© Тори Ру, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2021

…Ты – мое персональное чудо в мире, где не случается чудес…

15:00 Ice blonde: «…Не стало моей мамы. Самой красивой и замечательной, самой доброй и заботливой…» – мой палец зависает над клавиатурой. Нужна душераздирающая цитата, и тогда моих подписчиков просто разорвет от горя. Срочно обращаюсь за советом к Гуглу, и он выдает: «Мама, я не забыл, что одиночество – это сад, где ничего не растет»^[1].

Это подойдет. Вкупе с милой картинкой, воспевающей чудеса материнской любви, и грустной песенкой полторы тысячи лайков пост определенно наберет. Неплохо.

Кликаю «Разместить», и спустя пару секунд счетчик лайков начинает набирать обороты.

Мой паблик. Я живу этим пабликом, в моем чертовом городе на него подписаны даже собаки. Его хозяйка – крутая дерзкая блондинка с бюстом третьего размера – мое альтер эго. Через нее я транслирую в Сеть свои самые сокровенные переживания и мысли и нахожу горячий отклик в умах подписчиков. Хотя многие тупо просят показать им сиськи.

Не хочу никого разочаровывать, но у настоящей меня их нет. Мне шестнадцать, а я плоская, как доска, и от матери мне достался ангельский фейс типажа Алисы Селезневой из старого детского фильма. И этот фейс я ненавижу.

Длинные красные лучи заходящего солнца протянулись через всю гостиную, в углах и пусто́тах моего огромного дома уже притаилась темнота.

Тошно.

Отец звонит и говорит, что вернется поздно, – утрясает формальности.

Я ухмыляюсь: кому он пытается врать? Сейчас он где-то молча надирается в одиночестве, пытаясь залить спиртным свое чувство вины.

За огромными сводчатыми окнами в саду топчется сопливый простуженный март.

Я периодически обновляю страницу: два лайка за три секунды. Сотни слов соболезнований. Все хорошо.

Итак, ее больше нет. Никчемная высохшая кукла, задолго до этого переставшая быть человеком, наконец избавила нас от своего присутствия.

Мои глаза опухли от слез, нос щиплет, c него льет. В памяти чередой меняются картинки, на которых мы с Леной, моей одноклассницей и лучшей подругой, и нашими мамами возвращаемся из цирка, салон маминой машины наполнен веселыми разговорами, смехом, разноцветными воздушными шарами, запахом сахарной ваты и звуками музыки.

Сколько лет назад это было? Первый класс… Ленина мама ни капли с тех пор не изменилась, а вот моя мама умерла. На самом деле моя мама уже очень давно умерла.

Сегодня я имела честь в первый и пока единственный раз в жизни лицезреть свою полоумную бабку. В поминальном зале она накинулась на отца с кулаками и вопила на всю округу, что он – убийца и злодей, а отец лишь молча стоял, опустив голову.

– Не боюсь твоих когтей!.. – громко крикнула я и засмеялась, а бабка в растерянности заткнулась и уставилась на меня. Я даже из-за стола не встала, чтобы поприветствовать эту наглухо больную старуху.

– Даш, ты зачем это ляпнула? – принялась возмущаться сидящая по левую руку Лена. – Она понесла такую же утрату, как и ты. Пусть у них с твоим папой отношения не сложились, но из уважения к памяти мамы…

Я чуть не огрела Ленку тарелкой.

Она все про меня знает. Но при этом ни хрена не понимает.

– Захотела – и ляпнула. Кстати, я вечером с Ольгой и Мартой на квартиру к Стасу иду. – Я со злорадством заметила, что Лена слегка покраснела. – Выдохни! Тебя туда не звали.

Обиженно засопев, Лена приступила к поглощению блина с медом.

Я знаю, что она с первого класса сохнет по Стасу. Но его тусовки предназначены только для избранных, и она в этот круг не входит.

– Меня бы все равно мама туда не отпустила… – промямлила Лена и тут же осеклась: – Ох, прости…

Я захлопываю ноутбук и направляюсь к отцовскому бару. Этот бар, несмотря на папино пагубное пристрастие, регулярно пополняется нашей добросовестной приходящей домработницей. Вот и в этот раз она сработала идеально.

Моя бледная тонкая рука хватает за горлышко ближайшую бутылку, и худые босые ноги несут вместе с добычей в сторону лестницы, и дальше – в пыльную детскую комнату.

Примостившись на кровать, я прихлебываю из горлышка обжигающее пойло и ярко и броско крашусь.

Я ненавижу свое невинное ангельское лицо. Оно слишком похоже на перекошенное в вечно застывшей улыбке пустое лицо матери. Косметикой я пытаюсь уничтожить наше сходство, но оно проступает еще явственнее…

На столике резко подпрыгивает и разражается жужжанием телефон.

Дьявол!

Входящий вызов – Марта.

Грациозной походкой пантер мои одноклассницы – Марта и Оля – вышагивают рядом со мной к кафешке, где мы обычно зависаем по вечерам и пьем черный кофе. Мы веганши и ЗОЖницы, но иногда, в разговорах в школе, как бы невзначай громко и во всеуслышание признаемся друг другу, что страдаем от анорексии.

В холле сдаем гардеробщице куртки. Сложив на свободный стул сумки с логотипами известных брендов – из трех этих сумок настоящим логотипом сверкнула только моя, потому что папа отчехлил за нее сумму с четырьмя нулями, – мы занимаем самый лучший столик.

Я улыбаюсь:

– Что будете, девочки? – Оля и Марта тут же утыкаются носами в меню, хотя, к гадалке не ходи, снова закажут кофе. Это дома, где никто не увидит, в ход у них идут и мамкины котлеты, и бабушкины пироги, и борщ со сметаной…

Ну да, на самом деле Марта и Оля – никакие не веганши, они жрут все и в огромных количествах.

– Кофе! – выдают девчонки почти одновременно, и подошедший официант записывает их заказ.

– Жуткий холод, поскорей бы лето… – поводит плечами Марта.

– У тебя уже есть планы на отдых? – со скучающим видом спрашивает у меня Оля.

– Планируем полететь на Кипр, – отвечаю я, безмятежно разглядывая ее идеальное лицо. – А у тебя?

– Ох. – Она хмурится. – Мы не решили… Отец работает сверхурочно и пока не знает, когда ему разрешат отпуск.

– Да, мы тоже еще не определились, до лета так далеко… – вторит ей Марта.

Я ухмыляюсь, но взгляд моих голубых, как чистое небо, глаз не вызывают у девочек ни единого подозрения, что на их байки я не ведусь.

Родители Оли вкалывают на заводе, а семья Марты настолько бедна, что ей положены бесплатные обеды в столовке. Но правило нашего клуба стерв – не говорить об этом даже в нашем клубе стерв.

Оля долго трещит про сегодняшнюю вечеринку у ее парня Стаса и про то, что Ленка бросает на него слишком пристальные взгляды, и, пожалуй, ей вообще не стоит показывать носа в школе. Мы с Мартой ей радостно поддакиваем. Марта предлагает сделать в Интернете вброс о том, что у Ленки хламидии, и эта идея вызывает приступ такого дикого хохота, что люди за соседними столиками принимаются неодобрительно на нас коситься.

Перестав наконец гоготать, Оля с озабоченным видом зарывается в сумочку:

– Вот черт… Я, кажется, кошелек не взяла!

По давно заведенной традиции я поднимаю руку:

– Все нормально, девочки, я заплачу!

От меня не ускользает, как удовлетворенно они переглядываются, но мне не обидно. На самом деле они зависят от моих денег куда больше, чем я завишу от их внимания.

– Так что насчет сегодняшней вечеринки? Ты идешь с нами? – мило и фальшиво улыбается Марта.

Конечно, она догадывается, что я всеми фибрами души ненавижу тусовки у этих дегенератов и при любой возможности отказываюсь их посещать, но именно сегодня, назло папочке, я собираюсь протусить вне дома до утра, никого не предупредив.

– Ну конечно! – Я отодвигаю плетеный стул и кладу деньги на столик. – Чего мы ждем? Идем!

Я бодро улыбаюсь.

В классе никто, кроме Ленки, не в курсе того, что произошло в моей семье. Но она никому об этом не расскажет.

Моя угловатая тень маячит далеко впереди, ее давят пролетающие по дороге машины и автобусы, ноги ломит от высоченных каблуков, саднит содранные мозоли.

Я стискиваю зубы.

Марта и Оля ходят в удобных ботинках, потому что и так выше всех в параллели, а мне к шестнадцати годам удалось вырасти только до метра шестидесяти. Они давно носят лифчики второго размера, а для меня это больная тема. У них красивые лица и огромные карие глаза, а я похожа на ребенка. И никакие каблуки и помады не могут этого исправить.

Тусовки у Стаса представляют собой бесцельное просиживание штанов в душной трешке его родителей, которые часто смываются куда-то за город.

Я сижу в уголке дивана и с всепоглощающей жаждой исследователя, не отрываясь, смотрю, как Ольга и Стас, чавкая, вот уже минут двадцать запихивают языки друг другу в глотки. Зрелище это мерзкое, но, по непонятным мне пока причинам, завораживающее.

Я еще ни разу ни с кем не целовалась: парни не обращают внимания на низкорослых недоразвитых детишек. Но Ольге и Марте я заливаю, что кое-какой жизненный опыт у меня имеется.

В лагере… В четырнадцать лет… Вы его не знаете… Было обалденно…

Я даже почти представляю, как это было. Но этого не было.

А Стасик, не отрываясь от Оленьки, перехватывает мой взгляд и показывает мне средний палец.

Идиот.

Я краснею, но со скучающим видом отворачиваюсь и тут же вспоминаю про нагретую теплом ладони бутылку, которую мне кто-то вручил еще в прихожей.

С каждым глотком я становлюсь все взрослее и красивее. Ольга, Марта… Да они все рядом со мной не стояли! А все их дегенераты сегодня штабелями уложатся у моих ног!

Стены комнаты, люди, предметы – все размывается и приходит в движение. Зачем я так напилась? Вокруг разворачивается настоящий парад тщеславия: веганши и качки, за всю жизнь не прочитавшие ни одной книги, пускают в ход все свое обаяние и скудные умственные способности, чтобы очаровать выбранного самца или самку. Ни одной живой и заинтересованной во мне души. Ну что ж, я сама на это подписалась.

Чтобы позлить папочку. Чтобы просто обратить на себя его внимание.

Но телефон до сих пор растерянно молчит – значит, про меня так никто и не вспомнил. Значит, мой огромный дом все еще пуст…

Диван рядом со мной прогибается под весом какого-то пьяного придурка, я собираюсь огрызнуться, но затыкаюсь при виде чайного цвета глаз и безмятежной улыбки.

Новый парень.

Наверняка из тех, что фоткают себя в зеркале, задрав футболку и выставив напоказ рельеф пресса – фото с такими типами я часто кидаю в свой паблик.

Мамочки, он идеален настолько, что сердце уходит в пятки.

В комнате на один долгий миг повисает тишина, Оля перестает поедать Стасика, а Марта и еще десяток девчонок близки к обмороку и прожигают новенького глазами.

«Давай, Дарина. Это твой звездный час. Ты прекрасна!» – пьяно растягивая слова, изрекает мой внутренний голос, и я со всей обворожительностью, на какую способна, улыбаюсь парню в ответ.

Нестерпимо громко орет музыка.

Кто-то притащил кальян, клубы дыма в тусклом свете настенных светильников вьются под потолком. Стас в центре комнаты травит несмешные байки, и все присутствующие давятся нездоровым натужным хохотом и чокаются горлышками пивных бутылок.

Я превратилась в деревяшку, которую парень – кажется, он представился Никитой, двоюродным братом Стаса, – сначала робко обнимал, а потом, не встретив сопротивления, начал гладить по коленке.

Сейчас он настойчиво дышит мне в ухо и водит губами по шее.

Я задыхаюсь. Ноги ослабли. Мне очень страшно, но то, что он делает, похоже на волшебство – я не смогла бы его остановить, даже если бы захотела.

В разгар всеобщего экстаза, вызванного шутками Стасика, парень поднимается с дивана, берет меня за руку и посылает милый вопрошающий взгляд сверху вниз.

Да, он определенно тренировался перед зеркалом, потому что я, как под гипнозом, встаю и следом за ним плетусь через коридор в комнату родителей Стаса. Мне нравится, как выглядит силуэт этого парня со спины, а еще мне нравится, какими взглядами нас провожают девчонки.

В комнате задвинуты шторы, темно и пахнет сыростью. Одним поворотом замка парень закрывает дверь, шарит по стене, и тени, похожие на чудовищ, оживают в тусклом свете бра. Он подходит вплотную, надавив руками на плечи, укладывает меня на кровать и начинает расстегивать джинсы.

Ясность происходящего обрушивается на мою голову только сейчас.

Я не хочу, к этому я не готова.

– Постой…

– Да брось, тебе понравится, – бубнит он, стаскивая с меня одежду.

Я упираюсь, пытаюсь вырваться, закричать, но его руки каждый раз опережают мои жалкие попытки освободиться и перехватывают, прижимают, давят… Давят очень больно.

«Хватит… Остановись… Урод, ведь я намного меньше тебя!..» – умоляю я мысленно, потому что больше мне ничего не остается.

Я слабая, словно ребенок. Да я и есть ребенок, у которого нет мамы, о котором забыл папа и который прямо сейчас попал в беду.

Ему все равно…

Вокруг меня нет никого, кому было бы до меня дело. И мне нет дела ни до кого.

Одиночество – это сад, где ничего не растет.

Поэтому мне никто не поможет.

Во мне взвивается дикий, смертельный страх.

Кажется, он отвлекся, и я кричу во все горло, но из гостиной слышны только громкая музыка и смех.

Он резко бьет меня кулаком в живот и наваливается всей тушей. Я пытаюсь восстановить дыхание, и в нос ударяет мерзкий запах его одеколона.

Мне больно, мне тошно, мне паршиво.

Это длится чудовищно долго.

Чертова беспомощная кукла… Почему это происходит именно со мной?

Закусив губы, я не издаю ни звука, только слезы ручьями текут по моему лицу.

Дискомфорт. Тревога. Смятение.

Я живу в состоянии распоротых реальностью снов – они смешались и умерли, оставив меня одну в кромешной тьме.

Я разваливаюсь. Мне одиноко.

Мне больно, мне стыдно и паршиво.

Это продолжается уже неделю. Я не могу нормально есть, я больше не могу спать – отключиться не получается.

Я подолгу сижу в ванне, сижу до тех пор, пока кожа на кончиках пальцев не начинает белеть, морщиниться и отслаиваться. Мацерация. Я разлагаюсь заживо.

Я так похожа на мамочку.

Мое никчемное маленькое недоразвитое тело не смогло долго сопротивляться и просто сдалось.

Я не могу видеть свое тупое детское лицо.

«Я разбила в ванной зеркало…» – мои пальцы порхают над клавиатурой. Что я делаю? Собралась устроить исповедь для своих подписчиков? Или я надеюсь, что этот пост попадется на глаза тому гаду, и он раскается?

Быстро нажимаю на Backspace, и текст по букве исчезает с экрана.

В тот вечер я добралась домой на такси, и два часа, не шевелясь, сидела в ванне.

А ночью мне захотелось содрать с себя покрытую синяками кожу, освободиться от сломанного тела, улететь туда, где легче. Где теперь моя мать.

Которая не должна была отпускать свою дочь в подобные компании. Которая должна была интересоваться ее жизнью. Которая была обязана очнуться, а не умереть.

Следующим утром отец, на ходу давясь кофе, метался по гостиной в поисках ключей от машины и что-то орал в телефон.

– Па… – тихо позвала я, – мне нужен шокер. Пожалуйста.

Я хотела ему все рассказать. Хотела, чтобы меня отвели к следователю, к доктору, к понимающим психологам. Я бы не стала ничего скрывать.

– Даш, ты же знаешь, где лежат деньги! – огрызнулся он, на секунду смерив меня взглядом опухших похмельных глаз, и выскочил за дверь.

Рассказать не получилось…

Уже неделю мой разум задыхается в поиске выхода и не находит его.

Ничего страшного не произошло. Просто оказалось, что романтичные книжки, захламившие все полки в моей комнате, врали. Их истории не сбываются для брошенных и никчемных. Они – всего лишь выдумка.

И тут меня пронзает оглушающее озарение.

Никто, кроме меня и его, не знает, что произошло в той комнате на самом деле. Я никому никогда об этом не расскажу, а он и так уже обо всем забыл. Значит, ничего и не было.

Снова заношу пальцы над «клавой»:

«…Я встретила его на вечеринке. Это был ни к чему не обязывающий секс. Мы молоды, красивы и свободны. Почему бы и нет?..»

Картинка целующихся людей, легкая музыка, сто лайков за несколько секунд.

Все было именно так. Блондинка не врет. Верьте ей.

В школе я заливаю Оле и Марте, что мы с этим прекрасным принцем летали в облаках, что он очень просил меня остаться с ним, но я не размениваюсь по мелочам…

Теперь во взглядах девочек я вижу уважение, и оно не напускное. Во всем нужно искать свои плюсы. Во всем. Уж мне ли не знать.

– Дарин? – Марта трогает мою руку. – Ты с нами?

– Что? – Меня снова вбрасывает за грязный столик школьной столовки, где мы с девочками пьем сок.

– Да просто ты в одну точку уставилась, и сидела так минут десять… – растерянно говорит Марта.

– Ах, да. Задумалась, – мямлю я и ставлю на немытый пластиковый поднос свой наполненный томатным соком стакан.

– Так вот, Ленка совсем страх потеряла! – возмущается Ольга. – Она продолжает пялиться на Стаса. Нужно что-то делать, как вы считаете?

– Я даже знаю, что… – тихо говорю я, но девочки разглядывают меня так, словно я – мерзкое дерьмо. Неужели они обо всем догадались?

Невозможно. Это паранойя.

Увязнув каблуками в апрельской грязи, мы с Мартой и Олей стоим стеной над поверженной Леной, и мою грудь раздирает от ликования.

Нас окружают старые гаражи и кусты вербы, а еще – горы мусора и шлейф дорогих духов, смешанный с едким звериным запахом пота.

Мои руки налились приятной усталостью, но ноготь мизинца на правой руке саднит – сломала его, когда на бешеном адреналине зарядила Ленке в нос, а потом – в челюсть.

Она всегда не в меру выпендривалась, но в последнее время обнаглела вкрай.

Одного эта идиотка Ленка не учла – ей никогда не стать лучше нас.

Она такая правильная, ее мамочка так о ней заботится, не позволяет посещать сомнительные компании…

Я снова сжимаю кулаки. Пусть ростом и формами я не дотягиваю ни до подруг, ни до Ленки – это неважно.

Ведь это именно меня папа каждое утро привозит в школу на Porsche Panamera, это на мою страницу подписаны все в этом городе, это я каждое лето отдыхаю в Европе, это я живу в трехэтажном коттедже в элитном пригородном поселке.

Я по праву стою сейчас рядом с самыми роскошными девчонками школы и смотрю, как Ленка копошится внизу, осторожно садится, зажимает нос, пытается вычистить из волос грязь и засохшие листья.

Да, когда-то мы были лучшими подругами, но все имеет свойство меняться…

Она смотрит на меня снизу вверх, но в ее взгляде читаются сочувствие и готовность терпеть до последнего в надежде на то, что я остановлюсь.

Ты ни черта обо мне не знаешь.

Мои глаза застилает красная пелена ярости, я отвожу ногу и чудовищным ударом снова опрокидываю Ленку в грязь.

Глухой удар в живот, ощущение мягкости и беспомощности живой плоти… Беспомощности.

На секунду у меня подкашиваются колени.

– Она свое получила, – решив положить конец экзекуции, констатирует Ольга, но голос ее отчего-то дрожит. – За мной, леди!

Мы снова сидим за столиком любимой кафешки, и наши сумки на солнышке моргают настоящими и поддельными логотипами. Притихшие девочки сканируют меню. Молчание затянулось, это напрягает.

Подошедший официант – молодой парень в футболке, джинсах и длинном черном фартуке – скучает рядом. Он слишком близко – я чувствую запах одеколона и исходящее от него тепло. По спине бегут мурашки. С трудом подавляю в себе порыв схватить со столика перечницу, бросить перец парню в глаза и убежать. Убежать и спрятаться.

– Три кофе! – вместо этого громко говорю я, и он наконец уходит.

Облегченно выдыхаю. В последнее время меня напрягает близость парней, в классе я даже пересела за другую парту, потому что не могу выносить присутствие своего соседа – безобидного ботаника.

– Ты читаешь наши мысли! – смеется Олечка, но она напряжена, ее глаза бегают. – Мы как раз кофе и хотели!

– Однако лихо ты… Ленку приложила, – подает голос Марта.

– С ней только так и нужно. Я ее давно знаю. Иначе она не поймет! – У меня опять получается чересчур громко, в ответ я снова ловлю настороженные взгляды. – Девочки, я, пожалуй, не буду кофе. Мне домой нужно. Отцу приспичило о чем-то серьезно поговорить.

По традиции я кладу на столик деньги и сразу перестаю представлять для девочек интерес.

Им все равно. Мне тоже.

Едва скинув у порога куртку, я понимаю, что в доме что-то не так: горит приглушенный свет, пахнет ресторанной едой – наша домработница на такие шедевры не способна. Бросаю ключи на полочку, и в прихожей появляется отец – в одном из своих самых лучших костюмов, чисто выбритый и странный.

– Даша, вот и ты! У нас гости. – Он легонько подталкивает меня по направлению к гостиной и напряженно шепчет: – Не выделывайся, я тебя прошу…

Ну конечно же: на диване восседает какая-то блондинистая курица неопределенного возраста.

Вообще-то я заподозрила неладное, еще когда была жива мама, – однажды нашла на полу под диваном чек на покупку дорогого золотого кольца.

Да, денег у отца много, но, я клянусь, это кольцо было дорогим до неприличия.

И вот сегодня, в этот гулкий погожий апрельский вечер, папаша решился официально признать факт существования у него девушки.

– Даша, это Настя. Вы подружитесь. Я очень на это надеюсь, – вещает он тоном, которым вдохновляет своих подчиненных на трудовые подвиги.

Весь ужин, не в силах наблюдать за ужимками «молодых», я рассматриваю свое отражение в бокале с водой.

Все предельно ясно.

Папочка больше не чувствует передо мной вины за то, что восемь лет назад стал причиной пьяного ДТП, улетев в кювет с трассы. В результате этого ДТП папочка превратился в законченного алкоголика, а моя молодая и красивая мамочка – в овощ. В совершенно несостоятельный в родительском плане овощ.

В детстве я каждый день таскалась в пансионат, часами сидела в ее палате, рассказывала ей о том, как меня, мелкую и хилую, били и обзывали одноклассники, тянула ее за руку, пыталась разбудить. Но она только улыбалась, блуждая потерянным взглядом в неведомых пространствах, и все мои беды были ей глубоко безразличны.

Потом этот иссохший овощ с застывшей на лице тупой улыбкой еще восемь лет вытягивал из нас все нервы и силы.

Перед десертом Настя удаляется в туалет – «попудрить носик». Судя по тому, как безошибочно она угадала направление, в нашем доме ей доводилось бывать и раньше.

Как только она уходит, отец подскакивает на стуле:

– Даш, ну пойми ты… Ну прости! Вы с ней уживетесь. Я тебя знаю, я уверен. Тебе фиолетово, а я без нее совсем сопьюсь! Сил больше нет…

– А подождать хотя бы до сорокового дня нельзя было?

– Да подождем мы!.. Мы решили расписаться в мае!.. – Он осекается, чтобы улыбнуться подозрительно быстро вернувшейся Насте.

Судя по ее перекошенному лицу, она слышала весь разговор…

Остаток вечера она натянуто улыбается и бросает на меня злобные взгляды, а я ковыряю вилкой желе. Я совершаю над ним насилие, разрываю его на куски и размазываю по фарфору. Это так увлекательно, что даже лай сторожевой собаки во дворе не может отвлечь меня от этого занятия.

Тренькает звонок, отец, извинившись, выдвигается в прихожую.

– Валера, привет! – с порога кричит тетя Маша – Ленкина мама, голос ее звенит от возмущения. – Валер, твоя мерзавка сегодня избила мою дочь! Нам пришлось обращаться в больницу!..

– Так. Сколько нужно на лечение? – Папа шуршит бумажником, и тетя Маша срывается на визг:

– Вы тут все с ума посходили? Не нужны мне деньги! У тебя ребенок превращается в зверя, ты хоть понимаешь? Обрати, наконец, на нее внимание! Может, стоит показать ее специалистам?.. Если бы не старая дружба, в полиции бы уже давно лежало заявление!..

– Прости. Сама знаешь, на нее столько всего свалилось. Я поговорю… я ей голову оторву!.. Как Лена?

– Глаз заплыл, перелом носа, сотрясение. Всем говорит, что упала…

Разговор плавно сбавляет обороты и становится приглушенным, слов не разобрать.

Настя торжественно и уничижительно на меня смотрит. Стерва. С такой «новой мамой» я уж точно не уживусь.

В вежливости больше нет смысла, я встаю и ухожу наверх, в свою комнату.

Под последним постом в паблике подписчики устроили холивар: одни обзывают мою блондинку шлюхой, другие же ее полностью поддерживают.

С тоской прокручиваю комментарии вниз до тех пор, пока не упираюсь в самый нижний.

Ложь. Все здесь – одна сплошная ложь…

Этим вечером отец так и не поднялся в мою комнату.

Я не испугалась визита тети Маши, потому что знала, что серьезного разговора в его исполнении все равно не последует.

Далеко за полночь пытаюсь уснуть, но едва закрываю глаза, перед ними встают в ряд высокие окна и нескончаемые лестницы, по которым я бегу, бегу, бегу… Пока не оказываюсь в огромной комнате со свисающими с потолка крюками. На них должно висеть мое никчемное изломанное тело. С криком я вскакиваю.

Свершилось: в конце мая Настя, на правах жены отца, переехала в наш дом. Мои подозрения подтвердились – она оказалась законченной стервой.

Отца практически никогда не бывает дома, и без него Настя постоянно вопит. Она вопит, что я – наркоманка, и подолгу сижу в ванной потому, что там ширяюсь. Вопит, что мое поведение неадекватно – я бью зеркала, ворую из бара спиртное, огрызаюсь и посылаю ее далеко и надолго… Она поливает меня отборным матом и грязью, и я бы обиделась – не будь я действительно грязью и беспомощным дерьмом. Если откровенно, мне даже нравится все это выслушивать. Мне нравится орать в ответ.

Думаю, в глубине души Настя надеется, что когданибудь у моего отца лопнет терпение, и он сдаст меня в воспитательную колонию или психушку, а уж она приложит к этому все усилия. Да куда там…

Папа, успешный бизнесмен, сколотивший первоначальный капитал в девяностых, когда трое из пяти его друзей пали жертвами пуль конкурентов, уже давно периодически срывается в алкогольный штопор и никак не может взять себя в руки. Последние восемь лет он не живет – только бухает и вкалывает. Сейчас он осыпает подарками Настю, и та не понимает, что является всего лишь мемориалом другой женщине. Его больше никто не интересует.

Даже я.

Я чувствую себя уставшей и старой. Я уперлась в стену без всякого желания ее преодолеть. Жизнь идет мимо, а я стою перед этой стеной и медленно покрываюсь пылью.

Мне шестнадцать лет, но стремлений, интересов и увлечений у меня нет. Как и друзей. Как и семьи – я вообще не знаю, что это такое. Я постоянно вру и притворяюсь, потому что боюсь, что окружающие вспомнят меня забитой, беспомощной и мелкой, поймут, что такой я и осталась… Такой меня помнит Лена. Такой меня видел тот урод…

Если бы можно было повернуть время вспять, я бы все равно пошла на ту вечеринку. Но припрятала бы в рукаве заточку. И без всяких раздумий воткнула бы ее ему в глаз.

Сегодня закончился учебный год – десятый класс остался в прошлом, но ничего хорошего о нем я припомнить не могу.

Марта и Оля, прощаясь со мной до сентября, пролили не один литр крокодильих слез, а Лена тихо подошла ко мне после классного часа и сказала, что не держит обиды, потому что мы подруги.

Я давно дома, но от этих слов глазам до сих пор жарко, а в носу хлюпает.

Сидя перед ноутбуком и периодически обновляя страницу, я пытаюсь проследить изменение количества лайков. За прошедшие полчаса их не прибавилось, поэтому, порывшись в старых папках, я кидаю на стену фотку развалин древнего дворца, где, по преданиям, когда-то развлекалась сама Афродита. Под фоткой я разражаюсь десятком тегов про предстоящий отдых, море и солнце.

Подписчики активно включаются в голосование. Все хорошо.

Ни одна живая душа никогда не узнает, что это папина жена Настя будет месяц наслаждаться соленым морем, позировать на фоне этих уродских развалин, пить коктейли через соломинку и намазывать на нос увлажняющий крем, а я буду отсиживаться в номере – у меня аллергия на солнце. Моя и без того неидеальная и бледная, почти голубая кожа при контакте с солнцем покрывается уродливой сыпью, зудит и чешется, но эту мою особенность при выборе путевки никто учитывать не стал.

Моя жизнь не похожа на жизнь обычных девчонок – тех же Марты, Оли, Лены… Она похожа на тот наполненный одиночеством и ужасом кошмар, который теперь преследует меня каждую ночь и не дает уснуть.

В дверь кто-то легонько стучит, и в комнату тихо входит отец.

– Дашка, ты ничего не забыла? Перепроверила багаж? Вылет завтра в девять утра, выезжаем в семь. Проспишь – ждать не стану.

– Па, я с вами не поеду, – неожиданно даже для себя самой выпаливаю я.

– Ты чего? – Папа в изумлении на меня смотрит. – Ты же вроде хотела…

– Да я же буду вам только мешать! Налаживай свою жизнь, сколько потребуется, я не обижусь. Честно. Можно, я… к бабушке Свете поеду? Ты ведь сам говорил, что она раньше каждое лето зазывала меня к себе?

Отец садится рядом со мной на кровать и выдыхает:

– Так-с… Ну, спасибо, Дарина. Ты уже взрослая и все понимаешь… Может, так действительно будет лучше для всех нас. – Он хлопает себя по коленям. – Тогда добазарились! Эсэс… то есть Светлане Сергеевне я утром позвоню. Дядя Миша все организует.

Папа уходит счастливым, в очередной раз от меня отделавшись, а я до утра втыкаю в темный потолок.

Я собираюсь провести лето в стремном райончике, в компании старой кочерги. Самое подходящее для меня место.

Колымага папиного друга и по совместительству юриста, дяди Миши, подскакивая на ухабах и поднимая клубы пыли, тащится по разбитой дороге к расположенному на отшибе рабочему району.

Я молча смотрю в окно.

Рядом со мной обреченно охают и гремят внутренностями те самые чемоданы, что были собраны для поездки на солнечный отдых. Правда, сейчас они набиты исключительно моим барахлом, всем тем, что пригодится для проживания в этой никчемной грязной дыре.

За окном пролетают чахлые кусты, заборы и заброшенные здания промзоны, заросшие рельсы, обесточенные столбы…

На этот раз подписчики не дождутся от меня фотоотчета о том, как я провожу лето.

Выуживаю из кармана узких джинсов смартфон, долго смотрю на свое отражение в экране и борюсь с невыносимым желанием на него плюнуть. На секунду отвожу взгляд.

Через мобильный интернет захожу на свою страницу: под последним постом с развалинами дворца Афродиты новых лайков нет, а мой шикарный паблик спустился на пару пунктов вниз – по количеству посещений его потеснила с давно застолбленной позиции какая-то новая страница.

«Мы носим лица людей» – читаю название.

– А не похоже…

С главной фотографии на меня смотрят три стремные улыбающиеся рожи в непонятных шапочках, а закрепленная сверху запись гласит:

«Мы: Кома, Ротен и Ли, исполним любое ваше желание! В благодарность вы переведете деньги (сколько не жалко) на указанный ниже счет. Интимные услуги – за дополнительную плату. Шутка! Интимных услуг мы не оказываем.

P.S. Славка, держись, мы с тобой!»

Из постов ниже следует, что некая группа людей за деньги готова на все: посидеть пару часов с ребенком, притащить больной бабушке лекарства из аптеки, выгулять кошку, прибить картину, станцевать брейк голышом…

Мои конкуренты – такие же жалкие и продажные, как Марта и Оля.

Я усмехаюсь: а вот и развлекуха подъехала.

Провожу пальцем по экрану, и моя блондинка, обворожительно улыбаясь, размещает на стене вопрос:

«А по силам ли вам исполнить мое желание, тимуровцы? Награда будет щедрой…»

Через пять секунд неведомая зверюшка с ником Кома оставляет под моей записью коммент:

«Любой каприз за ваши деньги. Итак?»

Интрига, зверюшка, интрига…

Я сворачиваю окно с диалогом и открываю приложение мобильного банка. Отец не догадывается, что мне известен пароль от одного из его левых счетов, на котором сейчас – я ахаю – семь миллионов. Вот это фарт!

В меня словно вселяется бес.

Если ты, папа, измеряешь все в денежном эквиваленте, придется раскошелиться. Потому что меня выслушают и мне помогут другие люди. Они сделают то, что должен был сделать ты.

Не задумываясь, я набираю на экране цифру с пятью нулями, ввожу номер счета и код подтверждения.

«Я хочу найти и наказать одного человека», – отвечаю в личке неведомой зверюшке.

«Окей, тогда ответь: насколько сильно ты хочешь его наказать?»

«Я хочу, чтобы этот гад ползал у меня в ногах и просил прощения. Я хочу, чтобы он мучился. Помогите мне. Я прошу». Мои пальцы летают по экрану.

«Вообще-то мы – мирная банда…» – щелкает оповещение, и тут же следом второе: – «Ни х#я себе… Ты что творишь? Это слишком много! Давай встретимся, мы вернем тебе деньги!»

Машина подпрыгивает на ухабе, смартфон вываливается из моих трясущихся рук и улетает под переднее сиденье. Согнувшись в три погибели, я с огромным трудом достаю свое чудо техники из залежей пыли обратно на свет божий, и с тоской взираю на огромную трещину на экране – признаков жизни оно больше не подает.

Сверившись с навигатором, дядя Миша выруливает в заросший кривыми ветлами двор облезлого многоквартирного дома и глушит мотор. Он открывает дверцу машины, вытягивает из салона и ставит на заплеванный асфальт мои луивитоновские чемоданы.

– Даш, ты уж полегче со Светланой Сергеевной… Сама знаешь, она двух дочерей схоронила. А твоя выходка на поминках ее вообще чуть до инфаркта не довела! И… да: если нужны будут деньги – у нее не проси, сразу мне звони. Отец велел не давать тебе много, поэтому – извини…

Я лелею насчет папиных денег коварные и далекоидущие планы, но пока лишь кротко киваю.

– Обещаю, ни одна бабка не пострадает! – мрачно шучу и оскаливаюсь, однако дядя Миша, не оценив юмора, продолжает дозированно выдавать факты:

– Я серьезно, Даш. У них с твоим отцом сразу не сложилось, но раз уж ты решила наладить с ней отношения – слушайся ее во всем!

Срываюсь на смех:

– Ее воспитание бесценно! Одна дочь связалась с бандитом, другая откинулась от передоза… Как думаете, в кого здесь за лето превращусь я?

– Ну, брата твоего она как-то воспитывает… – Дядя Миша выгружает последний чемодан и хлопает дверцей багажника, а у меня от удивления лезут на лоб глаза:

– Кого?!!

– А отец тебе не говорил? После смерти твоей тети Светлана Сергеевна оформила опекунство над внуком. Ему сейчас лет семнадцать, что ли… Так… ничего не забыли? У меня суд через час. Звони! Будь умницей! – Не дав мне возможности прийти в себя, дядя Миша ныряет за руль своей колымаги и отваливает.

Просто прелестно.

Всю сознательную жизнь я была одна. А теперь оказалось, что у меня брат есть…

С грустью оглядываю коричневые блестящие на солнце чемоданы. Донести их до бабкиной квартиры дядя Миша, естественно, не додумался.

Хватаю их по два в каждую руку и, спиной вперед, вступаю в неизвестность сырого старого подъезда.

Мой палец с коротким обгрызенным до крови ногтем ожесточенно давит на черную пуговицу звонка, и за дерматиновой дверью раздается душераздирающий трезвон. В наступившей тишине шаркают шаги, дверь со скрипом отворяется, я втаскиваю чемоданы в тесную, воняющую корвалолом старческую прихожую.

Бабка моя – сухощавая женщина с фиолетовой химией – пускается в причитания:

– Даринушка, ну вот ты и приехала! Какая взрослая! Как на маму-то похожа! Хорошо, что в этого бандита не пошла! Вы с Максимушкой – оба в мамочек ваших… – Она лезет ко мне обниматься, от нее несет плесенью и старостью. Она очень похожа на иссохшую куклу, некогда бывшую моей матерью, но при этом проявляет признаки бурной жизнедеятельности, и мне хочется бросить все и в ужасе сбежать.

Борясь с тошнотой, вяло приобнимаю ее обтянутую цветастым сатином спину, оглядываюсь по сторонам.

Господи… и тут мне предстоит как-то жить?

Бабка проходит в гостиную, где меня окончательно охватывает уныние.

Типичный нищий бабушатник: потертый диван, полированный стол на трех ножках, горка с хрусталем, допотопный телик, прикрытый вязаной салфеткой… а в горке, среди хрусталя, на самом видном месте у бабули находится алтарь: в окружении искусственных цветов и выцветших открыток в рамке торчит старая чернобелая фотка, на которой одинаковыми улыбками сияют две совершенно идентичные светловолосые девочки моего возраста – моя мать и ее сестра-близнец.

Надо будет с этим что-то сделать. Потом.

– Ба, а где моя комната? – беззаботно спрашиваю я, и она указывает на притаившуюся за выступом горки дверь.

– Вон там. Располагайся. Максимушка поделится с тобой местом в шкафу.

Я на автопилоте иду следом за бабкой, но от услышанного мне делается дурно. Я буду делить комнату с каким-то идиотским Максимушкой?! Как она вообще себе это представляет? Да я же огрею его чем-нибудь в приступе паники, если он приблизится ко мне хотя бы на метр. Я воткну ему в глаз заточку или вырублю его шокером, которые теперь всегда при мне.

Убейте меня.

Самые страшные сны сбылись. На меня обрушилась сила чьего-то сглаза. Наверное, Настиного… Иначе что меня сподвигло подписаться на эту поездку?

Я сижу на продавленной древней кровати – в ней наверняка водятся клопы – и пытаюсь пока просто осмыслить все то, что со мной происходит. Отрицание, гнев, торг и депрессия – все это еще впереди. А вот в том, что когда-нибудь наступит стадия принятия происходящего со мной бреда, я очень сильно сомневаюсь.

Вокруг меня оклеенная пожелтевшими обоями десятиметровая комната, заботливо поделенная надвое ширмой. Я начинаю истерически хохотать. Хорошо, что бабуля в данный момент жарит на кухне какие-то тошнотворные блинчики и не слышит моего приступа веселья.

В этой комнате есть окно с обитающим на подоконнике кактусом, диван, стол и тот самый шкаф, которым со мной должен великодушно поделиться Максимушка.

