Писатель, сценарист и колумнист, подрабатывающий в отделе маркетинга компании «Байду», китайского интернет-гиганта. Чэнь Цюфань (он же Стэнли Чан) публиковал свои работы в таких изданиях, как Science Fiction World, Esquire, Chutzpah! и ZUI Found. Лю Цысинь, самый известный китайский писатель-фантаст, похвалил дебютный роман Чэня «Мусорный прибой», назвав его «лучшим НФ-произведением о ближайшем будущем». Чэнь получил большое число литературных наград, в том числе тайваньскую Dragon Fantasy Award, а также китайские награды «Иньхэ» («Галактика») и «Туманность» («Синъюнь»). Переводы его произведений на английский язык опубликованы в таких изданиях, как Clarkesworld, Lightspeed, Interzone и The Magazine of Fantasy & Science Fiction. В 2012 году его произведение «Лицзянские рыбы» получило награду Science Fiction and Fantasy Translation, а «Год крысы» Лэрд Баррон выбрал для антологии The Year’s Best Weird Fiction: Volume One.

Три произведения, которые вошли в данный сборник, — «Год Крысы», «Лицзянские рыбы» и «Цветок Шацзуй», демонстрируют уникальную эстетику Чэня, его стремление смешать глобальный посткиберпанк с традициями и историческим наследием Китая. Чэнь — циничный, исполненный надежды, игривый и нравоучительный — запечатлевает дух времени и культуру Китая, которая претерпевает период потрясений и трансформации. Чтобы узнать о том, как этот аспект китайской жизни отражен в фантастике, прочтите эссе Чэня «Расколотое поколение», которое приведено в конце данной книги.

Чэнь родился в г. Шаньтоу (провинция Гуандун) и закончил Пекинский университет, одно из элитных учебных заведений Китая. Чэнь говорит на диалекте Шаньтоу, а также на кантонском, китайском и английском. Он, литератор-виртуоз, написал несколько рассказов на классическом китайском — это приблизительно то же самое, как если бы современный англоязычный автор сочинил рассказ, используя язык Чосера. Чэнь также пишет на кантонском диалекте и на современном стандартном китайском. Лингвистические различия и языковое разнообразие, характерное для его родины, создают фон и служат мощным символом в его романе «Мусорный прибой[3]», который я перевожу на английский. Действие рассказа «Цветок Шацзуй» тоже происходит в мире «Мусорного прибоя».

Снова темнеет. Мы уже два дня торчим в этой адской дыре, но не видели ни одной крысиной шерстинки.

Мои носки похожи на засаленные кухонные полотенца. Они так меня раздражают, что хочется кому-нибудь врезать. Живот сводит от голода, но я заставляю себя идти вперед. Мокрые листья, словно ладони, с силой бьют меня по лицу. Это больно.

Я хочу вынуть из рюкзака учебник биологии, вернуть его Стручку и сказать: «В этой дурацкой книге восемьсот семьдесят две страницы». Еще я хочу отдать Стручку его очки, хотя они не тяжелые, совсем не тяжелые.

Стручок погиб.

Инструктор по физподготовке сказал, что страховая компания заплатит его родителям. Сколько именно, он не сказал.

Родители Стручка наверняка будут рады получить то, что напомнит им о нем. Поэтому я достал из его кармана очки, а из его водонепроницаемого рюкзака — эту проклятую книгу. Может, благодаря этим вещам родители Стручка не забудут, что их сын — в отличие от всех нас — был хорошим учеником.

Настоящее имя Стручка — Мэн Сянь. Но мы звали его «Стручок», потому что, во-первых, он был маленьким и тощим, как гороховый стручок, и, во-вторых, он всегда шутил, что его предок — монах, экспериментировавший с горохом, Грегор «Мэн-Дэ-Эр» Мендель.

Говорят, произошло следующее: когда взвод шел по вершине заброшенной плотины, Стручок заметил, что на ее краю из трещины в бетоне пробилось редкое растение. Чтобы сорвать его, Стручок вышел из строя.

Может, его подвело плохое зрение, а может, тяжелая книга вывела его из равновесия. В любом случае все увидели, как Стручок — реально похожий на зеленый стручок — катится, подскакивая по изогнутому склону плотины. Он пролетел сотню метров, а то и больше, а затем резко остановился, напоровшись на торчавшую из воды ветку.

Инструктор поручил нам забрать тело и положить его в мешок для трупа. Он еще подвигал губами, а затем перестал — собирался что-то сказать, но сдержался. Если честно, то мне даже захотелось услышать от него эти слова, которые мы так часто слышали:

Вы, студенты, — идиоты. Даже выжить не можете.

Он прав.

Кто-то хлопает меня по плечу. Черная Пушка. Он, словно извиняясь, улыбается мне:

– Пора поесть.

Удивительно, как дружелюбно ко мне настроен Черная Пушка. Возможно, дело в том, что он шел рядом со Стручком, и теперь жалеет, что не успел его схватить.

Я сажусь рядом с костром, чтобы высушить носки. У риса отвратительный вкус, а пахнет он сырыми носками, которые поджариваются у огня.

Черт. Я в самом деле плачу.

Со Стручком я познакомился в конце прошлого года — в университете, на собрании, посвященном мобилизации. В аудитории повесили ярко-красное полотнище с лозунгом: «Любить страну и поддерживать армию — дело чести. Слава тем, кто защищает людей и убивает крыс». Руководители университета, один за другим, выходили на трибуну и произносили речи.

По воле случая наши со Стручком места оказались рядом. У меня, студента, изучавшего китайскую литературу, не было ничего общего с ним, аспирантом-биологом, если не считать того, что мы оба не нашли работу после получения диплома. Наши личные дела остались в университете, и нам самим пришлось задержаться там еще на год, а может, и дольше.

Лично я намеренно завалил экзамен по классическому китайскому, чтобы получить возможность остаться в университете. Я с отвращением думал о том, что мне придется искать работу, снимать квартиру, приходить на службу к девяти утра, мечтать о том, как в пять вечера я оттуда уйду, вникать в офисные интриги и так далее. В универе было гораздо приятнее: тут я мог бесплатно скачивать музыку и фильмы и наедаться до отвала в местной столовой всего за десять юаней. Каждый день я просыпался после полудня и шел играть в баскетбол. Кроме того, тут было полно красивых девушек — хотя, конечно, я мог только смотреть на них, но не трогать.

Если честно, то у меня даже не было выбора — все решала ситуация на рынке вакансий и отсутствие у меня ценных навыков, которые нужны работодателям. Но признаваться в этом родителям я не собирался.

У Стручка была другая проблема: из-за торговой войны с Западным альянсом ему не выдали визу, а на родине студент-биолог никаких перспектив не имел — особенно такой, который больше любит читать, чем куда-то пробиваться.

Мне совсем не хотелось вступать в Группу по борьбе с грызунами. Слушая выступления пропагандистов, я вполголоса пробурчал:

– Почему они не поручат это армии?

Стручок повернулся ко мне и начал меня поучать:

– Неужели ты не знаешь, что сейчас очень напряженная ситуация на границе? Задача армии — защищать страну от иностранных агрессоров, а не воевать с крысами.

Он псих, что ли? Какой нормальный человек так говорит? Я решил его немного потроллить.

– Ну, пусть отправят местных крестьян.

– Разве ты не знаешь, что наши запасы зерна на исходе? Крестьяне должны обеспечивать страну продовольствием, а не воевать с крысами.

– Так, может, применить крысиный яд? Это дешевый и быстрый способ.

– Но ведь нам противостоят не обычные крысы, а неокрысы. Обычные яды на них не действуют.

– Тогда сделайте генетическое оружие, которое истребит за несколько поколений всех крыс.

– Разве ты не знаешь, что генетическое оружие невероятно дорогое? Оно должно служить фактором сдерживания враждебных иностранных государств, а не уничтожать крыс.

Я вздохнул. Этот парень, словно телефонное голосовое меню, обладал ограниченным запасом фраз, которые он постоянно использовал. Троллить его было совсем не интересно.

– Значит, воевать с крысами должны выпускники университетов? — спросил я с улыбкой.

Стручок задохнулся и даже побагровел. Пару минут он не мог выдавить из себя ни слова, а затем снова начал сыпать банальными фразами — например, «судьба страны зависит от каждого гражданина». Но в конце концов он назвал и вескую причину: «Бойцы Группы по борьбе с грызунами получают питание и жилье, а после увольнения в запас им гарантированы рабочие места».

Наш взвод вернулся в город за припасами.

Чтобы бороться с дезертирством, командование распределяет студентов в отряды, которые действуют как можно дальше от их родных мест. Мы все говорим на разных диалектах, и поэтому каждый ломает мозг и язык, чтобы общаться с товарищами на стандартном современном китайском.

Я захожу на почту, чтобы отправить книгу и очки Стручка его родителям. Я пытаюсь написать им пару теплых слов, но ничего не могу придумать, так что в конце концов вывожу на листе бумаги лишь одну фразу: «Сочувствую вашей потере».

А вот открытка, которую я пишу Сяося, буквально до краев наполнена крошечными, плотно упакованными иероглифами. У Сяося такие длинные ноги. Это, наверное, уже двадцать третье письмо, которое я отправляю ей.

Я нахожу магазин, где можно зарядить телефон, и отправляю СМС родителям. Когда мы «в поле», там связи чаще всего нет.

Хозяин магазина с улыбкой берет у меня юань. Жители городка, скорее всего, никогда не видели такого количества выпускников одновременно (хотя прямо сейчас мы все измазаны грязью, и вид у нас не очень). Какие-то старики и старухи показывают нам большие пальцы, но, вероятно, думают только о деньгах, которые получит от нас городская экономика. Я вспоминаю Стручка, и мне хочется показать им «фак».

Договорившись о похоронах Стручка, инструктор по физподготовке ведет нас в дешевый ресторан.

– Мы выполнили норму всего на семьдесят шесть процентов, — говорит он.

Ему никто не отвечает: все стараются как можно быстрее умять свою порцию риса.

– Работайте лучше. Постараемся заслужить награду «Золотая кошка»!

Ему все равно никто не отвечает. Мы знаем, что за эту награду инструктор получит премию.

Стукнув кулаком по столу, инструктор по физподготовке встает.

– Так и будете всю жизнь бездельничать, лодыри?

Я хватаю свою миску с рисом, опасаясь, что сейчас он перевернет стол.

Но он этого не делает. Чуть погодя он снова садится на свое место.

– Может, наш детектор сломался? — шепчет кто-то.

Тут все начинают говорить одновременно. Большинство согласно с тем, что детектор, скорее всего, сломан. Кто-то пересказывает слух о том, что какой-то отряд настроил свой детектор на поиск редкоземельных металлов и газовых месторождений и ушел в горнодобывающий бизнес, одним ударом решив для себя проблему безработицы.

– Это бред, — говорит инструктор. — Детектор реагирует на метку, которая находится в крови крысы. Как он может найти газовое месторождение? — Чуть помолчав, он добавляет: — Пойдем вниз по течению. Там мы точно их найдем.

Как только я увидел инструктора по физподготовке, то сразу понял, что хочу ему врезать.

Когда в первый день сборов мы прибыли в лагерь, он походил взад-вперед перед строем, а затем мрачно спросил:

– Зачем вы здесь?

После паузы Стручок неуверенно поднял руку.

– Да?

– Чтобы защищать родину, — ответил Стручок.

Все рассмеялись. Только я знал, что он не шутит.

Выражение лица инструктора не изменилось.

– Думаешь, это смешно? За эту шутку я награждаю тебя десятью отжиманиями.

Мы засмеялись еще громче.

– Все остальные — сто отжиманий!

Охнув, мы приступили к выполнению задачи. Инструктор медленно расхаживал среди нас; если какой-то боец отжимался неправильно, инструктор исправлял его стойку с помощью дубинки.

– Вы здесь потому, что все вы — неудачники! Вы жили в новых общежитиях, построенных на средства налогоплательщиков, ели рис, который вырастили крестьяне, наслаждались всеми привилегиями, которые страна могла вам дать. Чтобы вы могли учиться, ваши родители потратили деньги, отложенные на похороны. Но вы даже не нашли работу, не смогли даже позаботиться о своем выживании. Вы годитесь только на то, чтобы ловить крыс! На самом деле вы даже хуже крыс. Их можно экспортировать, продать за иностранную валюту, а от вас какая польза? Поглядите в зеркало на свои уродливые морды! Какие навыки у вас есть? Давайте посчитаем: вы умеете кадрить девочек, играть на компьютере и списывать на контрольных. Отжимайтесь! Пока не закончите, еды не получите!

Я отжимался, стискивая зубы от напряжения, и думал: «Пусть кто-нибудь один взбунтуется, и тогда мы всей толпой его уроем».

Похоже, что остальные думали так же, поэтому ничего не произошло.

Во время обеда было слышно, как палочки стучат по мискам, — у нас дрожали руки. Один новобранец, такой загорелый, что его кожа казалась почти черной, не совладал с палочками и уронил на землю кусочек мяса.

– Подними его и съешь, — сказал инструктор.

Но новобранец оказался упрямым. Он уставился на инструктора, но не сдвинулся с места.

– Откуда, по-твоему, берется твоя еда?! — воскликнул инструктор. — Я тебе объясню: деньги для закупки продовольствия отрезали от бюджета министерства обороны. Каждое зернышко риса, каждый кусок мяса, который ты ешь, отняли у настоящего солдата, и он сейчас голодает.

– Ну и что? — буркнул новобранец.

Шарах! Инструктор перевернул стол. Нас залило супом, засыпало рисом и овощами.

– Значит, никто из вас есть не будет, — сказал инструктор и ушел.

С тех пор новобранца прозвали «Черная Пушка».

На следующий день к нам прислали «доброго полицейского» — главу районной администрации. Он начал с политинформации. Процитировав фрагмент из «Книги песен» (десятый век до нашей эры, «крыса, о крыса, не ешь мое пшено»), он вкратце описал тот вред, который крысы причинили человечеству за три тысячи лет. Затем он вспомнил о современных международных событиях в сфере политики и экономики, объяснил, какую опасность представляет нынешнее нашествие крыс, и заверил нас в том, что их необходимо полностью истребить. И наконец он сообщил, что народ возлагает на нас свои надежды: «Любить страну и поддерживать армию — дело чести. Слава тем, кто защищает людей и убивает крыс».

В тот день мы ели досыта. Намекнув на инцидент, который произошел днем ранее, глава администрации раскритиковал инструктора по физподготовке. Он сказал, что мы, выпускники, — лучшие из лучших, будущие лидеры страны, что наши инструкторы должны вести себя справедливо, вежливо и дружелюбно, и учить нас, а не просто запугивать с помощью насилия.

Закончив речь, чиновник выразил желание сфотографироваться с нами. Мы строевым шагом встали в шеренгу, а он натянул веревку, которой должны были касаться носки наших ботинок, — ему хотелось увидеть, как хорошо мы маршируем.

Мы идем туда, куда течет вода. Инструктор по физподготовке прав: мы видим крысиный помет и отпечатки лап.

Уже холодает. Нам повезло — мы работаем на юге, но я даже не могу представить себе, как это — жить в палатках на севере, где сейчас ниже нуля. Официальные новости, как всегда, полны оптимизма: отряды Группы по борьбе с грызунами в нескольких районах уже расформированы со всеми почестями, а их бойцы получили хорошую работу в госкомпаниях. Но в списке счастливчиков я не вижу ни одного знакомого имени. Остальные бойцы из моего взвода тоже никого не знают.

Инструктор поднимает правый кулак. Стоять. Затем он разводит пальцы в стороны. Мы рассыпаемся цепью и проводим разведку.

– Приготовиться к бою.

Внезапно меня поражает невероятная нелепость происходящего. Если подобная бойня, похожая на игру кошки с мышкой, — это бой, значит, человека, вроде меня, у которого нет никаких амбиций и который трусливее комнатной собачки, может назвать «героем».

Среди кустов мелькает серо-зеленая тень. Неокрысы генетически модифицированы так, чтобы ходить на задних лапах, поэтому они движутся медленнее, чем обычные. Мы шутим: хорошо, что их создатели не вдохновлялись мышонком Джерри из «Тома и Джерри».

Но эта неокрыса стоит на четырех лапах. Ее живот раздут, что еще больше затрудняет передвижение. Может, крыса бере… а, нет, я вижу болтающийся пенис.

«Бой» превращается в фарс: толпа людей со стальным оружием преследуют крысу со вспученным животом. В полной тишине мы медленно продвигаемся по полю. Внезапно крыса бросается вперед, скатывается по склону холма и исчезает из вида.

Хором выругавшись, мы бежим вслед за ней.

У подножия холма мы находим нору, а в ней тридцать, сорок крыс с раздутыми животами. Большинство из них — дохлые. Та, которая только запрыгнула туда, тяжело дышит.

– Чума? — спрашивает инструктор.

Мы молчим. Я думаю про Стручка. Он бы знал ответ.

Чи. Брюхо умирающей крысы пронзил наконечник копья. Ухмыляясь, Черная Пушка выдергивает копье, разрезая брюхо крысы, словно спелый арбуз.

Все ахают. В животе крысы-самца более десятка крысиных эмбрионов — розовых, скрюченных, словно коктейльные креветки. Кое-кто из наших начинает блевать. Черная Пушка, все еще ухмыляясь, снова замахивается копьем.

– Стой, — говорит инструктор.

Черная Пушка отходит назад, посмеиваясь и вращая в руках копье.

Создатели неокрыс нарочно ограничили их способность к размножению: на каждую самку приходится девять самцов. Это было сделано для того, чтобы ограничить их численность и тем самым поддерживать их рыночную стоимость на одном уровне.

Но, похоже, что эти меры перестают работать. Самцы, которых мы видим, умерли, потому что их брюшная полость не предназначена для вынашивания зародышей. Но как они вообще забеременели? Очевидно, их гены пытаются преодолеть искусственно созданные границы.

Я вспоминаю о том, что мне давным-давно рассказала Сяося.

Номер Ли Сяося я вбил в мобильник четыре года назад, но никогда ей не звонил. Каждый раз, когда я доставал телефон, мне не хватало храбрости нажать на кнопку вызова.

В тот день я собирал вещи, готовясь уехать в тренировочный лагерь, и внезапно услышал, что откуда-то издалека доносится голос Сяося. Сначала я решил, что у меня глюки, но потом понял, что случайно позвонил ей, сев на телефон. Я в панике схватил мобильник.

– Привет, — сказала она.

– Э-э…

– Говорят, ты едешь убивать крыс.

– Угу. Не смог найти работу…

– Может, я свожу тебя в ресторан? Жаль, что за четыре года учебы мы с тобой так и не узнали друг друга поближе. Будем считать, что это прощальный ужин.

По слухам, у общежития Сяося всегда ждали дорогие машины. По слухам, она меняла мужчин с той же легкостью, с какой другие девушки примеряют платья.

В тот вечер мы сидели друг напротив друга и ели жареный рис с говядиной. Глядя на ее лицо, на котором не было ни грамма косметики, я вдруг понял: она действительно умеет завладевать душой мужчины.

После ужина мы с ней бродили по университетскому городку, смотрели на здания, на пустые скамейки, на бродячих кошек. Внезапно я затосковал по универу: мне хотелось, чтобы мои воспоминания о нем были связаны с ней, но таких воспоминаний у меня не было.

– Мой папа разводил крыс, а ты идешь их убивать, — сказала она. — Будешь воевать с крысами в Год Крысы. Смешно.

– После учебы будешь помогать отцу? — спросил я.

От подобного предположения Сяося отмахнулась. Для нее выращивать крыс — то же самое, что работать на конвейере или шить рубашки на фабрике. Мы все еще не контролировали ключевые технологии, и эмбрионы по-прежнему приходилось импортировать. Крысы, выращенные нашими фермерами, подвергались тщательному отбору; тем, кто его проходил, имплантировали чипы, обеспечивающие запрограммированное поведение. Затем этих крыс отправляли за рубеж и продавали богачам как домашних животных.

Все, что наша страна, мировая фабрика, могла предложить, — это большое количество дешевой рабочей силы, задействованной на наименее технологичном этапе производства.

– Говорят, у сбежавших крыс модифицированы гены, — сказала Ли Сяося.

По ее словам, некоторые владельцы крысиных ферм покопались в геноме крыс — так же, как некоторые производители изучали программную начинку айфонов, чтобы создать их копии. Хозяева ферм хотели увеличить долю самок в популяции и уровень выживаемости молодняка. В противном случае рентабельность была слишком низкой.

– Говорят, что на этот раз крысы не сбежали, — продолжала Сяося. — Хозяева ферм сами выпустили их, чтобы надавить на правительство и получить больше субсидий.

Я не знал, что ответить. Я чувствовал себя таким невеждой.

– Но это лишь один из слухов, — сказала Сяося. — Другие утверждают, что массовый побег крыс организовали страны Западного альянса, чтобы получить более выгодную позицию на торговых переговорах. Узнать истину всегда так сложно.

Я посмотрел на красивую и умную молодую женщину, которая шла рядом со мной. Я ей неровня; она — птица более высокого полета.

– Пришли мне открытку, — сказала она.

Ее смех вывел меня из задумчивости.

– А?

– Тогда я буду знать, что у тебя все хорошо. И относись к крысам серьезно. Не стоит их недооценивать. Я видела, как они…

Она так и не договорила.

Время от времени я чувствую, что из темноты на меня смотрят блестящие глаза. Они круглые сутки наблюдают за нами, анализируют нас. Мне кажется, что я уже слегка спятил.

На берегу реки мы нашли восемнадцать гнезд — невысоких цилиндрических строений приблизительно двух метров в диаметре. Вокруг одного из них сидят студенты-физики и обсуждают механическую структуру гнезда, состоящего из переплетенных палочек. Сверху гнездо закрыто толстым слоем листьев, словно его создатели хотели воспользоваться их восковидной поверхностью, чтобы создать водонепроницаемый слой.

– Я видел похожие постройки в деревнях дикарей — в одной передаче на канале «Дискавери», — говорит один из физиков.

Мы все подозрительно смотрим на него.

– Бред какой-то, — отвечаю я.

Сев на корточки, я разглядываю цепочки крысиных следов, которые ведут от одного гнезда к другому и к реке. Смысл этой картины не ясен. У крыс есть сельское хозяйство? Им нужны поселения? Почему они их бросили?

– Перестань думать о них, как о людях, — говорит Черная Пушка, холодно усмехнувшись.

Он прав. Крысы — не люди, и даже не настоящие крысы, а тщательно сконструированный товар — более того, товар, который не прошел контроль качества.

Я замечаю в следах что-то странное. Большинство из них меньше обычного и ведут только прочь от гнезд. Но перед каждым гнездом есть более глубокие следы, расстояние между которыми больше обычного. Между этими следами тянется длинная линия. Большие следы ведут только к гнездам, но не от них.

– Это… — я говорю медленно, стараясь, чтобы голос не дрожал… — Это — родильные залы.

– Господин! — К нам, ковыляя, подходит какой-то человек. — Вы должны это увидеть.

Он ведет нас к дереву. Под деревом стоит башня из камней, аккуратно сложенных друг на друга. Форма и цвет камней заставляют предположить, что у строителей было чувство меры и свои эстетические предпочтения. На дереве висят восемнадцать крыс-самцов; их разрезанные животы похожи на рюкзаки, у которых открыли молнию.

Вокруг дерева лежит ровный слой светлого песка. На нем бесчисленное множество крошечных следов; они окружают дерево, складываясь в расширяющуюся спираль. Я представляю себе процессию и мистические ритуалы. Должно быть, это было так же чудесно, как и церемония поднятия флага на площади Тяньаньмэнь в День образования КНР.

– Да ладно! На дворе же двадцать первый век! Люди высадились на Луне! Почему нас вооружили этим металлоломом? — завопил Стручок, вскакивая.

– Точно, — отозвался я. — Правительство постоянно говорит, что нужно модернизировать армию. Пусть нам выдадут какие-нибудь современные игрушки.

Другие бойцы, сидевшие вместе с нами в казарме, нас поддержали.

– СМИРР-НА!

Полная тишина.

– Современные игрушки? — спросил инструктор по физподготовке. — Таким, как вы? У вас, студентов, даже палочки для еды в руках не держатся. Если дать вам пушки, вы первым делом себе яйца отстрелите! Собирайтесь. Через пять минут уходим в марш-бросок на двадцать километров.

Каждому из нас выдали следующий комплект: короткое складное копье (наконечник можно было снять и превратить в кинжал), армейский нож с зазубренным лезвием, пояс для инструментов, компас, водостойкие спички, сухой паек и фляга. Инструктор не верил, что нам можно доверить что-то более сложное.

Словно доказывая его правоту, к концу марш-броска трое наших получили травмы. Один упал на нож и стал первым, уволенным из нашего взвода в запас. Не думаю, что он сделал это нарочно, — он был не настолько ловким.

Ближе к концу обучения я заметил тревогу в глазах бойцов. Стручок страдал от бессонницы; по ночам он крутился и ворочался, заставляя свою койку страшно скрипеть. К этому моменту я уже привык к жизни без телевизора, интернета и круглосуточных магазинов, но каждый раз, когда я думал о том, как проткну копьем из углеволокна теплое существо из плоти и крови, меня выворачивало наизнанку.

Конечно, были и исключения.

Проходя мимо тренировочного зала, мы видели, как потный Черная Пушка упражняется с копьем. Он сам, добровольно, устраивал себе дополнительные тренировки, а в свободное время постоянно точил свой нож. Один его знакомый сказал, что раньше Черная Пушка был тихим мальчиком — одним из тех, кого в школе обижают хулиганы. А теперь он, похоже, превратился в кровожадного мясника.

Шесть недель спустя мы впервые вступили в бой. Он продолжался шесть минут и четырнадцать секунд.

Инструктор по физподготовке приказал нам окружить небольшую рощу, а затем отдал приказ об атаке. Черная Пушка пошел первым. Мы со Стручком переглянулись, а затем, чуть помедлив, пошли вслед за ним. Когда мы с ним добрались до места действия, там уже была только лужа крови и куча переломанных костей. Мне сказали, что Черная Пушка в одиночку убил восемь крыс. Одну тушку он оставил себе.

После боя инструктор провел собрание, на котором похвалил Черную Пушку и покритиковал «отдельных лентяев».

Черная Пушка снял шкуру со своего трофея, но не обработал ее как следует. Она сгнила, начала вонять, и в ней завелись черви. В конце концов, сосед Черной Пушки дождался момента, когда его не было рядом, и сжег ее.

Боевой дух упал.

Неясно, что хуже — то, что крысы научились обходить искусственно созданные барьеры, препятствующие размножению, или то, что у них обнаружились признаки разумного поведения: постройки, иерархическое общество и даже религиозные ритуалы.

Моя паранойя усиливается. В лесах полно глаз, а из травы постоянно доносится чей-то шепот.

Сейчас ночь. Меня мучает бессонница, и я вылезаю из палатки.

В начале зимы звезды светят так ярко, что мне кажется, будто я вижу самые дальние уголки вселенной. Тишину пронзает стрекотание какого-то одинокого насекомого. Мое сердце сжимается от невыразимой тоски.

Ша! Я поворачиваюсь на звук. В пяти метрах от меня на задних лапах стоит крыса, словно еще один солдат, скучающий по дому.

Я тянусь за ножом, спрятанным в сапоге. Крыса тоже пригибается. Мы не сводим друг с друга глаз. Как только моя ладонь касается рукояти, крыса разворачивается и исчезает в лесу. Я выхватываю нож и бегу за ней.

Обычно я догоняю крысу за тридцать секунд, но сегодня ночью, похоже, вообще не могу даже сократить дистанцию между нами. Время от времени крыса оборачивается и смотрит, не отстал ли я. Это приводит меня в ярость.

Воздух наполнен сладким ароматом гниения. На небольшой поляне я останавливаюсь, чтобы отдышаться. У меня кружится голова. Деревья вокруг меня раскачиваются и изгибаются, странно поблескивая в свете звезд.

Из леса выходит Стручок. На нем очки, которые уже должны быть у его родителей, в нескольких тысячах километров отсюда. В его груди нет дыры, которую пробила ветка.

Я оборачиваюсь и вижу своих родителей. Папа в старом костюме, на маме простое платье. Они улыбаются. Они выглядят моложе, и волосы у них еще не седые.

По моим щекам текут слезы. Мне не нужна логика. Мне не нужен здравый смысл.

Инструктор по физподготовке нашел меня до того, как я умер от переохлаждения. Он сказал, что слез и соплей на моем лице было столько, что ими можно было наполнить флягу.

Стручок наконец-то сказал что-то осмысленное.

– Жизнь — такая…

Предложение он не закончил. Утомительная? Хорошая? Глупая? Можно вставить любое слово. Вот почему она осмысленная.

Теперь он говорил убедительно, по делу, оставляя простор для воображения. Честное слово, оказывается, занятия по литературной критике не прошли для меня впустую.

Моя жизнь была такой… невероятной. Полгода назад я и не предполагал, что буду мыться только раз в неделю, спать в грязи со вшами, драться с другими мужчинами моего возраста за пару печенек и дрожать от возбуждения при виде крови.

Люди гораздо легче приспосабливаются к условиям окружающей среды, чем нам кажется.

Где бы я был сейчас, если бы не вступил в Группу по борьбе с грызунами? Скорее всего, целый день сидел бы в интернете, а может, жил с родителями, и мы бы сводили друг друга с ума. А может, гулял бы по району с компанией из местных неудачников и громил бы все подряд.

Но сегодня, когда инструктор отдал мне приказ, я был на поле боя, я размахивал копьем, словно настоящий охотник, я гонялся за крысами всевозможных цветов. Отчаянно визжа, крысы неуклюже пытались сбежать, ковыляя на задних лапах, их заставили так ходить, чтобы они стали более симпатичными. По слухам, крыс, сертифицированных для экспорта, оперировали, чтобы они могли лучше вокализировать. Я представил себе, как крыса вопит по-английски: «Нет!» или «Не надо!» — а затем смотрит на то, как копье пронзает ее брюхо.

Постепенно наш взвод разработал неписаные правила. После боя каждый из нас отдавал хвосты убитых им крыс инструктору, чтобы можно было провести подсчет. От этих показателей теоретически зависело то, какую работу мы получим после увольнения в запас.

Начальство точно знало, как нас мотивировать; я чувствовал себя совсем как в университете, когда вывешивали результаты экзаменов.

Больше всего поощрений получал Черная Пушка. Число убитых им крыс, вероятно, уже превысило тысячу, и он сильно оторвался от всех остальных. Мой собственный результат был ниже среднего, едва соответствовал норме — совсем как в университете. Стручок оказался в самом низу — да и то потому, что время от времени я давал ему пару хвостов.

Инструктор отвел меня в сторону.

– Слушай, ты же друг Стручка. Разберись с ним.

Стручка я нашел за кучей листьев. Я сильно шумел, чтобы он успел убрать фотографии родителей и стереть с лица слезы и сопли.

– Тоскуешь по дому?

Он кивнул, отводя в сторону глаза с распухшими веками.

Я достал из внутреннего кармана фотографию.

– Я тоже думаю о доме.

Он надел очки и изучил снимок.

– Твои родители такие молодые.

– Снимок сделали много лет назад. — Я посмотрел на одежду родителей — она все еще выглядела новой. — Похоже, я не очень хороший сын. Столько лет заставлял их волноваться. И даже не сфотографировал их ни разу.

У меня защипало в носу.

– Ты про макак слышал? — спросил Стручок.

Уследить за ходом его мысли было невозможно. Его разум был похож на проволочную сетку, и идеи путешествовали по нему прыжками.

– Ученые обнаружили в их мозгах зеркальные нейроны, — продолжил Стручок. — Поэтому макаки, как люди, понимают мысли и чувства других обезьян. У них в голове есть зеркало, обеспечивающее эмпатию. Понимаешь?

Я ничего не понял.

– Эмпатия есть у тебя. Ты всегда умеешь выбрать подходящие слова и привести меня в нужное состояние. По-моему, у тебя избыток зеркальных нейронов.

– Ты меня обезьяной назвал, что ли? — спросил я и в шутку стукнул его.

Стручок не рассмеялся.

– Я хочу домой.

– Не тупи. Инструктор ни за что тебя не отпустит, а если сбежишь, то испортишь свое личное дело. Как ты после этого будешь искать работу?

– Я просто не могу этим заниматься, — медленно ответил Стручок, глядя мне в глаза. — По-моему, крысы ни в чем не виноваты. Они — такие же, как мы, они делают все, что могут. Но нам суждено гоняться за ними, а им — убегать. Если бы мы поменялись ролями, ничего бы не изменилось.

Я не знал, что ответить, и поэтому просто положил ему руку на плечо.

По дороге в лагерь я столкнулся с Черной Пушкой.

– Ты теперь психотерапевт у этого слюнтяя? — ухмыльнулся он.

Я показал ему «фак».

– Осторожно, а то пойдешь на дно вместе с ним! — крикнул он.

Я попытался задействовать свои зеркальные нейроны и разобраться в мыслях и чувствах Черной Пушки. Мне это не удалось.

Инструктор по физподготовке задумчиво смотрит на карту и на детектор.

По данным детектора, к границам нашего района движется большая стая крыс. Если мы будем идти с той же скоростью, что и раньше, то доберемся до них через двенадцать часов. Уничтожив всю группу, мы выполним норму, и тогда нас уволят в запас со всеми почестями. Мы получим работу и поедем домой на Новый год.

Но есть одна проблема: отрядам Группы по борьбе с грызунами запрещено пересекать границы районов. Это правило ввели для того, чтобы снизить уровень конкуренции между отрядами, — иначе бы они постоянно крали крыс друг у друга.

Инструктор поворачивается к Черной Пушке.

– Мы сможем дать бой так, чтобы операция не вышла за границы нашего района?

Черная Пушка кивает.

– Я это гарантирую. Если перейдем границу района, можете забрать все мои хвосты.

Мы смеемся.

– Ладно. Тогда готовьтесь. Выступаем в восемнадцать ноль-ноль.

В одном магазине я нахожу стационарный телефон. Сначала я звоню маме. Узнав о том, что я, возможно, скоро приеду домой, она так радуется, что ничего не может сказать. Я говорю еще несколько фраз и вешаю трубку — боюсь, что она заплачет. Затем, не успев остановить себя, я набираю еще один номер.

Номер Ли Сяося.

Она понятия не имеет, кто я. Не падая духом, я все ей объясняю, и она наконец вспоминает меня.

Она устроилась в китайский филиал иностранной компании. Работа с девяти до пяти, большая зарплата. В следующем году она, возможно, поедет за границу, чтобы пройти обучение за счет компании. Говорит Сяося как-то рассеянно.

– Ты мои открытки получила?

– Да, конечно… — Она ненадолго умолкает. — Ну, первые несколько штук. Потом я переехала.

– Скоро я уволюсь в запас.

– А! Отлично, отлично. Не пропадай.

Я не сдаюсь.

