что стал серьезным вредителем посадок сосны. Большой ущерб сельскому хозяйству наносит один из валлаби, численность которого к 1965 г. превысила 1 млн. голов и уничтожение которого проводилось с 1959 г. в государственном масштабе с применением самолетов и отравленных приманок. Ввезенный также из Австралии лисохвостый поссум через 40 лет стал национальным бедствием. 20 млн. зверьков в конце 50-х годов уничтожили огромное количество фруктов в садах, молодых саженцев как фруктовых, так и хвойных деревьев, а также кустарников в противоэрозийных посадках; они поедали овощи и ягоды, а влезая на телеграфные столбы, нарушали связь. Несмотря на напряженную борьбу с поссумом, он по сей день остается одним из основных вредителей Новой Зеландии.

Для борьбы с кроликами, катастрофически размножившимися уже к концу 60-х годов прошлого столетия, в Новую Зеландию были завезены горностаи, ласки, хорьки. Они мало помогли в борьбе с кроликами, но уничтожили огромное количество птиц, особенно аборигенных, и за их добычу государство выплачивает большие премии. Еще большой урон местным птицам наносят одичавшие кошки, которые уже уничтожили некоторые виды эндемичных птиц Новой Зеландии, например чатамскую папоротниковую птицу. Попытки уничтожить кошек, даже на мелких островах, не имели успеха.

Большой урон птицам наносят случайно завезенные в Новую Зеландию серые и черные крысы; серьезную проблему представляют крысы и домовые мыши для городов.

Кролик, одним из первых завезенный в Новую Зеландию как объект спортивной охоты, уже 100 лет считается «врагом № 1», наносящим неисчислимые бедствия природе страны. Он заселил практически все ландшафты, кроме густых лесов. Несмотря на ежегодное уничтожение десятков миллионов кроликов, ущерб, наносимый ими только на пастбищах в результате их стравливания, оценивается миллионами фунтов стерлингов. Учрежденный после второй мировой войны Государственный совет по борьбе с кроликами провел уже за первые пять лет огромную работу по снижению численности кроликов, и в настоящее время проводятся лишь ежегодные меры по контролю численности кроликов, которые все же обходятся государству в 3,4 млн. долларов.

Заметный вред сельскохозяйственным культурам, садам и лесопосадкам наносит интродуцированный в Новой Зеландии заяц-русак. Одичавшие козы, особенно на маленьких островах, нанесли большой урон растительности. В середине 30-х годов началось их истребление, и за 20 лет было отстреляно более 1 млн. коз; уничтожали также одичавших коров и овец, которых, однако, было сравнительно немного.

Еще в начале XX в. в Новую Зеландию были завезены серны из Европы и горные козлы тары из Индии. И те и другие быстро размножились, и обычная охота, при которой добывали по нескольку десятков тысяч голов каждого вида, не обеспечивала необходимого контроля численности. Серны и тары выбивали горные пастбища, способствуя эрозии почв. Начиная с 1960 г. для регулирования численности этих диких горных копытных применяют фторацетат натрия (яд «1080»). Очень быстро и широко расселился по стране завезенный в Новую Зеландию европейский благородный олень. Уже в начале века он стал наносить колоссальный урон аборигенной древесной, кустарниковой и травянистой растительности, которая не приспособлена к крупным растительноядным животным, искони отсутствующим в Новой Зеландии. В 50-х годах олень был объявлен «врагом леса № 1», поскольку он совершенно приостановил возобновление леса, уничтожая подрост и всходы, а также губит спелый лес, объедая ветви и кору. На полянах и опушках олени настолько выедают и вытаптывают траву, что начинается бурная эрозия почв.

С 60-х годов на государственной службе находится более 7 тыс. охотников, которые вместе с 15 тыс. охотников-спортсменов ведут отстрел оленей, добывая около 50 тыс. голов ежегодно. Однако эта мера недостаточна, поскольку сокращение численности оленей идет медленно. Для истребления оленей также начали применять яды.

Из других оленей интродуцированы в Новой Зеландии лань, индийский замбар, американский белохвостый олень, вапити, яванский олень, пятнистый олень, аксис, лось. Лань также наносит урон новозеландской природе и относится к числу вредных животных, охота на которых поощряется. Остальные олени не образуют высоких плотностей популяций или населяют небольшие территории в стране. Наконец, большой урон растительности и птицам наносят одичавшие свиньи, которых истребляют всяческими способами, включая отравленные приманки.