Стены на его половине комнаты завешаны плакатами с изображениями каких-то идиотов, из-за диванного подлокотника торчат грифы гитар. А еще у этого мудака есть пыльный системный блок без одной стенки, залитая чем-то мерзким клавиатура и заляпанный, видавший виды монитор.

Паника накатывает огромной волной, я делаю несколько судорожных глубоких вдохов, чтобы ее унять. Даже следы пребывания незнакомого парня в этой комнате меня вымораживают.

Интересно, как поживают мои прикормленные карманные обезьянки? Они и вправду собираются мне помочь, или же папины деньги уплыли к мошенникам?

Искалеченный и разбитый, как и его хозяйка, смартфон мертвым грузом лежит в кармане. Попытки его реанимировать успехом так и не увенчались. Где-то в недрах моих чемоданов таится ноутбук, но от здешней беспроводной сети я, естественно, не знаю пароля.

Осторожно слезаю с кровати, на полусогнутых затекших ногах подхожу к столу, нажимаю кнопку на системном блоке, и древний комп оживает.

Касаясь мышки только кончиками пальцев, вхожу в стандартный браузер – браузер, которым пользуется живущий здесь придурок, я использовать не собираюсь. Быстро ввожу свои логин и пароль.

Жизнь на моей странице замерла – слишком давно она не пополнялась выдуманными новостями, и зеваки потихоньку расходятся. Сколько ни мечи бисер…

Зато в личке мигает три непрочитанных сообщения от пользователя Кома:

11:30: «Ice blonde, отзовись!»

13:00: «Ice blonde, если честно, нам позарез нужны эти деньги. Давай договоримся: если ты не объявишься до 14:00, мы примем сделку».

14:05: «Детка, мы в твоем распоряжении. Давай наводку».

Никита… Учится или в педагогическом, или на физмате, или где-то еще… я не помню. Зато я помню его пустые глаза в тот момент, когда он рушил мою жизнь. Он не раскается. Он вообще меня не помнит.

Мои руки трясутся.

Ему все равно…

Не нужно ковырять старые раны, они уже подернулись плесенью. Они болят, и болят, и болят, но, если их поглубже спрятать, когда-нибудь боль утихнет.

Сегодня я заплатила только за то, что кто-то согласился дать мне надежду. Мой папочка заплатил.

Под долетающее с кухни шипение воды и раскаленного масла я несколько минут листаю ленту новостей и с чистой совестью сношу свой профиль.

Тесная замызганная кухня.

Передо мной, на покрытом клеенкой столе, на общепитовской тарелке с отколотым краем высится горка блинов, истекающих растаявшим маслом. Бабка суетится рядом, периодически пополняя стопку.

– Кушай, девочка, кушай! Худая ты уж очень!.. – громко приговаривает она.

Блины так аппетитно выглядят, что я не выдерживаю и накидываюсь на них. Пофиг. Никто не узнает.

Я лопаю эти чертовы блины до тех пор, пока не замечаю старинную чугунную сковороду со следами столетнего протухшего нагара, на которой румянится еще один новорожденный блин, и все его съеденные предшественники тут же грозят вылезти наружу даже из ушей. Резкая головная боль ударяет между глаз, и, чтобы удержать блины в себе, я делаю огромный глоток чая.

В раковине шумит вода, шипит раскаленное масло, и в этом шуме мне почти слышатся ругательства, которые кто-то невидимый шепчет в мой адрес. Запахи кухни накрепко въедаются в поры… Они делают меня еще грязнее.

От чудовищного недосыпа я схожу с ума. Если я взорву свой дом и встречу где-нибудь Тайлера Дердена^[2], то ни капельки не удивлюсь…

Из прихожей доносится скрип входной двери, грохот моих чемоданов и яростные затейливые матюги. Таких речевых оборотов я никогда в жизни не слышала.

Загорается свет.

– Максимушка вернулся! – радуется полоумная бабка и магическим жестом материализует откуда-то из воздуха еще одну тарелку, ставит ее напротив моей, совершенно пропустив мимо ушей трехэтажный мат внука.

Гребаный дурдом. Судя по словарному запасу, новообретенный брат определенно относится к представителям дворового быдла – такие часто сидят на тренажерах у моей школы и грызут семечки.

Однако, к моему огромному удивлению, в кухню вплывает вовсе не накачанный представитель быдла, а нечто… неопределенного пола. На нем узкие джинсы, длинная клетчатая рубашка и футболка с неприличной надписью на груди. Завершает все это великолепие грязно-зеленая шапочка на голове.

Интересно, он действительно не понимает, насколько ущербно выглядит, или же это продуманный стиль?

Нечто стягивает с макушки шапочку. Его прическа – длинная светлая косая челка почти до скулы слева и выбритый висок справа – многое о нем говорит. Фрик. Терпеть таких не могу.

То есть всегда не могла терпеть. Еще до того, как… Неважно.

Откровенно говоря, этот идиот похож на девку. Высокую широкоплечую девку.

Он садится на табуретку напротив меня, облокачивается на стол и усмехается:

– Так ты, стало быть, та самая Дарина, по которой бабушка постоянно убивалась? Будешь жить с нами, потому что достала папочку?

– Пошел ты! – быстро огрызаюсь я и кошусь на бабку.

– А, ты же не в курсе, что у нашей бабули уже давно поехала крыша… – смеется «нечто».

Бабка выключает газ под сковородой и принимается мыть посуду, никак не реагируя на слова внука. В совершенной растерянности и попытке найти ответы я поднимаю глаза и… натыкаюсь на его взгляд. Взгляд огромных синих бездонных глаз, точно таких же, как мои.

Я разглядываю его рожу, и мне становится дурно: этот урод – точная копия тех улыбающихся девушек с фотки в серванте… Он – и моя точная копия. Мне тяжело на него смотреть, но избавить себя от этого мучения, с одного удара разбив отражение, я не могу.

К счастью, его кто-то уже и так нехило разукрасил: скула опухла и наливается синяком, на губе запеклась кровь.

Есть и еще кое-что, чего я сейчас не могу для себя объяснить.

Он не вселяет в меня того ужаса, который я с недавнего времени испытываю в присутствии парней. И мне нужно найти этому объяснение.

– Алле! – Он щелкает пальцами перед моим носом, я прихожу в себя.

– Ты что, гей? – выдаю первое, что пришло в голову, но он только пожимает плечами.

– А ты что-то имеешь против этого?

Замечательно-то как! Отец впал в любовный маразм, бабка – сумасшедшая, а брат – гей…

Я сдаюсь истерическому хохоту:

– Дал бог родственничков!

– Да мы с тобой настолько не родственнички, что по закону можем даже пожениться, – замечает «нечто», достает телефон и быстро меня фотографирует.

– Эй, что ты только что сделал? Если ты выложишь где-нибудь мое фото, я тебя урою! – Пытаюсь выхватить телефон, но «нечто» быстро прячет его в карман джинсов.

– Ты в своем уме, сестра? Я просто прифигел с твоей внешности! Покажу своим подонкам – пусть тоже выпадут. – Он подмигивает, встает из-за стола и сваливает из кухни.

Бабка увлеченно продолжает мыть посуду. У меня едет крыша.

Все это – мои психологические проблемы. Я, черт возьми, не знаю, как вести себя с родственниками!

Ванная в этой убогой квартире тоже представляет собой жалкое зрелище: отколотая местами плитка, пятна черной плесени на давно не беленом потолке, слой извести на металлических поверхностях кранов…

Засучив рукава, я надраиваю порыжевшее дно ванны едкой хлоркой, глаза слезятся. В своей прошлой жизни я бы никогда не взяла в руки тряпку, но теперь все по-другому. Несмотря на утренние сомнения, стадия принятия ситуации у меня наступила подозрительно быстро.

Я не могу существовать без своего ежедневного ритуала: мне нужно отмыться. На пару часов отключить мысли, сменить эту голубую грязную кожу на новую, грубее прежней.

– Даринушка, держи! – Вдруг ставшая совершенно нормальной бабка протягивает мне чистое махровое полотенце. – Только недолго – боюсь, в конце месяца мы за горячую воду не расплатимся…

«…Представляете, в нашей стране столько бабушек, для которых даже горячая вода является роскошью… Объявляю флешмоб: дорогие подписчики, купите что-нибудь у бабушки на рынке, бла-бла-бла…»

Фоточка сияющей улыбкой старушки и милая песенка. Плюс 1,5 тысячи лайков.

Меня от себя тошнит.

А потом я долго-долго лежу в обжигающей горячей воде, но даже изысканный аромат моего мыла не может побороть окружающую вонь. Здесь воняет несбывшимися надеждами.

Здесь каждый по-своему сходит с ума. И я приехала сюда для того, чтобы окончательно свихнуться.

А еще здесь нужно экономить воду.

Вылезаю из ванны, натягиваю домашний спортивный костюм.

В прихожей пару минут мешкаю – меня ждет комната, в которой обитает фрик, и кровать с клопами.

Уже отсюда я слышу, как в гостиной неугомонная Эсэс монотонно что-то бубнит – видимо, говорит с кем-то по телефону. Однако, войдя в комнату, я вижу там совсем не то, что ожидала: никакого телефона нет и в помине, зато на трехногом древнем столе исходят паром три фарфоровые чашки с чаем – одна напротив бабки, а две другие – возле стоящей на столе фотографии. Бабка вещает:

– Ох, Наташ, Максим шебутным парнем растет! Весь в тебя. А Дарина хорошая, Катюш, вылитая ты! – Она поднимает на меня полные счастья и умиротворения глаза. – А вот и она как раз! Подходи, угощайся пирожками!

Моя рука непроизвольно подлетает ко рту, а по спине пробегает озноб. Господи, какая жесть!..

Улыбаясь, из комнаты выглядывает брат:

– Бабуль, Даше, наверное, отдохнуть с дороги нужно. В следующий раз угостится! – Он быстро мне подмигивает, я стряхиваю дурное оцепенение и мигом пролетаю мимо бабки.

В комнате светятся только экран монитора да тусклый ночник над кроватью. В углах притаилась вязкая чернота, предметы отбрасывают в стороны недобрые тени. Я чувствую себя героиней хоррора. Не исключено, что кто-то из ненормальных родственников этой ночью меня придушит.

Мой брат-придурок, придерживая руку на ребрах, осторожно ложится на диван. Радушную улыбку с его лица как ветром сдуло.

Я, продолжая таращиться в сторону гостиной, выговариваю:

– Что за херня здесь творится? – Нервы окончательно сдали, меня колотит.

– Смотрю фильм. Если ты будешь другом и нажмешь на «пробел», можем посмотреть вместе.

– Я не об этом…

– Я понял. Если ты о бабке, то… я же говорил: она не в себе.

Братец-фрик, скривившись от боли, принимает сидячее положение и освобождает для меня место на диване. Я устало опускаюсь рядом с ним, озираюсь по сторонам, фокусируюсь на его лице с проступившим почти черным синяком на скуле.

– Как давно она такая?

Братец скорбно на меня смотрит, икает и вдруг начинает ржать, как идиот:

– Ты что, повелась?.. Бабка своим психическим здоровьем любому фору даст! Единственный ее бзик – разговаривать с той фоткой! А чай с пирожками она для нас принесла!

– Но на кухне…

– Она снимает слуховой аппарат, когда готовит, – бережет его от воздействия повышенной температуры и влажности.

Пара секунд уходит на осознание и принятие того факта, что этот придурок меня разыграл, а потом в груди, как волна, вскипает благородная ярость.

– Знаешь, у меня есть шокер. И заточка. Ночами я не сплю – брожу по дому. Просто подумала, что ты должен быть в курсе, – цежу сквозь зубы и смотрю на него в упор.

– Согласен, это было несмешно, я дебил. Прости! – Он улыбается, и все мои мысли вмиг улетучиваются.

Я ошибалась – его улыбка не похожа на мою, потому что она живая. К ней тянет. Она знакома мне и ошеломляет ворохом оживших воспоминаний о сказках, колыбельных песнях, родных теплых руках и сладких снах. Обо всем том, чего я не помню.

Ничего себе…

– За что тебя так разукрасили? – Я моргаю и прячу руки в карманы своего серого худи.

– Просто я слишком крутой для этого мира, – пожимает плечами мой брат.

– И тем не менее ты огреб?

– Провожал девушку. Подвалили четверо. Повозили мордой по асфальту, ну, знаешь, как это бывает…

– Знаю, не дура!

– Тогда будь добра, помоги инвалиду и нажми эту чертову кнопку.

Шея затекла и ноет, руку покалывают тысячи мелких иголок, в левый глаз нестерпимо назойливо светит солнце…

Накопившаяся за месяцы бессонных ночей усталость ушла.

Душа пребывает в давно забытом состоянии покоя, слышно, как звенит тишина.

Рядом со мной мерно дышит живое существо. И это существо – парень.

Моя щека припечатана к его плечу, ткань его футболки на этом месте мокрая – видимо, во сне у меня текли слюни.

Мозг резко возвращается в состояние бодрствования и разражается услышанными вчера от этого ангелоподобного существа матами.

Последнее, что я помню – мы сидим рядом на диване и смотрим какой-то адский треш про маньяка с бензопилой, и братец ржет.

А потом меня сваливает вселенская усталость.

Братец, откинувшись на подлокотник, до сих пор мирно спит, а на меня находит странное состояние: с азартом магазинного вора я разглядываю ссадины и след от удара на его гладком бледном моем лице.

Он тоже изломан. Я не одна…

Дотрагиваюсь до синяка пальцами, и ощущение живого тепла кажется таким странным, что я тут же их отдергиваю. Пулей перепрыгиваю на свою кровать, заботливо застеленную бабкой чистым постельным бельем, и задергиваю ширму.

Лицо и уши пылают.

Я все-таки сошла с ума?..

– Проснись и пой! – орет кто-то над моим ухом, и я пытаюсь спастись, прикрыв голову подушкой.

– Еще рано, Макс… – хриплю и тут же зажмуриваюсь. Какого лешего я так его назвала?!

– Ого! Она знает мое имя! – гогочет голос, и неведомая сила вырывает подушку из моих рук. – Я серьезно, Дань. Я в тебе нуждаюсь!

Услышав это, я буквально подпрыгиваю на кровати:

– В каком смысле?

Из-за своих утренних вольностей мне стыдно до одури. Хорошо, что он спал и ни о чем не догадывается… Однако даже сам факт пускания слюней в его плечо – огромная тень на моей и без того запятнанной репутации.

– Да в прямом! Мне нужно, чтобы кто-то постоял на шухере, потому что мои архаровцы тупо не отвечают на звонки, а у меня срочное дело! – Братец садится по-турецки у кровати, а я с сомнением разглядываю его прикид: вчерашние джинсы, рубашку и посылающую на три буквы футболку. А еще – убогие синие кеды с белыми носами и кружочками по бокам. Вьетнамские кеды!

Когда мой папаша учился в девятом классе, он гонял в таких в школу (я видела старые фотографии в альбоме).

Глаза братца в лучах полуденного солнца горят всеми оттенками мольбы, тревоги и ненормальности, и вместо желания поиздеваться меня пронзает иголка обезоруживающего сочувствия.

– Надеюсь только, что нас не посадят, – ворчу и выпутываюсь из одеяла.

– Не посадят! – заверяет Макс, достает из кармана грязно-зеленую шапочку и натягивает ее до бровей. – За мной!

В шапочке он сразу становится стремным…

Догадка, как молния среди ночи, ослепляет своей очевидностью: я видела его еще до того, как мы познакомились. Я видела его на фото на страничке тех, кто «носит лица людей».

Твою ж мать… Карманная обезьянка!

Застревая в трещинах асфальта каблуками и рискуя сломать ноги, я, ненакрашенная, бледная и хмурая, спешу за братцем. Я не знаю, на что подписалась, и неизвестность нервирует.

– Эй! Я слышала о вашей «святой троице»! Ли, Ротен и Кома… Ты кто?

Макс резко останавливается и недоуменно на меня смотрит, но тут же на его лице расплывается улыбка, превосходящая размерами старую калошу:

– Оу, все никак не привыкну к славе… А сама как думаешь? Кто я?

– Ты – Ротен^[3]. Без вариантов! – Я отталкиваю его с дороги и иду дальше.

– Поверь мне, когда ты увидишь Ротена, ты сразу поймешь, что это он. Как и Ли. Я вообще-то Кома! И еще: ты идешь не в ту сторону… – Он легонько подталкивает меня за плечи в нужном направлении. – Чтобы узнать историю происхождения моего ника, необходимо пересмотреть художественный фильм «Безумный Макс: Дорога ярости»: если ты припоминаешь, там был бешеный и мегакрутой гитарист Coma-Doof Warrior^[4]… – активно жестикулируя, вещает Макс.

Интересно, зачем ему так срочно понадобились деньги? Возможно, он хочет купить что-то для бабушки? Или ему нужны средства на учебу? Или захотелось модного шмотья? Надеюсь только, что деньгами, полученными от меня просто за готовность прийти на помощь, он распорядится с умом…

– …А на самом деле Кома я потому, что Комаров. Раньше меня все Комаром звали… – Макс смущенно улыбается и краснеет.

От присутствия рядом теплой родной души глаза вдруг начинает жечь, я тут же отвожу взгляд. Не к месту и не ко времени, но очень хочется, чтобы он взял меня за руку. Или обнял. Было бы здорово, если бы он меня обнял.

Мы подходим к скамейкам у торгового центра и садимся на самую крайнюю – напротив входа. Народа здесь сегодня почти нет – в погожие июньские деньки весь город разъехался по дачам и приусадебным участкам.

Чем сейчас занимаются Марта и Оля? Скорее всего, загорают у какой-нибудь городской лужи, чтобы потом полгода трепаться о том, что южный загар ложится ровнее, чем загар средней полосы… Надеюсь, что они никогда не узнают, где я сейчас нахожусь и чем занимаюсь.

Становится жарко, кожа зудит, я изнываю от неизвестности, а Макс уже двадцать минут напряженно смотрит на крутящиеся двери торгового центра и молчит.

Так же молча он неожиданно срывается с места и решительно подходит к изящной девушке с красной герберой в руке. Он что-то быстро ей говорит, наклоняется и целует взасос.

Я беспомощно щуру глаза. Что он делает? Зачем он притащил меня на свое свидание? Стараюсь не смотреть в их сторону, но взгляд непроизвольно возвращается к происходящему между Комой и его девочкой.

Иррациональная, но дикая боль поднимается из глубин грудной клетки. Я ковыряю до крови заусенцы, губы кривятся и дрожат.

Я вас умоляю, ну сколько можно…

А потом я перестаю вообще хоть что-то понимать.

У скамеек, визжа шинами и поднимая клубы пыли, как попало паркуется легковушка, из нее выбегает разъяренный здоровенный мужик. Он подбегает к парочке, за плечи оттаскивает девушку от Макса и с размаху бьет тому кулаком в табло. Макс теряет равновесие и приземляется на асфальт, а девушка покорно плетется за здоровяком к машине. На ходу она сует в руки моего братца герберу и подмигивает.

Снова взвизгнув шинами, авто уезжает.

Макс, потирая щеку, возвращается к скамейке.

– Вот. Держи. – Он отдает мне цветок и садится рядом.

Раньше мне никогда не дарили цветов – мой ненормальный братец, которому только что снова разбили рожу, додумался до этого первым из всего человечества.

– Что это было?.. Что происходит? – завожусь я.

– Это клиент… Ей показалось, что парень к ней охладел, просила помочь вызвать у него ревность…

– Зачем здесь нужна была я? Чтобы в случае чего вызвать полицию?!

– Или скорую, – кивает Макс.

– Ты больной? Где твои чертовы друзья?!

Моя растерянность грозит превратиться в полновесную бешеную истерику, но Макс стягивает с головы шапочку, проводит ладонью по челке и, рассматривая свои пыльные кеды, отвечает:

– Она написала только сегодня утром, я не смог до них дозвониться. Она заплатила хорошие деньги…

Не смотри на меня так, я целовал ее без любви! – И он ржет.

Ненормальный.

Ненормально и то, что сегодня меня почему-то не тянет спрятаться от всего мира в ванной.

Вечереет, мы плетемся по пыльному рабочему району. Наш путь проходит через старые заросшие буйной растительностью дворы, мимо ржавых детских горок и столов для домино. Во дворах шумно, играют дети, женщины на скамейках обсуждают сюжеты сериалов, над крышами низко летают и пронзительно звенят стрижи.

– Скажи, зачем тебе это нужно? – не выдерживаю я: и на второй щеке братца расползается синяк.

– Для симметрии, – скалится Макс. – Кстати, ты знаешь, что заповеди «подставить другую щеку» в Библии нет, но Христос в Нагорной проповеди сказал: «Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб. А я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую; и кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду; и кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два…»

– Знаешь, в чем твоя проблема? Ты очень много говоришь. И все не по делу! – взвиваюсь я и шлепаю его по лбу увядшей герберой. – Я спрашиваю, зачем ты занимаешься тем, чем занимаешься? Ты так любишь деньги, что готов позориться и страдать?! Сколько тебе нужно?

– Много. И да – ради этого я готов на все.

Незаметно мы подходим к темному подъезду еще одного древнего, как дерьмо мамонта, дома. Макс открывает деревянную дверь и благородно пропускает меня вперед, но я не двигаюсь с места.

В этом доме живет Ли – товарищ Макса из стремной троицы, но войти в незнакомую квартиру и провести вечер в обществе троих парней – кошмарный сон, которому я не могу позволить сбыться.

Макс меряет меня озадаченным взглядом, молча берет за руку и втаскивает за собой в подъездную прохладу и сырость. Этот обычный дружеский жест приводит в замешательство – разряд тепла поднимается по предплечью прямо к сердцу.

Вслед за братцем я смиренно преодолеваю пять ступенек к неизвестности, готовая идти и дальше, но в сумерках слишком быстро натыкаюсь на его спину.

Над дверью первой квартиры Макс заносит кулак и громко грохает им по железной обшивке.

Дверь бесшумно открывается прямо перед нашими носами, внутрь тускло освещенной прихожей нас пропускает сногсшибательный, похожий на кей-поп-айдола парень. Он нереально красив, мое воображение тут же во всех красках выдает сцену драки между Олей и Мартой: обе до одури мечтают замутить с азиатом. Даже его убогая одежда – рубашка, джинсы, вьетнамские кеды и шапочка – смотрится на нем как элементы тщательно продуманного стиля.

Он долго и странно на меня пялится, но портит все впечатление о себе, выдав:

– Кома, чувак, почему ты надел юбку?..

Эта квартира почти не отличается от квартиры нашей бабки: тесная и угрюмая, только здесь катастрофически пыльно и неприбрано, а в воздухе смешались запахи сигарет, пива, мужского геля для душа или парфюма… Мутит, слабеют и подкашиваются ноги, но Макс, еще крепче сжимая мою руку, увлекает меня в гостиную.

В самом ее центре, напротив огромного плоского экрана, забравшись с ногами на старый диван, сидит человек с гладко выбритым черепом и ожесточенно рубится в игровую приставку.

Заслышав наше приближение, человек поворачивает голову и приклеивается ко мне взглядом мутных оловянных глаз. Я съеживаюсь и пячусь назад, стараясь спрятаться за спиной Макса. Но чудовище с рытвинами оспин на лице, похожее на маньяка с бензопилой из просмотренного нами накануне фильма, вдруг улыбается и становится самым обаятельным и милым парнем на свете.

– Вау, а ведь не соврал! Точная копия! – на удивление мягким и приятным голосом говорит он и, хрустя коленями, слезает с дивана и подает руку Максу.

Макс отпускает мою ладонь. Становится чертовски неуютно.

– Это Даня, – представляет меня присутствующим братец. – Милейшая девушка. Но при ней всегда шокер. И заточка. Не забывайте об этом.

Я настороженно киваю, а смазливый азиат и больной жуткий маньяк переминаются с ноги на ногу и глупо ухмыляются.

– Даня, это Ли, но на самом деле его зовут Коля. Ты спросишь меня: почему? – Макс пускается в словоблудие. – Потому что он у нас тувинец. А это Рома. Ротен. Почему? Можешь и не спрашивать, все написано на его лице…

– А это Кома. Не хочешь спросить, почему он всегда получает по щам? – перебивает Ротен и жестом приглашает нас к дивану.

Я стараюсь забиться в угол, жмусь к самому подлокотнику. Умом понимаю, что атмосфера здесь мирная и дружеская, но от напряжения к горлу подкатывает тошнота. Моя паника готова сорваться с цепи, я мечтаю убежать отсюда, уехать в свой элитный поселок и снова закрыться в ванной в огромном пустом доме. Так спокойно и привычно…

Макс плюхается рядом, задерживает взгляд на моем лице и быстро шепчет:

– Когда-нибудь ты мне расскажешь, что с тобой творится, – и снова находит мою ладонь.

А потом поворачивается к своим друзьям, глубоко вдыхает, и пространство вдруг сотрясает такой чудовищный мат в его исполнении, что у фиалок на окнах сворачиваются листья. Из сказанного вытекает, что Макс утром очень сильно рассчитывал на дружескую поддержку, которую не получил, чем весьма опечален.

Выясняется, однако, что в пять утра, когда Ротен шел за хлебушком, его приняли менты (что неудивительно), а Ли еще с вечера задержался у милой девушки (что, впрочем, тоже неудивительно), так что они ни в чем не виноваты.

– Ладно, нужны вы мне были не только поэтому. Славкина мать звонила, – тихо добавляет Макс, и остальные карманные обезьянки напрягаются.

– Славка идет на поправку! – орет мой братец во все горло. – У нас получилось!!!

…Жили-были четверо мальчишек. На отшибе грязного промышленного района, окруженного полями санитарно-защитных зон и заброшенными предприятиями, стояли их дома. Десять лет назад, первого сентября, они пошли в первый класс не самой благополучной общеобразовательной школы.

Там они стали друзьями по несчастью, а потом – лучшими друзьями.

Один из них в раннем детстве пострадал при пожаре – его лицо было сильно обожжено и покрылось ужасными рубцами. Этому мальчику одноклассники прилепили прозвище «Гнилой». На второго – худого и мелкого, с азиатской внешностью – навесили кличку «Чурбан». Третий был тихим одухотворенным ботаником, и никакое погоняло к нему не клеилось – он так и остался Славиком. А четвертым был Комар – ваш покорный слуга. Нервный и бешеный сирота, сын наркоманки…

– Ну как, эпично звучит? – из темноты, с дивана по соседству, доносится голос Макса.

Мы заявились домой, когда бабуля уже спала, но на столе, в кастрюле, укутанной полотенцем, нас ждал ужин. Сидя на маленькой кухне, освещаемой сороковаттной лампочкой, мы умяли этот ужин в секунды. Было настолько вкусно, что я уплетала за обе щеки, не чувствуя ни тошноты, ни прочих неприятных ощущений. А еще было приятно. Приятно на пару с хорошим человеком лопать специально для тебя с любовью приготовленный ужин.

– Слишком много пафоса, Кома! Но продолжай! – вещаю я с кровати.

– Дальше пафоса не будет, поверь… Дальше все будет абсолютно безрадостно. Нас гнобили, отлавливали поодиночке и били. Нам выбивали зубы, ломали ребра, топили в толчке нашу школьную форму… Но в восьмом классе я сотворил кое-что, после чего прослыл конченым психом.

Комнату озаряет молния. Она выхватывает из темноты предметы, на миг ставшие такими, какими они бывают только днем. Над крышами проносится оглушающий раскат грома.

– Еп! – Макс подпрыгивает с дивана, подлетает к окну и закрывает форточку.

На разные голоса вопят сигналки машин, ветви деревьев пригибает к земле страшными порывами ветра, c небес обрушивается вода и сплошным потоком бежит по стеклам.

Из гостиной слышится бабушкин мирный храп.

Стены дома дрожат, в дворике под окнами со скрипом валится на землю и испускает дух старая ветла. Стоящий неподалеку фонарь гаснет.

Животный ужас щекочет мои пятки.

Уши закладывает от нового мощного электрического разряда, в наступившей после этого тишине Макс в своей излюбленной манере комментирует:

– Сейчас долбанет.

И это происходит.

Земля готова разверзнуться от грохота. Где-то разбилось окно.

Вой ветра. Светопреставление.

– Макс, Макс, Макс! – ною я и судорожно хватаю его за футболку. – Я боюсь! Иди сюда…

– Давай бояться вместе… – Он запрыгивает на кровать, садится, подоткнув под спину подушку, я двигаюсь к нему как можно ближе.

– Что было дальше? – От громового раската я вжимаю голову в плечи. – Пожалуй, верни в повествование пафос – аккомпанемент подходящий!

Макс покашливает, прочищая горло, и продолжает:

– А дальше было вот что. К нам в школу пришел новый психолог – молодой наивный идеалист. Он решил провести урок о вреде наркотиков для растущего организма и без согласования с администрацией показал нам художественный фильм «Дневники баскетболиста»^[5].

Да, фильм был крутым, мы с парнями его высоко оценили, но остальных – серую массу – более всего зацепили лишь две сцены: про отсос в туалете да про стрельбу по одноклассникам, которая пригрезилась герою Ди Каприо.

А после шестого урока в тот день до полусмерти избили Славика…

Этого вынести я не смог.

У бабки под диваном лежал ржавый обрез. Не знаю, откуда он там взялся – возможно, принадлежал когдато твоему бандитствующему папочке. На следующее утро я надел старое пальто, схватил этот обрез, спрятал его под полу, приперся в школу и открыл с ноги дверь в класс. Сцена из фильма повторилась наяву, все с дурными глазами полезли под парты. Вся крутизна нашего класса со страху наложила горы кирпичей.

– Ты больной… – ахаю я.

– Да я не собирался стрелять! Обрез был не заряжен. А экспертиза потом установила, что он вообще не был пригоден для стрельбы. Психолога потихоньку уволили, а меня долго и основательно таскали по врачам, грозили колонией… Но четырнадцать мне исполнялось только через месяц, поэтому все закончилось постановкой на учет в ПДН^[6]. Ах да, бабка меня тогда чуть не убила… – За окнами снова раздается раскат грома. – С тех пор нашу четверку никто не трогал.

– Выходит, ты ради друга пошел против всех…

Если он сейчас станет расспрашивать о моей жизни, что я отвечу? Что я делала все с точностью до наоборот? Что я была способна лишь на равнодушие и снисходительные взгляды, и в душе моей не было ничего, кроме одиночества, злобы и пустоты?.. Что своего единственного друга я предпочла опрокинуть в грязь ударом ноги?

Вся моя жизнь – пособие по неблаговидным уродским поступкам. Уродские поступки одних порождали уродские поступки других, и так по цепочке дальше и дальше…

И совсем иначе где-то рядом жил парень с моим лицом.

– Честно, это был самый дебильный поступок в моей жизни. Если бы можно было, я, как в фильме, обязательно добавил бы внизу экрана субтитры: «Никогда не повторяй этого в реальности, идиот!» – вздыхает Макс и замолкает.

Я снова его тормошу:

– Ну продолжа-а-а-ай!..

– Как водится, потом мы решили сколотить группу, – в комнате темно, но я понимаю, что Макс улыбается. – Славик писал офигенную лирику, а еще он пел как бог – это мы выяснили, когда он впервые напился. Ротен давно стучал в ДК на барабанах, я бредил гитарой, а Ли вытянулся и стал любимцем женщин – ему сам дьявол велел быть басистом. Славик придумал название – собственно, ты его знаешь… «Мы носим лица людей». Мы не «Чурки», не «Комары», не «Гнилые», мы – люди… Да, пафосно, но что было взять с пятнадцатилеток?

– Что случилось со Славой? Все ваши нынешние старания ради него? – Я задаю этот вопрос, хотя знаю, что ответ меня сокрушит. Сокрушит своей простотой, очевидностью и правильностью.

– Изначально – да, так и было… – Какое-то время Макс молчит, и только капли барабанят по карнизам. – Осенью ему поставили очень хреновый диагноз. Все это время он валялся в областной больничке, в отделении онкологии, а мы судорожно искали деньги. Для операции, которую проводят только в Израиле. Родители Славика продали квартиру и машину, мы закидали постами с просьбой о помощи все группы в соцсетях, клеили листовки на остановках… и знаешь, что самое дерьмовое? Ты клеишь эту листовку, а ее срывают. Ты приходишь и клеишь на это место две, но срывают и их… Да, хорошие люди не перевелись – откликнулись очень многие. Но, откровенно говоря, взывать к людскому состраданию – дело довольно гиблое. А вот возможность купить кого-то на время пользуется куда большим спросом… Кому-то нужна реальная помощь, кто-то хочет простого участия, кто-то забавляется, словно покупает для себя карманную зверюшку… Тогда же у нас и возникла идея флешмоба, которую мы запилили в наш паблик. Подтянулся народ. Как выяснилось, даже ты о нас так узнала… Славке уже лучше. Но в областной онкологии в такой же операции прямо сейчас нуждается один мелкий, и зовут его Ваня…

Макс говорит что-то еще, но его слова про зверюшек и больного мальчика так резанули по моей совести, что я задыхаюсь.

…Жили-были два человека с одинаковыми лицами. Девочка и мальчик. Зло и добро. Тьма и Свет. Инь и ян…

Мне необходимо заработать для себя прощение. Возможно ли, что стена, в которую я уперлась на своем пустом бесцельном пути, возникла лишь для того, чтобы я выбрала для себя другой?

Я кладу голову на плечо брата:

– Я хочу быть с тобой. С вами. Я тоже хочу иметь человеческое лицо.

Сказочный мир вокруг меня состоит из голубой, пронизанной солнечными лучами мерцающей невесомости. Сквозь мягкую ватную дрему я слышу, как грохают открывающиеся оконные рамы, как звенят, рассекая небо, утренние птицы, как гудят моторами машины, проплывая по лужам…

Уютная привычность деликатно нарушается, мягко смещаются ракурсы, тепло плеча под моей щекой сменяется на прохладную поверхность подушки.

Чьи-то пальцы убирают с моего лица выбившуюся прядь и заправляют за ухо.

Я знаю, кто рядом. Я чувствую, как он разглядывает меня.

В его объятиях так спокойно и сладко спалось.

Где-то между явью и сном я гуляю по воздуху. Это невозможно и противоестественно, но захватывает дух и заставляет замирать сердце…

Шаги удаляются, и в комнате тихо закрывается дверь.

Мир обретает меня только в полдень. От нестерпимой жары и высокой влажности простыня липнет к телу, по лбу течет пот. А душа не в порядке – дышу поверхностно и часто от ощущения, что в ней дымятся и шипят кусочки карбида. Я помню это чувство. Оно называется стыд.

Сажусь на кровати, тупо и долго смотрю на ползающую по стеклу муху.

Ничего предосудительного не произошло.

Ночью, когда весь мир выглядел по-другому, мы с Максом еще долго говорили о разных смешных, грустных, непознанных и потрясающих вещах. Моя голова лежала на его плече, а его рука – на моем. Маленькой девочке было спокойно, маленькое сердечко замирало. Мы и уснули в обнимку, но на этот раз не случайно. Дождь бил по подоконнику, родное сердце стучало у меня под ухом, а перед глазами кружился космос.

Я запуталась в невидимых узах.

Он – мой брат. Но я не знаю, где границы дозволенного.

Когда я, шаркая, появляюсь на кухне, бабушка широко улыбается, выдвигает для меня табурет и, растягивая гласные, громко произносит:

– Дарина! Доброе утро! Садись, завтракай. Ох, подожди, я только слуховой аппарат надену!..

Она выходит, а я усаживаюсь за стол и исследую рисовую кашу в тарелке. Пахнет вкусно: заботой и домом. Беру ложку, ем, присматриваюсь к окружающей обстановке. А вообще-то здесь чисто и мило: белые занавесочки, деревянная хлебница с нарисованным цветком, салфеточки, фиалки…

Как же странно, что одно и то же место может так поразному восприниматься – в зависимости от времени суток, угла зрения, наших эмоций…

Бабушка возвращается и занимает табуретку напротив. Она улыбается:

– Ну как? Есть можно?

– Угу.

– Твоя мама обожала такую кашу на завтрак. Моя мама когда-то могла обожать кашу на завтрак…

Я медленно жую, разглядываю бабушку, а она разглядывает меня. А ведь ей не больше шестидесяти. Ее глаза так похожи на мои, что я хочу отвернуться, но они так похожи и на глаза Макса, что я не в силах отвести взгляд.

– Да? – мямлю я.

– Ага! Катя обожала, а вот Наташа терпеть не могла. Они меня вечно с ума сводили! – улыбается бабушка. – Вот сама посуди: совершенно одинаковые внешне, а характеры – небо и земля. Наташка добрая и смешливая была, и минуты не могла на месте усидеть, полстраны объездила, будто хотела прожить сразу три жизни…

Бабушка отворачивается, быстрым, почти неуловимым движением смахивает с щек слезы и снова прячет их за улыбкой.

– А… мама? – Я почти шепчу.

– А твоя мама всегда была тихой и какой-то настороженной, что ли… Говоришь ей: «Кать, ты бы хоть на улицу вышла, во дворе поиграла…» Нет. Но стержень в ней был. Если решила – с пути не свернет. Когда привела твоего папу знакомиться, я в шоке была, выпила за вечер горсть валерьянки. Я была против их отношений, сразу это им и высказала. Наутро она собрала вещи и ушла. К нему. Насовсем… Да и я не подарок! Виновата… – отмахивается бабушка, встает, чтобы зажечь газ под чайником. – Ссоры их с моей подачи происходили. Не могла смириться с таким ее решением, долго пыталась влезть, развести… Вот чем все закончилось. Внучку за всю жизнь видела три раза… а Кати нет. Как и Наташи.

Бабушка устало опускается на стул, ее лицо становится гладким, неживым и серым.

Сегодня я определенно проснулась странной. Я чувствую резонанс с этим местом и с этой женщиной. Огромная часть моей пустой души должна была быть заполнена памятью об этом месте и любовью к ней.

Я подскакиваю со стула и изо всех сил ее обнимаю.

На самом деле ее легкий цветастый халат трогательно уютен и мил, и от нее замечательно пахнет ванилином и… бабушкой. Моей родной бабушкой.

Она покачивается под моим напором, но продолжает сидеть неподвижно и задумчиво.

– Когда тебе был год, вы с мамой ненадолго приезжали ко мне в гости. Ты любила фильм про маленького Мука, и мама перед сном пела для тебя песенку:

«…Спроси у жизни строгой, какой идти дорогой?

Куда по свету белому отправиться с утра?

Иди за солнцем следом, хоть этот путь неведом,

Иди, мой друг, всегда иди дорогою добра…»^[7]

Бабушка напевает эти слова и крепко-крепко меня обнимает. Мои глаза вовсю раздирает от слез, потому что я помню! Эту песенку я помню!

Когда ты существуешь не на папочкины деньги, жизнь внезапно становится куда менее комфортной.

Тут нет незаметной, почти бестелесной домработницы, которая, не иначе как по мановению волшебной палочки, заставляла мусор исчезать из моей комнаты. Зато здесь есть Макс, обладающий суперспособностью загадить любой идеальный порядок буквально за пару часов.

Двое суток назад комната сияла чистотой, сейчас же грязные бокалы, фантики и тарелки грозят поглотить с головой ее обитателей.

Я прошу у бабушки мусорные мешки и сбрасываю в них весь хлам. Нужно было привлечь к общественным работам и моего ненормального братца, но его с самого утра нет дома. Он слинял еще когда я спала… Мне снова становится нестерпимо неудобно. Прямо сейчас было бы очень неплохо узнать его мнение о наших совместных ночевках.

