Кровь смешивалась с водой, текущей из-под крана умирающей струйкой, и окрашивала треснувшую белую раковину поначалу в багряный, а затем, когда воды становилось больше, в светло-красный цвет. Труба была засорена, и вскоре раковина, наполненная уже почти до краёв, превратилась в розовое озерцо. В Австралии есть розовое озеро Хиллиер. Воды его, в зависимости от погоды, завораживают своим цветом – от нежно-розового до насыщенного фуксии. Настоящее чудо природы.

Но она была не в Австралии. Она была в пропахшем плесенью и горелым тмином туалете с обшарпанными зелёными стенами и разбитым кафелем на полу. Зеркала над раковиной не висело, и это было к лучшему – вряд ли бы ей понравилось то, что она увидела бы в отражении. Вода чуть выплеснулась на пол, и она закрыла кран. На вид руки казались чистыми, но она знала, что на самом деле ей никогда не смыть эту кровь. Она прижала ладони к дну раковины – снова выплеснулось немного воды, – упёрлась головой в стену и закрыла глаза. Прислушалась к своему дыханию, но ничего не услышала. Как обычно – беззвучна и невидима. До неё долетел приглушённый звук телевизора. Наверное, черноволосый включил. Внезапно звук стал громче, намного громче. Кого-то заинтересовало то, что показывали. Она знала, что. Чувствовала. И подтверждение не заставило себя ждать: «…тела невозможно опознать, и полиция заявляет…» Что заявляет полиция, она не узнала – в ушах зашумело, ноги задрожали, ей пришлось опуститься на грязный пол с лужицами воды. Осколки кафеля звякнули под коленями. Говорят, розовый цвет озера Хиллиер природа составила благодаря одновременному обитанию в нём особой водоросли и определённых микроорганизмов, удивительно гармонично переплетающихся в солёной австралийской воде.

Цвет её личного озерца – тоже удивительное переплетение. Переплетение затхлой воды из-под крана и крови, смытой с её рук.

Крови этих людей.

Здание было заброшенным, как им и говорили. У входа стоял новенький фургон, наподобие тех, где делают флюорографию, и именно туда их пригласили.

Четверо совершенно разных людей зашли внутрь, и дверь фургончика захлопнулась. Каждый из них вздрогнул, но решил сделать вид, что всё в порядке. К тому же они здесь не просто так. И готовым надо быть ко всему.

В рамках разумного, конечно.

Они огляделись, насколько позволяло пространство. Небольшой столик, на нём новенький прямоугольный чемодан и какая-то колонка, рядом вешалка, перегородка, окошко, как в кассе какого-нибудь вокзала, только закрытое.

– Кхм, – громко кашлянул один из них, и створка окошка слегка приподнялась, но не настолько, чтобы они увидели менеджера.

– Добро пожаловать, – услышали они мужской голос из портативного динамика на столе. Он звучал слегка неестественно – возможно, был пропущен через программу изменения голоса. – Рады приветствовать вас на игре «Пятый лишний». Уверяем: то, что вы собрались здесь, великая удача и возможность сорвать неплохой куш. Он, кстати, находится в чемодане на столе. Можете проверить. Смелее, друзья!

Светловолосый мужчина хмыкнул, открыл чемодан и развернул его так, чтобы видели все остальные.

– Один миллион рублей наличными, друзья. Он может стать вашим.

– Неплохо, – сказал светловолосый и посмотрел на девушку, стоявшую в профиль напротив него.

Четвёртый размер, втиснутый в чёрный лифчик, – слегка просвечивающий сквозь светлую блузку без рукавов, но с дразнящим воротничком, застёгнутым слишком плотно. Настолько, что хотелось его расстегнуть. Возможно, на это и было рассчитано. Чёрные джинсы, обтягивающие вполне аппетитную крепкую задницу. Огненно-рыжие волосы, собранные в пышный пучок на макушке. Девушка повернула голову и встретилась с ним взглядом тёмно-карих глаз. Засекла оценивающий осмотр, слегка улыбнулась хищным ртом, обильно накрашенным красной помадой. Он бы с лёгкостью нашёл применение этому рту. Но, напомнил он себе, он здесь совершенно не за этим.

– Разумеется, – продолжил голос, – вы получите его, только если выиграете. А для этого вам придётся стать одной командой: в Игре не будет победителей, победят либо все, либо никто.

– То есть если мы выиграем, каждый получит по двести пятьдесят тысяч? – недоверчиво спросил мужчина в немного старомодном коричневом вельветовом костюме, впрочем, неплохо на нём сидящем. Для него такие деньги были огромной суммой.

– Совершенно верно, – подтвердил голос менеджера. – Попрошу каждого подойти к окошку и назвать своё имя. Начнём как раз с вас.

– Э… Ну ладно, – мужчина в костюме посмотрел на остальных. – Ладно. – Он подошёл к окошку.

– Ваше имя?

– А… Альберт, – нервно ответил он.

– Прекрасно! Значит, вы у нас будете… – и в щель между створкой окошка и подоконником быстро высунулась рука в перчатке и исчезла, оставив какой-то клочок. Словно кассир выдал билет на поезд, который увезёт их всех в неизвестном направлении. – В Игре, разумеется, будут игровые предметы, игровые задания, и – та-дам! – игровые имена. Очень легко. Вы у нас Эйнштейн. Пожалуйста, прилепите наклейку на пиджак, так, чтобы всем было её видно.

– О…

Новоиспечённый Эйнштейн отлепил от основы стикер с написанными чёрным маркером крупными буквами и сделал, что ему сказали.

– Следующий, пожалуйста!

Рыжеволосая шагнула было вперёд, но её опередили: шатенка с короткой стрижкой и в чёрной потрёпанной джинсовке уже встала у окошка, вызвав неудовольствие рыжеволосой.

– Агата, – сказала она, и рука в перчатке выдала ей стикер.

– Поздравляю, вы – Кристи! – заявил менеджер-организатор.

– Круто, – буркнула она и отошла.

– Известная писательница, как ни странно, страдала дисграфией, —прокомментировал Эйнштейн, но никакой особенной реакции со стороны игроков не встретил.

Рыжеволосая тут же подошла к окошку:

– Мария.

– О! Так-так… Что ж, прошу вас!

На наклейке было всего четыре буквы.

Кюри, подумал светловолосый. Женщина-радиация.

– Надо же, а мы ведь с вами дружили! – воскликнул Эйнштейн. – Забавно.

– Что? – не поняла она.

– Ну, не мы, конечно. А настоящие Эйнштейн и Кюри.

– Понятно.

Ни его слова, ни его знания не произвели на неё ни малейшего впечатления, как и он сам. А вот тот, в кроссовках, что пялился на неё, и пялился, кстати, до сих пор, был гораздо интереснее. Зелёные глаза, прекрасно оттенённые на фоне хлопкового тёмно-зелёного спортивного костюма, явно удобного и почти не скрывающего отличные мускулы, светились самоуверенностью. Кюри нравилась самоуверенность. У неё она тоже была. А вот Кристи ей не очень нравилась. В немыслимой джинсовке, серой футболке и тёмно-серых джинсах, слишком сильно обтягивающих тонкие ноги и плоский зад. Тощая, с тёмно-каштановым каре. Красивая, вообще-то, подумала Кюри, смотря на неё. Но какая-то забитая. С тоской в этих совершенно миндалевидных серых глазах. Раз уж они будут одной командой, им бы пригодился боец, а не побитая собака, пусть даже и красивая. Остаётся надеяться, что она умна.

Выглядит как сука, подумала Кристи, глядя на Кюри. Рыжая сука. Больше Кристи о ней не думала. Ей было на неё плевать.

Пока что.

– И последний игрок! – пригласил голос.

– Ага, – светловолосый подошёл к окошку. – В общем… Леонид.

Кюри улыбнулась. Это имя больше подошло бы старомодному коричневому пиджаку.

– Только не говорите, что я Брежнев, – с шутливой опаской добавил он.

Кюри прыснула: а он забавный.

– Ну что вы! – ответил голос. – Ни в коем случае. Никакой политики на нашей Игре.

Через пару мгновений рука в перчатке пододвинула стикер с буквами к игроку.

– Что ж, – сказал да Винчи, прикрепляя наклейку к зелёной толстовке, – это мне нравится.

– А вы знаете, что да Винчи был амбидекстером и страдал дислексией? – встрял Эйнштейн.

– Ну, с чтением у меня всё нормально, – подмигнул ему да Винчи.

– А ещё он расчленял трупы.

Повисла неловкая тишина.

– Конечно, – сказал да Винчи, – как ещё он бы изучил анатомию?

– Что-нибудь ещё? – насмешливо спросила Кюри.

– Пока нет, – скромно ответил Эйнштейн.

Он привлёк их внимание, но злоупотреблять им не стоит.

– Подождите, – сказал менеджер, когда да Винчи стал отходить от окошка, – это тоже вам. – И на подоконник выехал небольшой ключ с меткой зелёной краской.

Да Винчи взял его, и менеджер продолжил:

– Храните этот ключ до конца. С его помощью вы завершите Игру. А теперь к правилам. Всё очень просто: наверняка вы уже догадались о цели Игры из названия. Итак, в здании вам встретятся предметы с зелёными метками. Такие, как этот ключ. В конце Игры у вас будет пять предметов, если, конечно, вы найдёте их все, и вы должны будете правильно определить лишний. Не спешите с суждениями: возможно, всё будет не так легко, как вам покажется.

– И сколько у нас на это времени? – спросил Эйнштейн.

– Главное – дойти до конца и разгадать загадку. Но мы полагаем, часа вам хватит.

– Вы будете за нами следить? – поинтересовалась Кюри, непроизвольно убирая мизинцем крошку помады в уголке губ.

– На всякий случай мы будем наблюдать за ходом Игры. Однако бояться вам нечего – здание хоть и частично разрушенное, но проверенное на безопасность. В нём установлено несколько камер, также вам полагается это, – на подоконнике появилось четыре маленьких чёрных петличных микрофона с коробочками-передатчиками.

Да Винчи с ключом в руках уже отошёл от окошка к остальным, поэтому микрофоны забрал Эйнштейн, один прицепил на пиджак, другие раздал.

– Раз-раз, проверка, – шутливо сказал он в чёрное ушко микрофона.

– Не волнуйтесь, всё сработает как надо, – заверил их голос менеджера.

– А если мы не найдём все игровые предметы? – спросила Кристи.

– Ну-ну, не стоит заранее настраиваться на неудачу, – отозвался голос из окошка. – Честно говоря, учитывая размеры здания, мы оставили вам некоторые подсказки. Помещения, помеченные красными сигнальными стикерами, могут представлять для вас интерес.

– Это хорошо, – кивнул да Винчи, думая про себя, что его интерес вряд ли сможет вызвать хоть одно из помещений. Поскорее бы отсюда убраться.

– Антураж оставлен оригинальный, надеемся, он вам понравится, – словно прочитав его мысли, сказал ведущий, менеджер, или кто он там, этот прячущийся за окошком незнакомец, раздающий им указания. – Есть в здании и новые детали, установленные специально для Игры. Так сказать, прошлое и современность в одном флаконе.

– А с вами можно будет связаться, если что? – спросила Кюри.

– Да, конечно. У вас будет две подсказки, но не советуем тратить их зря. Если вы пройдёте Игру без подсказок, докажете, что ваша команда действительно достойна миллиона.

– И как к вам обращаться? – полюбопытствовал Эйнштейн.

– Что?

– Ну, у всех нас есть игровые имена, – сказал он, – а вас-то как называть?

– О, зовите меня Македонским.

Ага, подумал Эйнштейн, всё понятно.

– Только не надо исторических фактов, ладно? – подала голос Кристи.

– Ха, – ответил тот, – я и не думал.

Факты, что у Александра Великого было три жены и от него всегда приятно пахло благовониями, пришлось проглотить.

– Пожалуйста, оставьте всё, что у вас с собой, в сейфе – он стоит в углу. Во время Игры запрещено пользоваться личными вещами, особенно гаджетами. Не волнуйтесь, всё будет в целости и сохранности до тех пор, пока вы не вернётесь.

– Ну вот, – пробурчал да Винчи. Поняв, что делать нечего, он вытащил из карманов смартфон, кошелёк, ключи и жвачку, положил их в сейф, на который они до этого не обратили внимания, и обернулся.

– Благодарим, – сказал голос, и Кюри, пожав плечами, положила в сейф свою миниатюрную чёрную кожаную сумочку.

Эйнштейн похлопал себя по карманам пиджака, извлёк допотопный телефон, обмотанный наушниками, и проездной, из кармана брюк – ключи, и последовал примеру да Винчи и Кюри.

Кристи не сдвинулась с места.

– Твоя очередь, – по-доброму сказал Эйнштейн, но Кристи почему-то огрызнулась:

– У меня ничего нет.

