Квартал наш известен был под названием «Караван-сара́й гюрджи»[1]. Задолго до моего рождения держал здесь постоялый двор грузин из Кахетии — Шалико́. Его уже давно не было в живых, даже сын керосинщика Пого́с и кривоносый Амо не помнили его, а ведь они были намного старше меня. И постоялого двора давно не было: на его месте стоял дом гончара Ова́ка. «Караван-сарай гюрджи» — только и осталось от Шалико.

Квартал наш был большой. В каждом дворе — десятка по два семей. Детвора, куры, тутовые деревья. Под деревьями — грядки с луком и эстрагоном. Куры склевывали зеленые побеги лука, дети сгоняли кур, вытаптывая молодую поросль, и грядок, собственно, не оставалось.

Весной на земляных крышах домов буйно разрасталась трава, в мае она становилась белесоватой от ромашки, да кое-где под ветром покачивали головками маки.

Летом весь квартал перебирался спать на крыши. Ставили там тахту или просто расстилали карпеты и паласы[2] и забирались под марлевые пологи, спасаясь от комаров. Среди ночи нет-нет да слышалось с какой-нибудь крыши:

— Вай, скорпион, скорпион!

Ребенок кричал от боли, и женский голос сердито успокаивал:

— Чтоб тебе пусто было!..

Славился наш квартал и знаменитыми рядами жестянщиков. Весь день висел в воздухе оглушающий грохот. А люди, чтобы понять друг друга, вынуждены были кричать. За что и прозвал их парон[3] Рапаэ́л, бывший учитель из Вана, «горланами». Мы же, дети, любили ходить к жестянщикам — там в обмен на пару яиц можно было получить гвоздь для юлы и другие нужные нам вещи.

Но жестянщики занимали только часть квартала. В противоположном конце находились: «контора» зурначей[4], цирюльня Симона, под названием «Жорж», и выстроившиеся в ряд лавки гробовщиков. А в одном из подвалов размещалась «Наргиле́» — прославленная кофейня черного Ару́та. Ходили туда из нашего и из соседнего кварталов. И какие люди! Бывший генерал Алагязов, виноторговец Пион, парон Рапаэл, отец Амбаку́м, которого за глаза величали «отец Остолоп». Словом, квартал был разделен на два лагеря. Жестянщики высмеивали всех остальных, называли их «мелкотой», те, в свою очередь, ругали жестянщиков «мужланами».

Страсти утихали лишь в праздники, когда соседи семьями ходили друг к другу в гости.

Но справедливости ради должен заметить, что кофейня черного Арута, цирюльня Симона и «контора» зурначей были как бы «средоточием мысли» для всех обитателей нашего квартала. Жестянщики и те после дневного грохота спешили туда. Играли в нарды[5] и в шашки; особенно много посетителей бывало в кофейне «Наргиле». Наш сосед Хаджи́ и несколько персов, потягивая кальян, толковали о том о сем — о нечестивом «инглизе»[6], о вестях из московских газет.

Еще славился наш квартал тонирами[7]. Едва ли не в каждом дворе был тонир. По утрам тянулся над дворами сизый дым, потом он рассеивался, и по всему кварталу разносился вкусный дух свежевыпеченного лаваша[8]. Лаваш успешно конкурировал с городскими булками. В доме у нас лаваш был редкостью, и я охотно менял свою булку на лаваш. Менял и, давясь, проглатывал, почти не прожевывая, куски вкусного хлеба. Мать при этом посмеивалась:

— Думаешь, в лаваш халва завернута?..

По пыльной улице быстро прокатил экипаж. Сын керосинщика Погос побежал за ним и, глотая густую пыль, повис сзади, а я, едва научившись говорить, закричал на всю улицу:

— Файтон-кнут! Файтон-кнут!..

Детство началось…

Бульвар. Два старика уселись на скамью побеседовать.

Тощий молодой человек прошествовал по аллее с огромным, вспухшим портфелем. Узкоглазый китаец, торгующий искусственным жемчугом, на ломаном армянском языке уговаривал пышущую здоровьем крестьянку в широкой юбке:

— Это почти настоящий жемчуг, жизнью клянусь.

Какой-то человек вышел из ресторана. Он расстегнул на потной шее серую косоворотку и повелительно крикнул:

— Воды!..

— Холодная вода! Ключевая вода! — тут же запели десятки детских голосов.

— Врешь, у тебя вода теплая!

— У меня холодная! Не отбивай покупателя! — негодующе запыхтел самый маленький водонос, сгибаясь под тяжестью пузатого кувшина.

Его черные блестящие глаза были полны такой радости, решительности и одновременно такой мольбы, что, отстранив остальных, юноша обратился к нему:

— Наливай, малыш.

Водонос сполоснул стакан, вылил воду. На его босые, запыленные ноги брызнули капельки воды, и ноги вмиг словно покрылись веснушками.

Человек вытащил из кармана медную двухкопеечную монетку. Водонос, улыбаясь, протянул ему полный стакан:

— Пейте на здоровье, вы мой первый покупатель!

— Вот тебе покупатель! — послышалось сзади, и не успел малыш оглянуться, как на его штанишки и босые ноги полилась вода. На красный песок упали осколки красного кувшина.

— Ух, чтоб вы… — простонал сквозь слезы малыш.

А в другом конце аллеи уже снова звенело:

— Холодная вода! Ключевая вода…

…Как я ни крепился, все же домой пришел заплаканный. Мать, узнав о случившемся, стала проклинать злых детей, а отец оборвал ее и, обратившись ко мне, мягко сказал:

— Не беда, Рач, вырастешь — будешь работать, а пока, слава богу, проживем как-нибудь и без твоего заработка.

Он замолчал и медленно прошел в угол комнаты, где среди разбросанных инструментов и старой обуви стоял покрытый паласом табурет.

Несколько минут все мы молчали. Разгневанная мать с неимоверной быстротой вязала чулок; отец, опустив голову, латал туфлю. Мои слезы высохли. Вдруг отец приподнял голову. Он улыбался, его небритое лицо посветлело, в уголках рта подрагивали кончики седеющих усов, а глаза что-то обещали. Он поманил меня пальцем и тихо сказал:

— Этой осенью ты пойдешь в школу. Скоро я куплю тебе книги.

Я быстро поставил на полку стенного шкафа стакан, который все еще держал в руке, отдал матери свой первый заработок — медную двухкопеечную монету — и выскочил во двор рассказать товарищам, что осенью я пойду в школу.

Мои родители не были богаты. Отец часто болел, и мать все жаловалась соседке Мариа́м-баджи:

— Месро́п опять простыл!

Баджи, грустно покачав головой, приносила из дому какие-то сушеные травы:

— Вот, завари-ка это, напои его, пусть пропотеет.

И отец с утра до вечера пил липовый чай.

Заработка его едва хватало на жизнь. Мать говорила, что на Зари́к, мою сестру, которая была несколькими годами старше меня и уже ходила в школу, приходится тратить особенно много.

Но родители старались и меня не обидеть. Правда, мне редко покупали что-нибудь новое, штанишки и рубашки для меня переделывались из отцовского старья, но во всем квартале нашлось бы немного детей, одетых так же чисто. К тому же зимой я был всегда обут в «сапоги», как называл отец мои башмаки, им же перешитые из старых туфель.

Мое поступление в школу горячо обсуждалось в доме. Ведь с этим были связаны новые расходы.

— Книги нужны, одежонка нужна, — говорила мать.

Отец подходил к этому вопросу с особым пристрастием:

— Не бойся, жена. На худой конец подтянем пояс потуже.

Я смотрел на его узкую спину, вокруг которой дважды был обернут дедовский ремень, и думал, что туже его стянуть невозможно.

Отец купил мне сатиновую блузу, брюки и из совершенно новой кожи сшил чусты[9]. Все эти вещи лежали пока в сундуке, но я знал, что они мои, и с гордостью рассказывал о них товарищам.

Но самым лучшим подарком был букварь.

Однажды отец сказал мне:

— Пойдем.

И мы отправились с ним в книжный магазин. Отец шел так быстро, что я еле поспевал за ним. Я еще никогда не видел его таким бодрым.

В магазине он долго перебирал буквари. По-моему, все они были одинаковые, все хорошие, но отец почему-то терпеливо и тщательно изучал каждую книгу и, заметив на обложке или на странице букваря небольшой изъян, недовольно кривил лицо.

Наконец выбрал. Из внутреннего кармана пиджака вытащил старый кожаный бумажник и серебряными двугривенными отсчитал рубль.

— Дороговато, да уж ничего, — сказал он продавцу и, протянув мне книгу, добавил: — Бери, сынок…

Вечером я обернул букварь синей бумагой, чтобы не испачкать.

Портфеля у меня не было, поэтому я крепко обвязал свой букварь, две тетради и бумагу для рисования красной резинкой от рогатки.

На мне было все новое, даже шапка — новенькая матросская бескозырка с двумя черными, с золотой каемкой ленточками, развевающимися над новой сатиновой рубахой. Но самыми непривычными и неудобными для меня были длинные чулки, которые начинались в новых чустах и кончались под короткими брюками, обхваченные круглыми резинками. У меня еще никогда не было таких чулок, да и Амо, Погос и другие мальчики их не носили. Летом мы ходили босые, а зимой надевали шерстяные вязаные чулки. А такие чулки из духана[10] носили только девочки. Говоря по правде, эти чулки мать купила для Зарик, но они были ей малы и потому перешли мне.

Каждую минуту мне казалось, что чулки вот-вот сползут вниз. Рука моя то и дело тянулась к круглым резинкам, и всю дорогу меня терзали мысль о предстоящем «экзамене» и чулки.

Отец шел с сияющим лицом. В этот день он особенно тщательно побрился, надел праздничную одежду, шляпу, которую сестра вычистила щеткой необыкновенно старательно, и подпоясался узким ремнем. Отец выпил для бодрости стаканчик водки и сейчас то и дело теребил ус правой рукой. Он молчал, часто оборачивался ко мне, будто затем, чтобы поправить ленточки бескозырки, но на самом деле своей жесткой, шершавой ладонью он поглаживал мне шею, и я понимал, что отец очень волнуется.

В школьном дворе было пусто. Отец искал глазами кого-то, растерянно и беспомощно оглядываясь. В это время из подвального этажа вышел старик.

— Багдаса́р? — крикнул отец и, потянув меня за руку, поспешил к нему.

Отец обрадовался ему, будто родному брату после долгой разлуки. Меня это очень удивило. Ведь Багдасар был наш сосед. Я часто видел, как они встречались на улице. Отец всегда здоровался с ним, слегка улыбаясь, а вечно сердитый Багдасар, по обыкновению, бурчал себе что-то под нос.

— Багдасар! Здравствуй, Багдасар! — радостно повторял отец, приближаясь к нему.

Багдасар, державший в объятиях какой-то большой пестрый мяч, вывалянный в чем-то белом, довольно холодно ответил на восторженное приветствие отца:

— Здравствуй. Щенки! И кто это закинул в мел этот «клопус»?

Отец вначале изумился, потом, сообразив, что «щенки» к нам не относится, деланно сочувствуя, покачал головой:

— Вай… Вай… Вай!

Затем, порешив, что достаточно посочувствовал, спросил:

— Братец Багдасар, куда мне вести ребенка?

— В школу поступать будет?

— Да.

— Веди наверх, заведующий там сидит.

По узкой деревянной лестнице мы поднялись на второй этаж. Из одной комнаты доносились голоса — вошли туда.

— Здравствуйте, — смущенно сказал отец.

А я тем временем постарался спрятаться за его длинными ногами.

В комнате за столом сидел пожилой мужчина с небольшой седеющей бородкой, а на длинной скамье у стены — две женщины.

— Здравствуйте, — улыбнулся мужчина, поднимаясь с места. — Подойдите ближе, пожалуйста.

Этот, как бы сказал отец, «приличный» мужчина так хорошо улыбался, что мы, набравшись смелости, подошли к столу. Мужчина не стал ждать, пока заговорит отец, и, подавая ему руку, сказал:

— Я заведующий школой, Смбатя́н. Сына в школу привели?

— Да, — ответил отец и слегка подтолкнул меня вперед.

— Хороший мальчик, — сказал заведующий и, обращаясь ко мне, спросил:

— Читать умеешь?

Я кивнул.

— Вот метрика, заявление и свидетельство о прививке. — Отец протянул документы заведующему.

— Это отдайте товарищу Сати́к, — ответил заведующий, указывая в угол комнаты.

И только тут мы заметили, что в комнате стоит еще один стол, а за столом сидит красивая девушка в зеленоватой блузе мужского покроя, со стрижеными волосами. Девушка быстро подошла к нам, взяла бумаги из рук отца. А заведующий открыл мой букварь и сказал:

— Ну, читай.

Я стал смотреть в книгу и затараторил почти наизусть:

— Идет урок… Вот гора…

— Молодец, — слегка похлопывая меня по плечу, сказал заведующий и обратился к секретарю: — Сатик, все в порядке?

— В порядке.

— Ну, поздравляю, — снова обернулся к нам заведующий. — Первого сентября придешь в школу.

Отец взволнованно поблагодарил, я быстро сложил книгу и тетради. Мы вышли из кабинета заведующего.

Отец впервые в жизни обнял меня:

— Молодец, сынок, лицом в грязь не ударил!..

В его седеющих усах поблескивала слеза. Потом несколько дней подряд он все рассказывал соседям, приносившим обувь на починку, как я при заведующем «без сучка без задоринки по книжке читал».

Я решительно отказался носить чулки с резинками — ребята надо мной смеялись. К моему первому серьезному бунту члены нашего семейства отнеслись по-разному. У сестры моей, Зарик, которая училась в другой школе, и своих забот хватало — она гладила и приводила в порядок юнкомовскую форму и сатиновый красный галстук.

Отец в тот день опять хворал и, лежа на белоснежных подушках, пил, отдуваясь, липовый чай. С первого взгляда казалось, что он безучастен к домашней суете. И только мать сердилась:

— Не босиком же пойдешь, стыдно ведь!..

— Не хочу! Ну не хочу девчачьи чулки! — чуть не плача, отвечал я.

Пока мы разбирали этот злополучный чулочный вопрос, вошла Мариам-баджи.

— С добрым утром, — мягко сказала она.

— С добрым утром, баджи, — ответили старшие.

— Вардуш-джан, — обратилась к матери Мариам-баджи, — я скажу тебе что-то, только ты не обижайся: я вот для этого ребенка связала пару носков. — И она достала из-под фартука пестрые бумажные носки.

Родители мои не знали, что сказать. Произошла легкая заминка. Я это чувствовал, но носки в руках баджи, как магнит, притягивали меня.

Баджи осталась у нас пить чай. Я видел, как мать вынула из стенного шкафа заветное варенье из тыквы, но в ту минуту даже варенье не могло меня соблазнить. Я поспешно надел носки и чусты, взял связку книг и выскочил из дому. Во дворе сын керосинщика Погос уже поджидал меня. Он учился в четвертом классе нашей школы.

Мы пустились в путь. Я волновался, а Погос шагал, насвистывая.

— Боишься? — спросил он.

— Немного.

— Не бойся. Если кто тебя хоть пальцем тронет, скажи мне.

Я так и не сумел объяснить Погосу, что не драки боюсь. Я и сам не понимал, отчего это сердце у меня так колотится.

Дошли до школы.

Во дворе собралось несметное количество мальчиков и девочек. Некоторых из них я знал, они жили по соседству. Но знакомых было мало.

— Погос! Здравствуй, Погос! — закричали несколько ребят и окружили нас.

Наскоро поздоровавшись, Погос принялся расспрашивать:

— Кто классрук? У нас какой четвертый — «А» или «Б»?

Я крепко ухватился за ремень Погоса. Высокий парень, заметив это, спросил у него:

— А это что за хвост?

— Брат, — отрезал Погос.

И я преисполнился глубочайшей благодарности к нему.

— А-а, — тут же переменил тон парень, — первый раз, значит, в школу. Ну-ну…

Что означало это «ну-ну», я хорошенько не понял. В это время всех новичков позвали в угол двора.

— Я ваша классная руководительница, вы меня будете называть «товарищ Амалия», — собрав нас вокруг себя, сказала молодая женщина.

Она улыбалась, и, глядя на нее, я осмелел и тоже улыбнулся.

— Сейчас прозвенит звонок, и мы пойдем с вами в класс. А пока постройтесь парами по росту.

Некоторые малыши пришли с мамами. Теперь мамы отошли в сторонку, а мы стали строиться. Выяснилось, что я один из самых маленьких. Потому-то я и оказался в хвосте колонны, в паре с таким же коротышкой.

— Меня зовут Лево́н, — зашептал мальчик.

— А меня Рач, — сказал я.

Потом я узнал прозвище этого мальчика — Чко.

Прозвенел звонок. Колонной мы поднялись по деревянной лестнице и вошли в одну из светлых комнат второго этажа. Товарищ Амалия рассадила нас по местам. Меня и Чко, как самых маленьких, она усадила в первом ряду, перед своим столом.

В этот день товарищ Амалия знакомилась с нами. По большой книге, которая называлась «журналом», она прочла наши имена и фамилии, спросила, кто где живет, какие у нас есть книги, письменные принадлежности и разное другое.

Потом спрашивала, кто кем собирается стать.

Один хотел быть инженером, другой кузнецом. Чко решил стать машинистом. А я часто слышал от отца: «Сын у меня пойдет в учителя».

— Ты кем будешь, малыш? — спросила товарищ Амалия.

— В учителя пойду, — краснея, ответил я.

— Учителем будешь, — поправила меня товарищ Амалия.

Несколько человек засмеялись. Я думал, на этом и кончится. Но на перемене выяснилось, что никто из товарищей не хочет звать меня по имени.

— Учитель, учитель! — кричали все в один голос.

Никто не любил его, все его сторонились. Странным человеком казался мне отец маленькой Анни́к, бывший учитель из Вана, парон Рапаэл, и я боялся его. Весь наш двор вместе с палисадником и домами принадлежал ему. Кроме того, у Рапаэла на берегу Занги́, в Далме[11] был свой большой сад, а на Кантаре[12] — мануфактурный магазин, где, как говаривала моя мать, «разве что только птичьего молока не хватало».

Рапаэла мы видели не часто. В будни он возвращался из магазина поздно вечером. А в воскресные дни с утра одевался во все новое, подвязывал серебряный кушак, брал в руки янтарные четки и, поскрипывая длинноносыми туфлями, расхаживал по балкону. Иногда в эти дни к нему приезжали в фаэтонах какие-то люди. Жена Рапаэла, Грану́ш, накрывала на балконе стол, появлялись вареная и жареная зангинская рыба, шашлык из баранины, зелень в огромном количестве и домашнее вино в графинах из-под воды, а если гости были очень почетные, варилась и кюфта[13]. Гости пили, ели, пели песни. Затем женщины уходили в комнаты, а мужчины играли на балконе в нарды и в карты. Дети, приехавшие с гостями, гуляли в палисаднике вместе с Анник, играли в мяч.

В это время парон Рапаэл обычно не спускал глаз со двора, чтобы «голь перекатная», то есть мы, не лезли к детям, приехавшим в гости. Но мы и не думали к ним лезть: ни во дворе, ни дома получать нахлобучку нам не хотелось. Мы шли на улицу или на церковный двор и тайком от звонаря Барсе́га и отца Остолопа играли в «классы» на церковных плитах. Но не знаю почему, в такие дни все мы бывали злы, чем-то недовольны. Играли мы, играли, и вдруг кто-нибудь говорил, ни к кому не обращаясь:

— Буржуйские щенки!..

И мы хорошо понимали, к кому относятся эти слова.

В воскресные дни, если гостей не бывало, Рапаэл обычно вызывал к себе кого-нибудь из жильцов и заводил разговор «о правилах и порядках», а чаще о квартирной плате.

— Я порядок люблю, — раздраженно бубнил он. — Еще покойный отец мой говаривал: «Подарки делай туманами, а долг отдавай копейка в копейку». Ты что же не платишь? Ведь на моих плечах и дом, и ребенок, да еще сироту содержу.

Любимую поговорку он приводил просто так, ради красного словца. Никто еще не помнил, чтобы Рапаэл кому-либо сделал подарок, если не считать того, что каждый год, когда обтрясали тутовое дерево, его жена Грануш посылала жильцам по блюдечку первых ягод. А сиротой была дочь сестры Рапаэла, красивая, болезненная на вид Каринэ́, которая, как говорила моя мать, «с утра и до вечера, словно юла, крутится по хозяйству».

— У нас дома разделение труда, — объясняла Грануш, — Каринэ управляется по хозяйству, Анник еще маленькая, а я занята садом.

И действительно, Грануш была по горло «занята» садом. Ежедневно она усаживалась в фаэтон и отправлялась с Анник в далминский сад. Дома оставалась Каринэ, которая приводила в порядок постели, убирала комнаты, ходила на рынок, готовила обед, подметала двор. Кроме того, Каринэ вменялось в обязанности следить за огородом. Часто я видел, как, закончив домашние дела, босая, в старенькой ситцевой юбке, она выпалывала траву, окучивала помидоры или поливала грядки.

Каждый день, отправляясь в магазин, Рапаэл наказывал Каринэ:

— Гляди, чтоб эти щенки не залезли в огород.

«Этими щенками» были мы, но Каринэ никогда не делала нам замечаний, и мы свободно разгуливали по огороду. Потом узнали, что из-за нас парон Рапаэл бьет Каринэ. С тех пор грядки для нас стали священными, и мы даже близко к ним не подходили. А сын керосинщика Погос просто сказал:

— Кого в грядках увижу — изобью.

Мой отец питал к парону Рапаэлу особое почтение.

— Порядочный человек, — убежденно твердил он и бесплатно чинил обувь всему рапаэловскому семейству.

— Ну, ты не очень-то… — возражал сосед наш, дголчи[14] Газар.

— Как же так? Ведь вот когда я из деревни приехал, этот человек дал мне и дом и кров.

— Вижу я твой дом и кров, за этот курятник в месяц пять рублей платишь.

— Э-э, не говори, не говори! — вздыхал отец, покачивая головой.

Единственный, кто не боялся парона Рапаэла, был Суре́н, молодой рабочий из механической мастерской, которого все мы очень любили. Я догадывался даже, что сам Рапаэл побаивается его, хотя при встрече с Суреном он улыбался, протягивал ему руку. Никто не помнил, чтобы хоть раз парон Рапаэл завел с Суреном разговор «о правилах и порядках» или о квартирной плате.

— Мое почтение, товарищ Сурен! — кланялся Рапаэл.

— Здорово, торговец. Скольких сегодня надул?..

— Веселый ты человек, товарищ Сурен, веселый…

— Веселый-то веселый, Рапаэл, а знаешь, ведь рабкоопов все больше становится. Что дальше делать будешь?

— Хи-хи-хи! — деланно смеялся Рапаэл. — Ничего, как-нибудь проживем, — и торопился уйти.

Дворовые ребята любили товарища Сурена. Мы встречали его на улице, когда он возвращался с работы, и он здоровался с нами, как со взрослыми, уважаемыми людьми. Снимал замасленную кепку и громко приветствовал нас:

— Здравствуйте, товарищи!

— Здравствуй, товарищ Сурен! — кричали мы.

Ущипнув за щеку какого-нибудь малыша, он говорил:

— Милые вы мои! Вот наберу из вас армию, настоящую армию, и пойдем крушить капитал.

Часто он рассказывал нам о гражданской войне. Рассказывал о смелых парнях, которые бились и погибали за свободу, боролись против богачей. А про капитал ничего не говорил. Слова «богач» и «буржуй» нам были уже знакомы. Например, все мы знали, что Рапаэл богач: у него есть дом, сад, магазин. Богатый — значит, буржуй. Но кто был этот капитал, никто из нас не знал.

— Товарищ Сурен, а кто такой капитал?

— Да как вам сказать…

— Плохой человек?

— Очень! — смеялся он, отдавая нам вырезанные из ивы свистульки, и говорил: — Ну, теперь идите. Вырастете — узнаете, а я ведь еще и не обедал.

Он входил в дом, брал мыло, полотенце и долго плескался и фыркал во дворе у подвешенного к дереву рукомойника. Мы и тогда не отходили от товарища Сурена. Свистели в его свистульки прямо у него под ухом, а он делал вид, будто сердится:

— Ну-ка, прочь, а то всем носы пообрезаю!

И шел обедать.

Загадка капитала придавала товарищу Сурену таинственность.

По-моему, среди нас самым счастливым был Погос. Он держал несколько пар голубей. Каждое утро он поднимался на крышу, запускал своих пернатых и смотрел, щурясь, как они парят высоко в воздухе.

В нашем квартале, кроме Погоса, были еще голубятники, и среди них самым большим специалистом слыл Хачи́к, сын гончара — Двухэтажного Овака. Часто мне приходилось видеть, как Хачик приманивает чужих голубей, ловит их, сажает в клетку. Его же голуби так привыкли к своей голубятне, что никому не удавалось их сманить.

Изредка и Погос приманивал чужих голубей. В такие дни и настроение у него было особенно приподнятое, и с товарищами бывал он особенно ласков и предупредителен, а по улице вышагивал с видом победителя.

Однажды Погос приманил красивого белого голубка.

— Ах ты мой миленький! — радостно приговаривал он, прижимаясь щекой к его теплой грудке.

— Здорово, торговец. Скольких сегодня надул?..

Я посмотрел на белого, будто слепленного из снега голубя и подумал о том, как счастлив Погос. А Погос засмеялся и сказал:

— То-то! А ты учителем хочешь быть, башка!

Только Погос спустился с крыши, держа в руках пойманного голубка, как объявился Хачик.

— Отдай! — потребовал он.

— Почему?

— Мой голубь.

— Раз я поймал, значит, мой, — заупрямился Погос. — В прошлый раз ты моего сизого приманил, разве я просил обратно?

По неписаному правилу голубь принадлежал тому, кто его сманит. Но Хачик был старше нас на несколько лет и сильнее.

— Чко! Учитель! — закричал Погос, стараясь вырваться из рук Хачика.

Но, когда мы подоспели, Хачик уже выхватил голубя и убежал.

— Ах ты!.. — зло плюнул ему вслед Погос и нагнулся за камнем.

В ту же минуту чья-то рука поймала его за ворот.

— Ты что делаешь, балбес!..

Хачик унес голубя, а Погоса увел отец.

Но история с белым голубем на этом не закончилась.

Вечером мы собрались на церковном дворе обсудить происшествие.

— Чтобы такой дурак забрал у меня голубя! — чуть не плача от досады, ругался Погос.

Амо относился к происшедшему философски.

— Голубь что, — говорил он, — дело не в голубе, только вот получается, что раз ты сильный, так и гуляй как хочешь!

Ну и решили мы отомстить Хачику. Стали обдумывать, как бы это сделать.

Чко вспомнил о кувшинах, расставленных на крыше Хачикова дома, и его предложение показалось нам блестящим.

С утра мы засели на соседних крышах. Амо подал знак, и в злополучные кувшины полетели камни. Послышался короткий, сухой треск. Выскочивший из дома Двухэтажный Овак замахал руками, как крыльями ветряной мельницы:

— Вай, бессовестные, разбойники!..

Мы быстро посыпались с крыш. Но, когда я спрыгнул, кто-то крепко схватил меня за руку.

Хачик хорошенько избил меня, а отец, заняв у парона Рапаэла три рубля, уплатил стоимость разбитых кувшинов и коротко приказал:

— Чтоб я тебя больше не видел с этими паршивцами!

Понятно, что невозможно подчиниться воле отца. Он вскоре и сам это понял. Мне нужны были товарищи, а вокруг только эти ребята: сын керосинщика Погос, кривоносый Амо, Чко и несколько других. Тем более, что они (мне кажется, и отец так думал) были не такими уж плохими. И я, в который раз пообещав родителям больше не озорничать, вновь получил право играть с товарищами.

Не знаю, откуда сын керосинщика Погос раздобыл для меня пару голубей. Чтобы не оставаться в долгу, я, в свою очередь, подарил ему белый костяной свисток и занялся голубями.

На крыше Погос деятельно наставлял меня, восхищенно добавляя:

— Ах вы миленькие! Ты погляди только, как они кувыркаются!..

А отец расстроенно говорил матери:

— Ну вот, теперь мальчишку от птиц не оторвешь…

И действительно, я, позабыв обо всем, занимался только голубями и даже в школе думал только о них.

— Что это с тобой случилось? — удивлялась товарищ Амалия. — Ты стал рассеянным, невнимательным…

Через несколько дней выяснилось, что об этом она сообщила моим родителям. Потому-то все и случилось.

Как-то мне не спалось. Ночью, лежа в постели, я думал о своих голубях. Мои родители, сидя на тахте, о чем-то перешептывались в темноте, но я не слушал их, у меня были свои заботы: нужно было утром попросить у Погоса немного корма и еще почистить маленькую клетку.

Вдруг до моего слуха донесся сердитый голос отца:

— Завтра же прирежу, другого выхода нет.

— Жалко ведь ребенка, — шепотом ответила мать.

— Ну…

Мне все стало понятно, ужас объял меня. «Какой он злой! — со слезами на глазах подумал я и вдруг догадался: — Наверно, мой отец капитал!»

Долго лежал в постели, ожидая, когда заснут родители. Наконец они улеглись, потом я услышал храп отца и дыхание матери. Они спали.

Встал, кое-как оделся в темноте, и, немного погодя, сунув за пазуху своих голубей, я уже шагал к дому Чко.

Мне пришлось так долго мяукать под его окнами, что выскочила соседская невестка и сердито пробурчала:

— Брысь, брысь, проклятая кошка!..

Наконец скрипнула калитка, и в темноте мелькнула белая рубашка Чко.

— Чко?

— Вай, Учитель?..

— Иди ты к черту! — ответил я. — Чуть не умер тут, мяукая.

— Что случилось?

— А вот то, Чко-джан, — смягчился я, — что бери этих голубков, пусть твои будут, — и протянул ему голубей.

— Ну и хороший же ты парень, Учитель! — обрадованно сказал Чко, беря голубей.

Я грустно вздохнул и пошел обратно. Утром на все вопросы отца о голубях ответом моим было молчание.

В четырнадцать лет она еще не умела ни читать, ни писать.

— Много будешь знать — скоро состаришься, — сказала жена парона Рапаэла, тикин Грануш, и на этом вопрос был исчерпан.

Внешне она была тихой и спокойной девушкой, день и ночь погруженной в заботы по дому Рапаэла. Казалось, Каринэ полностью согласилась с мнением «невестки-ханум» и перестала думать об учебе и о книгах. Голос ее мы слышали редко. Только по утрам, умывшись, она говорила соседям «доброе утро» и больше ни слова за день. Тикин Грануш не нравилось, когда, закончив работу, изредка по вечерам Каринэ выходила во двор, присаживалась на камень под тутовым деревом и молча слушала разговоры взрослых и чудесные сказки Мариам-баджи.

— Ишь, расселась! — злилась тикин Грануш.

Каринэ безмолвно уходила.

Беседа взрослых на минуту прекращалась, а Мариам-баджи то ли гневно, то ли горестно говорила:

— И что тебе нужно от нее?

У взрослых портилось настроение, разговор не клеился, и вскоре все расходились по домам.

Но Каринэ умела и улыбаться. Это случалось, конечно, лишь в отсутствие «невестки-ханум» и парона Рапаэла.

Чаще она улыбалась моей сестре Зарик, которая была моложе ее года на два.

— Каринэ! — звала Зарик.

— Что?

— Поди-ка сюда на минутку.

— Сейчас…

И, улыбаясь, подходила. Они долго шушукались. Я иногда слышал шепот Каринэ:

— Да нет, неловко как-то, дядя Месроп дома.

Дружба Зарик и Каринэ росла с каждым днем. Понемногу Зарик зачастила к Каринэ. Моим родителям была по душе эта привязанность.

— Можно мне к Каринэ? — спросила как-то Зарик.

— Можно, бала[15]-джан, — сказал отец и тут же добавил: — Пусть и она приходит…

— Не придет она.

— Почему?

— Тебя стесняется.

— Вай, вай, вай! — закачал головой отец. — Скажи ей, что я зову.

Немного погодя Зарик привела с собой Каринэ. Каринэ вошла и смущенно стала у дверей:

— Здравствуйте.

— Здравствуй, дочка, — ласково кивнул отец, постукивая молотком по подошве старого ботинка. — Подойди ближе, садись.

Каринэ вместе с Зарик подошла и уселась на краешке тахты. Мать налила ей и Зарик чаю и вновь достала из стенного шкафа заветное варенье. Мне стало ясно, что Каринэ дорогой гость.

— Почему к Зарик не приходишь, дочка? — с улыбкой спросил отец.

— Да так.

— Стесняешься меня?

Каринэ молчала.

— Не стесняйся, дочка. Разве отца бы ты стала стесняться?

И тут случилось неожиданное. Каринэ вдруг всхлипнула, на ее длинных ресницах повисли крупные слезы и заблестели под лучом света, как стеклянные бусинки. Она закрыла лицо руками и быстро выскочила из комнаты.

— Каринэ-джан! — закричала Зарик и побежала за ней.

Не знаю почему, мне тоже захотелось плакать. Мои родители с минуту растерянно молчали, потом мать тяжко выдохнула:

— Чтоб ей ослепнуть…

И я понял, что проклятье это относится к тикин Грануш.

А отец, может быть впервые за всю свою жизнь, возмутился:

— Тьфу вы, люди! Совсем замучили бедного ребенка!

Приближался конец учебного года. В мае было родительское собрание. На этот раз в школу пошли оба — и отец и мать.

— А на мое собрание небось не пошел! — упрекала Зарик отца.

— И на твое пойду, бала-джан, — оправдывался отец.

Мать накинула на голову кирманскую[16] шаль, которую отец купил на базаре два года назад. Отец надел свою праздничную одежду. Когда они вместе вышли, тикин Грануш — она была дома в тот день и полола в огороде вместе с Каринэ — сказала с усмешкой:

— Ишь, с каким форсом вышагивают башмачник и его жена!

Не знаю, что произошло со мной. Отец с матерью сделали вид, что не слышат, и вышли со двора, а я инстинктивно нагнулся и поднял камень. Он полетел в тикин Грануш, но она вовремя уклонилась, и камень задел плечо Каринэ.

— Вай! — скорее от удивления, чем от боли, вскрикнула Каринэ.

— Чтоб ты сдох, окаянный! — И на меня посыпался град проклятий и ругани тикин Грануш.

А я в смятении быстро выбежал на улицу, догоняя родителей.

«Ах, почему этот камень попал в Каринэ!» — чуть не плача, думал я. Я знал, что вечером поднимется скандал. Тикин Грануш, конечно, пожалуется мужу, оба они выйдут на балкон, вызовут моих родителей. Грануш будет ругаться и визжать, а Рапаэл скажет с философским спокойствием: «Я порядок люблю…»

Нам, ученикам, не позволили присутствовать на родительском собрании. Взрослые были в классе, а мы — на балконе второго этажа.

— Ну, — сказал Чко, — очень боишься?

Я удивился: неужели ему уже известно обо всем?

— Да не боюсь, только нехорошо это получилось.

— Что?

— Да то.

По удивленно раскрытым глазам Чко я понял, что его вопрос не имел никакого отношения к происшествию с камнем. Но было уже поздно: нас окружили кривоносый Амо, сын керосинщика Погос и несколько других мальчиков, и я вынужден был рассказать все подробно.

— Плохо, что камень попал в Каринэ, — сказал Амо, — а этой буржуйской жене так и надо.

— Держись крепче, чего нюни распустил! — накинулся Погос, заметив, что я собираюсь заплакать.

Мы еще не разошлись, когда взрослые вышли из класса. Мать радостно подошла ко мне и поцеловала. Лицо моего отца, беседовавшего с отцом Чко, сияло.

— Ну, молодцы, молодцы, — сказал он мне и Чко, — удалые вы ребята, ничего не скажешь!

Из отрывистых разговоров взрослых мы поняли, что оба «перешли», и мало того — с похвальными грамотами.

Мы группой направились домой. Чко, как теленок, весело резвился и вертелся вокруг старших, а мое сердце бушевало всю дорогу.

Только мы вошли во двор, как тикин Грануш, словно бешеная собака, кинулась на мою мать:

— Эй, Вардуш, уж больно ты распустила своего щенка!

— Что случилось? — испугалась мать.

Отец и мать растерянно стояли посреди двора, а Грануш торопливо выкладывала.

— Невестка-ханум, — вступилась Каринэ, — вот тебе крест, не болит совсем.

— Ты молчи! — осадила ее Грануш. — Чуть глаз мне не вышиб…

Я стоял безмолвный и растерянный.

А Грануш все бранилась и бранилась.

— Вот и давай жилье такой голытьбе! — распаляясь все больше, визжала она на весь двор.

— А почему она сказала про отца и маму, что они «вышагивают»? — плача, вмешался я.

— Домой, быстро! — приказал мне отец.

Соседи высыпали поглядеть на «зрелище». Газар, честный «правдолюб», едва сдерживался, чтобы не нагрубить разъяренной домовладелице. Мариам-баджи хлопала себя по коленям и все приговаривала:

— Стыдно, стыдно тебе, Грануш!

Но Грануш нарочно затягивала ссору: она послала человека за супругом.

— Заткнись-ка ты, карга! — обернулась она к Мариам-баджи.

Тут уж все перемешалось.

— Ну, хватит, бесстыжая! — вдруг громко крикнул Газар. — Чего язык распустила!

Грануш притихла на минутку — видимо, нападение было неожиданным, — но тут раскрылась калитка, и во двор, яростно фыркая, вошел парон Рапаэл.

Грануш истерически зарыдала и подбежала к мужу.

— Что они, как на свою рабу… со всех сторон на меня накинулись! — всхлипывая, говорила она.

— С этого дня все вон из моего двора! — тоненьким голоском взвизгнул парон Рапаэл.

Тут уж удержать Газара было невозможно.

— Чтоб ты лопнул, раздутая гадина! — крикнул он и набросился на Рапаэла с кулаками.

Керосинщику Торгому и двум другим мужчинам едва удалось высвободить парона Рапаэла из рук Газара.

— Да пустите, я покажу этой дашнацкой[17] шкуре! — все еще кипятился Газар.

Но парон Рапаэл и тикин Грануш уже ушли в дом.

Домой я не пошел.

Вечером сидел на церковном дворе, свесив ноги в высохшую канаву.

Мне было тяжело и муторно, в сердце бушевала ярость. Я вспомнил бессчетное количество обид, причиненных мне пароном Рапаэлом и тикин Грануш. Каждой из них было достаточно, чтобы распалить меня, вызвать чувство мести, но все вместе они обозначали что-то новое, что, как нож, ранило и кромсало меня и в то же время роилось смутными мыслями, мрачными и тяжелыми тучами сгущаясь в моей детской головке. Почему они издеваются надо мной, над моими родителями, над Мариам-баджи и даже над Каринэ, родной племянницей Рапаэла? Почему? Неужели только потому, что мы «жильцы», а они «хозяева»? Но ведь и Каринэ из хозяев… Каринэ из хозяев? Я невольно улыбнулся. Какой она хозяин!

Но больше всего беспокоило меня то, что сказал парон Рапаэл: «С этого дня — вон из моего двора!»

Это относилось не только ко мне, не только к нашей семье, но и к Мариам-баджи, к семье Газара и ко всем остальным.

«Куда же мы денемся?» — думал я. Мир в моем представлении ограничивался нашим и соседскими кварталами, где в каждом доме уже кто-нибудь жил. И потом, как же можно перенести столько вещей: нашу тахту, стол, комод Газара?

В моей короткой жизни радость никогда еще не омрачалась так горько, как в этот день, в день, когда я закончил первый класс, да еще с похвальной грамотой.

Как же я теперь пойду домой, как посмотрю людям в глаза?

Как покажусь во дворе? Я, своей выходкой навлекший столько бед!

Больнее всего было думать о том, что мать заплачет пригорюнившись, а отец станет утешать ее (как это уже было однажды) тяжело ранящими меня словами:

«Не плачь, Вардуш-джан, не плачь. Э-эх, судьба наша горькая, вот и наградил нас господь таким чадом…»

Только при мысли об этом к горлу подкатывал комок, глаза наполнялись слезами, и я, то и дело пошмыгивая, утирал нос о рукав моей поношенной блузы.

А сумерки сгущались…

На церковном дворе таинственно шелестели тополя, дикие сизые голуби, ютившиеся под церковным куполом, воркуя, возвращались домой.

Расплывчатое чувство страха овладело мною. «Что я буду делать тут один, ночью, когда станет совсем темно и выползут на ночную прогулку все лохматые и злобные псы Кантара? — думал я. — Эх, хоть бы ребята были здесь: Амо, Погос, Чко… Нет никого. Интересно, что они сейчас делают?» Ребята не знали, где я, а сам я не мог пойти к ним.

Вечерняя служба в церкви давно уже кончилась, немногочисленные служители разошлись, и прошло немало времени с тех пор, как, заперев церковные двери, ушли звонарь Барсег и отец Остолоп: первый — домой, а второй — в кофейню черного Арута.

По ту сторону деревянной церковной ограды торопились запоздалые прохожие, далеко у вокзала гудел паровоз. В маленьком городке наступала ночь, темная и неуютная.

Уже давно я не сидел, а лежал, уткнувшись лицом в дно высохшей канавы и сжавшись в комок от страха.

И незаметно для себя я заснул, усталый и разбитый дневными переживаниями.

— У-чи-тель!.. Ра-ач!.. У-чи-тель!.. — донеслось до меня.

Я открыл глаза и не сразу все понял.

— У-чи-тель! — послышалось снова, на сей раз довольно близко.

В ту же минуту в ноги мне скатился маленький черный клубок. В ужасе я закричал, а «клубок» стал лизать мне лицо. Это был песик Погоса — Дро.

Во двор через ограду перескочили два темных силуэта.

— Рач…

Это Амо и Погос пришли за мной.

— Ну, чего ты тут сидишь! Все с ног сбились, тебя разыскивают, — сказал Погос.

— А что же мне делать? — со слезами в голосе ответил я.

— Мать там извелась вся…

Сердце мое сжалось, я снова засопел.

— Ну-ну, ты же не девчонка, — убеждал Погос.

Амо исчез.

Как же я теперь пойду домой, как посмотрю людям в глаза?

Я все плакал, Погос сидел рядом, утешая меня и подбадривая, когда вернулся Амо, но не один, а с товарищем Суреном, который, громко смеясь, вошел через ворота и, не дойдя до меня, сказал:

— Поглядите-ка на этого мужчину! И не стыдно тебе? Ну, вставай же!

Я поднялся.

— Домой шагом марш! — шутя скомандовал он.

Мы вышли из церковного двора. Я все еще потихоньку плакал.

— Хватит, — сказал товарищ Сурен и погладил меня по стриженой голове.

Рука у него была тяжелая, он даже не погладил, а слегка хлопнул меня по голове, но, не знаю почему, я успокоился и вспомнил, как поглаживал мне шею отец в день моего поступления в школу.

— Так ведь он же выгоняет всех!..

— Ну, это мы еще посмотрим, — спокойно ответил товарищ Сурен.

Амо и Погос победно шагали впереди нас.

Мы еще не дошли до дома, когда я вдруг спросил:

— Товарищ Сурен, а парон Рапаэл капитал?

— Капитал, — твердо ответил он.

В конце улицы послышались какие-то возгласы, и спустя несколько минут я очутился в объятиях матери и Мариам-баджи, которые целовали меня, вырывая друг у друга…

Следующий день был воскресный.

Когда я проснулся, кругом было непривычно мирно, приумолкли деревянные молотки жестянщиков. Луч солнца, упавший через единственное оконце, поблескивал на сваленных в углу инструментах отца — это означало, что уже полдень.

Я проснулся, и мною сразу же овладело неприятное чувство, молниеносно всплыли в памяти прошедшие события, и мысль лихорадочно заработала. Полузакрытыми глазами я осторожно оглядел комнату. Родителей не видно, только в углу, перед треугольным осколком некогда большого зеркала, причесывалась Зарик. На лице ее не было видно никаких следов волнения. Странно. Занятие Зарик так противоречило моим мыслям и чувствам, что на минуту мне показалось даже, будто все это я вижу во сне. Тут послышался и ее голос (Зарик запела что-то), тогда я ущипнул себя за ногу, чтобы убедиться, что не сплю, и тихо позвал:

— Зарик…

Она быстро обернулась ко мне и засмеялась.

— Проснулся, Робинзон?..

Я не понял последнего слова, не понял также, как она может беззаботно смеяться, когда всех жителей нашего двора ожидает столь тяжкая участь.

— Чего смеешься? — насупился я.

— А что, плакать?..

— Где отец и мама?

— Пошли к тете Олиньке́.

Я вскочил:

— А разве мы не должны уходить?

— Куда?

— Ну, из нашего дома…

Зарик снова засмеялась.

— Куда же мы пойдем? Да вставай, вставай, дурачок!

Я быстро оделся и выскочил во двор. Прямо у нашего дома Погос, Амо, Чко и несколько мальчишек играли в бабки. Заметив меня, они зашумели:

— Эй, Учитель, Учитель…

— Замолчите!

— Учитель, иди с нами в бабки играть, — сказал Погос.

Амо же, указывая пальцем на балкон парона Рапаэла, сказал:

— Погляди-ка.

Я остолбенел от удивления.

На балконе играли в нарды Газар и парон Рапаэл. Возле них на столе стояла большущая корзина с клубникой. Изредка, прерывая игру, Рапаэл протягивал руку к корзине, видимо угощая Газара.

Мне ничего больше не удалось узнать — ребята продолжали игру. Только вечером, когда мы снова собрались на церковном дворе, мне рассказали об утренних событиях, в которых, как я и ожидал, главную роль играл товарищ Сурен.

Утром, когда я еще спал, товарищ Сурен вышел умыться и заметил сжавшуюся на тахте под деревом Каринэ. Когда он разбудил ее, Каринэ заплакала.

— Почему ты здесь? — спросил товарищ Сурен.

— Не знаю, невестка-ханум говорит, что я во всем виновата…

— Вставай, — сказал товарищ Сурен и повел ее с собой в дом парона Рапаэла.

Немного погодя из дома вышла растерянная и испуганная Каринэ, а товарищ Сурен остался у парона Рапаэла. О чем они там говорили, ребята не знали, только Амо утверждал, что, спрятавшись в виноградных кустах около дома парона Рапаэла, после того как ушел товарищ Сурен, он слышал визги тикин Грануш и злобную ругань Рапаэла: «Ты что, мерзавка, беду накликать хочешь?»

После этого весь день тикин Грануш не было видно, а парон Рапаэл вышел во двор, сам подошел к Газару и первым поздоровался:

— Доброе утро.

— Здорово! — пробурчал Газар.

Затем парон Рапаэл добавил:

— Ты не серчай, братец, бабьи дела…

Спустя час Газар оказался на балконе парона Рапаэла, а Рапаэл собственноручно принес и поставил на стол корзину с клубникой.

Вот так и закончилось первое столкновение, которое могло иметь серьезные последствия для обеих сторон, если бы керосинщику Торгому и другим нашим соседям не удалось сдержать ярость Газара.

После столкновения взаимоотношения обитателей нашего двора неузнаваемо изменились. Жизнь стала довольно скучной и однообразной. Все реже и реже по вечерам собирались соседи во дворе, под тутовым деревом. Да и захаживать друг к другу почти перестали. Жильцы вроде бы разделились на три лагеря. В наш, самый многочисленный, входило несколько семей, в том числе Мариам-баджи и семья Газара. Другой лагерь представлял товарищ Сурен, и он один уже был намного сильнее всех нас. В третьем лагере, не считая Каринэ, было все семейство парона Рапаэла, к которому совершенно неожиданно для нас примкнул шапочник Врам, прозванный Газаром за редкое уродство «Черной образиной».

Симпатии Врама к парону Рапаэлу были замечены вскоре после столкновения, когда взрослое население первого лагеря обсуждало результаты «баталии». Газар, довольно поглаживая коротко подстриженные метелки усов, сказал:

— А то как же, раз мы молчим, выходит, он нам и на голову сесть может?..

— Ну, Газар, ты тоже хорош! — вдруг сказал Врам.

Газар и остальные притихли.

— Это ты о чем? — спросил Газар.

— Да вот ругался…

Но тут все дружно насели на Врама и заставили его замолчать.

В тот день на этом все и кончилось, а назавтра выяснилось, что Врам нанялся смотреть за садом к парону Рапаэлу.

— То-то он вчера хвостом вилял! — сплюнул Газар.

После этого случая наш лагерь сдружился еще больше, а мой отец стал крестным младшей дочери Газара.

Пирушки в доме парона Рапаэла почти прекратились. Правда, к ним по-прежнему приезжали разные люди со своими мадамами и цыплятами, как говорил мой отец, но прежние шашлыки и кюфта почти перевелись. Эта неожиданная скромность рапаэловского семейства несколько удивила нас и дала повод ко всевозможным толкам, пока не выяснились истинные причины ее.

Мы догадывались, что парон Рапаэл просто прибедняется.

— Жить стало трудно, еле концы с концами сводим, — говорил он своим гостям, да так, чтоб и нам слышно было.

И мы понимали, что это делается не из боязни вызвать зависть у жильцов, а потому, что на это у него более серьезные причины. Товарищ Сурен говорил Газару и другим:

— Не верьте ему, хитрит он — Советской власти боится.

И действительно, постепенно нам стало ясно, что в жизни парона Рапаэла не произошло никаких перемен. Перенесли только место пиршеств. Теперь пиры устраивались в далминском саду, куда в условленный день съезжались в фаэтонах дружки парона Рапаэла.

Первые сведения об этом исходили от жены Врама, Эрикна́з, хромой на обе ноги и забитой женщины.

С тех пор как Врам стал работать в саду, Эрикназ часто приносила домой что-то завернутое в белую тряпку. Мы долго ломали голову над тем, что бы это могло быть, пока однажды жена Газара, Вергу́ш, не спросила:

— Сестрица Эрик, что это ты несешь?

— Да так, продукты.

— Откуда?

— Да Врам покупает.

— Слушай, а что это он раньше не покупал?

— Эх, сестрица, что мне от тебя скрывать: хозяйка дает из сада, понимаешь?

Потом дошли и другие слухи. Говорили, в кофейне черного Артура отец Остолоп как-то сказал:

«Такие пиры, как у Рапаэла в саду, вам и не снились! Ну, а вино у него словно кровь Христова…»

Дважды приглашались на эти пиры и зурначи из «конторы» — дголчи Газар сам говорил об этом.

Вот какая была, с позволения сказать, «политическая атмосфера» на нашем дворе после столкновения. Но меньше всего это заботило меня и моих товарищей. Мы жили по-прежнему: строили дворцы из грязи, вертели юлу. До нового учебного года было достаточно времени, которое надо было чем-то заполнить.

В дни школьных каникул произошло одно очень важное событие, особенно коснувшееся нас, малышей. Шефствующий над нашей школой завод посылал за свой счет в юнкомовский лагерь группу учеников, перешедших в пятый класс, в числе которых были Амо и Погос.

Тогда, в первые годы Советской власти в Армении, юнкомовские организации у нас не были особенно распространены. Правда, Зарик и некоторые ученики стали юнкомовцами, но даже они имели очень смутное представление о своем звании и обязанностях. Например, Зарик знала лишь несколько элементарных положений, которые она усвоила из небольшой книжки, называвшейся, кажется, «Уставом юнкома». Три конца галстука — это три поколения пролетариата, а узел галстука — нерушимая связь этих поколений. А галстук красный потому, что на нем рабоче-крестьянская кровь. (Кстати, это положение было для меня самым загадочным и невероятным, так как объяснения Зарик я понимал дословно.) Салютовать надо всей ладонью, потому что на земле пять частей света (тогда об Антарктиде еще твердо ничего не знали). Салютуя, руку надо держать выше головы, потому что интересы всего пролетариата превыше личных, и т. д.

Мне кажется, что до отъезда в лагерь Погос и Амо и этого не знали, тем не менее они страшно загордились, так что мы с Чко даже на них обиделись.

Как-то утром, в конце июня, мы собрались на школьном дворе провожать отъезжающих в лагерь. Все они, около тридцати человек, были в коротких черных брюках и белых рубашках, чисто умытые и причесанные, так что старенькая учительница, товарищ Анна, даже прослезилась.

За отъезжающими должны были прибыть автомобили, что также было событием немаловажным. Вряд ли кто из собравшихся хоть раз ездил на автомобиле. Поэтому к радости отъезжающих и их родных примешивалась тревога.

— Гляди, Погос, не вывались из автомобиля, — не скрывая волнения, говорила ему мать.

Керосинщик Торгом старался унять жену:

— Ну подумаешь — автомобиль, эка невидаль!

Эти слова он произносил легко и беспечно, никто не мог подумать, что керосинщик Торгом хотя и побаивается, но давно сам мечтает поездить на автомобиле.

Вожатый, товарищ Аршо, построил в шеренгу отъезжающих, сделал перекличку и проверил их вещи. Ребята взяли с собой то, что требовалось по списку. Брать еду не полагалось, и в связи с этим последовал ряд комических «разоблачений».

Так, после проверки выяснилось, что мать Погоса ухитрилась запихнуть в его сумку тридцать пять яиц, десять круглых пирогов, шесть лавашей, вареную курицу, сыр и еще что-то. Мы были уверены, что за всю свою двенадцатилетнюю жизнь Погос вряд ли когда-либо видел сразу столько еды.

Наконец машины прибыли. Это были большие автобусы, крытые брезентом. Над мотором одного из них вился пар; точно такой я видел над горой Везувий в книжке у Зарик.

Погрузка продолжалась более получаса. И все это время на школьном дворе стоял такой гвалт, что перекрывал грохот жестянщиков.