– Помнишь, когда мы расставались, ты сказала, чтобы я остерегался крыс? Ты говорила, что видела их. Что ты видела?

Наступает долгое и неловкое молчание. Я не дышу и, кажется, в любую секунду могу упасть в обморок.

– Не помню, — отвечает она. — Не важно.

Я жалею о том, что потратил деньги на этот звонок.

Я тупо смотрю на бегущую ленту новостей в нижней части телеэкрана, установленного в продуктовом магазине: «Регулирование численности грызунов проходит успешно… Западный альянс согласился провести новый раунд торговых переговоров, посвященный росту напряженности в отношениях с нашей страной… Число рабочих мест для выпускников увеличивается».

Хотя крысы и обошли ограничения, наложенные на их рождаемость, квоты нам не изменили. Это бред, но мне плевать. Похоже, что у нас будет работа и что объем экспорта снова вырастет. Видимо, то, чем мы занимаемся, не имеет никакого значения.

Похоже, что Сяося права, — до нас доходят только слухи и догадки. Кто знает, что именно происходит за закрытыми дверями?

Один фактор — любой — ничего не меняет. Все должно быть в контексте. В мире слишком много скрытых связей, слишком много замаскированных возможностей заработать, слишком много соперничающих фракций. Это самая сложная шахматная партия в мире, Великая игра.

Но я вижу только одно — свое разбитое сердце.

В последние пару дней Стручок стал слишком часто ходить в туалет.

Я незаметно проследил за ним и увидел, как он достает небольшую металлическую банку, в крышке которой просверлены отверстия. Он осторожно приоткрыл крышку, бросил внутрь пару печенек и что-то прошептал.

Я прыгнул вперед и протянул руку к банке.

– Он такой милый, — сказал Стручок. — Смотри, какие у него глазки.

Похоже, он пытался воздействовать на мои зеркальные нейроны.

– Это же запрещено!

– Он поживет у меня пару дней, а потом я его отпущу, — умолял Стручок.

Его глаза были такими яркими, совсем как у новорожденного крысенка.

Такой нервный и беспечный человек, как Стручок, не умел хранить тайны. И когда передо мной встали инструктор и Черная Пушка, я понял, что все раскрылось. Мне захотелось рассмеяться, а Стручок уже хохотал.

– Прекратить, — сказал инструктор. Мы встали по стойке «смирно». — Если дадите мне разумное объяснение, то и ваше наказание будет в разумных пределах.

Решив, что терять мне нечего, я на ходу придумал «объяснение». Черная Пушка пришел в такую ярость, что казалось, еще немного, и его нос навсегда искривится.

Потратив целый день, мы со Стручком выкопали на склоне холма яму метра два глубиной и выстелили ее куском брезента, намазанным жиром. Стручку мой план не понравился, но я сказал, что только так мы сможем избежать наказания.

– Он очень умный, — сказал Стручок. — Он может даже повторять мои жесты.

Стручок провел демонстрацию, и действительно крыса оказалась прирожденным имитатором. Я пытался научить ее кое-каким движениям, но она отказалась их выполнять.

– Супер, — ответил я. — У нее почти такое же айкью, как и у тебя.

– Я пытаюсь относиться к ней просто как к хорошо сконструированному товару, — сказал Стручок. — Как к комку модифицированной ДНК. Но на эмоциональном уровне я не могу это сделать.

Мы спрятались с подветренной стороны от ямы. Стручок держал в руках бечевку, которую он привязал к лапе крысенка, сидевшего в яме. Мне приходилось постоянно напоминать Стручку, чтобы он время от времени дергал за бечевку, заставляя крысу жалобно пищать. Его руки дрожали. Ему не нравилось это делать, но я его заставил. На карту было поставлено наше будущее.

Весь мой план строился на догадках. Кто знает, есть ли у этих искусственно созданных существ родственные узы? Есть ли у взрослых крыс инстинкты, связанные с выведением потомства? Как новый процесс размножения — когда одна самка спаривается с несколькими самцами, каждый из которых становится «беременным», — влияет на происходящее?

Появилась одна крыса — самец. Он понюхал воздух рядом с ямой, словно пытаясь идентифицировать запах, а затем упал в яму. Я слышал, как его когти скребут по брезенту. Я рассмеялся. Теперь у нас были две крысы в качестве приманки.

Взрослый самец пищал гораздо громче, чем малыш. Если у него действительно высокое айкью, то он предупредит об опасности своих товарищей.

Я ошибался. Появился второй самец. Он подошел к краю ямы, похоже, поговорил с сидевшими в ней крысами, затем сам упал туда.

Затем появился третий, четвертый, пятый… На семнадцатой крысе я забеспокоился, что яма недостаточно глубокая.

Я дал сигнал, и ловушку окружили люди с копьями.

Крысы строили пирамиду. Ее нижний уровень состоял из семи крыс, которые прислонились к стене ямы. На их плечах стояли пять крыс следующего уровня. Затем — три крысы. Еще две крысы тащили наверх крысенка.

– Стойте! — завопил Стручок.

Он осторожно потянул за бечевку и медленно отделил крысенка от взрослых крыс. Как только это произошло, взрослые крысы закричали — и в их голосах я услышал печаль. Пирамида развалилась; кровь брызнула, потекла по наконечникам копий.

Чтобы спасти ребенка, не связанного с ними узами родства, крысы были готовы пожертвовать собой. И мы воспользовались этим, чтобы их уничтожить.

Я содрогнулся.

Стручок подтянул к себе крысенка. Но когда малыш уже почти завершил свое кошмарное путешествие, его раздавил чей-то сапог.

Черная Пушка.

Стручок прыгнул на него, размахивая кулаками, и разбил ему губу.

Поначалу Черная Пушка оторопел, но затем он, смеясь, схватил тощего Стручка и поднял над головой. Затем он подошел к яме, наполненной кровью, и приготовился бросить в нее Стручка.

– Сопляк хочет составить компанию своим грязным друзьям.

– Отпусти его!

Внезапно появился инструктор и навел порядок.

За свой план я получил поощрение — впервые за время службы в Группе по борьбе с грызунами. По этому случаю инструктор произнес речь, в которой трижды упомянул «университетское образование», и ни разу — с сарказмом. Моя задумка поразила даже Черную Пушку. Когда мы остались наедине, он сказал, что все хвосты, взятые в этом бою, должны достаться мне. Я согласился, а затем отдал их Стручку.

Конечно, я понимал, что они никак не компенсируют ему потерю.

Поля, фермы, деревья, холмы, пруды, дороги… Мы проходим мимо, словно тени в ночи.

На привале Черная Пушка предлагает инструктору разделить взвод на две части. Он, Черная Пушка, выберет лучших бойцов, и они пойдут вперед, а остальные медленно двинутся следом. Он смотрит по сторонам и многозначительно добавляет:

– В противном случае мы, возможно, не выполним задание.

– Нет, — говорю я. — Инструктор и Черная Пушка смотрят на меня. — Армия сильна, если бойцы действуют сообща. Мы наступаем вместе, мы отступаем вместе. Среди нас нет лишних, среди нас нет тех, кто важнее остальных. — Я делаю паузу и смотрю прямо в глаза взбешенному Черной Пушке. — В противном случае мы ничем не будем отличаться от крыс.

– Хорошо, — отзывается инструктор и тушит окурок. — Значит, действуем сообща. Вперед.

Черная Пушка идет рядом со мной. Он понижает голос так, чтобы его слышал только я.

– Жаль, что ты не скатился по плотине вместе с тем сопляком.

Я холодею.

Прежде чем уйти, Черная Пушка ухмыляется мне. Эта мерзкая улыбочка мне знакома: он ухмылялся так, когда советовал мне держаться подальше от Стручка, когда он раздавил крысенка, когда поднял Стручка над головой, когда вспарывал животы крысам.

В тот день, когда погиб Стручок, Черная Пушка был рядом с ним. Говорят, что Стручок сошел, чтобы сорвать редкое растение. Но ведь без очков он практически ничего не видел.

Зря я поверил их лживым речам.

Я смотрю в спину Черной Пушки, и в памяти одно воспоминание всплывает за другим. Это самый тяжелый марш-бросок в моей жизни.

– Приготовиться к бою.

Слова инструктора выводят меня из задумчивости. Мы идем уже десять часов.

Единственный бой, который имеет значение, — это бой между Черной Пушкой и мной.

Снова заря. Поле боя — густой лес в долине. Склоны с обеих сторон крутые и голые. План инструктора прост: один отряд идет вперед и отрезает стае крыс путь отступления по долине. Другие отряды идут следом и убивают всех крыс, которых увидят. Игра окончена.

Я пробираюсь по лесу, чтобы присоединиться к отряду Черной Пушки. Плана у меня нет; я просто не хочу упускать его из виду. Лес густой, и видимость плохая. В воздухе висят какие-то голубые испарения. Черная Пушка идет быстро, задавая темп остальным. Мы, словно призраки, огибаем деревья, рассекаем туман.

Внезапно Черная Пушка останавливается. Мы смотрим туда, куда он показывает пальцем, и видим в нескольких метрах от нас крыс. Они расхаживают туда-сюда, но когда мы подходим поближе, крысы исчезают. Мы разворачиваемся и видим, что крысы по-прежнему всего в нескольких метрах.

Это повторяется еще несколько раз. Нам становится страшно.

Испарения сгущаются, приобретают странный запах. Пот стекает по моему лбу и обжигает глаза. Я крепко сжимаю копье, пытаясь не отстать от отряда, но мои ноги словно стали резиновыми. Паранойя вернулась. За мной наблюдают какие-то существа, прячущиеся в траве. Я слышу шепот.

Теперь я остался один. Вокруг меня лишь густой туман. Я поворачиваюсь кругом. Мне кажется, что повсюду меня подстерегают опасности. Я в отчаянии.

Внезапно раздается долгий, громкий вопль. Я бегу в том направлении, откуда он донесся, но ничего не вижу. Я чувствую, что позади меня бежит что-то большое. Еще один вопль. Затем я слышу скрежет металла, звук разрываемой на части плоти, тяжелое дыхание.

А затем — тишина, абсолютная тишина.

Эта тварь у меня за спиной. Я чувствую ее горячий взгляд.

Я разворачиваюсь, и тварь прыгает на меня из тумана. Неокрыса размером с человека набрасывается на меня. Мое копье прижимает ее окровавленные лапы к груди; мы вцепляемся друг в друга и падаем на землю. Ее острые зубы щелкают рядом с моим ухом; из пасти крысы воняет так, что я задыхаюсь. Я хочу оттолкнуть ее ногами, но она прижала меня к земле.

Я беспомощно наблюдаю за тем, как когти приближаются к моей груди. Я рычу от ярости, но мой рык больше похож на громкий отчаянный вопль.

Холодная лапа разрывает мою форму. Я чувствую, как она прижимается к моей груди. Вдруг меня обжигает боль: когти раздирают кожу и мышцы, миллиметр за миллиметром продвигаясь к сердцу.

Я смотрю на нее. Крыса смеется. Ее губы складываются в жестокую ухмылку, так хорошо мне знакомую.

Бах! Вздрогнув, крыса озадаченно поворачивает голову, пытаясь найти источник звука. Собрав остатки сил, я отталкиваю ее лапы, а затем бью ее по голове копьем.

С глухим стуком она падает на землю.

За ней я вижу более крупную и высокую крысу. Она идет ко мне. В лапах у нее пистолет.

Я закрываю глаза.

– Вечером сможете выпить, — сказал инструктор по физподготовке и указал на коробки с пивом, стоящие рядом с кострищем.

– А какой повод? — радостно спросил Стручок и вытащил из большой миски куриную ногу.

– Кажется, у кого-то сегодня день рождения.

Стручок на секунду замер, а затем снова впился зубами в куриную ногу. Мне показалось, что в свете костра я разглядел слезы в его глазах.

Инструктор, похоже, был в хорошем настроении.

– Слушай, Стручок, — сказал он, протягивая Стручку еще одно пиво, — ты же Стрелец, значит, должен метко стрелять. Но ни в одну крысу ты не попал. Почему? Ты из другого ствола стреляешь, что ли?

Мы смеялись так, что у нас животы заболели. Таким инструктора мы еще не видели.

Именинник съел праздничную лапшу и загадал желание.

– Что ты загадал? — спросил инструктор.

– Чтобы все мы побыстрее ушли в запас, вернулись домой, получили хорошую работу и смогли повидаться с родителями.

Все умолкли и подумали, что инструктор сейчас разозлится, но он со смехом захлопал в ладоши и сказал:

– Отлично. Значит, родители не зря потратили на тебя деньги.

Все заговорили одновременно. Один сказал, что хочет заработать кучу денег и купить большой дом, другой — что мечтает переспать с красивой девушкой с каждого континента. Третий заявил, что хочет стать президентом.

– Если ты будешь президентом, — ответил кто-то, — значит, мне придется стать главнокомандующим Млечного Пути.

Я заметил, что инструктор сидит с каким-то странным выражением лица.

– А вы что загадали?

Инструктор пошевелил палкой в костре.

– Я родом из бедной деревни. Все, кто родился там, тупые, и, в отличие от вас, учатся плохо. В юности я решил, что не хочу работать в поле или идти на заработки в город. Мне казалось, что все это бессмысленно. А потом кто-то сказал: «Иди в армию. Будешь защищать страну, а если хорошо себя покажешь, то вернешься домой героем и прославишь предков». Я всегда любил фильмы о войне и решил, что носить форму — это круто. Поэтому я пошел служить… Бедные парни вроде меня умели только одно — упорно работать. Я каждый день тренировался больше всех. Брался за любую работу, даже саму грязную. Если возникало опасное задание, я вызывался добровольцем. Ради чего? Я просто хотел получить возможность совершить подвиг на поле боя. Это был мой единственный шанс чего-то добиться в жизни, понимаете? Если бы я стал героем, то моя смерть не была бы напрасной.

Инструктор вздохнул и продолжил шевелить палкой в костре. Молчание затянулось.

Затем он поднял на нас взгляд и ухмыльнулся.

– Что затихли? Зря я испортил вам настроение. — Он отбросил палку. — Чтобы вас повеселить, я спою вам песню. Она старая. Когда я впервые ее услышал, вы еще не родились.

Слуха у него не было, но зато пел с душой. В его глазах стояли слезы.

– «… У меня осталась лишь моя раковина. Помнишь старые добрые времена, когда мы радовались свободе и не боялись бурь? Всю жизнь мы верили, что изменим будущее, но кому это удалось?..»

Пока он пел, дрожащие тени от костра делали его похожим на героя, на великана. Когда он умолк, мы громко зааплодировали.

– Я тебе вот что скажу, — Стручок наклонился ко мне и глотнул из бутылки. — Жизнь… так похожа на сон.

Меня разбудил громкий шум двигателя.

Я открываю глаза и вижу инструктора по физподготовке. Его губы шевелятся, но я не слышу ни слова.

Я пытаюсь встать, но острая боль в груди заставляет меня лечь обратно. Над головой — сводчатый металлический потолок. Затем весь мир начинает вибрировать и дрожать, и ощущение тяжести прижимает меня к полу. Я на борту вертолета.

– Не двигайся, — кричит инструктор, наклонившись к моему уху. — Мы везем тебя в больницу.

В памяти всплывают обрывочные картины боя. Затем я вспоминаю то, что увидел, прежде чем потерять сознание.

– Та пушка… Это были вы?

– Транквилизатор.

Я начинаю что-то понимать.

– А что с Черной Пушкой?

Инструктор отвечает далеко не сразу.

– У него тяжелая черепно-мозговая травма. Скорее всего, он до конца своих дней останется овощем.

Я вспоминаю ту ночь, когда я не мог заснуть. Вспоминаю Стручка, своих родителей и…

– Что вы видели? — с тревогой спрашиваю я. — Что вы видели на поле боя?

– Не знаю, — отвечает он и смотрит мне в глаза. — Тебе, скорее всего, этого тоже лучше не знать.

Я обдумываю его слова. Если крысы научились с помощью химических веществ изменять наши ощущения, создавать иллюзии, которые заставляют нас убивать друг друга, значит, война еще долго не закончится. Я вспоминаю вопли и звук копий, вонзающихся в тело.

– Смотри! — инструктор приподнимает меня, чтобы я мог выглянуть в иллюминатор.

Крысы, миллионы крыс. Они идут по полям, лесам, холмам и деревням. Да, идут на двух ногах, выпрямившись, словно самая большая в мире группа туристов на экскурсии. Ручейки из крыс сливаются в реки, затем в огромные потоки, в моря. Шкурки разных цветов складываются в огромные рисунки. Я вижу, что у них есть чувство прекрасного.

Океан крыс колышется над высохшей, увядшей зимней землей, над одинаковыми, скучными постройками людей, словно поток новой жизненной силы, который медленно течет по вселенной.

– Мы проиграли, — говорю я.

– Нет, мы победили, — отвечает инструктор. — Скоро увидишь.

Мы приземляемся на территории военного госпиталя. Меня, героя, встречают с букетами цветов, усаживают в кресло-каталку. Симпатичная медсестра везет меня в здание. Мне быстро оказывают помощь, а затем меня моют. Поток воды, стекающий с моего тела, долго не становится чистым. Затем мне приносят еду. Я ем так быстро, что меня начинает тошнить. Медсестра сочувственно похлопывает меня по плечу.

По телевизору в столовой показывают: «Чтобы устранить противоречия в сфере торговли, наша страна заключила предварительное соглашение с Западным альянсом. Стороны согласились, что оно выгодно для всех…»

Затем начинается репортаж о массовой миграции крыс, которую я видел с вертолета.

– Тринадцать месяцев наш народ вел героическую борьбу с грызунами, и теперь угроза наконец ликвидирована!

Камера перемещается к океану. Огромный разноцветный ковер медленно заходит в море, распадается на миллионы частиц, растворяется в воде.

Картинка увеличивается. Неокрысы похожи на солдат, которыми овладело боевое безумие. Они яростно нападают на все, что находится рядом. Больше нет ни воюющих сторон, ни организации, ни каких-либо намеков на стратегию и тактику. Каждая неокрыса сражается сама за себя, разрывает на части тела сородичей, кусает, отгрызает головы другим крысам. Такое чувство, словно невидимая рука щелкнула генетическим переключателем, и вместо уверенного движения к цивилизации крысы вернулись к самым примитивным инстинктам. Они бьются друг с другом, и ковер из них, содрогаясь, превращается в кровавую реку, которая течет в море.

– Видишь? Я же говорил, — замечает инструктор.

Но к этой победе мы никакого отношения не имеем. Все было запланировано с самого начала. Тот, кто организовал бегство неокрыс, также встроил в них программу, которая позволит избавиться от них, когда они выполнят свою задачу.

Ли Сяося была права. Стручок был прав. Инструктор тоже был прав. Все мы словно крысы, мы — просто пешки, камни, ничего не стоящие фишки, участвующие в Великой игре. Мы видим лишь несколько соседних клеток на доске и можем двигаться лишь в соответствии с правилами игры. Пушка с восьмой вертикали на пятую. Конь со второй вертикали на третью. Никто не знает, в чем смысл этих ходов, никто не знает, когда великая рука снимет нас с доски, одного за другим.

Но когда партия заканчивается, все жертвы — как среди нас, так и среди неокрыс — становятся оправданными. Я снова вспоминаю Черную Пушку в лесу и вздрагиваю.

– Никому не рассказывай о том, что видел, — говорит инструктор.

Я знаю — он имеет в виду религию крыс, ухмылку Черной Пушки, смерть Стручка. Все это не является частью официальной истории. Все это мы должны забыть.

– Когда крысы пройдут мимо города? — спрашиваю я у медсестры.

– Где-то через полчаса. Их можно будет увидеть из парка рядом с госпиталем.

Я прошу ее отвезти меня туда. Хочу попрощаться с моим врагом, который никогда не существовал.

Передо мной два кулака. От их тыльных сторон отражается яркий солнечный свет.

– Левый или правый?

Мой палец — маленький, детский — неуверенно указывает на левый кулак. Кулак разжимается. Пусто.

Кулаки исчезают и появляются снова.

– Еще один шанс. Левый или правый?

Я показываю на тот, что справа.

– Точно? Может, передумаешь?

Мой палец застывает в воздухе, движется влево, затем вправо, словно плывущая в воде рыба.

– Окончательный ответ? Три… два… один…

Мой палец останавливается на левом кулаке.

Кулак переворачивается, разжимается. На ярко освещенной ладони ничего нет.

Сон?

Я открываю глаза. Яркий белый солнечный свет режет глаза. Даже не знаю, сколько я уже проспал на этом дворике, построенном в стиле наси[4].

Мне давно уже не было так хорошо. Какое же тут офигительно синее небо. Я потягиваюсь, пока кости не начинают трещать.

За десять лет тут изменилось все, кроме неба.

Лицзян[5], я вернулся. На этот раз — больным.

Двадцать четыре часа назад у меня было множество личностей: офисный трутень со строгим распорядком дня, владелец серого «Форда», будущий хозяин заплесневелой квартиры, спрятанной в одной из складок города, погрязший в долгах паразит и т. д.

А теперь я просто пациент, нуждающийся в реабилитации.

Во всем виноват проклятый обязательный медосмотр. На его последней странице — слова «ПНФР II (Психогенное нервное функциональное расстройство II)». Если перевести их на язык нормальных людей, то это значит, что у меня проблемы с головой и что я должен уйти в отпуск на две недели и подлечиться.

Покраснев от стыда, я спросил у босса, нельзя ли сделать для меня исключение. Я чувствовал, как взгляды всех, кто был в офисе, вонзаются в мою шею. Злорадство. Мои сослуживцы в восторге оттого, что любимчик босса в конце концов оказался обычным человеком — слабым на голову, сломавшимся от стресса.

Я содрогнулся. Вот они, офисные интриги.

– Думаешь, мне это нужно? — медленно, размеренно заговорил босс. — Я же должен оплатить тебе отпуск! В других компаниях люди не могут пройти реабилитацию, даже если она им нужна. Но по новым законам о труде мы обязаны это сделать. Ведь мы — настоящая глобальная корпорация, мы должны подавать пример… В общем, если тебе станет хуже, твоя болезнь превратится в нейросифилис, и тогда мы все заразимся. Так что лучше уйти сейчас, верно?

Опозоренный, я покинул кабинет босса и собрал свое добро со стола. Взгляды коллег я игнорировал. Смотрите, смотрите, нейросифилитики. Через две недели я вернусь, тогда и увидим, кто в конце года станет помощником менеджера.

В самолете я слушал храп сидевших рядом пассажиров, но сам заснуть не мог. Я уже больше месяца страдал от бессонницы. Если честно, то я много от чего страдал — от расстройства желудка, забывчивости, головной боли, усталости, депрессии, потери либидо… Возможно, мне в самом деле пора отдохнуть.

Я полистал рекламную брошюру. Фотографии достопримечательностей Лицзяна были такие красивые, что почти казались фейковыми.

Десять лет назад у меня ничего не было, и ничего меня не беспокоило. Десять лет назад Лицзян считался раем для тех, кто мечтал убраться подальше от цивилизации. (Или, проще говоря, именно в Лицзян приезжали юноши и девушки, считавшие себя «художниками», чтобы спать друг с другом.) Десять лет назад все свое добро я носил с собой (тогда у меня еще были кое-какие мышцы). Положив в карман карту, я бродил по Старому городу с утра до полуночи, заговаривал с каждой одинокой женщиной, а снотворным мне служили песни и алкоголь.

Теперь я вернулся. У меня есть машина, дом и вообще все, что должно быть у мужчины, в том числе проблемы с эрекцией и бессонница. Если счастье и время были бы осями координат, тогда, боюсь, кривая моей жизни уже преодолела бы максимум и неумолимо двигалась бы в направлении дна.

Я замер, я ни о чем не думаю. Солнечный свет падает с высоких стен на двор, в котором пахнет китайским красным деревом. Не знаю, сколько я тут уже сижу. Персонал реабилитационного центра отобрал у меня часы, мобильник и все остальные гаджеты, которые могут показывать время.

В Старом городе нет ни компьютеров, ни телевизоров, но некоторые жители сдают в аренду пространство на лбу и на груди. В их кожу встроены крошечные экраны, на которых двадцать четыре часа в сутки крутится реклама. Как я уже сказал, раньше Лицзян был совсем другим.

Странным образом, в лучах солнца мое желание как можно быстрее выздороветь слабеет, словно запах красного дерева.

В животе у меня бурчит. Нужно выйти и что-нибудь съесть. Кажется, что у меня остался только один инструмент для определения времени — мой желудок. А, еще мочевой пузырь и меняющиеся огни в небе.

На вымощенной плиткой улице людей почти нет — эта часть города отведена под выздоравливающих пациентов. А вот бродячих собак тут полно — толстых, тощих, всяких.

Во время полета кто-то из соседей рассказал шутку. Людей, совершивших тяжкие экономические преступления, могут приговорить не только к смертной казни или пожизненному заключению, но и к третьему виду наказания: отправить на эксперименты по переносу сознания в собак. Обычно такие эксперименты заканчиваются неудачно, поэтому добровольно в них никто участвовать не хочет. Но жизнь в Лицзяне такая приятная — даже у собак, что многие с радостью пользуются этой возможностью.

Я смотрю на то, как местные собаки пресмыкаются перед красивыми девушками и боятся городских инспекторов, и мне кажется, что это не шутка, а чистая правда.

Съев миску курицы в соевом соусе, я нахожу кафе и сажусь за столик с чашкой черного кофе. Я листаю книги, которые всегда собирался прочесть (и которые никогда не дочитаю), и думаю о «смысле жизни».

То есть вот так ты выздоравливаешь? Без физической терапии, лекарств, диеты, йоги, регуляции инь-ян и всех остальных методов профессионального ухода? Именно это означает лозунг, который висит в центре реабилитации: «Здоровый разум, счастливое тело»?

Если честно, то сейчас у меня хороший аппетит и крепкий сон, я расслаблен и чувствую себя даже лучше, чем десять лет назад.

А мой нос, который был забит уже несколько недель, теперь чувствует аромат саше, разложенных в кафе. Стоп. Саше?

Я поднимаю голову. Напротив меня сидит девушка в темно-зеленом платье. В руках у нее бокал с благоухающим напитком. Она радостно мне улыбается. Это похоже на сцену из какого-то французского фильма, а может, на сон — либо приятный, либо кошмарный.

– Значит, вы маркетолог?

Мы с женщиной идем по мощеной мостовой, залитой золотыми лучами заходящего солнца. Из баров доносятся восхитительные запахи.

– Ага. Можно также сказать, что я занимаюсь продажами. А вы? Работаете в офисе? На госслужбе? В полиции? Вы — учительница? — Вдруг я решаю немного ей польстить. — Может, вы актриса?

– Ха! Не угадали. — Кажется, моя шутка ей понравилась. — Я медсестра, работаю в отделении интенсивной терапии. Удивлены?

– Значит, даже медсестры болеют и нуждаются в реабилитации.

После ужина мы идем в бар. Женщина разочарована тем, как ухудшилось обслуживание в Лицзяне.

– Куда делись интересные люди, которые здесь работали?

У одного из официантов мы узнаем, что теперь это заведение принадлежит компании «Лицзян индастриз» (код ценной бумаги № 203845), которую финансируют несколько крупных конгломератов. Местные владельцы заведения, которых знала эта женщина, продали его, потому что расходы на содержание сильно выросли, и у них не хватило денег на новую лицензию. Все так подорожало! Однако курс акций «Лицзян индастриз» постоянно растет.

Ночью Старый город наполнен духом потребления, но мы не можем найти ни одного места, куда бы нам хотелось пойти. Женщине совсем не нравится музыка наси в исполнении оркестра роботов:

– Такие звуки издает осел, которому отрезали яйца.

Ну а я отказываюсь смотреть на народный танец, который пляшут у костра:

– Это похоже на шашлык из человечины.

В конце концов мы ложимся на обочине и смотрим на рыб, которые плавают в канале.

В каналах Лицзяна живут стайки красных рыб. На заре, в потемках или в полночь можно увидеть, как они висят в толще воды и смотрят в одну и ту же сторону, словно солдаты на параде. Но, приглядевшись, вы замечаете, что на самом деле рыбы прилагают огромные усилия, чтобы оставаться на месте в потоке воды. Время от времени одна-две рыбы устают, и течение выносит их из общего строя, но вскоре они, размахивая хвостами, возвращаются на свои места.

В последний раз я видел этих рыб десять лет назад. Они, по крайней мере, не изменились.

– Плаваешь, плаваешь, плаваешь. А потом — глядь, и жизнь прошла, — повторяю я слова, которые сказал десять лет назад.

– Совсем как мы, — отвечает она.

– Это и есть тайный смысл жизни, — говорю я. — Мы, по крайней мере, сами выбираем, как нам жить.

Мои слова звучат так претенциозно, что меня от них тошнит.

– Но реальность такова, что я не выбрала вас, а вы не выбрали меня.

Мое сердце на миг замирает. Я смотрю на нее. Я совсем не думал о том, чтобы пригласить ее к себе в отель, ведь по-моему, либидо еще ко мне не вернулось. Все это — просто недоразумение.

Она смеется.

– Это цитата из песни. Неужели вы ее не слышали? Ну ладно, я уже устала. Может, встретимся завтра? С вами интересно общаться.

– Но как я вас найду?..

Внезапно я понимаю, что у меня нет мобильника.

– Я живу здесь. — Женщина протягивает мне визитную карточку гостиницы. — Если вам лениво туда идти, просто найдите собаку.

– Собаку?

– Вы что, не знаете? Сгодится любая дворняга. Пишете на листке бумаги время и место, где хотите встретиться, засовываете листок под ошейник. Затем проводите по ошейнику карточкой отеля.

– Вы шутите?

– Вам реально стоит почитать путеводитель по Лицзяну.

Не знаю, сколько я спал.

Мне кажется, что сейчас вечер второго дня, но положение солнца говорит, что еще утро, но не ясно — утро ли третьего дня сейчас, или четвертого, или утро, наступающее после сна, который длится всю жизнь.

Возможно, это и есть эффект полной реабилитации: ты начинаешь видеть во сне не только финансовые отчеты и жирное лицо босса.

Я ищу собаку, но у местных собак острое чутье: они чуют, что я неудачник, и убегают. Мне пришлось купить пакет с сушеным мясом яка. Я нахожу пса — настоящего сукиного сына — и кормлю его до тех пор, пока он не наедается до отвала. После этого он наконец соглашается доставить мое сообщение.

На тот случай, если она уже забыла меня, я ставлю подпись: «Вчерашняя рыба».

Я брожу по улицам, наслаждаюсь солнцем и бездельем. Здесь ни у кого нет ощущения времени, поэтому она может прийти, когда ей вздумается.

Я вижу сидящего в углу старика с соколом. Сокол и человек полны энергии. Я подхожу к ним с фотоаппаратом.

– Не снимать! — вопит старик.

– Пять юаней! Один доллар! — кричит сокол на смеси английского и стандартного китайского с сычуаньским акцентом.

Твою мать! Это роботы. В городе не осталось ничего аутентичного. Я раздраженно отворачиваюсь.

– Хотите узнать, почему небо в Лицзяне такое голубое? Хотите услышать легенду о Снежной горе нефритового дракона? — Увидев, что я собираюсь уйти, старик меняет и свое торговое предложение, и даже свой акцент. Теперь он говорит, словно человек из центра Сучжоу. — Про Лицзян я знаю все. Всего один юань за каждую историю.

Почему бы и нет. Я просто хочу убить время. Можно и послушать его враки.

Я засовываю монету в клюв сокола. Щелк! В груди птицы открывается панель, и я вижу светящуюся розовую клавиатуру. «Чтобы узнать, почему небо в Лицзяне такое голубое, нажмите «один». Чтобы послушать легенду о Снежной горе нефритового дракона, нажмите «два»…»

Хватит. Я нажимаю «1».

«В наше время в Лицзяне используется управление конденсацией, а также стандартизация коэффициента рассеяния. Благодаря технологиям мы повысили долю солнечных дней до 95,42 %. Внося микроизменения в состав частиц, которые находятся в атмосфере, мы поддерживаем цвет неба в диапазоне от «Пантон-2975c» до «Пантон-3035c». Эта система создана…»

Проклятие. Мне грустно. Даже небо, такое же прекрасное, как и в день сотворения мира, — фальшивка.

– НЛО ищете? — спрашивает женщина.

Она подходит сзади и кладет руки мне на плечи.

– Есть ли тут что-нибудь настоящее? — бормочу я.

– Есть, конечно, — вы, я. Мы — настоящие.

– По-настоящему больные, — поправляю я ее.

– Расскажите о себе. Обожаю узнавать людей поближе.

Мы снова в баре. Через окно виден канал, а в нем — рыбы; они плывут, плывут, плывут, но остаются на месте.

– Давайте поиграем, — говорит она. — Будем по очереди угадывать факты друг о друге. Если догадка верна, другой человек пьет. А если угадывающий ошибся, пьет он сам.

– Отлично. Посмотрим, кто напьется первым.

– Чур я первая. Вы работаете в большой компании, да?

– Ха. Мой босс всегда говорит: «Мы — настоящий, международный, современный, большой… — я понижаю голос, — завод».

Женщина хихикает.

По-моему, про свою компанию я ей не рассказывал. Но я все равно выпиваю.

– Все ваши пациенты — важные персоны? — спрашиваю я.

Она выпивает.

– Вы занимаете важный пост в компании, — говорит она.

Я выпиваю.

– Спрошу что-нибудь поинтереснее, — говорю я. — Кто-то из ваших пациентов к вам приставал.

Она краснеет и пьет до дна.

– Вы, наверное, встречаетесь со многими женщинами, — говорит она.

Немного помедлив, я осушаю свою рюмку. «Встречался» — это то же, что и «встречаюсь», только в прошедшем времени», — говорю я себе.

– Вы не замужем, — говорю я.

Она улыбается, но молчит.

Пожав плечами, я выпиваю.

Только затем она берет свою рюмку и выпивает.

– Нечестно! Вы меня обманули! — восклицаю я.

Но на самом деле я доволен.

– Вы сами виноваты, что поторопились.

– Ладно, тогда я предположу, что у вас бессонница, панические атаки, аритмия, сбои в менструальном цикле…

Я знаю, что пил слишком быстро. Я знаю, что пожалею об этом, но не могу остановиться.

Женщина сердито смотрит на меня, затем выпивает.

– Ваших симптомов, какими бы они ни были, у меня нет, — добавляет она. — Моих симптомов, какими бы они ни были, нет у вас.

– Мы же оба здесь, верно?

Она качает головой.

– Вы считаете, что ничего не имеет смысла.

– Считал — до того, как я встретил вас, — говорю я, надеясь, что это прозвучит обольстительно.

Я просто потерял всякий стыд.

Она не обращает на меня внимания.