– Как это? – удивился он. – Даже телефона? Или ключей? Или…

Кристи с недовольным видом всё-таки вынула из кармана джинсов маленький старый мобильник и положила его в сейф.

– И всё? – не унимался Эйнштейн.

– Всё, – отрезала она.

– Что ж, замечательно, – вмешался менеджер-ведущий, – тогда закройте, пожалуйста, сейф.

Да Винчи захлопнул дверцу сейфа, и они услышали, как внутри автоматически закрылся засов.

– Напоследок: если вдруг захотите закончить Игру раньше, чем разгадаете главную загадку, то проиграете и не получите ни копейки.

– Ни за что, – сказал да Винчи.

– Что ж, мы искренне желаем вам захватывающего приключения и успехов! – слегка насмешливо сказал голос. – Ну что, готовы начать? Или есть какие-то вопросы?

– Готовы, – кивнула Кюри, а Кристи одновременно с ней ответила:

– Вообще-то есть.

Кюри недовольно на неё покосилась.

– Что вас интересует?

– Могу я играть без обуви?

– Э-э… Что?

– Можно играть в носках?

– Ну, там довольно грязно. Больница давно заброшена, частично разрушена. Грязно и местами даже опасно.

– Да или нет?

Голос усмехнулся и ответил:

– Всё, что пожелаете.

Кристи удовлетворённо кивнула, сняла кожаные ботильоны на шпильках и, осмотревшись, просто открыла дверь фургона и вышвырнула их на улицу. Попала прямиком в грязную лужу.

Больная, подумала Кюри, успев увидеть в полёте фирменную красную подошву ботильонов. Совсем больная.

То же подумала и сама Кристи, когда они шли от фургончика ко входу в здание Игры. Могла бы не выпендриваться и снять их в больнице, раз уж так приспичило, думала она, шагая в носках по влажной почве и стараясь не замечать пристальных взглядов других игроков. Если я и дальше буду такой дурой, никаких денег мне не видать, злилась она на себя и свою эмоциональность и поспешность.

Впрочем, её поведение вписывалось в антураж.

– Не вижу на столе сдачи, – ожидаемо слышу я и втягиваю голову в плечи. Ничего, справлюсь.

– Потому что её и нет, – говорю с вызовом, но никакого вызова, конечно, в голосе не звучит – только страх.

– Что-то я не расслышал.

Всё ты расслышал, тупой ублюдок, только не хочешь в это поверить. Я складываю руки на груди и повторяю (на этот раз почти непринуждённо):

– Сдачи нет.

Артур усмехается моей попытке бунта. Эта усмешка сводит на нет все мои старания хоть что-то изменить, а его дальнейшее игнорирование моих попыток вызвать его на разговор окончательно отбивает всякое желание унижаться. Как будто мне и без того мало. Как будто я правда думала, что смогу этим на что-то повлиять. Только его повеселила – и в глубине души я знала, что так и будет.

Так будет всегда.

Артур – прирождённый унизитель. Это у него в крови, и стоило раскусить его раньше, но до меня, как всегда, всё слишком медленно доходит. В качестве ежедневного развлечения он унижает сразу и человеческое, и женское достоинство – хотя живём мы бесконечно далеко от черты бедности, прокладки мне разрешается покупать самые дешёвые. Негоже тратить больше, чем необходимо, на мусор для мусора. Для Артура мы с почти что бомжатскими толстенными отвратительно впитывающими прокладками практически одно и то же. Отходы. Он не тиран, потому что выше этого именования, и оно ему совсем не подходит, но всё это не отменяет того, что он скрупулёзно проверяет все чеки и заказы. Мне не удаётся ни отложить, ни спрятать деньги для своего отступления – ни рубля. Когда он нашёл мою единственную заначку в пачке моих дешёвых прокладок (уж туда-то он точно не полезет, была уверена я), она стала и последней. Больше наличных я не вижу. Постепенно Артур выбивает из моей головы эту мысль, мысль о том, что я могу существовать отдельно от него, с собственными средствами, и я сдаюсь. Он хочет видеть меня сломленной и забитой жертвой. Я хочу видеть его мёртвым. Из нас двоих в своих желаниях преуспеваю, конечно, не я. И хотя последнее, что я хочу, это доставить Артуру удовольствие его очередной правотой, я не могу обмануть не то что его – даже себя.

Как ни посмотри, всё так и есть. Я думаю, что это не он сделал меня такой. Что я была такой до него. Что это не его достижение, что бы там он ни думал. Моё прошлое и без Артура сделало из меня то, что я из себя представляю. Он не влияет на меня так, как считает. У него нет надо мной такой власти.

Но кого, чёрт возьми, я пытаюсь убедить?

Он отбил у меня даже способность к счёту. Я понятия не имею, сколько дней, недель, месяцев я падаю в эту чёрную зловонную дыру. Не знаю, есть ли у неё дно. И хочу ли я узнать, что меня там ждёт.

Сегодняшняя попытка бунта, похоже, его даже возбудила. Ночь у нас начинается раньше, чем обычно. И проходит унизительнее прошлых. Когда всё наконец заканчивается, я понимаю, что и меня моя хоть уже и утерянная, но всё-таки дерзость возбудила. Я опускаю голову на подушку и закрываю глаза. Под мерное (и мерзкое) сопение Артура я строю план. Может быть, сегодня у меня хватит сил.

Лежу так какое-то время. Потом решаю: всё, хватит. Уже хватит. Осторожно спускаю ноги с кровати. Бесшумно одеваюсь, беру сумку, бросаю в неё телефон, зарядку, несколько вещей. Входной замок сегодня со мной заодно – ни единого скрипа, щелчок тихий и мягкий. Лифт не вызываю, ноги сами несут меня вниз по лестнице. Вниз, к свободе. У подъезда никого. Темно и влажно. Слегка душновато. Но для меня – освежающе и восторженно пьяняще. Долго радоваться не приходится – свет от фонаря сползает на асфальт большой оранжевой каплей, как в замедленной съёмке, когда я чувствую на шее дыхание Артура.

Чувствую – и открываю глаза. Электронные часы на прикроватной тумбочке тускло мерцают, в который раз приветствуя моё позорное возвращение. Рука Артура скользит по моему животу. Я всё ещё здесь. Я всё ещё с ним, потому что у меня нет выбора.

Он прекрасно это знает.

Боли нет. Внутри меня только пустота, а пустота болеть не может.

Тем не менее вот уже долгое время кое-кто уверен, что боль терзает меня изнутри, и что мне необходимо от неё освободиться, поделившись ею с другими. Те, кто в курсе. Хотя они хотели бы быть в курсе побольше, потому что я так почти ничего и не сказала с тех пор, как вернулась.

– Мария, – мягко говорит женщина, которую зовут так же, как меня, но чьей фамилии я так и не запомнила за три сеанса. Этот сеанс последний. Я согласилась попробовать их из жалости и в надежде, что от меня отстанут. Надежды на реальную помощь у меня не было.

И я не могу понять, зовёт она меня или напоминает своё имя. Я вообще уже мало что могу понять в поведении даже своём, не то что в чьём-то ещё – со мной слишком любезны, слишком осторожны, словно я хрупкая конструкция из спичек: одно неверное движение, и я рухну, одно неподходящее слово – вспыхну пожаром. Это выматывает.

– Почему вы решили, что готовы?

Я смотрю на часы, стоящие у неё на столе, – круглый будильник в стиле ар деко, для неё. Перевожу взгляд на стену, где висит квадратный циферблат в этом же стиле – для пациентов. Три наших сеанса прошли практически одинаково: она пыталась меня разговорить, я упорно и молчаливо сопротивлялась, смотрела, как секундная стрелка отсчитывает последние минуты нашей вынужденной встречи, потом с облегчением вставала и уходила, не попрощавшись.

– Так почему вы решили наконец пойти на контакт? Что произошло?

Она так уверена, что что-то произошло – что-то конкретное, какое-то определённое событие, которое легко классифицировать, что она с удовольствием и сделает, когда услышит мой ответ. Но я не хочу, чтобы она знала. Не хочу доставлять ей такую радость. Радость от осознания того, что она была права. Ведь она не раз говорила тому, кто привёл меня, что есть вероятность суицида, что если меня не разговорят, то эта вероятность повысится, что если меня не уговорят на эти чёртовы сеансы – повысится ещё больше. Не раз она делала пугающие намёки, так что за меня действительно стали бояться, потому я и ходила сюда – и только сюда. Но упорно стояла на своём. Вернее, молчала.

Однако она была права, и это весьма неприятное для меня открытие.

Я погружаюсь во вчерашний вечер. Я думала, что в итоге смогу делать вид, будто ничего не произошло, что смогу принять эту часть себя, но, лёжа в тёплой – начинающей остывать – ванне и слыша, как на кухне грохочут сковородки и кастрюли, а потом начинает доноситься аромат заботливо приготовленного для меня ужина, понимаю: не могу. Больше не могу.

Жутко хочется опуститься с головой под воду, как это делают в каждом пятом фильме, но я знаю, что мне это не поможет. Надо мной и так давно сомкнуты воды, и мне из них не выбраться, не выплыть на поверхность, сколько бы я ни старалась. Хотя, признаться, в последнее время я старалась не слишком усердно. Просто не осталось сил.

Ничего не произошло. Ничего не произошло. А если и произошло, то не со мной. С кем-то другим. Да, это был кто-то другой. Мантра звучит в моей голове, вибрирует на поверхности воды. Я включаю кран, и струя заглушает все остальные звуки. Закрываю глаза. Да, госпожа Мария была права. Высока вероятность суицида. Прямо сейчас – как никогда. Но шансов у меня не много. Все острые предметы типа бритв, щипчиков и даже упаковок с острыми углами исчезли из ванной бесследно. Зеркало тоже. Даже задвижка на двери, и та растворилась в небытие. Словно без всех этих острых предметов я захочу утопиться, предварительно закрывшись, чтобы никто не смог меня спасти. Но топиться я не хочу. Знаю, что не получится. Уже знаю.

Вода продолжает шуметь и набираться. Пробка в ванне предусмотрена без цепочки, а то бы и её, наверное, предусмотрительно сняли. Очень заботливо и очень предусмотрительно.

Хотя нет, не очень. Один шанс мне всё же оставили. Может, даже специально. Может, зная, что это именно то, что мне нужно. Это – а не забота и постоянный страх за несчастное хрупкое создание. Меня.

Но кого я обманываю? Это просто невнимательность. Нормальный человек, убрав из ванной зеркало, бритвы и задвижки, осмотрит её, выключит свет и уйдёт с чувством выполненного долга. Уйдёт, оставив лампочку. Даже не подумав о ней.

Но я о ней думаю. Чем больше смотрю, тем больше думаю. Она идеальна. То, что нужно. Можно тихо выкрутить эту прекрасную лампочку, хрустнуть ею в руке и самым большим осколком перерезать себе вены. Так даже будет лучше – в темноте не будет видно крови, и потому сделать это будет легче. Я уже встаю, слегка всплёскивая воду в ванне, уже протягиваю руку к полотенцу, чтобы вытереть её (не хочу, чтобы меня ударило током, это может привлечь внимание раньше времени) и вывернуть лампочку, но чувствую, что с полотенцем что-то не так. Что оно не жёсткое махровое, к которому я привыкла, а мягкое и нежное. Чересчур. И внезапно мой план летит к чертям. Внезапно я заново осознаю, что я не дома, что ванна не моя. Что я второй месяц живу с человеком, пытающимся вернуть меня к жизни. Я выключаю воду, и шум льющейся воды уступает место звукам с кухни. Я снова здесь. Я снова не одна.

Я снова жертва.

Мария, внимательно смотрящая на меня сейчас, была чертовски, возмутительно права. Кое-что действительно произошло. Я была готова сдаться. Не сделала я этого только по одной причине – не хотела, чтобы тот, кто обо мне заботится, нашёл моё мокрое голое мёртвое тело.

Только поэтому.

Но ей не следует знать. Вместо этого в ответ я выдаю какую-то несуразицу о том, что чувствую себя готовой.

И начинаю рассказывать полнейшую чушь.

Коридор простирался вперёд на десятки метров и был освещён лампами дневного света – судя по их новенькому виду, ввинченными недавно. Четвёрка остановилась в первой части-отсеке коридора, не решаясь идти дальше. Побелка потолка серела пятнами от протечек. Треснувшая штукатурка на стенах местами висела крупными клочьями, то тут, то там обнажая светло-зелёные куски базовой покраски; кое-где торчала старая оборванная электропроводка. Деревянные красно-коричневые двери с застеклёнными квадратными окошками в верхней части были распахнуты в немом крике. У двух дверей из пяти стекло в окошках было разбито, и мутные осколки лежали на грязном сером бетонном полу, исхоженном меловыми следами, со слоем пыли и осыпавшейся штукатуркой в углах.

