Солнечный свет. Добрый и теплый, согревающий кожу сквозь камуфляжную сетку зеленых листьев, рябью скользящий по стенам маленькой комнаты, изгоняющий из души все печали и тревоги… Справедливый, он добирается до темных углов и закоулков, не терпит вранья и выводит лгунов на чистую воду. Его лучи иссушают, выжигают, превращают в черные угли. Нестерпимо яркий, вечный, дарящий жизнь и отнимающий ее, солнечный свет…

Летними вечерами перед закатом я обожаю сидеть на подоконнике, рассматривая балконы и окна серой панельной пятиэтажки напротив. Как только солнце спрячется за крышей, в квартирах загорится желтый свет, появятся люди, скрывающие свои уютные мирки за прозрачными занавесками. Люди, которые однажды нашли друг друга, создали крепкие нормальные семьи и застыли в любви. Люди, чье время льется в фарфоровые чашки янтарным чаем из носиков заварочных чайников…

Мне нравится сочинять истории о каждом жильце и мечтать. Облекать прилетевшие из далеких пределов вселенной мысли в неровные стихи: что еще остается бледной моли Таньке Горюновой, которую все детство стригли «под горшок», «чтоб не подцепила вшей», которая донашивала за старшим братом вещи, пока они не стали явно жать в груди, которая вдоволь наедалась конфетами лишь раз в году, когда отцу выдавали на заводе новогодний подарок в шуршащем пакетике? Впрочем, отца и брата уже давно нет в живых.

За хлипкой фанерной дверью комнаты никак не кончится затяжная гулянка, устроенная матерью и ее собутыльниками. Сильнее кутаюсь в чужую серую толстовку и машинально накручиваю на палец смоляную прядь своих ведьминских волос: стоило мне открыто взбунтоваться против «горшка» — волосы за полгода отросли до поясницы, густые и блестящие.

— Танька! Выйди, покажись! Мать зовет! — глухо нудит отчим Валя и скребется в дверь. Прошлым летом мать зачем-то расписалась с этим пожилым алкоголиком.

Продолжая разглядывать чужой захламленный балкон, грубо и громко посылаю Валюшку по матери.

— У-ух! Отродье! Ведьма… — обиженно бурчит он и шаркает обратно на кухню, к товарищам.

Такая я и есть — ведьма. Длинная, худая, но, будто по закону подлости, с бюстом, который с восьмого класса будоражит умы мальчишек: они смотрели на него с вожделением, и хорошо, что открыто уделять мне внимание считалось постыдным. Это потом, с появлением Ви и ворохом общей с ней одежды, со мной уже не возбранялось флиртовать, и одноклассники честно пытались, но… Бр-р-р! Как вообще можно?

Я жду не этого. Я томлюсь от предчувствия той любви, в которой двое навечно застывают, как в янтаре — осколке солнца. Как это уже случилось с Ви.

Она-то подобного достойна.

Ви говорит, что самыми яркими воспоминаниями ее детства были визит Деда Мороза и Снегурочки в ту зиму, когда ей исполнился год, а еще — первый отдых с родителями на горнолыжном курорте, Барби, после которой коллекция наконец была собрана полностью, светящийся в темноте неоновый лак для ногтей.

Самым ярким воспоминанием моего детства был сгоревший пуховик, упавший с веревки над газовой плитой, и последующая пробежка в школу по утреннему морозу в тонком свитере. А еще — то, как я пару недель ходила по улице в белых фигурных коньках на шерстяной носок, потому что у старых ботинок, доставшихся в наследство от брата, вдруг отвалились подошвы.

Я не в обиде на жизнь, и себя мне не жалко — разве что совсем немножко: ведь все почти наладилось, как только в квартиру этажом выше три года назад переехала Вика — Мальвина из сказки — и ее мама, тетя Анжела. Окончательно жизнь наладится, когда моя мама после стольких недель запоя снова «завяжет», как это обычно и происходит, и звон стаканов, хохот и вопли за фанерной дверью наконец на несколько месяцев стихнут.

Все будет хорошо, потому что мне всего шестнадцать, а на дворе лето — иначе и быть не может!.. И мы с Ви, в пух и прах разодетые и накрашенные, однажды вечером пойдем гулять по набережной, где встретим парня, который обратит внимание именно на меня, потому что я так жду, что и со мной случится что-то хорошее. Кто-то хороший.

Я верю в это всей душой. Я так на это надеюсь.

Вздыхаю, перестаю кусать окровавленную губу, перевожу взгляд с балконов на розовеющее над ржавыми антеннами небо и, захлебываясь от нахлынувших чувств, шепчу словно мантру:

Утром понурый Валюша оттирает с кухонного стола засохшие разводы пролитого пойла, сминает пластиковые бутылки и картонные коробки, складывает их в пакет. Туда же вытряхивает ощетинившуюся бычками пепельницу и заходится кашлем.

— Танька, твою мать! — подпрыгивает он при виде меня и тут же заводит свою привычную шарманку: — Тань, дай это… чирик. Мать вечером отдаст.

Я лишь улыбаюсь:

— Ага. Будто у меня он есть.

Прохожу мимо Вали, в надежде гремлю чугунными крышками грязных сковородок, скопившихся на старой двухконфорочной плите, но в них, кроме пригоревших остатков картошки, ничего. Живот предательски урчит. В «Полюсе», который когда-то выдали отцу на заводе в счет зарплаты, прям как на севере, пусто — даже спрятанную в морозилке курицу съели мамины собутыльники. Я давно на такое не злюсь.

Спотыкаюсь о Валюшин мешок, выхожу из провонявшей сигаретным дымом и перегаром кухни в прохладную прихожую и направляюсь к двери.

Естественно, я иду к Ви. Куда же мне еще податься?

Три года назад я, как обычно, сидела на подоконнике и придумывала сотни разных жизней людям из дома напротив, когда во дворе остановились грузовая «ГАЗель» и блестящая черная легковушка. Я долго наблюдала за тем, как несколько здоровяков выгружали из крытого пыльного кузова красивую мебель и дорогую технику и скрывались в подъезде, тяжело топая мимо нашей разбитой двери на этаж выше. Разглядывала прекрасную молодую блондинку в светлом спортивном костюме с блестевшими на солнце стразами. Смотрела на девочку, которая вышла вслед из машины, медленно прошаркала к скамейке, села на нее и безучастно уставилась в одну точку.

Девочка с прекрасными волнистыми голубыми волосами казалась Мальвиной из сказки. Она была в черно-синих полосатых гетрах, кедах, пышной юбочке, в растянутом полосатом свитере в тон. Глаза были густо подведены черным.

И у меня, тринадцатилетнего стриженного «под горшок» существа в джинсах и толстовке брата, вдруг перехватило дух от восхищения.

Потом я узнала, что девочку зовут Вика и ее родители развелись, что она на год старше меня и учится в гимназии в исторической части города. О новых жильцах болтали всякое, но я верила, что их появление здесь — знак свыше. И каждое утро, когда нахохленная Вика обгоняла меня на выходе из подъезда, я долго смотрела ей вслед, еле сдерживаясь, чтобы не пойти за ней шаг в шаг и оказаться в ее волшебном мире.

Появление Ви ознаменовалось еще одним чудом — с того дня мама не пила. В «Полюсе» завелась еда, в шкафу — два новых девчачьих свитера, в дневнике на нужной строчке — родительская подпись. Мама устроилась на работу, исправно трудилась в две смены и даже обещала порадовать меня новогодним подарком. Порадовала.

В тот день в школе подводили итоги первого полугодия — в журнале напротив моей горемычной фамилии в ряд выстроились пятерки. Ученики старательно отмывали исписанные их матами парты, а я радостно неслась домой мимо витрин, в которых весело подмигивали гирлянды.

Домофон в сотый раз пропел и стих. Никто не отвечал. Холодно темнели окна на третьем. Я села на ту скамейку, где когда-то сидела Мальвина, и так же отрешенно уставилась вдаль. Мне хотелось сохранить безучастность, хотя мороз крепчал, а кроссовки брата и его осенняя ветровка не грели. Вскоре онемели пальцы ног, руки, а джинсы прилипли к коленям. Безучастность действительно пришла — я закрыла глаза и заснула.

— Эй, мальчик! — прозвенел чей-то голос. — Что с тобой? Ты откуда? Как тебя зовут?

— Таня… — еле слышно ответила я и заметила удивление в широко распахнутых карих глазах, густо подведенных черным карандашом.

Это был мой первый визит в квартиру номер тринадцать — и далеко не последний.

Меня потрясло, что ремонт смог преобразить квартиру с такой же как у нас планировкой в просторные светлые апартаменты. Удивила и тетя Анжела, ставившая ударение в своем имени на первом слоге — на вид ей было не больше двадцати пяти.

А дальше потрясения посыпались как из рога изобилия: комната Вики, увешанная плакатами, коллекция Барби на полках, сувениры, открытки и фотографии со всего света, груда яркой одежды на кровати, Jane Air^[1], орущие из телика свой хит «Hello»…

С тех пор мы постоянно тусовались вместе — я почти не застала мамин запой, потому что каждый день после школы мчалась в квартиру этажом выше.

Ви обожала канал А-One, а у меня не было кабельного. Она сооружала немыслимые прически, а мой «горшок» не позволял этого сделать. Ви была очень яркой — я же носила уродливые вещи брата.

Однажды Ви накрасила меня и подвела к зеркалу, и я задохнулась от восторга, неверия и растерянности. Но вовремя поняла, что рядом с Ви даже я могу стать красивой.

С ней всегда было весело: я никогда не знала, что меня ожидает вечером. Будем ли мы красить ногти черным лаком и примерять у зеркала ее вещи, или она сотворит что-то мегакрутое из старых вещей тети Анжелы и использует меня в качестве модели? Или, выпив вишневого «Блейзера», станет царапать в ванной руки тупым лезвием и плакать — или же мы сорвем голоса, завывая «сентябрь горит»^[2] и заливаясь хохотом…

Однажды Ви вручила мне ножницы и велела укоротить волосы на ее голубой макушке. Немного фантазии — и, к моему удивлению, вышла прикольная прическа. Так Ви предопределила мою судьбу на ближайший год: после девятого класса, несмотря на отличные результаты ГИА, я подала документы в профлицей, где отучилась уже целый курс на стилиста-парикмахера.

Ви мечтала о необычном, она витала там, откуда ко мне прилетали стихи. В ней всегда было что-то непостижимое, неуловимое — то, что притягивало и одновременно резало, как острое лезвие.

Отсутствие родительской любви сблизило нас: однажды Ви призналась, что после развода отец не интересуется ее жизнью. Эта боль не отпускала ее, я видела — и страдала вместе с ней.

Без Ви я бы не стала такой, какая есть.

Разве могло быть иначе? Ведь она — настоящее Солнце.

Хлопнув трухлявой грязной дверью, шаркаю по лестнице наверх, попутно обнюхивая рукав черного платья Ви, которое идеально мне подошло. На мгновение моя вечная блаженная улыбка слетела с лица — впитавшиеся в ткань запахи алкоголя ударили в нос.

Ви встречает меня бурным, свойственным только ей восторгом, хватает за руку и тащит за собой в комнату — я едва успеваю поздороваться с тетей Анжелой, склонившейся над модным журналом.

Ви теперь не носит яркий макияж, а синяя краска давно смылась с золотых локонов. Ее огромные карие глаза сияют так, что впору зажмуриться — и вот я уже снова улыбаюсь.

— Что за вопли? Увидела живьем кого-то из этих? — Я указываю на оклеенные плакатами стены. — Или во всем виноват твой Че?

— Господи, Темка тут вообще ни при чем! — Ви картинно вздыхает. — Радость меня переполняет оттого, что мама наконец разрешила мне уехать из этой грязной дыры!

— Что?

Ноги слабеют. Я осторожно опускаюсь на край кровати.

— Ты же помнишь, я отправила документы в несколько универов? Так вот, меня приняли на дизайн, и завтра я уезжаю.

— Но это же в тысячах километров отсюда! — На моих глазах идеальный мир теряет позолоту, тускнеет и съеживается. — Как ты будешь там жить?

— У папы сейчас бизнес в этом городе.

Ви осекается, резко поворачивается к шкафу и раскрывает зеркальные створки. Она хватает платья, юбки, блузки и сваливает их горой на кровать.

Мой талисман, моя удача, проводница в сказку — и уезжает. Она бросает меня. Я и предположить не могла, что это так скоро случится.

— Ви, а как же я? — шепчу онемевшими губами.

Чертов мир разрушается по кирпичику, но Ви будто не слышит и опустошает шкаф.

— Ви! — ору я. — А как же Че?!

И тут же затыкаюсь — я не должна повышать на нее голос.

Она поворачивается ко мне и на секунду застывает, делает шаг навстречу, прикладывает к моим плечам очередное красивое платье и вдруг улыбается:

— Вот. Это тебе. Это все — тебе. — Она кивает на гору одежды, выросшую на кровати.

Мы смотрим друг на друга. Солнце и луна, свет и тьма, сила и слабость.

Я отвожу глаза первой и отступаю.

— Да не надо мне этого, Ви. Я пойду.

— Забирай! Тебе это нужно! — настаивает она, голос звенит.

— Обойдусь без твоего тряпья! Отвали! — рявкаю я и выбегаю из комнаты.

— Нет, ты его заберешь! — визжит Ви мне вслед.

Мир рухнул, пыль взвилась в воздух и оседает мне на плечи, лицо, забивается в легкие…

Я грохочу по гулким ступеням, пинаю дверь, пролетаю мимо напуганного Вали в комнату и закрываюсь на шпингалет.

— Вот ты снова на своем месте, Танька. — Залезаю на подоконник и прижимаюсь лбом к прохладному стеклу. — Как ты там говорила? В твоей жизни все скоро наладится? Найдется и еще кто-то хороший? Обломись! Ты потеряешь всех!

Мы всегда жили бедно, но весело: почти каждый вечер отец, вернувшись со смены, зазывал в гости дружков со всех окрестностей, и мать до глубокой ночи громко смеялась, мешая нам с братом спать.

Брат был на десять лет старше. Он собирался и уходил, иногда неделями не появлялся дома. Он хорошо учился, но школу так и не окончил — не успел: за два месяца до выпускных экзаменов попал под машину, когда бежал на тренировку по футболу. Я уже почти не помню его лица, но брат был хорошим.

Через полгода, в ноябре, на пустыре насмерть замерз отец.

Только я прижилась здесь, как сорняк, и, чтобы не замечать паутину в углах, пожелтевшие столетние обои, облезшую краску на подоконнике, нищету и беспросветность, витаю в воображаемых мирах.

Все уходят и бросают меня. Даже Ви. Если я поддамся этой боли, меня разорвет. Выпятив вечно обкусанную, окровавленную губу, я часто дышу и всматриваюсь сквозь стекло во двор.

В окне четвертого этажа панельной пятиэтажки зацвел кактус. На подоконнике третьего появилась новая ваза. На втором этаже деревянную раму сменили на пластиковую.

Кто-то настойчиво стучит по входной двери, Валя бубнит под нос проклятия и шаркает в прихожую.

— Валентин Петрович! Добрый день! Таня где? — раздается спокойный и приятный голос тети Анжелы, как только щелкает старый замок.

— Да дома вон! — шамкает Валька и недовольно продолжает: — Танька, Танька… как же надоели…

Я слетаю с подоконника, гремлю шпингалетом и нос к носу сталкиваюсь с Ви — она виновато топчется в проеме, из-за ее плеча выглядывает миниатюрная тетя Анжела.

— Девочки! — Она подталкивает Ви в спину и проходит следом. — Пора мириться!

Вместе с ними в комнату вплывает шлейф умопомрачительного нежного парфюма, с грохотом вкатываются чемоданы, материализуется пакет со съестным в белом контейнере из пенопласта.

— Так, здесь вам покушать. — Тетя Анжела оставляет пакет на полированном столе, если верить наклейке снизу — семидесятого года сборки, и приказывает: — Вика, что ты мнешься, а ну, садись!

Ви послушно опускается на скрипнувший пружинами диван, я молча сажусь рядом.

— Такой дружбой нужно дорожить, глупые дети! Миритесь сейчас же! — Тетя Анжела выходит из комнаты, но оборачивается на пороге: — Не теряйте времени, сходите сегодня куда-нибудь. После отъезда Вики вам еще нескоро представится такая возможность!

Спустя двадцать минут роллы из контейнера съедены, дежурные извинения, которых для Ви оказалось достаточно, сказаны — и она извлекла из чемоданов свои лучшие наряды и складывает их в мой шкаф без одной дверки.

— Солнышко, как ни прискорбно осознавать, но на тебе все эти вещи смотрятся гораздо круче! — Ви заправляет за уши светлые локоны. — Поэтому я от всего сердца… от всего сердца, поняла? Дарю их тебе. Я все равно не увезу с собой все это.

С дивана наблюдаю за Ви. Скоро видеть ее каждый день, выпадая из неприглядной реальности, я и вправду уже не смогу. Она останется лишь в памяти, откуда через годы будет возвращаться ко мне ярким, как солнечный луч, воспоминанием о юности, забытыми мечтами. А прямо сейчас я глотаю слезы.

— Прости меня, Ви, — говорю глухо. — Прости, что разоралась. Я так не хочу, чтобы ты уезжала. Я так боюсь…

Новенькие синие джинсы с биркой выпали у нее из рук — Ви прыгает на диван и бросается ко мне с объятиями. Истерим мы долго: она — во весь голос, я — молча, — до тех пор, пока мобильник Ви не испускает звонкую трель.

— Это Че… — виновато шепчет Ви и шмыгает носом. — Он тоже хотел провести этот вечер со мной. Может, потусуемся вместе?

Однажды, еще до моего рождения, мама выиграла в мгновенную лотерею шикарную книгу со сказками братьев Гримм, и до пяти лет брат каждый вечер читал для меня волшебные истории, которые я завороженно слушала.

Я довольно долго любила сказку про Золушку. У нас много общего: нищета, отсутствие перспектив, грязь, с которой приходится бороться с помощью веника и швабры, умение из ничего приготовить обед, чтобы не упасть в голодный обморок, привычка витать в облаках.

Однако лет в тринадцать я вдруг поняла, в чем подвох: в реальности принц никогда бы не заметил Золушку, какой бы красивой она ни была — если, конечно, он в ладах с головой.

В мире все справедливо: деньги тянутся к деньгам, красота — к красоте, удача — к удаче.

Примерно через год после того, как Ви спасла меня от участи, постигшей моего отца, с ней произошла разительная перемена: она перестала сочувствовать эмарям и густо краситься, вернула волосам натуральный оттенок и раскрутила тетю Анжелу на покупку новых стильных шмоток. Ви похудела и побледнела, часто вздыхала и каждый вечер, чем бы мы ни занимались, ровно в 22:00 включала телик, где по областному каналу шла молодежная музыкальная программа.

Подперев ладонью щеку, Ви выпадала из мира на целый час. И все это время, в перерывах между клипами, на экране напропалую звездил виджей^[3] Че: его знала в лицо каждая собака в нашей и соседних областях, и глупенькие девочки из моей школы были поголовно в него влюблены. Че также вел официальные молодежные мероприятия и летние опен-эйры^[4], что изредка проходили в окрестностях города, писал статейки о неформалах для местных газет. Самое удивительное, что при всем этом он был учеником десятого класса гимназии, где училась Ви.

И ее тоже угораздило в него влюбиться.

— Ты испортилась, от тебя начинает вонять! — Тормошила я Ви, когда она впадала в глубокую хандру. — Поднимай задницу, давай на набережную сходим?

Но Ви не шла — и это была самая тухлая зима в моей жизни.

На школьном вечере в честь Восьмого марта Че наконец подкатил к моей подруге — так началась большая любовь. Моя теория сработала: их просто не могло не притянуть друг к другу. Без шуток. На этих двоих было больно смотреть — больно от зависти и восхищения. Я даже не пыталась ревновать и, когда Ви уходила с ним гулять, смиренно поднималась к себе и забывалась сном.

Слишком уж высоко они летали: букеты из сто одной розы, поцелуи у подъезда, романтические вечера на холме за городом, горящие глаза и пылающие щеки — все это было настолько из другой, чужой и красивой жизни, что даже не трогало.

А сейчас Ви, задержав дыхание, рисует на моих зеленых, как у кошки, глазах идеальные стрелки: в последний ее вечер в городе мне все же предстоит попытаться взлететь до ее уровня — и не пасть с позором.

— Вау! — восхитилась она и закрыла тюбик с подводкой. — Я бы умерла за такую внешность!

Этот комплимент я слышала от нее миллион раз и теперь изо всех сил сдерживаю слезы, чтобы не испортить макияж — вряд ли я услышу подобное от кого-то еще. От нее уж точно сто лет не услышу.

— Не прибедняйся! — смущенно буркнув, встаю с дивана и поправляю ворот изумрудно-зеленого свитера, пахнущего Викиным парфюмом. — Слушай, зачем ты позвала меня на свое свидание? Нужна я вам там, как рыбе зонтик!

— Нужна-нужна, Солнышко! — широко и странно улыбается Ви. — Будешь прикрывать!

Конечно же, Ви тащит меня на излюбленное место тусовки всей здешней молодежи, гордо именуемое Кошатником. Кошатник расположен за главной площадью города, Октябрьской, и представляет собой смотровую площадку на возвышении с черным каменным ограждением. Вдоль него то тут, то там стоят группки ребят, пьют пиво или что покрепче, курят, обнимаются, шумят и хохочут. С Кошатника открывается живописный вид на бюсты видных деятелей прошлого, заросший кустами лягушатник речки, давшей название нашему городу, и другой берег, застроенный новыми микрорайонами.

Несмотря на ползущие вдалеке машины, уши закладывает странная тишина — сейчас то особенное время суток, когда мир под рыжим, полинявшим по краям вечерним небом похож на сказку. И я вижу темный, четко прорисованный силуэт Че — облокотившись на ограждение, парень моей подруги задумчиво смотрит вдаль. Пытаюсь проследить за его взглядом, но отвлекаюсь — под ногами начинаются ступени.

Че обнимает Вику, целую вечность прижимает к себе, целует в макушку. Она отстраняется. Че достает из рюкзака пиво, и Ви забирает бутылку. Я краснею и отступаю: прежде мне не доводилось так разглядывать этих двоих. Я старалась вообще на них не смотреть.

Кто-то трогает меня за плечо. Резко поднимаю голову и вижу идеально правильное лицо, профессионально широкую улыбку и отражение закатного неба в зеленых глазах, на которые падает русая челка.

— Ты Таня, да? — усмехается Че, и я киваю. — Прикольно! Держи.

Он вручает мне пиво и, снова загадочно усмехнувшись, возвращается к Ви.

А сегодня душно. До дурноты.

Прислонившись к черному мрамору, отпиваю пиво, коротаю вечер, вполуха слушая шутки незнакомых ребят неподалеку. Иногда наблюдаю за Ви — она напряжена до предела, но на ее парня я больше не рискую смотреть: замечаю лишь, как забитая татуировкой рука слетает с плеча Ви, когда та резко им поводит.

Становится прохладно, начинают донимать комары.

Ви звонко ставит на асфальт пустую бутылку, что-то говорит Че и подходит ко мне:

— Солнышко, пойдем носик попудрим.

На нетвердых ногах спускаемся по узкой лесенке, проходим мимо памятников за площадью, танков и пушек, и Ви вдруг объявляет:

— Сегодня я его брошу!

— Чего?! — Я спотыкаюсь о бордюр, но Ви вовремя подхватывает мой локоть.

— Я его брошу, — быстро шепчет она, и я только сейчас замечаю ее покрасневшие опухшие глаза и проступившую бледность — похоже, она всю ночь плакала. — Тань, я не выдержу, если он завтра придет меня провожать, я просто не смогу сесть в поезд. Я не хочу, чтобы он меня ждал, пусть лучше ненавидит, но идет по жизни дальше!.. И я пойду…

Порыв сырого ветра с реки тревожит кроны деревьев, и листья возмущенно шипят.

— Бред какой-то. Ты напилась. — Высвобождаю локоть и пытаюсь идти в другую сторону. — Оставайтесь. Мне домой надо.

Ви снова тянет меня за рукав, умоляя:

— Тань, не уходи, без тебя я не справлюсь!

А мне вдруг становится нечем дышать от осознания, что завтра, как только поезд тронется и покатится прочь из этого города, Ви перелистнет последнюю страницу нашей истории, закроет и выбросит книгу. Она стремится закрыть эту книгу. Даже несмотря на то, что оставит разрушенным не один мир.

— Пошла ты, Ви! — выплевываю я. — Я в этом не участвую. И, кстати, меня завтра тоже можешь не ждать!

Я почти бегу к остановке — нужно успеть на трамвай, чтобы закатить дома скандал матери. А ведь действительно — давно я не закатывала матери скандалов!

Сгустившиеся сумерки распугали с лавочек всезнающих бабуль, их сменила влюбленная парочка, непонятно откуда залетевшая в наш двор. Уже на дальних подступах к подъезду слышу заливистый хохот матери, звенящий из открытой кухонной форточки. От злости и бессилия в груди останавливается сердце.

Я вваливаюсь в прихожую, задыхаюсь от клубов сигаретного дыма и мерзкого запаха чего-то жареного, и мать, перекрикивая невнятную речь собутыльников, зовет:

— Танюх, пришла? Танюх, там эта тварь белобрысая… Анжелка… коробку тебе какую-то принесла!

Меня перемкнуло. Врываюсь на кухню и ору:

— Сама-то ты кто?! Да она же ко мне в сто раз лучше, чем ты, относится!

Валя и еще пара одинаково опухших личностей пытаются меня урезонить, но я хватаю одного из них за безвольные плечи, рывком сталкиваю со стула и пинаю к выходу. Расшвыриваю вырастающие на пути живые препятствия и решительно возвращаюсь на кухню, чтобы выгнать оттуда второго.

Кажется, я впала в сумеречное состояние: только спустя пару минут после зачистки квартиры осознаю, что орала трехэтажным матом и меня трясло так, что зуб на зуб не попадал.

Валя прикрывает ладонью лицо и, вжав голову в плечи, пробегает в гостиную, а мать испуганно смотрит на меня подкрашенными синим осоловелыми глазами:

— Тань, Тань, ты чего, а? Чего?

— Не тварь она, понятно? — устало отвечаю. — А ты, мать года, завязывай уже. Достала!

В комнате меня еще долго колотит, голова гудит, в груди теснится столько всего, что нормально дышать не получается.

На письменном столе лежит плоская коробка, а в ней — ноутбук Ви, облепленный наклейками с веселыми черепушками и стразами, и бумажка с паролем от соседского Wi-Fi. С ногами забираюсь на скрипучий потертый диван, открываю ноутбук, и на экране улыбками до ушей загорается наше с Ви фото: на нем она все еще с синими волосами, но я — уже с длинными черными.

«Это подарок, — написано на обороте бумажки. — В нем все мои воспоминания о тебе. А еще мы с тобой постоянно будем на связи. Сделай себе профиль в соцсетях. Я тебя люблю, Солнце! Навсегда твоя, Ви».

До наступления ночи листаю фотки — я помню время и место появления каждой из них. Всего три папки — «2008», «2009», «2010», в которых живут счастливые мгновения моей жизни.

По рассеянности Ви не удалила с диска еще одну папку, «One Love», но в нее я не лезу.

До рассвета я не могла уснуть — вздыхала, ворочалась на жестком диване, шмыгала носом и стирала пальцами слезы со щек. Поспала лишь пару часов, пока не услышала со двора шум двигателя и хлопок автомобильной дверцы. Я тут же вскочила и в два прыжка оказалась у окна — черная машина, мигнув левым поворотником, скрылась за углом панельной пятиэтажки.

Судорожно натянув на себя красно-белый полосатый свитер Ви, ее же джинсы и красные кеды, я вылетела из дома и еще сорок минут умирала от страха в гремящем трамвае, а потом со всех ног побежала по привокзальной площади к платформе. Ви сидела на чемоданах, понуро уставившись в телефон, а тетя Анжела, прикрыв глаза от слепящего солнца ладонью, вглядывалась за склады, откуда вот-вот должен удавом выползти зеленый пассажирский состав.

Я перепрыгнула через рельсы свободных путей, забралась на перрон и нависла над Викой, закрывая солнечный свет. Она подняла голову и молча улыбнулась. Я села рядом на чемодан, тетя Анжела помахала мне, продолжая топтаться у белой линии. Я специально огляделась вокруг в надежде увидеть Че, но его нигде не было.

Получается, Ви все же сделала это.

— Как прошло? — тихо спросила я, и Ви взяла меня за руку.

— Как по нотам. — Она пыталась удержать на лице улыбку, но разрыдалась. — Я сказала, что не уверена в своих чувствах. А потом сказала, что уверена… что не люблю его и никогда не любила. А на самом деле… Ты же знаешь, как на самом деле. Я просто боюсь, что время и расстояние все испортят!

Из-за края угрюмой постройки показались нос локомотива и первые вагоны. Как ошпаренные, мы вскочили и растерянно взглянули друг на друга. Тетя Анжела подбежала к Ви, обняла ее и погладила по светлым волосам.

— Ну, вперед, ребенок. Учись там, слушайся папу. Я приеду, как только начнется отпуск…

Ви выдала еле живую улыбку, схватила рюкзак и чемодан, вскользь поцеловала меня в щеку и быстро шепнула:

— Я люблю тебя. Не забывай меня, ладно? Я вернусь!.. Ладно?

— Ладно! — громко отозвалась я, хотя была близка к обмороку.

— Мамуль, не забывай про Таню! — Ви снова сорвалась на плач, тетя Анжела подняла чемодан и подтолкнула Ви к двери нужного вагона.

Я осталась на перроне, и солнце, словно прожектор, грело меня со всех сторон. Засунув руки в карманы, развернулась и медленно побрела. Я шла к навесному мосту — поднялась по сотне ступенек, направилась к другой стороне, а куда дальше — не имеет значения.

Взгляд равнодушно скользил по лицам людей, которые спешили с баулами и узлами к подошедшей пригородной электричке; по зеленым кронам тополей, по белым облакам в голубом небе, пока не замер на бледном осунувшемся, но все еще идеальном лице. Знакомому всему городу.

Че подмигнул мне.

С усилием отвела взгляд и, рассматривая камешки, сиявшие в черном гудронном покрытии под ногами, быстро прошла мимо.

— Солнце, постой! — раздается за спиной голос, который я миллион раз слышала из телевизора Ви.

Словно наткнувшись на невидимую стену, резко торможу и оборачиваюсь:

— Как ты меня назвал?

Че возникает рядом, хватается одной рукой за ржавые перила и, странно растягивая слова, пускается в объяснения:

— Вика много о тебе рассказывала, она всегда называла тебя так. Извини, если обидел.

— Не обидел. — Пожимаю плечами. Мгновение мне кажется, что невидимая ниточка протянулась ко мне от подруги, пусть даже и через посредника, но я тут же замечаю, что Че пьян, и волшебство меркнет.

Пытаюсь обойти его, но Че удерживает меня за плечо и заглядывает в глаза:

— То, что Вика сказала мне вчера… Это правда? Умоляю тебя, скажи!

Я снова до крови кусаю губу и лихорадочно соображаю. Зачем ей понадобилось так все усложнять? Есть же скайп, телефон, поезда и самолеты — ради чего ломать любовь, которая мне даже не снилась, ради чего так мучить себя и этого совершенно раздавленного парня? Сейчас он не тот красавчик из телевизора, по которому сходят с ума девчонки: из него будто выбили душу. Прямо как из меня.

Проглотив ком в горле, только открываю рот, чтобы сказать правду, как за спиной Че вдруг началась странная возня. Две девушки, спешившие было к электричке, громким шепотом о чем-то спорили, и одна из них нерешительно пропищала:

— Че? Можно с тобой сфоткаться, Че?

И Че мгновенно меняется. Лицо расплылось в широкой надменной улыбке, он провел рукой по челке и наклонился к девушкам — одна из них щелкнула кнопкой цифровой «мыльницы». Фанатки млеют и хихикают, подают для автографа ручки и зачетки. Наглеют, просят у Че номерок телефона. Он их отшивает, но делает это так элегантно, что девушки бегут к своей электричке счастливыми.

Я исподлобья наблюдаю за сценой, и наконец до меня доходит: вот в чем дело. Ви боится, что однажды, когда ее не будет рядом, Че не устоит.

Я обещала Ви хранить нашу дружбу, Че — любовь. А Ви обещала нам вернуться.

И прямо сейчас, под ярким, испепеляющим, почти полуденным солнцем я мысленно клянусь себе и подруге, что до ее возвращения все останется неизменным.

— Она никогда не обсуждала тебя со мной, Че! — я слишком быстро нашлась с ответом. Преградивший мне путь Че тут же отступает в сторону.

Брусчатка привокзальной площади рябит в глазах, ветер с тяжелой примесью мазута развевает волосы, люди с сумками и чемоданами, натыкаясь на меня, спешат к новой жизни, что начнется для них через миллионы мелькнувших под поездом шпал.

Я иду очень быстро, почти бегу, пытаясь побороть чувство потери. Спешу домой, где будет Валя со вчерашним синяком, где снова нечего есть, где опять придется браться за веник и швабру. И возможности спастись от этого в квартире на четвертом этаже больше нет.

— Подожди, а? — Че обгоняет меня и, пошатываясь, встает рядом. — Слушай, так хреново мне еще никогда не было. Пожалуйста, давай немного помотаемся по центру?

Весь день Че, ссутулившись, с руками в карманах джинсов, нарезал круги по окрестностям, а я тенью следовала за ним. Каждые двадцать метров с Че кто-то здоровался, окликал издалека, кивал или просто оглядывался ему вслед. Сейчас, оба почти обессиленные, сидим в заросшей хмелем беседке в глубине опустевшего парка, и комары вокруг устроили настоящий пир.

— А ты раньше теряла кого-нибудь? — тихо спрашивает Че и всматривается в сумерки.

— Ага. — Я киваю, хотя едва ли это нужно в сгущающейся темноте.

— Кого?

— Папу. И брата. А ты?

— Бабушку…

— О… — тяну я, потому что не знаю, что говорят в таких случаях.

— Все нормально. Даже тогда было легче. — Че лезет в карман и шуршит в потемках пакетиком. — Это фисташки, так что не предлагаю.

— Отчего же? Давай их сюда. — Протягиваю руку. — Обожаю фисташки!

— А… Просто Ви терпеть их не может. — Че отсыпает щедрую кучку соленых орешков в мою ладонь. — Интересно, а что еще ты обожаешь?

Что я могу обожать? Это просто смешно. И никого, кроме Ви, никогда не волновало.

— Стихи сочинять! — выдаю почему-то вслух.

— Стихи? — Че встает со скамейки и нависает надо мной. — Хорошие?

— Откуда ж я знаю? — взвиваюсь я. — Они просто есть в моей голове, и все.

— Представляешь, я тоже люблю стихи! Но сам их не пишу. Так что давай, Солнце. — Плавным жестом виджея из телевизора Че представляет меня несуществующей аудитории. — Вещай!

Я выбрасываю в урну скорлупки, отряхиваю руки, откашливаюсь и еле слышно мямлю:

— Ну…

Че не двигается. Никогда тишина не была такой громкой. Этот парень вдруг оказался вторым человеком в жизни, кому я так запросто прочитала свои стихи. С каждой секундой я все мучительней краснею, пытаюсь спрятать пальцы в растянутых полосатых рукавах. Я хочу исчезнуть, испариться, на худой конец просто умереть. Что же я вообще делаю здесь, в темной беседке, рядом с парнем — местной достопримечательностью, по уши влюбленным в Ви?

— Что-то не так? Они о потере, ощущении потери… Забей! — почти кричу я, но Че быстро проводит рукой по лицу и тихо произносит:

— Ты сейчас меня вывернула.

В свете желтых фонарей Че проводил меня до остановки. Длинные черные тени, похожие на марсиан, скользили по асфальту и стенам, сворачивали за углы каменных зданий и прятались в темноте.

Че рассказывал о своих казусах в прямом эфире, о странных гостях и буйных фанатках, о выходках заезжих столичных звезд, о новогоднем выпуске программы, которая шла в записи, потому что к концу предыдущего новогоднего эфира съемочная группа не могла твердо стоять на ногах. Я слушала его, открыв рот, внимала каждому жесту, изменению интонации и ловила себя на мысли, что нахожусь по ту сторону экрана. Или мира…

Гремя колесами, подкатил трамвай. Че улыбнулся:

— Спасибо, что не дала умереть! — И скрылся в темноте поросшего тополями сквера.

Весь путь домой я терпела на себе пристальные, полные зависти взгляды девочек, запрыгнувших в салон на той же остановке.

Дома в кои-то веки не было пьянки, из темной гостиной слышался громкий храп матери.

Середина ночи, а я все сижу на подоконнике. В душе эхом отзывается тоска, сердце заходится — но боли, которую я так боялась, отчего-то нет. Возможно, чем дальше в пространстве и времени моя подруга, тем слабее связь душ? Я ведь любила когда-то брата, однако это было столько лет назад, что уже почти ничего к нему не испытываю. Неужели время и расстояние разрушают абсолютно все?

Протянув руку, беру со стола поблескивающий стразами ноутбук, открываю его и ищу через поиск соцсети. Наобум нажимаю на кнопки и ссылки, но все же создаю свой первый в жизни аккаунт. Разыскиваю Ви и стучусь к ней в друзья. Она сразу отвечает:

> Почему не спишь, Солнце?

>> Не могу уснуть, — с трудом нахожу нужные буквы и целую вечность печатаю ответ, — а ты?

> Попутчик накурился чего-то в тамбуре и устроил дебош. Его только что скрутили и высадили на станции. Я сейчас в таких местах, про которые ни один географ не знает))) Как ты?

>> Хорошо.

> Как день провела? Что делала?

Я дергаюсь, и ноут едва не падает на пол. Пытаюсь сочинить нейтральный ответ, подыскиваю нужные буквы, набираю лишь единственное слово, но снова щелкает оповещение от Ви:

> Тань, телефон сейчас сдохнет. Отпишусь, как приеду. Люблю тебя!

И мое «Ничего» так и зависает в окне диалога неотправленным. И непрочитанным. Я мучительно тру ладонями щеки, выгибаю спину, потягиваюсь до звездочек перед глазами, трясу головой… Только что я хотела соврать Ви. Я соврала ей, только она об этом не узнала.

Утром в сладкий неясный сон врывается резкий звук. За фанерной дверью комнаты кто-то застегивает молнию, топает и сдавленно матерится. Чертыхаясь, слезаю с дивана и высовываю нос в прихожую — мать, при параде, пытается уложить в огромный клетчатый баул полотенце и тапочки.

— Ты куда? — хриплю.

Мать поднимает на меня глаза:

— Да участковый новый вчера приходил. Твои вопли весь дом слышал, кто-то из соседей и настучал. Ефимовна, мне кажется.

— И? — прерываю я.

— Чего — и? Сказал, если не завяжу, родительских прав лишат, пособия, пенсии по потере кормильца. Да еще и алименты тебе, дуре, платить заставят. Протоколом пригрозил. Да я что-то сама уж устала — пойду сдаваться.

— В Третью наркологию? — на всякий случай уточняю, хотя и так понятно, что она едет туда.

Я готова смеяться и плакать от счастья, прыгать на одной ножке, обнимать и целовать маму, кричать, что она у меня лучше всех.

— Ага. Не упру я этот баул — видишь, замок поломался.

— Да брось, ты же больше суток там не выдержишь! — смеюсь.

Мать кивает, перекладывает халат с тапками в пакет и, тяжело дыша, выходит за дверь.

Вали с вечера нет дома. Раскрываю настежь все окна, убираюсь в комнате, прибавляю громкость на ноутбуке, но плоский звук почти не слышен за многоголосием лета, влетевшим в сырую квартиру со двора. Горланю песни из плейлиста Ви, заслушанные когда-то до дыр, машу веником и шваброй и улыбаюсь — по-настоящему, от всей души.

Ближе к обеду забегает тетя Анжела, справляется о моих делах, сует в руки пластиковый контейнер с чем-то горяченьким, говорит, что Ви уже на месте — час назад ее встретил отец. Приглашает подниматься к ним как можно чаще, не стесняться. Я благодарю, киваю — и улыбаюсь, улыбаюсь, улыбаюсь…

Сегодня я прожила целый день так же, как свою жизнь проживает Ви: посвятила его себе, радовалась, смеялась и пела. Но, выйдя с полотенцем на голове из ванной, наткнулась на бледного Валю. Крючковатые пальцы крепко сжимали кухонный нож.

— Кто такая? Ведьма, ведьма! Отродье… — В приступе белой горячки он кинулся на меня, и я, едва успев схватить кеды, выскочила в подъезд.

Такое случалось и раньше.