Мы столь подробно остановились на интродукции животных и растений в Новой Зеландии потому, что эта страна дала самый яркий пример губительных последствий акклиматизации для природы.

Общая площадь лесов в Новой Зеландии сократилась в 6 раз. Леса из каури (Agathis australia) практически исчезли. Коренные подокарпово-лиственные леса сменяются буковыми. Почти пятую часть всех лесов теперь составляют искусственные насаждения, главным образом сосновые. Появились огромные площади эродированных земель. В Новой Зеландии полностью вымерли 45 видов птиц, т. е. около четверти общего числа. Еще 12 видов находятся на грани исчезновения и включены в Международную Красную Книгу.

Все эти катастрофические явления не могли оставаться незамеченными, и в Новой Зеландии еще в прошлом столетии были предприняты попытки приостановить разрушение местной природы и ограничить интродукцию животных.

К этому периоду относится и организация в стране первых национальных парков. Весьма знаменательно, что маори, а не европейцы сделали в этом отношении первый шаг.

На центральном плато Северного острова к юго-западу от оз. Таупо усеченный конус Руапеху привлекает и своими небольшими радиальными ледниками, и горячим озером в кратере, и неожиданными проявлениями вулканической деятельности. У народа маори это была священная земля, и существующие еще табу запрещали в этих местах всякую хозяйственную деятельность.

Эту священную землю вождь племени нгати-тувхаретоа Те Хеухеу Тукино вместе с другими союзными вождями группы Таупо преподнесли в дар нации. Подаренный в 1887 г. участок площадью немногим более 2,6 тыс. га стал ядром Национального парка, созданного в 1894 г. Это был один из первых национальных парков в мире. Современная его площадь — 67404 га. Главная достопримечательность этого участка — три вулкана: Руапеху, Нгаурухоэ и Тонгариро.

Горячие минеральные источники, впадающие в реку, образуют причудливую гамму красок

Фото NZNP

Руапеху — высочайшая гора Северного острова (2796 м). Клубы пара поднимаются от горячего кратерного озера, берега которого образованы ледниками и снежниками. Временами озеро исчезает, чтобы через некоторое время появиться вновь. Так было, например, в 1945–1946 гг., когда вулкан извергал пепел и серный дым. Кончился период активности вулкана, и озеро снова наполнилось водой.

Самый активный из действующих новозеландских вулканов — Нгаурухоэ. Высота его прямого симметричного конуса —2291 м. Бурные извержения пепла и густого пара происходят часто. Иногда по склонам изливается лава. Нгаурухоэ — самый молодой среди трех вулканов.

Тонгариро, давший имя национальному парку, самый низкий и наименее активный и самый старый из этих вулканов. Его высота —1969 м. Изборожденная прошлыми извержениями, его вершина представляет собой лабиринт кратеров, лишь изредка и очень глухо напоминающих о грозных силах подземного царства. И только на северных склонах на высоте примерно 1370 м есть постоянный свидетель близости этих сил — горячие источники Кететахи, изливающие большое количество почти кипящей воды.

Большая часть парка покрыта лесами, сравнительно мало измененными человеком. От местечка Охакуне у юго-западных границ парка на высоте около 600 м шоссе петляет через типичные смешанные субтропические леса из совершенно незнакомых нам древесных пород: хвойной риму (Dacrydium cupressinum), подокарпусов миро, тотара, матаи и непролазных зарослей множества древовидных и травянистых папоротников. Поражает обилие воздушных корней и количество эпифитов, растущих буквально на каждом дереве. Выше 850 м их сменяют леса из серебристого бука (Nothofagus menziesii), к которому вскоре все больше и больше примешивается горный бук и кое-где великолепные новозеландские «кедры». Еще выше остаются одни искривленные горные буки, доходящие почти до самой снеговой линии на высоте около 1600 м. Кое-где у верхней границы леса — неширокий пояс кустарников главным образом из кустарниковых сложноцветных и папоротников. Есть здесь и участки злаковников— тассек, покрытые снежной травой (Danthonia flavescens).

Противоположный северо-западный склон Руапеху покрыт местами почти чистыми насаждениями риму, и эти великолепные леса видны уже с железнодорожной станции Эруа.