– Весьма атмосферно, – заметил да Винчи. – Уже интересно.

– Видимо, просто оставили всё как было, – пожала плечами Кюри. Увиденное её не слишком впечатлило.

Кристи и Эйнштейн молча изучали обстановку. Хотя никого, кроме их четверых, в психбольнице не было, в воздухе висело какое-то напряжение. Но не из-за подспудного страха или неприятия таких заведений и событий, здесь когда-то происходивших, и не из-за каких-нибудь суеверий или шорохов за спиной, особо впечатлительным могущих показаться признаками обитаемости здания. Напряжение создавали они сами. Оно следовало за ними из микроавтобуса, ползло рядом после фургончика, витало между ними здесь, подпитываемое немногословностью и настороженностью. Игра только началась, и всё могло – должно было – измениться, но все чувствовали: команда из них не склеивалась. И хотя каждый желал победы, для чего нужно действовать заодно, пазл не складывался. Они были слишком разными. Просто не подходили друг другу, и даже чьё-то слово, выплюнутое в прохладный воздух, застревало там в недоумении, хотя и встречая ответную реакцию.

А может, они подходили друг другу слишком хорошо.

Кристи осторожно сделала полшага вперёд и заглянула в первую распахнутую дверь. Остальные последовали её примеру.

– Вот тут точно надо покопаться, – со знанием дела заявил Эйнштейн, и спорить с ним никто не стал: обыскать комнату действительно стоило, тем более что на дверном косяке алел сигнальный стикер.

Хоть она и была освещена слабее коридора и на три четверти завалена каким-то ремонтным хламом, деревянными обломками, изорванной бумагой, кусками цемента, фанерой, заляпанной тёмными пятнами, и усеяна клоками пыли, кое-что в ней сразу привлекало внимание. Например, бросающийся в глаза шкаф-картотека с четырьмя ящиками, возвышающийся метра на полтора на фоне светлой стены, выложенной квадратным кафелем, кое-где плачущим подозрительными тёмными потёками. Или железный стол с выдвинутыми проржавевшими ящиками, захламлёнными пожелтевшей мятой бумагой, на котором вызывающе стоял большой и старый катушечный магнитофон. Рядом со столом, под завалом нагромождённых на него щепок и векового слоя пыли, пряталось небольшое кресло, бывшее когда-то, судя по едва проглядывающей сквозь серость обивке, зелёного цвета.

– Надо обыскать картотеку, – сказала Кюри и шагнула к шкафу.

– Да уж надеюсь, что не этот мусор, – отозвался Эйнштейн, брезгливо осматривая хлам, заполнявший большую часть комнаты. Пахло в ней тоже хламом. И пылью.

– Наверное, надо найти катушку, – кивнула Кристи на магнитофон. – Может, даже прослушать её.

– Надо найти предмет с меткой Игры, – возразил да Винчи. – Только его. Мы тут не в квест играем – прослушивать старые катушечные записи, чтобы найти подсказку.

– Откуда ты знаешь? – повернулась к нему Кюри, бросив копаться в выдвинутом ящике шкафа. Пока ничего, кроме выцветших и совершенно нечитаемых листов бумаги в тонких папках ей не попалось.

Да Винчи пожал плечами.

– Просто говорю, что главное – найти предмет с меткой, а не отвлекаться на антураж.

Кюри фыркнула и продолжила копаться в ящиках. Эйнштейн подошёл к железному столу и стал обыскивать его. Кристи осматривала кресло. Даже провела пальцем по обивке. Палец стал тёмно-серым, а маленький след на обивке – грязно-зелёным. Мусор, наваленный в кресле, Кристи трогать не стала.

Да Винчи, вздохнув, стал рассматривать катушечный магнитофон. Пустая катушка уже была вставлена, но само устройство выглядело безжизненным. И… Что-то с ним было не так. Он заглянул на заднюю панель – сетевой шнур был свёрнут. На стене за столом светлела старая розетка.

– Нашла! – воскликнула Кюри, потрясая толстой папкой из самого нижнего ящика. Записи о пациенте так же выцвели, но во внутренний карман папки была вложена тонкая и лёгкая круглая катушка-кассета с шестью треугольными вырезами.

– Что ж, – да Винчи взял в руки бобину с магнитной лентой и осмотрел её. Потом установил катушку, вытянул ленту – её было не так уж много, – провёл через лентопротяжный механизм и нацепил на пустую кассету. Немного покрутил её, чтобы лента достаточно намоталась, окинул взглядом проделанную работу, включил шнур в розетку. Нажал на узкую чёрную кнопку воспроизведения (индикатор «ВОСПР» загорелся красным) и увеличил громкость.

Сначала раздался характерный треск, потом чьё-то невнятное бормотание. Разобрать ничего было нельзя, и когда все четверо решили, что слушать больше нечего, этот невнятный монотонный бубнёж разрезал дикий, громкий, отчаянный вопль, и тут же второй. Затем воцарилась тишина. Через четыре секунды вопли возобновились, и эти определённо женские крики несли в себе мольбу о помощи, ужас нечеловеческой боли, переходили в жуткие рыдания, сходили на нет, превращались в рычание, потом в совершенно кошмарные визги. Вскоре раздался громкий стон и наступила тишина. Запись закончилась.

– Жуть, – прошептала Кристи.

– Это же типа психушка, дорогуша, – усмехнулся Эйнштейн. – Или ты ожидала услышать Моцарта?

Да Винчи снял катушку с магнитофона и положил на стол. Он не знал, настоящие это записи или нет, лежит ли здесь этот магнитофон с незапамятных времен, или подброшен специально для них, для антуража, чтобы похолодить им кровь. Среди этой давящей обстановки запись звучала неприятно и очень, очень уместно. Фрагмент мозаики на нужном месте. Конечно, мурашки по спине да Винчи не побежали, но не впечатлиться он не мог.

Именно он – не мог.

Стало тоскливо и как-то пусто. И, что уж греха таить, страшновато. Но не до мурашек, нет. Конечно, нет.

– Нет здесь никаких меток, – сказала Кюри. – Надо искать в других комнатах.

Кристи громко чихнула. Дежурного «будь здорова» не прозвучало.

– И побыстрее, – согласился Эйнштейн. – Неохота торчать здесь весь день.

– Но на входе был сигнальный стикер, – напомнил да Винчи. Тоскливость пробралась до костного мозга, и с этим уже ничего нельзя было сделать. Только поскорее закончить Игру, которая едва началась. – Значит, здесь есть предмет.

И что-то не так с магнитофоном. Но что?

– Нам сказали, что помеченные комнаты могут представлять для нас интерес, – отозвалась Кристи, снова чихнув, – но это не обязательно значит, что здесь спрятан игровой предмет.

– Что ж, было и правда очень интересно, – согласился Эйнштейн.

И не говори, подумал да Винчи.

– Ладно, пойдёмте дальше, – шагнула к выходу Кюри.

Они последовали за ней. Дверь в соседнюю комнату была распахнута, свет в ней не работал, были видны лишь очертания очередной груды хлама, и стикеров тоже не было.

– Не будем заходить, – сделала за всех вывод Кюри, но Кристи внезапно шагнула внутрь.

– Эй, – неловко сказал Эйнштейн, то ли призывая Кристи вернуться, то ли предлагая всем пойти за ней в темноту. Но Кристи уже вышла, держа в руках неимоверно пыльную пару старых резиновых сапог небольшого размера. Она сняла мокрые грязные носки, обтёрла ими сапоги и надела, предварительно вытряхнув из них большой клок волос.

– Фу, – вырвалось у Кюри.

Фу, согласилась Кристи. Но пневмонией из-за своей дурости ей заболеть не хотелось.

– Больше ничего там не заметила? – на всякий случай уточнил Эйнштейн.

– Нет.

Они двинулись дальше, но да Винчи остался стоять, смотря на вытряхнутый клок волос, сосредоточенно о чём-то думая.

– Ты идёшь? – спросила Кюри.

– Пыль, – ответил он. Вот что не давало ему покоя.

– Она тут повсюду, – Кюри жестом обвела весь коридор.

– Нет. Там, где магнитофон.

Он понял и вернулся в комнату. Остальные пошли за ним.

– Вот, – показал он на стол. Провёл по нему пальцем. – Здесь толстенный слой пыли.

– Да, ведь… – начала Кюри.

– Но не здесь. Не около магнитофона. Тут абсолютно чисто.

– Так и есть, – подтвердил Эйнштейн. – Значит…

– Значит, его перемещали, и совсем недавно. Нужно его отодвинуть.

Да Винчи налёг на старый агрегат, Эйнштейн засуетился рядом, изображая помощь. Отодвинув аппарат на край стола, они увидели небольшой тайник в столе. Там, где раньше стоял магнитофон, находилось углубление, закрытое железной панелью, как крышкой.

– Ух ты! – восхитилась Кюри. – Мы нашли первый тайник.

– Он нашёл. А мы уже пошли дальше, – напомнила ей Кристи, и Кюри лишь сверкнула глазами в ответ.

– Да ладно вам! Лучше посмотрите, – позвал их ближе Эйнштейн.

Да Винчи пальцами поддел крышку тайника и открыл его. Внутри лежал ключ с брелоком.

– О, – влез Эйнштейн, – здесь есть зелёная игровая метка и цифра «1»!

– Покажите, – попросила Кюри. Кристи в подтверждение чихнула.

Да Винчи взял ключ с массивным деревянным брелоком, положил на ладонь, дал пальцам ознакомиться с предметом. Подумал: надо же, какое совпадение, только вместо трёх цифр – одна, и слава богу, это было бы уже слишком. Но совпадение ли? Подумал: с ума сойти, просто точная копия, даже дрожь берёт, и почему так трудно дышать?

Подумал: неужели они, чёрт возьми, что-то знают?

На самом деле нас двое.

Лёня номер один – уважаемый искусствовед, научный сотрудник отдела Востока крупнейшего в стране музея, известного во всём мире, египтолог с количеством научных статей, превышающим количество прожитых им лет.

Лёня номер два с лёгкостью отличит чистый мет от хотя бы слегка некачественного, без весов определит недостачу в несколько порошковых миллиграммов и с закрытыми глазами назовёт покупателя.

Лёня номер один читает лекции по восприятию египтянами окружающего мира, в обеденный перерыв выпивает в музейной столовой кофе со сливками и сахаром, съедает длинный эклер с заварным кремом, делает целомудренные комплименты коллегам-сотрудницам.

Лёня номер два выигрывает в боулинг и бильярд, проворачивает сомнительные сделки, пьёт кофе не со сливками, а с дорогим коньяком, точнее дорогой коньяк с кофе.

Лёня номер один женат на работе, на своих египтянах, как любят шутить коллеги, все как одна незамужние и явно желающие изменить этот свой статус, но у номера первого нет и не может быть никаких привязанностей, поэтому он согласно отшучивается, что да, только древние женщины вроде Клеопатры его и интересуют. На самом деле Лёня номер один знает, что он не одинок и что есть второй Лёня, что нельзя ему вредить, потому что потом будет хуже им обоим. Фактически из-за номера второго Лёне-первому приходится изображать глуповатого монаха, помешанного на работе.

Лёня-второй имеет привязанность покрепче, чем все порошковые граммы в его жизни вместе взятые. Привязанности этой с лихвой хватает им двоим; её хватило бы целому миру, если бы номер два вдруг с чего-то захотел бы разделить её ещё с кем-то. Но он не хочет. Его привязанность – только его. И должна быть только его, что бы она сама ни думала по этому поводу. Никаких компромиссов или полутонов. Никаких «нет». Да или да. Он верил, что она – та самая. Единственная во всей Вселенной, которая может быть с ним на равных. Это придавало ему сил, ему и Лёне-первому. Им обоим. С верой их мир, до того вращающийся хоть по противоположным, но всё-таки таким монотонным орбитам, взорвался россыпью галактик, окрасился во все цвета спектра, стал набирать ход. С ней всё изменилось.

С моей Верой.

И где мы теперь?

Ты знаешь, кто ты? Да, именно ты?

Не слышу. Наклонись поближе, крикни ответ в мой колодец без дна и без надежды. Всё равно не слышу. Неважно. Я знаю, кто я.

Я – ветхий дом. Опасный дом. Ветхость всегда таит опасность, как для себя, так и для окружающих. Я точно знаю, кто я. И что внутри меня.

Ландшафты менялись. Пляж ли это был в жаркий солнечный день, или дождливое утро в лесу, или городская сумеречная суета, или подсвеченный ночными огнями посёлок у подножия горы. Не менялся только дом. Где бы я ни находилась, где бы ни находился этот дом, мы с ним всегда были одинаковы. Ландшафт не имеет значения. И никогда не имел.