У меня трясутся руки, но на лице застыла улыбка. К счастью, Валька низкорослый и хлипкий, и как только хватался за нож — мать выталкивала его вон. Он возвращался в свою комнату в старой кирпичной общаге, где сгнила канализация и обитали мириады тараканов. Я спрашивала мать, на кой черт ей сдался Валя, и та не без гордости отвечала:

— Ты че? У него ж «афганская» пенсия, и жилье, как законной супруге, мне перейдет. А ты думала, я дура, да? — и заливисто смеялась.

Закусив губу, я натягиваю под лестницей кеды, прячу полотенце за ржавым радиатором, поправляю классный и удобный спортивный костюм Вики, что, по счастью, надела перед выходом из ванной. Распутываю пальцами мокрые волосы, выхожу на улицу. У двери быстро нажимаю на домофоне «13», но в квартире Ви никто не снимает трубку.

— Анжелка куда-то уехала. Машины, глянь, нет… — подсказывают с лавочки сердобольные бабки.

Сбрасываю вызов, прячу руки в карманы черной олимпийки и, будто так и было задумано, ухожу.

Разгар июльского вечера, все спешат за город, к водоемам. Пожилые дачницы в трико, оставляя за собой шлейф из запахов костра, лука, укропа и петрушки, тащат на себе старые туристические рюкзаки. За руку гуляют влюбленные парочки, дети гоняют на роликах и велосипедах, в низком небе носятся стрижи — а я просто иду вперед, хотя идти мне некуда.

Где-то далеко моя солнечная Ви обустраивает новую комнату: ставит кровать по фэншуй, отодвигает стол от окна, срывает шторы, чтобы ничто не отгораживало от яркого света.

— Ох, Ви… Где же ты, Ви? — всхлипываю и набрасываю на голову капюшон.

Мысленно переношусь в другой часовой пояс — так я не заметила, как прошла пять трамвайных остановок, а теперь очнулась — сгущаются сумерки, с набережной тянет холодом и мутным запахом стоячей воды. Я в Кошатнике. Озираюсь по сторонам. Ноги гудят. Прижимаюсь грудью к мраморному ограждению, пытаюсь перевести дух, закрываю глаза. Открываю — и как на ладони вижу мой сонный город, сияющий огнями, нитями золотых бус. Завороженно разглядываю пейзаж, пытаюсь сохранить в памяти рифмы.

Сегодня в Кошатнике никого нет, только черный силуэт одинокого парня, точно так же застывшего над панорамой, кажется знакомым. Настолько знакомым, что я даже закашлялась.

Он оборачивается, хлопает ладонью по мрамору и смеется:

— О-ох, чтоб меня! Боевая подруга Таня! Какими судьбами ты здесь, Солнце?

Че направляется в мою сторону. В панике я делаю шаг назад, но вдруг на смену волнению приходят смирение и облегчение: даже если мы проведем вместе всего пару мгновений, хотя бы в эти минуты вынужденная ночь вне дома будет безопасной.

Улыбаюсь в ответ и снимаю капюшон:

— Гуляю. А ты?

— Тоже!

Че ловко подтягивается, садится на парапет. У меня закружилась голова: я до одури боюсь высоты. Мы молча смотрели на огромные ели вокруг площади. Я пыталась придумать, как продолжить разговор, но во рту пересохло, и голос пропал.

— Поздновато для прогулок, — непринужденно произносит Че, вырывая меня из трясины неуверенности, и снова сияет звездной улыбкой.

— Поздновато? — смеюсь. — Да ночь только начинается! — Он подозрительно покосился на меня, и я поспешно пустилась в оправдания: — Ты не так понял! Я не такая… я к тому, что впереди ночь, а мне идти некуда.

— Боже, какое офигительное совпадение! — пораженно восклицает Че, но в его тоне мне послышалась странная обреченность.

— Совпадение? Отчим тоже бросился на тебя с ножом? — спрашиваю, и слова тут же встают поперек горла: Че о моих проблемах знать совсем не обязательно. Кусаю губу и ищу слова для того, чтобы перевести сказанное в шутку, но Че все так же безмятежно отвечает:

— Нет, не с ножом. Мой предпочитает старый добрый солдатский ремень с пряжкой.

Шумят моторы машин, стрекочут сверчки, о чем-то шепчутся листья в кронах старых тополей, но и эти звуки не громче оглушившей меня тишины. Люди, которые живут в уютных квартирах с цветами на подоконниках, с идеальной жизнью, настоящей любовью, которые имеют крепкие семьи и летают высоко, почти у Солнца — Че ведь один из них. Так что за бред он несет?

— Меня ему уже не достать, но этот урод лупит близнецов, моих младших братьев. Им по восемь лет. — Че будто ведет репортаж с развлекательного мероприятия, и его манера держаться так расходится с содержанием рассказа, что становится страшно. — Мама не хочет ничего замечать. Не видит — значит проблемы нет. А я не выдержал, скрутил его и поставил фингал. Мать попросила не показываться дома. Я свалил, и вот теперь тут.

Че ухмыляется, и мне хочется сбить эту ненастоящую улыбку с его лица, потому что она искусственная, а я вижу его душу. И вдруг осознаю, что точно такая же улыбка почти всю жизнь спасает и меня. Забыв о головокружении, забираюсь на парапет и сажусь рядом с Че.

Он единственный в семье, кто носит другую фамилию — фамилию отца, когда-то бросившего мать. Впоследствии мать вышла замуж за коллегу — университетского преподавателя, родила близнецов и много лет терпит садистские замашки мужа. Воспитанием Че занималась бабушка, которой не стало полтора года назад.

Я смотрю на него во все глаза: надо же, Че — не вырезанная из журнала картинка. Он настоящий. И снова возникает дежавю — как же мы с ним похожи.

Я тоже рассказываю все о своей бесцветной жизни. Мне не стыдно. С каждым словом тяжесть вытесняется из груди эйфорией, ведь Че, склонив голову, слушает. Молча слушает.

Он близко, он теплый, от него так приятно пахнет. Я знаю, что это за парфюм: Ви сбилась с ног, но разыскала, чтобы сделать любимому подарок.

Ви… Моя подруга Ви любит этого парня, а он любит ее. Так что же здесь делаю я?

Обжигающий стыд парализует. Поспешно подавляю чувства, о существовании которых раньше предпочитала не думать, и громко подытоживаю:

— Так что если бы не Ви, меня бы здесь не было!

Однако совесть чище не стала.

Че вздрагивает и отводит глаза.

— Она и меня вытащила. Я двух слов связать не мог после похорон бабушки, а меня воткнули ведущим на школьном вечере. Ви подошла ко мне и спросила, все ли со мной в порядке. Она словно прочитала меня, заняла собой все мысли. — Че подносит к лицу ладони, ожесточенно трет виски, снова поднимает взгляд и севшим голосом произносит: — Я не верю, что все так, как она сказала. Я не верю. Или… Солнце, ну где я накосячил?!

Че смотрит сквозь меня, от его боли во мне стынет кровь. Сейчас к чертовой матери я все исправлю. Скажу ему, что Ви тоже страдает, что она ему солгала.

— Будто это что-то может изменить! — Че обрывает мои намерения и спрыгивает на асфальт. — Наша с тобой жизнь, Солнце, полный отстой! Пошли развлекаться!

Тенью соскальзываю с ограждения, спешу за Че, недоумеваю и прошу пояснений:

— Какие еще развлечения в три часа ночи?!

— Вандализм! — На ходу он сбрасывает с плеча рюкзак и подмигивает мне. — То, что доктор прописал, если нужно прийти в норму.

Спрятав нос под клетчатой арафаткой Че, трясу баллончик: гремит шарик, с шипением ядовитой змеи наружу вылетает струя черной краски. Размашистыми движениями рисую на проржавевшей двери гаража знак анархии, и на меня поглядывают лишь облезлые собаки с ближайшей стихийной помойки да икающий от хохота Че.

«Live fast, die young». Вывожу эту кривую надпись, отхожу на пару шагов и любуюсь, пока за гаражами нарастает гул мотора.

— Валим, валим уже! — Че дергает меня за рукав олимпийки, и мы срываемся с места.

Мы бежим через пустые дворы — моя душа, расправив крылья, летит следом, а над домами испуганно розовеет только что проснувшийся новый светлый день. И новое Солнце.

Наверное, я самый счастливый человек на земле: даже не представляю, сколько сейчас времени. По ощущениям — около десяти утра, но солнышко припекает как сумасшедшее. Рукава черной олимпийки задраны выше локтей, от усталости, бессонной ночи и жары за роем серых мушек перед глазами маячит обморок.

На деревянных лавочках, затерянных в лабиринтах стриженых кустов, на территории Третьей наркологии собирается народ — шуршат пакетами посетители, докладывают о своем житье-бытье бледные постояльцы.

Стираю ладонью пот со лба, откидываю голову на спинку скамейки и смотрю в огромное безоблачное небо, а оно гипнотизирует меня до тех пор, пока от синевы на глазах не выступают слезы.

Хочется летать. Да я почти летаю.

Не знаю, как назвать то, что происходило несколько часов назад, но это было круто — грозившая быть самой страшной в жизни ночь внезапно стала самой счастливой.

Мы смеялись и носились по городу, украшая его стены рисунками черепов, сердечек и цветов, пацификами, радугами и знаками анархии. Наверное, в исторической части утро началось с нешуточного переполоха — на административных зданиях, жилых домах, гаражах и заборах сияли разноцветные надписи: «Punk is not dead», «Peace and love», «Да будет анархия!». Воскрешаю в памяти раннее утро…

— Видели бы люди, чем сейчас занимается звезда! — комментирую я. Че, прикрыв лицо клетчатой тканью, неподалеку малюет очередной шедевр.

— Я не звезда, а «ведущий развлекательных программ молодежной редакции ГТРК «Волжские ебеня»», — смеется он. — И если бы пошел после школы подрабатывать дворником, зарабатывал бы гораздо больше! Конечно, как-то раз я воспользовался положением и пообщался с кумиром. Я с двенадцати лет фанател по его музыке. А он оказался мудаком!

Че заштриховывает желтой краской идеально ровный круг на синей кирпичной кладке, бросает пустой баллончик в урну, достает из рюкзака еще один и оставляет на стене под рисунком черную надпись.

В кармане его джинсов заходится воплем рингтон, Че вынимает телефон и, выругавшись, отвечает на звонок. Я мнусь рядом, пыльными красными кедами распугиваю суетливых муравьев, изо всех сил напрягаю слух. Искаженный динамиком женский голос произносит:

— Артем! Папа тебя простил и велит возвращаться. Немедленно.

Утренний город шумом, гамом и светом обрушивается прямо на мою голову — вокруг резко включается реальность с горьким привкусом прерванного сна.

С досадой смотрю на Че — может, и он мне всего лишь приснился?

Че собирает баллончики, вешает рюкзак на плечо и озадаченно разглядывает меня, будто тоже увидел впервые.

— Ты сможешь добраться до дома? — тихо спрашивает он.

«Конечно же нет. У меня нет ключей и денег, как и сил идти пешком до своего района».

С улыбкой пожимаю плечами:

— Без проблем!

— Спасибо тебе! — говорит он совершенно искренне и уходит.

Я молча гляжу на его спину, на рюкзак с цепями и нашивками — хочется сорваться и побежать следом, чтобы очутиться в сказке, где живет Че. Непростой и грустной, но все равно сказке.

А потом я перевожу взгляд на кирпичную стену и вижу под изображением желтой пылающей звезды черную надпись: «Пусть всегда будет Солнце».

Жарит вовсю, я стараюсь не закрывать глаза, хотя на периферии зрения уже мелькают смутные тени снов. Наконец стеклянная дверь «Стола справок» тихонько открывается — осторожно ступая, к лавочкам выдвигается моя мать. Я вскакиваю и машу ей рукой, она подлетает ко мне, воровато оглядывается, сбрасывает с плеч ситцевый халат в цветочек и оказывается в том же наряде, что и вчера.

— Все, Танюх, отчаливаем! — Она трясет пакетом. — Остальное Катерина мне дома доделает. А ты чего это здесь?

— Валька твой снова чертей гонял, — пробурчала я. Мать клянется сегодня же выставить его из дома.

Даже трамвай раскалился докрасна. Расстегнув олимпийку до лифчика, в полусне еду домой. Рядом трезвая мама строит планы на ближайшие недели, в окне хмурый мужик в оранжевом жилете приставляет к кирпичной стене здания администрации стремянку. Он окунает в ведро кисть и медленно замазывает белым наши утренние художества.

Под гул и грохот я летаю в невесомости и снова, словно наяву, вижу перед собой яркие глаза Че.

Память — странное свойство, дарованное людям кем-то свыше: стоит услышать несколько знакомых нот или неуловимый тихий запах, как она забрасывает нас в определенный момент прошлого, в котором мы оказываемся не разумом, а душой. Сейчас от запаха воды, прибитой пыли и стирального порошка я снова стала чистым счастливым ребенком, который много лет назад, как и теперь, наблюдал, как мама моет засиженный мухами подоконник, натирает до блеска оконные стекла и мурлычет песню себе под нос. И маленькая, тогда еще белокурая девочка Таня знает: если мама занята уборкой, значит, несколько месяцев у них будут горячая еда и тихий спокойный сон.

Рвусь помочь и хватаю тряпку, но мама гонит меня из гостиной, и я, улыбаясь, ухожу в свою нору.

Сажусь на скрипучий диван, долго пялюсь на ноутбук и собираюсь с духом, словно он может взорваться в руках, если будет открыт. Срываюсь с места и все же забираю его со стола. В личке меня ждут сообщения от Ви — она весело подмигивает с основного фото:

> Привет, Солнышко! Я добралась. Тут неплохо, комната раза в два больше, чем наши с тобой. С отцом стараюсь вообще не разговаривать — не заслужил. Хотя он пытается делать вид, что не забыл прошлое. А сам ничего не помнит, даже моего любимого мишку Тоней назвал…

— Его звали Соня! — шиплю я, продолжая скользить взглядом по строчкам.

> Город, насколько можно о нем судить из окна машины, красивый. Думаю, мне понравится здесь. Мне только очень сильно не хватает тебя, Солнышко. И Темки… Как твои дела? Пожалуйста, ответь мне сразу, как появишься в сети. Мне кажется, я ночью с ума сойду.

Отшатываюсь от экрана, словно получила оплеуху. Во рту мгновенно пересыхает — жара с улицы, кажется, добралась даже сюда. Вряд ли Ви спала этой ночью — и я не спала, и Че. Да только все мы не спали по разным причинам!

В наказание заставляю себя читать дальше — открываю сегодняшние сообщения, в которых Ви радуется, что ее папа все же оказался не таким уж и мудаком:

> Он помнит, что я не пью молоко с пенкой, а еще купил на завтрак мои любимые кукурузные хлопья! Так что жить можно. Но я скучаю! Слышишь? Я скучаю! Чем ты там занята, появись уже!!!

> Тань, я теперь уже думаю, что раз вы в одном городе, то ты, возможно, в курсе, как у Че дела. Интересно, как он переносит… Прости, я уже с ума тут схожу:)))

Замечаю, что под фоткой Ви загорается зеленый кружок Online, и она начинает набирать новое сообщение.

>> Нет, я не знаю. У меня все хорошо.

Я быстро набрала сообщение, нажала на enter и в ужасе захлопнула ноутбук.

Я лежала на диване. Меня одолевали разные мысли. Я предала свою подругу, не сдержала обещание. Соврала ей. Волшебная улыбка Че, не всегда живая и настоящая, но сиявшая от меня так близко, затмевает все. И от нестерпимой жары хочется стянуть с себя даже собственную кожу.

Я сплю весь день, уткнувшись в выгоревшую ткань диванной спинки, вижу разухабистые больные сны, в которых падаю с лестниц и крыш, вздрагиваю от испуга, но за спиной вовремя вырастают крылья. И я снова летаю.

В реальность меня возвращает адский звук древнего пылесоса «Циклон», что с грохотом катится за матерью по квартире.

— Убраться надо, Танюх! — поясняет она, когда я открываю глаза. — Катерина вечером придет лекарства прокапать, неудобно. Я вон и Валю отсюда попросила. Он, кстати, ничего про нож-то и не помнит! Совсем стал ку-ку! Ну ниче, в общаге перетопчется. А завтра мы с тобой в Прасковьино махнем! Утренней электричкой.

В «завязке» мама всегда развивает бурную деятельность — компенсирует месяцы, потраченные на загулы. Она довольно хохочет, вывозит пылесос в прихожую. Я смотрю ей вслед, перевожу взгляд на обшарпанные дверные косяки, потолок, последний раз беленый еще до моего рождения, пожелтевшую люстру из оргстекла, стилизованную под хрусталь, розовеющие солнечные блики на стенах. Где-то между ребрами и желудком теснится тепло, очень много тепла. Оно греет грудную клетку и сердце, опускается в низ живота. И мечты распускаются ядовитыми цветами до тех пор, пока затуманенный взгляд опять не набредает на осиротевший без хозяйки ноутбук.

Матерюсь, трясу головой в надежде вытряхнуть из нее дурацкие мысли, нажимаю кулаком на солнечное сплетение, чтобы вытравить оттуда тепло. Встаю, беру ноут, пристраиваю его к себе на колени, вздыхаю и решаюсь открыть.

Одно сообщение от Ви:

> Солнышко, что с тобой? Я тебя чем-то обидела?

И слезы подступают к глазам. Я медленно и старательно набираю в ответ, что скучаю, мучаюсь от страшной жары в городе, где так одиноко без Ви. Пишу чистую правду, обхожу лишь ответ на один вопрос, но эти пустяки не стоят ее внимания.

>> Прости меня, все будет как раньше! — клянусь на прощание, но не успеваю вырубить питание, потому что щелкает новое сообщение, и оно не от Ви.

> Солнце, как обстановка дома? — интересуется Артем Черников, с аватарки которого во все тридцать два зуба скалится Че… И у меня срывается дыхание.

Больно бью себя по лбу, рычу от бессильной злости и отправляю в ответ:

>> Дома хорошо. Нужно увидеться. Прямо сейчас!

Вываливаюсь из пропахшего плесенью подъезда, и уличная жара волной опаляет лицо. Сухой воздух забивает легкие, раскаленный асфальт обжигает ступни даже через подошвы блестящих босоножек Ви.

Сверкая бледными коленками, бегу к остановке и с досадой отмечаю, что старательно наведенный для Че макияж поплыл. Придется предстать перед ним в образе заспанного енота. От стыда и дикого волнения выпрыгивает сердце, на секунду я принимаю решение никуда не ехать, но все же влезаю в пышущее адом нутро подошедшего трамвая. В нем даже невозможно держаться за поручни — настолько те раскалены, но на обжигающую боль в ладони я не обращаю внимания.

Еще полчаса — и я увижу Че. В последний раз. Решено: я раскрою ему секрет Ви, выброшу блажь из своей головы и продолжу дальше вечерами сидеть на подоконнике, выдумывать новые жизни вымышленным людям, собирать слова в рифмы и ждать для себя любви. Другой любви. Мне не нужно чужого счастья.

Город за пыльным окном смиренно плавится, истекая зловонным гудроном. Невысокие тонкие каблуки проваливаются в мягкую жижу — асфальт вот-вот разверзнется под ногами и отправит меня прямиком в ад. Спешу к набережной, где жители города расстелили на бетонных плитах покрывала и, игнорируя полуживых милиционеров, в разгар раннего буднего вечера устроили массовый отдых у воды.

В Кошатнике непонятное оживление: девчонки визжат и хихикают, кто-то о чем-то вещает громким сорванным голосом. Я прищуриваюсь, пытаясь вникнуть в суть происходящего. Сразу узнаю футболку Че со знаком биологической опасности на белом фоне. Кажется, он позирует перед фотокамерой с уже пятидесятой восторженной девчонкой, в то время как ее подруги с нетерпением дожидаются своей очереди в сторонке. А на мраморном ограждении развалился здоровый парень в длинных шортах цвета хаки и громко глумится:

— Да вы че, девки? Он же дятел! Да у него таких знаете сколько? — Здоровяк сдабривает речь отборной площадной бранью, но Че с неизменной улыбкой смотрит в объектив, сохраняя на лице безмятежность.

Завидев меня, Че деликатно отстраняет от себя поклонницу и бегом направляется в мою сторону. У меня же в этот момент отказывают ноги. Он все ближе, а земля уезжает, словно пол карусели, и от паники замирает сердце. Сейчас я упаду прямо в руки Че. Если не очнусь, если срочно не найду выхода… Хватаюсь за черный мраморный шар на перилах и перевожу дух.

— Привет! — Че озирается по сторонам и прячет руки в карманы голубых джинсов. — Многовато посторонних. Надо найти место потише.

От счастья я готова молиться всем богам — Че ничего не заметил.

— Часто тебя достают на улицах, да? — сиплю и, прочистив горло, продолжаю: — А тот, толстый, кто такой?

— Толстого зовут Толстый! — усмехается Че. — Он типа руфер. В прошлом я… делал про них статью. Он невысокого мнения обо мне, как видишь.

Че медленно опускается на лавочку в конце набережной и надолго замолкает, глядя на синюю воду и белые постройки микрорайонов на другом берегу.

— Тем, извини, если оторвала от дел, но я хотела кое-что тебе рассказать… — вырывается из моего рта чужой голос. — Про Вику.

Че напрягается, поднимает на меня зеленые глаза, в которых загорается граничащая с помешательством надежда. Вот я и сделала это. Больно, но чувство, что так будет правильно, придает мне сил.

В пятом классе я нашла на улице полный денег бумажник. Их могло хватить и на кроссовки с огоньками в подошвах, которыми я грезила, и на беременную Барби, и на коробку энергетических батончиков. На хлеб, сосиски и молоко. На квартплату. Но я вернула кошелек потерявшей его тете, за что получила от нее похвалу и шоколадку, и впервые испытала то самое невероятное чувство собственной правоты.

«Так что давай, Че, лети!..»

— Все же есть что-то, чего я не знаю? — спрашивает он, и я в замешательстве сажусь на горячую поверхность скамейки.

— Да! Есть. Вообще-то она сказала перед отъездом, что… — Че пристально смотрит мне в глаза, будто намерен влезть прямо в душу и вывернуть ее в поисках ответа. Дух перехватывает, свет меркнет.

— Она сказала, что расстояние и время, так или иначе, все испортят. Мне кажется, она не права, — это все, на что у меня вдруг находятся совесть и силы, но я тут же спохватываюсь: — Напиши ей! Пожалуйста! Сегодня же напиши!

Че бледнеет от разочарования.

— Ясно. Знаешь, я много говорю, но часто — мимо. Но представь: кто-то уже срифмовал твои мысли так, как надо. Кто-то все сказал так, как сказал бы ты. Она это делала. С ней я забывался, отпускал ситуацию, не думал о плохом. Мы были вместе больше года, я думал, что у нас с ней одна душа. А теперь она несет бред про какие-то расстояния. Погано. На душе так погано!

Его фраза отдается болью в сердце: рифмы, мысли, совпадения, одна душа. Трогаю пальцами губы, чтобы не заплакать, молча смотрю на дальний берег, который кажется размытым сквозь раскаленный воздух.

— До свадьбы заживет.

— Что? — Че поднимается со скамейки и заслоняет осатаневшее от июльской жары светило.

Я перестаю грызть ноготь на правом мизинце и тушуюсь, задыхаюсь и почти умираю, но без всякого выражения мямлю:

— Это из нового:

Запрокинув голову, я разглядываю его лицо, ослепленная солнечными лучами.

— Ви не любит розовых соплей, но если ты скажешь ей что-то подобное, она оценит.

— Думаешь? — Че вдруг становится абсолютно счастливым. — Скинь мне этот стишок. Вечером я ей напишу. Она поймет, что расстояние и время ни черта не портят, потому что я все равно не могу без нее жить.

Спазм сжал горло, но я улыбаюсь:

— Без проблем. Удачи тебе! — Встаю с горячей скамейки, поправляю легкое платье, навсегда запоминаю последние секунды, проведенные рядом с Че, и ухожу. Сегодня я уйду первой и больше не вернусь.

Впереди душная бессонная ночь, одиночество, целая половина лета… Да о чем я? Впереди ведь целая жизнь.

— Солнце! — раздается за спиной знакомый всему городу голос, и я на миг застываю, но надежда не успевает наполнить душу своей отравой, потому что Че продолжает: — Спасибо тебе! За все! Если что-то будет нужно — напиши.

Не оборачиваюсь, только взмахиваю на прощание рукой. Я была здесь лишней — просто хотела увязаться за Че, чтобы попасть в его сказку, как когда-то увязалась за Ви. Не прокатило. И поделом. Пусть сейчас мне больно, но скоро станет легче.

Изнуряющий зной спал на закате. От бетонных стен исходит жар, как от деревенской печи. Они снова одинаковые и мрачные — от разноцветных рисунков и бунтарских надписей не осталось и следа: то был просто сон. А я теперь иду дальше и продолжаю верить в лучшее. Наяву.

В темноте у родного подъезда стою, запрокинув голову, и разглядываю окно кухни на третьем этаже — в нем горит уютный желтый свет. И не нужно выдумывать никакой сказки — она уже есть. Там мама, трезвая и тихая, жарит в масле творожные шарики по любимому рецепту из детства, поверхности старой мебели и утварь блестят как новые, а в темных углах прячутся мои добрые домовые. Как там сейчас хорошо!.. И я сломя голову бегу домой.

Мама любит книги про Анжелику, индийские фильмы, российские мыльные оперы, что идут после «Времени» на Первом канале. Она никогда не витает в облаках, не грезит о высоком и уж тем более не сочиняет стихов. Ее можно было бы назвать недалекой, но она обладала природной хитростью и непотопляемым чувством юмора.

Мы пьем чай с горячими румяными шариками из творожного теста, следим за драмой, развернувшейся на экране старого, искажающего цвета телика, но сопереживать актерам не получается: мама отпускает в адрес страдающей героини и ее мачо скабрезные шутки и громко хохочет.

В комнату ухожу рано — от поездки в Прасковьино мама так и не отказалась.

Скоро для меня не будет вещи страшнее, чем ноутбук Ви — едва на него взглянув, я вспоминаю свое забытое обещание. Открываю диалог, состоящий всего из двух сообщений, старательно набираю по памяти сегодняшний стих и отправляю его Че. Пусть распорядится им так, как считает нужным.

Раздеваюсь, расстилаю на диване застиранное посеревшее белье, залезаю на скрипучие пружины и прячусь под простыней. Однако мне не спится: режим сбит полуденным сном и духотой. Тоска расползается под ребрами, но в то же время во мне оживает нежное тепло… Сюрприз: оно никуда не делось! Вздыхаю, верчусь, но первая же мимолетная дрема больше похожа на красочную мечту о парне, который мне не принадлежит.

В разгар моей внутренней борьбы ноутбук Ви навязчиво защелкал очередью из сообщений.

> Солнышко, выйди в Скайп плиз…

> Давай с моего аккаунта, я сделала себе новый

> Я просто пьяная, звездец, мимо кнопок мажу

>:):):)

> Поболтать хочу, Тань. Ты мне нужна.

Минут десять уходит на то, чтобы разобраться в премудростях Скайпа и наконец увидеть Ви — за несколько дней разлуки она нисколько не изменилась: широко улыбается, постоянно заправляет за уши непослушные белые пряди, невпопад смеется и сыплет нашими общими, придуманными самой жизнью, приколами. Мгновенно забываю о расстоянии между нами в полстраны, рассказываю, что сегодня очень жарко и, как обычно, ничего не происходит. И что мама наконец бросила пить.

— А я вот начала! — гогочет Ви и чокается с экраном пивной бутылкой. — Ребята, тут тоска смертная!..

— Ну и дура! — хихикаю я.

И Ви выдает:

— Ты там не влюбилась случайно? Ты какая-то странная!

Я впала в ступор. Это же Ви — моя подруга, мое Солнце. У меня не должно быть от нее секретов, как бы страстно мне ни хотелось их иметь. И какое облегчение, что Ви далеко, и наш разговор — лишь иллюзия: синюшная плоская картинка, запоздалый звук и взгляд, устремленный на экран, а не в глаза собеседника.

— Без шуток, тебе давно пора! Я в твоем возрасте уже перестала быть девочкой! Хотя дело, конечно, твое. Просто мне повезло, у меня был Че. Вот бы и тебе так повезло! Я надеюсь, ты мне сразу все расскажешь, да? Друзья навеки — помнишь? Твое здоровье! — Она снова задевает стеклянным донышком фронтальную камеру своего ноута и присасывается к горлышку бутылки.

А я молча вырубаю ноутбук и заталкиваю его под диван.

Полупустая грязная электричка, гудя, ползет сквозь замерший в неизвестности мир, над которым вездесущим оком Саурона восходит слетевшее с тормозов Солнце.

Я еду той же дорогой, по которой Ви упорхнула в свое будущее — но мне добираться всего пару часов. И приеду я в прошлое.

Прасковьино — забытая деревня в трех километрах от станции, затерянная в полях, обдуваемая всеми ветрами. Когда-то в ней жили родители отца, да и сам отец родился и вырос в простом бревенчатом доме, что уже много лет стоит с заколоченными окнами, закрытый на огромный амбарный замок. Здесь нет никаких благ цивилизации, кроме электричества — даже сотовая связь ловит сеть через раз.

Мама кемарит на сиденье напротив, уронив голову на руки, заботливо обнимая клетчатую сумку, набитую съестным и моющими средствами — неугомонная блюстительница чистоты, дремавшая в ней много месяцев, наконец пробудилась.

Улыбаюсь и провожаю взглядом деревянные домишки, проплывающие вдоль насыпи, цветы в палисадниках, перелески, погосты, поля. Я рада, что уехала из города, исчезла, потерялась — ищите меня теперь.

«Идите вы все… И ты, Че, красивый улыбчивый зомби, разбрасывающий свою боль вокруг, как заразу. И ты, Ви, сделавшая его таким. Хоть бы он заставил тебя сознаться! Помиритесь и исчезните из моей жизни куда подальше. А ты, подруга, и свои вчерашние слова с собой забери».

Снова кусаю губу, вдыхаю ртом горячий разреженный воздух и закрываю глаза. Ви не виновата — ничего нового она мне не сказала. Об их романтических встречах и страстных ночах я и так знаю в мельчайших подробностях, хотя всегда старалась не вслушиваться в многочасовые рассказы подруги на эту тему.

Вот и еду в глушь, чтобы успокоить сердце. Пару раз легонько стукаюсь о дребезжащую перегородку, обшитую фанерой — для профилактики.

Под заунывные мелодии радио «Шансон» из динамика ожившего транзистора деда мама борется с паутинами, опутавшими изнутри бревенчатую избушку, выметает из углов пыль и мышиное дерьмо, заливает поверхности хлоркой, драит полы и до блеска натирает хрупкие, отливающие радугой оконные стекла.

— Вот, Танюх… Сколько мы тут с тобой не были, а? — удивляется она.

— Два года! — подаю голос с отсыревшей допотопной тахты. Устроившись на ней по-турецки, я весь день разбиралась с ворохом старых бумаг и пожелтевших газет, добытых из недр старого сундука в чулане. «Пусть всегда будет солнце»^[5], — напечатана на последней полосе газеты детская песенка, и я рву изъеденную жуками страницу на мелкие клочки. В последний раз мамино «просветление» пришлось на теплое время года пару лет назад — ровно столько мама не была на местном заросшем кладбище, где похоронены папа и брат.

— Два года, — испуганно шепчет она и садится на венский стул с истлевшим поролоном на сиденье.

— Вот ты все пьешь, пьешь, мам, прикидываешься, что живешь весело — а время летит! К ним, наверное, сейчас и пройти не получится!

Атакую мать, потому что досада на Ви и Че с их чертовой любовью многое подняла с души: вспомнился и сгоревший пуховик, и вечно урчащий от голода живот, и чувство своей второсортности и вселенской несправедливости.

— Ой, пью я, смеюсь… Ты тоже как блаженная вечно лыбишься, — огрызается мама и срывается на крик: — А ведь их уже все равно не поднимешь! Не вернешь!

— Но ведь я-то жива, мам, — говорю тихо и с удовлетворением смотрю, как она бессильно открывает рот, беспомощно смотрит на меня и отводит глаза.

В этот день я буду загорать до ожогов, пить квас и обливаться почти кипящей водой из бочки, в которой раньше по весне всегда плавали мелкие красные червячки, а после заката — сидеть на лавочке у дома, слушать ночных насекомых и птиц и, напрягая глаза, разглядывать темную даль, где у линии горизонта мелькают желтым огни поездов. И изо всех сил стараться вообще ни о чем не думать.

И, вернувшись на следующий день домой, с мазохистским удовольствием осознаю, что осталась все той же влюбленной по уши идиоткой.

С того раскаленного душного вечера, когда я готова была упасть в объятия Че и взлететь вместе с ним над набережной, прошло больше двух недель.

Выжженный Солнцем мир утопает во мгле. Горят торфяники и леса, стоит непроглядный смог: карающее светило забирает у растерянных людей самое ценное — возможность дышать. Днем я прячусь от гнева небес за мокрыми простынями, которыми завесила окна. Организм не принимает еду, меня спасают лишь дребезжащий вентилятор и холодный мамин квас.

Все это время Валя в одних трусах лежал на диване, глушил дешевое разливное пиво, крыл матом правительство и складывал скомканные пластиковые бутылки в кучку у подлокотника. Мама сегодня завелась на пустом месте и наконец выгнала его восвояси — одним раздражающим фактором меньше.

Остался еще один — и это, как ни странно, Ви. Она каждый день строчит мне отчеты о своей жизни в комфорте, любви, достатке и прохладе. Прохладе…

Вру ей, что отказала камера, и выйти в Скайп больше нет возможности. Я не хочу видеть Ви. Я ее ненавижу. Ненавижу себя, ненавижу Че, ненавижу людей в окнах соседнего дома, ненавижу весь мир — и пусть солнце спалит нас ко всем чертям!

Я все-таки открыла папку «One Love» и добралась до фотографий Вики и Че. Я увидела, как он умеет любить, какими темными становятся его глаза, какой прекрасной бывает улыбка… Каким невозможным и перехватывающим дыхание он может быть.

И в этом сорокаградусном аду я чувствую озноб при мысли, что со мной Че не будет таким никогда.

Одно из самых ужасных состояний, которые могут случиться с человеком — это праздность. Именно она тянет за собой вереницу других смертных грехов и превращает меня в злобное задерганное тощее существо. Это из-за нее меня заживо сжирает ненависть. Все беды от праздности.

Решила заняться делом и выгрузила из ящиков старого стола свои потрепанные общие тетрадки, пролистываю их: дневники, записки, рифмы, зарисовки. Старательно перепечатываю то, что особенно дорого, и сохраняю в памяти ноутбука.

К концу второго вечера я уже довольно быстро и без опечаток набираю текст, и мои черные рифмы на белом фоне теперь выглядят как строфы на страницах изданной книги. Лицо впервые за долгие недели расслабляет искренняя улыбка: я очень люблю книги, люблю листать их теплые, всегда по-разному пахнущие страницы, люблю, отключившись от реальности, улетать в волшебные миры.

Любовь к чтению еще в детстве привил мне брат, читавший вслух те самые сказки. Потом я прочитала все его книги, оставшиеся в пыльном шкафу — он любил поэтов Серебряного века, Набокова и Булгакова, и от «Мастера и Маргариты» я в тринадцать лет надолго потеряла сон. Читала с упоением и много: произведения школьной программы, книги для внеклассного изучения, произведения, которые нам вообще не задавали. Книги из местной библиотеки, книги деда из старого дома, книги Ви в тот период, когда она грезила альтернативой. Читала запоем чужие книги, но всегда мечтала подержать в руках свою, на страницах которой для кого-то оживет мечта, пойманная в эфире и загнанная в форму слов именно мной. Кто знает, возможно, сегодня я сделала навстречу этому первый маленький шаг?

В недрах стола нашлись наши с Ви записки:

Солнце — мой самый лучший друг на всей земле. Йо! — ровные буквы знакомого почерка порхают в миллиметре над строчкой.

Ви — лучше всех на свете. Е! — мои закорючки пляшут и заваливаются вниз.

Воспоминания о солнечном весеннем дне, когда мы с Ви тусовались в ее комнате, делали сигны с именами друг друга, писали шуточные признания в любви и смеялись, и никакого мальчика в нашей жизни не было и в помине, вдруг расставляют все на свои места.

Подключаюсь к беспроводной сети тети Анжелы и до вечера общаюсь с Ви. Временами мне кажется, что из открытой форточки вместо зноя веет прохладой, долетевшей из ее нового города.

Вот так: отпускаешь от себя злые мысли, расправляешь плечи, выдыхаешь — и излечиваешься.

У зеркала в прихожей отстригаю густую челку по брови — и снова себе нравлюсь. В гостиной сжимаю маму в объятиях. Рванула было в тринадцатую квартиру навестить тетю Анжелу: каждый вечер, выходя из машины, она пробегает взглядом по нашим окнам, — но вовремя спохватилась: час для нее не поздний, она, возможно, еще на работе.

Возвращаюсь в комнату, распахиваю окна, наваливаюсь на подоконник и в сумерках высматриваю на стоянке во дворе блестящую иномарку, но ее нет. А на асфальтированном пятачке у скамеек стоит парень в черной бейсболке, и меня мгновенно парализует.

Это Че. И он смотрит в мою сторону.

Мир взрывается брызгами красок из разноцветных баллончиков, сердце ухает в живот, от радости я забываю имена всех, кого знаю, даже свое. И разум побеждает: он услужливо подсказывает, что взгляд Че устремлен гораздо выше и застыл на темном окне четвертого этажа.

Этот проклятый Че возник словно черт из табакерки и, похоже, только что снова разрушил мой мир. Устало вздыхаю и тихонько прикрываю раму. В последний раз украдкой смотрю вниз — включается уличное освещение, и в свете фонаря на идеальном недосягаемом лице Че я замечаю ссадины и кровь.

Знаю, нет у меня гордости, но это даже хорошо: как бы я продержалась восемь лет, гоняя в вещах брата по школе, в то время как остальные девчонки устраивали ежедневное дефиле в новых образах? Вот я и натягиваю впопыхах кеды Ви, кричу матери, что выйду ненадолго, хлопаю дверью и выбегаю в подъезд. Кровь гудит в ушах — не слышу даже топота ног по бетонным ступеням. Выбегаю в душные сумерки, резко торможу, потому что от ужаса темнеет в глазах. Делаю несколько шагов и дергаю Че за рюкзак — тот даже не обратил внимания на тень, метнувшуюся к нему из подъезда.

— Привет, Че! — бодро приветствую я.

Он поворачивается и растерянно скользит по мне взглядом. Щека распухла, из ссадины проступает кровь, под глазом выступил яркий синяк. Че широко улыбнулся:

— Солнце! Я ведь забыл, что ты тоже живешь тут!

Мимо подъездов прошла группа молодежи. Че схватился за козырек бейсболки и надвинул его на глаза.

— Что случилось?! — Я готова закричать, физически чувствуя его боль. — Снова неприятности дома, да?

Че вразвалочку направляется к лавке, взбирается на нее с ногами, садится на спинку. Мысленно благодарю небеса, что этого свинства не видят местные бабушки: они давно сидят по домам, уткнувшись в экраны телевизоров. Тут же вспоминаются проделки, которые мы однажды учинили с Че, и, радостно улыбаясь, я вслед за ним взбираюсь на лавку.

— Этот гребаный урод, — в излюбленной манере «репортажа с места событий» начал Че, — опять гонял ремнем близнецов, а они мелкие, даже для своих восьми лет еще шкеты, понимаешь? Они плакали, прятались, а мать просто сидела в комнате. Я живу с ними только полтора года, но такого насмотрелся, что впору убить его к чертям! А она отсиживается в комнате.

Че в сердцах сплевывает под скамейку, привычным жестом трет виски и замолкает. Смотрю в темноту подвальных окошек соседней пятиэтажки. К Че даже не оборачиваюсь: боюсь, что чувства, до предела обостренные его присутствием, разорвут меня изнутри, и я рухну прямо в выгоревшую траву палисадника.

— Тебя опять попросили из дома…

Че взвивается:

— Когда я не выдерживал и ставил его на место — оказывался виноватым!.. Сегодня же я даже рожу не пытался прикрыть, потому что мать стояла в дверях. Она все видела! Как думаешь, Солнце, что она на это сказала?

Нет, Че, твоя сказка не может быть настолько плохой.

До этого момента, спрятавшись за улыбкой и отстранившись от реальности, я всегда могла игнорировать несправедливость. «Что поделать, — думала я, — жизнь просто такая. Тупая, жестокая, бессмысленная».

Гнев выбивает из легких весь отравленный гарью воздух. Поднимаю голову и смотрю прямо в глаза Че — в них в свете фонаря мерцает холодная злость.

— Тебе сейчас некуда податься, так? — спрашиваю, пытаясь разглядеть за ней темный огонь, что видела на тех злополучных фотографиях.

Он утвердительно кивает, и мой мозг срывается в хаотичные поиски выхода.

