Обращение к анализу геополитической истории России в современных условиях видится весьма логичным в рамках общей тенденции к актуализации междисциплинарных исследований. Получение научных результатов на стыке теории геополитики и истории позволит найти адекватное решение геополитических проблем, с которыми наша страна сталкивается сегодня, определить наиболее эффективные пути развития стран и народов в нынешнем тысячелетии.

Связь между геополитикой и историей отмечается многими авторами. (Мне, как автору этой работы, близка формула: «геополитика мыслит категориями исторических эпох, мировых цивилизаций и планетарных пространств».) При этом их подходы к выделению области взаимодействия могут существенно различаться. Традиционно отношение геополитики и истории принято рассматривать через призму деления исторического процесса на геополитические эпохи.

Историю человечества с точки зрения геополитики можно рассматривать как последовательную смену геополитических эпох или силовых полей, а само деление на геополитические эпохи обычно строится на основе вычленения характерных особенностей формирования баланса сил, зон влияния, границ и т. д. В приводимом делении истории на геополитические эпохи отмечается, что принципы современной геополитической картины мира были заложены в Вестфальскую эпоху в 1648 году после окончания Тридцатилетней войны, когда в Европе окончательно утвердились национальные государства, а национальные границы устанавливались по естественно-географическим рубежам и с учетом языкового признака. Новую расстановку геополитических сил дала Венская эпоха (с 1815 года), основу которой составлял имперский принцип контроля географического пространства.

Территориальные изменения после Вестфальского мира 1648 г.

Версальская эпоха (с 1919 года) ознаменовала собой крушение некоторых империй, ранее выступавших мощными политическими центрами, и перераспределение баланса сил в пользу Англии, США и Франции. В Потсдамскую эпоху (с 1945 года) был зафиксирован новый баланс сил, возникший в Европе после победы над Германией и ее союзниками, и фактически установилось биполярное мироустройство. В последнее время принято также выделять еще одну геополитическую эпоху – Беловежскую (с 1992 года), ознаменовавшую крушение биполярного мира и начало формирования нового мирового порядка[7]. И здесь встает вопрос: а есть ли это обстоятельство (крушение биполярности) шагом вперед в развитии человечества или же это разворот в обратную от прогресса сторону, т. е. отступление в рамках исторического процесса? Однозначного ответа пока исследователями не найдено, однако у автора есть убежденность, основанная на геополитических закономерностях, что следующим шагом в развитии человечества должна быть многополярность, где полюсами мира должны стать мировые этнокультурные цивилизации – культурно-исторические типы (по Н. Я. Данилевскому).

Подход к соотношению геополитики и истории рассматривает геополитическое развитие как процесс освоения ресурсов и выделяет два типа геополитической эволюции в современном мире. В классической геополитике обычно рассматривался экстенсивный вариант развития, связанный с наращиванием субъектом своего потенциала путем территориальных присоединений и обеспечиваемого таким образом количественного роста ресурсов. Интенсивные методы геополитической эволюции предполагают качественное совершенствование имеющихся ресурсов, их развитие и приумножение на собственной основе без пополнения их за счет механического присоединения ресурсов иных геополитических субъектов. В целом же, исходя из вышеизложенного, можно с полным основанием вести речь о геополитической истории государства[8].

Если рассматривать геополитику как часть философии истории, то на ее долю выпадают все сферы исторической случайности, поскольку именно география и политика вносят в исторический процесс случайность: география – потому что все ее законы носят совершенно иной характер, нежели законы человеческих отношений, политика – потому что она является предельным выражением субъективного произвола в этих отношениях. Следовательно, геополитика стремится стать позитивной и естественно-научной основой осмысления исторического процесса[9].

Автор предлагаемого труда исходит из понимания того обстоятельства, что на стыке геополитических и исторических исследований формируется особое научное направление – геоистория, которая в качестве компонента фундаментальной геополитики рассматривает развитие государств, их пространственно-силовое взаимодействие в исторической ретроспективе и особенности построения геополитического пространства в интересах выявления геополитических закономерностей и более точной интерпретации национальных интересов с учетом исторической преемственности, без которой немыслима серьезная политическая стратегия всякого государства. И опять же с исторической точки зрения встает очередной вопрос: а собирание племен, народов и земель, поднятие их образования и культуры до «русского» уровня, стремление государей и генсеков к формированию многонациональной империи (выражение Петра I) и союз советских народов (послереволюционное определение 1917 г.) было исторической ошибкой или же шагом вперед к переходу к полицивилизационному миропорядку (Н. Я. Данилевский, Ф. Бродель, С. Хантингтон)? И по сей день в либеральных и властных кругах России первый президент РФ Б. Ельцин представляется «национальным героем», избавившим Россию от нахлебничества «союзных республик». Первый премьер-министр правительства «независимой» России Иван Силаев в июне 1990 года докладывал президенту Ельцину, что в течение всех лет существования СССР Российская Федерация выплачивала союзным республикам (с 1940 года и Прибалтийским республикам) по 46 млрд рублей ежегодно[10]. Вспоминает об этом вопросе и председатель Совета Министров РСФСР (1971-1983) М. С. Соломенцев: «Когда Брежнев рекомендовал меня на должность предсовмина РСФСР, я поставил лишь одно условие: перестать затюкивать Россию… отраслевые отделы ЦК и союзное правительство напрямую командуют российскими регионами и конкретными предприятиями, руководствуясь больше интересами союзных республик, оставляя России лишь крохи с общесоюзного стола»[11]. Эти перегибы действительно были, но вместо решения чисто организационных вопросов принимается решение о роспуске тысячелетнего государства. Но в результате «развода» и избавления от «нахлебников» никто не был осчастливлен, и в первую очередь – россияне.

В рамках заявленного подхода геополитическая история России рассматривается как процесс формирования ее геополитического пространства по нескольким направлениям: европейскому, сибирско-среднеазиатскому, кавказскому. Отдельно рассматриваются вопросы геополитики и безопасности России в советский период. И все же попытаемся подступиться к ответу на вопрос: стоило ли более тысячи лет собирать «камни», чтобы в 1991-м их стремительно разбросать? В мыслях же будем держать фразу Н. Я. Данилевского из его выдающегося труда «Россия и Европа» (1869) о том, что «культурно-исторический тип тем мощнее и богаче во всех отношениях, чем больше этносов он в себя включает».

И отметим еще один важный момент в развитии российской государственности и геополитической практики собирания земель и народов. Макиавелли писал, что существует всего лишь два способа удержать завоеванные страны: «включить их в состав метрополии и держать там войска или же превратить эти земли в колонии». Макиавелли отдавал предпочтение второму варианту – колониям. «Колонии, – писал он, – не требуют больших издержек, устройство и содержание их почти ничего не стоит государю… Римляне, завоевывая страну, соблюдали все названные правила: учреждали колонии, покровительствовали слабым, не давая им, однако, войти в силу; обуздывали сильных и принимали меры к тому, чтобы в страну не проникло влияние могущественных чужеземцев»[12]. Собирание земель и народов на территории будущей Российской империи и СССР шло иным путем, о чем расскажем ниже на страницах этой книги. Просим уважаемого читателя поразмышлять над феноменом Касимовского царства, спроецировав его на Советский Союз 1990 года: неужели не было иного решения, кроме расформирования (развала) государственности?

Беловежская Пуща 8 декабря 1991 г.

Адекватное понимание геополитических задач современной России, как и любого крупного государственного образования, может быть достигнуто только в ключе их исторического развития. О национальной геополитике можно говорить с момента образования русского государства, неотъемлемыми свойствами которого были и интеграция, и экспансия как меридиональная, так и широтная. Тогда же определились и основные геополитические лучи, спектр которых в ходе тысячелетнего развития государственности заметно расширился. Объективно можно выделить такие лучи геополитических интересов, как:

1) южный (Крым, Донбасс, Кавказ, Иран);

2) юго-западный (Карпаты, Балканы);

3) северо-западный (Прибалтика, Скандинавия, Англия, Голландия);

4) северный (Финляндия, Белое море);

5) северо-восточный (Северный Урал, Новая Земля, Таймыр);

6) восточный (Поволжье, Урал, Сибирь, Дальний Восток, Аляска);

7) западный (Польша, Чехия, Венгрия, Германия, Франция);

8) юго-восточный (Средняя Азия, Афганистан, Индия).

Само развитие русской практической геополитики было тесно связано с целым рядом внутренних и внешних факторов, как то: состояние централизации государства, уровень его культурного и экономического потенциала, наличие внешней угрозы, династические, экономические и культурные интересы, очевидная слабость соседних государственных и общественных образований и т. п. Такая объективная зависимость позволяет выделить следующие хронологические этапы русской геополитической активности:

1) 2-я четверть IX – середина XI в.;

2) середина XI – середина XIII в.;

3) середина XIII – последняя четверть XV в.;

4) последняя четверть XV – конец XVII в.;

5) конец XVII – начало XX в.;

6) 1917-1991 гг.;

7) конец ХХ столетия.

В соответствии с вехами российской истории первый период можно условно именовать Киевско-Новгородским, второй – Киевско-Владимирским, третий – Владимиро-Московским, четвертый – Московским, пятый – Петербургским, шестой – советским, седьмой – постсоветским. Каждый из этапов геополитической активности ставил свои приоритеты в направлении геополитической интеграции или экспансии.

Меридиональные интеграция и экспансия (по оси север – юг) стали наиболее ранними, спровоцировав появление южного, юго-западного и северо-западного геополитических лучей. Это было обусловлено самим фактором образования Русского государства на торговом пути «из варяг в греки».

Проследить направление геополитических интересов ранней (доолеговой) Руси дает возможность уже первое упоминание о Русском каганате на страницах «Бертинских анналов» 839 г.[13], в сопоставлении с сообщением Константина Багрянородного о строительстве на нижнем Дону хазарского Саркела[14], явно ориентированного на защиту от угрозы, исходящей от Русского каганата, и данными о набеге 840 г. русов на Амастриду (на северном побережье Малой Азии)[15].

Хазарский каганат в X в.

Все это отчетливо демонстрирует зарождение русского южного геополитического луча. Обладавшему большим политическим и экономическим потенциалом Хазарскому каганату, видимо, удалось к 859 году подчинить Южную Русь. Об этом свидетельствуют данные археологических раскопок того же Саркела, показавшие, что город утратил свою функцию крепости как раз к 859 году и что в нем стала проживать группа славян[16].

Под 859 годом русские летописи отмечают сбор дани хазарами с полян, северян и вятичей[17].

Таким образом, геополитическая активность Руси в южном направлении была на время приостановлена. Меридиональная экспансия под хазарским давлением приняла юго-западное направление. Поход 860 г. киевского князя Аскольда на Константинополь и стал одной из первых акций (после посольства 838 г.) Руси вдоль юго-западного геополитического луча. Однако данная очевидная экспансия неожиданно вылилась в религиозную интеграцию верхушки русов с державой Ромеев, получив в истории наименование Первого крещения Руси[18].

Дальнейший отказ Руси от религиозного единства напрямую связан с важнейшим проявлением долготной экспансии внутри восточнославянских земель – захватом около 882 г. Киева новгородским князем Олегом. Соединение севера и юга Руси, «Славии» и «Куявии» Русского каганата, положило начало Киевской Руси.

В. М. Клыков. Князь Святослав

Овладев Киевом, Олег, а затем и Игорь под хазарским давлением вынуждены были унаследовать экспансионистскую дохристианскую политику Аскольда в отношении Константинополя (походы 907, 941, 944 гг.). Но одновременно получил развитие и процесс выхода Руси из сферы геополитического влияния Хазарии, начатый подчинением Киеву хазарских данников: северян, радимичей и вятичей в 883-885 гг.[19], продолженный в 939-940 гг. походом русов в Крым[20] и законченный разгромом в 963-968 гг. Хазарии дружинами Святослава Игоревича в союзе с печенегами и гузами[21].

К этому же времени относится первое проявление широтной экспансии Руси вдоль восточного геополитического луча – штурм и разграбление около 965 г. Святославом столицы волжских булгар (вассалов Хазарского каганата)[22].

Уничтожение Хазарии восстановило южный геополитический луч Руси. Главнейшим проявлением южной геополитической стратегии X – XI вв. стало создание Тмутараканского княжества (Тмутаракань, Корчев), контролировавшего Приазовье и часть Северного Причерноморья, что позволяло вести Руси активную политику в этом регионе. Серьезное влияние на южный геополитический луч оказывали взаимоотношения Руси с печенегами, союз (940-965) с которыми перешел в противостояние 968-1036 гг., закончившееся их разгромом под Киевом (1036 год), что позволило Руси, пусть и на короткий срок, полностью овладеть ситуацией в южнорусских степях.

Политика Святослава в отношении Византии в 967-971 гг. явилась одним из последних проявлений языческой экспансионистской линии первых киевских великих князей. В то же время походы Святослава стали серьезной попыткой утвердить русское влияние на Дунае. Менее чем через 20 лет меридиональная экспансия Руси на юго-западе обернулось религиозной и культурной интеграцией в Византийское содружество[23].

Видную роль в подготовке интеграционного процесса сыграла деятельность великой княгини Ольги. Начало же интеграции было положено Вторым крещением Руси 988-990 гг. при внуке княгини Ольги Владимире Святом. Русский юго-западный геополитический луч стал и византийским северо-восточным лучом. Религиозное и культурное воздействие Византии, а также формально более высокое иерархическое положение ромейского василевса относительно русских великих князей компенсировалось полной политической независимостью Руси от Константинополя. Византия стала для Руси своеобразным идеологическим центром, передавшим ей принципы идеократической государственности.

Русский Север, сыгравший консолидирующую роль в образовании Киевской Руси, являлся важнейшим центром северо-западного геополитического луча. Как показали археологические раскопки середины 1990-х под руководством Е. А. Рябинина, древнейший из городов Русского Севера – Старая Ладога – уже в начале IX века был ведущим торгово-ремесленным центром Балтики[24]. Геополитические интересы Руси в регионе нашли определенное отражение в призвании варяга Рюрика (около 860-862 гг.), бывшего, по одной из версий, Рериком Ютландским из Датской династии Скъёльдунгов[25].

Главнейшими территориями геополитических интересов Древней Руси на северо-западе были Юго-Восточная Швеция, Южная Норвегия (вплоть до середины XI в.) и восточные эстонские (чудские) земли (до 1224 года). В этом направлении происходило привлечение на русскую службу варяжских дружин, принимавших деятельное участие во всех внешних и внутренних войнах IX – 1-й половины XI столетия заключались матримониальные союзы (браки Рюрика, Владимира Святого, Ярослава Мудрого). Реализацией геополитической стратегии в северо-западном направлении стало и основание в 1030 году города Юрьева – русского форпоста в Эстонии[26].