Перед тем как сесть в машину, Погос отвел меня и Чко в угол двора и, великодушно жертвуя нам один из своих круглых пирогов, сказал:

— Учитель, Чко, вот я уезжаю — поглядывайте за моими голубями, а то Мко щенок еще. Вы смотрите, чтоб Хачик не переманил моих голубей.

Мко — шестилетний брат Погоса, которому после соответствующего инструктажа поручили уход за голубями.

Мы, конечно, пообещали помогать Мко во всем и тут же слопали пирог.

Наконец все отъезжающие заняли свои места, шоферы с деланным безразличием заканчивали дела. Потом автомобили зафыркали, задымили и медленно выползли из школьного двора. На улице они прибавили скорость и подняли сразу такие тучи пыли, что провожающие дружно зачихали.

Погос и Амо уехали.

Я и Чко будто осиротели.

С отъездом Амо и Погоса для меня и Чко квартал словно опустел. И вообще стало меньше старшеклассников. Если не считать девочек, которые для нас не представляли никакого интереса, то в квартале осталось несколько таких, как мы, малышей, которых сын гончара Овака Хачик презрительно звал «малявками».

На следующий же день после отъезда ребят Хачик сманил одного из голубей Погоса. Мко, конечно, и пикнуть не посмел, а когда вмешались мы с Чко, Хачик «ответил» нам так, что несколько дней после этого мы еле передвигали ноги.

Проучив нас, Хачик решительно изрек:

— Не суйтесь, не то разукрашу.

Что и говорить, нам не хотелось, чтобы этот «художник» расписывал нас. Мы присмирели.

Понемногу игры наши стали другими, да и мы тоже. Теперь мать уже не говорила мне: «Сорвиголова!»

Вот тогда-то мы принялись изучать окраины нашего квартала, иногда забирались и подальше. В подобных случаях мы казались себе такими отважными путешественниками, какими, наверно, не чувствовали себя ни Христофор Колумб, ни Давид Ливингстон.

В наших «кругосветных» путешествиях мы ежедневно открывали что-нибудь удивительное.

Так, исследуя часть нашего квартала, мы обнаружили узкий проход, который вел к рядам жестянщиков.

Мы тут же принялись исследовать этот проход и в конце его нашли довольно глубокую яму, полную всевозможных, причудливо изрезанных кусков жести.

Несколько дней мы были заняты тем, что собирали блестящие кусочки жести и таскали их к себе во двор.

На нашем дворе это вызвало серьезное недовольство, а парон Рапаэл прошипел:

— Так и бывает — сперва потакаешь, потом не оберешься!..

Не умерь старшие наш пыл, все содержимое ямы перекочевало бы на наш двор.

Страсть к жестяным обрезкам еще не остыла, когда произошло событие, которое привлекло к себе внимание всего квартала и поглотило нас целиком.

Однажды утром парон Рапаэл, как обычно, отправился на Кантар. Но уже через полчаса он вбежал взволнованный во двор и закричал:

— Все погибло!.. Горим!

Я и Чко, занятые тем, что пытались смастерить из ореховой скорлупки колесо для водяной мельницы, испуганно подняли глаза на дом парона Рапаэла.

Газар, спавший во дворе после ночной «работы» (он играл на какой-то свадьбе), вскочил от крика Рапаэла. Вышел из дому и мой отец, выбежали все соседки.

— Что случилось?..

— Все погибло! — снова повторил парон Рапаэл. — Магазин ограбили!

За несколько минут выяснились все подробности происшествия: войдя утром в свой магазин, Рапаэл увидел его пустым, а в одной из стен был пролом.

Стоит ли говорить, что все население двора тут же направилось к Кантару.

Чем ближе мы подходили к цели, тем больше становилось народу. Квартал пустел, постепенно стихали молотки жестянщиков, мастеровые, передавая друг другу необычайную новость, поспешно закрывали лавки и присоединялись к процессии.

На месте происшествия собралась огромная толпа. Милиционеры оцепили магазин парона Рапаэла. Ими командовал человек в штатском, крепко державший на поводке собаку.

— Сыщик…

— Собаку привели…

— Ну, теперь-то в два счета найдут, — ехидно улыбаясь, сказал какой-то толстяк.

Люди гневно оглянулись на него. Толстяк втянул голову в плечи и скрылся в толпе.

Пока следователь и милиционеры записывали что-то и Рапаэл лениво и неохотно отвечал на их вопросы, Грануш подняла такой вой, что следователь сделал ей замечание, а Рапаэл, улучив минутку, грозно покосился на нее (это заметил я и тут же сообщил Чко).

Следователь и милиционеры ушли, Рапаэл пошел с ними, тикин Грануш увели две женщины. Понемногу на Кантаре все улеглось. Продавцы люля-кебаба подбросили угля в свои мангалы, и над жаровнями снова повис голубоватый чад от подгоравшего сала. Снова наполнились воздушной кукурузой граненые стаканы, и продавцы дружно заголосили:

— Ади-буди! Ай, хороший ади-буди!..

Все, что тут творилось, так заинтересовало меня и Чко, что мы нарочно отстали от взрослых и остались на Кантаре.

Кантар казался нам сказочным царством. Среди всех чудес нас особенно привлекали красные петушки, насаженные на тоненькие палочки, и необыкновенно длинные конфеты тянучки, обернутые в разноцветные бумажки.

Глядя на эти лакомства, мы только облизывались — денег-то у нас не было.

Мы всё глазели, глазели, а иногда так близко подбирались к грудам сладостей, что лавочники даже гнали нас:

— А ну, убирайтесь, эй!

Но вскоре нам «повезло». Откуда-то подкатила арба с дынями. Возница задал корму волам и зашел в ближайший трактир пропустить стаканчик вина. Хозяин фруктовой лавки хотел сам разгрузить арбу, но, видя, что одному это не под силу, огляделся и, заметив нас, подозвал:

— Эй, вы, идите сюда!

Мы подошли.

— Давайте разгружайте! Получите по дыне.

Я и Чко с жаром взялись за работу. Лавочник стал возле арбы, чтобы беспризорники не растащили добро. Он по одной брал желтые дыни, бережно подавал мне или Чко и без конца повторял:

— Осторожней, не урони.

В самый разгар работы к лавочнику подошел какой-то мужчина:

— Здорово, Закар!

— Здорово, — ответил лавочник и, подавая мне дыню, сказал: — Осторожней, не урони.

Когда я подошел за следующей дыней, лавочник и незнакомец беседовали. Незнакомец сказал лавочнику:

— Видал, какой номер выкинул Рапаэл?

Лавочник фыркнул и тут же, сдержавшись, сказал:

— Этот знает, что делает. Артист, каких мало!

Незнакомец вскоре ушел.

Через два часа мы с Чко возвращались домой. Еще на Кантаре мы прикончили дыню поменьше и несли с собой другую.

По дороге я рассказал Чко, о чем говорил лавочник с незнакомцем.

— Ну, и что из этого? — спросил Чко.

— Не знаю, — ответил я.

Смысл этой беседы для нас обоих оставался неясным.

Для посетителей кофейни черного Арута ограбление магазина парона Рапаэла служило темой споров и бесед почти целую неделю. После происшествия в кофейне царило необыкновенное оживление; сюда хлынула такая толпа бездельников, падких на споры и пересуды, что, по-моему, черный Арут отныне должен был мечтать о набегах на все лавки в Кантаре.

Даже Газар, который, несмотря на соседство «конторы» зурначей с кофейной черного Арута, обычно не бывал там, даже Газар два вечера подряд не вылезал из кофейни. После этого неделю лежал больной, и я уверен, что он отравился смрадным дымом и зловониями кофейни «Наргиле».

Каких только историй не плели вокруг парона Рапаэла и его магазина! Историй, которые рождались в кофейне «Наргиле» и расползались по кварталу с легкой руки Газара, Врама, а иногда и через меня с Чко.

После происшествия мы целыми днями пропадали возле кофейни и не упускали случая уловить и запомнить долетающие до нас из открытых дверей и окон вместе с дымом и зловониями обрывки разговоров. Однажды нам даже удалось подслушать начало целой истории, которую рассказал в кофейне самый солидный посетитель, бывший генерал Алагязов, лысому Пиону, нашему соседу Хаджи и еще двум-трем персам.

— Теперь кругом воры, — начал бывший генерал и, обернувшись к лысому Пиону, добавил: — Потрудитесь, пожалуйста, заказать кофе.

Немного погодя на столе появился жестяной поднос сомнительной чистоты, на котором, подобно солдатикам, выстроились двенадцать маленьких фаянсовых чашечек, а перед ними высился длинноносый кофейник-командир. Лысый Пион услужливо разлил кофе по чашечкам, наш сосед Хаджи и сидящие с ним незнакомые персы стали по очереди потягивать кальян, а бывший генерал продолжал:

— Лично я не придерживаюсь того мнения, что это происшествие так и останется покрыто мраком неизвестности. Правда, между нами говоря, я не слишком уверен в опытности следователя, но думаю… и прочее… А ведь в эту ночь произошли и другие события. Например, известно, что в Разданском, или, как теперь говорят, в Зангинском ущелье, там, где раньше находилось заведение господина Шустова (покойного ювелира), слышались выстрелы, в Даваятаге[18] кричала какая-то женщина, которая… и прочее… Кроме того… Простите, — бывший генерал маленькими глоточками отпил кофе. — Кроме того, уважаемые, этому нашему Рапаэлу Зарзандовичу почти известно, кто его ограбил…

Его собеседники, которые с шумом отхлебывали кофе и лишь краешком уха слушали многословного наирянского[19] Клаузевица, вдруг насторожились.

— Почти, да-с, и прочее… — подтвердил Алагязов.

— Ну-ка, скажи поясней, по-человечески… — сказал наш сосед Хаджи.

Головы сидящих за столом сблизились. Поэтому мы, притаившись у окна, могли разобрать только отдельные слова.

— Финский нож.

— Ну и что?

— …

— Ну так бы и говорил, что кинжал…

— Бумага?

— Бабик сделает, Бабик…

Вскоре нас прогнал черный Арут. Мы ушли, так и не дослушав самого интересного.

Но в тот же день об этом судачили уже все. Хаджи рассказал своей жене Србун, а если что-нибудь знает Србун, об этом становится известно всему околотку.

Никто не знал, кто сложил окончательную версию, но о случившемся рассказывали так.

Еще за десять дней до кражи к Рапаэлу на улице подошел какой-то парень и передал ему запечатанный конверт, содержащий послание к Рапаэлу от известного бандита Бабика.

— А там написано: «Или ты даешь нам тысячу туманов, или мы возьмем твой магазин», — говорила Србун таким уверенным тоном, будто сама писала письмо.

Парон Рапаэл денег не дал, а Бабик сдержал свое слово.

Вечером все взрослые нашего двора обступили Рапаэла:

— Братец Рапаэл, верно, что Бабик прислал тебе письмо? — сразу же спросил мой отец.

— Нет.

— А говорят… — вмешалась жена Газара, Вергуш.

— Послушай, сестрица, — непривычно любезно обратился к ней парон Рапаэл, — вы что же, хотите, чтобы не только мой магазин, но и я совсем пропал?.. Невинное дитя свое чтоб сиротой оставил?..

— Это почему же сиротой? — удивились окружающие.

— А если Бабик узнает?

— То есть как?..

— Нет, нет, братцы, никакого письма я от Бабика не получал.

И ушел, оставив нас в сомнении.

— Боится, видно, — сказал отец.

— А то как же! — поддержали со всех сторон.

С того дня многие уверовали, что кража была делом рук Вабика, которого никто из наших и в лицо не видал.

А на парона Рапаэла смотрели теперь как на жертву. В квартале возрос его авторитет, как будто это событие вменялось ему в достоинство.

— Не повезло бедняге, — сказал мой отец и, желая помочь горю Рапаэла, одолжил где-то денег и отнес ему пятнадцать рублей — квартирную плату за три месяца, которую парон Рапаэл и не требовал, поскольку мой отец бесплатно чинил обувь на все его семейство.

Но не все думали так, как мой отец. Некоторые продолжали относиться к парону Рапаэлу по-прежнему. В их числе был, конечно, товарищ Сурен, который вообще ничего не говорил о случившейся краже. Что же касается Газара, то он заявил во всеуслышание:

— Да ну, никакого Вабика и письма никакого…

Происшествие на Кантаре постепенно предавалось забвению, жизнь, казалось, входила в прежнее русло, с той лишь разницей, что теперь парон Рапаэл больше бывал дома. На вопрос Газара, не намерен ли он вновь открыть торговлю, Рапаэл категорически ответил:

— Нет.

— Почему?

— А с чего начинать ее, торговлю-то? — и вздохнул так тяжко, что мой отец, присутствовавший при этом разговоре, потом часто повторял: «Эх, бедняга! Погас огонь в его очаге…»

Парон Рапаэл стал частым гостем в кофейне черного Арута, где подолгу беседовал с бывшим генералом Алагязовым, лысым Пионом и с нашим соседом Хаджи. Черный Арут теперь еще больше лебезил перед пароном Рапаэлом. Стоило тому войти в кофейню, как Арут вскакивал с места, а Рапаэл с видом убитого горем человека проходил в тот угол, где обычно сидел генерал Алагязов.

Для меня с Чко парон Рапаэл стал настоящей загадкой. Мы, конечно, помнили подслушанный на Кантаре разговор и особенно странное прозвище «артист», которое дал Рапаэлу продавец дынь. С тех пор мы ни разу не возвращались к этому разговору, но, не знаю почему, для нас обоих Рапаэл был таким таинственным, что мы, как тени, следовали за ним повсюду, стараясь остаться незамеченными.

Дни шли, а с Рапаэлом ничего странного не происходило. Ну что удивительного в том, что безработный человек часами просиживает в кофейне за стаканом пива или вполголоса беседует с посетителями?

Понемногу нам все это начало надоедать, мы уже стали искать занятия поинтереснее и с нетерпением ожидали Погоса и Амо, которые через несколько дней должны были вернуться из лагеря.

И вот тогда-то произошел еще один случай.

Уже несколько лет по городу бродил полуголый и босой человек, которого звали «сумасшедший Смбат». Рассказывали, что Смбат когда-то был очень богат. Теперь никто не знал, где он живет, днем он бродил по улицам с бубном в руке, пел и плясал и на заработанные медяки вечером ужинал в кофейне черного Арута.

К Смбату мы уже так привыкли, что даже не дразнили его. Разве что, когда с бубном в руках он проходил мимо, кто-нибудь из нас тихонько говорил:

— Гоп!

Сумасшедший подскакивал и громко кричал:

— Гоп! — и, подпрыгивая, удалялся.

Как-то вечером я и Чко шли из соседнего квартала. Было поздно, и мы притихли — собак боялись.

Когда мы проходили мимо церкви, мне показалось, что во дворе под деревом стоят двое.

— Чко, — прошептал я.

— Что?

— Там, во дворе, кто-то есть.

— Наверное, отец Остолоп.

— Погляди-ка, двое их.

В это время послышался какой-то звук, очень похожий на звон бубна сумасшедшего Смбата. Я и Чко приостановились у церковной ограды.

Что Смбат бродил тут ночью, нас не удивило, но кто же был второй?

В тишине двора мы различили шепот: несомненно, кто-то разговаривал с Смбатом, но о чем можно было говорить с сумасшедшим?

Мы прильнули к ограде и навострили уши. Вначале разговаривали так тихо, что невозможно было что-либо разобрать, но вскоре мы уже различали отдельные слова, обрывки фраз. Мы застыли от удивления — разговаривал сумасшедший Смбат, причем совершенно спокойно и, казалось, убеждая в чем-то собеседника.

— Подумай хорошенько, — услышали мы его шепот.

— Боюсь, — ответил другой.

— Бояться нечего, скоро все будет хорошо…

После этого они зашептались тише. Еще несколько минут мы не отрывались от ограды. Мы смутно сознавали, что присутствуем при необыкновенном разговоре Смбата с кем-то, того самого Смбата, который днем и двух слов связать не мог.

На церковном дворе еще разговаривали, когда Чко неожиданно и довольно громко выпалил:

— Гоп!

— Гоп! — в ту же секунду отозвался Смбат.

В ужасе мы помчались домой.

Мы добежали до наших ворот и только тогда остановились, задыхаясь.

— Чко?..

— А?

— Что это было?

— Тише! Откуда я знаю?

Чко, как и меня, била дрожь.

Мы еще не пришли в себя, когда, не заметив нас, мимо прошел Брам.

Он тоже сопел и тяжело дышал. Спустя мгновение послышался скрип его двери. Врам вошел в дом.

— А этот откуда взялся? — сказал я.

— Почем я знаю? — со слезами в голосе ответил Чко. — Что я теперь буду делать, как я домой пойду?

Действительно, от нас до дома Чко было порядком далеко.

— Останься ночевать у нас, — предложил я.

— А наши?

Я растерянно огляделся. Вокруг стояла непроглядная тьма, и лишь слабо желтело маленькое окошко товарища Сурена. Будто сговорившись, мы направились к нему.

Он отворил дверь и сказал удивленно:

— Да на вас лица нет! Что случилось?

— Мы… — замялся я.

Через несколько минут товарищ Сурен отвел домой перепуганного Чко, а я потихоньку пробрался в дом, нырнул в постель, но не смог уснуть до самого утра.

Настал день, когда Погос и Амо должны были вернуться из лагеря. Об их приезде мы знали накануне вечером и утром вместе со всеми пошли их встречать.

Те же два автобуса, урча, въехали на школьный двор и, усталые, пуская струйки пара, остановились.

Из машин высыпали юнкомовцы. Они загорели и вроде бы повзрослели за месяц. Поднялся веселый гомон; родители обнимали и целовали своих детей. Мать Погоса радостно повторяла:

— Родной ты мой, родной ты мой!..

А Погос, видимо, стыдился материнских нежностей. По-моему, его чувства разделял и керосинщик Торгом. Слабо улыбаясь, он мягко укорял жену:

— Ну ладно, довольно, не из Сибири же сын возвратился.

Вожатый, товарищ Аршо, построил юнкомовцев в шеренгу и произнес короткую речь. Сказал, что скоро начнется учебный год и что каждый юный коммунар обязан хорошо учиться и быть достойным гражданином своей родины. Когда он кончил говорить, все разошлись, я и Чко получили наконец возможность подойти к нашим друзьям.

Мко отнес домой сумки Погоса и Амо, которые, не в пример владельцам, порядком отощали. Я и Чко отвели Амо и Погоса в сторонку.

— Во-первых, скажу тебе, — виноватым голосом начал Чко, — что Хачик сманил одного голубя…

Удивительное дело: Погос довольно хладнокровно выслушал эту весть.

— Не беда…

— Затем скажу, что магазин парона Рапаэла обчистили.

— Ну?..

— Затем скажу, что сыщик с собакой приходил…

— Потом?..

— Затем скажу…

— Ну что ты заладил: «затем» да «затем»! Не письмо в деревню пишешь! — разозлился Амо.

— Погоди, погоди, — прервал его Погос и, обратившись ко мне, сказал: — Ну-ка, ты, Учитель, расскажи толком.

Но и я толком ничего не мог сказать. Погоса и Амо звали домой, они торопились, а нам надо было столько рассказать им, что мы просто не знали, с чего начать.

Так и пошли домой.

До вечера Погос и Амо не могли выбраться из дому. Только когда стемнело, мы собрались и вместе отправились на церковный двор.

Погос усадил нас под деревом и сказал:

— Ну, говори, Учитель.

— О чем говорить?

— Обо всем, сначала.

— И о голубе говорить?

— Это неважно.

— Как это — неважно? — изумился Чко.

— Неважно, я голубей держать не буду.

Мы остолбенели от удивления.

— Не до голубей, учиться надо…

— А куда ты их денешь?

— Да придумаем что-нибудь. Ты давай выкладывай, что там с пароном Рапаэлом.

Я и Чко наперебой принялись рассказывать. Друзья слушали нас очень внимательно.

— А товарищ Сурен знает про все это? — под конец спросил Погос.

— Про что?

— Про то, что вы рассказали.

— Нет.

— И про Смбата не знает?

— Нет.

— А как вы просили проводить Чко домой?

— Чко сказал, собак боится.

Погос и Амо ничего не ответили.

Потом они стали рассказывать о лагере юнкомовцев. Уже поздно вечером мы разошлись по домам.

Утром начались занятия, которых мы с нетерпением ожидали, и в тот же день стали известны две новости. Во-первых, все узнали, что Погос отказался от голубей, продал их Хачику, а парочку подарил Мко со словами: «Пока в школу не ходит, пусть побалуется». И второе — бывший генерал Алагязов поступил работать бухгалтером в нашу школу.

С приездом Погоса и Амо жизнь стала интереснее, к тому же начались занятия.

Погос и Амо были уже в пятом классе и проходили, как нам казалось, очень много разных предметов, которые хоть и интересовали меня и Чко, но, честно говоря, были непонятны. Вот, например, мы уже умели помножить два на три или к девяти прибавить шесть и были уверены, что это ох как много. Но после их приезда мы вдруг поняли: наши знания — ничто. Ведь им были известны разные загадочные «иксы» и «равенства» и другие мудреные слова, которые с таким важным видом произносил Амо.

Если в первый день Погос ошарашил нас известием, что голуби его не интересуют, то уже на третий он, а с ним и Амо решительно высказались против катания на стеблях подсолнухов. Взамен они раздобыли где-то настоящий футбольный мяч и гоняли его со сверстниками на церковном дворе, приводя в ярость отца Остолопа.

— Проклятые! — ругался он. — Сатанинское отродье!

Но это ему не помогало, ребята продолжали игру. Только когда отец Остолоп уходил, кто-нибудь говорил вполголоса:

— Иже еси на небеси…

И хохотали во всю глотку.

Из школы Амо и Погос приносили бутылки и колбы, мастерили из досок и жести какие-то странные вещи, именуемые «моделями». Нас сжигали зависть и любопытство, а на все наши расспросы они снисходительно улыбались, приговаривая:

— Да ну вас, все равно ничего не поймете…

Мы не обижались — ведь они были правы.

Тем не менее ребята кое-чем все же делились с нами, объясняли, но это только больше путало нас.

А как-то мы услышали от них вот о чем.

В лагере Амо и Погос заинтересовались самолетом и парашютом. О самолете имели представление и мы с Чко. Раза два мы видели самолет в небе. Знали, что он сделан из дерева и железа, что в нем такой же мотор, как в автомобиле. Знали также, что с самолетов сбрасывают листовки, и поэтому, когда в воздухе кружил самолет, мы вместе со всеми выбегали на улицу и кричали:

— Айлоплан, кинь бумажки! Айлоплан, кинь бумажки!..

А о парашюте мы ничего не знали, не видели, не слыхали, и впервые о нем нам рассказали Амо и Погос.

— А для чего этот парашют? — спросил Чко.

Мы все снова собрались на церковном дворе. Был вечер. Герои дня — Погос и Амо — сидели на ступеньках церкви, а я, Чко и остальные малыши окружили их.

— Парашют для того, чтобы прыгать с самолета, — сказал Амо.

— Да ну?..

— Точно, — подтвердил Погос.

— А кто прыгает?

— Кто захочет.

Ответ Погоса, конечно, нас не удовлетворил.

— А зачем надо прыгать?

— Ну, если самолет в воздухе испортится, что будешь делать?

— А зачем ему портиться?

— Ну откуда я знаю! — разозлился Амо.

Мы испугались, что они рассердятся и не расскажут нам про парашют, поэтому Чко сказал примирительно:

— Ну ладно, испортится, а потом?

— Вот тогда летчик и выпрыгивает с парашютом, — сказал Амо.

— А этот парашют, ребята, — вставил Погос, — просто как зонт. Раскрывается, и человек уже не падает, а плавно опускается на землю.

Мы допоздна проговорили о парашюте. Мы с Чко так и не поняли, почему зонт поддерживает человека, но устройство парашюта до мельчайших «технических подробностей», среди которых самым основным было его сходство с зонтом, мы усвоили.

Домой я возвратился взволнованный, смятенный, и всю ночь мне снились зонты.

Следующий день был воскресный. Когда я проснулся, родители куда-то собирались.

— Быстренько умойся, — приказала мать, — выпей чаю, и пойдем.

— Куда?

— К тете.

Я очень любил ходить к тетке — у них был такой большой фруктовый сад, — но в тот день отказался:

— Не пойду.

— Почему? — удивилась мать.

— Уроки надо учить, уроки, — озабоченно ответил я.

— Ну, как знаешь, — сказала мать. — Только смотри не шали.

Я остался один и решил исполнить задуманное.

А задумал я вот что.

Несколько лет назад, когда мой отец болел не так часто, была у него своя лавка на Кантаре. Раньше, слушая рассказы матери или соседа, я представлял ее такой же большой, как у парона Рапаэла. Но вскоре узнал, что лавка-то вся валяется вместе с разным хламом у нас дома под тахтой. Это был огромный зонт, вернее, толстая, как рукоятка лопаты, палка, над которой раскрывался сшитый из белой когда-то бязи купол. Просто-напросто каждый день в своем углу на Кантаре отец втыкал его в землю рядом с ящиком с инструментами и работал в его тени, чтобы солнце не припекало голову.

Вытащить зонт из-под тахты было делом минутным. Я раскрыл его, проверил металлические спицы и, закрыв, потихоньку выскользнул из дому.

Через минуту я уже расхаживал по рапаэловской крыше, которая была выше всех других. Во дворе под тутовым деревом сидели на тахте Грануш, Мариам-баджи, Србун и о чем-то беседовали, а Каринэ копалась в огороде.

На крышу я пробрался незаметно, мог так же незаметно и спрыгнуть, но мне хотелось, чтобы все видели мою храбрость, и поэтому, стоя уже на самом краю с раскрытым зонтом, я крикнул:

— Парашют, парашют!.. — и, крепко ухватившись за ручку зонта, спрыгнул с крыши.

— Вай, ослепнуть мне! — закричала Мариам-баджи и, ударяя руками по коленям, бросилась ко мне, а за нею все остальные.

Еще в воздухе спицы «парашюта» прогнулись, зонт вывернулся, потом обвис, и я камнем шлепнулся на землю. От острой боли в ноге я закричал.

У Мариам-баджи подкосились ноги, и она хлопнулась на колени. Остальные подбежали и подняли меня. На земле рядом со мной валялся исковерканный зонт.

Очнулся я дома, на тахте. У изголовья плакали мать и Мариам-баджи, какой-то очкастый мужчина ощупывал мою левую ногу.

— Доктор это… — послышался сзади чей-то шепот.

Действительно, это был доктор, который с помощью сестрицы Вергуш перевязывал мне колено.

А рядом стояли отец и парон Рапаэл.

Закончив дело, доктор пошел мыть руки, мать заторопилась за ним с чистым полотенцем. Вскоре, вытирая руки, доктор снова вошел в комнату.

— Пройдет, — сказал он, — ничего страшного.

Он взял со стола широкополую шляпу.

Отец сунул руку в карман и беспомощно оглянулся.

— Я его пригласил, я и провожу, — вполголоса сказал парон Рапаэл и, будто незаметно, сунул врачу в карман пиджака пятирублевку.

Доктор ушел, с ним парон Рапаэл. Мать и Мариам-баджи, успокоившись, перестали плакать, а отец, обращаясь к стоящему в сторонке Газару, сказал:

— Вот это человек, я понимаю!..

На другой день после совершенного мною «подвига» выяснилось, что врач сказал правду: нога почти не болела и не было надобности ни в знахаре, ни в яху[20] как предлагала жена нашего соседа Хаджи — Србун, не верившая докторам. После случая с парашютом отношения обитателей нашего двора переменились: женщины повеселели, так как моя шалость внесла разнообразие в их полную забот жизнь и дала повод к оживленным разговорам.

Я уже говорил, что после этого случая авторитет Рапаэла только возрос в глазах моего отца. А Газар, как известно, не доверявший парону Рапаэлу, теперь ничего не мог возразить в ответ на восторженные похвалы отца.

— Ну послушай, ведь он не брат мне… Не брат ведь? Но видал?.. Человек в беде и узнается… — простодушно философствовал отец.

Моя мать, чтобы как-то отплатить парону Рапаэлу, испекла гату[21] и вместе с бутылкой водки и сушеными фруктами отправила ему.

За те несколько дней, что я пролежал в постели, я успел многое понять и передумать. Первое время я стеснялся, что заставил волноваться домашних и соседей. Постепенно это чувство уступило место другому — я заметил, что моей жизнью интересуются почти все. Мариам-баджи, Амо и Погос, мой близкий друг Чко и… школьные товарищи, учителя, товарищ Сурен.

В тот же день, как я слег, вернувшись с работы, навестил меня и товарищ Сурен.

Когда он вошел, отца не было дома. Мать сбилась с ног, желая угодить редкому гостю, а обступившие мою постель Погос, Амо и Чко притихли.

Поздоровавшись с моей матерью, товарищ Сурен подошел к нам и сказал, смеясь:

— Ну-ка, ребятки, подвиньтесь, дайте мне разглядеть этого парашютиста.

Все засмеялись, а я от стыда натянул одеяло на голову. Потом разговорились, товарищ Сурен объяснил, почему зонт не может заменить парашют. Он просидел у нас до позднего вечера. Уже вернулся отец и, не вытерпев, снова, в какой уже раз, рассказал о «рыцарском» поступке парона Рапаэла. Рассказ отца, вопреки его ожиданиям, не произвел на товарища Сурена особого впечатления.

Перед уходом товарищ Сурен сказал нам:

— Я, мальчики, кое-что задумал. Сам бы это сделал, да времени у меня маловато, а у вас, вижу, хватает даже на парашютный спорт.

Мы заинтересовались:

— А что, товарищ Сурен?

— Знаете, сколько неграмотных в нашем дворе?

Мы стали считать по пальцам и насчитали, что неграмотных более десяти человек.

— Так вот. Давайте обучать их грамоте.

— А книги?

— Как же так, мы ведь не учителя?..

Вначале предложение товарища Сурена показалось нам странным, но понемногу мы воодушевились и тут же составили план.

С неграмотными будут заниматься Погос и Амо. Погос научит их азбуке, Амо — счету. Самым подходящим местом для занятий была комната товарища Сурена, так как его целый день не бывало дома.

— Я дам тебе ключ, — сказал Погосу товарищ Сурен, — только ты завтра же уговори неграмотных и составь список.

Список мы составили тут же: моя мать, Мариам-баджи, дголчи Газар, жена Врама — Эрикназ (сам Врам тоже был неграмотный, но он дни и ночи пропадал в саду парона Рапаэла), отец и мать Погоса, Србун и, наконец, Каринэ.

Мой отец был «грамотный», он умел писать свое имя печатными буквами и считал, что для башмачника этого вполне достаточно.

На следующий день товарищ Сурен купил книг и тетрадей для кружка. Неграмотные по-разному отнеслись к нашему решению: Газар и Каринэ очень воодушевились, Мариам-баджи тоже согласилась, хоть и говорила, что «тот, кто в сорок лет учится играть на таре[22], играть будет на том свете».

Пока я лежал с перевязанной ногой, ребята каждый вечер заходили к нам домой и рассказывали, как успевают их новые ученики.

— Дядя Газар, — говорил Погос, — старается, да только туговато понимает.

— А моя мама?

— Хорошо учится.

Они говорили так, потому что речь шла о моей матери, но я чувствовал, что учится она далеко не блестяще.

— Лучше всех учится Каринэ, — возбужденно говорил Погос, — потом Мариам-баджи.

Так начались на нашем дворе занятия кружка по ликвидации безграмотности. Узнав об этом, в школе хвалили Погоса и Амо, поместили их фотографии в стенной газете юнкомовцев, а вожатый товарищ Аршо на общем собрании учащихся предложил организовать кружки ликбеза во всех дворах.

Все шло хорошо, один парон Рапаэл холодно отнесся к нашему начинанию, а его жена тикин Грануш решительно запретила Каринэ посещать занятия кружка.

— Ах ты, бесстыжая! — вопила тикин Грануш. — Тебе только грамоты не хватало! Чтоб я тебя больше с этими щенками не видела!

— А что тут плохого, невестка-ханум? Я ведь тоже хочу книги читать.

— Я тебе почитаю! Где это видано, чтобы незамужняя девушка ходила в дом холостого парня!

Мариам-баджи, слушавшая этот разговор, мягко заметила:

— Будет тебе, Грануш. И когда этот бедняга дома-то бывает?

— Не твое дело! — зло отрезала тикин Грануш и, хлопнув дверью, вошла в дом.

И тут робкая и безответная Каринэ не выдержала: слезы брызнули из глаз и громким, пронзительным голосом она закричала:

— Вот и буду ходить, хоть лопни!

Грануш, успевшая уже войти в дом, не расслышала последних слов Каринэ. Каринэ же, потрясенная тем, что сказала, упала на тахту и громко заплакала.

Был конец сентября, но все еще стояли жаркие дни и это было в тягость взрослым, ну а нам, ребятам, одно удовольствие. Ведь каждому известно, как это здорово — поплавать в речке. Едва зажила моя нога и я встал с постели, Погос и Амо решили, что мне крайне необходимо поплавать и полежать на горячем песке.

В первое же воскресенье наша компания под предводительством Погоса и Амо отправилась на реку.

— Нога не болит? — спрашивали каждую минуту Амо и Погос.

— Да нет, не болит.

Погос и Амо неплохо плавали, поэтому они облюбовали себе самое глубокое место, под мостом, тогда как я и Чко плавали у берега, где вода была нам по пояс.

Уже после полудня, вдоволь накупавшись, мы решили пойти и обследовать тоннели в саду Сардара.

О них нам рассказал на речке какой-то мальчик, живший в одном из этих похожих на спичечные коробки домишек, лепившихся по склону ущелья.

— Я-то сам не видал, — признался он, — но вот дядя мой видел.

— Что видел?..

— Ходы Сардара.

— Какие еще ходы?

— Вон видите ту земляную стену?

— Ну, видим.

— Это крепостная стена. Раньше там крепость была.

То, что прежде стояла там крепость, знали и мы. Но какая связь между крепостью и Ходами Сардара, никто из нас не понимал.

— Там жил Сардар. Он был вроде царя. У этого Сардара было тысяча жен и тысяча арабских коней. И очень он был плохой человек.

— А что он делал?

— Что делал? Он что ни день рубил головы.

— Зачем?

— Дядя говорит — просто так. А еще у этого Сардара был сад на том берегу. А в том саду — мраморный дворец. В этом дворце он пиры устраивал. Отрубит в крепости кому-нибудь голову и сразу идет в сад, во дворец пировать. А какой дорогой шел, знаете?

— Какой?

— Тоннелями.

— Какими тоннелями?

— А вот под рекой, от крепости до дворца в саду, были прорыты два тоннеля, чтобы Сардар и его люди могли ходить туда и обратно.

Любопытство наше достигло предела.

— А теперь что стало с этими тоннелями? — спросил Погос.

— Дядя говорит, землей засыпано, но не все. Из сада можно добраться почти до реки, вот эти тоннели и называют Ходами Сардара.

— Ну и врешь же ты! — сказал один из мальчишек.

— Как это — вру! — рассердился рассказчик. — Кто лучше знает, ты или мой дядя?

— Заладил «дядя, дядя»! Да вот же они, эти Ходы Сардара, рядом с нашим домом, под развалинами крепостной стены! Верно, что есть два хода, верно, что это начало тоннелей Сардара, только ходы на этом берегу! Хотите, поведу вас туда?

Мы вскочили с мест и через пять минут под предводительством этого мальчика уже карабкались по пыльной тропе. Смеркалось. Издали стены крепости казались целыми, но, подойдя ближе, мы заметили, что в толстой глиняной стене есть щели. В одну из них проскользнул наш предводитель и мы за ним.

— Вот мы уже во дворе крепости, — сказал он, почему-то понизив голос.

Это и впрямь было таинственное место. Со всех сторон нас окружали развалины, а в середине виднелось углубление.

— Это бассейн, а там вон — палаты.

Мальчик указал в сторону груды камней. Я не понимал слова «палаты», но, как и все, внимательно разглядывал руины.

— Ходы Сардара прямо там, — сказал мальчик.

— Пойдем поглядим, — предложил Погос.

— Сейчас? — удивился мальчик. — Стемнеет ведь скоро.

— Ну и что?

— Я в такую пору туда ни ногой, идите сами, — ответил мальчик, собираясь повернуть обратно.

Как раз в это время из развалин вышел полуголый человек. Длинная белая борода, левый глаз перевязан грязным лоскутом, а правый закрыт половинкой темных очков.

Человек нас не заметил и спокойно направился в противоположную сторону. Шагал он бодро.

— Кто это? — довольно громко спросил один из нас.

Человек обернулся в нашу сторону и вдруг застонал. На наших глазах он вмиг обратился в жалкого старика и, чтоб идти дальше, был вынужден ухватиться за ближайшую стену.

— Слепой это, слепой, — сказал нам наш предводитель и заторопился к щели в стене.

Конечно, у Погоса пропала охота обследовать Ходы Сардара, и мы, подталкивая друг друга, выскользнули из крепости.

На улицах зажигались фонари, когда мы возвратились в свой квартал. Незнакомые ребята разбрелись. Остались мы вчетвером: я, Чко, Погос и Амо.

Погос и Амо обдумывали, как обследовать Ходы Сардара.

— Пойдем туда днем, с факелами, — говорил Погос. — Умереть мне на этом месте, если я не разузнаю всего про эти ходы.

А я всю дорогу думал о слепом старике. Такие старички встречались часто. «Горемыки», — жалостливо говорила моя мать и всегда возле церкви подавала им медные монетки. Но этого я видел впервые, и все же мне казалось, что он кого-то напоминает.

Но кого именно, я никак не мог сообразить.

После болезни, несмотря на то что я с головой ушел в учебу, я не мог не заметить, что отношения моего отца и парона Рапаэла как-то изменились. С такими, как мой отец, парон Рапаэл прежде беседовал разве что о «правилах, порядках» и о квартирной плате, теперь же он любезно справлялся о здоровье «ребенка», о моем, значит, и с улыбкой приговаривал:

— Не стесняйся, Месроп, если в деньгах нужда будет, скажи мне.

— Нет, братец Рапаэл, — отвечал отец, — мальчишка, слава богу, поправился, так что мы уж как-нибудь сведем концы с концами.

— Ну, тебе виднее, Месроп. Не хочешь — не надо. Говорят ведь: добро творить — что в прорву бросать, — высокомерно заканчивал парон Рапаэл.

Намек на те пять рублей был неприятен мне. Я понимал, что из-за моей глупой затеи с зонтом отец был в чем-то унижен. Он мог, конечно, вернуть Рапаэлу эти деньги, даже если бы нам пришлось затянуть потуже пояс, но, боясь обидеть домовладельца, не делал этого. С другой стороны, сам Рапаэл будто и не придавал случившемуся особого значения и при каждом удобном случае изрекал:

— Ну, подумаешь, большое дело — пять рублей. Сочтемся. Это гора с горой не сходится, а человек с человеком…

Одним словом, над нашим двором будто витал ангел мира. Даже Газар, казалось, готов был протянуть руку парону Рапаэлу. А Мариам-баджи, которая больше всего на свете чуждалась скандалов, предала забвению проклятия тикин Грануш и, чтобы закрепить мировую, добровольно взялась помочь Грануш и Каринэ мыть шерсть.

Казалось, все шло хорошо, как на парона Рапаэла свалилась новая беда.

Однажды утром разнесся слух, будто накануне вечером, выйдя из кофейни черного Арута, Рапаэл повстречал Бабика. О подробностях этой встречи рассказывала все та же Србун, жена нашего соседа Хаджи.

— Он ему сказал: «Рапаэл, не думай, что так легко отделался. Магазин-то мы обчистили, да только там ничего не было, а вот теперь за дом твой возьмемся…» А братец Рапаэл спросил: «Почему?» Бабик сказал: «Потому что ты должен дать тысячу туманов…»

Рапаэл решительно отрицал эти слухи, но в тот же вечер пришел к нам домой и долго о чем-то шептался с отцом. Я дремал и не слышал, о чем они говорили, только раза два послышалось мне имя знаменитого Бабика.

На следующий день родители отправили меня и Зарик к тетке.

— Давно вы у них не были, — сказала мать, — пойдите. Завтра воскресенье, там и заночуете.

Мы, конечно, очень обрадовались.

Целый день гостили у тетки и только в воскресенье вечером вернулись домой.

Отец сидел на своем стульчике и латал туфлю. Он был непривычно весел. Мать стирала в углу. В такие дни она очень уставала и становилась раздражительной. Но сегодня и у нее было хорошее настроение, она улыбалась и была ласкова с нами. А когда я, пользуясь хорошим настроением родителей, заикнулся о новых носках, мать охотно согласилась:

— А как же! Свяжу, родненький, свяжу.

В последнее время парон Рапаэл стал часто захаживать к нам. И вообще, он стал очень любезен почти со всеми. Как-то даже сказал Мариам-баджи:

— Не обижайся на Грануш, сестрица, ведь она женщина, а у женщины, известно, волос — длинный, ум — короткий.

При встрече с Рапаэлом отец уже не стеснялся, улыбался и разговаривал с ним как равный.

Такая перемена в отце была мне непонятна. Непонятны были и слова, как-то сказанные им матери:

— Хорошо, что так вышло, жена, а то в долгу быть — что гору нести.

Кофейня черного Арута вновь бурлила и клокотала, как кипящий котел.

Вот уже несколько дней новая весть волновала жителей квартала, и каждый из них воспринимал ее по-своему. Жестянщики без особого интереса отнеслись к ней — казалось, их вконец оглушил бесконечный грохот мастерских, — но остальные обитатели квартала, в особенности хозяева различных лавчонок, расположенных вокруг кофейни черного Арута, и мастеровые вроде моего отца проявляли живой интерес к этой новости.

Особо любопытствовали также бывший генерал, ныне школьный бухгалтер Алагязов, лысый Пион, отец Остолоп, керосинщик Торгом, наш сосед Хаджи, дголчи Газар и Другие.

Отец мой опять хворал; лежа в постели, обложенный подушками, он пил липовый чай. А последние новости приносили ему соседи.

— Э-э, знал бы ты, Месроп, что говорят в кофейне! — поблескивая глазами, говорил Газар.

А в кофейне говорили вот что.

Месяца два назад на церковном дворе объявились какие-то люди. Они измерили двор и ушли, оставив на стенах церкви и на деревьях, росших во дворе, какие-то непонятные отцу Остолопу знаки. Поначалу отец Остолоп не придал этому особого значения, но постепенно, как он сам рассказывал генералу Алагязову и остальным, «дело стало принимать дурной оборот». Однажды отца Остолопа вызвали в горсовет.

— Пригласили меня войти, благословенный, — обращаясь к генералу Алагязову, рассказывал он, — и какой-то человек сказал: «Садитесь, гражданин святой отец». Сел. «Гражданин святой отец, говорит, наше правительство решило отобрать половину церковного двора». — «Благословенный, говорю, правительство всемогуще». — «Гражданин святой отец, говорит, отбираем, чтобы построить школу». — «Благословенный, говорю, спокон веков при монастырях бывали школы». Он засмеялся: «Сначала построим школу, говорит, а потом, может, и церковь закроем». Тут я призадумался.

Отец Остолоп рассказывал эту историю в кофейне черного Арута, где демонстративно отказывался от спиртного и пил только черный кофе.

Я и Чко случайно оказались возле кофейни и теперь охотились за каждым словом, долетавшим из открытой двери вместе с густым паром.

Выслушав рассказ отца Остолопа, генерал Алагязов загадочно помолчал и поднял палец. Сидевшим с ним за столом Хаджи, Рапаэлу и двум незнакомым персам (а также мне и Чко) стало ясно, что бывший генерал собрался держать речь.

— Уважаемые, — начал он, — святой отец, необходимо поощрять данное мероприятие нашего мудрого правительства. Мы — воины нашего правительства, солдаты, — он повторил это по-русски, — и необходимо, чтобы мы подчинились нашему правительству, как солдат своему командиру. Хорошо говорят русские: наука есть свет. — Это он тоже сказал по-русски.

— Что?

Он перевел:

— Наука есть свет… и прочее…

Отец Остолоп помрачнел. Было видно, что не это он ожидал услышать.

— Да-с, — продолжал Алагязов, — просвещение — дело благое… и прочее. Я теперь работаю в школе и знаю, да-с…

— А церковь, благословенный?.. — прервал его отец Остолоп.

Генерал промолчал.

— В квартале откроют еще две кооперации, — сказал кто-то из сидящих за столом.

— Промкооперации, да-с, — озабоченно ответил Алагязов и, обращаясь к отцу Остолопу, спросил его: — Святой отец, государственный человек так и сказал — школа?..

— Школа, благословенный, школа.

И тут, неизвестно почему, генерал Алагязов рассвирепел:

— Не верьте, уважаемые, людской лжи, тьфу!.. А злые языки говорят, будто не школа, а казармы… и прочее.

— Как это так? — вскочили собеседники.

— Да-с, глупости… Будто соседняя Турция… Будто вообще надо быть готовыми… и прочее. А выходит, что школа, да-с.

Генерал Алагязов вышел из кофейни. У нас сразу пропал всякий интерес к прославленной кофейне «Наргиле». Вскоре поднялись и Рапаэл с отцом Остолопом, а наш сосед Хаджи, с неохотой уплатив черному Аруту за всех, зашел в цирюльню Симона поиграть в нарды.

Я и Чко пошли домой. А в это время весь квартал уже облетела новость о казармах.

На нашем дворе Србун, собрав вокруг себя женщин, уговаривала их:

— Запасайтесь сахаром, мыла и сахару не будет. Турки и инглизы подходят, в городе солдат полно.

— Ну что ты мелешь, глупая баба! — взорвался Газар.

Наконец наступило утро, когда на церковном дворе появились рабочие. В тот же день в школе состоялся митинг, на который пришли все: и учителя, и ученики, и родители…

Заведующий школой товарищ Смбатян с балкона второго этажа произнес речь:

— Товарищи, мы уже не нищая страна, как прежде. Нет. Теперь мы можем многое сделать для того, чтобы нашему народу жилось еще лучше, чтобы он стал культурнее. Здание школы, как вам известно, старое, тесное. И горсовет решил построить в нашем квартале новую, большую школу…

Товарищ Смбатян рассказывал о чудесах, которые произойдут в ближайшие годы: о кинотеатрах, школах, больницах, о жилых домах, которые украсят главную улицу города. Речь его время от времени прерывалась аплодисментами и восторженными возгласами собравшихся. Моя мать не аплодировала и не восторгалась, она слушала так же внимательно, как и все, но я видел по ее глазам, что она не верит словам товарища Смбатяна.

— Да здравствует наше государство, да здравствует наша школа! — закончил товарищ Смбатян.

В это время в шуме аплодисментов послышался женский голос:

— Чего же говорят, что не школа будет, а казарма…

Воцарилось молчание. Стоявшие на балконе учителя изумленно переглянулись, но тут выступил вперед школьный бухгалтер, бывший генерал Алагязов.

— Позвольте, — обратился он к заведующему, — позвольте, — и начал речь: — Не верьте, товарищи уважаемые, не верьте, враг распространяет эти слухи, да-с… и прочее… Многоуважаемый товарищ Смбатян уже сказал, да-с: никаких казарм, а обучение и прочее…

Алагязову аплодировали. Вскоре он затерялся в толпе учителей, а вожатый товарищ Аршо еще раз ясно и понятно объяснил, что́ будут строить и для каких целей.

— Верно говорил товарищ Алагязов, — сказал он, — слухи о казармах распространяет враг.

При этих словах бывший генерал вновь показался у перил балкона. Лицо сияло, он шевелил губами, слов его не было слышно, но я и Чко могли поклясться, что он сказал: «Да-с… и прочее…»

Церковный двор прорезали рвы под фундамент, были заложены первые камни новой школы. И вдруг выяснилось, что отец Погоса, керосинщик Торгом, еще и каменщик. Он приступил к новой работе со словами:

— Наконец-то я избавился от этого вонючего керосина!

В конце ноября выпал первый снег, а в декабре уже стояла настоящая зима.

Теперь мы катались на самодельных санках, лепили снежных баб и вечерами возвращались домой такие промокшие и усталые, что, позабыв о вечернем чае, кое-как раздевшись, ныряли в постель.

Дверь и окно нашей комнаты наглухо законопатили разным тряпьем. У нас и так было тесно, а теперь прибавилась железная печка, которая то накалялась докрасна — и тогда в комнате дышать было нечем, то остывала — и в трубу тянуло холодом с улицы.

Зимой в нашем квартале жизнь протекала спокойнее, чем в остальные времена года. Женщины большую часть дня были свободны от дел и, так как уже наступили холода, все свое время проводили дома: вязали чулки, штопали, латали. Мужчины, конечно, ходили на работу, но зимой и жестянщики стучали не так дружно, да и другие лавки не каждый день открывались.

С первым снегом приостановилось строительство школы, пересуды и легенды вокруг нее заглохли. Теперь уже все были уверены, что на церковном дворе строится школа, а не казарма. Обитателей квартала больше занимали два новых магазина кооперации. Некоторых это обрадовало, а владельцы лавок вокруг цирюльни «Жорж» считали их непрошеными гостями.

В одной промкооперации, в той, что по соседству с «Наргиле», торговали промышленными товарами, от мыла до кирманских шалей и разноцветных атласных тканей, мимо которых ни одна женщина нашего квартала не могла пройти равнодушно.

Там работали два незнакомых молодых человека и… отец Погоса, который, после того как приостановилось строительство школы, ни за что не соглашался больше торговать керосином.

Другая промкооперация втиснулась в ряды жестянщиков. Фасад ее украшала вывеска из белой жести, на которой большими красивыми буквами было написано: «Продтовары» — слово, не совсем понятное обитателям квартала, но товары на полках магазина говорили сами за себя.

Там продавали чай, сахар, муку, масло, даже хлеб, который каждое утро привозили с хлебозавода, расположенного далеко на окраине города.

Нас, детвору, особенно завлекали в этот магазин конфеты. Мы изводили матерей, клянча монетку, и тут же бежали в магазин купить конфет. Должен сказать, что нас занимали не столько конфеты, которые, конечно, сами по себе были необыкновенно вкусны, сколько их разноцветные обертки. Мы играли в фантики, и тот, у кого набиралось несколько десятков конфетных бумажек, чувствовал себя богачом и спешил спрятать в карманы свое тщательно рассортированное богатство.

Я уже сказал, что обитатели квартала по-разному восприняли появление промкоопераций.

— Это дело хорошее, — говорил Газар.

— Ну послушай, чего там хорошего? — спросил Хаджи. — Не поторгуешься, и в долг не дадут.

Довод был веский, и даже Газар, заядлый спорщик, не мог ничего возразить: действительно, промкооперации товар в кредит не отпускали.

Но зато в этих магазинах все было значительно дешевле, разница в ценах между одними и теми же товарами в промкооперации и у частников была так заметна, что жена Хаджи Србун, ставшая первой жертвой ею же распространенной провокационной вести о «казармах», заплатив, как она сама говорила, «бешеные деньги», приволокла домой целый мешок сахару.

Теперь соседи часто собирались у кого-нибудь и коротали зимние вечера. Рассказывала сказки Мариам-баджи, помнившая их несчетное количество. Иногда заходил разговор о жизни, о школе, о промкооперациях, о новой электростанции на реке.

Тогда Мариам-баджи замолкала, уступая час-другой «знатокам» и «теоретикам» — Хаджи и Газару.

— Станция даст свет всему городу, — говорил Газар.

— Ну что это за свет? — спрашивал мой отец в который уже раз и все не получал вразумительного ответа.

— Ну свет, настоящий свет.

— Из лампы.

— Из круглой лампы.

— Без керосина?

— Без керосина.

— Да разве без керосина лампы горят?

— Ну говорят же тебе, на веревке она будет, на веревке.

— Э-э, да разве веревкой керосин заменишь?

— Да ну!.. — злился Газар.

Газар и сам не имел ясного представления об электрической лампе, но сдавалось мне, что считает он отца моего человеком несообразительным или, как он говорил, «тугодумом».

Как-то вечером соседи собрались у нас — пришли Мариам-баджи, Каринэ, которая теперь не очень уж боялась «невестки-ханум», пришла и сама «невестка-ханум», пришла жена Врама, Эрикназ, пришел, наконец, дголчи Газар и еще кто-то. Был тут и Чко — мы упросили его родителей, чтобы он ночевал у нас.

Это «собрание» заранее готовилось.

Мариам-баджи согласилась рассказать сказку про «Азаран-блбул»[23].

Мать приготовила постели у стены, возле печки. Я и Чко должны были спать вместе.

На тахте стояло большое блюдо с пшатом[24] и колотыми орехами, которые прислала нам тетка.

Я, Зарик и Чко устроились возле печи: пришлепывали пшат к ее раскаленным бокам и жадно уплетали его, а взрослые ели пшат просто так и даже не подозревали, как это невкусно.

Все с одинаковым вниманием слушали «Азаран-блбул», лучшую сказку Мариам-баджи.

— «…Шел, шел этот юноша и пришел к одной горе. Земля на ней была красная, трава красная, деревья красные. Глядит, а на горе стоит красный за́мок и красные цепи на нем. Думает: «Пойду-ка погляжу, кто там есть». А был у него мудрый конь. И говорит ему коны «Не ходи ты туда, юноша». А юноша отвечает…»

И журчала, как ручей, бессмертная сказка в устах Мариам-баджи. Мы переносились в страну чудес, в страну, где конь говорил человечьим языком, давал мудрые советы, где капля живой воды омолаживала дряхлых стариков, а бесстрашный герой, отобрав у колдуньи посох, ударял им оземь и оживлял заколдованных жителей каменного города.

