Это короткий очерк писательницы Поппи З. Брайт. В трех словах, его можно описать как - секс, любовь и зомби! Окунитесь в мир порока, чувств и ужаса.
Версия 1.0: Fear375
Poppy Z. Brite ESSENCE OF ROSE
© Poppy Z. Brite, 1998
© Константин Хотимченко, перевод с англ., 2022
Перевод выполнен исключительно в ознакомительных целях и без извлечения экономической выгоды. Все права на произведение принадлежат владельцам авторских прав и их представителям.
Город Нэшвилл держится за загрязненный участок реки Камберленд, как влюбленный, и прижимается к плодородному участку земли Теннесси, как скопление стразов, пришитых к богатой ткани коричневого и малахитово-зеленого цвета. Улицы в центре города выложены кирпичом с первых дней существования города. Над этими мощеными дорожками взмывают ввысь башни из стекла и хрома, некоторые из которых достигают 30 и более этажей, элегантные отели, торговые центры и храмы торговли, днем ловящие лучи южного солнца, а ночью отражающие миллионы разноцветных огней города. Многие из самых высоких зданий имеют стеклянные лифты, которые можно увидеть с улицы после наступления темноты, поднимающиеся по отвесным стенам зданий, словно мерцающие насекомые, карабкающиеся к луне.
Или пауки, подумал Энтони, поднимаясь, чтобы сплести паутину между несколькими звездами, которые были слабо видны сквозь дымку городского света. Да, он мог бы это нарисовать: белые и серебряные пауки, плетущие нити между точками света в бархатистой фиолетово-черной темноте.
Но он подумал, что Роуз могла бы нарисовать лучше. Этот образ больше подходил к ее стилю.
Он стоял обнаженным у окна на 31-м этаже грандиозного отеля, прижавшись всем телом к прохладному стеклу так, что вокруг него начал формироваться туманный контур - тепло его тела сделалось видимым - и смотрел на город. В стекле была видна лишь слабая тень его отражения: резкие черты лица, большие глаза, пристальный взгляд, очень бледная кожа и еще более бледные волосы. Его освещали рождественские гирлянды, развешанные по комнате, горящие свечи, крошечный оранжевый глазок палочки благовоний, тлеющий то тут, то там. Комната, освещенная джуджу.
Из того, что Энтони видел, персонал отеля состоял из безупречно одетых чернокожих мужчин с блестящими лысинами и пышноволосых белых дам, которые носили макияж как дополнительное лицо, так густо наложенный, что он, казалось, висел на долю дюйма над их реальными чертами. Увидев эту комнату сейчас, они наверняка заподозрили бы джуджу или что-то похуже. Но они так и не вошли, как и домработницы, ни разу за эту неделю. Энтони встречал их у двери, чтобы получить полотенца и мыло для долгих, парных ванн, которые принимали они с Роуз. Постель нельзя было менять, потому что ею постоянно пользовались, так что к концу недели она превращалась в вихревое, беспорядочное месиво из простыней, подушек и мелких кремовых пятен, насыщенное и созревшее от многочисленных запахов любви. И, в этом году, со слабым кисловатым привкусом пролитого шампанского.
Все остальное время года Энтони пил херес. Он никогда не мог заставить себя полюбить вкус пива, а спиртное мутило его личность, делало его безумным, неспособным к рисованию. Роуз всегда пила шампанское. В этом году она умоляла его выпить вместе с ней, и он уступил. Оно вызывало странное опьянение, которого он никогда раньше не знал, - голова шаром покатилась, почти онемела. Ему хотелось подчиняться ей, ублажать ее как никогда тщательно, чего бы она ни хотела. Вчера она хотела помочиться на него в пустую ванну, и хотя каждая фибра его привередливого существа кричала о своем отвращении, сама грязность этого акта делала его еще более захватывающим.
-
Ее слова, как и ее поступок, все-таки не часто девушка писает на тебя, заставили его вздрогнуть. Роуз никогда не упоминала, даже вскользь, о неприятном факте женитьбы Энтони.
Он приложил ладони к стеклу - два идеальных отпечатка длинных пальцев были видны в почти фосфоресцирующем тумане - затем оттолкнулся от окна и потянулся к ведерку со льдом. Там охлаждалась наполовину полная бутылка шампанского.
- Каджунское шампанское? - спросил он, немного нервничая, когда она впервые налила ему шампанское.
- Вам действительно придется назвать это
Теперь Энтони налил немного зелья в высокий рифленый бокал и медленно отпил. Пузырьки взорвались на кончике его рта. В напитке чувствовалась скрытая острота, легкая жгучесть, как в Табаско без чеснока и уксуса, как в масле корицы, едва уловимое тепло, стелющееся по языку. И все же он не мог определить все ароматы, которые, по словам Роуз, присутствовали в букете; она знала названия и вкусы трав, о которых он никогда и не слышал.