Святая равноапольстольная княгиня Ольга

С середины XI века начинает усиливаться широтная геополитическая активность Руси. Укрепляется западный геополитический луч, возникновение которого относится к концу X века. Русские походы в Польшу 1041, 1043 и 1047 гг. стали первыми яркими проявлениями русско-польского политического и династического союза (1040-1073 гг.). Острое соперничество между разными ветвями Рюриковичей послужило одной из серьезных причин геополитической интеграции в виде установления матримониальных и политических союзов с Западом в 1070-1240 гг. Так возникли: союз Святослава Черниговского с германским королем Генрихом VI (около 1070-1075 гг.), союз Всеволода Переяславского с маркграфами саксонскими (1080-е гг.), союз черниговских Ольговичей с Польшей (1140-е г.), союзы волынских Мономашичей с венгерскими Арпадами (1139-1170 гг.) и польскими Пястами (около 1152-1204 гг.), союз черниговских Ольговичей с Венгрией (1230-1240 гг.). Другой причиной военной интеграции стала угроза внешней экспансии. Таковы были союзы Владимира Галицкого с Германией и Польшей (1189-1190 гг.) и Даниила Романовича Волынского с малопольскими и мазовецкими князьями (1220-1230 гг.) против Венгрии. Во второй половине XII века функционировала волынско-чешско-германо-венгерская коалиция против Византии[27]. Важнейшими проявлениями русской экспансии вдоль западного геополитического луча стали походы Романа Мстиславовича Волынского и Галицкого в Польшу (1195, 1204, 1205 гг.), связанные как с попыткой подчинения Люблинской области, так и с оказанием помощи гибеллинской партии германского короля Фридриха Швабского[28].

Владимир Всеволодович мономах (1053-1125)

• Супруги: Гита Уэссекская, Ефимия

• Отец и мать: Всеволод Ярославич и Мономахиня

• Дети: Мстислав Великий, Изяслав, Святослав, Роман, Ярополк, Вячеслав, Юрий Долгорукий, Андрей Добрый, Мария, Евдоксия

Владимир Всеволодович Мономах родился 26 мая 1052 г. Он был сыном Всеволода Ярославича и Анны, дочери императора Византии, Константина IX. С 1067 г. княжил в Смоленске, а с 1078-го в Чернигове. Позднее, до 1125 г, был Великим Киевским князем. Впрочем, известен этот талантливый правитель и как писатель, оставивший после себя литературные труды, дошедшие и до нашей эпохи

Геополитика Руси в восточном направлении была связана с Волжской Булгарией. Весь XII век и 1-я четверть XIII века отмечены военными столкновениями ростово-суздальских князей с булгарами (1107, 1120, 1152, 1164, 1172, 1184, 1186, 1217, 1220 гг.)[29], что свидетельствует об их остром геополитическом соперничестве в регионе. Важным проявлением геополитической экспансии в направлении восточного луча стало основание в 1221 году русского форпоста на Средней Волге – Нижнего Новгорода, что послужило причиной дальнейших военных конфликтов с мордовскими племенами (1226-1232 гг.). Булгарская угроза была серьезным препятствием для развития восточного геополитического луча Руси. Кроме строительства крепостей (Суздаль, Владимир, Москва, Кидекша) русские князья вынуждены были в целях борьбы с Булгарией заключить в 1107 году союз с половецкими ханами, подкрепленный матримониальными отношениями (брак Юрия Долгорукова с дочерью хана Аепы).

Половцы, вытеснившие из южнорусских степей печенегов и торков, уже к концу XI века представляли очень серьезную силу. Их стратегическая важность была в полной мере оценена Византией, использовавшей половецкие орды Тугоркана и Боняка как для разгрома печенегов[30], так и для сдерживания геополитической активности Руси[31]. Половецкая угроза значительно ослабила русскую экспансию в южном направлении. Баланс сил был несколько восстановлен в первой четверти XII века после разгрома Лукоморской (Урусобичей) и Донской (Шаруканидов) половецких орд в результате походов 1103-1111 гг. Владимира Мономаха и Святополка Изяславовича. В итоге половцы более чем на 30 лет утратили стратегическую инициативу[32]. В то же время утрата Русью Белой Вежи (Саркела) и Приазовья с Тмутараканью в 1116-1117 гг. нанесла непоправимый урон русской геополитике в данном регионе. Хотя военные конфликты продолжаются, но экспансию постепенно сменяет интеграция: политическая, династическая и религиозная. Половцы все чаще не просто нападают на Русь, а участвуют в русских междоусобиях как союзники тех или иных династий. Особенно прочные союзные отношения складываются с донской группировкой половцев у черниговских Ольговичей. Часть половецких ханов и беков начинают принимать крещение (особенно с начала XIII века), а на половецких княжнах женятся русские князья. Интеграционные процессы позволяли Руси уже в 1-й четверти XIII века рассматривать половцев как неотъемлемых союзников, что привело к столкновению русских войск с монголами в 1223 году на реке Калке.

В середине XI века развитие русской (новгородской) экспансии в направлении северного геополитического луча приводит к подчинению территории угро-финских племен от Белоозера до реки Печоры (Заволочье). Позднее новгородцы проникают в район Кольского полуострова (в XII в.). К концу XII века относится начало новгородской экспансии вдоль северо-восточного геополитического луча – в Югру (ханты-мансийские земли к востоку от реки Печоры).

Русская экспансия в направлении северо-западного геополитического луча с начала XII века все больше концентрируется в восточной части Прибалтики. Разыгрывается война полоцких князей в Земгалии (1106). Князь Новгородский Мстислав Великий совершает поход на Чудь и берет штурмом Оденпе (Медвежью Голову) в 1116 году[33]. Важное значение для русской геополитической экспансии на севере и северо-западе имел разгром новгородцами Або (1198)[34]. Проходили в северо-западном направлении и интеграционные процессы. Закладывались основы матримониальных союзов. Существуют данные о таких контактах Руси с Вендской державой ободритов в 1120-е годы (брак Кнуда Лаварда) и о союзных отношениях с князьями Польского Поморья полоцко-друцких и галицко-волынских князей (1217, 1228)[35]. В начале XIII века русская политика в Прибалтике столкнулась с острым соперничеством германских экспансионистских устремлений. За основанием Риги (1201) и ордена меченосцев (1202) последовало вытеснение Руси из бассейна Западной Двины (Кукейнос, Герсика) в 1207-1209 гг. и с территории Восточной Эстонии (Юрьев) в 1224 году[36]. Однако попытка захвата германскими крестоносцами части Северо-Западной Руси (Псков, Изборск) в 1240-1242 гг. была отражена дружинами Александра Ярославовича Невского.

Половцы и русь

• Во 2 пол. XI в. половцы начинают совершать регулярные нападения на Русь.

• 1068 г. – разгром русских войск на р. Альте.

• 1093 г. – разгром русских войск на р. Стугне.

• 1103–1119 гг. – удачные походы русских войск против половцев.

• 1103 г. – победа русских войск над половцами на р. Сутени.

• Под ударами русских войск часть половцев перекочевала в Предкавказье.

• В 60-70 гг. XII в. на Дону возникает объединение половцев под властью хана Кончака, которое совершает нападение на Русь.

• 1183–1185 гг. – удачные походы на половцев князя Святослава Киевского.

• Конец XII – начало XIII вв. – налаживание дипломатических, торговых, культурных связей между половцами и Русью.

В XI – XIII вв. получил дальнейшее развитие юго-западный геополитический луч. Видимо, утверждение своего влияния на Нижнем Дунае и было одной из целей русского похода на Царьград в 1043 году[37]. Попытки установить контроль над важнейшими центрами Нижнего Подунавья предпринимали Владимир Мономах (1116) и, позднее, галицкие князья (1145-1187). Для этой цели в 1164-1165 годах был заключен галицко-венгерско-половецкий антивизантийский союз[38]. В то же время наблюдаются процессы военной интеграции с Византией киевско-смоленских и галицких князей против венгерской угрозы (1165-1169) и Романа Галицко-Волынского против половцев (1199-1205), скрепленной матримониальными узами[39]. После образования в 1185 году Второго Болгарского царства у него устанавливаются прочные отношения с Русью. Русские войска участвуют в осаде царем Колояном Солуни (1207) и в восстановлении на престоле царя Ивана Асеня II (1218). Сохранились сведения о контактах Руси в XII – XIII вв. с сербскими и хорватскими землями (брак бана Белуша, 1150 г.). В середине XII века устанавливается направленный против Византии волынско-сербско-венгерско-сицилийский союз[40].

С середины XIII века начинается принципиально новый этап русской геополитики, характеризующийся сильнейшим влиянием Монгольской империи. Широкий спектр геополитических интересов Руси X – XIII вв. был заметно сужен после установления монгольского владычества, из-за чего самостоятельное развитие доордынской «Великой Замятни» получили фактически только три направления: северо-западное, северное и северо-восточное. Реализовывались эти геополитические лучи главным образом силами Новгородской земли. Участие в политических акциях Орды рассматривалось на Руси как крайне нежелательное, но вынужденное явление, позволяющее, по крайней мере, использовать авторитет и потенциал монголов против военной и конфессиональной экспансии с Запада. На реализацию этой идеи и была направлена деятельность великого князя Александра Невского.

С его именем связаны и отражение шведско-германской геополитической экспансии 1240-1242 гг. с северо-западного направления, и развитие северного геополитического луча – поход 1255–1256 гг. в Финляндию. В это же время великий князь Даниил Романович Галицкий и Юго-Западная Русь сделали ставку на Запад, пытаясь найти там союзников в борьбе с Ордынским государством. Время подтвердило правильность выбора Северо-Восточной Руси, сохранившей основы идеократической государственности, что позволило ей позднее стать независимым и сильным Московским царством, тогда как Юго-Западная и Южная Русь утратили национальные основы государственности, превратившись в составную часть Польско-Литовского государства.

В первые десятилетия XVI века русская геополитическая активность вдоль северного геополитического луча заметно выросла, что выразилось в разрушении шведской крепости Ландскроны в устье Невы (1301) и присоединении Восточной Карелии (1301-1310 гг.) в ответ на завоевание шведами (1293) ее западной части, в русских походах в Центральную и Южную Финляндию (1311, 1318) и к Выборгу (1322)[41]. Стратегически важные позиции Руси в устье Невы были подтверждены Ореховецким договором (1323) со Швецией и оставались незыблемыми вплоть до начала XVII столетия.

Консолидация литовских племен привела к появлению в середине XIII века на северо-западных рубежах Руси нового государственного образования – Великого княжества Литовского, ставшего одновременно и русским геополитическим партнером против германской агрессии, и центром экспансии в Западную и Юго-Западную Русь (Черная Русь, Полоцк, Витебск, Пинск, Киев, Брянск, Смоленск, Волынь, Подолия). Уже со второй половины XVIII века литовские кунигасы приглашаются в новгородско-псковские земли в качестве служилых князей (Довмонт, Айгуст, Давид, Наримонт и др.). В борьбе за Великое Владимирское княжение московские и тверские князья заключают матримониальные союзы с литовской династией Гедиминовичей, а Тверь становится в 1337-1375 гг. важнейшим политическим союзником Литвы. Однако попытка великого князя Витовта Кейстутьевича заменить на Руси власть хана закончилась тяжелейшим разгромом литовско-русских войск на р. Ворскле в 1399 году. Киевская уния в 1385 году направила Литву в геополитические объятия Польши и создала из Польши и Литвы единого геополитического противника Руси.

Дестабилизация ханской власти в 1357-1381 гг. привела к возникновению восточного театра русской геополитической экспансии. В 1370 году, после набега на нижегородские волости Булат-Султана (1367), полки князя Дмитрия Константиновича, в сопровождении ханского посла, меняют правящего булгарского князя Асана на своего ставленника[42]. А через несколько лет (1376) воеводы великого князя Владимиро-Московского Дмитрия Ивановича и нижегородские князья вновь приводят к покорности булгарских князей, превращая их в русских данников[43]. В результате походов новгородских ушкуйников в 1374 году проявляется русский форпост на востоке – Вятка (Хлынов), связанный одновременно с Русским Севером (Поморьем).

В столкновении Руси с Мамаем в 1377-1380 гг. нашла отражение геополитическая активность даже не вдоль южного луча (как наносился удар), а скорее вдоль северо-западного геополитического луча, так как Мамай был решительным союзником Литвы и врагом собственно ордынских ханов. Его разгром стал достаточно серьезным препятствием на пути литовской экспансии, но он не освободил Русь от ордынского господства.

Дмитрий Донской (1350-1389), внук Ивана Калиты

Дмитрий Иванович стал великим князем московским в 1359 году в девятилетнем возрасте после смерти своего отца. Его наставником стал митрополит Алексий. Большое влияние на великого князя оказал и настоятель Троицкого монастыря Сергий Радонежский, с которым у него сложились близкие и доверительные отношения. Именно к Сергию Радонежскому за благословением перед Куликовской битвой пришел Дмитрий Иванович

Развитие Руси под ордынским влиянием стало главнейшим фактором превращения ее в Россию-Евразию, геополитическим смыслом которой стал синтез двух реальностей – европейского леса и азиатской степи[44].

Примером такого синтеза выступало и образованное в 1446 году при Василии II Темном в составе Великого княжества Московского Касимовское царство. Оно возглавлялось царевичами-мусульманами из разных ветвей династии Чингисхана и являвшихся вассалами русских великих князей, а затем и царей. Краеугольным камнем евразийской политики великого князя Ивана III стал его союз с крымским ханом Менгли-Гиреем (с 1474-1480 гг.), направленный как против Орды, так и против Литвы[45].

Постепенное усиление власти великих князей Московских, шедшее в прямой параллели с ослаблением власти ордынских ханов, привело к закономерному освобождению Великорусского государства от тяготившей его зависимости: в 1476 году прекратилась посылка Орде «выхода» – дани, а отражение войск хана Ахмата («стояние на Угре») в 1480 году подтвердило факт независимости[46].

Одной из первых политических акций на новом этапе развития геополитической активности Русского государства стало подавление внутренней прозападной (пролитовской) партии – покорение Новгорода (1478) и завоевание Твери (1485), что позволило великому князю Московскому Ивану III начать титуловать себя государем и великим князем Всея Руси. Такие первостепенные исторические реалии, как завоевание Константинополя Османами в 1453 году, распад Золотой Орды на ряд независимых государств в 1440-1480 годы, подчинение Османами Крыма в 1475 году и личная уния Польши и Литвы (1447), а затем и образование Речи Посполитой в 1569 году, оказали решающее влияние на формирование геополитического спектра России конца XV – XVII вв. Широтная геополитическая экспансия дополнялась в это время долготным северо-западным геополитическим лучом при серьезной блокаде вдоль южного геополитического луча с 20-х годов XVI века.

Геополитическая экспансия России в восточном направлении привела к подчинению в 1487-1505 гг., а затем завоеванию в 1552–1554 гг. Казанского ханства, существовавшего на месте старой Булгарии. Дальнейшим движением в направлении восточного геополитического луча стало покорение (бывшего еще в 1555–1563 гг. российским вассалом) Сибирского ханства (1582–1598) – еще одного наследия Монгольской империи в бассейне рек Оби и Иртыша. Затем последовали выход на Енисей (1600–1607), в бассейн Лены (1630–1632), превратившийся позднее в главную базу освоения Восточной Сибири, на Колыму (1640-1641), к Байкалу (1641-1647) и далее – в Приамурье-Даурию (1649-1653)[47]. Продвижение к Амуру привело Россию в соприкосновение с маньчжурами и, соответственно, с Китаем, который они контролировали. Неизбежное столкновение геополитических интересов было предотвращено Нерчинским договором 1689 года, но русская экспансия в этом направлении была остановлена.