— Гостиница? — предлагаю я.

— Какая гостиница, я на мели, даже семестр в универе не могу оплатить, — усмехается Че и расслабленным жестом указывает на свои раны. — Да и если где-нибудь засвечусь с такой мордой — та еще сенсация будет.

— Друзья?

— Нет у меня друзей, Солнце.

На верхних этажах грохнула рама, где-то нестройно поют подвыпившие женщины, комментатор громко ругает футбольного судью в невидимом телевизоре. Я совсем забыла, что со мной сидит местная звезда. Возле него наверняка крутятся лишь завистники и прихлебатели, но и те, и другие ждут, когда же Че оступится и побольнее упадет. В ужасе отвожу взгляд и охаю:

— Че, а как же ты будешь вести эфиры?

— Сейчас гоняют старые выпуски.

Летний вечер плавно превращается в густую, черную, словно сажа, непроглядную ночь. Температура едва опустилась ниже тридцати, по спине под белой майкой Ви струится пот, сердце заходится и пропускает удары. Под фонарем танцуют мелкие серые мотыльки. Че рядом, почти касается татуированным плечом моего, худого и обгоревшего на солнце, и я уже там, на высоте — кружусь среди мотыльков в девяти метрах над горячим асфальтом.

В сонные звуки только что народившегося августа воплем врезается адский тяжеляк входящего вызова. Че смотрит на подсвеченный белым экран — его лицо перекашивает жуткая улыбка — и молча подносит телефон к уху. Скрипучий женский голос отстраненно, как робот, выдает:

— Артем, папа тебя простил и велел сейчас же возвращаться.

И Че дурным голосом орет в трубку:

— Знаешь, что?! Зато я вас ни хрена не простил! Пошли вы!.. — Он прерывает вызов, выключает телефон и бросает его на самое дно рюкзака. Его руки трясутся.

Изо всех сил вцепившись в некрашеные сучковатые доски, я втягиваю голову в плечи, сутулюсь и съеживаюсь, а сердце обливается кровью. Я должна ему помочь. Кто, если не я?

И мой растаявший, словно сливочное масло, мозг наконец выдает блестящее решение.

— Че, у тебя есть хоть немного денег? — начинаю осторожно, и он кивает.

Медленно слезаю со скамейки, обретаю неустойчивую почву под ногами, растерянно озираюсь, прячу руки в карманы шорт.

— Я тебя на пару дней впишу, — решаюсь я. — Но это не здесь, нам придется бежать на ночную электричку.

«Скажи: «Да». Согласись. Пожалуйста…» — кусая губы, про себя молюсь я, и Че вешает рюкзак на плечо:

— Окей.

Я еще ни разу не ездила на ночных электричках — лишь сидя на лавочке у деревенского дома, считала мелькавшие у темного горизонта огни в их длинных хвостах. Мне казалось, что уехавшие в ночь люди — это счастливцы, что сожгли за собой все мосты и решились начать жизнь с чистого листа. И для каждого из них в моей голове был готов новый сценарий — неизменно с хэппи-эндом. А теперь я сама путешествую так, и под монотонный стук колес и холодный неверный свет ламп мечтаю, чтобы путешествие не заканчивалось никогда.

Услышав от Че краткое «Окей», я молнией метнулась домой, побросала в Викин рюкзак с желтым покемоном пару вещей, зубную пасту и фонарик, ворвалась в гостиную, сбивчиво объясняя задремавшей у телевизора матери, что уезжаю на несколько дней с друзьями, тайком вытянула из ее кошелька две бумажки по сто рублей и, в панике перепрыгивая через три ступени, ринулась на улицу.

Че не было на лавочке. Свет в глазах померк.

А потом сердце чуть не взорвалось от радости — он стоял за кругом света, привалившись плечом к покореженной детской горке, и ждал. Ждал меня. Мы шли к круглосуточному магазину, я улыбалась и дрожала от странного азарта, тайком смахивая проступившие слезы.

На деньги Че мы купили консервы, хлеб, баклажку питьевой воды, и Че, матерясь, волок ее к электричке, грозившей закрыть двери и тронуться прямо перед нашими носами. В пустом вагоне мы еще долго хохотали и пытались отдышаться.

Мир пошатнулся и встал на место, электричка дернулась и покатилась вперед. Перед глазами возник призрак плачущей Ви в миг расставания с ней на этой платформе. Безмятежная улыбка слетела и с лица Че, он отвел взгляд, молча занял место ближе к проходу и надолго ушел в себя. Мы не виделись очень долго, и любопытство изводит меня: написал ли он Ви? Если да — что она ответила?

Отворачиваюсь к окну, и облегчение расслабляет плечи. Он не решился, иначе бы Ви первым делом рассказала мне об этом.

Не знаю, сколько прошло времени — я снова не наблюдала часов.

Вагон тихо скользит по рельсам, за окном нефтью разлита сплошная маслянистая тьма, ее изредка вспарывает белый свет фонарей на полустанках и складах с натянутой над заборами колючей проволокой. В стекле я почти все время видела лишь свое бледное лицо да идеальный профиль Че, сидевшего рядом.

Все это не по-настоящему, нет… Эти двое в отражении — лишь придуманная мной сказка для пары ночных попутчиков, сбежавших ото всех в темноту и сгинувших в ней навсегда.

Внезапно Че потянулся, снял бейсболку, взлохматил челку и осклабился:

— Я красавчик, да?

Словно под гипнозом, я кивнула:

— Да.

Я покраснела от стыда и закусила губу. Что поделать, если он даже с разбитой физиономией способен сводить девчонок с ума?

Че предложил скоротать путь за игрой в подкидного дурака. Достал из рюкзака колоду карт с голыми дамами в неприличных позах и, давясь от смеха, элегантно раздал нам по шесть. Я пять раз осталась дурочкой и лишь раз оставила в дураках Че. Я обиженно надулась, но с удовольствием отметила, как быстро он собрал идиотские карты и спрятал их обратно в рюкзак.

— Ты как попал на телевидение, Че? И почему ты Че? — Опьянев от нереальности происходящего и осмелев, я с ногами залезла на скамейку и прижалась затылком к теплому стеклу.

Че развернулся ко мне, сел по-турецки и принял загадочный вид:

— Спорим, в детстве ты смотрела передачу «В доброй сказке»?

Кто же в городе ее не смотрел? Наш телевизор тогда был относительно новым, и по выходным добрая ведущая тетя Зоя рассказывала детям сказки. Я внимала каждому ее слову, и несправедливый мир исчезал, уступая место волшебству. Это она научила меня мечтать.

— Тетя Зоя, Зоя Приозерская — старейший диктор областного телевидения… моя бабушка. — Лицо Че посветлело.

Золотая монетка очередного совпадения падает в воображаемую копилку.

Че предается воспоминаниям и продолжает:

— Она с раннего детства таскала меня с собой на съемки, записывала во всевозможные кружки и на прочие мероприятия: я играл зайцев и гномов в театре, выигрывал конкурсы чтецов, даже пел в гребаном хоре! Но в пятнадцать лет объявил себя противником системы, надел майку с Че Геварой и с бабкой больше никуда не ходил. Новая компания, новые увлечения: крыши, граффити, адреналин. Однажды я посеял ключи от квартиры и забурился к бабке на работу. Редактор, дотошная женщина, вспомнила меня. Они запускали передачу про альтернативу, искали примерно такой типаж. Вот с тех пор я и Че! Когда вернемся, напомни мне — я проведу тебе экскурсию по телецентру.

Я счастливо улыбаюсь и вздыхаю:

— Че… Ты даже не представляешь, насколько интересна твоя жизнь!..

— Зато я никогда не был в деревенском доме. — Пожимает плечами он.

От станции мы идем в кромешной темноте — лишь голубой робкий свет карманного фонарика освещает дорогу, лежащую среди пустых выжженных полей. Мы держимся за руки. Просто чтобы не заблудиться, не сбиться с пути и не упасть.

Деревянные облупившиеся рамы наглухо закрыты и завешены льняными шторками. С улицы не доносится ни звука — там почти смертельный полуденный зной, а здесь, в нетопленом много лет деревенском домике, прохлада и благодать. Под потолком нарезает круги муха, жужжит электросчетчик на стене.

Сладко потягиваюсь, улыбаюсь в полудреме. На тахте под цветастым покрывалом спит Че. Долго разглядываю это чудо со своей кровати, застеленной чистыми и пахнущими свежестью простынями, выстиранными мамой в прошлый визит сюда.

Ход времени в маленьком угрюмом доме остановился в девяносто шестом, когда деда свалил инсульт, и он больше не вернулся из больницы. Пустой дом притих и ждет: хранит наручные часы, очки и бритву хозяина, прячет в старых сундуках его истлевшие вещи, письма, газеты и воспоминания. Я не помню деда, но он прочел много хороших книг — они и сейчас поблескивают позолоченными буквами с корешков, выстроившись рядами на многоярусной полке.

Че, растрепанный и хмурый, просыпается далеко за полдень, смущенно и растерянно улыбается, вынуждая меня, пробубнив под нос что-то невнятное, спрятаться за ширму у печки и прислониться к прохладной стене.

За покрытым клеенкой столом мы медленно жуем консервы из жестяной банки. Че, несмотря на синяк и отсутствующий вид, проделывает это с аристократическим достоинством. Тайком любуюсь его длинными пальцами, ночью крепко державшими мою ладонь, языками черного пламени, набитыми на плече и предплечье, убегающими под рукав белой футболки. Кажется, что я знаю его так давно… Я вздрагиваю: точно такая же завораживающая и холодная манера держаться была у одной взбалмошной девочки из обеспеченной семьи. Оба, в отличие от меня, обладают талантом украшать собой мир.

Консервы царапают горло, от них тошнит.

Я уже успела испортить наш день, когда, натянув легкое платье Ви, вышла из-за ширмы и наткнулась на искавшего что-то в рюкзаке Че. Он взглянул в мою сторону, замер и заметно побледнел. Слишком поздно до меня дошло, что прошлым летом, счастливым и солнечным, Ви, облаченная в это платье, парила над облаками и умирала от взаимной любви в его крепких объятиях. Угораздило же меня впопыхах взять с собой именно его!

Че больше не пытался изобразить улыбку и молча смотрел в одну точку, чем убедительно опроверг теорию Ви о том, что время и расстояние способны все изменить. Я запила еду глотком воды, убрала со стола опустевшую жестянку, села обратно на стул. Откашлявшись, тихо позвала:

— Че! — Он поднимает на меня бездонные глаза. — Мне скучно. Расскажи о себе что-нибудь еще?

— Например?

Только сейчас, увидев этот потухший взгляд, я поняла, до чего парня довела депрессия, а он и не думает с ней бороться: шутит на отвлеченные темы, много говорит, фальшиво улыбается, но время от времени надолго уходит в себя.

— Не знаю… — Мне нужно все исправить, вывести Че из ступора, и я умоляю: — О чем угодно! О татуировке?

— Два года назад сделал друг. — Че пожал плечами, явно не намереваясь развивать тему дальше.

— А разве у тебя есть друзья?! — почти плачу от досады на себя, на этого придурка, на Ви и ее дурацкое платье, и грохаю ладонью по столу. — С тобой же невозможно общаться!

Чудо — его глаза блеснули.

— Помнишь Толстого? Того чувака, что пытался скандалить в Кошатнике? — Че усмехается. — Его и еще одного человека я считал своими друзьями.

Подпираю ладонью щеку, завороженно слушаю приятный голос, по коже ползут мурашки.

Че рассказывает, как однажды солнечным морозным февральским днем его бабушке стало плохо, а скорая все не ехала. Как отчим уговорил мать продать бабушкину квартиру и вынудил Че переехать к ним. Для его матери второй развод равносилен концу света, ведь тогда она потеряет уважение подруг и коллег. Отчим крайне редко выделяет ей и близнецам деньги — об этом его нужно особым образом умолять. Видно, плохо просят, потому что одежду и игрушки братьям из своих средств уже давно покупает только Че. Со смертью бабушки жизнь встала с ног на голову, и он бы не выплыл, если бы не прекрасная белокурая девушка по имени Вика, которая в то непростое время оказалась рядом.

— Ну а Толстый любит граффити и адреналин, учится на агрария и бьет татуировки на дому за сходную цену. Я долго тусовался с его бандой: делал о них репортажи, был одним из них, а когда впервые ушел из нового дома, Толстый подкупил коменданта в общаге и с тех пор при необходимости вписывал меня. — Че почти по-настоящему улыбается. — Мы тогда фонтанировали разными идеями, наверное, оттого, что пили слишком много алкогольных энергетиков… Лезли с красками туда, куда ни один нормальный чел не сунется, мечтали стать круче Бэнкси! Но закончилось все прозаично: Маша — наша подруга и сестра по разуму, с которой можно было часами загоняться на любые темы и которую Толстый нежно и безответно любил, объявила, что уже давно запала на меня.

Слова застряли внутри. Где все эти люди сейчас? Теперь рядом только я — бледная тень, облаченная в одежду той, кого Че всем сердцем любит, и только мое сердце плачет от боли.

— Мне кажется, я просто тормоз. — Че трет пальцами виски. — Не замечаю очевидного до тех пор, пока не впечатываюсь в него с размаху.

Тишина. Репортаж окончен.

Че тянется через стол, забирает мой стакан, выпивает воду, скользит взглядом по злополучному платью и возвращается в свою скорлупу.

— Тем… — Тянусь к нему, но так и не решаюсь дотронуться до его руки. — А Вика знала о том, что происходит у тебя дома?

— Ты смеешься? — безмятежно и жутко скалится он. — Ей бы был нужен бомж? Я и так всю голову сломал: что сделал не так, почему Ви решила меня бросить? А недавно я выяснил, что всегда был для нее лишь непонятным чуваком, который светит мордой в ящике, таскается за ней повсюду, как верная собачка, и дарит никому не нужные веники из роз. И только.

— Ты что несешь? — в шоке шепчу я.

— С твоей подачи я написал ей тогда. — Че встает, подходит к книжной полке и вытягивает одну из пыльных книг. — Но больше этого не повторится.

Когда-то любовь для меня была лишь абстрактным понятием: вряд ли всерьез задумаешься о ней, когда живот сводит от голода и в двадцатиградусный мороз немеют пальцы в осенних ботинках.

Не знаю, любила ли мама отца, и вряд ли она испытывала сердечную привязанность к многочисленным собутыльникам — зато всегда плакала над глупейшими романтическими фильмами и сериалами. Вывод напрашивался безрадостный: любовь, это высокое чувство, люди просто выдумали — слишком скучно и пресно им, видите ли, жилось.

Спустя годы я усомнилась в своей правоте: каждый день, созерцая худеющую и страдающую Ви, я тоже захотела почувствовать, каково это — томиться, вздыхать, витать в облаках. А как иначе? Я ведь перенимала у нее все: увлечения, интересы, вещи. Теперь переняла и любовь, лишившись сна из-за ее парня.

Лежу на кровати поверх одеяла, разглядываю потолочные балки со ржавыми разводами и украдкой гляжу на Че. Общению со мной он предпочел истрепанный справочник по физике. Че уставился в формулы невидящим взглядом и не переворачивает страницу уже полтора часа.

Пусть от обиды и горечи щиплет глаза, а дыхание прерывается тихими всхлипами, я улыбаюсь: мне не впервой быть обузой. Иногда я была таковой даже для Ви: после наших многочасовых посиделок по ее лицу еле уловимо скользила усталость.

Ви не была такой уж идеальной. Временами наша дружба казалась мне лишь видимостью, иллюзией того, чего нет.

Че прав: она не страдает в своем новом мире, зато мы с ним мучимся без нее в аду, в самом пекле.

Че захлопывает книгу, наклоняется, поднимает на тахту рюкзак и ищет телефон. Включает его, долго смотрит на экран и наконец вспоминает о моем существовании:

— А тут сеть вообще есть? Хотел позвонить матери. Она, наверное, рвет и мечет.

— Нет, — каюсь я в ужасе: кажется, Че жутко надоело мое общество, и он решил вернуться в город.

— Класс. — Он откидывается на подлокотник и вздыхает.

— Можно походить по окрестностям — дачники обычно вызывают такси с пригорка! — Я быстро вскакиваю и натягиваю красные кеды с разноцветными крапинками так и не отстиравшейся краски. — Идем?

— Окей, — коротко отзывается Че и встает с дивана.

Засеянные по весне поля до горизонта стелются пыльным покрывалом. Зной сушит кожу, жжет глаза, изнуряет, изматывает, пугает. До холма, где в царские времена стояла мельница, осталась пара километров и двадцать минут ходьбы, но я осознаю, что обморок доберется до меня гораздо раньше. Холодный пот льется по спине, зрение искажается, мысли растворяются в дымке… Че идет на шаг впереди и не оглядывается. Слабость выбивает почву из-под ног.

— Я не дойду… прости меня! — тихо хриплю, и солнце наконец выключается.

Когда-нибудь я умру. Этот и множества других миров исчезнут, а сознание, породившее их, погаснет. Меня не станет. Придет покой.

Бледный свет прорывается сквозь черную пелену, кровь разгоняется в венах, покалыванием и зудом в теле ко мне возвращается жизнь. Над головой шелестят ярко-зеленые, сочные листья, слева мерцает зеркало пруда, лоб приятно холодит мокрая ткань. Я лежу на берегу в тени склонившейся над водоемом березы. Стягиваю с головы импровизированный компресс — он превращается в футболку Че.

— Ты как? — В поле зрения появляется сотканное из воздуха лицо, а обеспокоенные глаза цвета листвы над головой так близко…

Приподнимаюсь на локтях, сажусь, превозмогая гул в голове, уточняю:

— И долго я так загорала?

Че быстро натягивает мокрую футболку:

— Минут пять. Ты меня до смерти напугала, — просто признается он и облегченно вздыхает. А мое сердце заходится от необъятного счастья.

Двое на островке жизни среди выжженной пустыни — в одежде, задыхаясь от смеха, поднимая каскады брызг, мы плещемся в теплой воде, почти до самого заката сидим под деревьями, болтаем о всяких пустяках, порой неловко замолкаем и быстро отводим взгляд.

Могла ли я в здравом уме предположить, что кем-то хорошим, тем, кого я давно ждала, станет для меня парень лучшей подруги, далекий и недосягаемый житель другого мира, известный всему городу под именем Че?

На закате еле уловимо тянет прохладой с привкусом гари — это значит, что у нас пока еще есть призрачная надежда дотянуть до осени. В выгоревшей траве оживают насекомые и наполняют робким стрекотом мир, вымоливший у светила передышку. Слева темнеют деревья старого кладбища, где покоятся мои предки до седьмого колена. Справа на многие километры пролегла голая равнина — лишь на самом горизонте мерцают точки холодных огней. Впереди на фоне бледно-сиреневого неба маячат покосившиеся заброшенные избы с черными провалами разбитых слепых окон, бурьян, скрюченные ветви бузины. Покинутая людьми деревня — место, населенное нечистью: кикиморами, лешими да ведьмами.

А я здесь отдыхаю душой. Прав Валентин Петрович — видимо, в душе я и сама ведьма. Что с меня взять — отродье. Улыбаюсь: взлететь бы на метле к самым звездам, распустить по ветру дикие волосы, хохоча во все горло, отправиться в густую чащу непролазного леса к таким же, как я, на шабаш!

— Представляешь, Тем, — глухо звучит в душных сумерках мой голос, — мы здесь только вдвоем, больше на всю округу ни души.

— У меня ощущение, что мы выпали в параллельный мир, где нет прошлого и будущего, нет хода времени. А все, что осталось там, в цивилизации, кажется глупым, неважным. — Рука Че находит мою. — Расскажи мне что-нибудь из своего, Солнце?

Сердце пропускает удары. Мы идем вперед, а в спину нам пристально смотрит вечность. Нет ни условностей, ни рамок — есть только двое юных посреди черного космоса и их переплетенные пальцы.

Я глубоко и шумно вдыхаю и декламирую:

Че молча смотрит вперед, где над ветхими крышами меркнут последние закатные сполохи, и крепко сжимает мою ладонь.

— Это пришло ко мне здесь, в прошлый раз. Здесь будто мое место силы. Тут жили мои предки. А там, — я указываю на погост позади, — мои папа и брат. Извини, я не знаю, о чем этот стих, просто мне было очень плохо…

— Солнце, ты запредельный человек. Когда я общаюсь с тобой — выпадаю из мира, — тихо говорит Че, а я чувствую головокружение.

Даже если настоящее Солнце сожжет все дотла и умрет, промелькнув мимолетной звездой во Вселенной, даже если осень не принесет прохлады, потому что никогда не наступит, даже если мы завтра вернемся в реальность — этот миг у меня все же был.

Под ногами пылит дорога, над головой разверзлась темная пропасть ночных небес, а мы все идем и говорим о совпадениях:

— Я люблю стихи, а ты их пишешь!

— Я обожаю фисташки!

— И я!.. Большая высота?

— А вот здесь — мимо. Я очень боюсь высоты!

— Окей. Мимо. Тогда Булгаков или Толстой?

— Спрашиваешь! Конечно Булгаков.

— Кобейн или русская попса?

— Иди ты! Естественно Кобейн! У меня, кстати, днюха пятого апреля. А родилась я в девяносто четвертом! — обижаюсь, и Че застывает, как громом пораженный:

— Пятого апреля, только на два года раньше тебя, родился и я… Кстати, хочешь еще один прикол? Последней любовью команданте Че была Тамара Бунке, она же Таня. Он называл ее «мимолетной звездой».

И душа моя готова взмыть в небо. Хочется кричать — ведь сердце ничтожно мало для того, чтобы вместить в себя счастье полностью.

Рискуя в темноте сломать ноги, мы поднимаемся по скрипучим доскам крыльца, сражаемся с амбарным замком под огоньком спички и через сени вваливаемся в дом. Шарю ладонью по бревенчатой стене, тусклый свет лампочки рассеивает мрак. Че хватает меня за плечо, прижимает к стене и находит губами мои губы. Мое сердце все же взрывается, на глазах выступают слезы, мир выключается — начинается сон. Че целует меня до боли, долго и мучительно, сквозь шум в ушах пробивается его шепот:

— Слушай, Солнце, а может, мы…

— Окей, — шепчу я в ответ.

Мы оказываемся на тахте и снова целуемся — я едва понимаю, что мы творим, пока резкая боль не заставляет меня вскрикнуть и вернуться в реальность. С губ Че срывается ругательство, прямо напротив своих я вижу его широко распахнутые глаза.

— Прости меня!.. — быстро говорит он, пытаясь отстраниться, а я в ужасе мотаю головой:

— Нет, не уходи! Пожалуйста! Нет… — Обнимаю его худыми руками и прижимаю к себе, изо всех сил пытаясь удержать.

Поутру, задолго до возвращения в сознание, в мозгу загорелась красная лампочка — навязчивая, мешающая спать, настойчиво призывающая к ответу и поискам выхода.

Слышу шум рядом: шорох плотной ткани, визг пластмассовой молнии. Прежде чем выругаться, я открываю глаза — Че, нашарив в рюкзаке телефон, натянул кеды и тихонько вышел из дома.

Я зажмуриваюсь.

Он не ушел ночью — мы спали рядом, до рассвета оставаясь лишь отголосками вечности, звездной пылью, из которой и состоим. Но всевидящее солнце пришло с востока и озарило все темные углы. С наступлением утра обрушилось осознание.

Вот такая я, беспринципная и подлая. Че не лучше, ведь он был со мной только ради мести Ви. Господи, хорошо бы исчезнуть отсюда, как это делают роковые красотки в любимых сериалах матери! Но провернуть подобное здесь не выйдет, так что остается лишь глубоко вздохнуть и попытаться забыть обо всем.

Встаю с дивана и снова зажмуриваюсь: от дискомфорта и до костей пробирающего стыда.

— Ну какого же… Господи!

Пытаюсь прибраться в комнате, но в ней все кажется странным: сместились ракурсы, изменились детали, цвета стали ярче — или это просто мои глаза широко раскрыты от удивления и шока.

— Дура! — рычу, надавливая кулаком на солнечное сплетение, где тихое тепло превратилось в нестерпимый жар, словно там засел осколок сумасшедшего солнца и вознамерился спалить мою душу к чертям. Похоже, я окончательно втрескалась в Че и готова идти куда угодно, только бы быть как можно ближе к нему. Однако же, когда он возвращается, я втягиваю голову в плечи и смотрю в пол.

— Звонил матери, — глухо докладывает он и, прочистив горло, продолжает: — Слушай, она плачет — дома какая-то заварушка. Солнце, мне нужно возвращаться.

Разглядывая доски пола, невозможно понять, в каком настроении Че — его голос почти всегда бодр и весел.

Нужно возвращаться… Возвращаться каждому в свой мир? Или между нами хоть что-то изменилось? Окончательно сдаюсь панике, расправляю плечи и смотрю в глаза Че. Я проваливаюсь в них, проваливаюсь в прошлую ночь и холодею от разочарования, потому что не вижу волшебного света, который сиял в их глубине в присутствии Ви. Че бледный, растерянный и напряженный. Кажется, он готов сбежать в темный подпол, только бы не терпеть на себе мой взгляд.

Кусаю губу, но улыбаюсь и киваю:

— Утренняя электричка в шесть тридцать. Сколько у нас еще времени?

До станции мы идем молча. Че пытается поймать мою ладонь, но я хватаюсь за лямку рюкзака с желтым покемоном, отстаю на пару метров и молча плетусь позади. Че, быстро спрятав руки в карманы джинсов, ускоряет шаг и не оглядывается.

На станции странное оживление: пожилые дачницы со всех окрестных сел обсуждают новости о том, что пожары теперь бушуют в лесах всего в десяти километрах отсюда. Ощущение творящегося светопреставления прячется в растерянных взглядах людей, нервных смешках, анекдотах и нарочитой бодрости.

Похоже, пока мы скрывались от мира, наступил конец света, но мне наплевать. Че не чувствует ничего, кроме вины и стыда. У меня ручьем текут слезы — все из-за едкого дыма и копоти. Продираю глаза костяшками пальцев, кашляю, задыхаюсь.

К перрону подползает ржавая электричка — толпа штурмует ее и мощной волной вносит нас с Че в вагон.

Че прячет глаза под козырьком бейсболки, проходится пальцами по поджившим ссадинам на щеке, косится на пассажиров — к счастью, молодежи среди них нет. Занимаю место у окна, Че опускается рядом, напротив садятся пожилые женщины с тяжеленными сумками и мешками и с подозрением нас разглядывают. Мне кажется, они знают, чем мы занимались ночью. Че, еще ниже надвинув козырек бейсболки, ерзает, трет виски, копается в рюкзаке, разматывает наушники и полностью отстраняется от мира. Медленно отворачиваюсь к окну. Чувства теснятся в груди. Все то волшебное и странное, что происходило вчера, было не с нами и не здесь. А сегодня пора возвращаться.

По мере приближения к городу я постепенно обретаю здравомыслие. Не знаю, что там Ви наплела про «истинную» природу их отношений, но Че она этим добила. Его поступок можно понять и оправдать. А я-то прекрасно помню, как Ви мучилась, плакала на перроне и клялась, что вернется. И помню свое обещание, данное ей и себе в тот день.

Кажется, Че придвинулся ближе — отпрыгиваю на другой конец скамьи, больно прижимаюсь плечом к обшарпанной стенке, почти не дышу.

Однажды Ви спасла мне жизнь. Хорошо же я «отблагодарила» ее — с размаху воткнула нож в спину. Самое время отказаться от всего мирского, уйти в монастырь и каяться там до скончания дней.

На раскаленной платформе вокзала уже в который раз расходятся наши пути.

— Спасибо тебе. — Че смотрит под ноги, ссутулившись под тяжестью рюкзака и чувства вины. — И, Солнце…

Я лучезарно улыбаюсь и громко перебиваю:

— Если ты насчет того, что случилось — не переживай, все в норме! Не загоняйся, окей?

Че странно и долго на меня смотрит:

— Слушай, я тут подумал… — осторожно начинает он.

— Че, мне пора! Увидимся как-нибудь! — почти кричу, разворачиваюсь и убегаю, продираясь сквозь толпу, запах гари, мазута и пота. Не хватает дыхания и сил, хочется вопить от любви и от боли. Но я лишь еще шире улыбаюсь.

Солнечный свет освещал путь и согревал душу, танцевал радостными бликами по стенам маленькой комнаты. Он дал начало всему живому, вселял надежду и давал повод мечтать — почему же сейчас он сжигает меня?

Один поворот ключа, и хлипкая дверь поддается. В квартире никого. Мама, должно быть, снова устроилась в лифтовую диспетчерскую, куда ее всегда принимают в периоды «просветлений»: той конторой заведует хорошая подруга по техникуму. А где бродит Валя — мне неинтересно. Пусть хоть провалится эта жалкая обуза, алкаш.

Из-за завешенных простынями окон в комнатах стоит полумрак. Вхожу в свою, отодвигаю от окна давно высохшую, нагретую, как утюгом, ткань и смотрю на привычный пейзаж. За белой завесой почти не видно соседнего дома, и только над его крышей, словно надзиратель, виднеется почерневший глаз солнца.

— Ты все видишь, да? Тогда смотри! — Безмятежно улыбаюсь и показываю ему средний палец.

Я опустилась ниже плинтуса, и теперь уже ничего не исправить. На душе погано, но лицемерить перед собой не собираюсь — если бы случай представился вновь, я бы вцепилась в Че с удвоенной силой.

Праздность снова одолела меня и до вечера прибила к жесткому дивану. Диван, старый стол, шкаф без дверки, обшарпанный подоконник, помутневшая люстра — вот и вся моя сказка. Золушка безответно влюбилась в чужого принца и превратилась в ведьму. Все это чертовски неправильно и больно.

В разморенном сознании рождается единственно верная спасительная мысль: я во всем признаюсь Ви. Знаю, она простит меня, а если нет — поделом мне. Зато она не будет мучиться и страдать из-за разлуки, ведь я и Че того не стоим.

Ноутбук, за пару дней покрывшийся слоем пепла и пыли, лежит на краю стола. Вскакиваю с дивана, хватаю ноутбук и, глубоко вдохнув, открываю. Мысленно прошу, чтобы Ви была в сети, но ее нет — лишь во входящих висит непрочитанное сообщение:

> Привет, Солнышко, куда вы оба пропали? Вас там расплавило?:))) Здесь куча новостей: папа пообещал этой зимой купить мне машину. Очуметь, да?! И еще: в прошлый раз я не стала тебе говорить, подумала, что ты, возможно, обидишься… Я познакомилась с соседской девчонкой, она прикольная, в общем, пойми правильно — мы теперь постоянно тусуемся с ней. Мне же нужно с кем-то общаться. У нее есть брат… Засел в голове, и все тут! Не знаю, кажется, я влюбилась. Тут набирается целая компания, есть куча прикольных клубов. Прости, но у меня, возможно, не будет времени отвечать сразу. К тому же скоро начнется учеба. Насчет Че — я права была. Время и расстояние. И теперь уже все кажется таким далеким и ненастоящим. Вот так, Тань… Пиши мне. Я тебя люблю.

Скорее всего, из-за теплового удара до меня не сразу дошел смысл, и я старательно перечитала странное сообщение несколько раз, но так ничего и не поняла.

На странице подруги появились новые фото: Ви, подстриженная под каре, в супермини танцует в клубе — ее голова запрокинута, глаза закрыты, а на лице застыла пьяная улыбка. Рядом, обхватив граблями тонкую талию, пристроился взрослый парень. Он целует ее в шею…

Озадаченно моргаю. От разочарования, брезгливости и презрения с губ срывается ругательство. Неужели Че был прав?..

Ви эксцентрична, вечно раздувает из мухи слона, бросается в крайности, примеряет чужие роли. Однако на этот раз она заигралась и по-настоящему обидела меня.

Раздается щелчок — в углу экрана всплывает окошко, где на сером фоне улыбкой Че сияет пользователь Артем Черников. Гибнущий в адском пламени мир вдруг взрывается разноцветными яркими брызгами токсичных красок.

> Быстрее смыться — это была плохая идея, Солнце. Мне хочется убиться головой об стенку. Пожалуйста, давай поговорим.

Окрыленная, я снова и снова перечитывала эти строки, пока не вспомнила пустой взгляд, которым Че одарил меня утром.

Я больше не лучшая подруга Ви и никогда не буду любимой девушкой Че. Я просто пустое место.

— Да идите вы оба!

Я захлопываю ноутбук и дрожащими руками прячу его в глубину шкафа, в самые залежи гламурного шмотья Ви. Закрываюсь в ванной и лежу в холодной воде, пока в теле не замедляются все процессы, а в голове — все до единой мысли. Облачаюсь в привычную старую футболку брата, смотрюсь в островок своего отражения на глади запотевшего зеркала, выхожу, направляюсь к «Полюсу» в поисках маминого кваса…

В темной душной прихожей поворачивается замок, раскрывается дверь, и мама с порога исступленно кричит:

— Танька! Ты дома?! — Так и есть: опять запила. Беда не приходит одна. Плетусь на зов, разочарованно смотрю на маму. Кажется, я ошиблась: водкой не пахнет, но мать, схватившись за сердце, приваливается плечом к стене:

— Танюх, Валентин умер! — всхлипывает она, и у меня темнеет в глазах.

Валя был одиноким пьянчужкой, обычно тихим. За нож он хватался только после долгих месяцев запоя, когда впадал в белую горячку. Я частенько била его, срывая таким образом злость и обиду на несправедливую жизнь. Он мешал мне одним своим существованием, он вообще никому не был нужен. А теперь вот Валя умер — сердце не выдержало жары.

Оказалось, что у него имеется родня — взрослые сыновья и внуки, но сегодня их здесь нет.

— Не успевают приехать! — говорит соседкам мать и разводит руками, будто оправдываясь: из-за страшной жары хоронить Валентина решили уже завтра.

Весь день входная дверь нараспашку — в квартире толпятся посторонние люди, суют матери в руки наполненные до краев стаканы, но она, встретившись с моим тяжелым взглядом, ставит их нетронутыми на стол. Кто-то принес стопку потрепанных, воняющих сыростью фотоальбомов — мне поручили разыскать в них фото усопшего «поприличней».

И в моих пальцах меняются застывшие картинки Валиной жизни: вот он — щекастый карапуз в шортах и майке — на руках своей молодой красивой мамы, вот он первоклассник с букетом цветов, вот он рядом с другими мальчишками. Юноша в форме цвета хаки позирует на фоне военного вертолета, а в углу виднеется полустертая синяя надпись: «Кандагар». Потом Валя женился, родились дети… Не знаю, что пошло не так, но он остался один и начал пить. Тяжко вздыхаю — сочиняя для других идеальные жизни, я никогда не думала, что и они могут завершиться подобным образом.

На свадебной фотографии он молод и полон надежд, а переведешь взгляд — лежит неподвижно, закончив жизненный путь никому не нужной обузой, и даже люди, жившие с ним под одной крышей, мечтали, чтобы этот день поскорее настал. Валя не любил меня и мою мать, а мы — его. Родственники о нем забыли. Никто не пытался сделать шаг навстречу, выслушать, посочувствовать, понять… И человеческая жизнь оборвалась.

И мне вдруг становится нестерпимо стыдно за себя, обидно за бедного Валю, страшно за свое будущее. Хочется бежать отсюда куда глаза глядят. Я рыдаю как сумасшедшая. Вскакиваю с кресла и собираюсь подняться к Ви, но вовремя вспоминаю, что подруги у меня больше нет.

От толчеи, запаха ладана и воска, духоты и голосов мутит, подкатывает тошнота, но чья-то прохладная рука ложится мне на плечо.

— Танюш, а ну-ка, давай, поднимайся. — Тетя Анжела встревоженно разглядывает мое лицо. — Пойдем к нам, тебе тут не место.

Я не приходила сюда больше месяца. В светлой просторной квартире все по-прежнему: работают кондиционеры, царят идеальный порядок, комфорт, прохлада и тишина. Здесь можно дышать. Можно жить. Сказка, другой мир, рай. Все так же волшебно пахнет дорогими духами и эфирными маслами из керамических аромаламп, любимыми Ви грейпфрутами и персиковым гелем для душа. Не поднимая головы, молча прохожу в комнаты.

Тетя Анжела приносит и ставит на стеклянный столик в гостиной серебряный поднос — мой голодный взгляд цепляется за вазочки с джемом, засахаренный имбирь и печенье, плитку горького шоколада, чашки с зеленым жасминовым чаем, и рот наполняется слюной. Она садится в кресло напротив и оглядывает меня с ног до головы:

— Танюш, что на тебе надето? У тебя снова нет вещей?

— Это… брата, — лепечу, не смея взглянуть в огромные карие глаза, точно такие же, как у Ви.

— Понятно, — мягко продолжает тетя Анжела. — Почему совсем ко мне не заходишь? Ты ведь для меня такой же ребенок, как и Вика. Она пишет тебе?

Имбирь щекочет горло, выступают слезы:

— Да, мы общаемся много и каждый день! По-моему, ей очень нравится на новом месте.

— Это она тебе сказала? — помолчав, мама Ви тихо вздыхает: — Что ж, замечательно. Я рада, что дочка там осваивается. Первое время названивала мне по сто раз на дню и рвалась обратно. Она очень скучала по тебе и тому мальчику. Кстати, ты не знаешь, как у него дела?

Я давлюсь и захожусь мучительным кашлем, отрицательно мотаю головой и краснею.

— Танюш, я приняла решение уехать на время к Вике, у нее там с отцом не ладится, — произносит тетя Анжела в наступившей тишине, и я ошарашенно разглядываю ее идеальный маникюр. — Интернет я не отключу, общайтесь, девочки. И вот — держи. Будете всегда на связи.

В мою ладонь ложится серебристый сотовый телефон.

— Вау… Спасибо, — тихо буркнула я. Услышанное совсем не вязалось с тем, что мне писала Ви.

— Ой, да было бы за что — это Викин, я ей в поездку новый купила. Мама как, держится?

— Угу…

— Да, она у тебя молодец.

За натянутым разговором проходит пара часов — тетя Анжела не догадывается даже, что должна не угощать меня и одаривать, а гнать взашей — я покусилась на чужое, и мне стыдно перед ней до одури.

— Тетя Анжела, хотите новую прическу? — в попытке частично загладить вину, предлагаю я. — Ви подстриглась под каре…

Тетя Анжела весело подмигивает, вскакивает с кресла и спустя пару минут возвращается в комнату с расческой и набором ножниц:

— Давай, стилист! Только чтобы прямо в точности, как у Вики! — смеется она.

Невероятно, но я сейчас лежу в кровати Ви, и от меня пахнет ее любимым персиковым гелем для душа. На моем худом теле ее легкая пижама, под головой — ее мягкая подушка с нарисованными котятами. А в мыслях, сердце и душе — ее парень. Он снова вытеснил мечтами о себе все плохое. Он здесь, со мной.

«Ви, пожалуйста… Пожалуйста, не возвращайся», — вертится в голове рефреном, пока я не улетаю в крепкие объятия сотканного из сна и уже почти реального Че.

Тетя Анжела намеренно меня не будит. Просыпаюсь от звуков легкой музыки и вкусного запаха с кухни. Кажется, я в прохладном тихом раю — даже щипаю себя в сомнении: вдруг за долготерпение меня чудесным образом переместили в тело Ви?

Всматриваюсь в коллекцию кукол, стопки журналов на полках, разглядываю знакомые яркие плакаты, что висят сиротливо на стенах: даже кумиров Ви предпочла с собой не брать. А ведь эти странные люди с разукрашенными лицами подслушали не один разговор по душам, были свидетелями не единожды пролитых слез, хранят десятки ее страшных секретов.

Тянусь к прикроватному столику, с которого на меня безучастно взирают знакомые мягкие игрушки, забираю телефон, верчу в руках, включаю. Почти десять.

Знаю, что маме позарез нужна моя помощь, и через пару часов нам надо быть на кладбище, но я не хочу покидать волшебную сказку чужого детства, в которой нахожусь без спроса, втайне от хозяйки. Азарт тараканьими лапками щекочет душу. Откидываюсь на подушку, вспоминаю сегодняшний сон, главным героем которого был Че, и тихо краснею. Главное свойство молодости — даже в непосредственной близости смерти думать о сердечных делах. Или же просто я, влюбившись в него, утратила все моральные принципы.

Просматриваю приложения в телефоне, ввожу свои логин и пароль — вот я уже в соцсетях. Интересно, что бы Ви сделала, знай она, где я сейчас нахожусь? Она не в сети: возможно, уже зависает у новой подруги.

— Ви, так ты ладишь с отцом, или он все же мудак? Мы с тобой подруги — или тебе лучше с новой приятельницей, а? Любишь ли ты Че, или он был твоей верной собачкой?.. — В приступе жгучей обиды пальцы набирают слова в окне диалога. Напишу их, а потом удалю. — Ответь же мне, давай…

Тетя Анжела стучится в дверь и приглашает к завтраку. Быстро возвращаю телефон на столик и вылезаю из-под одеяла.