– Вы часто испытываете тревогу, ведь вам кажется, что секунды утекают, и это ощущение вы ненавидите. Каждый день мир меняется, и каждый день вы стареете. Но у вас еще столько планов. Вы хотите удержать песок в руках, но чем сильнее вы давите, тем быстрее он утекает сквозь пальцы, и в конце концов не остается ничего…

В любом другом случае ее слова были бы просто популярной психологией, псевдоинтеллектуальными изречениями, дешевой «духовностью». Но когда их произносит она, мне кажется, что все это — правда. Каждое слово вонзается мне в сердце, заставляет меня морщиться.

Я молча пью. Ее улыбка начинает размножаться: ее уже две, три, четыре… Я хочу задать ей вопрос, но язык уже меня не слушается.

Женщина выглядит смущенной.

– Вы перебрали, — шепчет она мне. — Я отведу вас домой.

Итак, я снова потерпел поражение.

Я долго не могу вспомнить, где я нахожусь.

Пока я думаю, солнце марширует мимо шести окон. Пока я смываю с себя запах алкоголя и рвоты, оно проходит мимо еще трех.

Похоже, что об этом пациенте Госпожа Медсестра не позаботилась. У меня раскалывается голова.

Я не хочу посылать за ней собаку — мысль о встрече с ней меня немного пугает. Может, она телепат? Взять телепата в отделение интенсивной терапии — это логично, да? Особенно если пациент уже не может говорить.

Самый сильный страх — то, что кто-то узнает про ваши страхи.

В комнату заходит шарпей и лает на меня. Я достаю из-под его ошейника записку.

Она хочет пойти со мной на концерт роботов, которые играют народную музыку наси. Эту музыку она называла «воплями осла, у которого отрезали яйца». Подпись: «Я не телепат».

Да пошла ты, буржуазная сука! Я пинаю шарпея. Он визжит от боли.

В конце концов любопытство берет верх над страхом. Я моюсь, одеваюсь, иду к концертному залу. Она в желтом. Я киваю ей.

Игнорируя мои попытки сохранять дистанцию, она подходит ко мне, берет меня за руку и заводит внутрь.

– Перестаньте притворяться, — шепчет она мне на ухо.

Я прилагаю все силы, чтобы скрыть от нее свое возбуждение.

Музыканты начинают играть. Звуки, которые они издают, действительно похожие на вопли осла, — настоящее оскорбление для настоящей музыки наси, которую я слышал десять лет назад.

Роботы раскачиваются взад-вперед, делают вид, что играют на инструментах, и из динамиков, встроенных в кресла, течет музыка. Роботов, очевидно, сделали в Китае: они неуклюжие, двигаются нелепо, у них ограниченный набор жестов, а мимики нет вообще. Похоже, что только создатели робота «Сюань Кэ»[6] проявили внимание к деталям. Он даже ведет себя так, будто музыка полностью поглотила его. Время от времени он сильно раскачивается, и я боюсь, что у него отвалится голова.

– Я думал, вам не нравится ржание ослов, — шепчу я ей.

Меня окружает ее аромат.

– Это часть нашей реабилитации.

– Ага, точно.

Я пытаюсь ее поцеловать, но она отстраняется, и мои губы натыкаются на ее пальцы.

– У вас в офисе на столе стоит крошечный серый будильник в виде гриба. Он часто спешит.

Она говорит спокойно, а я словно громом поражен. Этот будильник мне подарила компания, когда меня признали лучшим работником месяца. Откуда она об этом знает?

Да, в той игре с выпивкой я проиграл — но, возможно, по случайному стечению обстоятельств. Но это…

Я продолжаю смотреть на ее профиль. Музыка, похожая на ржание осла, накатывает на меня морской волной. Кажется, я тоже стал роботом-музыкантом. Я изо всех сил пытаюсь играть свою дурацкую песню обольщения, но она читает меня, как открытую книгу. В моей груди нет ничего, кроме механического железного сердца.

В конце концов мы оказываемся в одной постели.

Она ведет себя так, словно в этом нет ничего особенного. Но для меня это совсем не так. Мужчина — странное животное: за страх и желание у него отвечает один и тот же орган. В первом случае мужчина теряет контроль над органом, и тот извергает из себя мочу; во втором он теряет контроль над органом, и тот наполняется кровью.

Это тоже часть реабилитации? Я мог бы сказать ей это, подшутить над ней, но я молчу, потому что боюсь услышать ответ.

– Кто вы на самом деле? — спрашиваю я, не в силах больше сдерживаться.

Ее голос звучит приглушенно, неразборчиво.

– Я медсестра. Мой пациент — время.

В конце концов она рассказывает мне все.

Она работает в некоем «Отделении по управлению временем». Туда попадают только самые важные персоны делового мира.

Старики похожи на мумии, их тела утыканы трубками и проводами. Они нуждаются в круглосуточном наблюдении и уходе. Каждый день их навещают самые разные люди: надев стерильные биокостюмы, посетители стоят рядом с кроватями, общаются со стариками, приносят отчеты и получают инструкции.

Старики никогда не двигаются. Каждый их вдох длится несколько часов. Время от времени один из них стонет, словно младенец, и кто-то этот стон записывает. Если посмотреть на их биологические параметры, можно прийти к выводу, что все они уже умерли, ведь числа на аппаратах не меняются. Но старики остаются в этом заведении в течение многих лет, десятилетий.

Женщина говорит, что у них особая терапия — «растяжение чувства времени». Стариков она называет «живыми мертвецами».

Эта терапия началась двадцать с лишним лет назад. В то время ученые открыли, что, управляя биологическими часами организма, можно снизить производство свободных радикалов и тем самым замедлить старение. Но разрушение и смерть мозга невозможно ни обратить вспять, ни остановить.

Затем кто-то совершил еще одно открытие: оказалось, что старение мозга тесно связано с ощущением времени. Манипулируя с определенными рецепторами шишковидного тела, ученые смогли изменить ощущение времени, сделать так, чтобы человеку казалось, будто ход времени замедлился. Тело человека, который подвергается этой терапии, остается в обычном потоке времени, но в его сознании оно замедляется в сто, в тысячу раз.

– Но какое отношение это имеет к вам? — спрашиваю я.

– Вы знаете, что у женщин, которые живут вместе, синхронизируются биологические ритмы — например, менструальный цикл?

Я киваю.

– С нами, медсестрами, которые ухаживают за живыми мертвецами, каждый день происходит то же самое. Поэтому раз в год я приезжаю в Лицзян на реабилитацию, чтобы устранить эффекты, которые растяжение ощущения времени оказывает на мой организм.

У меня кружится голова. Этим старикам замедляют время, чтобы поддержать курс акций или отложить борьбу за власть среди преемников. Но как подобное растяжение воздействует на обычного человека?

Я пытаюсь представить себе, что за секунду проживаю сто лет, но мое воображение на это не способно. Чтобы время практически превратилось в бесконечность, его нужно замедлить почти до нуля. Но разве тогда мозг не станет бессмертным? И зачем тогда ему тело из плоти и крови?

– Помните, что я вам сказала? Я не выбрала вас, а вы не выбрали меня, — говорит женщина и улыбается, словно извиняясь.

Во мне снова вспыхивает тревога. Мне кажется, словно я пытаюсь удержать песок, утекающий между пальцами.

– Вы — моя вторая половина. Нас расколола надвое молния Зевса.

Ее слова звучат как проклятие.

Она уезжает.

Она говорит, что ее период реабилитации закончился.

Мы сидим в темноте. Перед нами — огромная Заснеженная гора нефритового дракона. Серебристый лунный свет отражается от ее покрытых снегом вершин.

Мы молчим.

В моей голове играет музыка, похожая на вопли осла.

– Помните тот будильник на вашем столе? — спрашивает она.

Расширение времени стоит очень дорого, а вот обратная процедура — сжатие времени — совсем дешево, так дешево, что ее выводят на массовый рынок. Несколько крупных конгломератов вложили средства в развитие этой технологии. Более того, воспользовавшись определенными лазейками в китайских законах о труде (и негласной помощью со стороны правительства), они начали втайне проводить испытания над китайцами, которые работают в международных компаниях.

Тот будильник — экспериментальный образец компрессора времени.

– Значит, все мы — подопытные крысы.

Я вспоминаю, как шутил над собой, услышав ее откровения. Даже мой босс — крыса; у него на столе тоже стоит такой будильник.

– Знаете ли вы правду или нет, не важно, — говорит она. — Теоретической базы для сжатия времени не существует.

– Не существует?

– Теоретическая физика утверждает, что это невозможно, поэтому им пришлось взять за основу философию Анри Бергсона. Все связано с интуицией.

– Вы о чем?

– Не знаю. — Женщина смеется. — Возможно, все это чушь.

– Вы хотите сказать, что мое заболевание, это ПНФР II, или как там оно называется, вызвано сжатием ощущения времени?

Она не отвечает.

Но это логично. В моем сознании время идет быстрее, чем в реальном мире, и поэтому я каждый день чувствую себя измотанным. Я всегда работаю сверхурочно и за сутки делаю гораздо больше, чем остальные. Неудивительно, что компания считает меня примерным работником.

Облака наплывают, закрывают собой луну, и все вокруг темнеет, словно в театре перед началом спектакля.

Ярко-красный луч лазера опускается на заснеженные скалы — они, находящиеся на высоте в 5600 метров над уровнем моря, теперь становятся огромным экраном. Лазер создает двигающиеся узоры, рисует анимированную картину создания мира. Миф, выхолощенный на потеху массам. Я не в том настроении, чтобы наслаждаться им. Танцующие огни просто заставляют мое сердце биться с перебоями.

Сжатие времени — восхитительное средство, если нужно повысить производительность и ВВП, но у него много побочных эффектов: несовпадение между субъективным и физическим временем создает проблемы с обменом веществ, которые накапливаются, вызывая тяжелые симптомы.

Конгломераты, которые вложили средства в развитие данной технологии, создали в Китае центры лечения работников, а парламент под их давлением закрепил в законодательстве идею «реабилитации» — и тем самым скрыл истину.

Ученые обнаружили удивительный феномен: те, кто страдает от эффектов сжатия и растяжения времени, могут стать друг для друга лекарством.

– Значит, я — ян, а вы — инь?

То есть я интересен ей лишь до тех пор, пока она нуждается во мне, как в медицинском устройстве. Мое эго мужчины среднего возраста задето.

– Если хотите мыслить в таких категориях, то да, — отвечает она.

По крайней мере, в ее голосе слышится сострадание.

– А как же ослиная музыка?

– Она гармонизирует наши биоритмы.

Я хочу, чтобы она похвалила меня, сказала, что я более симпатичный и интересный, чем ее другие партнеры по реабилитации, что я особенный и так далее. Но ничего подобного она не говорит.

– А собаки? — спрашиваю я, чувствуя, что темы для разговора уже заканчиваются.

– Изначально они были обычными, с такими пациентами, как мы, строение их мозга изменилось.

– У меня осталось только одно, последнее желание. — Я смотрю в ее яркие глаза; во тьме они похожи на светлячков. — Пойдемте, понаблюдаем за рыбами в канале. Быть может, они — единственные существа в мире, кто живет по-настоящему.

Светлячки вспыхивают. Она нежно касается моего лица.

– На самом деле…

Я прикладываю пальцы к ее губам, качая головой. Это успех. Ей не нужно ничего говорить: я и так понимаю, что она хочет сказать три самых тяжелых слова в мире.

Но она осторожно отводит мою руку в сторону и произносит три слова, три других слова.

– Не валяйте дурака.

Я в одиночестве сижу у канала и смотрю на рыб.

Она уехала, не оставив контактов. Песчинки колют мою ладонь. Как бы сильно я их ни стискивал, они утекают прочь.

Рыбы, о рыбы, только вы готовы составить мне компанию.

Внезапно я ощущаю мощный прилив зависти к рыбам. Их жизнь такая простая, такая чистая, в ней есть только одно направление — против течения. Им не нужно задумываться, не нужно разбираться с бесконечным множеством возможных решений. Но если бы я жил так, как они, то, вероятно, все равно бы жаловался. Человек никогда не доволен тем, что у него есть.

Внезапно у меня появляется желание плюнуть в себя — за любовь к себе, жалость к себе, увлечение собой, за я-мне-мое. Но в итоге я ничего не делаю.

Я смотрю на одну рыбу: поток выталкивает ее из стайки — один раз, второй, третий. Она отстает, но затем, бешено размахивая хвостом, возвращается на свое место.

Твою мать. Жизнь — тяжелая штука.

Но погодите.

Почему это всегда одна и та же рыба? Почему ее траектория и движения всегда те же самые?

Я жду, не мигая.

Две минуты спустя та же самая рыбка снова отплывает прочь от стайки, снова яростно бьет хвостом, снова возвращается на свое место.

Я беру камень.

Он пролетает сквозь голографическую рыбу и падает на дно канала.

В моей руке не осталось ничего, даже песчинки.

Моя реабилитация завершена. Я лечу обратно — с не таким уж здоровым разумом и не таким уж счастливым телом. Самолет еще не взлетел, но часть пассажиров уже храпит.

По крайней мере, хоть кто-то полностью восстановился.

Я думаю о том, как вернусь в бетонные джунгли и продолжу борьбу с конкурентами, также сжимающими время, и внезапно эта мысль вызывает у меня отвращение.

Самолет взлетает. Все: города, дороги, горы, реки — превращается в маленькую шахматную доску с частично окрашенными клетками. В каждой клетке время течет быстрее или медленнее. Люди внизу сбиваются в толпу, словно муравьи в муравейнике, которым управляет невидимая рука; они делятся на несколько групп, втискиваются в несколько клеток; время пролетает мимо рабочего, бедняка, жителя «третьего мира»; время ползет для богачей, для бездельников, для «развитых стран»; время замирает для руководителей, идолов, богов…

Вдруг передо мной появляются две пухлые детские руки. В сжатых кулачках — весь мир.

– Левый или правый?

Я смотрю на левый кулак, затем на правый. Я напуган. У меня нет ориентиров, которые позволят сделать выбор.

Я слышу издевательский смех.

Резко наклонившись вперед, я хватаю оба кулака и с усилием разжимаю их. Оба пусты, оба — ложь.

– Господин, господин!

Меня разбудила симпатичная стюардесса. Я наконец вспоминаю, откуда у меня этот сон. В детстве надо мной издевался двоюродный брат — отнимал у меня конфету, а затем заставлял угадывать, в какой она руке. Он обожал эту игру, потому что я всегда медлил, мне всегда было сложно сделать выбор.

– Господин, вы хотите газировку, кофе, чай, или что-то еще?

– Вас.

Она краснеет.

Я улыбаюсь ей.

– Просто кофе, черный.

Это — единственный выбор, который у меня остался.

Лето в Шэнчженьском заливе длится десять месяцев. Мангровые болота окружают залив, словно свернувшаяся кровь. Год за годом они усыхают и гниют, словно ночь цвета ржавчины, скрывающая множество преступлений.

К востоку от мангровых зарослей и к северу от порта Хуанган, между Шэньчжэнем и Гонконгом находится деревня Шацзуй, в которой я остановился.

Я прячусь здесь уже полгода. Субтропическое солнце жарит сурово, но за последнее время я стал даже бледнее, чем раньше. Пять деревень — Шацзуй, Шатоу, Шавэй, Шанша и Сяша — или, буквально, «Песчаный рот», «Песчаная голова», «Песчаный хвост», «Верхний песок» и «Нижний песок» — образуют большие и плотные бетонные джунгли в самом сердце района Футянь. Названия деревень создают ощущение того, что ты находишься в пасти огромного мифического монстра по имени «Песок», который все еще жив, несмотря на то что ему отрубили голову.

Старшая сестра Шень говорит, что раньше здесь была сонная рыбацкая деревушка. Но когда правительство решило провести экономические реформы, когда Китай открыли для западных инвестиций, началась урбанизация, и повсюду появились стройплощадки. Чтобы увеличить размер компенсации за национализированную землю, жители деревни бросились строить на своих участках высокие башни, тем самым максимально увеличивая площадь жилых помещений. Но получить прибыль они не успели: цены на недвижимость взлетели так высоко, что в бюджете правительства уже не хватало средств для выплаты компенсаций. Наспех возведенные здания стоят здесь по сей день, словно древние руины, свидетели истории.

– Каждые три дня жители деревни строили новый этаж, — говорит сестра Шень. — Вот это называется «скорость особой экономической зоны».

Я представляю себе, как эти здания растут — быстро, словно раковые клетки, — и обретают окончательную форму. В них всегда темно: расстояние между зданиями такое маленькое, что их жители могли бы пожать друг другу руки через окно. Между домами в полном беспорядке протянулись узкие переулки, похожие на капилляры. Все пропитано запахами гнили и разложения. Так как арендная плата низкая, здесь можно встретить всевозможных мигрантов, рвущихся к своей мечте — жизни с высокой зарплатой, с высоким разрешением, к жизни в стиле «хай-тек», в стиле «хай-Шэньчжэнь».

Но я предпочитаю более низкий уровень. На нем я чувствую себя в безопасности.

Старшая сестра Шень — хороший человек. Она родом с северо-востока. Много лет назад она купила это у семьи местных, которые собирались за рубеж, и теперь она живет счастливой жизнью домовладелицы. Квартирная плата растет ежедневно, и состояние Старшей сестры Шень, должно быть, уже составляет десятки миллионов, но она по-прежнему живет здесь. Она разрешила мне поселиться у нее, несмотря на то что у меня не было удостоверения личности. Она выделила мне киоск, чтобы я мог заниматься своим ремеслом, и даже подготовила для меня поддельный файл — на тот случай, если сюда нагрянет полиция. Она никогда не спрашивает меня о прошлом. Я благодарен Старшей сестре Шень за это и, когда могу, оказываю ей услуги.

В своем киоске, расположенном у входа в магазин традиционных китайских лекарств, я торгую пленками для тела и взломанными программами дополненной реальности. Пленки прикрепляют к коже, и на ней, в ответ на поступающие от тела электрические сигналы, появляются слова или изображения. В Америке эту технологию используют для диагностики и мониторинга физиологических параметров пациента. Но здесь она стала частью уличной культуры, символом статуса. Рабочие, гангстеры и проститутки любят клеить такую пленку на видном месте — или, наоборот, на скрытой части тела, чтобы после сокращения мышц или изменения температуры тела на пленке появлялись картинки, свидетельствующие о личных качествах владельца, его смелости и сексуальной привлекательности.

Я все еще помню тот день, когда впервые заговорил со Снежным Лотосом.

Снежный Лотос родом из влажных субтропиков Хунаня, но решила назвать себя в честь горного цветка. Даже ночью ее бледная кожа сияет, словно фарфор. Она — «домашний феникс», проститутка, работающая у себя на дому, и многие считают ее самым знаменитым «домашним фениксом» деревни Шацзуй. Я часто вижу, как гуляет под руку с очередным клиентом; она всегда невозмутима и не дает ни малейшего повода заподозрить, что она участвует в чем-то мерзком. Напротив, она излучает такое очарование, что от нее невозможно отвести взгляд.

В деревне Шацзуй живут тысячи проституток, работающих по самым разным расценкам. Они обеспечивают мужчин Шэньчжэня и Гонконга дешевыми сексуальными услугами. Их тела — словно рай, где усталые, грязные, хрупкие мужские души могут найти временное пристанище. А может, они — таблетка-плацебо, благодаря которой мужчины получают миг радости и восстанавливают душевное равновесие, чтобы вернуться на поле боя — в реальную жизнь.

Снежный Лотос не похожа на остальных. Она дружит со Старшей сестрой Шень и часто заглядывает в магазин, торгующий традиционными китайскими лекарствами. Каждый раз, когда она проходит мимо моей будки, до меня долетает аромат ее духов, от которого замирает сердце. Я стараюсь не следить за ней взглядом, но у меня никогда это не получается.

В тот день Снежный Лотос подошла ко мне сзади и легко похлопала по плечу.

– Поможешь мне починить пленку? Она не загорается, — сказала Снежный Лотос.

– Могу глянуть, — ответил я, с трудом пытаясь сдержать нарастающую панику.

– Следуй за мной, — шепнула она.

Темная лестница была узкая, словно кишка. Ее квартира оказалась совсем не такой, какой я ее представлял. Она была светло-желтой, ее украшало множество вещиц, создававших ощущение тепла и уюта. В ней даже был балкон, с которого можно увидеть небо. В Шацзуй это — настоящая роскошь.

Снежный Лотос привела меня в спальню и, повернувшись ко мне спиной, спустила джинсы до колен. Я увидел ослепительно-белые бедра и черные кружевные трусики.

Я с трудом сглотнул, пытаясь смочить пересохшее горло.

Изящный палец Снежного Лотоса указал на ее трусики. Я все еще не был готов. Мои руки и ноги похолодели от страха.

– Не зажигается, — сказала она.

Трусики она не сняла, а просто показала на восьмиугольный кусок пленки с изображением восьми триграмм, прилепленный прямо над ее копчиком.

Я скрыл разочарование и с помощью инструментов провел диагностику пленки, делая все, чтобы не обращать внимания на гладкую, шелковистую кожу Снежного Лотоса. Затем я изменил кривую ответа на изменение температуры на датчике конденсатора.

– Теперь должно работать. Попробуй, — сказал я и наконец-то выдохнул.

– И как я это попробую? — насмешливо спросила она и повернулась, чтобы посмотреть на меня.

Ни один мужчина-натурал не устоял бы перед этим взглядом, но в тот момент я чувствовал себя оскорбленным. Она обращалась со мной как просто с еще одним клиентом — с человеком, который дал ей денег за право пользоваться ее телом. Или, может, она думала таким способом оплатить мои услуги? Я злился, словно ребенок, но не знал, откуда во мне эта злость. Не говоря ни слова, я достал нагревающую панель и поднес к талии Снежного Лотоса. Через полминуты в символе инь-ян, расположенном среди триграмм, вспыхнул голубой символ «восток».

– Восток? — недоуменно спросил я.

– Так зовут моего мужика.

Снежный Лотос снова выглядела спокойной и собранной. Она подтянула джинсы, повернулась и увидела мое лицо.

– Думаешь, у проститутки не должно быть мужчины, которого она может назвать своим?.. Я приклеила туда пленку, потому что мой мужик любит трахать меня сзади. Пусть все клиенты знают, что не все можно купить за деньги. — Она закурила. — А, да… Сколько я тебе должна?

Внезапно я почему-то почувствовал облегчение.

Человек по имени Восток — муж Снежного Лотоса, а также ее сутенер. У него свой бизнес: он ездит между Шэньчжэнем и Гонконгом, возит контрабандные цифровые устройства. По слухам, он — игроман, и проигрывает за карточным столом бо́льшую часть заработков Снежного Лотоса. Иногда он даже заставляет ее обслуживать пожилых клиентов из Гонконга, у которых… особые желания. Но она все равно носит его имя на своей пояснице в знак того, что принадлежит ему.

Это — такое клише, что у меня в памяти сразу всплывает целая куча старых гонконгских фильмов про гангстеров. Однако это не кино, а просто повседневная жизнь в Шацзуй.

Снежный Лотос несчастна. Вот почему она часто приходит к Старшей сестре Шень за помощью.

Старшая сестра Шень, как и многие жители Шацзуй, работает на нескольких работах. Она в том числе шаманка.

Старшая сестра Шень утверждает, что она — маньчжурка, и ее предки были шаманами, и от них она унаследовала волшебные силы, а также способность разговаривать с духами и предсказывать будущее.

Однажды она немного выпила, и ей захотелось поболтать. Тогда она рассказала мне про огромные пустыни на далеком Севере, где дыхание человека превращается в лед. Там ее предки когда-то проводили магические ритуалы: надевали жуткие маски, плясали посреди метели, били в барабаны, пели и молились о том, чтобы духи завладели их телами. Хотя у нас был жаркий день, и температура держалась на уровне сорока градусов по Цельсию, все, кто слышал эту историю, дрожали от холода.

Но Старшая сестра Шень никогда не впускает меня в комнату, где она занимается магией. Она говорит, что мне ничего не нужно, и поэтому мое сердце не является чистым. По ее словам, я нарушу атмосферу, которая нужна духам.

К ней течет бесконечный поток клиентов. Все они говорят, что она действительно обладает силой — один взгляд, и она уже все про тебя знает. Я видел людей, которые выходили из ее комнаты после сеансов магии: у них мечтательный, удовлетворенный взгляд.

Этот взгляд я видел много раз — у молодых женщин с сумочками «Луи Витон Спиди», у богатых горожан, которые ищут прекрасных женщин в баре «V», у политиков, которые каждый день в шесть тридцать появляются в программе новостей на местном телеканале. У всех них одно и то же выражение лица, очень шэньчжэньское.

Они очень похожи на лохов, которые каждый день приезжают в Шацзуй. Они приходят в магазин китайских лекарств за супермощными афродизиаками и выходят оттуда, уверенно улыбаясь. Но я знаю, что афродизиак не содержит в себе ничего, кроме клетчатки, и не вызывает никаких эффектов — только нормализует стул.

В этом городе всем нужно плацебо.

Снежный Лотос снова и снова навещает Старшую сестру Шень. Каждый раз она уходит, словно достигнув просветления, но вскоре опять возвращается, и лицо ее печально. Я могу представить себе, какая тяжелая у нее жизнь, но мне хочется узнать о ней больше. У меня есть много технических способов удовлетворить свое любопытство, но для того, чтобы применить их, мне нужно проникнуть в комнату Старшей сестры Шень. А для этого я должен стать ее учеником.

– Мне нужна помощь духов, — искренне говорю я Старшей сестре Шень.

– Заходи.

Старшая сестра Шень видела бесчисленное множество мужчин, и лжеца она распознает за милю.

Ее комната небольшая и тусклая. На стене висят картины, изображающие духов; они написаны хаотичными мазками — вероятно, под влиянием наркотиков. Старшая сестра Шень сидит перед квадратным алтарем, накрытым красной фланелью. На алтаре лежит маска, барабан, на который натянута коровья кожа, колотушка, бронзовое зеркало, бронзовый колокол и другие инструменты для проведения ритуала. Электронная молитвенная машина начинает читать сутры. Старшая сестра Шень надевает маску, и через жуткие глазницы я вижу в ее глазах древний, чужой свет.

– Великий дух слушает, — говорит она.

У нее низкий, хриплый голос, наполненный неоспоримым чувством собственного достоинства.

Я не могу сопротивляться ее силе. В самом темном уголке моей памяти хранится одна история. Она лежит под замком, но никогда не переставала меня мучить. Грех похож на вино: чем дольше он лежит вдали от солнечного света, тем больше он бродит, тем сильнее становится.

Внезапно я прихожу в себя. Подсознание сыграло со мной злую шутку. Не интерес к Снежному Лотосу заставил меня зайти в эту комнату, а скрытое желание освободиться от давления, сбросить с себя бремя.

– Я был по ту сторону Забора. Я инженер, — говорю я, пытаясь унять дрожь в голосе.

Я был по ту сторону Забора. Я инженер.

В 1983 году, еще до того, как я родился, Шэньчжэнь разделила стена из колючей проволоки длиной 84,6 километра и высотой 2,8 метра. Внутри Забора находится 327,5 квадратных километра Особой экономической зоны; снаружи — пустоши площадью 1600 квадратных километров. Говорят, что стену построили, чтобы облегчить работу пропускного пункта на границе между Гонконгом и Шэньчжэнем. До 1997 года Гонконгом управляла Великобритания, и в то время много людей незаконно пересекали границу.

На самом деле Берлинская стена так и не рухнула.

Забор и его девять контрольно-пропускных пунктов разделили не только людей и транспорт, но также разные системы законов, соцобеспечения, налоговых льгот, инфраструктуру и национальную принадлежность. Зона с внешней стороны Забора стала «любовницей» Шэньчжэня. Благодаря своей близости к Особой экономической зоне и наличию огромных участков незастроенной земли, она привлекала к себе много предприятий с большой трудоемкостью, но низкой добавочной стоимостью производства. Но жителям Шэньчжэня территории «за Забором» всегда казались пустыней из голливудских вестернов — бедным, отсталым краем, где постоянно идет дорожный ремонт, где все едут на красный, где свирепствует преступность и где полиция бессильна.

Но история постоянно удивляет нас повторяемостью событий. У Шэньчжэня тоже была своя версия «покорения Запада».

В 2014 году правительство наконец решило снести Забор, но эти планы столкнулись с беспрецедентным сопротивлением. Шэньчжэньцы, жившие внутри зоны, отгороженной Забором, считали, что к ним хлынет поток мигрантов, которые увеличат уровень преступности. Но те, кто жил снаружи, тоже возражали против сноса Забора, и даже сильнее. Они были убеждены, что шэньчжэньцы бросили их на произвол судьбы, пока Особая экономическая зона росла, а сейчас, когда развитие уткнулось в стену из-за нехватки пространства, у них отнимут единственный ресурс — землю. Если шэньчжэньцев не остановить, повышение цен на продукты и жилье заставит малоимущих покинуть свои дома. Юноши из числа местных жителей даже одевались в костюмы индейцев и привязывали себя к Забору, чтобы помешать его сносу.

Я работал на заводе, который производил электронику, и его тоже коснулись перемены. Каждый год мы поставляли в Европу, Америку и Японию компоненты для оборудования, создающего виртуальную реальность. Именно они обеспечивали нас твердой валютой. В то же время наша маржа постоянно уменьшалась из-за падения курса доллара к юаню. Если стоимость аренды и заработная плата вырастут, от прибыли ничего не останется. На общем собрании владелец предприятия объявил, что все мы должны быть готовы к сокращениям.

Я был инженером и занимался литейными формами. Мне захотелось сделать что-нибудь, заработать как можно больше денег, прежде чем меня уволят. Об этом думали и все остальные.

Клиенты снабжали нас экспериментальными образцами еще не выпущенных товаров, чтобы мы могли создать формы до начала промышленного производства. В соответствии со строгими соглашениями о неразглашении информации и нормами безопасности, в образцы были встроены чипы, которые отправляли сигналы на частоте 433 мегагерц и благодаря запатентованному протоколу передачи данных общались с приемниками. Если в любой момент времени образец покидал выделенную для него зону, срабатывала сигнализация. После этого образец нужно было вернуть на место в течение трехсот секунд, иначе машина активировала механизм самоуничтожения. Конечно, если бы это произошло, завод лишился бы репутации на международном рынке; клиенты внесли бы его в «черный список» и перестали бы с ним работать.

В дельте Жемчужной реки хватало опытных и хитроумных покупателей, которые предлагали огромные деньги за эти экспериментальные образцы, — ведь тот, кому удавалось бы разобрать и скопировать подобный образец, мог рассчитывать на десятки миллионов чистой прибыли. В те времена жуликам разбогатеть было гораздо проще, чем честным производителям.

У меня было все — покупатель, цена, способ доставить товар и маршрут отхода. Но мне еще требовался помощник — тот, кто отвлечет внимание толпы и направит охрану по ложному следу. Я решил, что для этого лучше всего подойдет мой земляк Чень Гань.

Чень Ганя я понимал. Чень Гань был застенчивым молодым человеком. Его жена только что родила ему вторую дочку, и он беспокоился, хватит ли ему денег, чтобы оплатить обучение первой дочери в начальной школе. Он, мигрант, не мог зарегистрировать свою семью в Шэньчжэне, и ему приходилось платить за обучение дочери больше, чем местным. Если он останется без денег, ему придется отправить дочь в плохую школу для детей мигрантов. Он часто доставал фотографию своей дочки и говорил, что не хочет, чтобы она повторила его судьбу. Я прекрасно его понимал.

Я положил деньги ему на счет — не слишком много, ровно столько, чтобы он мог заплатить за школу.

Какой довод покажется китайцу более убедительным, чем «ради моего ребенка»?

В назначенное время рядом со зданием, в котором я работал, включились громкоговорители. Я понял, что Чень Гань уже начал играть свою роль. Встав посреди двора, он облил себя бензином, и заявил, что подожжет себя, если владелец завода не выдаст ему большое выходное пособие. Встревоженные охранники бросились на двор с огнетушителями в руках, и никто не обратил внимания на то, как я поднялся на крышу по пожарной лестнице, прижимая к груди экспериментальный образец.

Я был одним из пяти работников предприятия, которые имели право прикасаться к образцу. Воспользовавшись служебным положением, я несколько раз изучил механизм срабатывания сигнализации. Журналы, похоже, фиксировали только широту и долготу точки, в которой находится устройство, но не ее высоту. Эта «дыра» позволила мне создать эффективный метод доставки товара покупателю.

На крыше дул холодный, сильный ветер, словно перед дождем. Почти все работники завода собрались во дворе, чтобы посмотреть, чем закончится драма с самосожжением. Если владелец уступит требованиям Чень Ганя, завтра его будут ждать сотни людей, облитые бензином.

Но владельца я знал уже три года. Он был из тех, кто посоветует Чень Ганю щелкнуть зажигалкой, а затем прикурит от дымящейся кучки пепла.

Жужжа, откуда-то издалека прилетел похожий на стрекозу вертолет-беспилотник и опустился на крышу. Следуя инструкции, я привязал образец к его брюху, и вертолет начал неуверенно взлетать. Я с тревогой наблюдал за хрупкой машиной, от которой зависела жизнь двух людей — а, может, и не только их.

Максимальная дистанция связи между чипом и приемником составляла около шестидесяти футов. Подняв образец на крышу, я уже почти превысил этот лимит.

Вертолет завис в воздухе, словно ожидая новых распоряжений. Я не знал, как покупатели собираются разбираться с механизмом самоуничтожения; не знал я и то, будут ли они взламывать протокол связи и отправлять ложный сигнал, чтобы обмануть устройство. Повлиять на происходящее я уже не мог.

Мне вдруг показалось, что вертолет никогда не улетит, но в конце концов он оторвался от крыши и исчез в сером небе.

Я спокойно спустился на лифте, протиснулся через толпу зевак и убедился в том, что Чень Гань меня увидел. Он едва заметно кивнул, застенчиво улыбнулся и выбросил зажигалку.

Охранники тут же накинулись на него и повалили на землю.

Я решил, что мне пора уходить.

Я сел на междугородний автобус, который ехал в Дунгуань. Но не успел водитель запустить двигатель, как мой мобильник настойчиво завибрировал. Я знал, что у меня мало времени, но не ожидал, что меня так быстро раскроют.

Возможно, я попал в поле зрения камер, а может, меня выдал Чень Гань. Меня это уже не волновало. Я просто хотел, чтобы у него все было хорошо, чтобы он дожил до того дня, когда его дочь пойдет в школу.

Выбросив телефон, я вышел из автобуса и сел на другой, который ехал в противоположном направлении — в глубь зоны за Забором, в Шэньчжэнь. Инстинктивно я понял, что это направление менее опасно.

Вот так я оказался в деревне Шацзуй.

Полгода я всеми способами пытался разузнать о судьбе Чень Ганя, но так ничего и не выяснил. Мне казалось, что я достаточно безразличен — безразличен настолько, что могу даже отбросить свою бесполезную совесть. Но я часто просыпался посреди ночи от удушья. В моих снах Чень Гань, застенчиво улыбаясь, сгорал, превращался в пепел. Иногда я даже видел во сне его дочерей — они, плача, сгорали вместе с ним.