Фасад маскировался под опрятный, а вот ступеньки действительно всегда были чистыми. Старели с годами, конечно, но всё-таки оставались незагрязнёнными – это то немногое, что я могла сделать. Чтобы хотя бы со стороны мы казались нормальными. Вход в дом должен быть незапятнанным. Другое дело, что я давно уже никого в него не пускаю. Слишком опасно.

Хотите, проведу экскурсию? Всё равно мне нужно чем-то заняться, пока Артур пыхтит, ритмично выдыхая где-то надо мной, мёртвой хваткой прижимая мои запястья к матрасу. Что ж, добро пожаловать домой. Несмотря на то что снаружи дом опрятный, а внутри ветхий, на двери у него кодовый замок. Посторонним вход воспрещён. Но мы, конечно, легко заходим внутрь. Только сегодня. Только сейчас. Эксклюзивный визит.

Обратите внимание на пол: доски прогнили, местами поросли плесенью, местами откровенно зияют дыры, обнажая могильную землю под ними. Кое-где растут грибы. Колонны по периметру поддерживают крышу, да, такая вот конструкция, если бы не они, дом давно бы рухнул ко всем чертям. Колонны наполовину раскрошились, а на другую половину покрыты трещинами, не внушающими никакого доверия. Впрочем, с доверием у этого дома всегда были проблемы. Вон та колонна – желание жить, жить, несмотря ни на что. Да, та, самая раскрошившаяся. Но всё ещё стоящая. Что? Нет, колонны – веры в людей здесь нет. Откуда бы. В светлое будущее тоже. Только надежда, живучая тварь, ещё осталась, но раскрошилась больше всех вместе взятых, скоро совсем развалится. Но дом простоит и без неё.

Я так думаю.

Что за осколки? Ах, да. Все окна здесь разбиты, потому так прохладно. Вот это окно разбилось в тот же день, когда разбился самолёт с моими родителями. Соседнее – после нескольких дней в детдоме. Когда-то здесь было действительно много окон. Мне нравился солнечный свет. Вон то окно брызнуло осколками, когда меня изнасиловали в двенадцать лет. Рядом – когда то же самое произошло в шестнадцать.

Люстра, осколки которой лежат между порослями гнили на досках пола, которая освещала дом даже без солнечного света, разлетелась на в последний раз сверкнувшие стекляшки, когда изнасиловала уже я. Да, такое тоже бывает, чему вы удивляетесь? Месть может быть разной. Превентивная самозащита тоже. После этого стало как-то темновато, но тогда я не сразу заметила перемены.

Стена с белыми обоями стала грязным изорванным полотном, когда меня вышвырнули на улицу без денег, и я неделями питалась объедками и ночевала где придётся. Я не жалуюсь, просто рассказываю историю метаморфоз дома. Такая же стена напротив – да, забрызганная какими-то красными и желтоватыми каплями, – преобразилась, когда меня приютил очень милый старикан. Как вы понимаете, милым он был только поначалу.

Третья стена, обуглившаяся… Ну, вот здесь я и вспомнила о своей рухнувшей люстре. Может быть, с ней я бы и не решилась. Не подожгла бы этого проклятого старикана вместе с его поганой квартиркой. А если и подожгла бы, то не испытала бы от этого такого унизительного удовлетворения. Хотя чёрт его знает.

А вот это – почти произведение современного искусства. Четвёртую стену можно смело выставлять в какой-нибудь галерее, прикрепив рядом табличку с глубокомысленным названием. Каждый удар, лишивший меня сознания, – красивая вмятина в стене. Только такие – меньшим здесь делать ничего. Вообще-то я думаю, что когда-нибудь наступит последний удар, последняя вмятина, и стена эта рухнет ко всем чертям, разбитая и сломленная. Но вот что будет потом, я не знаю. Дом вполне может продолжать стоять и без этой стены. Может быть, это будет называться комой? Было бы очень скучно.

Да, чердак здесь тоже есть. Там множество полусгнивших коробок, в которых я пыталась хранить хоть какие-то приятные воспоминания. У человека, знаете ли, хотя бы с чердаком должно быть всё нормально. Самые настоящие, из детства, в самых дальних коробках, давно истлели. Остальные не заслуживают здесь находиться, но других, лучших, у меня нет. Показалось, что нашла подругу, – в коробку. Не думать о том, что это было проклятой ошибкой. Показалось, что влюбилась, – тоже бросаю воспоминание в коробку. Плевать, что потом об меня вытерли ноги, трахаясь у меня на глазах с той самой «подругой». Я имею не так много, но право выбора по-прежнему моё. Отсекаем лишнее. Хорошее – в коробки. Не дать коробкам опустеть. Я знаю, что между коробками и колоннами есть связь. Поэтому даже когда особенно тяжело, я отделяю одно и другое, одно отправляется на чердак, другое зарывается в могильную землю, подтачивает фундамент, но всё-таки убирается с глаз. Победила в местном конкурсе прозы – в коробку. Обвинили в плагиате, отобрали выигрыш и отдубасили – выкинуть. Получила первую зарплату – в коробку. Получила бутылкой по голове и лишилась первой зарплаты – выкинуть. Встретила того, кого могла бы назвать другом, доброго, искреннего, желающего помочь – боже, скорее в коробку. Через два месяца встретила его вдову на кладбище, у его могилы, – на выброс. Впервые в жизни почувствовала настоящую любовь к своему будущему ребёнку, поняла, что значит тепло в душе и замирание сердца от счастья – в коробку. Реки крови и выкидыш – прочь.

Вообще-то это безлимитная экскурсия. Билет бы продавался на год, потому что все 365 дней в году я могла бы показывать и рассказывать. Вот эта трещина, вот этот угол, вот эта паутина, вот этот мусор… Осколки, гниль, плесень. Угли, пепел, ржавчина. Палитра весьма многослойна. Но мне уже неинтересно. Я знаю всё это насквозь. Это же мой дом.

Филиппа не оттащить от компьютера. Он постоянно, каждый день что-то ищет, что-то выясняет, что-то пишет и что-то читает в ответ. И всё ради того, чтобы приблизиться к главному. Так ему кажется.

Его одержимость поисками сдавливает мне грудь.

– Он не вернётся, – говорю я. – Пойдём спать.

– Не могу! Не могу, понимаешь?! И не смогу, пока не найду его. Он заплатит за то, что сделал с тобой.

Филипп добрый и очень умный. Но только не когда речь идёт обо мне. Особенно с тех пор, как я вернулась. С тех пор, как он нашёл моё истерзанное тело на пороге.

– Перестань, – говорю я. – Не хочу ничего об этом слышать.

Он встаёт, заваривает мне чай с ромашкой, от запаха которого меня просто выворачивает, но который я терплю, не в силах разрушить его такую отчаянную иллюзию заботы обо мне. Даёт мне в руки тёплую чашку, касаясь пальцами моих, потом снова садится за компьютер.

– Этим ты ничего не добьёшься, – предпринимаю я очередную попытку. Происходящее мне не нравится – особенно то, что оно длится уже чересчур долго.

– Я кое-что нашёл, – заявляет мне Филипп, не отрываясь от экрана. – Почти зацепку.

Взгляд его скользит по экрану, но мне совершенно неинтересно, что же там за «почти зацепка». Я слышала это уже раз двадцать. Филипп щёлкает мышкой, и даже это у него получается очень скорбно – всё в нём, с тех пор как я вернулась, стало очень скорбным. В глазах его застыла боль, на удивление несоизмеримо более глубокая, чем та, что я вижу в отражении. Казалось бы, это мне надо страдать и убиваться, но я защитила себя своим молчанием, возвела вокруг боли бастион отрешённости, не нарушаемый ни подробностями, ни переживанием произошедшего снова и снова. Филипп же оказался за стенами этого бастиона, и моё молчание лишь подкармливало его боль, в которой он тонул с каждым днём всё больше. Он принял её за меня. Он упустил меня, не смог найти меня, не смог помочь, потом не смог добиться от меня объяснений и оценки нанесённого мне ущерба. Он чувствовал себя виноватым – хотя это полный бред, конечно. Но не зная, что именно со мной делал этот маньяк, он рисовал себе картины, с каждым днём моей замкнутости становящиеся всё ужаснее. Из нас двоих в мою боль он окунулся гораздо глубже. Его профиль, подсвечиваемый монитором, был почти неузнаваем. Усталость, вина и скорбь – больше ничего. И ничего этого не было, пока я не вернулась. Если что и причиняет мне боль, так именно это.

– Идём спать, – повторяю я, отнимая одну руку от согревающей чашки и кладя ему на плечо.

Филипп лишь болезненно хмурится – как же так, почему я не верю, что он сможет меня спасти, что ещё не поздно для этого, как же так, опять идти в постель, ничего не добившись от ошалелого за день работы компьютера? Хмурится, потом вспоминает, что я такого обращения не заслуживаю (в чём он очень ошибается) и мягко, стараясь улыбнуться, тёплым расплавленным маслом говорит:

– Ложись. Я сейчас приду.

Знаю я это «сейчас».

– Перестань, это уже одержимость, – в тон ему хочу сказать я, нежно, заботливо, но в голосе звучат лишь истеричные нотки.

Теперь его лицо искажает гримаса боли. Сердце моё сжимается от жалости. От того, что я с ним сделала. Пусть и не по своей вине.

– Нет, я это так не оставлю. Я найду его. Можешь ничего не рассказывать, но я тебе обещаю: он ответит за всё.

– Ты не найдёшь его, и оставь это в покое. Эта мразь уже не вернётся, но если ты будешь продолжать его поиски, он никогда меня не отпустит, понимаешь? Ты понимаешь?

– Понимаю, – говорит Филипп и прикрывает глаза. – Но он отпустит тебя, когда я его найду. И тогда ты будешь уверена, что он больше не причинит тебе вреда. И я тоже.

Я понимаю, что последнее добавление – самое важное. Я часто думаю, что зря вернулась. Зря приползла к его порогу, обрекая его нести мою тяжёлую ношу.

Было бы лучше, если бы он больше никогда меня не увидел.

– Ты в порядке?

– Что? – вздрогнул да Винчи, воззрившись на Кюри.

– Ты как-то побледнел.

– Ничего подобного.

– Я тоже вижу, – поддакнула Кристи. – Ты знаешь, откуда этот ключ?

– Нет, – пожал плечами да Винчи. – Впервые вижу.

– В любом случае это игровой предмет, – сказал Эйнштейн, – и просто чудо, что мы его не проворонили, – он дружелюбно хлопнул да Винчи по плечу, отчего тот дёрнулся. – А то ведь могли уже заранее быть обречены на провал.

– Будем внимательнее, – примирительно улыбнулась Кюри, и эта улыбка Эйнштейну совершенно не понравилась.

Да Винчи молча рассматривал ключ. Нет, конечно, всё это чушь. Это просто деревянный брелок, каких полно, а цифра – просто номер предмета, ничего более.

– Ну что, идём дальше? – спросил Эйнштейн. – Теперь-то тут точно больше ничего нет.

Да Винчи отмахнулся от своих подозрений, смахивающих на параноидальные, вызывающие ненужные воспоминания, подавил зарождающуюся тошноту, загнал настороженность глубоко внутрь, под замок, сдался на волю простого совпадения, через силу заткнул своё чутьё, потому что у него не было выбора. Потому что сейчас было не время сходить с ума. Иначе ему пришлось бы бросить всё и бежать отсюда прочь.

Может, так и нужно было сделать.

– Да. Идём дальше, – ответил он, опуская ключ в карман штанов. Предложить его нести кому-то другому было выше его сил, хотя такое желание и возникло.

Они вышли в коридор, миновали тёмную комнатку, откуда Кристи вытащила сапоги, уже начинавшие натирать ей ноги, потому что размер оказался чуть меньше, чем нужно, и потому что резина с голыми ступнями не лучшие друзья. Следующая дверь также была распахнута.

– Посмотрим, – сказала Кюри и зашла внутрь. Пощёлкала выключателем – ничего. Тьма осталась тьмой.

– Здесь нет пометки, – пожал плечами да Винчи, – видимо, идём дальше.

– Ну и хорошо, что не надо шариться в темноте, – отозвалась Кюри и вышла обратно в коридор.

Ещё бы, подумал да Винчи, неизвестно, на что там можно наткнуться.

– Может, нам стоит разделиться? – неуверенно предложила Кристи, смотря на простирающийся коридор.

– Да уж, как в худших традициях плохих триллеров, – усмехнулся Эйнштейн, – особенно здорово это будет сделать в заброшенной психушке.

– Да я просто… – начала оправдываться Кристи, проклиная себя за попытки проявить инициативу.

– Да ладно, ладно, я шучу, – махнул рукой Эйнштейн. – Тут и правда много мест, где может находиться игровой предмет, но вряд ли стоит разделяться. Мы же всё-таки одна команда.

Тут раздался неприятный звон, и все обернулись на звук. Да Винчи носком кроссовки разгребал кучку осколков стекла.