На поминки я не иду — вряд ли организм воспримет пищу. В жару, по дороге на кладбище, мы умудрились попасть в пробку из похоронных процессий. Солнце превратилось в саму смерть — оно косит людей, и масштабы потерь чудовищны. Только сейчас мне стало страшно до слабости в коленях, и хочется жить на всю катушку. Не плыть по течению, не оглядываться на других, а делать то, что велит сердце.

В раскаленном трамвае качусь в историческую часть города, к набережной, к Кошатнику, к воспоминаниям, которые заглушат мысли о конце мира — воспоминаниям о нитках ночных огней, последней прохладной ночи, брызгах краски и ярких глазах Че.

То, во что за знойные недели превратилась набережная, потрясает: тротуар да плиты у края глубокой ямы, поросшей внизу лопухами и рогозом. Воды в русле больше нет. Вдали за серой мглой не видно новых микрорайонов, ноги подкашиваются, нечем дышать…

Открываю рюкзак с покемоном, достаю блестящий телефон Ви, непослушными пальцами пытаюсь совладать с сенсорным экраном, всматриваюсь в окно диалогов… И здесь меня поджидает неприятное открытие: я случайно отправила Ви то самое сообщение! Матерюсь себе под нос, но ничего уже не исправить. Засада. Да и Че мне больше не писал.

Прерывисто дышу и глотаю горечь. Хорошо все же, что у меня нет гордости — закусив губу, я быстро набираю и отправляю ему:

> Че, я не могла написать раньше. Давай поговорим. Окей?

>> Где ты? — почти сразу жужжит ответ.

С рюкзаком на плече спускаюсь по скошенным ступеням к центральному парку. Жизнь продолжается: из громкоговорителей льется музыка, загорелые дети звонко смеются и носятся по асфальтированным дорожкам, оставляя мокрые следы босых ног. Журчат и переливаются радугой фонтаны, у которых, кажется, собрался весь город.

В эти дни мне довелось многое переосмыслить, осознать, что жизнь — не выдуманная история: она хрупка, коротка и быстротечна. Люди вовсе не герои: поодиночке они слабы и уязвимы. В жизни, как и в сказке, все в наших руках.

Уехав, Ви сделала свой выбор. Пора его сделать и мне.

Упрямо улыбаюсь и трясу головой — сейчас я ощущаю себя живой, юной и красивой. Хочется мороженого.

В старом парке у деревянной белой сцены толпа — вопреки жаре, энтузиасты организовали музыкальное мероприятие для молодежи. Оставшиеся с 12 июня растяжки с вереницами треугольных ярких флажков придают особую праздничность. Когда-то давно здесь была танцплощадка, где молодежь знакомилась и навсегда прощалась, и я почти слышу витающие в горячем воздухе легенды, что передаются горожанами из поколения в поколение. Сижу на краешке длинной скамейки в последнем ряду и жду.

С дежурной улыбкой Че выныривает из-за сцены и направляется в мою сторону — солнце так ярко отражается от белой футболки, что больно смотреть.

— Привет! — Он падает рядом.

Хочется взвыть от нестерпимого желания и невозможности уткнуться носом в его плечо, но я только мило улыбаюсь:

— Привет! Ты занят, да?

— Халтура подвернулась. — Замечаю торчащий за ухом Че карандаш, а в руках небольшой блокнот и диктофон. — Но скоро освобожусь. Ты торопишься?

Мы смотрим друг на друга. От духоты к щекам приливает жар. Че первым отводит глаза.

— Не тороплюсь! — бодро докладываю я.

— Хочешь чего-нибудь?

— Нет.

— Окей! Я скоро! — подскочил он. По пути его останавливают незнакомые люди, некоторые беспардонно глазеют на него, а кто-то осведомляется:

— Чувак, что с лицом?

— С байка упал! — Отмахивается Че, показывает любопытным «козу», подмигивает девчонкам, и те расцветают.

Что я здесь делаю? О чем мы будем говорить? О том, что Ви теперь любит другого и должна остаться в прошлом, зато я могу ее заменить? Так горько, что весело — любая из этих девчонок куда больше ему подойдет и, возможно, без всяких усилий добьется взаимности. Откинувшись на спинку скамейки, разглядываю людей, деревья и прояснившееся от смога небо. Нестерпимо хочется мороженого. Фруктового. С киви.

На сцене уже пятую песню кряду визжит вокалист местной метал-группы, басы, вырывающиеся из колонок, бьют по мозгам — я уже близка к обмороку: на периферии зрения роятся черные мушки.

— Пойдем! — знакомый приятный голос неожиданно раздается из-за спины. Вздрагиваю и оглядываюсь. Че усмехается и протягивает мне зеленый фруктовый лед на палочке.

Историческая часть города застроена зданиями в стиле советского неоклассицизма. Здесь растут старые кривые тополя и аккуратные кусты, много лавочек и памятников ученым и революционерам, скверов и укромных уголков. Фасады жилых домов украшены лепниной, орнаментами и устаревшими лозунгами.

В поисках безлюдного места забредаем в тихую, заросшую кустарником аллею между глухих стен кирпичных многоэтажек. Доедаю мороженое и старательно облизываю палочку.

Че странно раскрепощен: от него пахнет спиртным, всю дорогу он травит анекдоты, припоминает забавные случаи, эпичные провалы и конфузы, но смотрит куда угодно, только не на меня. Прячу разочарование за неизменной улыбкой. Как я могла замечтаться и поверить в то, чего нет? Пьяный треп непринужден, довольно мил, неуместен и совершенно невыносим.

— За сценой наливают всем или отличился только ты? — перебиваю, дернув Че за рукав.

Он останавливается как вкопанный, в зеленых глазах мелькает злость. Упрямо не отвожу взгляд, и его прорывает:

— А ты видела, Солнце, какую фотографию на своей странице разместила эта шалава?! — Его губа еле заметно подергивается, лицо багровеет.

Конечно же, причиной душевных метаний Че все это время была не я. Как самонадеянно было думать, что убогая нищая девочка Таня сместит с пьедестала роскошную Ви! Самое время прекратить бунт и устыдиться, ведь она спасла мне жизнь. Мой удел — смиренно молчать, улыбаться и в совершенстве освоить роль пустого места. Спокойно выдерживаю выпад Че и возражаю:

— Вы расстались. Это случилось больше месяца назад!

— И что?! — Кажется, он вознамерился убить меня, просверлив взглядом дыру в пустом черепе, но я терплю.

— Ты тоже не ангел, вот что, — тихо отвечаю, и Че отшатывается.

Жгучая боль вытесняет из легких воздух. Не надо было ему писать. Дел и так по горло — еще предстоит разогнать скорбящих алкашей, разобрать Валины вещи, помочь матери с уборкой. Сейчас за ней вообще нужен глаз да глаз, иначе запьет — есть повод.

Отворачиваюсь и шагаю к выходу, где в просвете между бурыми кронами сияют сталью крылья вечно взмывающего ввысь самолета, приваренного к постаменту. Смог рассеялся — классно. Значит, слезы выступили не из-за него.

Че нагоняет меня и хватает за локоть:

— Постой! — Оглядываюсь, и ноги подкашиваются: его губы так близко… Он тут же разжимает пальцы. — Прости, я напился… Еще утром. Не рассчитывал тебя увидеть. Не уходи. Надо поговорить.

Мы возвращаемся к скамейке, садимся рядом, неловко ерзаем. Че, уставившись в стену поверх кустов акации, быстро и нервно произносит:

— Солнце, ты должна знать: я уважаю тебя. Ты запредельный человек и… красивая девушка. — Он кашляет и хрипло продолжает: — Очень красивая.

Боль растворяет огромная надежда — эти слова только что произнес самый красивый парень в городе, парень из сказки! Когда-то о таком я и помыслить не могла. И пусть прямо сейчас он не припадет на одно колено, торжественно обещая вечную любовь, но он меня уважает, а моя внешность нравится ему.

— Че! — Я легонько толкаю его в плечо, но он не прекращает заученный монолог.

— Я не собираюсь оправдываться и делать вид, что…

— Че! — зову еще громче. — Хватит! Ты и не должен. Оправдываться не за что, все хорошо!

Вздрогнув, он обращает ко мне лицо, на котором граничащее с шоком удивление.

— Расскажи лучше, как дела дома? — из последних сил бодрюсь я.

— Дома… — Че хватается за мой вопрос и тут же привычно улыбается. — Отчим, урод, нас оставил, представляешь?

— Да ладно? — Накрываю ладонью его руку. — Вот это новости!

— Оказывается, он давно крутил роман на стороне, мать знала и делала вид, что ничего не происходит. Политика невмешательства — это ее манера. Она спускала ему вообще все, надеялась удержать этого придурка. Не вышло. Но виноват все равно я, потому что «довел папу своими выходками»! — Че ухмыляется еще шире. — Ну и классно. Зато пацаны будут жить нормально. А мне не привыкать.

Я рада и, случись что-то хорошее со мной, вряд ли бы обрадовалась сильнее. Не знаю, когда это началось, но жить с постоянными мыслями о Че стало для меня нормой: его боль — моя боль, его счастье — мое счастье. Он перетянул на себя все внимание и стал для меня всем. Честно, не раздумывая, я бы выпрыгнула за ним в окно. Когда-то подобное у меня было к Ви. Было, но прошло, а к Че — появилось. И сегодняшние потрясения позволили взглянуть правде в глаза: свой выбор я давно уже сделала.

— А как обстановка у тебя? — Че проводит пальцем по моей руке. Завороженно наблюдаю за его движением — оно повторяется снова и снова, заставляя сердце мучительно биться в груди.

— Мой отчим тоже нас оставил. Ушел в лучший из миров. Сегодня простились.

— Ничего себе, Солнце. Соболезную? — уточняет Че настороженно, и я киваю:

— Спасибо. Каким бы он ни был, мне его очень жаль. Он был примером того, как надо жить, если хочешь закончить дни в нищете и одиночестве.

Че крепко сжимает мою ладонь и, все еще пьяно растягивая слова, выдает:

— В последнее время я в каком-то болоте, Солнце. Если не вылезу, и меня ждет подобная участь. Хорошо, что ты ответила на сообщение. — И что-то еле заметное, новое и странное, теплится в его глазах.

Не верю своим ушам и глазам, но даже если мне всего лишь показалось, ничего не могу поделать с улыбкой, с разрывающим душу счастьем, ликованием. Легкий прохладный ветерок треплет мои волосы и рябью проходится по измученной листве.

Мы сидим молча, рука в руке, в счастливой неопределенности еще несколько долгих минут, но улюлюканье, хохот и крики разрывают тишину аллеи, и, продираясь сквозь заросли акации, в ней показывается разношерстная толпа: парни и девочки в яркой одежде, кедах и бейсболках, забрызганных разноцветной краской. Поравнявшись с нами, они растерянно замолкают, многие уставились на Че.

Обратная сторона известности Че пугает и утомляет — поражаюсь выдержке, что он изо дня в день демонстрирует: улыбается незнакомым людям, вежливо и просто отвечает на их вопросы, терпит любопытные взгляды и не чувствует себя при этом редким животным в клетке зоопарка.

Че тихо матерится и без всяких эмоций смотрит на прибывших, но несколько ребят произносят: «Привет, Че!» — и опускают головы.

— Ты их знаешь? — настороженно шепчу, и он быстро отвечает:

— Ага.

Повисает напряженная тишина: знакомые Че растерянно молчат, а он, прищурившись, не сводит с них глаз. Только что Че безраздельно принадлежал мне… но нелегкая принесла сюда этих людей, и вот я уже снова не на первом плане. Смотрю под ноги. Асфальт усеян выкуренными до фильтра сигаретами, брошенными мимо урны. Использованными. Ненужными. Еле заметно повожу плечами, словно прогоняя случайные ассоциации.

С треском ломая ветви, в аллею вваливается здоровяк. Моментально его узнаю — это тот самый тип, которого я видела в Кошатнике. Толстый… Он пьян настолько, что едва стоит на ногах. Медленно оглядев присутствующих, Толстый приклеивается ко мне мутным взглядом, и брови его ползут вверх:

— Ой, а это кто у нас тут? Что-то она не похожа на…

Вздрагиваю, открываю рот, чтобы представиться, но слышу голос Че:

— Толстый, отвали.

Толстый роняет зад на лавку рядом с Че и склоняет голову набок:

— А, Че. Брат. Хотя какой ты мне брат? — в злобном тоне слышна зарождающаяся истерика. — Ты же, дятел, из-за бабы всех подставил!

Че переклинивает. Он отбрасывает мою руку, словно все это время она лишь мешала, хватает Толстого за грудки, рывком поднимает на ноги и цедит сквозь зубы:

— Ну, повтори это еще раз!

Ребята, облепившие соседнюю лавочку, не ввязываются, но их лица напряжены.

— Стена? — сдавленно хрипит Толстый и ухмыляется. — Или слабо?

Че отпускает футболку Толстого, отталкивает его и бодро отзывается:

— Окей!

Не понимаю, что происходит, но дурное предчувствие заставляет меня вскочить с лавочки. В замешательстве смотрю на Че и обмираю — его глаза совершенно пусты. Он подходит к глухой стене, что высится над акациями, цепляется за выступающий кирпич и лезет вверх. Крыши, адреналин, теги и рисунки на головокружительной высоте, в самых неприступных местах, — этим жил Че. Только сейчас его намерения обретают для меня ясность, и сердце обрывается. Толстый поворачивает бейсболку козырьком назад и тоже находит выступ в стене.

Забив на белые шорты Ви, сажусь прямо на асфальт и поднимаю голову. Тошнота взвивается в желудке, руки трясутся. Беспомощно наблюдаю с земли, как парень с самой красивой улыбкой на свете покоряет отвесную стену, в любой момент рискуя сорваться и навсегда оставить меня одну.

Ребята, переместившиеся ближе, тихо сокрушаются:

— Вот же бухие идиоты…

Время замирает в готовности остановиться насовсем.

Че уже на уровне седьмого этажа и продолжает лезть вверх, цепляясь за невидимые глазу выступы кирпичей, Толстый отстает на пару метров.

Из раскрытого окна соседнего дома истерично вопит женщина:

— Вы что творите! Я сейчас милицию вызову!

Одна из девочек плачет, другая стоит, прикрыв рукой рот, а у меня кружится голова, словно это я балансирую над пропастью в смертельном ужасе, в чужой стихии на высоте, куда страшно поднять взгляд.

Че добирается до ограждения и перекатывается через него. Через пару минут на крышу забирается и Толстый и в издевательской манере воздевает к Че руки, но тот отталкивает его плечом и, сделав пару шагов от края, скрывается из виду.

— Менты! Валим отсюда!!! — разрывая оцепенение, кричат ребята и разбегаются врассыпную.

Я медленно поднимаюсь на ослабевшие ноги и плетусь к трамвайной остановке.

Паника покидает онемевшее тело, сменяясь сокрушительным разочарованием: я сделала выбор, да вот только какой в нем смысл?.. Ничего не вижу от слез — бесконечно жалею себя. Я слабая. Воплотить сказку в жизнь все никак не выходит. Че бросил вызов бывшим друзьям и плевать хотел на девочку, которая ни жива ни мертва сидела прямо на асфальте. Он до сих пор напивается из-за Ви. Пора сдаться.

Осознание порождает злость и невыносимую легкость — я перехожу на бег, но на выходе из аллеи за спиной раздаются быстрые шаги.

— Солнце, ты куда?! — Горячие пальцы смыкаются на запястье. — Мы не договорили!

— Пошел ты! О чем нам с тобой говорить?!

Че обгоняет меня, преграждает путь.

— Отойди, Че! — глухо требую я, но он не двигается, и тогда истерика накрывает меня огромной волной: — Что ты творишь? О тебе предпочли забыть, и ты… Ты тоже о себе забыл!

— Ну да, я просто неудачник, где хожу, там и гажу. Ну навернулся бы — кому я нужен?! — орет пьяный Че в ответ.

— Кому? Кому ты нужен?.. — начинаю без голоса и срываюсь на визг. — Посмотри прямо перед собой, придурок. Внимательно посмотри!

Разворачиваюсь и бегу, но бегу недолго, потому что Че ловит меня за рюкзак, тащит назад и прижимает к себе. Я реву, всхлипываю, дрожу.

— Поздравь меня, — гудит над ухом его голос. — Я просто тормоз. Прости. Ну прости!..

— Хочешь еще одно совпадение?.. — шепчу еле слышно: — Мне ведь тоже сейчас очень плохо, Че.

В подъезде снова выкрутили лампочки: в слабых желтых отсветах, долетевших на нашу площадку с четвертого этажа, ковыряюсь ключом в замочной скважине, и дверь поддается.

— Где тебя носит, паразитка? — из глубины квартиры ворчит мама и под скрип диванных пружин вновь засыпает. Это были тяжелые для нее дни, и я благодарна ей за то, что она сейчас спит, а не поминает Валентина стаканом с вонючим зельем в кругу сомнительных личностей.

Мельком заглядываю в гостиную, но от вида зажженной лампадки у фотографии отчима первобытный ужас щекочет пятки — пулей мчусь в комнату и закрываю дверь на шпингалет. Странное шипение вдруг раздается на улице, скребет по черному стеклу — пугаюсь до судорог, но тут же бью себя по лбу и истерически хихикаю. На улице начался дождь!

Он стал последней каплей счастья и переполнил душу — взбираюсь на подоконник, обхватываю свои похудевшие плечи, вздрагиваю и плачу навзрыд — это хорошие слезы. Никогда у меня еще не было таких.

Под шум падающей с небес воды закрываю глаза, а в мыслях приятный голос Че все повторяет:

— Я нашел еще пару совпадений, Солнце! Мы оба одинокие — раз, и дьявольски красивые — два… — Его смех исчезает в тихом шепоте: — Так что нам мешает? Давай встречаться?

Лишь под утро, противно жужжа, в телефоне загорается оповещение. Голубая подсветка экрана бьет по глазам, и я щурюсь. Читаю сообщение от Ви:

> Тебе по пунктам? 1. Мой папаша мудак, но у него много денег, и это лучше, чем ничего. 2. Новая подруга намного круче тебя, извини. 3. Че был собачкой, но до верности ему далеко, потому что он просто кобель. Я жалею, что вообще имела с ним дело. Что-нибудь еще, Солнышко? Мне сейчас слегка не до тебя.

И в груди холодеет душа.

Надежда на то, что Че останется рядом, позволила ненадолго расправить плечи и предаться красивым фантазиям.

Жестокие слова Ви вернули меня к реальности.

Я всегда понимала, что мне самой жизнью не позволено летать там, где по праву рождения парят Ви и дети из благополучных семей. Это было настолько очевидным, что я даже не обижалась. Однако какая незадача: сейчас мне до боли хочется быть ровней ей и Че. Пусть даже это и не так.

Ви надоело со мной возиться: она наигралась и отделалась от игрушки, выбросив на помойку, но напоследок заронила сомнения. Я ведь действительно не представляю, на что способен Че, и едва ли вообще его знаю. Неверие, растерянность, досада и злость теснятся в клетке ребер.

Под шорох и стук дождя по шатким карнизам мечусь в плену тонкого одеяла. Несмотря на прохладу, страдаю от нехватки воздуха, проваливаюсь в мучительные сны и вязну в них.

— Я не надену это, Ви! Пошла ты! — в ужасе шепчу, уставившись на кусок алой расшитой бисером ткани в ее руках.

Огромные темные глаза обжигают обидой, а пухлая губа выпячивается вперед, делая идеальное лицо некрасивым:

— Я изуродовала мамино вечернее платье, мне влетит, а ты тут истерики закатываешь!

— Надевай его сама! — продолжаю сопротивляться, но по гладкой розовой щеке стекает слеза, и я сдаюсь: — Ладно, хорошо! Давай его сюда.

Весь вечер терплю унижение, позируя в идиотском наряде на камеру маленькой цифровой «мыльницы», а Ви звонко смеется. Это — часть игры, так надо: главное, что ей весело, и я улыбаюсь.

— Где же ты была, Солнышко? — звенит тонкий голосок.

— Я хотела прийти раньше, но… мать забыла закрыть кран в ванной и ушла. Понимаешь, мы залили Петровых и Исаевых, а ее дома до сих пор нет! — У меня дрожат руки, от кулаков разъяренного соседа-садиста до сих пор ломит спину.

— Но мы же с тобой договорились, Солнышко! Мне нужна новая стрижка, а ты вечно не можешь сдержать слова! — Ви плачет, и сердце сжимается от чувства вины. — Ну вот куда я, по-твоему, теперь пойду с такой шевелюрой?

— Я так рада, что вы поладили, Танюша! — Тетя Анжела сканирует меня огромными глазами цвета молочного шоколада. — Ты единственный друг Вики. После развода с ней сложно. Она точно тебя не обижает?

— Нет! Она классная! — улыбаюсь, облизывая липкие от клубничного джема пальцы: вечно голодный ребенок снова сыт и счастлив.

Пробуждаюсь в холодном поту — сон так похож на воспоминания.

— О чем мечтаешь, Солнышко? — Из темноты снова выскакивает кадр из прошлого: Ви густо подводит глаза черным карандашом.

— Хочу, чтобы мама бросила пить. — Мельком смотрюсь в зеркало, и дискомфорт заставляет отвести взгляд от лица с броским макияжем. — Хочу… чтобы все наладилось, чтобы все было хорошо.

Ви хохочет:

— Вот наивняк! Ну точно солнышко, блин, лесное. Думаешь, в этой дыре может произойти что-то хорошее?! Лично я, как только окончу школу, свалю, даже если мама будет против! Ну а ты сиди тут и прозябай! — От боли, вызванной ее словами, трудно дышать. Изо всех сил надеюсь, что она шутит, но во взгляде напротив сияет холодный черный лед.

Мучительная ночь давно сменилась робким утром, в компании подушки и побитого молью одеяла лежу на скрипучем диване и долго разглядываю серый потолок.

Рано или поздно все мы взрослеем: прежние увлечения кажутся странными, суждения — до смешного наивными, люди открываются с неожиданной и неприглядной стороны. С глаз будто слетает пелена — в один момент все, чего ты не хотел или не мог осознавать, предстает вдруг во всей пугающей очевидности.

Я всегда без раздумий следовала за Ви, она была для меня Солнцем. Той, кому я обязана жизнью. Той, от кого невозможно скрыться и скрыть. А кем была для нее я? Забавой, не купленным в детстве щенком, что безропотно ходит следом за хозяйкой и виляет хвостом? Куклой для битья, подопытным кроликом? Нет. Или да?

Как же хочется снова увидеть мир глазами ребенка, не замечающего теней и солнечных пятен. Как страшно взрослеть и узнавать природу людей и их поступков. Перестать себе врать трудно, но детство действительно ушло, глупой девочки больше нет.

Глотаю слезы, не позволяю им выступить на глазах, и нежное тепло, зародившееся в солнечном сплетении, согревает сердце — крепкие объятия и бездонные глаза кого-то хорошего все же реальны.

«Че — прекрасный парень, он любил тебя больше жизни и чуть не потерялся из-за тебя. Он не мог изменять тебе, Ви — читай по глазам. Ты врешь, и теперь я это точно знаю. Потому что ты всегда была плохой. Оттолкнуть, очернить, сделать больно, размазать, втоптать одним словом в грязь — это в твоей природе. Я, черт возьми, всегда помнила это, но в твоей сказке было все же лучше, чем наяву» — яростные ясные мысли словно сорвались с цепи.

Перечитываю злое, переполненное ядом сообщение, дегтем отравившее несуществующие воспоминания о счастливом детстве, и набираю ответ:

>> Ви, я тебя услышала. Знай — мне больно. А теперь, пожалуйста, напиши, что ВСЕ НЕ ТАК.

Дождь поливает крыши, из открытой форточки тянет прибитой пылью и прохладой, тюлевые занавески, ведомые сквозняками, медленно ползают кромками по подоконнику. Передо мной на кухонном столе в уютной чашке с отколотым краем остывает ароматный компот. Мать, закусив губу, тычет пальцем в кнопки допотопного, работающего от сети калькулятора и деловито списывает с экрана результаты вычислений:

— Вот, Танюх, хорошо, что я тогда подсуетилась с жильем Валюшиным. Теперь — семь рулонов и банка краски — и ремонт с тобой забабахаем, а потом, если хочешь, парня приводи!

Я давлюсь компотом и захожусь кашлем почти до агонии, но мама подозрительно смотрит на меня поверх надетых для солидности очков, по-свойски хлопает по спине и хохочет:

— Да шучу я! Шучу! Квартиранты через два дня заедут! Деньги теперь нужны, пенсии-то Валиной больше нет.

Из последних сил волоку на себе обои — лямки желтого рюкзака трещат, еще два рулона оттягивают руки. Топаю прямо по лужам, но мерзкое хлюпанье жижи в чужих кедах вызывает ликование, и довольную улыбку не вмещает лицо: телефон беспрестанно вибрирует в кармане, потому что Че весь день шлет мне смешные мемы и фото милых котиков.

И только от Ви сообщений нет.

Сидя на истертом половике у единственной дверцы шкафа с огромным помутневшим зеркалом на внутренней стороне, я всматриваюсь в свои глубоко посаженные изумрудные глаза, верчу головой, выгибаю спину — она болит и ноет — и живо припоминаю сегодняшний день.

В порыве все отмыть и очистить мама становится страшным человеком — в этом я в очередной раз убедилась, освобождая тесную комнату в общаге от ненужного хлама ее прежнего владельца. На свалке оказались грязные, заношенные до дыр одежда и обувь, тряпье, составленные в несколько рядов пустые бутылки. Затем в ход пошли забрызганные непонятной мерзостью истлевшие бурые газеты — зажмурившись и чихая, в клубах пыли мы с мамой с шумом сдирали их со стен.

Мать вознамерилась срочно начать поклейку новых обоев — голубых, в уютный цветочек, но я взвилась в бешеном приступе неподчинения, чем спровоцировала поток брани в свой адрес. Вообще-то мне в радость помогать маме, крутиться возле нее часами, болтать ни о чем и смеяться над пошлыми шутками: я понимаю, что эта идиллия продлится недолго. Никогда не знаешь, не уйдет ли она сейчас в запой и не бросит ли меня на произвол судьбы.

Для сегодняшнего бунта была уважительная причина — пару часов назад Че предложил встретиться и погулять вечером.

Ничего не видя от волнения, пытаюсь разглядеть отражение в старом зеркале — в нем кто-то в джинсах и свитере Ви, с ее сережками в ушах, с макияжем, нанесенным ее дорогой косметикой, собирается на свидание с ее парнем. Опускаю глаза.

Че — мой парень. И в том, что нищета не дает мне быть беззаботной счастливой девочкой, выражать индивидуальность и чувствовать себя свободной, нет моей вины. Я знаю, кто в этом виноват, и задыхаюсь от обиды. Плюю на палец, решительно стираю черные стрелки — это Ви придумала, что они мне идут. Я бы скинула и ее вещи, но кроме футболок и толстовок брата у меня ничего нет. Вру — в шкафу уже года три висит пара свитеров, которые мать купила перед нашим знакомством с Ви, но они мне малы.

С опаской взглянула на серебристый телефон, взяла его и включила — от Ви сообщений нет. Я тут же понимаю, что опаздываю — пора заканчивать с рефлексией. Вскакиваю с пола, что есть мочи грохаю полированной дверцей, спотыкаюсь о порог и вываливаюсь в коридор — мама кричит с кухни:

— Ты куда на ночь глядя намылилась, овца заполошная? Как ремонт, так ей гулять приспичило!

— Надо мне, мам! — отвечаю сдавленным голосом, впопыхах натягивая еще не высохшие кеды. — Меня ждут!

— Кому ж ты нужна… — Мать выглядывает в прихожую, мокрой рукой убирает со лба волосы и усмехается: — Неужто парнишку нашла? А? Смотри мне! В подоле не принеси! И так жрать нечего!

Стискиваю зубы и под звуки заливистого хохота выбегаю в подъезд. У матери отпадное чувство юмора? Да куда там! Хватит делать хорошую мину при плохой игре, а я только этим и занимаюсь! Нервное ожидание, мандраж, сомнения и светлые надежды пробудили меня: только теперь я поняла, что стыжусь матери и в обиде на нее с тех самых пор, когда мироустройство стало для меня проясняться. Я не понимаю ее, я недоумеваю… Хочется орать ей в лицо до тех пор, пока пустые осоловелые глаза не наполнятся раскаянием. Ведь это она привела нас с братом в свой убогий, неустроенный, страшный, холодный мир и обрекла на страдания. Ведь потому так сильны мои мечты о добрых, наполненных любовью сказках, что я ненавижу свою жизнь. И я никогда не поверю в утверждение Ви, будто каждый из нас заслуживает ту семью, в которой родился.

Ви как одержимая стремилась к общению: при любой возможности увязывалась за одноклассниками, пока те не начали договариваться о встречах за ее спиной. Я помню злые слезы на бледном лице подруги и свое благородное желание пойти и объяснить глупым людям, что они не должны с ней так поступать.

Когда в жизни Ви появился Че, ее авторитет в школе возрос: ни дня не проходило без приглашений от девочек «потусить вечерком» (при условии, что с ней придет Че). Ви лишь прохладно улыбалась, но не снисходила до общения с ними, и я чувствовала удовлетворение. Она больше в них не нуждалась: теперь Че водил ее в крутые клубы, где она танцевала до упаду, в кино, в кафе, на концерты заезжих звезд. Иногда, сидя средь бела дня на подоконнике, я наблюдала с высоты третьего этажа, как Ви и Че, воровато оглядываясь, забегали в подъезд, а потом, хохоча и топая, проносились мимо моей двери.

Телефон жужжит в кармане, и я словно просыпаюсь: полупустой трамвай гудит, медленно подползая к исторической части города.

> Куда хочешь пойти, Солнце? Учту любые пожелания, — улыбается желтым смайликом Че.

Чем ближе встреча, тем сильнее я нервничаю: зубы выбивают дробь, чувства сплелись в тугой узел. Не знаю, как вести себя на первом свидании и как поведет себя Че, о чем мы будем говорить, что делать… Надеюсь лишь, что дождь смыл прежние невзгоды, с ним началась новая жизнь, и тех расплавленных жарой потерянных неудачников больше нет. Они исчезли. Все должно быть хорошо.

Вряд ли Че оставят в покое — люди станут проявлять интерес, от любопытных взглядов некуда будет спрятаться. И отрава последнего сообщения Ви мажет черным все помыслы: сидя рядом с Че и стойко игнорируя многообещающие улыбки его поклонниц, я начну изводиться болезненными мыслями о том, что с каждой из них у него раньше вполне могло что-то быть.

Телефон едва не выскальзывает из ослабевших пальцев.

>> Туда, где потише. Где людей нет, — набираю ответ.

Сожженная дотла природа ожила за несколько часов непрерывного дождя: в небе закружились птицы, распрямились узловатые поникшие ветви кленов, однако пейзаж за грязным трамвайным окном похож не на августовский, а на бурый ноябрьский. Напоминает меня, загоревшую до бронзы, измученную и опустошенную равнодушием одного и предательством другой.

Бросила взгляд на экран — сообщений от Ви нет. Глубоко вдыхаю влетающие в приоткрытое окно потоки сырого ветра и быстро прячу телефон в карман джинсов. Я ей больше не верю. Теперь я свободна. Улыбаюсь, срываюсь на смешок, а в глазах стоят слезы. Сейчас я увижу Че. И он ждет именно меня!

Едва резиновая подошва касается мокрого разбитого асфальта, белые крылья возносят душу выше сосен, обступивших остановку: я вижу спину Че, рюкзак с нашивками, широкие плечи, под защитой которых становишься недосягаемой для любых бед… Че оборачивается, его задумчивое лицо с бледными следами синяков озаряет искренняя улыбка.

— Привет, Солнце! — Он шагает навстречу. Земля уезжает, словно выдернутый из-под ног ковер, я теряю равновесие и падаю в раскрытые в дружеском жесте объятия. Замираю, уткнувшись носом в черную толстовку, вдыхаю аромат знакомого парфюма, чувствую теплую ладонь на моей спине, и незаметно щипаю кожу на запястье. Ничего не меняется, это не сон.

— Привет, — отвечаю тихо. Я отстраняюсь и весело улыбаюсь, будто миг назад не была при смерти от счастья. — Куда пойдем?

— Туда, где потише, — смеется Че, обнимает меня одной рукой и увлекает вперед к зарослям старого лесопарка, за которым высятся трубы ТЭЦ и шпиль телебашни.

Кровь шумит в ушах, паника напирает, и мне хочется убежать, но горячая рука на талии заставляет смириться, успокоиться и опьянеть.

В лесопарке пахнет хвоей и озоном, в кронах эхом разносятся крики птиц, звенят пережившие аномальную жару комары, а из трещин сквозь старый асфальт стремятся вверх сухие былинки — остовы растений, тянувшихся к Солнцу и смертельно обожженные им.

Последние пять лет наш город активно застраивается и меняется, но этот участок словно застыл в моем раннем детстве, в том дне, когда мать и отец, нарядившись в лучшие вещи, единственный раз в жизни вывели нас с братом на семейную прогулку. Был выходной, играла музыка, бригада рабочих спешно покрывала асфальтом дорожки. Помню, как брат, худенький зеленоглазый подросток, набрав полный карман щебенки, улыбнулся мне и быстро и незаметно выложил в черной мягкой поверхности тротуара свое имя.

«Саша», — останавливаюсь как вкопанная и читаю вслух. В глазах темнеет, размытое воспоминание сливается с реальностью. Тот самый парк. Я не была здесь много лет, детский мозг многое не смог сохранить, следы брата растаяли в вечности, но один из них остался в сером старом покрытии под моими ногами.

— Ты чего? — спрашивает Че.

Указываю на неровные рядки белых камешков и дрожу:

— Это написал мой брат. Он был единственным, кто меня любил. Он погиб, когда я была маленькой — это было потрясением, концом света, очень сильным ударом. А я до сих пор вижу его всюду: в солнечном свете, шуме дождя, теплом ветре. Ищу его в глазах других людей, — нахлынувшие чувства выплескиваются из души сбивчивыми фразами. — Ищу кого-то настолько же хорошего… и хочу верить, что у меня получится прожить долгую счастливую жизнь. Я дура, да?

— Нет, — тихо произносит Че, перемещая руку мне на плечо. — Моей бабушки тоже не стало внезапно, а именно на ней был завязан мой мир. Сколько бы я ни строил из себя борца с системой, приползая на бровях домой, она неизменно встречала меня с улыбкой, отпаивала чаем, укладывала спать. По-моему, пару раз даже свои добрые сказочки перед сном рассказывала. Она — единственная, кто всегда защищал и безоговорочно верил в меня. Потом, когда она умерла, я тоже начал искать Солнце. Искать того, кто станет новым центром моего мира.

Стоя в обнимку, мы молча разглядываем надпись — привет из далекого прошлого от того, кого больше нет. Че наклоняется, вырывает из трещины в асфальте чахлый цветок клевера и кладет его на имя моего брата.

— Тем, еще совпадение, — пораженно шепчу я. — Мы ведь оба думали, что нашли этого человека. Но ошиблись, как оказалось.

— И признать это было тяжело. Зато мы теперь знаем, что сможем вылезти из любого дерьма. — Он оборачивается и поправляет лямки рюкзака. — Вот так. Пошли развлекаться, Солнце!

— Вандализм? — хитро улыбаюсь, и Че подмигивает.

Там, на окраине лесопарка, где срублена часть деревьев, разрушается под натиском стихий расписанный матами и разноцветными тегами бетонный забор. За ним возвышается десятиэтажный заброшенный долгострой, который должен был стать областной больницей: об этом бодро рапортовали в информационных выпусках будущие коллеги Че, но по прошествии очередных выборов люди и фирмы, что занимались строительством, внезапно обанкротились и исчезли. В черных провалах окон серого монстра виднеются скелеты лестничных пролетов, стены с осколками кафеля.

Раньше здесь жили бомжи и малолетние наркоманы, на которых милиция регулярно устраивала облавы, городская молодежь приходила сюда выпить и уединиться — все это я знаю из рассказов одноклассниц. Однажды в катакомбах под зданием нашли труп, и народная тропа к этому месту потихоньку заросла.

— Это очень стремное место. — Шагая по разбитым плитам, местами продираясь через репейники, я жмусь ближе к Че и ежесекундно озираюсь.

— Это нормальное место, Солнце. Только представь: здесь, на многие километры вокруг, лишь мы с тобой живые, — цитирует он сказанные мной в ту темную странную ночь слова, оставаясь задумчивым и безмятежно спокойным. — И здесь нереальный вид с крыши.

Спотыкаюсь, в ужасе поднимаю на Че глаза:

— Я не полезу на крышу!

— Почему?

— Я боюсь высоты.

— Это я слышал. Но почему? — Вопрос ставит меня в тупик.

— Ну, — осторожно подбираю слова, сочиняя оправдания, но складно не выходит: — Мне нужно твердо стоять на земле, Че! Это вы высоко летаете…

— Мы? Кто это — мы? — Он сверлит меня взглядом.

— Вы… Ты. Неважно! — Я сдаюсь.

Десять этажей Че, крепко сжимая мою руку, поднимается по пыльным, загаженным ступеням. Зажмурившись, я пытаюсь справиться с боязнью высоты, неизвестности, незнакомой легкости и смертельной свободы. Он толкает плечом проржавевшую дверь чердака и, обхватив меня за талию, подсаживает к открытому люку. Крыша усеяна пустыми бутылками, в углублениях рубероида блестят лужи и песчинки.

Встаем рядом и молча любуемся открывшимся видом — лежащий внизу зеленый ковер из сосновых крон обрывается, сменяется бурыми пространствами выжженных полей, что тянутся до автомобильной развязки, петляющей в десятке километров отсюда у домиков пригородного поселка.

— А мое место силы здесь.

Че снимает рюкзак, бросает его на искрящуюся поверхность рубероида и садится, продолжая разглядывать странный пейзаж пронзительно зелеными глазами. Сесть рядом не решаюсь: на мне единственные новые джинсы, которые рассчитываю носить весь предстоящий учебный год. На миг померещился ядовитый смех Ви из сна-воспоминания.

Че находит мою ладонь, тянет за нее и настойчиво усаживает меня к себе на колени. Происходящее ошеломляет, тело не в силах его принять. Опускаю голову на грудь Че и пытаюсь перевести дух.

— Давно хотел спросить: почему ты Солнце? — слышу я его шепот. — То есть я знаю, почему называю тебя так, но откуда это вообще пошло?

— Не помню! — Пожимаю плечами и улыбаюсь. На самом деле я просто не хочу, чтобы он об этом знал.

Почти засыпая в теплых объятиях от нехватки кислорода (поверхностное дыхание не может его дать), почти не чувствуя пульса и не помня имени, я слежу за ползущими по небу обрывками туч — они лучше солнца. Кто-то по-настоящему хороший и любимый всем сердцем рядом — я без спроса взяла эти мгновения у вечности и, если потребуется, расплачусь за них жизнью.

— Таня, я ведь не все тебе сказал, — после долгого молчания раздается под моим ухом голос, и холодная иголка ужаса пронзает тело.

— О чем?

— Ты, возможно, думаешь, что я хотел выбить клин клином, что с моей стороны был какой-то расчет… — Че пару секунд собирается с мыслями и продолжает: — Но там, в ту ночь, в твоем месте силы, я просто поверил, что существуем только мы и никаких призраков между нами нет. Поэтому знай: я был с тобой. Я никому не мстил, даже не думал об этом. Я был с тобой.

Закрываю глаза и оказываюсь в черной глубине космоса, там, где летают недосягаемые мечты. Я смогла дотянуться до них, и самая главная только что стала реальностью.

— Я тоже, Артем. Потому что я тебя… — слова вырываются из сердца, но последнее так и остается не сказанным.

Незачем. Ни к чему.

Реальность покинутых людьми мест искажена, похожа на сон со своими законами и парадоксами: после часа, проведенного здесь, я уже не думаю о проблемах, что остались далеко внизу, не помню о времени, забываю о том, кто я, откуда пришла и куда двинусь дальше.

В ранних сумерках кутаюсь в мягкую толстовку, хранящую тепло Че, с трепетом наблюдаю за точными движениями его обвитой татуировкой руки, чувствую едкий химический запах вырвавшейся на свободу краски и завороженно молчу: есть от чего.

Таланты других людей всегда привлекают мое внимание, но душа при этом не остается чистой — ее наполняют удивление и восхищение с примесью досады и зависти. У меня нет талантов, это очевидно, а рифмы, что я навечно привязываю к бумаге, — лишь способ уйти от реальности. Они помогают верить в то, что я не такая, как мать, и что окружающая меня убогость не навсегда.