Я знал, что больше не могу прятаться от самого себя.

– Пожалуйста, скажи, что у него все хорошо.

Мое лицо залито слезами, но я не помню, чтобы я плакал.

Деревянная маска шамана сурово смотрит на меня; от ее поверхности отражается оранжевый свет. Через отверстия я вижу странный блеск в глазах Старшей сестры Шень: синий свет, вспыхивающий с высокой частотой.

Внезапно до меня доходит. Черт побери, эта маска — всего лишь искусно сделанная маскировка для очков дополненной реальности.

Все это время я думал, что Старшая сестра Шень — просто мошенница, которая притворяется медиумом и тянет деньги из клиентов, рассказывая им то, что они хотят услышать. Но она действительно обладает силой. У нее наверняка уровень привилегий IIA или даже выше, и поэтому она может получить доступ к частному досье человека, которого идентифицирует по чертам лица.

Но даже если это правда, то как она за такое короткое время вылавливает из потока полезную информацию без помощи профессиональных аналитических программ? Это все равно что искать иголку в море. Думаю, тут все дело в ее шаманских генах. Возможно, она похожа на Дастина Хоффмана в «Человеке дождя», который мог с одного взгляда сказать, сколько спичек в коробке.

Огни в глазницах начинают мигать быстрее. У меня учащается пульс.

– У него все хорошо.

В моем сердце снова вспыхивает надежда.

– Там, по крайней мере, он не беспокоится насчет денег. — Старшая сестра Шень указывает на небо и добавляет: — Мои соболезнования.

Я делаю глубокий вдох. Да, я ожидал этого, но теперь, когда мой страх стал реальностью, я все равно чувствую абсолютную беспомощность. Весь мир стал нечетким, и ни на что уже нельзя положиться.

Искупить свою вину я могу только одним способом — даже если он и не утешит мою совесть.

– Я хочу узнать номер банковского счета семьи Чень Ганя.

Когда-то моим плацебо были деньги. Теперь они мне уже не нужны.

Когда я выхожу из комнаты Старшей сестры Чень, на улице уже стемнело. Я смотрю на Шацзуй; повсюду светятся окна. Люди снуют повсюду, создавая атмосферу надежды. Но мое сердце — словно стоячий пруд с мертвой водой. Я разжимаю кулак. Пустота.

Подсознание снова меня обмануло. Я действительно установил «жучок» под алтарем. Мне казалось, что я пришел туда ради Чень Ганя, но в конце концов я не смог забыть про Снежный Лотос.

Я улыбаюсь. Это улыбка в стиле Шэньчжэня.

Снежный Лотос скверно выглядит.

Она бледна. На ней огромные темные очки, закрывающие глаза и пол-лица. Ни с кем не заговаривая, она идет прямо в комнату Старшей сестры Шень.

Я надеваю гарнитуру и включаю приемник. Сначала слышны только помехи, но потом до меня доносится звук электронной молитвенной машины.

– Он снова меня ударил. — В голосе Снежного Лотоса слышны слезы. — Он сказал, что я принимаю мало клиентов. Ему нужно больше денег.

– Это — твой выбор, — спокойно отвечает Старшая сестра Шень, словно слышит эти слова не в первый раз.

– Нужно было уехать с тем бизнесменом из Гонконга.

– Но уйти от него ты не хочешь.

– Я с ним уже десять лет! Десять лет! Раньше я была просто глупой девочкой, а теперь… Теперь я просто дешевая шлюха!

– Ты хочешь прожить так еще десять лет?

– Старшая сестра… Я беременна.

Старшая сестра Шень ненадолго умолкает.

– Это его ребенок?

– Да.

– Тогда скажи ему. Ты беременна от него. Ты больше не можешь быть шлюхой.

– Он потребует, чтобы я сделала аборт. Это уже не первый раз. Старшая сестра, я старею. Я хочу оставить ребенка.

– Тогда оставь.

– Он меня убьет. Он точно меня убьет.

– Не убьет, — говорю я.

Слышать свой голос, который одновременно и летит по воздуху, и доносится из гарнитуры — странное ощущение. Я стою у двери комнаты. Удивленная Снежный Лотос поворачивается ко мне. Ее лицо гладкое, словно фарфоровое — если не считать распухшего, подбитого правого глаза. Я так крепко сжал кулаки, что ногти прокалывают кожу.

Вот мой план. Хотя он и идет вразрез с моей изначальной целью, я должен признать, что именно у него больше всего шансов на успех.

Ее муж пристрастился к азартным играм, и кроме того, он, как и любой другой игрок, суеверен. Нужно, чтобы в его сознании возникла связь между ребенком и удачей. Ради моего ребенка. Я ощущаю болезненный укол зависти.

Каждое утро Снежный Лотос должна бормотать бессмысленную последовательность чисел, словно она разговаривает во сне.

Ее одержимый муж постоянно ищет знак свыше — будь то цвет «телепузиков», или номер телефона на рекламной брошюре, — который поможет ему сделать выигрышную ставку. Затем он узнает, что Снежный Лотос называет числа лотерейного билета, который выиграл днем раньше.

Снежный Лотос скажет, что ей приснился странный сон: прекрасное облако, окрашенное во все цвета радуги, приплыло с востока и погрузилось в ее живот.

Так пройдет семь дней, а затем мы приступим к лучшей части представления.

Наконец-то я применю свои профессиональные навыки и вооружу Снежный Лотос беспроводными наушниками и контактными линзами, связанными с дополненной реальностью. Но ключевую роль сыграет черный комбинезон. На первый взгляд он похож на обычное длинное нижнее белье, но в нем находятся особые волокна, которые деформируются и затвердевают под действием электрического тока, создавая зоны с большим внутренним напряжением — настолько прочные, что остановят даже пулю.

Добавив несколько электродов и чип с передатчиком, я превращу комбинезон в дистанционно управляемый костюм марионетки. С его помощью я смогу поставить человека в любую позу.

– Почему ты мне помогаешь? — спрашивает Снежный Лотос.

Она по-прежнему думает, что мужчин интересует только ее тело.

– Хочу улучшить карму, — со смехом отвечаю я.

Старшая сестра Шень часто отвечает так своим клиентам. С помощью пульта управления я ставлю Снежный Лотос в различные соблазнительные позы.

– Без одежды я позирую еще лучше.

Наклонив голову, я делаю вид, что ничего не слышал, и продолжаю играть с управлением. Внезапно меня обнимают бледные мягкие руки; они словно теплое облако, спустившееся с неба. Спиной я слышу ее голос — он наполняет мою грудь, сердце, легкие, течет вверх по хребту в барабанные перепонки. Мне кажется, что этот голос доносится из глубины моего сердца и откуда-то издалека одновременно.

– Спасибо, — говорит Снежный Лотос.

Я хочу что-нибудь ответить, но не могу выдавить из себя ни одного слова.

Старшая сестра Шень и я видим то же, что и Снежный Лотос.

Поднявшись по темной лестнице, мы оказываемся в уже знакомой светло-желтой квартире. Человек по имени Восток сидит перед телевизором и, то и дело матерясь, смотрит трансляцию скачек из Гонконга. Снежный Лотос идет на кухню, чтобы приготовить ужин.

Внезапно картинка застывает. Затем мужские руки обнимают Снежный Лотос за грудь — так же, как она обнимала меня.

– Не надо, — говорит она.

Мужчина не отвечает. Вдруг картинка начинает дрожать, теперь лицо Снежного Лотоса находится рядом с краном, ее голову опустили в раковину. Из крана течет вода; ее уровень повышается, она накрывает овощи и фрукты, прежде чем вылиться в сливное отверстие. Теперь картинка ритмично подрагивает. Мы слышим тяжелое дыхание, вздохи и стоны.

Я мог бы отключить видео и звук, но вместо этого мрачно наблюдаю за происходящим. В моей душе смесь гнева, ревности и отвращения; они медленно перемешиваются в моем желудке, постепенно превращаясь в одно-единственное чувство. Я с трудом пытаюсь представить себе, каково сейчас Снежному Лотосу. За ней наблюдают чужие люди, но она не издает ни звука.

В конце концов она облегченно вздыхает и закрывает глаза.

В полутьме размытые пятна света проникают сквозь ее веки и слегка подрагивают. На мое плечо ложится чья-то рука. Старшая сестра Шень. Она все видит и все знает.

Мы ждем до полуночи. Рядом со Снежным Лотосом раздается ровный, ритмичный храп. Я поднимаю ее левую руку, показывая, что я готов. В ответ она откашливается.

Мы начинаем «сеанс».

Я поднимаю вверх ее ноги. Затем я делаю ее торс твердым и опускаю ноги, используя их в качестве рычага, чтобы оторвать ее верхнюю часть тела от кровати. Я позволяю ее телу упасть и задираю ее ноги еще выше. Я превращаю потенциальную энергию в кинетическую и обратно, и вскоре несгибаемое тело Снежного Лотоса начинает вести себя, словно монета, упавшая на твердую землю. Она быстро отскакивает от постели, создавая жуткий шум.

– Твою мать! Ты чего? Сейчас же ночь!

Разбуженный человек по имени Восток нащупывает выключатель и зажигает стоящую на тумбочке лампу. Затем он со страшным шумом падает с постели на пол.

– Бл… дь! Бл… дь!

В его голосе слышен страх и шок.

Снежный Лотос продолжает прыгать по кровати. Ее тело, видимо, уже не подчиняется законам гравитации. Она — марионетка, которой управляют невидимые нити. Вверх, вниз, снова вверх. Она спрыгивает с матраса и на миг застывает в воздухе. Желтый потолок приближается, затем снова отдаляется, словно дышащая мембрана. Когда мембрана расслабляется, на границе картинки возникают бочкообразные искажения.

– Хватит.

Старшая сестра Шень прекращает устроенное мной безумие. Мы же не хотим, чтобы мужчина испугался и сбежал.

Должен признать, что управление телом Снежного Лотоса — крайне увлекательное занятие, которое как будто компенсирует мои неосознанные желания.

Амплитуда прыжков уменьшается. Снежный Лотос снова тихо лежит на кровати. Я расслабляю волокна в костюме марионетки. Теперь она развалилась на постели, словно труп.

Как мы и планировали, Снежный Лотос начинает плакать. Невнятно что-то бормоча, она пересказывает свой сон.

– Оно… оно говорит, что вознаградит нас, если мы позаботимся о нем. Оно может назвать нам номера лотереи…

– О ком «о нем»?

– О твоем ребенке.

Мужчина поднимается с пола. Его лицо похоже на деревянную маску. Он словно не может переварить избыточное количество информации. В руке у него откуда-то появляется нож для фруктов. Восток подходит к Снежному Лотосу, гладит ее живот и смотрит ей в глаза. В мягком свете лампы эта картина похожа на романтическую сцену из мыльной оперы. Сейчас он поклянется, что будет любить ребенка, а затем поцелует ее.

Внезапно его блестящие красивые глаза становятся холодными и темными, словно водоемы с черной водой.

– Врач говорит, что у меня плохая сперма. — Восток медленно проводит плоской стороной лезвия по ее животу. — Признайся, от кого этот ублюдок, и избавься от него.

– Он твой.

Снежный Лотос дышит очень быстро и, кажется, сейчас заплачет.

– Думаешь, ты Дева Мария?! Ты же просто долбаная шлюха!

Он с размаху дает ей пощечину. Картинка наклоняется. В зеркале гардероба видны два силуэта — идеальная композиция в тусклом свете.

– Он твой, — негромко повторяет Снежный Лотос.

Нож уже перед ее лицом; тонкое острое лезвие холодно поблескивает. Я уже не могу просто наблюдать. Подняв руки Снежного Лотоса, я хватаю запястье мужчины и разворачиваю нож в противоположную сторону. Ее скорость и сила стали для Востока сюрпризом, и он не знает, как реагировать.

Снежный Лотос всем телом наклоняется вперед, приближая острие ножа к груди мужа.

– Прекрати! — кричит Старшая сестра Шень.

Но это делаю не я, а Снежный Лотос. У меня даже нет возможности удержать ее.

Снежный Лотос вкладывает вес своего тела в удар. Нож протыкает кожу мужчины, пробивает мышцы, проходит между ребер и вонзается в сердце. Алая жидкость течет из раны, растекается, словно распускающийся дикий цветок. Мужчина поднимает взгляд и мрачно смотрит куда-то мимо Снежного Лотоса, словно увидел вдали еще более жуткий мир. В конце концов его глаза тускнеют.

Картинка ненадолго замирает. Мы, потрясенные этим развитием событий, не знаем, что делать. Внезапно Снежный Лотос бросается бежать. Картинка трясется. Снежный Лотос бежит к балкону, к тому кусочку ночного неба.

На этот раз я не промахиваюсь — сдерживаю ее, не давая ей прыгнуть в пустоту. Снежный Лотос падает, разъяренно вопит и сопротивляется. В конце концов, поняв, что ее усилия ни к чему не приводят, она начинает отчаянно выть.

Смерть — лучшее плацебо.

По крайней мере, в данном случае.

Зарю в деревне Шацзуй пронзают сирены. В сопровождении полиции Старшая сестра Шень и я проходим сквозь толпу и ныряем в полицейскую машину. Снежный Лотос в наручниках сидит на заднем сиденье другой машины. Ее белые щеки попеременно освещаются то красными, то синими лучами. Она сидит, опустив голову.

Ревет автомобильный двигатель. Ее силуэт вздрагивает, превращается в размытое пятно, а затем исчезает вдали.

Я вспоминаю, как впервые заговорил со Снежным Лотосом. Мне еще о многом предстоит пожалеть.

Ся Цзя училась в Пекинском университете на факультете наук об атмосфере. Затем она поступила в программу киноведения Китайского университета коммуникаций, где защитила диплом по теме «Изучение персонажей-женщин в научно-фантастических фильмах». Позднее Ся Цзя получила докторскую степень по сравнительному литературоведению и мировой литературе в Пекинском университете, защитив диссертацию по теме «Страх и надежда в эпоху глобализации: современная китайская научная фантастика и ее культурная политика (1991–2012)». В настоящее время она преподает в университете «Сиань Цяотун».

Публиковаться она начала, еще когда была студенткой: ее произведения выходили в самых разных журналах, в том числе в «Мире научной фантастики» и «Цзючжоу фэнтези». Несколько ее рассказов получили самые престижные китайские награды в области научной фантастики — премии «Иньхэ» («Галактика») и «Синъюнь» («Туманность»). Переводы некоторых из ее произведений на английский язык опубликованы в журналах Clarkesworld и Upgraded; оба редактировал Нил Кларк. Рассказ «Парад призраков»[7] (A Hundred Ghosts Parade Tonight) был особо упомянут в ходе вручения наград Science Fiction and Fantasy Translation Awards 2013 года; редактор Рич Хортон выбрал его для антологии «Лучшие произведения года».

Ся Цзя называет свой стиль «фантастика-каша» — в противоположность вечным (и, по-моему, бессмысленным) спорам о том, чем «твердая НФ» отличается от «мягкой». (Смысл этих терминов слегка отличается в представлении китайского сообщества любителей фантастики и для англоязычных читателей. В общем, «твердая НФ» для китайцев — та, в которой больше технических материалов.) Ее произведения, выбранные для данной антологии — «Парад призраков», «Лето Тунтун» и «Ночное путешествие дракона-лошади», демонстрируют весь диапазон ее стиля. Рецензент Луис Тилтон описывал «Парад призраков» как «литературную научную фантастику… в которой проза исключительного качества смешивается с мотивами научной фантастики и фэнтези, давая нам понять, что подобные различия не имеют особого значения»[8]. «Ночное путешествие дракона-лошади» — совершенно новое произведение, никогда не выходившее на английском языке.

Ся Цзя — не только писатель, но и блестящий переводчик с английского на китайский. Ее переводы, как и ее собственные сочинения, — яркие, элегантные и отточенные. Перевод моей повести «Человек, положивший конец истории», сделанный Ся Цзя, во многом лучше оригинала.

В 2014 году Ся Цзя стала первым китайцем обладателем докторской степени, который специализируется на научной фантастике. Ее научные работы, посвященные китайской фантастике, называют революционными, и результаты своих исследований она представила как в Китае, так и за рубежом. В своем критическом эссе, которое приведено в конце данной книги, Ся Цзя пытается ответить на вопрос о том, что именно делает китайскую фантастику китайской. (Научные работы она обычно публикует под именем Ван Яо, поскольку Ся Цзя — псевдоним, которым она подписывает свои художественные произведения).

Ся Цзя также кинорежиссер, актриса, художница и певица.

Мама сказала Тунтун:

– Через пару дней к нам приедет дедушка.

После смерти бабушки дедушка жил один. Мама рассказывала Тунтун, что дедушка всю жизнь служил делу революции и поэтому просто не мог сидеть сложа руки. Хотя ему уже было за восемьдесят, он все равно каждый день ходил в клинику и принимал пациентов. Но несколько дней назад, когда прошел дождь, дедушка поскользнулся по дороге домой и повредил ногу.

К счастью, его быстро доставили в больницу и наложили на ногу гипс. Он отдохнет еще немного, и тогда его выпишут.

Медленно и четко выговаривая каждое слово, мама сказала:

– Тунтун, твой дедушка старый, и у него не всегда хорошее настроение. Ты уже достаточно взрослая, и можешь быть чуткой. Дедушке сейчас несладко, так что постарайся не делать его жизнь еще более тяжелой.

«Когда это я не была чуткой?» — подумала Тунтун, кивнув.

Кресло дедушки напоминало миниатюрный электромобиль. Рядом с подлокотником находился крохотный джойстик; дедушка слегка надавливал на него, и кресло плавно скользило в выбранном направлении. Тунтун казалось, что это великолепно.

С тех пор как она себя помнила, Тунтун всегда немного побаивалась дедушку. У него было квадратное лицо с длинными и кустистыми белыми бровями, которые торчали во все стороны, словно сосновые иголки. Среди тех, кого она знала, больше ни у кого не было таких бровей.

Кроме того, на стандартном китайском дедушка говорил с сильным акцентом, и поэтому Тунтун с трудом его понимала. За ужином мама объяснила дедушке, что им придется нанять для него сиделку. Дедушка качал головой и повторял: «Не беспокойся, а?!» Вот это Тунтун поняла.

Когда болела бабушка, они тоже наняли сиделку, женщину из деревни — невысокую и худую, но очень сильную. Хотя бабушка и набрала вес, сиделка в одиночку поднимала ее с постели, сажала на унитаз, мыла и переодевала ее. Позднее, когда бабушка умерла, сиделка перестала к ним приходить.

После ужина Тунтун включила видеостену, чтобы поиграть. «Игровой мир совсем не такой, как наш», — подумала она. В игре человек не болел, не сидел в кресле-каталке, а просто умирал. У нее за спиной мама и дедушка продолжали спорить о сиделке.

– Тунтун, выключи это, пожалуйста, — сказал папа. — Нельзя столько играть. Ты себе глаза испортишь.

Подражая дедушке, Тунтун покачала головой и ответила:

– Не беспокойся, а?!

Мама и папа расхохотались, а вот дедушка сидел с каменным лицом и даже не улыбнулся.

Через несколько дней папа принес домой какого-то дурацкого робота. У робота была круглая голова, длинные руки и две белых кисти, а вместо ног — два колеса, чтобы он мог ездить взад-вперед и разворачиваться.

Папа нажал что-то на затылке робота. Чистая, гладкая, похожая на яйцо сфера трижды мигнула голубоватым светом, и на ее поверхности появилось лицо молодого мужчины. Разрешение было таким высоким, что лицо ничем не отличалось от настоящего.

– Ух ты! — воскликнула Тунтун. — Ты — робот?

Лицо улыбнулось.

– Привет! Меня зовут А Фу.

– Можно тебя потрогать?

– Конечно!

Тунтун прижала ладонь к гладкому лицу робота, а затем прикоснулась к его предплечьям и ладоням. Тело А Фу было покрыто слоем мягкого силикона — такого же теплого, как и настоящая кожа.

Папа сказал, что А Фу — экспериментальный образец, созданный компанией «Гуокр текнолоджиз, инк.». Его главное преимущество в том, что он столь же умен, как и человек: он умеет чистить яблоки, наливать в чашку чай, готовить, мыть посуду, вышивать, писать, играть на фортепиано… В общем, теперь, когда у них есть А Фу, дедушка будет окружен заботой.

Дедушка все так же сидел с каменным лицом и ничего не говорил.

После обеда дедушка сел на балконе, чтобы почитать газету, и вскоре задремал. А Фу подошел к дедушке, взял его своими сильными руками и отнес в спальню. Там он осторожно положил дедушку на постель и накрыл одеялом, после чего задернул занавески и абсолютно бесшумно вышел, закрыв за собой дверь.

Тунтун следовала за А Фу по пятам и за всем наблюдала.

А Фу погладил Тунтун по голове.

– Может, тоже поспишь?

Тунтун наклонила голову набок и спросила:

– Ты действительно робот?

А Фу улыбнулся.

– Ты так не считаешь?

Тунтун внимательно посмотрела на А Фу.

– Я уверена, что ты — не робот, — серьезно ответила она.

– Почему?

– Роботы так не улыбаются.

– Ты никогда не видела улыбающегося робота?

– Когда робот улыбается, он выглядит жутко, а ты — нет. Значит, ты точно не робот.

А Фу рассмеялся.

– Хочешь увидеть, как я выгляжу на самом деле?

Тунтун кивнула, но ее сердце бешено колотилось.

Из головы А Фу вылетел луч света и нарисовал картину на стене. На картине Тунтун увидела мужчину, который сидит в комнате, заваленной разным хламом.

Человек на картинке помахал Тунтун, и одновременно так же помахал А Фу. Тунтун внимательно посмотрела на человека. На нем был тонкий серый комбинезон с длинными рукавами и серые перчатки, покрытые крошечными лампочками. Кроме того, на его носу сидели огромные очки. Его бледное и узкое лицо выглядело точно так же, как лицо А Фу.

– О! Значит, вы — настоящий А Фу? — потрясенно спросила Тунтун.

Человек на картинке почесал в затылке и смущенно ответил:

– А Фу — просто имя, которое мы дали роботу. На самом деле, меня зовут Ван. Я немного старше тебя, поэтому называй меня «дядя Ван».

Дядя Ван рассказал Тунтун, что он — студент, что он учится на четвертом курсе университета, а сейчас проходит стажировку в исследовательском отделе «Гуокр текнолоджиз». Его группа занималась разработкой А Фу.

Он объяснил, что стареющее население создает серьезные проблемы для общества: многие старики не могут жить самостоятельно, а у их детей нет времени, чтобы о них заботиться. Но в домах престарелых пожилые люди чувствуют себя одинокими, отрезанными от общества, поэтому возник большой спрос на обученных профессиональных сиделок.

Но в доме, где есть А Фу, дела идут значительно лучше. Если его помощь не требуется, А Фу просто сидит где-нибудь в углу и никому не мешает. А если возникает потребность в его услугах, можно подать запрос, и тогда оператор подключается к роботу, чтобы помочь пожилому человеку. Это экономит время и средства, которые сиделки тратят на поездки к клиентам; в результате повышается эффективность оказания услуг и их качество.

Дядя Ван сказал, что А Фу — это экспериментальная модель первого поколения. В стране было три тысячи таких роботов, и их испытывали три тысячи семей.

Дядя Ван объяснил Тунтун, что его бабушка тоже болела и долго лежала в больнице, и поэтому у него опыт ухода за пожилыми людьми. Вот почему он вызвался ухаживать за дедушкой Тунтун. К счастью, он родом из того же региона, что и дедушка, и поэтому понимает его диалект. Обычному роботу, скорее всего, это бы не удалось.

Рассказывая, дядя Ван использовал много технических терминов, и Тунтун точно не знала, все ли она поняла. Но в целом идея с А Фу показалась ей восхитительной; Тунтун почти почувствовала себя героиней научно-фантастического рассказа.

– То есть дедушка не знает, кто вы на самом деле?

– Твои мама и папа знают, а дедушка пока нет. Давай подождем пару дней, чтобы он привык к А Фу, а потом расскажем.

Тунтун приняла серьезный вид и сказала:

– Не беспокойся, а?!

Они с дядей Ваном рассмеялись.

Дедушка не мог сидеть дома без дела и поэтому настоял на том, чтобы А Фу вывез его погулять. Но после всего одной прогулки он стал жаловаться, что на улице слишком жарко, и отказывался выходить из дома.

– Твой дедушка стеснялся, что кто-то везет его на кресле-каталке, — по секрету сообщил А Фу Тунтун. — Он думал, что все на него смотрят.

«Возможно, все глазели не на него, а на А Фу», — подумала Тунтун.

Поскольку дедушка теперь постоянно сидел дома, его настроение ухудшилось. Вид у него был более подавленный, и время от времени он впадал в ярость и орал на маму с папой. Обычно родители Тунтун просто молча его слушали, но однажды Тунтун зашла на кухню и увидела, что мама прячется за дверью и плачет.

Дедушка стал совсем не таким, каким Тунтун его помнила. Как было бы лучше, если бы он не сломал себе ногу! Из-за царившего в доме напряжения Тунтун казалось, что она задыхается, поэтому каждое утро она выбегала на улицу и пряталась до тех пор, пока не подходило время ужина.

В конце концов папа придумал, как решить проблему. Он принес еще один гаджет, созданный «Гуокр текнолоджиз», — очки. Он попросил Тунтун надеть их и погулять по дому. Все, что она видела и слышала, очки пересылали на видеостену.

– Тунтун, хочешь стать глазами дедушки?

Тунтун согласилась. Ее привлекало все новое.

Тунтун обожала лето. Летом она могла носить юбки, есть арбузы и фруктовый лед, купаться, искать в траве цикад, шлепать по лужам в сандалиях, бегать за радугами после дождя, обливаться холодной водой после целого дня, проведенного на жаре, пить холодный сливовый суп, ловить головастиков в пруду, собирать виноград и финики, сидеть на заднем дворе вечерами и глазеть на звезды, охотиться на сверчков с фонариком в темноте… В общем, летом все было чудесно.

Надев новые очки, Тунтун пошла играть на улицу. Тяжелые очки постоянно сползали с носа, и она боялась, что они упадут.

После начала летних каникул она каждый день играла с друзьями. В их возрасте количество игр было бесконечным, а когда старые игры надоедали, дети придумывали новые. Если они уставали или если было слишком жарко, они шли на реку и плюхались в воду, словно пельмени в котел. Прохладная вода всегда освежала. Это был настоящий рай!

Кто-то предложил полазить по деревьям. У берега реки росла высокая сефора, похожая на дракона, который взмывает в синее небо.

Но внезапно Тунтун услышала встревоженный голос дедушки: «Не лезь! Это слишком опасно!»

Хм. Значит, очки работают и как телефон.

– Дедушка, не волнуйся, а?! — весело крикнула она в ответ.

Тунтун великолепно лазила по деревьям. Даже ее папа говорил, что в прошлой жизни она, наверное, была обезьяной.

Но дедушка не унимался. Он постоянно что-то бубнил ей в ухо, но она не понимала ни слова. Ей это надоело, поэтому она бросила очки в траву у дерева. Затем она сняла сандалии и полезла по стволу, поднимаясь в небо, словно облако.

Лезть по дереву было легко. Ветви, словно руки, тянули ее вверх. Она уже почти добралась до верхушки. Здесь свистел ветерок, солнечные лучи проникали сквозь листву.

В мире было так тихо.

Тунтун остановилась, чтобы передохнуть, но вдруг услышала доносящийся откуда-то издали голос отца. «Тунтун… слезай… оттуда».

Она высунула голову из листвы. Далеко вдали показалась фигурка размером с муравья. Это действительно был ее отец.

По дороге домой папа высказал ей все, что он о ней думает.

– Как ты могла вести себя так глупо? Забралась на такую высоту совсем одна! Неужели ты не понимаешь, как это опасно?

Она знала: это дедушка на нее наябедничал. Кто, кроме него, знал, чем она занимается?

Тунтун была в ярости. Сам он по деревьям больше лазить не может, так теперь и другим запрещает? Это так тупо! Кроме того, ей было стыдно за то, что папа увел ее и так на нее наорал.

На следующее утро она снова ушла из дома пораньше. Но на этот раз очки она не надела.

– Дедушка просто беспокоится за тебя, — сказал А Фу. — Если бы ты упала и сломала ногу, тебе тоже бы пришлось сидеть в кресле-каталке!

Тунтун надулась и промолчала.

По словам А Фу, благодаря очкам, которые лежали у дерева, дедушка видел, что Тунтун залезла очень высоко. От волнения он кричал так, что сорвал голос и едва не вывалился из кресла.

Но Тунтун все еще злилась на дедушку. О чем он волновался? Она залезала и на более высокие деревья и ни разу не упала.

Поскольку очки больше никто не носил, папа отправил их обратно в «Гуокр». Дедушка снова остался без дела, но потом нашел где-то старый комплект китайских шахмат и потребовал, чтобы А Фу с ним играл.

Тунтун играть не умела, но подтащила к столу табурет и села, чтобы посмотреть на игру. Ей нравилось, как А Фу берет старые, выцветшие деревянные фигуры изящными бледными пальцами; ей нравилось, как он негромко постукивает пальцами по столу, обдумывая свой ход. Рука робота была такой красивой, словно ее вырезали из слоновой кости.

Но после нескольких партий даже Тунтун поняла, что А Фу дедушке не соперник. Они сделали еще пару ходов, и дедушка, громко стукнув по доске, «съел» одну из фигур А Фу.

– Ни хрена ты не умеешь играть, — буркнул дедушка.

– Кретин! — воскликнула Тунтун, стремясь во всем его поддерживать.

– Настоящий робот играл бы лучше, — добавил дедушка.

Он уже узнал всю правду насчет А Фу и его оператора.

Дедушка выиграл еще несколько партий, и его настроение улучшилось. Он сиял; он качал головой и вполголоса напевал народные песни. Тунтун тоже почувствовала себя счастливой, а ее злость на дедушку испарилась.

Только А Фу не радовался.

– Мне кажется, что вам нужен более достойный соперник, — сказал он.

Когда Тунтун вернулась домой, она чуть не подпрыгнула до потолка. Дедушка превратился в чудовище!

На нем был тонкий серый комбинезон с длинными рукавами и серые перчатки, на которых сияли крошечные огоньки. Его лицо закрывали огромные очки. Дедушка размахивал руками, энергично жестикулируя.

На видеостене перед ним появился другой человек — такой же старый, как и дедушка, но с пышной седой шевелюрой. Очков на нем не было. Перед стариком стояла доска для игры в китайские шахматы.

– Тунтун, подойди и поздоровайся с дедушкой Чжао, — сказал дедушка.

Дедушка Чжао подружился с дедушкой, когда они вместе служили в армии. Ему недавно вставили стент в сердце. Он, как и дедушка, скучал, и его семья тоже заказала для него А Фу. Кроме того, он обожал китайские шахматы и постоянно жаловался на то, что А Фу плохо играет.

Дяде Вану пришла в голову мысль: научить дедушку пользоваться оборудованием для телеприсутствия. Задумка удалась, и через несколько дней дедушка уже мог управлять А Фу дедушки Чжао.

Теперь они могли не только играть в шахматы, но и болтать на родном диалекте. Дедушка радовался, как ребенок.

– Смотри, — сказал дедушка.

Он осторожно помахал руками, и на видеостене А Фу дедушки Чжао крепко-крепко сжал шахматную доску, ловко провел ею по воздуху, а затем поставил обратно, не сдвинув с места ни одной фигуры.

Тунтун во все глаза следила за руками дедушки. Неужели это те же самые руки, которые дрожат так, что дедушка почти ничего не может ими делать? Это было даже интереснее, чем магия.

– А можно мне попробовать? — спросила она.

Дедушка помог Тунтун натянуть перчатки.

Перчатки были эластичные и оказались не слишком велики Тунтун. Она пошевелила пальцами, и А Фу на стене тоже это сделал. Перчатки обладали внутренним сопротивлением, благодаря которому движения Тунтун — и, следовательно, А Фу — становились более плавными.

– Попробуй пожать руку дедушке Чжао.

Улыбающийся дедушка Чжао на видеостене протянул Тунтун свою руку. Тунтун осторожно пожала ее и чувствовала, что уровень давления в перчатке мгновенно изменился. Она даже ощутила тепло! Это было потрясающе!

Используя перчатки, она приказала А Фу коснуться шахматной доски, фигур и стоящей рядом с ними чашки с горячим чаем. Внезапно кончики ее пальцев ощутили исходящий от чашки жар. Удивленная, она разжала пальцы; чашка упала на пол и разбилась. Шахматная доска перевернулась, и фигуры полетели во все стороны.

– Ай! Осторожно, Тунтун!

– Нестрашно, нестрашно! — воскликнул дедушка Чжао.

Он попытался встать и достать щетку и совок, но дедушка ему это запретил.

– Я сам все сделаю.

Дедушка надел перчатки и приказал А Фу собрать шахматные фигуры, а затем подмести пол.

Дедушка не разозлился на Тунтун и не пригрозил, что пожалуется на нее папе.

– Она просто ребенок, ей не хватает терпения, — сказал он дедушке Чжао, и они оба рассмеялись.

Тунтун облегченно вздохнула, но ей показалось, что ее неправильно поняли.

Мама и папа спорили с дедушкой — не так, как раньше, а по-другому. Дедушка снова и снова повторял: «Не волнуйся, а?!» Но мамин голос становился все более суровым.

Чем дольше Тунтун слушала их, тем меньше понимала, о чем они говорят. Она лишь уловила, что речь идет о стенте в сердце дедушки Чжао.

В конце концов мама сказала:

– Что значит «не волнуйся»? А если произойдет новый несчастный случай? Пожалуйста, перестань создавать проблемы!

Дедушка так разозлился, что заперся у себя в комнате и не вышел даже к ужину.

Мама с папой позвонили по видеофону дяде Вану. Постепенно Тунтун разобралась в том, что произошло.

Оказывается, дедушка Чжао играл в шахматы с дедушкой и так разволновался, что у него отказало сердце, — очевидно, стент был вставлен неидеально. В тот момент никого дома не было. Дедушка взял под контроль А Фу, чтобы сделать дедушке Чжао искусственное дыхание, а также вызвать «Скорую».

«Скорая» прибыла вовремя и спасла дедушку Чжао.

Дальше произошло то, чего никто не ожидал: дедушка сказал, что пойдет в больницу и будет ухаживать за дедушкой Чжао — нет, не лично, а из дома, с помощью А Фу.

Но дедушке самому требовалась сиделка. Кто будет присматривать за ним?

Кроме того, дедушка сказал, что научит дедушку Чжао пользоваться оборудованием для телеприсутствия. Тогда они смогут ухаживать друг за другом, и помощь сиделок им уже не потребуется.

Дедушке Чжао этот план очень понравился, но родственники в один голос заявили, что это просто бред. Даже дядя Ван надолго умолк, а потом сказал:

– Э-э… Я должен поставить в известность свое начальство.