Все молчали. В таинственной тишине слышался только голос Мариам-баджи, время от времени переходивший в шепот.

Вдруг с улицы донесся шум, в комнате стало светло, послышались выстрелы.

— Что это? — испуганно вскрикнула тикин Грануш.

Как по мановению волшебной палочки, рассыпался сказочный мир, и, толкая друг друга, мы выбежали из дома.

На улице было необычно светло. Странным желтоватым блеском мерцал снег, вдалеке поднимался огромный столб огня.

— Это пожар! — крикнул кто-то.

— Кооперация горит!

— Да ну?..

— Кооперация, кооперация!.. — слышалось со всех сторон.

Действительно, горел расположенный по соседству с кофейней черного Арута кооперативный магазин.

Увлекаемые толпой, я и Чко побежали вместе со всеми. Когда мы оказались у места происшествия, милиционеры уже оцепили кооперативный магазин, а пожарные заливали огонь. Но огонь все не унимался. Из распахнутой двери магазина валил черный дым, вырывались красные языки пламени. На глазах у всех огонь пожирал магазин.

Никто не ложился до рассвета. Пожарным удалось спасти от огня соседние строения, а от кооперативного магазина остались только каменные стены, смотревшие на улицу черными, ослепшими окнами.

Возвращаясь на рассвете домой, люди взволнованно переговаривались:

— Это не случайно.

— Да разве случайно так бывает?

— Чья-то рука тут замешана…

Вскоре всем стало известно, «чья рука замешана».

Утром арестовали керосинщика Торгома, работавшего в кооперации.

В золе обнаружили бидон, принадлежавший Торгому.

Арест отца Погоса был как гром среди ясного неба. А в их доме словно сама смерть поселилась. Когда уводили дядю Торгома, мать Погоса громко запричитала, стала бить себя по коленям и, потеряв сознание, упала на руки моей матери и сестрицы Вергуш. На шум сбежались даже из других дворов.

Придя в себя, мать Погоса вновь заголосила:

— Горе мне, горе!..

Женщины пытались ее успокоить. Вокруг, хмурые и растерянные, стояли мужчины.

Один только Григор, самый младший в семье керосинщика, беспечно играл с клубком красной шерсти.

Я, Чко и Амо стояли рядом с Погосом. Мы молчали. Хотелось сказать Погосу что-нибудь утешительное, но что в таких случаях следовало говорить, мы не знали.

Двухлетний Григор, оставив клубок, пошатываясь, сам похожий на тугой клубочек, подкатил к нам. Обняв брата за ноги, он попросил:

— Дай еще клубочек.

Погос посмотрел на братишку с нежностью, и вдруг впервые за все время я увидел слезы на его глазах.

— Погос-джан, Погос, — только и мог сказать я, сам еле сдерживая подступающие к горлу слезы.

Арест Торгома был трагедией для его семьи. Это понимали все, даже мы, малыши. Ведь Торгом был единственным кормильцем в доме. Старшему, Погосу, едва исполнилось тринадцать лет, а, кроме него, было еще четверо, мал мала меньше.

В тот день никто из нас не пошел в школу. Пытаясь хоть чем-нибудь утешить Погоса, я принес из дому свой новенький блокнот в красивой обложке, подарок тетки, и молча протянул ему.

— Что это? — удивленно спросил он.

— Блокнот.

— Ну и что?

— Да ведь зачем он мне, Погос-джан, пусть твой будет, ты в пятом, будешь туда уроки записывать, по физике.

Погос посмотрел на меня с благодарностью и грустно сказал:

— Какой там пятый! Может, и в школу теперь не придется ходить.

— Как так? — удивился Чко.

— Да ведь надо же кому-то зарабатывать. Пойду учеником в мастерскую к товарищу Сурену.

— Нет, сынок, — прервала его мать, — в прачки пойду, в чужих домах работать буду, а вас от учения не оторву…

Не только Погос, но и я и Чко за эти несколько часов повзрослели на несколько лет. Мы вдруг поняли: чтобы жить, нужны деньги, а деньги, как часто повторял парон Рапаэл, «не сливы, на дереве не растут».

Мужчины вышли на улицу и остановились у ворот, переговариваясь. И мы за ними.

— Торгом бы такой глупости не натворил, — сказал Газар.

— А что он имел против кооперации? — недоуменно спросил отец.

Они еще беседовали, когда вразвалочку подошел Врам. Он был пьян и что-то напевал под нос.

— Здорово… — сказал он, ни к кому не обращаясь.

Кто-то ему ответил.

— Говорят, бидон Торгома нашли, да?..

— Нализался и орешь! — оборвал его Газар. — Шел бы домой.

— Это кто же нализался? — не унимался Врам.

Газар, и без того злой на весь свет, уже замахнулся, чтобы излить накопившуюся ярость, но Хаджи и мой отец повисли у него на плечах.

— Ну что ты, Газар!

— Да пустите, сердце ведь кровью обливается!

Рапаэл грозно покосился на Врама, тот с виноватой улыбкой вошел во двор.

— Черная образина! — крикнул ему вслед Газар.

— И где это он с утра нализался? — вставил парон Рапаэл.

— И правда Торгомов бидон был? — снова заговорил о том же мой отец.

— Ага, он сам признал, — вмешалась Србун, которая все это время вертелась около мужчин.

Хаджи оттолкнул жену, Србун молча удалилась.

— Так как же это получается? — сказал мой отец растерянно.

— Я не поверю, — веско и торжественно заговорил парон Рапаэл. — Торгом на это не способен, не такой он человек, не станет он резать чужого быка, чтобы нажарить себе ве́ртел шашлыка. Да разве мешал ему этот магазин?

Слова Рапаэла приковали внимание слушателей.

Товарищ Сурен вернулся «оттуда» довольно поздно. Все с нетерпением ждали его в доме Торгома. Там были наши, Мариам-баджи, Газар, сестрица Вергуш и, конечно, жена Хаджи — Србун.

Я и Чко вместе с Погосом забились в угол.

Мать Погоса уже не плакала, тяжесть первого удара прошла, и сейчас она да и каждый, кто был здесь, пытались уяснить, зачем это понадобилось отцу Погоса, известному добряку, поджигать кооперативный магазин.

Наконец пришел товарищ Сурен. Он, улыбаясь, вошел в комнату, и, не знаю почему, улыбка его показалась мне неестественной.

Все повскакали с мест.

— Ну? — нетерпеливо спросил Газар.

— Был в управлении милиции.

— Торгома видел?

— Нет.

— А кого видел?

— А Торгом где?..

Было ясно, что товарищ Сурен не может ответить на все вопросы сразу. Газар понял это первый и сказал:

— Помолчите-ка! — и, обращаясь к товарищу Сурену, добавил: — Сурен-джан, давай по порядку.

— Да рассказывать-то особенно нечего, — ответил товарищ Сурен, — Торгома переправили в исправительный дом. Я разговаривал со следователем. Он и сам не верит, что Торгом поджег кооперативный магазин, но Торгом будет сидеть, пока не разберутся…

Остальные вопросы остались без ответа, только узнали, что следователь разрешил завтра отнести передачу Торгому.

Для меня и, я думаю, для моих товарищей день этот был одним из самых тяжелых в жизни. Мы попрощались с Погосом и разошлись. Пошатнулась вера в справедливость и во всемогущество товарища Сурена.

Мать вошла в дом, а отец и Газар задержались у дверей.

— Э-э, кто его знает, Газар, сперва подкуют, а потом поди докажи, что ты заяц.

Смысл сказанного был мне непонятен, но в это время я думал только об одном: отец Погоса останется в тюрьме, а Погосу придется бросить школу.

На следующий день мы пошли на занятия. И Погос был с нами. На школьном дворе ученики, окружив Погоса, засыпали его вопросами:

— Правда, что твой отец поджег?

— Ваш бидон там нашли?

Погос не отвечал. Он стремился только скорее пробиться сквозь эту толпу.

Нам удалось наконец расчистить путь. Погос торопливо шагнул к деревянной лестнице, но в это время кто-то крикнул ему вдогонку:

— Пожаров сын, пожаров сын!

Вокруг захохотали. Я обернулся и увидел перед собой толстогубое улыбающееся лицо. Это был третьеклассник Вазген, известный драчун.

Через мгновение я уже сидел на спине Вазгена и одной рукой прижимал его носом к земле, а другой — яростно колотил и приговаривал:

— Вот тебе, вот тебе «пожаров сын»!

Ученики разделились на два лагеря, готовясь начать военные действия, но в это время откуда-то появились школьный сторож Багдасар и бухгалтер Алагязов.

— Эй, что за шум! — крикнул Багдасар, с удивительной для его возраста быстротой спускаясь по лестнице.

Когда Багдасар добрался до нас, я уже отпустил Вазгена, мы встали рядом и громко заревели.

— Чего деретесь, кто это вас побил?

Багдасар явно ошибался; он думал, что другие ребята избили меня и Вазгена.

— Взрослые парни, и не стыдно вам, малышей обижаете?..

Багдасар так и не узнал правду. Прозвучал звонок, и сверху вместе со звонком раздался приказ бывшего генерала:

— Разойдись, ма-арш…

— Да-с, — отозвался кто-то в толпе мальчишек.

Все невольно фыркнули. Напряжение спало, мы разбежались по классам.

С этого дня жизнь Погоса в школе стала невыносимой. Правда, за Погоса была бо́льшая часть ребят, но сам Погос потерял интерес ко всему, ходил подавленный и осунувшийся.

Ничего не помогало, Погос решил оставить школу.

— Не могу, пойду в мастерскую, — твердил он.

После пожара в нашей жизни снова произошли значительные перемены. Подобно карточному домику, рассыпался кружок ликбеза. Душой кружка был Погос, а ему, понятно, было теперь не до этого. Амо и моя сестра Зарик, воодушевленно работавшие в кружке, без Погоса чувствовали себя как без рук. Так что о продолжении занятий не могло быть и речи.

Взрослые восприняли весть о прекращении работы кружка по-разному. Газар сожалел больше всех и говорил с упреком:

— Не повезло, опять неучами оставаться!

Очень обрадовалась тикин Грануш, злобно косившаяся на нашу затею из-за Каринэ, которая, вопреки воле «невестки-ханум», твердо решила научиться читать и писать.

А Каринэ? Каринэ менялась прямо на глазах. Зарик продолжала с ней заниматься и все не могла нахвалиться:

— Очень, очень понятливая Каринэ, уже трудные уроки учит.

Кончался февраль, но в этом году приближение весны не радовало нас, как прежде: все мы были подавлены арестом отца Погоса.

Кооперативный магазин снова начал работать. Теперь он стоял рядом с гробовой лавкой Арутика, на месте заброшенного скобяного склада. В новом помещении не было окон, здесь было темно и неуютно, поэтому парон Рапаэл говорил с усмешкой:

— Совсем как магазин Петроса Масисяна[25].

Но товарищ Сурен и Газар уверяли, что к весне старое помещение восстановят.

— Вот увидите, лучше прежнего будет, — говорил Газар.

А мать Погоса тяжело вздыхала!

— Да, все беды только на нашу несчастную голову свалились, больше в этом деле никто не пострадал.

Погос теперь чаще сидел дома, ходил мрачный и озабоченный. А вскоре, как мы ни отговаривали его, все же бросил школу, и товарищ Сурен устроил его в механическую мастерскую. Возвращался он домой усталый, грязный. Я и Чко выходили встречать его. Когда Погос и Сурен появлялись в конце улицы, наши сердца щемила жалость. Товарищ Сурен шел, бодро посвистывая, а за ним, разбитый, плелся Погос.

Завидев нас, Погос грустно улыбался, здоровался и, словно стыдясь чего-то, быстро проходил к себе. А товарищ Сурен, как всегда, весело говорил:

— Честь имею доложить товарищам командирам, что новый рабочий Погос Мурадян, находящийся в моем распоряжении, устал. Разойтись!

Приняв его «рапорт», мы расходились опечаленные.

Скоро мы потеряли и Амо. Теперь и он реже показывался на улице. Перестал играть с нами и почти все время проводил с Логосом.

С нами они бывали только по воскресеньям. В такие дни Погос становился прежним, был чисто и опрятно одет, только в огрубевшую кожу его рук накрепко въелся металл. Мы снова играли, забывая о повседневных делах, но стоило вспомнить об аресте отца Погоса, как тускнели наши лица, обрывалась игра.

И взрослые стали замкнутыми. По вечерам больше не собирались послушать чудесные сказки Мариам-баджи, каждый ушел в свои дела и заботы.

Врам выделялся среди всех… В последнее время он постоянно напивался. Выводили его под руки из кофейни «Наргиле» или из другого питейного заведения пьяного, с налитыми кровью глазами, с распухшим огромным носом. Дома он, как правило, избивал Эрикназ, осыпая ее ругательствами.

Но случалось, Врам возвращался не особенно пьяным. Тогда, как говорил мой отец, он становился «слаще патоки», улыбался, вперив неподвижный взгляд в одну точку, старался ходить прямо, не покачиваясь, и то и дело плакал, просто так, без всякой причины… В такие дни он щедро раздавал ребятишкам дешевые конфеты, и больше всех доставалось Погосу и Мко.

Как-то в воскресенье, когда я, Чко, Погос и Амо играли во дворе, из дома парона Рапаэла послышался крик. На балкон выскочила Каринэ, а за ней тикин Грануш. Одной рукой Грануш воинственно размахивала шваброй, а в другой держала несколько книг и тетрадей. Каринэ с громким плачем, припадая на одну ногу, бросилась к Мариам-баджи, а Грануш с балкона швырнула ей вслед книги и тетради. Как раскрытые веера, они закружились в воздухе и упали в снег, а тикин Грануш уже сыпала проклятиями:

— Чтоб тебе провалиться, бесстыжая! Ученой заделалась на мою голову! В доме все вверх дном, а она сидит, книжки себе почитывает. Вот погоди, придешь домой, эту швабру о твою голову обломаю, не будь я Грануш!

— И чего тебе нужно от бедной сиротки! — возмутилась Мариам-баджи.

— Сдалась она мне! На голову села, барыня…

— Я буду, буду читать! — плакала Каринэ.

Неожиданно взорвался Погос:

— Ты… ты… какое ты имеешь право бить ее?..

Но Грануш не дала ему договорить:

— Заткнись, бандитское отродье!

На минуту все оторопели.

В это время раздался голос Врама, стоявшего в дверях своего дома:

— Неправда, неправда, его отец не бандит, его отец… Сама ты бандитка, и твой муж…

Вышел Газар. Он не слышал предыдущего разговора и, накинувшись на Врама, грубо втолкнул его в комнату. Ни к кому не обращаясь, Газар зашумел:

— Что за галдеж устроили? Не двор, а настоящий духан!

Тикин Грануш с проклятиями вошла в дом. Амо подобрал рассыпанные книги и тетради. Мариам-баджи увела Каринэ. А мы с помрачневшим Погосом вышли на улицу. Воскресенье, как говорил мой отец, пошло «насмарку».

Настала весна. Возобновилось строительство школы. Стены поднялись на несколько метров. Каждое утро, после службы, отец Остолоп приходил сюда и внимательно следил за работой. Лицо его вытягивалось с каждым днем. Рабочие и мастера, успевшие привыкнуть к нему, шутили:

— Ты не серчай, святой отец. Достроим школу — заведующим тебя назначим.

Он не отвечал, подбирал полы широкой рясы, чтобы не вымазаться известкой, и направлялся в кофейню черного Арута.

Но в эту весну произошли и другие события. Мы узнали столько новостей, что их хватило бы для разговоров на целый год.

Я уж не говорю о том, что с наступлением весны «магазин Масисяна» закрылся, потому что вновь открыли старый, и мы впервые в жизни увидели современную витрину.

Новостью было также появление на нашей улице незнакомых молодых парней. Они вырыли ямы вдоль узких мостовых и на равном расстоянии друг от друга вбили высокие столбы. Я и Чко уже знали, что проводят электричество, и часами наблюдали за парнями, которые, прицепив к ногам зубчатые полукольца — «кошки», — карабкались по столбам и крепили фаянсовые катушки.

— Ведь я говорил, Месроп, ведь я говорил! — возбужденно повторял Газар одну и ту же фразу.

Но самым главным событием было освобождение отца Погоса. Правда, суда еще не было и Торгома отпустили только на поруки (конечно, благодаря Газару и товарищу Сурену), но и это уже что-то да значило.

Надо было видеть, сколько народу собралось у ворот дома предварительного заключения встречать Торгома! Все были здесь — я, Чко, Амо, семья Торгома, товарищ Сурен, Газар, мой отец, Мариам-баджи, Србун и даже парон Рапаэл.

Было утро. Часовой у ворот смотрел на нас со снисходительной улыбкой человека, привыкшего к таким процессиям. Мать Погоса, совсем потерявшая голову от радости, все угощала его печеньем, а тот с напускной строгостью повторял:

— Отойдите, отойдите, нельзя, сестрица…

Наконец Торгом вышел. Мы ожидали увидеть его совершенно другим, но это был прежний керосинщик Торгом. Только с той разницей, что он был чисто выбрит, а под черным френчем сверкал белоснежный воротник рубашки.

— Здорово, народ! — весело крикнул он.

— Торгом-джан… — простонала мать Погоса.

— И чего тебе нужно от бедной сиротки! — возмутилась Мариам-баджи.

Младшие братишки Погоса повисли на отце. Парон Рапаэл нанял фаэтоны, и мы поехали домой. Только товарищ Сурен, инициатор и организатор этого радостного события, не поехал с нами — он спешил в мастерскую.

В этот день в доме Погоса царило необычное оживление: приходили с поздравлениями со всех концов квартала. Каждый раз, когда входил новый гость, отец Погоса вставал с места, здоровался с ним за руку и, улыбаясь, спрашивал о «житье-бытье».

— Да ты о себе расскажи, — отвечали они, — что это за напасть была такая?

— Не знаю, братец, не знаю. Сказано ведь: «Пришла беда — отворяй ворота».

И вновь заходил разговор о злополучном бидоне.

— Бидон-то наш, слов нет, — говорил Торгом, — но как эта посудина туда попала, никак не уразумею.

Вечером пришел с поздравлениями Врам. Он был очень пьян, из кармана торчало узкое горлышко бутылки. Вошел, пошатываясь, и прямо у дверей всхлипнул как маленький:

— Братец Торгом, умереть мне за тебя, вернулся!

— Опять нализался, дуралей! — снисходительно сказал Газар и вывел его.

Но уже через два дня радость, вызванная возвращением Торгома, омрачилась. Во время очередной стычки с Каринэ тикин Грануш так избила девушку, что Мариам-баджи, моя мать и сестрица Вергуш с трудом вырвали бедняжку из рук разъяренной «невестки-ханум».

Лицо Каринэ было в крови. Обессиленная, она едва дышала, а тикин Грануш истерично визжала:

— Гадина, бесстыжая тварь, смеет еще руку на меня поднимать!

Домой вернулся парон Рапаэл. Никогда прежде мы не видели его таким злым. Он не кричал и не ругался, как обычно. Узнав обо всем, схватил Грануш и прямо на балконе, на глазах у всех, стал избивать ее.

Никто и не пытался вырвать Грануш из рук Рапаэла. Мужчин во дворе не было, а женщины боялись вмешиваться, да и радовались в глубине души этой расправе.

Мариам-баджи увела Каринэ к себе и уложила на тахту. С балкона парона Рапаэла все еще слышались визги Грануш, когда домой вернулись товарищ Сурен и Газар. Их приход отрезвил Рапаэла. Он устало присел на ступеньки балкона и тупо уставился на мужчин.

— Что еще случилось? — спросил Газар.

Парон Рапаэл молчал.

Тогда женщины рассказали. Товарищ Сурен, едва сдерживая ярость, выдавил:

— Я их под суд отдам.

Но товарищ Сурен не отдал под суд тикин Грануш — соседи отговорили. Вместо этого раз и навсегда был решен вопрос об уходе Каринэ из дома парона Рапаэла. Мариам-баджи удочерила ее и по инициативе товарища Сурена все это официально оформила.

Парон Рапаэл стал еще более неразговорчивым и замкнутым. Говорили, что он вечерами втихомолку побивает тикин Грануш.

А Мариам-баджи стала самым счастливым человеком в квартале.

Суд над Торгомом затягивался. Казалось, что «там» уже позабыли и о Торгоме, и о его злополучном бидоне, и вообще о пожаре в кооперативном магазине. Сам Торгом пока работал на строительстве школы. Вечером возвращался домой страшно усталый и не выходил во двор посидеть с соседями. Соседи изредка навещали его, чтобы задать один и тот же вопрос:

— Ну, что нового?

— Да ничего, — отвечал Торгом.

— А дальше-то как?

— Почем я знаю!

И на том разговор кончался.

Но через несколько месяцев выяснилось, что «там» не позабыли ни о Торгоме, ни о пожаре.

Как-то под вечер зашел к нам незнакомый парень и вручил отцу какую-то бумагу.

— Прошу вас об этом никому ни слова, — сказал юноша и ушел.

Когда он ушел, отец протянул бумагу Зарик. Зарик быстро прочла ее. Там было написано, что отец завтра должен явиться к прокурору.

— А я тут при чем? — удивился отец.

На следующий день отец ушел, и мы с нетерпением ждали его возвращения. Конечно, никто из соседей не знал, куда идет отец. Между прочим, это была первая тайна, которую я скрыл от Чко, и, честно говоря, мне это было нелегко сделать.

Наконец отец вернулся. Зарик не было дома, а я сидел на тахте с книжкой в руках и делал вид, что учу уроки, но на самом деле мысли мои были далеко.

— Ну? — нетерпеливо спросила мать.

Прежде чем ответить ей, отец посмотрел в мою сторону и тихо сказал:

— Ну-ка, сынок, сбегай принеси мне холодной воды.

Я с неохотой взял стоявший в углу кувшин и вышел.

Когда я вернулся, отец уже сидел на своем обычном месте и латал башмак, а мать зажгла примус и поставила огромный котел с водой, чтобы вечером замочить белье для стирки. Я налил в стакан воды, протянул отцу. Он поднял голову, машинально взял стакан и, выпив воду, сказал:

— Будь здоров, сынок.

На этом и закончился наш разговор. Я понял, что на интересующие меня вопросы не получу ответа.

Но ночью я кое-что уяснил для себя.

Было поздно, мать уже потушила лампу, мы легли спать. Я лежал с закрытыми глазами и думал об этом загадочном происшествии. Родители молчали. В темноте четко тикали стенные часы.

Я вдруг услышал шепот матери:

— Месроп, никак я не могу уразуметь, чего это тебя вызывали.

— А я знаю?

— Что же тебе сказали, когда ты пришел?

— Не жалуюсь, очень культурно меня приняли. Там был какой-то пожилой человек и еще тот парень, что приходил вчера.

— Ну?..

— Этот человек сказал «садись», и я сел.

— Дальше!

— Потерпи-ка, дай мне сказать.

— Ладно, ладно, — уступила мать.

— Ну, сел я, а он говорит мне: «Ты Смбата знаешь?» Говорю: «Какого это Смбата?» А он: «Того, — что сумасшедшим зовут». Говорю: «Да кто же его не знает? Целый день болтается на улицах». Говорит: «А в последние дни ты видел его?» Говорю: «Нет, не попадался вроде на глаза». Говорит: «А может, ты его с Рапаэлом или с Врамом видел?» — «Да нет», говорю. Потом: «А Врам что за человек?» Тут я не стерпел, плохо, конечно, о соседе худое говорить, да не мог скрыть — государственный ведь человек, — и говорю ему: «Пьет с утра до вечера, а домой придет — жену избивает. Словом, не человек он вовсе».

— А о Торгоме ничего не спросили?

— Нет.

— А про бидон?

— Да нет же, нет.

Помолчали, потом мать сказала:

— Не пойму, при чем тут Рапаэл и Смбат? И чего это они всё у тебя спрашивают?

Отец не отвечал. Мать беспокойно окликнула:

— Месроп!

— Ну?

— Ты что думаешь?

— Да ничего.

— Ну вот, ничего, а чемодан?

— Какой чемодан?

— Ну, те вещи, что Рапаэл у нас оставил.

— И что?

— Месроп, не нравится мне это, пусть он свое золото прячет где хочет, а нас оставит в покое. Скажи ему.

Об этом я слышал впервые и, заинтересовавшись, стал припоминать кое-какие мелочи, ускользнувшие от моего внимания. Вспомнил день, когда мать так неожиданно отправила меня и Зарик к тетке, вспомнил оброненную в тот же вечер фразу: «Хорошо, что так вышло, жена, а то в долгу быть — что гору нести».

«Так вот оно что! — подумал я. — Значит, испугавшись угроз Бабика, парон Рапаэл свои драгоценности отдал на хранение нашим».

Родители молчали. Наверно, уснули. А я лежал в постели словно на углях. В голове проносились недавние события. Смбат!.. Ведь в последний раз я и Чко видели его в тот страшный вечер, когда сумасшедший вполне связно разговаривал с кем-то на церковном дворе. Как раз после этого Смбат исчез. Этот вечер четко припомнился мне. Разговор Смбата и его собеседника, неожиданный окрик Чко — «гоп!» — и наш побег. И то, как мы, дрожа от страха, стояли во дворе, когда вошел… «Кто вошел во двор?!» — молнией сверкнуло у меня в голове. От неожиданности я вскочил. Откуда возвращался Врам в этот поздний час?..

События развертывались с такой головокружительной быстротой, что я еле поспевал следить за ними. На другой день по кварталу разнеслась весть, что Врам утопился. Как и где это случилось, никто точно не знал, только рассказывали, что в десяти километрах от города, в какой-то деревне, разлившиеся воды реки выбросили на берег уже посиневший, изуродованный труп Врама. Отец, Газар и кое-кто из соседей поехали за телом Врама, а тишину двора уже разрывали громкие рыдания.

Плакала Эрикназ, плакала громко, била себя по коленям, а мне и Чко было немного странно, что она так убивается из-за Врама. Мы часто видели, как жестоко обходится Врам с бедной Эрикназ. Сколько раз соседи с трудом высвобождали ее из рук Врама.

— Умереть мне за тебя, Врам-джан, сокол ты мой ясный! — причитала несчастная женщина.

Ей вторили моя мать, сестрица Вергуш и Мариам-баджи, как всегда разделявшая со всеми и горе и радость.

Я и Чко, стоя у порога дома Эрикназ, с интересом наблюдали за происходящим. В этот день на нашем дворе собрались женщины со всего квартала. И все плакали, кто громко, в голос, а кто тихо. Плакали они, как мне казалось, не столько по Враму, сколько сочувствуя слезам Эрикназ.

Мы долго смотрели на эту картину, и — удивительное дело! — Врам постепенно стал казаться нам уже другим, словно позабылись его недостатки, его вечные драки и ссоры с женой, его багровый, распухший от водки нос, и перед нами предстал другой Врам, жалкий, с глупой, виноватой улыбкой на лице, Врам, даривший нам дешевые конфеты, большая часть которых доставалась Погосу и Мко. И неожиданно сами засопели, часто утирая рукавом глаза и нос.

Вернулись с работы Сурен и Погос. Узнав обо всем, товарищ Сурен тут же решил отправиться на место происшествия. Я, Чко, Погос и Амо присоединились к нему. Но, едва мы вышли на улицу, послышался какой-то шум. В конце улицы появилась толпа, которая быстро приближалась. Оказалось, что едут дроги извозчика Самсона.

— Везут, везут! — послышалось со всех сторон.

Дроги остановились у наших ворот. С них соскочили Газар, мои отец, Рапаэл и вместе с остальными понесли во двор завернутый в саван труп Врама.

Когда тело Врама положили на тахту под тутовым деревом, во дворе поднялся такой плач, что я и Чко не вынесли этого и с ревом выбежали на улицу.

Мы всё еще всхлипывали, стоя у ворот, а во дворе тщетно пытались привести в чувство Эрикназ, когда возле нас остановился фаэтон и из него вышли следователь, в свое время арестовавший Торгома, и какой-то незнакомый человек.

— Следователь пришел, следователь! — зашушукались со всех сторон.

— А тот, другой, — судебный врач.

Я и Чко следом за ними вошли во двор. С появлением следователя собравшиеся немного притихли.

Новоприбывшим дали дорогу. Врач подошел к тахте и откинул саван. Мы с Чко никак не могли разглядеть, что он там делает. Немного погодя он закончил и что-то сказал следователю по-русски.

— Граждане, — обратился следователь к присутствующим, — кто из вас в последний раз видел гражданина Варданяна?

Следователь спрашивал о Враме.

— Я его видал вчера вечером, — сказал наш сосед Хаджи.

— Где?

— В кофейне «Наргиле».

— В котором часу? Что он делал и с кем он был? Можете ответить?

— Конечно, могу. Этак часов в девять, и был он один, водку пил.

— Дальше?

— А дальше не знаю, я пошел домой.

Следователь расспросил Хаджи о том, кто еще был в кофейне, велел вызвать их всех, вызвал и Арута. Но говорили, что ничего нового он не узнал, только Арут добавил, что около десяти часов вечера Врам, не расплатившись, пьяный ушел из кофейни.

— А куда он еще пошел, не знаю, — закончил черный Арут.

Следователь и врач уехали.

Мужчины перенесли тело Врама в дом, Газар отправился за гробом. А к вечеру стали известны еще кое-какие подробности. Оказалось, что, покинув кофейню черного Арута, Врам появился в пивной, расположенной возле моста над ущельем. Он и там выпил, потом подрался с какими-то людьми и поздно ночью, когда закрылась пивная, один, покачиваясь, скрылся в темноте.

— Таков удел пьяницы, — говорил парон Рапаэл. — Пьяный был, вот и поскользнулся возле моста и…

Но так или иначе, Врама больше не было в живых, теперь он лежал в коричневом гробу (его купил Газар на собственные деньги) и утопал в сирени, которую тикин Грануш ради такого случая разрешила нарвать в своем саду.

Врама должны были хоронить на следующий день.

Врама похоронили. На его похоронах был весь квартал. Я и Чко были удивлены этим. При жизни его никто не замечал, а теперь вот собрался весь квартал. Стар и млад, мужчины и женщины шли за его гробом до самого кладбища.

Дголчи Газар из «конторы» зурначей пригласил самых лучших музыкантов. Они всю дорогу наигрывали что-то печальное, женщины плакали, мужчины шли с непокрытыми головами.

В день похорон не переставая моросил дождь. Непогоду люди приписывали печальным событиям.

— Эх, — тяжко вздыхал мой отец, — ну и судьба у этого бедняги! И что за весна нынче!

— Да, — соглашались с ним, — такой дождь, будто осень на дворе.

Процессия подошла к кладбищу, гроб поставили у края свежевырытой могилы. Вперед выступил промокший отец Остолоп и прочел отходную. То немногое, что я и Чко поняли из его слов, очень удивило нас. Поверить ему — выходило, что пьяница Врам был самой непорочной и невинной овечкой в стаде «отца нашего Иисуса Христа».

После отходной гроб опустили в могилу. Эрикназ, окруженная женщинами, опять упала в обморок. Пока женщины приводили ее в чувство, мужчины бросили по горсти земли в могилу, повторяя друг за другом:

— Да будет земля тебе пухом!

Скоро могилу засыпали землей, на кладбище вырос еще один холмик. Те же мужчины протягивали брату Врама, приехавшему из деревни, вымазанные в земле руки, выражая ему свое сочувствие.

— Благослови господь его душу!

— Держись крепче, не падай духом!

— Будь здоров.

И разошлись группами, философствуя:

— Вот она, жизнь… И этот прахом стал.

На угрюмое кладбище опускался серый, дождливый вечер.

Мы уходили с кладбища последними. Впереди шли наш сосед Хаджи и парон Рапаэл. Вдоль старой ограды кладбища сидели нищие, перед каждым была миска; они взывали глухими, замогильными голосами:

— За упокой души подайте…

Люди бросали им медяки и уходили.

Дождь все еще моросил, стало холодно. Когда парон Рапаэл и Хаджи выходили с кладбища, я вдруг заметил, что прямо у ворот, на плоском надгробном камне, сидит тот слепой старик, которого мы видели несколько месяцев назад возле Ходов Сардара. Старик ничем не выделялся: те же лохмотья, та же медная миска в ногах.

Хаджи бросил в миску медную монетку и прошел дальше. Рапаэл сделал то же самое, но его монета звякнула о край миски и отскочила в грязь, к ногам старика. Рапаэл нагнулся, чтобы поднять деньги, и я расслышал шепот слепого: «Сегодня». Мне показалось, что Рапаэл кивнул ему, и затем он поспешно присоединился к Хаджи.

Мне стало страшно, почему-то припомнился ночной разговор родителей, и я следом за Чко в ужасе выбежал с опустевшего кладбища.

Теперь уже ничто не могло удержать меня, и я по дороге все выложил Чко. Мы шагали в темноте по безлюдным улицам под нарастающий шум дождя.

Чко также недоумевал и был растерян. Вначале и он не находил никакой связи между случившимся и допросом моего отца.

— Ну ладно, — прошептал он, — а Врам тут при чем?

Вдруг он приостановился, схватил меня за плечо и еще тише прошептал:

— Но… но слушай, откуда шел Врам в ту ночь?..

И мы помчались к дому. Мы ничего не говорили друг другу, но обоим нам было ясно, к кому мы торопимся.

Товарища Сурена не оказалось дома. Чко заглянул к Эрикназ, хоть мы и знали, что товарищу Сурену не до поминок.

А ночь все густела. Город погрузился в темноту. Вскоре от Врама стали по одному выходить соседи. Каждый раз, когда открывалась дверь, во двор падал сноп света. Мы с Чко слышали, как они, желая друг другу спокойной ночи, расходились по домам. Вышел Газар, вышли мой отец и Торгом, затем Хаджи, Рапаэл, какие-то люди и самым последним — отец Остолоп.

Двор опустел. Вокруг было тихо, только шелестел дождь в густой листве да из дома Врама доносился тоненький, жалобный плач.

— Что делать? — прошептал я.

— Подождем товарища Сурена, — тоже шепотом ответил Чко.

— Поглядим, Погос дома?

Пошли к Погосу. У них было темно. Я и Чко стали жалобно мяукать под окном. Но и это не помогло. Значит, Погоса тоже нет дома.

— И куда это они все ушли, на ночь глядя? — сказал Чко.

— Может, спят? — предположил я.

— Скажешь тоже! — ответил Чко.

Конечно, я напрасно сомневался; ведь еще не было случая, чтобы Погос не отозвался на условный знак.

К Амо мы не пошли — идти было далеко, а тем временем мог вернуться товарищ Сурен, который в тот день нам был нужнее.

Мы уселись во дворе под навесом, тесно прижавшись друг к другу от холода и страха, и стали ждать.

Время шло, а товарища Сурена все не было. Мы уже стали терять надежду.

— Слушай, а может, он и вовсе сегодня не придет ночевать?

— Что же делать?

— А я знаю?

— Подождем еще немного.

И мы ждали.

Было за полночь, дождь уже перестал, когда отворилась дверь в доме Рапаэла. Тусклый свет, упавший из комнаты, на мгновение осветил балкон, выписав черный силуэт парона Рапаэла.

Затаив дыхание мы ждали, когда он войдет обратно в дом, но он бесшумно спустился вниз с балкона, с минуту постоял у лестницы и медленно направился к воротам. Мы прижались к стене. Парон Рапаэл не заметил нас в темноте и быстро вышел со двора.

Чко тихо спросил:

— Куда это он пошел?

Тут мне вспомнилось то слово «сегодня», которое несколько часов тому назад шепотом произнес слепой нищий.

— Слушай, Чко, я знаю, куда он идет.

— Куда?

— На кладбище!

— На кладбище? Почему?

— Пошли, расскажу по дороге, а здесь оставаться все равно ни к чему: видать, товарищ Сурен этой ночью не придет.

И я потащил его к воротам. Не прошли мы и нескольких шагов, как Чко уже знал ровно столько, сколько я. Мы молча, почти касаясь плечами стен, последовали за пароном Рапаэлом, который медленно шагал по узким каменным тротуарам.

Но парон Рапаэл пошел не к кладбищу. Вскоре он свернул в сторону глухих узеньких улочек, ведущих к окраине города. «Куда это он?» — гадали мы, опасливо следуя за ним.

Этот квартал нам был совершенно не знаком. Кто знает, куда ведут эти узкие улочки? Мы понимали, что можем заблудиться в глухом лабиринте этих проходов, но какая-то сила заставляла идти за пароном Рапаэлом. Больше всего мы боялись собак, но, видимо, бездомные собаки привыкли к редким ночным прохожим и к тишине квартала; они подходили, лениво обнюхивали и уступали дорогу парону Рапаэлу, которого мы едва различали впереди, и нам. Вдруг мы потеряли парона Рапаэла из виду и остановились в нерешительности. Шагов его тоже не было слышно. Из двух улочек перед нами одна сворачивала влево, другая спускалась к ущелью.

— Чко? — прошептал я.

— Что?

— Куда он делся?

— Тише! Откуда я знаю?

— Страшно, Чко! Давай пойдем обратно.

— Пойдешь обратно, как же! — сказал Чко. — А дорогу ты знаешь?

— Пошли к ущелью. Оттуда выйдем на дорогу.

Снова двинулись вперед. Не прошли мы и двадцати шагов, как дорога внезапно оборвалась. Мы стояли на самом краю ущелья.

— Это место я знаю, — шепнул Чко, и в его голосе, дрожащем от страха, я уловил ободряющие нотки. — Я знаю это место: это возле крепости, погляди-ка! — Он показал направо.

Там в слабом мерцании звезд вырисовывалась стена крепости Сардара. Я посмотрел в ту сторону и вдруг на расстоянии ста метров от нас заметил движущуюся тень.

— Рапаэл! — сказал я. — Смотри, смотри, Чко!

Но тень Рапаэла уже скрылась в одной из бесчисленных щелей стены.

— Чко, страшно, пошли отсюда! — Я еле сдерживал слезы.

Но Чко потянул меня за рукав:

— Ничего страшного нет, там нас никто не поймает. Ну-ка, пусть попробуют погнаться за мной! — И он повел меня к крепостной стене.

С какой-то отчаянной храбростью Чко проскользнул в щель, и я за ним. Вскоре мы очутились на крепостном дворе у развалин бассейна, откуда, как говорил тот незнакомый мальчик, начинались знаменитые тоннели.

Возле бассейна мы уже оба дрожали от страха, и теперь никакая сила не могла бы заставить нас лезть в Ходы Сардара. А Рапаэл — в этом мы не сомневались — пошел именно туда, к слепому нищему. Мы уже хотели выбираться обратно, когда услышали голос. Мы замерли. Голос стал отчетливее, и нам удалось разобрать.

— Тебя не видели? — спрашивал кто-то с очень знакомым голосом.

Мы вздрогнули — это был Смбат.

— Вроде бы нет.

— Э, парон Рапаэл, — сказал Смбат, — так нельзя — «вроде бы нет».

Рапаэл ничего не ответил.

— Ну ладно, — снова начал Смбат, — не будем терять время, я тебя вызвал по делу.

„Куда это он?“ — гадали мы, опасливо следуя за ним.

Рапаэл вздохнул.

— Я завтра отправляюсь. Может, еще не скоро увидимся. Меня ждут в Зангезуре. А ты, вы… не забывай, что здесь остаетесь вы.

— Парон Микаэлян…

— Погоди! Работой вашей я доволен и последнее дело тоже удалось, хотя, кажется, зря мы впутали этого олуха Врама.

— Никого подходящего больше не было.

— Ладно. Слава богу, все обошлось… Кстати, как это получилось вчера на мосту?

— Кхе-кхе-кхе! — захихикал Рапаэл. — Всякое ведь бывает: пьян был человек, поскользнулся и упал…

— Это хорошо, — сказал Смбат. — А керосинщика все еще таскают по судам?

— Ну, а как же, ведь бидон-то его…

Они с минуту помолчали. Потом снова заговорил Смбат:

— Все это только начало, Рапаэл. По ту сторону сгущаются тучи, и мы не можем сидеть сложа руки. Приближается час нашего освобождения. Сегодня я уйду. Ты продай сад, дома подари «фонду», стань «товарищем», Рапаэл, стань «товарищем», как генерал Алагязов.

— А потом?

— Потом дадим знать, что делать.

Парон Рапаэл облегченно вздохнул:

— Слава богу!

— Ты нужен нам для большего, теперь этими детскими взрывами и пожарами пусть занимаются другие. Кстати, где взрывчатка?

— В доме башмачника.

— Как это?

— Не беспокойтесь, он готов молиться на меня.

— Хорошо. Вижу, что ты способен на многое. Так вот, передашь чемодан парону Пиону, ему нужно для станции в ущелье, а тебе пока взрывчатка ни к чему.

— Слушаю, — заискивающе сказал довольный Рапаэл.

— Вот и все. Ну, а теперь можешь идти. Прощай, держись молодцом…

Послышался шорох. Из развалин вынырнул парон Рапаэл. Смбат проводил его до щели в стене и, насвистывая, вернулся в свое логово.

Когда Рапаэл ушел, мы еще с минуту были в оцепенении, затем быстро скользнули в щель. Вскоре мы уже мчались по другой дороге, ведущей из ущелья. Бежали сломя голову, бездомные псы с лаем бросались нам вслед, но страх подгонял нас, и мы неслись без оглядки.

Ущелье осталось позади. Мы летим мимо кантарского рынка, вот и ряды жестянщиков…

Наконец добежали до нашего двора. Возле ворот стоял какой-то человек. «Неужто Рапаэл?» — пронеслось в голове. Я едва не закричал от ужаса. А человек направился прямо к нам и спокойно произнес:

— Где пропадали, что несетесь сломя голову?

— Товарищ Сурен! — вскрикнули мы. — Товарищ Сурен… Рапаэл… Смбат… Врам…

— Тише, — сказал товарищ Сурен и, не пустив нас во двор, повел в противоположную сторону. — Тише. Я давно жду вас, пошли.

Мы запыхались и, не знаю почему, плакали, а товарищ Сурен, обняв нас за плечи, шел по улице. Мы не знали, куда идем, но теперь это было все равно, — ведь товарищ Сурен был с нами.

В центре города, перед каким-то двухэтажным домом, товарищ Сурен остановился. Он что-то сказал человеку с винтовкой у дверей. Мы прошли по коридору и вошли в дверь, обитую кожей.

Бросилась в глаза большая керосиновая лампа на столе, за которым сидели Погос, Амо и какой-то человек.

Когда мы вошли, все трое поднялись с места, а товарищ Сурен, обращаясь не то к ребятам, не то к этому человеку, сказал:

— Вот и они.

Был уже день, когда я проснулся. Солнечные лучи играли на сваленных в углу инструментах отца, на куче старых башмаков и на его стуле. Погос и Амо сидели на нашей тахте, а соседи сновали взад и вперед, весело и чуть удивленно переговариваясь с нашими. Громче всех говорил Газар.

Я хотел сразу встать с постели, но мать поспешно подошла ко мне и снова уложила.

— Отдохни, родненький, отдохни.

После событий вчерашней ночи меня не удивляла нежность матери.

Вечером, придя с поминок, родители заметили мое отсутствие. Вначале они подумали, что я заигрался у товарища, но, когда я не вернулся и ночью, забеспокоились и пошли к Погосу. Там узнали, что и Погос после похорон не приходил домой. Они еще пуще разволновались, подняли на ноги Торгома и Газара, искали меня и Погоса по всему городу. А когда выяснилось, что и Чко и Амо тоже нет дома, страх и беспокойство овладели всеми.

— Измотались мы до утра, — уже потом рассказывала мать. — Братец Газар пошел в милицию.

Словом, наше исчезновение доставило массу хлопот. Но нам всё простили, более того: с этого дня мы стали самыми знаменитыми личностями если не всего города, то, по крайней мере, нашего квартала.

Каким образом Погос и Амо очутились у «незнакомого человека», я узнал ночью, когда мы с Чко, промокшие и перепуганные, вошли в комнату. На работе Погос крепко подружился с товарищем Суреном и поведал ему о своих подозрениях. Рассказал, как пьяный Врам защищал его от нападок тикин Грануш, как тот же Врам, будучи трезвым, раздавал ребятам конфеты, и больше всего ему и Мко. Рассказал, как мы с Чко видели сумасшедшего Смбата на церковном дворе разговаривающим с кем-то. Наконец рассказал и о тех странных словах, которые я и Чко услышали на Кантаре в день ограбления магазина парона Рапаэла.

И сразу после похорон товарищ Сурен отозвал в сторонку Погоса и Амо и повел их к «незнакомому человеку». Потом он пришел за мной и Чко. Я не буду пересказывать наш разговор с «незнакомым человеком». Поговорив с нами около часу, он поблагодарил нас и попросил товарища Сурена отвести всех домой.

Когда мы с товарищем Суреном выходили из комнаты, незнакомец вдруг обнял нас и, смеясь, сказал:

— Ах вы, чушки! Ну и грязные же у вас рожицы, даже поцеловать некуда! — и расцеловал обоих.

На рассвете, когда я и товарищ Сурен пришли домой, у самых ворот встретили парона Рапаэла. Его сопровождали двое мужчин. Один из них нес чемодан.

Товарищ Сурен улыбнулся им, парон Рапаэл, опустив голову, притворился, что не замечает нас, а я сразу догадался, что́ за чемодан они несут.

Мы вошли в дом. Родители взволнованно обняли меня, отец вышел с товарищем Суреном, а мать сняла с меня грязную одежду, вымыла лицо и ноги, уложила в постель. Я весь дрожал, тело ломило, лицо горело.

Лето прошло, кончились школьные каникулы. В конце августа все ученики и учителя нашей школы были необычно оживлены — в новое здание перевозили школьное имущество. Эта работа захватила не только нас, учеников, но послужила нескончаемой темой для разговоров всему кварталу. Каждое утро перед старой и новой школой собиралась огромная толпа, люди смотрели на мечущихся взад и вперед школьников, отпускали какие-то замечания, смеялись и шутили.

— Глянь-ка, братец, — обращаясь к отцу, говорил Газар, — возятся, что маравьи.

«Маравьями», то есть муравьями, были мы, школьники. Другая группа учеников чистила, убирала новое здание, где с 1 сентября начинались занятия, а также наводила порядок в старом, отданном под обувную фабрику.

31 августа стало одним из счастливейших дней в нашей жизни. Новая школа уже была готова принять учеников. Школу отгородили от церкви высокой стеной. Трехэтажное здание из розового туфа блестело под лучами солнца, щедро льющегося в классы и коридоры. Парадный подъезд украсили цветами, ветками, плакатами, лозунгами. Перед школой была маленькая площадь, такая ровная и гладкая, что обитатели квартала просто диву давались.

— Вот это да! — говорил Газар. — Всякое видал, но чтоб земля была такой ровной…

Отец Погоса, Торгом, один из строителей нашей школы, улыбался с гордостью:

— А ты как думал? Аспальт это, аспальт…

К вечеру родители и учащиеся собрались в школьном зале. С высокого потолка свисала огромная люстра.

Все с нетерпением ожидали начала торжества. Я и Чко сидели в комнате за сценой. Мы в этот день должны были выступать: Чко — петь, а я — декламировать. Я успел прожужжать всем уши, несколько дней подряд повторяя стихотворение, и все боялся сбиться. И Чко на всякий случай прихватил книгу.

— Смотри, если забуду, подскажешь, — твердил я.

А Чко смеялся:

— Ну ладно, понял, хватит трусить.

А сам небось тоже волновался.

Занавес из зеленого бархата все не поднимался. На сцене стоял стол, покрытый красным сукном, были расставлены стулья. В этой же комнате, где были я, Чко и другие участники самодеятельности, собрались руководители школы. Ждали наркома просвещения, который обещал прийти на наш праздник.

Он вскоре пришел. Пока шла торжественная часть, мы пробрались в зал. Мариам-баджи и Каринэ усадили нас рядом с собой. Занавес поднялся. На сцене, за столом, сидели члены родительского комитета, бывший керосинщик Торгом, которого теперь называли не иначе, как «мастер Торгом», товарищ Аршо, две учительницы, а в середине — товарищ Смбатян с наркомом. Товарищ Смбатян встал, позвонил в колокольчик и предоставил слово наркому.

Нарком улыбался, из-под пенсне блестели его умные, добрые глаза.

— Товарищи!..

И слова приветствия поплыли в зал, прошли над рядами, прозвенели под потолком, нашли дорогу к сердцу каждого.

— Товарищи, в нашей стране начинается повое завтра, такого еще не было в мире. Кто был никем, тот станет всем! Наши хижины превратятся в дворцы, узенькие улицы — в широкие асфальтированные проспекты. Под каждой крышей поселится счастье, свободная и веселая жизнь. Это будет так, потому что этого желает наш народ, наше правительство…

Это были не слова приветствия, а прекрасная поэма о новой жизни, о нашем чудесном городе, одной из первых новостроек которого была эта школа.

Наступили сумерки. Но вдруг все кругом озарилось ярким светом. И, словно не уместившись в зале, свет хлынул водопадом из дверей и окон. Это электрическими огнями вспыхнула огромная люстра.

В зале раздался гром аплодисментов, веселые возгласы, смех, а с большого портрета, увешанного гирляндами цветов, всем нам улыбался Ильич…

Едва вылупившемуся птенцу, наверно, кажется, что мир — это гнездышко, сплетенное из прутиков, где греет его и братьев материнское крыло. Но проходят дни, и птенец с удивлением открывает для себя ветку дерева, зеленый листок и ту страшную пропасть там, внизу, — мир неведомый, удивительный…

Бегут дни, его нежные крылышки обрастают перьями, и все чаще высовывается он из гнезда — поглазеть на окружающее. И вот наступает день, когда мать в первый раз учит его летать… И если посчастливится уберечься от коршуна, мир его ширится с каждым днем, и расстояние до земли уже не кажется пропастью, мир выходит за пределы двора и простирается далеко-далеко… Конечно, ему бывает порой страшновато, но теплое весеннее солнышко греет так ласково, что сердце птенчика радостно бьется от необъяснимого счастья…

Нечто подобное испытывал и я, когда кончилось мое детство и пришло отрочество.

После смерти Врама и тех событий, которые сделали меня и Чко героями, мир заново открылся нам, разбежался за пределы нашего квартала, оставив позади и цирюльню «Жорж»., и «контору» зурначей, и ряды жестянщиков…

Мариам-баджи, с тех пор как она удочерила Каринэ, будто подменили.

— Ишь, соловьем заливается! — трунил над ней дголчи Газар.

Теперь каждый вечер жители нашего двора, выключив экономии ради свет в своих комнатах, собирались во дворе под тутовым деревом, куда от уличного фонаря падал тусклый свет. Приходила сюда и Мариам-баджи с Каринэ. И когда мы просили баджи что-либо рассказать нам, она уже не отнекивалась, как прежде. Но ее сказки потеряли былое очарование. Мы подросли, да и Мариам-баджи изменила «стиль» своего повествования.

Мы все уже читали книги. Читала и Каринэ, а Мариам-баджи, наслушавшись нашего чтения, стала щедро сдабривать свою некогда простую, естественную речь разными «книжными» словечками:

— «…И вот этот царь говорит ему: «Я дам тебе хорошую должность, будешь получать зарплату». А парень, мол: «Не могу, великий царь, свидание у меня…»

Но о своей жизни она рассказывала прежним сочным и ароматным языком. Это была печальная история, полная боли и страданий.

Баджи родилась в маленькой деревушке возле Кохба. Родителей не помнила.

— Да будет земля им пухом! — говорила она. — Мать умерла, едва я на свет родилась, и отец недолго прожил после нее. Осталась сиротой, ни дома, ни крова, а как исполнилось пятнадцать лет, повстречала Осепа, чесальщика хлопка из Муша.

— Баджи, — посмеивался Газар, — расскажи-ка нам, как ты влюбилась.

Баджи смущалась:

— Какая там любовь! Парень он был молодой, хлопок чесал в наших краях; приглянулась я ему, посватался, дядья мои и отдали.

Осеп увел баджи в Муш, и они жили там двадцать лет. У них было несколько детей, но все умирали, не прожив и года, а потом родился Каро, потом Анаит, оба, по мнению Мариам-баджи, дарованные ей «султаном мушским, святым Карапетом».

— Восемь дней била поклоны, жертву ему принесла, — рассказывала баджи.

Несколько лет она была счастлива.

— Осеп хороший был человек, Газар-джан, благослови господь его душу! Пальцем меня в жизни не тронул, и того, чтоб покричать, тоже не было, — говорила она, и глава ее увлажнялись.

Но началась мировая война, и кончилось семейное счастье чесальщика Осепа. Сам он погиб от меча турка-аскера. Баджи вместе с другими бежала из кровавой стороны.

— Анаит еще грудная, а Каро четыре годочка, — рассказывала она скорбно. — Беда была, Вергуш-джан, ой беда!.. Сколько дорог исходили, перешли Араз, голодные, холодные… Не один, не два человека — весь народ бежал, оставив и дом, и скот, и всё… Кто ещё еды припас — хорошо, остальные, как овцы, пасутся по полям, по лугам, по обочинам дорог. Малые дети — словно ниточки тоненькие. Сколько их по дорогам осталось, Вергуш-джан!..

Рассказывала она, и, содрогаясь, слушали мы историю неслыханных злодейств, дивились силе этой маленькой женщины. С двумя детьми на руках, изнуренная, убитая горем, прошла она эту дорогу ужасов…

— Пришли в Эчмиадзин, — продолжала Мариам-баджи, глотая слезы, — тут Анаит моя умерла…

— А Каро, баджи-джан? — нетерпеливо перебиваем мы ее, чтоб она не рассказывала дальше о том, как похоронила своего ребенка.

Баджи понимает это и благодарно улыбается нам.