Золотая Орда – государство, созданное в ходе монгольских завоеваний в начале 40-х гг. XIII в. ханом Батыем. В состав Золотой Орды входили степи Восточной Европы, Казахстана и Западной Сибири, земли в Крыму, на Северном Кавказе, Волжско-Камская Булгария, Северный Хорезм. Столицы: Сарай-Бату, с первой половины XIV в. Сарай-Берке (Нижнее Поволжье).

Развитие русской экспансии в направлении северо-восточного геополитического луча привело в конце XV века (1483-1499) к окончательному покорению Югорской земли.

Захват Казани, наряду с восточным направлением, открывал возможность реализации южной геополитической стратегии, выражением которой стали: взятие Астрахани (1556) и выход к Каспию, добровольное подчинение Кабарды (1557) и матримониальный союз с ней (1561-1569), война с Тарковским шамхальством в 1586-1605 гг. и выход к устью Терека[48].

Одновременно России пришлось отражать на своей территории крымскую (1521-1688) и крымско-турецкую экспансию (1569)[49]. Поиски возможных источников в противостоянии с Османской империей привели в XVI – XVII вв. к установлению длительных и достаточно дружественных дипломатических отношений между Россией и Ираном. Крымская угроза подтолкнула Москву к заключению военного альянса (1655-1657) с калмыками, ставшими постоянными вассалами русского царя[50]. В конце XVII века, после заключения Россией «Вечного мира» с Речью Посполитой (1686), Османская империя, претендующая на Украину, превращается на время в главного русского геополитического противника. Затяжную борьбу России с Портой открыли Крымские походы 1687-1689 гг.

Поначалу Волжская Булгария была небольшим государством, зависевшим от хазар.

В дальнейшем она усилилась, ее правители распространили свою власть на всю Среднюю, а позже и Нижнюю Волгу. Под влияние волжских булгар попали башкирские племена, жившие на Южном Урале. Первой столицей был город Булгар В 922 году официальной религией стал ислам.

На северо-западном и северном направлениях в XV – XVII вв. главными противниками России выступали Ливонский орден и Швеция, а потенциальным и стратегическим партнером – Дания. Подобный расклад сил сохранялся в конфликтах рубежа XV – XVI столетий со Швецией (1495-1496) и Ливонией (1500-1503), в затяжной Ливонской войне (1558-1582), вызванной столкновением интересов Литвы и Московии в Прибалтике, и в Русско-шведской войне 1590-1595 гг. за устье Невы. Изменение в расстановке сил относится к началу XVII века, когда в ходе польско-католической экспансии Швеция на короткое время стала военным союзником России. Этот союз обошелся России потерей выхода к Балтийскому морю с 1611–1612 гг. и временной утратой Новгородской земли в 1610-1618 гг.

К первой половине XVII века относится установление тесного дипломатического и торгового сотрудничества России со странами протестантского блока: Англией (кроме 1649–1660 гг.), Республикой Соединенных Провинций (Голландией), Данией, Голштинией.

Западный русский геополитический луч в XVI–XVII вв. упирался в Польско-Литовское государство, ставшее серьезным геополитическим противником России. Если конфликт первой четверти XVI века (1500–1522) был в целом удачным для русской экспансии в западном направлении, то Ливонская война полностью ее прекратила до середины XVII века. В ходе борьбы за Ливонию Иван VI Грозный даже пытался (правда, безуспешно) заключить антипольский союз с Англией (1567–1568). Противостояние России и Речи Посполитой в XVII веке, начавшееся так удачно для последней в 1605–1634 гг., закончилось фактической победой России в войне 1654–1667 гг., возвратившей Смоленские и Северские земли и интегрировавшей в свой состав часть Украины с Киевом. А «Вечный мир» 1686 года установил союзнические отношения Речи Посполитой с Россией, которая вошла в Христианскую антитурецкую лигу католических держав, переориентировавшись, таким образом, от союза с протестантскими государствами Западной Европы.

Реализацией русской геополитической стратегии на Западе являлись и неоднократные дипломатические контакты России со Священной Римской империей в XV – XVI веках (1486-1489, 1517, 1526, 1572, 1580 гг.), перераставшие в 1572-1576 гг. в союз против Польши[51]. В XVII столетии связи с империей Габсбургов ослабевают, а в 1618-1648 гг. Россия поддерживает антигабсбургскую коалицию.

Геополитическая активность России в юго-западном направлении была связана на рубеже XV–XVI веков с Молдавским княжеством, вошедшим благодаря династическому браку великого князя Ивана молодого с Еленой Штефановной в российско-крымско-молдавский военный союз (1482-1502). Придворные интриги в Москве, а затем османское завоевание прервали эту интеграцию, грандиозные возможности России, которые ей давало провозглашение ее Третьим Римом (1523-1524), совершенно не были реализованы российской геополитикой в XVI – XVII веках. Идея духовной ответственности за судьбы православия не перешла в разряд государственной доктрины политического наследования Константинополю. Россия касалась только религиозной и культурной сфер контакта на Дунае и Балканах. Высшими достижениями во взаимодействии стали: провозглашение Русской независимой патриархии (1589), церковная реформа патриарха Никона (1654) и создание Славяно-греко-латинской академии (1685).

Многовековая история российской геополитики дает возможность с полным основанием признать ведущую роль стратегического положения России в мировом пространстве. В свете фундаментального геополитического дуализма Суши (Земли) и Моря (Воды) Русь-Россия-Евразия всегда выступала в роли первой. Уже с момента зарождения Руси-России геополитическим смыслом ее выступало взаимодействие двух семантических субстанций – европейского Леса и азиатской Степи. Синтез этих двух реальностей подарил миру Россию-Евразию, ставшую, как определил Х. Д. Маккиндер, «геополитической осью истории»[52].

Формирование государствен ной идеологии «Москва – Третий Рим» (монах Филофей в посланиях Василию III)

Вся история Российского государства демонстрирует путь от государства-нации (Киевская Русь) через сообщество регионов (раздробленные княжества) к большому содружеству на идеократической основе (Московское царство, потом Российская империя). Своеобразие России во многом основано воздействием на нее тех культурно-исторических типов, в геополитическую сферу которых Россия входила на протяжении веков. Влияние на развивающуюся русскую государственность Византийской империи дало России идеократическую государственность. Монгольская империя передала России традицию консолидации больших пространств и управления ими. Ратцелевское (вслед за Н. Я. Данилевским и К. Н. Леонтьевым) понимание государства как живого организма позволяет осмыслить весь процесс увеличения своего жизненного пространства (месторазвития) Русью-Россией. Главное геополитическое понятие пространства как нельзя лучше воспринимается на российских необъятных просторах. На примере расширения месторазвития России ясно видно проявление всех семи законов экспансии, сформулированных Ф. Ратцелем в 1901 году. Это и увеличение протяженности государства по мере развития его культуры, и измерение в сферах идеологии, прозелитизма в ходе пространственного роста государства, и поглощение расширяющимся государством политических единиц меньшей значимости и т. д.[53] Кратко раскроем содержание этих законов Фридриха Ратцеля, поскольку ряд их положений актуален по сей день, к тому же они составили основу доктрины Drang nach Osten и плана «Барбаросса» Гитлера.

СПРАВОЧНО

Семь законов экспансии Ф. Ратцеля

I. Протяженность государств увеличивается по мере развития их культуры.

Этот закон говорит нам о том, что феномены национальной культуры и массовой культуры (особенно когда национальную культуру начинают перенимать другие народы, и она становится массовой) являются факторами огромной значимости, и наличие такой культуры – это огромная геополитическая ценность.

II. Пространственный рост государств сопровождается также развитием других сфер (производства/промышленности, коммерческой деятельности, прозелитизма – т. е. стремления обратить других в свою веру, идеологию), созданием общего притягательного образа страны.

III. Государство расширяется, поглощая и абсорбируя политические единицы меньшей значимости.

В данном законе изложено, что более мелкие государственно-территориальные образования, а также государства-лимитрофы, по мере развития основных государств поглощаются ими.

IV. Границы – это часть живого государственного организма, который располагается на периферии государства.

Приграничье – это особая территория, отделяющая разные Миры.

V. Пространственная экспансия государств стремится охватить важнейшие для его развития регионы (богатые земли, узловые точки).

Стратегическими могут быть земли с богатыми природными ресурсами, проливы, каналы, выход к морям, закрепление на возвышенностях или проход на них, важные для безопасности элементы инфраструктуры и местности.

VI. Импульс развития экспансии происходит извне, так как государство провоцируется на расширение государственно-территориальными образованиями менее развитого порядка и силы.

Здесь стоит уяснить, что причину падения государства стоит искать во внутренних процессах этого государства, а не во внешних проявлениях.

VII. Общая тенденция к ассимиляции/абсорбции более слабых наций/народов/народностей подталкивает государство к движению, которое подпитывается само собой (как огонь), к еще большему расширению территорий.

Меридиональные интеграция и экспансия (по оси север – юг) в виде северо-западного, южного и юго-западного геополитических лучей имели первейшее значение на этапе генезиса русской государственности в IX–XI вв. В период с середины XI по середину XIII века начинает усиливаться широтная экспансия и интеграция в виде западного геополитического луча и восточного, при одновременной блокаде южного направления, где к началу XIII века экспансию сменяет интеграция. Спектр геополитических интересов периода с середины XIII века по последнюю четверть XV века охватывает главным образом меридиональные северо-западный, северный и северо-восточный геополитические лучи, к которым только в последнюю треть XIV века примыкает широтный восточный луч. Первейшее значение для хронического периода с последней четверти XV века по конец XVII века имели широкая экспансия и интеграция в виде западного и особенно восточного геополитических лучей, южное, северо-западное и северное меридиональные направления были значительно ослаблены. Экспансионистские устремления стратегических противников России на севере и северо-западе (Швеции) и на юге (Османской империи и Крыма) помешали полному переходу от меридиональной активности к широтной. Период с конца XVII по начало XX века ознаменовался борьбой России вдоль меридионального направления за выход к Балтийскому и Черному морям, законченной только к концу XVIII столетия (северный, северо-западный и южный лучи), а также на Дунай и Балканы (юго-западный луч). Юго-восточный геополитический луч развивался медленно, но угроза экспансионистских устремлений Британской империи потребовала утверждения влияния России в Средней Азии и дипломатических контактов с Афганистаном. Все это оттягивало громадные усилия от широтных геополитических лучей. Несмотря на это, широтная экспансия и интеграция активно развивалась от Польши на западе до Аляски и Северного Китая на востоке. А именно широтная геополитическая активность превратила Россию в евро-азиатскую державу – «сердце мира» (по Х. Маккиндеру).

В заключение хочется отметить, что знание исторических корней российской геополитики особенно важно на современном этапе (XXI в.) – в условиях крайне агрессивных атлантистской и турецкой экспансий в Евразию, а также усиления китайской активности в регионе – и должно помочь правильному осмыслению геополитической стратегии, потенциально выгодной для российской государственности. В частности, более активному задействованию в евразийском геополитическом проекте ШОС и ЕАЭС.

Геополитическое развитие России из локального государства в мировую державу, из Московского княжества в Российскую империю по сей день уяснено далеко не полностью и в недостаточной степени. Прежде всего это относится к одному из ключевых направлений континентальной экспансии России – среднеазиатско-сибирскому.

На первый взгляд среднеазиатское (центральноазиатское) направление не выглядит в истории строительства российской державы (впоследствии сверхдержавы) ни первостепенным, ни главным: и территориальное расширение России завершилось здесь позднее всего (лишь в конце XIX века), и основные войны Россия вела не здесь, а западнее – в Балтийско-Черноморском ареале Древней Руси (а также сопредельном Кавказе). Наконец, если там России удалось вернуть практически всю домонгольскую геополитическую сферу влияния и контроля (и даже ее расширить), то в центре Азии ее продвижение остановилось как бы на полпути: от Арала до Афганистана сохранились среднеазиатские (пусть и вассальные) государства, которые сегодня, в начале XXI столетия, усилиями и активностью соседей России (Китая, Турции, Ирана), при отсутствии соответствующей стратегии у Москвы, выводятся из-под ее влияния. И решающую роль в этом негативном для нас процессе играет выдавливание в 1991 году среднеазиатских республик из состава СССР и его роспуск 8 декабря 1991 г. в Беловежской Пуще Ельциным, Кравчуком, Шушкевичем (лидерами славянских республик – России, Украины, Беларуси).

Но означает ли это второстепенность среднеазиатского геополитического направления и региона в истории России и ее политики? При ближайшем рассмотрении оказывается как раз наоборот: и направление важнейшее, и регион сложнейший, и проблемы труднейшие – во всех трех позициях неизменно неоднозначные и, главное, как правило, не вполне очевидные. По этой причине лишь прослеживание проблем среднеазиатской геополитики России на максимальном протяжении ее истории позволит подметить их закономерность и смысл, а отсюда и логику их решения в разное время и разными правительствами.

На таком подходе настаивает классик русской геополитики и стратегии XX века, ученый-востоковед и незаурядный полководец, генерал-лейтенант А. Е. Снесарев (1865–1937). Еще в 1899–1904 гг. как офицер-разведчик штаба ТуркВО он активно действует в регионе, а в 1905–1910 гг. в звании подполковника и полковника возглавляет средне-и южноазиатское направления в центральном аппарате Генштаба. (В 1919–1921 гг. А. Е. Снесарев руководит Академией Генштаба РККА и создает ее восточный факультет; в 1919-м играет важную роль в содействии борьбе Афганистана против Англии.) Принцип среднеазиатской политики сформулирован капитаном Снесаревым в его первом фундаментальном труде «Северо-индийский театр [военных действий]» в 1903 году[54].

Предшественники А. Е. Снесарева существенно расходятся в оценке того, как давно начались отношения России со Средней Азией и насколько упрочнены были эти отношения в рамках государственной политики. Так, генерал Л. Ф. Костенко считает, что эти связи развивались еще задолго до Петра Великого, но бессистемно. Генерал М. А. Терентьев, также немало лет отдавший службе в Средней Азии, находит, что эти связи восходят к продвижению Москвы при Иване III на Урал; эти отношения были подчинены в допетровский период и при Петре логичной геополитике. Генерал Терентьев при этом напоминает, что исторически (геополитически) Средняя Азия начиналась много ближе к центру России, чем в позднейший период и тем более в наши дни. Объяснялось это пребыванием тюркских кочевников и татаро-монгольской государственности на рубежах Вол го-Окского двуречья (отсюда растяжимость историко-культурного понятия Средней Азии; ее географические рамки у М. А. Терентьева идентичны современным). Классик российского востоковедения В. В. Григорьев берет эти отношения России со Средней Азией как данность, восходящую к татарскому игу, и считает, что во второй четверти XVIII века Россия действовала в центре Азии много увереннее, чем последующий послепетровский период[55].