– Норма ли это, Кома? Как думаешь?.. Хотя ты живешь на всю катушку, и вряд ли у тебя есть время притормозить и задуматься… – говорю вслух, вытряхивая из клавиатуры заплесневелые крошки.

А ведь сейчас у меня есть шанс узнать часть секретов, не продираясь сквозь чудовищное многословие братца.

С осторожностью Тома Круза на задании^[8] я включаю древний пыльный комп и вероломно лезу прямо в историю браузера Макса. Порнушка, порнушка и еще раз порнушка. Когда-нибудь от такого ее количества мальчик точно ослепнет.

Но меня так просто не проведешь, я нахожу сайт, где раньше сияла и напропалую звездила моя «Айс блонди», и в поле авторизации автоматически высвечиваются сохраненные логин и пароль.

Конечно же, меня интересует личная переписка. И она открывает мне много нового.

В день, когда я давилась блинами на кухне, мой брат провожал домой попросившую об этом девушку – ей угрожал бывший. В течение недели ее провожали Ротен и Ли, но нарваться на разъяренного идиота и его друзей повезло только Максу.

Зато она перевела пять тысяч рублей на счет Ваниной мамы, о чем та сразу и отписалась.

Переводы на счет поступают регулярно. Сегодня Ли идет на фотосессию с какой-то сумасшедшей фанаткой кей-попа – десять тысяч рублей, Ротен красит забор загородного дома – пять тысяч. Коме предстоит три вечера подряд выгуливать собаку, хозяин которой смотался в командировку, – еще пять тысяч.

А сейчас он расклеивает по городу листовки…

Какая-то ненормальная недавно перевела на счет двести тысяч, но больше так и не объявилась. Деньги пока лежат на счету, но, возможно, их придется использовать, потому что сроки поджимают. У Ваниной мамы нет ни квартиры, ни машины, которые можно было бы продать, как нет и необходимых пяти миллионов. Но времени у Вани тоже нет…

Я не знаю ни этого ребенка, ни его маму, но я знаю своего уникального брата: он – словно солнце, которое стремится всех осветить. И он из кожи вон вылезет, но сделает все, что в его силах.

Итак, собранных средств крайне мало.

Помимо соцсетей можно привлечь к их сбору и СМИ.

У моего блондинистого альтер эго было одно полезное свойство: умение распиарить даже откровенную бессмыслицу. А уж в обстоятельствах чрезвычайной важности этот навык просто незаменим.

Я зажмуриваюсь, сжимаю кулаки – провожу обряд призыва гламурной стервы, и Ice blonde быстро набирает письмо в самую крутую газету нашей области – «Вечерний город».

В письме, давя на жалость, взывая к совести, фанатично восхищаясь и пламенно призывая, рассказывается о группе из троих мальчишек, которые уже вытащили с того света одного смертельно больного мальчика и бьются за жизнь второго.

«Все, кто может, присоединяйтесь к флешмобу или помогите благотворительными взносами. Не оставайтесь в стороне!» – кричат строчки письма.

Нажимаю на Enter, вырубаю комп, с мусорным мешком наперевес выхожу из комнаты.

Я тащу этот мешок в прихожую.

Бабушка кричит из кухни, что ближайший мусорный контейнер находится на выезде со двора. Грохоча, спускаюсь по ступеням лестницы, распахиваю дверь и, отчаянно щурясь от яркого солнца, вываливаюсь в одуряющую летнюю духоту.

И тут же делаю огромную ошибку – не здороваюсь с соседками, оккупировавшими скамейки у подъезда. Пока я тащу свой мешок, вслед летит их недовольное бормотание:

– Это чья?

– Внучка Светкина… Шалава какая-то…

– У нее и внук странный. Наркоман, поди. Как и маманя…

Мою душу словно окатили кипятком, щеки мгновенно вспыхивают, глаза щиплет от бессилия. Пусть я и шалава – я сама виновата в том, что со мной произошло, но Макс… Этим старым кошелкам невдомек, насколько он светлый и чистый! Мне хочется вернуться, высыпать содержимое мешка на пустые головы зашоренных идиоток, но я только смиренно тащусь вперед, к воняющей и гудящей полчищами мух мусорке.

Навстречу мне по разбитой асфальтовой тропинке идет Макс.

Он забирает у меня мешок, закидывает его в контейнер и между делом осведомляется:

– Даня, почему ты на взводе? Кто посмел тебя обидеть?

– Бабки. Они обозвали меня шалавой, а тебя – нариком!

Макс напряженно рассматривает соседок на лавках, а затем закрывает глаза и изо всех сил трет пальцами веки.

– Пойдем. Подыграешь.

Дома мы ржем как кони, и бабушка прохаживается по нашим задницам тряпкой, которой только что драила в прихожей полы.

Мы еще долго не можем успокоиться, в красках вспоминая возвращение в подъезд.

– Сестра! Умоляю. Всего на одну дозу! – вытаращив красные невменяемые глаза, орал Макс.

– Денег нет! Клиентов не было! – причитала я и закрывалась от него руками.

И выражение физиономий соседок было просто непередаваемым.

Кухонный стол покрыт толстым слоем муки. Мука на моих пальцах, щеках и волосах, мука в воздухе… Закусив верхнюю губу и раздувая ноздри, я сосредоточенно пытаюсь склеить начиненный творогом кружочек теста.

Я всю жизнь понемногу чему-нибудь и как-нибудь училась – папа каждые каникулы отстегивал немалые деньги на детские лагеря с развивающими и обучающими программами. Но вот лепить вареники в них не учили.

– Тут вот так, а здесь – так. Видишь? – в сотый раз показывает технологию их лепки бабушка, но мои деревянные пальцы не хотят подчиняться.

– Грандма, чего вы хотите от барышни, которая до этого дня думала, что вареники растут на деревьях? – Макс стоит у меня над душой и жутко нервирует.

– Я не настолько тупа! – выкрикиваю, морщась от присутствия муки даже в носу.

– Вообще-то у нее получается лучше, чем у некоторых болтливых мальчишек… – Бабушка хватает Макса за щеку и пачкает в муке. – А ты, мой хороший, если еще раз ввяжешься в драку и придешь домой в синяках, получишь снова! Но уже ремнем по заднице!

Макс смиренно кивает и забирает у меня покалеченный вареник:

– Эй, израненный солдат… Хочешь со мной?

Я помню, что далее в списке дел Макса значится выгул чужой собаки, поэтому подрываюсь из-за стола как ошпаренная:

– Хочу!

В прихожей Макс открывает белую дверь с круглой блестящей ручкой, щелкает выключателем. Поморгав, в кладовке загорается тусклый свет, явив миру несколько огромных картонных коробок. Макс открывает одну и с гордостью приглашает меня заценить содержимое. Кеды… Залежи синих вьетнамских кедов.

– В тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году в Союзе проходил шестой Всемирный фестиваль молодежи и студентов, на котором собрались юниоры со всех идеологически свободных континентов… В то время мальчики из образцово-показательных советских семей носили ботинки или сандалии, но популярность кедов преодолела даже железный занавес – к ним обратилась и наша прогрессивная и широко мыслящая молодежь… – вещает Макс, но я бесцеремонно его перебиваю.

– Откуда?!

– Баба Света когда-то работала в торговле и во времена дефицита выписала целый контейнер. Тут есть еще ящик зеленых шапочек… Знаешь, когда мы с парнями станем культовыми музыкантами, эти кеды уйдут за большие деньги – они станут нашим эксклюзивным мерчем!

Мое воображение снова пускается вскачь и рисует толпу ущербных личностей в кедах и стремных шапочках, поклоняющихся Максу, как божеству, и я начинаю хихикать. А ведь это прикольно. Не бренды – настоящие или поддельные – делают нас людьми.

Людьми нас делают наши поступки.

– Кома, мне нужен тридцать шестой размер. А еще мне нужна шапочка, – решительно заявляю я, и Макс, матерясь, пускается на поиски.

Мы еще долго стоим перед зеркалом и хохочем, показывая друг на друга пальцами – я в «суперэксклюзивном мерче» и клетчатом платьице, и Макс – в клетчатой рубашке. Двое в зеркале, с одинаковыми глазами и веснушками на носу, кажутся счастливыми и… влюбленными. Сердце подпрыгивает и взрывается, я пытаюсь вдохнуть. Из последних сил надеюсь, что Макс этого не заметил, но он пристально глядит на меня через стекло. А потом отводит взгляд и натягивает до бровей шапочку.

Огромный черный лабрадор с детским восторгом носится по широкому полю, сразу за которым начинается бетонный забор с рядами ржавой колючей проволоки, а за ним – насыпь заброшенной железной дороги с останками перевернутых вагонеток. Над головой в розовом закатном небе зависли золотые перышки облаков, звенят комары, гудят протянувшиеся между высоковольтными опорами провода линий электропередачи.

Мы с ребятами сидим на окраине промзоны, на заросшем высокой травой пригорке, и я, вытянув худые ноги, любуюсь своими синими кедами. Такие же в пору беззаботной юности были у папы. Такие же есть у ребят. Теперь и я являюсь их счастливой обладательницей. И моя радость очевидна, потому что они дают мне свободу.

Моего плеча едва касается плечо Макса. Перевожу взгляд – брат, запрокинув голову, смотрит в темнеющее небо. Его скулы такие острые, что можно порезаться… Уши закладывает странная запредельная тишина. Он красивый. Значит ли это, что красива и я?..

Ли, покусывая травинку, задумчиво произносит:

– Знаете, люди, я почему-то уверен, что именно этот момент буду помнить даже спустя пятьдесят лет. – Он откидывается на локти и глубоко вздыхает.

– Жаль только, что здесь сейчас нет Славки… – добавляет Ротен. – Кома, о чем задумался?

– О том, что когда-нибудь, спустя много лет, мы все будем протирать в офисе штаны за двадцаточку, иметь семьи, ипотеку, и из развлечений у нас останутся лишь поездки в гипермаркет по выходным. Наш запал пройдет, жизнь станет размеренной и бессмысленной… Все это когда-нибудь случится и с нами. – Макс переводит взгляд с неба на нас.

И мне кажется, что он действительно только что побывал на небе, но в нем никого не увидел, оттого его глаза переполнены болью, страхом и тоской…

Оказывается, в редкие сокровенные минуты Макс может быть и таким.

Как мало я его знаю. И впервые в жизни так сильно, до дрожи, за кого-то беспокоюсь.

– Послушай! – Мои слова выходят хриплыми. – Ты прав: мы все когда-нибудь станем взрослыми… Но мы не обязаны жить именно так. А вы: ты, Ли, Ротен – уже сейчас можете сказать, что не зря пришли в этот мир!..

– Нам еще есть к чему стремиться! – подает голос Ли. – Я хочу стать врачом. Спасать жизни людей – это очень круто. Ну, и девочкам нравится…

– Ли, проституцией ты заработаешь гораздо, гораздо больше, – возражает Ротен и срывается на смех. – Подумай, возможно, это твое истинное призвание?

Ли пихает Ротена в ребра.

– А твое призвание – играть в ужастиках без грима! – возмущенно парирует он.

– Не, я буду поступать на физмат…

Макс снова становится беспечным и веселым, встает, сдувает челку со лба и громко произносит:

– Так, достали! Философы хреновы. Врачи… Физики… а я вот хочу покататься на «Феррари»! Хоть один раз в жизни покататься на гребаном «Феррари»!

Мы не расходимся до темноты: спорим, прикалываемся и смеемся как больные.

…Эти летние сумерки наполнены тенями чудес, сказок и детских снов. А еще – гулом уходящих вдаль поездов, шорохом трав, запахом цветов и гари… надеждами, мечтами и верой.

Рядом со мной новые, но настоящие друзья.

Рядом со мной тот, кто дал мне все это.

Дома я мечусь в своей кровати, заворачиваю в узлы одеяло, терзаю подушку. Приказываю себе держать глаза закрытыми, и постоянный контроль над прикрытыми веками сводит меня с ума. Мне снится большой дом, сводчатые окна в пустой гостиной, больничные палаты, лестницы, крюки, растерзанные тела…

До тех пор пока кто-то теплый не ложится со мной рядом.

Не уходи.

Как только уходит солнце, небо становится бледным, а день – холодным и мрачным. Как только уходит лето, осенние ветра выдувают из жилищ остатки тепла. Как только твое сердце перестает биться под моим ухом, замедляется и мой пульс.

Все дни мы носимся с различными поручениями, и отпечатки наших кедов навечно остаются в городской пыли. На этой неделе мы собирали за городом клубнику, и мои руки покрылись солнечными ожогами, но я не жаловалась – только еще яростнее стремилась к новым свершениям. И они не заставили себя долго ждать: одинокая женщина три вечера плакалась нам, всем четверым, рассказывая о своих проблемах, – счет пополнился на тридцать тысяч. Ли и его сумасшедшая фанатка изображали пару перед ее подругами – десять тысяч. Ротен починил чей-то ноутбук – пять тысяч. Еще он взялся за ремонт и моего телефона, но честно предупредил, что замененные детали будут китайскими.

Все это время сердце растерянно сжимается от едва заметной, очевидной только для меня перемены: Макс превратился в странно тихого, задумчиво отстраненного холодного человека. Эти изменения в нем откровенно пугают. Каждую ночь мы засыпаем вместе, но каждое утро он быстро разжимает объятия и уходит.

В течение дня, случайно соприкасаясь локтями, расходясь в узких дверных проемах, сталкиваясь под столом коленками, мы отскакиваем друг от друга, как пугливые птицы. Не желаю, чтобы он понял, насколько это ранит глупую девочку Герду. А ранит ее это чертовски больно.

В затяжных марафонах по городу, с рюкзаком наперевес, я бегу вслед за братом и с упорством маньяка клею и клею листовки с криком о помощи. Клею их поверх сорванных. Снова и снова.

С утра стеной льет дождь, капли шарахают по стеклам и карнизу, с шипением присоединяются к ручьям на асфальте и уплывают через ливневки и подземные коммуникации в далекие дали, чтобы снова стать морем.

Хрустальная, давно состарившаяся люстра в полумраке загадочно подмигивает стекляшками с потолка. В гулкой комнате только он и стены защищают от дождя, создают иллюзию защиты от всего мира.

Не хочу впускать в голову ни одной мысли, но мне приходится продрать глаза, потому что откуда-то со стороны дивана доносится забористый матерный загиб.

Макс ожесточенно переписывается с кем-то со своего видавшего виды смартфона, а потом тот принимается отчаянно жужжать.

– Алло! Да, Кома… Максим. Что? Ага… Да. Блин, вы сейчас серьезно? – И он долго вслушивается в голос на линии.

Нажав на отбой, Макс в два прыжка подскакивает к моей кровати, по-турецки садится на пол возле нее и варварски меня тормошит. Его усталые глаза снова светятся заразительным дурацким азартом с отливом безумия.

– Израненный солдат! Подъем! Есть дело!

Ротена и Ли видно издалека: перевесившись через перила у входа в городской Дворец молодежи, они соревнуются в харкании на дальность. С переменным успехом перепрыгивая лужи, мы с Максом спешим к ним, и после шумного приветствия братец обрисовывает ситуацию.

…Все утро какая-то дама ездила ему по ушам, пытаясь внушить, что она из министерства культуры. Она задвигала какой-то бред о том, что газета «Вечерний город» заинтересовалась историей их группы и сбором средств, и предлагала при поддержке самого министра устроить для Вани благотворительный вечер. В завтрашнем номере газеты выйдет большая статья обо всем этом.

– Нам предлагают сыграть на этом вечере, выпрыгнуть из штанов, но заставить спонсоров отстегнуть для Ваньки денег… Хоть «Разлуку» спеть, но слезу вышибить!

Ли плюет под ноги:

– Мое имхо, что это полный отстой…

– Один хрен нам придется это сделать. – Ротен наклоняется, забирает свой рюкзак и вешает его на плечо. – Где тут вход?

Мы заходим в фойе, украшенное лепниной и устланное красными ковровыми дорожками, поднимаемся по мраморной лестнице на второй этаж, через боковой вход вываливаемся на пыльную сцену. Огромный бородатый дядька, представившийся звукорежиссером, глубоким баритоном разъясняет, что все инструменты в нашем полном распоряжении, репетировать можно по два часа каждый день до самого выступления, и выплывает из зала вон.

Ротен выуживает из рюкзака палочки, садится за барабанную установку и пытается выдать ритм, но почти сразу сбивается.

Ли и Кома стоят над гитарами и озадаченно чешут репы.

– Ну, и что будем делать, чуваки? – бормочет Ли.

– Метать бисер! – отрезает Макс, хватает гитару, подрубает ее к усилителю и перебрасывает через плечо ремень.

Отхожу в сторонку, сажусь прямо на сцену, сгибаю ноги, упираюсь в колени подбородком. До недавнего времени в моей жизни не было ничего невозможного. Ради престижа, статуса и рейтинга я могла сделать все. Главное, падая на дно, делать вид, что все так и было задумано. Но беда в том, что падать временами было больно даже мне.

Макс нервно шарит в кармане, достает медиатор, бьет по струнам и сквозь шум, писк и гул ненастроенного оборудования сорванным голосом орет какую-то матерную песню.

Звук вырубается, Макс стаскивает гитару и кладет ее на пол под ноги.

Ротен, качая головой, вылезает из-за установки:

– Кома, я знаю, что от всего этого тебя ломает. Не тебя одного, но… Прошу, вымой свой рот с мылом!

– Не, чувак, это уже клиника. Смахивает на синдром Туретта. Когда он матерится, он себя не контролирует… – разводит руками Ли.

– А вы предлагаете петь для них песни Славика? – заводится Макс, его щеки краснеют от ярости.

В таком раздрае Макс предстает передо мной впервые. Он сжимает кулаки и прет на Ли, я, пробуксовывая несколько секунд, срываюсь с места, хватаю его за руку и волоку за собой в полумрак бокового выхода. Макс покорно плетется следом, опирается спиной о стенку, убирает с лица челку и глубоко вдыхает.

– Успокойся! – быстро шиплю я. – Что с тобой? Настолько сильно ломает? Вы все равно должны это сделать. Ради Вани. Сыграйте что-нибудь нейтральное, не ваше. То, что все узнают. То, что всех зацепит!..

Макс подается вперед, находит мою руку и рывком тянет к себе – от неожиданности я теряю равновесие и падаю прямо ему на грудь. Макс упирается подбородком в мое плечо и крепко меня обнимает. Долго-долго. Коленки дрожат и подкашиваются, удушливое оцепенение и ужас растекаются по артериям, сосудам и капиллярам. Только что он впервые обнял меня при свете дня.

В зеркалах луж плавают ольховые сережки, шагая, я старательно разглядываю трещины в асфальте, кое-где прохожу на цыпочках, чтобы не раздавить вылезших на поверхность земли дождевых червяков. Руки предусмотрительно спрятаны в глубины карманов ветровки, и повода взять меня за руку у моего дурного братца нет.

Макс, в последнее время утративший свое красноречие, молча чешет рядом. Он близко, и от осознания этого факта мне хочется во весь голос закричать. Или умереть.

В гостиной бабушка смотрит телевизор: в студии телепрограммы происходит драка, крикливый телеведущий безуспешно пытается разнять дерущихся. Мы с Максом переглядываемся – в программе говорится о том, что двоюродные брат и сестра замутили, повергнув в шок родственников. Беззаботно отвожу взгляд и густо краснею.

На кухонном столе нас встречают гора пирогов, накрытая ситцевой салфеткой, и небольшая дорожная сумка, из которой торчат горлышко лимонадной бутылки и пакет со все теми же пирожками.

– Завтра одиннадцатая годовщина смерти моей мамы, – кивая на сумку, поясняет Макс. – С утра мы поедем на кладбище.

Причина его сегодняшних закидонов предстает передо мной во всей очевидности. Мы все физически и морально измотаны, мы вертимся как белки в колесе, но все наши усилия растворяются каплей в море – необходимая Ване сумма все еще остается неподъемной. И тут – такая дата… Мне вспоминаются циничные бессмысленные посты о смерти мамы, которые я размещала в интернете три месяца назад. В моей душе не было сожалений. Но была боль. Тупая неизбывная боль. Мне хотелось бросаться на стены, и это состояние могло облегчить чье-то внимание и участие, но все, что я получила – удар кулаком и последующий кошмар…

Скромно сидя на краешке табуретки, я жую пирожок.

– Соболезную, Макс… – смотрю на него, но тушуюсь и мямлю: – Можно поехать с вами?

Он молча кивает.

Под предлогом помощи бабушке остаюсь на кухне, где долго и вдумчиво мою посуду. Нахожу в шкафчике жидкость для удаления застарелого жира, драю газовую плиту и старые сковородки. Щеки горят, глаза щиплет.

Перед сном я на сорок минут закрываюсь в ванной. Бабушка стучит и справляется, как у меня дела, но я не выхожу из воды, пока она не становится едва теплой.

Я делаю это не потому, что желание содрать с себя кожу проявилось снова. Просто я очень сильно боюсь входить в комнату.

– Многие считают, что долгое пребывание в ванне полезно для организма. Однако специалисты советуют не проводить под душем больше десяти-пятнадцати минут. Это тебя погубит… – Макс лежит на диване, и речь его льется рекой даже спросонок.

– Поздравляю, твоя словесная диарея к тебе вернулась… Спи! – шепчу я, залезаю на кровать и растягиваюсь под милым теплым одеялом. Укрываюсь им с головой. Отворачиваюсь к стене и зажмуриваюсь.

Я как огня боюсь своих мыслей и мечтаю сейчас лишь о крепком сне, но, как только оказываюсь в другом измерении, перед глазами проносятся окна, пустые улыбки, лестницы… Нестерпимая жара заставляет вылезти из футболки, сбросить одеяло, вцепиться в матрас обгрызенными до мяса ногтями. Я бегу, прячусь, попадаю в мертвую хватку каменных жутких пальцев и сопротивляюсь, но удар кулака в живот выбивает из меня жизнь. Я лежу в огромной яме. Я визжу.

– Даня, тихо, тихо… – Кто-то трясет меня за плечи, изо всех сил прижимает к себе и накрывает одеялом. Кошмар рассеивается, клочья отравленного тумана улетают прочь. Меня обнимает брат. И мы оба – почти без одежды. Странное обжигающее чувство накатывает волной. Мы учащенно дышим, дрожим, но не двигаемся, пока не проваливаемся в сон.

А утром я просыпаюсь от звука раскрывающихся штор и внезапно ярких солнечных лучей.

Над кроватью стоит побледневшая бабушка.

– Ба, ничего не было! – пищу и вскакиваю, в ужасе прикрываясь одеялом. Макс, в тщетных попытках одуплиться, медленно садится на край кровати и, опустив голову, трет пальцем переносицу.

– Ты что же творишь, щенок? – Бабушка склоняется к Максу, ее голос дрожит. Тот долго и пристально на нее смотрит, но ответом не удостаивает.

– Даша, как же так?.. – Вскинув брови, бабушка обращает взор на меня.

Я вспыхиваю и начинаю тараторить:

– Он не виноват! У меня кошмары, после того как… я не могу спать… Ничего не было, правда! – Мои щеки горят от невыносимого стыда и несправедливости. Нас неправильно поняли. Я начинаю плакать. Впервые за долгое время по лицу бегут слезы.

– Она же сказала, что ничего не было! Какого еще хрена тебе от нее нужно?! – резко огрызается Макс и тут же ловит от бабушки звонкую оплеуху.

– Замолчи, моральный урод! – кричит бабушка, а я в тысячный раз пытаюсь до нее достучаться.

– Он не урод! Ты даже не представляешь, какой он!!! – срываюсь в истерику, ору так, что черепная коробка грозит треснуть и расколоться на части, задыхаюсь, начинаю икать.

Макс кладет ладони на мои щеки:

– Даня, тихо. Смотри только на меня. Все хорошо… – и я мгновенно прихожу в норму.

– Одевайтесь, – севшим голосом произносит бабушка и выходит из комнаты.

Стрелки допотопного будильника показывают семь утра. Яркий солнечный луч протянулся из окна и лег на хрустальную посуду, столпившуюся на полочке в горке. Рядом в тени притаилось фото наших с Максом мам.

Бабушка, устало опустившись в кресло, грызет валидол, с надеждой и неверием смотрит на нас.

Мы, два дебила, сидим на диване и исподлобья бросаем на бабушку тяжелые взгляды. Однако, встретившись с ней глазами, тут же отводим свои.

Кажется, всему пришел конец.

От таких новостей папу точно хватит кондрашка. Завтрашним же рейсом они с Настей прилетят в Москву, и с утра послезавтра я уже буду предана позору и анафеме. Возможно, меня подвергнут пытке безденежьем: других инструментов воздействия на людей отец не признает. Для меня же самой страшной пыткой будет разлука вот с этим парнем. С парнем, который сейчас держит меня за руку.

– Знаете что, дети… – откашливается бабушка, – я прекрасно вижу, что происходит. Я хочу верить… нет, я верю, что ничего еще не случилось, но, Максим и Даша, я пока за вас отвечаю. Нет, вы меня точно в могилу сведете!..

…А еще я больше никогда не увижу Ротена и Ли. Я брошу их всех в борьбе за жизнь маленького Вани…

Лишь сильнее сутулюсь и разглядываю пальцы Макса, надежно сплетенные с моими.

– Даша! – долетает до меня сквозь туман. – Папе я ничего не расскажу. Максим, в кладовке есть раскладушка, ты будешь спать в гостиной. У меня все! Господи… Теперь обувайтесь, иначе мы опоздаем на автобус.

Я ждала долгой изнурительной головомойки, но на этом все закончилось.

Всю дорогу до вокзала мне хотелось повторять бабушке снова и снова, что ничего предосудительного мы не сделали, что мы просто спали, обнявшись. Мы делали это с самой первой ночи. Каждую ночь.

Мотаю головой, потому что в ней роем гудят мысли о том, что бабушка, возможно, права…

Я извожу и извожу себя, но в автобусе Макс демонстративно кладет голову мне на плечо и засыпает.

На дальние расстояния в автобусах мне доводилось кататься нечасто, а те, в которых я раньше ездила, были туристическими: большими и комфортабельными. Сегодня до места назначения нас вез древний автобус, дребезжащий и воняющий выхлопными газами.

Макс, щекоча щеку светлыми волосами, беззаботно сопел в мое плечо, а меня нещадно мутило. Мутило от тряски, рева мотора и удушливых выхлопов. И от пристальных бабушкиных взглядов.

На небольшом кладбище тишина, шумят на ветру листья березок и осин, с веток вниз взирает молчаливое воронье. Немного поплутав среди памятников и крестов, мы находим скромную ухоженную могилу моей тети. Бабушка открывает пошире калитку ограды и начинает тихо причитать. Макс ставит сумку на лавочку, подходит к памятнику, садится на корточки, протирает рукавом нарисованный на нем портрет и долгое время задумчиво на него смотрит.

В этих простых действиях столько боли и тоски, что я хватаюсь за ограду, чтобы не упасть на колени. Бабушка расстегивает сумку, механическими движениями, один за другим – вынимает из пакета пирожки.

Макс оглядывается, обращается к бабушке:

– Ба, ты посиди, а мы прогуляемся, хорошо? – и подмигивает мне.

И бабушка кивает. Словно никакого скандала утром не было и в помине. Словно не произошло ничего из ряда вон выходящего.

– Знаешь, Даня, а ведь я ее не помню. Мне было пять лет, когда ее нашли мертвой в притоне в соседнем городе. Она в юности тусовалась с хиппи, вела кочевой образ жизни – родила меня, оставила у бабки и снова кинулась навстречу приключениям.

Ты мало знаешь нашу бабусю, но человек она сложный, крайне принципиальный. Она сменила замки на входной двери, и путь в ее дом моей мамане с тех пор был заказан.

Потом мама не раз приезжала, но, даже видя, что у дочери огромные проблемы, бабка все равно не пускала ее на порог. А теперь – вон… пирожки носит…

Мы сидим на холме среди одуванчиков, Макс срывает один из них, какое-то время разглядывает и дарит мне.

– Но я точно знаю, что характером пошел в мать, – продолжает он. – Такой же бестолковый. Не могу усидеть на месте – тащит во все стороны. Дурная энергия. Мелким меня возили к ясновидящей, она сказала, что это бесы. Проводила обряд, но, как видишь, не помогло… После того как я напугал одноклассников, один из работавших со мной психологов прямым текстом сказал чтото типа: «Максим, ты можешь сам себя разрушить, если не направишь свою энергию в нужное русло». Я и направляю. Каждый день направляю. И вот пока жив. Даже на запрещенные препараты не тянет.

Гуляющий над холмом ветерок треплет наши светлые волосы. Я верчу одуванчик в пальцах, заправляю за ухо выбившуюся прядь, вставляю в нее цветок.

– А я свою мать помню, но лучше бы воспоминания стерлись. Совсем… – Сейчас я впервые в жизни собираюсь поведать другому человеку о своей боли. – Я была самой мелкой и недоразвитой в классе, в школе меня гнобили, били и дразнили до тех пор, пока я не осознала, что могу просто купить себе подруг, статус и власть. И тогда мне стало можно все. Но в то время, когда меня швыряли по углам, я каждый день бежала к маме в частный пансионат, часами сидела в ее палате, плакала, жаловалась, а она только улыбалась. Она всегда только улыбалась. Я стыдилась ее, ненавидела всей душой. До сих пор осталась… как назвать это чувство? Обида?..

Макс кивает, смахивает с лица челку и произносит:

– Даня, твоя мама не выбирала для себя такой участи. Думаю, если бы она могла, она бы утерла твои слезы и сделала так, чтобы новые никогда больше не пролились. Но она не могла… Когда Славка загремел в больницу, был сентябрь. В школе начались занятия, а он, отличник, вынужден был их пропускать. Мы стояли под окнами его палаты, прикалывались, ржали, и он ржал вместе с нами. Ему до одури хотелось выйти оттуда и жить… Но и он не мог. – Макс усмехается. – К вопросу о выборе: моя мать могла выбирать. И она выбрала не меня.

Взгляд Макса устремлен вдаль, туда, где небо и земля соединяются линией горизонта, где над полями плывут белые облака, отбрасывая с неба сиреневые тени, где изгибается змеей серая дорога – по ней мы сюда приехали, по ней же и уедем… а я изо всех сил разглядываю его. Странный парень с огромной душой, у которого весь мир на ладони. Вокруг него искрится и сверкает воздух. Перед моими глазами, в моем сердце и мыслях нет и никогда не будет больше никого. Кроме него.

С осознанием приходит липкий ужас.

– Макс… – выдыхаю я, и он поворачивается ко мне. – Что же мы с тобой будем делать?..

Он медлит с ответом, хотя прекрасно понял мой вопрос. Но когда он все же отвечает, его слова становятся причиной моего легкого обморока.

– Я когда-то гуглил: закон не содержит запрета на заключение брака по обстоятельствам двоюродного родства. Двоюродные брат и сестра не являются близкими родственниками… Но! Это явление порицается обществом. – Он скорбно на меня смотрит, потом срывается, икает и начинает ржать. – Даня, посмотри, где я и где общество? Неужели ты думаешь, что мне на него не похер?..

Держась за руки, мы спускаемся с холма.

Стрекочут кузнечики, под теплым ветром колышутся цветы на полях, тропинка убегает из-под наших синих кедов вдаль – только вперед.

– Иди за солнцем следом. Хоть этот путь неведом. Иди, мой друг, всегда иди дорогою добра! – напеваю я мамину песню.

Макс внезапно останавливается и разворачивает меня к себе:

– Кажется, я знаю, кто из нас сможет спеть на благотворительном вечере! Только маленькая девочка с такой светлой песенкой способна выбить из этих толстосумов слезы и заодно все дерьмо… – Он поправляет одуванчик в моих волосах и улыбается.

Ночь, в окошках соседних домов желтками растекается электрический свет, а в тех окнах, где нет жизни, – в черном нутре пустых квартир тихо гудят холодильники и капает вода из неплотно завернутых кранов.

До долгожданного рассвета осталась пара часов – ночи в июне коротки – и я, расположившись на подоконнике по соседству с колючим кактусом, считаю минуты.

Из гостиной слышится храп бабушки, треск пружин раскладушки, бубнеж и проклятия.

Я тут. А он там. За тонкой кирпичной стенкой.

Ромео и Джульетта хреновы. Закрываю глаза, надавливаю на веки пальцами и начинаю хихикать.

– Даня, ты не спишь? – Дверь скрипит, и Ромео в одних боксерах просачивается в комнату. – Задрало слушать этот храп! Среди самых досадных причин развода одно из первых мест занимает банальный храп! Неудивительно, ведь громкие звуки по ночам приводят к хроническому недосыпу супругов, стрессам и конфликтам с домочадцами…

– Тише! – спохватываюсь я.

Макс подходит к подоконнику и отодвигает кактус.

– Она без слухового аппарата. Идем. – Он отводит меня к кровати, накрывает одеялом, садится на пол рядом и опирается спиной о простенок. Я пялюсь в темный потолок. Напрягаю глаза, щурюсь, разглядываю несущественные детали, а кровь, как бешеная, бежит по венам. Пребывая в волнующем ожидании неизвестно чего, поворачиваюсь на бок, но Макс так и сидит, прислонившись затылком к стене, и ничего не предпринимает.

– В психологии я шарю: жизнь заставила, – наконец раздается тихий голос Макса. – Так вот: у каждого навязчивого страха есть причина. Ротен… Ромка после пожара, пережитого в детстве, до сих пор пугается яркого света и резких звуков. Чтобы побороть одну из фобий, он в десять лет начал учиться играть на ударных… а что же произошло с тобой, израненный солдат?

И меня парализует от ужаса.

Со мной произошел «ни к чему не обязывающий секс на вечеринке», а правда, спрятанная за этой фразой, затянулась струпом, под которым все еще гноится ужасный грязный нарыв. Стоит тронуть – и все светлое, что сейчас есть в моей жизни, будет измазано. Как только он узнает – он уйдет. Он оставит меня одну.

Я сжимаю одеяло, кусаю губы и молчу.

Мы долго остаемся в тишине.

Макс вздыхает, придвигается к кровати, кладет руки на матрас и роняет на них голову. Берет мою ладонь в свою и удобно устраивается на ней щекой.

– Ладно, спи. И знай: лично у меня от тебя секретов нет.

Спустя каких-то пять минут он отрубается, а я глажу его волосы. От них пахнет солнцем.

Утром из кухни доносятся звуки семейной разборки.

– …Да потому что это, блин, какой-то цирк! Не станем мы трахаться под крышей твоего дома! Из уважения к тебе, – орет Макс. – Так что спрячь эту гребаную раскладушку! Я больше не вынесу твоего храпа!

– Следи за языком, гаденыш! – кричит бабушка.

– Твой подход в корне неправильный. Не лезь. Мало тебе досталось по жизни? – рявкает внук.

– Ты пока еще…

– Да, живу под твоей крышей. Поэтому смотри пункт «А».

Раздаются шаги и щелчок замка – сегодня наша очередь расклеивать листовки.

– Куда ты опять намылился? Чем ты все время занят? Это наркотики, так? Так? – вопит бабушка Максу вслед, и эхо ее голоса разносится по подъезду.

Вот так рождаются слухи.

Я накрываю ухо подушкой и от бессилия сжимаю кулаки.

А за завтраком бабушка, присев рядом со мной на табурет, тихо говорит:

– Дарина, твой папа вернется через десять дней. Я прошу: тогда и ты уезжай. Прости меня. Так будет лучше.

У меня есть десять дней.

Еще десять дней жизни в неустроенном, полном бытовых проблем параллельном мире. В мире, где над полями из одуванчиков светит солнце, где даже дождь не ввергает в уныние, где всегда тепло. Где у меня есть близкие люди и общая с ними мечта.

«…Так будет лучше для всех…» – бабушкины слова застряли на подкорке.

Для нее так будет лучше потому, что ей я принесла еще одно разочарование. История повторяется: я тоже оказалась не такой, какой она хотела бы меня видеть, а если так, с глаз долой – из сердца вон.

…Знаешь, бабушка, ты не первая, кто отделывается от меня подобным образом.

Для меня так тоже будет лучше, потому что Макс – мой брат, а я влюблена в него. Еще один вдох – и я не выплыву на поверхность.

И для него так будет лучше. По той же причине.

Еще десять дней, и мне придется вернуться в свой пустой, необжитой мир.

Макс, как же я буду выживать в нем без тебя?

«Сегодня ДР у всеми любимого Ли. Поздравим!» – гласит верхний пост в паблике «Мы носим лица людей».

Под ним за час набралось двести комментариев с наидушевнейшими поздравлениями, преимущественно от девушек.

– Вот засранец! – беззлобно бубнит Макс себе под нос и выключает комп. – Даня, вперед. Нас ждут великие дела.

Одинаковые шапочки на наших макушках качаются в такт, когда мы бежим по чужому району, на ходу запрыгиваем в двери троллейбусов, едем зайцем от остановки до остановки, и на каждой оставляем мольбу о помощи. У меня есть еще десять дней на то, чтобы внести в общее дело свой вклад.

Макс дивится моему рвению, но предпочитает озадаченно молчать. А у меня язык не поворачивается сказать, что я скоро уеду. А дальше в перспективах – только полная неизвестность.

К имениннику мы заявляемся ближе к вечеру. Мы валимся с ног от усталости и крепко держимся за руки, потому что если их расцепить – оба без сил сядем на пол.

Но нас выходит поприветствовать мама Ли – молодая миниатюрная женщина с потрясающей утонченной внешностью, ослепительно улыбается и тут же увлекает меня за собой на кухню.

Она вручает мне нож и сыр, тараторит о том, что в нашем распоряжении будут квартира, целый стол еды и ящик пива, и что она надеется, что я не позволю мальчикам устроить полный кавардак, а еще о том, как быстро летит время – ее Коля стал совсем взрослым, а Максим уже нашел себе девушку…

– Говорят, по-настоящему влюбленные люди всегда похожи внешне! – замечает она, а я, невозможно покраснев, продолжаю резать сыр. Я пытаюсь нарезать его так, как однажды видела в ресторане в Италии… То ли нож тупой, то ли слишком дрожат руки.

– Ма, отстань от нее, она вообще-то не девушка, а сестра! – На секунду заглянувший на кухню Ли перехватывает у меня кусочек сыра и тут же смывается.

– Дорогой ты наш Николай Биче-о-олович, поздравляем тебя с днем рождения, и в день твоего семнадцатилетия желаем тебе… Ли, просто будь счастлив, чувак! – торжественно произносит Макс, обнимает его и хлопает по плечу.

– А я хочу пожелать тебе, Ли, чтобы твои мечты сбылись и… смириться наконец со своим призванием! – ржет Ротен, и ему тут же прилетает от Ли по затылку.

– Даня, твоя очередь! – ко мне обращаются три пары глаз: карие, серые и пронзительно-синие.

А мои глаза на мокром месте – от острого чувства единения, сплоченности и огромной любви. Каждый из них без вопросов выручит меня, в любой ситуации подставит плечо. Даже когда отмеренные мне десять дней истекут, даже когда пройдет год, десять, пятьдесят лет – я никогда не предам их. Они, сами того не замечая, исполнили мою главную мечту – показали мне, что я не одна. Что я могу быть человеком.