— Три дня крошки в рот не брала. Бог свидетель, эчмиадзинцы давали мне хлеба и кто что мог. Да только всю меня ломило, в глазах темнело, во рту пересыхало. Каро мой приносил воду в какой-то жестянке, пила я, пила, а огонь в груди не унимался… Лежала я на монастырском дворе, под стеной. Помню, пришли как-то мужчина с маленькой бородкой и молодая девушка: ходили они среди беженцев. Остановились подле меня, он поглядел, покачал головой. «Встань, сказал, подымись, сестрица». И заплакал. Собралась я с силами — подняться, но тут меня словно кто-то обухом по голове… Каро закричал… больше ничего не помню.

Потом рассказывала, как очнулась в чужой комнате, как о ней заботились, как вы́ходили добрые люди и как потом долгое время искала Каро.

— Тогда малых детей в приюты забирали. Как знать, может, и его туда же… или, может…

Тут она умолкла. Мы понимали, что сейчас она не выдержит, заплачет громко, навзрыд, как в первый раз, когда рассказала свою историю.

Чтобы развеять черные думы, кто-либо из нас спешил задать всем известный вопрос:

— Баджи-джан, а того, с бородкой, ты больше не видала? Не узнала, кто он?

Лицо баджи светлело:

— Видать не видала, родненький, да только как же я могла не узнать? Узнала — большой он был человек, очень большой. Говорят, два раза хотели посадить его царем армянским, да сам не пожелал.

Долгое время нам и в голову не приходило, кто был этот человек, которому, как уверяла Мариам-баджи, дважды предлагали армянский престол. Только случайно прочитав в одной книге о событиях тех дней, мы догадались.

Погос вырезал из своего старого учебника портрет этого человека и однажды вечером протянул его Мариам-баджи.

— Баджи-джан, погляди-ка — узнаешь?

Мгновение баджи, онемев, смотрела на портрет, затем сказала прерывающимся голосом:

— Вай, ослепнуть мне, Вергуш-джан, он это, он!..

В тот же вечер я и Погос прибили в комнате Мариам-баджи портрет великого армянского поэта Ованеса Туманяна.

Конечно, мы дружили, как прежде: я, Чко, Амо и Погос. Но Амо и Погос учились уже в шестом, были юнкомовцами. А кто были мы — я и Чко? У нас не было ни таких широкополых панам, как у Амо и Погоса, ни красивых коротких брюк, ни белых рубашек, ни красных галстуков, развевающихся на ветру. Не было у нас и гимнастических палок, складных юнкомовских ножей, которые висели у них на левом боку, привязанные крученой веревкой, когда по воскресеньям юнкомовцы шли на сбор. Мы бы отдали все на свете за право носить, как Амо и Погос, юнкомовскую форму и особенно эти складные ножи, но наши мечты были неосуществимы. В четвертом классе и то не было юнкомовцев, а мы с Чко учились еще в третьем и даже на уроках физкультуры стояли в самом хвосте шеренги.

С утра и до вечера мы всё прыгали и подтягивались, потом бежали к столбу возле амбара — измерять рост. Ничего не помогало, на столбе неизменно оставались те же метки, а у Чко она была к тому же на целый сантиметр выше моей.

Но дело было не только в росте. Другими стали интересы Амо и Погоса. Подаренный мною костяной свисток Погос при мне же отдал Мко:

— Он мне больше не нужен, на́, свисти.

А я и Чко все еще не расставались со свистульками, играли с девочками в классы и в прятки, катались на деревянных конях и, как котята, могли часами возиться и кувыркаться под тутовым деревом.

Чтобы не потерять дружбы Амо и Погоса, я и Чко решили стать серьезнее. Записались в городскую библиотеку, приносили оттуда толстые книжки и, ни разу не заглянув в них, ставили на полку в стенном шкафу до истечения срока. С тайным сожалением и мы подарили Мко наши свистки. Конечно, наверно, немало нашлось бы ребят, мечтающих получить столь ценный дар, но мы нарочно отдали их Мко, брату Погоса, чтобы Погос и Амо заметили это.

А Погос и Амо так и не заметили ни нашей жертвы, ни толстых книжек, которые мы приносили из библиотеки. Словом, хоть они этого и не говорили, но мы чувствовали, что Амо и Погос считают нас малышами.

С другой стороны, Мко и его ровесники делали дерзкие попытки подружиться с нами. По этой причине Чко однажды чуть было не выдрал Мко и сделал бы это, не будь тот братом Погосу.

Так мало-помалу Амо и Погос отдалялись от нас.

А меж тем на нашем дворе, в школе и во всем квартале происходили удивительные перемены.

Рапаэловское «имение», как говорил Газар, то есть дома на нашем дворе стали государственными, «фондовскими».

Это произошло очень просто, без всякого шума. Как-то после ареста Рапаэла к нам во двор пришли двое незнакомых людей. Они измерили двор, заглянули во все комнаты и составили список жильцов. Потом созвали собрание, отдали жене Газара — сестрице Вергуш — какую-то книгу, которую, я не понял почему, назвали «домовой», и объявили всем, что отныне сестрица Вернуш «управдом», и ушли.

И жильцы перестали платить тикин Грануш за квартиру. Вместо этого каждый месяц всем раздавали синенькие листочки, на которых было написано, сколько платить, и которые сестрица Вергуш называла «квитанцами». Она собирала квартплату и, надев новое платье, относила куда-то деньги. Газар посмеивался над женой:

— Видал, Месроп, государством управлять стала! Вот тебе и дочка Гурихана!..

Последствия этих событий были удивительны. Во-первых, в нашей семье расходы увеличились на один рубль и пять копеек в месяц, потому что столько мы платили «управдому», сестрице Вергуш, и, помимо этого, отец продолжал ежемесячно отдавать тикин Грануш пять рублей за квартиру.

Мать протестовала, Зарик сердилась, Газар, не стесняясь, называла отца бестолковым, а отец качал головой и убежденно говорил:

— Нет, братец, не могу я так — стыд под каблук, а совесть под подошву: хорош ли, плох ли, а все же это он дал мне и дом и кров.

Еще смешнее обстояло дело с фруктовым садом на нашем дворе. После того как дома стали государственными, Газар объявил:

— И бахча нынче «фондовская».

Несмотря на жалобы и проклятья тикин Грануш, он по собственной инициативе разделил сад на равные участки и раздал их жильцам. Тикин Грануш и Анник он великодушно предоставил участок под их окнами — клочок земли, где росли два куста сирени, несколько кустов винограда и одно персиковое дерево.

Тутовое дерево перешло в собственность нашего соседа Хаджи, и тут обнаружилось что-то новое в его характере.

Никогда раньше Хаджи не слыл скупцом. Часто я сам видел, как в кофейне черного Арута он, правда нехотя, с ворчанием, но платил за выпитый всеми кофе, за выкуренный кальян. А получив тутовое дерево и небольшой кусок земли, Хаджи вдруг изменился. Первым делом он потребовал, чтобы Газар убрал свою тахту из-под дерева:

— Србун там лук хочет посадить…

Все возмутились, а Газар гневно бросил:

— Ну и ну! Новый Рапаэл объявился на нашу голову!

Однако, вняв упрекам окружающих, Хаджи поставил под тутовым деревом свою тахту, покрыл ее карпетом и великодушно позволил сидеть на ней. Но как владелец обеспечил за собой право большую часть года, почти до самой зимы, спать во дворе на этой тахте. В результате Хаджи стал соревноваться с моим отцом «по части простуды».

Мой отец отказался от участка. Он уверял, что сил его на это не хватит, но все понимали, что просто в его голове никак не укладывается понятие о «фонде».

Во дворе начались перепалки. Управдом, сестрица Вергуш, у которой детей было мал мала меньше, считала, что сад надо поделить «по количеству душ». Вдова Врама, Эрикназ, время от времени роняя слезу, упрекала ее:

— А еще управдом! И не стыдно тебе? Разве мы виноваты, что у нас одна душа умерла?

А Грануш посадила лук на участке Мариам-баджи и Каринэ и то и дело прохаживалась меж грядок, надеясь, что Мариам-баджи или Каринэ что-либо скажет и уж тогда-то она отведет душу.

А Мариам, как нарочно, громко говорила:

— Не беда! Что ссориться — каждый день ведь лицом к лицу. Эко дело лук — за копейку два пучка дают…

Примирительный тон баджи еще больше бесил Грануш, и она начинала сыпать проклятьями:

— Чтоб у того, кто мой дом разрушил, господь крышу провалил! Чтоб из него дух вышибло, в гробу мне его увидеть!..

В таких случаях моя мать начинала плакать, Зарик сердилась, Газар пыхтел.

Только в присутствии товарища Сурена, или, как Грануш его называла, этого «змеиного отродья», она сдерживалась.

Одним словом, «инициатива» Газара обернулась для жителей нашего двора сущим бедствием. И, что самое смешное, ничего, кроме луковых грядок тикин Грануш, больше посажено не было, а керосинщик Торгом, которого теперь все уже звали уста Торгом, как-то упрекнул Газара:

— Придумал тоже — делить…

Не знаю, то ли слова Торгома подействовали, то ли что еще, но интерес к участкам остыл.

Сад, как и прежде, остался за тикин Грануш, только Хаджи оставил за собой право спать на тахте под тутовым деревом и простуживаться сколько душе угодно.

Перемены происходили не только на нашем дворе, но и во всем квартале.

Жестянщик Адам организовал артель — дело совершенно непонятное, особенно моему отцу.

— Э-э, братец, — говорил отец Газару, — родные братья и то не уживаются, как же это они друг с другом ладить будут?

— Чего там, уживутся, вместе будут молотками постукивать, вместе и деньги делить будут, — отвечал Газар.

— Скажешь тоже! — тянул отец. — Одно дело Адам — в день пять ведер мастерит, другое — Торо́с: этот лентяй и одного-то не сделает…

Газар ничего не мог возразить и, чтоб отделаться, говорил:

— Э-э, тебе что, своих забот мало?

Одним обстоятельством, однако, все были довольны.

В квартале стало тише, и люди говорили:

— Благословен будь отец Адама, наконец-то поспокойнее стало!

Организованная Адамом артель, или, как блестящими буквами было написано на вывеске, «фабрика металлистов № 1», разместилась возле Кантара, в старых казарменных конюшнях, а бывшие мастерские жестянщиков постепенно превращались в квартиры для десятков семейств, неизвестно откуда прибывших. Так незаметно перестал существовать один из «центров» нашего квартала.

Правда, там еще кое-где постукивали молотками последние кустари — лудильщик Парнак, коваль Нерсес и «нытик Гево» — жестянщик. Про последнего говорили, что он тайно торгует водкой.

В старом помещении школы собирались открыть фабрику обуви и кожаных изделий, куда приглашали на работу моего отца.

Среди новых обитателей нашего квартала особо примечательных личностей не было, кроме одного, который одиноко ютился в бывшей мастерской жестянщика Адама.

Через несколько дней после его появления рядом с цирюльней Симона открылась лавка, где наш новый сосед торговал газетами и дешевыми книгами. Еще он чинил часы — ремесло, которым не очень-то прокормишься, поскольку в квартале, кроме стенных ходиков, других часов ни у кого не было. Звали его Маркар, но, кроме нашего соседа Хаджи, который обращался к нему «парон Маркар», все величали его «Газет-Маркар» либо просто «Газет». Когда его так называли взрослые, он слышал в этом оттенок уважения и не сердился, но стоило нам окликнуть его так же, он выходил из себя, руки начинали дрожать, от злости он ронял лупу из правого глаза.

Взрослое население квартала относилось к Газет-Маркару с большим уважением.

— Шибко ученый человек, по-всякому говорить может, — заявляла Србун, и не без оснований.

Со дня ареста генерала Алагязова в квартале не осталось никого, кто бы говорил по-русски, тогда как Газет-Маркар знал не только русский, но и «язык герма́на», потому что в годы войны находился в плену в Германии.

Благодаря знанию языков, ремеслу («благородному ремеслу», как говорил мой отец) и особенно газетам с первых же дней своего появления Газет-Маркар прослыл авторитетной личностью, и преимущественно в вопросах политики. А политика, как и раньше, была основной темой разговоров в кофейне черного Арута при непременном участии нашего соседа Хаджи, отца Остолопа и прочих завсегдатаев. И в этих разговорах заключительное слово все почтительно предоставляли Газет-Маркару.

У последнего было много свободного времени, и, понятно, он успевал прочесть почти все полученные на продажу газеты и книги и, конечно, превосходил ученостью как моего отца, так и цирюльника Симона. Кроме того, были у него и какие-то связи в комиссариате просвещения, — Хаджи уважительно говорил: «За один стол с начальством садится». Газет-Маркар любил в разговоре бросить невзначай:

«Вчера вызывает меня наш Асканаз, — мол, что скажешь, дядюшка, хотим организовать театр».

Многие не верили в то, чтоб наркома интересовало мнение Газет-Маркара насчет открытия театра, но это невинное тщеславие продавца газет, помимо всеобщего почтения, приносило и свою пользу. Черный Арут, разные лавочники, включая гробовщиков, старались поближе сойтись с ним.

Цирюльник Симон, к примеру, брил его бесплатно и каждый раз, когда тот доставал деньги, повторял:

— Не надо, братец Маркар, не чужие ведь, авось и у меня к тебе дело будет.

Непонятно, чем мог быть полезен Газет-Маркар Симону, у которого, как мне помнится, и часов-то не было.

Маркар и внешностью отличался от остальных жителей квартала. Это был маленький, очень маленький стареющий человечек. За исключением заведующего нашей школой товарища Смбатяна, никто в квартале не носил коротко подстриженной светлой бородки. Светлые были у Газет-Маркара и усы, а голова большая, лысая, и только возле ушей торчало по пучку желтых волос, которые вечно выбивались из-под шляпы. Ходил он в костюме и в белой, всегда несвежей рубашке при неизменном черном галстуке.

Ореола славы, окружающего Газет-Маркара, не замечали только малыши, и в их числе были я и Чко, хоть мы и старались казаться взрослыми.

Каждый день рано утром, прежде чем открыть свою лавчонку, Газет-Маркар заходил в цирюльню Симона.

Вместо приветствия он непременно разражался какой-нибудь странной фразой:

— Итак, да здравствует рус…

— Ну, что там новенького в газетах? — спрашивал цирюльник Симон.

— Здравствуй, добро пожаловать, — отвечал цирюльник Симон и обращался к сидящему перед ним клиенту: — Голову брить будем?

— Нет, — отвечал тот.

Симон давал один конец ремня клиенту в руку и, держась за другой, точил бритву, а Газет-Маркару предлагал любезно:

— Садись, братец Маркар. Вот освобожусь, в нарды сыграем, — и кричал в глубь парикмахерской: — Ахчи, Наргиз, принеси-ка братцу Маркару чашечку кофе!

— Весьма благодарен, — улыбался Газет-Маркар и, приняв из рук Наргиз кофе, опускался на длинную скамью у стены.

— Ну, что там новенького в газетах? — спрашивал цирюльник Симон.

— Давай, уста, давай, некогда мне, — недовольно ворчал клиент.

— Все, кончаю, — отвечал Симон, подправляя ему усы.

И, пока Газет-Маркар, пофыркивая, тянул свой кофе, проливая на бородку и черный галстук, Симон, закончив дело, отряхивал замызганное полотенце, освежал лицо и голову клиента ароматной водой и говорил:

— Готово.

Наконец Симон мог спокойно выслушать рассказ Газет-Маркара, но в это время мы, малыши, начинали дружно вопить под окнами цирюльни:

— Газет, Газет!

Продавец газет вскакивал, дрожащими руками ставил на скамью недопитую чашку кофе и, путаясь в широких брюках, выскакивал из парикмахерской.

— Мерзавцы! — визжал он на весь квартал.

Симон улыбался вслед и в ожидании следующего клиента точил бритву, покачиваясь всем телом и вперив взгляд в дверь.

Но, конечно же, для нас интереснее всего была новая школа — розовое здание с железной крышей. У ее высоких стен жалко ежилась церковь.

Когда мы перебрались в новое здание, число учеников увеличилось вдвое. Теперь с мальчиками и девочками нашего квартала здесь учились ребята и из других кварталов: были ученики даже из отдаленного Конда и Цахи-Мейда́на, что возле ущелья. Стало больше и учителей.

Во время перемен по длинным и широким коридорам расхаживали дежурные учителя и старшеклассники. Они следили за тем, чтобы мы, малыши, не шалили. И нас лишали удовольствия лихо съезжать по перилам с третьего этажа на первый, а на переменах нам не разрешалось больше устраивать игры в классе. Со звонком дежурные выгоняли нас во двор или в коридор. Пионерский штаб безоговорочно конфисковал все рогатки, из которых мы обстреливали узкие церковные оконца, и все ножи, потому что некоторые из нас умудрялись пробовать их лезвия на всех попадающихся предметах. Дошло до того, что даже на дверях кабинета заведующего школой товарища Смбатяна было вырезано крупными буквами: «Балда Мелик».

В награду за столь лестное мнение о нем четвероклассник Мелик, не зная точно, кто из нас автор этого шедевра, хорошенько поколотил и меня и Чко, а мы смолчали, потому что он не донес на нас.

На переменах даже во дворе расхаживали дежурные, и потому мы все шалости вытворяли на уроках.

Особенно мы проказничали на уроках пения, которые были у нас два раза в неделю, по вторникам и субботам. В школе уроки пения вел высокий мужчина в очках — товарищ Папаян, внешне очень выделявшийся среди учителей. Одевался он тщательно: черный пиджак обтягивал узкую спину, из-под пиджака виднелся жилет из того же материала, с многочисленными карманами, в одном из которых неизменно торчал камертон. Он носил белоснежные рубашки, а на длинной шее, под необыкновенной величины кадыком, застыл черный галстук-бабочка. Должен заметить, что и голова у Папаяна была особенная: носил он не общепринятые суконные колпаки и кепи, а широкополую шляпу.

Словом, наш товарищ Папаян был, что называется, аристократ, столь же не похожий на нас, как Миклухо-Маклай на своих папуасов. Но так же, как Миклухо-Маклай, он искренне пытался помочь своим папуасам, чего мы долго не могли понять и оценить.

Несмотря на все наши выходки, товарищ Папаян входил в класс всегда с улыбкой. Улыбаясь, здоровался с нами и, по близорукости не замечая, что ученики давно уже уселись, любезно предлагал:

— Садитесь, садитесь, дети.

Подходил к учительскому столу, отодвигал стул и, положив шляпу на стол, доставал из кармана чистый платок и протирал очки. Затем, водрузив очки на длинный, с горбинкой нос, доставал из жилетного кармана камертон, подносил его к уху и, взмахнув длинными руками, говорил:

— Ну, начали.

Все это казалось нам необыкновенно смешным. Мы едва не прыскали со смеху, а когда он, напоминая мотив, запевал первые две строчки песни, поднимался такой шум, что Папаян растерянно останавливался и, виновато улыбаясь, говорил:

— Не так, не так! Начнем сначала.

Чего хотели мы, маленькие дикари, от этого действительно прекрасного человека? Теперь я со стыдом вспоминаю наши проделки. Привязав к пальцам тоненькие резинки, мы обстреливали бумажными шариками его широкополую шляпу, обмазывали мелом края стола и стула, чтобы он запачкал костюм… Но хуже всего была злая, бездушная песенка, которую бог знает какой шельмец выдумал и распространил по всей школе:

Эти строки мы распевали на мотивы всех разученных нами песен, пели ему вслед и даже под самым его носом, хором, во время уроков. В сплошном шуме до него не доходили слова песни, и с лица не сходила мягкая улыбка.

— Не так, не так, начнем сначала…

Кроме пения, все остальные предметы преподавала нам товарищ Шахнабатян. Она заменила товарища Амалию, которая была нашей классной руководительницей первые два года. Мы шалили на уроках Папаяна, но это было несознательное озорство, а товарищ Шахнабатян мы ненавидели. И сама она, как говорила моя мать, «терпеть нас не могла». Товарищ Шахнабатян никогда не улыбалась, не кричала, всегда была одинаково угрюмой и надменной. Она носила длинное черное платье со множеством пуговиц. Все на ней было черным: и туфли, и чулки, и глаза, и волосы, только белый кантик воротника отделял ее маленькую головку от длинного туловища.

Мы боялись ее и завидовали ученикам третьего «Б», классной руководительницей которых была молоденькая красивая девушка, смешливая, веселая и добрая. На переменах она ходила, обняв за плечи своих учеников, по воскресеньям водила их на прогулки и обучала разным веселым играм. А товарищ Шахнабатян медленно проходила мимо нас, плотно сжав губы, и не отвечала на приветствия.

Она так и не выучила наших имен. Для нее не существовало Левона, Геворка, Рипсик, Рача… Были только: Бадалян, Маркосян, Дрампян…

Она входила в класс, подав рукой знак садиться, тяжелым, неприветливым взглядом скользила по партам и, не найдя, к чему придраться, раскрывала журнал и говорила почти басом:

— Титанян, к доске.

Маленькая девочка с фамилией великанши, трепеща, подступала к доске за очередным «неудом».

— Титанян, неудовлетворительно, — спокойно произносила товарищ Шахнабатян, складывая руки на груди. — Садись, дрянь.

Девочка садилась на место, украдкой вытирая слезы, а мы, замерев, ожидали, чья фамилия сорвется с бледных, сухих губ товарища Шахнабатян.

— Левонян… Хачикян… Амбарцумян…

В журнале росло число «неудов», пока не взрывался последний звонок, вызволяя нас из-под ига этой женщины в черном платье и с черной душой.

Только один из нас не дрожал, как все, перед товарищем Шахнабатян, потому что, хоть наша учительница и его звала по фамилии, это был ее собственный сын, Асатур Шахнабатян.

Асатур был высокий, с ленцой, наивный и общительный парень, но то, что мы вытворяли с ним, могло вывести из терпения даже верблюда. Всю ненависть к матери мы срывали на сыне. На переменах Чко, как волчок, вертелся вокруг него, без устали повторяя бессмысленную, глупую песенку:

Глаза Асатура наполнялись слезами. А когда Геворк, передразнивая товарища Шахнабатян, придавал своему лицу надменность и, сложив руки на груди, говорил: «Шахнабатян, неудовлетворительно, садись, дрянь», Асатур кричал, потеряв терпение:

— Вот стукну — узнаешь… — и, сжав кулаки, бросался на Геворка.

Чко подставлял ногу, и Асатур во весь рост растягивался в коридоре. Мы тут же исчезали, зная, что на шум сбегутся дежурные учителя и пионеры. И они действительно прибегали, поднимали Асатура, расспрашивали, но то ли от страха, то ли из великодушия Асатур никого не выдавал.

— Споткнулся, — оправдывался он.

А сторож Багдасар растерянно повторял каждый день одно и то же:

— И чего это ты все на ровном месте спотыкаешься!

Долго так не могло продолжаться. В нашей ненависти мы переходили все границы. Крали его книги, тетради, прятали их, выкидывали шапку из окна…

Он пускался на все, пытаясь смягчить нас. Вначале решил доказать нам свою силу и надавал тумаков мне, Чко, Геворку и одной девчонке. Он был сильнее любого из нас, но драться со всем классом сразу не мог, а когда тебя лупит целый класс, то хуже этого не придумаешь. Асатур вскоре сам это понял и переменил тактику: теперь он старался не замечать насмешек и как-то глупо, жалко улыбался.

Таскал откуда-то абрикосы и раздавал ребятам, а раз, чтобы расположить нас к себе, стащил журнал. Мы «исправили» в журнале все неудовлетворительные оценки. Но результат оказался трагическим: товарищ Шахнабатян, раскрыв наше мошенничество, всем без исключения влепила «неуды», даже тем, у кого их не было.

Так обстояли дела в нашем классе, когда случилось вот что.

Однажды вечером мы с Чко возвращались из кинотеатра «Пролетарий». Шли мрачные, потому что проскочить в зал без билетов не удалось, а о том, чтобы купить их, не могло быть и речи.

На улице было мало народу. Тускло желтели фонари, смешно вытягивая тени редких прохожих.

На другом конце улицы кто-то крикнул:

— Держите его!.. Держите!..

Со всех дворов с лаем выскочили собаки, прохожие стали сбегаться на шум. И мы за ними. Вдруг навстречу нам выбежала огромная собака. Со страху мы бросились в подъезд ближайшего двухэтажного дома и притихли. Собака промчалась по безлюдной улице. Но затем на тротуар упала черная, длинная тень человека. Мы подумали, что он бежит за собакой, но, проходя мимо подъезда, человек вдруг остановился, огляделся и быстро подошел к водосточной трубе, которая доходила почти до земли. С минуту, наклонившись возле трубы, он что-то делал, будто завязывал шнурки ботинок. Мы уже хотели выйти из подъезда, когда он резко выпрямился и помчался вперед.

Мы вышли на улицу. Навстречу двигалась толпа. Кто-то громко вопил:

— Вай, сукин сын, стащил золотые часы!..

— Не горюй, отдаст, — пошутил кто-то.

— Ну конечно, — вмешался другой, — он их взял поглядеть, который час.

Толпа, постепенно рассеиваясь, прошла мимо нас. Я и Чко тоже пошли домой.

Нам стало весело, а Чко то и дело повторял чужую остроту:

— «Взял, говорит, поглядеть, который час»…

Мы были уже почти у нашей школы, когда Чко вдруг остановился:

— Учитель!

— Чего?

— Я знаю, где часы.

Я вытаращил глаза.

— Да ну?!

— Знаю. Честное слово, знаю! Пошли…

Он потянул меня за рукав, и мы повернули назад. На улице уже никого не было. Мы дошли до двухэтажного дома, Чко подошел к водосточной трубе, просунул туда руку и тут же вытащил:

— Погляди.

При тусклом свете электрических фонарей я увидел поблескивающие на ладони Чко золотые часы.

Если бы мы знали, какие беды навлекут на нас эти блестящие часы, которые к тому же не ходили! По дороге мы то и дело прикладывали их к уху, но они не тикали.

— Надо завести, — сказал Чко и стал крутить завод. Что-то хрустнуло внутри, но стрелка так и не сдвинулась с места.

Мы прошли мимо школы, свернули на нашу улицу и остановились. Чко спросил:

— Что теперь делать?

— Откуда я знаю!

— На́, забери с собой.

— Нет, нет, — поспешно отказался я, — бери ты.

— И я не хочу.

После долгих раздумий мы решили спрятать часы меж досок нашего амбара.

— Утром что-нибудь придумаем, — сказал на прощанье Чко.

Я пробрался во двор, быстро спрятал часы и вошел в дом. Наши еще не спали. Зарик за столом учила уроки, отец сидел на тахте и, откинувшись на подушки, слушал, как она читает, а мать вязала чулок из разноцветных бумажных ниток. Я хотел было тихо прошмыгнуть в угол, не привлекая к себе внимания, но мать отложила вязанье и язвительно произнесла:

— А-а, здравствуйте, добро пожаловать! Проходите, присаживайтесь…

Я остановился в растерянности, Зарик перестала читать, и все трое молча уставились на меня.

— Небось твой пастух думает, собака стадо сбережет? — прервала молчание мать. — Ты что, теперь и по ночам гулять будешь?

Я попробовал оправдаться:

— В школе я был, в школе. Занимались мы.

— Не ври! — сказала Зарик. — И не стыдно тебе?

Ясно, дома что-то произошло: я не в первый раз приходил поздно, но раньше меня не встречали так.

— А тебе-то что? — набросился я на Зарик.

— Молчи! — неожиданно сурово сказал отец. Его голос никогда не звучал так резко. — Где был? — понизив голос, спросил он.

Я опустил голову, я не мог обманывать отца.

— В кино ходил…

— Так бы и говорил. Ну-ка покажи билет.

— Билета нет.

— Нет? Конечно, нет! Да разве у тебя что-нибудь есть?

— Ну что я такого сделал? — со слезами в голосе сказал я.

— А что ты еще мог сделать? — вмешалась мать. — Вот учительница твоя приходила только что…

Я обо всем догадался, а мать, уже не сдерживаясь, обрушилась на меня:

— И не стыдно тебе! Отец хворый, а целый день трудится, от себя урывает, чтобы сыну всего хватало: и книг, и тетрадей, и карандашей. Слава тебе, господи, одет, обут…

Я невольно оглядел себя, увидел грубые, тяжелые башмаки, давно потерявшие прежний коричневый цвет, залатанные на коленях брюки и выгоревшую блузу, которые защищали от холода еще моего отца, и убедился, что у меня действительно есть все.

А мать все распалялась!

— Другие дети и голодные и холодные, а учатся. Вон сын Осанны — мать целый день стирает на других, воду таскает, а погляди, как сын старается, не надивишься…

Мать имела в виду Мелика из четвертого класса, которого я и Чко прозвали «балда Мелик», но который, по словам всех, хорошо учился.

— И что из тебя получится? Учительница говорит, ты еще ни разу не отвечал как следует… Весь день ты и твой дружок только и знаете, что других задирать.

— Что еще за дружок? — спросил отец.

Я ответил.

— Чко? Ну ладно, я завтра же его проучу как следует.

И как это мой отец собирался «проучить» Чко?

Конечно, об этом не стоило беспокоиться, но вот что меня удивило: товарищ Шахнабатян была у нас дома и разговаривала с родителями.

— Такая видная собой, приличная женщина, да разве такую можно обижать! — мало-помалу отходила мать.

Я перешел в наступление:

— «Видная, приличная»! Как бы не так! А с нами небось и разговаривать не хочет!

Отец снова прикрикнул:

— Да замолчи ты!

Мать еще долго причитала:

— Ох, судьба наша горькая! И в кого ты такой уродился…

Я сел на постель и стал раздеваться.

С неожиданной нежностью мать вдруг спросила:

— Дать тебе поесть?..

— Нет, — отказался я, хотя с обеда и крошки в рот не брал, бегал весь день и ужасно проголодался.

Когда я лег, все понемногу утихли.

Зарик кончила учить уроки, мать расстелила постели, затем нерешительно подошла к выключателю и с опаской нажала на кнопку.

С этой минуты начались мои мучения. С одной стороны, этот визит товарища Шахнабатян, ее разговор с родителями, подробности которого я не знал, но последствия которого, я предвидел, еще скажутся. С другой — эти злополучные часы… Я долго лежал в темноте с открытыми глазами и думал. Хватился вдруг, что утром часы не просто будет достать: женщины во дворе — моя мать, сестрица Вергуш, Мариам-баджи — вставали рано, с петухами. Так когда же нужно проснуться мне, чтобы незаметно пробраться к амбару? Не бойся я разбудить наших, хоть сейчас пошел бы… Решил не спать до рассвета. И мигом уснул.

Утром Зарик с трудом меня добудилась:

— Рач, Рач…

— Ну что?

— Вставай, в школу опоздаешь!

— Чего?

— Рач, ну вставай же!

Я открыл глаза. Наши все уже были на ногах. Я вспомнил про часы. Быстро умылся, выпил чай, собрал книги и выскочил из дому. Проходя мимо амбара, я опустил голову, не решаясь даже взглянуть на ту щель.

Во дворе школы меня поджидал Чко. По его виду я понял, что и ему плохо спалось.

— Ну? — спросил он сразу.

— Что?

— Принес?

— Откуда! — вздохнул я. — Только что проснулся, а во дворе уже полно народу.

Прозвенел звонок, пошли в класс. Но мы были неспокойны, без конца перешептывались, так что с первого же урока товарищ Шахнабатян выставила нас за дверь:

— Вон, бездельники!

Схватив книжки, мы побежали на речку. Было уже холодно. Мы сели на прибрежные камни, разулись и свесили ноги в воду. Чко сказал:

— Что будем делать?

— Откуда я знаю!

— Лучше бы мы их не брали.

— Почему?

— А на что они нам?

— Золотые ведь.

— Ну и что? Ты ведь не вор, чтобы краденое продавать.

Все теперь предстало мне в ином свете: слова «вор», «краденое» наполнили Меня ужасом.

— Чко, — сказал я, — знаешь, давай отнесем их в милицию.

— Это ты здорово придумал! — обрадовался Чко; но вдруг он сник. — Нет, нельзя.

— Почему?

— А если тот длинный узнает, знаешь, что нам будет?

Чко говорил так уверенно, что я сразу согласился. Нам и в голову не пришло, как «тот длинный», то есть вор, может узнать, что это мы сдали часы в милицию.

— Тогда отнесем, положим на место, — предложил я.

— Вот это верно! — вновь обрадовался Чко. — Черт с ними, пускай там и лежат.

Самый сложный вопрос был разрешен, мы успокоились. Достаточно дождаться вечера, тайком достать из щели часы, положить их снова в водосточную трубу, и мы избавимся от этих непрошеных забот.

Когда вопрос с часами был решен, Чко предложил залезть в сад «Гидростроя», поесть винограду.

— А если сторож поймает? — спросил я.

— Не поймает.

— А если?..

— Ну чего пристал! — разозлился Чко. — Увидит — удерем.

Отправились. По дороге я рассказал, что товарищ Шахнабатян вечером приходила к нам.

— Вай! — удивился Чко. — Она ведь и у нас была…

— Ну и что?

— А то, — замялся Чко, — что брат побил меня, а отец сказал, что возьмет из школы и отправит в Тифлис, к своей сестре…

— Да ну?.. — испугался я.

— Да не пошлет, — успокоил Чко, — он всегда так грозится.

Но мы и не подозревали, что на этот раз его отец сдержит слово.

Мы не знали, где живет товарищ Шахнабатян, и не могли себе представить, что так неожиданно узнаем это.

Вечером, когда наши уже собрались спать, несмотря на ворчание матери, мне удалось улизнуть из дому.

— Ты это куда? — крикнула вслед мать.

— Я сейчас, сейчас.

Во дворе никого не было. Я, озираясь, пошел к амбару, и вот часы у меня. А на улице дожидается Чко.

— Учитель?..

— Я.

— Принес?

— Да, пошли.

Как всегда, на улице было мало прохожих. Вскоре мы дошли до нашей школы, свернули на ту улицу, где был двухэтажный дом.

— Интересно, сколько они стоят? — мечтательно произнес Чко.

Подошли к тому дому.

— Ну, давай, — сказал я Чко.

— Погоди, — прошептал он.

Мимо нас прошла женщина. Мы приняли беззаботный вид и, посвистывая, зашагали по улице. Женщина скрылась, но тут появился какой-то пьяница, который медленно шел нам навстречу, весело распевая; затем, посмеиваясь над пьяным, прошли парень и девушка. Словом, нам пришлось порядочно походить перед этим домом, пока улица не опустела.

— Иди, — подтолкнул я Чко.

— Может, ты? — попросил Чко.

Я запротестовал:

— Ведь я же вытащил их из трубы, а ты теперь положи на место.

— Только постой здесь. Если кто придет, дай знать, — сказал Чко и, как-то боком подойдя к трубе, опустился на корточки.

В ту же минуту из подъезда двухэтажного дома с ведром в руке выскочил какой-то мальчик. Я не успел окликнуть Чко, но и без того пустое ведро так гремело, что он вскочил и в замешательстве, не удержав равновесия, растянулся на тротуаре.

Пробегая мимо, мальчик задел меня ведром и остановился:

— Вай?..

Я его сразу узнал, это был Асатур.

Он тоже узнал нас с Чко и нерешительно попятился.

— Бить пришли? — испуганно спросил.

Чко поднялся.

— Это ваш дом?

— Да, мы здесь живем, — растерянно ответил Асатур, не зная, как поступить: остаться или удрать.

— Ну, чего торчишь? — рассердился Чко. — Идешь за водой, так и катись отсюда.

— Ребята, — заикаясь, проговорил Асатур, — вы меня не трогайте, честное слово…

— Нужен ты нам! — буркнул Чко.

— Честное слово, да разве я виноват, — оправдывался Асатур. — Я знал, что она пойдет к вам, но…

— Что «но»?

— Да разве я виноват? — снова повторил он.

Нам надоело слушать его нытье.

— Мы тебя не тронем, честное слово, — сказал Чко.

— А что вы тут делаете? — немного успокоившись, спросил Асатур.

— Да так, — ответил Чко.

— Вчера она говорила, — в порыве искренности начал Асатур, — говорила, что вопрос о вашем поведении будет обсуждаться на учительском совете.

Мы навострили уши.

— Тебе говорила?

— Нет, товарищу Папаяну, он у нас был.

— А что сказал товарищ Папаян?

— Товарищ Папаян сказал, что надо воспитывать.

— Потом?

— Потом она сказала… Как это она сказала?.. Да, сказала, что вы хулиганы.

— А потом, потом?

— А потом она послала меня во двор.

— И ты ничего больше не узнал? — спросил я.

— Нет. Но, когда я шел домой, товарищ Папаян спускался по лестнице очень сердитый.

— И всё?

— А что еще? Все уже. Я пришел домой, она со злости била кошку, а на столе стояли полные стаканы чая.

Мы с Чко порядком струсили. Поняли, что положение намного серьезней, чем нам кажется. Занятый своими мыслями, Чко не заметил, как раскрыл кулак и стал играть часами. А Асатур сразу приметил.

— Что это? — удивленно спросил он.

Прятать часы было поздно.

— Что это у тебя? — снова спросил Асатур.

— Часы вот, — недовольно буркнул Чко.

— Настоящие?

— Настоящие-то настоящие, да только не работают, — сказал я.

— Дай поглядеть, — попросил Асатур.

Он долго и внимательно разглядывал часы.

— Золотые?

— Ага.

— Откуда?

Его вопрос нас смутил.

Чко замялся, а я, спасая положение, сказал:

— Это часы моего отца.

— Твоего отца? — недоверчиво спросил Асатур. — А почему они у вас?

Наше положение все ухудшалось. Я уже не знал, что ответить, когда Чко сказал:

— Ну чего пристал! Говорят тебе — испорченные, вот мы и взяли, чтоб отнести в починку.

— А-а-а, — протянул Асатур. — Ну так бы и говорили. А кто их чинить будет?

— Кто? Ну конечно, Газет-Маркар.

Асатур засмеялся:

— Так ведь это же мой дядя. Я попрошу, он бесплатно починит, а вы меня больше не бейте, ладно?

Мы оторопели. Чко промолчал, и я тоже, а Асатур опустил часы в карман, очень довольный, что нашел случай оказать нам услугу.

— Завтра утром отнесу, через день готовы будут, — сказал он и, громыхая ведром, побежал в конец улицы за водой.

День начался с драки.

Только мы с Чко вошли во двор школы, Асатур подошел к нам и прямо заявил:

— Дядя сказал — часы ворованные.

— Что? — возмущенно сверкнул глазами Чко.

— Воров…

Асатур не закончил.

— Сам ты вор! — зарычал Чко.

Вскоре Асатур уже лежал на земле, а я и Чко, как бойцовые петухи, стояли в тесном окружении школьников. Но эта победа не радовала нас. Всем уже было известно о часах.

— Воры, воры! — кричали ребята со всех сторон, пока их не разогнали старшие.

Я и Чко не пошли в класс, выскочили на улицу и удрали, даже не отряхнув пыль со штанов и побросав на «поле боя» книжки и тетради.

Домой я не пошел.

Но к обеду, когда голод стал просто невыносим, ноги сами понесли меня к дому.

Я осторожно заглянул в ворота и, к великому ужасу, увидел, что весь двор уже в сборе, под тутовым деревом. Я собрался улизнуть, но Погос заметил меня и за руку втащил во двор. И тут я заплакал. А товарищ Сурен строго приказал:

— Ну, рассказывай.

— Ты что же это натворил! — закричал отец и впервые в жизни ударил меня.

— Погоди, — сказал Газар, хватая его за руку.

А тикин Грануш ядовито улыбнулась:

— Яблочко от яблони недалеко падает — чего вы ждали от сына башмачника?

Ее слова хлестнули меня, как кнутом. Злость придала мне сил, слезы разом высохли, и, когда товарищ Сурен резко осадил тикин Грануш и та, переваливаясь, как утка, с ворчанием удалилась, я взахлеб стал выкладывать все, как было.

Жители двора по-разному отнеслись к моему рассказу. Но меня обрадовало, что мне поверили.

Во всей этой истории Србун заинтересовало только одно:

— Верно, золотые были? — спросила она с блеском в глазах.

Я кивнул:

— Ага.

Погос считал, что зря мы боялись: просто надо было сразу же отнести часы в милицию. И товарищ Сурен был того же мнения.

Отец молчал; наверно, про себя раскаивался, что ударил меня.

Газар облегченно вздохнул:

— Фу ты, гора с плеч свалилась!

Эрикназ подняла глаза на рапаэловские окна и с ненавистью сказала:

— Чтоб тебе провалиться! — и тихо заплакала.

Глядя на нее, заплакала и Мариам-баджи.

А моя мать и Каринэ улыбались. Каринэ только что вернулась со своей текстильной фабрики и не успела еще снять красную косынку с головы. Мать погнала меня домой, накормила и после обеда, хотя у нас и не было гостей, достала из стенного шкафа тыквенное варенье…

Вечером зашел к нам вожатый товарищ Аршо позвать нас с отцом в школу.

Мы пошли. Во дворе к нам присоединился товарищ Сурен.

Когда мы вошли в кабинет заведующего школой, все были в сборе: товарищ Смбатян, товарищ Шахнабатян, товарищ Папаян, другие учителя, Асатур с фонарем под глазом, Чко, съежившийся в углу, его отец, который, завидев моего отца, безнадежно покачал головой, и еще много разных людей. Были тут и Газет-Маркар и даже наш сторож Багдасар, единственный, казалось, человек, участливо смотревший на меня и на моего растерянного отца.

Едва мы вошли, товарищ Шахнабатян торжественно выступила вперед и начала:

— Известно ли вам, товарищ Данелян, известно ли вам, что ваш сын мерзавец?

Отец, не ожидавший такого выпада, попятился к двери.

— Погодите, товарищ Шахнабатян, — сказал заведующий школой и, обращаясь к отцу, добавил вежливо: — Подойдите, пожалуйста.

Отец прошел вперед. Мой взгляд упал на его худые плечи, и я заметил, что он совсем сгорбился.

— Товарищ Данелян, — предлагая отцу стул, обратился к нему Смбатян, — на вашего сына Рачика и без того было много жалоб, а сегодняшний случай вам, наверно, известен.

— Да, знаю, — вздохнул отец.

— Не волнуйтесь. Мы хотим узнать обо всем подробно, поэтому и побеспокоили вас. — Он повернулся к собравшимся: — А теперь прошу выступать по очереди. Говорите, товарищ Джанполадян.

Встал Газет-Маркар, откашлялся, поднес руку к коротко подстриженной бородке и начал:

— Как я уже сообщил, я имею честь быть в нашем квартале продавцом газет и часовщиком одновременно. Мал наш город, и я должен заметить, что дело не только в этом, тут еще встает вопрос о культуре. Я об этом часто беседую с парикмахером товарищем Симоном и с товарищем Арутиком, который, как вам известно, содержит маленький кабачок. Я всегда повторял и буду повторять: часы — это культура. И, к глубочайшему моему сожалению, я должен признаться, что у нас отсутствует эта культура или, если угодно, мало распространена.

Газет-Маркар говорил не торопясь, выбирая слова и явно упиваясь своим красноречием.

— То ли дело Германия. Я был там. Там у каждого гражданина есть часы. И какие часы! Анкер, Мозер!

Товарищ Аршо беспокойно заерзал и сказал:

— Нельзя ли поближе к делу, товарищ Джанполадян?

— Что ж, — улыбнулся Газет-Маркар, — так о чем это я говорил? Да, Анкер, Мозер. Представьте, я уже несколько месяцев имею честь жить в этом городе и здесь, кроме моих часов Анкер, я до сегодняшнего дня других таких не видел.

Болтливость Газет-Маркара утомила всех. Отец мой ничего не понимал. Откинувшись на спинку стула, он сосредоточенно изучал свои башмаки.

— И сегодня я, как обычно, отправился утром на работу. Как я уже говорил, моя мастерская, где я чиню часы и, кроме того, замечу вам, имею честь также продавать свежие газеты, находится возле парикмахерской товарища Симона, а я имею обыкновение по утрам приветствовать своих соседей. Культура, знаете ли…

— Поговорим о деле, товарищ Джанполадян, — снова призвал товарищ Аршо.

— Что ж, — улыбнулся Газет-Маркар. — Так о чем я говорил? Да, культура, знаете ли. Вхожу я в парикмахерскую товарища Симона, чтобы поздороваться с соседом, и что, вы думаете, узнаю здесь? Меня дожидается какой-то незнакомец. Культурный, вежливый человек, прекрасно говорит по-армянски. Поздоровались. Приятно поговорить с культурным человеком! Он мне рассказывает, что два дня назад у него украли часы. «Часы не работали, говорит. Может быть, принесут к вам на починку». И объясняет приметы: Анкер, семнадцать камней, золотой ободок…

Эта часть речи Газет-Маркара всех заинтересовала, кроме товарища Смбатяна, который слушал эту речь во второй раз, и товарищ Шахнабатян, которая, все время ядовито улыбаясь, поглядывала на нас с Чко.

— Незнакомец попрощался и ушел, а я подумал: наивный человек, кто же принесет к часовщику краденые часы. Но представьте, сразу после его ухода прибегает сын моей сестры и приносит вот эти часы. — Он вытащил из кармана часы и положил их на стол. — Посмотрите, пожалуйста: Анкер, семнадцать камней, золотой ободок…

Пока собравшиеся разглядывали часы, Газет-Маркар не преминул продемонстрировать свою образованность. Он подошел к нам с Чко, слегка погладил нас по голове и, обращаясь к заведующему школой, сказал:

— А что до воровства, то у немцев насчет этого есть хорошая пословица: «Айн маль ист кайн маль», до есть один раз ничего, один раз простительно… Товарищ Смбатян, я прошу на этот раз простить детей.

С видом человека, исполнившего свой долг, он кивнул и гордо направился к двери.

— До свиданья…

Отец почтительно проводил его глазами, а сторож Багдасар, не выдержав, сказал:

— Ох-хо-хо, ман олум[26], ишь напустил важности!..

При всем трагизме нашего положения это меня позабавило. Но тут начала говорить товарищ Шахнабатян:

— Товарищи…

Ее взгляд упал на меня, она заметила, что я улыбаюсь. Всю ее торжественность как рукой сняло, она сорвалась на визг, вены на шее вздулись от ярости, и кнопки воротника, не выдержав, отлетели. Я и Чко притихли.

— Это негодяи, а не ученики! — кричала она, припомнив и «балду Мелика», и рогатки, и что мы обстреливали церковные окна, и бесконечные драки, от которых чаще всего страдал ее Асатур. — Полюбуйтесь, вот! — Она вытолкала вперед сына и, схватив за подбородок, подняла его опущенную голову.

Лицо Асатура красноречиво свидетельствовало, что мы действительно негодяи. Посему, считая, что этого достаточно, товарищ Шахнабатян перешла к обобщениям:

— У нас в стране пока еще мало школ. Сотни и тысячи детей не имеют возможности учиться, а мы терпим у себя этих хулиганов…

Самыми неожиданными были ее последние слова, которые она произнесла, обращаясь только к товарищу Смбатяну.

— Если вы и после этого воровства не выгоните их из школы, я напишу наркому, товарищ Асканаз меня знает…

Ее последние слова возмутили отца Чко, который до того не проронил ни слова.

— Да какое же это воровство! — взорвался он. — Дайте ребятам рассказать.

И мы рассказали всю историю с часами, которая, вопреки ожиданиям отца Чко, ни в коей мере не смягчила ярости товарища Шахнабатян.

Выступил и товарищ Сурен. Он напомнил всем об известном деле, которое в недалеком прошлом сделало нас героями всего квартала. По-видимому, он придавал этому большое значение, но товарищ Шахнабатян охладила его пыл:

— Это сегодня к делу не относится.

Последним говорил товарищ Папаян. Насколько была разъярена наша учительница, настолько мягок был он.

Папаян говорил, а я припоминал все наши выходки на его уроках, и уши мои горели от стыда, а когда он кончил, я был готов кинуться ему в ноги — вымаливать прощение.

Взбешенная его выступлением, товарищ Шахнабатян вскочила со своего места, бросила свирепый взгляд на учителя пения и, увлекая за собой сына, рванулась к двери, успев прошипеть:

— Тряпка!..

После ее ухода дышать стало вроде легче.

Вопрос о нашем исключении был снят с повестки дня. Особенно когда мой отец со слезами на глазах попросил:

— Делайте как знаете, но не выгоняйте, не откажите в просьбе!..

Меня и Чко из школы не выгнали, несмотря на то что товарищ Шахнабатян грозилась Асканазом.

Но, к сожалению, на том дело не кончилось.

Мы сидели под тутовым деревом. Уже давно мы не собирались вчетвером. Но в этот день разницы в годах будто и не бывало, в этот день мы все были одинаково взволнованы — один из нас, Чко, уезжал.

Никогда я не замечал, чтобы человек испытывал столь противоречивые чувства, какие в тот день терзали Чко. С одной стороны, незнакомый город с его соблазнами, первое в жизни путешествие, да еще в поезде, а с другой — какой-то неизъяснимый страх и грусть, глубокая боль разлуки с любимыми, близкими людьми, с улицами, дворами, садами.

И все это отражалось в его глазах, которые то искрились, то угасали, то улыбались, то смотрели грустно и виновато. А я, Погос и Амо не знали, о чем говорить. Через два часа Чко отправится на вокзал: у него на руках уже маленький картонный билетик. Мы подробно изучили билетик, на котором по-армянски и по-русски было написано «Ереван — Тифлис, жест.».

— Новый город увидишь, — скорее себе в утешение сказал я.

— Эх! — вздохнул Чко.

— В школу там будешь ходить? — спросил Погос.

— Не знаю, — ответил Чко, — посмотрим… Если примут.

— Примут, — вставил Амо, — лишь бы ты захотел учиться.

Слова Амо задели́ не только Чко, но и меня. Амо и Погос прекрасно знали, что в журнале против наших фамилий были одни «неуды».

— Ну смотри, пиши письма, — уже в который раз попросил я.

— Конечно, — сказал Чко, — но и вы… но и ты мне тоже пиши.

Чко позвали:

— Поди приготовься, отец говорит — скоро поедем.

Чко встал, хотел попрощаться с нами, но Погос вдруг решительно заявил:

— Все поедем на вокзал.

Чко пошел к себе.

Ушли и Амо с Погосом. Я зашел в дом.

После случая с часами отец со мной не разговаривал, а мать роняла слова редко и скупо, никогда не забывая, однако, лучше чем когда-либо, накормить меня. Но в этот день я выглядел таким грустным и несчастным, что отец обернулся ко мне и мягко сказал:

— Что ты ходишь как в воду опущенный?

— И не опущенный вовсе, — со слезами в голосе сказал я.

— Поди-ка сюда.

Я подошел.

— Садись.

Я присел на тахту. Неожиданно отец ласково поцеловал меня в голову.

— Не горюй, — сказал он. — Сами виноваты, вот теперь и расстаетесь.

Ласка отца растрогала меня. Я заплакал.

— Да приедет же он летом, — взволнованно сказала мать. — А друзей у тебя вон сколько: и Погос, и Амо…

— Эх, — вздохнул я, — какие они друзья, они уже большие…

Желая порадовать меня, отец дал мне рубль и сказал:

— На́, фаэтон возьмешь, на вокзал поедешь — провожать. Полтинник — туда, полтинник — обратно.

Отец давал мне деньги впервые.

— Эх, по мне, и я бы тебя послал в Тифлис, — сказал отец. — Тифлис большой город, поехал бы, человеком стал, а то что тут из тебя получится?..

Отец никогда не бывал в Тифлисе, не был он и в других городах, но очень много слышал о них, и ему казалось, что везде, кроме Еревана, можно стать человеком.

Прошло два часа. Я, Амо и Погос снова встретились на улице. Амо сказал:

— Отец Чко уже пошел за фаэтоном.

— Вы оставайтесь здесь, я тоже сбегаю, возьму для нас, — бросил Погос и побежал в сторону Кантара.

Немного погодя возле наших ворот остановился фаэтон. Рядом с извозчиком сидел Погос. Мы с Амо тоже уселись. Мы уже было тронулись, когда сзади громко крикнули:

— Эге, дорогу! Дорогу!..

Это был фаэтон, увозивший Чко. На Чко были совершенно новые брюки и блуза из синей материи. Рядом с извозчиком гордо восседал отец Чко, а возле Чко, обняв его за плечи, с покрасневшими от слез глазами сидела мать. В ногах у них лежали узлы.

— Чко! Чко! — закричали мы.

Они остановились.

— Куда это вы? — спросил отец Чко.

— На вокзал, Чко провожать, — сказал Амо.

Ответ Амо, видимо, пришелся по душе старику.

— Ай да молодцы! — улыбнулся он.

Мы хотели, чтоб Чко перебрался к нам, да мать не отпустила.

Поехали.

Я и Чко никогда раньше не видели вокзала, железной дороги, вагонов и дымящих паровозов. Все это было очень далеко от нашего квартала. По дороге каждый новый дом, каждый переулок были интересны мне.

Вначале мы ехали по улице, очень похожей на нашу. Кругом были те же земляные крыши, глинобитные ограды, деревянные ворота с такими же медными молоточками, как и на наших. Но вскоре начались сады. По обеим сторонам улицы, перед утопающими в зелени двухэтажными домами, росли фруктовые деревья. Плодов на них уже не было. На тополях трепетали и тихо осыпались на землю пожелтевшие листья.

Чем дальше мы ехали, тем больше я убеждался в том, что наш город вовсе не маленький, а при виде двух высоких, как наша школа, зданий я вытаращил глаза от удивления.

Погос засмеялся:

— В прошлом году построили, отец мой тут работал.

— Что это за дома? — спросил я.