С этими взглядами авторов XIX века пришлось разбираться А. Е. Снесареву, посвятившему Центральной и Южной Азии в качестве ученого и практика тридцать лет (1899-1929). Генерал Снесарев избегает однозначных оценок исторической роли и конкретной геополитики России в центре Азии. В его военно-востоковедных работах, посвященных позднейшему периоду XVIII – XIX вв., государственная политика центральной власти России в регионе расценивается как в целом слабая, эмпирическая и подчас запоздалая. Однако на страницах «Военной географии России»[56] мы встречаем удивительные свидетельства беспрецедентного роста России в среднем на 1 км в месяц независимо от степени ее собственной стабильности. Так, со времен Ивана III за четыре века Россия выросла в десять раз и превратилась в евразийскую континентальную державу. (Неслучайно уже в XVII веке китайцы присвоили России очень меткое определение «Э Го» – Неожиданная Страна.) Многочисленные военные победы и политические успехи России на различных направлениях Евразии вполне очевидны. Но применительно к Средней Азии генерала Снесарева, известного русского геополитика XX века, совершенно не удовлетворяют крайние и однобокие суждения: с одной стороны, объяснение расширения пределов России в центре Азии причинами стихийными, а потому и непознаваемыми; с другой – объяснение геополитики России умозрительными частностями вплоть до метеорологии.

Понятие стихийности генерал Снесарев заменяет понятием естественно-исторической обусловленности. Русскому народу как сильнейшему из славян Русская равнина была достаточна для минимального пропитания, но не полноценного исторического бытия и обеспечения безопасности. Полноценное развитие как необходимость и возможность «созидать историю» требовало большего территориального простора и большего разнообразия видов общественного труда. По этой причине русский этнос не мог изначально не распространяться «во все стороны систематически и непреклонно»[57] ради земледельческой колонизации новых территорий, освоения новых ресурсов, торговых путей и, наконец, выходов к морским побережьям.

На первый взгляд, Средняя Азия очень мало дает во всех этих отношениях (отчего в общественном мнении России прошлого века среднеазиатская геополитика встречала довольно мало понимания и поддержки). Средняя Азия и Казахстан проигрывали в масштабности открытия и освоения новых земель. Так, в Сибири северными и южными путями русские землепроходцы уже к середине XVII века достигли Тихого океана: из устья Лены через Ледовитый океан были достигнуты Чукотка (1648) и Камчатка, южным путем (из Томска) – Байкал и устье Амура (1644); Иркутск был основан уже в 1699 году. Напротив, подобные темпы продвижения в Казахстане и Средней Азии оказались в принципе невозможны, а движение землепроходцев – просто немыслимо.

В данном плане известные поиски Петром Великим путей в Индию и к золотым россыпям Восточного Туркестана казались утопическими (вроде малоизвестного плана Ломоносова, предложившего спустя полвека после инициативы Петра – в 1763 году – план достижения Индии не среднеазиатским сухим, а Северным морским путем). Казалось бы, среднеазиатский вопрос в силу своей «отвлеченности» отпал сам собою и с повестки дня был снят совершенно естественно.

В чисто утилитарной системе понятий финансов и торговли этот вопрос действительно имеет очень мало смысла, если имеет вообще. Столь же невелик его смысл и в узком масштабе двух веков российской истории. Напротив, в системе понятий геополитики и в разделе семи (а то и всех десяти) столетий борьбы России за полноценное выживание и развитие этот вопрос обретает неординарное, ключевое, поистине кардинальное значение. Именно потому актуален совет генерала Снесарева обращаться к истории наиболее глубоко и прослеживать логику процессов максимально длительных. Это необходимо делать, как указывал А. Е. Снесарев еще в 1906 году[58], для исправления сложившейся в среднеазиатской политике России негативной традиции бессистемности, запаздывания, утраты исторической инициативы. Британская империя, подчеркивает А. Е. Снесарев, побеждала и побеждает Россию в центре Азии благодаря системности своего исторического знания и своей стратегии. Полноценно обобщая опыт истории, можно овладевать ее тенденциями и не просто его прогнозировать, но определять, моделировать, захватывать историческую инициативу. «В центре внимания обычной стратегии – маневр в пространстве, – указывает французский генерал А. Бофр, последователь А. Е. Снесарева в области высшей стратегии. – В центре же внимания геополитики как необычной высшей стратегии – маневр во времени»[59], свобода которого – залог успеха. «Генерал Бернгарди обобщать не умеет, а потому не годится в пророки», – неслучайно напишет генерал Снесарев в одной из рецензий[60]; иными словами, без широких и верных обобщений нет маневра во времени и нет полноценной гео[историо]политики.

А. Е. Снесарев подсказывает нам и то, откуда необходимо прослеживать процесс России в центр Азии. Он напоминает о трех волнах нашествий на Русь из глубин Азии: Великом переселении народов, монголо-татарском и менее известном – нашествием людских масс под предводительством Тимура. Если первое прошло в Европу сквозь древнейшую Русь и тем самым стимулировало (хотя и не сразу) сплочение этноса в народ и государство, то два последующих о Русь разбились. Если нападение монголо-татар обернулась для Руси разорением и длительным игом, то Тимур перед лицом сплоченной Московской Руси повернул прочь. (Иной вопрос, стремился ли Тимур всерьез к завоеванию Руси, что сомнительно.) С того поворотного пункта истории, указывает А. Е. Снесарев, и началось продвижение России вглубь Азии.

Нам остается разобраться в причинах, характере, следствиях и значении этого процесса. Но это не значит, что прослеживать сам процесс целесообразно с его первых открытых проявлений. (Кстати, сам А. Е. Снесарев и не настаивает на такой буквальности.) Напротив, логику продвижения России в Среднюю Азию гораздо легче понять, если проследить ход и характер формирования самого субъекта данного процесса – Великого княжества Московского, превратившегося в Московское царство и далее в Российскую империю. Этот процесс прослеживается по трем историко-географическим рубежам – трем «О»: бассейнам Оки, южноуральской Ори и верхней Амударьи («Оксус» во времена Александра Македонского). Как же именно формировалась единая Московская Русь – Российская империя?

На протяжении XVI–XIX вв. она формировалась прежде всего: а) исподволь и б) «в обход». По этой причине А. Е. Снесарев отнюдь не прямолинейно и не буквально понимает продвижение России в Средней Азии «там, где легче было пройти»: путь наименьшего сопротивления может быть как самоцелью, так и служебным средством. Таким средством пользовались (и таким принципом руководствовались) Александр Невский, его потомки и преемники в деле собирания Руси и воссоздания державы. Хорошо известно, что в борьбе с татаро-монгольским игом Александр действовал совершенно нетрадиционно: изощренное военное искусство Востока повернул против германских крестоносцев, аналогичное же военному искусству искусство геополитики – на симбиоз с Ордой. Его младшие внуки – московские князья – успешно применяли его принципы уже в борьбе за «великий стол» князей Владимирских; эта первая ступень крутой лестницы восхождения к мировой империи была весьма высока…

Как же преодолевал ее Иван Калита – первостроитель империи?

В начале XIV века вообще мало кто мог представить, что малозаметное Московское княжество возглавит Русь и победит Орду еще до конца того же столетия. Княжество достигало размеров Швейцарии – с той лишь разницей, что на огромных восточноевропейских просторах оно было окружено многочисленными врагами. Даже минимальных геополитических ресурсов у Москвы поначалу тоже не было. Казалось, что борьба слабой Москвы за «великий стол» изначально обречена: еще в 1249 году московский князь Михаил Хоробрит пытался взять Владимир с ходу и сразу погиб.

Младший сын Александра Невского Даниил Московский и внук Иван Калита поступили иначе. Сперва они мирно заполучили хлебные угодья Переславля-Залесского и речное «окно» во внешний мир – Коломну. Последняя означала не только полный контроль бассейна Москвы-реки (само по себе это немного), но обилие рыбы, лесной дичи и мед Мещерских лесов. Обеспечив минимальную продовольственную безопасность, Калита пошел дальше. Но как? Опять же в обход. От Переславля-Залесского текут в противоположных направлениях две реки с одним названием Нерль. Одна впадает в Клязьму и ведет таким образом прямо во Владимир, другая – в Волгу и вроде бы в сторону от него. Иван Калита выбрал волжский путь. В результате в течение XIV века московским князьям удалось, перехватив северную излучину Волги ниже Твери (своей главной соперницы), присоединить Углич, Галич, Белоозеро, Вологду, Великий Устюг при позитивном нейтралитете Ростова Великого и Ярославля. Образовался геополитический «угол», или «игрек», – опора Владимирского великого княжества с центром в Москве.

Наряду с волжским «игреком» в геополитическом уравнении был и свой «икс». Им стал верхневолжский городок Кснятин (совр. Скнятино) при впадении второй (западной) Нерли в Волгу. Полное изначальное его название – Константинятин. Название города-тезки Цареграда-Константинополя звучит едва ли не пародийно, но поддаваться впечатлению пародийности не стоит. Термин «Кснятин» – не единственная знаковая заявка на империю, были и другие, но о них ниже. Пока отметим, что настолько же велики были преимущества Волги перед Босфором: тот разделял Византию надвое, она же связала Россию воедино как в ее европейских масштабах, так и масштабах континентальных, евразийских. Это понимали уже тогда. Поэтому с помощью позиций в Коломне и Кснятине московские князья постарались обеспечить себе контроль над Волго-Окским двуречьем и его превращение в геополитическую «водяную мельницу». (Как отметил поэт, «Мельницы богов неторопливо // Мелют созревающие зерна…») На такой геополитической исходной базе можно было неспешно, но упорно работать далее: забирать себе у Орды все больше и больше прав, отвоевывать самостоятельность шаг за шагом.

Геополитика московских князей не сводилась к утилитарно-практическим действиям. Напротив, подчас большую роль играли их духовно-символические действия. Так, возвышение Москвы и овладение владимирским престолом началось с переселения сюда митрополита Владимирского Петра. Через год после переезда в Москву митрополит Петр скончался и был погребен в Успенском соборе Московского Кремля. В рекордно короткий срок (двенадцать лет) Иван Калита добился у Константинополя его канонизации, и в результате главный храм Москвы негласно превратился в собор… св. Петра. Тем самым Москва продемонстрировала готовность стать не Третьим Римом и даже не Вторым, а Первым. При сыне Калиты Симеоне Гордом обветшалый собор св. Софии в Константинополе был отремонтирован на деньги Москвы (второй, не менее символичный шаг в том же направлении: на этот раз уже упадочную Византию – Второй Рим – дипломатично поставили на место). Геополитика Калиты и Симеона Гордого подготовила базу успеха их наследников от Дмитрия Донского до Ивана III.

Картографически это выглядит достаточно показательно: от Калуги через Москву к Белозерску и Вологде протягивалась геополитическая «сабля» Калиты и Симеона, как бы занесенная над Ордой, разбитой на Куликовом поле и далее серьезно потрепанной Тамерланом. В свою очередь, расширившаяся еще больше Московско-Владимирская Русь Дмитрия Донского, его сына Василия I и внука Василия Темного (самого первого из русских царей) напоминает на карте сокола, готового взлететь за добычей и зорко глядящего на восток (сокол – символ бдительности). При этом соперники Москвы – Рязань и Тверь – очутились под крыльями «сокола». И действительно, в следующем XV веке Иван III гибко присоединил их к Москве на началах личной унии и широкой автономии; столь же гибко поступил он с Новгородом и Псковом. На этой основе продвижение Московской Руси к северо-востоку от Волги и Вологды позволяло укрепить позиции относительно группы ханств, на которые распалась в начале XV века Золотая Орда. Иван III, стремясь покончить с татарским игом фактически и формально, первым делом постарался обойти с севера Казанское ханство, для чего занял Пермь и Вятку. Аналогичным образом в отношении Дикого поля поступали практически и все его преемники: сперва обходили степные ханства с севера, затем принимали конкретные меры к ним самим[61].

Гибкая, дальновидная и продуманная политическая стратегия московских князей объяснима не просто реагированием на возможности и способности сильного противника, подчинившего себе Русь в XIII веке. Военная стратегия и тактика Александра Невского, до сих пор восхищающие потомков, есть синтез опыта лучших вождей Древней Руси и китайской военной классики, заимствованной сложным путем при общении с монголо-татарами[62]. Куликовская битва – образец воплощения Дмитрием Донским теории древнекитайских военных классиков (Сунь-Цзы и др.). Но эта военная мысль изначально перерастала в геополитическую. Иными словами, московские князья своими победами доказывали, что перехватили у монголо-татар наследие Сунь-Цзы и Чингисхана. Не менее ярко, чем на Куликовом поле в 1380 году, это было доказано в 1395-м, когда из окрестностей того же поля боя отступил Тимур; а также на Угре (воплощенный идеал победы без сражения в духе Сунь-Цзы). В обоих случаях на стороне Руси работала формула Сунь-Цзы – «непобедимыми выжидать». С одним лишь приближением Тимура на Руси началось всеобщее ополчение и четкое стратегическое развертывание на рубеже Оки. Тимур же, оценив потенциальный ТВД, разглядел в нем увеличенное в масштабе Куликово поле и предпочел Русь не трогать, а расправиться с Тохтамышем: в борьбе за центр Евразии Тамерлан сам воевал с Золотой Ордой едва ли не двадцать лет.

Так или иначе, в процессе собирания Руси и борьбе за освобождение от ордынского ига московские князья применяли весьма тонкую и совершенную стратегию. Уже один этот факт говорит о том, что и тогда, и в дальнейшем правители Москвы – потомки Александра Невского – должны были ставить перед собой неординарные цели и применять соответствующие им средства. К целому комплексу сил и средств их неординарной геополитики относится и основательно подзабытый фактор во всех отношениях необычного имплантата в геополитическом «организме» Московской Руси – так называемого Касимовского царства[63]. Без преувеличения можно сказать, что именно с помощью этого геополитического козыря Москве удалось в XV – XVII вв. не только присоединить татарские ханства Поволжья (обломки Золотой Орды), но и прочно закрепить их за Россией. Стратегия собирания Руси изначально включала внедрение исподволь в политическую систему Золотой Орды с поэтапным ее подчинением влиянию Москвы. Благодаря же касимовскому фактору влияние на Орду плавно переросло в ее растущее подчинение русскому контролю.

Казанское и другие татарские ханства a – границы Казанского ханства; б – столицы татарских ханств и княжеств: 1 – Казань, 2 – Касим, 3 – Тюмень, 4 – Сарайчик, 5 – Астрахань, 6 – Азак, 7 – Бахчисарай; в – столицы соседних государств: 8 – Москва, 9 – Вильно

Следует сразу отметить, что Русь имела теснейшие многообразные контакты со своими кочевыми соседями задолго до нашествия Батыя. Симбиоз домонгольской Руси с половцами стал столь силен, а династические браки и военно-политические союзы столь часты, что степные соседи превратились едва ли не в фактор повседневной жизни Руси XII – начала XIII в.; тогдашние постоянные усобицы лишь стимулировали этот процесс. Знаменитый князь Игорь Новгород-Северский – наполовину половец, Александр Невский – внук половчанки. Привлекались на службу Руси и другие степные кочевники. Собственно, и монголо-татары напали сперва не на саму Русь, а на ее союзников – половцев.