Чтобы познакомиться с горной растительностью, следует совершить специальную. экскурсию в ботанический сад Тонгариро, где на небольшой площади, немногим более 1 га, собраны только аборигенные растения 450 видов.

Пастушок такахе

Фото Е. Шумахера

В миниатюре можно увидеть лесные сообщества тотары и горного бука, луговые ассоциации красного тассека, состоящие из Chonochloa rubra и Danthonia raoulii, заросли кустарников — «манука-скрей» с преобладанием кустарника Leptospermum scoparium и папоротника Pteridium esculentum. Кроме трех зимних месяцев (июнь — август) в саду множество здешних цветов, среди которых очень трудно встретить знакомые нам виды, роды и даже семейства. Пожалуй, лишь лютики, давно натурализовавшиеся в Новой Зеландии, обращают на себя внимание.

Птицы лесов Тонгариро очень интересны тем, что здесь в отличие от преобразованных человеком ландшафтов господствуют аборигенные виды. Обращает на себя внимание обилие белоглазок, местных славковых, медососов не менее двух видов, плодоядных и веерохвостых голубей, веерохвосток, мухоловок, попугаев, в том числе краснолобого. Изредка можно встретить здесь и новозеландского сокола, а над кустарниками увидеть местного луня (Circus approximans).

Обитает здесь и замечательный попугай зеленый нестар, или кака. Это один из тех двух видов попугаев, которые нормально кормятся растительной пищей, но стали также питаться мясом, сначала у боен, а затем расклевывать овцам спины. Держится он чаще у верхней границы леса. Сохранился здесь как большая редкость пастушок узки — один из трех видов нелетающих пастушков, еще сохранившихся в Новой Зеландии. Другой вид, такахе, считали вымершим, и лишь в 1948 г. была обнаружена его небольшая популяция на территории национального парка Фьордленд. Крайне редок и третий вид — оклендский пастушок. Еще три вида нелетающих пастушков Но вой Зеландии уже вымерли. К слову, неоднократно появлялись сообщения об исчезновении узки, но затем его вновь находили в Тонгариро.

Редкий краснолобый попугай

Фото NZNP

Зеленый нестор

Фото Е. Шумахера

Наконец, в Тонгариро живет один из трех видов киви — северный киви. Эта странного облика, размером с курицу, буроватой окраски ночная и скрытная птица скорее похожа на какого-то зверька. Да и повадки у нее совсем не птичьи, сумерках она появляется из укрытия и своим длинным носом вынюхивает в лесной подстилке червей, насекомых и моллюсков. Самка, которая почти в два раза крупнее самца, откладывает одно огромное яйцо длиной в 13 см и весом около 450 г; на этом и кончается ее забота о потомстве. Самец насиживает его полтора-два месяца и заботится о птенце, обучая его отыскивать корм и скрываться от врагов в течение более двух месяцев.

На верхних лугах местами довольно много новозеландских темных ржанок, а по ручьям и на озерах голубой новозеландской утки и интродуцированной кряквы.

Леса Тонгариро не избежали вселенцев. В 30-х годах здесь появился благородный олень, ставший быстро серьезной угрозой для природы парка. Совет Национального парка организует регулирование его численности, специально приглашая охотников для отстрела оленей, одичавших свиней, кошек, а также поссума и зайцев; последних двух особенно много в кустарниках.

Киви

фото NZNP

На безлесных склонах гор местами держатся другие вселенцы — тары и серна, но численность их невелика.

Есть вселенцы и среди птиц. Нет-нет да и услышишь песню зяблика или промелькнет черный дрозд, особенно у поселков, где их всегда много в садах. Здесь можно поднять фазана или стайку куропаток; повсюду у домов — воробьи.

Не избежал парк проникновения на его территорию экзотических видов кустарников и трав, особенно в его восточную часть. Борьба с этой растительностью крайне трудна.

Для охраны добротных естественных насаждений исконного леса и многих замечательных ботанических объектов, представляющих большой научный интерес, на территории Национального парка — на юго-западе и на тонгарирском высокогорье в его северо-восточной части — выделено два полных резервата общей площадью 14,8 тыс. га, что составляет более 20 % всей территории парка.

Вместе с тем остальная территория несет очень большую туристическую нагрузку. Это одно из самых популярных мест в стране, где ежедневно бывает по нескольку тысяч человек.