— Дома, люди там живут, — ответил он и вдруг оживленно воскликнул: — Ты сюда погляди, сюда!

Слева, за железной оградой, стоял большой, длинный дом. Из раскрытых окон валил дым и пар, раздавался грохот.

— Что, пожар? — испуганно спросил я.

— Какой пожар! Мастерская наша, — похвастал Погос. — Товарищ Сурен сейчас там, наверно.

Я еще долго оглядывался на окутанное дымом здание, пока резкий свисток паровоза не привлек мое внимание.

Мы подъехали к вокзалу.

На маленькой привокзальной площади толпился народ. Увидев сразу так много фаэтонов, я вконец обомлел: никогда не думал, что их столько в нашем городе.

Мы остановились. Извозчик спросил у Погоса:

— Подождать, сынок?

— Нет, — ответил Погос, соскакивая на землю, — обратно пешком пойдем.

Чко и его родители тоже сошли с фаэтона. Каждый взял по узлу, и мы направились к перрону. Здесь выяснилось, что, для того чтобы пройти на перрон, нужно купить билеты. Амо и Погос растерянно переглянулись, у них больше не было денег: Погос отдал вознице последние пятьдесят копеек.

Тут-то и пригодился мой рубль. Опередив отца Чко, я подбежал к кассе и взял билеты на всех, и у меня еще оставалось столько денег, что в лавке на перроне я купил для Чко большой арбуз.

На путях, прижавшись друг к другу, стояли вагоны, и каждый из них был почти с наш дом. Паровоза еще не было. Погос по номерам нашел вагон Чко. Отец Чко хотел сразу же войти, но железнодорожник у вагона сказал:

— Посадки нет.

— Чего?

— Посадки, говорю, нет, куда лезешь?

— Так я же сына в Тифлис отправляю!

— Поедет, поедет, все поедут.

Вдруг железнодорожник подобрел:

— Который твой?

— Этот, — сказал отец Чко, обняв сына за плечи.

— Один едет?

— В том-то и дело, что один.

Железнодорожник засмеялся:

— И у такого мальца столько вещей? — Он подмигнул Чко. — Поставьте-ка вещи на перрон. Не бойся, папаша, живым, здоровым довезу до Тифлиса.

— Умереть мне за тебя! — обрадовалась мать Чко.

Мы сложили узлы на перроне и стали у вагона. Удивительно! Казалось, о стольком нужно поговорить, но все молчали. Я обнял арбуз, изумленно разглядывая паровоз, который ездил взад и вперед на соседнем пути. Он свистел и шипел, выпуская целые облака пара, и пыхтел: пых-пых-пых…

Из окна паровоза высовывалась улыбающаяся чумазая голова с папироской в зубах, а в конце вокзала какой-то человек размахивал флажком и свистел в дудку.

— Маневрирует, — ответил на мой немой вопрос железнодорожник.

— Стащил, стащил, хулиган! — закричали со всех сторон.

Но я все равно ничего не понял.

Вскоре, пофыркивая, проехал еще один паровоз, а издали медленно, пыхтя, приближался к вагонам третий.

— Наш, — сказал железнодорожник. — Сейчас объявят посадку.

Я стоял, оглушенный шумом паровозов, когда вдруг кто-то сильно ударил меня по рукам. Какой-то грязный, оборванный мальчишка выхватил у меня арбуз и помчался по перрону.

— Вай!..

— Стащил, стащил, хулиган! — закричали со всех сторон.

Мальчишка вынырнул из толпы и спрыгнул на насыпь. Я увидел его лицо. Волосы спадали на глаза, нижняя челюсть выступала вперед.

Прижав арбуз к животу, он перебежал линию и нырнул под какой-то вагон. На соседних путях проехал паровоз и скрыл его от нас.

— Ух, чтоб ему!.. — сказал Амо.

Но в это время где-то позвонили.

— Посадка, — объявил железнодорожник.

Мы забыли об арбузе и, схватив узлы, бросились к вагону, а железнодорожник рассмеялся:

— Не спеши, папаша, дай-ка билет…

Вошли в вагон. Железнодорожник указал Чко место на второй полке. Мы подняли узлы. Нам казалось, что в вагоне не хватит мест на всех, но через несколько минут мы убедились, что на платформе не осталось больше узлов и чемоданов — стояли только провожающие, — а в вагоне половина мест была свободна.

Когда все уже разместились, проводник снова подошел к нам:

— Ну?..

— Поглядывай за ним, родненький, — сквозь слезы попросила мать Чко.

— Не беспокойся, мамаша, — ответил он. — Атход будет — пастел дам…

Конечно, мать Чко не поняла ни слова «атход», ни «пастел», но железнодорожник улыбался так сердечно, что она немного успокоилась. На всякий случай она обратилась и к сидевшей на нижней полке молодой, красивой женщине:

— И ты за ним поглядывай, голубка, мал он у меня еще.

— Что, что? — спросила по-русски женщина.

Мы поняли, что она русская. Отец Чко застенчиво произнес:

— Адин, Тифлис, панимаэш?..

Женщина заулыбалась:

— Хорошо, хорошо…

Не зная больше других слов, отец Чко удовлетворенно повторил:

— Панимаэш…

Проводник объявил, что поезд вскоре тронется, и попросил провожающих покинуть вагон. Стали прощаться. Мать Чко прижала сына к груди и всхлипнула:

— Не заболей, родненький…

Отец поцеловал Чко в лоб и сказал:

— Ну, смотри не посрами нас. — И вдруг нагнулся и стал завязывать шнурки на ботинках.

Погос, Амо и я по очереди обняли Чко. Я тихонько опустил в его карман семь копеек — все, что осталось от моего рубля.

Мы вышли. Остановились у окна вагона. Чко прижался носом к стеклу, от его дыхания стекло запотело, и уже не видны были слезы, бегущие по его щекам.

Паровоз засвистел, вагоны дружно загремели, и поезд медленно отошел от платформы.

Веселый и добрый проводник стоял в дверях вагона, увозившего Чко, с зажженным фонарем в руке. Смеркалось.

Обратно мы не пошли пешком: все уместились в фаэтоне, который нанял отец Чко.

Только после отъезда Чко я понял, как много потерял. Целый день бродил как потерянный, не находил себе места, все валилось из рук. Люди по-прежнему отправлялись по утрам на рынок, на работу, у каждого были свои заботы. Ребята играли на улице, дрались и мирились и потом получали дома нахлобучку. Лишь у меня одного не было никакого желания подраться или поиграть с кем-нибудь. Попытки Мко и его сверстников сблизиться со мной я презрительно отверг, а Погос и Амо по горло были заняты своими делами и заботами. Мое теперешнее положение мать определила так: «Козлу козел дороже стада баранов».

Но дело было не только в «козле». И в школе мои дела обстояли из рук вон плохо. История с часами не забывалась. Правда, старшие нам поверили, но ученики тем не менее видели в ней что-то подозрительное, а у меня не было ни настроения, ни возможности убеждать каждого в отдельности.

После того как товарищ Шахнабатян поставила перед педагогическим советом вопрос о нашем исключении и, несмотря на все свои старания, не достигла цели, наши с ней отношения значительно изменились.

Без Чко и тем более после того случая я уже не решался проказничать на уроках Шахнабатян. Она, по-видимому, заметила это, но мое невольное смирение не смягчило ее; напротив, время от времени в ее глазах я видел злорадную улыбку победительницы.

В шутках и нападках на жалкого Асатура я теперь не принимал участия, а товарищ Шахнабатян больше не выгоняла меня из класса, но и не вызывала к доске, не спрашивала уроков, даже когда я поднимал руку.

Случай с часами имел одно хорошее последствие. Я рассказал одноклассникам, как товарищ Папаян защищал нас с Чко, и это возымело свое действие: на уроках Папаяна стало спокойнее, а когда Геворк как следует всыпал одному мальчишке, который попробовал запеть ту глупую песенку, уроки Папаяна стали даже интересными. Мы открыли, что Папаян может не только обучать песням, но и знает очень много интересного. На переменах мы обступали его послушать удивительные истории.

Папаян организовал у нас в классе музыкальный кружок, и тут выяснилось, что у Геворка хороший голос, а во мне открыли талант барабанщика. И мне поручили бить в барабан во время школьных торжеств. Мать радовалась моим успехам, отец почему-то качал головой:

— Ну-ну! Человек из тебя не вышел, зато скоморох получится…

Вот как обстояли дела, когда в конце осени я получил первое письмо от Чко:

В конце декабря сразу навалило много снега. Отец все болел, а дома совсем не было дров. Однажды, когда я и товарищ Сурен шли в мастерскую мимо Кантара, Сурен остановил груженную дровами телегу:

— Что, дед, продаешь дрова?

— Продаю, — ответил возница.

— Сколько просишь?

— Один туман.

— Идет. — И товарищ Сурен достал из кармана новенькую хрустящую десятку.

Возница, довольный, взял деньги и спросил:

— Куда везти?

— Рач, — сказал товарищ Сурен, — сядь с ним, покажи, куда ехать. Выгрузишь во дворе, вечером придем распилим.

Обрадованный, я взобрался на телегу, а товарищ Сурен добавил:

— А сумеешь, и печку приладь.

Спустя два часа я уже установил печь, вывел трубу за окно, а Газар и уста Торгом, не дожидаясь Сурена, стали колоть дрова и складывать в сарае.

— Да хранит тебя бог. Сурен-джан! — растроганно благословляла моя мать.

А отец беспомощно улыбался:

— Не перевелись, видать, добрые люди на свете!..

Закончив дела, я побежал в мастерскую.

Я ходил туда уже несколько дней. Мои учебники и тетради, перевязанные резинкой, пылились на полке в стенном шкафу, а на ладонях затвердели первые мозоли.

Нелегко мне было в мастерской. Я делал что придется, что прикажут старшие: бегал за куревом, подтаскивал к стенкам тяжелые металлические стержни, подметал мастерскую.

На работе ко мне относились очень тепло; наверно, потому, что я был самый маленький.

В первый день Сурен повел меня в глубь мастерской, где, склонившись над токарным станком, работал какой-то человек. Я не видел его лица, разглядел только концы необычайно длинных усов.

В мастерской стоял такой грохот, что Сурену пришлось кричать:

— Мастер Амазасп, эй! Мастер Амазасп!..

Человек поднял голову.

— Привел вот, — положив руку мне на плечо, прокричал товарищ Сурен.

Амазасп хмуро взглянул на меня из-под густых бровей и кивнул головой.

— Мастер тебе скажет, что делать. — И товарищ Сурен поспешил в другой конец мастерской, к своему станку.

Но мастер, словно позабыв обо мне, молча работал. Шкив на его станке быстро вращался, и такой же шкив вращался на металлическом стержне над станком, а широкий ремень, соединяющий два колеса, стремительно скользил, хлопая над моим ухом: чоп, чоп, чоп…

Захваченный, я не спускал глаз с вертящейся оси, на которой, сбрасывая вьющиеся серебряные стружки, поблескивал металлический брусок.

В мастерской было три таких станка. Тут и там, словно задрав носы, шумели какие-то машины, а в углу, широко разевая жаркую пасть, дышал горн. Все ушли с головой в работу, и особенно старались три кузнеца. Они вытаскивали из огня раскаленный металл, бросали его на наковальню и с удивительной ловкостью по очереди били тяжелыми молотами.

Пока я стоял, всецело поглощенный работой кузнецов, станок мастера Амазаспа вдруг остановился. Мастер взял уже обточенную цилиндрическую деталь и, вытирая пот с лысины, сказал:

— Возьми-ка тот веник, убери мусор…

Это были первые слова, которые я услышал от него, и так началась моя работа в мастерской.

Мастер мне сразу не понравился. Не понравилась мне и мастерская, все эти машины, станки и бесконечный грохот, от которого, казалось, можно было сойти с ума. Я вспомнил светлые, чистые классы школы и сравнил с этой мастерской, пышущей жаром и дымом. Припомнил товарища Папаяна, даже позабыв о существовании товарища Шахнабатян…

К горлу подкатил комок, и я, глотая слезы, стал убирать стружку, складывать в специальный ящик выточенные моим мастером детали, назначение которых мне не было известно.

С непривычки заломило спину, разболелись руки, закружилась голова. Казалось, что я сейчас упаду и заплачу, как маленький, в присутствии этих незнакомых, неласковых людей. Но вот раздался гудок, похожий на паровозный, кто-то громко крикнул:

— Шабаш!..

В то же мгновение прекратился страшный грохот, станки, машины остановились, и только горн все еще дышал жаром.

В обеденный перерыв все расположились под стеной на камнях, назначение которых до того я не знал.

— Пошли! — приказал мастер Амазасп и направился к большому камню, над которым со стены свисал узелок.

Он развязал узелок, там оказалось несколько вареных яиц, бутылка молока и завернутый в платок лаваш. Он расстелил платок на камне, разложил еду и, присев на краешек, сказал:

— Присаживайся.

Потом очистил яйцо, посолил, завернул в лаваш и протянул мне:

— На́.

Постеснявшись, я отказался.

— Да бери же, — сказал он сердито.

Я взял.

И вдруг он улыбнулся:

— Университет, говоришь, кончил?

Я не понял его вопроса, но он улыбнулся так неожиданно, что от смущения я перестал жевать.

Когда подошел товарищ Сурен, мастер уже поучал меня:

— Эх ты, дуралей! Раньше бы с тебя тут семь шкур спустили… И как ты сквозь землю не провалишься?.. На себя погляди — в твои годы целый дом был на моих плечах…

— Ну что я такого сделал, мастер?

— А то вот, что не учился как следует. Трудно было, что ли?.. В наше время мы об учебе и не мечтали. Ну и времена! У кого плов, а у кого ложка…

Он говорил громко, чтобы все слышали, но странно: чем больше он упрекал меня, или, как сказал бы отец, «срамил на весь свет», тем легче становилось на душе, и я даже стал улыбаться.

— Он еще смеется! — накинулся мастер Амазасп, протягивая мне бутылку с молоком. — Дуракам и тут делать нечего. Гляди, что не так сделаешь, уши надеру.

Но напрасно напускал он на себя суровость: я уже догадался, что, несмотря на длинные усы и хмурый взгляд, мастер мой был не из тех, кто дерет уши.

Как скоро забываются все беды и неприятности!

Накануне Нового года дела нашей семьи обстояли благополучней: отец поправился и хотя не выходил еще из дому, но чувствовал себя хорошо. Товарищ Сурен все-таки убедил его поступить на «фабрику». Мать на радостях упрятала подальше в сарай инструменты и стульчик отца. В комнате стало просторнее, чище и даже, как мне показалось, красивее.

В тот день я принес домой первую получку. Честно говоря, не полагалось, но мне выплатили за месяц вперед, так как приближался Новый год.

Я получил, как говорила моя мать, «большие деньги» — тринадцать рублей пятьдесят пять копеек. Когда я положил деньги на краешек тахты перед отцом, он удивленно поднял на меня глаза:

— Что это?

— Моя зарплата.

— Вай, умереть мне за тебя! — воскликнула мать.

Отец тут же послал с Зарик десять рублей товарищу Сурену за дрова:

— Долг платежом красен.

Три рубля он бережно сложил и спрятал в старенький кожаный кошелек, а мелочь протянул мне:

— На́, купишь себе что-нибудь.

Итак, у меня появились деньги на карманные расходы, целых пятьдесят пять копеек.

Вечером мать достала из сундука сушеные фрукты, поставила на стол вареную форель, хлеб, бутылку вина, которую в этот день прислала сестра отца. Вся наша семья уселась за стол.

Тик-так, тик-так! — вели счет минутам стенные часы.

Через несколько минут Новый год.

Отец дрожащей рукой наполнил стаканы. Когда стрелки часов встретились на цифре «двенадцать», мы подняли стаканы с вином.

— Дай нам бог счастливого года! — сказал отец.

— Аминь! — прошептала мать.

— Зарик, Рач, за ваше здоровье, детки! — взволнованный, продолжал отец. — Держитесь. Трудные времена нынче, и люди… я их никак не пойму…

Выпили. Потом родители поцеловались и поцеловали меня и Зарик. Мне вдруг страшно захотелось петь, и я хрипло затянул:

— Вардуш, стели-ка постель — ребенку вино в голову ударило.

Я и впрямь захмелел от первого в жизни стакана вина.

Уснул, и мне казалось, что во сне слышу ласковый шепот матери:

— Сыночек мой, умереть мне за тебя!..

Когда открыл глаза, мать стояла рядом и поторапливала:

— Вставай, вставай, вот-вот соседи придут поздравлять отца с Новым годом. Да и сам сходи поздравь их.

Я вскочил, быстренько умылся, надел лучшее, что у меня было, — башмаки, которые вчера начистил до блеска, и вышел.

Сперва заглянул к Газару. Там словно дожидались меня.

— Привет, здорово, рабочий класс джан! — сказал Газар и, хоть я считал себя уже взрослым, схватил меня под мышки, поднял и поцеловал в лоб.

— Береги родителей, расти большой, — благословила меня сестрица Вергуш.

На столе были сухие фрукты и всякая снедь. А Газар вынул из комода пузатый графин, наполненный какой-то желтоватой жидкостью.

— Сядь, выпьем по рюмочке водки.

Я ужаснулся, вспомнив вчерашнее вино.

— Нет, нет, — поспешно отказался я.

Газар засмеялся:

— И просить будешь — не дам, мал еще!

Сестрица Вергуш набила мои карманы конфетами и сухими фруктами. Я поблагодарил и вышел. Пошел к товарищу Сурену. Он тоже был уже на ногах. В его комнате было не так чисто, как у нас или у Газара. На столе — ни еды, ни вина, только в стакане стояли две большие белые розы, настоящие розы, свежие и ароматные, и это среди зимы!

Сидя за столом, Сурен переписывал что-то из книги. Когда я вошел и поздоровался, он поднял голову:

— А-а, пришел, Рач-джан? Здравствуй, с Новым годом тебя.

Он встал, обнял меня, расцеловал.

— Садись, — и придвинул мне табурет.

Я сел. Взгляд мой упал на книгу, там было много разных значков, цифр и какой-то странный чертеж.

— Ну, что ты там увидел? — сказал товарищ Сурен.

— Что это? — спросил я заинтересованно.

— Ишь ты! Хочешь знать?

— Ну, если нельзя, извини, — ответил я обиженно.

Он засмеялся:

— Обиделся? Можно, Рач-джан, пожалуйста. — И передал мне книгу. — На́.

Я полистал книгу, ничего не понял, только на обложке крупными буквами было написано: «Практическое машиноведение».

Я долго разглядывал чертежи, а товарищ Сурен как-то приуныл.

— Помешал я, пойду.

— Погоди, — сказал он мягко и, будто разговаривая сам с собой, добавил: — Не получается проклятая!

— Что?

— Задача вот не получается, Рач-джан, образования не хватает. Тысячу вещей нужно знать. — Потом неожиданно серьезно: — А ты школу бросил, дуралей!

Я удивился: товарищ Сурен никогда так не разговаривал со мной.

— Есть много разных вещей, которые не сделаешь по одному глазомеру, надо все знать, уметь, рассчитать…

Я позабыл, что сегодня Новый год, что нужно пойти поздравить всех соседей, я сидел и слушал.

— Детство мое было не таким, как у тебя. Родители умерли, я попал в приют, там научился читать и писать. Потом началась Октябрьская революция. Мне было шестнадцать лет, когда я ушел в подполье. В двадцатом году, в мае, мы подняли восстание против дашнаков. Голод, фронт, тиф… Время учебы пролетело… Теперь у вас трудновато дома, но ты учись… — Он вдруг рассердился: — Я устроил тебя в мастерскую, я и выгоню — иди учись.

Я не знал, что отвечать.

— Конечно, обязательно, — обещал я.

А он, словно не удовлетворившись моими обещаниями, все повторял: «Выгоню… в школу…»

Я взволнованно стал прощаться, но он взял меня за руку и сказал изменившимся голосом:

— Рач…

— Ну?

— У меня к тебе просьба. Выполнишь?

— Вай, товарищ Сурен!

— Знаю, знаю, что выполнишь, — прошептал он, — да и нетрудно это, только самому мне неудобно.

Он протянул руку к стакану и взял розы.

— Знакомый парень дал, тепличные. Отнеси эти розы Мариам-баджи, скажи, что Сурен прислал.

Я никогда не видал Сурена таким… нежным. Глаза его блестели из-под опаленных бровей, он старался не задеть загрубевшими пальцами лепестков, чтоб они вдруг не осыпались…

— Кому отдать? — переспросил я.

— Кому хочешь: или Мариам-баджи, или…

Он не назвал имени Каринэ, и поэтому я догадался: он хочет, чтоб эти розы я отдал именно ей.

— Будет сделано, — сказал я, осторожно взял розы и, не знаю почему, почувствовал себя бесконечно счастливым: мне казалось, что я принимаю участие в каком-то таинственном, непонятном, но хорошем и добром деле.

Мариам-баджи чуть не задушила меня в объятиях. Она целовала меня, всматривалась мне в лицо и снова целовала. Я подошел к Каринэ и протянул ей цветы.

— Что это? — удивилась она.

— Розы, — ответил я, улыбаясь, и почему-то добавил громким голосом: — Товарищ Сурен прислал, сказал — обязательно отдай Каринэ.

Я никак не ожидал, что мои слова произведут такое впечатление. Каринэ смутилась, зарделась и выбежала из комнаты, и Мариам-баджи, как-то странно улыбаясь, взяла у меня цветы, поставила их в воду и, угостив пахлавой, снова поцеловала меня и шепнула:

— Скажи ему, Каринэ говорит: «Большое спасибо».

К вечеру я уже обошел всех знакомых. Мне подарили столько фруктов, конфет и печенья, что, казалось, их хватит на целый год.

Самые вкусные сладости, самые вкусные печенья потеряли для меня всю прелесть, дневные впечатления потускнели, и в памяти сохранились, как сладкий сон, только те две белые розы и шепот Мариам-баджи: «Скажи ему, Каринэ говорит: «Большое спасибо»…»

Взаимные поздравления уже закончились, все разошлись по своим домам, и мы, собравшись вокруг железной печки, коротали свой первый вечер в счастливом новом году. Вдруг к нам постучались.

— Кто это? — удивился отец.

— Разрешите? — послышалось за дверью.

— Войдите, — недоуменно произнес отец.

А мать подошла к двери.

Дверь отворилась, и на пороге показался… товарищ Папаян.

Что и говорить, мы его не ждали. Он и сам это прекрасно знал и потому поздоровался так, словно просил извинения.

Мать захлопотала. У нас никогда не бывало таких гостей, если не считать товарища Шахнабатян и того доктора, который приходил смотреть меня после «прыжка с парашютом».

Гостю предложили сесть. Прежде чем сесть, он поискал глазами, куда бы положить шляпу. Наконец повесил ее на гвоздь. Затем по очереди поздравил всех с Новым годом, пожав каждому руку. Сел, отодвинул от себя стакан с вином, который отец неуверенно поставил перед ним.

— Простите, я не пью спиртного, лучше чаю.

Было заметно, что ему как-то неловко, он то и дело снимал очки, протирал их и снова надевал. От этого его глаза то необыкновенно увеличивались, то вдруг уменьшались.

— Товарищ Данелян, — наконец обратился Папаян к отцу, — перед каникулами Рач несколько дней не ходил в школу.

— Да, — вздохнул отец.

— Почему же?

— Увидели, что ничего путного из него не получится, и взяли из школы. — Отец понизил голос. — Да и как вам сказать… Я вот уже месяц хвораю, жить не на что…

Товарищ Папаян просидел у нас больше часу. Чтобы не обидеть мать, он выпил три стакана чаю с тыквенным вареньем и постепенно, почувствовав себя свободнее, разговорился о «ребенке», то есть обо мне.

И странно, он не разделял мнения, что я лишен способностей, напротив.

— Знаете, — говорил он, — мне кажется, что ваш сын очень живой, умный, понятливый и тонко чувствующий ребенок… Вот что я вам скажу: если необходимо, пусть работает. Но по вечерам ведь он свободен?.. Свободен, Рач, правда?

— Свободен, — ответил я.

— Пусть завтра же вечером зайдет ко мне, — продолжал учитель, — побеседуем. Согласен, Рачик?

Я растерялся.

— Так я же не знаю, где вы живете!

Он опять улыбнулся:

— Я объясню тебе. Знаешь, где живет товарищ Шахнабатян?

— Знаю.

— Рядом с ее домом. Тоже двухэтажный. Понял?

— Понял.

— Войдешь во двор, поднимешься на второй этаж… Когда сможешь прийти? Хочешь, буду ждать тебя в семь часов?

Я пообещал. Он встал, взял шляпу и попрощался. Никто из нас так и не понял, зачем он приходил.

— Осрамились, — сказала мать после его ухода, — и угостить-то нечем было.

А отец улыбнулся:

— Такого хорошего человека как ни потчуй, все равно мало.

У этого стола странная форма: он стоит на трех коротких, толстых ножках, черный, но такой блестящий, что можно глядеться в него, как в зеркало. Рассмотреть всю поверхность стола невозможно — он покрыт тяжелой шелковой скатертью. Это рояль, первый рояль, который я увидел в жизни. Рояль — музыкальный инструмент. Камертон товарища Папаяна, скрипка на круглом, покрытом бархатом столе в углу комнаты, свирель Мко и даже свисток — все это музыкальные инструменты. Но рояль — дело другое: рояль, как говорит товарищ Папаян, — «королева всех музыкальных инструментов» (почему-то королева, а не король).

Уже десять дней, как я каждый вечер по два часа провожу у товарища Папаяна. Его дом совсем не похож на наш и на дома наших соседей. Две большие светлые комнаты на втором этаже, белые стены, белые потолки. В одной комнате — блестящие металлические кровати, «шкаф» — это, по-моему, тот же комод, что и у Газара, но только очень красивый, высокий и блестящий. В этой комнате много стульев, горшков с цветами, на подставке — гипсовая голова какого-то старика, над кроватями прибит тяжелый пестрый ковер, на ковре в золоченой раме висит картина, на ней гнутся под ветром деревья с белыми стволами. В этой комнате есть еще зеркало и маленький столик, уставленный множеством флакончиков и разноцветных коробочек с чем-то белым. На окнах — плотные занавески, и когда Егинэ, жена товарища Папаяна, развязывает ленточки, стягивающие их, бахрома занавесей почти касается пола, комнату наполняет странный сумеречный свет, и хочется говорить шепотом. Эту комнату Егинэ называет спальней. И, по-моему, Егинэ самая красивая женщина на свете.

Другую комнату называют по-разному: гостиной, столовой и кабинетом. Оба они — Егинэ и товарищ Папаян — занимаются в этой комнате. Он в длинных тетрадях записывает ноты и время от времени наигрывает что-то на рояле, а когда прихожу я, нас становится трое и, конечно, мы мешаем друг другу, поэтому Егинэ, если она не занимается со мной, уходит в спальню и там перед зеркалом разучивает свою роль. Она артистка.

В гостиной, кроме рояля, стоит массивный круглый стол, покрытый белой скатертью, которую мы с товарищем Папаяном ежедневно украшаем кофейными пятнами, за что Егинэ отчитывает нас, смеясь:

— Дикари, сущие дикари! Ну что мне с вами делать?

В комнате есть еще книжный шкаф, набитый самыми разнообразными книгами, письменный стол, кресла, обтянутые бархатом, и такой же диван, а возле рояля — круглый черный вертящийся стул.

И знаете, несмотря на то что одежда моя очень не соответствует обстановке, меня это уже не стесняет. Не стесняет потому, что Егинэ, потряхивая коротко остриженными золотистыми кудрями, вздернув маленький носик и прищурив свои фиалковые глаза, смеется так заразительно, что мое сердце просто прыгает от радости, а товарищ Папаян улыбается сам себе, своему решению, которое он выразил в первый же вечер, когда я пришел сюда.

— Ну, Егинэ, мы должны обтесать этого дикаря. Ты даже не представляешь, какой у него тонкий слух, какое чувство ритма!

И они тут же принялись «обтесывать». Для начала они немного «обтесали» мои рабочие часы в мастерской. Папаян сам пришел туда. Из его разговора с заведующим мастерской, с товарищем Суреном и мастером Амазаспом я разобрал только несколько слов: «Он несовершеннолетний… Так положено по закону…»

В результате мои рабочие часы сократились вдвое, а зарплата осталась той же.

Затем Егинэ и товарищ Папаян стали знакомить меня с музыкой и с музыкальными инструментами. Но что всего удивительнее — они заставили меня также вытащить из стенного шкафа тетради и книги, да, да, и даже тетрадь по арифметике.

Их намерения были еще неясны для меня, но до этого я был уверен, что уж арифметика-то мне больше не пригодится. Только разве их переубедишь! Улыбнутся, взъерошат твои запыленные кудри и даже слушать не захотят ни о чем…

Да и не только они. Отец, узнав, что Папаян собирается учить меня музыке, был очень разочарован, так как считал, что в лучшем случае я сделаюсь «скоморохом», и успокоился, только когда я ему рассказал, что Егинэ будет заниматься со мной по всем предметам и в особенности по арифметике.

— Хоть зарабатывай в день по десять туманов, не будешь знать счета — проку никакого, — говорил отец убежденно.

И так я попал в новую для меня среду. И вот уже десять дней, как меня «обтесывают» в этой среде. За это время я научился, входя в комнату, вытирать ноги, научился сидеть на круглом стуле перед роялем и… научился слушать, слушать, как играет на скрипке товарищ Папаян и как тихо, но очень, очень приятно поет Егинэ:

О чем эта песня, не знаю. Мне кажется, что в ней поется обо мне, о Чко, об отце, о самой Егинэ и особенно о Каринэ, которая, как сказала моя мать, «даст бог, войдет в дом к Сурену, принесет ему счастье».

Горевала скрипка товарища Папаяна, прищурив глаза, пела Егинэ, и какая-то непонятная нежность переполняла нас. Кончалась песня, и Егинэ целовала меня в мокрые от невольно набежавших слез щеки. Поэтому каждый день, прежде чем пойти к ним, я целый час, пофыркивая, тер лицо, чтобы смыть копоть, и мать жаловалась, что в день я перевожу по куску мыла…

Итак, я первую половину дня проводил в мастерской, интересной, грохочущей и дымной, а вторую — в тихой прекрасной квартире с роялем, со скрипкой товарища Папаяна и песней Егинэ: «Весна, а выпал снег…»

Свободным у меня был только вечер, но уже не оставалось никакого желания пошалить.

Мать не могла нарадоваться. Свои чувства она выразила так:

— Благослови, господи, родителей Папаяна, теленка нашего к дереву привязал…

Умер Ленин.

В нашем дворе не было человека, который бы не слышал о Ленине, не знал бы его по портретам. Для Газара имя Ленина обозначало «фондовские» дома, кооперативный магазин, где «по дешевке» можно купить что захочешь; означало кино, или, как выражался Газар, «илюзон», куда раз в месяц он ходил с сестрицей Вергуш, означало бесплатное лечение — «амбулатор», школу, где вскоре должны были учиться его девочки, электричество вместо коптилки и тысячу подобных вещей…

Одним словом, каждый по-своему представлял Ленина и по-своему воспринял его смерть.

Вот, например, тикин Грануш интересовало только одно: будет ли вследствие этого всеобщее помилование, или, как она говорила, «манифест». Жена нашего соседа Хаджи, Србун, была убеждена, что цены на продукты повысятся, и, будь в этот день открыты магазины, она опять бы набила свой дом мешками с сахаром и рисом.

А большинству эта весть причинила боль и горе. Они растерялись, сердца их наполнились гневом неизвестно против чего. Газар, который в жизни и пальцем не тронул своих детей, из-за пустяка ударил дочь:

— Отстань, говорят!..

Потом, пожалев, стал ее целовать, чего тоже почти никогда не случалось.

Мой отец пытался сохранить спокойствие. Возвратившись с обувной фабрики, он поздоровался и прошел было в дом, мимо собравшихся во дворе соседей, но Газар окликнул его:

— Месроп?

— Ну?

— Погоди-ка.

Отец остановился.

О чем эта песня, не знаю.

— Ты что, ничего не слыхал? — спросил Газар.

— Слыхал.

— Ну и как?

— Да вот так…

Газар рассердился!

— Ну чего ты как воды в рот набрал!

— Да что же говорить, Газар! Все и так понятно.

Отец старался говорить спокойно, но голос у него дрожал. Мне кажется, тогда в его душе из всех чувств самым сильным был страх.

Тут отец сам обратился к Газару:

— Ленин ведь тоже человек, а смерть, она не спрашивает, кого берет… Только боюсь, как бы турки не нагрянули…

— Вот и я говорю: цены повысятся, — осмелела Србун.

Я и товарищ Сурен тоже вернулись из мастерской рано. В полдень мы должны были снова там собраться, чтобы пойти на траурный митинг, который должен был состояться на площади перед кинотеатром «Пролетарий». Товарищ Сурен слышал разговор соседей, и, когда Србун сообщила свой глубокомысленный вывод, он нашел в себе силы улыбнуться:

— Эх, сестрица Србун, глупости все это! Какая там дороговизна, какая война!.. Вольно, что такой человек умер.

Чтобы не рассердить Сурена, Србун сразу же согласилась:

— Да, правда, это так, горе только умершему.

В полдень, когда я и товарищ Сурен собрались в мастерскую, выяснилось, что на митинг хотят пойти все: Србун, Мариам-баджи, моя мать и даже тикин Грануш, жаждавшая услышать что-нибудь про «манифест».

Мой отец и Каринэ пошли на митинг со своими фабриками, Газар — с «конторой» зурначей, а остальные отправились вместе со мной и с товарищем Суреном. У бульвара соседи должны были оставить нас, только Мариам-баджи с самого начала объявила, что придет в мастерскую.

— Погляжу-ка, где ты работаешь, — обратилась она ко мне, но все поняли, что это относится к товарищу Сурену.

Мы вышли со двора.

Казалось, жизнь в городе остановилась. На заснеженных улицах встречались группы людей, но они шли тихо и не суетились, как обычно. Говорили шепотом, как в доме покойника. Из окон домов, с балконов свешивались красные знамена с черной каймой, ковры, а на них — портреты Ленина в траурных рамках…

Мариам-баджи подолгу глядела на портреты повлажневшими глазами и все крестилась тайком от товарища Сурена.

Чем ближе мы подходили к бульвару, тем гуще становилась толпа. Траурный митинг начинался через два часа, но весь город был уже тут.

Выяснилось, что мы не сможем пройти на площадь: милиционеры пропускали туда только рабочие и воинские организации и делегаций крестьян из соседних деревень.

Поэтому товарищу Сурену пришлось предложить всем пойти вместе с нами в мастерскую…

Вот как Мариам-баджи и другие наши соседки, в их числе и тикин Грануш, появились в рядах рабочих механической мастерской.

Мы строем вошли на площадь и остановились у задрапированной черным бархатом трибуны. За ней висел огромный портрет Ленина.

На трибуну поднялись несколько человек, среди них были нарком просвещения, которого я хорошо запомнил со дня торжественного открытия нашей школы, и широкоплечий смуглый мужчина.

На площадь вошла делегация от пионеров так теперь называли юнкомовцев. Впереди строя шли два знаменосца, за ними двое несли большой портрет Ленина, затем шли горнисты и барабанщики…

Горны молчали, барабаны мелкой дробью отбивали такт шагом.

В конце строя шагал босой, одетый в жалкие лохмотья мальчишка с грязным лицом.

— Поглядите-ка, беспризорник, — прошептал кто-то.

— Отряд, стой! — раздалась команда.

Барабаны смолкли, строй остановился. Остановился и чумазый мальчишка.

Командир отряда, заметив мальчишку, быстро подошел к нему и что-то сердито сказал. Тот медленно повернулся, посмотрел в нашу сторону печальными черными глазами.

Я его сразу признал: это был тот самый мальчишка, который на вокзале стащил у меня арбуз.

Раздался артиллерийский залп. Все вздрогнули и словно окаменели. Маленький оборвыш скрылся в толпе, а с трибуны раздался громкий голос широкоплечего человека:

— Товарищи…

Траурный митинг начался…

Две недели газеты выходили в черных траурных рамках, с фотографиями Ленина, с посвященными ему речами и статьями.

У Газет-Маркара не было отбоя от покупателей. По утрам никто не проходил мимо его лавки, чтоб не купить газету.

Откуда-то Газет-Маркар вытаскивал сложенную вчетверо газету и говорил, любезно улыбаясь:

— Возьми вот, специально для тебя припрятал.

А на заводах и фабриках, в разных учреждениях, мастерских, школах и у железнодорожников проводились траурные митинги и собрания. Был еще один общегородской митинг, снова на площади перед бульваром, где поставили гладко отполированный камень с надписью: «Здесь будет установлен памятник вождю революции Владимиру Ильичу Ленину».

После смерти Ленина турки на нас не напали, как беспокоился мой отец, и цены не повысились, вопреки ожиданиям Србун, и, как того ни желала тикин Грануш, «манифеста» не было. Странно, но постепенно жизнь входила в свое русло. Так, например, дголчи Газар, как и прежде, отправлялся «на работу», а это означало, что в городе по-прежнему справляли свадьбы и крестины. Вдову Эрикназ Каринэ устроила на текстильную фабрику. Мой отец выучил на обувной фабрике несколько новых слов: «модельный», «рант»…

Зарик, Погос, Амо и другие пионеры принесли в наш квартал новую песню:

Что же касается меня, то я по-прежнему проводил вторую половину дня с товарищем Папаяном и с Егинэ. Мне хотелось сделать им что-нибудь приятное, как-то их отблагодарить. И вот наконец придумал.

У Газет-Маркара я купил портрет Ленина и сам повесил его на стене в гостиной.

— Молодец! — целуя меня в щеку, сказала Егинэ.

А товарищ Папаян заметил:

— У тебя хорошее сердце, мальчик, постарайся и дальше в жизни быть честным и учись — ведь именно этого хотел Ленин.

А вокруг, как обычно, происходили большие и маленькие перемены.

В марте товарищ Смбатян по старости оставил работу. Вместо него заведующей школой стала товарищ Шахнабатян. Шахнабатян сменила свое черное платье на новое, сшитое из зеленоватого материала. Спину ее стягивал широкий военный ремень, а на голове было мужское кепи. В то время многие девушки и женщины одевались так, и молодым это даже шло. Но товарищ Шахнабатян была не так уж молода, и в этом наряде ее нос, похожий на клюв, и маленькая птичья головка выглядели особенно смешными.

Став заведующей школой, товарищ Шахнабатян первым делом уволила нескольких учителей, в числе которых был и товарищ Папаян.

— Знаешь, Егинэ, — грустно улыбаясь, говорил Папаян, — знаешь, в чем наша вина — моя, Самвеляна и Нины? Ты даже представить себе не можешь! Я и Самвелян, оказывается, пережитки буржуазного прошлого. И знаешь почему? Смешно сказать: потому, что мы носим костюмы, галстуки, а у меня есть даже шляпа. А Нина, Нина — мещанка, она приходит в класс в шелковом платье…

Об увольнении товарища Папаяна я узнал раньше от моих бывших одноклассников.

— Понимаешь, — рассказывал мне Геворк, — однажды товарищ Папаян опоздал на урок. Мы, конечно, обрадовались, Торник от радости пляшет, кричит: «Джан-джан, мы свободны, ура!», как вдруг в эту минуту в класс входит товарищ Шахнабатян, и с ней знаешь кто? — Геворк рассмеялся. — Газет-Маркар. Товарищ Шахнабатян как посмотрела на Торника, тот тут же сел на место, мы все притихли. А товарищ Шахнабатян сказала: «С сегодняшнего дня вашим учителем будет товарищ Джанполадян. Он будет заниматься с вами по всем предметам и по музыке также. Торник, идем со мной».

Потом Торник рассказывал нам, что товарищ Шахнабатян в наказание заставила его весь урок просидеть в учительской.

— Ну, а что Газет-Маркар? — спросил я.

— Когда Шахнабатян ушла, Газет-Маркар покашлял и сказал: «Мальчики, вы дикари». Так и сказал: «дикари». Потом говорит: «А сейчас здравствуйте. Я вам расскажу про германские школы…»

После увольнения товарищ Папаян пошел к наркому просвещения. Возвратился оттуда взволнованный и рассказывал нам с Егинэ:

— Был там. Чудесный человек! Знает, оказывается, несколько моих песен, — застенчиво добавил мой учитель. — Сказал, что они займутся нашей школой, но что дело не только в Шахнабатян, а в том, что процесс обучения вообще еще плохо поставлен у нас… Потом он улыбнулся. Улыбнулся и сказал: «Я, товарищ Папаян, хочу поручить вам вот что…» Ты даже не можешь себе представить, Егинэ… Мне предлагают организовать музыкальное училище.

Такой новости никак не ожидали ни я, ни Егинэ.

— И что дальше? — нетерпеливо спросила Егинэ.

— Меня пригласили завтра на совещание.

Я даже не предполагал тогда, как близко меня касается этот разговор и что решается и моя судьба.

Товарищ Папаян говорил, что организовать музыкальное училище будет не так-то легко — нет подходящего помещения, нет музыкальных инструментов, нет преподавателей.

Но все-таки благодаря стараниям наркома и моего учителя в середине мая училище было открыто, а я стал одним из его первых учеников «по классу фортепьяно», как говорил товарищ Папаян.

Мой отец был доволен своей новой работой и получал уже столько, что я мог оставить мастерскую. Но я так свыкся с мастерской, так полюбил своих товарищей, что не отказался от работы в мастерской, тем более что занятия в училище, к счастью, начинались во второй половине дня.

Итак, я знакомился с токарным станком и выполнял уже разные несложные задания, обтачивая под наблюдением мастера Амазаспа детали машин, а потом под руководством товарища Папаяна, который теперь был директором нашего училища, обучался музыке.

А на нашем дворе происходили радостные события.

Как-то вечером к нам домой зашел товарищ Сурен. Отец и мать с соседями сидели под тутовым деревом, а я и Зарик, то и дело мешая друг другу, готовили уроки. Мы уже чуть ли не дрались, когда вошел товарищ Сурен.

— Все никак не поладите друг с другом?

— Да вот, мешает читать, — пожаловалась Зарик.

— Это ты мешаешь, — сказал я.

— А что я делаю?

— А я что делаю?

— Ну ладно, ладно, — засмеялся товарищ Сурен, — моя комната сейчас свободна, Зарик-джан, иди заниматься туда.

Зарик ушла. Товарищ Сурен сказал:

— Рач!

— Что?

— Поди-ка позови сюда отца, мать и Газара.

Я встал, чтобы пойти за ними, а он вполголоса добавил:

— И не кричи на весь двор, только им и скажешь.

Вскоре отец, мать, Газар и товарищ Сурен сидели за нашим столом. Первые трое довольно улыбались, а товарищ Сурен смущенно мял в руках кепку и, опустив голову, что-то очень тихо говорил им.

Я занимался, сидя у раскрытого окна, и почти ничего не слышал из их разговора.

Скоро товарищ Сурен поднялся. Я посмотрел на него. Было видно, что он с большим трудом признался в чем-то и теперь, уже успокоившись, счастливо улыбается.

Зато Газар просто сиял.

— Умереть мне за тебя, Сурен-джан, ты только скажи, а я хоть сейчас пойду.

— Нет, нет, в воскресенье.

Моя мать согласилась:

— Да, братец Газар, в воскресенье и пойдем, приготовиться нужно…

Все трое поцеловали товарища Сурена, а он подошел ко мне и, как тогда, в Новый год, прижал к груди и сказал:

— Рач-джан, братишка…

Мариам-баджи была мастерица печь пахлаву. Раньше, когда моя мать собиралась испечь что-либо, а это случалось у нас не часто, она непременно звала Мариам-баджи. Но в этот день она не стала посылать меня за ней, прогнала из дому, чтобы я не мешал, и строго наказала:

— Гляди не растрезвонь на весь двор про пахлаву.

Было ясно, что она хочет сохранить в тайне свои кулинарные опыты.

Наконец поздно вечером пахлава была готова. Мать разложила самые лучшие куски по краям большого медного блюда и сказала отцу:

— Принеси-ка, Месроп, все остальное.

Из стенного шкафа отец вынул какую-то красивую бутылку с серебряным горлышком. Я удивился: у нас такой не было; видимо, отец еще днем купил ее на Кантаре.

Бутылку поставили на середину блюда, а вокруг нее насыпали гору конфет и сушеных фруктов так, что на виду осталось только серебряное горлышко. И в эту гору воткнули еще пять красных яблок. Мать отошла назад, со всех сторон оглядела блюдо:

— Хорошо…

Но самое интересное было еще впереди.

Из кармана отец достал маленькую бархатную коробочку. Коробочка выглядела очень красивой, но то, что увидел я внутри нее, превзошло все мои ожидания. В небольшом углублении из бархата лежало блестящее золотое колечко.

Родители мои долго спорили, положить коробочку на блюдо или нет. И, как всегда, в споре победа осталась за матерью. Коробочку положили на блюдо среди конфет.

— Ну, спите, — сказал отец и запер блюдо в шкафу до следующего вечера.

Легко сказать «спите», когда вокруг происходят такие интересные и таинственные события! Мы улеглись, мать погасила свет, а я стал думать о завтрашнем дне.

Завтра воскресенье. Завтра вечером товарищ Сурен, отец, мать, Газар, сестрица Вергуш и я понесем это блюдо к Мариам-баджи. А золотое колечко — это знак обручения. Завтра обручение Каринэ и товарища Сурена. А обручить — значит надеть колечко на палец Каринэ. Уже решено, что это должен сделать я. Конечно, настоящий сват — мой отец, но он хочет, чтобы и я был сватом.

— Мне жить уже недолго осталось, — говорил он печально, — а у вас с Суреном вся жизнь впереди.

Печаль отца угнетала меня, но все-таки быть сватом так интересно и приятно! К тому же я знал, что делаю для товарища Сурена что-то очень хорошее.

Меня учили:

— Наденешь кольцо на палец Каринэ и скажешь: «Чтоб вы на одной подушке состарились».

Легко сказать «спите»… Завтра вечером мне предстоит такое дело! Завтра вечером должны обручиться товарищ Сурен и Каринэ.

Я уже знаю, почему обручаются парень с девушкой. В конце концов и я когда-нибудь обручусь. Но с кем? Я знаю только двух красивых женщин: Егинэ, жену товарища Папаяна, и Каринэ, которую я завтра сам обручу с товарищем Суреном.

Легко сказать «спите»…

На следующий день наша тайна была известна не только всему двору, но и половине нашего квартала. Только и было разговоров что об обручении.

Не радовалась одна тикин Грануш.

Мариам-баджи старалась делать вид, что не замечает оживления, царившего вокруг. Каринэ с утра не было, а баджи рьяно прибирала в доме, вытряхивала карпеты и паласы и как бы между прочим прислушивалась к разговорам соседей.

Когда она входила в дом, кто-нибудь вставлял с улыбкой:

— От радости ног под собой не чует, а притворяется, будто и знать не знает ни о чем.

Наконец наступил вечер, мы вышли из дому. Впереди шествовали мой отец и Газар, потом мать и сестрица Вергуш, а в конце я и товарищ Сурен. Сурен молчал, а я крепко ухватился руками за края поставленного мне на голову блюда. На блюдо было накинуто тонкое тюлевое покрывало, бахрома которого свисала мне на грудь.

Все мы были одеты по-праздничному. Мать накинула на голову свою кирманскую шаль, новые ботинки Газара скрипели на весь квартал, а у меня в кармане был чистый белый платок — большая редкость для моего кармана.

У Мариам-баджи дома всегда было чисто и прибрано, а сегодня особенно. На кровати в углу комнаты вздымалась гора белоснежных подушек, на тахте пестрели бархатные мутаки, вокруг покрытого белой скатертью стола в ожидании гостей чинно стояли блестящие черные стулья, которые несколько дней назад Каринэ купила в кооперативе. Дощатый пол, недавно вымытый, был еще сырым.

Я поставил на стол тяжелое блюдо, и отец сказал от имени всех:

— Мир этому дому.

Мариам-баджи и Каринэ, которые встали, когда мы вошли, кивнули.

— Мир и твоему дому, — сказала баджи, — добро пожаловать, садитесь.

Мы сели. Отец справился о здоровье Мариам-баджи, как будто давно с нею не виделся. Потом стали говорить о том о сем. В основном говорили отец и Газар, а я слушал и удивлялся. Как можно говорить о таких обыденных вещах сегодня? Газар, например, спрашивал, собирается ли Мариам-баджи осенью сменить подгнившее бревно на крыше, или сколько она заплатила за эти паласы, и так далее.

Но понемногу все темы иссякли, и отец сказал:

— Мариам-баджи, как говорится, не там курица яйцо снесла, где кудахчет. Как ни тяни разговор, все равно сказать придется. Пришли мы с тобой посоветоваться.

Каринэ, опустив голову, пошла к двери.

— Погоди-ка, доченька, — сказал отец.

Каринэ остановилась.

— Присядь сюда…

Каринэ подошла к тахте, но не села.

— Так вот, — продолжал отец, — ты ведь, слава богу, нашего Сурена знаешь.

Мариам-баджи стала разыгрывать удивление:

— Вай, чтоб мне ослепнуть, что это за вопрос, братец Месроп?

По всей вероятности, отец бы еще долго тянул свою торжественную речь, но нетерпеливый Газар испортил все дело:

— Словом, пришли мы просить Каринэ за нашего Сурена.

Товарищ Сурен, сидевший рядом со мной, шумно задышал, а Каринэ покраснела до слез.

Чтобы не упустить власть из своих рук, отец задал последний вопрос:

— Ну, что теперь скажешь?

Мариам-баджи в первый раз улыбнулась, улыбнулась сквозь слезы.

— Что же говорить? Им виднее. А если меня спросят, то я согласна.

Каринэ ничего не сказала, но было ясно, что и она согласна.

Отец подмигнул мне. Я встал, откинул тюль с блюда, взял бархатную коробочку, вынул из нее кольцо и подошел к Каринэ.

Каринэ не противилась, я взял ее руку и надел кольцо на ее палец и, совершенно позабыв о торжественности момента, заорал:

— Чтоб вы на одной подушке состарились!..

На столе тут же выстроились бутылки, появилась еда. Потом все, кроме товарища Сурена, расцеловали зардевшуюся Каринэ.

— Благослови тебя господь!..

— Осенью свадьбу справим…

Засиделись до Полуночи. Самые лакомые кусочки Мариам-баджи подкладывала мне со словами:

— Сватушка ты мой родненький!..

Удивительное дело: обручился товарищ Сурен, а целовали все меня.

Шли дни. Все вокруг менялось, менялись даже прозвища. С тех пор как уехал Чко, меня уже никто не звал Учителем.

Во дворе меня теперь звали «рабочий класс», а в мастерской — «сватушка». Только мать, товарищ Папаян и Егинэ звали меня просто по имени, а отец, обращаясь ко мне, всегда говорил «сынок».

Так к моим прозвищам прибавилось еще одно: «сватушка». Когда товарищ Сурен, Каринэ или Мариам-баджи говорили отцу «сват Месроп», никто не смеялся, наоборот — они произносили это почтительно, с уважением, но стоило кому-нибудь назвать меня сватом, как все покатывались со смеху.

— Эй, сватушка, принеси-ка напильник! — перекрывая шум мастерской, кричал мастер Амазасп.

Он подмигивал мне и улыбался, а работающие на соседних станках Сарибе́к и Гука́с подшучивали:

— Сватушка, сват — дураку родной брат.

А работа в мастерской нравилась мне все больше и больше.

Надо мной подшучивали, но, по крайней мере, я перестал быть для них «малышом». Мастер Амазасп уже давал мне разные несложные поручения и радовался, когда я хорошо справлялся с ними.

— Молодец, сватушка!..

Но стоило мне что-нибудь испортить, он говорил насмешливо:

— Это тебе, брат, не сватом быть…

Потом серьезно и терпеливо разъяснял мою ошибку.

Дела у меня шли неплохо и в музыкальной школе. Кроме музыкальных, мы там проходили и общеобразовательные предметы. Я учился в третьем классе и благодаря Егинэ, которая продолжала заниматься со мной, постепенно убеждался, что не такой уж я тупой, как говорила (и я этому верил) товарищ Шахнабатян.

И странно: то, чему в свое время никак не могла научить меня товарищ Шахнабатян, я легко усваивал с помощью Егинэ и моей новой учительницы товарища Луси́к. Лусик и Егинэ были уверены, что я успешно закончу этот учебный год и в сентябре уже смогу учиться в четвертом классе. Что же касается музыки, то моим учителем и в училище и дома был товарищ Папаян, который, по свойственной ему мягкости, не мог скрывать своего восхищения и сердился на меня только тогда, когда я без нот пытался что-нибудь подобрать по слуху.

— Перестань, Рач, — отчитывал он меня, — неужели это может тебе нравиться? Ну что ж, вероятно, твой отец прав: не музыкантом будешь, а «скоморохом».

«Скоморохом» быть мне не хотелось, и поэтому после двух-трех подобных замечаний я бросил эти вредные и бесцельные упражнения.

Правда, от этого уроки стали скучнее, но зато мой учитель был очень доволен и даже как-то подарил мне портрет Макара Екмаляна[27].

Так я жил спокойно и безмятежно. Потянулись вереницей счастливые дни, и вдруг один случай вновь смутил и взбудоражил меня.

Во дворе нашей мастерской был навес, под которым складывали стальные листы и стержни. Под тем же навесом лежала груда испорченных деталей — металлический лом, который мы вскоре должны были сдать на новый металлургический завод.

Однажды утром мастер Амазасп послал меня на этот склад за стержнями. Подбегая к навесу, я увидел, что за грудой железа притаился тот самый мальчишка, который стащил мой арбуз и которого я видел еще на митинге.