Известны примеры выделения кочевым «федератам» земель в домонгольской Руси. Так, например, в XII веке Перепетово поле было обнесено укреплениями и предоставлено кочевым союзникам для выпаса скота и защиты границ Киевской Руси (но подчинялись «перепетовцы» не Киеву, а Владимиру). Когда в первой половине XV века в результате распада Золотой Орды ожесточились распри претендентов на ханскую власть, усилилась эмиграция знатных татар и их воинов с переходом на службу московским князьям. Служивые татары были расположены гарнизонами в Поволжье и на Оке – в Романове, Арзамасе, Алатыре, Кашире и целом ряде других городов. Однако среди них особняком стоял Касимов на левом берегу Оки ниже Рязани. Первоначально называясь Городец Мещерский, он был в 1452 году пожалован Василием II Темным своему татарскому сподвижнику – казанскому царевичу Касиму. Тот, спасая свою жизнь, бежал на Русь и сыграл едва ли не решающую роль в победе Василия над мятежной группировкой Дмитрия Шемяки. Василий Темный первым из московских князей начал именоваться царем. Попытка эта сразу не укоренилась, а сам факт остался малоизвестным. Гораздо лучше известна практика назначения с тех пор татарских царевичей «царями Касимовскими». Начиная с Ивана III, правители Московской Руси сами именовались и короновались царями, но тем не менее цари Касимовские сохранялись до самого царствования Петра I.

В чем же состоял смысл института русского «двоецарствия» XV–XVII вв.? Этот смысл геополитически глубок и неоднозначен. Касимовское «царство» поддерживалось в качестве противопоставленного татарским ханствам бывшей Золотой Орды своего рода «антитела»; в Касимове взращивались геополитические «антивирусы»[64] – верные Москве претенденты на ханские престолы Казани, Астрахани, Крыма, Сибири либо верные Москве антиханы. Касимовское «царство» примечательно тем, что «цари» в нем менялись, а постоянные династии не допускались. С другой стороны, если правители мелких татарских владений, пожалованных на службу Москве, постепенно, если не в первом, то в последующих поколениях принимали православие, то в Касимове это никак не допускалось и касимовские «цари» обязательно оставались мусульманами. В противном случае они не могли выступать претендентами на ханские престолы и как потенциальные ставленники Москвы теряли какой-либо смысл. В данном плане утилитарное значение Касимовского царства совершенно очевидно.

В течение ровно ста лет с помощью касимовского фактора Казанское ханство старались превратить в вассала и союзника. Попытки эти удавались эпизодически, но по мере усиления Крымского ханства и его сюзерена – османской Турции – они утратили свою действенность. Нападения, грабежи, разорение приволжских земель Руси, захват людей и продажа их в рабство в Среднюю Азию продолжались как до подчинения Казанского, Астраханского и Сибирского ханств Иваном Грозным, так и после – до самого присоединения Казахстана и Средней Азии. Таким образом, попытки мирного соседства с обломками Золотой Орды (наподобие домонгольского симбиоза с кочевыми половцами и оседлой Волжской Булгарией) не увенчались успехом, хотя временами бывали удачны.

Казалось бы, неудача добрососедского сосуществования Московской Руси и постордынских татарских ханств положила конец феномену Касимова. Однако, напротив, его роль возросла, а институт «двоецарствия» усложнился и получил углубленное развитие.

Иван Грозный сохранил Касимовское царство как «младшее» в составе «старшего» – Московского. Роль Касимова как геополитического «двойника» присоединенных к России и особенно еще не присоединенных к ней мусульманских государств всецело сохранялась. «Царство» обладало всеми атрибутами суверенитета, правом самостоятельных внешних сношений – но не внешней политики. Находилось Касимовское владение в ведении Посольского приказа. Иными словами, налицо было государство суверенное, но вассальное. С другой стороны, татарским царевичам (если они не «назначались» в Касимов) могли предоставляться уделы в Кашире или Звенигороде. При этом нельзя не учитывать, что это были наследственные уделы… великих князей и царей Московских. Тем самым «двоецарствие» получало дополнительное подкрепление.

Механизм складывающейся многонациональной и поликонфессиональной державы отнюдь не сводился к чистому «двоецарствию». Имела место и не менее интересная практика непростых и неоднозначных династических связей. Иван III символически «усыновил» царевича-мусульманина Мухаммеда Эмина (впоследствии хана Казанского). Его сын Василий III выдал замуж свою сестру Евдокию за взятого в плен и позже крещеного казанского царевича Худай-кула (Петра Ибрагимовича). Когда Петр Ибрагимович умер, он был погребен в Успенском соборе Московского Кремля, т. е. неподалеку от св. Петра, митрополита Московского. Дочь Петра Ибрагимовича Анастасия стала женой князя Василия Васильевича Шуйского, ее сестра (тоже Анастасия) – женой князя Мстиславского, дочь Шуйских – женой князя Бельского, внучатая племянница Петра – Худай-кула – женой царевича Симеона Бекбулатовича (бывшего касимовского царя Саин Булата). Этот замкнутый круг знати во главе с царевичем Симеоном официально правил так называемый Земщиной (Россией, не входившей в Опричнину Ивана Грозного).

Личность и биография Симеона Бекбулатовича заслуживает особого внимания в силу своего наглядно евразийского характера и статуса в политической системе Московского царства. Примерно в 1562 году этот сибирский царевич и его брат Тохтамыш перешли на русскую службу и отличились в Ливонской войне. В конце 1560 года Саин Булат (тогда еще мусульманин) короткое время был касимовским царем, а затем князем Тверским. Со времен объединения Руси Иваном III на началах квазифедерации Тверь (а с нею Смоленск и Рязань) считались унаследованными в пользу московских царей. Теперь Иван Грозный формально делегировал свои суверенные права на Тверь Саин Булату. В 1573 году тот крестился и позднее был даже провозглашен Иваном Грозным в качестве «царя всея Руси» (сам Иван стал называться «князем Московским»). Суть политической системы России и полнота власти Ивана Грозного от этого не изменились. Однако к тому времени ритуальные усыновления и династические браки сложились в такую систему, что Иван Грозный и жена Симеона Анастасия Мстиславская в равной мере оказались потомками царя Ивана III по прямой линии. Вдобавок Анастасия Мстиславская оказалась правнучкой не только самого первого русского царя Василия II Темного, но и его свояка Худайкула (Петра Ибрагимовича). Иными словами, она происходила равным образом от Рюрика и Чингисхана. По этому принципу ее и подобрали в жены Симеону Бекбулатовичу. Внешнеполитический символизм такого династического решения очевиден и Востоку был вполне ясен: Симеон – «второе я» царя Московского, Чингисид – «младший брат» Рюриковичей. В этом контексте Иван Грозный – естественный сюзерен и номинальный повелитель всех постордынских государств Евразии.

Иван IV Васильевич (Грозный) (1533 / 1547–1584 гг.)

• царь всея Руси (1547 г.);

• присоединение Казанского, Астраханского, Сибирского ханства;

• централизация Российского государства;

• созыв Избранной рады, проведение ряда реформ;

• ужесточение положения крестьян;

• создание опричного войска, опричнина;

• изменение герба – на груди орла появляется всадник;

• становление самодержавия;

• автор многочисленных посланий (переписка с кн. Курбским);

• возведение храма Василия Блаженного в Москве и Софийского собора в Вологде.

«Двоецарствие»[65] в Московском государстве – институт далеко не случайный, а в Орде – тем более. Обычаем Орды было соправительство хана со своим наследником. Иван III ввел этот обычай в России, но лишь Иван грозный ввел татар в эту систему. Важно учесть, что монарх и его соправитель не равны в правах друг другу, это не консулы Рима. Их связывают отношения старшего и младшего, начальства и подчинения. Ивану Грозному «двоецарствие» было необходимо в двух качествах – внутри– и внешнеполитическом. Внутри государства – для консолидации самодержавно-дворянской монархии (служилые татары были опорой лично царя), вовне – для интеграции новоприсоединенных ханств в состав России и для сближения с государствами тогдашнего «ближнего зарубежья». (Одно время практиковалось использование в этих целях и царевича-мусульманина в Касимове, и крещеного царевича в Москве.)

После смерти Ивана Грозного Симеон Бекбулатович заметной роли уже не играл. Прожив еще тридцать два года, он скончался и был погребен в московском Симоновом монастыре как инок Стефан. Однако и после него Касимов продолжал играть существенную роль целых сто лет. В 1600 году на касимовский престол был торжественно возведен другой сибирский царевич – Ураз-Мухаммед (участник невского похода против шведов в 1590 году). Этот царевич был потомком самого Джучи – старшего сына Чингисхана и правителя центральноазиатских владений. Внук Джучи Урус-хан был союзником Тимура в его борьбе с врагом Руси – ханом Золотой Орды Тохтамышем. В 1601 году Ураз-Мухаммед выступает в качестве «второго я» Бориса Годунова. Во время Смуты оба самозванца Лжедимитрия никак не посягали на статус царей Касимовских (Лжедимитрий II убил Ураз-Мухаммеда, но затронуть Касимов даже не помышлял). В 1614 году царем Касимова стал пленный сибирский царевич Алп-Арслан (до того воевавший под командованием князя Пожарского). Когда он приезжал в Москву из Касимова, царь Михаил и его отец патриарх Филарет торжественно принимали Алп-Арслана в Золотой палате как суверенного правителя (хотя он им не был), а знатные бояре боролись за честь встречать «царя Касимовского» (что было много престижнее встречи, к примеру, посла Англии). Несомненно, и в этом тоже проявлялось не только реальное, но и символическое (что не менее важно) могущество московских царей в масштабах континентальной Евразии, на рубежах мира кочевников и в зоне когда-то бесспорного могущества ханов-Чингисидов.

Симеон Бекбулатович

• 30 октября 1575 г. Иван IV отрёкся от престола и возвел на него татарского царевича Симеона Бекбулатовича

• Сам Грозный именовал себя боярином московским и писал на имя Симеона челобитные: «Государю великому князю Симиону Бекбулатовичу всеа Руси Иванец Васильев с своими детишками, с Ыванцом да с Федорцом, челом бьют»

• Симеон Бекбулатович пробыл великим князем всея Руси 11 месяцев Известны жалованные грамоты, писанные от его имени

• В 1576 г. Иван Васильевич вернулся на трон, а Симеона жаловал великим княжеством Тверским

Предчувствие этого могущества еще в конце XV века проявилось весьма оригинальным образом. Казанская царица Нур Салтан – мудрый политик и авторитетное лицо в татарских ханствах – была настроена к России весьма позитивно. Ее сын Мухаммед Эмин, оставшись мусульманином, был символически «усыновлен» царем Иваном III. В 1495 году царица совершила хадж в Мекку и, вернувшись оттуда, преподнесла в дар Ивану III коня, на котором совершила свое паломничество к святыне Каабы. Что мог означать этот дар мусульманской царицы православному царю? Не исключено, что он содержал намек на пророка Мухаммеда, который оставил преемникам государство хотя и небольшое, но с огромными перспективами халифата. И действительно, Россия при Иване III была не больше Австрии, но с XVI века начала расширяться и к XX веку охватила полмира. В не меньшей степени «конь из Мекки» напоминал и напоминает, что опорой континентального могущества России является как минимум ее влияние на сопредельные исламские регионы, населенные преимущественно тюркскими народами.

Тем не менее при династии Романовых со второй четверти XVII века «касимовское» начало русского великодержавия развивалось лишь по инерции. Престиж касимовских царей даже возрастал: сын Алп-Арслана Сеид-Бурхан (в крещении Василий Арсланович-Ярославович) стал тестем Мартемьяна Нарышкина – родного дяди Петра I. Сын Василия Арслановича (Ярославовича) Иван женился на княжне Салтыковой – свояченице Ивана V, брата и соправителя Петра I. То, что касимовские «цари» женились на сестрах цариц, было обычаем и воспринималось совершенно естественно. Но при этом сошло на нет геополитическое значение Касимова. Сеид-Бурхан был первым касимовским царем, который, во-первых, крестился и, во-вторых, унаследовал Касимов. Статус самого царства, в отличие от его правителей, снизился: его передали в ведение приказа Казанского дворца, упразднили финансовую автономию. В определенных случаях при государственных и церковных церемониях касимовский царь не раз заменял своего кузена Петра I, но лишь до 1700 года. Царское достоинство Сеид-Бурхан, его дети и внуки сохраняли почти до 1721 года (момента учреждения Российской империи): их приравняли к прочим князьям в 1718 году. С тех пор они более уже не являлись первыми по знатности подданными русских царей.

Создается впечатление, что Касимов как геополитический фактор далеко не исчерпал себя и был отменен как раз в канун формирования нового комплекса внешнеполитических проблем и потребностей России на востоке. Ошибка была сделана еще при царе Михаиле и не исправлена при Алексее Михайловиче. На востоке был бесспорен авторитет Ивана Грозного как царя православного и мусульманского, и противопоставить ему та же Османская империя ничего не могла. Но уже Алексей Михайлович столь грозным авторитетом не пользовался. Иван Грозный мог предложить крымскому хану Касимов в качестве приданого Маг Султан, родственницы казанского царевича Шах-Али, а крымский хан спешил опасливо отказаться от такого «подарка» (он резонно видел в Касимове – двойнике своего ханства – подкоп под свою власть). А уже в 1661 году крымские послы иронически комментировали крещение патриархом Никоном касимовских и прочих служилых татар: «Нынешний ваш царь вообразил себя умнее отцов и дедов своих… Христиан у вас намного больше не будет, а у нас их под властью и так предостаточно»[66]. Посол Крыма говорил в данном случае от лица не столько своего хана, сколько его сюзерена – султана Турции. Но и так ясно, что малочисленные служилые татары (и особенно касимовцы) были весомым геополитическим козырем в тюрко-исламском мире Евразии. После их крещения внешнеполитический смысл касимовского фактора был утрачен, что серьезно ослабило позиции России на пространстве от Украины до Китая.

Ценность Касимова была велика не только в роли кессона при плавной ассимиляции татарской служилой элиты. Еще значительней она была потому, что позволяла привлекать все больше тюрко-исламской знати на престижную службу России и тем усиливать русское влияние в Азии. Присутствие в Москве и Касимове потомков Чингисхана позволяло влиять и на монгольский мир, который вновь геополитически активизировался в первой половине XVII – первой трети XVIII в. (возникновение единого Джунгарского ханства, его панмонгольские претензии, соперничество с Китаем, экспансия в Казахстан и российское Поволжье). Иван Грозный и Борис Годунов полноценно играли ту же роль, что Тимур – регент при ханах-Чингисидах, которые царствовали, но не правили. Первые Романовы утратили эту роль, и Петру I при всем желании уже трудно было вернуть себе уникальные возможности прежних собирателей Руси и победителей Золотой Орды.

Свержение ордынского ига в 1480 году означало переход России в контрнаступление на ханства бывшей Золотой Орды и постепенное неуклонное продвижение в восточном (Сибирь) и юго-восточном (Казахстан и Средняя Азия) направлениях. Характер этого продвижения определялся геополитическим положением России, сложившимся к этому времени. Тогдашняя Русь опиралась в своем развитии на треугольник восточноевропейских смешанных лесов с основанием Нева-Киев и острием у Волги между Нижним Новгородом и Казанью. На оси этого треугольника как раз и расположена Москва. Если смотреть из Нижнего Новгорода (в то время пограничного пункта) от слияния Оки и Волги, то за Волгой зона таежная, а за Окой – лесостепная с постепенным переходом в Дикое поле. Москва изначально ощущала себя центром путей общения и борьбы между западом, тайгой и кочевниками Дикого поля. При постоянной опасности с западного и юго-восточного направлений опорой для Москвы был обычно северо-восток: оттуда не угрожал ни ближний соперник (соседние великие княжества), ни внешний противник. В первой половине XVI века усиление опасности со стороны Крыма заставило создать укрепленную линию каменных кремлей по Оке. Аналогичные линии фортификации существовали только в зоне постоянной внешней опасности на западной границе. Напротив, на востоке и юго-востоке сильные каменные крепости существовали только в Казани, Астрахани, Тобольске и Верхотурье, что в целом объяснимо перспективами активного продвижения России вглубь Азии, стремлениями и возможностями такого продвижения. Однако недоразрешенность проблемы постордынских ханств продиктовала необходимость строительства засечных линий близ границы леса и степи: Белгородской, Тамбовской, Закамской, Сибирской, Сызранской. Отдельные крепости выдвигались вперед по водным артериям: Астрахань или крепость Царев-Борисов на слиянии Оскола и Дона[67].