Тунтун долго думала об этом. Играть в шахматы с помощью А Фу — это просто, но заботиться друг о друге? Чем больше она размышляла, тем более сложной казалась ей проблема. Тунтун сочувствовала дяде Вану: он оказался в непростом положении.

Ох. Дедушка — как малый ребенок. Совсем не слушается маму и папу.

Дедушка перестал выходить из своей комнаты. Поначалу Тунтун решила, что он все еще сердится на ее родителей. Но затем она узнала, что ситуация полностью изменилась.

Теперь дедушка был очень занят. Он снова начал принимать пациентов. Нет, в клинику он не ходил, а работал дистанционно: используя А Фу в качестве посредника, он посещал дома других стариков, выслушивал их жалобы, щупал пульс, проводил осмотр и выписывал рецепты. А еще ему захотелось заняться акупунктурой, и чтобы отработать навык, он с помощью робота втыкал иглы в самого себя!

Дядя Ван сказал Тунтун, что инновационные идеи дедушки могут изменить всю систему здравоохранения. В будущем пациентам, возможно, не придется идти в больницу и по многу часов ждать в приемном покое — врачи «придут» к ним на дом с помощью роботов, размещенных в каждом квартале.

Еще дядя Ван сказал, что научно-исследовательский отдел «Гуокр» сформировал особую группу, которая занялась разработкой специализированной, улучшенной модели А Фу для использования в медицине. Эта группа пригласила дедушку в качестве консультанта. Так что дел у него прибавилось.

Поскольку ноги дедушки еще не полностью восстановились, дядя Ван по-прежнему ухаживал за ним. Но компания «Гуокр» уже работала над онлайн-системой, которая позволит набирать добровольцев среди тех, у кого есть свободное время и желание помогать другим. Эти добровольцы смогут подключаться к разным роботам, чтобы заботиться о стариках, детях, пациентах и домашних животных.

Если этот план сработает, человечество еще на шаг приблизится к золотому веку, о котором много тысяч лет назад говорил Конфуций: «И тогда люди будут заботиться о стариках, как о собственных родителях, и любить всех детей, как своих. Пожилые будут стареть и умирать в уютных домах; молодежь — вносить свой вклад в общее дело и процветать. Дети будут расти в безопасности, и каждый взрослый будет их наставлять. Вдовы, сироты, калеки, больные — обо всех будут заботиться, всех будут любить».

Конечно, подобный план был довольно рискованным: роботы могли попасть в руки преступников, оборудование могло сломаться — и это лишь верхушка айсберга. Но поскольку технология уже появилась, наилучший вариант — применить ее для достижения желаемых целей и смириться с последствиями.

Произошли и другие события, которых никто не ожидал.

Дядя Ван показал Тунтун кучу выложенных в Сеть видеороликов: в них А Фу готовили пищу, заботились о детях, чинили водопровод и электропроводку, работали в саду, управляли автомобилями, играли в теннис и учили детей искусству игры в го и каллиграфии, показывали им, как вырезать печати и играть на скрипке-эрху…

Всеми этими роботами управляли пожилые люди, которые сами нуждались в уходе. Некоторые из них уже с трудом передвигались, но у них сохранилось зрение и ясность рассудка; у других уже возникли проблемы с памятью, но эти люди все еще могли применять те навыки, которые довели до совершенства в юности. На самом деле большинство этих людей не имели особых проблем со здоровьем, но страдали от депрессии и одиночества. А теперь благодаря А Фу каждый из них мог заняться любимым делом.

Никто не мог себе представить, что А Фу могут выполнять столько разных задач. Никто не думал, что мужчины и женщины семидесяти-восьмидесяти лет по-прежнему могут быть столь креативными.

На Тунтун огромное впечатление произвел оркестр из пары десятков А Фу, исполнявший народную музыку. Он собирался у пруда в парке и играл громко, с энтузиазмом. Дядя Ван сказал, что оркестр стал очень популярен в Сети. Роботами-музыкантами управляли мужчины и женщины, потерявшие зрение, поэтому они дали оркестру название «Старые слепцы».

– Тунтун, — сказал дядя Ван, — твой дедушка совершил революцию.

Тунтун вспомнила, что мама часто называла дедушку «старым революционером». «Он всю жизнь служил революции; он заслужил право на отдых». Но разве дедушка — не врач? Когда он участвовал в «революции»? Кем нужно работать, чтобы «служить революции»? И почему ему пришлось заниматься этим всю свою жизнь?

Тунтун этого не понимала, но ей казалось, что «революция» — это нечто прекрасное. Теперь дедушка снова стал таким, каким она его знала.

Каждый день дедушка был полон энергии и находился в прекрасном расположении духа, а когда у него выпадала свободная минутка, он напевал песни из народных опер:

– Но дедушка, тебе восемьдесят три! — рассмеялась Тунтун.

Дедушка усмехнулся и сделал вид, словно он — легендарный полководец, который сидит на лошади с мечом в руке. Он сиял от радости.

Через несколько дней дедушке исполнится восемьдесят четыре.

Тунтун играла дома одна.

Холодильник был набит уже приготовленной едой. Вечером Тунтун достала ее, разогрела и съела в одиночестве. Вечерний воздух был тяжелым и влажным, и цикады стрекотали без умолку.

Прогноз погоды обещал грозу.

В углу комнаты три раза вспыхнул голубой свет. Из угла бесшумно выдвинулась фигура: А Фу.

– Мама и папа повезли дедушку в больницу и еще не вернулись.

А Фу кивнул.

– Твоя мама попросила напомнить, чтобы ты не забыла закрыть окна перед дождем.

Робот и девочка вместе закрыли все окна в доме. Началась гроза, и капли дождя забарабанили по стеклам. Бело-лиловая молния порвала на куски темные облака, а затем над головой прокатился гром, отдаваясь даже в костях. У Тунтун зазвенело в ушах.

– Ты не боишься грома? — спросил А Фу.

– Нет, а ты?

– В детстве боялся, а сейчас — нет.

В голову Тунтун пришел важный вопрос.

– А Фу, как ты думаешь, все ли должны взрослеть?

– Думаю, да.

– А что потом?

– Потом ты стареешь.

– А потом?

А Фу не ответил.

Ма Бойон — плодовитый и популярный писатель, автор эссе, лектор, комментатор в интернете и блогер. В его произведениях смешиваются элементы альтернативной истории, исторических романов, уся (фэнтези о боевых искусствах), мифов, научной фантастики и фэнтези.

Ма — прекрасно образованный, язвительный и смешной, и его работы наполнены аллюзиями и отсылками к культуре и традициям Китая. Легкость, с которой Ма распоряжается своими энциклопедическими знаниями о китайской истории, создает трудность при переводе его наиболее интересных работ. Например, он написал историю о кофе в Китае, в которую перенес многовековые китайские традиции, связанные с чаем; с другой стороны, у него есть повесть о Жанне д’Арк в стиле уся. Эти истории крайне интересны для читателя, который в курсе соответствующего культурного контекста; они проливают свет на жанры и источники, с которыми играет Ма, но они практически непроницаемы для тех, кто решил ознакомиться с переводом, ведь ему бы потребовались многочисленные сноски и примечания.

Произведение «Молчаливый город», выбранное для данной антологии, отличается от большинства работ Ма. В 2005 году эта антиутопия о запредельно суровой цензуре получила китайскую премию «Иньхэ» («Галактика»). В первом опубликованном варианте ее действие происходило в Нью-Йорке; в нее были внесены и другие изменения, чтобы она могла пройти цензуру. В ходе работы над переводом мы с Ма вернули произведению исходный вид, но также внесли изменения, чтобы сделать его более доступным для англоязычных читателей.

Учитывая современный политический фон, практически невозможно не принять данную историю за чистую сатиру, высмеивающую правительство Китая. По-моему, следует побороть в себе подобное искушение.

На календаре 2046 год, место действия — Столица Государства.

Названия Государству не требовалось, потому что других государств, кроме него, не существовало. Именно это подчеркивало Министерство пропаганды: других государств, кроме Государства, нет, Оно такое, какое есть, и таким Оно всегда было, и таким Оно будет всегда.

Когда зазвонил телефон, Арвардан спал, уткнувшись лицом в компьютерный стол. Звонок был настойчивым, резким. Арвардан потер сухие глаза и нехотя поднялся. Мысли в его голове двигались медленно, неповоротливо.

Он сидел в тесной, душной комнате. Единственное окно было плотно закрыто, но даже если бы кто-то его открыл, это бы не помогло — воздух снаружи был еще более тяжелым. Площадь комнаты была всего тридцать квадратных метров. В углу стояла старая зеленая армейская койка с инвентаризационным номером, выведенным белой краской на одной из ножек. Рядом с койкой располагался сколоченный из тонких досок стол, а на нем стоял белый компьютер.

Телефон не умолкал, и на седьмом звонке Арвардан понял, что у него нет выбора: он должен взять трубку.

– Пожалуйста, назовите свой номер доступа к Сети.

Голос в трубке никуда не спешил. Более того, он вообще не содержал никаких эмоций, потому что был создан компьютером.

– ARVARDAN19842015BNKF, — автоматически ответил Арвардан.

Одновременно он почувствовал, что его грудь сдавило еще сильнее. Ему не нравились эти пустые электронные голоса. Иногда он думал: «Вот было бы здорово, если голос в телефонной трубке, мягкий и теплый, принадлежал настоящей, живой женщине!» Арвардан понимал, что это совершенно нереалистичная фантазия, но она помогала ему на несколько секунд расслабиться.

– Ваша заявка от четвертого октября на создание учетной записи на форумах обработана. Соответствующие органы власти удостоверились в том, что предоставленная вами информация соответствует действительности. Пожалуйста, в течение трех дней зайдите в центр обработки данных. Возьмите с собой ваше удостоверение личности, разрешение на доступ в Сеть, карту с номером доступа к Сети, а также другие документы, имеющие отношение к делу. Там вы получите имя пользователя и пароль.

– Ясно. Спасибо, — ответил Арвардан, тщательно выбирая слова и делая между ними паузы.

Настало время заняться делами. Он сел за компьютер и сдвинул с места мышь. С еле слышным щелчком экран ожил: «Пожалуйста, введите свой номер доступа к Сети и имя». Арвардан вбил в окошки необходимую информацию, и тут же замигал светодиодный индикатор на передней панели компьютера. Негромко загудели вращающиеся вентиляторы.

У каждого пользователя был номер доступа, дававший право пользоваться Сетью. Только этот номер представлял пользователя в Сети; его нельзя было изменить или удалить. Номер доступа соответствовал имени на удостоверении личности, которое каждый носил с собой. Таким образом, ARVARDAN19842015BNKF был Арварданом, а Арвардан был ARVARDAN19842015BNKF. Арвардан знал людей со слабой памятью, которые печатали свои номера доступа к Сети на футболках.

Представители соответствующих органов власти объяснили, что система доступа к Сети «Настоящее удостоверение» создана для того, чтобы сделать управление Сетью более удобным и рациональным, а также чтобы ликвидировать серьезные проблемы, вызванные анонимностью в Сети. Арвардан не знал, что это за «серьезные проблемы». Лично он никогда не пользовался Сетью анонимно, и не знал никого, кто бы так делал, — более того, технически человек в Сети никак не мог скрыться за маской. Соответствующие власти об этом позаботились.

«Соответствующие власти» — семантически расплывчатая фраза, которая, тем не менее, была наполнена силой и наводила страх на людей. Она заключала в себе целый диапазон отсылок: иногда она относилась к Государственному комитету управления Сетью, который выдал Арвардану номер доступа к Сети. В другом случае она относилась к серверу, который отправлял Арвардану по электронной почте объявления и правила, связанные с работой Сети. «Соответствующими властями» также называли Государственное агентство новостей. «Соответствующие власти» были повсюду и отвечали за все. Они постоянно наблюдали за тобой и всегда появлялись в нужное время, чтобы направить и предупредить.

Теперь, когда Сеть практически стала эквивалентом повседневной жизни, необходимо постоянно быть начеку и не допустить, чтобы Сеть стала инструментом заговорщиков, которые стремятся дестабилизировать Государство, — так утверждали соответствующие власти.

Компьютер продолжал гудеть. Его Арвардану выдали соответствующие власти, но о его технических характеристиках они ничего не сообщили. Арвардан даже не мог заглянуть внутрь машины, поскольку ее корпус был запаян.

Ожидая, пока компьютер разогреется, Арвардан вытащил из горы мусора пластиковый стаканчик, наполнил его водой из крана и запил болеутоляющее. Дистиллированная вода протекла по горлу и легла в желудке. От ее пустого вкуса Арвардана затошнило.

Внезапно подключенные к компьютеру динамики заиграли национальный гимн: это означало, что он подключился к Сети. Арвардан поставил стаканчик на стол и перевел взгляд на компьютерный экран.

Сначала на экране появилось сообщение от соответствующих властей: простой белый фон, черный шрифт четырнадцатого кегля. В тексте давалось определение того, что такое «использование Сети», а также перечислялись новые правила, регулирующие подобное использование.

Сообщение быстро исчезло. Появился фон рабочего стола, украшенный лозунгом «Создадим здоровую и стабильную Сеть!». По экрану медленно поплыло вверх еще одно окно с несколькими ссылками: работа, развлечения, электронная почта и форумы. Ссылка на форумы была серой: это указывало на то, что она все еще недоступна.

Оперативная система отличалась простотой и четкостью. В браузере не было ни одного места для ввода URL — только меню закладок, которое нельзя редактировать; с адресами нескольких сайтов. Причина такого дизайна была проста: все эти сайты являлись здоровыми и позитивными. Если другие сайты содержат те же материалы, что и первые, значит, доступа только к этим первым сайтам уже достаточно. Если же на других сайтах размещены какие-то иные материалы, то, логично, эти сайты являются нездоровыми и пошлыми, и доступ к ним нужно закрыть.

Поговаривали, что за границами Государства есть и другие сайты, но это были просто городские легенды.

Сначала Арвардан выбрал пункт «Работа». На экране появилось меню: сайты и программы, связанные с его работой.

Арвардан был программистом, и его повседневная работа — скучная, но гарантировавшая стабильный доход — заключалась в написании программ в соответствии с инструкциями руководства. Где будет использован написанный им код, Арвардан не знал. Начальство никогда ему об этом не сообщало.

Он попытался заняться делами, оставшимися со вчерашнего дня, но вскоре почувствовал, что не может сосредоточиться. Он решил было развлечься, но по ссылке «Развлечения» находились только пасьянс и «Минер». По мнению соответствующих властей, только эти две игры были здоровыми: в них отсутствовали насилие и секс, и они не наводили игроков на преступные мысли.

На экране появилось окошечко с текстом: «У вас есть новые сообщения». Наконец-то у Арвардана появился повод сделать перерыв в работе. Он быстро навел указатель на ссылку и нажал кнопку мыши; вскоре на экране всплыло новое окно.

WANGHENG10045687XHDI — идентификационный номер его коллеги. Текст был написан в виде последовательности из отдельных слов и определенных устойчивых выражений, отделенных друг от друга косыми чертами. Такой формат советовали использовать соответствующие власти. Хотя современные серверы уже могли с легкостью обрабатывать обычные цифровые тексты, подобный стиль писем был жестом доброй воли со стороны гражданина, доказательством того, что тот обладает нужным мировоззрением.

Арвардан вздохнул. Каждый раз, когда ему приходило письмо, он надеялся, что оно станет каким-то сигналом, новым стимулом для его нервной системы, которая с каждым днем все больше теряла чувствительность. Отчасти он понимал, что его ждет разочарование, но ему казалось, что надежда по крайней мере дарит ему несколько волнующих секунд. Арвардану казалось, что если он не будет цепляться за эти обломки слабой, безнадежной надежды, то рано или поздно сойдет с ума.

Арвардан нажал кнопку «Ответить», а затем открыл в еще одном окне текстовый файл под названием «Список здоровых слов». Этот файл содержал в себе слова и выражения, одобренные соответствующими властями для переписки в Сети: более того, соответствующие власти требовали, чтобы люди писали электронные письма или сообщения на форумах, используя только слова из этого списка. Если программа-фильтр обнаруживала, что пользователь выбрал слово, которого в списке нет, она автоматически делала это слово скрытым и заменяла его фразой: «Пожалуйста, используйте здоровый язык».

Технический термин «скрытый» обозначал слово, которое запрещено использовать в письменной и устной речи. По иронии судьбы само слово «скрытый» было скрытым словом. Список таких слов постоянно обновлялся и после каждого обновления увеличивался. Это заставляло Арвардана напрягать мозг, подбирая слова, которыми можно заменить скрытые. Например, слово «движение» раньше было разрешено, но потом соответствующие власти решили его засекретить, и поэтому Арвардану пришлось написать «изменение позиции».

Заглядывая в список, он быстро составил ответ, по стилю похожий на полученное письмо. «Список» заставлял людей втискивать как можно больше информации в минимальное число слов и отказываться от цветистых выражений и фигур речи. В результате получался пресный текст, похожий на стакан дистиллированной воды: безвкусный. Иногда Арвардану казалось, что однажды он сам станет таким же выцветшим, как его письма, и пресным, как вода, которую он пил каждый день.

Арвардан отправил письмо, но сохранить копию для себя не мог: у его компьютера не было жесткого диска, дисководов, привода для компакт-дисков и даже порта USB. Технология широкополосной передачи данных развилась до такой степени, что люди могли без каких-либо задержек пользоваться программами, хранившимися на удаленных серверах. Благодаря этому устройства для локального хранения данных стали ненужными. Каждый документ или программа, написанные пользователем, каждое движение мышью или нажатие клавиши автоматически передавалось на сервер соответствующих властей. Это облегчало процесс управления Сетью.

Дописав письмо, Арвардан снова впал в тревожное, беспокойное состояние, но никак не мог это выразить, ведь «усталый», «раздраженный» и другие негативные термины считались опасными словами. Если кто-то жаловался на подобные эмоции, получатель письма видел в тексте кучу фраз: «Пожалуйста, используйте здоровый язык».

Так жил Арвардан. Сегодня было чуть хуже, чем вчера, но, наверное, чуть лучше, чем завтра. Но даже такое описание не вполне соответствовало действительности, ведь сам Арвардан точно не знал, что значит «чуть лучше», а что — «чуть хуже». «Лучше» и «хуже» были переменными, а его жизнь — постоянной величиной со значением «репрессия».

Арвардан отставил в сторону мышь, запрокинул голову и вздохнул. (Слово «вздох», по крайней мере, еще не стало скрытым.) Ему захотелось что-нибудь спеть, но он не смог вспомнить ни одной песни. Тогда Арвардан несколько раз свистнул, однако получившиеся звуки были больше похожи на лай собаки, которая болеет туберкулезом, так что от этой затеи ему пришлось отказаться. Соответствующие власти, словно призраки, наполнили всю комнату, не оставляя ему пространства. Арвардан словно тонул в трясине: как только он открывал рот, в него лилась грязь, и поэтому он не мог даже позвать на помощь.

Он несколько раз беспокойно встряхнул головой, и его взгляд упал на телефон. Внезапно он вспомнил, что ему еще нужно зайти к представителям соответствующих властей, чтобы завершить процесс регистрации на интернет-форумах. Он был рад возможности временно освободиться от Сети, где он превращался в сумму сухих чисел и «здоровых слов».

Арвардан надел пальто и закрыл рот маской-фильтром. Немного помедлив, он закрыл уши «слушателем» и вышел.

Пешеходов на улицах Столицы было мало. Теперь, когда Сеть появилась везде, большинство повседневных дел можно было выполнить там. Соответствующие власти не рекомендовали часто выходить из дома, поскольку на улице люди вступали в физический контакт друг с другом, а контролировать подобные контакты было сложно.

«Слушателя», переносную машину для фильтрования речи, создали специально для предотвращения подобных ситуаций. Когда его владелец произносил или слышал запрещенное слово, «слушатель» автоматически его предупреждал. Прежде чем выйти из дома, гражданин был обязан надеть на себя это устройство, чтобы анализировать и критиковать свои собственные реплики в разговорах. Если люди понимали, что рядом находится «слушатель», то часто предпочитали молчать. Соответствующие власти пытались постепенно объединить жизнь в Сети и жизнь в физическом мире так, чтобы они стали в равной степени здоровыми.

На календаре был ноябрь, и ледяной ветер гнал облака по свинцовому, тяжелому небу. По обеим сторонам улицы протянулись ряды электрических столбов, похожих на мертвые деревья. Пешеходы кутались в черные и серые пальто, и горбились так, что напоминали стремительно движущиеся темные точки. Над Столицей висела легкая дымка. Дышать этим воздухом без маски-фильтра было сложно.

«Неужели в последний раз я выходил из комнаты два месяца назад?» — подумал Арвардан, подходя к автобусной остановке.

Стоявший чуть в стороне высокий человек в синей форме, с подозрением смотрел на Арвардана, но затем все-таки подошел поближе и с деланой беззаботностью спросил:

– Сигареты. Не. Найдется?

Человек произносил все очень четко, делая паузы между словами. «Слушатели» еще не умели приспосабливаться к уникальным ритмам и интонации отдельных людей, и поэтому соответствующие власти требовали, чтобы все говорили именно так. Это облегчало работу тем, кто следил за правильным употреблением слов.

Арвардан бросил на него взгляд, облизнул пересохшие губы и ответил:

– Нет.

Человек был разочарован, но отказался признать поражение.

– Может. Выпивка. Есть?

– Нет.

У Арвардана уже давно не было сигарет и алкоголя — возможно, из-за перебоев в снабжении, которые случались довольно часто. Но ситуация показалась Арвардану странной: его «слушатель» ни о чем его не предупредил, а ведь по опыту Арвардан знал: если возникала нехватка сигарет, спиртного или других товаров, соответствующие слова становились скрытыми до тех пор, пока не удавалось ликвидировать дефицит.

Волосы на голове мужчины торчали в разные стороны, а подбородок и щеки были покрыты густой щетиной. От его рубашки исходил какой-то затхлый запах. Человек выглядел утомленным; веки его распухли, а глаза покраснели — как у всех, кто слишком много времени проводил в Сети. Судя по всему, он уже несколько дней не выходил на улицу.

Только теперь Арвардан сообразил, что у человека голые уши. Пространство, где должен был находиться серебристо-серый «слушатель», было пустым. Потрясенный, Арвардан не мог понять, как ему себя вести — то ли напомнить человеку об отсутствии устройства, то ли сделать вид, что он ничего не заметил. «Возможно, стоит сообщить соответствующим властям», — подумал он.

Человек подошел еще ближе; в его глазах горел огонь желания и тоски. У Арвардана защемило сердце, и он невольно сделал шаг назад. Неужели его сейчас ограбят? А вдруг этот человек — сексуальный маньяк, который слишком долго подавлял свои инстинкты? Внезапно человек схватил его за рукав. Арвардан неуклюже попытался вырваться, но не смог.

Громко вскрикнув, человек заговорил так быстро, что Арвардан едва его понимал.

– Я просто хочу побеседовать с вами, сказать всего несколько фраз. Я уже так давно ничего не говорил. Меня зовут Хироши Ватанабэ[10]. Мне тридцать два года. Запомните: тридцать два. Я всегда мечтал о том, что у меня будет дом на берегу озера, лодка и удочка. Я ненавижу Сеть. Долой регуляторов Сети! Сайты отравили разум моей жены, и теперь она называет меня только по номеру доступа. Весь город — сумасшедший дом; более сильные больные управляют слабыми и превращают разумных людей в психов. В жопу запрещенные слова. Как же меня все это задолбало…

Слова текли из человека, словно газировка из бутылки, которую потрясли, прежде чем снять крышку. «Слушатель» Арвардана пищал без умолку. Сам Арвардан удивленно смотрел на человека, но понятия не имел, что ему ответить. И, что пугало его еще больше, он понял, что сочувствует незнакомцу — так же, как люди сочувствуют тем, кто переболел той же болезнью, что и они. Теперь человек уже не жаловался, а просто ругался — произносил самые грубые и недвусмысленные ругательства, которые давным-давно стали скрытыми. Сам Арвардан не ругался лет пять-шесть, и уже года четыре не слышал подобных выражений от других.

Но этот человек нецензурно выражался в общественном месте, словно хотел единым духом выпалить все скрытые, запрещенные слова.

У Арвардана заболели барабанные перепонки от воплей и постоянного писка «слушателя».

В конце улицы появились две полицейские машины и, мигая сиренами, помчались к автобусной остановке.

Человек все еще ругался, когда пять-шесть полицейских в полном боевом облачении подбежали к нему, повалили на землю и принялись бить его дубинками. Человек лягался, и слова вылетали из него еще быстрее, а проклятия становились еще более непристойными. Один полицейский достал липкую ленту, с треском оторвал кусок и заклеил им рот человека, но тот успел крикнуть во все горло:

– Иди ты в жопу, сволочь!

Арвардан увидел, что человек уже не выглядел безумным. Он довольно улыбался, словно его наслаждение, вызванное руганью, опьянило его.

Полицейские затолкали человека в машину. Один из них подошел к Арвардану.

– Он. Ваш. Друг?

– Я. Не. Знаю. Его, — ответил Арвардан.

Полицейский посмотрел на Арвардана. Затем снял с него «слушатель», проверил записи и выяснил, что Арвардан не произнес ни одного запрещенного слова. Тогда он снова надел устройство на Арвардана и предупредил, что все слова арестованного были крайне реакционными, что он, Арвардан, должен немедленно их забыть. Затем полиция уехала.

Арвардан облегченно вздохнул. Именно в тот момент на пустой улице ему вдруг захотелось во все горло заорать: «Иди ты в жопу, сволочь!»

На улице снова воцарился покой. Через десять минут к остановке медленно подъехал автобус. Ржавые двери с лязгом распахнулись, и пустое пространство салона наполнил электронный женский голос: «Пассажиры, внимание. Пожалуйста, будьте вежливыми. В разговоре используйте только слова из «Списка здоровых слов».

Арвардан еще плотнее закутался в пальто.

Приблизительно через час автобус подъехал к его остановке. Через разбитые окна в салон залетал холодный ветер, превращая дыхание Арвардана в пар. Частицы угля и песчинки покалывали его лицо. Арвардан встал, стряхнул с себя пыль, словно мокрый пес — воду, и вышел из автобуса.

Арвардану нужно было зайти к соответствующим властям, в данном случае — в Департамент безопасности Сети, который занимался заявками на регистрацию на форумах. Он находился напротив автобусной остановки, в пятиэтажном кубическом здании из серого бетона. Если бы не редкие окна, то оно походило бы на бетонный блок, твердый и мертвый. Даже комары и летучие мыши старались держаться от него подальше.

Получить разрешение пользоваться форумами было очень сложно. Человеку, подавшему заявку, приходилось пройти почти двадцать процедур и выдержать долгий процесс расследования. Сначала соответствующие власти выдавали только разрешение читать форумы, и лишь через три месяца после этого пользователь мог на них писать. Создать свой собственный форум было невозможно.

Несмотря на эти препятствия, многие пользовались форумами, потому что только там можно было хоть как-то пообщаться. Арвардан решил подать заявку просто из упрямого чувства ностальгии. Он не знал, зачем создает себе столько проблем, — возможно, для того чтобы сделать свою жизнь интересной, или чтобы подчеркнуть связь между собой и своим прошлым.

Арвардан смутно помнил, что в его детстве Сеть была совсем другой, и с тех пор изменилась не технология, а культура. Он надеялся, что форумы помогут ему вспомнить что-то из той эпохи.

Он зашел в здание. Внутри стоял такой же холод, как и снаружи, и там было даже темнее, чем на улице, — в коридорах не горело ни одной лампочки. На стенах, покрашенных синевато-белой краской, висели лозунги и распечатанные правила, связанные с работой в Сети. Втянув в себя ледяной воздух, Арвардан поежился. Единственным источником света здесь служила узкая щель между приоткрытой дверью и дверной коробкой в конце коридора. На двери висела табличка: «Департамент безопасности Сети, отдел форумов».

Арвардан не стал долго думать о том, что по иронии судьбы человек, намеревавшийся воспользоваться одной из виртуальных функций Сети, должен был сам явиться сюда и подать заявку.

Зайдя в помещение, Арвардан немедленно ощутил мощный поток горячего воздуха: отопление в комнате работало на полную мощь, и Арвардану показалось, что в его потерявшие чувствительность от холода руки, ноги и лицо вонзились сотни крошечных иголок. Ему захотелось почесаться.

Внезапно из динамиков на потолке зазвучал электронный женский голос: «Гражданин, пожалуйста, стойте в очереди неподвижно».

Арвардан опустил руки, словно получил удар током, и стал уважительно ждать там. Он окинул взглядом помещение: это был длинный и узкий холл, разделенный пополам мраморной стойкой, которая возвышалась посередине, словно Великая Китайская стена. От пола до потолка тянулись серебристо-белые столбы ограждения.

– Пожалуйста, пройдите к окну номер восемь.

Стойка была такой высокой, что Арвардан не видел, что за ней. Но было слышно, что кто-то подошел к ней с другой стороны, а затем сел.

– Пожалуйста, положите документы в лоток.

Приказ прилетел из динамика, расположенного в верхней части стойки. Неожиданно Арвардан понял, что это другой голос, но при этом настоящий, голос живой женщины. Арвардан попытался задрать голову еще выше, но ничего не увидел: стойка была слишком высокой.

– Пожалуйста, положите документы в лоток.

Голос повторил приказ. В нем появились ноты нетерпения.

«Да, это голос настоящей женщины…» — подумал Арвардан. Электронный женский голос всегда был вежливым и лишенным эмоций. Арвардан положил удостоверение личности, разрешение на доступ в Сеть, карту с номером доступа к Сети, справку об использовании запрещенных слов и другие подобные документы в маленький металлический лоток, засунул его в прорезь, проделанную в боковой стене стойки, а затем закрыл прорезь створкой. Услышав шуршание, он предположил, что человек по другую сторону стойки (возможно, женщина) вытащила лоток.

– С какой целью вы подали заявку на использование форумов?

Женский голос, доносившийся из динамика, звучал по-деловому, профессионально.

– Чтобы, повысить, связанную, с, Сетью, эффективность, работы; чтобы, создать, здоровую, и, стабильную, среду, в, Сети; чтобы, приносить, больше, пользы, родине.

Арвардан делал паузу после каждого слова, хотя и понимал, что это всего лишь формальность. Ему нужно было просто дать стандартный ответ.

Другая сторона погрузилась в тишину. Минуты через две динамик снова ожил.

– Последняя процедура завершена. Теперь вам разрешено пользоваться форумами.

– Благодарю, вас.

Металлический лоток с грохотом вылетел обратно из прорези. К документам, предоставленным Арварданом, добавилось еще несколько листов бумаги.

– Соответствующие власти выдали вам имя пользователя и пароль, список доступных форумов, руководство пользователя, копию правил, а также последнюю версию «Списка здоровых слов». Пожалуйста, также загляните в свою папку «Входящие».

Арвардан шагнул вперед и забрал из лотка документы. Изучив их, он испытал разочарование — его имя пользователя на форумах совпадало с его номером доступа к Сети. Он вспомнил, что во времена его детства человек сам мог выбирать себе имя на форуме.

Однако воспоминания о детстве часто смешивались со сказками и фантазиями и, возможно, не соответствовали реальности. А сейчас реальность заключалась в том, что ты мог использовать только имя и пароль, полученные от соответствующих властей. Причина была проста: имена и пароли тоже могли содержать в себе запрещенные слова.

Он запихнул бумаги в карман пальто. На самом деле они ничего не значили — их электронные копии уже были отправлены ему на почту, но соответствующим властям казалось, что бумажные версии документов внушают пользователям страх и уважение.

Он надеялся, что динамик скажет еще что-нибудь, но с сожалением понял, что человек за стойкой встает и уходит. Прислушиваясь к звуку шагов, Арвардан еще больше убеждался в том, что за стойкой была женщина.

Из динамика в потолке снова донесся пустой, электронный женский голос:

– Вы завершили все необходимые процедуры. Пожалуйста, покиньте Департамент безопасности Сети и вернитесь к работе.

Арвардан с отвращением поморщился и вышел из теплого фойе в ледяной коридор.

На обратном пути Арвардан сжался в комок на сиденье автобуса и замер. Мысль о том, что ему разрешено пользоваться форумами, взволновала его. Он засунул правую руку в карман пальто и трогал документы, пытаясь вспомнить голос той таинственной женщины. Было бы приятно снова его услышать. Одновременно Арвардан гладил большим пальцем верхний лист бумаги в стопке и думал о том, что к этому же документу прикасались ее тонкие, изящные, белые пальцы. Он так возбудился, что ему захотелось заорать: «Иди ты в жопу, сволочь!» Голос того мужчины застрял в голове Арвардана, и ругательства снова и снова вертелись у него на языке.

Внезапно его палец нащупал на обороте одного из листов что-то странное. Осторожно посмотрев по сторонам, Арвардан убедился, что поблизости нет других пассажиров, достал документ и перевернул его, а затем поднес к окну и изучил на просвет.

В правом верхнем углу документа остался след от ногтя — такой маленький, что Арвардан никогда не заметил бы его, если бы не стал ощупывать лист. След был необычным — две дуги, складывающиеся во что-то похожее на окружность или букву «о».

Арвардан осмотрел другие бумаги и вскоре обнаружил, что на них тоже есть похожие следы-символы. Арвардан вспомнил, в каком порядке женщина называла документы, и выписал символы в том же порядке на запотевшем окне автобуса:

Заголовок?

Автобус остановился, в салон зашли пассажиры. Арвардан закрыл своим телом надпись на стекле, а затем, притворившись, что зевает, стер буквы рукавом.

Вернувшись в свою комнату, Арвардан снял пальто и маску, сбросил с себя «слушатель», упал на кровать и зарылся лицом в подушки. После каждого выхода из дома он чувствовал себя изможденным — отчасти потому, что его ослабленный организм уже отвык находиться на улице, и отчасти от стресса, который вызывал у него «слушатель».

Когда Арвардан проснулся, то первым делом проверил почту. В папке «Входящие» оказались два письма от коллег и несколько сообщений от Департамента безопасности Сети с электронными копиями документов.

Арвардан открыл список официально разрешенных форумов. Каждый форум был посвящен отдельной теме, но все беседы так или иначе сводились к тому, как наладить сотрудничество, как реагировать на распоряжения Государства и как построить здоровую Сеть. Например, на форуме, посвященном компьютерным технологиям, больше всего обсуждали то, как улучшить процесс блокировки запрещенных слов.

Удивительно, но один из форумов был связан с играми. Его главная тема была посвящена сетевой игре, которая помогает людям использовать здоровые слова. В ней пользователь управлял маленьким мальчиком, который патрулирует улицы и следит за тем, чтобы никто не произносил запрещенных слов и выражений. Если герой находил нарушителя, то мог подойти к нему и раскритиковать его или сообщить о нем в полицию. Чем больше таких преступников ловил мальчик, тем больше он набирал очков, и тем лучше становились награды, которые он получал.