Че я восхищаюсь совершенно искренне. Красивый, с хорошими манерами, он талантлив во всем. Че умеет поддержать любой разговор и обезоружить улыбкой, ему под силу идти по жизни с высоко поднятой головой, и никакая грязь не запятнает его образ. А еще он замечательно рисует. Не разбираюсь в стилях, направлениях и жанрах уличного граффити, но от усталых зеленых глаз, которые Че за пять минут изобразил на стене лифтовой шахты, перехватывает дух — я узнаю взгляд, что ловила сегодня в отражении мутного зеркала в своей тесной комнатенке.

— Это… я? — Пораженно моргаю, и Че кивает:

— Ты. — Он протягивает мне баллончик с черной краской. — Твоя очередь. Давай, ударь вандализмом по меланхолии и грусти! И впредь пусть твои глаза смеются!

Нерешительно забираю краску, топчусь у кирпичной стенки, прищуриваюсь. Через всю кладку тянутся витиеватые разноцветные надписи, оставленные неведомыми людьми. Призрачное безмолвие сохранило их голоса, и обрывки веселого смеха до сих пор эхом раздаются в эфире… Или же это ветер внизу сгоняет с ветвей испуганно кричащих птиц.

Че задумчиво наблюдает за мной.

— Не умею я рисовать, прости, — сообщаю растерянно и, робея под его взглядом, дрожащей рукой вывожу неровный круг и лучи, идущие от него во все стороны.

— Вот теперь у нас есть доказательство того, что ты тоже здесь была! — удовлетворенно кивает он и вдруг улыбается. Наверное, так он улыбается лишь самым близким и родным людям — спокойно и светло. Как же он прекрасен.

Томление растет, давит изнутри. Спохватившись, что слишком долго смотрю на Че, поспешно отвожу взгляд. Че тоже опускает глаза, краснеет, скрещивает руки на груди в жесте защиты. Я всхлипываю: он впустил меня в свое сердце — как ни остерегался, как ни избегал. Я только что это увидела, и не хватает воздуха, чтобы надышаться, не хватает души, чтобы вместить изумление, испуг и радость.

Мы топчемся рядом, разглядывая свои кеды, и жар мучительной волной проступает на щеках.

— А кто оставил их? — еле слышно возобновляю разговор, кивая на яркие надписи на стене.

— Мои друзья. Каждый оставил свой след. — Репортаж Че обрывается тяжелым вздохом.

Делаю неверный штрих, опускаю руку и в ужасе оглядываюсь:

— Вы… и сюда забирались прямо по стенам?

— Ну да. — Он пожимает плечами. — Ты можешь сказать, что это смертельно опасно, но я обожаю высоту. Она дает свободу, которую может мгновенно забрать вместе с жизнью. Но именно на контрасте приходит осознание, что ты по-настоящему живешь: ярко, на всю катушку, каждый твой миг как последний. На высоте я не какой-то там Артем, который пока еще молод, но жизнь его никчемна и полна проблем, который, как и все, совсем скоро состарится и загнется, я — часть вечности. На высоте все честно, там нет смысла врать. Мы с ребятами этим жили. Было очень круто. Когда-то.

Я жду продолжения, но его не следует. Че всматривается в вечерние дали, словно видя отрывки недалекого прошлого, что поднялись со дна памяти. Прошлого, о котором я не знаю ничего.

— Теперь ты не с ними, Че, но… — осторожно начинаю, — я не понимаю только одного. Во всем виновата та девушка… Так где же она сейчас?

Сообщение Ви о тайнах, которые он, возможно, прячет за душой, подействовало на меня гораздо сильнее, чем я бы того хотела — при малейшем сомнении подозрения оживают во мне, мучают и изводят.

— Что? — Он вздрагивает. — Ты о Маше? Она взяла академический и уехала пару месяцев назад — нашла в другом городе новых друзей и занятие по душе. Иногда мы общаемся, но прежней легкости нет. Да и смысла в общении — тоже.

Мне не нравится простота, с которой Че говорит о ней.

— Почему эта самая Маша не скажет твоему другу, что ты ни при чем, что с твоей стороны никогда не было взаимности? — Ревность, порожденная уродливыми словами Ви, превращает кровь в кипяток, я почти захлебываюсь ею и вот-вот сорвусь на крик. — Разве она не чувствует за собой вины за то, что отняла у тебя увлечение всей жизни?

Че трет виски, забирает из моих рук баллончик, поднимает остальные и, не глядя на меня, без всяких эмоций поясняет:

— Солнце, дело вообще не в ней. Не хотел вдаваться в подробности, но в общем правда на стороне Толстого. Я реально та еще сволочь!..

С жужжанием застегивается пластиковая молния, щелкают клепки — рюкзак с нашивками уже болтается на широком плече. Сумерки сгустились настолько, что зрение не в силах отличить вентиляционные выходы от белесых призраков, а тени — от притаившейся по углам нечисти.

— Пойдем отсюда, — доносится из темноты.

Вот и все, пора покинуть это жуткое и волшебное место, но в ушах шумит, ослабевшие ноги не могут ступить и шага. Молча смотрю Че вслед, горечь, хоть плюйся, жжет рот, губы немеют. Никчемность лишает последних сил и противно хохочет в ушах звонким смехом Ви. Она была права: у него вагон секретов и тайн, а я… стою как вкопанная и тихо плачу.

— Солнце! — оглянувшись, Че быстро возвращается. — Что с тобой? Я тебя обидел?

— Расскажи! — хрипло требую я, и он замолкает. — Расскажи! — повторяю в отчаянии. — Расскажи мне, Че!

— Этим летом мы с ребятами планировали участвовать в легальных соревнованиях по скалолазанию. Орги обещали хороший денежный приз, а Толстый очень нуждается в деньгах, у него мать болеет. Для участия требовалась команда из двух человек. Мы за полгода подали заявку, усиленно тренировались и были уверены, что сделаем всех. Мы бы их сделали, но…

— Но?..

Че прячет руки в карманы джинсов:

— Вике не нравилось. Она постоянно плакала, психовала и поставила вопрос ребром: она или друзья. Я выбрал ее. Естественно, Толстый не понял этого — посчитал предательством и трусостью. Все закончилось эпичной дракой, в которой, впрочем, никто не пострадал. А через три дня Ви объявила, что уезжает и мы расстаемся. Дальше ты знаешь.

Уже совсем темно — лица Че не рассмотреть, а тон его, как обычно, безупречно профессионален, но я не могу прийти в себя и дрожу. Ви, как Солнце, оставила после себя только выжженную землю, а мы теперь, как сухие остовы растений, пытаемся после нее ожить. Новое совпадение приходит на ум: мы оба, забыв о себе, делали для нее все. Я сгораю от жгучей черной ненависти. Она не должна была так поступать с Че.

— Че, я сочувствую! — Делаю шаг навстречу, чтобы поделить надвое его боль, прижимаюсь к груди, а он обнимает меня теплыми руками.

— Да брось. Меня никто не заставлял, я сам сделал выбор. Теперь давай больше никогда не вспоминать о ней. Окей?

Съеживаюсь, зажмуриваюсь и… ликую:

— Да. Давай. Окей!

Соприкасаясь плечами, мы трясемся в гудящем трамвае целую вечность. Че расслаблен, но под маской спокойствия я чувствую дискомфорт. Не помог даже черный капюшон забрызганной краской толстовки — весь путь до спального района нас беззастенчиво разглядывает молодая парочка.

— Тема, не надо было меня провожать! — расстроенно шепчу, но он перебивает:

— Свою девушку я доставлю в целости и сохранности прямо до квартиры.

И сердце снова на миг немеет от неожиданных непривычных слов.

Дождь усилился, шуршит в высохшей листве, барабанит по скатным крышам, карнизам и жестяным подоконникам. Проваливаясь в лужи и грязь, мы бежим разбитыми дорожками темных дворов. Холодный ветер пронизывает насквозь мокрую одежду, вода течет по лбу и щекам за воротник, хлюпает в кедах Ви. Че крепко сжимает мою ладонь, а дождь идет все сильнее… Как же быстро природа оправилась от смертельной жары!

У подъезда опускаю голову, чтобы ненароком не увидеть в окнах четвертого этажа приглушенный матовый свет: тетя Анжела сейчас наверняка пьет имбирный чай и читает журналы, в одиночестве листая пахнущие духами глянцевые страницы.

Юркнула в подъезд, в темноте по бетонным гулким ступеням прошаркала два пролета. Нервно кусаю губу и задыхаюсь, ощущая за спиной надежное присутствие Че. Эйфория улетучивается вмиг от досадного и яркого, как молния, воспоминания: совсем недавно он и Ви, целуясь и хихикая, направлялись в ее роскошную квартиру. А мой мир ужасен. Нельзя, чтобы Че увидел его.

Решительно останавливаюсь у окна между вторым и третьим этажами:

— Спасибо, Че, дальше провожать не нужно. Здесь совсем близко! — в кромешной темноте обращаюсь к нему я.

— Тогда я пойду? — слишком скоро слышится в ответ.

От этих слов во мне черным огнем разгораются беспомощность и обида. Хорошо, что здесь темно и я не вижу, как Че, спрятав руки в карманы, нетерпеливо топчется, мечтая поскорее свалить и не заканчивать первое свидание традиционным поцелуем. Зато мне не надо притворно улыбаться и делать вид, что все хорошо, часто моргать в надежде скрыть едкие слезы. Я не Ви, какие еще поцелуи? Как я могла забыть, что вокруг не моя сказка, что я слишком многого хочу?

— Угу! — не могу вымолвить больше ни слова.

— До завтра, — тихий голос Че раздается совсем рядом. Губы обжигает нежное тепло, и на них остается вкус мятной жвачки. От неожиданности я шумно вздыхаю и в ту же секунду ловлю новый поцелуй. Колени подкашиваются, и, чтобы удержаться от падения, хватаюсь за Че, висну на нем. Кровь шумит в ушах, горячие руки знакомо и приятно гладят холодную кожу под задравшейся кофтой Ви… Потерявшись в поцелуях и прикосновениях, я не помню себя, но сверху лязгает старый замок, и громкий голос матери рушит к чертям все волшебство момента:

— Танька, паразитка, чего там замешкалась?! Быстро домой, завтра прямо в восемь утра обои клеить пойдешь, стерва! Ишь, на свидание смылась! И кавалера своего бери: пусть помогает, или он только по подъездам обжиматься может?!

Отпрыгиваю от Че в одно мгновение, жгучий стыд выбивает из-под ног покрытый плевками и плесенью пол лестничной клетки.

Че в потемках берет меня за руку:

— Спокойной ночи! — Я слышу, что он улыбается. Легкие шаги отдаляются, гремит железом входная дверь, и мой принц растворяется в пелене дождя.

В прихожей разуваюсь, хмуро гляжу на мать, но она лишь хохочет:

— Я в окно-то весь вечер глядела — кого там Танюха подцепила?.. Ну высокий, как у той белобрысой. Я ведь всегда говорю: Танюха ее еще переплюнет! А то Анжелка, тварина, все хвалилась, что у дочуры паренек из телевизора!..

Смех стихает от тяжелого взгляда — в нем вся моя усталость, злость и бессилие.

— Ты зачем так при нем, а? — глядя в прозрачные глаза матери, рычу я. — Ты почему выперлась в подъезд, ты зачем меня позоришь?

Последние слова я уже визжу, в истерике сжимая кулаки и чувствуя народившуюся в висках головную боль.

— Так я же… — Глупо моргает мать.

Перебиваю и ору во всю глотку:

— Да что ты взъелась на тетю Анжелу?! Завидуешь, потому что она краше, дочь у нее лучше и парень у дочери круче? А ведь если бы ты была нормальной, я была бы не хуже Вики! Я тоже была бы достойной! И… — крик прерывается, голос становится сиплым, — Сашка был бы жив. Повзрослел, состоялся, внуки твои бы по дому бегали… А теперь что?

Мать пораженно молчит. Из последних сил сдерживаюсь, чтобы не оттолкнуть ее с дороги, и, пролетев мимо, закрываюсь в ванной.

— Нет, ну а че? — растерянно тараторит мать за дверью. — Что такого-то?

Гудит кран, теплая вода с шумом заполняет ванну и укрывает лежащее в ней худое тело. В миллионный раз разглядываю кафельную плитку в засохших мыльных разводах и черную плесень на потолке, протянутые под ним серые веревки, голую лампочку на потрескавшемся проводе. Тело горит от прикосновений Че, я хочу думать только об этом, но заставляю себя отвлечься на мысли о нищете и низком социальном статусе.

Сбылась самая сокровенная, запретная, преступная мечта — я стала девушкой Че. Что я могу ему дать, кроме тела? Ничего. Зато к этому, возможно, и правда красивому телу прилагается целый воз бытовых проблем, низкая самооценка и бестактная, глупая мать — алкоголичка со сворой таких же товарок и собутыльников. Такова реальность, и иной жизни я для себя не напишу, как бы ни старалась. Я отсюда, и никакие стихи не дадут мне прописку этажом выше.

«У тебя совсем отсутствует критическое мышление. Ты прямо какая-то мать Тереза! Как ты можешь не замечать, насколько мать погано к тебе относится? На твоем месте я бы давно ее возненавидела и вообще убила! А ты радуешься, что она «завязала». Надолго ли?» — сквозь шум воды звенит голос Ви.

Она была права: я признаю теперь, что все беды из-за матери.

Этот парень из сказки с манерами и внешностью принца, городская знаменитость и моя самая большая любовь, не подходит мне. Он единственный, кто проявил ко мне сочувствие, но другое дело — отношения, любовь… Мы не на равных, почему же это раньше не приходило мне в голову? Он не должен видеть мой убогий мир, пачкаться о нищету. Но добровольно отказаться от пристального взгляда зеленых глаз, теплых губ и крепких объятий я не могу.

Не сплю всю ночь, маясь от душных волшебных воспоминаний, от восторга и страшных липких мыслей о девочке, в чьей власти разом все разрушить. Забываюсь тяжелым сном лишь к рассвету, но мать, собираясь на смену, немилосердно расталкивает меня:

— Танюх, поднимайся давай, лошадь. И чтоб все стены к вечеру были оклеены!

— Ты сдурела? Как я тебе справлюсь одна? — хриплю и, продирая глаза, выбираюсь из-под родного одеяла.

— Хахаль пусть поможет — попроси! — Мама заливается смехом и выскакивает за дверь. Вовремя, потому что мои руки вновь непроизвольно сжимаются в кулаки, а зрение размывается от слез.

— Не попрошу, — шепчу, склонившись над умывальником и брызгая в лицо холодной водой. — Из нас двоих только я люблю. Мне никто никогда не помогал. И он не поможет.

Напяливаю прошлогодние джинсы Ви с дырками на коленях, полосатый свитер и мокрые вчерашние кеды, в паршивейшем настроении сбегаю по ступеням и вываливаюсь под мелкую изморось раннего утра.

Надвинув на глаза капюшон, на спинке лавочки у подъезда сидит Че. Он оборачивается на звук шагов, спрыгивает на землю, улыбается:

— Привет, Солнце! Показывай, куда идти!

А я теряю дар речи.

Никогда не прошу помощи у людей. Вообще ничего не прошу — не приучена. В детстве я видела, как мамы бежали к своим разбившим коленки детям, утешали их, обнимали, утирали слезы. Моя мама в разгар очередной гулянки едва ли смотрела в окно, за которым до темноты я бродила по улице. Мне она не помогала и сама помощи у меня не просила. Никогда.

Даже Ви, оттопырив наманикюренные пальчики, загружала в посудомойку грязные тарелки и протирала стеклянный кухонный стол, чтобы уставшая тетя Анжела, вернувшись с работы, могла пораньше лечь спать. Я же убиралась дома лишь ради того, чтобы сделать свое существование более или менее приемлемым. Вике я помогала с радостью и особым рвением: запросто могла вымыть пол, съесть ее обед в период очередной новомодной диеты, вместо нее сходить к врачу, когда школьниц направляли на медосмотр. Однажды я даже дралась за Ви — озверевшие одноклассницы из элитной гимназии тогда преградили нам путь во время прогулки по исторической части города.

А теперь местная знаменитость, сбросив толстовку и закатав джинсы, сидит на полу убогой Валиной клетушки и старательно помешивает палочкой вязкую массу в оцинкованном ведре — я не знаю, как разводить обойный клей.

— Че, теперь я поняла. Дальше сама все сделаю! — Рвусь исправить странную ситуацию, виновницей которой я стала, но Че лишь усмехнулся:

— Знаешь, Солнце, у бабушки было своеобразное хобби — раз в два года менять в квартире обои. Разумеется, Приозерской не по статусу заниматься этим собственноручно. Хорошо, что у нее был внучок-раздолбай… и она придумала для него трудотерапию. — Он весело улыбается. — А ты сейчас, между прочим, пытаешься помешать мне тряхнуть стариной!

Улыбаюсь в ответ. Мне ничего не остается, как расслабиться и смириться. Прислонилась к стене, чтобы сладить с закружившейся головой.

Темные пятна и разводы укрыло светло-голубое полотно, в комнату вернулись давно забытые порядок и уют. Мы клеим обои — работа движется слаженно и плавно, мне уже совсем не стыдно, лишь слезы умиления и благодарности жгут глаза. Че, вытянув руки, держит верхний край у потолка, я, ползая у его ног, отмеряю и отрезаю нужную длину от рулона, вместе мы обмазываем клеем изнанку бумажного пласта и аккуратно распределяем его по стене.

Вот так и живут свои жизни нормальные, придуманные мною люди — дружно и спокойно обустраивают быт, тепло улыбаясь и даря друг другу каждую минуту утекающих в никуда жизней, застывают янтарем в глазах, памяти, мыслях и сердцах друг друга. Мне тоже нравится так жить — пусть даже эта жизнь не моя, а нагло украденная у самой лучшей подруги — ведь она никогда не ценила ее так, как я.

Че травит анекдоты и байки — он знает их миллион, я разглаживаю ладонями обои, смеюсь и мучительно краснею, случайно соприкоснувшись с его пальцами. Он замечает — чувствую кожей пристальный взгляд, проклинаю себя за неумение держать все под контролем, проклинаю серый дождливый день, в свете которого не спрячешь душный румянец. Поднимаю глаза… Че делает один маленький шаг навстречу, и сердце ухает вниз и взлетает к горлу. Он наклоняется, накрывает ладонями мои щеки, и мы снова целуемся — исступленно и до боли, но теперь я уже не стесняюсь и, как могу, отвечаю ему.

Мой затылок прижат к еще не просохшей поверхности обоев, свитер Ви задран до шеи, а Че, стоя на коленях, пытается разобраться с металлической пуговицей ее джинсов на моей талии. Я задыхаюсь и пытаюсь устоять на ногах, отчаянно трушу, но не собираюсь его останавливать. Внезапно в общем коридоре раздаются шаркающие шаги, грохот, мат и громкий смех моей мамаши.

Я взвиваюсь, путаюсь в рукавах, натягиваю свитер, Че, матерясь, вскакивает на ноги и отпрыгивает в противоположный угол тесной Валиной клетушки. И вовремя: дверь распахивается, и на пороге появляется раскрасневшаяся мама, за ней — два хлипких мужика. Те из последних сил волочат на себе старый диван, еще ночью служивший маме спальным местом. С удивлением и тоской замечаю в коридоре нашу тумбочку и телевизор.

— Здоро́во! Молодцы, молодежь! Все сделали! — громогласно хвалит мать, шагая к Че.

Натянув профессионально радушную улыбку, он вежливо ей кивает, представляется, галантно пожимает протянутую руку и отходит к Валиным товарищам, которых я однажды вышвырнула из квартиры. По инерции слежу за тем, как под его руководством мужикам удается без происшествий подвинуть к стене, где мы только что страстно целовались, древний скрипучий диван.

Кровь бурлит от поцелуев и разочарования, тело ноет от тяжести и боли, разбавленной проникшей извне тревогой — хмуро гляжу на мать и до крови кусаю губы. От нее разит водкой. Она выпила только что, сразу и много. Я знаю: срываясь, она литрами вливает в себя спиртное.

Теперь меня ждут попойки на кухне, бессонные ночи, грязь, вонь, пустой холодильник, тупая злоба, застывшая улыбка. Какую любовь я себе напридумывала? Тут даже парень из дворовой шпаны сбежит, что говорить об интеллигентном мальчике с хорошими манерами?

Мальчик же, деликатно избегая смотреть в нашу сторону, игнорирует разговор, сосредоточенно ставит на переселившуюся сюда тумбочку телевизор… Я бы все отдала, чтобы Че действительно ничего не видел и не слышал, чтобы он обо всем забыл. Но ведь чудес не бывает. Он не подает виду — воспитание не позволяет, но теперь обязательно бросит меня.

— Какого лешего ты сюда нашу мебель перевозишь? — спрашиваю у матери, плача от бессилия.

— Я это… тут пока поживу! — Ее окончательно развезло. — Танюх, ну на хрен нам квартиранты — всю комнату загадят! А мы это… Валентина… Валентина тут помянем.

Чистая, едкая, словно кислота, ненависть лишает меня дара речи, а мать, изящно подпирая плечом стеночку, мычит:

— А ты вон иди, личную жизнь устраивай! — Лоснящееся лицо расплывается в ухмылке. — Молодец, Танюха! Я как увидала — так сразу узнала! Долговязую-то ты все-таки уделала… парня-то… у нее увела! Все мечтала переплюнуть — и на тебе!

Быстрый взгляд Че скользит по моему лицу. В глазах темнеет, беспомощно прикрываю ладонью солнечное сплетение — привычное мягкое тепло, жившее в нем, вмиг вытравил холодный шок. Конец моей сказке. Теперь уж точно конец.

— Мам, не приходи больше, — шиплю онемевшими губами. — Если ты появишься дома — я тебя убью!

Я все-таки делаю то, от чего удерживалась всю жизнь — что есть силы толкаю мать и выбегаю в коридор.

Голова вот-вот лопнет от ужасающего позора. Никогда, я больше никогда не смогу взглянуть на Че, не смогу оправдаться. О чем я думала, увиваясь за ним как хвост, мечтая о нем, борясь за него? Дело уже не в существовании Ви, дело в том, что между нами пропасть — сколько ни охаживай его, сколько ни соблазняй, ничего не изменится.

«У каждого разные возможности, Тань, у меня их больше по праву рождения. Пусть сейчас все не так, как я хочу, но я еще поставлю мир на колени. А ты даже не пытайся. Ты заслужила только то, что заслужила», — урезонивает меня голос Ви.

Пулей вылетаю из захламленной секции, бегу вниз по загаженной лестнице, выскакиваю под дождь, и чужие красные кеды поднимают брызги мутной воды. Я сейчас завидую брату, мечтаю, чтобы меня не стало. Чтобы меня никогда и не было, и мысли мои, не выдуманные нерожденным мозгом, так и летали бы в вакууме вселенной.

— Солнце! — Че ловит меня за рукав. — Стой.

Я оборачиваюсь и смотрю в эти глаза — потухшие, но волшебные, пронзительно грустные. Первые капли срываются с намокшей челки и текут по щекам.

— Прости, Тема, — умоляю шепотом. — Прости. Не слушай ее, она пьяная! Я не делала этого намеренно!

«Ой ли?» — это совесть проснулась и взывает ко мне.

Под порывами промозглого ветра ломаются ветви деревьев, тучи клубами застыли над крышами домов, за шиворот падают капли дождя.

Че осторожно убирает руки, прячет их в карманы джинсов.

— Солнце, послушай. — Он заглядывает в мои глаза. — Думаю, нам стоит вернуться и помочь твоей маме.

Горько усмехаюсь: насколько же парень хорошо воспитан, раз делает вид, будто ее не слышал. А ведь даже ей, поверхностной, «вечно молодой, вечно пьяной»^[7], очевидно, что я цинично присвоила то, что не может мне принадлежать. Че не место рядом со мной: мне никогда не стать прекрасной принцессой.

В стремлении казаться лучше я выгнала мать из дома, и теперь в «Полюсе» не появятся даже недоеденные консервы, сырки «Дружба», обрезки дешевой колбасы. Живот урчит — больше суток я ничего не ела и вряд ли буду в ближайшей перспективе. Такова жизнь. Такова моя реальность.

Пожимаю плечами:

— Ты помог, Че. Больше им твоей помощи не требуется. Мне тоже больше ничего не нужно! — получается вполне спокойно, но взгляд не задерживается на лице Че, перескакивает с дерева на желтый зонтик прохожего, с пролетевшего стремглав голубя — на красные промокшие насквозь кеды с яркими крапинками, поднимающие в луже муть. — Все было ошибкой. Давай расстанемся!

Выпалив это, наконец чувствую легкость. Надоело страдать, мучиться, сомневаться в себе, стыдиться, воровато оглядываться и вздрагивать от каждого оповещения о пришедшем сообщении. Ви обязательно вернется — она дала обещание. И сдержит его — единственная из всех нас.

Че не двигается с места. Пытаюсь взять вправо — он не дает пройти, и новая волна жалости к себе вырывается наружу злыми слезами:

— Уходи, Че! Ты же все слышал! — Истерика побеждает показное безразличие: — Я — ничтожество: воспользовалась отъездом Ви и предала ее. Теперь ты все знаешь. Я не обижусь — уходи!

Лети!..

— Посмотри-ка на меня! — резко огрызается Че. — По-твоему, я совсем ничего не соображаю?! — В замешательстве послушно смотрю на него, а Че, прищурившись, быстро произносит: — Может, я и похож на тупого, но скажу тебе кое-что, а ты послушай! — Он усмехается. — Вика поступила со мной жестоко задолго до того, как я к тебе притронулся. Твоя очередь разуть глаза, боевая подруга: я ни хрена ей не должен, и с тобой я потому, что так решил. И все жду, когда же до тебя это дойдет, Солнце!..

Новый порыв ветра пронизывает до костей, а взгляд Че — душу наизнанку. Непроизвольно обхватываю пальцами худые плечи и до боли стискиваю их, кажусь себе маленькой, невероятно глупой…

— Прости, что наорал. Если тебе не нужна моя помощь — окей. Но мне нужна твоя. — Он натягивает капюшон толстовки на вымокшие волосы, потемневшие пряди липнут ко лбу. — Утром я снова разругался с матерью. Мне некуда идти, так что… К тебе можно?

У меня закружилась голова. Фанерная залатанная дверь едва держится на ржавых петлях, пожелтевшие обои в потеках и пятнах. Мебель старая, в гостиной нет ни телевизора, ни дивана. Как я могу пригласить к себе Че — достопримечательность и героя грез всех девчонок нашей области? В раскаленном аду прошедших месяцев я бегала за ним влюбленной кошкой, надеялась попасть в его сказку, а он сейчас на полном серьезе собрался в мой кошмар. В попытке стать невидимой я еще сильнее сутулюсь:

— У меня дома стремно…

Че вздыхает:

— Думаешь, у Толстого в общаге был президентский люкс? — усталая ухмылка сменяется веселой улыбкой: — Так можно? Идем?

И я иду.

Во время вылазок в гипермаркет Ви всегда потешалась над парочками, которые, уткнувшись носами в бумажки со списком покупок, катили перед собой набитые до верху тележки, приценивались и, советуясь и споря, выискивали товары со скидкой.

— Жалкие, да? Не дай бог так! — звонко хохотала она, а я — вслед за ней, но только от горьких мыслей о том, что пополнить ряды таких «убогих» счастливчиков мне никогда не светит.

Торжественно вышагиваю рядом с Че и мечтательно разглядываю магазинный ассортимент. На дне тележки радостно шуршат набранные мной в огромном количестве пакеты с лапшой быстрого приготовления, хлеб, майонез, сыр и сосиски, но мой принц вершит непозволительное — хватает с витрины и отправляет к лапше шоколадные батончики, печенье и несколько пачек с фисташками. С усилием подавляю улыбку, слезы снова жгут глаза.

— Ты чего хочешь? — между делом интересуется Че.

Не сразу доходит, что этот вопрос адресован мне.

— Я? — переспрашиваю с удивлением и надолго задумываюсь. — Ну… может, тортик?

Че кивает и направляет тележку к отделу с выпечкой, где я, истекая голодной слюной, делаю наконец свой нелегкий выбор.

— Бинго! — сияет Че. — Это божественно вкусный торт. Мой любимый.

Мы хохочем, носимся по рядам, врезаясь в ящики с фруктами и подрезая других покупателей. На нас смотрят — озираюсь по сторонам, с замиранием сердца вспоминаю, кто валяет дурака со мной рядом, и расправляю плечи. Нужно соответствовать Че — в его присутствии и мне положено играть роль красивой и беззаботной девчонки, которой, единственной из всех, повезло обратить на себя его внимание. И никто в этом гребаном городе не должен догадаться, как на самом деле обстоят дела у «звезды».

Я благодарна матери: в период последнего «просветления» она навела дома стерильную чистоту. Мне стыдно перед Че за убогую обстановку, но теперь здесь хотя бы нет паутин и пыли.

Че не кривится и не заостряет внимания на очевидных проявлениях нищеты. Он расслаблен и весел, будто находится в привычной среде, и все перестает быть ужасным. Невольно любуюсь: к Че не только не липнет грязь, он способен украсить собой любое место, превратив его в волшебное, теплое и уютное. Без сил приземляюсь на стул — я готова расплакаться от признательности и облегчения.

Че заносит на кухню пакеты с продуктами, вываливает на столешницу упаковки лапши быстрого приготовления и подмигивает:

— Королевский ужин: бич-пакеты. С каким вкусом предпочитаешь?

— Пожалуй… — Перебираю пачки и вчитываюсь в надписи на них. — Со вкусом «барбекю».

— Аналогично.

Че находит на тумбочке коробок спичек, зажигает огонь под эмалированным сколотым чайником, падает на табурет напротив меня и стягивает капюшон.

Он не смотрит по сторонам — эти прекрасные глаза устремлены только на меня. Чувствую, как пропадаю, улетаю в космос, скатываюсь на американских горках и плавлюсь от тихого, но сокрушающего осознания: происходящее — больше не придуманная сказка, не чужая жизнь. Уют, тепло и любовь сейчас здесь, со мной. Все это — мое.

— Что? — с подозрением спрашивает Че.

— Не верю, что ты тут, — сознаюсь. — В таком месте.

— А что не так? — Пожимает плечами Че. — Ты ведь здесь, а остальное неважно.

Тягучее утро разорвал адский тяжеляк. Пока я пытаюсь унять едва не взорвавшееся от испуга сердце, разлепить глаза и обнаружить себя во времени и пространстве, Че размыкает теплые объятия, чертыхаясь, вылезает из-под одеяла и пускается на поиски телефона.

— Да? — хрипло отвечает он, и из трубки слышится ровный металлический голос:

— Артем! Может, хватит добиваться своего подобным образом? Прекрати испытывать мое терпение, с меня хватит. На сей раз я не отступлю.

— Серьезно? — усмехается Че. — Не перестанешь глупить?

— Если через сорок минут тебя не будет на пороге — можешь забыть дорогу сюда. Да, и ребятам кефир купи…

Раздаются гудки.

Он растерянно смотрит на телефон. Я вглядываюсь в лицо Че в надежде разгадать намерения. У него снова проблемы дома. С трудом подавляю желание дотронуться до татуированной руки, спросить, что стряслось… Но не лишним ли это будет? Смогу ли я вообще с ним сейчас заговорить?

Трусость и стыд побеждают. Быстро зажмуриваюсь, предоставляя Че полную свободу: он волен уйти и больше никогда не возвращаться, я пойму. Но Че склоняется надо мной, его дыхание щекочет ухо:

— Солнце. Мне нужно идти… проводишь?

Шлепаю босиком в прихожую, прислоняюсь к стене. Наблюдаю, как Че обувается и натягивает капюшон — как и всегда, чтобы сохранить инкогнито: впрочем, это почти никогда не помогает.

Сейчас он уйдет, так и не посвятив меня во внезапно нарисовавшиеся проблемы. Обреченно иду к двери. Че сторонится, и я щелкаю замком, раскрывая для него скрипучую дверь.

Лети…

Он ловит мой локоть, кладет ладонь на затылок и прижимает к себе — через тонкую ткань растянутой футболки я чувствую холод непросохшей за ночь толстовки. Уютное оцепенение сковывает тело — почти засыпаю, уткнувшись носом в плечо, но тут же стряхиваю с себя сон и отстраняюсь.

— Спасибо! За то, что вчера помог мне! — бодро выдаю я, но выходит пискляво и тихо.

— Без проблем! Солнце, я бы не ушел, но у мамы очередная блажь. Позже расскажу. — Че наклоняется, чмокает меня в щеку и выходит. — Я позвоню!

Дверь скрипит и со стоном захлопывается.

Во внезапной утренней тишине плетусь обратно в мрачную холодную комнату, без сил опускаюсь на диван, зарываюсь в подушку. За окном ноет дождик. Ноет душа, тело… В голове никак не улягутся мысли — теперь все изменилось, я больше не нахожу в себе той девочки, что сидела на окне и мечтала о простых, светлых и запредельно несбыточных сказках. А в этих стенах не осталось даже призраков людей, еще недавно обитавших здесь или с ворохом идей прибегавших в гости.

Че на несколько часов превратил убогую квартиру в шикарный дворец, грозивший стать одиноким вечер и холодную дождливую ночь — в сказочный сон. Но тревога шевелится в душе и противно сосет под ложечкой: выгнав мать, я развязала ей руки, а себе вырыла яму. У нее больше нет надобности приходить сюда, а у меня теперь не будет возможности надоедать матери своим присутствием и нарушать ее покой. Без Ви, без Валюши, у которого всегда можно было подрезать из кармана червонец, я рискую умереть с голоду! Продукты, купленные Че, нужно растянуть минимум на пару недель — с началом занятий я смогу один раз в день питаться в столовке холодным пустым супом и пирожком с капустой. Только бы дотянуть до сентября. Накрываю рукой отяжелевшие веки и пускаю мысли на самотек.

Вчера между мной и Че кое-что произошло. Снова. От воспоминаний пылают щеки, тяжелеет дыхание. Все было так же, как в рассказах Ви, как в эротических фильмах, что мы с ней частенько смотрели без звука в комнате этажом выше.

Вечером разошелся дождь, бил по карнизам, стучал в окна на все лады, а в маленькой кухне с запотевшими окнами мы с Че пили чай с тортом и, румяные и заторможенные, разглядывали друг друга, одновременно заговаривали, невпопад улыбались, прекрасно понимая, какие мыслишки вертятся у каждого в голове.

Как подобает гостеприимной хозяйке, я организовала досуг: проводила Че к себе в комнату, разыскала в глубине шкафа и вытащила на свет божий ноутбук Ви с потертыми, потускневшими черепушками. Увидев широкие улыбки блондинки и брюнетки на фото, закрепленном на рабочем столе, Че на долю секунды побледнел, а я глупо хихикнула, про себя разразившись всеми известными матами.

Сидя рядом на продавленном потертом диване, мы честно пытались смотреть новый фильм, точнее, пиратскую копию ужасного качества, но сердце стучало в глотке, дыхание сбивалось, краска заливала лицо, а смысл происходящего на экране терялся. Че не выдержал первым — сжал мою ладонь, придвинулся ближе, и… я оказалась на его коленях. Нам стало не до фильма.

Посильнее нажимаю на глаза. Довольно ухмылка скользит по лицу.

Наверное, все очень плохо, ведь Че взрослый. Это дошло до меня только сегодня ночью, когда от его былой отстраненности не осталось и следа. Он самодостаточный, умный, уверенный… Он, черт возьми, с татуировкой!

«Запомните: таким парням от девочек нужно только одно, и когда они это получают, обязательно бросают наивных дурочек!» Тетя Анжела рассказывала нам много страшных историй о взрослых парнях, но Ви лишь ухмылялась — ее мама опоздала с лекцией почти на полгода. Я же с благодарностью внимала каждому слову, ведь моя мать никогда бы не додумалась заговорить об этом.

Все-таки классно, что я ее выгнала. И пусть я умру от голода и истощения — только бы Че пришел снова.

Теперь и я кажусь себе взрослой: поджав ноги в шерстяных носках, сижу за кухонным столом, лопаю торт и воображаю себя тетей Анжелой, завтракающей легкой и умопомрачительно дорогой едой. Передо мной на экране ноутбука полотно сообщений от Че. Он пишет, что мать набила чемоданы вещами отчима и отвезла их на такси по его новому месту жительства, где тот уже обосновался со своей пассией. А Че целый день сидит с близнецами, играет с ними в машинки, в войнушку и прятки, и братья визжат от восторга.

> Как только урод свалил, мелкие ожили, стали веселыми и хитрыми. Обалдеть, как быстро дети прощают и забывают плохое.

>> С помощью воображения, игр и смеха они уходят от боли, — отвечаю я.

> Счастливые люди! Потому что пока у них это получается…

Наш диалог длится уже пару часов. С Че интересно общаться — он без особых усилий поддерживает любую тему, тактично сглаживает острые углы в спорах, остроумно шутит и… Я ловлю себя на мысли, что с открытым ртом жду новых сообщений.

И они прилетают:

> Я сейчас общаюсь с тобой с передовой (из укрытия под столом). — Улыбаюсь.

> Солнце, а сегодня ночью было классно… — Снова мучительно краснею.

> Все. Меня только что подстрелили. Замечтался, и прилетело присоской в лоб. Блин, это обидно. Кажется, я умер. — Я в голос смеюсь.

И только в соседнем диалоге висит давно прочитанная и оставленная без ответа мольба. Побольнее хлопаю себя по лбу ладонью:

— Жалкая собачка, игрушка, кукла для битья… Когда же ты перестанешь жить с оглядкой на Ви, ведь она никогда не видела в тебе человека! — Я трясу головой.

Или, может… я все-таки несправедлива к ней?

> Пока, Солнце! Немного позже я приеду, окей? — щелчок, и черные буквы на белом фоне мгновенно отвлекают от дурных мыслей и разгоняют сомнения.

>> Окей! Уже жду!

Сворачиваю все окна, несколько секунд непонимающе пялюсь на экран, вожу курсором по значкам и не могу сдержать хороших слез: ночью, когда я смотрела цветные сны, Че сменил фон рабочего стола на стандартные зеленые холмы Windows ХР, удалил папку «One Love» и очистил корзину.

Дождь нашептывает миллионы стихов, аккомпанируя себе стуком по крышам и водосточным трубам, он не прекращается уже несколько дней, наполняя мутной водой лужи у подъезда.

Мерзну на подоконнике, кутаясь в свитер Ви и растягивая полосатые рукава, разглядываю неизменный пейзаж: бетонные плиты, цветы в горшках и вазы за заплаканными оконными стеклами соседнего дома. Совсем недавно на этом месте я мечтала о тишине и покое, о ком-то хорошем, способном все изменить, и в то же время предвидела безрадостное будущее, в котором потеряю всех. И жизнь вписалась в придуманный сценарий: Че со мной, зато остальные, так или иначе, покинули меня. «Почти все», — смотрю на блестящее черное авто тети Анжелы.

Прижимаюсь лбом к холодной гладкой поверхности и закрываю глаза. Мне предстоят голодные дни. Будь я приучена жаловаться и просить — обязательно бы поднялась в квартиру этажом выше. Могу ли я после всего, что произошло этой ночью, обратиться за помощью к маме подруги, которую предала? Я выбрала Че и так горячо жду его, что готова сойти с ума.

Я чуть не подпрыгнула, услышав стук в дверь. Несусь в прихожую, наваливаюсь плечом на дряхлую фанеру, тяну на себя ржавую ручку… В шлейфе дорогих духов, с огромной картонной коробкой в руках передо мной стоит тетя Анжела. Ее появление пугает и разочаровывает, но я не подаю вида.

— Здравствуй, Таня! Ты одна? Можно войти?

— Да! — киваю, заглядывая за ее плечо, прислушиваясь к звукам — ничьих шагов в подъезде не слышно. — Входите, конечно!

— А мама? — осторожно начинает она, и я вдохновенно вру:

— Мама? Она на работе!

Провожаю тетю Анжелу на кухню, предлагаю выпить чаю с тортом — даже демонстрирую его наличие, приоткрыв холодильник, но она отмахивается и вручает мне коробку:

— Спасибо, Танюш, я на диете. Здесь кое-какие вещи. — Осторожно беру подарок, ставлю на кухонный стол, с любопытством заглядываю внутрь. — Посмотри, там, на дне, набор: ножницы, расчески, фен, Викина краска для волос. Думаю, тебе все это пригодится.

В голосе тети Анжелы прозвучали странные нотки, что мне совсем не нравится. Недоверчиво поднимаю на нее взгляд.

— Спасибо! А вы новый для себя купили? Просто у вас ведь теперь каре, нужно будет поддерживать длину, — и понимаю, что пришла пора прощаться. Я не сразу заметила грузовую «ГАЗель» у подъезда, обратила внимание лишь когда грузчики, закрыв двери кузова, забрались в кабину и завели мотор. — Вы уже уезжаете… — Ноги слабеют. К счастью, позади стоит табурет, и я опускаюсь на него.