— Вай! — удивился я.

Парень умоляюще посмотрел на меня и поднес палец к губам:

— С-с-с!..

В ту же минуту во двор вошли два милиционера.

— Мальчик, — подозвал меня один из них.

Парень еще раз подал мне знак молчать и проскользнул в щель между листами железа.

Я подошел к милиционерам.

— Ты что тут делаешь? — опросил милиционер.

— Я? Я рабочий, — ответил я гордо.

— Рабочий? Эдакий-то малец? — недоверчиво улыбнулся милиционер.

Но в это время из окна мастерской высунулась голова моего мастера:

— Эй, сватушка, что так долго?

Тут он заметил милиционеров и вышел во двор.

— Что такое?

— Ваш, рабочий?

— Кто, Рач?

— Этот мальчик.

— Ну да, Рач. Ученик наш, а что?

— Ничего, — улыбнулся милиционер и обратился ко мне: — Сюда беспризорник один не забегал?

Я немного растерялся:

— Какой еще беспризорник?

— Да ты что, беспризорников не видал?

— Не видал… то есть видал, на Кантаре.

— А здесь?

— Нет.

— Точно?

— Точно.

— Ну, тогда извини. Извини, товарищ, — обратился он и к мастеру Амазаспу, который толком еще ничего не понимал.

Милиционеры пошли к выходу, у ворот один из них обернулся и сказал:

— До свиданья, сватушка.

Оба рассмеялись.

Когда они ушли, я взял стержни и вместе с мастером вошел в мастерскую. Но немного погодя нашел повод и снова вышел во двор.

Мальчишка уже выбрался из своего убежища и, присев на корточки, потирал плечо.

— Обрезался, черт!

Я подошел к нему. Он посмотрел на меня усталыми глазами и, страдальчески улыбаясь, повторил:

— Обрезался, черт…

— Тебя искали? — спросил я.

Он кивнул:

— Спасибо, выручил, браток.

— За что тебя?

— Да вот. — Он вытащил из-под листа железа большой белый калач, украшенный черными следами от его пальцев.

— Беспризорник?

— Ага, — как-то сник парень.

— А я тебя видал два раза. В прошлую осень на вокзале ты у меня арбуз стащил.

— Не помню.

— Тебя как зовут?

— Вардан. А тебя?

— А дома у тебя нет?

— Нет. А у тебя?

— А отец, мать?

— Нет. А у тебя?

— И ни брата, ни сестры нет?

— Нет, никого нет.

Словом, мой новый знакомый был настоящий беспризорник. Я и не думал, что беспризорник может быть таким простым мальчишкой. Вардан мне нравился. Плечо его все еще кровоточило, и, чтобы остановить кровь, он прикладывал к ране замешанные на слюне комочки земли, повторяя при этом:

— Обрезался, черт!

Вскоре меня опять позвал мастер.

— Тебя зовут? — спросил Вардан.

Я кивнул.

— Ну, иди, братец, — сказал он, — и я побегу, пока не застукали.

Он поднялся, но, прежде чем уйти, разделил пополам калач и, протянув половину мне, предложил:

— Ешь, коли не брезгаешь. — И убежал, как-то странно подпрыгивая.

Этот случай мог позабыться, но в тот же день, возвращаясь домой, я снова встретил Вардана.

Он дрался. Нет, вернее, его били два таких же беспризорника.

Продавцы жареной требухи, разные бездельники столпились вокруг них, смеялись и подзадоривали:

— Бей!

— Так его!..

— Ногой его пни, ногой!..

Вардан упал на землю, скрючился и, обхватив голову руками, старался защитить ее от ударов. А те двое по очереди били его кулаками, ногами…

В глазах у меня потемнело. Я припомнил утреннее происшествие, перепачканный калач, грустные, виноватые глаза Вардана.

Меня разъярила эта мерзкая толпа, которая безжалостно ржала, наслаждаясь ужасным зрелищем, и я бросился на помощь с криком:

— Вардан-джан, Вардан-джан!..

Те двое на мгновение опешили. Я сильно ударил кулаком в лицо одного из них. Ярость придала мне силы. Беспризорник, поскользнувшись, упал.

— Ай да молодец сын башмачника! — послышалось в толпе.

Я оглянулся. Помаргивая слезящимися глазами, улыбался жестянщик, по прозвищу Нытик-Гево.

Вардан вскочил. Силы теперь стали равные, и у обоих беспризорников мгновенно пропала охота драться, тем более что сзади послышались трели милицейского свистка.

— Беги! — шепнул мне Вардан и тут же скрылся в толпе.

Те двое тоже улизнули, а я поднял с земли шапку, отряхнул ее и медленно пошел к дому сквозь поредевшую толпу зевак.

— Кто тут дрался? — послышался сзади голос милиционера.

— Да беспризорники, удрали уже, — ответил Нытик-Гево.

Меня не остановили. Я пришел домой взволнованный, быстро умылся и побежал в училище. На урок я опоздал.

Вардан был старше меня на два года, но роста мы были одинакового. Что же касается моих знаний, то по сравнению с ним я был, по его собственному выражению, «ученая голова». Вардан едва разбирался в грамоте и мог прочесть только заглавные буквы газет.

На другой день после драки, выйдя по каким-то делам во двор, я заметил, что у ворот мне кто-то подает знаки. Я сразу признал его, подошел. Из кармана драных штанов он вытащил горсть черешен и протянул мне.

— Да что ты?

— Черешня. — Вардан улыбнулся. — Ешь. Первая это, я сам еще не пробовал.

— Ну и ты поешь.

— Я после.

— Нет, коли ты не будешь, и я не буду.

— Ну ладно, — сказал он, выбрал четыре парные черешни, повесил по паре на уши, остальное снова протянул мне и попросил: — Ну, ешь.

Я взял.

Мы стояли и не знали, о чем говорить. Вардан не мог лучше выразить свою признательность, а я стеснялся его о чем-либо спрашивать.

Наконец он сказал:

— Рач!

— Чего?

— Ты пионер?

— Нет еще.

— Жаль…

— Ты где живешь? — спросил я.

— Когда как, — ответил он беспечно. — Теперь тепло, ночую на Кантаре, на Кондском кладбище, в Ходах Сардара…

Снова эти Ходы Сардара! Услышав о них, я невольно содрогнулся.

— Рач, сватушка! — позвали из мастерской.

— Вечером на бульвар придешь? — поспешно спросил Вардан.

— А зачем?

— Приходи, я там буду, там в столовой музыка играет.

Меня не интересовала музыка, которую играли в столовой на бульваре, но я целый день с нетерпением дожидался вечера.

Наконец закончились занятия в училище. После обеда я часа два позанимался у товарища Папаяна и оттуда сразу отправился на бульвар.

В открытой столовой играл небольшой ансамбль восточных инструментов. Дголчи, полная противоположность Газару — худосочный молодой человек, в сопровождении зурны протяжно пел хриплым, надтреснутым голосом:

Эта песня разносилась из столовой вместе с ароматами люля-кебаба и шашлыка и плыла дальше, смешиваясь с шелестом деревьев.

Я встретил Вардана возле столовой. Прислонившись к дереву, он слушал, покачивая головой в такт песне.

— Добрый вечер, Вардан, — сказал я, подходя к нему.

— Пришел? — обрадовался Вардан. — Здоро́во! Погоди, я сейчас стащу чего-нибудь, поедим, потом пойдем в парк Коммунаров, там сегодня фокусник выступает.

— Не воруй, — попросил я.

— Ты сыт, наверно, а я есть хочу, — жалобно сказал он.

У меня было немного денег, потому что отец отдавал мне каждый месяц пятьдесят пять копеек из моего заработка.

— Погоди, — сказал я, — сейчас куплю тебе поесть.

Я вошел в столовую.

Немного погодя Вардан жадно поглощал шашлык, завернутый в кусок лаваша.

— Ну, теперь пошли, — сказал он, наевшись.

В парке Коммунаров ограда была высокая да и сторож мог заметить, но Вардан и слушать не хотел о билетах.

— Ну вот еще, и на это деньги тратить? — удивился он так искренне, что я тут же согласился с ним.

С кошачьей ловкостью он вскарабкался на ограду, помог и мне, и вскоре мы оказались в парке.

— Говорил я тебе! — торжествующе прошептал Вардан.

На открытой эстраде какой-то человек в черном длинном балахоне выделывал разные фокусы. Он вынул из ящичка лист бумаги, разорвал на мелкие клочки, положил все в ящичек, закрыл его, произнес какие-то слова, и, когда снова открыл ящичек, оттуда вылетели два настоящих белых голубя и сели ему на плечи, а клочков бумаги как не бывало. Он сунул голубей в карманы, потом развел руками, и из ящика снова вылетели голуби, с белыми бумажными лентами на лапках. Потом фокусник проглотил бумагу, и изо рта его повалил дым и стали вырываться языки пламени. Дым окутал всю сцену, и, когда рассеялся, на сцене не было уже ни фокусника, ни ящика, ни голубей.

Меня всецело поглотило это зрелище, но надо было видеть, какими зачарованными глазами смотрел мой товарищ! Печаль в его глазах исчезла, и они горели, как два уголька; от удивления он приоткрыл рот и выпятил губу.

Вдруг Вардан потянул меня за рукав. Выражение его лица сразу изменилось, в глазах снова застыла печаль.

— Пошли, — хрипло сказал он и бесшумно прошмыгнул между рядами.

Удивленный, я вышел вслед за ним и вдруг заметил в толпе вчерашних беспризорников.

Мы остановились в темной аллее.

— Бить пришли, — сказал он.

— А за что они тебя? — спросил я.

— Они тут ни при чем, — грустно ответил Вардан, — это я виноват, а их Гево подослал.

— Какой Гево?

— Не знаешь, наверное, Нытик-Гево.

Я не сказал Вардану, что знаю Нытика-Гево, единственного жестянщика, не пожелавшего войти в артель Адама, и спросил удивленно:

— А что Гево от тебя нужно?

— Должен я ему, — сказал Вардан.

— Чего?

— Э-э, долгая история!

— Посидим, — предложил я.

Мы устроились возле ручья.

— Ну, рассказывай.

— Э-э, Рач-джан, не стоит, — отказался Вардан.

— Расскажи, коли брат ты мне…

— Только смотри молчи об этом, не то меня прикончат, — попросил он.

Я пообещал.

— Нет, ты поклянись.

— Чем?

— Скажи: святой истинный крест…

— Святой истинный крест, — повторил я машинально.

— Ладно, — прошептал он, — верю.

И стал рассказывать:

— Этой зимой случилось, что я пять дней ничего не ел. Зимой, Рач-джан, трудно очень, зимой ни фруктов, ни зелени. А люди глядят в оба — ни к пекарне, ни к столовой не подберешься. Кишки у меня сводить стало, голова кружилась. Лежу я во дворе русской церкви, дрожу, холодно, есть шибко хочется, уснуть не могу. Пришли эти двое, Сос и Ерванд. Раньше я их не знал. Пришли, значит, переночевать. Увидали меня, разозлились, побить хотели — ведь я их место занял, но, как узнали, что я уже пять дней не ел, пожалели, а Сос еще кусок хлеба мне дал. Прижались мы друг к другу и заснули. Утром повели они меня в духан Нытика-Гево. Жестянщик он, сказали, деньги дает беспризорникам в долг: «Возьми, говорит, прокормишься пока, потом заработаешь — отдашь». Сказали, что и они у него брали. Гево дал мне десять рублей, я всю зиму на них прожил. Ну, и иной раз хлеба стянешь, а там еще чего-нибудь… Сос и Ерванд потом свой долг вернули.

— Как? — спросил я.

— Откуда я знаю! Украли что-то, отдали Гево. Они мне так и сказали: «Гево говорит, принеси деньги, а нет, неси что-нибудь другое. Он цену скажет, посчитает, а то и сдачи тебе отдаст, коли дороже будет».

Вардан замолчал. Было темно, и я не видел его лица, но по посапыванью и по тому, как часто он утирал нос рукавом рубахи, я понял, что мой друг плачет.

— Э-эх, видать, невезучий я! — вздохнул он.

— Потом? — спросил я нетерпеливо.

— Что «потом»? Ты, Рач-джан, не думай, я ведь еду только ворую, и арбуз твой стащил. Врал я, что не помню. — И он снова зашмыгал носом.

— Потом?

— Потом повстречал я однажды Гево, а он говорит: «Послушай, чем же ты лучше других, почему деньги не несешь?» А что я ему скажу? А он говорит: «Взял — так верни, хоть лопни. Нет денег — укради что-нибудь… Небось жрать ты горазд был». А я все молчу. Он обозлился, зашипел: «Принесешь — ладно, не принесешь — скажу ребятам, прибьют, как последнюю собаку». Вот и бьют они меня с того дня, где только увидят.

Я был страшно удивлен.

— А чего ты не пойдешь в милицию?

Вардан засмеялся:

— Эх, братец, какая там милиция для беспризорника. Да и что я им скажу? Да и узнай они, несдобровать мне.

У меня было два рубля, я их тут же протянул Вардану:

— На́, Вардан-джан, вот два рубля, а еще восемь завтра достану.

Не знаю, где я собирался доставать эти восемь рублей, тем более что я не мог не отдавать зарплату отцу. Но Вардан не взял и этих денег.

— Не надо, братец, не возьму. Да и что мне два рубля? Теперь я должен уже не десять — Ерванд говорит, я теперь целых тридцать пять рублей должен.

— Как же это так — тридцать пять?

— Так ведь проценты, а они с каждым месяцем растут.

Я, конечно, ничего не смыслил в этих расчетах.

Пытаясь как-нибудь подбодрить друга, я обнял его за плечи, но он вздрогнул и, снимая мою руку с плеча, сказал:

— Не надо.

— Ты не хочешь дружить со мной? — удивился я.

Его голос перешел на шепот:

— И другом тебе буду, а хочешь — братом, да только… вшей на мне много…

Было уже поздно. Парк опустел, на открытых эстрадах давно закончились все концерты и цирковые представления. В аллеях погасли фонари.

Я попрощался с Варданом. Он оставался в парке. Небо было безоблачное, дождя не ожидалось, и для ночлега он вряд ли нашел бы место лучше.

Занятия в музыкальном училище закончились, как и во всех школах, и начались летние каникулы.

Еще до конца учебного года выяснилось, что я больше не увижу Чко, он не приедет на каникулы, потому что вся их семья переезжает в Тифлис, где отцу Чко предложили хорошую работу на мебельной фабрике.

В июне товарищ Папаян и Егинэ уехали на море. Перед отъездом они отдали мне ключ от своей квартиры.

— Каждый день играй на рояле, — сказал товарищ Папаян, — а вообще постарайся отдохнуть как следует. Ну, будь здоров.

Они уехали, и случилось так, что до самого их возвращения я ни разу и не заглянул на их квартиру, не до этого было.

В мастерской все шло по-прежнему. Я попросил Вардана не показываться больше в этих краях, так как боялся, что товарищу Сурену и в особенности мастеру Амазаспу не понравится моя дружба с беспризорником, а я не сумел бы объяснить, какой чудесный парень Вардан.

Он совсем не такой, как думали о беспризорниках все, кого я знал. Вардан не крал ничего, кроме еды, не был задирой, избегал потасовок, которые постоянно устраивали беспризорники, и самое удивительное — он любил все красивое: театр был для него чудом, цирк — чудом из чудес, а самым чудесным чудом был для него отряд пионеров.

В наивном желании сохранить мою дружбу Вардан оставлял мне лучшее из того, что ему удавалось стянуть, — фрукты, которые он «доставал» на Кантаре. И не понимал, что подобные проявления дружбы вовсе не нужны, что они даже обижают меня.

Отложенные мною два рубля мы потратили за несколько дней. Будь я богат, я бы каждый день кормил Вардана, моего вечно голодного друга, и он перестал бы красть. Но я не был богат, и поиски пищи оставались главной целью в его жизни.

Он был ловок. Так ловок, что, казалось, из него мог получиться прекрасный фокусник, посвяти его кто-либо в тайны этого искусства. Он проходил сквозь фруктовые ряды, торговцы с подозрением и враждебно оглядывали его.

— Эй ты, поворачивай оглобли! — орали на него со всех сторон.

Он привык к этому, не обращал никакого внимания и даже улыбался, показывая мелкие острые зубы, и спокойно продолжал путь. Я наблюдал за ним издали и каждый раз, когда он заканчивал свой обход, мне казалось, что сегодня моему другу нечего будет есть. Потом мы вместе отправлялись в сад Коммунаров, куда днем впускали без билетов, и Вардан выкладывал на скамью из своих бездонных карманов столько еды, что, казалось, съесть все это нам будет не под силу. Но мы, конечно, уничтожали все. Если у Вардана бывало хорошее настроение, он, поискав глазами среди сновавших в саду беспризорников, подзывал кого-нибудь из знакомых:

— Эй, иди-ка, поешь абрикосов!

Некоторые беспризорники любили Вардана и поэтому меня тоже. С каждым днем у меня становилось все больше друзей среди них. Это были Татос, которого за ловкость и быстрые ноги прозвали «Ветер», маленький, кругленький Шаво-Колобок, Овик, Пап и, наконец, Букашка-Микич, самый маленький в этой компании, которого все жалели, любили и которому покровительствовали.

У моего друга тоже было прозвище, даже целых два. Одни звали его «Вардан-пионер», а другие — «Полководец Вардан». Первое было понятно — ведь Вардан мог с утра до вечера шагать за строем пионеров, слушать бой барабанов, звонкие голоса горнов, наблюдать за играми ребят во дворе дощатого Дома пионеров, который был возле кинотеатра «Пролетарий». Но откуда это прозвище «Полководец Вардан», я и понятия не имел. К тому же Вардан не слыл храбрецом и нрава был очень безобидного.

Как-то я спросил его об этом. Он махнул рукой:

— Э-э, ерунда! Зовут меня Вардан, а фамилия Мамиконян. Говорят, полководец был такой. Вот и прозвали.

Дружба с беспризорниками была мне по душе. Теперь все свободное от работы время я проводил с ними, а по вечерам… Про вечера потом.

В общем, это были славные ребята — веселые и беспечные, особенно теперь, летом, когда на рынке было полно фруктов, а на улице нещадно палило солнце.

Сытые, они не бродили по улицам, если, конечно, не отправлялись поглазеть на спортивные занятия пионеров или на марширующих красноармейцев.

Пригородные сады, поля, Кондское кладбище, где между каменными надгробиями пышно разрослась трава, — вот места их сборищ. А в дождливые дни они прятались в полуразваленных домах на окраине города, под мостами, на церковных дворах или в Ходах Сардара.

Играли в крепость, чехарду, а чаще всего в цирк, и каждый здесь норовил быть клоуном или фокусником.

Пели разные песни, «военные» и «любовные», как говорил Шаво-Колобок, лучший певец в этой компании.

Пел Шаво-Колобок на Кондском кладбище, приложив руку к пухлой щеке и устремив глаза на Масисы[28], пел взволнованно, самозабвенно, и ребята притихали, зачарованные.

Плохо только, что ребята курили. Курили все, даже Букашка-Микич, этот бледный, чахлый, вечно кашляющий малыш. О вреде курения я тогда не имел ни малейшего представления. Наоборот, мне казалось, что это признак мужественности, а неприязнь моя к курению была вот отчего.

Однажды Вардан протянул мне окурок и сказал:

— На́, попробуй, самые лучшие папиросы — «Наша марка».

Чтобы не ударить лицом в грязь перед товарищами, я сразу втянул в себя дым и так поперхнулся, что долго не мог отдышаться, кашлял, плевался, в горле першило, из глаз ручьями лились слезы.

— То-то, — засмеялся Шаво. — Это тебе не семечки лузгать, тут умение надобно.

Но, несмотря на насмешки Шаво, я с отвращением выкинул папиросу и с тех пор никогда больше не пробовал курить.

Понятно, что ребята книг не читали. Многие из них были просто неграмотны. А я учился. Поэтому они прислушивались к моим словам с особым уважением. А когда однажды я рассказал им сказку Мариам-баджи, сказка имела такой успех, что с того дня я стал главным рассказчиком в нашей компании.

Вот почему мои вечера были теперь так заняты.

Запас сказок и разных историй, которые я знал, очень быстро иссяк. Некоторые из них я рассказывал по многу раз. А глаза Букашки-Микича требовали еще и еще. Вот почему среди посетителей читальни детской городской библиотеки появился еще один. Библиотекарша Асмик, молоденькая и добрая девушка, очень полюбила новичка, который до самого закрытия библиотеки, то есть до позднего вечера, засиживался за столиком в углу и, уткнувшись носом в страницу, проглатывал книгу за книгой.

Из библиотеки мы выходили вместе. На углу улицы расставались. По дороге беседовали о прочитанных книгах, о том, что еще я должен прочесть. И когда библиотекарша уходила, я думал о том, что Асмик такая же красивая, как Егинэ или Каринэ и что с ней тоже можно обручиться.

Слава обо мне как о рассказчике все росла. Слушателей у меня становилось больше с каждым днем. В основном это были такие же пацаны, как Вардан и Татос, но иногда приходили и «старички». Лохмотьев на них не увидишь, наоборот — многие из них одевались очень хорошо: черные шевиотовые брюки дудочкой, косоворотки из той же материи, подпоясанные узеньким кожаным ремешком. Они приходили, молча слушали и уходили безразличные и мрачные.

Ребята боялись их, и стоило появиться кому-нибудь из «старичков», как тот или иной беспризорник тут же «сматывался» и прятался за каменными надгробиями.

Я не понимал, чего они боятся. Но однажды, когда меня пришел послушать парень с глубоким, длинным шрамом на щеке, больше половины моих слушателей мгновенно улетучилось.

В этот день я собирался рассказать ребятам книгу, которая называлась «В огнях революций». Книга мне очень понравилась, я не сомневался, что она придется по душе слушателям, но с появлением незнакомого парня число их так поредело, а мрачный взгляд пришельца вызвал такую растерянность среди оставшихся, что я ничего не смог толком рассказать.

Пока я рассказывал, парень молчал. Я кончил, он медленно поднялся, подошел ко мне и спросил:

— Как зовут?

— Рач.

— Рач? Ну ладно. — И он повернулся к собравшимся: — Сос, Ерванд и ты, Рыжий, ну-ка порастрясите этот мешок с костями. — И, уходя, бросил: — Ты, падло…

Остального я не расслышал. Те трое накинулись на меня. Они бы еще долго «трясли мешок с костями», но, едва тот парень ушел, выскочили из своих укрытий Вардан, Тагос, Шаво и другие и забросали их камнями.

Когда они удрали, Шаво сказал:

— Ты от этого Длинного подальше держись, он уже троих прирезал, на Нытика-Гево работает.

Ухватившись за ремень Шаво, дрожал, перепуганный, Букашка-Микич.

Снова Нытик-Гево. Уже в который раз я слышу имя этого обыкновенного жестянщика из нашего квартала. Его имя Шаво произнес со страхом, страх был написан и на лицах остальных ребят. Все вдруг стали прощаться, ушел и Вардан, даже не ответив на мой вопрос о встрече на завтра.

Я не сделал им ничего плохого и, конечно, понимал, что я здесь ни при чем, — ребята просто боялись.

Они медленно спустились с Кондского кладбища, свернули на улицу, которая теперь называется «Майская», и исчезли в лабиринтах кривых улочек. Они спускались медленно, но я понимал, что они удирают, удирают в смятении, как от неизлечимого заразного больного, который тем не менее дорог им и которого они любят.

Когда не стало видно и Шаво, шедшего последним, и я остался один на кладбище, меня вдруг обуял страх. Я бросился бежать сломя голову и пришел в себя только в нашем квартале.

Я уселся на церковном дворе и стал думать. Почему они убежали? Что же я сделал такого, чем подвел этих славных ребят? И при чем тут Гево, этот маленький человечек, вечно вымазанный в саже, с вечно слезящимися глазами, этот «молчальник», как называли его у нас в квартале? То, что он мог одолжить Вардану деньги и потом по пятам преследовать его, требуя долг обратно, было еще объяснимо. Но что означали слова Шаво: «Длинный работает на Нытика-Гево» — и как мог «работать» на столь жалкого человечка длинный парень, который наводил ужас на всех? По одному только его слову три беспризорника, которые до этого вместе со всеми как зачарованные слушали мои рассказы, безжалостно избили меня.

Я долго ломал голову, но ничего не мог понять.

И вот уже несколько дней, как я не встречался с Варданом и с остальными ребятами. Странно, ведь я искал их и на Кантаре и в парке Коммунаров, но нигде, нигде не встречал своих друзей. Более того: те беспризорники, которых я знал в лицо и которых не раз видел в кругу моих слушателей, теперь избегали меня. Некоторые прикидывались, будто не знают меня, другие недовольно отмахивались, когда я расспрашивал их о Вардане, Шаво и об остальных:

— Да отстань ты от них!..

На четвертый день я совершенно случайно встретил самого Вардана. Он заметил меня, когда удрать уже было невозможно.

— Здорово, Вардан-джан.

Мой друг вздрогнул, поспешно огляделся, чтобы убедиться, не подслушивает ли нас кто-либо.

— Ну что я вам плохого сделал? — не давая ему опомниться, спросил я.

— Да что ты говоришь! — прошептал Вардан. — Ты ведь наш брат! Не в этом дело, черт с нами. Мы только боимся, как бы с тобой чего не стряслось.

— Как это?

— Ты с нами больше не водись, Рач-джан, вот как.

Значит, со мной что-то может случиться, и в такое время от меня удирают, оставляют одного мои товарищи, оставляет меня даже Вардан, мой самый близкий друг!

— А что со мной может стрястись? — спросил я.

— Э-эх, ты ничего не знаешь! И раньше так случалось. Ясное дело, Длинный потому и приходил тогда.

Вардан хотел убежать, но я его крепко схватил за рукав:

— Не отпущу, пока не скажешь.

— Пусти, Рач-джан, — взмолился мой товарищ, — черт со мной, а тебя Гево погубит, как того пионера…

Сказал и сам ужаснулся своих слов.

Опять Гево! Что нужно Гево от меня и вообще, что ему до того, с кем дружит сын башмачника Рач? И кто этот пионер, которого «погубил» Гево, жалкий жестянщик?

— Вардан!

— Чего?

— Друг ты мне?

— А как же, — сдавленно произнес Вардан.

— Ну, если друг, скажи.

— Нет, нет! — испугался он. — Не могу, нет! И стоять мне здесь с тобой ни к чему, больно много народу ходит.

Было понятно, что опасения моего друга имеют серьезные основания, но любопытство мое так разгорелось, что никакие страхи не могли остановить.

— Ладно, — сказал я, — вечером встретимся, как стемнеет.

— И вечером не выйдет, и вечером боюсь.

— Выйдет. Приходи на церковный двор.

Вардан согласился с большим трудом и быстро убежал.

Не могу сказать, что во мне было сильнее: любопытство или страх. «Надо повидать Нытика-Гево», — решил я.

Пришел домой. Отца и Зарик не было, а мать о чем-то разговаривала во дворе с Мариам-баджи.

В комнате, за дверью, прикрытое круглой дощечкой, стояло ведро с водой. Под ним образовалась небольшая лужица. Вот уже несколько дней мать жаловалась:

— Не видишь, ведро прохудилось. А еще рабочий — починить не можешь.

Я все забывал отнести ведро в мастерскую, чтобы починить, откладывал на завтра, а лужица с каждым днем становилась больше. И тут мне в голову пришла прекрасная мысль: ведь ведро — великолепный предлог увидеться с Нытиком-Гево.

— Мам, отнесу-ка я ведро.

— Куда?

— Да вот к Гево.

— Что же, ты сам починить не можешь? — удивилась мать.

— У нас паять нечем, — буркнул я.

— Ну, как знаешь, — сердито сказала мать и добавила, обращаясь к Мариам-баджи: — Попусту только деньги изводят.

Я пошел в мастерскую Нытика-Гево.

Сердце мое бешено колотилось, от страха подгибались колени, но какое-то странное чувство толкало меня вперед.

В мастерской был только Гево. Наклонившись над станком, к которому был прикреплен цинковый лист, он постукивал по листу деревянным молотком. К нижней губе его прилип окурок папиросы, и он затягивался, прикрыв слезящийся глаз.

Я удивленно разглядывал маленького, сморщенного человечка: неужели это он наводит такой ужас на моих друзей-беспризорников?

Гево поднял голову, улыбнулся:

— Ну, что скажешь, дружок?

Я показал ему ведро:

— Прохудилось вот…

— Прохудилось? Ну входи, входи, я мигом починю.

Я боязливо вошел в мастерскую.

— Присядь-ка, а я мигом…

Гево положил на горящие угли кусок железа. Обо мне он будто позабыл и, снова наклонившись над станком, принялся за прерванное дело. Потом вдруг сказал:

— Послушай, дружок.

— Что?

— И не стыдно тебе? Вот надеру уши, будешь знать!

Говоря это, он улыбался, и я не знал, что ему ответить.

— И чего это ты связался с беспризорниками?

— С какими беспризорниками?

— Ну, с теми, что дрались. Да разве ровня ты им? Тоже мне дружков нашел!

— Я? Я не дружу с ними…

— Помолчи, бесстыдник! «Вардан-джан»! Как брата родного, величал этого прохвоста.

Он взял щипцы, схватил ими железо, оглядел его и снова положил на угли.

— Ты знаешь его?

— Кого?

— Ну, того, Вардана, что ли.

— Да нет, так, имя знал только.

Гево разозлился:

— Да что же ты: не знаешь, а в драку за него лезешь! Ну и балбеса же вырастил башмачник! Они что, ровня тебе, эти беспризорники?

Он замолчал. Молча запаял наше ведро. Когда закончил, я протянул ему двадцать копеек.

— Не надо, — сказал он, помаргивая слезящимися глазами, — соседи ведь. А тебе вот что скажу, дружок: я в этой жизни вдвое больше тебя соли съел, так что ты намотай себе на ус — от этих хулиганов проку не будет, ловкачи они все, воришки. Ты не сердись на меня, да только недаром говорится: «Возле сажи постой — замараешься».

Странно. Я, что называется, во все глаза наблюдал за Нытиком-Гево. В нем не было ничего страшного. Обыкновенный человек, да еще такой жалкий и пришибленный. Так ласково со мной разговаривал… И денег не взял…

Я весь день все думал об этом. С нетерпением дожидался вечера. Вечером все выяснится.

В библиотеку не пошел. Едва скрылось солнце, я вышел из дому, хотя знал, что еще рано, что Вардан придет не скоро. В томительном ожидании шло время; я кружил вокруг церкви, как козел на привязи. Наконец совсем стемнело, погасли огни в домах, светили только уличные фонари. Я зашел на церковный двор и пробрался к канаве, той самой канаве, в которой прятался много лет назад после происшествия с тикин Грануш.

Во дворе было пусто, темно. В церкви давно закончилась вечерняя служба, привлекавшая теперь все меньше и меньше народу; сюда ходили только несколько старух, и над их головой капля по капле сочились непонятные молитвы отца Остолопа.

Я улегся в канаву, лицом к воротам, и стал ждать. Время тянулось медленно, и мое беспокойство росло с каждой минутой. Мне уже казалось, что Вардан не придет, что он обманул меня и давно уже спит в каком-нибудь логове или в саду, под кустом.

Но он пришел, пришел бесшумно, осторожно, и я заметил его, только когда он уже стоял передо мной.

— Пришел? — обрадовался я.

— Тише, — прошептал он.

— Садись, — предложил я.

— Нет, здесь не годится, с улицы видать.

И он повел меня в глубь двора, где было совсем темно. Мы уселись.

— Ну, говори, — прошептал я.

— Что говорить?

— Про Гево расскажи.

— Рач, вот те крест, не надо… Лучше не будем встречаться.

Но он уже не мог избежать разговора. Я надавал Вардану столько страшных клятв и обещаний, что наконец уломал его.

Из рассказа Вардана я узнал многое. Узнал, что Нытик-Гево помогает ворам и убийцам, скрывает их.

— Те взрослые ребята, что приходили, все на него работают…

Гево держит в своих незримых сетях всех городских уголовников. Вардан рассказывал, что воры, карманники, разные люди, занимающиеся всякими темными делами, боятся Гево и слушаются, потому что ему известны их тайны. К тому же Гево сбывает наворованные ими вещи. Этим людям, кроме него, некому предложить серебряный портсигар, золотые часы, кольца и особенно разные платья и вещи из обобранных ими домов.

Днем это жалкий, бездомный ремесленник, даже ночует он в своей мастерской, но о том, какие дела творятся по ночам в его темной каморке, никто из окружающих и не подозревает.

— К нему ночью тайком ходят люди из соседнего караван-сарая, — рассказывал Вардан, — уносят наворованное, а говорят, и контрабанду из Персии возят.

Что такое «контрабанда», я тогда не знал, но догадывался — что-то недозволенное. Меня интересовало совсем другое.

— Черт с ним! — сказал я. — Но при чем тут я и наша дружба?

Вардан вздохнул:

— Много ты понимаешь, Рач-джан! Здесь все одной веревочкой связаны. Сос стащит что-нибудь — отдает Длинному, Длинный — Гево, а Гево сплавляет. Коли Сос не стащит, Длинный его пришьет, а Длинный не отдаст — так Гево его припрячет. Ты не понимаешь…

И Вардан рассказал мне страшную историю.

Два года назад какой-то пионерский отряд решил взять шефство над беспризорниками. Пионеры связались с милицией. Те поддержали ребят. Вскоре всевозможными путями пионеры сблизились с беспризорниками, а один из них особенно понравился беспризорникам.

— Звали его Паргев, Рач-джан. Вроде тебя был парень, умный, тоже в школу ходил. Только у него был красный галстук, — слышался в темноте шепот Вардана. — Приходил, рассказывал нам про революцию, про Ленина… Поначалу все хорошо было, ребята его крепко полюбили, были готовы за него в огонь и в воду…

Паргев подружился с беспризорниками, постепенно втянул их в настоящую жизнь, пробудил интерес к пионерской организации, к детдому. Один за другим бесследно исчезали беспризорники, чтобы потом появиться среди воспитанников детдома.

— Гево и его компания смотрели косо, не очень-то им это нравилось. Чем больше ребят уходило, тем злее они становились. И однажды, Рач-джан, вот что случилось. Как вспомню, жутко становится. Этот Длинный и приходил, как раз когда Паргев нам рассказывал что-то о Ходах Сардара. И, как в тот день, посидел, послушал. Только Паргев кончил, Длинный подходит и говорит: «Чтоб с этого дня духу твоего тут не было, покажись ты мне еще на глаза, шкуру сдеру!» Ну, а Паргев за словом в карман не полезет. Дело дошло до того, что Паргев и говорит Длинному: «Катись-ка отсюда! Знаю я, что вы за фрукты, и ты и твой Гево! Вот расскажу о вас в милиции!» Только это и слышали, Рач-джан. Тут Длинный вытащил нож. Ребята вмешались, да поздно, нож уже торчал в горле Паргева. Ну, а мы молчали: «Кто пикнет, тому то же будет, все кишки наружу выпущу», — сказал Длинный, вытер нож и ушел. Наш Букашка-Микич оттого такой болезненный, чахнет он с того дня, ведь все на глазах его было…

Рассказ моего друга потряс меня. Я долго ничего не мог произнести, из глаз катились слезы.

— Ты теперь про Гево много знаешь, да и Гево знает, что ты все знаешь. Не серчай, Рач-джан, люди всякие бывают. Овика избили, тот и рассказал. Подальше держись, а то и тебя пришьют, как Паргева.

Вардан встал.

— Поздно уже, — горестно вздохнул он. — Ну, прощай, Рач. Гляди будь осторожен. — Потом, еле сдерживая слезы, добавил: — Микичу худо очень, хворает сильно…

Он больше ничего не сказал, убежал.

Вардан зря убеждал меня: теперь ни Длинный, ни Нытик-Гево не могли помешать моей дружбе с ним. Самое удивительное было то, что после разговора с Варданом я хорошо понимал, какая опасность угрожает мне, но тем не менее продолжал всюду искать моих друзей. Потерять Вардана, Шаво, Татоса, потерять Букашку-Микича, и все только потому, что Нытик-Гево и его подручные хотят сохранить в тайне свои злодеяния, — нет, я не мог этого сделать. История страшной гибели пионера не пугала меня, а приводила в ярость. И чего бояться этого Гево и его товарищей, за которыми, конечно, по пятам охотится милиция!

Я все подробно рассказал товарищу Сурену. Он внимательно выслушал меня и наказал:

— Ладно, ты только никому не говори, а все, что нужно, я сделаю.

Не знаю, подозревал ли о чем-нибудь Нытик-Гево, но на следующий день я увидел, что его мастерская закрыта, и на дверях висит огромный замок.

В нашем квартале никто бы и не обратил внимания на исчезновение жестянщика, если бы однажды Србун не доложила:

— Слыхала, сестрица Вергуш?

— О чем ты?

— Говорят, Нытик-Гево удрал в Персию.

— С чего это он?

— Не знаю. Говорят «кантрабанд» к нему возили, тайком торговал.

— Да ну, этот сморчок? — недоверчиво спросила сестрица Вергуш.

Эта недолгая беседа состоялась днем, а вечером по всему кварталу разнеслась весть о побеге Гево.

— Э-э, недаром говорится: «В тихом омуте черти водятся», — философствовал мой отец. — От такого всего можно было ожидать.

— По ночам к нему всё какие-то люди ходили, — говорил лудильщик Парнак, мастерская которого находилась рядом с мастерской Гево.

В пересудах, как ни странно, не принимали участия ни черный Арут, ни Газет-Маркар. Понятно, что и мы с товарищем Суреном помалкивали.

Итак, Гево исчез, и мне казалось, что вместе с ним исчезла и опасность, угрожающая мне. Я теперь с большим рвением старался отыскать Вардана, Шаво, Татоса и Букашку-Микича, особенно Микича — ведь Вардан сказал, что ему «худо очень».

Там, где обычно собирались беспризорники, они не показывались. Мне это казалось странным: ведь после нашей последней беседы Вардан, наверно, был уверен, что я не стану пытаться вновь встретиться с ними. Значит, их не было не потому, что они избегали меня. «Может, их изловили и отправили в детдом?» — думал я. Честно говоря, я очень надеялся на это. Но, подежурив дня три около обоих городских детдомов, я убедился, что среди их воспитанников нет моих друзей. Правда, я увидел там много бывших беспризорников, но с этими ребятами я не был особенно близок.

Не знаю, может, мои друзья оставили город, но зачем да и куда они отправятся? Кто из беспризорников покинет Кантар в это время года, Кантар, соблазнительнее которого не было для них места на целом свете? Удрали, но почему? Нытик-Гево сейчас в Персии, так зачем его дружкам убивать беспризорников?

Я бы так никогда и не разыскал моих друзей, если бы сами они не нашли меня.

Однажды, возвращаясь с работы домой, я заметил, что какой-то незнакомый мне беспризорник все вертится вокруг меня. Я остановился, он тоже.

— Чего тебе? — спросил я сердито.

— Так, прогуливаюсь.

— Ну и шагай себе.

Беспризорник вдруг спросил:

— Тебя Рач зовут?

— Ты откуда знаешь?

— Птицы начирикали.

— Ну, Рач. А что?

— А то, — он понизил голос, — что Вардан сказал: «Пусть вечером на церковный двор придет».

Я не успел его порасспросить хорошенько, мальчишка тут же исчез. Домой я пришел взволнованный. Вардан в городе? Хочет меня видеть? Значит, что-то случилось!

Невозможно описать, что я пережил на церковном дворе в ожидании Вардана. Страхи и сомнения одолевали меня. Но я и не ведал, что этот тревожный вечер сменит столь страшная ночь.

— Рач? — послышался шепот Вардана.

— Вардан!

— Тише. Слушай меня. Гево не удрал вовсе, в городе он, Арут его прячет. Говорят, ты милиции сказал. Зря это, теперь тебе жизни не дадут, берегись!

— Ну, а как ты? — спросил я, переборов страх.

— Я… Ну что я, что со мной может случиться?

— Вардан!

— Чего?

— Почему вы в детдом не идете?

— Не знаю. Овик и Пап не хотят.

— Почему?

— Длинный грозился да еще… — он вздохнул, — да еще Микичу худо.

— Что с ним? — спросил я.

— Не знаю, лежит без сознания, — сказал Вардан.

— Да что ты говоришь!

— Вот те крест! Боюсь, не выживет.

— А где он сейчас?

— У нас, — уклончиво ответил Вардан.

Помолчали. Потом он сказал:

— Ну, берегись, Рач-джан. Я пошел.

— И я пойду с тобой, — решительно сказал я.

— Спятил, что ли? — испугался Вардан.

— Пойду, будь что будет.

— Нет, Рач-джан, бога ради, нет…

Но Вардан уже не мог меня убедить. «Микичу худо. Ночь черная, как смола, на улицах ни души, кто в этой темени разглядит наши тени?» думал я.

— Пойду, непременно пойду.

И мы пошли. Он шел впереди, а я бесшумно следовал за ним до тех пор, пока мы не вышли по узеньким улочкам из города и не вошли в Норкские сады. Убедившись, что нас никто не преследует, пошли рядом.

В одном месте Вардан остановился:

— Тут абрикосы есть хорошие, отнесем парочку Микичу.

Я и оглянуться не успел, как он уже вернулся, и я услышал рядом его голос:

— Пошли.

Мы шли по ущелью. Внизу, дивясь сама себе и своей силе, хвастливо перекатывалась по камням маленькая речушка, нарушая безмятежную тишину ночи. В этой части ущелья не росло ни единого деревца, ни одного кустика. Когда-то здесь была каменоломня.

Вот где нашли себе убежище мои друзья! Вардан сказал, что об этом месте не знают даже Овик, Пап и Татос.

— Нагнись, — прошептал мой товарищ, проскользнув в щель между камней.

Мы на четвереньках проползли в узкую сырую пещеру. На выступе стены мерцала коптилка, а под ней, на старом карпете, почти голый лежал Букашка-Микич. Узнать его было невозможно. Глаза закрыты, нос заострился, лицо пожелтело и сморщилось, а на тело просто страшно смотреть.

Возле больного стоял кувшин с водой, а рядом сидел Шаво и то и дело прикладывал к груди Микича тряпку, смоченную водой.

Когда я вошел, Шаво слегка улыбнулся:

— Горит весь. — И обратился к больному: — Микич-джан. Эй, Микич, глянь, кто пришел! Рач это, Рач.

Но Микич уже никого не узнавал.

От его худенького тельца и от мокрой тряпицы поднималась испарина. Он и вправду горел, вернее, уже сгорел, как тоненькая лучинка, которая, обуглившись, еще сохраняет в себе тлеющую искру.

— Микич-джан, я тебе абрикосов принес, — сказал Вардан.

Больной не открыл глаз, но вдруг вскрикнул и стал что-то отрывисто говорить. Каждое слово, даже произнесенное шепотом, можно было понять. Он бредил, и это были последние слова Букашки-Микича:

— Боюсь, Шаво-джан, он и меня убьет, и меня. Вот если бы и мы были пионеры, как Паргев. Раз-два, раз-два, будь готов… Нет, не хочу есть… Шаво, а Рач пионер? Конечно, нет, а то где же красный галстук? Вай, Шаво, погляди, Длинный стал пионером. Я боюсь этой собаки, ты и Вардан пойдите скажите, чтобы его не принимали в пионеры, ведь он же Паргева… — И вдруг засмеялся. — Ну что, съел?.. А теперь иди… Так тебе и надо… Пить… Ну и жжет это солнце!..

Шаво поднес больному воды, но губы его были сомкнуты.

— Ну попей, Микич-джан.

— Как это было… а-а… Ветер сломал дерево… Да нет же, это дерево не ветер сломал, Овик, Овик виноват, это он… Когда абрикосы воровал…

Улыбнулся и умолк. Только все стонал. Немного погодя и стонать перестал, на верхней губе выступили капельки пота.

— Потеет, — обрадовался Шаво, — поправится, значит.

Шаво и сам не верил тому, что сказал. Мы долго сидели втроем около нашего больного товарища, говорить было не о чем.

На рассвете я, поцеловав Микича, выскользнул из пещеры. Вардан пошел за мной.

— Провожу тебя.

— Я пойду расскажу нашим, товарищу Сурену, так нельзя, доктор нужен.

— Ну, как знаешь, — сказал Вардан, — только как бы Гево не пронюхал, где мы прячемся.

Когда мы подошли к Норкским садам, я сказал Вардану:

— Ну, возвращайся.

Он остановился.

— Я каждый вечер буду приходить. Ну, прощай.

— Прощай, Рач…

Вдруг из-за кустов послышался шорох.

Не успел я опомниться, как предо мной тускло блеснул длинный клинок.

— Рач!.. — закричал Вардан и кинулся вперед…

Раздался страшный вопль:

— А-а-а!..

Кто-то метнулся в сторону, задевая ветви деревьев, и скрылся за оградой сада.

У моих ног катался по земле Вардан…

— Длинный это… Беги, Рач… Вай, умираю…

— Ну что за парень! Стыда в тебе нету!

— Пусти, дядечка, родненький, я мигом вернусь.

— Нельзя, говорят тебе, «абход» идет, «абход», понимаешь? Ну что за парень!

И доставалось же от меня больничному сторожу.

Да и не только он, но и санитарки, сестры, врачи и даже сам главный врач Мазманян, красивый старик с пышной белой бородой, — все знали меня и, что скрывать, считали нахальным и упрямым мальчишкой. Они уже знали, что ничто меня не остановит: не пропустят в дверь — пролезу через окно, в ту палату, где лежит беспризорник, раненный ножом в уличной потасовке.

Немногим была известна история нашей дружбы, очень немногие знали, что я тем, что сейчас дышу, обязан этому мальчишке, который впервые в жизни лежит на чистых, белоснежных простынях.

В ту страшную ночь, когда Вардан, окровавленный, лежал на земле, я не убежал, как того требовал мой друг. В отчаянии я стал громко кричать, и на мой крик вскоре сбежались сторожа из ближайших садов.

Об остальном можно догадаться. Вардан лежит теперь в городской больнице, сам Мазманян оперировал его. По мнению Мазманяна, опасность уже миновала и Вардан скоро поправится.

Доктор любил пошутить. Когда в первый день ему сказали имя и фамилию моего друга, Мазманян весело расхохотался:

— На колени все! Великая честь выпала нам: будем лечить знаменитого полководца земли Армянской — Вардана Мамиконяна, который возвратился с поля брани, где сражался с врагом…

Ну конечно, то, что сделал мой друг, не сравнишь с подвигами героя-полководца, но его поступок спас мне жизнь. А на другой день после ранения Вардана городская милиция наконец напала на след преступников. Из погреба кофейни черного Арута вытащили опухшего от пьянства Нытика-Гево, поймали Длинного, этого страшного убийцу, и его сообщников.

Освободившись от власти Гево и его дружков, беспризорники стали стекаться в детские дома.

Мои друзья, Шаво, Татос, Пап и Овик, все уже были в детдоме.

И только Букашки-Микича не было с ними.

Микич лежал теперь на том самом кладбище, где я впервые увидел его, когда он с горящими, как два уголька, глазами завороженно слушал мои рассказы.

Все ребята стали пионерами.

И, когда Вардан выйдет из больницы, он уже не будет слоняться по Кантару, не будет бродить по улицам, не будет воровать арбузы у зазевавшихся ребят. Он не будет больше ночевать на церковных дворах, в парке Коммунаров, в развалинах, в той мрачной Норкской пещере. Над ним уже не будет тяготеть долг Нытику-Гево, он не будет больше трепетать перед Длинным.

В больнице Вардана кормили хорошо, но, кроме того, ему носили передачи и из детдома, и наши соседи, которые полюбили его как родного, в особенности мои родители и Мариам-баджи. Они не видели еще Вардана, по его самоотверженный поступок был известен всем до мельчайших подробностей.

Моя мать уже совсем наловчилась печь пахлаву, и я вместе с печеньем Мариам-баджи ношу в больницу и мамины изделия.

Теперь, когда опасность миновала, я рассказываю разные истории Вардану и остальным обитателям палаты.

По вечерам в читальном зале детской городской библиотеки снова появляется курчавый мальчик и, склонившись над книгой, читает до позднего вечера, до тех пор, пока Асмик не скажет, положив руку на его плечо:

— Хватит, Рач, пошли.

И снова они вместе выходят на улицу. Асмик идет с ним до угла. По дороге они разговаривают о книгах. Прощаясь, девушка ласково проводит по его кудрявой голове, а смущенный мальчик, который уже чуть больше разбирается в жизни, с сожалением думает о том, что Асмик взрослая и что с ней нельзя будет обручиться.

В больнице, устав рассказывать истории, я начинал шалить и резвиться, как теленок, которого выпустили из темного хлева на зеленую травку. В подобных случаях больные, няньки, сестры, врачи — все недовольно ворчали:

— Опять… Как с цепи сорвался! Да пойми же, больница это, не базар.

И я, обуздав свое веселье, подходил к другу:

— Привет храброму Вардану! Как себя чувствует мой полководец?

Он снисходительно улыбался:

— Садись, чего расшумелся, пустомеля…

Но как тут усидеть! На другой день после шутливого замечания доктора Асмик по моей просьбе выдала мне книгу о Вардане Мамиконяне, и теперь я знал ее почти наизусть, и не только я, но и Вардан и соседи по палате. Дело дошло до того, что в больнице все уже звали моего друга не иначе, как «полководец Вардан», а обо мне говорили, смеясь:

— Пропустите его. Дорогу верному воину Вардана Мамиконяна!

Но когда я уж очень надоедал всем, Вардан смущенно просил:

— Перестань, Рач, коли брат ты мне…

В один из таких вечеров он вдруг позвал меня:

— Рач, хочу сказать тебе что-то.

— Слушаю тебя, мой полководец.

— Вот об этом и хочу сказать. Ведь меня так и в приюте называли.

— В каком приюте? — удивился я.

— В Александрополе, в приюте.

— Вай, ты, значит, в приюте был?

— Был, четыре года.

— Потом?

— Потом удрал.

— Почему?

— Голодно было, да и били очень.

— Кто бил?

— Парон Маркар.

— Какой парон Маркар?

— Да не знаешь ты его. Он теперь тут, учителем.

— Неужто Газет-Маркар?

Вардан засмеялся:

— Это его раньше звали Газет, теперь он учитель.

— А чего он от тебя хотел?

— Надзирателем был он у нас. Он меня и назвал Вардан Мамиконян. Менял имена всем малышам. Говорил: «Ну и назвали же вас: Амбарцум, Лусеген, Мнацакан, — все вы теперь будете носить имена армянских героев: Гагик, Арам, Тигран, Айк». А меня назвал Варданом Мамиконяном. Сказал: «Вардан — армянский полководец, воевал с персами». С того дня и стали ребята меня изводить: полководец да полководец, а теперь ты…

Я смутился:

— Коли обижаешься, больше не буду.

— Нет, чего там!

— Вардан!

— Что?

— А раньше тебя как звали?

Мой товарищ вздохнул.

— Фамилии не помню. Ведь когда меня взяли в приют, мне всего четыре года было. А звали Каро.

— Каро.

Я насторожился.

— Где тебя нашли? Отца, мать как звали?

— Отец? Отец давно умер, я его почти не помню, только вот знаю, что чесальщиком он был…

Сердце мое бешено заколотилось.

— В Эчмиадзине меня подобрали, — не подозревая ни о чем, ровным голосом продолжал мой друг. — Мать моя там от тифа умерла. Мариам звали…

— Вай, Каро! Каро! — закричал я и выскочил из палаты.

На лестнице я налетел на сестру, которая несла стеклянную пробирку с какой-то жидкостью. Пробирка упала и разбилась, но я не остановился, а сестра разъяренно закричала мне вслед:

— Черт бы тебя побрал!.. Ну что за наказание!..

Но я уже мчался по улице. Я ничего не замечал, не замечал детворы, которая гналась за мной:

— Держите его, держите хулигана!..

А какой-то милиционер, громыхая тяжелыми ботинками, пытался остановить меня:

— Эй, малыш, погоди! Не бойся, постой-ка…

Ворота двора с шумом распахнулись и ударились об стену. Увидев меня и вошедшего вслед за мной милиционера, все сидевшие под тутовым деревом вскочили от удивления.

Я подбежал к Мариам-баджи, повис у нее на шее, и задыхаясь от волнения и от слез, еле пролепетал:

— Баджи-джан, баджи-джан, Каро, Каро…

Баджи изумленно перекрестилась:

— Господи Иисусе…

А я стал плясать перед ней, смеясь и всхлипывая.

Как и все, опешив от изумления, растерянно следил за моими бешеными прыжками милиционер.

Прошло два года.

За это время, как говорится, много воды утекло. Изменился наш квартал. Многие семьи разъехались, и не знаешь, радоваться этому или печалиться. В городе там и тут высятся новые дома, белые и розовые, похожие на цветущие абрикосовые деревья. Вот в эти дома и перебираются обитатели нашего квартала. Первым в нашем дворе получает квартиру Газар, у которого теперь уже полдюжины дочек. Домоуправ сестрица Вергуш вместе с Србун уже побывала на новой квартире и теперь радостно рассказывает моей матери:

— Не дом — царские палаты, Вардуш-джан! И тебе кухня, и кладавой, и целых два балкона…

Моя мать не понимает слова «кладавой», но не спрашивает — не до мелочей теперь. Ну, а Вергуш?.. Для полного счастья Вергуш не хватает только одного:

— А куры как же, Газар, а куры?..

В квартале все уже поговаривают о том, что скоро на месте Кантара разобьют большой парк.

Но Кантар все еще существует, спекулянты и торговцы с Кантара разъезжают в фаэтонах, они самые богатые люди в округе.