Арвардан открыл несколько форумов наугад. На них все вели себя вежливо и говорили очень здоровые слова — совсем как люди на улице. Нет, тут было даже хуже, чем на улице, — там, по крайней мере, у людей была возможность использовать понятные только им жесты.

Но на форумах пользователи были лишены каких-либо прав на частную жизнь. Соответствующие власти могли изучить каждое движение мыши, каждое нажатие на клавишу, каждый фрагмент информации, который проходил через твой компьютер. Прятаться было негде.

Разочарование и чувство утраты ошеломили Арвардана. Он закрыл глаза и лег. Раньше он, наивный, думал, что форумы будут чуть более открытыми, но теперь ему стало ясно, что атмосфера там еще более душная, чем в жизни. Он застрял в электронном болоте, и ему было нечем дышать.

У него на языке снова закрутилась фраза: «Иди в жопу, сволочь!» Желание выкрикнуть эти слова было настолько сильным, что он с трудом сдержался.

Внезапно он вспомнил про таинственный «заголовок». Что это означает? Сообщения, полученные по электронной почте… Может, в них что-то спрятано? Может, они как-то связаны с «заголовком»?

Арвардан снова повернулся к экрану и тщательно изучил письма, которые пришли из Департамента безопасности Сети. Он открыл эти сообщения и увидел, что в верхней части каждого из них находился заголовок, написанный более крупным шрифтом.

Первые слова заголовков складывались в фразу «Откройте форум «Техподдержка».

Арвардан вспомнил, что действительно видел форум с таким названием. Он щелкнул по соответствующей ссылке, надеясь, что это не просто совпадение.

На форуме «Техподдержка» пользователи писали предложения и жаловались на администрацию. Модерировал его человек по имени MICHEAL19387465LLKQ. Сообщений здесь было мало. Арвардан открыл список всех сообщений, а затем прочел каждое. Сообщения были посвящены совершенно разным, не связанным друг с другом темам, и Арвардан не мог понять, что их объединяет.

Арвардан был разочарован; он, казалось, снова оказался в тупике. Но происходящее увлекло его, и он даже не мог вспомнить, когда в последний раз был так возбужден. Он упрямо пялился в экран, пытаясь сохранить в себе ощущение новизны и радости, хотя бы иллюзорное.

Внезапно его взгляд упал на имя администратора. «Макйл» — это «Майкл», но с ошибкой.

Арвардан снова пощелкал по другим сообщениям на форуме и заметил, что некоторые из них также написаны пользователями, у которых какие-то странные имена.

Используя тот же метод, что и раньше, Арвардан собрал сообщения, написанные пользователями с необычными именами, взял первые слова из заголовков и расположил их в порядке, в котором шли числовые части имен. В результате получилось новое предложение:

В этом должен быть какой-то смысл. Документы, письма, а теперь еще и сообщения на форуме: три раза он собирал подсказки, которые позволяли найти новые подсказки. Кто спрятал эти сообщения в официальных документах соответствующих властей? Что происходит каждое воскресенье в номере «Б» на пятом этаже башни «Симпсон»?

Впервые за долгое время жизнь Арвардана стала увлекательной. Новизна неведомого стимулировала давно потерявшие чувствительность нервы. И, что более важно, благодаря этим играм со словами, размещенными прямо в официальных документах, он почувствовал, что дышит свободно, словно кто-то пробил несколько отверстий в его железной маске.

Построим здоровую и стабильную Сеть!

Иди ты в жопу, сволочь!

Арвардан посмотрел на фон рабочего стола, беззвучно проговорил проклятие и показал экрану «фак».

В течение нескольких дней Арвардан пребывал в состоянии еле сдерживаемого возбуждения. Он был словно ребенок, который, втихомолку набив рот конфетами, невинно улыбается родителям, наслаждаясь своей тайной.

Дни шли чередой; «Список здоровых слов» продолжал уменьшаться, а воздух за окном стал еще более мутным. Арвардан начал использовать «Список здоровых слов» в качестве календаря. Если из него удаляли три слова, значит, прошло три дня. Когда из списка исчезло семь слов, Арвардан понял, что настало воскресенье.

Арвардан — в темно-зеленой армейской шинели, маске-фильтре и со «слушателем» на голове — прибыл в башню «Симпсон» в полдень. В подсказке время не упоминалось, и Арвардан решил, что будет логично прийти около полудня. Его сердце стучало с перебоями. Он представлял себе самые разные варианты развития событий и нервничал. «Что бы ни произошло, вряд ли моя жизнь станет сильно хуже», — подумал Арвардан.

В здании было безлюдно. В пустых коридорах звучало только эхо шагов Арвардана. Он зашел в кабину старого лифта и увидел рекламу «Построим прекрасный дом в Сети» и плакат. На плакате был изображен человек, от лица которого исходил свет истины и справедливости. Человек стоял на фоне Флага и указывал на зрителя пальцем. Над человеком был написан лозунг: «Гражданин, используй здоровый язык». Арвардан отвернулся, но на противоположной стене кабины висел такой же плакат. Прятаться было негде.

К счастью, в тот момент он уже приехал на пятый этаж. Напротив лифта оказалась дверь номера «Б» — зеленая, обшарпанная, с чернильными пятнами на косяке.

Арвардан сделал глубокий вдох и нажал кнопку звонка.

Ему показалось, что звуки шагов за дверью ему знакомы, словно он уже где-то их слышал. Дверь приоткрылась, и в дверном проеме показалась какая-то молодая женщина в зеленом свитере. Ее волосы были собраны в тугой пучок.

– Кого, вы, ищете? — спросила она, наклоняясь вперед и с подозрением вглядываясь в Арвардана.

Именно этот голос доносился из-за стойки в отделе форумов Департамента безопасности Сети. Арвардан подумал, что эта женщина — настоящая красавица, и вдруг понял, что не может отвести взгляда от ее белой кожи и алых губ.

Помедлив, Арвардан поднял правую руку:

– Заголовок.

Арвардан напряженно посмотрел на женщину. Если она сообщит о его странном поведении в полицию, его арестуют и станут выяснять, почему он зашел в чужой дом. По законам Государства «бродяжничество» было лишь чуть менее тяжелым преступлением, чем «использование запрещенных слов».

Женщина едва заметно кивнула, и жестом пригласила Арвардана зайти. Арвардан собирался что-то сказать, но женщина так сурово посмотрела на него, что он сглотнул комок и покорно последовал за ней в квартиру.

Как только они оказались внутри, женщина сразу же захлопнула дверь, а затем задвинула свинцово-серую занавеску. Нервно моргая, Арвардан осмотрелся. Квартира состояла из двух спален и гостиной. В гостиной стоял диван и кофейный столик, на котором лежали букеты красных и лиловых пластмассовых цветов.

Рядом с одной из стен стоял стол с компьютером. На стене висел обычный белый календарь, однако владелец обклеил его по краям розовой бумагой, чтобы он был посимпатичнее. Арвардан заметил в стойке для обуви рядом с дверью четыре пары ботинок разных размеров. Значит, сегодня он — не единственный гость.

Арвардан все чувствовал себя не в своей тарелке. Внезапно женщина легко шлепнула его по спине, призывая его идти дальше. Они прошли по гостиной, затем по короткому коридору и оказались перед еще одной свинцово-серой занавеской. Женщина отодвинула ее и распахнула дверь спальни.

Арвардан увидел комнату, украшенную настоящими, свежими цветами, а в ней — трех улыбающихся людей. Комната была наполнена старыми, давно исчезнувшими из повседневной жизни, вещами: Арвардан увидел картину, написанную каким-то импрессионистом, деревянную статуэтку из Уганды и серебряный канделябр. Ни одного компьютера в комнате не было.

Пока он медлил у входа, женщина зашла в комнату. Она тщательно задернула занавеску и закрыла дверь, а затем повернулась к нему.

– Добро пожаловать в «Клуб общения»!

«Клуб общения?» — подумал Арвардан, но по привычке ничего не сказал. Он не был уверен в том, что это здоровые слова, и поэтому задал свой вопрос только глазами.

– Можешь говорить свободно. Это проклятое устройство здесь не работает, — сказала женщина, указывая на его «слушатель».

И действительно, устройство не издало ни звука, хотя должно было отреагировать на два запрещенных слова — «свободно» и «проклятое».

Арвардан вспомнил человека, которого неделю назад видел на автобусной остановке. Повторит ли Арвардан его судьбу, если снимет с себя «слушателя»?

Женщина заметила, что он колеблется, и указала на занавеску.

– Не бойтесь, она блокирует сигнал «слушателя». Никто ничего не узнает.

Арвардан снял «слушателя».

– Кто, вы? Что, это, за, место? — спросил Арвардан, снимая «слушателя».

Он говорил тихо и все еще не мог отказаться от манеры речи, одобренной соответствующими властями.

– Это «Клуб общения». Здесь ты можешь говорить как угодно, — сказал какой-то мужчина, вставая.

Он был высокий и худой, а на его переносице сидели очки в очень толстой оправе.

Арвардан что-то пробормотал в ответ, но не мог заставить себя повысить голос. Взгляды четырех людей смущали его, и он покраснел.

Женщина, которая впустила его в квартиру, сочувственно на него посмотрела.

– Бедняжка. Не напрягайтесь так — поначалу все так себя чувствуют. Постепенно вы привыкнете. — Она положила Арвардану руку на плечо. — На самом деле мы уже знакомы. По крайней мере, я вас видела.

Она распустила волосы. Черные локоны упали ей на плечи, и в тот миг Арвардан подумал, что она — самая прекрасная женщина в мире.

Наконец ему удалось сказать целое предложение, хотя слова по-прежнему отказывались звучать гладко.

– Я… помню вас, помню ваш голос.

– Серьезно? — рассмеялась женщина.

Она посадила Арвардана на диван и протянула ему стакан воды — старомодный, с выгравированными на нем цветами. От воды исходил слабый аромат. Арвардан решился сделать глоток. Сладкий вкус стал настоящим сюрпризом для его рецепторов языка, привыкших к дистиллированной воде.

– Добыть ее было нелегко, даже сюда ее привозят не каждую неделю. — Женщина села рядом с ним и внимательно на него посмотрела. — Как вы про нас узнали?

Арвардан объяснил, как ему удалось обнаружить последовательность подсказок. Четверо его собеседников одобрительно закивали.

– Ты умный человек. Твой мозг не превратился в кашу, — громко сказал полноватый мужчина тридцати с чем-то лет.

Человек средних лет в очках стиснул руки в одобрительном жесте.

– Ты рожден для того, чтобы стать членом клуба.

– Ладно, — отозвался толстяк. — Давайте поприветствуем нашего нового собеседника.

Все четверо зааплодировали. Арвардан, смущенный, поднял вверх стакан, салютуя им.

Когда аплодисменты стихли, он робко заговорил.

– Можно мне задать вопрос? Что такое «Клуб общения»?

– «Клуб общения» — место, где мы говорим о том, что нам интересно, — ответила женщина, которая его привела. — Здесь нет ни запрещенных слов, ни здоровой Сети. Этот клуб — место, где можно освободить душу и расслабить тело.

– У нас только одна цель — пообщаться, — добавил человек средних лет и поправил очки.

– Но о чем я могу разговаривать?

– Обо всем. Можешь говорить обо всем, что у тебя на душе, — улыбнулся человек средних лет.

«Какие смелые люди! Они ведь, очевидно, нарушают закон», — подумал Арвардан, но понял, что ему тоже хочется стать таким преступником.

– Конечно, нужно кое-что прояснить, — сказала женщина. — Разговаривать опасно, ведь за разговоры членов клуба могут арестовать соответствующие власти. Полиция может в любой момент ворваться сюда и схватить нас по обвинению в незаконном собрании и в использовании запрещенных слов. У тебя есть право отказаться от вступления в наш клуб и немедленно покинуть нас.

Арвардан колебался. «Но ведь если я сейчас уйду, то так и буду всю жизнь задыхаться в болоте», — подумал он. Арвардан и не подозревал, что ему так сильно хочется поговорить.

– Я остаюсь. Я буду беседовать с вами.

– Отлично! — восхищенно воскликнула женщина. — Может, для начала познакомимся? Меня зовут Артемида. А мой номер доступа к Сети… К черту его. Какая разница? У меня есть имя.

Все, включая Арвардана, рассмеялись.

– «Артемида» — просто псевдоним, — продолжала женщина. — Так звали богиню из древнегреческих мифов.

– Псевдоним?

– Точно. На моем удостоверении личности стоит другое имя.

– Но почему?

– Разве вы не устали от имени, которое написано в вашем личном деле? Я хочу дать себе имя, которое мне нравится, даже если пользоваться им я буду только здесь. Псевдоним есть у каждого члена клуба.

Арвардан задумчиво кивнул. Он понимал, что чувствует Артемида. Он сам надеялся, что на форумах сможет выбрать для себя имя.

Артемида сообщила, что работает в отделе форумов Департамента безопасности Сети. Ей двадцать три года, она не замужем, и ненавидит тараканов и пауков. Ее хобби — шитье и цветоводство, а цветы, которыми украшена ее спальня, она тайком нарвала в окрестностях Столицы.

Рядом с ней сидел мужчина средних лет. Его звали Ланселот. Ему был сорок один год, и он работал инженером на электростанции Столицы. Себя он назвал именем верного рыцаря из легенд о короле Артуре. У Ланселота была жена и двое детей — девочка четырех лет и мальчик на год младше. Больше всего на свете они любили лимонные конфеты. Ланселот надеялся, что сможет привести их на следующее заседание клуба. Дети еще учились говорить, и он хотел, чтобы они слушали настоящую речь.

Полный человек тридцати с чем-то лет оказался администратором Сети. Его звали Вагнер. Это удивило Арвардана: у него создалось впечатление, что все администраторы — холодные, неэмоциональные люди, но вот сейчас перед Арварданом сидел энергичный, громогласный человек с лихо закрученными усами. Ценнее всего на свете для него были сигары и билеты в оперу, и чтобы добывать их, он пользовался всеми служебными привилегиями.

– Именно Вагнер добыл занавески, которые не дают «слушателям» принимать сигналы, — добавила Артемида.

Вагнер приподнял воображаемую шляпу и поклонился Артемиде.

Четвертым членом «Клуба общения» была женщина в черной форме. Ей недавно исполнилось тридцать, ее звали Дюрас, и она работала редактором в столичной газете «Дейли таймс». Она была даже еще более худой, чем Артемида, и ее высокие скулы резко контрастировали с запавшими глазами. Говорила она, почти не раскрывая рта. Она любила собак и кошек, хотя сейчас у нее их не было.

– Теперь ты, — сказала Артемида Арвардану.

Арвардан, запинаясь, представился, а затем попытался описать свои хобби и умолк: о них он никогда не думал.

Артемида успокаивающе положила руку ему на плечо.

– Тогда скажи, что тебе очень хотелось бы сделать.

– Я действительно могу говорить все что угодно?

– Все. Здесь нет никаких ограничений.

Арвардан решил, что у него наконец-то появилась подходящая возможность. Он откашлялся, а затем громко и четко крикнул: «Иди ты в жопу, сволочь!»

Все остальные были потрясены. Вагнер первым оправился от шока и энергично зааплодировал. Затем он вынул изо рта сигару и воскликнул:

– Потрясающе! Это должно стать официальной клятвой нашего клуба.

Артемида и Дюрас захихикали. Арвардан понял, что ему нравится не только говорить свободно, но выражать презрение к соответствующим властям с помощью ругательств.

– Какое имя ты выбираешь? — спросила Артемида, наклонив голову набок.

– М-м-м… Ван Эр, — ответил Арвардан.

Он решил назвать себя китайским именем: когда-то у него был друг-китаец, обожавший рассказывать истории, и в каждой из них главного героя звали Ван Эр[11].

Атмосфера в спальне разрядилась, стала дружеской. Все сели поудобнее и заговорили непринужденно. Время от времени Артемида подливала всем чай. Арвардан постепенно расслабился и ощутил небывалое спокойствие.

Артемида снова налила ему в стакан сладкой воды.

– В повседневной жизни мы не можем говорить свободно, и поэтому нам нужно это пространство. Но рекламировать наш клуб в открытую слишком рискованно. Поэтому Ланселот создал систему подсказок, а мы с Вагнером разместили их, пользуясь тем, что у нас есть доступ к Сети. Клуб найдут только те, кто обнаружит подсказки.

– Моя система нужна не только для безопасности, — сказал Ланселот, а затем снял очки и тщательно протер стекла. — Она — квалификационный экзамен для потенциальных членов клуба. Они должны обладать интеллектом и мечтать о свободе.

Вагнер взял сигару, стряхнул пепел в пепельницу и громко сказал:

– Большинство людей, которые подают заявки на пользование форумами, тоскуют по прошлому или мечтают о том, чтобы в их жизни появилось что-то новое. Они надеются найти на форумах то, чего нет в повседневной действительности. Разумеется, в реальности все обстоит иначе, ведь форумы Государство контролирует даже сильнее, чем электронную почту, но их желание указывает на то, что они хотят быть свободными. Вот почему мы прячем подсказки в документах, связанных с форумами. Только те, кто умен и наблюдателен, обнаружат их и придут сюда.

– Вы — второй человек, который нашел «Клуб общения». Первой была мисс Дюрас, — сказала Артемида Арвардану.

Арвардан восхищенно посмотрел на Дюрас.

– Это пустяки, — весело ответила Дюрас. — Моя работа заключается именно в том, чтобы играть со словами.

Арвардан рассказал про безумца, которого встретил на автобусной остановке неделю назад. Когда он закончил, Ланселот со вздохом покачал головой:

– Я видел, как что-то подобное произошло с моим коллегой. Вот почему нам нужно что-то вроде нашего клуба, чтобы выпускать пар. Запреты так давят на людей, что они сходят с ума, поскольку не могут ни думать, ни выражать свои мысли.

Вагнер наклонился сначала в одну сторону, потом в другую, потягиваясь.

– Именно это и нужно соответствующим властям, — сказал он. — Благодаря подобным запретам выживают только тупые. А общество, состоящее из одних дураков, — стабильное общество.

– Вы ведь тоже принадлежите к соответствующим властям, мистер Вагнер, — игриво сказала Артемида, наливая ему чай.

– Мисс Артемида, я обычный человек, как и все остальные, с той разницей, что мне разрешено использовать чуть больше запрещенных слов.

Все рассмеялись. Арвардан никогда не слышал, чтобы люди так много говорили. К своему удивлению, он быстро почувствовал себя в своей тарелке. Ощущение того, что перед ним — незнакомые люди, быстро улетучилось. Кроме того, исчезли давно ставшие привычными для него головокружение и тяжесть в груди.

Разговор быстро свернул от дел самого клуба на другие темы. Артемида спела песню; Ланселот рассказал пару анекдотов, а Дюрас поведала об обычаях южных провинций Государства. Вагнер даже спел арию из оперы. Арвардан не понял в ней ни слова, но, тем не менее, горячо ему аплодировал. В укромном уголке Столицы пять человек, не желающих тонуть в молчании, наслаждались роскошью — беседой.

– Ван Эр, вы про «1984» знаете? — спросила Артемида, садясь рядом с Арварданом.

Арвардан покачал головой.

– Я знаю только то, что 1984 — часть моего номера доступа к Сети.

– Это книга.

– Книга?

Это было старое слово. Компьютерные технологии развились настолько, что вся имеющаяся информация уже находилась в Сети, и любой мог получить цифровую версию опубликованного произведения в сетевой библиотеке. Бумажные книги постепенно исчезли, поскольку соответствующие власти считали, что они — напрасная трата ресурсов.

– Понятно, почему соответствующие власти предпочитают электронную литературу, — заметил Вагнер. — Если книги электронные, их легко обеззаразить — для этого нужно просто найти и заменить все нездоровые слова. А на редактирование бумажных книг ушла бы вечность.

– «1984» — великолепная книга. В ней один философ древности предсказал то, что произойдет в нашем современном мире, поведал о борьбе между тиранией и свободой за тело и душу, — с жаром сказала Артемида. — Эта книга — краеугольный камень «Клуба общения».

– Где ее можно прочитать? — спросил Арвардан, глядя в темные глаза Артемиды.

– Ее бумажный экземпляр мы не нашли, а в цифровой библиотеке ее, разумеется, нет. — Ланселот покачал головой, но затем улыбнулся и указал на Дюрас. — Наша мисс Дюрас может по праву гордиться своей памятью. Много лет назад ей посчастливилось прочесть этот роман, и она помнит его наизусть почти целиком.

– Чудесно! И затем она восстановила книгу по памяти?

– Нет, это было бы слишком опасно. Владеть бумажной книгой — серьезное преступление, и это поставило бы под удар наш клуб. Книги у нас нет, но на каждом заседании мы просим мисс Дюрас прочитать нам что-нибудь из нее.

Все затихли. Дюрас вышла на середину комнаты. Арвардан как бы невзначай обнял Артемиду за плечи, и она наклонилась к нему. Он ощутил ее аромат, и его сердце затрепетало.

Дюрас говорила негромко, но четко и с напором. Обладая удивительной памятью, она помнила не только сюжет, но и многие подробности, и даже цитировала целые куски дословно. Сейчас Дюрас дошла до того места, где Джулия, притворившись, что падает, незаметно передала Уинстону записку со словами «Я люблю вас». Дюрас рассказывала так живо, что ее рассказ увлек всех. На Артемиду эта история произвела особое впечатление, и она не заметила, что Арвардан не сводит с нее глаз.

Когда Дюрас остановилась, чтобы выпить воды, Вагнер решил высказать свое мнение:

– Автор «1984» предсказал наступление тоталитаризма, но не предвидел развитие технологий.

Арвардан снова поразился, каким острым умом обладает этот грузный технократ.

– В Океании люди по-прежнему могли тайно передавать друг другу записки и выражать свои мысли, — продолжил Вагнер. — Но сейчас все иначе. Соответствующие власти заставили всех нас жить в Сети; даже если бы мы хотели переписываться в ней, администраторы это несомненно заметили бы. Прятаться негде. А в реальной жизни мы вынуждены носить на себе «слушателей», — Вагнер стукнул сигарой по бедру. — Проще говоря, техника сама по себе нейтральна, но технический прогресс позволяет свободному миру стать еще более свободным, а тоталитарному обществу — еще больше повысить уровень репрессий.

– Вот слова настоящего философа, — сказала Артемида и подмигнула Арвардану.

Она достала из шкафа печенье и раздала его всем.

– Та же история с нулями и единицами, — заметил Арвардан. — Кто-то сделает из них полезную программу, а кто-то — вредоносный вирус.

Вагнер радостно щелкнул пальцами.

– Отлично, Ван Эр. Ты делаешь честь всем программистам.

Дюрас бросила взгляд на часы, висевшие на стене, и напомнила остальным, что время вышло. Заседания клуба не могли быть долгими: чем дольше «слушатели» оставались заблокированными, отрезанными от общей системы, тем выше опасность разоблачения.

– Ладно. Последние полчаса посвятим делам.

Артемида убрала со стола пустые чашки, Ланселот и Вагнер встали, чтобы размять затекшие мышцы. Только Дюрас сидела, не шевелясь.

– Дела? Какие дела? — спросил Арвардан.

Чем еще могут заниматься члены «Клуба общения»?

– А, точно. У нас есть и другие дела. — Артемида убрала локоны, закрывшие лицо, и обольстительно ему улыбнулась. — Нам еще нужно откровенно пообщаться.

– Откровенно пообщаться?

– Да. Попросту говоря — потрахаться.

Арвардан побледнел и часто задышал. Ему показалось, что в живот ему закачали воздух, охлажденный до минус тридцати. Он не верил своим ушам.

Соответствующие власти, разумеется, разрешали секс, но только между супругами. Существовал сложный набор алгоритмов, с помощью которых рассчитывались разрешенные по закону частота и продолжительность совокуплений в зависимости от возраста пары, здоровья супругов, уровня доходов, профессии, числа правонарушений, а также от состояния окружающей среды и климатических условий.

Не состоящим в браке людям — таким, как Арвардан, — строжайше запрещалось участвовать в каких-либо действиях сексуального характера (в том числе мастурбировать), а также читать или просматривать материалы, связанные с сексом; в любом случае такие непристойные слова, как «мастурбировать» и «секс», уже были удалены из «Списка здоровых слов».

– В «Клубе общения» свобода слова, а также свобода спать с кем угодно, — сказала Артемида, ничуть не смущаясь. — Мы разговариваем друг с другом, а затем выбираем того, с кем хотим заняться любовью, — так же, как выбираем слова, которые хотим произнести.

– Разумеется, мы никого не принуждаем, — мягко заметил Ланселот, заметив, что Арвардану не по себе. — Все построено на согласии взрослых людей. Мне сегодня нужно уйти пораньше и заехать за детьми, так что у вас как раз будет нужное число.

Арвардан побагровел. Он почувствовал, что раскаляется, словно его компьютер летом. Он не мог отвести взгляд от Артемиды. Он так долго мечтал о женском обществе и сейчас впервые был так близок к цели.

Ланселот попрощался со всеми. Артемида взяла Арвардана за руку и повела его в другую спальню — чистую и почти неукрашенную. В ней, очевидно, жила сама Артемида.

Артемида взяла инициативу на себя. Выполняя ее распоряжения, Арвардан постепенно расслабился и позволил скрытым в его сердце желаниям выйти наружу. Представляя себе мягкий, теплый голос настоящей женщины, он мечтал хоть как-нибудь изменить свою скучную, упорядоченную жизнь, и теперь его мечты наконец сбывались. Арвардан не знал, есть ли различие между его желанием овладеть Артемидой и желанием сказать: «Иди в жопу, сволочь!» — но ему показалось, что проанализировать это можно и в другое, более подходящее время.

Когда он очнулся, то увидел, что Артемида лежит рядом с ним; ему показалось, что ее обнаженное тело похоже на белую нефритовую статую. Даже во сне она была прекрасна. Он встал и зевнул. Артемида открыла глаза.

– Приятно, да? — спросила она.

– Да… — Арвардан не знал, что еще сказать. Помолчав, он неуверенно спросил: — Раньше… с Ланселотом и Вагнером ты тоже… м-м… Ну, то есть ты делала то же, что и сейчас?

– Да, — мягко ответила Артемида.

Она села, и ее волосы упали с плеч, закрыв грудь. Откровенность Артемиды сбила Арвардана с толку. В комнате повисло неловкое молчание.

– Помнишь историю, которую мы слушали? — наконец спросила Артемида. — Женщина протянула мужчине записку, в которой было написано: «Я люблю вас».

– Да, — ответил Арвардан.

– Слова «любить» нет в «Списке здоровых слов», который пропагандируют соответствующие власти.

В глазах Артемиды Арвардан увидел сожаление и боль утраты.

– Я люблю тебя, — сказал Арвардан, не думая.

Он знал, что здесь он может говорить все, что захочет.

– Спасибо, — вежливо улыбнулась Артемида.

Она оделась и приказала Арвардану последовать ее примеру. Арвардан был слегка разочарован тем, что она ответила не так пылко, как ему бы хотелось, — напротив, она вела себя так, словно его слова не имеют особого значения.

Дюрас и Вагнер уже ушли. Артемида проводила Арвардана до дверей.

– Никому не говори про «Клуб общения» или про кого-то из нас, — напомнила она, протягивая ему «слушателя». — За пределами клуба мы друг друга не знаем.

– Понимаю, — ответил Арвардан и повернулся, чтобы уйти.

– Ван Эр…

Арвардан обернулся. Прежде чем он успел что-то сообразить, она крепко его поцеловала. Затем он услышал ее шепот:

– Спасибо. Я тоже тебя люблю.

На глаза Арвардана навернулись слезы. Он надел «слушателя», открыл дверь и вышел в удушающий мир, но уже совсем в другом настроении.

После этой встречи душевное состояние психики Арвардана явно улучшилось: теперь он упивался мыслью о том, что состоит в тайном клубе. Раз в неделю-две члены клуба встречались, чтобы поговорить, спеть пару песен и послушать, как Дюрас пересказывает «1984». Арвардан еще несколько раз насладился откровенным общением с Артемидой и время от времени таким же образом пообщался с Дюрас. Теперь у него было две личности: Арвардан, который жил в реальном мире и в Сети, и — Ван Эр, член «Клуба общения».

На одном заседании клуба Арвардан спросил:

– Неужели, кроме нас, никто не встречается, чтобы поговорить наедине?

– По слухам, в Государстве есть места — вдали от Столицы, где-то в горах, где собираются настоящие радикалы. Там они не только общаются, но и готовят акты насилия. С криками они бросаются на государственных чиновников и даже проклинают солдат, которые их расстреливают, — ответил Вагнер.

– А мы можем к ним присоединиться? — спросил Арвардан.

– Только если ты готов отказаться от безопасной и все еще комфортной жизни. Радикалы живут в таких суровых краях, где нет ничего, кроме свободы слова. Там даже чистой воды не хватает, — холодно заметил Вагнер.

Арвардан вздрогнул и не стал развивать эту тему. Да, он, конечно, хотел говорить, но не настолько, чтобы бросить то немногое, что у него есть. Лучше пить дистиллированную воду, чем умирать от жажды, и «Клуб общения» достаточно подпитывал его иссохшую душу. В общем, Арвардан был готов довольствоваться малым.

На следующем заседании разговор пошел о запрещенных словах. Арвардан вспомнил, что давным-давно соответствующие власти вроде бы опубликовали «Список запрещенных слов» и приказали администраторам сайтов в Сети тайно сверяться с ним. На то заседание Вагнер принес бутылку вина и был в хорошем настроении. Он рассказал им про то, как эволюционировала система запретов: он, администратор, имел доступ к историческим документам, связанным с этим процессом.

Поначалу Государство скрывало только определенные запрещенные слова, но власти быстро поняли, что это фактически бесполезно: чтобы обойти систему проверки, пользователи просто вставляли в такие слова особые символы или цифры, или писали их с ошибками. В ответ власти попытались скрыть эти варианты написания, но все прекрасно знали, что число комбинаций символов, похожих на то или иное слово, было почти бесконечным. Если вы обладали воображением, то всегда могли придумать новую комбинацию и сообщить собеседнику свою мысль. Например, слово «политика» можно было написать, как «полит/ка», «?итика», «пол/итик$» и так далее.

Выяснив, в чем проблема, соответствующие власти сменили курс. Поскольку отфильтровать все комбинации букв, означающих то или иное слово, было невозможно, власти запретили использование всех слов, кроме тех, которые зафиксированы в словарях. Поначалу эта тактика была очень успешной, и благодаря ей число нарушителей значительно снизилось. Но очень скоро люди обнаружили, что можно обсуждать опасные идеи с помощью каламбуров, омонимов и рифмующегося сленга. Граждане с богатым воображением использовали метафоры, метонимию, аналогию, этимологию и другие приемы, чтобы заменить запрещенные слова разрешенными. Человеческий разум значительно превосходил компьютеры в креативности. Компьютер мог перекрыть один путь, но у человека оставалось великое множество других путей.

Казалось, что чаша весов в этой скрытой борьбе склонилась на сторону народа, но затем появился человек, мысливший нестандартно. Кто он, оставалось загадкой: одни говорили, что он — главный администратор соответствующих властей; другие утверждали, что он — опасный преступник, которого арестовали за многократное применение запрещенных слов. Именно он переломил ход войны между Государством и людьми.

Он объяснил властям, что правила должны не перечислять запрещенные слова, а рассказывать, что именно можно говорить, и как это можно говорить. Соответствующие власти немедленно воспользовались его советом и выпустили новые инструкции. «Список запрещенных слов» удалили, и его заменил «Список здоровых слов».

На этот раз люди начали проигрывать. В прошлом они радостно играли в кошки-мышки с властями в Сети и в повседневной жизни, но теперь Государство взяло людей за горло, поскольку вся структура и «кирпичи» языка оказались под его контролем.

Тем не менее люди не сдались. Они начали выбирать отдельные слова из «Списка» и использовать их в новых сочетаниях, чтобы придавать им преступные значения. Например, повторенное дважды слово «стабилизировать» означало «свергнуть», а «стабилизировать» и «благополучие» вместе означали «скрыть».

Соответствующим властям пришлось следить за новыми веяниями, удалять все больше слов из списка.

– Пока в мире есть даже два слова, или даже две буквы, люди все еще могут свободно обмениваться идеями. Вы азбуку Морзе знаете?

Вагнер сделал паузу, глотнул вина и с удовольствием рыгнул.

– Но за эту войну пришлось дорого заплатить: мы утратили язык. У нас все меньше возможностей выражать свои мысли, наша речь становится сухой и банальной. Все больше людей выбирают молчание. Но с точки зрения соответствующих властей это хорошо, — заметил Ланселот. Он, явно встревоженный, ритмично постукивал пальцами по столу. — Разве не стремление людей к свободе ставит язык на грань уничтожения? Какая ирония! Но смеяться последними будут соответствующие власти.

– Нет-нет. Они не поймут, какое чувство связано со смехом, — возразил Вагнер.

– Мне кажется, что соответствующие власти живут в постоянном страхе. Они боятся, что люди начнут использовать слишком много слов и выражать слишком много мыслей, и это позволит им выйти из-под контроля. — Лицо Артемиды стало холодным, жестким, словно она была на работе. — Построим здоровую и стабильную Сеть!

Дюрас, Ланселот и Вагнер расхохотались. Не смеялся только Арвардан, у него в голове застряли слова Ланселота: на войне между народом и соответствующими властями умирает язык. Значит, «Клуб общения» — просто шанс насладиться последней минутой тишины, когда задернули занавеску на окне в вагоне поезда, который мчится к обрыву.

На этой неделе у Дюрас были критические дни, и поэтому она ушла рано. Артемида вымыла чашки и улыбнулась мужчинам.

– Ну что, попробуем вчетвером?

Ланселот похлопал Арвардана по плечу.

– Мы пока посидим здесь. Я хочу кое-что обсудить с Ван Эром.

Артемида повела Вагнера во вторую спальню. Арвардан пришел в замешательство, не понимая, что нужно Ланселоту.

Ланселот снова сел на диван. Его лицо посерьезнело.

– Вагнер рассказывал тебе про радикальные организации? — спросил он.

Арвардан кивнул.

– Что ты о них думаешь? — спросил Ланселот.

– Я восхищаюсь этими людьми, но не уверен, что стоит заходить так далеко. Одними словами сыт не будешь.

Хотя Арвардан никогда не был в горах, он часто слышал, что люди там живут бедно.

Горько рассмеявшись, Ланселот глотнул кофе из чашки.

– Когда-то я был в одной из групп радикалов. Но теперь я дезертир.

Арвардан уставился на него.

– Поначалу у меня были идеалы, — продолжал Ланселот. — Я ушел в горы и присоединился к радикалам. Но когда восторг от обретенной свободы прошел, остались только лишения и боль. В конце концов я дрогнул и, бросив друзей, тайком пробрался в Столицу. Теперь я прячусь в спальне девушки, болтаю, трахаюсь, пью кофе и говорю, что доволен жизнью.