— Таня, я вчера приходила, но никого из вас не застала. — Тетя Анжела смотрит огромными темными глазами в мои покрасневшие глаза. — Я не планировала переезд так скоро, но… Вика там совсем не ладит с отцом. Ты ведь помнишь, какие у нее были проблемы из-за нашего развода.

Молча киваю: я очень хорошо помню, насколько сильно Ви ненавидела отца и весь мир, а мир отвечал ей взаимностью. Потом она вернулась к ненавистному папочке и вдруг стала радоваться каким-то дурацким кукурузным хлопьям на завтрак.

— Прошу, присматривай за квартирой. — На замызганную столешницу со звоном легла связка ключей. — Я там все перекрыла, проблем не возникнет. Роутер оставила, но, думаю, это не опасно. У тебя точно все в порядке?

— Все отлично! — поспешно докладываю я.

— Что ж, тогда… до свидания?

Собрав все силы, я встаю и вслед за мамой Ви шагаю к прихожей:

— До свидания. Спасибо вам. Привет Вике. Огромный… — последние слова выходят невнятными и сиплыми.

Тетя Анжела разворачивается перед дверью и заключает меня в хрупкие теплые объятия:

— Танюш, это тебе спасибо! И… прости нас! За все.

Дождь разгулялся, завесив обзор мутной целлофановой шторкой. Из гостиной слышится шум — холодею при мысли, что в пустых темных углах возится неприкаянный призрак Вали. Подтягиваю колени к подбородку, продолжая всматриваться в размытые серые сумерки.

Тетя Анжела уехала. Я провожала взглядом красные габаритные огни ее машины, пока они не скрылись за углом. Вот и закончилась моя красивая сказка. Ее сменяет реальность, невыносимая настолько, что впору запрокинуть голову и взвыть: без этой доброй феи мне грозит кое-что похуже маминых пьянок — стоит где-нибудь грохнуться в голодный обморок, как в перспективе сразу замаячит приют. Даже сейчас, в шестнадцать с половиной лет, ощущая себя влюбленной и взрослой, от этого слова по коже бегут мурашки.

Прежний участковый был одноклассником отца и, даже наведываясь на шум и крики родителей, всегда ограничивался беседой — в нашем районе каждая третья семья жила «бедно, но весело».

— Времена смутные, Борисыч. А в этом возрасте они вон все черт-те где пропадают! — сетовала мать в ответ на его вопросы о месте нахождения брата: Саша был гордостью школы, подающим надежды спортсменом, хорошим добрым мальчиком и к криминалу отношения не имел… А то, что он неделями скитался по заброшенным дачным домикам и подвалам, никого никогда не интересовало.

После его похорон к нам изредка стали заходить незнакомые тети с цепкими взглядами и ненастоящими улыбками. Они пугали меня до ужаса: мама постоянно рассказывала о детском доме, где детей бьют и заставляют есть из прибитых к столам алюминиевых мисок. Я не хотела оказаться там и, показывая дневник с пятерками, говорила тетям, что живу хорошо, а мама, широко раскрыв дверку «Полюса», с гордостью кивала на его загодя набитые продуктами полки.

В последний раз они приходили год назад. Я встретила их в красивой Викиной одежде, с чистой совестью утверждая, что, даже если мама иногда и выпивает, нужды у меня ни в чем нет. Я почти не врала — моим спасением стала квартира номер тринадцать.

Сейчас она пуста. За стенкой пикает радио — до полуночи остался час. Че так и не пришел. Даже не позвонил, хотя я так его ждала! С чего я вообще взяла, что у него ко мне есть какие-то чувства? Похоже, что принц, побывав здесь, встречаться со мной все-таки передумал. Слезаю с подоконника, обреченно заползаю под холодное сырое одеяло, зарываюсь носом в подушку — она пахнет парфюмом Че — и всхлипываю.

От невыносимого одиночества, паники, навалившихся разом липких страхов зубы непроизвольно выбивают дробь. И я плачу бессильными слезами так, что не могу дышать.

Чудно устроен человеческий разум: от нестерпимой боли он прячется, отключается, заменяет травмирующую реальность радостным помешательством, обмороком или сном. В одно из этих состояний впал и мой.

Я лежу с закрытыми глазами и слышу брата, который читает мне альтернативную историю Золушки, чье платье превратилось в тряпье прямо посреди бала. Гости в ужасе разбежались, принц слинял. Брат переворачивает страницу волшебной книги с картинками и, улыбнувшись, исчезает. Сумасшедший сон прерывается стуком в дверь.

На полу у дивана оживает и загорается голубой подсветкой телефон, оповещая о входящем вызове. «Артем» — с трудом фокусируюсь на черных буквах на экране. Следующих секунд я не помню — сбрасываю одеяло, вскакиваю и, сшибая худыми плечами углы, несусь в коридор. Борюсь с заевшим замком, распахиваю дверь, вижу на пороге того, кого уже отчаялась увидеть, и он кажется мне продолжением сна.

— Извини меня. Пришлось конкретно задержаться дома… А потом топать пешком через весь город! — Промокший до нитки Че мнется в проеме и вертит в руках телефон. — А этот зараза намок и никак не хотел включаться.

— Проходи! — Очнувшись, я хватаю его за мокрый рукав и втаскиваю в квартиру. — Снимай быстрее этот ужас, я пока чайник поставлю!

Шум дождя уже не кажется зловещим, а тесная кухня — убогой: она наполнилась теплом, уютом и запахом чая с жасмином, который мы купили в гипермаркете. Че, растрепанный и загадочный, сидит напротив, грызет фисташки и устало улыбается — с его волос все еще стекают прозрачные капли дождя. Протягиваю руку, загребаю орешки, перевожу дух, изводясь от стыда — как я могла сомневаться в нем после всего, что он для меня сделал?

— Я думала, ты не придешь, — призналась я.

— Я бы в любом случае пришел, раз пообещал, — заверил Че и после секундной паузы нахмурился. — Или ты не об этом? Солнце, что с глазами?

До боли в пальцах сжимаю крепкую скорлупку, ломаю ее, увлеченно наблюдая за процессом. Орех развалился на части и упал на пол.

— Все нормально! — бодро отзываюсь я. Не говорить же этому мальчику, что осталась без средств к существованию и превратилась в жалкую беспризорницу, которую со дня на день упекут в приют. Однако Че ждет ответа, и от проявленного им искреннего участия мои страхи вырываются наружу потоком слов и плачем: — Че, я ревела полночи, — голос дрожит. — Я думала, что ты не вернешься. Вообще никогда. Что ты передумал. И бросил меня! Как и все остальные! — Че пораженно молчит, а я захлебываюсь слезами: — Я так и жду момента, когда ты… и ты тоже… — Выцветшие наклейки на дверке холодильника подергиваются пеленой, размываются и уплывают.

— Да почему, Солнце? — перебивает Че.

— Потому, что я живу вот так! — Ком сдавливает горло. — Забей. Это только мои трудности.

— Моя жизнь ничем не лучше твоей, — возражает Че. Я перевожу взгляд на его лицо:

— Ты не понимаешь, Че. У меня мать пьет!

— И что? — Он поразительно спокоен, и моя истерика сходит на нет.

— Если бы она действительно была алкоголичкой, мне было бы не так обидно! Но она не больна! Ей проще так, и она ничего не хочет менять. Спряталась от проблем. От ответственности. От меня… Вот как так можно?

— Моя мать занимается тем же самым, — кивает Че.

— Это несравнимо…

Че перебивает:

— Я отлично понимаю, отчего ты стесняешься матери. Хочешь совпадение? Моя мать тоже всеми способами старается не замечать проблем, а когда те становятся слишком серьезными, делает виноватым кого-то другого. Меня это просто умиляет. — Он невесело улыбается. — Например, я всю жизнь бешу ее одним своим видом, вернее, доставшимся от папаши фейсом. А папашу она считает первопричиной всех своих бед. Это уже не лечится.

Че взмахивает рукой в своем коронном «виджейском» жесте и сияет, но слушать его «репортаж» невыносимо больно. Никто не любит этого невероятного парня. Никто… кроме меня. И ощущение, что на всей земле лишь мы вдвоем, тихо возвращается в сердце, страшит, но умиротворяет.

— И тебе больно, ведь мать может быть лучше, но не делает этого даже ради тебя, — продолжает Че с азартом. — А вот ты всю жизнь будешь ощущать ответственность за нее. Просто потому, что она твоя мама. Ты была с ней еще до рождения и такого понятия, как ее проблемы и твои проблемы, для тебя не существует. Знаешь, почему?

— Почему?

— Ты ее любишь.

Капли одна за одной монотонно капают из неисправного ржавого крана, в голове гудит. Че срифмовал мои мысли так, как надо, и все сказал так, как должна была сказать я. У нас действительно с ним одна душа.

— Ну да, ты абсолютно прав. — Отдышавшись, утираю слезы и обращаюсь за новыми ответами: — И что дальше?

Облокотившись на стол, Че подается вперед:

— Ты ведь никогда ее не переделаешь. Да и не ты сделала ее такой. Так прости свою маму и живи без злобы, иначе не выбраться. Я тоже стараюсь придерживаться этого курса. Хоть и не без труда. — Че стряхивает с ладоней скорлупу и подносит к губам чашку с чаем. — С жизнью все обстоит примерно так же. Вот увидишь: все будет хорошо. Она тебя еще удивит.

Зависнув между мирами, я гляжу на абсолютно идеального парня, так запросто размотавшего клубок моих противоречий и разложившего их по полочкам, но думать способна лишь о том, что не ошиблась с выбором. Ви никогда не понимала меня без слов… Ви — просто набитая дура, раз променяла Че на призрачные перспективы жизни в большом городе.

— Кстати, о «только твоих проблемах», — между делом замечает Че. — Мы вместе, и они теперь «наши». Общие. Окей?

— Окей. — Хлопаю глазами. Теперь уже у меня нет морального права сомневаться и молчать в нерешительности. — Тем, расскажи, что стряслось у тебя? — требую я.

— Мама уже несколько дней удивляет… не очень приятно. — Че снова забирает со стола чашку, допивает чай, колеблется.

— Тем! Общие проблемы, помнишь?

— Да, окей. Она решила продать квартиру, где мы все сейчас живем. Собирается обзавестись жилплощадью поскромнее, а мне предлагает на остаток средств снять угол подальше отсюда, в другом городе, и не мозолить ей впредь глаза. Я категорически против. И дело тут не в меркантильности, просто я не хочу, чтобы братья ютились в однушке. Мама на взводе: даже «сломав ее личную жизнь», я «не желаю мириться с ее решениями и продолжаю добиваться своего при помощи запрещенных приемов». — Че машет рукой. — Это была цитата. Сегодня она мурыжила меня до позднего вечера, требуя согласия на продажу, и я сказал, что буду судиться, если она не прекратит. И свалил — пусть сначала найдет меня, чтобы вручить повестку. Так что… можно перекантоваться у тебя до утра? — уже без всякого пафоса произносит Че, выдает дежурную улыбку, которой не под силу скрыть мелькнувшую в зеленых глазах безысходность. — Потом я придумаю что-нибудь, найду, где вписаться.

— Оставайся у меня. Живи тут, — отвечаю просто, загребая со стола еще орешков. — Мать все равно ушла в штопор и будет «прятаться» еще долго.

Со смотровой площадки Кошатника открывается вид на новые микрорайоны настолько родной и привычный, что щемит сердце. Наш провинциальный город напоминает мне уличного музыканта, который стоит в сером, продуваемом всеми ветрами переходе и играет так мастерски, как не способен заезжий столичный мэтр. Возможно, для Ви здесь мало перспектив и развлечений. Она всегда равнодушно проходила мимо того музыканта, в то время как я останавливалась и в оцепенении слушала его.

Натянув капюшоны почти одинаковых черных толстовок, мы с Че стоим обнявшись в полуобмороке, в полусне. Теплые руки сжаты в кольцо вокруг моей талии, затылок упирается в широкую грудь, и я, не смея глубоко вдохнуть, тихо качаюсь на волнах сказки.

Сказка — ночь, проведенная вдвоем на скрипучем диване, утро с совместной готовкой блинов по особому рецепту бабушки Че, многочасовая дневная прогулка по серости и сырости под одним зонтом…

— У тебя паспорт с собой? — слышу над ухом приятный голос, и меня парализует:

— Что? Зачем?

— Не пугайся ты так. — Че подавляет смешок. — Экскурсия по телецентру, помнишь? Без паспорта не выдадут пропуск. Режимный объект. Все серьезно!

Областной телецентр — трехэтажное угрюмое здание, притулившееся под красно-белой телебашней в относительно обитаемом углу лесопарка, под напором плеча Че распахивает передо мной высоченные стеклянные двери.

Грузный седой охранник на проходной долго изучает мой паспорт, еще дольше, сверяя каждую букву, переписывает горемычную фамилию в разлинованный вручную журнал и недовольно ворчит:

— Надоели вы, «молодежка», каждый день табунами девчонок приводите. Проходной двор развели!

— Иван Иванович, познакомьтесь, это моя девушка! — пропустив мимо ушей брюзжание охранника, объявляет Че и облокачивается на деревянную полированную стойку. Он долго и вкрадчиво выспрашивает старика о делах, о семье и здоровье, сетует на погодные аномалии нынешнего лета, пока не доводит того до белого каления. Когда охранник начинает звереть, Че молниеносно отпрыгивает от стойки, проталкивает меня через «вертушку» и за руку тащит за собой по длинному коридору.

Телецентр рушит представления о нем как о месте, откуда через переданный телебашней сигнал в дома людей яркими картинками приходит праздник. Тут все совсем не радостно: коридоры освещены моргающими люминесцентными лампами, на полу расползается старый линолеум, по левую и правую руку в ряд выстроились закрытые кабинеты.

— Наверху многолюдней, а здесь полное запустение, — поясняет Че, увлекая меня во мрак. У одной из дверей с табличкой «Тихо, идет запись!» Че воровато оглядывается, шарит в кармане толстовки, гремит ключами в замочной скважине, и створки со скрипом раскрываются. — У Иваныча свистнул! — Че прячет ключи и подмигивает. — Вообще-то он бдительный, но всю жизнь питал любовь к Приозерской. Меня он тоже любит, просто еще не знает об этом.

Помедлив, вхожу в огромную темную студию. В нос бьет затхлый запах пыли и плесени. За спиной по щелчку загорается ряд ярких ламп, но их мощности не хватает, чтобы осветить помещение целиком.

Озираюсь по сторонам, недоуменно вглядываюсь, пока не узнаю эту студию — стена, подсвеченная прожекторами, украшена желтой искрящейся луной, облачками и звездами, засевшими в памяти еще в раннем детстве. На покрытом золотой тканью столе лежат толстые книги с потертыми корешками, над ним высится резная спинка огромного, напоминающего трон, деревянного стула. Волшебное место. То самое, откуда красивая добрая тетя рассказывала мне с экрана о неведомых мирах, учила верить в лучшее и мечтать.

— Не может быть! — На глаза мгновенно наворачиваются слезы, а голос пропадает.

— Ты в «Доброй сказке», Солнце! — кивает Че и обнимает меня.

— Как только не стало бабушки, передачу закрыли. Финансирование урезали еще в январе, за месяц до того, как… — Поджав ноги, мы сидим на сваленных в углу декорациях: фанерных русалках, гномах, принцессах и кикиморах, и Че задумчиво разглядывает пустой трон. — Она очень сильно переживала, думаю, это тоже сыграло свою роль. Сейчас тут только наша редакция как-то держится, ну и новостники. Но, думаю, мы тоже просуществуем недолго.

— А чем же ты будешь заниматься после журфака? — обняв колени и уставившись на профиль Че, шепчу я.

— Есть вариант… который для меня не вариант. Забей! Выход всегда найдется! — Че встает, отряхивает джинсы, направляется к трону и, с грохотом отодвинув массивную конструкцию, жестом тети Зои приветствует меня из-за стола. — А сейчас, милая Танечка, я расскажу тебе сказку, которая обязательно сбудется!

Импровизируя, сбиваясь и покатываясь со смеху, Че в манере Приозерской рассказывает сказку о маленькой девочке, которая выросла в прекрасную грустную заколдованную принцессу. Стоит ей только улыбнуться — чары спадут и все будет хорошо.

Затаив дыхание, слушаю красивого мальчика, внука той самой доброй волшебницы, и замечаю их очевидное сходство. Ему точно так же под силу творить чудеса. Я улыбаюсь и верю, что теперь у меня все будет хорошо. Я ему верю.

В просторном холле мы щуримся от внезапно яркого дневного света, я счастлива, словно ребенок, и тараторю без умолку — спешу поделиться впечатлениями. Че лишь ухмыляется, прячась за загадочной миной, но покрасневшие глаза выдают его с головой — он тоже растроган. Перехватывает дух, а мысли приходят в разброд — сегодня ночью мы уж точно не будем спать: я не позволю.

Хлопает и дребезжит одна из входных дверей: низко опустив голову, не разбирая дороги, на нас идет ярко одетая девочка с синими прядями в длинных растрепанных волосах. Она врезается в Че, злобно стреляет глазами, но тут же миленько улыбается и вытягивает за проводки из ушей наушники.

— Че! Приветик! — Незнакомка раскидывает руки, и Че, сияя, радушно принимает ее в свои объятия. Отвожу взгляд и задыхаюсь, но приказываю себе прекратить и расправить плечи.

Девочка игнорирует меня и обращается к Че:

— Ну что, когда пахать выходишь?

— На той неделе. С сентября выпуски в записи пойдут. А ты?

— Тоже. Как делишки в целом?

— Лучше всех! У тебя как? — Наблюдаю, как быстро Че преобразился: он широко и фальшиво улыбается. Сейчас его манера быть милым со всеми дико бесит. Чувствую на губе металлический привкус соленой капли крови.

— Вот, гляди! — Девочка дергает себя за волосы. — А потом они на меня еще и орут — не соответствую формату передачи для молодежи. А что они предлагают делать? На такую-то зарплату? Кстати, ты мне не поможешь, а?

— Ручка есть? — требует Че, и собеседница, метнув в него вопросительный взгляд, покорно достает из сумки черный маркер.

Я стою забытой в сторонке и сгораю от ревности. Че как-то слишком бесцеремонно и по-свойски перехватывает запястье девочки, забирает фломастер и что-то очень долго выводит на ее ладони. Отступаю назад — девочка, взглянув на надпись, удовлетворенно кивает и участливо глядит на Че:

— С Толстым мириться не думаешь?

— Не-а. — Он решительно мотает головой. — Забудь.

— Почти никто из нас не злится.

— Уже не актуально! — перебивает Че, продолжая улыбаться.

— А над Машиным предложением думал?

Вместо ответа Че пожимает плечами. В памяти неоновыми буквами зажигаются слова Ви. У Че вагон тайн. Я не знаю его. Не знаю ничего о нем. Отхожу подальше, хватаюсь за прохладный металл ограждения проходной и разглядываю сквозь мутные окна темные кроны сосен.

— А ну, хорош любезничать! — с подсвистом прокашлявшись, басит Иван Иванович из-за стойки. — Ты, Семенова, если проходишь — сильвупле отмечаться. А ты, прохвост, верни ключи и дуй к руководству — искали тебя.

Только сейчас Че вспоминает о моем существовании — встревоженно оглядывается, находит меня взглядом и удрученно пожимает плечами:

— Солнце, подождешь? Я быстро.

— Иди! — Киваю и натягиваю самую беззаботную улыбку из тех, что могу воспроизвести.

Че снова проходит через вертушку, скрывается за углом…

Девочка коротко расписывается в журнале, швыряет его охраннику и оборачивается:

— Привет! — Только сейчас до меня доходит, что я видела ее и раньше — среди тех ребят, что однажды забурились в аллею и прервали наш с Че разговор по душам.

— Привет, — отвечаю тихо.

— Я смотрю, у вас с Темкой все серьезно? — Девочка подмигивает. — Жаль. Не сочти за претензию, просто знай: ему есть куда податься. Не слушай его: на самом деле у него все в шоколаде и предложений разгрести его проблемы — куча. Но сейчас ему нравится быть несчастным.

Она в издевательской манере вытягивает губы в трубочку, посылает воздушный поцелуй Иванычу и машет ему, а я замечаю на ее ладони цифры телефонного номера. Их только что написал Че, и сделал он это прямо на моих глазах.

День внезапно темнеет. Выходит, я не первая, кто бросал к его ногам мир, а он пользовался этим? Конечно же, я не первая — при всех достоинствах Че я просто не могла ею быть.

«Че был собачкой, но до верности ему далеко, потому что он просто кобель. Я жалею, что вообще имела с ним дело». Ви всегда была умнее меня, холоднее и осторожнее. Она и бросила его первой, чтобы сохранить лицо, и не опасалась, что он уйдет. Ви просто знала, что Че сделает это, а я, глупая ворона, в стремлении утереть нос подруге ни черта не видела дальше своего.

Я не нужна ему — это очевидно. Все было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Разворачиваюсь к огромным дверям, вылетаю на улицу и бегу, в лицо мне летит и превращается в слезы мерзкая изморось.

Никто не бежит за мной. Тем лучше.

Дождь почти кончился, а я все иду, не разбирая дороги, лишь бы оказаться подальше оттуда. Я больше не хочу никого любить — довольно. И мечтать не хочу: вернулась бы мать домой в любом состоянии — и этого достаточно. Надоели серые дождливые дни, я скучаю по солнцу. Оно ярко светило, жгло и испепеляло, но не оставляло полутонов: пусть злое, но с ним все казалось предельно ясным. Тогда девочка Таня не догадывалась о существовании боли, прекрасной и невыносимой, до разрыва груди.

Нет у нас с Че совпадений, кроме совершенно пустячных, нет и одной на двоих души. Вика — вот с кем он составлял идеальную пару: холодные, недосягаемые эгоисты, украшавшие собой мир, слишком много заставили меня заплатить за одно лишь присутствие рядом с ними.

Перехожу на бег, разбиваю красными кедами лужи, переламываю хрупкие кости веток на асфальте, шуршу опавшей листвой. У природы тоже больше нет сил: в этом году будет ранняя осень — одинокое и полное неизвестности время года.

Че прав: у меня есть и всегда будет только мать. Выход один — навестить бывшее Валино жилище, со скандалом разогнать собутыльников и умолять ее вернуться. Шансы на благополучный исход такой спецоперации близки к нулю.

Останавливаюсь, перевожу дух. Я где-то в зеленой глубине лесопарка. Разгоряченные легкие наполняет влажный воздух с запахом грибов и хвои. Отчаяние занесло меня в самое жуткое место города: где-то здесь, должно быть, находится и «место силы» Че — недостроенная заброшенная больница.

Забираюсь с ногами на чудом уцелевшую лавочку, осматриваюсь — вокруг ни души, но тревоги я не чувствую. Я вообще ничего не чувствую.

— Ты не любишь меня и никогда не полюбишь просто потому, что не сможешь. Так кто же я для тебя, хороший воспитанный мальчик? Шефский проект? Собачка? — шепчу, глядя в небо, и улыбаюсь. — Не-а. Ответ на поверхности: я бесплатная вписка и грелка под боком. Безотказная идиотка в одежде твоей любимой девушки, которая знала цену тебе и себе. Да и я знаю. Пора завязывать, Че.

Лети!

В клочьях туч, трепеща острыми крыльями, носятся птицы, с сосновых лап, тяжелея, срываются капли и падают в бурую траву. В кармане не переставая жужжит телефон, но я не собираюсь отвечать. Плевать. Я посижу здесь немного, а потом уйду — направлюсь на поиски выхода.

Телефон, жалобно пискнув, наконец замолкает. В ту же секунду меня за шкирку стаскивают с лавочки, и слышится вкрадчивое:

— Ты что это творишь, боевая подруга?

Оборачиваюсь, и испуг от неожиданного появления сменяется ужасом — я никогда не видела Че таким. Колени подгибаются, но воспоминания о том, как подло он себя повел, порождают злость в ответ:

— Ухожу, не видишь? — выплевываю и пытаюсь его обойти, но его пальцы намертво сжимают мое запястье.

— И что бы это значило?

— Мы разные, вот что! И я ухожу. От тебя! — объявляю торжественно.

— А ну-ка угомонись, Солнце! Мы это уже проходили, разве нет? — Я пытаюсь отвернуться, но Че не дает мне этого сделать. — Что случилось-то?

— Пошел ты! Возвращайся к своей подружке и воркуй с ней, сколько влезет! — рявкаю я и выкручиваю руку в тщетных попытках вырваться.

— Это Лиза, моя коллега. Я ее сто лет знаю, она из моей старой компании, — оправдывается Че, но я завожусь еще сильнее.

— И ты написал ей свой номер? На ладони, как в дебильных фильмах!

В глазах Че снова мелькнула злость.

— Это был твой номер, — спокойно возражает он.

Его лицо потемнело. Как же Че прекрасен, когда на взводе! Но он мне врет. Нагло и топорно, и вестись на ложь, даже под его гипнозом, больше нельзя.

— Мой? — усмехаюсь и сжимаю кулаки: я готова ему врезать. — Ты себя послушай…

— Я же говорил, — перебивает Че, — у редакции настали тяжелые времена, но мы должны выглядеть круто, иначе шеф нас всех уроет к чертям! Лиза читает новости шоу-бизнеса, на салон у нее денег нет, но я вспомнил, какой креатив вечно был на голове у Ви. Это ты делала. Я дал Лизе твой номер. Она стерва, но в долгу не останется, и у нее туча подруг. Солнце, у нас с тобой общая проблема, которую нужно решить: тебе нужны деньги. Предлагаю такой вариант, ведь иной помощи от меня ты не примешь!

Разинув рот, я силюсь продолжить допрос, но попадаю под обаяние Че — передо мной стоит идеальный парень, понимающий про меня все, и я теперь с ним. Но не может это быть правдой! И если нужно, я спровоцирую драку, только бы Че показал свое истинное лицо. Усилием воли воскрешаю недавнюю боль в груди и нахально улыбаюсь:

— А какой вариант предложили тебе?

— Чего? Ты о чем? — дергается Че, и гадкое сомнение снова расползается и заполняет мысли.

— У тебя проблемы: с жильем и работой. И кто-то может их решить. Кто? — напираю я.

— Да никто! После истории с Толстым все знают, что я могу кинуть… — внезапно Че замолкает и на миг отводит взгляд. — А-а-а… тебе Лиза что-то наплела.

— Достали меня твои секреты, Че! — визжу я. — Вы все достали меня!

— Блин, Солнце! — Че вскидывается и орет так, что я вздрагиваю и пячусь. — Нет у меня секретов! А то, о чем ты толкуешь, уже давно не важно! Маша предложила мне переехать в ее город и может помочь с работой. Я сказал, что подумаю… Но теперь-то уж точно никуда ехать не собираюсь! Полегчало?

Чувствую тепло руки на запястье, смотрю в глаза Че и читаю по ним — он не обманывает. Мучительный стыд разливается по щекам. Проблема во мне: я боюсь новой боли и по этой причине не хочу ему верить. Я чувствую себя никчемной. Я ревную.

— Солнце, эй! Очнись! — Че делает шаг навстречу и обнимает меня. — Мне нужно соответствовать каждый божий день. Но… мне тоже плохо. Ты все знаешь. А больше об этом не знает никто.

В уюте и покое объятий проходят сомнения и страхи, все в мире кажется неважным. Все, кроме сердца, что громко бьется под ухом.

— Ты веришь мне?

Я молча киваю.

— Окей. — Че отпускает меня и снова ловит за руку. — Тогда пошли!

— Куда? — всхлипывая, я пораженно наблюдаю за резкой переменой его настроения.

— Тебе понравится. — Он загадочно улыбается и поправляет рюкзак.

Бунты, подобные сегодняшнему, у меня случались и раньше: иногда я огрызалась на Ви, но когда мой запал иссякал, а ее слезы — нет, то чувствовала себя распоследней негодяйкой. История повторяется, только Ви перестала быть центром моей вселенной, и ее полностью заменил тот, на кого раньше я и подумать бы не могла.

Наша первая встреча с Че была странной: в марте я возвращалась из школы и бежала сквозь снег, когда увидела целующуюся у подъезда парочку. В широко распахнутых глазах Ви полыхали радостное безумие и ужас, она молча умоляла меня уйти. Высокий и невероятно красивый Че обдал меня холодным равнодушным взглядом. Ссутулившись, я уставилась под ноги и пролетела на третий этаж, хлопнула дверью и заперлась в комнате. То, что прежде для меня не существовало, впервые поселилось в груди неясным томлением и вырвалось из-под контроля.

Я никогда не была глупой и, трезво оценив свои шансы, продолжила жить, не поднимая головы, игнорировала боль и зависть, улыбалась и хохотала вместе с Ви над ее пошлыми рассказами. Сейчас же, сгорая от стыда, я иду по безлюдному старому парку и тот парень, чересчур хороший для меня и унылой действительности, крепко держит мою руку.

— Если не брать в расчет маму, ты первая, кто закатил мне скандал! — веселится Че.

— Прости, — вздыхаю. — Прости, пожалуйста. Таким способом я решаю проблемы с матерью. Только так я могу до нее достучаться.

— Да, способ крутой. Даже до меня, кажется, многое дошло… — Покрепче перехватив запястье, Че тащит меня в глубину лесопарка. — Но, Солнце, учти, я этого так не оставлю!

В груди шевелится недоброе предчувствие, но я предпочитаю помалкивать после истерики, которую он незаслуженно перенес.

— Шутка! — помолчав, добавляет Че.

— Куда мы идем? — В душе теплится робкая надежда, но он душит ее на корню:

— На крышу. Нужно кое-что прояснить.

Даже не пытаюсь уловить смысла сказанных им слов и, чтобы загладить свою вину, я готова подписаться на что угодно.

Тишина этого места чудовищно давит, вызывает первобытный ужас, сковывает движения. Внизу гуляет ветер, в зеленых макушках угрюмых сосен и над бурыми полями застыли тучи, вдали автомобильную развязку завесила серая шторка проливного дождя.

Облокотившись на ржавое ограждение, Че смотрит на окрестности, а я, не в силах справиться с боязнью высоты, мнусь поодаль и любуюсь им. Он не создан для этого места — его, как и Ви, ждут новые города, великие свершения и другие, по-настоящему добрые сказки. Он может сиять ярче, стать еще круче и помочь братьям… Ревность стихла. Кажется, теперь я понимаю Машу. Возможно, она права: ему нужно отсюда уехать.

Че оборачивается с мечтательной улыбкой:

— Классно, да? Я никогда отсюда не свалю. Тут живут воспоминания. И ты. — Он подмигивает, проходит к разрисованной лифтовой шахте, где на кирпичной кладке красуется и мое черное корявое солнышко, сбрасывает рюкзак и роется в нем. Наплевав на единственные новые джинсы, опускаюсь на шершавое покрытие и, обняв колени и уперев в них подбородок, жду, когда угомонится пульс — Че только что снова совпал со мной мыслями, на этот раз о городе, где мы родились и живем.

— Как насчет нашей игры в совпадения? — Че возвращается и садится рядом. — Предлагаю ее разнообразить: ты приведешь свои аргументы, докажешь, что мы разные. А потом я тебя кое о чем спрошу.

— Игра в несовпадения? — Я кисло улыбаюсь и глубоко вдыхаю. — Хорошо. Готовься.

— Спорим, я опровергну их все? До единого! — бахвалится Че.

Возможность выговориться и под видом игры рассказать ему о своей неуверенности и страхах приводит меня в смятение. Наконец я собралась с мыслями и начинаю:

— Ну… Тебя в детстве любили, меня — нет. — Сказав это, я понимаю, насколько не права, и кусаю губу.

— Бабушка меня любила, любила сильно, но это никак не отменяет того, что родной матери я был не нужен! — усмехается Че.

— Прости.

— Снова чертово совпадение, — отмахивается он. — Давай следующий довод.

— Ты общительный и умный!

— Признаюсь как на духу: я ненавижу людей и обожаю одиночество. Мне тяжело быть искренним. Невыносимо. Проще с улыбочкой заигрывать с людьми, пускать пыль в глаза и быть для всех посторонним. Я боюсь показаться недостаточно хорошим, поэтому не рискую, чтобы самооценку ниже плинтуса не уронить. Знакомо, Солнце? — Моргаю и киваю. — Черт, опять бинго!.. — Картинно заламывает руки Че. — Кстати, учился я не очень — у меня тройки по точным наукам. Так что и интеллектом я не блещу. Следующий довод.

— Ты красивый, а я обычная. — Я опускаю глаза.

— Ты — обычная? — Он удивленно присвистывает. — Да я стеснялся тебя до одури, до сих пор иногда чувствую себя идиотом рядом с тобой.

— Это лесть? — Его слова вгоняют в краску, но смущение тут же рассеивается — замечаю, что Че осклабился, толкаю его в плечо: — Ну да, ты врешь сейчас…

— Да не вру я! Все, что я сказал — чистая правда. Клянусь!

— Ты мутный тип, — сдаюсь и хихикаю, и Че присоединяется:

— Ты тоже. Какое совпадение!

Счастливый смех ударяется в мягкие стены окружающей нас тишины и не вырывается за пределы странного, покинутого людьми места. Че придвигается, устраивает руку на моей талии — я чувствую, как его пальцы теребят шлевку на поясе джинсов Ви.

— Я давно хотел кое-что сказать тебе. — Он внезапно становится странно серьезным. — Но не мог. Лицемерить легче. И чего уж там… Я просто боюсь. Но сегодня — скажу!

Он быстро поднимается, направляется к краю и, преодолев расстояние в три шага, ловко перелезает через ограждение. Миг — и он беззаботно улыбается, стоя на узком выступе крыши, не замечая пропасти за своей спиной:

— Давай ко мне!

Происходящее становится дурным сном — с намерением уцепиться за Че и удержать его от возможного падения, я вскакиваю, но ноги слабеют и отказывают, слова застревают в горле.

— Ты больной! Нет!

— Почему? — Че прогуливается по краю, ветер развевает его русые волосы.

— Я боюсь!

— Чего? Высоты? Или ты до смерти боишься поверить мне? — Я вздрагиваю от его насмешливого тона, и парализующий страх заставляет сознаться:

— Это так, но все потому, что… — Я сжимаю дрожащие пальцы в кулаки. — Мне кажется, что там, за краем, ты, черт побери, взлетишь! Я же упаду и разобьюсь, ведь я могу только ползать! Я хочу доверять тебе, но не доверяю себе! Теперь ты все знаешь. Вернись и пошли отсюда!

— Это твой самый главный довод? — Че протягивает руку. — Окей, он тоже ни о чем. Иди сюда.

Возможно, я в последний раз вижу этот теплый пристальный взгляд. От досады на себя, свои трусость и слабость снова закусываю губу. Как я могла забыть то, что знаю? Я в его сердце. Никто не любит этого потрясающего парня. Никто, кроме меня.

Подкашиваются колени, но я упрямо шагаю к краю, хватаюсь за раскрытую в ожидании ладонь и, глядя только в глаза Че, осторожно преодолеваю ржавое ограждение и встаю рядом с ним. Руки Че ложатся мне на плечи и медленно разводят их в стороны. Тело цепенеет, воздух застревает в легких, зрение беспомощно цепляется за пустоту, в голове гудит. Работает только сознание, все, что я могу, — наблюдать, видеть серое небо с обрывками туч, источенный временем бетон, сплетенные хвойные лапы… Осторожно пробую дышать, расслабляюсь и будто впервые обнаруживаю в себе необъятное стремление к запредельной любви и счастью, бушующий ураган чувств и уверенность. Я — это просто я. И мне все по силам.

— Лети, Солнце. Ты можешь. Ты все можешь, смотри! — слышу я тихий голос.

Открытие ошеломляет так, что хочется закричать, но Че опережает меня и выкрикивает:

— Пусть всегда будет Солнце!

— Пусть всегда буду я! — вторю я, срывая голос. Вместе с криком и силами душу покидают боль и обида на несправедливость мира, которые жили во мне с детства.

Ветер бьет в лицо, путает волосы. У моих ног, в считанных сантиметрах от носков красных кедов, пролегла линия, разделяющая жизнь и смерть — край ровной плиты.

Отступаю, паника наваливается с новой силой, перетекает в пьяное головокружение. Неловко сажусь, откидываюсь назад, ощущаю лопатками твердый бетон крыши. Теплая рука укрывает меня — Че устраивается рядом, на узком выступе мы лежим в обнимку.

— Я верю тебе. Я верю тебе, Че!

Он заслоняет вид на затянутый тучами небосвод и шепчет:

— А я тебя люблю. И никогда не оставлю.

Смотрю в яркие зеленые глаза — на контрасте с серым небом они кажутся нереальными, в них нет лукавства и усмешки. Больше ничего невозможного нет и для меня.

— И я люблю тебя. Очень люблю, — шепчу в ответ.

Как только мы взбираемся обратно и обретаем под ногами покрытую рубероидом твердь, тяжесть реальности наваливается на плечи. Плетусь в сторону лифтовой шахты, удары сердца отдаются в ушах сплошным гулом — под огромным небом, в потоках воздуха, между жизнью и смертью, в безвременье мы долго и нежно целовались.

Че отстает на шаг, наклоняется — раздается щелчок. Звякнув, в его ладонь падает карабин, от которого к торчащему из стены гнутому куску арматуры тянется тонкий трос.

— Это что?

— Альпинистская снаряга. Я тебя на всякий за пояс пристегнул… — Че сматывает трос и прячет в рюкзак. — За три года двое наших разбились. Так что… не летаю я высоко. Я вообще летать не умею. Бинго.

Дорогая подруга, как поживаешь, как твои дела?

Зря я ждала, что ты смягчишься и ответишь мне. Я не сделала шага к примирению первой, как было заведено. Напрасно я плохо о тебе думала, ведь ты обычная несчастная девочка, тяжело пережившая развод родителей, а истерики случались лишь потому, что тебе было необходимо видеть доказательства преданной любви ближних. Я прощаю тебя, Ви. А ты меня хотя бы выслушай, хорошо?

Я по-прежнему люблю сидеть на подоконнике. За окном все раскрашено рыжим и серым: скоро наступит ноябрь. Больше двух месяцев льет или тихо накрапывает дождь, обещая превратить наш город в настоящий Макондо^[8].

Только что я вернулась с занятий, закинула куда подальше твой рюкзак с покемоном, повесила на стул у батареи промокшую ветровку и принялась сочинять это послание. Тут темно и промозгло, но мне хватает даже света тусклой лампочки.

Живу я теперь интересно и просто, в моей сказке царят уют, покой и любовь, даже на окне появился и тут же зацвел кактус.

Мы ведь обещали делиться секретами? Точнее, ты охотно делилась ими и требовала той же искренности от меня — скучной, несчастной и скрытной. Так вот, я созрела и хочу рассказать тебе о самом лучшем на свете парне и о том, как сильно он изменил мою жизнь.

Каждое утро, расцепив теплые объятия, мы наперегонки со временем носимся по квартире, заливаем в себя кофе и, крепко держась за руки, выбегаем под дождь, хохоча над заспанными лицами друг друга и пятнами зубной пасты на губах и щеках. В гудящем трамвае мы урывками досматриваем сны, а в исторической части наши пути расходятся — мой парень бежит в сторону журфака, я плетусь в лицей.

Началась практика — изо всех сил совершенствую парикмахерские навыки на представителях малоимущих слоев населения: услуги учеников почти ничего не стоят, и бабушки и дедушки охотно идут к нам стричься. Каждого из них я стараюсь сделать красивым — мне нравится видеть радость в глазах людей.

Отношения с одногруппницами тоже изменились. Девочки считали меня «отмороженной», «не от мира сего», «с приветом», пока не произошло нечто из ряда вон выходящее. Как-то раз в середине дня у нас было незапланированное «окно» — заболел преподаватель. Девочки, изнывая от скуки, принялись обсуждать парней и доставать меня:

— Горе, ты чего притихла? Сказать нечего? Ну да, у тебя и парня-то нет. Отмороженная. Вот нам бы твои сиськи — давно бы уже на «Мерседесах» катались.

Они так достали меня, что я не сдержалась и рявкнула:

— Заткнитесь! Есть у меня парень!

— А почему мы тогда ни разу его не видели?

К несчастью, мой тон очень не понравился одной из «запевал», агрессивной и злобной, о ней я тебе уже как-то рассказывала. Я пыталась убедить их, что все его знают, но мне не верили, а нахальные ухмылки не сулили ничего хорошего — вранье здесь приводит к расправе за гаражами. В общем, я ему написала. Пришлось.

Он ждал меня после занятий у ворот, его увидели ученики лицея и двух близлежащих школ. Собралась небольшая безмолвная толпа. Когда он обнял меня, все выпали в осадок.

На следующее утро я шла на учебу готовой если не к линчеванию, то к разборкам, но ничего не произошло. Мой парень поднял меня на свою высоту, я в одночасье стала недосягаемой звездой. Точно так же он вознес и тебя над тупыми одноклассниками, помнишь? Да, Ви, ты прочитала правильно. Речь об Артеме. Я теперь с ним. Мы живем вместе.