– Ли… – Мне еще ни разу не приходилось импровизировать, поздравляя кого-то с днем рождения: всегда можно было обойтись четверостишием с открытки. – Я, честно, не знаю, что сказать… Когда я впервые увидела тебя, мое сердце сделало кульбит. Ты, зараза, красив как бог! Это твой крест, неси его с честью. Не разменивайся по мелочам, разгляди свою единственную любовь и не упусти ее. Поздравляю!

Ли наклоняется и чмокает меня в щеку.

Паники нет. Она проскользнула незамеченной на периферии сознания и пропала.

Я вылечилась…

– Люди, а еще меня сегодня поздравил Славка… – Голос Ли срывается, он опускает голову и закусывает нижнюю губу. – Желал огромного здоровья. Если прогнозы врачей оправдаются, в июле он снова вольется в наши ряды!

Мы поднимаем бутылки и чокаемся, а Макс добавляет:

– Ваньку мы тоже вытащим. Обещаю.

Мы напились. Мы надрались в щепки.

Я сижу на полу и, с трудом фокусируя взгляд на предметах, в сотый раз пою мамину песню, а три идиота напротив смахивают пьяные слезы.

– Да, Кома… Если вы с таким репертуаром пройдетесь по пригородным электричкам, наш счет пополнится в разы! – со всей искренностью заявляет Ротен.

– Даня, чувак, да ты своим выступлением всех порвешь на этом вечере! – уверяет Ли, а Макс смотрит на меня невозможно синими глазами и невпопад улыбается.

Потом разгорается спор о музыке – как водится, с основной темы спорщики быстро переходят на личности, но Макс ставит в нем жирную точку, подкрепив свои доводы страшной бранью.

Раньше я напивалась в одиночку даже в компаниях. Сейчас же я вовлечена в самую гущу событий, язык живет собственной жизнью, после каждой шутки мне дают «пять» и называют своим чуваком. Я качаюсь на волнах беспечной радости, хихикаю и балдею.

Ближе к полуночи, устав горланить песни, наш заблудившийся коллективный разум рождает блестящую идею побрататься. Точнее, банда в стремных шапочках решает официально посвятить в свои ряды и меня.

Пошатываясь, мы плетемся на кухню, встаем в кружок. Ли берет со стола нож, с которым мне уже пришлось сегодня иметь дело, и все протягивают в центр круга свои ладони. Через пару минут на них саднят небольшие порезы, проступают капли крови.

И вот я уже обмениваюсь рукопожатием с именинником, и Ли провозглашает:

– Теперь в тебе течет кровь самураев!

– Он хотел сказать: тувинских оленеводов, – ухмыляется Ротен, сжимая мою ладонь следующим. – Ну а теперь в тебе течет грязная кровь орков.

Ли на это возразить нечего, он скалится и громко объявляет:

– Внимание! Теперь кровосмешение!

Душа уходит в пятки. Макс кладет свою ладонь на мою и смотрит в глаза. Мы соприкасаемся ранами. Мы пьяны в хлам, но от этого происходящее воспринимается еще острее. Он охрененно красивый… я моргаю. Вскользь гляжу на его губы и снова в глаза. В них чтото неуловимо меняется. Я никогда не целовалась, но понимаю, что прямо сейчас он сделает это. Макс наклоняется ближе, его губы почти обжигают мои, но тут же отшатывается, потому что Ротен бьет его кулаком в плечо.

– Кома, ты что творишь? – спрашивает он.

– Кома, ты напился, – констатирует Ли.

Я пячусь назад, потому что все системы отказали, упираюсь лопатками в кафельную стену. Скользя по ней спиной, опускаюсь на корточки.

– Мудила, посмотри, как ты испугал девчонку! – выговаривает Максу Ротен и, обращаясь ко мне, советует: – Даня, расскажи про это своему парню, пусть он разобьет ему рожу.

– Чувак, отвали! – тихо говорит Макс. – Я и есть ее парень.

Задев Ротена плечом, он вываливается из кухни, а оставшиеся в ней личности мгновенно трезвеют.

Домой мы заявились, когда светало, и от бабушки получили страшно.

Но Макс поверг ее в шок: сразу направился к кладовке и смиренно вытащил оттуда раскладушку.

Голова кружится, кислая тошнота подступает к горлу, глаза режет от нестерпимо белого цвета неба за окном. Подняться с кровати нет сил – два вязких мучительных часа сна перед глазами множились изматывающие фракталы, подобия подобий подобий подобий…

Тру пальцами веки, порез на ладони щиплет. В памяти оживает вчерашний вечер.

– Кома, я знаю тебя сто лет, я не хочу сказать, что ты извращенец и все такое, но это ненормально. Это даже для тебя чересчур! – внушал Максу на балконе Ли, а мы с Ротеном сидели на диване и делали вид, что не слышим беседы. – Чувак, послушай, не надо с ней так поступать…

– Это вообще не твое дело. Если она попросит, я отвалю. А пока не лезь, Ли! – психовал Макс.

Ротен поднял на меня глаза, пристально разглядывая, и покачал головой:

– Дело ваше, но… Может быть, это скоро пройдет?

– Нет! – ответила я твердо.

Прощание проходит без традиционных воплей и подколов – в прихожей мы молча натягиваем шапочки, а ребята странно на нас смотрят.

…Господи, как болит голова… Подношу ладонь к глазам – вокруг подсохшего пореза запеклась чья-то кровь. Моя кровь. Даже если она принадлежит Максу – она все равно моя.

Вчера, прямо из маленькой квартиры Ли, нас с Максом выбросило в другое измерение – он собирался меня поцеловать, а я готова была позволить ему сделать это.

На кухню, откуда доносятся звуки перепалки, я выползаю лишь к полудню. Происходящее в ней напоминает сцену допроса, в которой Макс выступает в роли подозреваемого, а бабушка – в роли плохого полицейского.

– Недосып и похмелье – здравствуй, утро! – хрипло приветствует меня взъерошенный Макс и выдвигает из-под стола табурет. – Присоединяйся, у нас тут экзекуция.

Он усмехается, и в его глазах прячется наша общая тайна.

Я плечом к плечу сажусь рядом с ним, и бабушка, метнув в меня сердитый взгляд, нависает над столом и возобновляет свои нотации.

Меня тошнит и колотит, бледный Макс тоже недалеко ушел, но бабушка свято убеждена, что в таком состоянии ее нравоучения нами усвоятся лучше.

– Подростковый алкоголизм… – назидательным тоном внушает она, и Макс вдохновенно продолжает:

– …В большинстве случаев произрастает на почве семейных проблем. Дети, живущие в полных благополучных семьях, где их любят и ценят, уделяют им достаточное количество внимания, редко тянутся к спиртному…

– Нет, Максим, толку из тебя никогда не выйдет. – Она смотрит на Макса, как на нечто мерзкое. – А что же ты мне скажешь, Даша?

Пожимаю плечами: мне нечего сказать. Я страдаю. Раскаиваюсь и страдаю, и это написано на моем лице.

– А Дашу с пути истинного тоже сбил я. Во всем виноват я, – смерив меня сочувственным взглядом, хрипит Макс.

На плите с шипением сбегает молоко, пока бабушка бросает все силы на устранение последствий этого происшествия, Макс тихонько кладет на стол перед моим носом газету.

На передней полосе размещено фото худенького бледного ребенка с огромными голубыми глазами, который стоически переносит адскую боль.

Чужая боль никогда меня не трогала. Я старалась не впускать в душу страдания других людей, словно боялась заразиться сочувствием или обнаружить его в самой себе. Мне казалось, что это сделает меня слабее.

Глаза больного мальчика смотрят на саму смерть, но в них вместо страха горит надежда. Эту надежду дали ему мы.

«Маленькому Ване нужна ваша помощь!» – гласит заголовок.

Пробегаю взглядом по строчкам: в статье говорится о страшном диагнозе ребенка, его борьбе, трудностях матери и о группе энтузиастов, собирающих средства для операции. В тексте есть ссылка на паблик ребят, реквизиты счета Ваниной мамы и приглашение всех желающих на благотворительный вечер, где мы должны будем выступить.

– Помнишь, мы пообещали молодой семье помочь с переездом сегодня утром? – заговорщицки шепчет мне на ухо Макс. – Я уж готовился нынче с бодуна отбросить коньки, волоча на себе рояль, но в паблике отписались три чувака – хотят такие же шапочки и кеды. Прочитали о нас в газете и желают присоединиться к нашему правому делу!

В этом есть и моя заслуга. Оказывается, хорошие поступки тоже влекут за собой цепную реакцию, просто цепочка добра гораздо более нестабильная и хрупкая.

Я раскисаю от слез радости, хлопаю глазами.

– Макс! – шепчу. – Это же здорово! Это… охренеть, как здорово!

Макс испуганно таращится на меня и начинает хохотать.

В прихожей скандал разгорается с новой силой. Макс сидит на полу и завязывает шнурки на кедах, а бабушка ложится костьми и снова заводит речь о наркотиках, на которых он якобы сидит. Или которые распространяет.

– Перед соседями стыдно, Максим! Что за наказание! – кричит бабушка.

С пустым лицом Макс молча выходит за дверь, а бабушка бежит в гостиную за валидолом.

Я прячусь на кухне, где на автопилоте убираю в раковину грязную посуду.

Когда я была маленькой, мне казалось, что все взрослые умны. Я свято верила, что старше – значит, добрее и мудрее, воспитаннее и сдержаннее. Сейчас я точно знаю, что взрослые в основной своей массе пугливы, зашорены и равнодушны. Они боятся показаться слабыми, глупыми или смешными, боятся признать свою неправоту, неохотно открывают душу и не терпят, когда им указывают на их недостатки.

Моя бабушка не исключение. Еще один типичный взрослый.

– Весь в мать. Дурная кровь… – бубнит она, подходя к раковине, отнимает у меня тарелку и включает воду.

– Почему ты так в этом уверена?! – взрываюсь я. – Бабушка, почему ты все время обвиняешь его непонятно в чем?!

– Он и тебя на какую-то наркоту подсадил! – сетует она.

У меня опускаются руки.

– Тебе осталось потерпеть каких-то девять дней. Я уеду отсюда и не вернусь. Но вот Макс тебя никогда не бросит. Если ты сменишь замки, он выломает дверь! – отвечаю я, комкаю полотенце и бросаю его на табурет.

А в комнате я старательно разглаживаю подол клетчатого детского платьица, натягиваю шапочку и стираю пальцами слезы.

Когда речь идет о Максе, я реагирую остро.

Он подсадил меня на наркотик, именуемый мечтой. Он заразил меня жизнью. У меня зависимость от него самого…

Почему ни на одной из моих убогих тусовок мне не встретился человек, способный перевернуть мир? Почему моей второй половиной стал парень с моим лицом и моей кровью?

С размаху плюхаюсь на диван Макса, обнимаю его подушку. Она пахнет солнцем.

Репетиция проходит ужасно.

Кажется, что состав воздуха неуловимо изменился: это нерушимое братство никогда еще не было настолько близко к расколу, и я чувствую вину.

Ли и Ротен избегают встречаться с нами взглядами, Макс на взводе, он играет мимо нот, и Ли ежеминутно объявляет:

– Чувак, ты лажаешь!

Вокруг от напряжения летают искры.

Звук не отстроен, я тупо не достаю до микрофона, и чтобы до него дотянуться, мне приходится вставать на цыпочки до тех пор, пока Макс не отлаживает его под мой скромный рост. Настроение паршивое, в мой адрес прилетает пара неуместных шуток про гномов.

Кончается все тем, что Макс посылает друзей по всем возможным направлениям и за руку утаскивает меня из зала.

Жуткая черная обида разрывает душу, я разворачиваюсь и ору так, что огромная хрустальная люстра звенит под потолком:

– Эй, люди, послушайте! Я. – Я бью себя в грудь. – Это я. А это – ваш лучший друг Кома. Разуйте глаза. Что, вашу мать, изменилось?!!

Ли и Ротен провожают нас гробовым молчанием.

Стоя на задней площадке старого троллейбуса, мы смотрим в окно на залитый малиновым светом мир. Под небом, намешанным невозможными сочетаниями голубого, сиреневого, розового и красного, вдалеке толпятся дома, и в их окнах горит пожар – отражение заката. Город перемигивается далекими огнями рано зажженных фонарей, а над ним висит бледное, еле различимое привидение луны.

Макс задумчиво рассматривает виды города, раскинувшегося за окном, светлая челка падает на лицо, глаза в закатных лучах приобрели оттенок сирени.

Его рука лежит на моей талии, мне кажется, что атомы, из которых состоит мое тело, все еще вибрируют и гудят, но в его тепле я постепенно собираюсь воедино.

– Все будет хорошо. Они ни черта не правы, Даня. – Он обнимает меня крепче. – Не слушай никого. Просто смотри на меня.

И тогда я изо всех сил обнимаю его в ответ:

– Я всегда буду смотреть только на тебя. Что бы ни случилось, только ты всегда будешь перед моими глазами.

Лежа в темноте пустой комнаты, я обмираю от нового чувства, нарастающего волной до огромного восторга и тут же спадающего к тихому счастью. Чтобы не закричать, я кусаю одеяло, и улыбка до ушей цветет на моем лице.

Мы не пошли домой после репетиции.

До самой темноты мы в обнимку шатались по промзоне, пролезали в дыры бетонных заборов, проникали на заброшенные, некогда режимные объекты, бегали по пустынным гулким цехам и громко смеялись – эхо наших голосов долетало до самого неба…

– Если долго всматриваться в людскую тупость, можно отупеть. Или съехать с катушек, – тихо говорит Макс. Мы сидим в оконном проеме умершего помещения, в котором когда-то проходил непрерывный производственный процесс, гремело оборудование, а сейчас только ветер гоняет пыль по полу, и наши синие кеды болтаются в воздухе над зарослями кустарника. – Я спросил у нашей бабки, почему, по ее разумению, нам нельзя быть вместе. Знаешь, что она ответила? Она ответила, что это грех. Грех, нарушение религиозных правил… Загвоздка в том, что я не религиозен, а ты, Даня?

– Да и я не монашка. – Пожимаю плечами.

– Ну, а бабка наша в молодости вообще была яростной коммунисткой… – Макс вздыхает. – Вот когда пацан умирает из-за того, что в руках одних сосредоточены все блага мира, но делиться ими они не спешат, – это грех… Равнодушие и лицемерие – грех. А я просто тебя люблю. Так что… пошли они!..

От неожиданности я замираю. Слово на букву «Л» в раннем детстве говорила мне мама. А потом, целых восемь лет, не говорил никто.

Смотрю на перемигивающиеся вдалеке огни спального района, качаюсь на сказочных волнах летней ночи, уплываю.

Меня снова любят, а я до одури люблю в ответ.

Все те книжки, что заполонили полки в моей детской комнате, все же не врали – сказки о прекрасных принцах и первых поцелуях, описанные в них, иногда сбываются и для потерянных и разбитых. Нужно только очень сильно захотеть…

Сердце заходится и голоса почти нет, но я решаюсь.

– Макс… может, многим моим мечтам уже не суждено сбыться, но… одна из них должна исполниться прямо сейчас. – Я убираю с его лица челку, задерживаю ладонь на теплой щеке. – Поцелуй меня. Даже если это грех, бог нас с тобой здесь не увидит!

Макс быстро наклоняется ко мне, и нас выбрасывает из реальности. Мы целуемся так, что время ускоряет свой бег, а стук сердец превращается в сплошной гул, и звезды на небе падают и взрываются над нашими головами.

Останавливаемся перевести дух, долго смотрим друг на друга, а потом его губы снова находят мои…

От воспоминаний в комнате плывут и качаются предметы, и луна в незашторенном проеме окна хитро смотрит на меня – она все видела, но никому ничего не расскажет.

Весь день мы гуляем по воздуху.

С утра мы помогаем бабушке с уборкой. Макс украдкой ловит мои руки, удерживает в своих и отпускает лишь за доли секунды до того, как это могла бы заметить бабушка. Мы переглядываемся и улыбаемся, пропускаем мимо ушей ее указания, мы дезориентированы во времени и пространстве, чем подкрепляем ее страшные подозрения.

Нацепив на плечи рюкзаки, набитые ворохами листовок, мы в обнимку летаем по городу, смотрим друг на друга во все глаза, но не решаемся повторить то, что делали накануне.

Весь день мы с Максом гуляем по воздуху, но меня он все-таки не выдерживает.

Я падаю…

Удар кулаком в живот.

На подходе к Дворцу молодежи мой взгляд случайно цепляется за парня с пустыми мертвыми глазами чайного цвета.

Он медленно проходит мимо, и запах его парфюма вызывает рвотный рефлекс.

Я проваливаюсь в черную пропасть боли и чудовищных воспоминаний об унижении, отчаянии и смертельном одиночестве. Ничего не вижу, спотыкаюсь и, разбивая колени, приземляюсь на асфальт.

Макс хватает меня под руки, тащит к скамейке, пытается выяснить, что со мной. Судорожно ловлю ртом воздух, отворачиваюсь, упорно отвожу взгляд. Посмотреть на Макса я не могу.

– Даня, чувак, что с тобой? – Голос Ли будто продирается сквозь толстый слой ваты. Поднимаю голову – три пары встревоженных глаз глядят на меня.

Вокруг нас шумят машины, прохожие спешат по своим делам, летний вечер накрывает город уютным оранжевым покрывалом, и тот продолжает пребывать в мире и покое.

Резко сажусь, вдыхаю, улыбаюсь:

– Все нормально. Просто увидела одного знакомого… не заметила бордюр и споткнулась.

– Можешь идти? – Ротен указывает на мои содранные колени, я весело и бодро киваю.

Чья-то теплая рука сжимает мою руку.

– Даня, посмотри на меня, – тихо говорит Макс.

Я не могу.

Как нелепы были мои мечты, как жалки были попытки поверить в то, что я способна нести людям свет. Никчемная, глупая, слабая кукла… Мне никогда не взлететь на ту высоту, где летает моя любовь. Мой удел – яма.

Как только он узнает, он уйдет. Я останусь одна. Вернусь в свой огромный холодный дом, и пустота бесконечных ночных кошмаров поглотит мой разум… Ничего иного я не заслуживаю, если он бросит меня, то будет прав.

– Посмотри на меня! – Макс кладет ладони на мои щеки, я пытаюсь отвернуться, но он не дает мне этого сделать.

И тогда я поднимаю взгляд.

Смотреть в глаза Макса все равно что смотреть в свои собственные, только незамутненные и чистые, с осколками сияющего солнца в глубине…

Без него меня не станет. Я умру.

Я часто моргаю, и неконтролируемые слезы ручьем текут по лицу.

– Макс, никогда не бросай меня, ладно?.. – мне остается только умолять, уповая на чудо.

– Твою мать!!! – заворачивает Макс, хватает меня за плечи и обнимает, я реву, уткнувшись носом в его пахнущую солнцем шею, а Ротен и Ли, стоя рядом, переминаются с ноги на ногу.

– Он тебя не бросит, Даня. Мы проконтролируем, – растерянно бормочут они.

Через дырку в кулисах с пыльной сцены видны притихшие ряды пустых стульев. Позади трио в стремных шапочках уже сорок минут спорит о будущем звучании песни – Ротен предлагает сыграть ее в акустике, Макс считает, что нужна жесть, и на контрасте с моим тонким голоском это должно зайти, Ли предлагает воздержаться от крайностей, но ничего более конкретного придумать не в состоянии. Макс заводится и пускается в витиеватые доказательства своей правоты, припоминает ничего не говорящие мне названия каких-то якобы культовых коллективов, играющих в таком стиле…

Временами все трое затыкаются, и я затылком чувствую, что они смотрят на меня. Я знаю, что жестами, кивками, одними губами без голоса они спрашивают друг у друга, что со мной случилось. Они беспокоятся за меня…

А я сижу на сцене, обняв свои ноги, положив подбородок на разбитые саднящие коленки, и прячу за ними больную душу.

Слабая девочка была одна, потерялась в пустоте и навсегда в ней осталась.

Вместо нее появилась настоящая я.

В глубине сцены Макс заканчивает свою пламенную речь словами о том, что Славка был бы с ним солидарен, Ротен сдается, и это влечет за собой смирение Ли:

– Черт с вами! Ладно. Даня, иди и спой, детка! – обворожительно подмигивает и ухмыляется он.

Молча встаю, подхожу к микрофону и закрываю глаза.

Я пою о нелегкой дороге добра и синих кедах, которые навечно оставили следы в ее пыли, пою о любви, ведущей всех нас по ней, о друзьях, которые поднимут тебя с колен, даже если на этом пути ты упадешь…

Когда песня заканчивается, все трое встают рядом со мной и поднимают вверх большие пальцы.

Держусь за микрофон, потому что от торжественности момента кружится голова. Бесконечно одинокая маленькая девочка умерла. А упрямая, влюбленная и счастливая девушка в клетчатом платье и кедах, стоящая сейчас на сцене, больше никогда не пропустит от жизни удара.

Душной летней ночью вся клетчатая банда темными тропами направляется к дому нашей бабушки. Ли и Ротен идут на шаг впереди, вполголоса обсуждают план оказания помощи очередному страждущему и деликатно на нас не оглядываются, а мы с Максом, обнимаясь и собирая спинами ветки придорожных кустов, исступленно целуем друг друга.

Сверчки в траве передают тайные шифровки, в космосе летают радиоволны и кружатся планеты, время то замедляет, то ускоряет ход, а мы тонем в огромном бушующем чувстве, и над нами вот-вот начнут взрываться уличные фонари, осыпая мир вокруг ослепительными искрами.

Бабушка недовольна столь поздним визитом, но натянуто улыбается при виде ребят, приносит в комнату свои традиционные пирожки и, прежде чем оставить нас, справляется у Ротена о делах и шутливо отчитывает Ли за пьянку на его дне рождения.

Мы рядком садимся на диван, Ли тут же оккупирует стул у компьютера, нажимает кнопку на старом системнике и лезет в соцсети:

– Чувак, разреши проверить сообщения, я разбил телефон, когда ехал на репу… – Не дожидаясь одобрения Макса, Ли открывает браузер.

– Да, вперед… – видимо, припомнив, что от порнушки так и не очищена история, обреченно вздыхает Макс.

– Кстати, Даня, чуть не забыл… – Ротен наклоняется к рюкзаку, достает из внутреннего кармана смартфон и протягивает его мне. – Все работает. Принимай.

– Спасибо!.. – Как следует поблагодарить Ротена за ремонт моего многострадального чуда техники я не успеваю, потому что сидящий у монитора Ли начинает глумливо хихикать.

– Кома, тебе, конечно, присуща некоторая… эм… метросексуальность, и ты у нас блондин, – давится он от смеха. – Но логиниться под ником Ice blonde – это перебор!!!

– Айс, айс, беби… – вкрадчиво нашептывает Ротен и тоже ржет.

Пару секунд Макс смотрит на Ли, как на ненормального, и откровенно тупит, а потом резко поворачивается ко мне, и его брови взлетают вверх.

– Кого же ты хочешь отмудохать до полусмерти и за что?.. – тихо спрашивает он, и я опускаю голову.

В трехэтажном кирпичном коттедже с огромными сводчатыми окнами жила-была маленькая девочка. Ее дом был огорожен кованым забором и обвешен по периметру камерами видеонаблюдения, в саду располагалась будка охранника, на ночь с цепей спускались собаки, но это был ее дом, и другого она не знала. Она жила в нем вместе со своей семьей: самой красивой и доброй мамой и самым сильным папой на свете.

Еще у девочки была лучшая подруга Лена, которая часто приходила в большой дом с мамой и восхищалась:

– Дарина, ты живешь во дворце. Наверное, ты принцесса…

– Я тогда действительно верила, что я принцесса, представляешь? – Глядя в стену перед собой, я улыбаюсь своим светлым детским воспоминаниям, хотя глаза жжет от слез. В комнате светятся только старый заляпанный монитор да тусклый ночник над кроватью. Макс лежит на диване, удобно устроив голову на моих коленях, и я перебираю пальцами его мягкие волосы.

– Но не все было так безоблачно, потому что родители мои постоянно скандалили и ругались. Отец выпивал. Мать часто плакала…

Склоки и ссоры сплелись в клубок, который уже нельзя было распутать. Однажды, вернувшись из школы, я обнаружила, что в доме больше не осталось маминых вещей… Мама собрала чемоданы и уехала к своей матери. К нашей бабушке. Сюда.

В тот вечер отец пришел домой сильно нетрезвым, я хорошо помню, как он молнией метался по дому и крыл матом бабку, а потом сел за руль – тогда у него был огромный «Ленд Крузер».

В страшном ДТП на обратной дороге отец не заработал ни царапины, а мама получила тяжелейшую черепно-мозговую травму, впала в кому и больше никогда не приходила в сознание – несколько лет ее состояние было вегетативным…

Я долго помнила мамину улыбку, теплые руки и волшебные сказки, но время текло как вода, оно постепенно стерло ее образ.

Итак, наша девочка прилежно училась в обычной общеобразовательной школе: когда-то мама настояла на том, что ребенок не должен отличаться от остальных детей, к тому же Лена тоже училась там… Девочка стойко терпела побои, унижения и насмешки, хотя папа все чаще намекал на возможность перевода в престижный столичный интернат с углубленным изучением английского языка…

Девочка отказывалась – сначала боялась уезжать далеко, а потом, спустя время, всех в этой школе купила.

Скрипит дверь комнаты, встревоженная бабушка показывается в проеме. Макс приподнимает голову:

– Бабушка, мы смотрим фильм. Восемнадцать плюс! – объявляет он тоном, пропитанным ядом сарказма. – Присоединишься?!

– После фильма тебя ждет раскладушка в гостиной… – сухо напоминает бабушка и прикрывает за собой дверь.

– Что за кошмарная женщина! – заводится Макс, набирает полную грудь воздуха, отчего я съеживаюсь – мне ли не знать, какие словесные конструкции за этим последуют… Наклоняюсь и затыкаю его рот поцелуем – пусть не умею толком этого делать, но я вкладываю в этот поцелуй все несбывшиеся мечты, любовь, надежду и боль. Однажды меня сломали, как куклу, – детали потеряны, их не склеить и не собрать. Как только я произнесу это вслух, признаюсь во всем ему и себе, моя сказка закончится. Возможно, сейчас я целую эти губы в последний раз.

– Я тебя люблю, Кома. Осознай это и прочувствуй всем сердцем, – шепчу. – А потом я все тебе расскажу. У меня тоже не останется перед тобой тайн.

…Я умолкаю, заново пережив самый страшный день в жизни – день похорон мамы и всего того, что случилось со мной потом. Выбравшись на поверхность, этот позорный болезненный рассказ все портит и рушит, оставляя после себя только оглушающую, до невозможности гнетущую тишину.

Если бы Макс сейчас, по обыкновению, разразился своим чудовищным матом, было бы гораздо легче. Он мог бы заехать в стену кулаком, но этого не произошло.

Кадры бессмысленного фильма освещают комнату сполохами разных оттенков. Макс сидит рядом, уставившись в одну точку, – лицо его застыло, а черты стали резче и еще прекраснее.

– Чувствовать себя беспомощным паршиво… – глухо говорит он, его голос срывается. – А бездействовать в такой ситуации – это… вообще дно…

– Я сама во всем виновата, Макс. Я должна была думать своей тупой башкой, но не делала этого – вот и нарвалась!.. – Я затыкаюсь, потому что Макс поворачивается ко мне и смотрит так, будто увидел привидение.

– Ты так и не назвала нам имя этого ублюдка, – перебивает он.

Я не могу выдержать его взгляд и низко опускаю голову. Макс слезает с дивана, садится на пол напротив меня и снова кладет ладони на мои щеки. Он заглядывает мне в лицо и медленно, почти по слогам, проговаривает:

– Как зовут этого ублюдка и где он обычно ошивается? – Ненормальный взгляд моих собственных глаз на его лице пугает до ужаса.

– Ни… Никита… – Отчего-то я не слышу своего шепота. – Я не знаю, где он обычно ошивается, но…

– Но?! – Макс повышает голос, его еле заметно трясет.

– Сегодня… перед репетицией… это был он… – лепечу, тушуюсь и часто моргаю – тяжело признаться себе самой, что «секс на вечеринке» все же был насилием. Тяжело, впервые в жизни настолько сильно раскрыться перед другим человеком. Тяжело причинять ему боль…

А боль сейчас отчетливо проступает на бледном лице Макса.

– Макс, прости меня… пожалуйста! – Я хватаю его за плечи. – Я знаю, что после этого ты даже не посмотришь в мою сторону – пусть так, только прости! Иначе я просто сдохну…

Один неуловимо короткий миг в глазах Макса я вижу сомнение. Он не знает, что сказать или сделать. Он выведен из строя, и мое уродское прошлое сжигает его изнутри.

Липкий страх ползет по коже: он уйдет, и я потеряю себя.

– Макс!.. – зову я. – Смотри на меня, Макс…

Он резко включается в реальность, одной рукой прижимает меня к себе, а второй укрывает от всего мира. Я дрожу и плачу. Все едкие сомнения и надвигающиеся кошмары разбежались, потому что я снова пускаю сопли в родное плечо своего брата. Странного фрика и самого лучшего парня на свете.

Бесцеремонно распахивается дверь.

– Максим! Убери свои руки от сестры и марш в гостиную! – грозно повелевает с порога бабушка.

Макс не двигается.

Я тоже не могу оторваться от него – я обрела его снова, и сама мысль о том, что нужно расцепить руки и отпустить, повергает душу в глубины звериного ужаса.

– Нет! Не уходи. – Я еще крепче хватаюсь пальцами за клетчатую рубашку Макса.

– Дарина, прекрати! – кричит бабушка. – Я не хотела, но придется поставить в известность Валерия…

Макс заглядывает в мои глаза:

– Даня, тихо. – Его взгляд обволакивает спокойствием, собранностью и силой. – Я люблю тебя. Смотри на меня. Все будет хорошо, израненный солдат.

Он быстро целует мои губы, размыкает объятия, встает и с готовностью поворачивается к застывшей в полуобмороке бабушке.

– В семье не без меня… – пожимает он плечами и выходит за дверь, так и не склонив головы под ее уничижительным взглядом.

Седьмой из отмеренных мне в этом мире дней снова начался со звуков скандала. Как водится, с самого утра Макса и ребят ждут великие дела – он поспешно собирается, гремит чем-то в кладовке, шуршит ветхим картоном старых коробок, но преисполненная ужасом бабушка пытается вставить палки в колеса.

Макс смерчем врывается в комнату, хватает рюкзак, легонько щелкает меня пальцем по носу, и я хриплю:

– А моя помощь не понадобится?

– Спи, израненный солдат! Благодаря великой силе СМИ, оказывающих огромное влияние на личность и формирующих общественное мнение, к нам присоединились еще пятеро бойцов. Сейчас попру им шапки и кеды… – Макс, потоптавшись на месте, добавляет: – А еще нужно вернуть двести косарей одной не в меру щедрой девушке.

Я тут же вскакиваю и тяну его за рукав:

– Не вздумай! Это мой вклад в общее дело!.. Вклад моего папочки… – Беру руку Макса в свою. – Помнишь, ты объяснял, что есть грех в твоем понимании? Так вот – мой папочка нагрешил чертовски много. Это его искупление. Хотя бы частичное.

Воспоминания снова забрасывают меня в тело маленькой беспомощной девочки, которой вечно до крика хотелось участия и внимания к себе. Но отец всегда заменял его парой дежурных фраз и деньгами.

Макс присаживается на край матраса и гладит меня по голове:

– За эту сумму Кома до конца своей никчемной жизни обязан будет исполнять любые твои желания и капризы! – Он смеется, но взгляд остается напряженным, в нежной синеве его глаз, на самом дне, едва заметны острые кристаллы льда. Они поселились там еще вчера и не растаяли до сих пор, отчего мое сердце сжимается.

– Макс… – тихо прошу я. – Не говори ребятам… Ну, о том, что я рассказала тебе…

Я опять до крови ковыряю заусенцы, съеживаюсь и напрягаю плечи.

– Как скажешь! – кивает Макс, встает и снова щелкает меня по носу. – Спи.

Мое появление на кухне не вызывает у бабушки особого восторга – она бросает на меня тяжелый взгляд и вновь отворачивается к столу. Выдвигаю табурет, взбираюсь на него с ногами и пару минут молча наблюдаю, как сквозь сито летит в миску просеянная мука, разглядываю бабушкины руки.

Моя заблудшая душа тянется к ней, к ее родному теплу, снизу вверх я пытаюсь заглянуть в ее глаза, но она только закусывает губы, продолжая свое занятие.

– Ба, ты меня слышишь? – спрашиваю, и она быстро кивает.

– Ба, я скоро уеду и, возможно, больше мы не увидимся, но я хотела сказать, что очень люблю тебя… здесь мне было хорошо. Здесь у меня появились друзья. Здесь Макс, и ты очень ошибаешься на его счет…

Бабушка роняет сито и опускается на табурет рядом.

– Даринушка, прости меня и пойми: я упустила его мать. Сейчас я смотрю на Максима и вижу, что он абсолютно такой же – не видит рамок, для него не существует никаких правил и непреложных истин. Он с детства тут, при мне, и он мне роднее сына. Пойми: я за него боюсь, я хочу для него самого лучшего! – Бабушка кладет руки на стол, и они дрожат. – Даша, любовь проходит – вспомни своих родителей… Когда-нибудь вы с Максимом повзрослеете и поумнеете, создадите семьи и заведете детей. Именно так и должно быть, потому что вы брат и сестра. То, что сейчас происходит, – неправильно. Только поэтому я прошу тебя уехать. Оставь и ему, и себе шанс на счастье в будущем. А я тоже тебя люблю. Вас обоих…

Бабушка поднимается, убирает сито, разбивает в муку яйца, добавляет молоко.

Ее слова добираются до потайного угла в моей душе, куда открыт доступ только для самых близких. Они врываются туда с метлой, тряпкой и ведром и начинают наводить порядок. На свой лад.

Мне не нужно этого, в моей потайной комнате все устроено и сложено так, как лучше и удобнее для меня.

Но эту комнату всегда будет стыдно показать гостям.

И мне хочется кричать, ругаться и спорить, бежать и прятаться, но я продолжаю молча сидеть на стуле и наблюдать, как бабушка замешивает тесто.

Сегодняшняя репетиция является для меня боевым крещением – я впервые пою перед публикой. Десять кресел первого ряда заняты новообращенными в клетчатых рубашках, с неподдельным интересом взирающими на нас.

Восемь парней присоединились к «Людям…» на этой неделе, с ними пришли две девочки, и на них тоже шапочки и кеды из кладовки Макса. Одна девочка – рыжеволосая и тихая – ежесекундно вздыхает и с нескрываемой тоской смотрит на Ли, а вторая – высокая брюнетка, весь вечер строит глазки Коме, отчего я откровенно бешусь.

– Ах, сколько будет разных сомнений и соблазнов,

Не забывай, что эта жизнь – не детская игра!..

Стоя на сцене и в очередной раз перехватив ее адресованный Максу взгляд, я вывожу голос на такую высоту, что у люстры под потолком вибрируют хрустальные подвески.

Утренние слова бабушки вызвали в душе раздрай.

Так и должно быть: я обязана самоустраниться и с приторной радостью наблюдать со стороны, как вот такая вот мадам окрутит Макса. В один прекрасный день я буду обязана прочитать поздравления на их свадьбе, а потом изредка приезжать на дни рождения их детей. В свои редкие визиты на правах сестры я буду давать советы жене брата, потому что «этот козел начал напиваться и изменять»…

А для меня правильнее будет завести сорок кошек и всю жизнь зализывать в одиночестве душевные раны.

Кому от этой правильности станет лучше?!

Бешеная злость взвивается в душе, красная пелена ярости падает на глаза, я сжимаю микрофонную стойку до треска в суставах.

– Within Temptation^[9] только что отдохнули! – кричит из зрительного зала веселый паренек. – Отныне я твой фанат, красавица!

Со всех сторон слышится смех.

Люди, собравшиеся здесь, сплотились ради благого дела, они от чистого сердца присоединились к нам для достижения общей светлой цели… Я расслабляюсь, кисло улыбаюсь, стараюсь дышать ровно, чтобы отвлечься, считаю складки на кулисах.

– С вами была группа «Мы носим лица людей»! – картинно раскланивается Ли и, уже не в микрофон, добавляет: – Когда Славка приедет, надо бы ему уже сказать, что название звучит отстойно…

Один из восторженных новичков принес стыренный у папы алкоголь – четыре бутылки ирландского виски, за одну из которых огромный бородатый дядька, звукорежиссер и хранитель помещения концертного зала, великодушно разрешил нам зависнуть здесь на неопределенное время.

Четырнадцать не очень трезвых ребят, образовав круг, сидят прямо на пыльной сцене, подложив под пятые точки свои рюкзаки, и очередная бутылка передается из рук в руки.

Мой первый и пока единственный фанат – весельчак Паша, сгорбившись, играет на гитаре и поет высоким голосом невозможно похабную песенку о страданиях брошенного какой-то подлой девушкой парня. Все хохочут, я уютно лежу у Макса на плече до тех пор, пока разогнавшийся Ли не призывает отдать гитару Коме.

– Этот чувак – наш мозговой центр! Поприветствуем!

Макс нехотя выходит в центр круга, забирает гитару, садится на пол и начинает играть.

Бутылка с виски в очередной раз доходит до меня, делаю щедрый глоток, и обжигающее вонючее пойло проваливается в желудок. Напоминает о доме… я горько усмехаюсь – для девочки моего возраста ассоциации с домом ну просто отличные… Мой дом – это огромная пустая тюрьма, с нетерпением ожидающая скорой встречи со мной.

Длинные пальцы Макса летают по ладам, зажимая струны, светлая челка падает на лицо, глаза закрыты… Все, за что он берется, превращается в таинство.

Мое сердце бьется в такт с песней, голова кружится.

У меня нет ни одного шанса поступить правильно и от него отказаться. У меня не было ни одного шанса в него не влюбиться.

Он открывает глаза и смотрит на меня.

– Вы с ним близнецы? – фальшиво улыбаясь (такие улыбки были в ходу у моих прикормленных подруг), писклявым голосом любопытствует сидящая рядом брюнетка.

– Что? – Я не сразу нахожу слова, чтобы ответить. – Нет…

– Двойняшки? – Она назойливо продолжает поиски истины.

– Нет! – огрызаюсь я.

Становится неуютно до мурашек, но Макс возвращается на свое место рядом со мной и улыбается.

В моей голове летают пьяные мысли, в душе – подпитанные алкоголем ревность, растерянность и страх. Эта гремучая смесь побуждает меня к странному: я лезу к Максу на колени.

Остаток вечера, забив на все и вся, мы бешено целуемся, а присутствующие деликатно про нас забывают.

Шумной толпой мы вываливаемся из огромных стеклянных дверей Дворца молодежи и еще долго топчемся на его просторном крыльце.

Дымные сумерки опустились на разморенный июньским теплом город. На фоне полоски светлого неба, наполовину прикрытого черной махровой тучей, виднеются муравейники спальных районов, трубы промзон, вышки сотовой связи и купола храмов. Город, на разных концах которого почти семнадцать лет жили, никогда не пересекаясь, я и Макс.

Ротен с задумчивым видом мастера Йоды раздает напутствия новичкам:

– И помните: за ваши труды вам не воздастся. Завтра мы разгребем строительный мусор на участке в частном секторе, разгрузим машину цемента – но деньги за это уже переведены на счет Ваниной мамы: нам не причитается с них ни копейки. Отказаться не поздно, камрады! Осуждать не станем…

Все пялятся на Ротена, но отказов не поступает, толпа в синих кедах расходится, чтобы встретиться ранним утром.