В царствование Анны Иоанновны начинается строительство полевых укрепленных линий в ковыльных и полынных степях Доуралья. Однако до того была укреплена Иртышская линия сибирской границы между Омском и Усть-Каменогорском. Как и до Урала, здесь соблюдался упоминавшийся выше принцип: сперва укрепляться в северо-восточном направлении, обходя степь с севера, лишь затем закрепляться юго-восточнее. Поскольку в степях, в отличие от лесов, засеки невозможны, строились максимально близко друг к другу сторожевые посты и малые крепости. Иртышская линия проникает вглубь степей вдоль водной артерии. Позднейшие западносибирские укрепленные линии 1737 и 1752 гг. постройки пересекали водоразделы от Иртыша к Тоболу. Первая окаймляла ишимские степи, вторая – «горькая» – шла по прямой от Омска на Иртыше и станице Звериноголовой на Тоболе. В 1730-е годы были построены линии от Царицына к Дону и весьма солидная Оренбургская. Кроме того, новая Закамская линия в Самаре стыковалась с Оренбургской; пролегала она по луговой лесостепи и границе лесостепи со степью ковыльной. Наконец, в 1787 году была построена линия укреплений от Камышина к реке Урал; она проходила по рубежу пустыни. И только еще через сто лет линии российских укреплений начали продвигаться в пустыни Казахстана и Средней Азии[68].

Гораздо легче оказалось уже к середине XVII века (через сто лет после взятия Казани) достичь Берингова пролива на Дальнем Востоке, чем укрепиться на юге Урала и Сибири, а тем более продвинуться в степи и пустыни центра Азии. Еще при Александре I (в первой четверти XIX века) Самарская губерния была слабо освоена русскими переселенцами, а Саратовская и того хуже. Грибоедовский Фамусов не шутил, когда грозился сослать дочку «в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов». Генерал М. А. Терентьев справедливо напоминает, что губерния оставалась тогда за городской чертой Диким полем во власти бродяг, разбойников и, хуже того, лихих степняков-батыров (которые грабили и захватывали невольников). Таким образом, юная Софья Павловна рисковала очутиться на невольничьем рынке в Хиве, а там – и в гареме любой страны мусульманского Востока. (Реалии данного типа к югу от Москвы – в бассейне Черного моря – к тому времени успели отойти в прошлое.)

Сложившееся положение объяснялось целым комплексом геополитических факторов. В течение XVII века Россия восстанавливалась после Смуты, а в XVIII века вела активную борьбу в Балтийско-Черноморском регионе Европы. Активность во всех направлениях была, конечно, молодой Российской империи не под силу. Однако важность Востока для России отчетливо сознавал Петр Великий. Неслучайно он постарался утвердить государство на вершинах геополитического треугольника Прибалтика – Кавказ – Алтай. Прозорливость Петра I очевидна: в настоящее время данный треугольник признан как геополитически важнейшая «Срединная зона»[69] России. Еще во время Северной войны он предпринял стратегическую «разведку боем» по западному берегу Каспия в направлении Ирана, а в 1714 году не только одержал историческую морскую победу при Гангуте, но и приказал Сенату разработать задачи изучения Средней Азии, путей в Индию и Восточный Туркестан. Наконец, в начале 1720-х годах (в момент провозглашения империи) Петр Великий поставил два ключевых по важности геополитических вопроса – казахстанско-среднеазиатский и джунгарский. Первый вопрос вытекал из насущной проблемы безопасности ураловолжских и сибирских границ России, но перерастал (по оценке самого Петра I) в проблему Казахстана как важнейшего континентального (если не мирового) фактора: в 1722 году Петр I определил Казахстан как одновременно «и ключ, и врата» Центральной и Южной Азии.

Петр I планировал, разведав политически раздробленную и нестабильную Среднюю Азию и укрепив с нею связи, предложить ее правителям свое покровительство и военную помощь. Лишь стабилизировав регион и связи с ним, можно было рассчитывать на продвижение торговых связей и влияния России в направлении Индии. Однако военно-дипломатическая экспедиция князя Бековича-Черкасского в 1717 году в Хиву закончилась ее гибелью. Вслед за тем положение в степи осложнилось нашествием на Казахстан ойратов хана Галдан-Церена, разгромом и бегством казахов практически во всех направлениях. Сложившееся положение вызвало интерес и беспокойство Петра I, он приступил к изучению джунгароойратского вопроса и возможностей установления отношений с Джунгарским ханством. Он учитывал, что еще в 1636–1644 гг. на нижнюю Волгу вторглись ойраты во главе с ханом Хо-Урлюком, который осаждал Астрахань и там же погиб. В то время ослабленной Смутой России едва удалось отразить новое монгольское нашествие. Но после смерти Петра I эти его начинания относительно Джунгарии и Средней Азии продолжены не были. Его преемники ограничивались попытками отгородиться от степной анархии, которая с каждым годом лишь нарастала.

Неудача продвижения в Хиву и далее в Бухару не ослабила стремления закрепиться на рубежах Казахстана. Еще в 1714–1716 гг. со стороны Сибири экспедиция капитана Бухгольца двинулась в направлении Яркенда. Она не имела успеха, но тем самым доказала необходимость основания в 1716 году Омска и в 1718 году Семипалатинска. Аналогичным образом не удалась в 1720 году попытка отряда генерала Лихарева пройти из Тобольска вверх по Иртышу к озеру Зайсан. Однако на обратном пути этим отрядом был основан Усть-Каменогорск. В 1720–1721 гг. в Бухару было организовано посольство во главе с секретарем Ориентальной комиссии Посольского приказа Флорио Беневени. Из-за беспорядков в Бухаре посольству не удалось добиться ощутимых дипломатических успехов, но информация о положении в Средней Азии была собрана существенная.

Многочисленные конкретные данные убедили Петра I в необходимости и возможности утверждения прочного влияния Российской империи в дезорганизованном регионе, нестабильность которого была чревата серьезными проблемами для России уже тогда и более чем реальными опасностями в перспективе. Не секрет, что на рубеже 1630–1640-х гг. чуть более энергичное нашествие ойратов на Россию, ослабленную Смутой и незавершенными войнами с Польшей и Швецией на западе, могло обернуться катастрофой (и действительно едва не обернулось). Дело в том, что еще в 1621 году джунгары-торгоуты перекочевали в долины Оби, Иртыша и Тобола, но там не задержались и в 1628 году заняли пространство между реками Урал и Волга. Русское правительство поначалу никак этому не препятствовало, рассчитывая воспользоваться этими ойратами как щитом против беспокойных казахов. Расчеты эти оказались поспешными: ойраты (калмыки) вели себя как завоеватели. И если бы их правитель Хо-Урлюк не погиб в 1644 году при осаде Астрахани, попытка возродить подобие Золотой Орды могла создать России очень серьезные проблемы. Хотя еще в 1636 году с ойратами был заключен обстоятельный мирный договор, в 40-е гг. он был серьезно нарушен. Российская империя Петра I также не могла пренебречь данного рода опасностью. Достаточно вспомнить, что башкиры (в то время народ более чем воинственный) в 1707 году разорили все поселения до самой Казани. Их пытались было окружить линиями укреплений, но и эта мера помогла мало. Впоследствии во время башкирских мятежей ничего иного не оставалось, как использовать против них соседей-казахов.

АБУЛХАЙР ХАН, положивший начало принятия российского подданства казахскими жузами (племенами). К 1734 г. все три жуза (младший, Средний и Старший) приняли российское подданство.

Но доступ в Среднюю Азию с уже завоеванных рубежей – Каспия и Сибири – оказался мало реален по причинам, прежде всего, географической удаленности и труднодоступности. На Каспий выходят пустыни Туркмении, а действия с сибирского направления (как доказала и позднейшая практика XIX века) координировать из центра практически невозможно. Внимание поэтому сосредоточилось на уральском направлении, предполагавшем в первую очередь укрепление позиций России в степях Казахстана. Избранный средний путь оказался хотя и реальным, но исторически длительным и труднейшим.

Ханы казахские уже в 1717-1718 гг. обращались к Петру I с просьбами принять их в российское подданство[70]. Авторитет Петра I в степях Казахстана был настолько велик, что и казахские ханы, и хан Хивы искали покровительства России. Однако в то время реализовать потенциальные возможности влияния в Казахстане не удалось. Вскоре положение в Казахстане и Средней Азии обострилось до предела. Джунгары (ойраты) разорили Казахстан и вынудили все «орды» казахов бежать к югу и западу. Малый жуз покинул бассейн Сырдарьи и ушел на Урал и Эмбу. Почти весь Старший жуз с частью Среднего покорился джунгарскому хану Галдану, большая часть этих орд бежала в направлении Самарканда, меньшая – Бухары и Хивы. Не остановившись и там, все три орды двинулись к северу и оказались прижаты к новым границам России. В середине 1730-х гг. о переходе в подданство России заявили Малая и Средняя казахские орды (жузы), граничившие с Россией южнее Урала и в Сибири. Их номинальное подданство, однако, создало не меньше новых проблем, чем было старых. Началась многолетняя борьба Российского государства со степной анархией, с которой долгое время по-настоящему не знали, как разобраться. Когда хан Абулхайр подчинился влиянию России, оказалось, что на местах ему не подчиняются и авторитет ханской власти у казахов весьма низок. Порядка и стабильности поддержка ханской власти не обеспечивала. С целью упрочения влияния России в Казахстане оренбургские губернаторы Кириллов, Татищев и Неплюев последовательно расширяли пределы России в Приуралье, соединили укрепленной линией Омск и Уральск, приняли меры к земледельческой колонизации края. Этого пытались добиться благодаря неплохим отношениям с казахским ханом Абулхайром. Последний обязался охранять границы России со стороны степи, защищать купеческие караваны, платить дань, оказывать России содействие своими иррегулярными войсками. Взамен он добивался признания ханского титула и прав за своими потомками.

Но как показала дальнейшая практика, ни потомки Абулхайра не были достойны ханского звания, ни сам институт ханской власти не обладал достаточным авторитетом в глазах казахского общества. Ставка правительства России на легитимность ханской власти и ее поддержку лишь обостряла усобицы и беспорядки в степи, вызывала недовольство народа и тем самым подрывала авторитет Российской империи. Как и следовало ожидать, в эти беспорядки начали вмешиваться хивинские ханы. До поры до времени удавалось сбалансировать положение края в режиме неустойчивого равновесия лишь противопоставлением друг другу в кризисной обстановке трех кочевых народов – башкир, казахов, калмыков. Стабильность южно-уральского приграничья была в первой половине XVIII века столь мала, что даже г. Оренбург никак не мог найти себе постоянного места: каждый новый губернатор менял его местоположение, и в результате он заслужил тюркское прозвище Яман Кала (Дурной Город). Дурной «нрав» Оренбурга был в конечном счете преодолен: город утвердился на нынешнем месте, его прежнее местоположение занимает Орск. Куда труднее оказалось преодолеть незрелость российской геополитики в отношении казахов. Как раз в 1734–1736 гг. они активизировали набеги на Оренбург, причем возглавил их сам хан Абулхайр; Орск попал едва ли не в постоянную осаду. Фактически повторилась история столетней давности с набегами ойратов (калмыков) Хо-Урлюка на Астрахань. Для содействия русской армии пришлось привлекать башкир, используя беспокойных подданных против не менее беспокойных соседей. Относительно планомерная деятельность оренбургского губернатора Кириллова после его смерти в 1737 году, по замечанию генерал-лейтенанта М. А. Терентьева, в русле взглядов его преемников пошла как попало. В 1738 году губернатор Татищев оказал малоавторитетному Абулхайру чрезмерные почести, принимая последнего; авторитету самой России тем самым нанесен был ущерб, была продемонстрирована слабость российской власти. Эта самая слабость приграничной российской власти, подчеркивает генерал Терентьев, была не столько физическая, сколько информационная, умственная: вместо силовой стратагемной дипломатии получилась «игра в куклы». Мало того, в роли куклы оказалась российская сторона, просившая на переговорах то, что могла бы и потребовать. Дело дошло до анекдотического курьеза: сочли, что раз при заключении договора с Россией хан Абулхайр «стоял на коленях», то его подчинение очевидно. На деле, естественно, все обстояло наоборот: хан удобно сидел по принятому у казахского и других народов региона обычаю, а о покорности не было и речи. Он «присягал» России в 1732, 1738, 1748 гг. всегда с одним и тем же результатом. В 1739 году он успел установить аналогичные отношения с захватившим Хиву знаменитым персидским завоевателем Надиршахом, чуть позднее – с джунгарским ханом. В этой связи логичны два замечания В. В. Григорьева: «Именно потому и не двигались мы в Средней Азии в течение XVII века, что знакомы были с нею тогда гораздо ближе, чем в последующем столетии…» и «…глубокими познаниями тогдашнего политического положения стран Средней Азии Петр обладал первым и последним среди наших государственных деятелей XVIII века»[71].

Генерал Терентьев[72] усматривает в дальнейшей политике России три главные ошибки. Во-первых, выбор и поддержка ханов лишь из рода Абулхайра противоречили казахским обычаям в принципе и настроениям народа в частности (Абулхайра ненавидело большинство народа). Во-вторых, при этом казахам хотя и не прямо, но навязывали наследственную ханскую власть по принципу первородства (когда титул переходит к старшему сыну), в то время как у казахов наследником в аналогичных случаях является следующий по старшинству брат. Наконец, в-третьих, стеснение воли народа в вопросах верховной власти создавало России одни неприятности и не прибавляло симпатий. При этом чисто номинальное «данничество» сопредельных правителей Малого жуза влекло за собой одни лишь расходы казны. В отличие от Оренбурга, Омск не вмешивался так и до такой степени во внутренние дела сопредельной с Сибирью Средней Ордой – и неприятностей имел на порядок меньше. Еще одна серьезная ошибка многих приграничных администраторов заключалась в стремлении регулярно посылать в степь летучие отряды, способные отбивать награбленное во время набегов, освобождать пленников или брать заложников для обмена. Меры эти генерал Терентьев характеризует как по сути недопустимые: к уже существующей в степи анархии, грабежам, усобицам, кровной мести прибавлялись обиды невинно пострадавших от карательных рейдов (грабили и вовремя уходили одни, под горячую руку попадали другие). И действительно, старые счеты путались с новыми, все стороны беднели с каждым годом.