У нас очень много общего — это даже пугает. Например, мы одновременно произносим одно и то же. Мы угадываем друг друга — по пути с работы Че заходит в продуктовый и почти всегда покупает именно то, о чем мечтаю я. Мы любим одни и те же фильмы и книги. У нас день рождения в один день!

Ви, не спеши с выводами — наша совесть чиста. Ты ведь сама его бросила.

Как поживают твои новые друзья? Как учеба, как парень? Искренне надеюсь, что у тебя все хорошо.

Передай огромный привет тете Анжеле! Я очень по ней скучаю… Иногда я забываю, что и она уехала, и прислушиваюсь к тишине в надежде различить над головой звук шагов. Тебе очень повезло с мамой — ради тебя она готова на все.

Кстати, Ви, насчет моей мамы ты все же ошибаешься. Можешь сколько угодно спорить, но ты не права — она не совсем потерянный человек, я верю в это. И Тема верит. Сейчас расскажу почему.

Недавно я пришла из лицея и увидела, что работники ЖЭКа отключили в нашей квартире электричество — мама перестала платить по счетам. Я ревела от отчаяния до тех пор, пока Че не вернулся после эфира. Он вытер мои слезы, достал из рюкзака свечи и бутылку вина. Мы устроили романтический вечер при свечах, а с утра побрели в общагу к моей маме.

По счастью, она была одна и спала на старом диване. Пока Че ждал меня в коридоре, я пыталась до нее, похмельной и злой, достучаться:

— Мам, нам отрубили свет! Подпиши заявление для ЖЭКа, пожалуйста, и я никогда сюда больше не приду!

— Танюх, отстань. Голова болит!

Мама еле выползла из-под одеяла и дрожащей рукой наклоняла бутылки в поисках спиртного. Мы не виделись два месяца, а она и бровью не повела. Скандала не было: Че успел купить в дворовом ларьке пиво и закуски и торжественно появился в комнате.

Пока я выгребала из углов пустую тару и мусор, Че пригласил маму к столу и в своей неподражаемой манере разговорил ее. Он улыбался, был внимателен, расспрашивал маму о жизни и хохотал над ее пошлыми шутками — и так пролетело несколько часов.

— А книги какие предпочитаете, Анна Михайловна? А эстрадных исполнителей?

— Про Анжелику… Голон! Ага. И Леонтьева. Шикарный мужчина!

— Знаете, а я с ним, вот как сейчас с вами, беседовал! По заданию редакции. Вот. — Че показал маме фото в своем телефоне. — Вы тоже шикарная женщина, Анна Михайловна! — Мама застыла, как громом пораженная, и я впервые в жизни заметила в ее глазах интерес, неверие, смущение и стыд. — Татьяна, кстати, очень на вас похожа. И страшно переживает из-за ваших размолвок… Черканите заявление в ЖЭК. — Че подсунул ей листок бумаги и ручку. — Мы все долги сами оплатим, нам бы только свет включили, а то сидим с Татьяной Анатольевной при свечах, как во времена Пушкина. Нет, это, конечно, романтично, но…

К вечеру нам включили электричество, а на следующий день мама позвонила из Третьей наркологии и попросила привезти халат и тапочки. Она не сбежала оттуда даже через неделю, удивительно, да? Потом мама вернулась на работу, несколько раз предлагала мне деньги, но я не беру…

Кстати, у меня теперь тоже есть работа.

Однажды Темка порекомендовал меня своей коллеге — вот и пригодились оставленные тетей Анжелой ножницы, фен, расчески и твоя разноцветная краска для волос. Как ни странно, та девушка была в восторге от прически и еще долго извинялась передо мной за одно недоразумение… Неважно. Главное, что потом коллеги Че, их друзья, знакомые и знакомые знакомых одолели меня звонками — прошел слух, что я почти профи, а беру недорого и приеду куда угодно в любое время дня и ночи. Не поверишь, ко мне выстроилась очередь — все дни расписаны на две недели вперед. Все неформалы, поражающие обывателей своими прическами и цветом волос, вышли из-под моей руки.

У меня появились деньги. Конечно, эти суммы для тебя ничтожны, но мне и они дают свободу — наконец я могу позволить себе покупать одежду. И пусть эти вещи, как ты бы сказала, убогие и дурацкие, но они выражают именно мое состояние души, отношение к жизни, личный стиль. И Артему они нравятся гораздо больше.

Нет, ты не подумай, я очень благодарна тебе за твою заботу, за то, что ты спасла мне жизнь!

Но он тоже спас меня — от депрессии и голодной смерти и, в отличие от тебя, не потребовал ничего взамен, помог поверить, что мои мечты обязательно сбудутся, и я достойна лучшей участи. Я даже как-то заглянула в типографию — только не смейся! — насчет своей книги. Оказывается, ее можно издать небольшим тиражом, и стоить он будет не очень дорого. С этой мечтой придется повременить — Че нужно оплатить второе полугодие в универе, а его братьям купить зимние вещи. Представляю сейчас твои глаза, но я сделала выбор и еще ни разу не пожалела. Ты тоже, ведь так?

Часто ранними серо-рыжими дымными вечерами мы с Че гуляем в дождь под одним зонтом, натянув поглубже капюшоны, стоим в обнимку в Кошатнике, выбираемся порисовать — я малюю на заборах и гаражах кривые солнышки и сердечки, Че носит в рюкзаке трафареты, и на мрачных сооружениях расцветают его шедевры. Он и стену комнаты преобразил, нарисовав на ней навеянные моими стихами образы — далекие миры, звезды и пространства.

А кеды в пятнах краски порвались, Ви. Мне очень жаль. Прости.

Че считает, что произнесенные слова — не главное: люди раскрываются через поступки. Он говорит, что понял: до меня у него не было настоящих друзей. И по-настоящему любимой девушки не было. Мы многое дали друг другу — он теперь крепко стоит на земле. Ну а я умею летать.

Люди уходят, умирают, уезжают, выпадают из поля зрения, оставляя лишь смутную память, смазанную картинку прошлого, ворох воспоминаний — и больше ничего. Больше ничего от тебя не осталось, Ви. Ты была права. Теория о времени и расстоянии работает, если специально выбрать ее и следовать ей.

Я давно тебя не боюсь и мечтаю обо всем рассказать, но ты не даешь мне такой возможности. Ведь в самом начале сентября ты разом удалила из соцсетей все свои аккаунты.

Сегодня, впервые за многие месяцы, из-за туч пробилось солнце и, преломляясь в кристаллах морозного воздуха, назойливо шарит по стенам бестелесными ладонями. Пошире раскрываю форточку — мне не страшно. Пока его не было, изменилось все. Изменилась я — мои плечи расправлены.

При всем нежелании быть похожей на беспечную маму, я все же переняла у нее лучший способ бороться со стрессом: едва перевалило за полдень, а я, вооружившись ведром и тряпкой, навожу чистоту в квартире. Через два дня грянет Новый год, от клиентов голова идет кругом. Завтра мне предстоят шесть выездов на дом, но запланированная на сегодня работа закончена: я уже сделала прически двум девушкам, спешащим на корпоративы. Че тоже занят и почти не появляется дома, он загружен предстоящей сессией и эфирами, ведет праздничные мероприятия и все те же корпоративы — от приглашений нет отбоя, и он берется за все. Например, развлекает сейчас детишек на утреннике в частном детском саду…

Под рвущий динамики ноутбука тяжеляк, на который Че меня подсадил, я, громко и фальшиво подпевая вокалисту, сметаю из углов несуществующую пыль и вдыхаю запах счастливых моментов детства — мокрой ткани, стирального порошка и зимы. Сдуваю прилипшие к лицу пряди, рукавом просторной футболки Че утираю вспотевший лоб и проступившие на глазах слезы умиления — в этом году у меня будет настоящий, волшебный и сказочный Новый год. На сорокалетнем столе, в трехлитровой банке, стоит огромный букет розовых роз, рядом — поднос с россыпью конфет и оранжевые гладкие мандарины.

Вчера, колдуя над очередным клиентом, я вполглаза смотрела выпуск молодежной программы по телевизору: Че беседовал с очередным дозвонившимся зрителем об аномальной погоде. Снег сменил дождь только на прошлой неделе — несколько дней он тихо падал с серого неба, и город увяз в сугробах. Люди проваливались в них по колено и маршруты прокладывали по памяти.

— Ничто не испортит нам праздника! Я уверен, тучи разойдутся и явится солнце, — резюмировал Че, хитро улыбаясь в камеру. — Я люблю Солнце! Пусть оно будет всегда!

После этих слов с моего лица не сходит улыбка, вместо крови по венам бежит тепло. Че позвонил в дверь, и когда я ее распахнула, вытащил из-за спины и вручил мне цветы, засыпанные снегом. В прихожей он долго обнимал меня замерзшими руками, а мне хотелось съесть этого парня, упиваясь невыносимым счастьем.

Протираю подоконники, поверх слепящих глаза узоров смотрю на скованный холодом мир по ту сторону стекла — там трескучий мороз. И солнце. Солнце, оставившее нас много месяцев назад.

Трясу головой, прогоняя внезапную тревогу, осматриваюсь — эта комната больше не напоминает об ужасном одиночестве маленькой девочки, о нищете и убогости, о людях, спрятавших души за уродливыми оболочками. На стене пестрит граффити неведомых миров, играет музыка, на стуле лежат вещи, пахнущие обалденным парфюмом их обладателя — все это ассоциируется с уютом и радостью, с книжным хэппи-эндом в духе «они жили долго и счастливо».

Провожу руками по футболке и, пока рифмы не вылетели из головы, склоняюсь над ноутом и быстро набираю текст:

Предновогодние дни, как в настоящих сказках, наполнены сюрпризами — вчера сюда наведалась и мама. Отряхивая холодные капли с мокрого воротника молодежной куртки, она удивленно взглянула на новые обои и светильники в прихожей:

— Во даешь, Тань! Красота. Войти-то можно?

Я с не меньшим удивлением рассматривала ее и будто впервые видела — в ней что-то изменилось. Озарение настигло меня сразу: интерес, смущение и стыд, разбуженные в ней разговором с Че, кажется, не дают ей покоя. Потому она и пришла… Не знаю, надолго ли, но вчера маме было не все равно, и никто из нас двоих не знал, что с этим делать.

Она неуверенно прошла на кухню, поставила на стул новую сумку и осторожно выложила на стол два новогодних подарка в шуршащих блестящих пакетах. И несколько мандаринов.

— Вот… Один на работе выдали, а остальное купила — Темку своего угости. Хороший мальчишка — умный, правильный. Как Сашка наш. И с такими людьми знаком… Сашка, глядишь, может, тоже бы… — последние слова вышли у нее хриплыми, мама отвела глаза и тут же, покатываясь со смеху, понесла околесицу про новую жизнь и внуков, которым не нужна будет пьющая бабка.

Я отвечала ей односложно, не поднимая взгляда.

На белом изрезанном пластике оранжевой кожурой сияли самые новогодние фрукты, разноцветными фантиками пестрели конфеты. А мое лицо горело от подступивших к горлу слез. Напротив, резко проводя пальцами по щекам, сидела мама — слабая и бестолковая, но умеющая быть лучше. И пусть я не выбирала ее, она — единственная, кто был со мной еще до рождения.

Мороз немилосердно щиплет щеки, пробирается сквозь дурацкую полосатую шапку и явно не рассчитанный на русские зимы пуховик, приобретенный со скидкой в самом настоящем бутике. С высот Кошатника я любуюсь городом: новые микрорайоны, набережная, историческая часть искрятся огоньками новогодней иллюминации, внизу, у парка, залит каток, установлены горки и ледяные фигуры. Из динамиков, спрятавшихся среди заиндевелых веток, доносятся обрывки песен из советских фильмов и мультиков, но их перебивает звонкий детский смех, — гляжу на устроивших кучу малу детишек и тоже смеюсь — в синий зимний воздух улетают облачка пара. Че, сжав теплыми ладонями замерзшие пальцы в моих карманах, стоит за спиной и греет прерывистым дыханием мою щеку.

Подняться на смотровую площадку нужно было, чтобы перевести дух — весь вечер мы играли в снежки, катались с горки, носились по льду, сшибая детей и их родителей, и, хохоча, падали сами. Ноги дрожат от усталости.

— Пойдем, елку купим? — предлагает Че и я, обернувшись, восторженно киваю — у меня, в отличие от Ви, никогда не было в Новый год живой елки. В конце декабря мама, поддавшись моему нытью, обычно доставала из недр скрипучего дивана пластмассовую разборную ель, коробку со стеклянными тусклыми игрушками и пыльной мишурой, задолго до моего рождения они не раз становились атрибутами чьего-то праздника.

Я рассказываю об этом Че, и он с изумлением и теплотой смотрит на меня. Клянусь, волшебный свет в его глазах, запечатленный «мыльницей» Ви на их совместных фотографиях, снова горит, и причиной тому стала я. Именно я.

Елочный базар раскинулся у входа в сверкающий огнями торговый центр. Грея руки о бумажные стаканчики с кофе, мы бродим среди пушистых зеленых сосен и елочек — одна, низенькая, неказистая, но чертовски трогательная, привлекает мое внимание. Под пристальными взглядами молоденьких продавщиц Че отсчитывает деньги и взваливает ель на плечо.

— Хо-хо-хо! — изображает он низкий смех Санты. — Похож? Дети сегодня были в восторге.

— Не очень. Где же подарки? — притворно обижаюсь я.

— Будут! — обещает Че.

Со стороны мы похожи на пьяных — у меня действительно кружится голова, но причиной тому стали скорый праздник, мороз, яркие огни, красивая улыбка Че, розы, мандарины, запах хвои…

Лавируем через озабоченную последними приготовлениями толпу, Че вспоминает, как в прошлом году подрабатывал Дедом Морозом на корпоративе в одном солидном банке, цитирует стихи, что услышал в тот вечер от нетрезвых сотрудниц. Интеллигентного вида старичок, проходя мимо, делает замечание по поводу их содержания, и, переглянувшись, мы прыскаем от смеха.

По инерции я пролетаю на пару шагов вперед и оглядываюсь — продолжая улыбаться, Че растерянно смотрит на возникшую перед ним стройную женщину в меховом манто, ее строгий взгляд застыл на его побледневшем лице.

— Артем! — Я сразу узнаю монотонный механический голос. — Вот и ты?

— Привет, ма! — отзывается тот, но его перебивают:

— Несколько месяцев бегать от родной матери — это нормально? Караулить братьев у школы, чтобы всучить им свои деньги и подарки — нормально? Ты хоть понимаешь, насколько это глупо выглядит? Наша семья на виду. Учителя, соседи, знакомые — все спрашивают, что происходит… Что, по-твоему, я должна им ответить? — Женщина нервно теребит пуговицу у горла, на впалых щеках проступают красные пятна.

— Окей, ну так расскажи им, что ты намерена выставить меня из дома! — заводится Че, и я, в два прыжка оказавшись рядом, сжимаю его ладонь.

— Здравствуйте! — киваю с почтением. — Меня зовут Таня…

Мама Че скользит по мне презрительным взглядом.

— А это та самая девочка, с которой ты сожительствуешь? — произносит она слишком громко, и Че дергается. Оглядываются люди, его многие узнали.

— Все, ма. Идем. Поговорим у тебя дома, — предлагает он и тащит меня к пешеходному переходу. Краем глаза замечаю, что его мама устремляется следом.

Квартира, где последние пару лет жил Че, расположена в элитной новостройке за стоянкой торгового центра. Не сразу попав ключом в замочную скважину, мама Артема, ломая пальцы, нервно открывает дверь, и в просторной прихожей загорается свет — навстречу выбегают два совершенно одинаковых светловолосых мальчика. Они налетают на брата с радостными воплями и объятиями — Че приходится опереться о стену, чтобы удержаться на ногах.

— Елка! Елка! Темка елку принес! — скандируют они. Че беспомощно оглядывается на меня, я пожимаю плечами. Мать устало опускается на пуфик и, вздыхая и охая, избавляется от сапог на высоченном каблуке.

— Входите, — холодно приглашает она, встает и проходит в гостиную.

— Это Таня, — сообщает Че братьям. Те, притихнув, застенчиво разглядывают меня. — Она поможет вам нарядить елку. Покажите ей свои игрушки!

Руки сразу оказываются в цепком захвате теплых детских ладошек, и я смиренно прохожу в комнату ребят, где к моим ногам из коробок вываливаются елочные украшения — шары, снежинки, мишура и гирлянды. Сажусь на ковер, из приоткрытой двери ощутимо тянет холодом… Мальчишки, споря и ругаясь, почти синхронными движениями устанавливают елку у стены, то и дело стреляют в мою сторону загадочными взглядами, наперебой хвалятся достижениями в играх, которым их научил Артем. Имя старшего брата не сходит с их уст. Очень скоро нашими стараниями колючие зеленые веточки заблестели мишурой и шарами.

А два голоса в гостиной спорят о судьбе квартиры, и один из них глухо и настойчиво повторяет:

— Нет. Я сказал тебе — нет!

— Вот как?.. — после вздоха и нескольких секунд тишины продолжает другой. — Ну, а она кто такая? Сколько лет? Чем занимается?

— Она тебе представилась. Таня. Почти семнадцать… Учится.

— Где?

— На парикмахера. Работает…

— Сыночка, ты же говорил, что ее зовут Вика, и она собирается поступать на дизайнера! Ту девочку я бы одобрила, но эта… Что за отребье ты хочешь ввести в семью? — Я застываю, улыбаюсь, киваю мальчикам, хотя не осознала их вопроса, а сердце сжимается, превращаясь в болезненный ком.

— Окстись, какая еще семья? — веселится Че. — Когда это я стал для тебя семьей? А моей личной жизнью ты интересовалась, кажется, в прошлом году…

— Не многовато ли девочек, Артем? Тебе сейчас вовсе не о них нужно думать! — возмущается мать.

— Таня, гляди! — Меня дергают за рукав. Утираю пальцами невесть откуда взявшиеся слезы, но они текут и текут. Мне на колени опускается что-то довольно увесистое, и я вздрагиваю: книга. Шикарное подарочное издание, сказки братьев Гримм.

— Откуда это у вас? — Я листаю яркие страницы с потертыми уголками, и разговор в гостиной перестает меня волновать.

— Это Артемкина книжка, ему бабушка в детстве покупала. Его любимая… Потом он нам ее подарил! И читал для нас сказки, когда в гости приходил. Нет, сейчас нам уже не интересно… Ну, иногда мы все равно просим его почитать! — докладывают ребята, а я любуюсь сокровищем детства, что держу сейчас в руках — то же издание, тот же год… Мой экземпляр три года назад пропал, я до сих пор подозреваю маминых собутыльников в причастности к краже. И единственное подтверждение того, что кто-то хороший в моей жизни существовал, исчезло. — Ты плачешь? — пораженно шепчут мальчики, в свете настенного бра их глаза испуганно блестят. На ковриках у одинаковых кроватей расставлены конструкторы и машинки — среди них я узнаю те, что мы с Че вместе выбирали в магазинах.

— Не-а, соринка попала! — хихикаю и шмыгаю носом.

Голова гудит от невероятного совпадения — Че в детстве верил в те же сказки, что и я, а потом, повзрослев, читал их на ночь маленьким несчастным братьям, чтобы отвлечь от реальной жизни… Для них он — тот самый хороший, самый лучший человек на земле! Как и для меня.

— Не брошу я ее. Это не обсуждается, — спокойный голос Че вклинивается в мои мысли.

— Ты можешь добиться большего…

— Ради кого? Ради твоих коллег, друзей, соседей?

— Вот что: я поговорю с ее родителями! — мать переходит на крик. — Разве нормально, что с несовершеннолетней девочкой живет взрослый парень? Я в милицию заявление на тебя напишу, Артем! Если ты не согласишься с моим решением, я это сделаю…

— Мы ничего не нарушаем, ма. Угомонись: мы с тобой всю жизнь виделись раз в месяц, а теперь, если хочешь, вообще перестанем! Не надо так переживать. Учителям и соседям скажи, что я женился и теперь живу отдельно. Окей? Мне одно интересно. Ты до сих пор думаешь, что я — причина твоих неудач?

— Да, — почти сразу раздается в ответ.

У меня перехватывает дыхание. Возвращаю ребятам книгу с до боли знакомыми волшебными картинками, поднимаюсь на ноги, отряхиваю джинсы от блесток и иду в гостиную. Я сажусь рядом с Че, беру его за руку и широко улыбаюсь, глядя в злое пустое лицо его матери, ничего общего не имеющее с лицом сына:

— Раз уж вы меня упомянули, я решила тоже поучаствовать в беседе. — Ловлю удивленный взгляд Че и продолжаю: — Моей маме плевать, где я и с кем, так что не тратьте время, это бесполезно. Знаете, у меня был брат. Очень хороший мальчик, но родителям было плевать и на него. Вот примерно как вам сейчас. Он один заботился обо мне и оберегал как мог, пока взрослые игрались… Доигрались — он погиб. И мать пьет. Она всю жизнь прячется от самой себя. От своей вины. Впрочем, как и вы. Не надо вешать все свои неудачи на Артема, он замечательный человек. Вопреки всему. И вы отлично это знаете. Он никогда не оставит братьев и сам в состоянии принимать решения. Пожалуйста, подумайте над этим.

Напряженная тишина взрывается визгом чайника на кухне, Че снова находит мою руку:

— Нам пора, ма! — По его лицу скользит улыбка. — Солнце, пойдем. Нужно же нам сегодня все-таки вернуться домой с елкой!

Такой же милой елочки мы не нашли, но Че в сердцах выбрал огромную пушистую сосну, которую мы вдвоем тащили пять остановок, продираясь сквозь сугробы — в трамвай с лесной красавицей нас не впустили. Мы вымотались, устанавливая ее в пустой после маминого переезда гостиной, ползая и прыгая, украшая ветви всем, что попало под руку — в ход, помимо советских потускневших игрушек и мишуры, пошли компакт-диски и фантики съеденных конфет из маминых подарков… Че предельно сконцентрирован на процессе, но я чувствую, что он благодарен мне. Снова утираю слезы, в последнее время они слишком часто появляются на щеках.

В кармане, оповещая о входящем смс-сообщении, просыпается телефон — вероятно, кто-то из клиентов желает удостовериться, что я буду завтра точно к назначенному часу. Нажимаю на экран, бегло читаю текст, пришедший с незнакомого номера, снова прячу телефон в карман олимпийки.

> ВСЕ НЕ ТАК. Прости, что не отвечала. Все не так.

Повторяю про себя эту странную фразу, всколыхнувшую в памяти смертельный зной и непроходящую сырость августа. И из рук падает елочная игрушка.

Что за глупая традиция — украшать к новому году общественный транспорт? В этом году объявили конкурс на самый нарядный трамвай. Не иначе я еду именно в нем, от обилия мишуры и бумажных снежинок на поручнях все сильнее болит голова.

Ночь я провела без сна — поглубже запрятав под подушку выключенный телефон, я как одержимая прижималась к теплой спине Че, и картины, одна страшнее другой, всплывали перед глазами. Ви вышла на связь… Напомнила о себе, чтобы я больше не забывалась.

Скоро Новый год, возможно, она просто хотела меня поздравить, но предчувствие нашептывало о другом. Ви, только ей одной, по силам разрушить мою жизнь, сделать все, чтобы самый лучший человек на Земле оставил меня. Прекрасная сказка с добрым принцем вот-вот превратится в песок и убежит сквозь пальцы, а мой уютный мир разлетится на ветру, словно карточный домик.

Из вязкого забытья меня вытащил громкий шепот Че — я проспала назначенный на семь утра визит к клиентке. Сшибая углы и матерясь, мы с Че носились по квартире — в прихожей он на бегу вручил мне кейс с ножницами и расческами, натянул на мою макушку полосатую шапку, и я выскочила на мороз. И даже не обняла его на прощание.

Отдышавшись у покрытого узорами трамвайного окна, я сдаюсь: руки дрожат, глаза режет от яркого света, гул двигателя вибрирует в голове и отдается болью в висках. Нужно извиниться и предупредить ожидающую меня девушку, что я скоро буду и уже в пути. Нужно прямо сейчас достать из кармана телефон и включить его.

Прищурившись, смотрю на проплывающие мимо серые дома и белые сугробы, от воспоминаний о встревоженном взгляде зеленых глаз немеет в груди. Че сегодня ко второй паре, потом его ждет работа и праздничное мероприятие, которое будет допоздна. Это хорошо, просто замечательно. Только бы он поскорее ушел из дома!

Нажимаю на боковую кнопку, телефон оживает — загружаются приложения, загорается индикатор сети. И одно за одним жужжат оповещения о пропущенных звонках. Это Ви, точно она. На глазах выступают слезы ужаса. Она знает мой номер, ведь он когда-то принадлежал ей.

Беспомощно моргаю, задыхаюсь, хватаюсь за спинку переднего сиденья.

Что ей нужно?

Я весь день на автопилоте вожусь с прическами клиенток, вздрагиваю от телефонных звонков, односложно и рассеянно отвечаю на вопросы Че и, ссылаясь на занятость, как можно скорее отключаюсь. Нужно взять себя в руки, Ви не может дотянуться до меня из своего нового города.

Солнце клонится к закату, мороз щиплет щеки, навстречу бегут люди с пакетами, полными продуктов и подарков — на румяных лицах предвкушение праздника. Тоже натягиваю улыбку, упрямую и радостную: вечером Че, устроившись по-турецки на диване, будет готовиться к ближайшему экзамену — первой в списке стоит история, а я, укрывшись пледом и обняв подушку, буду внимать каждому слову, прочитанному им вслух.

На узкой тропинке, петляющей между порозовевшими сугробами, я ускоряю шаг. И в то же мгновение заваливаюсь назад под воздействием неведомой силы — кто-то тянет меня за капюшон. Чудом устояв на ногах, разворачиваюсь, и все внутри покрывается инеем — я в упор смотрю в забытое, но все еще знакомое лицо. Передо мной стоит лучшая подруга — повзрослевшая, похудевшая и странная.

— Привет, Солнышко! — раздается звонкий голос.

Кровь приливает к вискам, шумит в ушах, пульсирует в горле.

— Ви? Привет. Ты… здесь? — Я задыхаюсь и чуть не теряю сознание.

Она раскрывает объятия и с визгом бросается мне на шею.

Резкие, пахнущие полынью духи и неуловимый аромат персиков остались прежними, но остальное изменилось — наши объятия выходят напряженными, деревянными, фальшивыми.

— Еще ночью приехала! Я тебе сто раз звонила! — сообщает Ви, увлекая меня с проторенной дороги в неизвестность. — Пойдем в кафе? Я угощаю. Ну, рассказывай быстрее, как ты?! Что нового?

— Я… Я теперь работаю. Тетя Анжела очень кстати оставила твои парикмахерские принадлежности… — На ходу Ви удивленно разглядывает меня, на лице расцветает теплая улыбка. — Но я могу купить себе другие, а эти, если нужно, верну тебе. И вещи… я их тебе верну.

— Да забей! — смеется она. — Нашла тему для разговора! Слушай, ну ты молодец! А как на личном?

Мне страшно до тошноты, язык онемел, и я только пожимаю плечами:

— Ну…

— Ты стала еще симпатичнее, Солнышко! — Ви перебивает меня, возбужденно трясет за рукав, но тут же прячет руки в карманы. — Ну а я… должна перед тобой извиниться.

В тесном кафе, расположенном на первом этаже жилого дома, Ви сбрасывает с плеч светлую дубленку, вешает ее на крючок и с ухмылкой оценивает новый свитер и джинсы, что я впопыхах натянула с утра.

— Солнышко, ну что это такое! — тянет она и, покачав головой, идет в глубину темного зала. Продираясь сквозь сизый сигаретный дым, вьющийся под матовыми лампами, обреченно шагаю следом. Я пытаюсь спрятать как можно глубже живущее во мне тепло, сохранить его и сберечь, но страх уже пробрался под кожу — мне придется врать и изворачиваться, и из глупой затеи все равно ничего не выйдет.

Ви занимает свободный столик, я, гремя стулом, сажусь напротив и наблюдаю за тонкими пальцами — они прячутся в черной сумочке, вынимают из нее и кладут на салфетку пачку сигарет и блестящую зажигалку.

— Чего пялишься? Ну да, я курю теперь, — поясняет Ви.

— А мама…

— Не знает. Потому мы пришли сюда, а не ко мне домой. Хотя поверь, плевать на ее мнение. Мне послезавтра восемнадцать, не забыла?

— Конечно, я помню! — быстро заверяю я. — Так тетя Анжела тоже приехала?

— Ага. У нее здесь срочные дела, ну и я увязалась, не дотерпела до летних каникул. — Ви отвлекается на подошедшую официантку и делает заказ — раскрывает последнюю страницу меню, указывает пальцем на алкогольные коктейли и, захлопнув папку, пронзает меня горящим взглядом. — Я соскучилась, Солнышко. Ты даже не представляешь, насколько сильно!

— Я тоже… — Глаза бегают, плечи ссутулены, мерзкий ком вины перекрыл кислород и почти лишил меня дара речи.

Мы молчим. На столик один за другим опускаются два высоких стакана с торчащими из них трубочками и бумажными желтыми зонтиками.

— Солнышко, прости меня! — Ви отхлебывает жидкость ядовито-голубого цвета. — За то, что я написала тебе такое, за то, что исчезла, но… Пойми: я уехала за новой жизнью — мне нужны были новые увлечения и друзья, иначе я бы просто, ну… ты знаешь.

Я вздрагиваю, хватаю свой стакан, но не решаюсь сделать ни глотка светящегося неоном яда. Буквально на второй день нашей дружбы Ви с откровенностью, граничащей с безумием, спокойно рассказывала мне о своем способе протестовать против родительского развода: «Мама и отец слишком мирно расстались. Как же меня это бесит, Солнышко! Они не спросили моего мнения, просто разошлись, будто меня вообще не существует… Холодные и равнодушные придурки! Мне хотелось вытрясти из них душу! Но они не замечали. И тогда я вытащила из аптечки упаковку снотворного — если заинтересует, скажу название… И выпила. Всю пачку. Я теперь на учете в психушке. Серьезно. Привет! Я псих! — Она нервно рассмеялась. — Из-за этого меня гнобят в школе. Из-за этого меня никогда не примут на серьезную работу, не выдадут водительских прав. Я чуть не умерла, а они все равно развелись…»

— Сначала все шло хорошо. — Уже настоящая, реальная Ви горько улыбается. — Мне понравился город, папина квартира и универ. Мы сразу сдружились с соседской девочкой: много тусовались, гуляли, отрывались в клубах, ее брат возил нас на шикарном авто.

В этом вся Ви — любит атрибуты богатой и красивой жизни. На них она легко променяла меня и Че.

— А что с папой?

Ви откидывается на металлическую спинку стула.

— С папой все плохо. Он как всегда пытается сохранить хорошую мину при плохой игре: представляешь, пообещал мне машину и даже не помнит, что я не смогу ее водить! Он фальшивый, а я интуитивно это чувствую. Новая подруга тоже фальшивила, как и ее брат, конченый урод… Правда, я признала это поздно, когда те двое ржали надо мной. Они просто поспорили, как быстро я пересплю с этим скотом.

В темном кафе испуганно моргают белые огоньки гирлянд, из колонок под потолком льется музыка и позывные популярной радиостанции, звенит посуда, шумят голоса… Решаюсь посмотреть на Ви — бледная кожа, огромные темные глаза, вечно готовые пролиться слезы. И жалость огромной волной разрывает душу — рефлекс жертвовать собой и своими интересами ради нее никуда не делся: она так страдала… И пока еще не знает, что я тоже вонзила ей нож в спину.

— Да ты что, Ви… Как же так? — От омерзения к себе я прокусываю губу до крови, Ви тянется к пачке, чиркнув блестящей зажигалкой, прикуривает длинную тонкую сигарету и выдыхает в потолок дым:

— А вот так. Я просто дура. Именно в этот момент и от тебя пришло странное глумливое сообщение. Я не сдержалась — ответила резко. Я тогда никуда не выходила из дома, почти перестала есть, удалилась из соцсетей. Мне очень не хватало тебя и Артемки. Не хватало так, что ехала крыша. Я ведь и в те новые отношения ударилась, чтобы быстрее его забыть. Не прокатило: таких, как он, больше нет. Никто больше не способен настолько влезть в мою голову, перетряхнуть все мысли и навести в ней порядок. Только он!

Я задыхаюсь, руки снова дрожат. Хватаю бокал, щедро глотаю сладко-горький коктейль с химическим привкусом. С алкоголем по телу разливается понимание и смирение. Я не смогу пойти против Ви, пора вернуть чужую сказку ее законной владелице.

— Почему ты так плохо отзывалась о нем в последнем сообщении? Чем же он провинился? — едва не плачу я.

— Ну… Он меня обманывал.

— Что?

— Он говорил, что идет домой, а сам шел в студенческую общагу. Одноклассницы, сучки, много раз видели, как он туда заходил и, конечно, докладывали мне.

— Да брось, это же ни о чем не говорит… — От испуга и сменившего его резкого облегчения перед взором расползаются серые мушки.

— Ни о чем? — перебивает Ви, во взгляде мечется боль. — У него были от меня тайны, Солнышко, это хреново! Че — богемный мальчик, его бабушка была вхожа в самые влиятельные круги города. Я не говорила тебе, потому что мне было стыдно, но… есть одна девочка. Непростая девочка — живет на два города, ее мама и папа ворочают такими деньгами, что моим родителям даже не снились. Она может позволить себе все, что захочет. Че слишком часто говорил о ней. Меня это бесило. Бесило их дурацкое опасное занятие, бесили его друзья. Я поставила Артему ультиматум, сделала все, чтобы оградить его от них, избавить от перспективы тупо разбиться, сорвавшись с крыши.

Ви тушит сигарету и торжественно расправляет плечи, на бледных щеках проступают красные пятна.

— Не изменял он тебе, ты ошибаешься, Ви! — шумно выдыхаю я и тру виски в бессознательном жесте, заимствованном у Че. — То есть мне кажется, что ты ошибаешься. Ты должна была с ним поговорить! Ты должна была ему доверять!

— Запомни: он всегда рассказывает только часть правды, только то, что считает нужным. А дальше — глухо. Ти-ши-на… — Ви смеется. — Неважно. Не эта мажорка стала причиной нашего расставания. Хотя… отчасти и она тоже. Я влезла в его телефон и прочла переписку.

Залпом осушаю бокал, светлый ангел, прикуривающий новую сигарету, размывается, из его розового рта вместе с дымом к потолку улетают слова:

— Все его окружение понимает, насколько он талантливый мальчик. Умный, добрый и не по годам мудрый — он иногда здорово пугал меня своей проницательностью. Ему просто тесно в этом убогом городишке, он создан для другой жизни! Он звезда. Кстати, хорошее радио здесь играет… — Я киваю: не страшно, пусть Ви думает, что я соглашаюсь с ее мнением о музыке в кафе. На самом деле я готова подписаться под каждым ее словом о парне, которого люблю. — Ты, конечно, не в курсе, но с первого января закрывается его программа, он остается без работы. — Ви ставит пустой стакан на столик, речь ее становится невнятной. — Он знал об этом давно… Кажется, все, кроме меня, знали! Свалив в столицу, эта самая Маша стала писать и звонить Темке — ее папочка имеет прямое отношение к радио. Кстати, как раз вот к этой радиостанции! — Ви поднимает палец, указывая на притаившиеся в потолке динамики. — Для Че там есть работа с кучей перспектив и совсем другими деньгами. Судя по всему, Темкина мама тоже хочет, чтобы он уехал, даже готова поддержать материально, а он остался и прозябает здесь. А что его здесь ждет? Правильно. Ничего. Я не желала, чтобы он терял время и ждал моего возвращения. Мне было больно, ты даже не представляешь, насколько больно, но я отпустила его. Он должен был уехать! Но не сделал этого… Ну что за дурак? Он обязан взлететь, добиться успеха. Ты ведь согласна со мной, Солнышко?

По щекам Ви течет черная вода, губы дрожат. Внезапная дурнота подкатывает к горлу — роняя стул, я вскакиваю и бегу к туалетам. Пронзительный взгляд подруги вскрыл мою душу — уродливый мерзкий нарыв, наполненный подлостью, трусостью и злобой. Склоняюсь над унитазом, желудок скручивает спазм, из глаз льются слезы. Ви — несчастный и сильный человек, бросила Че только оттого, что любит и понимает: даже она недостаточно хороша для него и не способна привести его к счастью. А я… Я…

Чьи-то теплые руки убирают с моих пылающих щек волосы, гладят по спине. Лучше бы они не делали этого.

Спотыкаясь, я бреду домой. Ви восхищается новогодним убранством улиц, болтает без умолку, словно никаких трагедий в ее жизни нет. Еще бы: она же из сказки, только ледяные принцессы способны на такое. Блестящая иномарка обгоняет нас и тормозит у подъездной дорожки, плавно раскрывается водительская дверь, на щедро посыпанный песком лед ступает красный замшевый сапог.

— Пообщались, девочки? — улыбается тетя Анжела и, смерив Ви взглядом, разочарованно качает головой.

— Всего один бокал пива! — врет Ви, не моргнув глазом.

— Таня! Здравствуй! — На пару мгновений я оказываюсь в деликатных объятиях и облаке приятных дорогих духов. — Как же я скучала по тебе, ребенок! Кстати, девочки, помогите мне. Вика, возьми с заднего сиденья коробку, а ты, Таня, задержись на минутку, у меня есть кое-что и для тебя…

Как только Ви, недовольно скривившись, уходит, я в ожидании поднимаю голову и натыкаюсь на взгляд карих глаз — цепкий, растерянный и холодный.

— Как давно? — тихо спрашивает тетя Анжела.

— Что? — мямлю, отступая назад.

— Сегодня утром я видела, как этот мальчик, Артем, выходил из твоей квартиры… — Я съеживаюсь, разглядываю грязный снег под ногами, мечтаю исчезнуть, никогда не существовать, а голос над ухом продолжает: — Вы двое у моей дочери с языка не сходите, а тут такое! Таня, это очень подло! От тебя я этого никак не ожидала…

— Я знаю. Простите. Простите меня!

Душа и тело враз слабеют, и я мешком опускаюсь на холодное дерево некрашеной лавки.

На какие только ухищрения я ни шла в попытке обелить себя, отлично зная, что предательство оправдать нельзя. Мне никогда не стать одной из тех, кто украшает собой этот мир — то надменные, капризные, холодные, но благородные люди. Ви права: она выше, чище меня и способна на решительные поступки. Моя семья так и не привила мне самоотверженности, скромности и благородства — я в совершенстве могу лишь прятаться и обвинять других в своих неудачах и бедах.

— Моли бога, чтобы она ни о чем не узнала. Ты же в курсе, что она может с собой сотворить! После того случая с таблетками я ни одной минуты не жила спокойно!.. — Сбивчивый шепот тети Анжелы до сих пор тревожит душу, противно щекочет ее липкими пальцами стыда и ужаса. — Немедленно иди домой и… я не знаю… сделай с этим что-нибудь!

— Я все верну. Я все ей верну. Простите. Простите, — до сих пор продолжаю лепетать я, стоя в сумраке пустой гостиной. — Я все исправлю!

Разряженная сосна растерянно моргает огнями, будто вот-вот расплачется, понимая, что она не к месту и не ко времени — в этой квартире снова не будет праздника. Не достойна я никаких праздников. Я ничего не достойна.

Сверху, с потолка, что служит Ви полом, раздаются тихие шаги, звук, который раньше гарантировал мне покой, еду и возможность забыться, теперь изводит и выворачивает наизнанку. Не поднимая головы, судорожно ищу выход из ситуации и не нахожу. Опускаются руки.

В прихожей щелкает замок, гремит, падая на полированную полку, связка ключей, в гостиной загорается желтый теплый свет. Провожу потными ладонями по джинсам, мнусь на месте — Че, в шлейфе морозного воздуха, проходит в комнату, широко улыбается, снимает капюшон:

— Привет! Почему в потемках? Представляешь, Солнце, мать только что звонила. Поздравляла с наступающим. — Я вижу, что он удивлен, но тихое счастье теплится в его глазах. — С чего бы это? Передавала тебе привет. Вот она — сила твоего убеждения!

— Че, уходи! — перебиваю я.

— Что?

— Ви приехала. Все. Конец. Уходи.

Че вздрагивает, заметно бледнеет, прячет руки в карманы и глядит на меня в упор, а в моей груди расплывается мутная давящая боль — он все еще неравнодушен к ней. В пустой обшарпанной гостиной, где у окна черной тенью притаилась огромная сосна, моргающая никому не нужными гирляндами, мы молча смотрим друг на друга.

— Окей, — оживает и хрипло отзывается Че. — И что я должен чувствовать по этому поводу?

Дальше терпеть его взгляд невыносимо, я делаю шаг назад, краснею и мямлю:

— Чувствуй, что чувствуешь, Че. А меня возненавидь.