Вечно держащий нос по ветру Ли, кажется, все же уловил флюиды рыжеволосой девочки – опустив руку на ее талию, он несет ванильный бред и увлекает ее в сторону тротуара. Ротен, пожав руку Максу, кивнув мне и показав средний палец спине Ли, тоже отчаливает.

Человек из Горсвета, ежевечерне творящий волшебство, где-то в своей подсобке опускает рубильник, и летние улицы озаряются призрачным розовым светом еще не разгоревшихся фонарей.

– Надо торопиться, сейчас дождь накроет… – Я с опаской обозреваю темную тучу.

Прогулочным шагом мы с Максом сворачиваем в поросший кустами проулок.

– Закат догорал, тучи в небе клубились… – вдохновенно декламирует Макс, оглядывая небо, и берет меня за руку. – Когда-нибудь, Данечка, я мечтаю и в себе обнаружить талант поэта… и да – ты права: ливень сейчас точно долбанет.

Открываю рот, чтобы пошутить о том, что с такой обсценной лексикой стать поэтом Максу вряд ли удастся, но он вдруг останавливается, отпускает мою руку, а потом срывается с места и быстрым шагом, почти бегом, догоняет парня, прошедшего мимо нас пару секунд назад.

Я растерянно наблюдаю, как Макс хватает незнакомца за плечо, разворачивает к себе и резким коротким кивком ударяет лбом в переносицу. Раздается хруст. Пошатнувшись, незнакомец наклоняется и хватается за нос, дикими глазами смотрит на Макса, но тот бьет парня коленом в живот, хватает за шиворот и снова наносит лбом удар по уже сломанному носу. Все действо занимает от силы шесть секунд: я еще не успеваю в ужасе поднести ладонь ко рту, а прохожий уже валится мешком на асфальт и, закрыв руками лицо, стонет.

Я прихожу в себя – подбегаю и хватаю Макса за рубашку.

– Ты что делаешь? – визжу, но Макс отмахивается, рывком поднимает потерпевшего за шкирку и поворачивает лицом к свету фонаря.

И тонкие ноги меня подводят – я плюхаюсь на асфальт и в тупом ступоре пытаюсь отползти назад.

На меня смотрят пустые мутные глаза чайного цвета.

– Помнишь ее, ублюдок?! – Макс опускается на корточки рядом с уродом и заглядывает в разбитую опухшую рожу, но урод отрицательно мотает головой.

– Это неправильный ответ! – ровным голосом произносит Макс, на его лице появляется и застывает жуткая холодная улыбка, похожая на оскал. Он размахивается и бьет урода кулаком в живот так, что тот съеживается, падает, задыхается и кашляет.

Когда-то от такого же удара задыхалась и умирала я.

Сидя на асфальте, я смотрю на брата – в его пустом взгляде сейчас только маниакальная упертая решимость расправиться с уродом, сломавшим меня. Человек с моим лицом с лихвой возвращает ему страдания, которые тот причинил мне. Я еще никогда в жизни не была никому так благодарна…

И в этот момент урод цедит:

– Да помню я эту шкуру. Она тащилась и просила еще!.. – И глухо смеется.

Я сжимаю в кулаки свои слабые руки.

Макс молча обходит лежащее мешком на асфальте ничтожество и резко бьет его ногой по почкам. Потом бьет снова. И снова. И снова. С ужасом понимаю, что у Макса отказали тормоза – еще несколько ударов, и он навсегда избавит урода от страданий.

Все это время моя рука пытается нащупать в недрах рюкзака шокер.

Сжав в ладони прорезиненную рукоятку, я вскакиваю, подбегаю к уроду и вырубаю его коротким разрядом тока.

Как просто…

Под предгрозовым небом у моих ног беспомощной тушей валяется виновник всех страхов, кошмаров и фобий, а я вольна сделать с ним все, что заблагорассудится… Вся боль и обида маленькой девочки внезапно достигают критической точки и, размахнувшись, я изо всей силы пинаю урода ногой в пах.

Мягкость и беспомощность… Цепь уродских поступков…

Хватит.

Меня мутит и трясет, и я снова сажусь на асфальт. Макс, тяжело дыша, опускается рядом.

Сколько раз я представляла себе этот день, сколько изощренных и позорных пыток придумывала для такого случая, но… сейчас в голове и в душе пустота. Ни радости, ни удовлетворения – только пустота, оставшаяся от сжигавших меня многие месяцы мыслей о никчемности, бессилии и ненависти.

Я не замечаю, что по лицу течет вода, пока теплая ладонь Макса не утирает ее с моих щек.

– Даня, – тихо зовет он. – Отвернись от этого мешка с говном. Смотри на меня.

Я перевожу взгляд на Макса, и волна облегчения, благодарности и огромной любви пробивает дамбу – я бросаюсь к нему на шею, душу в объятиях, реву и всхлипываю до тех пор, пока, шипя, нас стеной не накрывает летний ливень.

Шлепая кедами по лужам, промокнув до нитки, мы бежим домой.

– Макс, вообще-то голова в первую очередь нужна для того, чтобы ей думать! – Я пытаюсь перекричать дождь и воровато оглядываюсь.

– А еще головой можно мочить, – отзывается, стуча зубами, Макс. – Не бойся. Жить этот ублюдок определенно будет. А вот иметь потомство после твоего бронебойного удара – уже вряд ли!

Мы вбегаем в темноту родного подъезда – в кедах хлюпает, с одежды льется вода. Поднимаюсь по гулким ступеням и впервые в жизни чувствую ничем не замутненное счастье – настолько огромное, что кружится голова.

Карманная обезьянка, фрик Кома в стремной шапочке, все же исполнил свою часть договора – он за меня отомстил.

Чистота, радость и любовь переполняют меня – я иду по хрустальной дороге, раскинувшейся над головокружительной пропастью. От огромных, заполненных светом пространств перехватывает дух, дрожат колени, трепещет сердце, но теплая рука идущего впереди крепко держит мою руку…

Просыпаюсь в отличном настроении – всю ночь, под шум дождя, я спала как убитая. Не последнюю роль в этом сыграла и зверская доза чая с медом и лимоном, которым нас вечером во избежание простуды накачала бабушка.

Повернувшись на бок, я тут же обнаруживаю расположившегося на диване Макса со смартфоном в руках – он яростно переписывается с кем-то. Уловив шевеление на кровати, Макс угрюмо бормочет:

– Я проспал, и эти гады оставили меня не у дел…

– Ряды пополнились молодой кровью, а тебя отправили на пенсию. Списали в утиль! – Я сладко потягиваюсь, подмигиваю Максу и в полумраке зашторенной комнаты различаю у него над бровью проявившийся за ночь нехилый синяк.

Этот злосчастный синяк вновь становится поводом для бабушкиных нотаций, едва мы показываем носы на кухне.

– Максим, что у тебя на лбу? – ругается она. – Ты меня в могилу сведешь, дурак пустоголовый…

Макс быстро сметает завтрак и ретируется в комнату, но бабушка достает его и там:

– Когда же ты перестанешь лезть в драки и являться домой с разбитой рожей? – Она стоит в дверном проеме и взывает к совести внука.

– Да он за меня заступился! – завожусь я, но бабушка игнорирует мой выпад и продолжает выговаривать сидящему на диване Максу.

– Не забывай: ты все еще состоишь на учете. И у нас нет влиятельных родственников, которые могли бы тебе помочь! Тебя же посадят!

Слова бабушки проходятся по мне катком.

Весь мир должен был вертеться исключительно вокруг меня и моей беды, которую я по своей же глупости на себя и накликала. Почему же я не подумала про Макса, про то, чем для него может обернуться очередная драка?

Вчера в меня снова вселился бес – я наблюдала за расправой, которую Макс учинил ради меня, и получала удовольствие… Мой пульс учащенно бился от вида зверя, в которого превратился мой светлый и великодушный брат, от его резких точных ударов, без жалости наносимых моему обидчику…

Мучительно краснею и хватаюсь за подоконник.

Втягивать Макса в свои проблемы я больше никогда и ни за что не стану!

– Грандма, открытые, положительные взаимоотношения между людьми, содержащие уверенность в порядочности и доброжелательности другого человека, называются доверием, – устало отвечает Макс. – Но тебе этого, видимо, не понять…

– Доверять я тебе стану, когда ты сдашь тест на наркотики, бестолочь! – кричит бабушка и в сердцах хлопает дверью так, что трещат косяки.

Макс морщится и шепчет:

– Даня, я больше не могу выслушивать эту ужасную женщину. Может, прогуляемся? – Его глаза полны мольбы.

– Прямо сейчас? Куда?.. – с тоской вглядываюсь в мерзкий мелкий дождь за окном, который поливает осиротевшие лавочки, ржавые качели и поникшие тополя во дворе. Этот двор я навсегда запомню как самое уютное место на свете.

Макс пожимает плечами:

– Да, податься решительно некуда. – Он снова морщится и трет лоб. – Да еще и котелок трещит… Герой хренов.

…Резкий удар головой, которым он молниеносно свалил с ног здоровяка гораздо выше себя, холодная ярость моих собственных глаз на его пустом лице…

От воспоминаний пульс снова пускается в галоп.

Макс, откинувшись на подлокотник, усиленно обдумывает возможные варианты досуга, а я никак не могу взять себя в руки и тупо разглядываю его.

Сегодня он в синих джинсах и темно-синей, цвета его глаз, толстовке с капюшоном, на два пальца не застегнутой сверху.

Его челка падает на глаза, в ухе поблескивает едва заметное колечко. Его внешность сбивает с толку сочетанием резких обжигающих черт и милых веснушек. Несмотря на вечно беззаботное выражение лица, он выглядит гораздо взрослее своих лет. Если Макс улыбается, от его обаяния светлеет мир вокруг, но это едва ли упрощает ему жизнь. Из-за этой улыбки никто не замечает темные закоулки его души, из которых он временами не может выбраться.

По странному совпадению мы сегодня оделись в одной цветовой гамме – на мне коротенькое синее платьице в стиле бэби-долл поверх узких джинсов.

Приходит в голову мысль, что это существо – отколовшаяся от меня в прошлой жизни часть, без которой я не могу быть целой с самого своего рождения.

Я знаю, что его поцелуи похожи на сказку. С ним я могла бы зайти дальше безо всякого страха…

Удушливая волна паники и адреналина почти парализует.

– Макс, а хочешь посмотреть, как живу я? – В горле пересохло, но я все равно озвучиваю свою шальную мыслишку, часто моргаю и невпопад жестикулирую. – В доме сейчас никого нет, и нас могут сожрать сторожевые собаки, но… ты ведь быстро бегаешь?..

– Да не вопрос, Даня! – с азартом кивает Макс и встает с дивана. – Поехали!

Кажется, я уже всей душой полюбила старые, воняющие выхлопными газами автобусы.

Около месяца назад я ехала в этот старый непрестижный район, и вполне приличная иномарка дяди Миши казалась мне колымагой, а сейчас мы с Максом трясемся внутри ржавого монстра, и нас нещадно подбрасывает на кочках. Колышутся занавесочки на окнах и плетеные чертики на ветровом стекле, мельтешат узорами синтетические коврики на сиденьях, дополняя картину моего умиротворения и счастья.

Мы подло удрали из дома, когда бабушка вышла за хлебом в ларек на углу, а теперь голова Макса родной тяжестью давит на мое плечо, а я в полудреме смотрю на проплывающие за окном унылые пейзажи.

Автобус следует мимо огороженного бетонным забором холма, где ребята в сумерках делились своими мечтами, мимо перевернутых колесами к небу вагонеток, мимо огромного грозного здания с пустыми глазами окон, на одном из подоконников которого Макс впервые меня поцеловал…

Наши ноги в промокших кедах вытянуты далеко под соседнее сиденье – из-под него исходит тепло печки, прозрачные дождевики лежат рядом, и по ним слезами стекают холодные капли.

Волосы Макса приятно щекочут щеку, я сонно улыбаюсь. Я везу в беспросветный, пустой холодный мир свое персональное теплое солнце, и оно мирно сопит у меня под ухом.

Должно быть, в тепле и уюте меня все же сморило, потому что в следующую секунду взъерошенный и не вполне проснувшийся Макс с красным отпечатком моего воротника на щеке возникает перед глазами:

– Станция У Черта На Куличках. Приехали. До твоего коттеджного поселка еще пять километров, но, как только что выяснилось, этот автобус туда не идет…

Шурша дождевиками и спотыкаясь, мы плетемся под реденьким мерзким дождем по виляющей среди перелесков и кукурузных полей дороге.

– Кома, сейчас ты находишься в историческом месте – каждое утро десять лет подряд папочка возил меня по этой дороге в школу. Вон за тем косогором будет остановка, где я обычно выхожу, когда на общественном транспорте возвращаюсь обратно. Кстати, до нее мы и должны были доехать, если бы сели в нормальный автобус…

– Спокойно, израненный солдат. Пара километров – фигня для вьетнамских кедов. А пешие прогулки – это такой же фитнес, как йога, пилатес, бег или другие тренировки и физические упражнения. Думаешь, почему я такой стройный и красивый?.. – Макс замедляет шаг и напряженно вглядывается в заросшую деревьями местность по правую руку от нас. – А там что? Погост?

Я растерянно киваю и прибавляю шаг, но Макс ловит меня за рукав дождевика и с подозрением всматривается в мое лицо:

– Твоя мама… там?

– Угу, – киваю.

Я ни с кем не хочу это обсуждать.

– Давно ты у нее была? – выпытывает Макс, и я бросаю на него злой взгляд.

– Я ни разу у нее не была! Доволен? – Лучшая защита – нападение, и я нападаю. – Что ты теперь обо мне думаешь?!

– Ты просто боишься признаться, что тебе небезразлично, потому что иначе тебе будет больно. Вот что я думаю. – Макс без лишних раздумий поворачивает направо – к огромным кованым воротам на входе.

– Думаешь, мне слабо? – подтявкиваю я и бегу следом.

– Тебе определенно слабо! Тебе удобнее оставаться маленькой одинокой девочкой, хотя теперь это уже ни фига не так! – не оборачиваясь, бросает Макс. – Пришло время окончательно перейти на светлую сторону силы, Даня!

– Сюда. А теперь направо. Видишь? – Я указываю на огромный памятник из мрамора. – Вон она…

В носу свербит, а на грудь давит тяжелый камень, он мешает мне дышать. Макс берет мою руку в свою и решительно ступает на засыпанную щебнем дорожку. Стараюсь не смотреть далеко вперед, фиксирую взгляд на его синей толстовке под прозрачной пленкой дождевика. Ноги будто по колено вязнут в земле, упорно заплетаются и не хотят идти, воздух со свистом застревает в сжатом спазмом горле, глаза дерет, как от хлорки, что хранится у бабушки в ванной…

Макс усаживает меня на установленную у памятника скамейку, подходит к портрету моей мамы и ладонью стирает капли с холодного гладкого камня.

– Здравствуйте, тетя Катя! – Он приземляется на скамейку рядом со мной. – А я вас помню. Я – Максим, однажды вы приезжали к бабушке и подарили мне розового слона. Я знал, что вы не моя мама, но очень хотел, чтобы вы ею были… Перед сном вы спели мне песенку про дорогу добра, которая мне так понравилась, что я потом нашел ее и разучил. Да и вообще вы были клевой!

Какое-то время Макс молчит, а я судорожными движениями стираю с щек слезы. Душу разрывает на части, и чтобы не завыть, я до боли закусываю губу, поднимаю голову и смотрю в низкое серое небо с клочьями туч.

Макс бережно сохранил крупицы воспоминаний о моей маме, а я старалась о ней забыть, и это у меня почти получилось. Почти…

Он просовывает ладони под капюшон дождевика, поправляет шапочку, придвигается ближе ко мне и обнимает.

– Даня тоже пришла сказать, что очень вас любит! – продолжает Макс дрогнувшим голосом. – Она помнит о вас, скучает и тоскует, просто не подает вида. Она тоже клевая! И я ее очень люблю.

В глазах рябит, по лицу устремляются бешеные потоки слез.

– Я тоже его люблю, – тихо говорю я. – Все хорошо. Слышишь, мам? У меня все хорошо…

Из просвета в сплошь мутном небе на нас – меня, Макса и портрет мамы – вдруг падает яркий солнечный луч, озаряя заплаканную скорбную местность ярким теплым светом. Капли дождя на траве, мраморе, блестящих дождевиках начинают сиять, а в небе над нашими головами расцветает радуга.

Мы пораженно смотрим в синие глаза друг друга, и Макс в священном трепете шепчет:

– Она тебя слышит. И всегда слышала…

Остаток пути мы ржем, как ненормальные, потому что выдумали игру: победителем становится тот, кто сильнее приложит соперника дланью по заднице.

Весьма обидный удар по своей пятой точке я уже пропустила, теперь наконец подошла очередь отдуваться и Максу.

Я размахиваюсь и почти слышу, как от моего разящего удара раздается звонкий шлепок, чувствую, как немеет рука, и Макс отлетает на метр вперед, но ладонь лишь со свистом рассекает пустоту – в последний миг брат вероломно отпрыгивает в сторону, резко срывается с места и убегает, показывая мне средний палец.

– Ах ты ж! – ору я и пускаюсь вдогонку.

На бегу я задыхаюсь, ноги не слушаются, а в животе щекотно от бессилия и смеха. В прояснившемся голубом небе невидимый самолет оставляет белый след, серые тучи отступают за горизонт, золотое солнце светит во всю мощь… Макс в двадцати метрах от меня идиотски хихикает и пытается отдышаться.

Я останавливаюсь, упираюсь руками в колени и хохочу до слез. Я никогда в жизни так не хохотала!

Пальцы летают над холодными кнопками кодового замка, несколько раз соскальзывают и ошибаются, раздается противный писк, и я толкаю створку тяжелых чугунных ворот.

Под навесом мирно спят наши ротвейлеры – Альма и Пират. На звук реагирует только Пират – он открывает один глаз, завидев меня, зевает и снова укладывается поудобнее.

Двор засеян газонной травой, украшен альпийскими горками и невысокими туями. Дорожка, вымощенная мокрыми булыжниками, ведет к бронированной двери дома со сводчатыми высокими окнами и башенками по углам.

Пафосно и до одури привычно.

– Жесть, это и правда дворец… – Макс, засунув руки в карманы джинсов, озирается вокруг и кивает на собак. – Какие милые животные…

– Меня они не тронут, а вот тебе могут что-нибудь и откусить! – отвечаю я веско, потому что затаила злобу. – Шутка. Пойдем.

Глубоко вдыхаю, готовлюсь сделать шаг, но синие кеды становятся как вкопанные. Со дна души поднимается мутный страх.

В панике смотрю на Макса, нахожу родную руку.

Мальчик, научивший меня мечтать о запредельных вещах и готовый без страха шагнуть в полный неизвестности мир, – здесь, рядом со мной. Все хорошо. Он поможет мне снова войти в огромный дом кошмаров, в котором много лет билась моя одинокая, никому не нужная душа, озарит все темные углы этого дома своим светом, согреет им вечную подвальную сырость стен.

Я поднимаюсь на носочки, изо всех сил обнимаю Макса и шепчу ему в губы:

– Я ненавижу это место. Но зато я люблю тебя, и еще никто никого никогда так не любил.

– Разве что – я тебя… – начинает он, но я не даю ему договорить, потому что крышу сносит.

Наш поцелуй похож на сон. Все, чего я хочу – целоваться до конца наших дней и умереть от любви, не сходя с этого места. Пусть катятся к чертям все табу и запреты. Пусть от этого дома не останется камня на камне.

– Да, принцесса, в твоем дворце откровенно отстойно… – констатирует Макс после экскурсии по первому этажу: темная холодная гостиная, пустая столовая, две пыльные гостевые комнаты. – Хочешь, скажу честно? Тут можно было бы содержать элитный бордель и грести бабло лопатой, но жить… Бр-р-р! Не знаю…

Мы садимся на клетчатый диван, Макс долго и с подозрением пялится на массивный камин из коричневого камня, сверху заставленный Настиными сувенирами:

– Оттуда хоть раз вылезал Санта-Клаус?

– Нет…

– Как же ты тут вообще развлекалась? – Он еле заметно поводит плечами.

– Ну… Воровала у папы алкоголь из бара и напивалась. Ходила на тупые вечеринки… Ругалась с мачехой.

– Золушка! – резюмирует Макс, и я киваю.

– Почти. А еще… только не смейся… у меня был паблик. Тупейший модный паблик!

– Отстой! Ты совсем не умеешь веселиться! – смеется Макс и тут же заговорщицки добавляет: – Развлекаться нужно так, чтобы с утра было стыдно. Где тут бар, говоришь?..

«Дорогой, греющий пузо папочка! Сегодня на твой бар было совершено дерзкое нападение. В лапах злоумышленников оказалось бухло элитных марок: бутылка рома – 2 штуки, бутылка ликера (для дамы) – 2 штуки. Мы напились. Спасибо!» – корябаю огрызком карандаша на листочке в клеточку и подбрасываю ее в бар.

Я не держусь на ногах, Макс, обхватив мою талию и положив мне на плечо подбородок, покачивается за спиной и давится от смеха.

«Кома лучше всех на земле. С ним можно пойти в разведку. Сегодня мы будем отрываться» – мои мысли остроумны и логичны.

В тусклом свете настенных светильников осоловелыми глазами различаю связку ключей, мирно лежащую на полочке. Злорадно улыбаюсь, быстро хватаю их и сжимаю в руке.

– Ты! – выворачиваюсь из объятий Макса и смотрю на него в упор. – Помнишь, ты хотел прокатиться на «Феррари»?.. А «Порше» подойдет?!

И я подношу к его прекрасным глазам ключи от папиной машины.

Если повернешься спиной к солнцу, увидишь лишь собственную тень. Шагая по неправильно выбранному пути, в растерянности и одиночестве упрешься в стену. Рано или поздно все вернется бумерангом.

Сейчас я вижу солнце и иду верной дорогой следом за тобой. Ты – мое персональное чудо в мире, где не случается чудес.

Хватит ли мне сил не сойти с пути, когда ты не сможешь каждый миг быть со мной рядом?..

Шикарный мальчик за рулем шикарной машины – мечта любой подвыпившей идиотки. Я пялюсь, пораженно ахаю и даже забываю закрыть рот – алкоголь играет с моими мозгами в странные игры.

Макс выводит машину из гаража за кованые ворота во дворе, но никак не может с ней сладить: рвет с места и резко тормозит, беспомощно хватается за рычаг передач, давит левой ногой на педаль…

В конце концов Макс сдается.

– Я не могу водить «автомат». Не приходилось, – сознается он и убирает руки подальше от руля. – И вообще, эта машина стоит гораздо больше, чем все мои органы вместе взятые…

– Меняемся! – Я решительно лезу на водительское сиденье, но оказываюсь у Макса на коленях, на несколько долгих секунд наши лица замирают напротив друг друга. Я вижу себя в зеркале, но мое отражение лучше, чище и выше меня. В этих синих глазах бездна любви, тепла и солнца, но прямо сейчас в них вспыхивает чтото темное, что мгновенно обжигает все тело до кончиков пальцев.

– Меняемся… – шепчет Макс, приподнимает меня горячими ладонями и пересаживается на пассажирское место.

Я давлю на газ, и автомобиль с ревом рвется к рекордам скорости. Вжимаю педаль в пол и вылетаю с подъездной дорожки на однополосную улицу, а затем и на трассу.

Мимо окон, в сумерках, под вновь наползающими тучами пролетают поля с конструкциями поливалок, зонтики борщевика и чахлые кусты вербы на обочинах, редкие огоньки коттеджного поселка сиротливо мигают уже где-то далеко позади… Мы летим за горизонт, в закатные дали, где не работают религия, законы и мораль. Где даже законы физики бессильны.

Справа от меня Макс совершенно расслабленно смотрит вперед, его профиль на фоне розового неба прекрасен настолько, что захватывает дух. Этот парень только мой, и я никогда никому его не отдам.

Педаль в пол.

Шестой день из десяти отмеренных подходит к концу: я покину его светлый мир и вернусь в свой – холодный и темный.

А пока мы еще вдвоем, на бешеной скорости рассекаем пространство между мирами.

Стрелка спидометра клонится вправо, к ста пятидесяти.

– Я хочу отсюда улететь! Забрать тебя с собой и улететь, чтобы быть навсегда только с тобой! – кричу я и смеюсь. – Мы станем ангелами!

Пафосное блондинистое альтер эго включило истерику – в эту минуту я ничем не лучше своих тупых купленных подруг, которые любят скорость, дорогие тачки, фотки мужских рук, хватающих за колено девушку на пассажирском сиденье…

Авто резко заносит на луже, но Макс остается совершенно расслабленным и спокойным.

– Тормози, – тихо говорит он, кладет свою руку поверх моей, сжимающей рычаг переключения передач. – Если мы станем ангелами, кто за нас разгребет все дерьмо на земле?

Мгновенный стыд выхолаживает весь кураж.

Жму на тормоза и кричу от испуга: папина любимица – бешеная сука – взвизгивает шинами, виляет задом и вылетает на обочину, где со вздохом вязнет в размытой грязи. Газую, мотор ревет, из-под колес на много метров вверх летят черные фонтаны грязи, но бешеная сука лишь глубже погружается в маслянистую жижу.

До боли в суставах сжимаю руль, кровь стучит в висках, перед глазами роятся темные мушки. Действие адреналина сходит на нет, уволакивая за собой и алкогольное опьянение.

– Итак, Даня пошла вразнос. Вау! – Макс с издевкой на меня смотрит, но проявляет чудеса выдержки и оставляет при себе чудовищные словесные обороты. – Что же стало этому причиной?

Откидываюсь затылком на подголовник.

Что мне ему ответить? Что бабушка считает наши отношения мерзким отклонением, что она боится за своего мальчика, что я являюсь для него злом во плоти, что она, скорее всего, права?..

– Даня? Ау? – Макс щелкает пальцами перед моим носом и пускается в размышления: – Человек неестественно спокоен, отвечает на вопросы медленно и с усилием, кожные покровы его бледны, пульс учащен – да у тебя шок первой степени…

– Макс, сразу после благотворительного концерта я вернусь домой, – перебиваю я.

– Что? – Он еле заметно бледнеет.

Я бью кулаком по рулю:

– Папаша и мачеха возвращаются! Но это ничего не значит, – поспешно добавляю я. – Мы будем постоянно видеться. Моя школа в городе, мы можем встречаться где-нибудь на нейтральной территории… и я буду помогать вам во всем!

– Это неожиданно… – В растерянности Макс трет синяк над бровью, пожимает плечами. – Значит, я не буду каждый вечер желать тебе спокойных снов и каждую долбанную ночь прислушиваться к твоему дыханию за дверью, потеряю своего стратегически важного союзника в баталиях с бабкой… Не смогу каждое утро видеть твою недовольную сонную физиономию…

Я часто моргаю, губы кривятся…

Хватаюсь за руль, снова давлю педаль газа, но зверюга из металла и пластика не трогается с места ни на дюйм. Бросаю тщетные попытки, поворачиваю ключ зажигания и прячу его в карман.

– Я хотел сказать, твою милую сонную физиономию! – тихо произносит Макс, стягивая шапочку.

Делаю то же самое, отодвигаю сиденье, вытягиваю ноги в синих заляпанных кедах и водружаю их на приборную панель.

За окном начинает накрапывать дождь – он занудно постукивает по стеклам и крыше.

Макс тяжело вздыхает:

– Мне будет хреново, Даня. Но лучше уж так, чем вдвоем улететь в преисподнюю…

– Знаешь, Макс… – Я задумчиво разглядываю носки кедов. – Мне страшно. Я боюсь с тобой расставаться, потому что иногда мне кажется, что тебя на самом деле не существует, а я не смогу постоянно убеждаться, что ты настоящий, что ты во плоти… Ты смотришь на мир под странным углом, но с такого ракурса он играет новыми красками, становится простым и добрым – продолжу ли я видеть его таким? И останется ли в твоем волшебном мире место для меня спустя время?..

Вместе с ползущими по стеклу каплями по щекам вниз ползут слезы. Сегодня я плакала и смеялась больше, чем за всю свою короткую жизнь.

– Спустя много лет, когда мой запал пройдет и мне останется только протирать штаны в офисе за двадцаточку, понадобится ли тебе вообще место в моем мире? – Макс отворачивается к заплаканному окну, а в моей груди зарождается холодный и скользкий страх. Он растет и давит на сердце до тех пор, пока Макс не берет меня за руку.

– Пора отсюда выбираться, израненный солдат. У меня нет навыков спортивного ориентирования в темноте.

По черепице шуршит дождь, скребется беспомощными пальцами в черные стекла огромных сводчатых окон. В темных углах и пустотах холодной гостиной шевелятся одинокие злые духи, населяющие этот дом, и от их бестелесного присутствия колышутся занавески.

Кеды, шапочки и джинсы мирно сушатся на стульях у камина, в отсветах огня поблескивают на полочках Настины сувениры…

Но нас в гостиной нет.

В моей пыльной комнате, в свете тусклого ночника, романтические книжки с полок с молчаливым изумлением глядят на кровать, на которой Макс долго и с упоением целует меня, а я, вцепившись в его светлые волосы, вдохновенно отвечаю на поцелуи.

Обещание, данное бабушке, не действует под этой крышей, и я таю, схожу с ума и теряю связь с реальностью. Челка Макса падает на мое лицо, взгляд обжигает, на нас нет преград из одежды, и каждый сантиметр кожи горит.

Я доверяю и знаю, что эти руки всегда будут меня защищать и никогда не ударят, эти глаза будут вечно светиться огромной любовью, а эти губы будут дарить поцелуи, пока время, отмеренное нам свыше, не истечет.

Происходящее не может быть неправильным и мерзким, потому что оно прекрасно.

Парень, которого я люблю, прекрасен. С ним прекрасной стала и я.

– Я очень сильно тебя люблю… – шепчет кто-то из нас перед тем, как сорваться в пропасть.

Мы стали друг для друга хрустальными.

Возвращаясь домой на автобусе, мы молча сидим, прижимаясь друг к другу, испуганные сердца стучат в унисон, объятия отчаянно крепки.

Меня уносит в сказку прошлой ночи, страшит осознание того, насколько хрупок наш мир, насколько просто его сломать, но я никому не позволю причинить боль тому, кто стал одним целым со мной.

Макс осторожно кладет голову на мое плечо, прижимает к себе еще сильнее.

В прихожей бабушкиной квартиры мы стоим в обнимку и, опустив головы, смиренно выслушиваем учиненный бабушкой скандал: речь идет о том, что мы гуляли всю ночь и не поставили ее в известность о своем местонахождении, стойко сносим ее подзатыльники, угрозы и страшные ругательства.

Мысли не могут собраться воедино, они далеко…

Разрывать объятия почти физически больно, но мы должны расклеить ворохи листовок, должны проинструктировать новичков, должны подобрать и торжественно вручить кеды двоим новоприбывшим, а потом должны бежать дальше, исполняя желания всех, кто нам платит… Потому что пронзительные глаза умирающего ребенка – наша зоркая совесть – смотрят и видят каждого из нас насквозь.

Звенящие светлые дни проходят своим чередом, сменяясь вечерними репетициями, на которых мы с Максом периодически выпадаем из поля зрения друзей и последователей и тайком умираем от поцелуев в тени кулис.

За вечерами приходят мучительные, полные раздумий ночи, и я снова не сплю, потому что ужас накрывает меня ледяной волной: я влюблена смертельно, я влюблена в собственного брата, который отвечает взаимностью и любит так, что готов за меня убивать…

Мы свернем горы, бросим вызов целому миру. И проиграем. Лицемерный равнодушный мир отвернется от нас, но не это сейчас мучит – меня до одури пугает мысль о скорой разлуке.

Старое одеяло в цветочек не способно согреть лежащее под ним одинокое тело, я пялюсь в темный потолок ничего не видящим взглядом, почти не дышу и дрожу.

Утром меня словно кто-то пихает кулаком под бок – резкое пробуждение и осознание того, что мне сегодня предстоит, гонит на подвиги. Вылезаю из-под теплого одеяла, задумчиво рассматриваю кавардак, оставленный Максом, плакаты на его половине комнаты… Подхожу к окну, вцепившись в подоконник, любуюсь прозрачным голубым небом над серыми домами, стараюсь навсегда сохранить в памяти потерявшийся во времени двор с деревянными лавками и ярко-красным грибком над песочницей…

День икс наступил. Вечером меня ждет выступление, прощание с друзьями и этим миром. А завтра утром я уеду.

Обратный отсчет в днях закончился, на смену ему пришел обратный отсчет в часах.

Сегодня, впервые за месяц, я нуждаюсь в телефоне. После недолгих поисков нахожу его мирно лежащим на столе Макса – запылившимся и полностью разряженным.

Ищу шнур для зарядки, попутно складывая фантики от конфет и прочий мусор в одну кучку, протирая ладонью поверхности, убирая на места предметы и вещи…

Любая мелочь в комнате напоминает о теплом, солнечном и раздолбайском характере ее главного обитателя.

Как же странно – рядом с Максом у меня вдруг исчезла нездоровая тяга ревностно следить за жизнью Марты и Оли, контролировать каждый их шаг, злиться и ненавидеть, исчезла потребность в слепом поклонении: я ни разу не сожалела о своем гламурном паблике – избавилась от всех мучительных привязок с огромным облегчением.

Рядом с Максом я летала по воздуху, совершенно не задумываясь о насущном, – все, абсолютно все было в его руках, а я лишь верно за ним следовала. Как же тяжело без его улыбки и плеча мне придется в реальности…

Получив подзарядку, смартфон оживает в руке. Прокручиваю вниз по экрану список контактов… и пару секунд не могу въехать в то, что вижу.

Своеобразное чувство юмора самого колоритного из моих друзей – Ротена – предстает во всей искрометности: все женские имена в списке контактов заменены на «Стерв» с порядковыми номерами – Насте достался первый, так что ориентироваться я теперь могу только по фото. Единственной девушкой, кого обошла сия чаша, оказалась Лена – ее Ротен окрестил «Еленой Прекрасной». Папа мой стал «Демиургом», дядя Миша – «Анкл Майклом». В списке появились еще три контакта – ужасно стремные, упоротые рожи «Дамского угодника» Ли, «Извращенца» Комы и «Самого прекрасного мужчины на земле» Ротена.

Я начинаю хохотать так, что выступают слезы. А потом грудную клетку заполняет невыносимая грусть – Ротен и Ли тоже прочно и навсегда пустили в ней корни.

…«Анкл Майкл» отвечает только после шестого занудного гудка и на фоне недовольного нытья очередной пассии устало осведомляется о причинах, побудивших меня позвонить в такую рань.

– Можете завтра утром за мной приехать? – громко шепчу в трубку. – Хочу сделать сюрприз папе и новой маме…

Нервы.

От надвигающегося лавиной недалекого будущего зубы выбивают дробь, и даже теплая ванна не дает необходимой расслабленности. Возложить на мои худые плечи всю ответственность за выступление, выставив в авангарде, было откровенно неудачной идеей ребят. Сегодня я должна сиять, а сделать это мне будет ох как непросто.

Легонько хлопаю ладонью по щеке: если будет нужно, ради Вани и друзей я встану на голову, сяду на шпагат, выйду на сцену голой, но получу от толстосумов все, что смогу, и даже больше.

Достаю со дна своего брендового нелепого чемодана пухлую косметичку, тащусь в гостиную, где бабушка смотрит телевизор, располагаюсь в одном из двух старых кресел и принимаюсь за почти забытый обряд нанесения макияжа.

Бабушка, пребывающая с самого утра на взводе, тут же кидается в атаку.

– Зачем так малеваться? Ты и так красивая! – нудит она.

Я смотрю на нее, и сейчас мне безумно интересно – а была ли она вообще когда-нибудь молодой? Я хочу увидеть в ее взгляде тепло, жившее в нем до того момента, как мы с Максом были раскрыты, усиленно ищу возможность остаться и надеюсь, что она не уподобится моему папе и не выставит меня из дома, как нашкодившего щенка… Но тепла в ее взгляде нет.

Она предпочитает видеть во мне проблему: девочку нетяжелого поведения, которая тащит ее внука-придурка еще глубже в ад…

Молча вздыхаю и перевожу взгляд в зеркало – продолжаю подводить черным точно такие же, как у бабушки, глаза.

Стрелки на часах уверенно ползут к полудню, нам пора выдвигаться, но Макса все еще нет. В пять утра он смылся на задание – должен был встретить на вокзале и препроводить по нужному адресу иногородних абитуриентов.

Дрожащими пальцами выворачиваю помаду. Возможно, макияж мой действительно чересчур ярок, но и этот последний день обязан навсегда остаться в памяти ярким.

– Нет, Дарина, в мое время так не красились! – раздраженно бросает бабушка, снова отвлекаясь от передачи про здоровье.

– Конечно нет, грандма. В семидесятые годы девушки в светлицах пряли при лучине… – раздается из прихожей под грохот летящих на пол кедов. Я улыбаюсь, но тут же прячу улыбку за серьезной миной.

– Нет, бестолочь! В семидесятые у людей были ценности, мечты и вера в светлое будущее! – кричит бабушка в сторону коридора, впрочем, без злости.

– И оно наступило! – Макс показывается в гостиной, целует бабушку в макушку, подмигивает мне, падает на диван и старается перевести дух. – Даня, у нас непредвиденные проблемы. Выступление под большим вопросом. У нас Ли совсем поехал…

И Максу прилетает звонкий подзатыльник от бабушки.

Стоянка у Дворца молодежи забита служебными автомобилями, внутри которых, разомлев на солнышке, спят или разгадывают кроссворды скучающие личные водители. Представительные пузатые дяди в дорогих костюмах и разодетые в пух и прах тети – видные представители местного предпринимательства – степенно поднимаются по лестнице и скрываются за огромными стеклянными дверями ДК.

Аудитория собирается влиятельная и серьезная – меня мутит и потряхивает от страха, Макс нервно улыбается и сжимает мою руку:

– Да уж… Как говаривал Иисус, легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели богатому войти в царствие небесное… Боюсь, что почтенная публика пришла только ради вот этого. – Макс указывает на отравляющий летний воздух выхлопами микроавтобус с телевизионщиками, припарковавшийся на месте для инвалидов.

Проводив взглядом здоровенного оператора, взвалившего на себя камеру, мы с беспокойством переглядываемся и снова поворачиваемся к скамейке, на которой притулился наш всегда великолепный утонченный Ли – сегодня косматый и бледный. От него разит перегаром, его моральную разбитость подчеркивает даже поза – удрученно поникшие плечи, ссутуленная спина и взгляд, устремленный в землю.

Отчаявшийся Ротен в гневе указывает на него пальцем:

– Этот придурок пил всю ночь на лавочке и изливал мне душу. Под утро он заявил, что отказывается от всего мирского и не выйдет больше на сцену.

Макс в ступоре застывает, а Ротен разводит руками:

– Он, видите ли, влюбился…

– Чего?.. – Макс непонимающе разглядывает Ли и глубоко вдыхает, как всегда поступает в моменты, когда собирается навести шороху, но сила его праведного гнева не успевает обрушиться на виновника переполоха, потому что тот раскрывает рот первым:

– Я на всю голову больной урод!.. – Он закрывает лицо ладонями, и его плечи содрогаются в беззвучных стенаниях. – Я неудачник!