– Вряд ли там что-то есть, – сказала Кюри.

– Ага. Но я…

Я просто не могу себя контролировать. Кто-нибудь, уведите меня отсюда, или я так и буду копаться в этом стекле, а потом может произойти и что-нибудь похуже. Зря я сюда приехал.

– …на всякий случай решил проверить, – ответил да Винчи, продолжая передвигать стёклышки.

– Кажется, я вижу там красный стикер, – показал вдаль Эйнштейн, и это наконец отвлекло да Винчи. – Думаю, нужно идти туда.

– Отлично! – воодушевилась Кюри, улыбнувшись. Эйнштейн улыбнулся ей в ответ, но не сразу и словно через силу, и она это заметила.

Вот же скотина.

Вдоволь поразмышляв о лампочке, её осколках и перерезанных венах, я выхожу из ванной, завернувшись в полотенце, и прошлёпываю мокрыми босыми ногами в свою комнату. Точнее в комнату Филиппа, которую он отдал мне в полное распоряжение. Потому что мне нужен покой и личное пространство. Что, конечно, не отменяет его проверок моего состояния и бдительного слежения за моим настроением. Боюсь, если бы я воспользовалась той лампочкой, недосмотр расстроил бы его даже больше, чем моя смерть.

Но я несправедлива. Когда я, переодевшись и стряхнув с себя суицидальное оцепенение, прихожу на кухню, меня встречает горячий ужин, тёплый взгляд Филиппа и холодный воздух с улицы – проветривается после готовки. Филипп закрывает окно и накладывает мне в тарелку спагетти, что-то при этом говоря. Я не слышу, что именно, потому что не слушаю – заботливый тон, каким он говорит, захлёстывает меня волной ярости. Я даже не знаю, на кого эта ярость направлена. Просто я никогда не была той, кто нуждается в такой приторной заботе, в таком почти что сдувании пылинок, в такой обеспокоенности за моё благополучие. Для меня всё это чересчур, для меня это непривычно и оттого почти неестественно, почти раздражающе, и, несмотря на то что я сама загнала себя в такое положение, вспыхнувшая ярость направляется на Филиппа. Я закипаю, подначиваемая его по-прежнему заботливым тоном и чрезвычайно напряжённым и, видит бог, по-настоящему обеспокоенным лицом, очевидно, готовым к какой-нибудь несусветной глупости с моей стороны, но при этом лицом невероятно любящим. Закипаю и уже собираюсь выплеснуть ярость наружу, как вдруг вижу, что макароны у нас с томатной пастой. Злобное торжество сверкает во мне, и я уже открываю рот, чтобы выговорить, выжурить, обвинить. Стереть это доброе, нежное, чуждое мне выражение с его лица. Но слова не вырываются, застревают в гортани сухим комком, проваливаются обратно, потому что я вижу упаковку от этой самой томатной пасты. Безглютеновой.

Он помнит. Помнит про мою аллергию, упомянутую лишь единожды, вскользь и давно. Почему-то это потрясает меня до глубины души. Почему-то мне перестаёт казаться, что всё это не для меня. На секунду я даже позволяю себе подумать: «Может быть, мы справимся». Потом мне становится страшно. По-настоящему страшно. Оттого, что было в ванной. Оттого, что происходит сейчас. Оттого, что ещё может произойти.

Страшно настолько, что на следующий день я облагодетельствую Марию тщательно продуманными и первыми за долгое время словами, о которых наверняка не раз пожалею.

– Привет, – говорит она, входя в комнату, и улыбается. Осеннее солнце поблёскивает в её маленьких золотых серёжках. Едва уловимо отражается в её тёмных миндалевидных глазах.

Я молча изучаю это хорошо знакомое лицо. В который раз? Сотый? Тысячный? Извините, я немного потерялся во времени. Когда тебя пичкают совершенно ненужными тебе лекарствами, такое бывает. И если ты всё ещё хочешь когда-нибудь выбраться из этой светлой и в то же время – парадокс – такой мрачной комнаты, ставшей тебе тюрьмой, выбраться из этого проклятого здания, из круга стерильной чистоты и полного мракобесия, сомкнувшегося вокруг тебя, ты будешь делать то, что тебе велят.

По крайней мере, делать вид.

Она красива, вежлива и хищна. Любит порой позволить себе что-нибудь непозволительное, когда никто не видит. Никто, кроме меня. Я вижу её постоянно, и неважно, выхожу ли я из комнаты, чтобы понаблюдать за ней, когда она об этом даже не догадывается, или закрываю глаза, лёжа под своим тонким и холодным даже летом одеялом. Да, она красива. Для меня. Лучше остальных. Все решили, что это она выбрала себе пациента, но на самом деле её выбрал я. Или мы. Это уж как посмотреть. Лично я, в отличие от остальных, не вижу ничего плохого в нестабильности точки зрения на эту проблему. Я и проблемы не вижу – Лёнчик всегда остаётся Лёнчиком, просто живёт разнообразнее остальных. А им это не нравится. И я слишком долго отказывался это понять. Слишком много месяцев. Лет. Надо было сразу принять правила этой странной игры, а не пытаться её остановить, сбежать с игровой площадки. Это сэкономило бы кучу времени.

И нервов, ха-ха. Впрочем, их у меня хватает на двоих.

Так вот, на самом деле выбрал её я. Она показалась мне красивее остальных, и я решил, что если уж страдаю в этой обители скорби и самых разномастных унижений, то хотя бы общество себе я выбрать имею право. Они даже не заметили. Достаточно было вести себя так или иначе, чтобы количество сестёр, заходивших в мою комнату, стало сокращаться, и в итоге осталась она одна. Говорили, я хорошо на неё реагирую. Лучше других. С этим не поспоришь.

Поначалу всё было неплохо. Наверное, она чувствовала, что мне здесь не место. Что я здесь только из-за денег, страха и стыда моих родителей. «Лёнчик бывает слишком агрессивным». «Лёнечка не такой, как его одноклассники». Не такой, как его родители, что уж тут, сказали бы прямо. Вот что их беспокоило больше всего. Что их ребёнок окажется талантливее, умнее, успешнее их самих. У детей с отклонениями такое бывает, но – и сейчас я говорю чистейшую, как утренняя роса на некошеных альпийских лугах, правду – у меня их нет. Зато их навалом у моих родителей. Вообще-то они хотели двоих детей.

Вообще-то они практически двоих и получили.

Здорово, что мне не было скучно. Никогда. Не здорово, что я застрял здесь. (Сюда бы подошло драматичное слово «навсегда», но я ни за что его не произнесу.) Впрочем, спустя эти годы я знаю, что делать, чтобы псевдопрогресс дал мне шанс свалить из этого белого муравейника, спокойного, сонного, скучного и такого пустого внутри. В нём бы запросто могла взорваться ядерная бомба, а снаружи он даже не пострадал бы. Так огромна его пустота.

Да, если вы всё ещё сомневаетесь – так же, как и все остальные, те, кто был со мной до моего злосчастного путешествия в мир пустых муравейников, и те, кто ползает в нём рядом со мной теперь, – уточню: нет и нет. Никакого раздвоения личности у меня нет. Вообще-то это довольно редкая болезнь. Что-то около ста случаев за последние двести лет? Точно не помню. Но это было бы совсем неинтересно: в чём смысл, если вы двое не можете существовать одновременно? Обмениваться впечатлениями, отпускать остроты, сворачиваться где-то между вашими общими внутренностями в маленький комок в плохие дни? Полная чушь. Второе «нет» – в то же время всё не так просто, как биполярное расстройство. Хотелось бы, чтобы мне не уделяли столько неприятного внимания поначалу и столько холодного, угасающего интереса потом, но всё-таки нет. Они не знают, как это назвать. То, что между двумя этими состояниями. Но почему-то уверены, что это не вполне нормально. Однако точный и окончательный диагноз поставить не в их компетенции. Ни в чьей-либо из них. Только в моей. И я говорю: всё очень легко. Просто нас двое, и точка. Вот и всё.

Проще простого.

Вернёмся к той, что выдаёт мне предписанные таблетки, наклоняясь ко мне слишком близко, окутывает сочно-терпким парфюмом (на мой взгляд, в нём чересчур много ванили), поправляет мне подушку, проводит по лицу холодным длинным пальцем с коротко остриженным ненакрашенным ногтем. Я всё ещё считаю её красивой, но это больше не детское чувство восхищения, каким было когда-то. Это нечто неопознанное, с примесью ощущения опасности, презрения и скуки. Она выполнила свою функцию. Натолкнула меня на то, с чем я свяжу своё будущее. Теперь она – просто персонал. Обычная медсестра. Которая, пользуясь тем, что я безропотно, словно не понимая, принял утром двойную дозу и теперь лежу почти что овощем, водит пальцем уже не только по моему лицу. Одна рука путешествует дальше, ниже, невозмутимее. Вторая – уже в привычный закоулок её собственного тела. Когда всё только начиналось, она говорила, что я красавчик. Теперь уже не говорит ничего. Просто делает. Я не мешаю ей. Лежу безвольным овощем. Утренняя доза (двойная) таблеток, привычно извлечённая мною из желудка сразу после её ухода, прячется в уголке наволочки. За всё это время их (наволочек) накопилось бы штук десять, если бы, конечно, я не избавлялся от ненужных свидетельств своего бунта против белого муравейника. Мне даже забавно, насколько иногда бывает достаточно уверенности. Она, например, уверена, что сейчас я слабый безвольный мешок картошки, находящийся полностью в её власти. Вообще-то именно от этого она и кончает. Хищная, глупая шлюшка. Забегая вперёд, скажу, что я собирался засудить её за домогательства (самосуд тоже не исключался), но она покинула нас ещё до того, как я покинул муравейник: кто-то из пациентов воткнул ей в глаз спрятанную иголку от шприца, а шею обнял мастерски выпущенной из низа простыни тонкой, но прочной ниткой. Наверное, по нему она тоже путешествовала, но за любой безбилетный проезд полагается штраф. За систематический – особо крупный. Мне рассказали, что на её похороны пришло всего три человека. Один из них плюнул на её могилу. На мой взгляд, это чересчур театрально.

Её имя удивительным образом выветрилось из нашей памяти. Один не захотел его запомнить, а второй попросту не смог. Я зову её Клеопатрой. Конечно, Клео. Смуглая, с этими тёмными миндалевидными глазами, ровным чёрным каре с прямой челкой – кем ещё она могла быть? Я восхищался ею, иногда боялся (непредсказуемость и неконтролируемость процесса всегда меня пугала; нас обоих), но больше всего я хотел её понять. Хотел узнать, почему она так себя ведёт. Почему именно так ведёт себя со мной. Хотел узнать, какая она. Что она. В первый год пребывания в муравейнике я был довольно глуп, спишем это на весьма и весьма юный возраст, так что мне хватило одного взгляда на неё, чтобы начать звать её египтянкой. Слишком уж она была похожа на неё в моём детском понимании. Поэтому – Клеопатра. Пусть та и не была настоящей египтянкой. Зато была отличным символом. Я люблю символы. Мы оба любим. Но для одного из нас это неуёмное желание понять хотя бы на чуточку больше вылилось в занятие всей жизни. Конечно, для Лёни-первого. Тогда он и стал первым. Но лишь по номеру, не по значению. Первым, ухитрившимся проявить достаточные поведенческие навыки, чтобы заполучить в своё распоряжение несколько книжек. В муравейнике этот прецедент вызвал ажиотаж. Не то чтобы там вовсе никто не читал, но особых (и таких специфичных) заказов раньше не поступало и не удовлетворялось. Когда Клеопатра принесла мне (Лёне-первому) книжки по Древнему Египту, она улыбалась, почувствовав, что здесь замешаны она, восхищение ею и не очень свойственное пациентам муравейника желание учиться. Впрочем, он и не был никаким пациентом. Просто надолго оставшимся случайным гостем. Мне (Лёне-второму) египтяне довольно быстро наскучили, но мне (Лёне-первому) они ударили в самое сердце. А так как сердце у нас одно, нам приходилось терпеть. Впрочем, в жизни полно гораздо более неприятных вещей, которые приходится терпеть. Например, высокомерная, упивающаяся своей властью холодная рука Клео, елозящая в нашем паху, и её закатывающиеся глаза в конце процесса.

Как бы то ни было, и Клеопатра, и папенька с маменькой померли, помер и муравейник, который закрыли, предварительно попытавшись расформировать. К тому времени я уже отлично знал, что и как, так что расформировывать вполне себе здорового на вид и по результатам свежих тестов человека из учреждения с не лучшей, оказывается (надо же!), репутацией среди персонала, никуда в итоге не стали. Непоставленный диагноз тоже умер. Не умерли только египтяне, продолжая преследовать меня на Востфаке и потом, конечно, на работе. Лёня-первый был счастлив. Лёня-второй относился ко всему этому со снисхождением, найдя себе другие занятия по душе. Постепенно всё произошедшее стиралось, блекло, уплывало за Млечный путь, ускользало за орбиту воспоминаний. Всё было хорошо.