Как рекреационная территория национальный парк Тонгариро начал развиваться особо быстрыми темпами с начала 50-х годов. Основное строительство велось на северных склонах Руапеху, и отправной точкой послужил замок Тонгариро — старинное, по здешним понятиям, четырехэтажное здание, в котором оборудована первоклассная гостиница. Рядом с замком — теннисные корты, площадки для игры в гольф и другие игры на открытом воздухе. Подальше устроена взлетно-посадочная полоса для маленьких самолетов, на которых совершаются экскурсии для «поверхностного» ознакомления с природой национального парка. Помимо отеля в замке построено еще несколько гостиниц, мотелей, оборудованы места для разбивки палаточных лагерей. Многие туристские, альпинистские и лыжные клубы построили себе базы и гостиницы в различных уголках парка. В конце «замкового» шоссе эти базы образовали целую альпийскую деревню.

От этой деревни берут начало несколько канатно-кресельных и лыжно-буксировочных подъемников. Горнолыжники могут подняться на них с высоты 1640 до 2234 м над уровнем моря. На лыжных трассах установлены контрольные посты совета парка и горных клубов. Горноспасательная служба снабжена телефонной и радиосвязью.

Телефон и радио помогают в организации контроля за движением автотранспорта и экскурсий, за соблюдением порядка посетителями. Большое внимание уделяется чистоте.

Для экскурсий разработаны многочисленные маршруты. На тропах установлены специальные знаки для обозначения маршрута, указания достопримечательностей и напоминания о необходимости охраны природы.

В многочисленных брошюрах и буклетах о национальном парке Тонгариро на последней странице обложки после выходных данных, цены и года издания всегда набрано жирным шрифтом две строки: «Помните, пожалуйста, что все птицы, деревья и другие растения в этом парке находятся под строгой охраной».

Тонгариро не единственный национальный парк страны. Вскоре после его организации, в 1900 г., был создан национальный парк Эгмонт (32 тыс. га), знаменитый своей фауной птиц. В 1904 г. был учрежден самый крупный в стране национальный парк Фьордлен, имеющий сейчас территорию в 1 млн. 223 тыс. га. Его территория чрезвычайно разнообразна по своим ландшафтам и сохраняет такие уникальные виды птиц, как пастушок такахе и киви. В 1929 г. в Новозеландских Альпах на Южном острове организован национальный парк Артур Пасс для охраны высокогорной растительности и огромного водопада.

К 1952 г. в стране было уже 7 национальных парков и они занимали 6 % территории страны.

После 1952 г., когда был принят закон о национальных парках, число их стало быстро возрастать, и сейчас в Новой Зеландии 15 национальных парков на площади 2 млн. 110 тыс. га (более 9 % территории страны). Этим законом национальные парки учреждаются навечно для сохранения природных районов общенационального значения. Их территории должны быть максимально приближены к первозданному состоянию, и все чужеземные виды растений и животных уничтожены. Этот закон предписывает прекратить на территории парков строительство, в том числе и дорожное. Законом 1952 г. был создан специальный Комитет национальных парков, в который входят представители от министерств, научных обществ, обществ охраны природы, туристских и альпинистских клубов и др. Этот Комитет руководит деятельностью комитетов, которые есть в каждом парке и осуществляют там практические мероприятия по охране и управлению. Кроме национальных парков в Новой Зеландии насчитывается более 1300 природных резерватов, обычно небольших по площади, занимающих в целом около 400 тыс. га. Чаще эти резерваты созданы для охраны некоторых птиц, растений, водопадов и т. п. Посещение большинства из них строго регламентировано, но есть и открытые для туризма природно-исторические резерваты. По своему характеру они близки к «памятникам природы» в других странах.

Есть в Новой Зеландии и другие формы охраняемых территорий, например «убежища», создаваемые чаще на мелких островах и специализированные на охране отдельных видов. Например, остров Карава — на охране гаттерии. Наконец, в последние годы создана система «лесных парков», которые аналогичны нашим заказникам. Так Новая Зеландия, «страна умирающих птиц», где природные системы оказались катастрофически нарушенными, стала страной с наибольшим процентом охраняемых природных территорий в мире. Правда, этим преследуются не только природоохранительные цели. Туризм в Новой Зеландии — наиболее быстро развивающаяся отрасль хозяйства. Национальный доход от туризма уже превысил 20 млн. долл, в год, и поток туристов в парки увеличивается с каждым годом.