Не по душе мне это. Не по душе и то, что товарищ Шахнабатян все еще заведует школой, а Газет-Маркар преподает. Что поделаешь, этот бывший надзиратель приюта, избивавший своих воспитанников, все-таки образованный человек, «специалист», а такие нужны. Товарищ Шахнабатян ввела новый метод преподавания, так что ее ученики теперь больше обучают друг друга, нежели учатся. Теперь учитель только следит за тем, чтобы ученики исправно готовили уроки и спрашивали их друг у друга.

К счастью, в нашей музыкальной школе новый метод еще не применяется, несмотря на то что там, «наверху», товарища Папаяна уже не раз пробирали.

Есть и другие новости. Во-первых, Папаян и Егинэ убедили меня оставить механическую мастерскую и всерьез заняться музыкой. Мастер Амазасп одобрил это:

— Правильно делаешь. Как говорится, одной рукой два арбуза не удержишь.

Отец мой теперь понимает, что не скоморохом я готовлюсь стать. Нарком просвещения сфотографировался с учениками нашей школы. Случайно я оказался рядом с ним. Отец повесил эту фотографию на стену и с гордостью показывает ее всем:

— Поглядите-ка, с кем наш Рач знакомство водит…

Отец доволен мною. Он признателен Папаяну и Егинэ и в знак благодарности собственноручно сшил пару «модельных» туфель для Егинэ. Егинэ очень обрадовалась подарку, но туфли не носит. Может, они ей не нравятся.

Погос и Амо закончили семилетку. Амо учится в педагогическом техникуме. Погос работает на электростанции. Его матери тоже есть чем гордиться:

— Мой Погос сказал, на два дня свет выключат, ремонтировать будут…

А Мариам-баджи никак не наглядится на своего сыночка. Его по-прежнему все зовут Вардан, а я — полководец Вардан. Только Мариам-баджи помнит настоящее имя сына и зовет его даже не Каро, а полностью — Карапет. А к имени, кстати или некстати, прибавляет слово «джан»: «Мой Карапет-джан на комбинат пошел».

Да, не только Вардан-Карапет, но и Шаво, Татос, Пап и другие бывшие беспризорники днем работают на масло-комбинате, а по вечерам учатся на рабфаке.

Только Овик сглупил. Он хотел непременно быть валторнистом в духовом оркестре детдома, но у него не оказалось слуха, его не взяли в оркестр, и Овик удрал из детдома. Наш бывший вожатый товарищ Аршо, который теперь назначен директором детдома, послал за ним людей — его обязательно найдут.

Спустя два месяца после того, как нашелся Вардан-Карапет, товарищ Сурен и Каринэ поженились. Справили красную свадьбу, без попа. По этой причине целую неделю Мариам-баджи ходила грустная. А Газар сказал:

— Бедняжка, вздыхает так, что леса клонит…

Теперь у них уже есть маленькая Анаит. Моя мать настаивает, что девочка как две капли воды похожа на Каринэ, а сестрица Вергуш заявила:

— Глаза и брови Сурена.

Каринэ работает, а Мариам-баджи смотрит за ребенком. Она нянчит девочку, поет ей песенки, но когда Анаит не унимается, бормочет сердито:

— Да уймись ты! Ишь, некрещеная!..

Скоро летние каникулы. Сегодня в школе вечер, и я буду выступать.

Еще весной на нашем дворе появились какие-то люди. Один из них держал в руках папку, другой — круглую плоскую коробку с железной лентой внутри; лента сама с шумом выскакивала из коробки и растягивалась по земле. Тут Газар еще раз подавил всех своими знаниями. Он сообщил, что коробка эта называется «рулет», и поскольку измеряют наш двор, то «тут что-то кроется».

Говоря это, Газар таинственно улыбался, что придавало еще больший вес его словам. Но тут один из незнакомцев попросил у матери воды, выпил и между прочим сообщил:

— Здесь большой дом будет.

Авторитет Газара сразу же померк, но все, кроме него, были потрясены. Конечно, Газару нечего терять, Газар теперь, как он сам любил говорить, «гость на нашем дворе» — ведь он вот-вот должен перебраться на новую квартиру, где, по мнению его жены, сестрицы Вергуш, «все хорошо, только кур держать негде».

— Здесь большой дом будет.

— Как же так! — ужаснулась Србун. — А мы?..

Парень пожал плечами: он не знал, что будет с нами.

Тикин Грануш уперла руки в боки и сказала:

— А ну-ка, послушай, парень.

— Что, сестрица?

— Пойдешь и скажешь своему начальству: мол, хозяйка Грануш говорит, что скорее умрет, чем даст снести свой дом…

— Погоди, — прервал ее Хаджи. — Товарищ джан, извини за вопрос: это что, новое решение?

— Новое.

— Да как же это, дружок? А нас и не спросят? Мы что, не люди?

— Почем я знаю, дорогой товарищ, — растерялся парень, — на то есть горсовет. Пойдите узнайте… А я простой рабочий, мое дело маленькое.

У всех словно гора с плеч свалилась. И Хаджи, и тикин Грануш, не говоря уж о домоуправе сестрице Вергуш, — все так и решили, что рабочий не очень уж важная персона.

— Ну и помалкивай тогда, делом своим занимайся, — обозлился Хаджи.

Парень ушел растерянный. Хаджи презрительно бросил ему вслед:

— Болтун, толком не знает, а говорит!

Газар с ним не согласился.

— Зря человека обижаешь, — сказал он. — Без огня дыма не бывает.

Газар был прав.

На следующий день Србун растрезвонила по всему кварталу:

— По плану первым делом снесут рапаэловский дом, там швейная фабрика будет, а жильцам сказали, мол, в Конде полно старых домов, вот и живите там…

Откуда ей было это известно, никто не знал, но люди поверили Србун, которая к тому же многозначительно добавляла:

— Что ни говорите, а все в руках государства!..

Одно стало ясно: что фабрику действительно будут строить, но, очевидно, в следующем году. Так сказал товарищ Сурен.

Понемногу все свыклись с мыслью о предстоящих переменах, успокоились, в особенности после того, как товарищ Сурен, вернувшись из горсовета, сказал Србун:

— Ну что ты все трезвонишь и трезвонишь? Про Конд еще выдумала. Когда дома снесут, всем новые квартиры дадут, ясно?

Не поверила этому одна тикин Грануш.

После первого взрыва ярости, особенно после слов Газара, что кулаком по шилу не ударишь, она уверилась, что бороться с горсоветом невозможно. Присмирела, совсем забросила свои луковые грядки и с утра до вечера плакала так горько и жалобно, что Мариам-баджи, позабыв про все обиды, утешала ее:

— Ну хватит тебе, сестрица, изведешь себя вовсе… Э-э, чему быть, того не миновать…

— А что мне делать? Говорят, всех домовладельцев ссылать будут!

Тут уж вмешался товарищ Сурен:

— Неправда, никого ссылать не собираются.

В эти тревожные дни жизнь тикин Грануш осветилась лучом надежды: от парона Рапаэла пришло письмо, где он сообщал, что срок ареста кончается и он скоро вернется домой.

Воинственно размахивая письмом и поглядывая в нашу сторону, Грануш громко говорила:

— Вот вернется мой Рапаэл, пусть тогда все мои враги от зависти лопнут.

Вдова Врама Эрикназ тайком послала ей проклятье:

— Чтоб и ты сдохла и твой Рапаэл!

Я знал, что намеки Грануш в основном относятся ко мне, так как именно меня она считала виновником своих несчастий. Но я уже привык к ее проклятиям, они не трогали меня. Мне и своих забот хватало.

Кончался учебный год. В мае я должен был сдать последний экзамен и получить аттестат об окончании музыкальной школы. Ну, а дальше? Что меня ждет впереди? Несмотря на все свои старания, товарищу Папаяну так и не удалось добиться того, чтобы музыкальная семилетка стала девятилеткой. Это было трудное дело, особенно теперь, когда в наркомате просвещения работает товарищ Шахнабатян и кругом полно таких шахнабатянов, считающих, что новому поколению не нужны «конторы зурначей», как называли нашу семилетку Газет-Маркар и его авторитетная сестрица.

Товарищ Папаян уверял, что в Москве, в Ленинграде, и других городах есть средние музыкальные школы. Но я знал, что Москва и Ленинград — только заветная мечта: ведь заработка отца едва хватает на хлеб, а Зарик уже давно кашляет и Србун тоном знатока говорит матери:

— Легкие у нее не в порядке, корми девочку медом и маслом.

Итак, что же мне делать после окончания семилетки?

Этот вопрос волновал не только меня, об этом думали и товарищ Папаян и Егинэ.

— Рач, — грустно говорил товарищ Папаян, — ты знаешь, что и эта комната и рояль твои. Будешь здесь заниматься сколько захочешь… Только дело вот в чем, дорогой, — он виновато улыбался, — тебе необходимо специальное образование, а я, к сожалению, уже ничем не могу тебе помочь…

И постепенно само собой напрашивалось решение, с которым и Папаяну, и Егинэ, и тем более мне было очень трудно согласиться.

— Что поделать, — говорил мой учитель, — пойдешь в девятилетку, проучишься два года. К тому времени, может, положение изменится, откроем музыкальную среднюю школу, а если нет, во что бы то ни стало повезу тебя в Москву…

Я печально смотрел на него и на Егинэ: мне было известно, что они собирают для этого деньги. Я знал, что и отец откладывает деньги с того самого дня, когда он сам, собственными ушами, услышал, как меня хвалили «приличные» люди. Отец окончательно уверился в том, что дгол Газара и рояль — разные вещи.

Для поступления в девятилетнюю трудовую[29] школу мне нужна была справка о том, что отец мой рабочий. Отец принес эту справку и с гордостью протянул ее мне:

— Бери, сынок…

Со справкой, с аттестатом об окончании музыкальной школы и с заявлением я предстал перед приемной комиссией. Комиссия состояла из трех человек, двое из которых были мои старые знакомые. Один из них — председатель комиссии — был заведующий школой Газет-Маркар, гордо восседавший в кресле бывшего заведующего Смбатяна. А другой — бывший мой одноклассник Асатур, ныне председатель учкома. Третьим членом комиссии была какая-то женщина.

Маркар просмотрел документы, недовольно поморщился и вдруг сказал:

— Покажи-ка руки.

Я изумленно протянул ему руки.

— Так я и знал, — сказал Маркар, — иначе и быть не могло. Вот что делает музыкальная школа. Руки белоручки — разве такими построишь социализм?..

При этих словах на лице Асатура появилась угодливая улыбка, а женщина зевнула и поудобнее устроилась на стуле, кажется собираясь заснуть.

— Вот что, уважаемый, — продолжал заведующий, — этот твой документ ничего, стоящий, — он указал на справку отца, — он свидетельствует о том, что отец твой рабочий, хотя мне известно и другое. А это, — речь уже шла о моем аттестате, — просто красивая бумажка.

Я не знал, что ему отвечать, не понимал и его намеков.

— Что нам скажет по этому поводу председатель учкома? — обратился Маркар к Асатуру.

Асатур уже не прежний толстый мальчик, который, чтобы подкупить меня и Чко, таскал нам абрикосы. Теперь это был высокий, стройный юноша в зеленоватой блузе и коротких брюках. Словом, от прежнего Асатура осталась лишь угодливая улыбка, которая, конечно, предназначалась теперь не мне, а заведующему школой.

Асатур взял мои бумаги, деловито стал их просматривать.

Потом сказал:

— Бумаги вроде ничего.

— Честь имею сообщить вам, уважаемый, — ироническим тоном начал Газет-Маркар, — школа наша называется трудовой. Теперь каждый гражданин нашей страны должен учиться строить социализм, а с твоими руками…

Он говорил медленно, выбирая слова и, как всегда, упиваясь собственным красноречием. Наконец сказал:

— Что ж, если члены комиссии не возражают, то я не против.

Женщина пробурчала, что согласна с мнением комиссии, а Асатур сказал:

— Перевоспитаем, дадим серьезные поручения.

Итак, я вернулся в свою старую школу, от которой, правда, ничего прежнего не осталось. Не было Смбатяна, не было Папаяна, не было Чко, вместо них — какая-то сонная учительница, Газет-Маркар и председатель учкома Асатур, собиравшийся меня перевоспитывать.

Я вышел с Асатуром. На школьном дворе нам повстречались две девочки. Асатур приостановился, отсалютовал им и, воодушевленный их присутствием, обратился ко мне:

— Товарищ ученик, видите ту яму в углу двора? Ее надо засыпать. Землю накопаете возле стены. Вам дадут лопату и ведро.

Сказал, круто повернулся и ушел.

Я долго смотрел ему вслед, а он, гордо вскинув подбородок, поднимался по парадной лестнице. Мне вдруг захотелось плюнуть на все, поймать это самодовольное чучело и прямо на глазах у девчонок отлупить его как следует. Но вспомнились слова Папаяна, которые он сказал мне, когда я шел сюда:

«Ты ведь уже не маленький…»

Вспомнил я и глаза отца, когда он с гордостью протянул мне свою первую в жизни справку.

Я медленно побрел к яме, возле которой с ведром и лопатой в руках уже дожидался меня наш старый сторож Багдасар. Он дал мне инструменты и, словно угадав мое состояние, сказал:

— Э-э, что за времена, сынок! Нынче он главный, понимаешь?..

Я работал до вечера. Асатур то и дело с безразличным видом выглядывал из окна, проверяя, как я выполняю свое первое «серьезное» поручение.

На другой день я ходил мрачный и подавленный.

Я понимал, как нелегко мне будет в школе, где Асатур — председатель учкома, а его дядя восседает в кресле товарища Смбатяна.

В эти дни произошло радостное событие, которое отвлекло меня от грустных мыслей.

Из Тифлиса приехал Чко. Вернулся навсегда. Он тоже поступил в нашу школу. Я позабыл про все свои горести и обиды, занятия в школе еще не начинались, и я мечтал о том, как мы с Чко будем снова вместе бродить по городу. Наши тоже обрадовались возвращению Чко: отец как сына обнял его, а мать специально для Чко испекла пахлаву.

В первый же день я рассказал Чко историю Вардана-Карапета. К концу рабочего дня мы с Чко пошли на маслокомбинат, чтобы дождаться у ворот Вардана, Шаво, Татоса и Папа. С этого дня мы всюду бывали вместе: в кино, в парке Коммунаров, куда уже, в отличие от прежних времен, входили по билетам. Я повел Чко к Папаянам. Егинэ встретила нас тепло и радушно. В свое время я прожужжал ей все уши рассказами о Чко.

— Дай-ка на тебя посмотреть, Лева! — улыбнулась Егинэ.

А я вначале даже не понял, что это обращение относится к Чко.

Егинэ принесла нам кофе и печенье. Чко попытался было отказаться, но товарищ Папаян сказал:

— Нельзя, Егинэ обидится.

Мой бедный Чко смущенно присел на краешек стула, потянулся к чашке с кофе, от смущения задел ложку, она упала на стол, оставив на скатерти пятна. Мой несчастный друг еще больше растерялся, покраснел как рак и неловко пнул меня ногой. Папаян сделал вид, что ничего не замечает, хотел взять со стола ложку, но неосторожным движением опрокинул чашку и тоже притих, как нашаливший ребенок.

Так мы сидели не шевелясь, а Егинэ, захлебываясь смехом, все повторяла:

— Ой, господи, какие же вы все одинаковые! Настоящие дикари…

Печенье все-таки мы съели.

Так Чко познакомился с Егинэ и очень подружился с ней.

До самого сентября я и Чко ходили на речку купаться, а по воскресеньям к нам присоединялись Вардан, Татос, Шаво и Пал.

До начала занятий я и Чко несколько раз побывали в школе. Там шел ремонт, и у председателя учкома Асатура всегда находилось для нас какое-либо «особо серьезное» задание.

Чко до того надоели эти поручения, он был так зол на Асатура, что всерьез разрабатывал план мести, собираясь всыпать ему как следует.

Зарик кашляла все лето, и, хотя каждое утро мама кормила ее медом с маслом, в конце августа она слегла…

Первого сентября я и Чко без всякого энтузиазма отправились в школу.

Прозвенел звонок. В класс вошла та самая женщина, которая дремала на заседании приемной комиссии. Это, оказывается, была наша классная руководительница Элиз Амбакумян. Она в свое время окончила русскую гимназию и сейчас преподавала армянский язык и литературу. У нее было предлинное прозвище «Школа умерла — да здравствует школа», но все предпочитали называть ее просто «Умерла — да здравствует». Прозвище имело свою историю, которая передавалась из уст в уста, о ней знали все — и ученики и учителя. В первый же день занятий ее узнали и мы с Чко.

Несколько лет назад на республиканском совещании преподавателей (между прочим, на этом самом совещании товарищ Шахнабатян назвала нашу музыкальную школу «конторой зурначей») барышня Элиз Амбакумян произнесла пламенную речь. С того дня она завоевала неоспоримый авторитет в глазах Шахнабатян, Газет-Маркара и им подобных, став новым теоретиком педагогики.

В своем выступлении Элиз Амбакумян громила старую школу, этот «очаг буржуазных идей».

«Желаем мы того или нет, все равно старая школа отмирает, — сказала она в заключение. — В прежние времена, когда король умирал, народ провозглашал: «Король умер — да здравствует король!» Мы же провозглашаем: «Школа умерла — да здравствует школа!»

Ей многие аплодировали. Но когда дело дошло до конкретных вопросов, выяснилось, что в «социалистической» программе Элиз Амбакумян есть удивительные вещи. Тем не менее несогласные с ней, и в их числе заведующий музыкальной школой Азат Папаян, были удалены из зала. Прошла программа Элиз Амбакумян.

И эта-то программа теперь тяжелым бременем легла на плечи всех ребят.

В то время не только мы, дети, но и многие из взрослых не понимали, что программа «Умерла — да здравствует» не имеет ничего общего ни с социализмом, ни с истинно трудовым воспитанием. Эта программа означала разделенный на несколько звеньев класс и дремлющую в углу Элиз Амбакумян. Означала, что Асатур Шахнабатян теперь второй человек в школе после заведующего Газет-Маркара. Она означала также, что мы, вместо того чтобы специализироваться в политехническом обучении, три раза в неделю должны таскать доски на деревообрабатывающем заводе.

Одним словом, программа означала, что воистину старая школа умерла, а мы — участники похоронной процессии.

Урок начался. Мы небольшими кружками уселись за столы. «Умерла — да здравствует» в прошлый раз задала на дом составить план к какому-то стихотворению, под названием «Верблюд». Теперь она читала книгу, сидя у раскрытого окна, а мы проверяли друг у друга домашнее задание.

В нашем звене, кроме меня, Чко и Асатура, который, как старый знакомый, «великодушно согласился» лично следить за нашей успеваемостью и поведением, были еще две девочки: Тели́к, круглолицая, с круглыми глазами, с короткими волосами и, как говорил Асатур, с коротким умом, и Шуши́к, голубоглазая хохотушка, с золотистыми волосами и золотистыми веснушками, которая смеялась всегда, даже когда плакала.

— Рач, проверяй! — приказал Асатур.

Я взял план, составленный Шушик, который приблизительно выглядел так:

«О чем написано стихотворение? — Стихотворение написано о верблюде».

«Где поэт встречает верблюда? — Поэт встречает верблюда в пустыне».

«В каком состоянии находится верблюд? — Верблюд печален, потому что в пустыне появились чужие люди». И т. д. и т. п.

В плане Телик было только два вопроса:

«Кто верблюд? И где верблюд?»

Наш с Чко план был примерно таким же. Зато план, написанный Асатуром, едва умещался в тетради, там было множество разнообразнейших вопросов:

«О чем написано стихотворение? Где живет верблюд? Почему печален верблюд? Представителем какого класса является верблюд? Что такое класс? Что такое колония?..» И т. д.

Асатур снисходительно улыбался. Телик с благоговением смотрела на него. Шушик засмеялась и дерзко сказала:

— Тебе мать помогла так много написать, да?

Я и Чко нервно покусывали кончики карандашей.

Проверка окончилась, звеньевой Асатур подошел к «Умерла — да здравствует» и громко отчеканил:

— Товарищ Амбакумян, проверено, подпишитесь!

Учительница зевнула, закрыла книгу, улыбнулась Асатуру, затем подошла к нам и, не заглянув в тетради, подписалась в зачетной книжке звена. Урок кончился.

Вечером я и Чко снова пошли к товарищу Папаяну. Они с Егинэ решили заниматься с нами по старой школьной программе.

Два дня подряд лил дождь.

На огороде луковые грядки потонули в воде.

Тан, тин, тон! — монотонно падали в комнате капли. Все ведра, корыто и даже тарелки были расставлены на полу. В единственном сухом углу, куда я и отец перетащили тахту, лежала Зарик.

Термометр, который бог знает когда был куплен и всегда мирно почивал в мамином сундуке, теперь лежал возле тахты, на покрытом газетой стуле, и с холодным безразличием показывал 38 градусов.

Так было всегда: днем 37,5, после обеда — 38. Вначале мама даже подумала, что термометр испорчен.

— Этот проклятый еще со времен царя Нико́ла. Кто знает, может, испортился?

По ее просьбе я принес термометр Папаянов, но и он показывал столько же…

Зарик спала.

Отец, понурив голову, сидел у ее ног и даже не замечал, как с потолка на его спину каплет вода. Мать то и дело выносила вылить во двор дождевую воду. Каждый раз она поспешно закрывала за собой дверь и горестно шептала:

— Как бы ребенок не простудился.

А в комнате сырость каплями оседала на стенах.

Несколько дней назад был врач и сказал, что больной необходим чистый воздух и усиленное питание. Усиленное питание — это было понятно; что же касается чистого воздуха, — об этом у матери было особое мнение.

— Еще чего надумал, окаянный! — ворчала она в адрес врача. — Держать дверь открытой, чтобы ребенок простудился.

А Зарик вот уже несколько дней почти ничего не ела.

— Зарик-джан, — упрашивала мать, — подумай-ка: может, чего вкусненького хочешь?

— Я думаю, мама, — слабо улыбалась Зарик, — только ничего не хочется.

Однажды ей захотелось винограду. Я помчался на Кантар. Когда продавец-азербайджанец узнал, что виноград для больного, он из трех корзин выбрал самые лучшие гроздья и сказал:

— Бери, сынок, да поможет больному аллах…

Я нес виноград и мечтал. Эх, если бы все было так, как в сказках Мариам-баджи! И мир был бы как сказка… Принесу я домой виноград, положит Зарик в рот одну ягодку, и вдруг заблестят ее глаза, зарумянятся, нальются щеки. Съест она одну кисточку, наберется сил, сядет в постели, съест вторую — свесит ноги, съест третью — встанет здоровая и веселая, возьмет книжку в руки и пойдет в свое педагогическое училище.

Когда я пришел домой, Зарик уже забыла про виноград. По просьбе матери она оторвала одну ягодку и нехотя пожевала ее, а я с волнением уставился на ее бледные щеки. Но чуда не произошло.

Как снегурочка, растаяла моя сказка, и, чтобы не расплакаться при сестре и при родителях, я выскочил из комнаты.

…Зарик спала.

— Рач, — подняв голову, тихо позвал отец.

— Что?

— Знаешь лавку Цолака?

— Какого Цолака?

— Того, что возле Кантара.

— Да, знаю, — обманул я.

Никакого Цолака я не знал, но не хотелось огорчать отца, к тому же я был уверен, что на Кантаре легко отыщу этого Цолака.

— Ну хорошо. Значит, пойдешь, скажешь ему: «Отец согласен».

— Потом?

— Потом принесешь то, что он даст.

— Сейчас пойти?

— Да, сейчас, он там будет.

И я зашлепал по лужам к Кантару.

Цолака я нашел легко, вернее, он сам меня нашел. Когда я проходил мимо лавок, кто-то окликнул:

— Эй, парень!

Я остановился. Передо мной стоял толстяк, которого я видел несколько лет назад, когда «ограбили» магазин парона Рапаэла.

— Эй, парень, — снова позвал он, — ты не сын нашего Месропа?

— Сын, — ответил я.

— Смотри, как вырос! Ну, как твоя сестра?

— Не знаю, — вздохнул я.

— Плохо, да? Вай-вай-вай! — покачал он головой. — А куда это ты в такой дождь?

Я сказал.

— Вот как? — улыбнулся лавочник. — Ну тогда входи, значит, ты ко мне.

Скоро я уже возвращался домой. Под мышкой у меня был сверток, а в кармане промокшего пиджака лежали десять рублей. Вручая их мне, Цолак наказал:

— Скажешь отцу: «Дядя Цолак говорит — «я своему слову хозяин». А это вот задаток.

Дома отец развернул сверток. Это были тонкие, блестящие куски кожи.

— Рач, сынок, никому ничего не говори, — робко попросил он.

С этого дня у меня появились новые заботы.

Еще по дороге я понял, что «дядя» Цолак тайком скупает ворованную кожу, а отец согласился из нее шить туфли.

Раз в неделю со свертком под мышкой я отправлялся в лавку Цолака. Здесь он вытаскивал сшитые отцом «модельные» туфли, тщательно рассматривал их и, вздыхая, говорил:

— Плохо шьет, да что поделаешь, свой ведь человек, туго ему нынче приходится. Эй, парень, как сестра? — И, не дожидаясь ответа, проходил куда-то в глубь лавки, откуда вскоре возвращался с другим свертком в руках. — Скажешь отцу, две пары тридцать восьмого. А если спросят по дороге, скажешь, мол, продукты несу для сестры.

Никто меня не спрашивал, что в этом свертке, но я уже не мог, как прежде, спокойно смотреть в глаза знакомым.

В углу комнаты снова появились инструменты отца и его табурет. Теперь, придя с работы, он отдыхал немного и, едва соседи гасили свет, садился шить «модельные» туфли. Я лежал с раскрытыми глазами, глядя в закопченный потолок, слышал тяжелое дыхание Зарик и вздохи отца. Я плакал от обиды, от горя, и мне было стыдно, стыдно за отца и за себя.

В начале зимы Зарик стало лучше. Тайком от товарища Сурена Мариам-баджи сходила в церковь и «принесла в жертву» двух белых петухов.

— Благословенна будь, господи, сила твоя! — говорила Мариам-баджи. — Глядите, болезнь словно рукой сняло… Вот уже скоро, весной, моя Зарик опять будет здоровенькая, благословенна будь, господи, сила твоя!..

— Да поможет тебе господь, сестрица! — Моя мать обнимала Мариам-баджи.

Зарик стала лучше есть. Мать и Мариам-баджи считали, что это «по милости святого Григория Просветителя».

Нам с Чко особенно нравились уроки математики. Наш математик Церун Драмбян был удивительный человек. Он то становился очень веселым, то неожиданно мрачнел, то широко улыбался доброй улыбкой, то вдруг сердился и, хлопнув перепачканными мелом руками, говорил:

— Ва, послушай-ка, товарищ, и это восьмой класс?

Мы, как обычно, занимались звеньями. Но эта система на его уроках совершенно теряла свой смысл, потому что старик Драмбян вообще не замечал не только звеньев, но и всего класса. На каждом уроке он кого-нибудь наказывал и ставил провинившегося в угол, как маленького. Провинившийся фактически становился его единственным учеником: Драмбян обращался только к нему, все объяснял только ему, а так как чаще всех в углу оказывались Чко, Шушик и еще несколько учеников, которые прекрасно учились по математике, то Драмбян приходил в хорошее настроение:

— То-то! Видишь, а ты говорил, не получится. Самое главное — здесь вместо минуса поставить плюс. Понял?

— Понял.

— Ну, повтори.

Объяснив наказанному новый урок, он вдруг замечал класс, изумлялся, потом, глядя на стоящего в углу ученика, говорил:

— А тебя кто тут поставил? Ну-ка, марш на место!

В те редкие дни, когда он никого не наказывал, Драмбян останавливал свой взгляд на ком-нибудь одном и объяснял урок только ему. Но он объяснял так интересно и мы так любили его слушать, что после урока у нас появлялось желание непременно поколотить коротышку Тача́та, который упорно называл Драмбяна не по фамилии, а просто — «Равенство».

Старика Драмбяна мы любили. И он нас любил.

Не жаловал только одного Асатура, и мне казалось, что мы полюбили Драмбяна именно за это. А не любил он его за то, что в те дни, когда случайно бывал наказан Асатур, урок никак не клеился.

Математика была слабым местом Асатура. По остальным предметам он учился хорошо и пользовался благосклонностью учителей, а на уроках математики терялся и бледнел, и Драмбян не мог втолковать ему даже самую простую задачу. В такие дни наш учитель особенно часто повторял:

— Ва, послушай-ка, товарищ, и это восьмой класс?..

Когда раздавался звонок, Драмбян чертил на доске крест и выходил из класса.

Перемена после урока математики, особенно в те дни, когда наказывали Асатура, была самой веселой.

Чко тут же после звонка мчался к доске, на ходу ладонью стирал с доски крест, оборачивался к нам и, удивительно похоже копируя Драмбяна, говорил:

— Ва, послушай-ка, товарищ, и это восьмой класс?.. Шахнабатян, в угол! — приказывал он.

Шушик в мгновение ока превращалась в Асатура и молча становилась в угол. Мы покатывались со смеху, а Чко объяснял Шушик — Асатуру, что один плюс один будет два. Шушик — Асатур, тупо уставившись на Чко, прибавляла один к одному и получала одиннадцать.

Настоящий Асатур бежал к доске на расправу, но Чко тем временем успевал с мрачным видом начертить на доске крест и выйти из класса.

Трудно даже вообразить, сколько радости может доставить это темное полуподвальное помещение, которое так крепко связало нас, пионеров, невидимыми нитями. Это был наш клуб — место, где мы развлекались, мечтали.

В клубе была сцена, которая отделялась от зала простым синим занавесом.

На полках вдоль стен зала лежали музыкальные инструменты нашего духового оркестра, а на специально изготовленный деревянный помост водрузили огромный барабан. Музыкальные инструменты и особенно барабан — подарки завода-шефа — были предметом нашей гордости.

Почти все сборы мы проводили в клубе. Удивительные это были вечера! У дверей клуба стояли дежурные пионеры с остроконечными копьями. Попробуй-ка, пройди на сбор без галстука или с грязным воротником! Копья дежурных тут же скрещивались, и один из них говорил твердым голосом:

— Галстук!

После линейки начальник штаба рапортовал вожатому, потом все мы пели «Интернационал». Были у нас в клубе разные кружки, живая газета, духовой оркестр. Особенно увлекались все театральным кружком. Каждый из нас, от букашек-первоклашек до секретаря комсомольской ячейки нашей школы Парнака Банворяна, считал себя в душе истинным артистом. Иные пускались на всяческие хитрости, лишь бы заполучить роль. Но ролей в пьесе всегда было меньше, чем желающих сыграть их, а руководитель кружка Егинэ, которую я вовлек в эту работу (что и считал величайшей своей заслугой), была строга и беспристрастна в выборе.

Мы хотели поставить пьесу из жизни болгарских партизан. Каждый из нас мечтал о главной роли. Их было две: Петко, маленький мальчик, который помогает партизанам, и Борис, брат Петко, смелый и отважный партизан. Роль Петко досталась мальчишке-шестикласснику. Асатур Шахнабатян не сомневался в том, что он просто создан для роли Бориса.

Борис — руководитель, командир партизан. Он же, Асатур, — руководитель и командир школьников. И его пробуют.

Асатур декламирует свой отрывок громко, почти кричит, и к концу репетиции его голос срывается на хрип. Шушик — мать Звановых. Борис — Асатур должен обнять ее и поцеловать. Эту сцену он исполняет с подлинным мастерством… Но тем не менее Егинэ говорит:

— Нет.

Пробуют меня. Я почему-то вдруг начинаю странно растягивать слова.

— Нет, — снова говорит Егинэ.

Пробуют Чко. Удивительно, как здорово, как свободно он держится. Вот это Борис Званов! Только в сцене с матерью он снова становится Чко.

Деревянными шагами подходит к Шушик, в полуметре протягивает руки и, с опаской приблизив голову к ее лицу, хрипло мычит:

— М… мама.

Все смеются, и Егинэ улыбается.

— Не так, Лева, не так, — говорит она и показывает, как нужно.

Она обнимает, целует Шушик. Но если Егинэ это просто сделать, то для Чко так же немыслимо трудно, как составить план к стихотворению «Верблюд». Тем не менее Егинэ отдает эту роль именно ему.

С трудом скрывая досаду, Асатур соглашается на роль друга Бориса. А мне никакой роли не дали. Поставили за сценой имитировать лай собаки, лаять на хозяина, пришедшего арестовать Бориса. Что поделаешь, ни на что другое я не гожусь…

Шушик смеется, а Асатур, оживившись, бросает едко:

— Каждый делает то, на что способен. Ты, выходит, умеешь только лаять.

У меня потемнело в глазах. Нетвердыми шагами я подошел к нему и, едва сдерживая слезы, выдавил:

— Гадина…

Девять часов вечера. На улицах зажглись электрические фонари. Они качаются, мигают нам. В этот вечер наша пионерская дружина выходит в поход. Как будто и не очень-то заманчиво — пойдем в Канакер, всего каких-нибудь семь километров. Проснутся собаки, поднимут лай. В домах станут зажигаться огни, заспанные, удивленные люди высунутся из окон, выйдут на улицу посмотреть, в чем дело. Потом, недовольно бурча, снова запрутся в домах или заулыбаются и скажут снисходительно:

— Пионерия идет…

А на Канакерской возвышенности вдруг раздастся в темноте команда:

— Вольно! Зажечь факелы.

И вот уже красноватое пламя освещает шоссе, отпугивая волов, лениво тянущих арбу, а заспанный возница орет:

— Эй! Ишь, испугались, проклятые! Эка невидаль…

Вот и все.

А мы ликуем, радостно улыбаемся друг другу, и нас даже не раздражает спесивая фигура Асатура. Он не несет факела, потому что Асатур член штаба участников похода. Парнак и Телик тоже в штабе. Парнак идет, беззаботно улыбаясь, а Телик даже недовольна тем, что у нее нет факела…

Это все еще будет, а пока что мы стоим на школьном дворе. Наконец раздается команда:

— Стройся!..

Небольшой переполох — и вот уже вся дружина стройными рядами марширует по улице.

В этот вечер нет человека счастливее меня, потому что в строю рядом со мной идет Шушик. Она улыбается просто так, но я присваиваю ее улыбку: мне кажется, что она улыбается именно мне. От радости хочется кричать.

— Оркестр, вперед! — командует товарищ Ерванд.

— Оркестр, вперед! Оркестр, вперед! — передается команда.

— Шаго-о-ом!

Бьет барабан, гремят литавры, трубят трубы, возвещая всему городу о начале факельного шествия…

Я знаю, что плохо пою. Да и вообще в последнее время что-то странное происходит с моим голосом, который то и дело срывается с баритона на неожиданный смешной дискант. Шушик смеется надо мной, но я упорно пою, — и пусть смеется, мне это даже приятно…

Незаметно доходим до Канакера. Останавливаемся на какой-то лужайке за деревней. Товарищ Ерванд командует:

— Вольно! Члены штаба — ко мне!

Мы сидим на траве. Ребята разбрелись кто куда. Я рад, потому что мы с Шушик остались одни. Рядом с нами копна сена, от которой пахнет увядшими цветами…

Шушик откинулась на копну.

— Хорошо, правда? — спрашивает она.

— Очень! — отвечаю я.

Мне хочется многое сказать ей, что-то очень важное, но что именно, я не знаю и… молчу.

В темноте не видно ее лица, только тускло белеет кофточка. Я опускаю голову и долго жую какой-то горький стебель. Наконец Шушик прерывает молчание:

— Ты не заснул?

— Нет.

— А почему молчишь?

Темнота вдруг придает мне храбрости.

— Шушик…

— Что?

— Хочешь… будем друзьями?

— А разве мы не друзья? — удивляется она.

— Да, но… Давай на всю жизнь…

Шушик тихо смеется. В это время раздается голос товарища Ерванда:

— Стройся!..

На Канакере загораются факелы…

Девочки устали. Шушик опирается на мою руку. На свете нет никого счастливее меня.

Мимо проходит Асатур:

— Чего виснешь! Не умеешь в строю ходить? — кричит он на Шушик.

Я злюсь, а Шушик пренебрежительно бросает:

— Нога болит, товарищ командир.

Но руку все-таки убирает.

По городу мы идем стройными рядами.

Потом узнаю, что Шушик сильно натерла ногу.

Конечно, Асатур тут ни при чем, но дома я снова вспоминаю об этом, и во мне поднимается злость против Асатура. Долго без сна ворочаюсь в постели.

— Подлец, — говорю я громко, и мать, проснувшись, окликает меня:

— Рач!

— Что?

— Не спишь?

— Нет.

— Ты что же, сам с собой разговариваешь?..

Особенно невыносимым становился Асатур в те дни, когда мы проходили так называемую трудовую практику на деревообрабатывающем заводе.

Обычно начинались эти дни весело. Утром мы собирались во дворе школы. После звонка раздавалась команда заведующего школой:

— Стройся!

Строились по росту, и, пока наш мастер Минас равнодушно свертывал свою козью ножку, заведующий подзывал к себе старосту.

Старостой, конечно, был Асатур, который в эти дни особенно гордо выпячивал свою грудь. Он подходил к своему дядюшке и, отсалютовав, вытягивался в струнку. Заведующий давал ему какие-то указания и затем обращался к нам:

— Привет юным строителям!

— Привет! — гремел ответ.

Потом он поворачивался и уходил, оставляя нас под присмотром Асатура.

Асатур проходил перед строем, как генерал на параде, и зычно приказывал «своим полкам»:

— Напра-во! Шагом марш!..

Мы шли строем по улицам города. Шагали с удовольствием, но Асатур поминутно одергивал нас и так допекал своими придирками, что на завод мы приходили уже злые и усталые.

Не приставал Асатур только к Чко и к Шушик. Выправке Чко мог бы позавидовать любой из нас, что касается Шушик, то Асатур просто побаивался ее острого язычка. Особенно доставалось от Асатура коротышке Альберту.

Наше «политехническое» обучение заключалось в том, что мы с утра и до вечера таскали доски из одного конца обширного заводского двора в другой.

Мастер Минас, мирно попыхивая козьей ножкой, появлялся на заводском дворе только в конце смены. Единственное, чему мы научились тогда, — перекатывать бревна, да и то потому, что один из рабочих объяснил нам, как легче управиться с этой работой. Оказалось, что, когда мы все вместе толкаем бревно, нужно, чтобы один из нас командовал: «Раз, два, взяли!..»

Так что и Асатуру нашлась подходящая работа.

— Раз, два, взя-ли!.. — командовал Асатур.

Мы разом брались за бревно. Бревно действительно катилось.

Это «раз-два» до того понравилось Асатуру, что, когда не было надобности перекатывать бревна и наша группа вынуждена была таскать доски или, поднимая тучи пыли, подметать заводской двор, настроение у Асатура резко портилось, и тогда его придиркам не было конца.

Хозяйским оком окидывал он двор и, стоило ему заметить хоть одну щепочку, тут же повелевал:

— Комсомольцы, ко мне!..

Кроме Асатура, комсомольцев у нас в классе было еще трое: Чко, вступивший в комсомол еще в тбилисской школе, Манук[31], не в пример своему имени здоровый, высокий парень, на два года старше нас, и Шушик.

Как-то раз Чко попытался втолковать Асатуру, что он тоже обязан работать, что, возможно, наша работа и приносит какую-то пользу, но ведь нельзя же всерьез считать это политехническим обучением, и т. д., и т. п.

Асатур разозлился и, забыв, что перед ним не Альберт, обозвал Чко «жалким ничтожеством». А Чко залепил ему звонкую пощечину.

Шушик едва удалось разнять их.

Вечером, выходя от Папаяна, я повстречал Асатура.

— Если нафискалишь дяде, так и знай: разукрашу, физиономию, — твердо объявил я ему.

О случае на заводе узнали все ученики. Малыши, которые побаивались Асатура, преисполнились к Чко глубочайшим уважением. Что же касается меня, то я подчеркнуто покорно выполнял приказания председателя учкома.

Асатур не пожаловался ни на ячейке, ни заведующему. Но я хорошо знал, что пощечину, полученную в присутствии девочек, и особенно в присутствии Шушик, он никогда не забудет.

В нашей школе были организации со странными названиями: «ИУБ» и «ИПРУБ». «ИУБ» означало: «изучай ученический быт», «ИПРУБ» — «изучай пионерскую работу и ученический быт». Но так писали только в стенной газете, на самом же деле ИУБ — это была девятиклассница Лилик Тер-Маркосян, а ИПРУБ — председатель учкома собственной персоной и вечно перед ним юливший Альберт.

Однажды вечером, когда отец принялся уже за шитье «модельных» туфель, вдруг открылась дверь, и на пороге появились Асатур с Альбертом.

— Можно? — спросил Асатур.

Отец поднял голову.

— Входите, — растерянно пригласил он.

— Мы пришли от ИПРУБа школы.

— Добро пожаловать, — сказал отец. — Только не обижайся, сынок, не уразумею я, что такое ИПРУБ.

Асатур стал объяснять с присущим ему красноречием.

Отец, по-моему, ничего не понял, но, чтобы отделаться, сказал:

— Ах, вон оно что! Ну садитесь, чаю попьем.

Мать принялась хлопотать. Мне показалось, что Альберт не прочь выпить чаю, но Асатур поблагодарил:

— Извините, только нам некогда. Мы пришли выяснить некоторые вопросы.

Он стоял посреди комнаты, в театральной позе, а Альберт смущенно переминался с ноги на ногу.

— Какие книги читает ваш сын Рач? — обратился Асатур к отцу.

— Об этом ты мог бы спросить у меня, — возмутился я.

Асатур не обратил на меня ни малейшего внимания. Всем своим видом он показывал, что пришел исключительно поговорить с моим отцом. А мой бедный отец не знал, что ответить этому невесть откуда взявшемуся следователю.

Я принес и разложил на столе все мои книги. Среди них были и учебники, и книги, которые читала Зарик, и два номера журнала «Пионер», и «Овод», его недавно дала мне почитать наш библиотекарь Асмик.

Асатур внимательно просмотрел все это, что-то записал в блокноте. Потом поднял голову и, заметив висевший в круглой раме портрет, спросил у отца:

— Это ваш отец?

— Это Комитас, — бросил я с пренебрежением.

— Духовное лицо? Так-так, — протянул Асатур и опять сделал какую-то заметку в блокноте.

Я был уверен, что он написал: «Духовное лицо».

Затем некоторое время молча взирал на стены. Поинтересовался между прочим, чем болеет Зарик, потом, мельком взглянув на инструменты отца, сказал:

— Что, дома работаете?

Отец растерялся. Он не успел припрятать «модельные» туфли, которые были надеты на железные «лапки», и из туфель, как иглы ежа, торчали гвозди.

— Нет, какая это работа? Это так, для одного знакомого…

Асатур и Альберт ушли. Перед уходом Асатур с подчеркнутой вежливостью сказал:

— Извините, пожалуйста, за беспокойство. До свиданья…

Когда они ушли, отец помолчал немного, потом поднял голову, вздохнув:

— Черт побери, осрамились!

С этого дня я стал бояться, что Асатур расскажет про туфли и отец действительно опозорится перед соседями, перед товарищами по работе, которые называли его уже не иначе, как «уста Месроп».

Но Асатур пока молчал. Зато через несколько дней в школьной стенгазете появилась заметка, под названием «Не странно ли это?». В заметке, посвященной работе ИПРУБа, рассказывалось о том, как Асатур и Альберт посетили наш дом. Очень подробно была расписана наша «квартира», то есть наша комната. «Корреспондент» не забыл упомянуть и шумевший в углу примус, и стенной шкаф, на полках которого рядом с банкой тыквенного варенья стояли книги. «И вот ИПРУБ знакомится с литературой, которую читает пионер Рач Данелян, — пишется в заметке. — И что же? Ни одной революционной книги, если не считать, конечно, нескольких старых номеров журнала «Пионер», которые, без сомнения, принадлежат его старшей сестре… И если добавим, что пионер Рач Данелян повесил над своей кроватью в роскошной раме портрет — как вы думаете, чей? — какого-то монаха, картина станет ясной…»

Статья была подписана «Жало», и всем было ясно, чье это жало.

В тот же день по требованию Асатура пионерский штаб обсуждал «мой вопрос». Я объяснил, что «Овод» тоже революционная книга, что книги я беру в городской библиотеке и это может подтвердить библиотекарь Асмик. Многие стали на мою сторону, но в руках Асатура был основной козырь.

— А духовное лицо?

— Да какое же это духовное лицо? Это портрет великого армянского композитора Комитаса, который мне подарили в честь окончания музыкальной школы, — сказал я.

Асатур произнес пламенную речь, которая как две капли воды была похожа на речи его матери и дядюшки. Он без конца склонял слова «мировая революция», «класс», «религия — опиум».

После него выступили еще двое. По всему было видно, что они не принимают всерьез обвинение Асатура, но Асатур без конца перебивал их и, ядовито улыбаясь, говорил:

— Вы лишены пролетарского духа…

Резолюция родилась стихийно, и Асатур сформулировал ее так: «Заседание пионерского штаба с участием председателя учкома и ИПРУБа, члена бюро комсомольской ячейки Асатура Шахнабатяна, обсудило вопрос о быте пионера Рача Данеляна. Пионерский штаб нашел, что в быте пионера Рача Данеляна есть некоторые отклонения от норм пролетарской идеологии. Пионерский штаб решил пионеру Рачу Данеляну поставить на вид».

Асатур настаивал, чтобы после слов «некоторые отклонения» в скобках было указано «религиозные и т. д.», но члены штаба не согласились.

А «поставить на вид» осталось в решении и было опубликовано в экстренном выпуске стенной газеты, целиком посвященном мне.

Дома все как будто было спокойно́. Зарик чувствовала себя значительно лучше, могла сидеть в постели и даже читала, несмотря на то что мать просила ее каждый раз:

— Да брось ты, доченька, книгу — глаза выест…

Отец, как и прежде, шил «модельные» туфли, и я раз в неделю навещал «дядю» Цолака. Мне было противно ходить туда, противен был и сам Цолак, которому никогда не нравились сшитые отцом туфли, но тем не менее он всякий раз совал мне кожу и коротко приказывал: «Скажешь, две пары тридцать шестого, одну — сорок первого». Или: «Скажи, чтоб носы утиные сделал».

Я попробовал поговорить с отцом насчет «модельных» туфель. Матери не было дома, Зарик спала, а отец собрался отдохнуть.

Я сел рядом с ним и шепотом сказал:

— Отец, я хочу тебя спросить…

— Говори.

— Почему ты работаешь тайком от других?

Отец долго смотрел на меня, словно видел впервые, потом грустно сказал:

— И ты спрашиваешь, сынок! Думаешь, очень мне по душе этот Цолак?

— А в чем же дело?..

— Видишь, сестра вот слегла…

Голос его перешел на шепот. Я заметил, кончики его усов вдруг задрожали, а в покрасневших от недосыпания глазах появилось выражение такой беспомощности, такого горя, что сердце сжалось от стыда и жалости к нему.

— Отец, дорогой, — взмолился я, — оставь это! Товарищ Папаян найдет мне учеников, я буду с ними заниматься по вечерам, только ты брось это дело…

Отец покачал головой, он не верил, что я смогу зарабатывать деньги уроками музыки.

А Папаян и в самом деле обещал найти мне учеников.

Мы молча смотрели друг на друга. Отец был растроган, в его глазах затеплилась надежда.

— Ну, не знаю, сынок, — вздохнул он. — Вот как начнешь зарабатывать деньги, ко всем чертям пошлю этого Цолака…

На этом наш разговор и кончился. Отец устало повалился на тахту, но «соснуть» в этот день ему так и не удалось.

Признаться, в эти дни и мне было не до отдыха. Дома я читал вслух для Зарик, чтобы, как говорила мать, «книги ей глаза не выели», у Папаянов часами просиживал за роялем, часто сочинял что-то, и, как ни странно, мой учитель теперь не прерывал меня, как прежде, не сердился, а, наоборот, с улыбкой что-то поспешно записывал в нотную тетрадь.

А в школе?..

В школе я вдруг сделал для себя неожиданное открытие. Я никак не думал, что решение «поставить на вид», которое, кажется, касалось одного меня, может поднять такую бурю. Ведь до этого школа в моем представлении была триумвиратом Газет-Маркара, «Умерла — да здравствует» и Асатура Шахнабатяна, а бунтовать отваживались лишь редкие смельчаки вроде Чко и Шушик.

И тем удивительней, что это решение было воспринято столь бурно.

В коридорах, в классах все — от малышей до девятиклассников — только об этом и шумели, а несколько ребят, которым Чко рассказал, чей портрет висит у нас в комнате, даже подружились со мной и не скрывали от Асатура своих симпатий.

Я долго думал над этим, и постепенно мне стало ясно, что «мой вопрос» — только повод.

Школа бурлила, как плотно прикрытый котел. Малыши, ничего не смыслившие в методах преподавания, как жучки кружили вокруг старшеклассников, тысячу раз на дню меняя свое мнение об Асатуре. А старшеклассники, собравшись группами, спорили — в классах, в коридорах, во дворе…

Поползли слухи, что неспокойно и среди учителей. Никто не знал, откуда эти сведения: в учительскую или в кабинет Газет-Маркара имел доступ только Асатур Шахнабатян, а уж этот не стал бы говорить…

И все-таки среди учеников ходило множество смешных историй о стычках между учителями.

Однажды мы узнали, что девятиклассники на уроке Элиз Амбакумян отказались заниматься звеньями и потребовали, как выразилась Лилик Тер-Маркосян, вести урок «по-человечески».

Это «по-человечески» так разъярило Элиз Амбакумян, что она, хлопнув дверью, покинула класс и предъявила Газет-Маркару ультиматум:

— Или я, или эта девица!..

Итак, портрет в нашей комнате стал яблоком раздора, из-за которого началась «великая битва».

…После собрания я возвращался домой по темным улочкам нашего квартала. Моросил мелкий осенний дождь. Под ногами слякоть. По деревянным желобам с плоских крыш тоненькими струйками стекала вода, изредка попадая мне на голову или за воротник; я вздрагивал, ежился, отряхивался, как промокший щенок, но тут же забывал и про дождь, и про слякоть… Снова мысленно возвращался к школе, к тому странному, очень странному собранию…

В этот день я впервые увидел сразу всех учителей нашей школы и удивился, как их много и какие они все разные. Тут была Анна Торосян, которая преподавала в первом классе, — малыши так и не научились называть ее «товарищ Анна» и звали просто «тетей». Кто-то из ребят сказал мне, что за эту «тетю» Торосян уже дважды получала от заведующего выговор. Был тут и Айка́з Миракя́н, известный писатель и единственный среди учителей, который не считался с нововведением Газет-Маркара. Был и мастер Минас, он сидел возле двери и равнодушно посасывал свою козью ножку. Пришла «Умерла — да здравствует». Вид у нее был очень воинственный. Пришел Церун Дрампян и многие другие. От наркомата просвещения была мать Асатура, про которую говорили, что она там пользуется большим авторитетом, и высокий старик с седой бородой, которого все называли просто «Дед».

Всякий раз, когда входил кто-нибудь из учителей, мы, ученики, вставали. Взрослые по-разному реагировали на наше приветствие. Анна Торосян, к примеру, растерялась и поспешно сказала:

«Садитесь, садитесь, детки…»

Сказав такое, она испуганно посмотрела на Газет-Маркара, который вошел следом, а «детки», многие из которых уже брились, сели.

Элиз Амбакумян на наше приветствие не обратила никакого внимания. Мастер Минас не догадался, что надо сказать «садитесь», так что мы сели сами.

Мать Асатура, прежде чем ответить на наше приветствие, нацепила на длинный нос пенсне и долго изучала нас, как под микроскопом…

Я шел и снова мысленно представлял их всех, одному улыбался, с другим спорил, до боли сжимая кулаки в карманах промокших брюк.

А дождь все моросил…

Тоненькие струйки из желобов попадали мне за ворот, я ежился и… снова переносился мыслями к бурному собранию.

Сквозь шум дождя я слышал голоса…

Вот Газет-Маркар начал свою речь с мирового капитализма, а через десять минут уже рассказывал о стычке между Чко и Асатуром на заводском дворе, потом добрался и до Лилик Тер-Маркосян, которая публично оскорбила «нашу самую уважаемую и самую любимую учительницу».

Пока он говорил, Асатур то и дело кивал головой и, приторно улыбаясь, повторял:

«Совершенно верно…»

Голос Асатура продолжает звучать у меня в ушах и приводит в ярость.

Припоминаю слова Газет-Маркара о моем отце и о «модельных» туфлях (Асатур все же донес и об этом). Историю этих злополучных туфель Газет-Маркар смаковал увлеченно, в мельчайших подробностях и с такой «очевидностью» доказал, какой вред они приносят «строительству социализма в нашей стране», что и я чуть было не поверил, будто мой отец, башмачник Месроп, действительно «буржуазный элемент» и, как говорил оратор под одобрительные возгласы Асатура, «своими противозаконными поступками наносит удар с тыла по движению нашей страны вперед».

Выводы Газет-Маркар сделал довольно мрачные. Он уверял, что искренне болеет и за Лилик Тер-Маркосян, и за Чко, и за меня, но твердо убежден, что таким, как мы, не место в социалистической школе.

Зал притих, никто не ожидал столь жестких мер. Секретарь комсомольской ячейки Парнак Банворян вскочил с места и, путая слова, заявил протест. Он говорил о том же, что и Газет-Маркар, но теперь все это выглядело иначе.