Пока я не встретил Веру. Это не была любовь с первого взгляда. Но именно первый взгляд остро резанул по сердцу раскалённым скальпелем. Когда-нибудь я забуду, во что она была одета, что она говорила и даже где мы встретились. Всё это было не так уж и важно. Важно было только иссиня-чёрное каре с прямой чёлкой. И тёмные миндалевидные глаза тоже были важны. И смуглая кожа. Спустя годы уже начавший стираться образ вспыхнул за секунду.

Вера была моей Клеопатрой.

Нашей.

Если бы я была растением, то точно знаю, каким. По крайней мере, мне хочется думать, что не обожжённым засохшим кактусом или хищной мухоловкой, а ею – иерихонской розой. Наверное, во мне ещё живёт вера в возрождение, а именно этой удивительной способностью обладает она, растущая в каменистых песках ниже Мёртвого моря (как символично), в безлюдных синайских предгорьях. В засуху иерихонская роза сворачивается в шар и катается по пустыне; только попав во влажную среду, разворачивается и расцветает. Я всё ещё жду, что однажды и я попаду в такую благостную воскресительную среду, что если не расцвету, то хотя бы развернусь из своего сухого колючего сплетения.

Голова раскалывается второй час, и я решаю всё-таки принять свои ненадёжные таблетки, таблетки-подставу. Ненадёжные – потому что помогают они через раз, иногда только делая хуже, ибо они вовсе не от головной боли, а чёрт знает от чего: Артур разрешает держать в доме только их, и только он в курсе, что́ они на самом деле, но всё-таки иногда они помогают. Подстава – потому что каждый раз, когда Артур не досчитывается таблетки, начинается эпопея психологического давления, где я играю роль недееспособной, никчёмной, зависимой от лекарств бесполезной сучки, а он, конечно, является благодетелем. Первое время меня это ужасно угнетало, как и всё, что связано с Артуром, но потом мне стало всё равно. Я просто не слушаю. Поэтому я, прекрасно зная о последствиях, морщась от боли, протягиваю руку к тёмному флакончику. Ничего нового меня не ждёт, думаю я. Стабильность – фундамент нашей жизни.

Но я ошибаюсь: кое-что новенькое всё-таки происходит. Например, когда я вытряхиваю таблетки на ладонь, раздаётся мой вопль. В тёмном флакончике не таблетки, а салициловый спирт: не присматриваясь, я, видимо, схватила не тот, они так похожи. С шипением отдёргиваю руку, потому что ночью во сне опять расковыряла свой отвратительный шрам на ладони, и спирт попал в открытую рану. Бутылёк падает на пол, но не разбивается, только катится через кухню, расплёскивая спирт по линолеуму. Со спиртом у меня были довольно дружеские отношения ровно до того момента, как у меня появилось это чёртово двухстороннее безобразное клеймо на ладони.

Оказалось, самый действенный способ протрезветь – воткнуть в себя отвёртку. Ну, или позволить кому-то другому это сделать. Хотя, конечно, никакого позволения Артуру никогда не требовалось, тем более от меня. До сих её помню: огромную, четырёхгранную, с прорезиненной оранжевой ручкой. Мои вопли, наверное, слышал весь дом; по крайней мере, до того момента, как мне заткнули рот угрозой воткнуть эту отвёртку куда-нибудь ещё. Так Артур отучил меня напиваться, пить, выпивать, вообще думать об алкоголе. С тех пор каждый раз, когда я испытывала желание выпить, а чаще всего это случалось после очередного спаривания с этим животным, шрам начинал ныть и напоминать о введённом сухом законе. Артур как-то сказал, что «хочет трахать нормальную, живую женщину, а не мешок мяса в полубессознательном состоянии». Но я давно уже не чувствовала себя ни нормальной, ни живой. Думаю, он просто не хочет, чтобы алкоголь притуплял мои страдания. Давал мне шанс хоть немного отстраниться. Хоть на минуту ослаблял тиски, в которых я зажата. Никакого спасительного алкоголя. Никаких шансов.

Я поднимаю взгляд на полку и понимаю: ничего я не перепутала. Флакона с таблетками нет. Перерываю всю кухню и усмехаюсь: он снова сделал шаг. Шаг к моему окончательному и бесповоротному унижению. Теперь у меня нет никаких таблеток: мучайся, Агата, от боли, да гляди на спирт, борись с искушением. Стискивая зубы от раскалывающейся головы и от бессильной ярости, поднимаю бутылёк со спиртом, завинчиваю крышечку, ставлю на полку. Капли спирта с линолеума почти испарились, но я всё равно вытираю пол тряпкой. Разгибаюсь, смотрю на часы. Артур придёт через час. Шестьдесят минут, как он любит говорить. Он любит цифры. Не знаю, что меня ждёт дальше, но знаю одно: кое-что выразить в цифрах я ему не дам. Количество его грёбаных шагов до моего полного унижения равно уничтожения. О, я не собираюсь сдаваться и я могу вынести гораздо больше, чем он думает, отстраниться гораздо сильнее, чем он рассчитывает. Так что количество шагов будет стремиться к бесконечности, и когда он, наконец, это поймёт, это будет его самым большим поражением. Его, не привыкшего проигрывать, с блеском ведущего все свои дела к победе. Все свои эксперименты. Все, кроме этого. Тогда, в самом начале, когда я понятия не имела, что он не тот, за кого себя выдавал, я принимала его участливость и заботу за чистую монету, но всё равно ждала подвоха: вся моя жизнь научила меня ждать подвоха во всём. Что ж, весь размах своей ошибки я не могу оценить до сих пор; ущерб с каждой неделей оценивается всё сильнее. Но я не собираюсь сдаваться.

Особенно теперь, когда в моей жизни появился кто-то, кто действительно сможет вывести меня из этой угнетающей комы, поднять из мутной глубины, с илистого дна. Кто-то, с кем я впервые в жизни не чувствую подвоха.

Кто даст воскреснуть заждавшейся иерихонской розе, уставшей слоняться по пустыням.

Они вышли в коридор, надеясь обнаружить что-то, к чему может подойти найденный Эйнштейном ключ. Впереди не было ничего, кроме хлама и двух дверей. Дальше коридор бесконечно простирался в неведомое, а вместо дверей в нём были окна, закрытые решётками.

– Проверим обе, – сделал вывод да Винчи и направился к ближайшей двери, которая была заперта.

– Может, сюда подойдёт ключ? – полуспросил он, дёргая за ручку.

Эйнштейн тут же подошёл и, решив не позориться (у него всегда были проблемы с замками и ключами), отдал свою находку да Винчи.

– Неа, – да Винчи осмотрел ключ и замок. – Совсем разные.

Следующая комната была открыта и практически пуста. На грязном, но на удивление почти целом кафельном полу стояла каталка на колёсиках, а на ней – практически новый тёмно-синий ящик с ключевым замком по центру. Да Винчи сразу опознал в нём ящик для денег, ценностей и документов, потому что сам часто имел с такими дело, и просветил остальных.

– Ключ наверняка подойдёт, – сказала Кюри, и да Винчи кивнул.

Все четверо подошли к каталке и окружили ящик. Да Винчи вставил ключ в замок, повернул его – раздался ожидаемый щелчок – и приподнял стальную крышку. Он ожидал увидеть внутри пластиковый лоток с отделениями, какие обычно присутствуют в таких ящиках, но их ждало кое-что другое.

– Хм, – Кюри смотрела в открытый ящик, доверху набитый всевозможными предметами.

Прямоугольный металлический медицинский стерилизатор для кипячения шприцов, большой стеклянный и видавший виды шприц, несколько носовых платков с бурыми застарелыми пятнами крови, расчёска-гребешок с несколькими чёрными волосками, две смятые пачки от сигарет, маленький бархатистый розовый медвежонок с проплешинами, ржавый пинцет, ножницы с зелёными кольцами, маленькая резиновая клизма, вилка, два засохших фломастера, рваное ситечко для раковины, детские рисунки на маленьких листках в клетку, одиннадцать разных пуговиц, древнейший станок для бритья без лезвия, три катушки белых ниток, корпус от шариковой ручки и несколько высохших стержней, старый, словно погрызенный кошелёк, разбитое круглое зеркальце, несколько блокнотов с жёлтыми страницами, россыпь зубочисток, колода игральных карт, калькулятор, несколько ржавых гвоздей, изолента, маленькая бобина с вытянутой и спутавшейся магнитной лентой… Это и многое другое было в ящике, который им предстояло тщательно изучить.

И всё это пахло старым прогорклым мылом, расколовшимся на кусочки и рассыпавшимся по всему ящику.

– Среди этого явно должен быть игровой предмет, – озвучила мысли остальных Кристи.

– И нам придётся осмотреть всё это барахло, – сказал Эйнштейн, смотря на платки с кровью и думая, что к ним он точно не будет прикасаться.

– Ну что ж, тогда начнём, – пожал плечами да Винчи. Вещи, показавшиеся другим маленькими, старыми, и, пожалуй, немного неприятными весточками из прошлого, вызвали у него зарождающуюся апатию. Особенно некоторые, вызывавшие нездоровые воспоминания. К стерилизатору, шприцу и колоде карт его совершенно не тянуло, поэтому он занялся изучением блокнотов и кошелька.

Кюри машинально взяла в руки пачку от сигарет – не буро-жёлтую со стёртым изображением, а вполне опознаваемую красно-белую «Мальборо». Кристи принялась просматривать колоду карт в поисках меченой. Эйнштейн снял крышку со стерилизатора.

– Гос-с-споди, – скривился он, – это действительно ногти?

В стерилизаторе лежали монеты, мятые купюры, булавки, крупные скрепки – и горстка крупных желтоватых обстриженных ногтей.

– Они самые, – хмыкнул да Винчи, не отрываясь от блокнотов.

Остальные поморщились, продолжая копаться в ящике с мелочами.

– О, – сказала Кюри, для вида рассматривавшая детские рисунки на листках, дождавшись, когда Эйнштейн, стараясь не касаться омерзительных ногтей, с отвращением изучил монеты и купюры, а остальные изрядно повозились в старых вещах, – кажется, я нашла игровой предмет.

– Да? – обрадовалась Кристи. Да Винчи и Эйнштейн воззрились на Кюри.

– Внутри метка, – Кюри приоткрыла пачку «Мальборо». – И цифра «7».

– Ну и прекрасно, – да Винчи опустил крышку ящика, мгновенно похоронив ценности прошлого.

– Ты же сразу её взяла? Почему? – заинтересовался Эйнштейн.

– Просто курю такие же, – пожала плечами Кюри, – вот взгляд и зацепился.

Но про метку ты сказала не сразу, подумал Эйнштейн. Кристи этого не заметила, а да Винчи было наплевать, поэтому никто ничего больше не сказал.

Кюри оставила пачку себе. Они вышли в коридор и застыли в нерешительности.

– Думаете, нужно идти туда? – Кристи показала вперёд, в длинный коридор без дверей и непонятно где и чем заканчивающийся. – Здесь мы закончили?

– Похоже на то, – Эйнштейн кивнул на дверь открытой им комнаты. Теперь, когда она была распахнута и прижата к стене, игроки увидели нарисованную на ней мелом стрелку, в данный момент указывающую как раз в направлении неизведанного.

Да Винчи что-то буркнул, вернулся в комнату и закрыл за собой дверь, оставив остальных в недоумении. В закрытом состоянии изнутри комнаты стрелка указывала в угол, где не было абсолютно ничего. На всякий случай да Винчи проверил пол и стену, но тайников не обнаружилось. Стрелка действительно становилась действующей только при распахнутой двери.

– На всякий случай, – ответил да Винчи на не успевшие прозвучать вопросы, выйдя в коридор. – Это переход в другое крыло, – сказал он, кивая в направлении стрелки. Хотелось бы ему знать об этом чуть меньше.

Эйнштейн слегка оживился:

– Значит…

– Значит, идём в другое крыло.

Голова взрывается, и мозг оказывается на стекле. Я в линзах, поэтому особенно отчётливо вижу каждый его прилипший кусочек, каждый ошмёток кости, каждую стекающую каплю крови. Яркое воспоминание. Вряд ли когда-нибудь оно из меня выветрится.

Это будет во всех новостях. Наберите в поисковике «метро заложники убийство», и сразу всё поймёте. Если наберёте вдобавок ещё одно слово, «подсолнухи», высветится много картинок. Одинаковых, с телом без головы, заретушированным, конечно, и периодически блокируемых, но всё равно настолько распространившихся по интернету, что поиск выдаст их с головой (уж простите за каламбур) и сполна. Я была в том поезде.