– Ты жалеешь о том, что ушел?

– То, о чем я жалею, — не главное. — Ланселот протянул Арвардану клочок бумаги с адресом. — Выучи адрес, а бумагу съешь, — сказал Ланселот. — Если вдруг твоя жизнь тебе надоест, сможешь в любое время уйти в горы и связаться с ними.

– Ты и другим дал этот адрес?

– Нет. Нам достаточно «Клуба общения», но ты — другой, ты очень похож на меня в молодости. Ты выглядишь тихим, но внутри тебя есть опасная искра. Я уже утратил амбиции и желание изменить мир, но не хочу, чтобы все остальные стали такими же, как я.

– Но я…

– Ничего мне не обещай. Это просто еще один вариант.

Вернувшись домой, Арвардан лег на кровать, положил руки за голову и погрузился в раздумья. Он был без ума от Артемиды и ничего не мог с этим поделать. Арвардан завидовал Уинстону из романа «1984»: у Уинстона и Джулии была своя комната — мир, который принадлежал только им двоим.

(Арвардан вспомнил и разговор с Ланселотом, но быстро выбросил его слова из головы — прячущиеся в горах радикалы привлекали его не так сильно, как тело Артемиды.)

Однажды во время «откровенного общения» с Артемидой Арвардан поведал ей о своих мыслях. Она не ответила ему напрямую, но заметила, что их отношения достигли своего предела, и уже не изменятся. Соответствующие власти не будут спать вечно.

– Мы можем выразить наши чувства только в клубе, но это уже огромная роскошь, — сказала она, нежно поглаживая его грудь. — В «Клубе общения» мы — Артемида и Ван Эр, но в остальное время ты ARVARDAN19842015BNKF, а я — ALICE19387465BJHD.

Арвардан мог лишь вздохнуть в ответ. На самом деле он и не должен был просить о большем.

Изменились не только его чувства, но и Сеть. С тех пор как Арвардан вступил в «Клуб общения», он постепенно начал замечать скрытые стороны Сети. Как и сказал Вагнер, война между людьми и соответствующими властями не закончилась. Речь и мысли продолжали проникать сквозь трещины в системе.

Арвардан заметил, что в шаблонных письмах и сообщениях на форумах скрыто много деталей, на которые стоит обращать внимание. Многие люди создавали свои шифры, и в каждом случае требовался отдельный способ расшифровки. Арвардан не знал, каким тайным смыслом обладают подобные сообщения, но был уверен в одном: «Клуб общения» — не единственная подпольная группа. Вагнер был прав: люди всегда пытались использовать «здоровые» слова для выражения «нездоровых» мыслей.

В прошлом Арвардан лишь подозревал, что его как-то ограничивают, но теперь четко видел пульсирующие артерии и вены системы, а также трюки, которыми пользуются соответствующие власти. Свобода, которой он наслаждался в «Клубе общения», заставила его острее чувствовать отсутствие свободы в обычной жизни.

«Иди ты в жопу, сволочь!»

На каждом заседании клуба трое мужчин выкрикивали эти слова. Они прекрасно понимали, что это ни на что не влияет, но им нравилось ощущение, которое создавала у них данная фраза.

Одна неделя выдалась для Арвардана особенно напряженной. Его коллегу по неизвестной причине устранили, весь проект лег на плечи Арвардана. В ходе проекта предстояло создать программу для соответствующих властей, которая позволяла бы управлять энергоснабжением нового, мощного и активного «слушателя». Обычно Арвардану о таких вещах не сообщали, но поскольку он лишился коллеги, начальство решило ввести его в курс дела. Программа была сложной, и ему пришлось работать на компьютере более двенадцати часов в день, делая перерывы только для того, чтобы поесть, выпить дистиллированной воды, или немного поспать, когда тело уже не выдерживало нагрузок. Комната Арвардана пропахла потными носками и рубашками.

По стечению обстоятельств, в его комнате вышло из строя отопление: серые радиаторы, в которых уже не циркулировала горячая вода, стали ледяными. Арвардан проверил их и понял, что проблема не в трубах. Поскольку подобное несчастье произошло и с его соседями, значит, сломалась вся система. Единственный плюс заключался в том, что теперь, когда его жилище превратилось в холодный погреб, в нем уже не так воняло. В комнате, в которой и так было неуютно, все поверхности покрылись слоем инея. Арвардан надел всю теплую одежду, залез в постель и направил на себя вентиляторы компьютера — единственного источника тепла.

Соответствующие власти временно запретили слова «тепло», «печь» и другие, похожие на них, и отправить жалобу в организации, занимающиеся отоплением, Арвардан не мог. Ему оставалось одно — тихо ждать. Чтобы терять меньше тепла, он старался двигаться как можно меньше; шевелились только его пальцы на клавиатуре.

На четвертый день после поломки отопления радиаторы наконец начали гудеть и лязгать: в них потекла горячая вода. Комната снова нагрелась, а временно запрещенные слова вернулись в «Список». Поэтому письма и сообщения на форумах пестрели такими фразами, как «Поздравляем соответствующие власти за то, что они стремительно восстановили подачу тепла и согрели нуждающихся людей!» и «Народное правительство заботится о народе!» и так далее.

Но для Арвардана это произошло слишком поздно: он простудился, жутко простудился. Его голова болела так, словно кто-то всадил в нее разрывную пулю. Он мог лишь лежать на кровати и ждать врача.

Врач пришел, поставил Арвардану капельницу, дал какие-то таблетки без названия и сказал, что ему нужно отдохнуть. Болезнь не прошла даже через несколько дней; Арвардан сильно ослаб и даже думал, что скоро умрет.

Лежа в постели, Арвардан с сожалением думал о том, что придется пропустить встречу клуба. «Клуб общения» был его единственной радостью в жизни, а теперь Арвардан ее лишился. Он накрыл голову одеялом и подумал: «Принесет ли Вагнер что-нибудь особенное? Приведет ли Ланселот своих детей? И Артемида…» Если там не будет Арвардана, с кем она будет «откровенно общаться» — с Вагнером или с Ланселотом?

Он подумал и о Дюрас. На последней встрече клуба она дошла до того места, где Уинстон сказал Джулии: «Мы мертвецы», и Джулия повторила: «Мы мертвецы». А затем третий голос сказал: «Вы мертвецы».

На этом Дюрас остановилась. Арвардану отчаянно хотелось узнать, что произошло дальше. Кому принадлежал третий голос? Партии? Уинстона и Джулию арестуют? Что с ними станет?

– Пусть история остановится на самом интересном месте, тогда следующая неделя для нас будет наполнена радостью ожидания, — сказала Артемида, и они вернулись к радости откровенного общения.

Арвардан болел десять дней, а когда выздоровел, то первым делом посмотрел на календарь, висевший на стене. Было воскресенье, день заседания клуба. Арвардан уже пропустил одну встречу и чувствовал себя, как человек, умирающий от жажды. Даже во сне он видел, как разговаривает в клубе.

Арвардан умылся, аккуратно сбрил густую щетину ржавой бритвой, почистил зубы и пригладил волосы с помощью горячей воды и полотенца. Поскольку он болел, соответствующие власти выдали ему дополнительный паек — два круассана, две банки газировки и упаковку сахарного песка. Он завернул все это в пластиковый пакет и положил сверток в карман пальто, чтобы поделиться с членами клуба.

Выйдя из автобуса, Арвардан нащупал сверток в кармане и направился к башне «Симпсон». На полпути он поднял голову, и ледяной кулак стиснул его сердце с такой силой, что Арвардану пришлось остановиться.

Что-то было не так.

Он посмотрел на пятый этаж. Окно в квартире Артемиды, выходившее на улицу, было занавешено розовыми занавесками-«щитами», но сейчас их кто-то отдернул. Артемида никогда бы не сделала так во время заседания клуба. Еще более странным было то, что кто-то открыл окно. Воздух в Столице был ужасно грязным, и никто бы не стал распахивать окна, чтобы проветрить комнату.

Сегодня заседания клуба не будет. Что-то произошло.

Арвардан посмотрел на окно, и его сердце бешено забилось. Внезапно он увидел то, что едва не заставило его потерять сознание.

В его голове осталась только одна мысль. «На этой неделе заседания клуба не будет. Заседаний больше никогда не будет», — пробормотал он. Его лицо посерело.

На его стороне улицы в укромном уголке стояло устройство, похожее на антенну радара, и Арвардан точно знал, что это. Он писал программу именно для него — для нового, мощного, активного «слушателя». Это устройство могло посылать электромагнитные волны, чтобы издали улавливать вибрации голосов в стенах и окнах, и искать в речи запрещенные слова.

Если такое устройство установили прямо рядом с домом Артемиды, значит, соответствующие власти знали все, что происходит в «Клубе общения». Волны нового «слушателя» могли легко пробить свинцовые занавески и передать слова членов клуба властям.

Появление этого устройства ознаменовало собой начало новой эры. Соответствующим властям уже не нужно было пассивно ждать; теперь они могли в любой момент изучить любую реплику каждого человека. Арвардан без труда представил себе, что произошло. Власти записали разговоры Артемиды с другими членами Клуба, а затем полиция ворвалась в квартиру и арестовала всех. После обыска в квартире уже ничего не осталось.

Арвардан почувствовал себя так, словно кто-то повернул нож в его сердце. Да, он избежал ареста, но совсем не считал, что ему повезло. У него скрутило живот, к горлу подступала тошнота. Он хотел блевать, но он не мог — и само слово «блевать» было запрещено. Его организм, только что переболевший, не выдержал еще одного потрясения. Арвардан затрясся, словно в лихорадке.

Он не мог идти дальше. Он повернул обратно, сел на другой автобус и еще крепче стиснул зубы. Вернувшись к своему дому, Арвардан увидел, что рядом с его зданием устанавливают активного «слушателя». Темная антенна протянулась к небу, и вместе с другими антеннами она сплетала огромную невидимую Сеть, которая накрыла собой всю Столицу.

Арвардан, опустив голову, он прошел мимо «слушателя», и вернулся домой. Оказавшись в своей комнате, он упал на кровать и зарылся лицом в подушку, не смея плакать. Он даже не мог сказать: «Иди в жопу, сволочь».

После этого жизнь Арвардана стала нормальной, такой же, как и раньше, — здоровой, стиснутой жесткими рамками, лишенной эмоций и вульгарных радостей. Ланселот сказал, что стремление людей к свободе ставит язык на грань уничтожения. Смерть «Клуба общения» и слов «клуб», «опера», «откровенный» и «общение» из «Списка здоровых слов».

Хотя пользоваться цифрами никто не запретил, число «1984» вывели из обращения. Однажды утром Арвардану без предупреждения выдали новый номер, уже не содержавший данной последовательности цифр. Кроме того, программистам приходилось постоянно следить за тем, чтобы в их программах не было запрещенных чисел. Это значительно увеличило нагрузку, и теперь Арвардан уставал еще больше.

Арвардан так и не узнал, что произошло дальше в романе «1984».

Дюрас, единственный человек, которая это знала, исчезла. Поэтому окончание истории про Уинстона и Джулию навсегда осталось для него тайной — так же, как и судьба Ланселота, Вагнера, Дюрас и Артемиды.

Больше всего он боялся за Артемиду. Каждый раз, когда он вспоминал это имя, Арвардан невольно впадал в депрессию. Что с ней? Ее ликвидировали? Если так, то единственный след, который останется после нее в мире, — это псевдоним в памяти одного программиста.

Через три недели после разгрома клуба все по-прежнему было спокойно. За Арварданом никто не пришел, и он решил, что, возможно, остальные отказались его выдать. Но, может, все дело в том, что власти ничего о нем не знали. Возможно, они выяснили, что он программист по имени Ван Эр, но в Столице жили тысячи программистов, и Ван Эр был просто псевдоним.

Жизнь шла как обычно. Нет, на самом деле одно отличие все-таки было: «Список здоровых слов» стал уменьшаться все быстрее и быстрее. Каждый час, каждую минуту из него исчезали слова. По мере того как ускорялся пересмотр «Списка», письма и сообщения на форумах становились все более пресными и банальными. Поскольку для выражения немыслимо большого диапазона мыслей приходилось использовать исключительно ограниченный набор слов, все больше людей выбирали молчание. Даже тайных шифров и спрятанных подсказок стало меньше.

Однажды Арвардан оторвал взгляд от компьютерного экрана и посмотрел на дымчато-серое небо за окном. У него сдавило грудь; он закашлялся от боли, выпил дистиллированной воды из одноразового пластикового стаканчика и выбросил его в мусорное ведро, тоже сделанное из пластмассы. Услышав глухой звук пластмассы, ударившейся о пластмассу, Арвардан подумал, что и его собственный мозг тоже набит мусором. Он постучал по голове костяшками пальцев — и действительно до него донесся тот же тусклый, пустой звук.

Он надел пальто и маску-фильтр и вышел за дверь. «Слушателя» он с собой не взял, потому что в нем больше не было необходимости: город наполнился активными «слушателями», внимательно следящими за тем, не произнес ли кто-то запрещенное слово. Теперь вся Столица стала такой же, как и Сеть — здоровой и стабильной.

У Арвардан был законный повод выйти на улицу — он решил сдать свое разрешение на пользование форумами, поскольку уже в нем не нуждался: электронная почта, форумы, сайты — все стало одинаковым.

Календарь сказал ему, что на дворе весна, но на улице по-прежнему было очень холодно. Высокие серые здания напоминали каменный лес при абсолютном нуле. Порывы ветра приносили желтый песок; ядовитые, удушливые выхлопные газы струились между домами, заполняя все доступное пространство, и скрыться от них было невозможно. Арвардан засунул руки в карманы, поднял воротник и пошел к зданию, в котором располагался Департамент безопасности Сети.

Внезапно он остановился; его ноги онемели, и он не мог сдвинуться с места. Он увидел Артемиду — она в черной форме стояла перед ним, рядом с фонарем. Но как она изменилась! Она постарела лет на десять, не меньше. Ее лицо покрылось морщинами, и в ней не осталось ничего от юношеской энергии.

Артемида услышала его шаги и повернулась к нему. Ее глаза показались ему особенно пустыми. Она уставилась куда-то вдаль, не видя Арвардана.

Арвардан никогда не думал, что встретит ее здесь. В его сердце, надолго уснувшем, вспыхнули искры, но его притупившаяся и усталая психика была уже неспособна испытать волнение.

Они долго смотрели друг на друга. В конце концов он подошел к ней и нерешительно задвигал губами, словно собираясь что-то сказать. Но когда он достал свежую, сегодняшнюю версию «Списка здоровых слов», то увидел, что список пуст, — соответствующие власти удалили даже последнее слово.

В его сознании вспыхнул адрес — к счастью, техника еще не научилась блокировать мысли. Возможно, пришло время отправиться в горы. Терять ему было нечего.

Кто-то должен это сделать.

Поэтому Арвардан ничего не сказал. Не останавливаясь, он прошел мимо Артемиды, и постепенно его силуэт растворился в толпе — такой же серой и тихой, как и он.

Город казался особенно молчаливым.

Хао Цзинфан — автор нескольких романов, сборника эссе о путешествиях и большого количества рассказов, которые опубликованы в самых разных изданиях — таких, как Science Fiction World, Mengya, New Science Fiction и ZUI Found. Ее произведения отмечены премиями «Иньхэ» («Галактика») и «Синъюнь» («Туманность»). Она изучала физику в университете Цинхуа, а затем училась в аспирантуре в Центре астрофизики того же университета. Недавно Хао получила в Цинхуа докторскую степень по специальности «экономика и управление» и в данный момент работает в аналитическом центре.

Хао не ограничивает себя каким-то одним жанром: ее последний роман, «Год рождения: 1984», например, можно отнести к «большой литературе». Ее истории, наполненные интересными образами и точными описаниями, обычно тщательно выстроены на нескольких уровнях.

Широкий диапазон интересов и литературных приемов Хао Цзинфан нашли свое отражение в этой антологии: «Невидимые планеты» — сказка в традиции Итало Кальвино, а «Складывающийся Пекин» — антиутопия «ближнего будущего», в которой акцент сделан на экономике. Оба произведения можно рассматривать с разных точек зрения. «Складывающийся Пекин» также вошел в две другие антологии — Best Science Fiction & Fantasy 2015 (редактор — Рич Нортон) и The Best Science Fiction of the Year (редактор — Нил Кларк).

Тан Фэй — писательница, работы которой (под псевдонимами) были опубликованы в таких китайских журналах, как «Мир научной фантастики», «Фэнтези Цзючжоу» и «Фэнтези старая и новая». Она пишет фэнтези, научную фантастику, сказки и уся (фэнтези о боевых искусствах), но предпочитает создавать такие истории, которые выходят за границы жанров. Кроме того, она литературный критик, и ее эссе выходят в китайском журнале «Экономический обозреватель».

Когда Тан Фэй не пишет, она занимается фотографией и танцами. Ее серии фотографий, посвященные жизни ЛГБТ-сообщества в Китае, привлекли к себе большое внимание. В данный момент она работает над долгосрочным проектом, связанным с освещением «Всемирных конвенций научной фантастики», которые проводятся в разных странах мира.

Переводы ее работ выходили в Clarkesworld и Apex. Рассказ «Девушка по вызову» Рич Хортон выбрал для антологии «Лучшая научная фантастика и фэнтези» 2014 года.

Многие произведения Тан Фэн не поддаются классификации. Она очень эффективно использует сюрреалистические образы и игру слов, и не колеблясь вводит читателя в заблуждение, если это служит целям истории.

Тан Фэй живет в Пекине, но старается как можно чаще из него выезжать. Она считает себя гурманом и испытывает особо теплые чувства к темному шоколаду, сыру с синей плесенью и хорошему вину.

Утро пролезает в окно; тени отступают от Тан Сяои, словно зеленые волны, наполненные ароматом деревьев. Там, где раньше была вода, остается только стройное обнаженное тело Сяои в слабом солнечном свете.

Она открывает глаза, встает, одевается, чистит зубы, стирает полотенцем пену, оставшуюся в уголке рта. Она смотрит в зеркало: поначалу ее лицо совершенно серьезное, но в конце концов на нем появляется улыбка пятнадцатилетней девочки. Над Тан Сяои свисает кусок розовых обоев, приклеенных к потолку. Это уже четвертое место, где обои отстали.

«Мой дом наполнен расцветающими бутонами», — думает Сяои.

– На стене растет пятно, — говорит ее мать. — Наверняка трубы протекают.

Они садятся за роскошный завтрак: соевое молоко, яичница, поджаренные на сковороде баоцзы, овсянка. Сяои ест молча.

Перед уходом она достает из рюкзака пачку денег и кладет ее на стол. Мать отворачивается к раковине, чтобы вымыть посуду, и притворяется, будто ничего не видит. Шум текущей воды заглушает шаги Сяои.

Сяои проходит мимо матери, мимо стола, на котором лежат деньги, и закрывает зверь. В коридоре очень тихо; она вообще ничего не слышит.

У нее дрожат колени.

Она прикасается к серебряному кулону, висящему у нее на шее, — кулону в виде свистка для собак.

Школа находится на другом конце города, поэтому Сяои приходится ехать туда на четырех автобусах.

Однажды Ли Бинбин предложила ездить вместе на машине ее отца. Кататься на BMW с личным шофером очень приятно.

Но Сяои отказалась, ведь в школе так скучно: сидеть там — все равно что ехать на еще одном автобусе. И раз уж ездить на автобусе все равно придется, то какая разница, на какой остановке сесть? Этого Сяои, конечно, Бинбин не сказала. Она вообще не любит говорить — разве что с ними.

Они никогда не появляются в школе, и поэтому там еще скучнее. Целый день Сяои сидит на последнем ряду, у окна, и размышляет. Никто к ней не лезет — ни на уроке, ни на перемене.

Друзей у нее нет; с ней никто не разговаривает, никто ее не замечает. Девочки любят сбиваться в стайки: если у тебя большие сиськи — ты в одной группе, если маленькие — в другой. Иногда большегрудая девочка может общаться с плоскогрудой, но обычно такая дружба быстро заканчивается.

Сяои от них отличается. Она никогда не носит лифчик, и многие считают это странным. Кроме того, девочки узнали про них. Куда бы ни пришла Сяои, все резко умолкают, чтобы снова заговорить, как только она отойдет хотя бы на пару шагов: «Смотрите, это Тан Сяои!»

Да, это Тан Сяои. Никто не знает, что с ней делать. Если бы не Бинбин, у которой иногда возникают навязчивые идеи, жизнь Сяои была бы абсолютно тихой и спокойной.

– Ты слышала, что Ли Цзянь и Дин Мэн теперь вместе? — спрашивает Бинбин.

Заканчивается география — последний урок сегодня утром. Бинбин, сидящая рядом с Сяои, болтает без умолку. Время от времени она делает паузу в своем монологе и затягивается сигаретой. Докурив, она уже не может сдерживаться:

– Сяои, ты знаешь, какие про тебя ходят слухи? Это правда? Они все очень старые и богатые? Богаче моего папы? Сколько они тебе платят?

Сяои подпирает подбородок ладонью и смотрит в окно. Очередь у столовой становится все длиннее, она уже дошла до зонтичного дерева, которое растет у школьных ворот.

В этот миг у ворот останавливается невзрачный автомобильчик. Дверь машины открывается, но наружу никто не выходит. Он ждет, ждет Сяои.

Сяои медленно встает из-за парты и выходит из класса. Ее шаги сопровождает легкое эхо; волосы волной летят над ее плечами, словно ей в лицо дует ветерок.

Вокруг нее — тишина. Солнечный свет врезается ей в спину, словно лезвие ножа.

– Я сделал так, как ты велела, — взял другую машину. Зачем тебе она? Это… необычно.

Мужчина средних лет, которого Сяои впервые видит, поворачивается к ней. Они — школьница в короткой синей юбке и мужчина в элегантном китайском костюме «ханьфу» — еле втиснулись на заднее сиденье маленькой «Дайхацу Шарейд». Время от времени, забыв об осторожности, они соприкасаются коленями и немедленно отводят их в стороны.

На водительском сиденье сидит шофер в аккуратно выглаженной форме, на плечах у него серебристые эполеты, на руках — новые белые перчатки.

– Ты приехал с шофером, — хмурится Сяои.

– Я уже давно не водил машину.

Сяои смотрит из окна на поток автомобилей — поток, который вообще не течет. Сегодня пятница, и пробки начались уже с полудня. Но на самом деле это не важно: они никуда не торопятся. Мужчина достает носовой платок, чтобы вытереть пот со лба. Кондиционер в машине не работает — для тех, кто привык ездить на «Кадиллаках», это неприятно.

– Куда едем? — спрашивает он.

– Никуда.

Они всегда такие добродушные, они обращаются с ней, как с домашним питомцем — с благоговением, к которому примешивается презрение. Пока не дошло до дела, они все одинаковые.

Сяои поворачивается к мужчине и внимательно на него смотрит. У него темные глаза — странные, но дружелюбные. Они вцепляются в нее и не отпускают.

– Что мне нужно делать? — спрашивает она.

– То же, что ты делаешь с другими.

– То есть о том, что ты хочешь, ты не думал.

Мужчина смеется.

– Просто я не знаю, сумеешь ли ты меня удовлетворить.

– Ты жадный.

Сяои подмигивает ему. Ее ресницы, длинные и темные, обольстительно дрожат.

Кадык мужчины ходит вверх-вниз. Мужчина видит, как рубашка облегает тело Сяои, и понимает, что на ней нет лифчика.

– Давай начнем прямо сейчас, — говорит Сяои.

– В машине?

Сяои протягивает руку и закрывает мужчине глаза. Ее пальцы холодны как лед.

Мужчина открывает глаза. Ничего не изменилось. «Шарейд» по-прежнему «Шарейд». Дорога все еще похожа на кишку человека, страдающего запором.

Но шофер исчез.

Клиент — опытный человек. Он знает, когда нужно сохранять спокойствие.

– Они были правы насчет тебя. Похоже, именно ты мне и нужна.

– Тут полно места. Можешь вытянуть ноги.

Мужчина так и делает. Он видит, что его ноги медленно проходят через переднее сиденье, словно сквозь тень. Он расслабляется и откидывается на спинку сиденья. Так гораздо удобнее. Он заплатил оговоренную сумму и теперь может получать удовольствие: все это — часть сделки.

Частные клубы, особые услуги и другие виды элитных развлечений уже давно перестали его радовать. Он ищет особые ощущения — такие, какие дарит эта девочка. На сайте про нее написано так: «Я продаю истории. Особые. Дорого. Остерегайтесь подделок. Приезжайте на старой машине. Возьмите с собой достаточную сумму денег. Что бы ни произошло, мы не должны больше встречаться».

Его правый указательный палец дрожит. Все готово. Мужчина садится; он в предвкушении. Он начинает верить, что она способна исполнить все, что обещала.

– Я готов, — говорит он.

Сяои кивает. Он даже не заметил, как она пересела в кресло напротив него — туда, где должно быть водительское сиденье.

– Повторяю вопрос: что тебе нужно?

– У меня все есть.

Сяои молча смотрит на мужчину, а затем снимает с себя туфли и залезает с ногами на кресло, погружается в его мягкую белую кожу.

– Когда все как следует продумаешь, скажи. Кстати, оплата у меня почасовая.

«Сложный клиент, — думает она. — Он меня вымотает». Она принимает решение закрыть глаза и экономить силы.

– Может, расскажешь мне что-нибудь особенное? О том, чего у меня нет, или о том, что я не испытывал?

– Историю, — говорит Сяои.

– Точно.

Сяои открывает глаза, но позу не меняет.

– Мне сказали, что ты очень хорошая, что ты уникальная. Но ты дорого стоишь. Все, кто пользовался твоими услугами, говорят, что ты…

Человек, похоже, не замечает, что в его голосе звучит крайнее возбуждение.

Его речь прерывают автомобильные гудки. Кажется, что звуки доносятся откуда-то издали. Мужчина чувствует: происходит что-то не то. Воздух становится разреженным; солнечный свет — слишком резким. Его уши наполняет какой-то шелест. Ему сложно определять плотность предметов. Это совсем другой мир.

Человек встает и начинает ходить по маленькой и темной «Дайхацу Шарейд». Но на то, чтобы обойти ее по кругу, у него уходит десять минут. Он и не думал о том, что ход времени может измениться.

– Я расскажу тебе ласковую историю, — говорит Сяои, когда мужчина снова садится.

– Такие истории я слышал. Они жидкие. Липкие, мокрые, наполненные запахами слез и соплей. Мне они не нравятся.

– Истории не жидкие, — отвечает Сяои, свирепо глядя на него.

Прежде чем он успевает возразить, ему на колени падает что-то теплое, мягкое, шевелящееся — белый щенок! Круглые темные глаза. Мокрый нос. Ой, он высовывает розовый язычок и лижет мужчине палец.

– Истории — как собаки, — объясняет Сяои. — Если их позвать, они приходят.

– Как у тебя это получилось? — спрашивает мужчина, осторожно гладя щенка.

– У меня есть вот это. — Она встряхивает кулон, висящий на шее.

– Свисток?

– Он работает только в моих руках. Когда истории появляются, когда слышат мой зов, а затем люди забирают их себе. — Сяои выпрямляется. — Ну что, эту хочешь?

Мужчина смотрит на щенка.

– Я хотел бы взглянуть на другие.

– А вот эта тебе нравится? — спрашивает Сяои.

Мужчина качает головой.

Сяои обводит взглядом салон машины. Он наполнен вызванными ею собаками — тут их более двадцати. Они сидят тихо и выжидающе смотрят на нее.

Ротвейлер, которого она только что вызвала, тыкается в ее ладонь мокрым носом. Сяои рассеянно чешет его за ушами. Она устала, ей холодно. Холод липнет к ее коже, словно промокшая насквозь рубашка.

– Может, тебе нужен перерыв? — спрашивает мужчина.

Но его глаза требуют: «Продолжай! Быстрее! Быстрее! Мне нужна история!»

Сяои встает и берет мужчину за руку.

Ветер, дующий им в лицо. Незнакомый запах.

Небо вращается. Отовсюду раздается древняя, торжественная молитвенная песня.

Пастухи зажгли костер из листьев кипариса. Слетевшиеся отовсюду ястребы-тетеревятники приземляются, поднимая клубы пыли.

Старый жрец-шаман поет дрожащим голосом и точит нож и крюк до тех пор, пока они не начинают блестеть. Живые склоняются, а мертвые лежат с обнаженной грудью. Взмахивая крыльями, ястребы взлетают и с криками кружат в воздухе.

Вдали, на горизонте, на ветру полощутся флаги.

Они стоят под огромным небом в бескрайней степи, и их омывает яркий, суровый солнечный свет.

Мужчина бледнеет.

– Какого…

– Чтобы немного упростить дело. Эта история слишком большая: передвинуть нас легче, чем ее.

Сяои делает шаг в сторону.

Теперь мужчина видит гончую. Хотя, строго говоря, это совсем не гончая.

Она гигантская. У нее огромная пасть и широкий нос. Ее зубы остры, словно ножи. Она прижалась к земле, застыла, и только ее густая шерсть колышется на ветру. В ее жилах течет кровь, которой тысячи. Эта гончая — священное животное, воплощение безжалостного закона природы.

– Нравится? Она очень дорогая.

– То есть я могу взять ее с собой?

– Да, если готов заплатить столько.

– Высокую плату, и не только деньгами?

У Сяои сжимается горло. Она кивает.

Мужчина смотрит на огромную гончую; она, похоже, надменно разглядывает все, что находится перед ней. В конце концов мужчина качает головой.

– Другие есть?

– Ты точно хочешь дальше выбирать?

Мужчина не отвечает. Все ясно и без слов.

Саааа-сааа. Шелест ветра проходит сквозь грудь Сяои — слабый, несмолкающий. Он словно песок в песочных часах.

Где бы они ни искали, везде одно и то же. Весь мир состоит из одной и той же материи. Из синевы вылетают яркие искры.

Они на дне моря. Вода бесшумно толкает и тянет их.

Волосы и юбка Сяои плывут вместе с водорослями.

Мужчина открывает рот. Из него не вылетает ни одного пузырька. Дышать на морском дне не нужно.

– Это моя последняя история.

Глаза мужчины быстро привыкают к темноте на дне океана. Он смотрит по сторонам, но не видит ни одной собаки.

– Где она?

– Собака — просто форма. Истории в виде собак легче вызывать, и так их легче воспринимать. Но здесь ты видишь их в естественном состоянии. Нет, это тоже не совсем верно. Природа состоит из нулей и единиц, она — часть главной базы данных. А это море — иллюзия, проекция природы. Море данных слишком велико, его невозможно сжать и придать ему вид собаки. Конечно, ты все равно можешь называть его «собакой». С точки зрения истории ничего невозможного нет.

Сяои делает паузу и выпивает немного морской воды. Вода соленая и только усиливает жажду.

– Это место существует уже очень давно, и оно обладает слишком большой силой. Моей вычислительной мощности недостаточно для того, чтобы изменить или вызвать его. Я могу лишь… ответить на его зов.

– Других ты сюда приводила?

– Обычно людей легче удовлетворить.

– Что стало с теми, которых ты доставила сюда?

В ответ Сяои лишь улыбается.

Мужчина чувствует, как мимо него проплывают прозрачные течения — 1100110111. Они потекут в бесчисленное множество впадин и пещер на дне, и никогда сюда не вернутся. Когда-нибудь этот древний источник тоже пересохнет. Но не сейчас. Для мужчины этот источник — бесконечность.

Мужчина делает шаг вперед. Море дрожит; небо дрожит; все в небе и в море дрожит. Если когда-нибудь птица спикирует к поверхности моря, она тоже почувствует возбуждение и радость от полета сквозь воду.

– Она тебе нравится?

– Да.

– Она дороже, чем ты думаешь.

– Знаю.

– Это означает, что я не в силах вернуть тебя вместе с ней.

Мужчина молчит. Где-то далеко на севере бурлят, бушуют морские течения. Мужчина уже не может здраво рассуждать.

– Тогда я останусь здесь.

Сяои прикусывает губу. После долгого молчания она открывает рот и беззвучно произносит одно слово.

Стайка оранжевых лирохвостых груперов проплывает между ними, скрывая их лица.

Когда мужчина и Сяои снова могут видеть друг друга, они оба уже улыбаются.

Шесть вечера. Час пик. Людская волна поднимается из метро, наполняет собой магазины, дороги, мосты.

Сяои вылезает из «Дайхацу Шарейд». Она в мире настоящего.

Сумерки пылают ярким, теплым светом. Прохожие расступаются перед ней.

Позади нее длинная тень. Они идут вместе — медленно, прикладывая огромные усилия.

Сяои поднимает руку, касается свистка, висящего на шее.

Они существуют. Они всегда существовали.

Она совсем не одинока.

Она не плачет.

Произведения Чен Цзинбо завоевали множество наград, в том числе премию «Иньхэ» («Галактика») и «Синъюнь» («Туманность»), а также были включены в антологии лучших произведений года. У нее даже есть публикация в «Народной литературе» — возможно, самом престижном и популярном литературном журнале Китая, что большая редкость для писателей, работающих в жанре фантастики. Чен Цзинбо живет в городе Чэнду и работает редактором детской литературы.

Произведения Чен сложно классифицировать. Они похожи на сны, они наполнены многоуровневыми образами, метафорами и аллюзиями. Эти истории, перепрыгивая от одной мысли к другой — словно водомерка, которая идет по волнам на поверхности пруда, зовут читателя за собой. Произведения Чен Цзинбо представляют непростую задачу как для читателя, так и для переводчика, но потраченные на них усилия стоят того.

Многие считают Лю Цысиня ведущим китайским писателем-фантастом. Он восемь лет подряд, с 1999 по 2006 г., получал китайскую премию «Иньхэ» («Галактика») и снова получил ее в 2010 году. В 2010–2011 годах ему также вручили премию «Синъюнь» («Туманность»).

Инженер по профессии (до 2014 года он работал на электростанции в городе Нянцзыгуань в провинции Шаньси), Лю начал писать фантастические рассказы в качестве хобби. Однако после выхода трилогии «В память о прошлом Земли» (первый том был опубликован в журнале Science Fiction World в 2006 г., а затем вышел отдельным изданием в 2008 г.), Лю стал невероятно популярен. «В память о прошлом Земли» — это эпическая история о вторжении инопланетян и о путешествии людей к звездам. Она начинается с засекреченного проекта времен Мао, в ходе которого военные намеревались установить контакт с инопланетянами, и заканчивается (в буквальном смысле) на краю вселенной.

Издательство Tor Books начало публиковать английский перевод трилогии «В память о прошлом Земли» в ноябре 2014 года, а в 2015 году первый том трилогии — «Задача трех тел», который я перевел, был удостоен премии «Хьюго», тем самым став первым переводным романом, получившим эту награду. Tor Books также выпустило вторую и третью части трилогии — «Темный лес» (2015, перевод Джоэля Мартинсена), и «Вечная жизнь Смерти» (2016, перевод Кена Лю).