Подняв бровь, Че ждет пояснений. Собираюсь с мыслями и громко, четко продолжаю:

— Я обманула тебя, Че! Вика тебя любила, и я знала это, но не сказала тебе. Я специально отбила тебя у нее, просто потому, что мне всегда хотелось быть круче! — Щеки горят, глаза щиплет, голова готова лопнуть, я задыхаюсь. — Ты давно мне нравился. Возможно, с самого начала… но шансов не было. Я воспользовалась тем, что вы расстались, и…

— Не смягчай! Не расставались мы, это она меня кинула. И вряд ли любила: любовь — не слова, а поступки, Солнце. Я исхожу из этого.

— Она многое сделала для тебя когда-то! — напоминаю, но Че спокойно возражает:

— И она же чуть не доконала.

Смотрю в огромные зеленые глаза и растворяюсь в них. Мы с Че давно одно целое. Он научил летать даже меня, придавленное валуном беспросветного бытия существо, обреченное выживать, задыхаясь в пыли. Но ему катастрофически тесен и мал наш город — все понимают это: Маша, Ви, его мать… И я — после того как меня ткнули в очевидное носом.

— Я тоже исхожу из ее поступков. Хочешь узнать, почему она это сделала? — Во взгляде напротив на миг оживает и тут же гаснет призрак забытой надежды, и я отхожу еще дальше, упираюсь лопатками в изъеденный молью поблекший ковер. Боль накатывает волной и вырывается наружу потоком слов: — Она знала, что уедет на полгода, и не хотела, чтобы ты ее ждал. Она знала, что ты можешь отсюда вырваться. Она хотела, чтобы ты был счастлив! Мы с тобой все это время поливали грязью ее имя, утешали друг друга и упивались тем, как нам плохо и тяжело, а она страдала и мучилась… Молча. В одиночку. Как тебе такой расклад, Че? Как тебе такой поступок?!

Че бледнеет еще сильнее. Зрение размывается, щеки обжигают слезы, я чувствую замерший на моем лице взгляд — он сверлит насквозь, оставляет ожоги.

— Но ты ни при чем, ты не знал — твоей вины ни в чем нет. А вот я, я… — Без сил сползаю по стене, приземляюсь на доски пола, вытягиваю ноги. — После отъезда она каждый день спрашивала у меня, как ты. Говорила, что любит. Я всю голову сломала в поисках ответа, почему она тебя бросила, но это не главное. Главное, что я знала, как она относится к тебе… И меня это не остановило. Вот так. Что теперь, Че?

— Мне… надо подумать, — тихо отвечает он, и сердце разбивается на мелкие осколки — они вонзаются в легкие, не давая дышать. Что ж, так и должно было быть. Это очищающая боль. — Солнце… — Кажется, прошла вечность, прежде чем я снова услышала ровный голос Че. — Все завертелось так быстро именно с моей подачи, так что урод — я. Но я в состоянии сам решить, что мне делать со своей жизнью. И в жертве, на которую пошла Ви, уж точно не нуждался. Что-то не сходится. В конце концов, она могла просто со мной поговорить!

— А многое ли ты рассказываешь о себе, Че? Ты тоже страдаешь молча. Вчера у тебя была запись последнего эфира, так? И ты ничего мне не сказал! — напираю я. Красивый мальчик опускается на пол у противоположной стены и кивает. С горечью понимаю: все разрушено — Че больше не пытается оградить меня от своих проблем. А раз так, нужно идти до конца.

— Знаешь, почему единственная твоя страсть так опасна? Ты и сам не видишь своего будущего. У тебя его здесь и нет. Тебе нельзя отказываться от перспектив, Че! Это просто преступление!

— Я останусь здесь! — взвивается он. — Точка.

— Почему?! Даже твоя мама готова отдать все, чтобы поддержать тебя…

Че опускает глаза:

— Ты ошибаешься, Солнце. Однажды, когда мать в очередной раз встала на сторону отчима, я в сердцах ляпнул, что могу уехать, что меня ждут. Как только она услышала о престижной работе, у нее заблестели глаза… Она готова даже продать квартиру, чтобы вышвырнуть меня, заставить подчиниться. И тогда у нее наконец появится возможность хвалиться перед знакомыми, ведь больше-то нечем… А кто бы защитил братьев от их отца-придурка?

— Но ведь все давно наладилось! — кричу, и голос срывается от внезапной догадки. — Неужели теперь ты остаешься здесь… из-за меня?

— Из-за тебя тоже, — быстро отвечает он, а я захлебываюсь от омерзения к себе, дикого страха потери, решимости пройти через испытания и довести задуманное до конца. Я все исправлю.

— Ну так вот она я. Смотри. Стою ли я этого?

— Слушай, Солнце… — начинает он, но я не даю договорить:

— У тебя обостренное чувство ответственности, потому что тебя окружают безответственные люди. Но мне больше не нужна твоя забота. Пойми, Че, если ты останешься со мной, ты рискуешь сгнить в этом болоте, возможно даже, закончить, как мой отчим… Я не прощу себе. Я каждый день буду видеть тебя в этой убогой хрущевке и умирать от вины. Я влезла в чужую сказку. Я не сдержала данное подруге слово и предала. Все и начиналось погано, Че. Я не хочу больше. Не хочу.

Плечи сотрясают невидимые рыдания, закрыв ладонями самое уродливое и подлое лицо на свете, я всеми силами желаю исчезнуть, перестать существовать, превратиться в ничто… да я давно уже ничто. Рядом слышится шуршание куртки, аромат загадочного парфюма обволакивает покоем и теплом — Че садится рядом и крепко обнимает меня. Прекрасная, волшебная, добрая сказка вернулась. Спазмы в горле не прекращаются, не дают внятно говорить, не дают дышать.

— Солнце, не надо… Я люблю тебя. Все будет хорошо, вот увидишь. Мы вместе, и все будет хорошо. Завтра я поговорю с Викой, окей?

Пронзив током, возвращается реальность: я не могу позволить, чтобы Ви, несчастная девочка, которую уже не раз предавали близкие, узнала обо всем. Зажмуриваюсь и отталкиваю Че, но ничего не выходит — он не становится дальше.

— Хватит, Артем! — Поддельная истерика вмиг превращается в настоящую: — Ты поговоришь, расскажешь про нашу интрижку… А как мне жить дальше? Как смотреть Вике в глаза? Мне нужно все исправить. Я прошу тебя: давай прекратим. Давай расстанемся, Че! — плачу я в его плечо.

Теплые объятия вдруг размыкаются, оставляя меня мерзнуть в одиночестве. Опустевшая ладонь ловит пустоту.

— Интрижку? — Че отодвигается. Самый лучший человек на земле превращается в далекую звезду и холодно улыбается. — Ладно. Твой выбор понятен, и это не я.

Он долго-долго рассматривает меня новым, пустым и равнодушным взглядом, и я обреченно не отвожу глаза.

— Да. Теперь тебя тут ничто не держит, — медленно киваю, — и не держало никогда: не было никаких совпадений, не было одной на двоих души и прочего. Вика всегда была для меня на первом месте. Вот и все, Че. Уходи.

«Тебя больше никто не утянет на дно, — продолжаю мысленно. — Я тебя люблю. Лети!..»

— Окей! — Че быстро поднимается, достает из внутреннего кармана блестящий сверток, кладет его под елку и, не оглядываясь, уходит.

По полу гуляют сквозняки, но я не могу найти сил, чтобы встать и навсегда закрыть за ним дверь.

Морозная ночь опустилась на замерший в ожидании праздника город. В окнах соседнего дома погасли гирлянды, почернели телевизионные экраны. Люди, живущие размеренной жизнью, давно закрыли глаза и погрузились в мир снов, лишь бродячие собаки снуют в подворотнях неприкаянными тенями и разрывают тишину хриплым лаем. Шаги и приглушенные голоса в квартире номер тринадцать давно смолкли.

Моя чужая добрая сказка закончилась — декорация улыбчивой принцессы пылится в темноте на деревянном обшарпанном подоконнике, а прекрасный принц растворился где-то на заснеженных дорогах к счастью, оставив после себя лишь память об искренней улыбке и ожогах взглядов, о прикосновениях рук и губ, о призрачной уверенности в завтрашнем дне и вере в лучшее. Оставил мне уютную толстовку с загадочным ароматом, укутавшую мое худое тело, и черную дыру с рваными краями в груди. Все вернулось на круги своя: я снова одна, а кого-то хорошего нет.

Трамвай, гремя заиндевелыми внутренностями, плывет сквозь утреннюю темноту. Салон пуст, и угрюмый водитель не объявляет названий остановок. Глаза слипаются — всю ночь я наблюдала за неискренним весельем и ужимками артистов, потом их сменили зарубежные клипы времен моего детства. Я так и не решилась притулиться на диване рядом с уснувшей мамой и, как только пошел первый транспорт, быстро сбежала домой. Дышу на стекло — островок постпраздничного притихшего мира проясняется и вновь затягивается белыми узорами. Все пройдет, время вылечит и меня. Воспоминания настойчиво просятся наружу, заполняя и разрывая грудную клетку.

Выбор, что я сделала летом, задыхаясь от любви и зноя, был присвоенным, чужим, нечестным.

Ви вернулась. Все встало на места.

Сегодня ей исполняется восемнадцать — возраст, когда открываются все двери, сбываются мечты, ослабевают запреты, и можно больше ни от кого не зависеть, жить и радоваться. Накануне такого волшебного дня я оставила ее, раздавленную и обиженную, совершенно одну.

Сонный, превратившийся в вату мозг, ищет нелепые оправдания, тупой невидящий взгляд застыл на надписи «Запасный выход», губы еле слышно шепчут:

— Прости за вчерашнее, Ви, но я должна была поздравить маму, какая бы она ни была. Прости, Ви! Сочувствую: Че обошелся с тобой жестоко… Что? Кто это? Действительно, кто это… Я тоже больше не знаю. С днем рождения, Ви! Я рада, что ты вернулась!

Невесело усмехаюсь — снова ложь в моем исполнении, Ви не поверит ни единому слову. Но у меня нет сил притворяться.

Едва не проспав остановку, в последний момент вскакиваю и на ходу выпрыгиваю из трамвая. Дома, справившись со скрипучей дверью и бросив ключи на полочку, я прохожу в сумрачную холодную комнату и, не снимая джинсов и свитера, падаю вниз лицом в подушки.

Цветы завяли — стараюсь на них не смотреть. Скомкала пахнущую уютом толстовку и прячу в глубину шкафа. Теперь ничто не напоминает о прошлом, лишь рисунок на стене — несбывшиеся мечты, неведомые миры, перспективы и дали — немым укором нависает надо мной.

Да, мне пришлось поступить жестоко, но так будет лучше всем: мне и Ви, близнецам, их нервной бледной маме и… и, конечно же, их старшему брату.

Первое солнце нового года закатилось, так и не застав меня в сознании, и вновь сгустились синие сумерки. Дневной сон не пошел на пользу — раскалывается голова, чудовищная боль в груди стремится к новым, еще непознанным пределам. Только теперь проясняются масштабы бедствия: я потеряла Че. Рухнул мой мир.

Над головой слышны голоса и монотонная незнакомая музыка, шаги и смех. Ви болтает с кем-то по телефону. А я нахожу и быстро отключаю свой. Иду в прихожую, залезаю в красивый, но никчемный пуховик и, забив на шарф и шапку, выхожу в подъезд. В полутьме держась за перила, по бетонным ступеням спускаюсь во двор, на мороз.

К вечеру люди пришли в себя и вновь погрузились в веселье — в дымном небе над городом взрываются запоздалые фейерверки, пьяные вперемешку с детворой катаются с горок, поют, поздравляют прохожих, трусливо не желая признавать, что праздник прошел. Я брожу по улицам, где все напоминает о…

По этим старым дворам мы осенними вечерами гуляли под одним зонтом, на этой лавочке разговаривали, вглядываясь в черную летнюю ночь, в этом магазине, под удивленные взгляды продавцов, катались на тележке среди стеллажей и громко смеялись, вон к той остановке спешили по утрам, взявшись за руки и потешаясь над заспанными лицами друг друга.

Рядом со мной был тот, кто без слов понимал, кто знал меня и не раз спасал от себя самой и ужасов реальности, тот, кто разделил со мной страхи, беды и радости, и саму жизнь. Он ушел гордо, с высоко поднятой головой, снова выдержал удар и не подал вида.

Че был прав. Я бросила его не из-за вины перед подругой или открывшихся перед ним возможностей. Я бросила его, чтобы очистить свою совесть. Мне стала не нужна его любовь, я искала повод избавиться от нее, чтобы снова стать правильной и хорошей.

Бессмысленные блуждания завершились у дверей родного подъезда. Сижу на промерзших досках лавочки. Слезы, запоздалые и бесполезные, текут по щекам.

Я не должна была с ним так поступать. Я раскаиваюсь в том, что сделала. Мы могли бы плечом к плечу дать бой обстоятельствам, но я не захотела этого сделать.

Нужно было не застывать в любви янтарем, а с благодарностью принимать ее и отдавать взамен, верить и доверять, вместо того чтобы искать в себе изъяны. Оторваться от земли и лететь, а не убегать и прятаться.

Выходит, я никогда по-настоящему не любила его?

Окна третьего этажа, холодно-темные, смотрят на меня свысока, мороз крепчает, онемели уши и пальцы рук, на смену отчаянию приходит смертельная безучастность. Хочется спать, и я покорно закрываю глаза.

— Эй, мальчик! — знакомый голос возвращает меня с того света. — Что с тобой? Как тебя зовут?

Вздрогнув, поднимаю голову — Ви задорно хохочет, ее взгляд расфокусирован, изо рта вылетают облачка пара с запахом спиртного и сигарет.

— Таня? Ну и уебище же ты лесное, Таня! — Звонкий хохот перерастает в истерический: она воссоздала сцену нашего знакомства и детали, которые я предпочла забыть. Ей смешно. Злость подступает к горлу. — Ох, конечно же, я имела в виду «солнышко лесное», не знаю, что тебе там послышалось…

Считаю про себя до десяти, кисло улыбаюсь:

— Хватит прикалываться, Ви! С днем рождения… Ты где так напилась?

— Имею право! Ты же весь день меня игноришь. Кстати, меня сегодня бывший поздравлял! Просил прощения. — Она икает и хватается за мое плечо. — Не Че, другой. Пойдем, подруга, это надо отметить! Мама до утра свалила к родственникам, а у меня есть еще!

В доказательство Ви трясет сумкой.

— Ну скажи: ты ведь все эти годы была уверена, что тебе тогда послышалось? — В уютной, хорошо освещенной гостиной Ви с грохотом ставит на стеклянный столик бутылку шампанского, выворачивает сумку, и из нее вместе с мусором и фантиками выпадают зажигалка, пачка сигарет и две плитки любимого Ви белого шоколада. — Ну конечно же, ну конечно же я назвала тебя Солнышком, ведь я же хорошая, да?

Она неловко валится в одно из двух кресел, прищурившись, наблюдает за мной.

— Ты несешь пьяный бред. Угомонись! — через несколько глубоких вдохов отзываюсь я.

— Ну да, пьяницы же все хорошие, ты их любишь… Родословная обязывает! — хихикает она.

— Завались уже, Ви! — Оскроблений на сегодня достаточно, я взрываюсь, и аккуратно выщипанные брови Ви взлетают вверх.

— О, опять огрызаешься? — В секундном ступоре я жду, что она обиженно надует губы, но этого не происходит.

Никогда не видела Ви такой пьяной — размазанный макияж темными тенями залег вокруг глаз, на лице красные пятна, светлые волосы всклокочены на макушке. Та Вика, которую я помню, никогда бы не показалась на людях неухоженной и неопрятной. Как же она страдает из-за выходки Че! А виновата во всем я.

— Я не собака, чтобы огрызаться, — возражаю тихо, отступаю на шаг, занимаю самый краешек кресла.

— А Че? — В черных глазах Ви боль и насмешка, от пьяной замутненности не осталось и следа. Комната вдруг становится тесной. — Помнится, тебя очень заинтересовал вопрос, «любила ли я Че, или он был моей верной собачкой?»

— Э-э-э… я тогда очень разозлилась на тебя, Ви. Дома был дурдом: умер Валя, стояла страшная жара, все сходили с ума… — Оправдываясь, я подаюсь назад и прислоняюсь к мягкой кожаной спинке. — Теперь я знаю, что ты его любишь. Ты очень благородно поступила!

Ви хватает запотевшую бутылку, поддевает ногтем и срывает с горлышка золотистую фольгу. Скручивает проволоку, накрывает ладонью и сосредоточенно вертит пробку. Раздается хлопок, и сразу после — встревоженное змеиное шипение.

— Ага, Че — парень хоть куда, но у него много бзиков, а самый дурацкий из них — стихи. Сам он их не пишет, выискивает всякое в сети. Приходилось притворяться, что я тоже восхищаюсь этой лабудой… — Ви щедро отхлебывает шампанское, протягивает мне бутылку, и я одеревеневшими пальцами сжимаю холодное стекло.

— Зачем ты вообще говоришь о нем после того, как… — пытаюсь увести разговор в другое русло, но Ви перебивает:

— Мне просто интересно, Солнышко, как давно вы вместе?

Неожиданный абсурдный вопрос, будто вырвавшийся из липкого ночного кошмара, обездвиживает меня.

— Что?

— Что слышала! — смеется Ви и невинно хлопает глазами. — Пей!

Послушно глотаю колючую жидкость, кашляю, моргаю от едких слез. Руки дрожат. Тетя Анжела? Че? Кто, черт возьми, обо всем ей рассказал?!

— Челюсть подбери, Солнышко! Только я уехала, как ты свои дурацкие стихи стала посвящать ему. Давай, рассказывай: ты не думала, что эта циничная сволочь отправит мне твой стишок, или же ты настолько тупая, что сама разрешила? — Ви продолжает безмятежно улыбаться, но взгляд обжигает сухим льдом. — Я ничему не удивлюсь: видела, как сильно он нравился тебе… Или вы вместе решили надо мной посмеяться, зная, что я без труда опознаю твою манеру выворачиваться наизнанку? Естественно, я его послала. А потом вы оба на два дня пропали из сети — совсем голову напекло? Я знала, что Че не дождется меня, но ты… Предатели чертовы, уроды, чтоб вас!

Она удивленно качает головой, усмехается, достает сигарету, но лишь задумчиво крутит ее в тонких пальцах.

Шок проходит, испуг сменяется разочарованием и привычным страхом. Ви давно все знает, никак иначе: у нас не было друг от друга секретов, даже если бы я очень хотела их иметь. Всевидящее справедливое Солнце осветило все потайные углы и вывело на чистую воду лгунов и воров, пытавшихся присвоить чужую сказку… А она была чужой, несмотря на то, что так идеально подходила мне.

Я уставилась на Ви, как на людей сквозь стенку аквариума пялятся глупые рыбы, наблюдаю, как сигарета возвращается в пачку, как дрожат, но снова растягиваются в улыбке пухлые губы.

— Вы оба попались как раз на «собачке». — Черные глаза прожигают насквозь. Я отвожу взгляд. — Прочитав тот гребаный стишок, я написала Темочке, что он ничтожество, надоевшая собачка, которая вечно таскалась за мной с метелками цветов, и нужен он мне был только из-за местечковой известности, но там, куда я переехала, надобности в нем нет. Солнышко, я писала это только ему, а он, выходит, сразу прибежал к тебе жаловаться? — Худая рука с браслетом на запястье, намеренно оцарапав острыми ногтями кожу, забирает бутылку из моих ослабевших рук. Ви нельзя возражать — любое несогласие обернется шквалом упреков, придирок, слез и оскорблений. Моя жизнь и так не была радостной и счастливой, именно поэтому я всегда вовремя отступала назад. — Ну и как? Утешила нашего бедного Темочку? А он — тебя? — глумится Ви, прикладываясь к бутылке, шумно глотает и хихикает. — Сравним впечатления, подруга?

В ее смехе нет беззаботности. Она давится ядом, хочет растоптать меня, и я смиренно готовлюсь принять все, что должна, неподвижно сидя в просторном неудобном кресле. Мне обидно — моя сказка, хоть и краденая, никогда не была грязной, напрасно Ви пытается выставить ее такой. Ведь рядом был самый лучший парень на свете. И та сказка была нашей.

— Не так все было. Он очень по тебе страдал, — еле слышно хриплю я. — Мы просто… пытались жить дальше. В тот день, когда он отправил тебе стих, между нами еще ничего не было. Он не обращал на меня внимания и никаких отношений ни с кем не хотел.

— А ты? — Я безвольно опускаю голову. — Я и тебя хотела послать вслед за этим козлом, Солнышко, но потом придумала кое-что повеселее и полгода ждала случая, — эхо отлетает от пустых стен и усиливает торжествующий голос Ви. — В кафе я заливала тебе про свои злоключения, давила на жалость. Помнишь, как я тобой крутила? Ты всегда была как на ладони. Вместе с Че — когда-то он по одному щелчку забил на дебильных друзей и идиотские увлечения. Мне хотелось посмотреть на вас двоих… Я специально позвала вас в Кошатник. И было реально ржачно: он опустился до того, чтобы умолять, ты еле держалась на ногах, но все вытерпела. У него хватило ума не побежать за мной… А вот ты даже не боролась! Теперь он свалит отсюда на радость своей Маше, и ты его никогда не увидишь! Он гордый, звезда… и не вспомнит больше о тебе. Ты осталась ни с чем, я тебя проучила!

Чувствую на щеках горячие слезы, Ви смеется мне в лицо. Поднимаю глаза и сквозь мутную пелену вижу бледное, нервное, злобное создание, капризную принцессу, которой посмели перечить — ничего нового.

— Помнишь, как я в первый раз в жизни заставила тебя напиться, Солнышко? Ты не хотела, но нализалась как миленькая, потому что мне нужна была компания, а ты никогда не могла мне отказать! Ты правда веришь, что я, пожертвовав собой, отпустила Че в счастливое будущее? — Она громко хохочет. — Ни фига: я уехала потому, что мне нужно было отсюда выбраться, а на него мне давно наплевать. Надоел. И я написала ему чистую правду! А вот ты действительно героически от него отказалась! Ты дура. Я всегда это знала, Солнышко!

Она говорит еще много и долго. Отключаюсь, забываюсь, улетаю — я не здесь… Однажды, на пустой заброшенной крыше, я впервые осознала, какими бывают подлинные доверие, дружба, преданность и любовь, а все остальное никогда не имело ничего общего с открывшейся мне тогда истиной.

Ви грохает дном бутылки по столику, через его хрупкую поверхность пробегает длинная трещина. Злость и горечь доходят до критической точки, слезы высохли — я выпрямляюсь, смотрю на Ви в упор и не отвожу взгляд.

— Я терпела твои выходки только ради твоей мамы. Только потому, что я уважаю и ценю ее, — твердо говорю и не узнаю свой голос.

— Моя мать затыкала тебе рот едой и всякими безделушками! Да, поначалу она просила меня не доставать тебя так сильно, но я сказала, что ты все стерпишь, главное — кормить и пускать погреться, когда алкаши устраивают у вас дома сходку, а на улице холодно или дождик. И пригрозила ей: будет читать нотации насчет тебя — вскрою вены. И она пошла на это, Солнышко. Неужели она хорошая?

— Она хорошая, потому что…

Вцепившись в подлокотники, Ви кричит:

— Что ты понимаешь, а? Ты прилипала! Ты ничего из себя не представляешь. Сочиняешь сказки, сидя на верхушке огромной кучи дерьма. Кем бы ты была без меня, Солнышко? Когда я уехала, ты почуяла, что пропадешь, и прибилась к Артему. Но я поставила тебя на место. Навела тут порядок! И завтра со спокойной душой уезжаю!

Вот как… Она снова оставляет после себя лишь выжженную землю, но на сей раз оживать мне предстоит в одиночку. Сгораю от ненависти, но продолжаю спокойно смотреть ей в глаза. Ви задыхается от ярости, теперь уже по ее щекам бегут слезы, она кажется жалкой, но жалость эта вызывает не сострадание, а омерзение.

— Я уезжаю навсегда. Мать вернулась, чтобы продать квартиру. Вместе с мебелью. Папа не справляется, мы будем жить с ним по соседству — предки объединят усилия, чтобы контролировать меня. Пофиг. Я запустила лапы в кошелек папочки и буду жить припеваючи, а ты загибайся тут в одиночестве и нищете. Ты сама во всем виновата! Прощай навсегда — и пошла ты! — визжит она.

И я сжимаю кулаки. Из пучины боли вырывается ведьма и становится мной — с ледяной улыбкой, невзирая на просьбы, мольбы и запреты тети Анжелы, я открыто бунтую, намеренно не выбираю слов и причиняю Ви страдания. Я хочу ее уничтожить и упиваюсь растерянностью, мелькнувшей в глубине черных глаз:

— А кто же тогда ты? С тобой никто никогда не дружил, ты всю жизнь ждала от людей внимания, но тебе всегда было мало. Ты не знаешь, что такое любовь. Наглотавшись таблеток, ты поняла, что это клевый способ манипулировать близкими! Ты запугала маму и папу. Кстати, он не мудак, он старается, но ты никак не можешь простить ему то, что он предпочел не тебя. А твоя мама просто желает тебе самого лучшего, и в этом стремлении она готова пойти на все! Мы тебя любили. Он тебя любил! Мы на стены без тебя лезли, задыхались в пекле. Смейся дальше, веселись, пей, гуляй, но таких людей ты больше не найдешь. Ты издевалась надо мной и Че лишь для того, чтобы проверить, где наш предел. Ты изначально была уверена, что мы тоже тебя бросим, и тогда ты окончательно утвердишься во мнении, что жизнь — дерьмо. Но ты никогда не видела настоящего дерьма, ты не знаешь, что такое реальные проблемы. Ты отняла у Че увлечение и друзей — он остался один. Ты отняла его у меня, теперь рядом со мной никого больше нет. Но ты ведь тоже одна! Совсем одна. И тебе чертовски больно!

Я уже не могу остановиться — выплескиваю обиды последних лет, жалею себя, жалею о прошлом, и чувство освобождения вытесняет все страхи и впервые в ее присутствии позволяет расправить плечи. Вскакиваю, задев коленями столик, через прихожую бегу к двери, вырываюсь в подъезд и несусь на третий этаж. Вхожу в темную, пустую, утратившую все надежды квартиру, распахиваю единственную дверку шкафа и сгребаю с его полок вещи Ви.

Возвращаюсь быстро. Ви с непроницаемым выражением на лице наблюдает, как к ее ногам опускается ворох ярких шмоток, а на стеклянную столешницу — старый ноутбук с наклейками в виде черепушек и связка ключей.

— Забирай! — удовлетворенно выдыхаю я. — Завтра я не приду тебя провожать. И никогда больше о тебе не вспомню. Прощай. И… пошла ты!

Разворачиваюсь и навсегда покидаю проклятую тринадцатую квартиру. Дрогнувший высокий голос за спиной давится сарказмом:

— Молодец, собачка! Апорт! Ты и Че мне точно так же вернула, доказала свою преданность! Вот только ни мне, ни ему, ни любому другому нормальному человеку такая самоотверженность на хрен не нужна!

Тихо притворяю за собой дверь. Не слышу, не обращаю внимания… Но слова Ви режут по живому: она, как всегда, была абсолютно честна и во всем права.

Онемевшей ладонью шарю по стене — щелкает выключатель, в гостиной загорается тусклый желтый свет, зрение выхватывает из темноты что-то новое, нездешнее, сохранившее атмосферу уюта и праздника. Под забытой сосной сиротливо лежит подарок Че. Осторожно поднимаю сверток, надрываю милую упаковку с изображением улыбающихся солнышек, и неожиданная радость на миг вспыхивает в груди — в моих руках лежит книга. Моя книга. Единственный экземпляр.

Че исполнил самое заветное, сокровенное, несбыточное, невозможное желание: я держу настоящую книгу, на страницах которой живет мечта, пойманная в эфире и загнанная в форму слов именно мной.

Улыбаюсь, реву, и лицо искажают судороги. Радость гаснет под грузом сожалений.

В моей жизни было два по-настоящему хороших человека. Оба ушли. И никому из них я так и не сказала спасибо. И никогда уже не скажу — больше нет возможности.

Хочется спрятаться, чтобы не думать и не чувствовать боль. Впервые в жизни хочется напиться, и от собственных мыслей становится дурно.

Опускаюсь на деревянный пол, наугад раскрываю пахнущие типографской краской страницы и читаю черные строчки:

Мы родились почти в одно время, жили и взрослели в одном городе, нашим родителям было не до нас — те устраивали личную жизнь, развивали бизнес или же беспробудно пили. Однажды, следуя цепочкам случайных событий, решений, поступков, наши судьбы переплелись. Не по годам мудрый, лишенный высокомерия мальчик, поцелованный богом — именно такие приезжают в столицы, покоряют сердца и любые вершины и еще долго сияют, вдохновляя других, — Че неожиданно вошел в мою реальность и спас меня.

Вытираю пальцами глаза, разгрызаю фисташку, глотаю остывший чай, уставившись на множество созвездий и неведомых, еще не открытых никем планет, нарисованных яркими красками над сорокалетним столом. Теперь у меня есть настоящий портал в мечту, в сказку, но я никогда не воспользуюсь им.

Я не знаю, где сейчас Артем и чем занят, и время его пребывания в границах этого города постепенно, по капле, сходит на нет. Сердце горит, зудит, ноет, тело пронзают миллионами иголок — желание вскочить и побежать к журфаку, схватить Че за куртку и долго умолять о прощении с самого утра не дает покоя, но я неподвижно сижу и пью слегка подкрашенную чаинками кипяченую воду. Не сделаю я этого, не имею права. Будущее Че не в моих руках, не могу я повелевать людьми одним щелчком пальцев… И прилипалой при нем быть тоже не имею права. Я каждый миг мысленно благодарю его за прошлое, скучаю и люблю, и искренне верю — у него все получится. Стоит лишь забыть о предателях и встретить того, кто всегда будет верен. Через боль улыбаюсь.

Я — девочка-сорняк, выросшая в нищете, не имеющая талантов, возможностей и перспектив, пустое место, ничто, по прошествии лет рискующее превратиться в подобие собственной матери, отказалась от этого мальчика и теперь пытаюсь принять судьбу, не ждать и не надеяться, стряхнуть оцепенение и забыть о сказках. Не знаю, что меня ждет за углом, но я попробую пройти свой путь с высоко поднятой головой и не сломаться.

Ви — ледяная красотка, жестокая, капризная, расчетливая, не принявшая выбора родителей, убежденная, что все вокруг врут. Единственный человек, чье будущее покрыто туманом, потому что в глубине души я знаю — она может быть не злой.

Я помню, как, в кровь расцарапав ладони и разодрав на коленях черно-синие гетры, она лезла на дерево в надежде спасти забравшегося туда кота. Помню, как она прятала под кроватью собственноручно сшитую мягкую игрушку — подарок для тети Анжелы к Восьмому марта, но, кажется, так и не решилась ее подарить. Помню, как в день рождения она сидела под елкой, рассказывала милые истории и улыбалась, бледнея от разочарования — отец заработался и так и не позвонил… Помню полумертвого голубя со сломанными крыльями, которого нам не удалось выходить, и его похороны за гаражами. Помню, как Ви бежала ко мне со всех ног с радостными или горькими новостями, как от гнева или счастья сияли ее глаза. Несчастная и ранимая девочка, одинокий издерганный подросток — мои яркие воспоминания все равно навечно будут связаны с ней.

Я освободилась, сбросила шоры, разорвала цепи, но в груди болит и болит. Вчера я казалась себе справедливой, но сегодня вижу все будто с другого ракурса, нового и странного, и облегчение, с каким я покинула тринадцатую квартиру, превратилось в тяжкий груз. Не были мы честными. Мы просто ослепли от злости.

Обиды, ввергнувшие меня в состояние аффекта, прошли, растворились, забылись, и я, онемев от удивления, гляжу на ситуацию глазами Ви. Лишь недавно я поняла, что по-настоящему любимый человек способен причинить адскую боль. Ви тоже как огня боится этой боли. Слезы, расставание, клятвы, яркое солнце, перрон, лето… Она смогла поступить в универ своей мечты, собиралась дать еще один шанс папочке, клялась, что вернется, хоть и не скоро, была раздавлена тем, что пришлось отпустить Че. Язвительные сообщения, новая прическа, странные фото, исчезновение… Она любила его и доверяла мне. Она страдала и скучала в разлуке, а мы предали ее.

Все, что она в пьяной истерике выкрикивала вечером, было прикрытием, защитной реакцией, неправдой. Ей больно, ужасно больно, и длится это все не первый месяц. Клубы, знакомства, сигареты, вино — все это вопреки, назло. Че был со мной, а рядом с ней не было никого!

Трясу головой — верная собачка Таня снова идет по накатанной, пытается оправдать эту жуткую стерву, эгоистку, суку, причинившую столько горя. Пора перелистнуть последнюю страницу, закрыть книгу и выбросить ее. Пора.

Неизменный пейзаж за окном растворяется в морозных сумерках, лежу на диване, пытаюсь уснуть — завтра много работы. Над головой слышатся шаги, стук, скрипы и приглушенные голоса. В один миг они смолкают, топот, преумноженный эхом, раздается в подъезде, хлопают дверцы авто во дворе, урчит, прогреваясь, замерзший двигатель.

Встаю, крадусь к окну и тенью замираю у прозрачной занавески. Щиплет в носу, режет глаза. Внизу Ви и тетя Анжела загружают в багажник чемоданы и сумки, Ви нервно оглядывается, дышит на ладони, что-то говорит матери, долго смотрит вверх, на мое темное окно.

Отступаю в глубину квартиры, забираю со стола недопитый чай и, морщась, глотаю его. Красные огни давно скрылись за поворотом, двор и квартира выше этажом опустели. Все кончено, я свободна и больше никогда не увижу ее.

Но я не могу найти себе места до тех пор, пока не признаю полное поражение. Судорожно натягиваю на себя пуховик, шарф и полосатую шапку и вылетаю из дома. Сорок минут умираю от спешки и страха в гудящем трамвае, со всех ног бегу по привокзальной площади к платформе. Погода резко изменилась — ледяную стужу вытеснил легкий морозец, над перроном в медленном танце кружится снег. Ви сидит на чемоданах, понуро уставившись в телефон, тетя Анжела, переступая с ноги на ногу, вглядывается вдаль, за склады, откуда вот-вот должен выползти пассажирский состав.

Перепрыгиваю рельсы свободных путей, забираюсь на обледенелый, припорошенный белой крошкой перрон и нависаю над Викой, закрывая голубой свет уличного фонаря. Она поднимает голову и тут же отворачивается, но поздно — я успеваю заметить изумление, облегчение и стыд, тенью скользнувшие по ее лицу.

Сажусь рядом на пустующий чемодан, тетя Анжела машет мне, продолжая топтаться у белой линии. Я оглядываюсь вокруг, но вижу лишь немногочисленных незнакомцев, и напрасные надежды прячутся в глубине сердца — там им самое место.

— Привет, — говорю тихо.

— А, это ты… Снова изображаешь чудеса преданности? — отвечает Ви без всяких эмоций.

— Да… — киваю и наконец говорю то, что давно должна была ей сказать: — Прости меня, Ви. За все. Прости.

Ви поворачивается ко мне, смотрит в глаза, губы дрожат.

— Брось, ты все верно сказала, Таня. Я такая. Всегда была такой — злой, жестокой сукой. Меня никто никогда не любил. Вернее… меня недостаточно сильно любили. Я искала у вас предел прочности, хотела быть ко всему готовой. — Ее окоченевшие пальцы до треска пластика сжимают телефон.

Отвожу взгляд, прячу руки в карманы:

— Знаю. Я извиняюсь не за это…

— Вот только не надо мне тут твоего самобичевания, — голос Ви приобретает привычные стальные нотки. — Вы жалкие предатели и уроды, ненавижу вас. Ну а теперь послушай меня. Я обещала тебе, что вернусь, но не собиралась. Изначально планировала уехать навсегда — специально мотала нервы папочке, нарывалась на скандалы и гуляла, вынуждая и маму перебраться к нам. Мы обе должны быть поближе к кормушке, он чертовски много нам задолжал. Я сделала выбор в пользу папиных денег и перспектив, которые они передо мной откроют, а не в вашу пользу. Так что… Да, ты предала меня. Но я сделала это первой.

Снежинки, приземляясь на носки зимних ботинок, становятся мутной водой.

— Ты врешь, прикрываешься этими глупыми оправданиями…

— Что ты хочешь услышать? Что мне было больно и плохо? Возможно. Поначалу. Но это была иррациональная боль, ведь я уже тогда оставила вас позади. За эту боль я поквиталась с тобой, больше нас ничего не связывает. Осознай, смирись и живи дальше. Чего ты боишься? Что я сделаю с собой что-нибудь? Ее не слушай. — Ви кивает в сторону деликатно отвернувшейся матери. — Как видишь, я жива и здорова. Подстриглась, курю, выпиваю? Ну да, теперь я живу так. Пусть и не всегда везет на новых людей…

Несколько долгих секунд мы молчим.

— Ви, пожалуйста, скажи мне: ты ведь хотела вернуться, ты бросила Че только ради того, чтобы он пошел дальше, ты страдала и мучилась из-за нас и приехала, потому что не удержалась. Ты надеялась, что остался шанс… Ты не собиралась мне мстить, просто тебе было больно! Скажи, что все было именно так!

— Думай, что хочешь, Солнышко! — Ви смеется.

Мне нужен от нее искренний ответ, я готова устроить допрос, истерику, скандал, но из-за края угрюмой постройки показываются нос локомотива и первые вагоны.

Мы медленно встаем и растерянно смотрим друг на друга.

— Ты всегда была круче меня. Добрее, умнее, талантливее, красивее. Ты способна на самоотверженную любовь, на поступки. Даже из того днища, где тебя угораздило родиться, ты всю жизнь стремилась к высоте. Я же ищу во всем лишь дерьмо. И нахожу. Короче, я дерьмо, а ты хорошая! — ухмыляется Ви, но вдруг становится предельно серьезной: — Есть такое понятие: выбор. Сделав его, человек отказывается от других возможных вариантов и всего, что с ними было бы связано. Че его сделал. Ты сделала, а потом сделала еще раз. Я тоже сделала: вы больше мне не нужны. Поэтому просто забей.

Тетя Анжела подходит ближе, торопит Ви, холодно кивает мне на прощание. Забрав пару чемоданов, она направляется к воняющему мазутом железному монстру.

Надвигается одинокое, неизвестное, неотвратимое будущее — через пару минут оно станет настоящим. Размазывая по щекам слезы, я умоляю:

— Нет. Неправда. Ви, это же неправда, черт тебя подери!

Ви делает шаг навстречу и обнимает меня.

— Я обязательно буду счастливой, назло вам. Назло всем. Просто я пока не знаю, как именно к этому приду. Прощай, Солнце! И… пошла ты! — Она изо всех сил толкает меня в грудь и, схватив чемоданы, скрывается в теплом нутре вагона.

Состав с лязгом дергается и трогается с места, уползает прочь, скрывается в белой пелене. Снежинки липнут к лицу, превращаются в соленую воду. На перроне я стою совершенно одна.

— Окей, — шепчу замерзшими губами и грызу их. — Окей… Раз уж ты давно сделала свой выбор, никогда не разочаровывайся в нем. Пусть он, черт возьми, будет верным, Ви!

В тишине жужжит телефон — единственное, что мне от нее осталось. Запускаю руку в карман, достаю его и провожу пальцем по холодному экрану. Щурюсь, моргаю, глотаю подступившие к горлу рыдания.

> Все было именно так, — подмигивает желтым смайликом сообщение с так и не сохраненного номера.

Загребая ботинками снег, плетусь по притихшей привокзальной площади — свыкаюсь с новой, независимой, взрослой — и в перспективе счастливой жизнью, сживаюсь с потерей. Мне до одури хочется, чтобы повторился сценарий давно прожитого летнего дня, чтобы Че, как когда-то давно, стоял на мосту и в миг одиночества окликнул меня. Останавливаюсь как вкопанная, оглядываюсь, смотрю вверх…

Jane Air — российская рок-группа. — Здесь и далее, если не указано иначе, прим. ред.

Из песни «Сентябрь» российской группы Stigmata.

Виджей — человек, создающий видеомиксы путем монтажа коротких видеофрагментов в реальном времени.

Опен-эйр — музыкальное событие, концерт, фестиваль, который проходит на свежем воздухе.

Песня «Солнечный круг», слова Л. Ошанина.

Калинов мост — мост через реку Смородину в русских сказках и былинах, соединяющий мир живых и мир мертвых. — Прим. авт.

Строчки из одноименной песни группы «Смысловые галлюцинации».

Аллюзия на вымышленный город Макондо из романа Г. Г. Маркеса «Сто лет одиночества», где не прекращались дожди.