В середине XVIII века приуральская степная политика России практически зашла в тупик. Попытки удерживать субсидии, обычно предоставляемые ханам, оказались безрезультатными. Встал вопрос: Россия ли отступит к Волге или казахи отойдут от Урала. В это время (1755) вновь разразился бунт в Башкирии. И тогда губернатор Неплюев предпочел впустить туда калмыков, татар, мещеряков. Когда же башкиры побежали в степи Казахстана, за них взялись казахи. Казалось бы, расчет Неплюева оправдался: два беспокойных народа были взаимно ослаблены. Но на деле усобицы и вооруженные конфликты не только не прекратились, но продолжались еще очень долго и стоили России немалых потерь и затрат. Издержки России были сокращены лишь частично. Однако и при Елизавете Петровне, и при Екатерине II к подобным мерам прибегали, не находя лучших. Критика этих мер с позиций абстрактного гуманизма была несерьезна: по определению М. А. Терентьева, эти «не русские патриоты забыли и время, и пространство»[73], в которых указанные события происходили. Критиковать же, напоминает генерал Терентьев, нужно было совсем другое: «мероприятия правительства, лишенные устойчивости».

Эти «мероприятия», с одной стороны, подразумевали мало чем ограниченные уступки губернатора Неплюева сопредельным казахам. В частности, по первому их требованию шли на замену одних аманатов (знатных заложников) другими (в конце концов согласились на трехлетнего ребенка). С другой стороны, к менее досягаемой и территориально отдаленной от границ России Хиве было применено забавное решение: хивинский хан Каип, «по рассуждению Коллегии иностранных дел, в презрении [должен быть] оставлен». Мера эффективности столь оригинального решения не была ясна ни современникам, ни позднейшим исследователям.

Неустойчивость и непоследовательность степной политики России в середине XVIII века привела к тому, что решили было оцепить Орду укрепленными линиями по рекам Волге, Уралу, Самаре, Тереку. Однако Семилетняя война помешала этой попытке скопировать Великую Китайскую стену (которая, как известно, надежной защиты от набегов кочевников не гарантировала практически никогда). При Екатерине II были исправлены лишь некоторые ошибки предшествующей практики: отказались от попыток ускоренного перевода казахов к оседлой жизни (решение исторически обоснованное) и военных мер воздействия на агрессивные группы кочевников (решение, в принципе, неоправданное). Попытались было тогда же открыть в степи школы и учредить третейский суд, но то и другое не прижилось, и казахами было проигнорировано. Непоследовательность касающейся их российской политики вызывала в казахах откровенное недоверие. Оно еще больше возросло, когда в 1780-е гг. сначала предоставили казахам внутреннее самоуправление в соответствии с их традициями, а затем вновь решили признать над ними власть хана. Потеря доверия определила неизбежное фиаско всех административных начинаний. К восстановлению традиционного внутреннего самоуправления казахов вернулись уже… в 1871 году. В XVIII же веке преобладали в лучшем случае мероприятия «бесспорно прекрасные, но либо дурно осуществленные, либо вовсе невыполнимые». В худшем случае поддержка (в 1791 г.) хана Ирали вместо умершего Нурали спровоцировала в степи ожесточенную усобицу, а также сопутствующие анархии нападения на новую пограничную линию России. Еще худшую ситуацию вызвало возведение на полузаконный ханский престол Айчувака – престарелого и глухого внука самого Абулхайра. Трудно усмотреть логику и в замене одного неавторитетного хана семью еще менее авторитетными и еще более ненавистными народу султанами.

Аблай (1711-1781) Абилмансур

Потомок Жангир-хана в пятом поколении. В августе 1740 году вместе с ханом Среднего жуза Абилмамбетом и 120 старшинами Аблай приехал в Оренбург и дал согласие о принятии российского подданства.

Насколько была противоречива политика оренбургской администрации в отношении Малой Орды, настолько же и политика омской администрации в отношении Средней Орды была непоследовательна. Для предотвращения угрозы Тобольской губернии со стороны Джунгаро-ойратского ханства в 1740-х гг. было принято решение соединить укрепленные линии Южного Урала и Западной Сибири. Однако в отношении самих казахов, которых громили джунгары, никаких по-настоящему определенных решений не приняли. В 1755 году не были налажены должным образом отношения с ханом Средней Орды Аблаем – политиком способным и авторитетным. Тот был поначалу союзником последнего джунгарского правителя Амурсаны. Когда же тот пошел на сближение с Китаем, Аблай попытался обратиться к приграничной администрации с просьбой укрыть подвластное ему мирное население на российской территории. В этом ему было отказано. И хотя уже через год (в 1756 г.) указ отменили, исправить промах не удалось. До конца своей жизни (1781 г.) Аблай расчетливо лавировал между Россией и цинским Китаем, прочно утвердившимся в центре Азии – Монголии, Тибете и Восточном Туркестане (отношения Средней Орды с Китаем во второй половине XVIII века были даже лучше, чем с Россией). Но фактически, пользуясь поддержкой двух континентальных держав, хан Аблай, по сути, никакими обязательствами себя не связывал. После 1778 года приграничные власти пытались восстановить против Аблая других казахских ханов, но этим лишь дестабилизировали степь и повредили позициям России в регионе. На сближение с преемниками Аблая пошли только в 1795–1797 годах. После их смерти (Букея в 1819 г. и Вали-хана в 1821 г.) по инициативе Сперанского (тогда генерал-губернатора Западной Сибири) институт ханов был упразднен. Степь была в первой четверти XIX века поделена на округа и волости с сохранением традиционных начал самоуправления. С тех пор старшие султаны избирались на три года в качестве начальников округов и управляли при помощи советов («диванов»). Лишь после этих существенных событий конца XVIII – начала XIX века Средняя Орда окончательно сблизилась с Россией и отдалилась от Китая. Реформа ее устройства и порядков позволила в 40-е гг. локализовать мятеж Кенисары Касимова (который все же продлился несколько лет) и постепенно его подавить.

Самое непростое положение создалось в XVIII – первой половине XIX в. на территории Большой Орды южнее двух предыдущих – в бассейне Сырдарьи и оз. Балхаш. Ханов там никогда не было, правил Ордой ряд султанов. В бассейне Сырдарьи Орда поначалу контролировала такие города, как Ташкент и Туркестан. В середине XVIII века, когда пало Джунгарское ханство, Орда разделилась: часть ее переместилась в кочевья Джунгарии, часть – к Балхашу и реке Чу. Казахи Большой Орды настолько досадили к концу столетия всем своим соседям, что были вынуждены под их давлением рассеяться в семипалатинско-сибирском и акмолинско-уральском направлениях. Те, кто остался в бассейне Чу, в 1798 году были покорены правителем Ташкента. А поскольку в 1814 году Ташкент подчинило себе Кокандское ханство, остаток Большой Орды также подчинился Коканду. Коканду не подчинились остатки Большой Орды у рек Чу и Или, а также близ гор Алатау. В 1819 году правивший в Средней Орде сын Аблая обратился к России за покровительством. Тогда же пограничные с Китаем остатки Большой Орды (часть которой ранее смешалась со Средней) также получили содействие России: для их защиты построили крепость Копал. Однако до самого 1847 года власти России мирились с претензиями Китая на территории к востоку от Балхаша. Лишь тогда было принято за данность, что это земли подданных России – казахов.

В то же самое время пришлось принимать меры и против претензий Коканда на подчинение казахов. Стоило казахам и киргизам начать подчиняться России, как в их землях появились кокандские сборщики налогов. В 1850 году из Копальской крепости начали посылать отряды для оттеснения кокандцев, а в 1854-м было основано укрепление Верное – впоследствии Алма-Ата, что сделало возможным соединение Оренбургской и Сибирской укрепленных линий. Стабилизация российской власти в степи позволила в 60-е гг. провести здесь административную реформу по проекту генштабистов генерала Гутковского, полковников Проценко и Гейнса. Было утверждено широкое выборное начало, упразднены султаны, «белая кость» (степная знать) лишилась властной монополии. Стабилизация казахских степей позволила в конце 50-х и в течение 60-х гг. преобразовать данные территории в области под контролем МВД, а не военной администрации. Так завершился к 1873 году 139-летний период упрочения влияния России в степях Казахстана. Около 100 лет при этом, напоминает генерал Терентьев, было потеряно на поддержку формально полномочного, но фактически лишенного авторитета института ханской власти. В то же самое время к концу XVIII века Россия отгородилась от степи следующими укрепленными линиями: Уральской длиною 700 верст, Оренбургской в 1100 верст, Ишимской (Горькой) в 600 верст, Иртышской в 1100 верст. (Всего эти линии включали 48 крепостей и 96 редутов.) Но среди этих линий были и такие, которые «свисали, как люстры с потолка» в меридиональном направлении и между собой были слабо связаны. В результате агрессивная часть сопредельных кочевников получала удобные коридоры для вторжений.

Главная же проблема, признавал еще в 40-е гг. оренбургский губернатор генерал Обручев, пока не могла быть решена именно потому, что летние кочевья казахов находились на землях России, тогда как зимние – на землях Хивинского ханства. Без подчинения в той или иной степени Хивинского ханства влиянию России о полной стабильности и порядке в Казахстане оставалось только мечтать. Нерешенность хивинской геополитической проблемы в 1820-е гг. дополнилась и усугубилась проблемой кокандской. Возникшее в XVIII веке на территории в основном Ферганы Кокандское ханство усилилось и становилось все агрессивнее. Оно завладело Ташкентом, укрепилось в бассейне Сырдарьи (где возникла целая цепь кокандских крепостей) и резко активизировалось в Казахстане; набеги кокандских войск в направлении российских границ становились все более дерзкими. Русские укрепления и станицы внутри степи служили, по определению генерала Терентьева, неплохими «громоотводами» внутренней нестабильности Казахстана, но не кардинальным решением проблемы внешней безопасности степных регионов. В то же самое время активизация двух сопредельных с Казахстаном и далеко не дружественных России ханств – Хивы и Коканда – с первой половины XIX века подстегивалась интригами Англии в Афганистане, Бухаре и обоих ханствах и даже попытками конкретной поддержки (в том числе военно-технической). Активность Англии нарастала в ходе Первой афганской войны, а затем войны Крымской.

Следует отметить, что против кокандского господства в первой половине XIX века не единожды восставали за Балхашем казахи Старшего жуза (Большой Орды). После этих неудачных восстаний Семиречье (территория данного жуза) перешло под покровительство России. В 1860 году русские войска и казахские ополченцы вместе защищали от кокандских войск г. Верный, и после победы над кокандцами при Узун-Агач все Семиречье перешло в состав России. Тем самым многовековое соседство России с Казахстаном завершилось его окончательным вхождением в Российскую империю.

Кардинальное решение среднеазиатской проблемы последовало после поражения России в Крымской войне и последующего переноса центра тяжести Восточного вопроса с Ближнего Востока в центр Азии. Глобальная и региональная активность Англии после подавления восстания сипаев и ужесточения колониального режима в Индии повлекли за собой активизацию британской геополитики и в сопредельных странах, которые рассматривались Лондоном в качестве гласиса англо-индийской крепости: в Афганистане, Иране, Синьцзяне и ханствах Средней Азии. Хроническая нестабильность Средней Азии (когда только за г. Ура-Тюбе Бухара и Коканд воевали в первой половине XIX века пятнадцать раз), интриги ханов Хивы и Коканда в Казахстане – для России небезопасные сами по себе – как орудие британской геополитики перерастали в качественно серьезнейшую угрозу. Британский фактор подтолкнул Россию к продвижению в Среднюю Азию из Казахстана. С целью локализации агрессивного Кокандского ханства в 1862 году была занята восточная кокандская крепость Пишпек (ныне Бишкек), в 1863–1864 гг. – Туркестан, Чилик, Аулие-Ата (позднее – Джамбул), в 1865 г. войска генерала Черняева взяли Ташкент (автономную территорию Кокандского ханства) и нанесли поражение бухарским войскам. В следующем, 1866 году были заняты бухарские укрепленные города Ура-Тюбе, Джизак, Ходжент и тем самым Коканд был изолирован от Бухары.

В 1867 году было учреждено Туркестанское генерал-губернаторство во главе со знаменитым реформатором Средней Азии генерал-адъютантом К. П. фон Кауфманом. В 1868 году русские войска заняли и удержали в боях с войсками эмира бухарского крепость и священный город Самарканд – некогда столицу державы Тимуридов, культурный центр Средней Азии. (Самарканд стал центром новообразованного Зеравшанского округа, впоследствии – Самаркандской области.) В контексте этих достижений стала возможной административная реформа не отдельных территорий, а всей зоны казахских степей в целом. В 1867 году одновременно с Сырдарьинской областью (центр – Ташкент) была образована Семиреченская в составе того же Туркестанского генерал-губернаторства. В следующем, 1868 году (синхронно присоединению Самарканда) были образованы две казахские области Оренбургского генерал-губернаторства (Уральская и Тургайская) и две области Западно-Сибирского генерал-губернаторства (Акмолинская и Семипалатинская). Отсюда очевидно, что стабилизация Казахстана и системы его управления была достижима лишь в комплексе со стабилизацией и преобразованием Средней Азии. До присоединения последней Казахстан оставался своего рода буферной полузависимой территорией, источником многочисленных проблем для многих поколений русских политиков и военных.

В 1873 году были решены последующие проблемы: занята Хива и по мирному договору хан признал верховную власть русского императора; подчинен Коканд практически на тех же условиях. Но если в Хиве положение стабилизировалось сразу, то в Коканде вспыхнула трехлетняя усобица, деспот Худояр-хан был свергнут своими родственниками и скрылся в пределах России, Коканд вышел из-под контроля. В 1876 году войска генерала М. Д. Скобелева подавили мятеж в Коканде. Учитывая полное банкротство политического режима Коканда, ханство было решено упразднить и включить в Туркестанское генерал-губернаторство в качестве Ферганской области.

Напротив, в бассейне Амударьи Хивинское ханство и Бухарский эмират сохранились как вассальные монархии. Но пограничной с Казахстаном Хиве было запрещено иметь армию, а вооруженные силы Бухары, отделенной от Казахстана территорией Хивы и Туркестанского генерал-губернаторства, были предельно ограничены; их, однако, было достаточно, чтобы с помощью России противостоять афганцам и стоящим за ними англичанам.

Михаил Дмитриевич СКОБЕЛЕВ (1843-1882) – выдающийся русский военноначальник и стратег. Участник среднеазиатских завоеваний Российской империи и Русско-турецкой войны 1877-1878 годов, освободитель Болгарии. В историю вошел с прозванием «белый генерал», что всегда ассоциируется в первую очередь именно с ним, и не только потому, что в сражениях он участвовал в белом мундире и на белом коне.

На восточной границе Туркестана в 1864-1878 гг. Синьцзян (Восточный Туркестан) отделился от Китая, ослабленного восстанием тайпинов. В его части южнее Тянь-Шаня возникло в 1865 году государство Йеттишар (Семь Городов) во главе с Якуб-беком – бывшим комендантом Ак-Мечети (сильнейшей кокандской крепости на Сырдарье, к тому времени взятой российскими войсками). Йеттишар и его незаурядный правитель вызывали определенное беспокойство не столько даже у туркестанского командования, сколько у МИДа в Петербурге. В 1871 году по согласованию с правительством императорского Китая русские войска из Семиреченской области заняли в верховьях реки Или область г. Кульджи и контролировали его десять лет. Лишь в 1881 году по Санкт-Петербургскому договору Илийский край Синьцзяна был возвращен Китаю (государство Якуб-бека было уничтожено китайцами еще в 1878 году). Управление Илийским краем было настолько гуманным и продуманным, что едва ли не большая часть населения ушла с русскими войсками.