Ничто не предвещало беды. Народу было немного, в основном все сидели в наушниках, уткнувшись в телефон или книгу. Я бездумно смотрела на обувь сидящих напротив, поддавшись убаюкивающему укачиванию вагона. Розовые кеды. Серебристые туфли-лодочки. Белые кроссовки. Бежевые босоножки. Чёрные кроссовки. Серые балетки. Из всего ряда выбивались – нет, не розовые милые кеды и не ослепительной белизны в контраст грязноватому полу кроссовки. Даже не аристократичное серебро лодочек. Чёрные кроссовки. В них была угроза. Они слегка подрагивали, словно их обладатель слушал ритмичную музыку, но наушников у мужчины не было. Зато был тяжёлый взгляд, которым он меня и наградил. Ему не понравилось, что я его изучаю. Руки в карманах спортивных штанов. С ним что-то не так. Я инстинктивно оглядываюсь, но никто ничего не замечает. Я чувствую угрозу. Это не врождённое, но выработанное с годами чутьё подвело меня только раз – этот раз именуется Артуром, – но это будет дальше, а пока у меня нет причин ему не доверять. Я чувствую угрозу. Мужчина в чёрных кроссовках тоже её чувствует. Угрозу преждевременного разоблачения. На станции никто не выходит, двери закрываются, начинается длинный перегон, а я жалею, что не вышла. Я не хочу здесь находиться. Мужчина, кажется, тоже, потому что резко встаёт и нажимает на кнопку связи с машинистом. Пассажиры с недоумением смотрят на обладателя чёрных кроссовок. Машинист отвечает, и чёрные кроссовки кричат, чтобы поезд немедленно остановили, иначе он перестреляет весь вагон. В доказательство серьёзности своих слов он вытаскивает из спортивных штанов с огромными карманами пистолет и несколько раз стреляет в потолок. Поезд останавливается, словно неожиданно заснув, не справившись с недосыпом, зато в вагоне все, наоборот, просыпаются. Пространство скручивается в тугую спираль, завитки которой – страх, паника, отчаяние. У меня громко урчит в животе.

Чёрные кроссовки сгоняет немногочисленных (двенадцать) пассажиров в конец вагона, угрожая им пистолетом, потом кричит машинисту, что никто не пострадает, если его требования будут выполнены. Я не знаю, действительно ли у него всё продумано и действительно ли никто не пострадает, или он просто психопат, который от любого неосторожного движения перестреляет нас всех. Слышится плач, кого-то стошнило, мужчина требует абсолютной тишины. Смотрит на меня и покрепче сжимает пистолет. Не знаю, таковы ли были его планы, или я своим пристальным взглядом заставила его нервничать и спутала все карты. Я стою ближе к двери между вагонами. Впереди меня, через несколько человек, держится за живот беременная. Месяц шестой, наверное. Я остро вспоминаю свой выкидыш, хотя думала, что похоронила его под фундаментом, забетонировала, навсегда вычеркнула из жизни. Тогда я хотела умереть. Сейчас не хочу. Никто из нас здесь не хочет. Будущая мама беззвучно молится и всей душой мечтает оказаться подальше отсюда. Лицо её слишком бледно, кажется, что она вот-вот упадёт на грязный пол, по пути ударившись головой о металлический поручень, и это опасно. Это может спровоцировать чёрные кроссовки на что-нибудь нехорошее. Или это может спровоцировать выкидыш, мстительно думаю я, покрываясь потом от осознания того, какая же я всё-таки мразь.

Все боятся, а я думаю: если я здесь умру, никому и дела не будет. Никто даже не заметит моего отсутствия. Точно так же, как и моего присутствия. В моей жизни не было смысла, не будет его и в моей смерти. Может быть, стоило бы умереть за этих двоих, искупив свою никчёмность и свои чёрные мысли. Беременную усаживают на сиденье, суют ей бутылку воды. Она пьёт, машинально поправляет длинную юбку. Террорист-в-кроссовках настороженно за этим наблюдает. Я вижу, что белый пиджак мамочки пропитался потом, и только тогда замечаю: стало действительно душно. Плюс нервы. В духоте у меня может закружиться голова, а перед глазами может всё поплыть, и тогда уже я могу спровоцировать кроссовки на что-нибудь нехорошее. Как назло, как только я начинаю об том думать, к горлу подступает тошнота, а в ушах зарождается какой-то ватный гул. Очень скоро появятся пёстрые точки перед глазами, и мне нужно будет сесть, чтобы не шлёпнуться, потеряв контроль над своим телом. Потом происходит одновременно несколько вещей. Беременная, видимо, совсем запарившись и находясь на грани обморока, медленно начинает стягивать с себя плотный пиджак. Медленно, чтобы никого не разозлить и не спровоцировать. Под ним блузка с красивыми крупными подсолнухами. Эти яркие пятна удерживают моё внимание, не давая провалиться в вязкую тьму, помогая балансировать на её краю. А потом – раз! – и я снова в порядке, даже лучше, чем было до этого, и я вижу всё слишком чётко, а в ушах уже не ватный белый шум, а шок от произведённого вблизи выстрела. Беременная лишена головы, террорист-в-кроссовках бьётся в каком-то припадке и стреляет ей в грудь, потом ещё раз прямо в раздутый живот, потом в ужасе хватается за голову и теряет концентрацию, а потом его кто-то толкает, начинается потасовка, выстрелов больше не слышно, но я не смотрю, кто побеждает в схватке со злом. Я смотрю на то, что осталось от головы беременной. И на окно за её спиной, превратившееся из квадрата Малевича с тёмным тоннелем за стеклом в картину абстракциониста с цветными пятнами и разводами.

Он находился в напряжённой стрессовой ситуации, и его спровоцировала блузка. Не из-за выреза – его там почти и не было. Из-за цветов. Просто так неудачно сложилось. У него была фобия подсолнухов. Всё это вы тоже можете прочитать в интернете. Там же вы найдёте свидетельства очевидцев. Не всех, но многих. Но они вряд ли передадут тот ужас, что мы испытали. Пока чёрные кроссовки прижаты к полу чьей-то проснувшейся смелостью, кто-то сообщает обо всём машинисту, и поезд медленно начинает движение. Только сейчас я замечаю, что из соседнего вагона на нас смотрят бледные лица. Кто-то поспешно убирает телефон в карман – именно эту запись событий выложат в сеть – и опускает взгляд. Наш вагон последний, и потому соседи у нас есть лишь с одной стороны, да только никто из них не посмел помочь нам, пока поезд стоял, никто не захотел и когда он снова двинулся. Они просто смотрели, в ужасе и с недоверием, и могу точно сказать: они были счастливы, что сели в правильный вагон. И я их не виню. Уж кто-кто, но только не я.

Пока мы бесконечно долго ползём до станции, кто-то вырубает нелюбителя подсолнухов, и между нами повисает вязкая, пропахшая кровью тишина, прерываемая лишь тяжёлым дыханием кого-то из нас (позже я понимаю, что сама дышу так же). Двух пассажиров рвёт на сиденье – спасибо, не на то, где покоилась беременная, хотя ей, конечно, уже было бы всё равно. Пистолет отброшен далеко, к другому концу вагона, и ни у кого не возникает желания к нему приблизиться. Мы осторожно отползаем подальше от беременной, не в силах смотреть на то, что от неё осталось. Кажется, кто-то спрашивает, нет ли среди нас врачей, и я усмехаюсь, потому что так бывает только в фильмах и потому что чувствую себя чертовски плохо, смотря на детский костюмчик, выглядывающий из пакета, брошенного на полу. Лучше бы блузку с подсолнухами надела я. Это было бы справедливее.

Когда мимо нас начинает проплывать станция, пассажиры оживляются, готовятся покинуть этот ад, но я не чувствую в себе сил даже пошевелиться, не то что выскочить из вагона и броситься к медикам, уже ждавшим их, и начать махать руками, показывая внутрь вагона на беременную. Люди в форме заковывают неподвижного террориста-в-кроссовках в наручники и утаскивают его прочь, двое пассажиров, придавливавших его к полу, идут за ними. Я просто сижу на коричневом кожаном сиденье и смотрю на них сквозь стекло. Подсознательно я жду, что двери закроются и мы тронемся в путь, оставляя пассажиров-участников и прочих заинтересованных лиц позади, но двери не закрываются. Более того, из всех вагонов выходят люди, и я понимаю, что никуда мы больше не поедем. Как раз к моменту моего осознания меня подхватывают под руки и выволакивают на платформу. Там ко мне кто-то уже подскакивает, и вообще всем нам уделяют чересчур много внимания: врачи, прохожие, люди в форме. Я считаю, что внимание должно уделяться не нам, а, например, ребёнку, которого, может быть, ещё можно спасти, хотя я в это и не верю. Только не после выстрела в живот. Тем не менее я отмахиваюсь от всех и указываю в вагон, на несчастную жертву, и тогда от меня отстают. Я отползаю подальше, прячусь за колонну, наблюдаю, как те пассажиры, кто остался, разговаривают с другими людьми, и понимаю, что я этого не вынесу. Повторять одно и то же, проживать эти кошмарные минуты снова и снова. Не смогу.

Перед глазами всё мутнеет, и я прижимаюсь спиной к холодной колонне. Надо посидеть, и всё пройдёт. Это он нервов. От духоты. От всего. Даже если все эти люди сейчас бросятся ко мне с расспросами, я ничего не услышу и не увижу, потому что в ушах лишь звон, почти не отличимый от тишины, а в глазах темно. Не знаю, сколько это продолжается, но, кажется, до меня никому нет дела, а мне всего-то и нужно пару глотков воды да свежего воздуха, чтобы прийти в себя. Я настолько на грани потери сознания и настолько готова отпустить себя в это маленькое освобождающее путешествие, что вздрагиваю как от сильного удара тока, когда чувствую чью-то руку на моём колене. В губы тыкается пластик, и я понимаю, что это желанная спасительная бутылка воды, хотя и не вижу её. И я пью, жадно пью, мысленно благодаря моего спасителя, того, кто держит эту бутылку, радуюсь, ещё не зная, что довольно скоро мне в губы будет тыкаться кое-что менее желанное, и что спаситель – наименее подходящее слово для обладателя этого кое-чего.

Девушка, девушка, девушка,

слышу я словно сквозь вату, и не знаю, сколько раз на самом деле было произнесено это слово. Я выпиваю всю бутылочку, и зрение начинает возвращаться. Впервые в жизни мужчина стоит передо мной на коленях, а не наоборот, и от нелепых, неуместных воспоминаний у меня начинается тошнота. Он берёт меня за руку и с серьёзным видом пытается прощупать пульс. Когда он с таким же серьёзным видом спрашивает, не кружится ли у меня голова, звук прорывает вату, слух встаёт на место как подходящий пазл, окружающий мир всасывает меня обратно. В свой шум, свою суету, своё беспокойство, своё население, стреляющее в поездах. Мужчина продолжает обо мне тревожиться, и это концентрированное внимание слишком искренне, чтобы быть мне привычным. Если что и могло сейчас подкосить меня ещё больше, то именно это. Ничто сегодня не было привычным. Особенно слёзы. Слёзы льются сами, наверное, впервые после смерти родителей, и в них всё. Не только сегодня. Всё, что было до этого, что копилось всё это время.

Если бы я знала, что эта демонстрация уязвимости приносит такое облегчение, возможно, я бы практиковала её чаще. Я буквально захлёбываюсь рыданиями по всему, чем могла бы похвалиться моя жизнь, если бы всё – или хоть что-то – сложилось иначе. Я никогда такого себе не позволяла. Он обнимает меня, и рыдать в его объятиях почему-то становится унизительно, но очень приятно. Я чувствую его тепло. Его тело. Он чувствует моё. Каждую клеточку. Мне хочется вырваться из его крепких порочных объятий и убежать прочь, подальше от этой оскорбительно непривычной ситуации, но у меня нет сил.

А может, не так уж мне и хочется.

Потом я размазываю слёзы по лицу рукавом джинсовки и смотрю на него повнимательнее. У него чёрные волосы, карие глаза и идеально чистая и гладкая кожа. Обволокший меня запах крови и мозгов беременной уступает место мужскому парфюму – пряному, чувственному, надёжному. Даже пиджак на нём сидит идеально. Вопреки произошедшему и обстановке, я чувствую, как предательски сдаётся часть меня: я понимаю, что хочу, чтобы он меня трахнул. Прямо здесь, прямо сейчас, прижимая к этой чёртовой колонне, не обращая внимания на разваливающийся окружающий мир. Трахнул так, чтобы я забыла всё, что сегодня произошло. Вероятно, всё это написано на моём лице (заплаканном и, скорее всего, смертельно бледном), потому что Артур улыбается, встаёт и подаёт мне руку, поднимает меня на ноги.

– Пойдём, тебе нужна помощь, – говорит он идеальным тембром.