Энтони осушил свой бокал и повернулся, чтобы посмотреть на женщину, которая делила с ним эту комнату, эту неделю и этот город. Женщина, которая спала сном сытого человека, раскинувшись на белом просторе огромной кровати. С каждым годом кровати становились все более широкими, мягкими, манящими. С каждым годом их тела, казалось, прилегали друг к другу все точнее, их сердца, казалось, с большей готовностью вливались друг в друга.
Роуз ЛеБлан. Изысканное имя, волшебная женщина.
Он так мало знал о ней, не знал даже, настоящее ли это имя; симметрия его слогов казалась слишком совершенной. Но он не мог представить себе имени, которое подошло бы ей больше. Так было написано на ее водительских правах штата Луизиана, рядом с крошечной фотографией, с растрепанными волосами и яростными, ненавидящими камеру глазами: Роуз ЛеБлан из Нового Орлеана.
Они познакомились в Нэшвилле, два молодых перспективных художника, которых пригласили выставить картины на музейной выставке. Жена Энтони не была с ним; его карьера ее не интересовала. Он был на какой-то коктейльной вечеринке, потягивая бесплатный херес, и вдруг перед ним появилась Роуз, закутанная в черные кружева и шелка, волосы диким фиолетовым облаком рассыпались по голове, бокал
Картины Роуз, казалось, готовы сползти с холста и обвиться вокруг ваших запястий, почти слишком красивые и слишком болезненные, чтобы вынести их. Психоделические цветовые пятна, скрученные в замысловатые, похожие на мандалу узоры, казалось, роились сразу на стене. Черно-зеленые болотные сцены, настолько пышные и органичные, что вы могли поклясться, что наклонившиеся стволы деревьев сделаны из кости, а драпирующаяся листва и тени - это тонкая сеть внутренностей, растянутая плоть и тянущиеся, петляющие вены. Ее картины блестели и кипели. Как будто она подмешивала в темперу зыбучее серебро, а в акварель - ЛСД.
Они заставляли Энтони думать о созидании и разрушении, сексе и вуду, о разбитых черепах, покоящихся на алтарях при свечах, о глазницах, пылающих мертвенным черным светом. О тысяче историй о призраках, которые, должно быть, пронизывают любой район ее родного Французского квартала, о тысяче смертей и боли, причиняемых там ежедневно. И о содовых, декадентских удовольствиях.
Смотреть на работы Роуз - даже на полароиды новых полотен, которые она иногда присылала ему между визитами, - было все равно, что находиться с ней в номере отеля, когда она ласкала его языком или обхватывала ногами его бедра, зарывая его глубоко внутрь себя. Иногда Энтони чувствовал глупую, ностальгическую зависть к другим людям, которые, должно быть, видят ее работы, задаваясь вопросом, вызывает ли она у них такую же любовь.
Но они не держали ее крепко, пока она смеялась и плакала от удовольствия. Они не кусали ее горло и не лизали ее соски, они не раздвигали ее бедра и не пили сладкий нектар ее вагины под радугой рождественских огней на высоте 31 этажа над городом. Они не пили с ней
По крайней мере, Энтони надеялся, что это не так.
Он подошел к кровати. Складки и рябь белой простыни подхватили все цвета в комнате; они, как акварель, расплылись по холмам и впадинам тела Роуз. Один край простыни был натянут на ее лицо, дрожащее при каждом вздохе. Он взял простыню в руки и осторожно отдернул ее.
Безупречная кожа бледнее его, бледнее даже на фоне белой простыни. Рот был сырым от дней, которые они уже провели вместе - от поцелуев и наждачной шкурки Энтони, поскольку он не часто покидал кровать, чтобы побриться, - слишком темным на бледном лице, как перезрелая слива. Ресницы размазаны по щекам, двойные угольные полоски. Волосы странного фиолетово-черного цвета, цвета синяка, запутались вокруг ее головы; сзади было несколько участков, где они начали завязываться в дреды. Мягкий пучок волос между ее бедер был того же странного цвета; когда он был влажным от его слюны или спермы, он блестел почти фиолетовым.