Только сейчас до меня доходит, что Ли все еще в стельку пьян, и это подстава…

В наступившей тишине Ротен поясняет:

– Рыженькая. Она его отшила.

– Она сказала, что не хочет меня видеть… я не достоин великого дела, к которому примазался… – невнятно бормочет Ли, и я тихо матерюсь: у нашего друга обострился еще и внутренний конфликт – его поступки пошли вразрез с самурайскими постулатами, на которых он помешан.

Макс молча кидает рюкзак на асфальт, садится на него и офигевшими глазами наблюдает за происходящим.

Дела наши плохи: нетрезвого Ли сотрясают рыдания, сонный Ротен в бессилии топчется у скамейки, а серьезная публика все прибывает и прибывает – через десять минут начало мероприятия.

– Ли, то есть ты за три дня успел влюбиться в эту прекрасную даму, она успела разбить тебе сердце, и теперь ты готов забить на всех нас? – в надежде уловить смысл в абсурдности ситуации, уточняет Макс и тут же констатирует: – Нет, Ли, это не любовь, просто ты дебил!

– Да в том-то и дело, что этот дебил влюбился в нее еще три года назад. Помнишь бородатую историю, как он поклялся разыскать девчонку, вместе с которой отдыхал в детском лагере?.. – Ротен осторожно косится на пребывающего в раздрае Ли. – Она сама его нашла. А он ее не узнал и предложил… ну… вы поняли…

– Та самая?.. – Удивленно таращит глаза Макс. – Ли, ты дурак?

– Она волосы перекрасила! Ну и… выросла… везде… я даже не присматривался! – заламывает руки Ли. – Теперь видите, какую из-за всей этой славы я словил звезду, чуваки?..

Макс окончательно приходит в ярость, резко вскакивает на ноги, закатывает рукава и грозно объявляет на всю парковку:

– Если прямо сейчас не встанешь, мудила, ты словишь от меня настоящую звезду!..

Наш переживающий трагедию друг еще ниже склоняет голову, смиренно готовясь к удару.

– Я заслужил, – объявляет он. – Втащи мне посильнее, Кома!

Давненько у меня не было настоящих друзей… и терпеть их закидоны доселе тоже не приходилось.

– Достали!!! – звучит мой суровый голос. – Ли, если самурай проиграл сражение, ему нужно торжественно произнести свое имя и умереть, улыбаясь, без позорной спешки. Ну же, вперед – сделай харакири! Не можешь – тогда поднимай свою задницу с лавки и не ной, потому что я сейчас втащу тебе гораздо сильнее, чем Кома!!!

Ротен, Макс и Ли, как по команде, поворачиваются ко мне, три пары до невозможности родных глаз в недоумении разглядывают меня, а потом Макс икает и начинает ржать. Не в силах сдержаться, к нему присоединяются оставшиеся члены банды, и над переполненной стоянкой раздается их гомерический хохот.

Мы хватаем размякшего Ли под локти и уверенно тащим к дверям Дворца молодежи.

В гримерке местного заслуженного артиста у стены сдвинуты рядком потертые стулья, на них мирно дремлет смирившийся Ли. Сидящий перед зеркалом Ротен мерно постукивает палочками по краю столика я, прислонившись спиной к стене, тереблю подол клетчатого платья, а Макс, внешне спокойный и безмятежный, не может усидеть на месте и нарезает круги по комнате.

Наконец он не выдерживает и предлагает:

– Даня, пойдем, приобщимся к высокому… – и улыбается так, что мое сердце уходит в пятки.

Из огромных фонящих и хрипящих колонок раздается бодрый голос ведущей, произносящей пламенную речь. Мы прячемся за декорацией, наблюдаем за программой вечера и собравшейся публикой, шепотом отпускаем шутки по поводу внешнего вида особенно жирных и лоснящихся и нервно смеемся.

Звучит тревожная музыка, ведущая с пионерским задором рассказывает о Ване, его тяжелой борьбе за жизнь и особенно подробно – о собравшихся в зале меценатах и их регалиях. Рассказ затягивается.

С ужасом замечаю, что многие из тех, чьи имена уже были названы, встают с кресел и вальяжно направляются к выходу… Перевожу взгляд на Макса – совершенно пустыми глазами он смотрит на удаляющиеся спины, нахожу его руку и крепко сжимаю. В мозгу зарождается невнятная идея, настолько пугающая и заманчивая, что я трясу головой.

Наконец на сцену приглашается мама Вани – под светом софитов перед скучающей публикой предстает худенькая уставшая женщина.

– Огромное спасибо! – дрогнувшим голосом обращается она к полупустому залу. – Мы благодарны всем собравшимся. Но я хочу обратиться к ребятамдобровольцам… Ребята, знайте: независимо от исхода, я всегда буду молиться за вас, вы – настоящие добрые ангелы, несущие людям свет и надежду! Надежду вы подарили и моему мальчику.

Я на миг закрываю глаза… Когда-то эти ребята подарили надежду и мне.

– На сегодняшний день нам удалось собрать сумму в размере двух миллионов рублей… Но прогнозы врачей неутешительны. – Ванина мама не сдерживается и начинает рыдать. – У нас есть всего пара недель, потом лечение может стать неэффективным…

– Мы не успеем, – глухо произносит побледневший Макс. – Глянь на них – на три миллиона они раскошеливаться не станут.

Публика в зале с раздражением взирает на плачущую женщину – имена благодетелей и названия их фирм уже прозвучали со сцены и зафиксированы телекамерами. Кто-то из оставшихся спонсоров праздно потягивает водичку из пластиковых стаканчиков, кто-то, ухмыляясь, разговаривает с соседом по креслу… и у каждого в заплывших глазах отражается холодное безразличие.

Такое же всегда блуждало во взгляде отца, когда он смотрел на меня…

Злость накатывает горячей волной. Мне помогли, за меня отомстили, меня защитили другие люди. Они сделали то, что должен был сделать он.

Смартфон плавится в кармане моего клетчатого платья, идея, переставшая быть пугающей, все громче пульсирует в голове.

– Макс, – шепчу я и кладу ладонь на его теплое плечо. – Все будет хорошо. Я тебе обещаю. Я сейчас…

Вскакиваю и быстро убегаю к гримеркам.

Я слышу, как название «Мы носим лица людей» эхом доносится со сцены, Ли и Ротен, обреченно плетущиеся к выходу на подмостки, окликают меня, но я отмахиваюсь, вбегаю в гримерку и закрываю за собой дверь. Снова прислоняюсь спиной к стене, гипнотизирую взглядом смартфон, собираюсь с духом и открываю приложение мобильного банка. Шесть миллионов восемьсот тысяч так и лежат на счету нетронутыми.

Нам нужно всего три из них.

Для моего отца все в этой жизни измеряется деньгами. Десять колечек для Насти. Половина стоимости папочкиной машины. Незначительная часть его годового дохода.

Жизнь ребенка, дружба, жертвенность, взаимовыручка… Любовь.

Для отца, как и для собравшихся в зале, понятия эти – всего лишь пустой звук.

Закусываю губу и провожу пальцем по экрану.

Перевод завершен.

Это не сойдет мне с рук просто так, но я больше не боюсь. Потому что теперь и я имею право думать, что не зря пришла в этот мир.

Почти не касаясь досок паркета, ноги несут меня по коридору, словно на видавших виды синих кедах выросли крылышки, или это за спиной хлопает пара белых легких крыльев.

Сердце радостно подпрыгивает в груди, обновленная светлая кожа сияет, а сброшенная – грязная, старая и неуютная, в пыльном углу гримерки изошла ядовитыми парами и исчезла вместе с давними синяками и ранами.

Нажав на кнопку платежа, я прошла точку невозврата, и теперь я никогда не сверну с выбранного пути, потому что он – единственно верный, на нем любая стена преодолима, и его вечно будет освещать солнце…

Задохнувшись, выбегаю на сцену, где ребята, нещадно лажая и бросая друг на друга испепеляющие взгляды, играют вступление. Я хватаюсь за микрофон (как всегда, он слишком высоко), встаю на цыпочки и зажмуриваюсь.

Кадры воспоминаний мелькают, как лошадки детской карусели.

Смеющиеся синие глаза и желтые одуванчики…

Пронзительные, зовущие к себе огоньки ночных спальных районов…

Пустой цех заброшенного завода – и на всей земле для меня нет места счастливее.

Профиль на фоне закатного неба, теплые руки со сбитыми костяшками, утирающие слезы с моих щек, и всеочищающий дождь…

Друзья, их загоны, приколы, слова поддержки и дружный хохот, звенящий в знойном городском воздухе… и общая на всех мечта: оставить след наших синих кедов в пыльной вечности.

А еще любовь, прожигающая сердце, пробивающая стены, разгоняющая ход времени…

И мама, живая и настоящая, с этой песенкой на устах, склонившаяся надо мной, как склонялась и над маленьким светловолосым мальчиком, который тоже нуждался в маминой любви…

Все это произошло со мной и навсегда останется во мне.

Летнее утро для жителей рабочего микрорайона началось со звона будильников, ярких солнечных зайчиков, притаившихся на стенах, грохота соседских молотков и перфораторов, шипения воды, урчания кофеварок…

Для нас с Максом оно началось с горячего чая, бутербродов и бабушкиных нотаций – конечно же, утром именно она раздвинула шторы в комнате, где мы мирно спали в обнимку, и увиденное едва снова не стало причиной ее сердечного приступа.

Бутерброды не лезут в глотку – в ожидании звонка от дяди Миши мы молча пялимся на лежащий на белой пластиковой столешнице телефон, бабушкины стенания и взывания к совести проходят фоном, не достигая наших заблудших душ.

Я ковыряю ногтем трещины на пластике и даже не пытаюсь бороться с внезапным приступом ипохондрии – мне кажется, что сейчас у меня и инфаркт, и жар, и обморок, и помутнение рассудка. Рядом, опираясь локтями о стол и уставившись в одну точку, Макс медленно жует бутерброд и периодически давится чаем.

– Когда Даша уедет, я за тебя возьмусь! – грозит бабушка.

– Просто прекрасно… – не поднимая головы, отвечает Макс. – Режим Макаренко активирован.

Я хлопаю ладонью по столу и взвизгиваю так, что ломит виски:

– Ба, пожалуйста, прекрати!!! Давай хотя бы расстанемся по-человечески!

Десять дней на самом дне моей души теплилась надежда, что все происходящее является лишь частью наказания. Даже сейчас я не перестаю надеяться, что бабушка вот-вот улыбнется и позволит мне остаться. Знаю, что этого не произойдет, мне больно, но я продолжаю ждать.

Смартфон подпрыгивает и разражается вибрацией, я провожу дрожащим пальцем по экрану, и дядя Миша из динамика механическим голосом докладывает:

– Даша, я внизу. Спускайся!

Мы затравленно переглядываемся, медленно поднимаемся с табуреток и обреченно плетемся в прихожую.

Макс, придерживая дверь коленом, выгружает чемоданы в подъезд, гремит ими по маршам лестничной клетки, сопровождая всю торжественную церемонию спуска трехэтажным матом.

А я долго вожусь со шнурками кедов, завязываю их аккуратными бантиками… Не получается, поэтому я развязываю их и пытаюсь завязать снова. Я даю бабушке время, но все мои навязчивые действия сопровождает лишь тишина.

Что ж… Тряхнув головой, я выпрямляюсь, закусываю губу и шагаю за дверь.

Месяц пролетел, как один короткий сон, я возвращаюсь в реальность.

А парень, которого я безумно люблю, по идиотскому недоразумению приходящийся мне братом, и полная противоречий несчастная женщина, мамина мама, остаются здесь.

Возможно, пришло время наступить на горло собственной гордости и начать умолять?

Кеды врастают в бетонную плиту, я замираю и оглядываюсь: бабушка стоит в проеме двери и комкает в руках кухонное полотенце.

Но ведь сначала она пыталась меня полюбить…

В два прыжка оказываюсь рядом, дергаю ее за рукав, заглядываю в лицо:

– Ба, можно я останусь?.. – Глаза жжет, слезы ручьями устремляются по щекам. – Ба, послушай. Ты снова ошибаешься: выставляешь за дверь одну, чтобы всеми силами контролировать жизнь второго. А Макс не нуждается в этом. Просто доверяй ему! Знаешь, что? Купи утреннюю газету… пожалуйста! Ты все поймешь!

Бабушка смотрит сквозь меня – в свои воспоминания и мысли, или же она просто сняла слуховой аппарат, чтобы меня не слышать.

– Я его люблю… – настойчиво шепчу, хватаю бабушку за плечи и не даю отвернуться – даже если она не слышит, пусть прочтет по губам. – Я все равно его люблю! Выставив меня, ты ничего не изменишь!..

– Прости… – сухо отвечает она и отстраняется. – Так будет лучше.

Попытки до нее достучаться заканчиваются тем, что она отступает назад, в глубину старой, пахнущей выпечкой прихожей, и закрывает дверь прямо перед моим носом.

Она сменила замки в своем сердце, у меня больше нет к нему ключа.

Держась за перила, я ухожу, от слез серые ступени расплываются яркой зыбкой радугой.

Быть всеми отвергаемым ребенком и не озлобиться тяжело, но у Макса получилось. Это значит, что и в моей душе места для злобы больше нет.

Макс, остановившийся внизу перевести дух, при моем появлении улыбается, но улыбка на пустом замученном лице выглядит жутковато.

– Даня, наших любимых и уважаемых соседок там набралось столько, что всем не хватило места на лавочках, сейчас начнется борьба за выживание. – Он ухмыляется и кивает в сторону раскрытой подъездной двери, привязанной цветным поясом к радиатору. – Готова поприветствовать их с нижайшим почтением?

– Готова! – улыбаюсь, хоть и подозреваю, что моя улыбка на зареванном лице тоже выглядит жутко.

– Тогда вперед, израненный солдат! – командует Макс, мы хватаем чемоданы, делаем решительный шаг и плечом к плечу выступаем в утренний июльский зной.

– Здр-р-ра-а-асьте! – волоча тяжкий груз мимо бабушек, кричим мы в две глотки и раскланиваемся. Дядя Миша вальяжно покидает водительское сиденье, открывает багажник, кивает мне, дожидается, когда Макс загрузит внутрь все чемоданы, и после высокомерной секунды раздумий пожимает его руку.

– Все, прощайтесь, – «Анкл Майкл», прищурившись, смотрит на часы. – Ехать по пробкам часа два, а у меня еще дел по горло.

Прощайтесь…

Осознание с размаху ударяет кулаком по голове: Макс больше не сможет быть рядом в любое время дня и ночи, не сможет ежесекундно прикрывать, защищать, веселить и утешать меня… Счастливое время утекло, как песок сквозь пальцы, и наступил миг реальности, похожий на кошмарный сон. Конец всех обратных отсчетов.

Я смотрю на Макса, а он смотрит на меня.

Под его глазами темные круги, взгляд расфокусирован, губа подергивается.

Из моих глаз течет вода, лицо распухло, кожу на щеках щиплет от соли.

Мы одновременно делаем шаг навстречу друг другу, вцепившись мертвой хваткой в футболку с неприличной надписью, я висну на Максе, словно кошка, в ужасе спасающаяся на высоте от стаи собак, и стараюсь прижаться к нему как можно сильнее.

Огромная боль, отчаяние и страх грозят ядерным взрывом разрушить весь этот чертов мир.

Макс обнимает меня, его вздох и дрожь отдаются в каждом атоме моего тела.

– Не забывай меня. Я очень сильно люблю тебя! – плачу я, Макс кладет ладони на мои щеки и долго смотрит в глаза. – Я всегда и везде буду видеть только тебя…

Его губы находят мои, и разум отключается.

Кроны деревьев, антенны на крышах и провода над нашими головами кружатся бешеной каруселью, бабушки на лавках пораженно охают, дядя Миша громко откашливается…

Плевать. Плевать. Плевать…

После болезненно бешеного поцелуя Макс стирает слезы с моего лица и подмигивает:

– Давай, Даня! Только вперед!.. Я позвоню… – Он прячет руки в карманы джинсов и, запнувшись о невидимую кочку, покачиваясь, отходит от машины.

Я влезаю на переднее пассажирское сиденье и замираю.

Отстраненно воспринимаю картинки и звуки: где-то рядом дядя Миша хлопает дверцей и щелчком поворачивает ключ зажигания – мотор урчит, авто трогается с места, из-под колес в раскаленный воздух поднимаются клубы цементной пыли…

Не отрываясь, смотрю в зеркало заднего вида – в отражении Макс, низко опустив голову, сидит на ржавой трубе, огораживающей палисадник, и разглядывает свои синие кеды.

Сколько еще сотен километров он намотает в них по солнечным дорогам добра, скольких людей вдохновит и спасет, скольким подарит надежду…

– Пока ты не поделился со мной своей мечтой, вместо меня на земле жила пустая оболочка… – шепчу я и схожу с ума от боли.

За окном пролетают чахлые кусты, родные заборы, милые сердцу заброшенные здания промзоны, знакомые заросшие рельсы и обесточенные столбы…

– Готовься, Даша. Я серьезно, – доносится откудато слева, я непонимающе смотрю на дядю Мишу – все это время он о чем-то со мной говорил.

– Что? – переспрашиваю бесцветным голосом.

– То! Говорю, что твои родители приехали сегодня в пять утра, а в гостиной валяются пустые бутылки! В твоей комнате Настя нашла упаковку сама знаешь от чего… Думали, ты там вечеринку в их отсутствие закатила, Настя шуметь начала, но папаня твой ее урезонил, мол, с кем по юности не бывает! А потом он обнаружил, что машины нет в гараже, просмотрел записи с камер, и его чуть удар не хватил. Ты бы поосторожнее… Этот парень как-никак доводится тебе братом… – Дядя Миша постукивает пальцами по рулю. – Короче, батя твой очень расстроен. Так что… быстрее отдупляйся, дитя неразумное. Я тебя предупредил!

Первое, что бросается в глаза, когда я на автопилоте вхожу в дом – это расставленные рядком у камина стулья, на которых сушилась наша промокшая под дождем одежда, а еще – клетчатый диван, на котором мы с Максом хлебали алкоголь из горлышка и покатывались со смеху, прежде чем подняться наверх…

Словно на видео в замедленной перемотке, навстречу выбегает постройневшая загорелая Настя в белом махровом халате и кричит.

Я не слышу ее – вижу только открывающийся и закрывающийся рот, я ничего не чувствую, осознаю только болевой шок – я ничего не боюсь, я выдержу все.

– …насколько же надо быть избалованной, пресыщенной и испорченной, чтобы лечь под брата? – Сквозь облака ваты и звон в голове доносится ее визг, грозящий прямо сейчас стать причиной моего инсульта.

– Насколько же нужно быть тупой, отчаявшейся и беспринципной, чтобы лечь под кошелек моего папаши? – слетает с моих губ.

И тут же картинка безрадостной реальности разлетается снопом искр от чудовищной оплеухи – это отец только что впервые в жизни ударил меня.

– Брысь отсюда! – сипит он. – И не попадайся мне на глаза, иначе прибью.

Я лежу в своей детской кровати и не чувствую в груди души.

Подушка пахнет солнцем, на ней я нахожу длинный светлый волос – возможно, мой, но так хочется верить, что он принадлежит Максу. Улыбаясь, я наматываю его на палец и подношу к губам.

Щека пульсирует и дергается от боли. Сейчас я совсем как Макс в тот день, когда мы впервые взглянули друг другу в глаза.

Стискиваю зубы.

Если папа продолжит в том же духе, я сбегу отсюда к чертям собачьим.

От Макса я никогда не откажусь.

С головой укрываюсь одеялом – оно тоже пахнет солнцем и теплом.

Оковы тяжкого сна спадают: на меня глядит моя комната. Голубые прозрачные занавесочки, обои с бабочками, старая-престарая карта звездного неба, на которой по ночам зеленоватым светом горят созвездия…

В раннем детстве мы с Леной любили прятаться под столом у окна и рассматривать эти созвездия, а еще в свете фонарика листать волшебные книги с картинками. Сейчас под столом горой свалены глянцевые журналы: блондинка часто заимствовала у них советы и цитаты для своего паблика. Детские книжки так и хранятся где-то далеко, забыты на самом верху, а все остальные полки заполонили книги о любви. Сколько бы я ни пыталась задушить в себе мечты о добром, светлом, волшебном, они всегда оставались со мной.

Именно о детстве, книгах, мечтах и звездах мы говорили с Максом утром, проснувшись вдвоем в этой кровати, а весь огромный, погруженный в молчание дом напряженно вслушивался в непривычный для его стен разговор.

Сегодня мы непременно должны увидеться – так странно, что Макс еще ни разу мне не позвонил…

Чуть позже я позвоню сама, слиняю из дома и заставлю его заплатить за оплошность.

Не знаю, что мы будем делать – деньги для Вани набраны и срочных дел нет.

О, я знаю, что мы будем делать: обниматься до перелома ребер и целоваться до мозолей на языках, смеяться, дурачиться и шлепать друг друга по заднице…

А еще я соскучилась по «Дамскому угоднику» и «Самому прекрасному мужчине на Земле» – их задницам тоже достанется по сокрушающему удару.

Все это непременно случится вечером, от глупых мыслей я сладко потягиваюсь и улыбаюсь. И тут же щеку пронзает острая боль – напоминание о вчерашнем страшном скандале.

Из-за двери доносится шарканье шагов, нытье и сюсюканье Насти, неразборчивый бубнеж отца в телефонную трубку… и громкий торжественный звонок в дверь – аномальное явление, потому что гости сюда никогда не приходят.

– И у тебя хватило наглости, карга старая?! – через пару секунд приветствует кого-то отец.

– Здравствуй, Валера! Позволишь войти? – раздается голос бабушки.

Это точно она, мне не показалось.

Сбрасываю с себя одеяло с рисунками зайцев и мишек, тихо отворяю дверь, просачиваюсь в коридор, где сажусь на верхнюю ступеньку лестницы. Отсюда открывается отличный обзор на гостиную, и холодные черные балясины надежно скрывают меня от всех своими полированными телами.

А еще сверху видно, как Настя, стоя у приоткрытой двери столовой, жадно вслушивается в зарождающийся скандал.

– Куда ты смотрела? – рявкает отец.

Бабушка вздрагивает, быстро проходит в центр гостиной, где хватается за спинку кресла. Ее голос дрожит:

– Я недоглядела, ты прав… Но, Валера, Даша очень мучается. Про состояние Максима я промолчу… Не одобряю я этого, но и брать грех на душу больше не стану!

Я моргаю, до боли прижимаясь опухшей щекой к холодному лакированному дереву. Голова гудит и кружится от легкого сотрясения и голода – половину бутерброда и стакан горячего чая я впихнула в себя ровно сутки назад.

Почему она здесь? Почему Макс так мне и не позвонил?

– Ты совсем разум потеряла?! Ты что предлагаешь?! – хрипит отец, бешено вращая глазами, откашливается, цепляет со столика ополовиненную бутылку и льет себе в горло дорогой коньяк.

Бабушка с холодным презрением следит за действиями отца, подходит вплотную, решительно забирает пойло из его рук и возвращает на столик:

– Вспомни, каково было тебе, когда я мешала вашим с Катей отношениям? – внезапно она повышает голос. – Посмотри, к чему это нас всех привело?! Этот крест мне тащить всю оставшуюся жизнь! Как и тебе… у Даши Катин характер – этого она тебе не простит! Готов ли ты потерять родного единственного ребенка?

Отец покачивается, багровеет лицом, и даже с моего наблюдательного пункта становятся заметны вздувшиеся на его шее жилы.

– У меня со счета пропало больше трех миллионов, слышишь?!! – рычит он. – Я знаю, что это Дашка сделала, а вот кто ее надоумил?! Ты специально своего шакала натаскивала?!

Темнеет в глазах – на миг залитая утренним солнцем гостиная превращается в мрачный кошмар с вереницей сводчатых окон. Вряд ли сегодня я увижу Макса и ребят. Вряд ли я вообще когда-нибудь снова вернусь в тот светлый мир – пришло время отвечать за сделанный выбор.

– Максим никогда чужого не брал, а мальчишки здесь вообще ни при чем! Они все несовершеннолетние! Так почему же их до сих пор не отпускают?! – кричит в ответ бабушка. – Пожалей детей, у них вся жизнь впереди!

– Ты его даже нормально разговаривать не научила: что ни слово – мат. Был бы он моим сыном – я бы ему все зубы выбил, – ухмыляется папа. – А теперь слушай сюда: тачка, которую он у меня угнал, стоит дороже, чем вся твоя никчемная жизнь, дура!

Бабушка опускает голову, отступает, снова беспомощно хватается за кресло.

Я не могу дышать от ужаса. Однажды я поклялась никогда не втягивать Макса в неприятности, но затащила в них и его, и своих лучших друзей. Как же самоуверенно было с моей стороны считать бабушку зашоренной и глупой… Она была права абсолютно во всем. А тупой безмозглой идиоткой оказалась я.

– Участковый опросил соседей, те в один голос утверждают, что он наркотой промышляет: это – раз. – Отец загибает палец и продолжает глумиться: – На учете состоит: это – два. Еще есть запись, на которой он в самом центре города до полусмерти забивает ногами случайного прохожего: это – три. Как думаешь, на сколько твой шакал сядет?

Бабушка трясет головой, дрожащей рукой долго роется в старой сумке.

– Вот, прочти… – Она протягивает отцу вдвое сложенную газету, но тот выбивает ее из бабушкиных рук, и ворох бумаг с шелестом разлетается по гостиной.

– Пошла вон! – цедит папа сквозь зубы.

А потом сумеречный безысходный мир вокруг окончательно впадает в безумие – даже Настя виновато отходит от своей двери, потому что бабушка медленно опускается перед отцом на колени.

– Не надо… у меня больше никого нет. – Она сводит руки в умоляющем жесте. – Прошу тебя. Я тебя прошу…

– Пошла вон! – орет отец.

От созерцания невыносимой сцены мои глаза начинает жечь, потные холодные ладони сжимаются в кулаки, гнев красной краской заливает все вокруг. Вскакиваю, прячусь в комнате, достаю из рюкзака телефон, роняю его на пол и сама приземляюсь рядом. Этот кошмар не может твориться наяву.

Набираю номер дяди Миши.

– Что Максу грозит? – всхлипываю в трубку.

Выслушав меня, дядя Миша флегматично отвечает:

– Ну, деньги, что вы умыкнули, были на левом счету… На видео с уличной камеры здоровяка ты тоже приложила нехило… Да он и не обращался в полицию, так что… сор из избы выносить мы не будем. Но батя твой написал заявление об угоне: на записи прекрасно видно, что на выезде из гаража за рулем пацан, а твою моську не разобрать. Записи с остальных камер я вчера стер. Даш, с учетом характеристики, приводов, драк… Года полтора твоему Максу светит. И остальным найдем, за что впаять условку.

Предметы в комнате трогаются с мест, качаются и уплывают.

Резко хлопаю ладонью по распухшей щеке и прихожу в себя:

– Дядя Миша, что мне делать?

– Разговаривай с отцом – я работаю на него. Бывай. – На линии раздаются хриплые гудки.

Я помню, что в мой девятый день рождения, как и весь месяц до него, по стеклам царапал холодный серый дождь, и обои в углах комнат трещали и пузырились от сырости.

В доме стоял полумрак, так что домработнице каждое утро приходилось зажигать свет в гостиной и включать отопление.

В тот день ее чужие холодные руки, больно дергая за волосы, нервно заплели мне косы, завязали банты, поправили складки на праздничном платье…

А потом под треск поленьев в камине я долго сидела у сводчатого окна и ждала, что прошлое вернется: отворится дверь, и в комнату войдет мама, держа на подносе торт с девятью зажженными свечами, папа откроет детское шампанское, и мы с Леной под смех и шутки родителей примемся играть в прятки и догонялки…

Но Лена не смогла ко мне прийти – болела ветрянкой, а папа организовывал перевод мамы из больницы в частный пансионат.

…Воспоминания о том дне все равно оставались счастливыми, потому что ближе к полудню раздался звонок, и курьер вручил мне коробку с игрушками и открытку с поздравлениями от папы.

В детстве, когда отец склонялся над бумагами в кабинете, я украдкой наблюдала за ним и с замиранием сердца ждала, что он поднимет взгляд, улыбнется, подзовет к себе… Редкие вечера, когда он справлялся о моих делах, были сродни празднику, даже несмотря на то, что он почти всегда был нетрезвым, никогда не смотрел на меня и не вслушивался в мои ответы.

Взрослея, я начала понимать, почему он при каждом удобном случае старался сплавить меня подальше – я напоминала ему о маме и грузе вины, лежащем на его плечах.

Огромная вина выжгла отца изнутри, постепенно он стал мне… никем. Отчуждение породило одиночество. Даже подарки на все последующие дни рождения выбирал в магазинах игрушек дядя Миша.

С того дождливого дня минуло ровно восемь лет. Шестнадцать лет и одиннадцать месяцев я бесцельно слонялась по дому, по школе, по кафе и вечеринкам, пока не обрела смысл жизни. А сейчас отец пытается отнять у меня этот смысл в отместку за то, что я покусилась на его святая святых – деньги.

Помнит ли он о сегодняшней дате? Помнит ли он вообще о том, что я – человек?

Под окном хлопает дверца машины, ревет мотор, и «бешеная сука» выезжает за ворота, увозя папочку приумножать богатство, власть и влияние.

Никто из друзей сегодня так и не ответил на мои звонки. Я смотрю на смартфон, беспомощно лежащий на дрожащей ладони, прячу его под подушку, заползаю на кровать, и одеяло снова надежно скрывает меня от всего остального мира.

– Мое солнце, как же я подставила тебя… – мычу я в подушку и схожу с ума.

Дверь детской бесцеремонно распахивается, и Настя, облаченная в легкое светлое платье, подчеркнутое идеально небрежной прической, царственно вплывает в комнату.

– Ты объявила голодовку? – издевается она и присаживается на край матраса. – Думаешь таким способом вымолить прощение?

Присутствие Насти в наполненной воспоминаниями комнате настолько чужеродно, что ее силуэт кажется голограммой – изображение подергивается и плывет. Возможно, причина кроется в моем нервном срыве и вторых сутках без еды.

Настя пребывает в приподнятом настроении – загоревшая, отдохнувшая и наконец нашедшая против меня – ненужного пережитка отцовского прошлого – веские аргументы.

– Я не собираюсь ни у кого просить прощения, – отвечаю спокойно, и Настя в изумлении приподнимает бровь.

– То есть ты считаешь себя ни в чем не виноватой? Попойки, скандалы и драки для тебя все еще остаются нормой? – Длинные красные ногти раздражающе барабанят по прикроватной тумбочке. – Ты считаешь нормой больные отношения с этим парнем? Ты считаешь нормой взять деньги своей семьи и просто так отдать их ему?

Делаю над собой усилие – сажусь и прижимаюсь спиной к изголовью. Чтобы справиться с подступающим гневом, начинаю считать вдохи, сбиваюсь и вновь принимаюсь за счет. Я не собираюсь рассказывать ей о том, что эти «больные» отношения и перевод денег для спасения маленького мальчика – единственно правильное из всего, что я совершила в своей никчемной короткой жизни.

– Я не считаю себя виноватой, – медленно, почти по слогам, устало повторяю я. – Если тебе больше нечего сказать – пожалуйста, оставь меня в покое.

Мне кажется, что мой голос звучит хрипло и странно, я зацикливаюсь на этой мысли, проваливаюсь в воспоминания о чистых высоких нотах, парящих под потолком, и улыбке Макса, стоящего рядом на сцене.

– Я могла бы переговорить с Валерой насчет той троицы, если взамен ты пообещаешь кое-что. – Дергаюсь от испуга, потому что Настя все еще сидит на моей кровати.

– Что?.. Ты сейчас о чем?.. – До размякшего мозга слишком медленно доходит, что Настя пришла не просто поиздеваться – для меня у нее припасен очередной мерзкий сюрприз… Кокетливо поправляя прическу, мачеха принимается обстоятельно объяснять свои условия, и мне хочется одновременно и кричать, и смеяться, потому что она несет откровенный бред. Папочка не пойдет на такое, он не посмеет, даже если она будет его об этом умолять. Он и так слишком много мне задолжал.

– Обойдусь без твоих соплей, справлюсь сама! Почему ты вообще уверена, что отец станет тебя слушать?! – взрываюсь я. Общаться с этой курицей, когда вокруг рушится мир, совершенно невыносимо.

– А я все равно поговорю с ним насчет тебя. И он определенно ко мне прислушается! – Настя встает, улыбается своему отражению в зеркале на дверке шкафа и гладит живот. – Ну, мне пора. Доктор назначил УЗИ на половину третьего. Ах да, ты же не знала…

И она уходит, оставляя после себя шлейф удушливого парфюма.

Через огромные сводчатые окна на пол гостиной падают яркий солнечный свет и черные кресты теней от деревянных рам. Тихо тикают часы, повсеместно блестят безвкусные сувениры и рамочки фотографий, среди которых больше нет ни одной моей или маминой.

Скоро здесь появится другой и, я надеюсь, нужный ребенок. Возможно, он никогда не узнает о девочке, семнадцать лет томившейся в этом огромном доме, до дрожи ненавидевшей его стены, чья жизнь была чередой уродских поступков, пока чистый и светлый парень не показал ей другой путь, по которому можно идти. И она намертво вцепилась в этого парня, но ее поступки не были светлыми, потому что и здесь ею двигал лишь эгоизм: боязнь его потерять…

– Настя сказала, что ты хочешь поговорить? Иди за мной, – коротко бросает отец, проходя через гостиную, оставляет ключи от машины на полочке над камином и исчезает за дверью кабинета.

Я сбрасываю плед, поднимаюсь с дивана, где до заката меня мучили и изнуряли дурные сны, и плетусь вслед за отцом.

– Объясняй. – В кабинете отец раскрывает ноутбук, кликает мышкой и кивает на экран.

На черной-белой записи Макс ударом головы гасит урода и добивает его ногами, в завершение экзекуции я с чудовищной силой отвешиваю уроду пинок в пах, а потом мы с Максом исступленно обнимаемся. Дальше воспроизводится другое видео: на нем мы с Максом целуемся здесь, у ворот… целуемся в гараже у капота машины и, вернувшись без нее вечером, целуемся снова – горят фонари и идет проливной дождь…

Ладно, гребаный мир, наблюдай – это и есть настоящие чувства.

Мое сердце разрывается от бессилия, беспомощности и злости. Как мне сейчас не хватает теплых ладоней Макса на щеках, его синих глаз напротив моих, его призывов смотреть только на него – тогда мир снова стал бы цветным и теплым.

– Дядя Миша не удалил их? – шепчу я.

– Удалил. Это я для себя оставил, на память. Так сказать, семейное видео о том, какая умная и преданная у меня дочь. – Отец поднимает на меня бесцветные опухшие глаза. – Давай, я тебя слушаю.

– А что объяснять – ты же сам все видишь. – До крови ковыряю заусенцы на полупарализованных пальцах. – Пап… я прошу тебя… Пожалуйста, забери заявление.

– Нет! – Отец достает из дипломата бумаги и пробегает по ним взглядом. – Если это все – свободна.

– Пап… я люблю его! – кусаю губы и задыхаюсь. – Я очень его люблю!

– Даже не заикайся при мне об этой мерзости, идиотка! – рявкает отец, и его лицо багровеет, а я вздрагиваю. Перед глазами мелькают кадры – вот я хватаю тяжеленное сувенирное пресс-папье и обрушиваю его на голову отца… Часто моргаю и отступаю назад.

Отец поднимает с серебряного подноса графин и наполняет стакан. Чистый звон от касаний горлышка о хрусталь разлетается по комнате. Наблюдать за тем, что отец сейчас делает, тяжело, и я сосредоточиваюсь на окружающей нас мебели и предметах.

Почему в этом доме всегда так пыльно, если в нем регулярно прибираются?.. Почему в нем так темно, сыро и пусто, если сейчас летний светлый вечер и обитатели находятся внутри?..

Среди бумаг, сувениров и дорогих ручек на столе у отца лежит раскрытая газета с кричащим ярким заголовком: «Мы носим лица людей, или По дороге добра к настоящему чуду», и ниже – мельче: «Необходимая сумма для лечения мальчика набрана».

Значит, отец прочитал статью о нашем выступлении. Возможно, еще не все потеряно…

– Пап, ты же знаешь, для чего я взяла эти деньги! – собрав остаток сил, напираю я. – Макс ничего об этом не знал. Эти деньги помогут спасти мальчику жизнь. Стань ты, наконец, человеком, ведь эта сумма для тебя – такая малость!

Отец резко грохает кулаком по столу:

– Прежде чем так говорить, заработай хотя бы копейку, безмозглая дура!!!

«…Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели богатому войти в царствие небесное…» – в памяти всплывает презрительный голос Макса, во мне вдруг обрывается какая-то невидимая нить, и я распрямляю плечи.

– Говори, что я должна сделать, чтобы ты от него отстал? – В душе больше нет ни сострадания к отцу, ни боли, ни надежд. – Чтобы ты оставил всех их в покое?

– Посылаешь этого шакала подальше, а с сентября начинаешь учиться в Москве, в интернате с углубленным изучением английского. Оттуда есть маза сразу поступить в МГУ.

Отец находит ответ слишком быстро: Настя победила, и ясное горькое осознание своей ненужности придает мне сил.

– Хорошо! – выпаливаю я. – Я согласна.

Это означает, что в доме и в жизни моего отца места для меня больше не будет. Это означает, что мы с Максом останемся просто далекими двоюродными братом и сестрой, которые видятся раз в несколько лет по случаю свадеб, юбилеев и тяжелых утрат, словно между ними никогда не бушевало огромное светлое чувство.

Но шаг этот – мой первый самостоятельный шаг по собственной дороге добра, пусть и невыносимо тяжелой и сложной.

– Но я не буду поступать ни в какой МГУ. После окончания этой гребаной школы ты обо мне больше никогда не услышишь! – твердо говорю я и спокойно выдерживаю долгий взгляд папы, в котором кипит холодная ярость.

Он снова поднимает бутылку, наклоняет ее к стакану и криво ухмыляется:

– Как угодно. Уясни главное – если продолжишь с ним таскаться, мать вашего инвалида вернет мне все, что ты ей отдала. С процентами. – Он огромными глотками глушит свое пойло. – Да, и не забудь Настю поблагодарить…

Там, в потайном уголке души, где я бережно прятала любовь к папе и хранила обиды на него, воцаряется тишина… Потрескивают слабые электрические разряды, угасает фантомная боль… я больше ничего не чувствую.

Плотно закрыв за собой дверь, я выхожу в коридор и натыкаюсь на Настю, с победной усмешкой поджидающую меня снаружи.

– Спасибо, что замолвила за ребят слово и предложила отцу такой вариант выхода из ситуации, – натянуто улыбаюсь я. – Прости меня за то, что я так вела себя с тобой. И еще: я не виновата в том, что была его дочерью.

Смартфон надрывается всю первую половину дня – батарея почти разряжена, но входящие от «Извращенца» продолжают беспрестанно его донимать.

Отстраненно разглядываю жужжащее и ползающее по прикроватной тумбочке чудо техники, но не прерываю его мучений. Я снова тяну время.