Он на голову выше меня, и я чувствую себя хрупкой. Когда он направляется к врачам, я упираюсь, и он всё понимает. Кажется, он ничуть не удивлён. Я смотрю, как кто-то даёт показания. Вроде это один из тех, кого вырвало в вагоне.

– А знаешь, они и без тебя справятся, – слышу я и мгновенно чувствую облегчение.

Не знаю, насколько это правильно, но я согласна: справятся, я вряд ли смогу что-то добавить, выдавить из себя что-нибудь существенно новое. Больше всего я хочу повернуться и уйти, а не перемалывать случившееся в труху под запись. Просто исчезнуть, оказаться не здесь. И моё желание исполняется. Артур уводит меня, так спокойно и незаметно, что никто не бросается нам вдогонку, требуя от меня отчёта, осмотра или чего-нибудь ещё. До нас словно никому нет и дела, и это восхитительно. Момент портит лишь моя потеющая ладошка в большой ладони Артура, но его, кажется, это совсем не заботит.

В тот день он помог мне, придал мне смысла, поднял меня с колен.

Так я думала.

Несмотря на то что все заплатили за вход на лекцию одинаково, она слушает внимательнее остальных. Действительно слушает. Пока я бесстрастно вещаю об особенностях восприятия окружающего мира древними египтянами, подкрепляя свои слова слайдами презентации и различными примерами, она сосредоточенно делает пометки в блокноте, обшитом бордовой кожей, быстро перемещая взгляд от него к экрану презентации и обратно. Я говорю об алебастровых сосудах третьего тысячелетия до нашей эры с посвятительными Осирису иероглифическими надписями на стенках, нет-нет да возвращаясь к ней взглядом. Мне кажется, что она совершенна. Абсолютно гармонична посреди египетской лекции. Когда я включаю узкоспециализированный научно-познавательный фильм про четыре канопы для хранения внутренних органов, извлекаемых при мумификации, и про жертвенники с углублениями для излияний, смоделированные на нашей кафедре при помощи сотрудников отдела компьютерных технологий, я всегда сажусь в последний ряд и проверяю электронную почту. Но не сегодня. Сегодня я непринуждённо сажусь рядом с ней (через сиденье; на соседнем с ней месте лежит её сумка, и это очень хорошо – такая близость мне сейчас ни к чему), в первом ряду, и делаю вид, что вижу этот фильм впервые. Она смотрит на экран, руки её спокойно сложены на лекционном столике, на правой кисти, между мизинцем и безымянным, темнеет крупная родинка. И Лёня-первый ненадолго уступает место Лёне-второму, позволяя пожирать её глазами, но так, чтобы она ничего не заметила.

Она, конечно же, замечает.

На следующей лекции, про Нефертари, народу больше, он оживлённее, словно некоторая попсовость темы притянула его погрызть гранит науки. Я рассказываю про защитные амулеты из лазурита, ценившегося за глубокий синий цвет неба, считавшегося одной из субстанций тела богов, и смотрю на настоящее божество, сошедшее с небес.

Она тоже здесь.

Если бы Филипп держал мне волосы, пока я одаряла унитаз содержимым своего желудка, думаю, рвота была бы ещё сильнее – слишком омерзительно это клише, слишком идиотично, и мне повезло, что мои волосы собраны в хвост и ничья помощь в том, чтобы проблеваться и не запачкать при этом шевелюру, мне не требуется. Проклятый глютен, думаю я. Это может быть только он. Проклятая безглютеновая томатная паста.

Когда я выхожу из туалета, вижу, что Филипп на взводе: таким я его давно не видела.

– Ты могла умереть, – очень драматично говорит он. Драматично и возмущённо. Я даже не знаю, чем он возмущён больше – тем, что на заводе перепутали упаковки, или что там у них произошло, или тем, что он не смог учуять этот подвох и уберечь меня от нежданного врага, тайком пробравшегося к нам в дом. Зато я знаю, что совершенно не хочу никаких разборок, тем более с участием в них Филиппа. Я просто хочу волочиться его буксиром по своему тихому тёмному туннелю, не делая лишних движений.

– Нет, не могла. Аллергия не настолько сильная. Это не смертельно.

– А если бы было?! Как они смеют так рисковать здоровьем людей?! Тут же чётко написано… Нет, я этого так не оставлю!

Я представляю, как тихий и спокойный Филипп устраивает скандал в магазине, где купил пасту, потом на заводе, где её изготовили и упаковали, а потом всё заканчивается судом и многомиллионными компенсациями. От этих мыслей у меня вырывается смешок, и Филиппу это не нравится. Он слишком серьёзен, чтобы понять мою несерьёзность. Он явно намерен разобраться, доказать свою правоту (и в этом его нельзя винить) и подтвердить своё какое-никакое, а рыцарство (и вот в этом вот стоит винить меня). Только я могу его остановить, и в конце концов у меня это получается. Но я подчёркиваю (может быть, даже слишком), что оценила его стремления.

А вот чего я не могу оценить, так это его постоянных вопросов. Он никак не может понять, почему я не хочу обсуждать то, что со мной произошло, почему отказываюсь пойти в полицию, поговорить с психологом, сделать шаг к восстановлению, как он говорит. И это меня удивляет: ну как можно не понимать таких простых вещей? Когда с тобой происходит дерьмейшее дерьмо на Земле и тебе с трудом удаётся выползти из него живым, меньшее, что тебе хочется, – обсуждать случившееся. Я знаю, что произошло, и мне этого достаточно. Я никогда не смогу этого забыть, не смогу до самой смерти, но это не значит, что я должна воскрешать все подробности снова и снова, чтобы как-то там «восстановиться». После таких вещей не восстанавливаются, но я не собираюсь говорить Филиппу правду. Ни за что на свете.

Точно так же я не собираюсь рассказывать какой-то там полиции, которая ни черта не сможет уже сделать, по сто раз одну и ту же историю. Ненавижу полицию и не хочу соприкасаться с её работой. Особенно после того, что произошло. Это всё равно ничего не исправит. А справедливость, которой так хочется Филиппу, не наступит никогда. И ни полиция, ни психологи, ни сам Филипп – никто не сможет вернуть всё в норму. Только я.

И я выбираю молчание. Молчание – моя единственная защита. Не говорить об этом, не вспоминать, не думать ни секунды – только так можно закончить это раз и навсегда. Не продлевать жизнь, дать костру погаснуть. Только так. Никакой воды не найдётся, чтобы его залить, но рано или поздно именно так он и затухнет – в безмолвии.

Филипп считает, что роль защитника теперь (особенно теперь) на нём, и что качественная защита не ограничивается поглаживаниями по спине, горячими ужинами и свежими простынями. Качественная защита требует информации, а я всё упрямлюсь, цежу её микродозами, отказываюсь обсуждать, как я оказалась у его порога и что я делала до этого. Почему в моих глазах было сплошное безумие, почему я не могла вымолвить ни слова, почему у меня до крови была расцарапана грудь. Почему я лежала, не шевелясь, с открытыми глазами, не мигая пялясь в стену. Так много «почему», но я не хочу погружаться в подробности. Поэтому Филипп додумывает всё сам, и в целом он недалёк от истины. Со мной произошло кое-что ужасное, и это нанесло мне непоправимую психологическую травму.

Но, чёрт возьми, она у меня не первая.

А если я начну говорить, то и не последняя.

Оказавшись в другом крыле, они увидели несколько дверей. Две были открыты, одна заперта. Кристи направилась в открытую комнату, остальные последовали за ней.

Помещение было больше того, в котором они нашли первый игровой предмет. Метров пятьдесят заброшенной тишины, удивительной мертвости, несмотря на остатки обстановки. Прямо по центру, среди ошмётков штукатурки, клочьями свисавшей с потолка и стен, кое-где украшавшей пол, валялась разноцветная новогодняя гирлянда – видимо, сорвалась с висевшей лампы. Праздник закончился навсегда.

Назначение помещения было неясным – посовещавшись, игроки решили, что, возможно, раньше это было чем-то вроде гостиной – или как там называются такие места в психушках?

– Комнатами отдыха, – сказал да Винчи.

Все посмотрели на него,

(суки)

но ничего не сказали.

(суки!)

– Вроде бы, – решил добавить он, но остальные уже переключились на осмотр помещения.

Вдоль боковых стен было расставлено штук пятнадцать кресел, некоторые кучкой, некоторые наставлены друг на друга. Кресла были разной высоты, деревянными с бирюзовой и тёмно-зелёной кожаной обивкой. Дневной свет, пробивающийся в высокие, но узкие окна с двойными рамами, заклеенные белой бумагой, выставлял напоказ жирные пятна на сером линолеуме. Кристи пощёлкала выключателем – три большие лампы дневного света не работали, пластиковый плафон одной из них был разбит. У стены с окнами стояло несколько простецких деревянных столов, на них, столешницами вниз, ещё несколько. Деревянные ножки выстроились в строгий параллельный ряд, единые линии снизу и сверху. На стене висела пустая пробковая доска и правее – картина в пластиковой рамке. Стекло треснуло точно по контуру паруса белоснежной лодки. Подписи автора не наблюдалось. Старый радиатор, естественно, был ледяным.

Они разделились: Кюри обыскивала столы, Эйнштейн кресла, Кристи занялась окнами, картиной и доской на стене, да Винчи осматривал пол, углы и другие стены. Никто ничего не нашёл. Они не доверяли друг другу, но в открытую провозглашать это не хотели, и под предлогом «а вдруг что-то…» обыскали всё ещё несколько раз. Каждый был уверен, что другой просто не заметил, просмотрел, не нашёл – и что вот он-то сейчас обязательно справится. Каждый ошибся. Никто не заметил, как Эйнштейн спрятал что-то в карман пиджака. Никто не обратил внимания на пустующую прорезь в спинке одного из кресел.

– Неужели здесь и правда ничего нет? – не верил да Винчи, в который раз осматривая картину с парусником. Вернее то, что от неё осталось после разбора на части.

– Они говорили, предметы спрятаны не везде, – напомнила Кюри.

– Хочешь сказать, мы просто потеряли время? – подытожил да Винчи.

– Но ведь над входом был наклеен стикер, – Кристи вернулась к двери и осмотрела проём над ней. – Был же!

Сейчас стикера не было.

– Может, тебе показалось? – спросил Эйнштейн.

Кристи вспыхнула:

– По-твоему, у меня галлюцинации?

– Я вовсе не это имел в виду.

– Да пошёл ты!

– Эй-эй, спокойно, мы тут вроде как в одной лодке, верно? – попытался успокоить её да Винчи.

– Ты же видел стикер? – не унималась она. – Видел! И ты, ты тоже видела! Скажите ему!

– Вообще-то… – осторожно начала Кюри, – я просто пошла за да Винчи. Даже не взглянула наверх.

– Я тоже, – кивнул да Винчи. – Я пошёл за вами.

Кюри и да Винчи уставились на Кристи и Эйнштейна.

– В общем, ты прав: мы просто потеряли время, – сказал Эйнштейн. – Потому что кое-кому показалось…

– Я точно его видела! И ты, ты стоял у входа, а почему? Почему ты остановился именно у этой двери? Может, потому что увидел манящий красный стикер? А теперь зачем-то пытаешься выставить меня идиоткой? Может, это ты его сорвал?

– Боже, девочка, ну что за ерунда? Я просто…

– Я тебе не «девочка», – вскинулась Кристи, и её серые глаза как будто потемнели.

– Я просто стоял у входа и рассматривал помещение. А когда ты в него пошла, решил, что там спрятан предмет. И пошёл за тобой.

– Что ж ты не проверил, есть ли стикер? Может, мне в окно захотелось посмотреть!

– Да, надо было проверить. Сэкономил бы нам время.

«Подонок!»

– Ладно, это просто недоразумение. Пойдёмте дальше, – предложила Кюри. – Просто будем внимательнее.

«То есть не будем мне доверять», – поняла Кристи и стиснула кулаки, чтобы никого не задушить.

– Будем обыскивать помещения, особенно такие большие, только если все уверены, что там действительно стоит искать, – резюмировал да Винчи. – Идёмте.

Они молча двинулись дальше по коридору. Кристи горела от негодования и была уверена, что видела сигнальный стикер. Эйнштейн наслаждался хрустом штукатурки под ногами и был уверен, что в этой сцене произошло кое-что важное. Кюри потуже затягивала рыжую гриву в хвост и была уверена, что да Винчи знает о комнатах отдыха больше, чем хочет показать. Да Винчи принюхивался, но никакого запаха не чувствовал: ни одного знакомого, ни одного незнакомого, словно они попали в какой-то вакуум; пожалуй, это было к лучшему, не к чему воскрешать воспоминания, говорят, запахи этому очень способствуют. Он был уверен, что Кристи говорит правду, но не хотел в этом разбираться.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.