Произведения Лю Цысиня обычно соответствуют определению «твердой НФ» и написаны в традиции таких писателей, как Артур К. Кларк. По этой же причине его называют «классическим» писателем, поскольку в его произведениях на первом плане находятся романтика и величие науки и усилия, которое человечество предпринимает, стремясь раскрыть тайны природы.

В этом сборнике представлены два коротких произведения Лю Цысиня — «Круг» и «Забота о Боге»[12]. «Круг» — это адаптация одной из глав из «Задачи трех тел». Данное произведение позволяет оценить размах воображения Лю. «Забота о Боге» показывает Лю с другой стороны — как человека, которого заботят гуманистические ценности китайской культуры во вселенной, которой управляют более великие законы.

Несколько лет назад в Китае вышел научно-фантастический роман под странным названием «Задача трех тел».

Он был частью трилогии под общим названием «В память о прошлом Земли». После выхода первого тома, «Трех тел» (примечание: официальное название первой книги — «Задача трех тел») последовали еще два — «Темный лес» и «Вечная жизнь Смерти». Однако «Тремя телами» китайские читатели обычно называют всю трилогию.

Научная фантастика — не тот жанр, который пользуется большим уважением в Китае. Критикам давно советуют не обращать внимания на эту категорию; фантастику считают частью детской литературы. Тема «Трех тел» — вторжение инопланетян на Землю — не является чем-то новым, но говорят о ней редко.

Поэтому для всех стало сюрпризом, что книга вызвала огромный интерес в Китае и стала предметом дискуссий. Обсуждая «Три тела», люди потратили беспрецедентное для фантастического романа количество чернил и пикселей.

Я приведу несколько примеров. Основные потребители научной фантастики в Китае — это школьники и студенты. Однако «Трем телам» каким-то образом удалось вызывать интерес у специалистов из области информационных технологий; на интернет-форумах и других площадках люди спорили и обсуждали книгу (в частности, теорию космоса «Темный лес» — ответ на парадокс Ферми, а также нападение инопланетян на Солнечную систему); в этом они увидели метафорическое изображение беспощадной конкуренции между китайскими интернет-компаниями. Затем «Три тела» привлекли внимание литературного мира, в котором всегда господствовал реализм. «Три тела» были похожи на чудовище, которое внезапно вырвалось на свободу; роман привел критиков в недоумение, но они чувствовали, что не могут от него отмахнуться.

«Три тела» повлияли в том числе на ученых и инженеров. Ли Мяо, космолог и специалист по теории струн, написал книгу под названием «Физика „Трех тел“». Роман полюбили многие авиаконструкторы, и авиакосмическое агентство Китая даже попросило меня консультировать его (несмотря на тот факт, что в моем романе авиакосмическая индустрия представлена такой консервативной и закоснелой, что для продвижения новых идей офицер-экстремист был вынужден совершать массовые убийства). Подобная реакция, вероятно, хорошо знакома американским читателям (вспомним книгу «Физика „Звездного пути“» и регулярное общение ученых из НАСА с писателями-фантастами), но в Китае это нечто неслыханное, резко контрастирующее с официальной политикой подавления научной фантастики, которая действовала в 1980-х.

В Сети можно найти много песен, которые фанаты сочинили по «Трем телам»; читатели мечтают об экранизации, и некоторые даже создали фейковые ролики такого фильма на основе кадров из других кинолент. В «Сина Вэйбо» — китайском микроблогинговом сервисе, похожем на «Твиттер», многие пользователи назвали себя в честь персонажей «Трех тел» и комментируют текущие события так, как это сделали бы выбранные ими персонажи, тем самым расширяя сюжет романа. Из-за этого некоторые предположили, что общество «Земля — Трисолярис», вымышленная организация людей-предателей, которая становится «пятой колонной» в ходе вторжения инопланетян, уже существует. Когда Национальное телевидение Китая, крупнейшая телевещательная корпорация страны, попыталось снять ток-шоу на тему научной фантастики, сто с лишним людей, присутствовавших в студии в качестве зрителей, начали скандировать цитату из романа «Задача трех тел»: «Уничтожить тиранию людей! Мир принадлежит Трисолярису!» Телеведущие были совершенно ошарашены и не знали, что делать.

Конечно, эти события — всего лишь очередная глава в истории китайской фантастики, которая началась сто лет назад.

Китайская фантастика родилась на рубеже двадцатого века, когда династия Цин балансировала на грани катастрофы. В то время китайские интеллектуалы были увлечены западной наукой и технологиями, и считали, что только знания спасут страну от нищеты, слабости и общей отсталости. В то время было опубликовано много работ, популяризировавших науку, в том числе научно-фантастические произведения. Лян Цичао, знаменитый ученый и один из лидеров неудавшихся «Ста дней реформ» (11 июня — 21 сентября 1898 г.), написал фантастический рассказ «Хроника будущего Нового Китая». В нем он изобразил Всемирную выставку в Шанхае — и эта фантазия была воплощена в жизнь лишь в 2010 году.

Китайская фантастика, как и большинство жанров литературного выражения, должна была служить практическим целям. На заре своего существования она стала инструментом пропаганды для тех, кто мечтал о сильном Китае, свободном от колониального гнета. Поэтому научно-фантастические произведения, опубликованные с конца правления династии Цин до начала республиканского периода, почти всегда изображали будущее, в котором Китай был сильной, преуспевающей и развитой страной, пользующейся уважением во всем мире.

После провозглашения Китайской Народной Республики в 1949 г. фантастика превратилась в инструмент, популяризирующий научные знания, и была в основном ориентирована на детей. В большинстве произведений акцент делался на технологии, а не на гуманизм, в них действовали примитивные персонажи, а сами произведения были написаны простым и даже наивным языком. Лишь в немногих романах действие развивалось за орбитой Марса, и большинство описывали лишь ближайшее будущее. В этих произведениях наука и технология всегда являлись силами добра, а технологическое будущее всегда было светлым.

В первые годы после коммунистической революции все аспекты жизни были пропитаны политикой и революционным пылом, и казалось, что даже сам воздух был наполнен пропагандой коммунистических идеалов. Учитывая этот контекст, можно было бы предположить, что научная фантастика того периода тоже будет наполнена описаниями коммунистических утопий. Но на самом деле ни одной работы подобного типа найти не удается. Практически ни в одном из произведений коммунизм не являлся главной темой, не было даже самых примитивных набросков, продвигающих эту концепцию.

К 1980-м годам, когда начались реформы Дэн Сяопина, влияние западной фантастики на китайскую стало более очевидным. Китайские писатели-фантасты и критики заспорили о том, что главное в научной фантастике — «наука» или «фантастика», и в конечном счете победу одержали литераторы. Эти дискуссии оказали огромное влияние на развитие китайской фантастики, и, в каком-то смысле, их можно считать отложенной реакцией на движение «новой волны» на Западе. Фантастика наконец избавилась от необходимости быть просто инструментом для популяризации науки и теперь могла двигаться в новых направлениях.

Начиная с середины 1990-х начался ренессанс китайской фантастики, который продолжается по сей день. Новые писатели со свежими идеями мало связаны с прошлым веком, и по мере того как китайская фантастика становилась более разнообразной, она начала утрачивать свою отчетливую «китайскость». Современная китайская фантастика больше похожа на мировую, и теперь в ней можно легко найти, например, стили и темы, разработанные американскими писателями.

Интересно отметить, что связанный с наукой оптимизм, на котором строилась китайская фантастика прошлого века, почти полностью исчез. Современная фантастика отражает подозрения и тревогу, связанные с научно-техническим прогрессом, а будущее, изображенное в новых научно-фантастических произведениях, является мрачным и неопределенным. А если в каких произведениях и есть светлое будущее, к нему ведет весьма извилистый путь.

В момент выхода «Трех тел» атмосфера на китайском рынке научной фантастики была тревожной и подавленной. Многолетние усилия, направленные на маргинализацию фантастики, привели к тому, что ее читательская база уменьшилась и замкнулась в себе. Фанаты НФ представляли себя племенем на маленьком острове и считали, что чужаки их не понимают. Писатели прилагали все усилия, чтобы привлечь читателей, не относящихся к этому «племени», и им казалось, что они должны отказаться от «научно-фантастического фундаментализма» и повысить литературные качества и уровень реализма.

В первых двух частях «Трех тел» можно обнаружить усилия, предпринятые в этом направлении. Действие первого тома в основном разворачивается в эпоху «культурной революции», а во второй части в Китае будущего по-прежнему существуют социополитические институты, очень похожие на современные. Тем самым я пытался повысить у читателей ощущение реализма, дать фантастическим элементам фундамент в настоящем. В результате и мой издатель, и я мало верили в успех третьей части. Сюжет продолжал развиваться, и его уже было невозможно привязать к современности, и мне пришлось описывать далекое будущее и далекие уголки космоса, а китайские читатели, по всеобщему мнению, подобными вещами не интересовались.

Мы с издателем решили, что третий том не будет пользоваться успехом и поэтому лучше не пытаться привлечь внимание читателей, которые не любят фантастику. Меня утешала мысль о том, что я напишу роман в жанре «чистой» фантастики, — ведь я считал себя хардкорным фанатом НФ. Так я написал третью часть цикла «для себя» и наполнил ее искусственными черными дырами, двумерными, многомерными и миниатюрными вселенными, а время действия продлил до тепловой смерти вселенной.

И, к нашему полному удивлению, именно третья часть, написанная только для любителей фантастики, сделала популярной всю трилогию.

История с «Тремя телами» заставила писателей-фантастов и критиков заново оценить китайскую научную фантастику и Китай. Они поняли, что образ мышления китайских читателей изменился. По мере того как модернизация ускорилась, новое поколение, в отличие от своих родителей, думало не только о настоящем; его интересовало будущее и космос. В данный момент Китай отчасти похож на США «золотого века» американской фантастики, когда наука и технологии наполняли будущее ощущением чуда, создавали как великие кризисы, так и великие возможности. Это плодородная почва для роста и процветания научной фантастики.

Научная фантастика — литература возможностей, и вселенная, в которой мы живем, тоже обладает бесконечными возможностями. Для людей одни вселенные лучше, чем другие, и «Три тела» показывают худшую из всех возможных вселенных — ту, в которой жизнь предельно мрачная и суровая.

Недавно канадский писатель Роберт Сойер, обсуждая «Три тела», связал мой выбор худшей из всех возможных вселенных с историческим опытом Китая и китайского народа. Он, канадец, утверждал, что с оптимизмом относится к будущим отношениям между людьми и инопланетянами.

Я не согласен с его анализом. В китайской фантастике прошлого века вселенная — дружелюбное к людям место, а инопланетяне обычно являются друзьями или наставниками, обладающими бесконечным терпением и снисходительностью; они выводят нас, заблудших овечек, на истинный путь. В «Острове лунного света» Цзинь Тао, например, инопланетяне успокаивали людей, испытавших эмоциональную травму во время «культурной революции». В книге «Далекая любовь» Тун Эньчжена человека и инопланетянина связывают восхитительные романтические отношения. В произведении Чжен Веньгуана «Отражения Земли» человечество показано настолько морально разложившимся, что добрые, высокоморальные инопланетяне испугались и были вынуждены бежать, несмотря на то что значительно превосходили землян по уровню развития технологий.

Но если оценить место, которое занимает цивилизация землян в этой вселенной, люди кажутся гораздо больше похожими на коренных жителей канадских территорий до прибытия колонистов из Европы, чем на современных канадцев. Более пятисот лет назад сотни разных народов, относящихся к более чем десяти языковым группам, населяли земли от Ньюфаундленда до острова Ванкувер. Их опыт контакта с инопланетной цивилизацией гораздо более похож на то, как это изображено в «Трех телах». Незабываемое описание этих событий приведено в эссе «Канадская история: взгляд коренного жителя» Джорджа Эрасмуса и Джо Сондерса.

В «Трех телах» я написал о худшей из всех возможных вселенных в надежде, что мы создадим лучшую из всех планет под названием Земля.

В марте этого года я присутствовал на церемонии вручения литературных премий «Хуади» в Гуанчжоу: мой первый роман «Мусорный прибой» получил главную награду в разделе «научная фантастика». «Хуади» — это приложение к «Янчен ивнинг ньюз», одной из самых крупных газет мира (она выходит в столице самой развитой провинции Китая, и ее тираж превышает миллион экземпляров). Кроме того, это была вторая литературная премия, которую получил мой роман (после китайской «Небьюлы»). Я, как бывший «гуглер», хочу вспомнить про кнопку, которую редко нажимают: «Мне повезет!»

Премия «Хуади» — совместный проект, организованный местным правительством и СМИ, и, как можно было ожидать, он был до краев наполнен официозом. Даже сама церемония проходила в зале правительственного учреждения. Победителей повезли на экскурсию по Жемчужной реке, и наши хозяева радостно указывали на роскошную постмодернистскую архитектуру на обоих берегах. Однако один из победителей, Чэнь Даньцин, известный либеральный мыслитель и художник, вспомнил, как в детстве приехал в Гуанчжоу в разгар «культурной революции». «Вот отсюда и дотуда, — сказал он, обводя рукой ночной горизонт, — на каждом дереве висели трупы». Мы посмотрели туда, куда он показал, и увидели только светящиеся небоскребы — неотличимые от тех, которые можно увидеть на Манхэттене. «Молодежь всегда в авангарде», — добавил он.

Я, как самый младший среди победителей (я был единственным, родившимся после 1980 г.), сыграл роль прилежного ученика, который пользуется подвернувшейся возможностью, чтобы поучиться у старших. «Можете ли вы дать совет нам, молодому поколению?» — спросил я.

Какое-то время Чэнь Даньцин глубокомысленно курил, а затем ответил: «Оставайтесь в стороне и надейтесь на лучшее».

Глядя на неоновые огни, отражающиеся в воде, я обдумывал его слова. Короткая экскурсия скоро закончилась, и поверхность реки исчезла во тьме. Я думал, что в его словах скрыта великая мудрость, несмотря на то что их цинизм шел вразрез с духом «китайской мечты», которую пропагандировало правительство.

По мнению Хань Суна, китайского писателя-фантаста, родившегося в 1960-х, китайцы, которые родились после 1978 года, принадлежат к «расколотому поколению». Это интересная точка зрения. Хотя он работает в «Синьхуа», самом влиятельном государственном новостном агентстве, он также написал такие экстраординарные романы, как «Подземка» и «Скоростной поезд». В этих сюрреалистичных произведениях естественный порядок вещей в движущихся поездах изменяется под действием таких факторов, как ускоренная эволюция, инцест, каннибализм и так далее. Критики предполагают, что мир подземки отражает взрывную трансформацию общества и является метафорой невероятно ускоренного развития Китая.

В опубликованном недавно эссе, получившем широкое распространение, Хань Сун написал: «Молодое поколение расколото гораздо сильнее, чем наше. Китай нашей молодости был страной средних величин, но в эту эпоху, когда появляется новая порода людей, Китай раскалывается на части, и скорость этого раскола увеличивается. И элита, и малоимущие должны взглянуть правде в глаза и признать, что все — от мечтаний и устремлений до реальности жизни — расколото».

Хань Сун работает журналистом в «Синьхуа» и поэтому видит мир шире, чем большинство людей. Он указывает на то, что молодые люди, которые принадлежат к одному поколению лишь благодаря своим датам рождения, обладают совершенно разными ценностями и ведут совсем разный образ жизни. Они — словно фрагменты калейдоскопа.

К моему поколению относятся рабочие «Фоксконна», которые, словно роботы, день за днем повторяют одни и те же действия на конвейере; но к моему поколению также относятся дети богатых и влиятельных коммунистических чиновников, принцы и принцессы, которые считают, что жить в роскоши — их неотъемлемое право. К моему поколению относятся предприниматели, которые готовы отказаться от многомиллионного жалованья ради погони за мечтой, а также сотни недавних выпускников колледжей, которые отчаянно соревнуются друг с другом за мелкие государственные должности. Мое поколение — это «лакеи иностранцев», которые так боготворят американский образ жизни, что у них только одна цель — эмигрировать в Соединенные Штаты; мое поколение — это и «партия пятидесяти процентов» — ксенофобы, которые пренебрежительно отзываются о демократии и мечтают о более сильном Китае.

Лепить на всех этих людей одну и ту же метку — абсурд.

Возьмем, к примеру, меня. Я родом из крошечного города (население: чуть более миллиона), расположенного на юге Китая. В тот год, когда я родился, правительство Дэн Сяопина превратило этот город в одну из четырех «особых экономических зон», и государственные программы, стимулировавшие развитие, принесли ему огромную пользу. Поэтому мое детство прошло в относительно комфортных условиях: я получил хорошее образование, и у меня был доступ к информации. Я смотрел «Звездные войны» и «Звездный путь», и прочел множество классических романов, относящихся к жанру научной фантастики. Я стал фанатом Артура К. Кларка, Герберта Уэллса и Жюля Верна, и, вдохновленный их творчеством, в шестнадцать лет я опубликовал свое первое произведение.

Но менее чем в семидесяти километрах от моего дома находился другой маленький город, где царила совсем другая жизнь. В этом городе жили менее двухсот тысяч человек; там действовало более 3200 компаний, многие из которых представляли собой просто семейные мастерские. В этом городе создали центр переработки отходов. Туда свозили крайне токсичные отходы от электронного оборудования — в основном из развитых стран, и часто — незаконно, и рабочие, которых ничему не учили и которым не выдали каких-либо средств защиты, вручную перерабатывали эти отходы, извлекая из них металлы. С конца 1980-х эта индустрия многих превратила в миллионеров, но также сделала город одним из самых грязных мест во всей провинции Гуандун.

Именно эти контрасты и раскол в обществе побудили меня написать «Мусорный прибой». В этом романе представлено «ближнее» будущее — третье десятилетие века. На Силиконовом острове, созданном из отходов электроники, — загрязнение среды сделало жизнь практически невозможной. Начинается ожесточенная борьба за власть между могущественными местными кланами, рабочими-мигрантами из материкового Китая и элитами, представляющими международный капитализм. Мими, юная работница-мигрантка и «мусорная девушка» после множества мучений превращается в «постчеловека» и возглавляет восстание угнетенных рабочих.

Хань Сун описал мой роман так: «Мусорный прибой» показывает трещины, раскалывающие Китай на части, пропасти, отделяющие Китай от остального мира, и разрывы, разделяющие разные регионы, людей из разных возрастных групп и племен. Для молодежи подобное будущее станет доказательством смерти идеализма».

На самом деле мысли о будущем Китая не наполняют меня отчаянием. Я написал о страданиях трансформирующегося Китая, потому что мечтаю увидеть, как он постепенно меняется к лучшему. Научная фантастика — это инструмент, позволяющий мне выразить себя и свои ценности.

Мне кажется, что «сердце» научной фантастики — это вопрос «А что, если?». Писатель берет реальность, выбирает достоверные и логически непротиворечивые условия, чтобы провести мысленный эксперимент, двигая персонажей и сюжет вперед, навстречу воображаемой гиперреальности, которая вызывает ощущение чуда и чужеродности. Столкнувшись с абсурдной реальностью современного Китая, писатель не может в полной мере исследовать или выразить запредельную красоту и запредельное уродство, не прибегая к научной фантастике.

С 1990-х годов правящий класс Китая с помощью пропагандистской машины пытался создать иллюзию того, что развитие (рост ВВП) решит все проблемы. Но эта попытка провалилась и тем самым создала еще больше проблем. В процессе этого идеологического гипноза успех приравняли к материальному богатству, и это подавило в молодом поколении способность представлять себе другие варианты жизни и будущего. Таковы жуткие последствия политических решений, принятых теми, кто родился в 1950–1960-х, — последствия, которые они не понимают и за которые они не хотят брать на себя ответственность.

В настоящее время я работаю менеджером среднего звена в одной из крупнейших китайских веб-компаний, руковожу группой молодых людей: некоторые из них родились после 1985 года, а кое-кто даже после 1990-го. В ходе наших ежедневных контактов я чувствую, что они утомлены жизнью и напуганы мыслью о том, что не смогут добиться успеха. Их волнуют взлетевшие до небес цены на недвижимость, загрязнение окружающей среды, стоимость образования для детей и медобслуживания для стареющих родителей. Их беспокоит, что повышение производительности, созданное огромным населением Китая, практически полностью растрачено поколением, рожденным в 1950–1970-х, и что им достался Китай, страдающий от падения рождаемости и старения населения, Китай, в котором с каждым годом бремя на их плечах становится все тяжелее, а надежды угасают.

Тем временем статьи в правительственных СМИ пестрят такими фразами, как «китайская мечта», «возрождение китайского народа», «возвышение великой страны», «научное развитие»… Между ощущением личного поражения и демонстрацией национального процветания лежит непреодолимая пропасть. В результате люди выбирают одну из двух крайностей: одна сторона по привычке выступает против правительства (иногда даже не понимая, за что или против чего она бунтует) и не доверяет ни одному заявлению властей; другая сторона выбирает национализм, создавая у себя ощущение того, что она сама управляет своей судьбой. Две стороны ведут между собой ожесточенные войны на интернет-форумах, словно в нашей стране может быть только одна Истинная Вера в будущее: все либо черное, либо белое, либо ты с нами, либо ты против нас.

Если мы отстранимся и посмотрим на историю человечества с высоты, то увидим, что общество создает, изобретает утопии — наброски идеального, воображаемого будущего — а затем они неизбежно рушатся, предают свои идеалы, превращаются в антиутопии. Данный процесс воспроизводится раз за разом, по кругу, словно вечное возвращение, о котором писал Ницше.

Сама «наука» — это одна из величайших утопических иллюзий, созданных человечеством. Нет, я ни в коем случае не предлагаю выбрать путь антинауки — в утопии, которую предлагает наука, все осложняется тем, что наука маскируется, представляет себя нейтральной и объективной. Однако мы знаем, что с наукой связана идеологическая борьба, борьба за власть и жажда наживы. Историю науки пишут и переписывают перенаправляемые потоки капитала; одни проекты получают предпочтение, но не другие, и нужды вооруженных сил всегда имеют приоритет.

Хотя микрофантазии лопаются и рождаются заново, словно морская пена, макрофантазия никуда не исчезает. Научная фантастика — побочный продукт постепенного разочарования в науке. Слова создают у читателя определенный образ науки, и он может быть наполнен позитивом или скепсисом — все зависит от того, в какую эпоху мы живем. Современный Китай — это общество, находящееся на переходном этапе, когда старые иллюзии уже рухнули, а новые еще не заняли их место; именно в этом заключается фундаментальная причина раскола, смятения и хаоса.

В 1903 году, в еще один революционный период китайской истории, когда новое приходило на смену старому, Лу Синь, отец современной китайской литературы, сказал: «Прогресс китайского народа начинается с научной фантастики». Он считал научную фантастику инструментом, который пробудит в народе интерес к науке и ликвидирует остатки феодального обскурантизма. С тех пор прошло более ста лет, и теперь перед нами стоят гораздо более сложные проблемы. Их, скорее всего, невозможно решить научными методами, но я все еще верю, что научная фантастика способна объединить расколотое поколение. Благодаря ей разные версии воображаемого Китая будут существовать в мире, мы начнем слушать друг друга, обретем консенсус и будем вместе двигаться дальше.

Даже если это движение будет медленным и неуверенным.

Летом 2012 года на «Чайконе-7» я участвовала в «круглом столе», посвященном китайской научной фантастике. Один участник спросил меня и других писателей: «Что делает китайскую фантастику китайской?»

Это совсем не простой вопрос, и у каждого будет свой ответ на него. Однако верно, что в течение последних ста лет, или около того, «китайская фантастика» занимает уникальное место в культуре и литературе современного Китая.

Тяжелая техника, новые виды транспорта, межконтинентальные перелеты, изучение космоса, то есть все то, что вдохновляет писателей-фантастов, является плодами индустриализации, урбанизации и глобализации — процессов, которые уходят своими корнями в современный капитализм. Но когда в начале двадцатого века в Китае появились первые переводы фантастических произведений, их в основном считали фантазиями, мечтами о современности, материалом, который можно применить в строительстве «китайской мечты».

«Китайская мечта» в данном случае означает возрождение китайского государства в современную эпоху — и для того, чтобы реализовать ее, необходимо было изменить мечту китайского народа. Иными словами, китайцы должны были прервать длившийся пять тысяч лет сон и начать мечтать о том, чтобы их страна стала демократической, независимой и процветающей. Поэтому первые написанные на китайском произведения в жанре научной фантастики считались инструментами, которые, по словам знаменитого писателя Лу Синя, «улучшают мышление и помогают культуре». С одной стороны, эти ранние произведения, эти мифы о науке, просвещении и развитии, основанные на подражании «Западу»/«миру»/«современности», пытались преодолеть разрыв между реальностью и мечтой. С другой стороны, ограничения, связанные с историческим контекстом, наделяли их уникально китайскими характеристиками, которые лишь подчеркивали то, какая пропасть отделяет мечту от реальности.

Одним из таких ранних произведений является «Новый Китай» Лу Ши-э (1910 г.). В нем герой просыпается после долгого сна в Шанхае 1950 года. Он видит прогрессивный и процветающий Китай, и узнает, что в основе всеобщего благополучия лежат труды некоего доктора Сю Ханьмина, который учился за границей и изобрел два метода — «духовную медицину» и «технику пробуждения». С их помощью население, утратившее нравственные ориентиры и погрязшее в опиумном дурмане, мгновенно пробудилось и немедленно приступило к политическим реформам и восстановлению экономики. Китайский народ не только возродился, но и справился с проблемами, которые оказались непосильными для Запада. По словам автора, «европейские предприниматели были исключительно эгоистичными, и чужие страдания их совершенно не тревожили. Вот почему они стимулировали рост коммунистических партий». Однако благодаря духовной медицине доктора Сю китайцы стали альтруистами и «каждый считает своим долгом заботиться о благополучии других; у нас уже практически социализм, и поэтому, конечно, коммунисты нам не досаждают».

После создания Китайской Народной Республики китайская научная фантастика стала одним из направлений социалистической литературы: она должна была популяризировать науку, а также описывать прекрасное будущее и мотивировать общество. Например, писатель Чжэн Вэньгуан однажды сказал: «Реализм научной фантастики отличается от реализма других жанров; он наполнен революционным идеализмом, потому что предназначен для юных читателей». Этот лежащий в основе фантастики «революционный идеализм» является продолжением веры китайцев в модернизацию. Он — символ оптимизма, связанного с прогрессом и созданием государства.

Классическим примером революционного идеализма является «Каприччо для коммунизма» Чжэн Вэньгуана (1958 г.). В произведении описывается праздник на площади Тяньаньмэнь, который проходит в 1979 году, по случаю 30-летия Китайской Народной Республики. Во время парада по площади проходят «строители коммунизма», демонстрируя родине научные достижения: космический корабль «Марс-1», огромную дамбу, которая соединила остров Хайнань с материком; заводы, которые синтезируют всевозможные товары из морской воды, и даже искусственные солнца, которые расплавили ледники тянь-шаньских гор, чтобы превратить пустыни в плодородные долины… Увидев такие чудеса, главный герой восклицает: «О, какие фантастические картины создали наука и технология!»

После затишья, вызванного культурной революцией, огонь страсти, связанной со строительством современного государства, снова вспыхнул в 1978 году. В августе 1978 года вышла книга Е Юнле «Маленький всезнайка путешествует по миру будущего». Эта маленькая книжка, наполненная увлекательными картинами жизни в городе будущего, увиденными глазами ребенка, стала предвестником новой волны научной фантастики в Китае: ее первый тираж составил 1,5 миллиона экземпляров. Парадоксальным образом, по мере того как реформы Дэн Сяопина действительно модернизировали Китай, мечты о будущем постепенно исчезли из китайской фантастики. Читатели и писатели, похоже, разочаровались в романтических, идеалистических утопиях и вернулись к реальности.

В 1987 году Е Юнле опубликовал рассказ под названием «Холодный сон на заре». Однажды холодной зимней ночью в Шанхае главный герой не может заснуть в неотапливаемом доме. Ему в голову приходят грандиозные научно-фантастические проекты: геотермальное отопление, искусственные солнца, «замена Северного полюса Южным» и даже «стеклянный купол, как у теплицы». Однако в его мечты вторгается реальность: герой думает о том, одобрят ли его проекты, о том, как добыть необходимые материалы и энергию, его беспокоит возможность международных конфликтов и многое другое — и поэтому каждый проект он отвергает как неосуществимый. «Тысяча миль разделяет любовников, которых зовут Реальность и Фантазия!» Эта дистанция, эта пропасть демонстрируют тревогу и дискомфорт китайцев, которые возвращаются к реальности из фантазии о коммунизме.

Начиная с конца 1970-х в Китае было переведено и опубликовано большое количество научно-фантастических произведений европейских и американских авторов, и китайская фантастика, которая давно находилась под влиянием советской научно-популярной литературы для детей, внезапно осознала свое отставание и маргинальный статус. Китайские писатели-фантасты, увлеченные такими противопоставлениями, как «Китай — Запад», «неразвитый — развитый» и «традиции — современность» и мечтавшие интегрироваться в международную литературную систему, попытались вырваться из режима популяризации науки, который господствовал до сих пор. Они надеялись быстро создать (или, возможно, изменить) китайскую фантастику, вывести ее из неразвитого и задавленного состояния и превратить в зрелый, современный метод литературного самовыражения. При этом разгорелся конфликт: писатели и критики заспорили о том, как приблизиться к международным стандартам содержания и литературной формы, одновременно используя уникальные «национальные характеристики» китайской фантастики, чтобы «Китай» мог занять свое место в глобальном капитализме. Китайским писателям приходилось имитировать формы западной фантастики и делать отсылки к ее темам, одновременно создавая место для китайской культуры в мире, где господствует глобализация.

Окончание «холодной войны» и ускоренная интеграция Китая в систему глобального капитализма в 1990-х привели к изменениям в обществе, и их основная особенность заключалась во внедрении рыночных принципов во все аспекты жизни общества. Особенно сильный удар экономическая целесообразность обрушила на традиции — как на уклад жизни в сельской местности, так и на социалистическую идеологию, ориентированную на равенство. Таким образом, пока Китай переживал великую трансформацию, фантастика отошла от мечтаний о модернизации и обратила внимание на более сложную социальную реальность.

Фантасты Европы и Америки черпают творческую энергию и материал для своих произведений из исторического опыта политической и экономической модернизации Запада, и с помощью аллегорий превращают страхи и надежды человечества в сны и кошмары. Взяв самые разные декорации, сюжеты, образы и культурные коды, китайские фантасты постепенно создали культурное поле и символическое пространство, обладающие — по сравнению с «серьезной литературой» и другими жанрами — определенной завершенностью и самодисциплиной. В этом пространстве взрослеющие формы впитали в себя опыт жизни общества, который система символов еще не может запечатлеть в полной мере, и, после серии трансформаций, интеграций и реорганизаций, создали новый словарь и грамматику. В этом смысле китайскую фантастику, написанную с 1990-х по наше время, можно рассматривать как аллегорическое изображение страны в век глобализации.

В общем, китайские фантасты оказались в особых исторических условиях. С одной стороны, неспособность коммунизма стать альтернативным способом преодоления кризисов капитализма означает, что кризисы капиталистической культуры, сопровождающиеся процессом глобализации, проявляются в повседневной жизни китайского народа. С другой стороны, Китай, пережив травматичные экономические реформы и заплатив высокую цену за развитие, сумел значительно усилиться в экономическом отношении и занять одно из ведущих мест на международной арене. Одновременное присутствие кризиса и благополучия приводит к тому, что писатели испытывают самые разные чувства относительно будущего человечества: одни настроены пессимистично и полагают, что мы бессильны противостоять мировым тенденциям; другие надеются на то, что человеческая находчивость в конце концов одержит верх; третьи иронично наблюдают за нелепостями жизни. Когда-то китайский народ верил, что наука и технологии позволят ему догнать развитые страны Запада. Однако теперь, когда западная фантастика и прочие продукты культуры наполнены картинами мрачного будущего, китайские фантасты и читатели уже не могут считать вопрос «Куда мы идем?» уже отвеченным.

Сообщество китайских фантастов неоднородно: они родом из разных мест, у них разный профессиональный опыт, социальное происхождение, идеологические взгляды, культурная идентичность и эстетика. Однако, тщательно читая и анализируя их произведения (и свои тоже), я все равно могу найти в них общие черты. Наши истории написаны в основном для китайской аудитории. Проблемы, которые нас беспокоят, которые мы обдумываем, — общие для тех, кто живет именно на этом клочке земли. Эти проблемы тысячей разных способов связаны с судьбой всего человечества.

Читая западную фантастику, китайские читатели узнают о страхах и надеждах человека, современного Прометея, о тревоге за его судьбу, которую он же и творит. Возможно, западные читатели, которые познакомятся с китайской фантастикой, ощутят альтернативную китайскую современность, и она поможет им представить альтернативное будущее.

Китайская фантастика — это не только истории, которые посвящены Китаю. Например, «Молчаливый город» Ма Бойона — это оммаж роману «1984» Джорджа Оруэлла, а также изображение невидимых стен, оставшихся после «холодной войны». Лю Цысинь в «Заботе о Боге» исследует такие темы, как экспансия человечества и истощение ресурсов, и представляет их в виде драмы, которая разворачивается в китайской деревне. В «Цветке Шацзуй» Чэнь Цюфань создает мрачную атмосферу киберпанка; выдуманная рыбацкая деревня под названием «Шацзуй» — это микрокосм мира в эпоху глобализации, а также его симптом. В моем собственном произведении «Парад призраков» есть образы, позаимствованные из работ других мастеров — «Истории с кладбищем» Нила Геймана, «Китайской истории о призраках» Цуй Харка и из фильмов Хаяо Миядзаки. Мне кажется, что эти непохожие друг на друга истории рассказывают о чем-то общем, и напряжение между китайскими историями о призраках и научной фантастикой дает еще один способ выразить ту же мысль.

Фантастика, перефразируя слова Жиля Делёза, — это литература, которая всегда находится в фазе становления, литература, которая рождена на границе между известным и неизвестным, между магией и наукой, между мечтой и реальностью, между одной личностью и другой, между настоящим и будущим, между Востоком и Западом. И фантастика обновляет себя, когда эта граница меняется. Развитие цивилизации зависит от любопытства, которое заставляет нас пересекать эту границу, разрушать предрассудки и стереотипы, и одновременно познавать себя и расти.

В этот исторический момент мне все больше кажется, что для изменения реальности нужны не только наука и технология, но также всеобщая вера в то, что жизнь должна быть лучше — и что ее можно улучшить, если у нас будет воображение, смелость, инициатива, единство, любовь и надежда, а также способность понять других и посочувствовать им. Каждый из нас получает эти драгоценные качества при рождении, и, возможно, они — лучший подарок, который нам может сделать научная фантастика.