«Чему мы учимся на этом деревообрабатывающем заводе? Вместо политехнического обучения таскаем бревна. Мы хотим делать настоящее дело. Асатур говорит, что каждое бревно укрепляет фундамент здания социализма, а сам небось не вложил в этот фундамент ни единой щепочки. Увиливает от работы, потому что, видите ли, он сын сестры заведующего школой…»

Вспоминаю лицо товарища Шахнабатян. Пенсне пляшет на ее носу, губы шевелятся:

«Негодяй, подлец…»

Конечно, дело было не в том, что ИПРУБ, то есть Асатур Шахнабатян и Альберт, могли снова зайти к нам, чтобы заняться отцовскими «модельными» туфлями. После собрания Асатур Шахнабатян уже не был страшен. Теперь я по-настоящему узнал и школу, и учеников, и учителей. Разумеется, дело было вовсе не в посещении ИПРУБа. Разговор о «модельных» туфлях отца вышел за пределы школьного собрания и пошел путешествовать по всему городу. Эта история дошла до Србун и до десятков ей подобных, которые оплели ее густой сетью сплетен.

Вот что рассказывала Србун:

— Говорят, Месроп «елемент», а сына его погонят из школы, а у Месропа еще отберут шило и гвозди. Вай, вай, вай, волосы дыбом становятся… Чтоб мне ослепнуть, да разве это дело?

— Ты сама «елемент», а этот человек сапожник, — сердилась Мариам-баджи.

— Да ведь не я же говорю, — оправдывалась Србун. — Пусть ослепнет тот, кто болтает такое! Да еще говорят, будто этот проклятый Цолак держал сорок таких «елементов», как братец Месроп, а еще — что кожа была ворованная, «контрабанд», понимаешь?

— Ну и ну! — качал головой Газар. — Вечно эти женщины из мухи слона делают!

Хуже всего, что вопрос разбирали и на фабрике и, как потом рассказывал отец, осрамили его перед народом. На том дело не кончилось, отца вызвали в какое-то учреждение, со странным названием — УФО.

И там, на лестнице, отец столкнулся с Цолаком.

— Гляжу — этот бессовестный, — с горечью рассказывал он потом Газару и товарищу Сурену, — и руками и ногами знаки какие-то делает, выставил два пальца: мол, там скажешь, две пары только сшил. Я кивнул и вошел в комнату. За столом сидел человек примерна моих лет.

«Данелян?» — спрашивает.

«Данелян», — отвечаю.

«Ты где работаешь?»

«На обувной фабрике».

«А еще?»

«Еще? Все, дорогой».

Тут он рассердился:

«Ты что, издеваешься надо мной, спекулянт?»

Ну, думаю, вот уж такого греха за мной не числится.

«Товарищ, — говорю я ему, — соседи хорошо меня знают, правда, я, бывает, чиню кое-какую обувь, но спекулянтом никогда не слыл».

«Все равно, — говорит. — Для Цолака Хосцяна шил ведь туфли?»

Ну как тут соврешь!

«Шил, — говорю, — ровно семнадцать пар сшил».

Не знаю, то ли потому, что я сразу признался, то ли совесть в нем заговорила, только он подобрел что-то.

«А тебе известно, — говорит, — что это преступление, что на этого самого Цолака работали еще несколько человек, что он фактически целую мастерскую держал тайком от государства?»

«Фактически не знаю», — отвечаю.

Тут он рассмеялся и говорит:

«Ну ладно, иди. Постыдился бы. А еще передовой рабочий! На первый раз прощаем, но, если еще попадешься, налогом обложим».

Вышел я оттуда, Газар-джан, запаренный, ну совсем как из бани. А этот бессовестный, гляжу, торчит возле дверей.

«Ну, — спрашивает, — что ты там говорил?»

Тут я не стерпел.

«Катись отсюда, — говорю, — и на глаза мне больше не показывайся!..»

Газар и Сурен от души рассмеялись, но отцу было далеко не так весело. Он встал, взял свой табурет и вышел.

Пока Газар и товарищ Сурен занимались мной и Зарик, а мать хлопотала, собирая на стол, вернулся отец. Я посмотрел на него и все понял…

Башмачник Месроп расколол свой табурет.

— Вардуш, — смущенно сказал он, — на, затопи печку, ребятам теплее будет…

Все молчали.

Мать открыла дверцу печки.

Вскоре табурет весело трещал в печке, а Газар, допивая третью чашку чая, вставил авторитетно:

— А табурет-то зря разбил, пригодился бы еще дома.

В середине декабря товарищу Папаяну наконец удалось найти мне ученика, которого я должен был подготовить для поступления в музыкальную школу.

Мой ученик был шустрый шестилетний мальчишка, большеголовый, с умными глазами. Роста маленького, а имя носил предлинное — Врамшапу́х.

Врамшапух жил неподалеку от нас, за Домом пионеров. Он был самым младшим в семье маляра.

У Врамшапуха было еще восемь братьев, все, как один, похожих друг на друга.

Конечно, в доме маляра рояля не было, и мы должны были заниматься у Папаянов. Там-то я и встретился впервые с моим учеником и его отцом.

Вечером, придя к Папаянам, еще в коридоре я услышал веселый смех Егинэ и чей-то гулкий голос:

— Эх, сестрица, вот потеплеет — выкрашу вам стены, будешь глядеться в них словно в зеркало.

Я вошел. В комнате стоял какой-то человек маленького роста. Оказалось, что отец моего ученика. Он улыбнулся мне, подошел, протянул свою большую руку и сказал:

— Это, видать, наш учитель? Зовут меня Амаза́сп, сокращенно — Амаз, а твое имя я уже знаю, товарищ Папаян сказал. Ты мне нравишься. Если и парень мой по душе тебе придется, поладите друг с другом.

Он оглянулся. «Парень» куда-то исчез.

— Куда девался этот постреленок? — забеспокоился Амаз. — Как бы он чего не натворил. Эй, Врамшапух!

В дверях появился мальчишка — маленькая копия Амаза. В руке он держал мраморного слоника.

— Послушай, парень, это у тебя откуда? — удивился отец.

— Отсюда, — показавая на столик, ответил мальчик.

— И когда это он успел?..

Амаз взял слоника и осторожно поставил на место. Потом обратился ко мне:

— Ну вот, браток, мой парень. Товарищ Азат говорит, способности у него, учить надо. Я, конечно, не очень-то в этом разбираюсь, но товарищ Азат говорит…

Они оба очень понравились мне. Казалось, будто я уже давно знаю и Амаза и его маленького двойника.

— Конечно, я буду с ним заниматься, — ответил я.

— Ну, раз так, — засмеялся Амаз, — сдирай с него хоть все три шкуры: мясо — тебе, а кости — мне. — Он подмигнул. — Ты ведь строгий, правда?

— О, ужасно строгий, — подхватила Егинэ.

Еле сдерживая смех, я посмотрел на Врамшапуха. Тот лукаво улыбался. В его черных глазах было столько живости и обаяния, что мне вдруг захотелось обнять его, но я сказал:

— Страшно строгий…

Я еще не знал, что то же самое мне придется повторить на следующее утро, и не только Врамшапуху, а двум десяткам таких же таракашек. И так же, как мой новый друг, никто из них не поверит мне.

«Ареви́к» — так назывался интернат для детей пяти-шестилетнего возраста, куда я поступил по рекомендации товарища Папаяна в качестве преподавателя музыки. Мне казалось, что я справлюсь с этой работой, но, едва я встретился с ребятами, меня охватило такое волнение, что я чуть не задохнулся.

Десять шелковых бабочек на черных и светлых головках, десять девочек в чистеньких платьицах. Десять стриженых голов, пахнущих солнцем, десять мальчишек в белых блузах и синих сатиновых штанишках, которые, конечно, были не столь безукоризненно чисты, как платья девочек…

Но в глазах всех этих малышей, казалось, притаились тысячи чертенят.

Старшая воспитательница интерната представила меня моим будущим ученикам в светлом зале с концертным роялем в углу. Когда она вышла, я внимательно оглядел своих подопечных и заметил, что они никак не могут усидеть на своих маленьких и очень удобных стульчиках.

Решив с первого же дня добиться «идеальной дисциплины», я сказал:

— Ну, ребята, каждый день по одному часу я буду заниматься с вами музыкой. Будете вести себя хорошо — буду вас любить. А если нет — то знаете какой я строгий?..

Сначала фыркнула голубоглазая рыженькая девчонка с веснушками. За ней остальные.

Я сделал сердитое лицо и спросил ее:

— Тебя как зовут?

— Нуну́ш.

— Как?

— То есть Нази́к.

— Почему ты смеешься?

— Так ведь Айк меня щекочет.

— Айк!

Поднялся худенький черненький мальчонка, сидевший рядом с Нунуш-Назик.

— Это не я, товарищ Рач, руки сами…

— Пусть станет в угол, — предложил кто-то.

Айк уже надул щеки, вот-вот расплачется, когда я не выдержал и рассмеялся. Всю мою «строгость» как ветром сдуло. Засмеялись и остальные. Щеки Айка опустились, он раскрыл рот, потом, улыбаясь, громогласно заявил:

— И вовсе он не строгий, ни капельки…

Через две минуты в зале поднялся невозможный переполох. Меня со всех сторон облепили мальчишки и девчонки… Так «неорганизованно» и прошел этот урок.

Правда, мы спели вместе одну песенку. При этом каждый из моих воспитанников старался перекричать другого, но урок, к которому я столь тщательно подготовился, не получился.

Расстались мы друзьями.

Вошла старшая воспитательница, отправила детей в соседнюю комнату поиграть в мяч, а мне сказала:

— Хорошо было.

— Что хорошо?

— Все. Я наблюдала в приоткрытую дверь, вы прекрасно занимали ребят.

Она улыбалась, но мне показалось, что она смеется надо мной.

Я опустил голову и виновато произнес:

— Возьмите другого, я действительно не могу воспитывать.

Но она не смеялась. Я, кажется, и впрямь удачно провел урок…

Ребятишки с веселым гомоном проводили меня до дверей. Нунуш-Назик, ухватившись за мою руку, доверчиво, как старому знакомому, говорила:

— Завтра мы опять будем петь, правда? Потом научимся играть на рояле, да?.. Потом…

Мне наскучило называть моего коротышку-друга таким длинным именем — Врамшапух. Конечно, можно было разбить Врамшапуха на Врама и Шапуха, но эти имена, по-моему, подходили взрослым мужчинам. К тому же имя «Врам» было для меня связано с печальными воспоминаниями, а «Шапух» слишком непривычно — так звали, кажется, какого-то персидского шаха, о котором я читал в одном историческом романе. И понемногу от длинного имени моего друга остались рожки да ножки — «Врамшапух» превратился в «Шапа».

Когда я забывал о «строгости», к этому имени прибавлялось «джан» и получалось «Шап-джан». Честно говоря, быть строгим с Шапом было невозможно.

Три раза в неделю, точно в назначенное время, он топал короткими ножками по деревянной лестнице Папаянов. Егинэ спешила навстречу, чтобы помочь малышу раздеться. Потом Шап входил в комнату, раскрасневшийся, с необычайно надутыми щеками.

— Здравствуй, Шап, — говорили ему я и товарищ Папаян.

— Здрасте, — улыбаясь, бормотал Шап.

Всякие лакомства, которыми Егинэ пичкала его в коридоре, мешали Шапу говорить. Товарищ Папаян задавал ему несколько вопросов: «Как здоровье папы? Поправился ли Бардугиме́ос?» (так звали одного из братьев Шапа) и т. д. Потом с книгой уходил в спальню. Вслед за ним уходила и Егинэ. Но каждый раз, прежде чем уйти, она находила повод обнять и расцеловать Шапа. Он и правда был очень симпатичный.

Я учил с Шапом ноты. Потом, ударяя одним пальцем по клавише, говорил:

— А ну, Шап, повтори-ка эту ноту.

Голосок у него был неважный, но зато слух изумительный. Он почти никогда не ошибался. Иногда я брал сразу несколько нот. Шап старательно пропевал их. Потом я играл ему.

Так мы занимались с Шапом. Иногда он прерывал меня, чтобы сообщить «тайну»:

— Сегодня тетя Егинэ дала мне чучхелы.

Он доставал из кармана часть угощений, которые, по обыкновению, оставлял для меня, я же со своей стороны просил передать все это Бардугимеосу и другим братьям Шапа.

Как-то он пришел очень серьезный.

— Здравствуй, Шап.

— Здравствуйте. — На этот раз он старательно выговорил приветствие и тут же выпалил, словно боясь забыть: — Мама и папа сказали, что очень обидятся…

— За что? — удивился товарищ Папаян.

— Сказали, очень обидятся, если вы завтра не придете. И вы, и тетя Егинэ, и Рач…

— Куда, Шап? — спросила Егинэ.

— К нам домой. Я приду за вами. Сказали, очень обидятся.

В этот день урок не клеился, мысли Шапа были далеко. Он то и дело поглядывал на стенные часы, хотя, честно говоря, еще не умел узнавать время. Когда я ему сделал замечание, Шап ответил мне с озорной улыбкой:

— Знаешь, а мама гату испечет.

На следующий день я, товарищ Папаян и Егинэ отправились к Шапу.

Мать Шапа, Сагану́ш, готовила голубцы. Она очень торопилась и каждый раз, входя в комнату за чем-нибудь, виновато улыбалась мужу, беспокоясь, что обед запаздывает.

А Амаз и его девять сыновей развлекали нас.

Отец по очереди представил нам ребят.

— Это Гедева́н, самый старший; он учится в шестом классе, учитель хвалит, толковый, говорит, парень. А это Машто́ц и Месро́п, близнецы, оба в пятом. А это Ерано́с, это Милито́с, это Саа́к, Сева́д…

Выяснилось, что из девяти сыновей Амаза шестеро — близнецы. Все они до того были похожи друг на друга и на отца, что среди них я потерял своего ученика.

— Вы их не путаете? — улыбаясь, спросил Папаян.

— Старших — нет, а вот младших случается, — рассмеялся Амаз.

Егинэ с завистью смотрела на отца этого многочисленного семейства. Я взглянул на нее, и меня охватила необъяснимая грусть. У Папаянов не было детей…

По молчаливому намеку матери ребята поняли, что пора накрывать на стол. Старшие куда-то вышли.

— Шап! — позвала Егинэ.

Один из шести коротышек широко улыбнулся.

— Иди ко мне.

Шап подошел. Егинэ обняла его, а тот, улыбаясь, тихо сказал ей:

— Тетя Егинэ, я для тебя самую-самую большую гату припрятал.

Трое коротышек накрыли на стол. Мы уселись.

Я с удивлением смотрел, какой чистотой сверкают и стол, и комната, и эти девять Амазов, молчаливые, спокойные, деловитые.

Принесли голубцы в виноградных листьях, застучали ножи и вилки, и я снова подивился тому, как даже самый маленький Амаз, то есть мой ученик Шап, ловко орудует ножом и вилкой.

Хозяин налил вина гостям, себе и Сагануш и лимонаду детям и, поднимая первый бокал, сказал:

— В первую очередь — будем все здоровы. И пожелаем, чтоб на земле был мир, хлеба — прибыток, хвори — убыток, правде — в мире царить, кривде — в аду гореть. За ваше здоровье, сестрица Егинэ, за твое здоровье, товарищ Азат, будь здоров, дорогой Рач…

После обеда Сагануш принесла сладости. Шап нашел свою большую гату и подал Егинэ. Она улыбнулась, отрезала себе кусочек, а остальное разделила всем поровну…

Девятнадцать моих подопечных были вполне удовлетворены новым воспитателем Рачем Данеляном. Ежедневно я занимался с ними музыкальной грамотой, разучивал песни, а в перерывах играл в разные игры. Только Назик не принимала участия в этой веселой возне. Когда я садился за рояль, чтобы сыграть для моих воспитанников какой-нибудь танец и девятнадцать малышей начинали отчаянно отплясывать, Назик молча становилась возле меня и зачарованно смотрела на мои пальцы.

Постепенно я все свое свободное время стал проводить в интернате. В часы, когда дети бывали заняты другими «важными» делами, я садился за рояль и разучивал свои собственные уроки.

Часто тихо открывалась дверь зала. Не оборачиваясь, я уже знал, кто это подходит ко мне на цыпочках. Позабыв обо всем, Нунуш молча становилась рядом и затаив дыхание следила за моей игрой.

А однажды сказала:

— Я тоже хочу играть.

Я усадил ее за рояль. Она нежно коснулась клавиш.

Сердце мое запрыгало от радости. Ведь и наши с Шапом музыкальные способности обнаружил товарищ Папаян, а я вот нашел Назик. Вуду заниматься с ней. Подготовлю ее в музыкальную школу, а много лет спустя, когда она станет знаменитой пианисткой, скажу с гордостью: «Моя ученица, это я ее нашел».

Я ударил пальцем по клавише:

— Ну-ка, Нунуш, спой эту ноту.

— А-а-а…

— А эту?

— А-а-а…

Глазки девочки разгорелись от желания угодить мне, подбородок дрожал от волнения.

Я восхищенно смотрел на нее и почти не слышал ее голоса.

С этого дня я начал заниматься с Нунуш, а Папаяну пока ничего не говорил, хотел сделать сюрприз.

— Кто были ее родители? — спросил я как-то у воспитательницы.

— Они умерли несколько лет назад, — печально ответила она. — Зовут ее Назик Галумян, ребята здесь стали называть ее Нунуш…

Наступала весна.

Однажды вечером, придя к Папаянам, я увидел на рояле подснежники, а Шап, который в этот день явился раньше меня, с явной гордостью поглядывал на них, давая понять, что это он принес цветы для Егинэ.

Но странно, в этот день в доме Папаянов не было привычного оживления. Егинэ казалась озабоченной, а товарищ Папаян, чем-то смущенный, бросал на Егинэ виноватые взгляды.

Я хорошо знал этих людей, и мне нетрудно было догадаться, что произошло какое-то важное событие.

— Что случилось? — невольно вырвалось у меня.

— Ничего, — улыбнулась Егинэ.

Папаян поднял голову и, так же виновато улыбаясь, тихо сказал:

— Егинэ, он все должен знать.

Егинэ кивнула в сторону лежащей на столе газеты и вышла.

Я схватил газету. Мне бросилась в глаза какая-то карикатура. Это была карикатура на моего учителя.

Он был изображен совсем худым и высоким и почему-то с короткой седой бородкой. На голове — поповский клобук, в руке — маленькая книжка, на которой большими буквами выведено: «Евангелие».

Над карикатурой крупным шрифтом было написано: «Истребить гнусное логово». Дальше шла статья.

Это была очень жестокая статья. В чем только не обвиняли моего учителя и его школу! Автор статьи был беспощаден в своей критике. Он писал о картинах, которые получают выпускники за успешное окончание музыкальной школы, о коротком выступлении Папаяна на республиканском совещании учителей, где метод преподавания «Умерла — да здравствует» был назван им «бессмыслицей», о том, что Папаян якобы старается оторвать нашу молодежь от социалистической действительности, что он собрал вокруг себя нескольких «заблудших юношей и занимается с ними по программе буржуазной школы». Здесь автор статьи упоминает меня, Чко и других ребят, которые действительно занимались по старому учебнику.

В результате автор приходит к выводу, что Папаяна необходимо отстранить от педагогической деятельности, а вопросом «заблудших юношей» должны специально заняться соответствующие молодежные организации.

Что же касается Врамшапуха Неркараряна, то он был еще настолько мал, что на него не нашлось соответствующей организации, не считая, конечно, совета десяти Амазов, от имени которого выступил старший Амаз со следующими словами:

«И таких болтунов подпускают к газете!»

А нашим с Чко «вопросом» действительно занялись.

Когда я прочел газету, у меня испортилось настроение и пропала всякая охота заниматься с Шапом.

Но мой учитель пристыдил меня:

— Где же твое мужество?

Я сел рядом с Шапом возле рояля и стал проверять его урок, а мой маленький, всегда веселый друг молча и сосредоточенно сыграл упражнения и убежал, позабыв на столе свои гостинцы.

Белые петухи Мариам-баджи не спасли Зарик. С первыми фиалками она снова слегла. В наш дом опять вошла беда. Термометр упорно показывал 38°. Улыбка исчезла с лица родителей. А на белом платке Зарик стали появляться пятна крови. Таяли, перекочевывая в карманы кантарских торговцев и знаменитых врачей города, сбережения Газара, товарища Папаяна, Сурена и наши. Но ничего не помогало. Зарик с каждым днем становилась все бледнее и бледнее, а в глазах появилась неизбывная печаль. Я убегал из дому, чтобы не видеть, как она мучается, потом в надежде, что ей стало лучше, спешил обратно.

Она покорно глотала все горькие и противные лекарства, от одного вида которых меня пробирала дрожь. Каждый день она просила меня почитать ей «Овода». Она очень любила эту книгу, жалела Артура и, позабыв о своем горе, тихо плакала над судьбой Овода…

— Ну перестань, Зарик! — просил я.

— Почитай еще, — умоляла она и, чтобы успокоить меня, говорила: — Сегодня мне лучше, утром доктор сказал, что я скоро поправлюсь…

И я читал, читал, чтобы удержать слезы…

А в уголке беззвучно плакала сразу как-то постаревшая, сникшая от горя мама.

Итак, Асатур не успокаивался.

Благодаря его стараниям мне предъявили столь тяжкие обвинения, что даже Парнак Банворян и Шушик не в силах были защитить меня. Асатур Шахнабатян говорил с ледяной вежливостью:

— Так, значит, тебя не удовлетворяет программа нашей социалистической школы?

Ну что тут ответишь? Программа действительно не удовлетворяла. Я старался не поднимать головы, слезы подкатывали к горлу. Почти все ученики и учителя смотрели на меня с нескрываемой симпатией и сочувствием. Теперь, когда вопрос стоял о моем пребывании в школе, я вдруг понял, как дорога мне школа и как мне трудно будет расстаться с ней.

В распахнутые окна школьного зала вместе с птичьим гомоном врывался свежий весенний ветерок, наполняя зал одуряющим запахом цветущего миндаля. В памяти, как прекрасный сон, мелькали дни, проведенные в школе.

Да, мне было очень тяжело покидать школу, но постепенно всем сидящим в зале стало ясно, что кончилась школьная жизнь Рача Данеляна, а сам Рач Данелян мысленно еще и добавлял: «безвозвратно».

Тем не менее Парнак Банворян и Шушик попытались спасти меня. Парнак, теперь уже не секретарь комсомольской ячейки, не спросив у меня, вдруг выкрикнул с места:

— Рач обещает…

— Неправда! Все, что ты наговорил про Рача, неправда! — бросила в лицо Асатуру Шушик и заплакала.

Газет-Маркар позвонил в колокольчик и спросил:

— Так что же нам обещает Рач Данелян?

Товарищи подтолкнули меня: мол, встань.

Телик умоляюще сказала:

— Рач-джан, миленький, пообещай им чего только захотят!

А я стоял и не мог произнести ни слова.

— Ну?! — нетерпеливо гаркнул Газет-Маркар.

— Обещаю… — выдавил я из себя, — обещаю отныне исполнять все свои обязанности, хорошо учиться и быть честным гражданином…

Шушик и все мои товарищи облегченно вздохнули. Только Чко и Парнак Банворян смущенно опустили голову.

Газет-Маркар улыбнулся:

— Что ж, я был уверен, что никакие буржуазные влияния не в силах безвозвратно погубить человека, выросшего под нашим социалистическим небом, — произнес он важно. — Я, как заведующий школой, после торжественного обещания Рача Данеляна не склонен исключать его из школы. Пусть решает педагогический совет.

Он сел под аплодисменты учеников.

Я радовался, но в то же время чувство стыда омрачало мое счастье. Что я обещал? Быть честным гражданином? А разве я не был честным до сих пор? Неужели Асатур, который, я уверен, и был автором той постыдной статьи в газете, неужели даже Асатур честнее меня? Неужели Газет-Маркар, который безжалостно избивал в приюте и Вардана, и Шаво, и Папа и, как рассказывали, крал сиротский хлеб, честнее меня? Неужели я не люблю свою чудесную страну, где мне улыбаются тысячи Амазов и Егинэ, где скоро, очень скоро дголчи Газар и башмачник Месроп покинут свои сырые, темные лачуги и поселятся в прекрасных розовых домах?..

Так что же обещал я в своем неожиданном выступлении? Разве когда-нибудь меня привлекало царство кантарских торгашей, разве не я убеждал отца порвать с «дядей» Цолаком и разве не я, правда случайно, помог раскрыть ужасную тайну парона Рапаэла и «сумасшедшего» Смбата?..

Слезы текли по моему лицу, и я уже не пытался их скрывать, а мои товарищи, все, кроме Чко и Парнака Банворяна, думали, что я плачу от радости. Я сел.

От имени педагогического совета слово попросила «Умерла — да здравствует».

— Я приветствую, — сказала она, — я приветствую обещание Рача Данеляна. Любой из нас может сказать «Я сделал все, что мог». Наш ученик Рач Данелян стал на правильный путь, мы должны приветствовать это, и долг наш — помочь ему. И я придерживаюсь того мнения, что Рач Данелян должен остаться в школе…

В зале снова раздались аплодисменты.

«Умерла — да здравствует» улыбнулась:

— Да, должен остаться. Мы так сильны, что можем очистить души наших товарищей от буржуазной скверны, только… — Она сделала многозначительную паузу и произнесла раздельно: — Только Рач Данелян здесь, перед лицом собрания, должен признаться, что заблуждался, что по неопытности вместе с несколькими подобными ему юношами попал под влияние некоего Папаяна, вопрос о котором, кстати, вскоре будет обсуждаться в наркомате. Рач Данелян должен торжественно обещать порвать все связи с этой темной личностью, до конца разоблачить перед нами Папаяна и ему подобных…

Пока она говорила, во мне все росло чувство стыда, я вспоминал своего друга и учителя, часы, проведенные с ним и Егинэ, ее веселый смех…

«Наплевать на все, — думал я, — на все, что было близко и дорого тебе, наплевать на дружбу, на друзей, наплевать на честность и справедливость, потому что этого желают Асатур Шахнабатян, Газет-Маркар и эта обезьяна с ее заумными словечками, которая собирается очистить мою душу от какой-то скверны… Наплевать. Ну, а дальше? Как посмотреть в глаза Егинэ и Азату Папаяну, которые, как родные, болели за тебя, радовались твоим успехам?»

Не мог я сделать это.

Я встал. Не помню сейчас, что я говорил, вернее, помню только, как выкрикнул в лицо «Умерла — да здравствует», что я не променяю Папаяна на тысячу таких, как она, что мне плевать и на нее и на ее методы.

В зале стояла гробовая тишина, все словно окаменели.

Пошатываясь, словно пьяный, я вышел из зала и уже в коридоре услышал злобный голос Газет-Маркара:

— Что ж, все ясно, будем решать в административном порядке…

Я знал, что это случится. Когда Зарик заболела, я прочел десятки понятных и непонятных книг о туберкулезе. Я слышал, как доктор грустно сказал моему отцу:

«Нет, нет, не надо денег… А что касается болезни девочки, ничем не могу вам помочь, ведь вы знаете, у нас пока нет еще эффективных препаратов».

Конечно, я знал… Но я не думал, что ужасное горе подобралось так близко, притаилось уже возле самых наших дверей, что оно постучится всего на несколько минут раньше моего возвращения с собрания, где я выкрикнул в лицо «Умерла — да здравствует» всю накопившуюся во мне ярость и где услышал приговор Газет-Маркара. Вот почему меня так удивила эта растерянная толпа людей, собравшихся на нашем дворе, и то глубокое странное молчание, которое вдруг воцарилось там, когда я вошел.

Недоброе предчувствие охватило меня, когда я проходил мимо этих притихших людей. Кто-то горестно вздохнул, всхлипнула мне вслед какая-то женщина.

…Ярко светит электрическая лампа. И потому свечи, горящие у изголовья Зарик, как-то выцвели и поблекли. В ногах у Зарик в медной миске что-то курится, распространяя по комнате одурманивающий запах. Газар сидит на тахте возле отца, крепко обняв его за плечи. Отец молчит. Странно, этот человек, всегда так легко ронявший слезы, теперь не плачет.

Мать не причитает, как причитала Эрикназ над телом Врама. Из глаз ее на подушку Зарик падают крупные блестящие слезы.

Мариам-баджи и Каринэ стоят на коленях возле тахты. Лица Каринэ не видно, плечи вздрагивают.

В комнату всё заходят соседи, знакомые, родные. У дверей столпились незнакомые люди.

Газар встает и, обращаясь к собравшимся, просит:

— Уйдите вы, люди, бога ради! Дайте этим несчастным выплакаться…

Поздно вечером в комнате остаемся только мы, наши близкие родственники и соседи.

Обессилев от горя, падает мать, всхлипывает отец, Мариам-баджи дает волю слезам, и только сейчас со всей тяжестью обрушивается на меня сознание, что Зарик умерла.

Уже пятнадцать дней я не хожу в школу. Я много думал в эти дни. Горе наше не утихало. Усы моего отца стали совсем седыми. Черное платье, которое мать не снимала со дня смерти Зарик, отвисло на ее худых плечах. Все эти дни, особенно по вечерам, к нам приходило много народу. Я уже не плакал, сидел молча, опустив голову, а пришедшие подчас не знали, о чем говорить, как утешить меня и моих родителей.

Я и не представлял, как много у нас знакомых, близких и друзей. Казалось, мы затеряны среди тысячи подобных нам, как маленькая речная галька. Казалось, ничем не знамениты ни мой отец-башмачник, ни мать, ни я, и все же десятки людей приходили, чтобы пожать грубую, мозолистую руку отца, согреть сердце матери теплым словом, добрым взглядом, обнять меня и выразить, каждый по-разному, одну и ту же мысль:

«Да хранит тебя господь, сынок!..»

Вначале эти посещения утомляли меня, казались бессмысленными, но понемногу я постигал их тайный смысл. В угасших глазах матери постепенно исчезало безразличие ко всему окружающему, в них появилась озабоченность, она беспокоилась за отца, который вот уже сколько дней не ходит на работу, а ведь это может вызвать недовольство; она стала замечать, что я почти ничего не ем, и все упрашивала меня:

— Поешь, родной! Ну съешь чего-нибудь. Смотри не заболей…

И я со страхом думал о том, что недалек тот день, когда она спросит:

«Когда же ты в школу пойдешь, сынок?»

Вот уже пятнадцать дней я не хожу в школу.

Чко почти все время со мной, а Шушик каждый день приносит свежие цветы, и мы вместе с ней ходим на могилу Зарик. И Чко и Шушик рассказывают о школе, рассказывают много такого, отчего я прихожу то в отчаяние, то вновь загораюсь надеждой.

Они рассказали, что комсомольское собрание обсудило вопрос поведения Чко и не только не вынесло ему выговора, но и, к удивлению Газет-Маркара, избрало Чко членом бюро комсомольской ячейки. Его кандидатуру выдвинул секретарь партячейки нашей школы — учитель Айказ Миракян. Они рассказали, что то злополучное собрание так и не приняло какого-нибудь определенного решения по моему вопросу, и Газет-Маркар действительно был вынужден исключить меня из школы в административном порядке, без согласия педагогического совета, и что потом выступил Айказ Миракян и спокойно сказал:

«Вопрос ученика Рача Данеляна — не частный вопрос, и, по мнению партячейки, им должны заняться высшие инстанции».

Все это хорошо, но из школы-то меня выгнали, и недалек тот час, когда я вынужден буду сообщить родителям эту тяжелую весть.

Как-то вечером к нам зашел товарищ Папаян.

Он не приходил со дня похорон Зарик. Шап сказал, что он болеет. Товарищ Папаян выглядел бледным, похудевшим, но, как всегда, был тщательно одет.

Пробыл он недолго. С трудом выговорил слова утешения отцу и матери и перед уходом не терпящим возражения тоном сказал мне:

— Жду тебя завтра утром.

На другое утро я вышел из дому.

Улица казалась мне чужой, но не потому, что она изменилась, а потому, что она вовсе не изменилась. Как всегда, по узеньким улочкам шли куда-то люди, а возле наших ворот самый младший братишка Погоса показывал другому малышу на летящих высоко в небе голубей, праправнуков погосовских голубей. По улице, где жил Папаян, проходил отряд октябрят, какой-то мальчик, похожий на Шапа, шагал впереди отряда с грохочущим барабаном, а десятки Шапов и Нунуш нестройно распевали старую, давно знакомую песню:

Все было прежним, давно знакомым и родным, но каким все это казалось мне ненужным, а улицы — такими пустыми…

Поднялся по деревянной лестнице, постучался.

— Войдите! — послышался голос Егинэ.

Через минуту она уже обнимала меня, а Шап, как волчок, вертелся вокруг и радостно кричал:

— Рач! Рач! Рач!..

Егинэ и товарищ Папаян усадили меня за рояль.

— Играй, — приказал учитель.

— Не могу…

— Играй.

Еще не было случая, чтобы я ослушался его. Я невольно протянул руки к инструменту, но тут же отдернул их, почувствовав холод клавиш.

— Играй.

И я заиграл. Взял аккорд, другой, потом все смешалось. Что я играл, и сам не знаю, только смутно чувствовал, что рассказываю товарищу Папаяну, Егинэ, Шапу, рассказываю всю свою жизнь, с того самого дня, когда по нашей пыльной улице прокатил экипаж и сын керосинщика Погос уцепился за него, а я, едва научившись говорить, закричал на всю улицу: «Файтон-кнут, файтон-кнут!»

Я ударял по холодным клавишам, белым и черным, как прожитые мною дни, ударял, и каждый удар воскрешал в памяти картины прошлого, знакомые и дорогие; улыбалась Зарик, Вардан-Карапет угощал краденой черешней, Мариам-баджи целовала меня и говорила: «Сватушка ты мой родненький…»

Потом началась буря в школе.

Громовым аккордом я ударил по методам «Умерла — да здравствует»…

А затем цветы и свечи, и мать, рухнувшая, как подрубленное дерево…

Я играл. Слезы катились по щекам, а на сердце становилось легче, перед глазами появился улыбающийся Шап, мой хороший, добрый маленький друг, большеголовый, худенький, настоящий головастик. В его глазах я видел тысячу улыбок, видел прекрасную жизнь, прекрасную, несмотря на то что все еще существуют в ней Газет-Маркар и Асатур Шахнабатян…

Я играл и не догадывался, что рождается мое первое сочинение, которое станет для товарища Папаяна самым дорогим подарком…

Я замолк, усталый и успокоенный, слез больше не было.

Папаян закрыл нотную тетрадь:

— Иди домой, с завтрашнего дня возобновишь занятия с ребятами.

И вдруг случилось неожиданное: в его глазах блеснули слезы, дрожащими руками он обнял меня, прижал к груди и сказал изменившимся голосом:

— Иди, дорогой…

Шап не отставал от меня. Он непременно хотел увидеть Нунуш, которую я каждый раз ставил ему в пример:

«Нунуш так бы не сделала, Нунуш все понимает».

«Подумаешь…»

«Да, все понимает, не то что ты…»

Он обиженно замолкал.

И однажды вслед за мной он явился в интернат.

Ребятишки были на прогулке. В знакомом зале дожидалась меня Нунуш.

Шап косо взглянул на девочку:

— Это ты Нунуш?

— Я.

— А я Шап. А ну, сыграй.

Нунуш словно только этого и ждала. Она села за рояль и начала быстро играть упражнения. Шап смотрел на нее, постепенно мрачнея. А когда Нунуш кончила играть, он заявил:

— А тебя все равно не примут в музыкальную школу, не примут…

— Да? Как бы не так! — сказала Нунуш, собираясь расплакаться.

— Почему не примут, Шап? — спросил я.

— Потому что, потому что… — Он вдруг заплакал.

Мой Шап просто завидовал Нунуш.

Я успокоил его, сказав, что они оба поступят и что они должны стать хорошими друзьями, не то я перестану их любить и не буду больше заниматься с ними…

Но откуда я мог знать, что пророчество Шапа сбудется!

К нам домой снова пришел Асатур Шахнабатян. Он с холодной вежливостью пожал руку отцу, сказал, что они вместе с матерью выражают глубокое соболезнование по случаю смерти Зарик, и обратился ко мне:

— По просьбе ученического комитета заведующий школой согласился восстановить тебя. С завтрашнего дня можешь ходить на занятия.

Для родителей это было неожиданностью: уже несколько дней, чтобы не огорчать стариков, я по утрам выходил из дому и шел заниматься к Папаянам, а отец и мать думали, что я в школе…

Но заявление Асатура удивило и меня: ведь я-то хорошо знал и Асатура Шахнабатяна, и его дядюшку Газет-Маркара.

Считая свою миссию законченной, Асатур ушел.

— Это еще что такое? — спросил отец.

— Потом объясню, — ответил я и побежал к Чко. Занятый Нунуш, я уже несколько дней не виделся с ним.

Чко не знал всех подробностей, но из его рассказа я понял многое.

Выяснилось, что несколько дней назад на общешкольном комсомольском собрании обсуждался вопрос о моем исключении. По совету Айказа Миракяна собрание решило обратиться в Центральный Комитет комсомола и в наркомат просвещения.

— Не знаю, наверно, именно поэтому Асатур пришел к вам, — сказал Чко.

На следующий день я пошел в школу.

Занятия еще не начались. У ворот я поздоровался со сторожем Багдасаром, который, по обыкновению, ворчал на какого-то малыша.

— Здравствуй, дядюшка Багдасар.

— Здорово, сынок. Вот чертенята, никак не угомонятся!

Сердце мое колотилось от радости, я чуть было не расцеловал этого ворчливого старика.

— Дядюшка Багдасар, отец кланялся тебе, — тут же придумал я.

— Спасибо, сынок. Ну что ты поделаешь с этими сорванцами!..

Я засмеялся и вошел во двор. По лестницам парадного подъезда медленно спускались «Умерла — да здравствует», Газет-Маркар, Дед, Айказ Миракян и еще два незнакомых мне человека. Я снял шапку. Первым меня заметил Маркар. Он широко улыбнулся. Затем, обращаясь к Деду и двум незнакомцам, сказал:

— Вот один из лучших учеников нашей школы, Рач Данелян. В семье у него несчастье, сестренка умерла, несколько недель он не ходил в школу…

— Лицо этого юноши мне знакомо, — протянул мне руку Дед. — Я где-то его видел.

Миракян шепнул ему что-то на ухо.

— Ах, вот как? — улыбнулся Дед и, обращаясь ко мне, добавил: — Видишь, как тебя хвалит заведующий школой?..

В этот день все было как во сне.

Ученики ходили взволнованные и взбудораженные. По школе разнеслись удивительные, почти фантастические слухи, которым трудно было поверить:

— Системы звеньев больше не будет.

— Заведующего снимают…

— Из Москвы инструкция…

Урок «Умерла — да здравствует» не состоялся.

А математик Церун Драмбян, войдя в класс, объявил:

— Садитесь парами, я не намерен больше заниматься по этой идиотской системе…

Если бы раньше мне сказали, что для переезда семье Газара понадобится шесть телег, я бы рассмеялся. Мебели в их доме только и было, что комод, старый длинный стол и два красных дгола, висевших на большом гвозде.

Но, когда встал вопрос о переезде на новую квартиру, выяснилось, что нужны пять телег и фаэтон «для домашнего имущества и для сестрицы Вергуш с полдюжиной девчонок», как говорил бывший продавец керосина, ныне каменщик Торгом.

Никогда не забуду этого прощального вечера. Все собрались у Газара. Женщины и сестрица Вергуш то плакали, то смеялись. Мариам-баджи принесла огромное блюдо пахлавы и поставила на стол, с которого сестрица Вергуш уже убрала скатерть. На столе еще стояли пузатый графин с желтоватой жидкостью и три серебряные рюмочки, из них мужчины по очереди пили водку.

— Мои дорогие соседи, — сказал Газар, — вот уже много лет мы живем в мире и согласии. Недаром ведь говорится: «Не имей сто рублей, а имей сто друзей». Коли обижал вас ненароком, извините. Месроп-джан, братец ты мой, крепись, что поделаешь, так уж устроен этот мир. Дай бог здоровья Рачу… Сурен-джан, Торгом, Мариам-баджи, сестрица Эрикназ, будьте здоровы…

Что может быть радостнее этого события — семья из сырого, ветхого домишки перебирается в новую, прекрасную квартиру. Но после каждого слова Газара на глаза улыбающихся людей навертывались слезы. Когда жидкость в пузатом графине значительно поубавилась, к плачущим женщинам присоединились и мужчины. Все они по очереди обнимали Газара, целовали его, приговаривая:

— Счастливо жить на новом месте! Да благословит господь твой новый очаг! — и отворачивались утереть слезу.

Помянули Врама и Зарик, молча, не чокаясь, выпили за упокой их душ. Женщины стали всхлипывать, Мариам-баджи запричитала…

Не спали всю ночь. Утром подъехали телеги, и тут выяснилось, что Торгом не ошибся в своих расчетах. Сестрица Вергуш друг за дружкой вытащила из своего подвала несколько кувшинов, несколько бочек, какие-то железки, старый примус, целую кучу табуреток и прочий хлам. Все это мы погрузили на телеги. Отец, Торгом и Газар с трудом вытащили комод, который сестрица Вергуш заранее освободила от вещей: их хватило на целую телегу. Тут была посуда, бутылки, мешочки с сахаром, с сушеной зеленью, с крупой и разными продуктами. Двое мужчин подтащили к подводам три мешка муки. Потом стали выносить постель. Тут уж удивлению моему не было предела. Под руководством Каринэ я погружал вещи на телеги. А их всё несли и несли: подушки, одеяла, мутаки и несчетное количество тюфяков.

Наконец вытащили две тахты и старый стол.

Когда все это погрузили на телеги, а сестрица Вергуш и шесть ее дочерей уже сидели в фаэтоне, Газар снова обратился к собравшимся:

— Ну, будьте здоровы, не поминайте лихом!

Он уже подал знак, чтобы телеги и фаэтон трогались, когда вдруг сестрица Вергуш вскрикнула:

— Вай, чтоб ослепнуть мне, а домовая книга, а печать?

Разворошив две телеги, наконец, нашли домовую книгу и печать, которые сестрица Вергуш торжественно протянула Каринэ:

— На́, Каринэ, я знаю, теперь ты будешь домоуправом…

Пустились в дорогу. Во дворе почти никого не осталось, все пошли вслед за телегами. Телеги скрипели, и, ударяясь о колеса, громыхал бидон из-под керосина. Сестрица Вергуш беспокоилась:

— Слушай, этот бидон вконец разобьется!

Бидон переложили. Воцарилось странное молчание. Мы не знали, о чем говорить.

Наконец перед нами открылся широкий проспект, по обеим сторонам которого, за деревянными заборами, высились недостроенные дома.

— Вот здесь будет маслокомбинат, — объяснял Торгом, — здесь — родильный дом, а этот — тоже жилой…

Некоторые дома были уже готовы. Трехэтажные, четырехэтажные, белые, серые, розовые, с широкими окнами, просторными подъездами.

Остановились у одного из этих зданий. Газар достал ключи и вошел в подъезд.

Квартира его была на третьем этаже. Мы с восхищением осмотрели две комнаты, кухню, которая была не меньше прежней комнаты Газара, балкон, откуда виднелось наше тутовое дерево. По этому поводу Хаджи насмешливо сказал Газару:

— И чего ты так убивался, парень, — ведь совсем рядом живешь…

Когда вещи перенесли в квартиру, оказалось, что их действительно мало. Расставили все в одной комнате, а другая оставалась совсем пустой.

Газар прибил в пустой комнате огромный гвоздь и повесил два красных дгола…

Я никогда не забуду этого собрания. Дело было, конечно, не в «модельных» туфлях отца или «духовном лице» — Комитасе, хотя были упомянуты и туфли и Комитас. Обсуждался вопрос о новой трудовой школе, которую товарищ Шахнабатян, «Умерла — да здравствует» и им подобные представляли совсем не так, как сотни людей, сидящих в зале.

Особенно радовало меня то, что место товарища Папаина как представителя наркомата просвещения было в президиуме, а «Умерла — да здравствует» сидела в зале.

Наконец к трибуне вышел тот самый человек в очках, с которым я сфотографировался еще в музыкальной школе.

— Товарищи! — начал он. — Наркомат просвещения в последнее время организует такие совещания во всех школах города и республики. Наркомат поручил мне и товарищу Папаяну провести у вас собрание…

Это была настоящая буря.

Откуда было известно Центральному Комитету все то, что волновало нас — товарища Папаяна, товарища Миракяна, товарища Драмбяна, Парнака Банворяна, Лилик Тер-Маркосян, меня?..

— Центральный Комитет требует… — И слова наркома терялись в громе аплодисментов.

Многого я не помню. Помню только, что выступила и «Умерла — да здравствует». Свою пламенную речь она закончила следующими словами:

— Время покажет, кто был прав. Я… мы уйдем. Напоминаю: справедливость хворает, но не умирает… А пока что, — она подошла к наркому и протянула ему какую-то бумагу, — вот мое заявление…

— Мы предлагаем вам работать вместе с нами, — сказал нарком. — Просто придется перестроиться.

— О не-е-ет, — протянула «Умерла — да здравствует», — не знаю, как кто, а я не могу.

…Газар снова обратился к собравшимся:

— Ну, будьте здоровы, не поминайте лихом!

Она гордо сошла со сцены и не оглядываясь вышла из зала.

После совещания мы все высыпали на улицу. Товарищ Папаян обнял меня за плечи и рассказал последнюю новость:

— С сентября открывается музыкальная десятилетка.

Рядом с нами шли Газет-Маркар и Парнак Банворян.

— Давно надо было устроить это совещание. Я всегда так думал, — говорил Газет-Маркар.

Асатур шел мрачный. Он хорошо понимал, что звезда его закатилась.

Все ушли. Получилось так, что я должен был проводить Шушик. Мы попрощались с товарищем Папаяном и Асатуром.

— Я тебя провожу, Шушик, — предложил Асатур.

— Нет, Рач живет в наших краях, — ответила Шушик. — Спокойной ночи, товарищ командир…

Асатур ушел расстроенный, и, как ни странно, во мне даже шевельнулась какая-то жалость к нему.

— Ой, я очень боюсь собак! — сказала Шушик и взяла меня под руку.

Было уже поздно. На улицах ни души. Я молчал, взволнованный дневными впечатлениями и присутствием Шушик.

— Ты не боишься собак? — спросила она.

— Собак? Нет, не боюсь.

— А людей?

Странный вопрос. Я долго думал. Всякие встречались люди, и хорошие и плохие: парон Рапаэл и Газар, тикин Грануш и Мариам-баджи, убийца Длинный и Вардан-Карапет, товарищ Шахнабатян и товарищ Папаян, Газет-Маркар и десять Амазов, «Умерла — да здравствует» и она, Шушик…

— Нет, не боюсь, — наконец ответил я.

— И я не боюсь, — сказала Шушик. — Я очень люблю людей, очень люблю…

Не знаю почему, я рассказал Шушик про Шапа и Нунуш, сказал, что Нунуш очень похожа на нее и что я очень люблю Нунуш.

Мы уже давно дошли до ее дома, стояли под деревом и разговаривали. И я вновь и вновь повторял ей, как люблю Нунуш.

В августе в музыкальной школе начались приемные экзамены. Шап и Назик с нетерпением ожидали этого, но больше всех не терпелось мне: ведь я собирался поразить товарища Папаяна.

Шап блестяще сдал экзамен, его даже приняли сразу во второй класс. А Назик…

— Ты ошибся. Ничего, всякое случается, — утешал меня Папаян. — Ведь у бедной девочки неважный слух.

Я едва сдерживал слезы!

— А как же она готовила уроки?

— Бывает, — говорил Папаян, — бывает. Девочка просто очень увлеклась игрой на рояле.

Я верил моему учителю. Вспомнил, как зачарованно смотрела Назик на мои руки, когда я играл. Учитель мой все понимает и прощает, но я-то не могу себе простить — ведь я обещал ей… Она выскочила из экзаменационной комнаты и убежала. Я понимал — убежала поплакать.

Я пошел за ней, разыскал ее, обнял. Она всхлипнула и стала колотить меня по груди маленькими кулачками.

— Не хочу, нет!..

Люди, собравшись во дворе музыкальной школы, с удивлением смотрели на нас, а Назик все плакала, топала ногами.

— Нунуш-джан, Нунуш-джан… — повторял я, беспомощно оглядываясь.

Я взял ее на руки и почему-то пошел к Шапам. Все были дома. Девять коротышек с любопытством уставились на нас. Я уложил обессилевшую девочку на тахту.

Я рассказал Сагануш и Амазу о печальном событии.

— Ничего, всякое бывает.

Чтобы утешить меня, Амаз вспомнил какую-то смешную историю из своей жизни.

— Эх, Рач-джан, столько мы еще в жизни наделаем ошибок, и ты и я — люди ведь…

Но я не находил себе места. Хотелось побыть одному. Я попрощался, Шап вышел вместе со мной. Я попросил его сходить в интернат и сказать воспитательнице, что Назик у них.

Утром чуть свет я пришел в интернат, но девочки там не было.

— Где Нунуш? — с тревогой спросил я у воспитательницы.

Она улыбнулась.

— Твой коротышка еще раз приходил, принес от отца записку. Просил, чтобы разрешили оставить девочку еще на один день.

Я пошел к Шапу. Взрослых не было дома. Назик сидела на тахте, а девять коротышек всячески старались развеселить Назик.

С тех пор Назик почти каждый день бывала в гостях у Шапа. Девочка шла туда с большой охотой. Видимо, ей нравилась молчаливая преданность девяти рыцарей.

Между тем Амаз с каждым днем становился задумчивее.

— Амаз!

— Что, Рач-джан?

— Ты вроде какой-то грустный.

— Да нет, с чего ты?

И так день, два, три. Я чувствовал, что он чем-то сильно озабочен.

И однажды, когда мы были одни, Амаз сказал:

— Рач-джан, я и Сагануш долго думали. Я вот говорю: где девять, там и десять. Да и ребенок хорошо себя чувствует среди этих чертенят. Ну, а у нас, сам знаешь, дочки нет… И ей хорошо будет, и нам в радость… Что скажешь, Рач-джан?

Маленького роста был Амаз, но как вдруг вырос в моих глазах он, отец девятерых детей, собиравшийся удочерить десятого!

Маленький билет в клеенчатой обложке.

Когда тебе протягивают этот билет и рядом с портретом Ленина ты видишь красиво выведенную черной тушью свою фамилию, сердце переполняется невыразимым чувством.

Юноша, вручивший этот билет, наверно, хорошо понимает тебя. Он мягко улыбается:

— Ну, поздравляю, будь достоин…

Ты что-то невнятно отвечаешь, берешь билет и выскакиваешь на улицу. Хочется кричать, сообщить всем, что ты теперь комсомолец, член Ленинского комсомола.

Нащупываешь в кармане билет, сердце поет от счастья, и ты спешишь домой — поделиться своей радостью с близкими…

Мать сидит под тутовым деревом, перебирает рис.

После смерти Зарик она почти перестала улыбаться, а Мариам-баджи, Эрикназ и другие женщины стараются не оставлять ее одну.

Я подошел. Она подняла голову:

— Пришел, сынок?

— Да, мама.

Я вынул из кармана комсомольский билет и протянул ей.

Глаза матери увлажнились, а Мариам-баджи медленно прочла:

— «Рач Месропович Данелян».

Мариам-баджи и мать, конечно, не могли понять моего счастья. Мать просто радовалась за меня, а Мариам-баджи, не зная, что сказать, проговорила!

— Да хранит тебя господь! Хороший, очень красивый…

Всем, кроме Грануш, я показал свой билет.

Отец обрадовался не меньше меня. Он сказал:

— Сходи к крестному, покажи ему (речь шла о Газаре), пусть порадуется.

Потом я пошел к Папаянам.

Учитель был очень взволнован.

— Рад за тебя. Хорошие времена наступили, завидую тебе, Рач…

Я сел за рояль. Голова слегка кружится. Какая-то еще незнакомая мелодия поет в моей душе. Кто-то зовет меня издалека. Какой-то маленький мальчик, кряхтя, тащит огромный барабан. Горны весело трубят. Вначале мы все шагаем в строю, в красных галстуках. Потом постепенно галстуки исчезают и, соединившись, превращаются в огромное знамя, с которого улыбается Ленин… Четко чеканит шаг наш отряд… С балкона нового дома, что напротив, смотрит Газар и говорит тоном знатока: «Маладэц, Рач, здорово!..»

Я убежал.

Егинэ засмеялась мне вслед:

— Сумасшедший!..

…В комнате на полу был разостлан ковер.

На ковре шесть малышей стояли на головах.

Рыженькая веснушчатая девочка сидела на стуле и строго говорила тоном судьи:

— Шап делает лучше всех.

Кто-то из стоящих на голове засмеялся — я понял, что это Шап.

Ребята заметили меня.

— Вай, Рач, Рач! — весело закричала девочка, и новоиспеченные акробаты тут же вскочили на ноги…

Они облепили меня, как мухи. Я еле добрался до тахты. Один из младших Амазов повис на моей спине, другой — на шее, а на руках у меня была Нунуш…

— Смотрите, что я вам принес, — сказал я, извлекая из кармана конфеты.

Каждый взял свою долю. По предложению Шапа конфеты для остальных ребят я отдал Нунуш.

— А то мы их съедим, — объяснил Шап.

Наконец пришли Сагануш и Амаз.

— Вот молодчина, что зашел! — обрадовался Амаз.

Он и раньше любил меня, но, после того как появилась Нунуш, или, как он называл ее, Назан, Амаз еще сильнее привязался ко мне.

— Эти девять ребят мне богом дарованы, а этот ангелочек — тобой, — говорил он с повлажневшими глазами.

Амаз и Сагануш, узнав о моей радости, решили непременно отпраздновать ее.