Как рассказать Максу о том, что мы не будем больше видеться, причинив при этом минимум боли? Я не хочу, чтобы он брал на себя ответственность за мой собственный выбор, не хочу, чтобы он думал, будто втянул меня в неприятности, не хочу, чтобы он за меня переживал…

Нельзя лишать его крыльев – свою черепашью бесцветную жизнь я смогу безболезненно прожить, только зная, что он продолжает летать где-то высоко…

Мне предстоит рывком разорвать невидимые узы, в которых мы запутались, но сделать это так, чтобы не замутилась его душа.

В страшной ситуации можно опустить руки и начать тупить, оправдываясь тем, что из нее нет выхода. Но подобное происходит лишь тогда, когда вариантов решения проблемы у тебя на самом деле много и, не выбрав из этих вариантов самый подходящий, действовать ты не начнешь. В этом и заключается смысл выбора…

А у меня выбора просто нет. Как бы больно мне ни было, я должна сделать то единственное, что должна. Без вариантов.

Звякает оповещение о полученном СМС-сообщении, и на экране всплывает текст: «Надо увидеться. Если ты не возьмешь трубку, я приеду прямо к тебе домой, окей?»

Хватаю смартфон, и пальцы нервно порхают над экраном: «Нет, нифига не окей! Давай встретимся через час в кафе». Пишу адрес первой пришедшей на ум кафешки, той самой, где еще весной я частенько тусовалась с Мартой и Олей после школы.

Быстро собираюсь, перед тем как выскочить из комнаты, оглядываю свое отражение в зеркале: кеды, клетчатое платье и зеленую шапочку на макушке – с утра Настя уже обозвала мой прикид нищебродским, а я ей лишь широко улыбнулась в ответ…

Но сейчас мне некомфортно в этой одежде – кажется, напялив ее на себя и собираясь сделать в ней то, что задумала, я оскверняю светлую идею моих друзей.

…Огромный привет тебе, Ли!..

Сдергиваю с макушки шапочку, и наэлектризовавшиеся волосы трещат и встают дыбом, снимаю кеды, через голову стягиваю платье… Бережно складываю вещи, олицетворяющие собой свободу и мечту, в черный целлофановый пакет и прячу в темные глубины шкафа, а потом заставляю себя влезть в короткую джинсовую юбку, яркий топ и уродские вишневые туфли на высоченных каблуках.

Снова смотрю в зеркало, а на меня оттуда глядит Айс Блонди – глупая бешеная стерва, которой не привыкать прятать в себе слишком много болезненной правды.

Она заметно повзрослела и выглядит надменно и круто. Отлично. Вот ей мы и доверим миссию по вызыванию омерзения к моей персоне.

Я быстро вытираю ладонью слезы и прячу глаза, а вместе с ними и половину лица с бледно-зеленым кровоподтеком на щеке, под стеклами темных очков.

Потревоженные дверью китайские колокольчики нежно звенят, затрагивая неведомые струны в душе и рождая в ней ностальгию о прошлых или пока непрожитых жизнях…

В кафе тишина, посетителей почти нет. За столиком в углу, уронив светлую голову на руки, мирно спит Макс, на меню в коричневой кожаной папке лежит его зеленая шапочка, и официанты бросают на него враждебные взгляды из-за стойки.

Если верить дяде Мише, который когда-то работал в том самом ОВД, куда отец накатал свое заявление, ребят отпустили сегодня утром, и у Макса едва ли было время как следует отоспаться дома.

Макс тихо сопит, я возвышаюсь над ним, и мысли уплывают в далекие дали. Я люблю его так, что сердце замирает, душа трепещет в солнечном сплетении, а ноги подкашиваются… Он только мой, и больное чувство собственничества грозит разорвать меня в клочья. Я пришла сюда, чтобы это прекратить.

Резко отодвигаю пустой стул, и его ножки пронзительно визжат, проезжая по каменному полу, занимаю место напротив Макса и трясу его за теплое плечо.

Он приподнимает голову, непонимающе озирается по сторонам, фокусируется на моем лице, ловит меня за руку и улыбается. Его прекрасные глаза цвета неба способны даже зимнюю ночь превратить в пронзительно светлый апрельский день, стоит ли упоминать, как они способны за пару секунд вывернуть наизнанку мою душу?..

– Даня, я так скучал, что чуть с катушек не слетел! – сообщает Макс заплетающимся после сна языком, наклоняется и дотрагивается губами до бледной кожи моего запястья.

Он запускает во мне цепную реакцию – я уже представляю, как залезаю к нему на колени, обнимаю и долгодолго смотрю в глаза, целую в губы. Я представляю еще многое из того, что могло бы быть, но продолжаю сидеть, врастая в стул, превращаясь в бездушную мертвую деревяшку. Поспешно убираю руку, пялюсь на опустевшую ладонь Макса, которая, спустя пару секунд, тоже прячется под столом.

Макс подозрительно на меня смотрит:

– Даня, тут нет солнца, можешь снять очки.

Подходит скучающий официант, я заказываю кофе, а Макс только бросает на него мрачный взгляд.

– Как ты? – тихо спрашивает Макс, когда официант забирает меню и отчаливает.

– Лучше всех, – холодно отвечаю я. – Итак, что за срочность?

– Приятно, что и ты скучала… – Макс откидывается на спинку стула, сдувает челку и, не меняя безмятежного выражения лица, продолжает напряженно меня разглядывать. – Вообще-то у меня хорошие новости! Ваня получил вызов из клиники – при удачных раскладах они с мамой улетят на лечение уже в конце этой недели. А завтра Славка приезжает. Помнится, Даня, коекто мечтал с ним познакомиться…

– Отлично, – скучающим тоном произносит мой рот, хотя в душе бушует буря чувств.

– Грядет воссоединение нашей в будущем культовой группы! – усмехается Макс. – Когда ты пообщаешься со Славкой, ты поймешь, что этот чувак рожден для того, чтобы стать звездой… и нас всех вывести в люди.

«Каждый из вас рожден для того, чтобы стать звездой. Особенно ты, братец Кома. Особенно ты…» – убивает меня моя собственная навязчивая мысль, и глаза незаметно краснеют под стеклами очков.

– Вчера у нас было много-много времени для того, чтобы подумать о дальнейших планах. Мы решили по вечерам играть в переходе, а еще выступать на свободном микрофоне в паре клубов… – вдохновенно продолжает Макс. – Не хватает только тебя.

– Я как-нибудь загляну туда вас послушать. Возможно… – выдает блондинистая стерва, сидящая на моем месте, мило скалится и кивает подошедшему официанту, забирая у него свой кофе.

По инерции Макс продолжает улыбаться, но я замечаю, как напряжение меняет его лицо – на миг черты становятся резкими.

– Кстати, не поверишь, но, как только ты уехала, нас с парнями в очередной раз приняли менты. Предвосхищая твой вопрос – ничего серьезного, нас отпустили, как видишь. Но я не смог вовремя поздравить тебя с днем рождения. Прости… – Макс наклоняется к висящему на спинке стула рюкзаку, достает что-то из бокового кармана и кладет возле моего бумажного стаканчика. – Вот.

– Спасибо. – Я смотрю на небольшое овальное зеркальце в белом пластиковом ободке.

– Знаю, что это не дарят на день рождения – примета плохая, поэтому пусть это будет просто подгон от меня. На память. Я хотел отдать его тебе еще в день твоего приезда: нашел в ванной, взглянул на отражение и меня выморозило… – Макс снова чудовищно много говорит, но теперь я знаю – его пробивает на такое, когда он нервничает. – Парни передавали тебе привет – поздравят позже, сейчас они нуждаются в психологической разгрузке и все такое… Короче, эти мудаки просто спят.

Мои герои – утонченный красавчик, надежный добряк и неугомонный позитивный псих – три человека из всего человечества, которые не забыли про мой день рождения. И я с грустью верчу в руках теплое зеркальце, ловлю в нем отражение черных стекол и глаз, так похожих на мои, но чистых…

– Я больше не приеду и не отвечу на твои звонки, – я решаюсь и перебиваю Макса.

– Чего? – непонимающе моргает он. – Почему?

Из глубин памяти серой мутью всплывают все слова, которыми многочисленные доброжелатели характеризовали наши отношения: «извращение», «пресыщенность», «избалованность»…

– Мы заигрались, Макс, вот почему. Ты – мой брат, у тебя есть право в будущем быть счастливым. Найти нормальную девушку, создать семью… – Осознав, что заработала ожог, я отдергиваю ладонь, сжимающую стаканчик с кофе, всхлипываю и шепчу: – Посмотри на меня – я твоя сестра, это становится очевидным, стоит только взглянуть вот в эту штуку.

– Может, уже хватит, а?.. – Макс щелкает пальцами перед моим носом. – Ты бредишь.

– Мы не должны… Мы не можем! – растолковываю с упорством маньяка, хотя онемевшие губы и не слушаются. – Я уезжаю учиться в Москву, Макс. Я не вернусь, так что… Когда-нибудь увидимся – я приеду на твою свадьбу. Или ты приедешь на мою. Передавай привет ребятам – я буду по ним скучать…

По родному лицу скользит горькая усмешка.

– Заткнись! – перебивает Макс. – А теперь сними очки, посмотри на меня и повтори всю эту хрень еще раз, но глядя мне в глаза!..

Внутри солнечного луча, проникающего в помещение кафе с улицы, в звенящей тишине кружатся золотистые пылинки. Я смотрю на Макса, он сверлит меня взглядом, и от напряжения вокруг вот-вот расплавятся предметы. Облокотившись на стол, он подается вперед, и мне хочется протянуть руку и погладить его по щеке, но я лишь крепче сжимаю нестерпимо горячий картон своего стаканчика.

Если сниму очки, повторить сказанное я не смогу.

Отречься от самого дорогого, что у меня есть, ради того, чтобы мой папочка-изверг не тронул никого из тех, кто занимался сбором денег для Вани, и тем более самого мальчика и его маму – это ли не истинное искупление всех моих прежних неприглядных поступков?..

– Повторить? До тебя не дошло?! – нарушаю тишину я. Кофе через стенки стаканчика снова обжигает ладони, я терплю до последнего, и на глазах выступают слезы. – Мне надоело… Надоело, что все смотрят на нас, как на больных, что все показывают на нас пальцами!

– Даня, не сдавайся, потому что упертость – это единственный способ в чем-то преуспеть. – В каждом слове Макса сквозит спокойная уверенность. – Окружающие с их дурацким мнением пусть идут куда подальше. Пока ты думаешь своей головой, у тебя будет и своя дорога, у них не будет шансов тебя на ней остановить!

Он секунду хмурится, снова откидывается на спинку стула и продолжает изучать мое лицо. Мне ли тягаться с такой цельностью и магнетизмом, из-за которых люди идут за Максом и тянутся к нему, как к солнцу?..

Допиваю кофе и комкаю стакан:

– Макс, меня достало соответствовать вашим пафосным идеям. Может, ты и готов всю жизнь растратить на других, но я – нет. Лично я всегда хотела жить только для себя.

Макс ударяет по столу ладонью и на миг закрывает глаза.

– Ты под кайфом? – заводится он. – Или у тебя поехала крыша? Ты же сама не веришь в дичь, которую сейчас порешь!

– Иди в задницу со своей проницательностью! – взвиваюсь я.

Мне надо срочно придумать причину, и чем она будет нелепее, тем вернее прокатит. Мне нужно оставить в его сердце вместо себя только выжженную пустоту, иначе я провалю свою вынужденную миссию. Единственное, что приходит на ум – Макса всегда выбивало из колеи деление мира на богатых и бедных, и этим я собираюсь воспользоваться.

– Ладно, сам напросился. Слушай! – Опускаю глаза, не в силах даже через черные стекла выдержать его взгляд, и скрещиваю на груди руки. – Я живу в другом мире. У нас разный социальный статус. Твое будущее – работа в офисе, а я уезжаю в столицу, где через год поступлю в МГУ. Это тебе плевать на общество, а мне будет попросту стыдно представить тебя своим знакомым! Доволен?! Мне было скучно дома, захотелось летних приключений, и ты, Кома, мне их дал… а теперь просто отвали. Ты же сам говорил Ли, что сделаешь это, если я попрошу. И я прошу: пожалуйста, возвращайся в свой нищий мир к своим нищим друзьям и оставь меня в покое!

Я заставляю себя посмотреть на Макса, и мне кажется, что ему не хватает воздуха. Мне нужно взять свои слова назад, вывести его из ступора, потому что Макс в ступоре – это что-то противоестественное, это нарушает все законы бытия…

Хлопает стеклянная дверь, звенят колокольчики, раздается стук каблуков вновь прибывших посетителей.

Макс вздрагивает и вдруг улыбается, чем изрядно меня пугает. Он наклоняется ко мне так близко, что я снова чувствую его успокаивающее тепло.

– Хорошо, если так – отвалю, – с широкой ухмылкой на фоне пустого взгляда быстро произносит он. – Но оставаться для тебя бедным родственничком после всего, что было, я тоже не собираюсь. С этой минуты мы просто не знаем друг друга, договорились?.. Надеюсь, что я отлично тебя развлек.

Он подмигивает, с грохотом отодвигает стул, цепляет на плечо рюкзак, натягивает на затылок шапочку и выходит за стеклянные двери – руки в карманах джинсов, клетчатая рубашка развевается на ветру, на него падают яркие солнечные лучи.

А здесь, в прохладе кафе, все исчезает в черноте, потому что я закрываю глаза.

– Дарина? – Кто-то манерно гнусавит за моей спиной, тонкие руки с дешевыми накладными ногтями двигают стулья, запах мерзких сладких духов забивает сжатые в спазме легкие… – Вот это встреча, Дарина! Классные очки! Мы думали, что ты сейчас за границей…

Оля и Марта, ярко накрашенные, смуглые, душные, занимают места по обе стороны от меня. Накрываю ладонью лежащее на столе зеркальце, двигаю его к себе и надежно прячу в кармане.

– Привет, девочки. Я никуда не ездила, гостила у бабушки, – равнодушно отвечаю им, потому что душу дергают и растаскивают на части осознание произошедшего и пульсирующая боль, но тут же исправляюсь. – Это для меня такая экзотика, знаете ли… Как дела?

Перебивая друг друга и бросая на меня снисходительные взгляды, Оля и Марта пискляво рассказывают о предстоящем фестивале красок, о новом парне Марты и тусах за городом, о брендовых шмотках, в которых они ни черта не разбираются… Девочки отвлекаются только на подошедшего официанта, по традиции заказывают кофе и снова заводят свою шарманку.

– Дарина, слушай… – склоняется ко мне Марта и настороженно понижает голос. – Мы сейчас вошли и увидели, что…

– …Ты общаешься с этими?! – подхватывает Оля и в ужасе округляет глаза.

Единственное, чего я сейчас хочу – лечь и умереть от боли, которой столько, что она выплескивается за края широкой, бескрайней и альтруистичной души… Никто и не говорил мне, что будет легко, но в истину, что самопожертвование может причинять страшную боль, Макс, с виду так легко решающий проблемы, меня посвятить забыл.

– Что? С кем? – включаюсь я и устало наблюдаю, как девочки выпячивают вперед грудь, забирая кофе у официанта.

– Помнишь Никиту? – От набора звуков, из которых состоит это имя, к горлу поднимается желчь, а Оля возмущенно продолжает: – Брат Стаса, с которым вы тогда… Так вот, эти «клетчатые» отморозки средь бела дня ни за что впятером избили его до полусмерти!

Девочки отхлебывают кофе.

Легковерные обыватели. Серая равнодушная масса, мнение которой, как подразумевается, должно меня волновать…

Итак, за мой «ни к чему не обязывающий секс на вечеринке» Никиту до полусмерти «избили пятеро здоровенных отморозков»… Пришло время и ему прятаться и трусливо выдумывать свою собственную правду, ни на секунду не забывая при этом, что он всего лишь несчастный слабак.

Услужливое воображение тут же являет мне картины того, как слабак с разбитой рожей заливает своим друзьям, что его била целая банда, а не всего лишь мальчик весьма скромных габаритов и маленькая девочка. Я начинаю смеяться.

Марта и Оля переглядываются, рука Оли беспомощно шарит внутри поддельного брендового клатча…

– Этот парень – мой… брат! – хохочу я, хотя последнее слово режет по живому. – Забыла кошелек, Оля? Вот засада… потому что у меня денег тоже нет!..

Гордо расправив плечи и улыбаясь назло себе, я царственно выплываю за дверь, заворачиваю за угол и шагаю к остановке. Но этот пир во время чумы длится недолго: кто-то хватает меня за плечи, рывком разворачивает к солнцу и стаскивает с носа темные очки. Съежившись, я смотрю на Макса и вижу в его взгляде только опустошение, боль и упертую решимость вывести меня на чистую воду. Не разжимая хватки, он молча разглядывает мой нежно-зеленый синяк на щеке, бледнеет еще сильнее, и его губа дергается.

– Это сделал твой фашиствующий папаша?.. – вырывается у него. – Выходит, он прессовал и тебя?!

Синие неземные глаза, которые всегда смотрели в мои с огромной, граничащей с помешательством любовью, забирали печали и боль, и сейчас видят меня насквозь. Мне остается лишь отвести взгляд и уставиться в землю.

– Даня, в этой заварухе с тачкой я, конечно, виноват. – Дыхание Макса щекочет мое ухо. – Но ответь мне: дело ведь не только в ней? Деньги для Вани… их перевела ты?..

Из утоптанной земли торчат черные и белые камешки, тянутся к свету чахлые травинки… Если их лишить солнца, они побелеют и ослабнут, а потом умрут. Меня ожидает такая же скорбная участь.

Я чувствую на своем лице пристальный взгляд.

– Блин, да чтоб меня… – Макс опускает руки, отступает на шаг и тихо спрашивает: – Из-за этого он ломает тебя и заставляет делать то, чего ты делать не хочешь? Из-за этого ты уезжаешь, так?..

Гудят кондиционеры кафе и моторы машин, чирикают птицы, шелестит листва под порывом теплого ветра… я молчу.

– Даня, если это так, хотя бы кивни! – умоляет Макс. – Я буду тебя ждать. Столько, сколько потребуется…

– Отвали, Макс. Хватит придумывать то, чего нет! – Я резко выбрасываю вперед ладони и отталкиваю его, забираю свои очки, снова водружаю их на нос и ухожу.

По инерции я иду по знакомым улицам еще довольно долго… и больше не слышу рядом ничьих шагов, не чувствую родного плеча и тепла руки, сжимающей мою руку… От ужаса подкашиваются ноги, но спина все же находит опору – кирпичную кладку старого дома.

Не жди меня. Не сожалей и не теряй времени. Не сомневайся и продолжай жить так, как можешь только ты.

Иди своим путем, и пусть он будет светлым. Иди, мой друг, всегда иди дорогою добра…

Декорации шумного города, над которым бушует лето, огромной тяжестью обрушиваются на меня.

Сползаю по стене, сажусь на асфальт, поднимаю голову и смотрю в небо – туда, где теперь живет моя мама. Я поступила правильно, и она, наверное, сейчас гордится мной…

Мир не исчез во мраке, не захлебнулся в собственном дерьме, не лопнул от своей значимости.

Утром за голубой поволокой занавесок меня снова поджидает разгар августа с его последним теплым солнцем, кусками плывущей по небу белой ваты, увядающей газонной травой в саду и проклюнувшимися бутонами осенних цветов…

Уже почти два месяца, как мы с Максом не знаем друг друга, и жизнь после ядерной встряски вернулась к привычному запустению, к той пустоте, в которой я жила почти семнадцать лет до него.

Иногда меня изводят бредовые мысли, что Макса вообще не существовало, что он был всего лишь светлым теплым сном в череде кошмаров, явившимся для того, чтобы показать на своем примере, кем я могу быть.

Но я скучаю по Максу так, что вместо выдохов из груди иногда вырываются всхлипы, я вижу его везде – в прозрачной синеве неба, в деликатном тепле солнца… Он постоянно мерещится мне на улицах города, вечно бегущий вперед и ускользающий от меня: в транспорте, в лабиринтах старых дворов, в толпе разморенных жарой людей…

Мне кажется, а точнее, хочется верить, что пару раз мельком я все же видела именно его, но… Группы молодежи в клетчатых шмотках, кедах, шапочках, с вечно озабоченными лицами теперь повсеместно снуют по городу, и их количество растет в геометрической прогрессии – даже на стенах домов то тут, то там все чаще попадаются нанесенные через трафарет синей краской надписи «Мы носим лица людей» и адреса ссылок на хорошо знакомую мне страничку.

Это значит, что Макс не сломался, не притормозил и прет дальше по своей светлой дороге. Как и его лучшие друзья, из жизни которых я тоже исчезла без объяснений – просто сменила сим-карту, когда Ротен и Ли пытались вытащить меня на откровенный разговор.

Я больше не знаю никого из ребят, не знаю, чем сейчас они занимаются, но проходить по ссылке в паблик откровенно боюсь – увижу знакомые улыбки, и мой хрупкий, призрачный правильный мир рухнет под натиском страшной боли. Потому что мое сердце стало вполовину меньше прежнего, оно и так едва справляется, постоянно напоминает о себе, ноет и болит, словно кто-то выжег на нем четыре буквы родного имени, от чего на глазах никак не могут высохнуть слезы.

Но когда-нибудь я встану даже после такого удара, еще не раз подставлю жизни вторую щеку и встану снова, но уже сама, ведь помочь подняться с колен мне больше некому.

Пока же я бесцельно брожу по все еще летним усталым улицам, вечерами сижу в пыльной детской и часами разглядываю в маленьком теплом зеркальце свои глаза, так похожие на другие, дарившие мне любовь и свет… И, потихоньку собирая чемоданы, которые сопроводят меня в безумную грязную столицу, где поезд метро с шумом и ветром увезет нас в глубины ада, дожидаюсь часа, когда в этом доме меня не станет.

Очередное утро из вереницы ему подобных бледнеет за окнами, я сижу за мраморной стойкой в столовой и глотаю кислый водянистый апельсиновый сок. Настя серой тенью пролетает в ванную, где ее, судя по раздавшимся звукам, снова нещадно рвет. Ее рвет круглые сутки. Внутри меня, несмотря ни на что, оживает сострадание – изза тяжело протекающей беременности моя новая мамочка уже два раза попадала в больницу. Но моему папе все равно, потому что он внезапно ушел в алкогольный штопор по случаю дня рождения мамочки прежней…

На этот раз его запой действительно серьезен и тяжел – впервые на моей памяти отец забил на работу и молча болтается по дому, сражая его обитателей густым перегаром, а со всеми делами разбирается вездесущий дядя Миша.

– Я к маме! – бросаю, проходя мимо отца, но он, выдыхая в воздух пары коньяка, неловко оборачивается и тяжело опускает на мое плечо руку.

– Даш, я сказать хотел… – покачиваясь, невнятно бормочет он. – Ты уезжаешь не потому, что это нужно мне или Насте. Лучше так будет не нам, а тебе! Когда поумнеешь, еще спасибо скажешь…

Хочется кричать, пока силы не покинут бренное тело, пока хрип не пройдется наждаком по глотке, но я лишь спокойно возражаю:

– Я уезжаю из-за того, что вы, дорогие взрослые, так и не смогли разобраться в клубке ваших противоречий. Мы с Максом всегда были для вас лишь досадным напоминанием о ваших ошибках. Вам, взрослым, достигшим в этой жизни всего, знающим лучше всех, как правильно… жалким, загнавшим себя в задницу недолюдям мы, неразумные глупые дети, показали, как должно быть!.. – Я повожу плечом, сбрасываю руку отца, и она повисает беспомощной плетью. – Скоро моя последняя неделя в этом доме закончится, а я не чувствую никаких сожалений, папа! И никого из вас, кроме Макса, в своем сердце в новую жизнь не возьму! Живи с этим. Живи…

Я отворачиваюсь, выхожу из гостиной, и меня провожает до двери только звенящая тишина.

Пару часов ползаю на четвереньках – пропалываю траву на могиле мамы, выбрасываю старые выцветшие искусственные цветы и буравлю землю между плитами проволочными стеблями новых… Наконец вытираю джинсовым подолом сарафана ее пыльное лицо, устало приземляюсь на лавочку и улыбаюсь.

– С днем рождения… а я одна сегодня, как видишь… – Губы дрожат. – Макс больше не придет. И я больше не приду к тебе, потому что уезжаю.

Пейзажи размываются, по щекам теплыми бороздами пробегают первые за утро слезы.

– Мне сейчас тошно, ма, мне кажется, что я, зажмурившись и задыхаясь от ужаса, стою на краю огромного нового мира. Если бы мы с Максом стояли на этом краю вдвоем – рука в руке, я бы задыхалась от восторга… я никак не могу избавиться от мыслей о нем. Надеюсь, что хоть у него получилось… – Шмыгаю носом и вытираю его грязной рукой. – Зато я знаю, кого буду любить всю жизнь. Я знаю, каким человеком я буду и каким не стану ни за что и никогда.

За коваными воротами я на бегу запрыгиваю в заднюю дверь отходящего от остановки пригородного автобуса – мне нужно оказаться в цивилизации, побродить среди толпы и помучить зрение в глупых бесцельных поисках несуществующего выхода. Просто погулять напоследок дорожками, которыми летали наши синие кеды, вновь вдохнуть нервный суетливый воздух города, в котором живут самые лучшие люди на свете…

– Эй! – громким шепотом окликает меня кто-то с соседнего сиденья и бесцеремонно ловит за подол сарафана. – Даша! Сто лет не виделись!

Растерянно оглядываюсь и вижу зеленую шапочку, синие кеды и клетчатый рюкзак на худом плече, по широкой лямке которого разметались длинные русые волосы.

– Лена… Привет! – неуверенно начинаю я, она отодвигается к окну и шлепает ладошкой по освободившемуся рядом с ней месту.

Знакомое лицо озаряет широкая улыбка.

– Хочешь спросить, почему я в таком виде? – смеется Лена. – А ты почему в таком?

– Блондинка, Ice blonde, легенда! – Лена с любопытством сощуривается; за окном фоном пролетают солнечные поля и перелески. – Сначала я поверить не могла, что это на самом деле ты, но потом вспомнила обожаемый всеми девочками стервозный паблик, который ты вела под этим ником, и сомнений не осталось!

Она хитро меня разглядывает, будто видит насквозь, и ее взгляд живо воскрешает в памяти расправу за гаражами и приятное онемение моих кулаков… Я чувствую себя кисло и неуютно, и предпочла бы прямо сейчас от вины и стыда провалиться в люк в полу автобуса.

Не понимаю, о чем она: неужто один из моих ударов был роковым, и Лена сошла с ума? Или это я сошла с ума и очутилась в странном перевернутом нелогичном мире, где все по какой-то неведомой причине знают о том, чем я занималась этим летом? Я озадаченно взираю на когдато свою лучшую подругу, и она, спохватившись, расстегивает рюкзак и углубляется в него в поисках чего-то важного.

Наконец Лена извлекает из темных глубин смартфон в чехле с сердечками, пару секунд колдует над ярким экраном, сует его в мои руки, и я вижу то, к чему боялась возвращаться почти два месяца.

Знакомая страничка «Мы носим лица людей» изменилась – теперь тут больше пятисот тысяч подписчиков, тысячи комментариев, сотни фоток и видео.

«Недо-гранж-анархо-пост-панк бэнд «МНЛЛ»: главная творческая единица – Слава Blackbird^[10] Дроздов, на подтанцовке: Ли, Кома и Ротен. Существуем как сетевой проект, но иногда даем живые концерты – внимательно следите за инфой, – читаю я закрепленную сверху запись. – Организованное преступное сообщество, общественное движение и тоталитарная секта в одном флаконе (шутка). Если ты чувствуешь себя никому не нужным ушлепком, если ты не видишь ни в чем смысла и тебя все достали, докажи уродскому миру, что ты можешь его изменить».

Под правилами группы указаны реквизиты счетов детских домов и фондов, собирающих деньги для онкобольных и детей с врожденными пороками развития…

С главной фотографии на меня смотрят четыре стремные улыбающиеся рожи в непонятных шапочках, и еще с одной – моя надменная и недовольная физиономия, пойманная когда-то врасплох видавшим виды смартфоном Макса в антураже бабушкиной кухни…

«Ice blonde – наш израненный солдат. Ее вклад в общее дело бесценен», – за черными печатными буковками угадывается рука Макса, набравшего эту фразу на залитой чем-то мерзким клавиатуре в светлой маленькой комнате старого дома, где мы месяц были друг для друга целым миром. В груди взвивается и переворачивается сердце.

– Как ты умудрилась к ним примазаться, Даш? – В серых глазах Лены искрится чистая фанатская любовь на грани помешательства. – Знаешь, мы с мамой недавно были в Питере, так и там встречаются люди, которые ходят в почти таких же кедах и шапочках. Говорят, ячейки «МНЛЛ» есть уже во многих городах страны: ребята и там помогают сиротам, больным, старикам…

Я тупо пялюсь на давно потухший экран смартфона, усваиваю информацию, и потные пальцы оставляют на корпусе мокрые следы.

Только Максу было под силу за неполных два месяца развернуть такую движуху. Мой вклад в их дело бесценен в прямом и переносном смысле, потому что всю свою боль от моего предательства Макс направил на благо людям. А я… всего лишь глупая девочка, которую притянуло к нему бешеной гравитацией и которой выпала эксклюзивная возможность погреться в лучах его тепла…

– Да-а-аша! Ты чего? – Лена жестом из давно забытого детства легонько дергает меня за волосы: я и забыла о том, что в порыве любопытства она становится невыносимой. – Так как ты туда попала?

– Один из них – мой двоюродный брат, вот и все! Кома – сын маминой сестры, но до этого лета мы не общались. Как видишь, и здесь без семейных связей не обошлось!.. – отшучиваюсь я, возвращая Лене смартфон.

– Ну ни фига себе! Повезло… – выдыхает она; автобус, пыхтя и переводя дух, плавно подходит к остановке, и Лена вскакивает с кресла и напролом лезет к выходу: – Я выхожу! Кстати, ты куда сейчас? Го со мной! Как гласит лозунг: нас ждут великие дела!

Последняя фраза – любимая присказка Макса, вдохновившая когда-то и меня на подвиги, – снова выворачивает душу наизнанку: я вскакиваю и на ослабших ногах бегу за Леной к средней двери.

Мы идем в огромный, сияющий стеклом и пластиком гипермаркет – один шаг долговязой Лены, как всегда, равен двум моим. Внутри она сразу направляется к стеллажам с кошачьим кормом, хватает здоровенный пакет и тащит его к скучающей на кассе нимфе в красном жилете.

Еще полдня мы шаримся под старыми замшелыми елями Центрального парка культуры и отдыха, где кормим парковых кошек – они шипят и разбегаются, враждебно озираясь, чем выводят меня из себя.

– Неужели это тоже чье-то поручение? – запыхавшись, я выпрямляюсь и заправляю за уши взлохмаченные волосы, но Лена только усмехается.

– Это моя собственная инициатива. Жалко животных. Я отлавливаю их, лечу, отвожу на стерилизацию, подыскиваю хозяев или в самом крайнем случае выпускаю обратно… – Лена сворачивает пакет с остатками корма, запихивает его в рюкзак и утрамбовывает сверху кулаком. – Но даже так у них появляется больше шансов на выживание, а популяция не растет.

С давних, почти забытых, но таких живых и близких времен детства, когда мы с этой задумчивой доброй девочкой были неразлейвода, она всегда и всех жалела. Когда я, мелкая и неуклюжая, падала и сдирала коленки и ладошки, Лена старательно дула на раны, и они на самом деле переставали болеть.

Мы еще долго бродим по главной площади города, разглядывая розовые облака и бледную луну, памятники, фонтаны и елки, а вокруг вдыхают вечерний воздух счастливые парочки и шумные группки молодежи, облепившие лавочки. Мы болтаем обо всем на свете, будто на пару часов вернулось наше детство, будто разделивших нас событий и лет никогда не было, и я бы, пожалуй, все отдала, чтобы их действительно не было…

В свете фонарей трепещут призрачно-зеленые листья, сквозь их шум ветер приносит обрывки чужих голосов, запах гари и яблок – август скоро навсегда попрощается с этим городом.

Находим свободную лавочку в зарослях хмеля и, побросав рюкзаки, располагаемся прямо на ее спинке.

– В последнее время жизнь моя была дерьмовой… – Лена вытягивает длинные ноги в синих конверсах и машинально проходится ладонями по пыльным джинсам. – Друзей не осталось, Стас, который мне давно нравился, предложил было встречаться, но быстро послал и стал подкатывать к Оле. После того как вы меня… не важно. Я долго отказывалась ходить в школу и была на грани того, чтобы что-нибудь с собой сделать… Мама очень переживала…

Лена отворачивается, а ее тонкие пальцы крепко сжимают окрашенные доски скамейки. Стараясь не слишком задерживать на ней виноватый взгляд, я все же примечаю еле заметную горбинку на точеной переносице – вечное напоминание о моем кулаке. Тут же отвожу глаза, беспомощно вглядываюсь в таинственную черноту за кругом света и часто моргаю.

Это душное умирающее лето вырвало меня из пустоты и оцепенения, вернуло к жизни, вернуло мне когда-то потерянных близких или потерянную память о них… и заставило о многом пожалеть и во многом раскаяться.

– Хотелось выть, Дарин, честно. – Моя лучшая подруга снова обращает ко мне свое лицо. – Как-то я пыталась найти твой паблик, чтобы узнать, что там у тебя нового, но набрела на другой… Послушала пару песен, подивилась голосу их вокалиста, прочитала про то, что они делают… и меня зацепило. Делать добро вопреки всему, изменить мир к лучшему, вместо того чтобы тупо сгинуть в нем – в этом я… нашла смысл? Да, именно так.

Я молчу. Я слишком хорошо понимаю все то, о чем Лена сейчас говорит.

– Думаешь, что я стала просто отбитым фриком, так? – Она пихает меня локтем под ребра и хихикает. – На себя посмотри! Надменная королева школы на каникулах гоняет в кедах и вершит добрые дела!.. Мамочки, куда я попала!..

В ответ я изо всех сил хлопаю Лену по спине, и она чуть не слетает со скамейки. Над этой скамейкой еще долго раздается наш громкий хохот, такой же, как тот, что раньше часто доносился из-под стола в моей детской…

– Лен, я уезжаю послезавтра. И не вернусь, – отсмеявшись, признаюсь я в наступившей внезапно тишине. – Все это время я хотела сказать тебе… Прости меня. Я вела себя по-скотски! Это было… словно какоето наваждение. Но оно прошло, а теперь я не знаю, как загладить перед тобой вину.

Лена незаметно смахивает со щеки волосы и вдруг заговорщицки шепчет:

– Ты загладишь свою вину, если дашь мне номер телефона одного из «святой троицы». – Она опускает глаза и напрягает худые плечи, которые в свете фонаря кажутся прозрачными. – Знаю, что у меня нет шансов, но это как приобщиться к чему-то великому…

– Оу, по-моему, вы все посходили с ума… – только и остается удивляться мне. – Ли уже давно занят, прости, но тут без шансов, Лен!

– Он, конечно, обалденный красавчик. Но мне нравится Рома. Ротен… – огорошивает Лена, и я не могу ничего поделать со своей идиотской улыбкой.

– А вот тут у тебя есть все шансы, «Елена Прекрасная»! – Выуживаю из кармашка на груди смартфон и диктую Лене номер «Самого прекрасного мужчины на земле» и заодно свой собственный.

Сколько бы я ни постила в своем паблике философских цитат о том, что потерянную дружбу невозможно воскресить, сейчас, глядя с земли в вечное, глубокое черное небо, я уверена в обратном. Дружбу невозможно потерять – она живет, пока живы и мы. Даже если ваши пути расходятся, часть твоего сердца, часть тебя все равно остается с другом и уходит с ним. Обиды становятся самыми острыми, вражда самой беспощадной, конкуренция бешеной, а месть страшной лишь потому, что нам не все равно, но не каждый способен признать это и первым протянуть руку.

Смартфон Лены щелкает оповещением, голубоватый экран подсвечивает ее лицо, которое мгновенно становится восторженным.

– Дашка!!! Через пять минут «Люди» собираются выступить здесь, на набережной! – раздается ее радостный визг. – Идем, быстрее!

И с напором, присущим танку, Лена тащит меня за руку в сторону спуска к реке, давшей название нашему городу.

На ходу она рассказывает мне о «внезапных концертах», которые практикуют ребята, и о преимуществах такого подхода к делу: они всегда выступают в разных точках города и играют всего несколько песен. Зато в случае приезда полиции и сами «звезды», и собравшиеся зрители успевают благополучно смыться. А еще это придает ребятам ореол загадочности и культовости…

Я догадываюсь и о третьей причине: скорее всего, Славе пока очень тяжело даются даже такие короткие выступления. Сейчас у меня наконец есть шанс увидеть и его – четвертого друга, ради спасения которого все и задумывалось. Есть шанс увидеть Ли и Ротена… Есть шанс увидеть Макса. В темноте нога проваливается в трещину брусчатки, и я спотыкаюсь.

Макс… Он больше не знает меня. Не хочет знать. В теплом солнечном сне он был самым лучшим, он был моим единственным, вместе мы пережили ураган… а потом я намеренно и жестоко все сломала. Смогу ли я сейчас вынести чужой взгляд его посторонних глаз?

Ветер, долетевший с реки, холодным сырым языком лижет плечи, и по ним тут же начинают ползти мурашки. В свете фонарей у подножья высокой каменной стены снуют люди в мерче, подобном тому, что хранился в картонных коробках в бабушкиной кладовке, и Лена машет кому-то и яростно жестикулирует. Я замедляю шаг и стаскиваю руку Лены со своего запястья.

– Лен… Ты иди. Я тебя здесь подожду, ладно? – Отодвигаюсь в темноту, съеживаюсь, обнимаю себя тонкими руками.

Из своей темноты я высматриваю Макса – он точно здесь, я знаю это, потому что у крови в венах мгновенно изменился химический состав.

Щурюсь, повожу плечами, и от напряжения стучат зубы… Это – мой последний шанс его увидеть.

И я, черт возьми, вижу его – дурацкую шапочку на макушке, светлую длинную челку и улыбку, которая знала все о моих детских снах и самых кошмарных страхах… Но она больше не адресована мне. Макс стоит слишком близко к чужой, посторонней девочке, внимательно слушает то, что она говорит, в удивлении качает головой, отвечает и смеется. Этот смех сведет на нет любой дискомфорт, раскроет любую душу и бросит ее к ногам Макса…

А потом он делает шаг навстречу незнакомке и крепко ее обнимает.

Я словно на всей скорости впечатываюсь в стену, удар превращает внутренности в кровавую кашу и выбивает воздух из легких.

…Теперь мне можно будет спокойно отсюда уехать…

А пока я стою одна, и ветер задувает мне за шиворот, под кожу и ребра и крутится холодным вихрем в грудной клетке.

Едкие, словно кислота, слезы разъедают глаза и душу. Бросаю на жухлую газонную траву свой брендовый рюкзачок и без сил опускаюсь рядом с ним. Кулаком растираю по щекам соль, шмыгаю носом, но губы упрямо улыбаются – ведь мой брат, самый лучший парень на свете, счастлив. Он сделал верный выбор. И я, несмотря на расползающийся по телу болевой шок, клянусь больше никогда не искать с ним встреч. Сказка о любви, где главным героем был неподражаемый Кома, прочитана, прожита, закрыта и спрятана на дальней полке полумертвого сердца.