Роуз была тонкой и стройной, верхняя часть ее тела была почти мальчишеской из-за впалости плеч и ключиц, маленьких, ярких сосков, тонкого каркаса ребер, видневшихся под белой, как пергамент, кожей. Но ее бедра были широкими и сильными, а задница - круглой и тяжелой, как спелый фрукт, восхитительной. Кончиками пальцев Энтони коснулся ее щеки, затем провел рукой по шее и взял в ладонь небольшую выпуклость груди. Сосок сжался от его прикосновения, и Роуз открыла глаза: огромный черный зрачок и сверкающая фиолетовая радужка, суматошные даже в момент пробуждения. Огромные, дикие глаза; безумные, яростные, волнующие глаза.
- Как долго я спала? - потребовала она ответ.
- Пару часов.
Далее он ожидал, что она спросит: "
Но она промолчала.
Это было единственное, что нарушало течение их совместного времени каждый год: в середине недели Роуз начинала отсчитывать дни до их расставания, затем часы и, наконец, последние, мучительные минуты до того, как Энтони сядет на самолет, направляющийся на другой конец континента, к богатой жене, которую он не мог заставить себя бросить, а она сядет на южный борт "Грейхаунда". Уменьшающееся время, казалось, закручивалось внутри нее, причиняя ей настоящие физические страдания. Под конец она уже не могла выносить даже потерю времени на сон. Если Энтони спал, она сидела без сна, наблюдая за ним, изучая плотно очерченные, компактные линии его лица и тела, словно запоминая их еще на год.
Но она не стала задавать вопрос, не в этот раз; просто притянула его к себе.
От вожделения ее голос стал густым, сгущенным, как медленный южный сок, как сладкое масло. Ее рыдания и крики наслаждения были приглушенными, как будто ее самые сильные эмоции горели чисто и горячо, настолько, что лишили воздух кислорода.
- Войди в меня, - услышал Энтони ее слабый голос. - Трахни меня!
Он погрузился во влажный, благоухающий мир кровати и тела своей возлюбленной. Ничто не имело значения, кроме языка Роуз в его рту, его руки между ног Роуз, скользящей вверх и вниз по влажной длине ее расщелины, а затем погружающей два пальца глубоко внутрь нее. На ощупь она была как мокрый шелк, как медленно пульсирующие мышцы змеи. Она застонала в горле и сильно подалась навстречу его руке, заставляя его проникнуть глубже. На мгновение его пальцы нашли ее ритм, усилили его.
Когда он отстранился, Роуз вцепилась в его руку. Энтони поднес ее пальцы к своему рту, поцеловал их маленькие острые кончики. Затем он раздвинул ее ноги.
Однако вскоре он сгорал от желания оказаться внутри нее. Он опрокинул Роуз на спину и одним толчком нашел сердце ее лона. Ее крик был подобен хрустальному ножу, падающему и разлетающемуся на сотни осколков. Время ушло; он мог провести в ней минуты или часы; его оргазм, казалось, растянул ткань реальности до предела, а затем и дальше-дальше.
После этого они лежали, сплетенные вместе, слишком измученные, чтобы говорить. Пенис Энтони словно таял внутри нее. На самом деле, все его тело было готово расплавиться. Он закрыл глаза и погрузился в сон.
Когда он снова проснулся, он не мог пошевелиться.
Легкое, приятное онемение, которое он чувствовал раньше, разрослось до огромных размеров. Оно отягощало его тело, его мысли. Его мозг тупо гудел. Он не мог пошевелить ни пальцем, ни веком, с трудом мог вспомнить собственное имя. Он не пил достаточно, чтобы чувствовать себя так плохо,
Роуз сидела в постели рядом с ним, ее огромные глаза сияли. Она улыбнулась, когда увидела, что он проснулся.
- Садись, дорогой, - сказала она. - Как хорошо, что ты проснулся.
Энтони знал, что не сможет повиноваться. Но даже когда он подумал об этом, он почувствовал, что сгибается в талии. Он смотрел как бы со стороны, как его тело переходит в сидячее положение.
- Боюсь, что в этом году ты не вернешься домой к своей жене. Мне так одиноко, Энтони. Я ничего не рисовала месяцами и месяцами. Я потратила все это время на совершенствование моего рецепта... моего
Она протянула бутылку шампанского.
-
-
- У меня не так много денег, но это не страшно. Ты можешь идти и работать, пока я рисую. Ты можешь делать все, что
- Теперь иди сюда и трахни меня снова. Это приказ!
Он не двигался. Он просто отказывался двигаться, напрягая все силы воли, чтобы противостоять ей. Он напрягся, сопротивляясь собственной предательской мускулатуре. Он проигрывал эту битву.
-
Беспомощный, Энтони взял ее на руки и вошел в нее. Его эрегированный член, двигался как поршень, будто на автомате. Он ничего не чувствовал, и вскоре жужжание заполнило его череп так, что он не мог и думать.
-