Холодный воздух колышется над прогретой поверхностью одинокой Земли, она вертится с бешеной скоростью в космосе, но не слетает с вечной орбиты. И я не слечу. Улыбаюсь еще шире, смеюсь, а слезы текут и текут.

С занятой мной точки пространства, сырой и темной, прекрасно видно, как Макс подходит к лестнице, открывает кофр, достает гитару, вешает ее на плечо и радостно во всю глотку объявляет:

– Чуваки, случилась небольшая накладка! На пути сюда Ли, Ротена и Славку… что бы вы думали? Ну конечно же, их снова приняли менты. По себе знаю – с протокольной рожей жить хреново… Так что развлекать вас сегодня буду только я! – Он кивает на раскрытый кофр и легонько пинает его ногой. – Щедрее донатим Коме на всякие ништяки! Не скупимся!

Макс опирается спиной и подошвой кеда о стену, сутулится над гитарой, увлеченно крутит колки, отстраивая ее.

Собравшиеся люди образуют вокруг Макса плотный кружок, Лена и пара незнакомых мне «клетчатых» ребят неподалеку усаживаются на асфальт, уложив рюкзаки под пятые точки. Несколько человек подходят и бросают в кофр мелочь и бумажки, веселый паренек, мой единственный фанат Паша, стаскивает с головы шапочку и обходит с ней остановившихся поглазеть на действо прохожих.

Макс отрывается от своего занятия, в которое, кажется, погрузился с головой, прищуривается, находит взглядом свою девочку и жестом подзывает к себе:

– На самом деле тут сегодня кое у кого день рождения!.. – громогласно вещает он. – Это Кристина. На бабло, что вы пожертвуете, она закатит для вас вечеринку!

Счастливая девочка раскланивается перед публикой, делает книксен, улыбается как идиотка, а мои кулаки наливаются странной силой. Ярость снова вскипает во мне мучительной волной, вены гудят, но я остаюсь на месте, разжимаю ладони, глубоко вдыхаю и отстраняюсь, чтобы просто наблюдать, запоминать и никогда не мечтать о том мире, в котором меня больше нет.

– Дорогая Кристина! – Макс обращается к девочке, отступает от стены, и свет фонаря над набережной выхватывает из сумрака его лицо – осунувшееся, усталое и потерянное. Могу поклясться: мне не показалось, и надежда на миг расправляет в душе светлые крылья… Но я прекрасно осознаю, что пытаюсь себе врать: даже если Максу все это время приходилось нелегко, это ровным счетом ничего не значит.

Он кладет руку на сердце и вдохновенно продолжает:

– Я желаю тебе всегда смотреть на жизнь с позитивом и целеустремленностью. Не бойся преград, ибо только преодолевая их, мы осознаем, ради чего стоит жить. Имей много денег, но не поддавайся их соблазнам. Дари тепло и получай его взамен. – Макс замолкает и добавляет совсем тихо: – Не разменивайся по мелочам, разгляди свою единственную любовь и не упусти ее. Еще раз с днем рождения! Всех благ!

Кристина визжит и бросается на шею покачнувшегося под таким напором Макса – от удушения его спасает только преграда в виде гитары.

Под улюлюканье и аплодисменты собравшихся Кристина поворачивается к публике и, задыхаясь, пояс няет:

– Получить от него поздравление было моим заветным желанием! Пришлось раскошелиться, но я… я сейчас просто умру!..

Трясу головой – увиденное сегодня было добрым делом Макса, вследствие которого на определенную сумму пополнился счет очередного нуждающегося в помощи человека… Мне необходимо было убедить себя, что Макс легко отказался от прошлого – тогда мое будущее стало бы простым и ясным, но он не сделал этого. Мой продуманный план пошел наперекосяк, но волна облегчения расслабляет напряженные нервы – я всхлипываю и глупо моргаю.

– Кома, это проституция! – выкрикивает кто-то из зрителей. – Кома, а если бы тебе заплатил мужик?!

Люди хохочут, Макс скалится, пожимает плечами и беззлобно показывает шутнику средний палец. Измученный, бледный и жуткий Макс, которого я до помешательства люблю…

– Ладно. Поскольку поэтическим талантом я не наделен, буду развлекать вас старыми добрыми каверами чужих песен. – Макс достает из кармана джинсов медиатор и улыбается. – Ну что, пошумим?

– Пошумим, Макс! – вторит народ.

– Тогда поехали! – Завесившись от мира светлой челкой, Макс закрывает глаза, после короткого проигрыша над набережной разносится его хриплый голос.

У всех присутствующих закладывает уши, потому что слова песни Макс вырывает из себя с кровью.

Головокружение заставляет меня отставить назад руки и приложить раскрытые ладони к земле – она до боли забивается под ногти, когда я беспомощно ее загребаю.

Парень с моим отражением в зеркале, я не хотела причинять тебе боль, я надеялась, что ты никогда не сломаешься, так почему же это с тобой произошло?..

Разбитая, загнанная душа рвется из клетки ребер наружу, чтобы долететь, а если не хватит сил, добраться ползком до родной души того, кто сейчас умирает перед всеми, зажимая пальцами аккорды.

Макс, срывая голос, берет последний аккорд, сдувает с лица челку и устало смотрит на притихших в священном трепете людей – те спустя несколько долгих мгновений звенящей тишины начинают материться, хлопать и выкрикивать новые музыкальные заявки.

А меня трясет. Я должна быть там, рядом с Максом, должна привести его в чувство и прекратить наши мучения. Я должна видеть синие, бездонные, яркие глаза, удерживать ладонями его лицо и умолять смотреть только на меня, пока мир снова не обретет смысл. Должна повиснуть на его шее, изо всех сил прижимаясь к родному теплу, до обморока целовать его губы, потому что я вижу во всех и вся только его. Потому что с моим братом до сих пор происходит то же самое.

Но нам нельзя. Нас достанут из-под земли и препарируют… Пострадают ни в чем не повинные люди.

Все давно решено – меня ожидает московский интернат, Макса – его великие дела, и будущего у нас нет.

Глаза ничего не видят от слез.

В потемках нашариваю рюкзак, встаю и, спотыкаясь и путаясь в онемевших ногах, ухожу в душный, пока еще летний мрак.

Едва справившись с кодовым замком на воротах, я плетусь по вымощенной камнем дорожке к дому. Альма и Пират вьются рядом и подозрительно обнюхивают мои воняющие кошачьим кормом руки.

На подъездной дорожке стоит чужая машина – напрягаю зрение и различаю черные цифры на номере…

Это врач. С безразличием понимаю, что кое-кто допился до ручки – когда папочка больше не в силах пить, он вызывает занимающегося частной практикой нарколога, который за круглую сумму без вопросов выводит его из запоя.

Сбрасывая в коридорчике грязные убитые балетки, через темную угрюмую гостиную прохожу к лестнице наверх – в детской мне предстоит в сотый раз на нервах перепроверить содержимое верных обшарпанных чемоданов и без чьей-либо помощи выволочь их по ступенькам к порогу. Из недр дома доносятся запахи медикаментов и ужасные квакающие звуки – Настю снова выворачивает наизнанку.

Преодолев два десятка ступеней, останавливаюсь у приоткрытой двери – внутри ванной Настя, опираясь исхудавшей до состояния скелета рукой о край умывальника, вытирает полотенцем лицо и долго смотрит на свое почти неживое запотевшее отражение. Она плачет, а меня неожиданно пронзает острая жалость.

«…Говорю вам: не противься злому… Кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду; и кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два…» – в шутливой манере Макс часто транслировал мне непреложные истины, и одна из них сейчас почему-то всплывает в памяти.

Тихонько просачиваюсь в ванную, трогаю Настю за руку и заглядываю в лицо:

– Очень плохо, да? – Она молча кивает. – Что мне сделать, Насть?

– Я соку апельсинового хочу… – шепчет она, – и до кровати сама не дойду…

– Держись! – Я подставляю ей плечо и, поддерживая другой рукой, осторожно провожаю в комнату.

– Спасибо тебе, Даш. Правда. Спасибо, – слышу я за спиной, прежде чем плотно прикрываю тяжелую дверь.

В детстве наполненное чудесами время шло медленно. Теперь же я, как и все взрослые, без остановок бегу по отмеренному мне отрезку жизненного пути, и надо мной гаснет свет прошедших дней и загорается солнце новых. Я бегу без всякой возможности притормозить и осознать, что тот или иной день из череды прожитых и был самым счастливым.

Откуда мне было знать, что прогулки по вымершей промзоне с улыбчивым парнем в стремной шапочке, наши рейды по городским лужам с ворохом листовок в рюкзаках за плечами, репетиции в провинциальном ДК, разговоры в темной маленькой комнате и спокойный стук сердца под ухом навсегда останутся самыми светлыми воспоминаниями юности… Жизни впереди еще так много, но весь ее остаток я буду хранить в памяти тепло этих дней и безнадежную грусть.

Скоро осень – в столице в это время года беспросветно, сопливо и мучительно тоскливо. Зимой там сумрачно, слякотно и почти нет снега, а весной ветер гонит с догорающих помоек смрад тлеющего мусора. Круглый год меня будут мучить хандра и депрессия – я не хочу переезжать. Как и не собираюсь находить общий язык с надменными отпрысками неприлично богатых семей – моими одноклассниками, не собираюсь проявлять прилежание в учебе, не собираюсь строить никаких далеко идущих планов… Продержусь в интернате один год, а потом просто растворюсь во мгле огромного равнодушного мегаполиса, и разыскать меня будет не под силу даже самому черту.

Таков план счастливого будущего девочки Дани, вечно одинокой и никому не нужной, от которой, как всегда, все предпочли избавиться. Девочки маленькой, но сильной и навечно связанной с собственным братом одной на двоих несбыточной мечтой.

После тысячной проверки укомплектованности пытаюсь закрыть один из своих верных чемоданов. Мне приходится изо всех сил надавить коленями на его крышку и вцепиться в тугие замки – наконец раздается щелчок, а на пальце проступает саднящий порез.

Чертыхаясь, дую на него, разглядываю ладонь – шрам от еще одного, но давнего пореза тонкой розовой полосой пролег через ладонь. В критической ситуации, в которой я нахожусь, его существование внезапно придает уверенность: во мне течет кровь Ли, Ротена и Комы… Все трое – всегда со мной.

Завтра в пять утра дядя Миша выгрузит меня у шумного, воняющего мазутом и беляшами железнодорожного вокзала, на закате дня я ступлю на заплеванную, обдуваемую всеми ветрами платформу вокзала Московского, поволоку чемоданы к метро… Прощайте, ребята.

Прощай, пыльная маленькая детская – голубые шторки на окнах, карта звездного неба, полки с книжками о любви, мягкая кровать и подушка, пахнущая солнцем… Прощай, огромный, наполненный молчаливым ужасом дом, где я была счастлива всего одну-единственную дождливую ночь.

Прощай, самый добрый и сильный папочка, когда-то давно заколдованный злой колдуньей из сказки…

Мне будет лучше без тебя.

А послезавтра начнется новый учебный год. Год взаперти, в четырех стенах интернатской комнаты, четырех стенах академических классов, лабораторий, актовых, спортивных, тренажерных и бальных залов… Год моей персональной ненавистной тюрьмы, год расплаты за добрый поступок.

Шмыгаю носом, заправляю за уши всклокоченные волосы, хлопаю себя по раскрасневшимся щекам. Чемодан закрыт. Порядок.

На прикроватной тумбочке подпрыгивает и с бешеным жужжанием подкатывается к самому краю смартфон – едва успеваю подставить ладони, и он рыбкой ныряет в них.

«Елена Прекрасная» – высвечивается на экране.

– Алло… – отвечаю и тут же зажмуриваюсь – голос в трубке пронзителен настолько, что грозит перейти на ультразвук.

– Дашка! Ну какого лешего!.. Вчера я искала тебя битый час! А ты испарилась… и трубку не брала! – На мою голову сыплются тысячи злобных проклятий.

– Прости, – прижимая смартфон к уху плечом, пытаюсь оттащить чемодан к стене. – Мне нужно было готовиться к переезду и все такое… Не хотелось тебе мешать.

– Поезд завтра утром, да? – Молчу и с подозрением ожидаю, что Лена скажет дальше, потому что такой ее тон уже в детстве не предвещал для меня ничего хорошего… – Отлично. Потому что помощь твоя мне нужна сегодня, и прямо сейчас!

Лена тараторит о своих подопечных – где-то у черта на куличках тяжело заболели две кошки, их нужно отловить, погрузить в переноски и довезти до лечебницы… Добираться до места их обитания часа два, но я, вздыхая, соглашаюсь, потому что ясно осознаю: больше увидеться с Леной шанса мне не представится.

– В десять подойду к остановке, – прежде чем нажать на отбой, говорю я.

Вытянув шею и закусив губу, я долго и задумчиво всматриваюсь в сад камней за окном, брожу по комнате и никак не могу успокоить нервы… Лена зазвала меня в тот самый район, окруженный вымершими заводами, бетонными заборами с «колючкой», вышками ЛЭП, некогда зелеными цветущими холмами и полями санитарно-защитных зон, где прошли дни моей счастливой сказки.

Проходя по коридору, я, поддавшись странному порыву, на цыпочках подхожу к одной из дверей и прислушиваюсь к ровному дыханию за ней – Настя все еще спит. Похоже, сегодня один из тех редких дней, когда она чувствует себя хорошо, и я улыбаюсь – ничего не могу поделать со своим нелогичным иррациональным поведением, но мне нужна уверенность в том, что будущий маленький обитатель этих стен будет здоровым и счастливым и сможет растопить льды одиночества и равнодушия взрослых.

Первый этаж дома сковала оглушающая тишина, но по его пустынным закоулкам проявлением жизни разлетается горячий запах кофе, послушно сваренного кофемашиной.

В столовой, в квадрате солнечного света, похожий на призрака папа дрожащими руками перебирает накопившуюся за долгие дни запоя почту. Он шумно глотает из белой чашечки вязкую черную жидкость и прерывисто дышит.

– Привет, пап. Сегодня буду поздно, завтра уезжаю рано. Возможно, больше не увидимся. – Направляюсь к холодильнику, тяну на себя серебристую дверку и углубляюсь в его холодное гудящее нутро в поисках минералки – она понадобится мне в разгар августовского полуденного зноя, на который как раз и придется битва с бродячими кошками за их благополучие и жизнь.

Отец проводит ладонью по темному ежику на голове и морщится:

– Давай без драм, а?.. Я тоже по юности много чего хотел. Сложилось по-другому. Я не жалею. – Жестом он повелевает мне отвалить, закрывает глаза и трет виски.

Сквозь открытые форточки и люки в полупустой автобус влетают сквозняки и беснуются в нем, развевая волосы немногочисленных пассажиров; желтые, похожие на щупальца огромного осьминога поручни опутывают изнутри его просторный салон. Развалившись на месте у окна и вытянув вперед ноги, я рассматриваю почти осенние пейзажи родной привычной местности, а подозрительно сияющая Лена периодически подпрыгивает на соседнем сиденье и хватает меня за руку – я почти осязаю ее странное возбуждение.

– Дарин, Роме я пока не звонила – просто не знаю, что ему сказать, с чего начать… Расскажи мне про ребят, а? – ноет она.

Провожу потными ладонями по джинсам.

– Ребята… – Некоторое время я все еще пялюсь в окошко – вместо зарослей кукурузы, возвышавшихся здесь в день, когда мы с Максом вдвоем топали по этой дороге, за окном раскинулась лишь голая земля. – Они… каждый из них… слишком хорош для этого мира. К Ли невозможно привыкнуть: даже учитывая, что я была влюблена в другого человека, в его присутствии все равно голова кружилась!..

– Да, в сравнении с Ли даже сам Ли Чон Сок^[11] отдыхает… – вздыхает Лена и снова подпрыгивает, словно кто-то подложил ей под задницу канцелярскую кнопку. – Но это и так очевидно! Ты мне, главное, про Ротена расскажи!

– Ротен – сама надежность. Если он рядом, ты останешься спокойной даже в случае зомби-апокалипсиса! А он еще и прикалываться будет… – Я улыбаюсь, пока Лена трогательно краснеет.

С минуту она яростно тупит – не знает, куда деть руки, зачем-то достает из рюкзака телефон и тут же прячет его обратно… Наконец на нее снисходит озарение, и она подло переводит стрелки на меня – наклоняется и быстро шепчет:

– А в кого это ты была влюблена? Давай-ка с этого момента поподробнее!..

Я беспомощно смотрю на Лену, позорно заливаюсь краской и отвожу глаза.

Потайную комнату моей души до сих пор мучительно стыдно и страшно показывать гостям, но Макс заслуживает лучшего – он заслуживает того, чтобы о любви к нему орали во всю глотку. Возможно, какая-нибудь счастливица в скором будущем сделает это, а я лишь тихо мямлю:

– Это Макс. Я с ума по нему сходила… и до сих пор… схожу.

Худые прозрачные плечи Лены напрягаются.

– Но он же твой… – Ее офигевший взгляд застывает на моем лице.

А меня прорывает – никто не побывал в моей шкуре и не прошел через ад… в который, впрочем, я сама себя и затащила. Я рассказываю Лене о вечеринке уродов и в мельчайших подробностях о том, что со мной там сделали. Рассказываю о месяцах съезжающей крыши, холода и кошмарных снов. Рассказываю о парне, взошедшем на моем пути огромным ярким солнцем, протянувшем мне руку, отомстившем за меня, полюбившем меня…

Слишком многие смотрели на нас вот так.

Пытаюсь держаться, но сил не осталось – я рассказываю Лене о концерте, Ване и деньгах, об отце и бабушке, о страшном ультиматуме, выполнив который, я гарантирую спокойную жизнь всем, кто мне дорог… Лена обвивает меня тонкими длинными руками и молча гладит по голове.

День расплывается в потоках слез, но я больше не стесняюсь показать лучшей подруге слабость, одиночество, страх и боль. И никогда не должна была.

На остановке Лена осторожно стирает салфеткой растекшуюся по моим щекам тушь, старательно пудрит мой нос, а потом мы встаем и плетемся по старому солнечному району мимо похожих, как близнецы-братья, древних кирпичных домов, к местной школе, где на заднем дворе обитают Ленины питомцы.

– Да-а-аш… – шмыгая, хрипло зовет Лена и конфузливо улыбается. – Вообще-то нам кое-кто сегодня поможет… Вчера я перевела на счет пятьсот рублей – больше денег не было. Но я не могла упустить шикарный шанс поближе пообщаться с Ромой!

Она кивает в сторону школьной спортивной площадки – среди аккуратно подрезанных кустов, чириканья купающихся в пыли воробьев и урчания голубей на облупившейся и проржавевшей железной загородке сидят двое в стремных шапочках, и ветер пузырем надувает клетчатые рубашки на их спинах.

Спотыкаюсь и, чтобы со всего маху не приложиться коленями о разбитый асфальт, хватаюсь за Ленин рюкзак и повисаю на нем – я узнаю ребят даже с этого ракурса.

Ли и Ротен – два парня одной со мной крови, из жизни которых я без всяких объяснений исчезла.

Вот они – совсем рядом мирно беседуют о чем-то и привычно подтрунивают друг над другом…

Я так скучала, что готова ринуться к ним, но вместо этого замираю в нерешительности. Естественно, Макс рассказал ребятам о том, какой фальшивой сукой я оказалась и каких определений в моем исполнении они, все трое, удостоились.

Сейчас они сделают вид, что мы не знакомы, и будут совершенно правы – именно такое обращение я и заслужила. Я тоже буду придерживаться своей легенды – продолжу идти намеченным блондинкой курсом и надменно от них отвернусь. Если найду в себе силы.

Но меня до сих пор трясет, губы дрожат, распухший от рыданий нос отказывается дышать…

Уезжать отсюда мне нужно с холодной головой, но сейчас благодаря Лене все рискует пойти наперекосяк. Определенно, сил лицемерить перед ребятами я найти не смогу!

Сжимаю кулаки, быстро поднимаюсь на цыпочки и громко шиплю подруге в ухо:

– Лен, дальше – без меня! – Пробуксовав балетками по торчащим из древнего асфальта камушкам, я разворачиваюсь, стартую с места и мгновенно линяю со школьного двора, и позади эхом раздаются громкие возгласы и топот. Лена что-то кричит мне вслед, я слышу скрип резиновых подошв ее синих конверсов, а потом она, ойкая, брякается на асфальт, и шаги еще двух пар ног за моей спиной сразу смолкают.

– Ты в норме? – знакомый бархатный голос Ротена, обращенный к моей подруге, становится еле различимым. – Идти сможешь?..

За неимением выбора мне всю жизнь приходилось чемунибудь и как-нибудь учиться. После пятого класса, летом, папочка определил меня в спортивный лагерь, где я честно пыталась заниматься легкой атлетикой… и сейчас, судорожно вспоминая технику бега, я сгибаю руки в локтях, рассекаю ими воздух и ускоряюсь так, что в ушах свистит ветер, и рев моторов машин, голоса детей, лай собак, шелест листьев вокруг сливаются в монотонное завывание.

Но от коротких худых ног мало толка, легкие горят, сердце заходится, а второе дыхание даже не собирается открываться… Кто-то широкими шагами настигает меня, хватает за шкирку и резко разворачивает к себе.

– Чувак, Даня, ты круче Усейна Болта^[12]! Я чуть коньки не отбросил, пока тебя догонял! – Запыхавшийся Ли разглядывает меня и радостно улыбается. – Ну, привет, что ли?!

Он сгребает меня в охапку и приподнимает над землей, и мои мелкие хрупкие косточки почти в голос протестуют против такого обращения до тех пор, пока ноги снова не находят опору.

– Привет, – бурчу и старательно отворачиваюсь – слишком уж очевидно, что Ли не намерен корчить из себя постороннего. Изо всех сил пытаюсь призвать на помощь свою внутреннюю ледяную стерву, но все бесполезно – она не выходит на связь.

– Пойдем. Там Ротен охаживает… то есть оказывает… помощь твоей подруге – она даже джинсы порвала, когда пыталась тебя остановить – Ли кладет руки на мои плечи и настойчиво направляет обратно, туда, где со страдальческим, но крайне загадочным выражением лица Лена, расположившись на загородке, во все глаза разглядывает Ротена, а тот, сидя на корточках, дует на ее колено.

Низко опустив голову, я обреченно шагаю рядом с «Дамским угодником» обратно к друзьям и устало смиряюсь с фактом, что расспросов мне не избежать.

– А где Макс? – Я наконец произношу это имя и задыхаюсь.

– Макс на сегодня освобожден от общественных работ. За то, что вчера отдувался за всех нас на набережной… – Ли замедляет шаг, прячет руки в карманы черных джинсов и осторожно замечает: – Можно сказать, что нам сейчас чертовски повезло… Когда он узнает, что мы с тобой виделись, от его матюгов случится конец света.

Было бы странно, если бы его реакция оказалась другой.

Макс прав – ребята не должны общаться с предательницей. Я же мучительно раскаиваюсь, вспоминая мерзкие уродливые слова, сказанные ему в кафе, и чувство сродни изжоги неприятно царапается в глубинах желудка. Какими бы ни были обстоятельства, вынудившие меня на это, таких слов ни он, ни ребята не заслуживали…

Останавливаюсь как вкопанная и дергаю Ли, пролетевшего по инерции вперед, за клетчатый рукав.

– Ли, прости меня… я хочу, чтобы ты знал – вы были моими лучшими друзьями, – тихо лепечу и краснею. – То, что я наговорила Максу тогда, в кафе, касается только его, не вас…

– Ты о чем сейчас, чувак? – Ли пристально смотрит мне в глаза, и я дико смущаюсь. – Это ты нас прости! У Ваньки все хорошо только благодаря тебе, но за это папа высылает тебя за периметр. Это мы, три мудака, забили тебе голову нашими сектантскими идеями, а расплачиваешься за это ты одна…

– Что?! – Вечность длиной в секунду я не верю тому, что услышала, а мой рот так и остается открытым. – Откуда ты об этом знаешь?

– Да Макс и сказал. Он пообещал, что больше в жизни никогда к тебе не сунется, потому что испортил твою жизнь. И нас очень просил тебя не доставать… – Ли, еле заметно сутулясь, вновь трогается с места и быстро докладывает: – Крыша у него всегда была слегонца не на месте, но теперь, кажется, съехала совсем – он взвалил на себя координацию деятельности «Людей» во всех городах, где есть наши ячейки. Он почти не выходит на улицу, хотя бабка теперь гонит его туда пинками… в общем, стал наш друг Кома каким-то гребаным терминатором – не устает, не спит, не ест… Не улыбается и шуток больше не понимает.

Я внимательно разглядываю трещины в асфальте, проступающую из них упрямую траву, убегающих от моих обшарпанных брендовых балеток жучков и муравьев, и молчу.

Ну конечно же, Макс ни на секунду не поверил мне и не воспринял всерьез мои жалкие попытки его оттолкнуть – не в его характере без боя отказываться от того, что ему дорого. А встреч со мной Макс не искал, потому что взял вину за происходящее со мной на себя, замкнулся и сломался… Хотя, согласно плану, такая участь должна была достаться только мне.

Зато маленький мальчик получил шанс быть здоровым и счастливым. Быть живым.

А мы… Этой мечте я отдала свою нерастраченную любовь, а Макс направил на ее достижение всю неуемную энергию… Если быть до конца откровенными: что нам с Максом светило в жизни, если бы не это благородное дело?..

Когда мы возвращаемся, на лицах Лены и Ротена блуждают странные улыбки, их щеки яростно пылают.

При виде меня Ротен поспешно вскакивает на ноги, в два прыжка оказывается рядом и заключает мое худое тело в теплые медвежьи объятия:

– Даня!.. Я скучал! – Спустя секунду он убирает руки, отходит и низко опускает голову.

– В общем, прости нас, чувак, – подает голос Ли. – Очень дерьмово все получилось. Ты уедешь, а вот как нам всем теперь жить с этим – до сих пор ума не приложу…

Так вот как, оказывается, обстоят дела в королевстве, которое я намереваюсь покинуть. Здесь всем давно известны истинные причины, толкнувшие меня на предательство, здесь все деморализованы и опустошены, и грош цена была моим бесполезным усилиям.

Не хочу верить, что Макс и ребята продолжают действовать лишь по инерции, что они сдались. Не хочу быть этому причиной.

Глубоко вдыхаю, и окрестности вдруг сотрясает такой чудовищный мат в моем исполнении, что ход времени замедляется, а все другие звуки смолкают.

– Вы сдурели? – кричу я. – Это был мой выбор, и ответственность за него нести буду только я! Мне не нужно ваше гребаное сочувствие, не нужно ваше тупое раскаяние и самобичевание! Если продолжите в том же духе – в моих глазах вы станете тупыми чертовыми слабаками… Ты, Ли, или ты, Ротен, на моем месте вы бы поступили иначе?..

Мои друзья молча пялятся на свои пыльные вьетнамские кеды, а Лена в шоке рассматривает меня так, будто увидела впервые.

– Вот, то-то же! – От бешенства я задыхаюсь, и голос почти пропадает. – Никто не говорит, что мне легко, но! Я ни о чем не жалею. Ни о чем! Передайте это Коме! И пусть этот придурок поскорее придет в себя, иначе мой поступок… да и вообще все в этом гребаном мире перестанет иметь смысл.

Гордо расправив плечи, я разворачиваюсь и ухожу. Не обнимаюсь и не прощаюсь, хотя ясно осознаю, что сегодня видела своих лучших друзей в последний раз. Но проступившие на глазах слезы рискуют нарушить всю торжественность и пафос моей речи – их они заметить не должны…

Я не оглядываюсь, держусь из последних сил, и истерика, тихая, но удушающая, накрывает меня только в полупустом пригородном автобусе.

Дома тихо и сыро, как в склепе – живущие со мной под одной крышей люди снова испарились по своим неотложным делам, и я, хватаясь за черные перила, через три ступеньки бегу вверх, влетаю в детскую и вышвыриваю из нее свои чемоданы. С грохотом и матом спускаю их вниз, в гостиную, пинками гоню к коридору и рядком ставлю у входной двери – уезжая отсюда ранним утром, я не хочу никого ненароком разбудить.

Возвращаюсь в комнату, провожу пальцами по корешкам книг, и на их пыльной поверхности остается яркий след – его оставила я… Короткий невнятный след, который скоро снова покроется пылью и станет незаметным.

Долго стою у окна и теплым зеркальцем, из которого в минуты смертельной тоски на меня смотрит Макс, пускаю на пожухлую газонную траву в саду ярких солнечных зайчиков. А за окном огромные сторожевые собаки, врезаясь друг в друга и разбрасывая слюни, усердно пытаются поймать и удержать в своих неуклюжих лапах само солнце…

Я тоже пыталась его поймать, пыталась удержать, пыталась уберечь и не погасить. Ни черта у меня не вышло, и вымощенная моими благими намерениями дорога вывела нас прямиком в ад.

С ногами залезаю на кровать, закрываю ладонями уши – бодрые теплые звуки предпоследнего августовского дня слишком сильно контрастируют с чернотой в моей душе.

Перед глазами мелькают отрывки из жизни – локации, звуки, лица из прошлого…

Внезапно их карусель стопорится, а в мозгу красной лампочкой загорается страшная, но такая заманчивая мысль… я свешиваюсь вниз и выдвигаю средний ящик прикроватной тумбочки – в нем с шумом катается с угла на угол белый пластиковый пузырек с анальгетиком, который я когда-то стащила у папочки. Этот пузырек в моей руке, странно теплый, приковывает взгляд, наталкивает на единственно верное решение всех проблем… Его содержимое можно запить алкоголем из бара. И свою последнюю записку можно подкинуть туда же – там папочка уж точно когда-нибудь сможет ее обнаружить.

Так заманчиво просто взять и бесследно исчезнуть, заставив тем самым папу вечно сожалеть обо мне, сожалеть так, как сейчас о маме и тетушке сожалеет бабушка… Исчезнуть со всех радаров, не оставив после себя ничего.

Слезаю с кровати и углубляюсь в шкаф – в нем горой сложены мои вышедшие из моды дизайнерские шмотки, относящиеся к коллекциям прошлых сезонов – от них воняет застарелым по том и тяжелым дорогим парфюмом – бесцветными воспоминаниями о прежней жизни.

Разматываю рулон голубых мусорных мешков, забытых домработницей под столом, заталкиваю в них ворохи вещей и стараюсь плотнее утрамбовать это грязное тряпье, стоившее когда-то огромных денег – эквивалента папочкиной любви и заботы.

Дарина осталась без маминой любви.

Дарина впервые получила в школе по носу.

Дарина впервые вернулась домой в синяках.

Дарина впервые вытащила алкоголь из бара и напилась.

Дарину изнасиловали на вечеринке.

Дарина искалечила свою когда-то лучшую подругу.

…Все это не беда, Дашка, возьми деньги – они в кабинете, в верхнем ящике стола…

Складирую тяжеленные мешки с тряпьем у дальней стены и накрепко завязываю.

И останавливаюсь в ужасе – ого-го, как сильно, оказывается, меня здесь любили… Ах, если бы это действительно было так.

Возвращаюсь к опустевшему шкафу.

В углу, в самой его глубине, глаза различают черный полиэтиленовый сверток. Я выхватываю его и разрываю – к моим ногам со стуком падают синие кеды, следом летит зеленая шапочка, с тихим шуршанием клетчатое платье медленно опускается на пол и укрывает собой наш «суперэксклюзивный мерч».

Я не уйду бесследно, потому что уже оставила в пыльной вечности свой след. Идите к черту – я не уйду! Я не сдамся, я буду жить.

Сбрасываю с себя невзрачные, надетые впопыхах утренние шмотки и облачаюсь в костюм супердевочки – когда я в нем, любое чудо может произойти, проблемы разлетятся, как ядовитый туман, друг подставит плечо, а огромная взаимная любовь взорвет в небе тысячи звезд… В нем я смогла погулять по воздуху, без памяти влюбиться в жизнь и совершить подвиг. И сейчас в нем я ближе к солнцу и добру, ближе к маме… в нем я навечно с Максом и ровня ему.

Приземляюсь на полу среди вещей, ураганом разбросанных по комнате, вытягиваю ноги, вдыхаю и закрываю глаза. Я шепчу, но постепенно мой голос набирает силу и улетает на невозможную высоту, и стекляшки настенного бра позвякивают в такт:

Сегодня первое сентября, но, вместо того чтобы жеманничать с Мартой и Олей на торжественной линейке в родной школе, я сбежала оттуда, и только мои пыльные синие кеды сверкали резиновыми подошвами.

Битый час трясусь на ухабах в пригородном автобусе, следующем до старого рабочего района, и с ликованием рассматриваю грозные строения заброшенных заводов, серые бетонные заборы и просторные пустые поля, мелькающие за заляпанным экраном окна.

Девочка в коричневой школьной форме и белом кружевном фартуке, с огромными бантами в светлых волосах, до ужаса похожая на свою маму, на советскую школьницу, на Алису Селезневу из старого детского фильма, – это я. Улыбаюсь, и лицо рискует треснуть от огромного, словно солнце, счастья.

Выпрыгнув из автобуса почти на ходу, я, как угорелая, бегу к школе на отшибе, и нервы закручивают внутренности в тугие узлы. Спотыкаюсь на неровностях асфальта и почти падаю, но не сбавляю скорости до тех пор, пока под враждебные взгляды местных девочек пулей не влетаю во двор серой кирпичной постройки с огромными окнами в голубых трухлявых рамах.

У главного входа мельтешит разномастная толпа: заспанные первоклашки с букетами во весь их малый рост, волнующиеся мамы, старшеклассники с помятыми недовольными лицами…

Смотрю им под ноги в поисках начертанного мелом на асфальте обозначения «11 Б» и, узрев нужные цифры и букву, удовлетворенно выдыхаю и приземляюсь на ржавую загородку напротив. Со своего наблюдательного пункта я напрягаю зрение еще довольно долго… и вскакиваю, как от удара током, когда четыре парня в строгих костюмах показываются на дорожке у школьных ворот.

Четверо друзей: Ли, Ротен, Слава и Кома… а, точнее, Коля, Рома, Слава и Макс – самые красивые мальчики, самые преданные друзья, самые лучшие люди на всей земле – с букетами цветов направляются к своему классу.

Ни один из них не ожидает увидеть меня здесь – сейчас я должна быть в сотнях километров от этого места, в далеком, огромном и чужом городе.

Задыхаюсь от напряжения, счастья и предвкушения и быстрым шагом иду навстречу ребятам.

Но за долю секунды до того, как парень с длинной светлой челкой, похожий в темно-синем костюме на модель с обложки «Джи Кью», повернет в мою сторону свое прекрасное лицо, я останавливаюсь.

Замедляется время.

Из школьных колонок с шипением раздается песня про прекрасное далеко, и я вдруг воображаю себя той самой гостьей из будущего – смотрю на ребят, и сейчасмне действительно становится по силам увидеть будущее каждого из нас…

Через год мы все окончим одиннадцатый класс, а впереди нас ждут только великие дела.

Ли с Агнией поступят в медицинский институт и спасут впоследствии немало жизней. Ротен, как и мечтал, станет студентом физмата, окончит его с красным дипломом и посвятит себя науке. Он будет счастлив с моей подругой Леной, которая тоже найдет свое призвание – она станет ветеринаром.

Слава уедет в столицу, встретит там единомышленников, соберет с ними новую группу, и однажды она станет сверхпопулярной.

Хотелось бы мне сказать, что отец бросит пить, превратится в великодушного и доброго человека, будет любить Настю и мою маленькую сестренку, но… этого не произойдет. Проблеск человечности, растопивший единственный раз его сердце, никогда больше не проскользнет сквозь холодную темноту. Через два года Настя и отец разведутся, а сестренка станет моим частым и самым любимым гостем.

Макс свалит от бабушки и пару месяцев учебы на первом курсе юрфака, куда он обязательно поступит, проживет в двухместке университетской общаги, хотя каждые выходные будет ее навещать.

Ну, а я подам документы на факультет психологии того же универа, а еще устроюсь в ресторан быстрого питания на вечернюю подработку: денег у отца я больше никогда не попрошу, хотя они будут регулярно поступать на мой счет и нетронутыми копиться на нем. Я тоже уйду из дома – в следующем октябре, как только Максу стукнет восемнадцать, мы снимем однушку в районе на отшибе, где будем счастливы.

В будущем Макс станет классным юристом, правозащитником, культовой личностью и вдохновителем парочки революций – он останется лидером «Людей», которые к тому времени превратятся в огромное, имеющее политический вес общественное движение. Я уверена: когда-нибудь имя Макса обязательно попадет в школьные учебники.

А себя через несколько лет я вижу ведущим психологом кризисного центра, потому что мое призвание – помогать подросткам, пережившим насилие, травлю в школе, предпринявшим попытку суицида или оказавшимся в любой другой сложной и, на первый взгляд, безвыходной ситуации.

Мы никогда не станем теми, кем боялись стать.

Нам не придется протирать штаны в офисе – мы будем заниматься любимым делом и преданно любить друг друга всю жизнь, и наш пыл иссякнет лишь тогда, когда подойдет к концу отмеренное для нас время.

Две пары древних синих кедов повиснут на стене небольшого, но уютного, теплого и светлого дома, а в умах потомков будет жить предание о том, как когда-то давно группа обычных детей пыталась изменить мир к лучшему, и это у них получилось.

Это были мы… Мы носили лица людей. Все мы людьми были.

Все сбудется именно так, я верю, потому что прямо сейчас Макс – мое идеальное отражение – оборачивается, перехватывает мой взгляд и пораженно замирает. Боль на его лице тут же сменяется широкой улыбкой, и в этих синих глазах напротив я вижу огромный, неведомый, невероятный, необъятный и всегда открытый для всех нас мир.

Цитата из романа Марка Леви «Встретиться вновь» в пер. А.Ю. Кабалкина.

Героиня вспоминает фильм «Бойцовский клуб», снятый по мотивам одноименного романа Чака Паланика (примеч. ред.).

Ротен – rotten (англ.) – гнилой.

Слепой гитарист из фильма «Безумный Макс: Дорога ярости», его имя произносится «Кома-Дуф Вэрриор» (примеч. ред.).

«Дневники баскетболиста» (англ. The Basketball Diaries) – американский художественный фильм режиссера Скотта Кэлверта, снятый в 1995 году по автобиографическому роману Джима Кэрролла. Рассказ ведется от лица главного героя и автора «Дневников баскетболиста», шестнадцатилетнего подростка, играющего в эту игру и пишущего хорошие стихи. Он и его друзья увлекаются наркотиками, что приводит к их постепенному падению и деградации (примеч. ред.).

ПДН – подразделение по делам несовершеннолетних органов внутренних дел.

Песня «Дорогою добра», муз. М. Минкова, сл. Ю. Энтина.

Отсылка к серии фильмов «Миссия невыполнима» с Томом Крузом в главной роли (примеч. ред.).

Within Temptation – нидерландская симфоник-метал-группа, основанная в 1996 году гитаристом Робертом Вестерхольтом и вокалисткой Шарон ден Адель.

Blackbird (англ.) – черный дрозд.

Корейский актер и модель.

Ямайский легкоатлет, специализировался в беге на короткие дистанции, восьмикратный олимпийский чемпион и 11-кратный чемпион мира. За время выступлений установил восемь мировых рекордов.