На западной (каспийской) оконечности Туркестана нестабильность сохранялась до начала 1880-х гг., а мелкие местные правители и просто главари разбойников продолжали свои традиционные набеги на сопредельные земли, грабежи, пиратство на Каспии, захват невольников, работорговлю. В 1880–1881 гг. в ходе Ахалтекинских экспедиций генерала М. Д. Скобелева туркменские земли были подчинены России. Но, отделенные от Туркестанского генерал-губернаторства территориями Бухары и Хивы, они не могли управляться из Ташкента и потому были переданы в ведение властей Закавказского края. Контроль над Туркменией был установлен не одномоментно: лишь в 1884 году к России присоединился Мерв (Мары). Годом позднее произошло столкновение с афганскими отрядами у Кушки. Войска генерала Комарова одержали победу в этом бою местного значения, и южная граница Русского Туркестана стабилизировалась на широте Кушки. Еще десять лет понадобилось для стабилизации границы края в верховьях Амударьи – реки Пяндж. В 1895 году по договору между Англией и Россией Афганистан вернул Бухаре захваченные ранее районы Памира, и основная часть его отошла под контроль России. Первым Памирским отрядом русской армии командовал капитан В. Н. Зайцев, в прошлом туркестанский адъютант генерала М. Д. Скобелева (впоследствии – в начале ХХ века – начальник Ошского уезда Ферганской области и… тесть капитана А. Е. Снесарева – в свою очередь начальника Памира в 1902 году).

Целый ряд авторитетных специалистов, знакомых со Средней Азией практически и по многу лет, не считали указанное разрешение среднеазиатского вопроса окончательным. Так, генерал Л. Ф. Костенко еще в 1871 году указывал, что логичным было бы дальнейшее продвижение России до Гиндукуша, то есть присоединение Афганского Туркестана с проведением вполне естественной границы народов и зон политического влияния великих держав. «Наша задача, – писал он, – стать хозяевами по сию сторону Гиндукуша»[74]. Генерал М. А. Терентьев придерживается того же мнения, но признает, что с прекращением в 1881 году активной деятельности ген. Кауфмана закончился «героический период» освоения Туркестана, хотя и до того много десятилетий инициатива местных властей и командования сдерживалась столицей и МИДом в интересах «сердечного согласия» с европейским «концертом». Даже для лучших дипломатов XIX века (включая прежде всего Горчакова) Туркестан оставался досадным препятствием на западном направлении внешней политики. Дело доходило до получения генерал-губернатором Кауфманом более чем странных инструкций министра иностранных дел Горчакова. Так, генерал Терентьев цитирует на тот момент (Вторая англо-афганская война) секретную депешу: «…не увлекаться перспективой того первенствующего значения в Средней Азии, которое мы за собой закрепили» (?!). Напротив, многим государственно-мыслящим специалистам была понятна мысль М. А. Терентьева: «Будь мы вовремя сильны в Средней Азии, многого могли бы достигнуть и на Балтике, и в Азии Малой»[75].

При этом до сих пор непонятно, по какой из двух причин тот же Горчаков в беседе с Кауфманом не советовал последнему продвигаться из Ташкента в Хиву через… Кашгар: то ли это и вправду поразительное незнание географии Азии («на это у меня есть Стремоухов» – начальник Азиатского департамента МИД), то ли тонкий намек (он же опасение) на вполне логичный геополитический балансир – Кашгар в деле подчинения Хивы. И хотя, скорее всего, прав генерал Терентьев, и Горчаков ухитрился перепутать Коканд с Кашгаром, весьма возможен и второй вариант (в случае, конечно, его оглашения самим Кауфманом; сам Горчаков никогда бы и не задумался о данной возможности, напоминая Кауфману: «Меня только заботит, чтобы не восстановить против себя Англию»[76]).

Дело в том, что генерал Кауфман в своей среднеазиатской политике неплохо следовал некоторым традициям великого Тимура (Тамерлана), а тот в конце жизни как раз и поставил под контроль Кашгар – для скорейшего подчинения Монголии и Китая. То и другое было необходимо Тимуру для континентального геополитического уравновешивания восстановленной им державы Александра Македонского возрождением в том или ином объеме державы своего предшественника и кумира Чингисхана. В свою очередь, именно в период ввода ограниченного контингента войск Кауфмана в Синьцзян прорабатывался вопрос ограниченной войны с Китаем, в связи с чем Н. М. Пржевальский (находясь в Урге – нынешнем Улан-Баторе) даже составил план операции на Пекинском направлении[77].

Итак, оговорка Горчакова могла быть не ошибкой, а знаком определенной обеспокоенности и подозрительности государственного канцлера империи. Горчаков не мог не знать, например, что туркестанской элите генерал Кауфман демонстрировал «золотую грамоту» – высочайшее удостоверение своих государственных полномочий, соответствующим образом по-старинному оформленное. А туркестанская знать с трепетом воспринимала сей документ наподобие как минимум «ярлыка» великих татаро-монгольских ханов. Генерал Терентьев, сам видевший эту грамоту, приводит ее описание. Написанная золотыми буквами и заверенная красной подписью Александра II, в золотом переплете и прошитая толстыми золотыми шнурами, грамота была скреплена красной восковой печатью и помещена в массивный серебряный ковчег. Эту «Золотую книгу» именитые туркестанцы небезосновательно расценивали как символ страшной власти, данной генерал-губернатору, которого они называли не иначе как «Ярым падишах» («наполовину император»). То, что в Кауфмане видели «вице-короля» Туркестана, неудивительно. Важно другое: почему золотую грамоту именовали «книга». Очевидно, не из-за массивности ее ковчега: образ «золотой книги» восходит к Тимуру и его государственности, о чем сообщает посетивший Самарканд в XIV веке португальский военный разведчик и дипломат Руис Гонсалес де Клавихо[78].

«Золотая грамота» потому и воспринималась благоговейно, что ее семантика не вызывала сомнений: могущественный генерал-губернатор представлял власть Белого царя. Понятие «Белый царь» возникло во времена Василия III[79] (к нему первому относится данный эпитет), при котором окончательно распалась Золотая Орда, пало иго, и Россия принялась широкими шагами осваивать Евразию – «Тартарию» и державно собирать Pax Mongolica под свою власть. Изначально Белым царем именовался хан Белой Орды – владений старшего сына Чингисхана – Джучи на территории нынешнего Казахстана; ее старшинство признавала и Золотая Орда. Последняя держава, объединявшая до России Казахстан и Среднюю Азию, – ханство Шейбанидов (XVI в.) – потомков старшего сына Джучи, Шейбана. Присвоив геополитическое наследие Джучидов и Шейбанидов, Россия выступала как перевоплощение Белой Орды во главе с Белым царем и… в лице Белого генерала (кстати, не по этой ли причине данный эпитет был отнесен к М. Д. Скобелеву?).

Неплохое знание принципов политики Тимура (и конкретных примеров этой политики) Кауфман проявил в одном эпизоде общения с хивинским ханом. Так, 18 (30) января 1870 года он направил хану послание: «…Одно из двух: или мы будем друзьями, или врагами. Если я не получу ответа, то приду и возьму его». А это едва ли не буквальное повторение грозного послания Тимура китайскому императору Чжу Юань-чжану в 1395 году: «Вы хотите моей дани – я сам лично ее принесу». Правительство же в целом и МИД в частности весь XIX век были обеспокоены самой возможностью малейших трений в отношениях как с Англией, так и с Китаем. Отсюда постоянная боязнь «последствий» несанкционированной инициативы военных администраторов и командующих на местах.

Оценить степень адекватности российской геополитики в Средней Азии можно и должно, приняв за главный критерий взаимное соответствие либо несоответствие масштабов стоявших перед империей исторических задач и масштабов конкретного мышления и действия исторических деятелей. Очевидно, что логика борьбы за освобождение Руси от татаро-монгольского ига неизбежно вела к поглощению Золотой Орды и производных от нее государств, коль скоро сосуществование с ними никак не получалось мирным. В последний раз данный вывод пришлось сделать в 1859 году, когда долгие переговоры с Хивой и Кокандом окончательно зашли в тупик. Но простая неудобосовместимость России с постордынскими государствами всего не объяснит. Глобальная стабильность и державность (или державная стабильность) России требовала контроля над Сердцем Земли (Heartland). Впервые преимущества такого контроля продемонстрировал, пожалуй, Тимур. Он за тридцать лет (1370–1400) сформировал сверхдержаву с прочным континентальным ядром Средней Азии, Ирана плюс Дешт-и-Кипчака – степей Казахстана. Это ядро практически неуязвимо с океанских и морских направлений. Россия как евразийская континентальная империя не могла не искать опоры именно в этом ядре. Ее собственное ядро в бассейне Волги относится к тому же типу бессточных – именно в этом смысле – речных бассейнов (то есть не имеющих стока в теплые моря). Чисто прагматические преимущества обладания Сердцем Земли очевидны и оправданны; они включают основные территории России между Ледовитым океаном и Каспием, Днепром и Леной. Чтобы прочно утвердиться в центральноазиатском средоточии Сердца Земли, начальник Азиатского департамента МИД генерал Е. П. Ковалевский и предложил (после провала переговоров с Хивой и Кокандом в 1859 году) полностью и окончательно соединить Оренбургскую и Сибирскую укрепленные линии. Однако само их соединение потребовало установления контроля над Средней Азией, что упраздняло дальнейшую необходимость самих этих линий.

Но кроме чисто прагматических аспектов геополитики есть и аспекты более чем значимые – духовно-ценностные, чисто гуманистические. Макиавелли был прав, когда напоминал, что люди важнее денег и оружия (то и другое без них мертво). Задолго до Макиавелли эту идею по-своему выражал Конфуций; высказывали ее многие классики. Ахалтекинский приказ № 279 генерала Скобелева гласит: «Из рабов мы должны сделать людей: это ценнее всех наших побед»[80]. Как это ни странно на первый взгляд, воинственный и жестокий Тамерлан преследовал, по сути, те же цели, что впоследствии и русские политики, и военачальники в Средней Азии. Так, историк-евразиец Бицилли (1922) считает, что Тимур «разрушал ради созидания… великой культурной цели – объединения Старого Света». Однако еще в 1900 году А. Е. Снесарев четко поставил вопрос о реальном гуманизме Тимура, чья деятельность не сводилась к разрушению (хотя бы и ради созидания)[81]. В условиях перманентной войны всех против всех (что это такое, он мог рассказать лучше Гоббса), в которых он родился и вырос, Тимур развернул свою партизанскую войну за справедливость. Начав ее в масштабах волости, он расширил ее до размеров континента. И действительно, в объединенной Евразии на время притихли усобицы, беззаконие и грабежи, наступил расцвет культуры эпохи Тимуридов. Генерал Терентьев резонно напоминает, что Средняя Азия после Тимура и Тимуридов (и особенно в Новое время) в состоянии анархии безусловно деградировала; энергия ее «полураспада» была способна разрушать и соседей.

А. Е. Снесарев с группой сослуживцев ТуркВО. 1901-1903 гг.

Если взглянуть на историю Казахстана и Средней Азии IX–XIX вв., то за целое тысячелетие регион едва ли стабильно и конструктивно объединялся в среднем хотя бы на 60 лет. Известны, конечно, примеры государств Саманидов, Тимуридов и Шейбанидов. Но от Саманидов, просуществовавших 120 лет при несомненном подъеме культуры, нас отделяют одиннадцать веков. Шейбаниды продержались почти весь XVI век, но на невысоком культурном уровне. Тимуриды выдержали всего 62 года, а вместе с Тимуром – менее ста. Все остальное время преобладала разрушительная раздробленность. Совсем не случайно А. Е. Снесарев характеризует Казахстан и Среднюю Азию до вхождения в Российскую империю как регион перманентно и генетически неустойчивой государственности (а можно сказать, что и эфемерной). Его целиком либо частично не раз завоевывали извне. Последний раз это сделал знаменитый правитель Ирана Надир-шах в 1739 году, но дальновидные стратеги России в условиях колониальной экспансии Англии понимали, что «последний раз» еще не означает «в последний раз». Так или иначе, но с конца XVI века стабилизирующей централизации в Средней Азии (не говоря уже о Казахстане) не наблюдалось вовсе. Что еще хуже, возможности ее конструктивного объединения изнутри были практически исчерпаны и утрачены. Вставал, таким образом, вопрос: кто объединит, умиротворит и посильно обустроит регион извне? Наиболее естественным путем сюда продвигалась Россия – геополитическая преемница Чингисидов, Тимуридов и Белой Орды в лице своего Белого царя и Белого генерала (генералов). Насколько, однако, квалифицированно и умело проводила Российская империя этот процесс, осуществляла свою историческую миссию?

Ответ на этот вопрос применительно к разным периодам, этапам и эпохам будет различным. До XVIII века процесс продвижения в Азию был достаточно поступателен и размерен. Но затем на стабилизацию Казахстана методом проб и ошибок ушло 140 лет. Известный востоковед прошлого века, историк Средней Азии В. В. Григорьев отмечает, что еще при Петре I российская государственность обладала добротным знанием Востока и умела внушить к себе уважение как моральным авторитетом, так и силой. Конкретные планы и распоряжения Петра I свидетельствуют, что он отнюдь не стремился к завоеваниям в регионе, а лишь к выгодным контактам и посильному политическому влиянию. Но затем российская политика в центре Азии попала в ловушку наивных в сущности представлений о номинальном (мнимом) данничестве и подданстве кочевников и ханов оазисных государств. Ряд мер общения с казахами и представлений о том, как им помочь улучшить свою жизнь, отличался утопизмом в стиле Руссо и мог вызвать только насмешку объектов подобных благодеяний (В. В. Григорьев пишет о синтезе «идиллического европеизма с непроходимым бюрократизмом»)[82]. Долгое время в региональной политике не было и единой системы: в одном только Оренбурге каждый новый губернатор начинал как бы с нуля. Слишком долгое время западники – поверхностные эпигоны Петра I – продолжали ломиться в открытое Петром I окно Европы, забывая при этом о важности азиатских опор державы (их важность была заметна со стороны; вассалитет Хивы по отношению к России признавал Надир-шаха, но… не правительство Анны Иоанновны). В этом отношении абсурдно было стремление ближе к концу XVIII века не вмешиваться в распри наших заграничных подданных[83]; при всей нежелательности грубого вмешательства полное самоустранение из естественной сферы геополитического влияния явно недопустимо.

В. В. Григорьев достаточно резко характеризует падение качества восточной политики России в XVIII веке и его причины: «Устремясь без разбора усваивать всякую западную европейщину, в скором времени совсем забыли все то, что знали прежде; в том числе утратили всякое знание и понимание Азии, которой владела Московская Русь»[84]. Наконец, после наполеоновских войн, в эпоху Священного союза, внешняя политика России слишком часто сводилась к дипломатии (что в принципе недопустимо) и (что еще хуже) к дипломатии консенсуса любой ценой. Даже после Крымской войны, означавшей крах данного консенсуса, центральная власть (в лице то Горчакова, то военного министра Милютина) требовала не тревожить англичан и не беспокоить китайцев (хотя взаимности с их стороны тут, как правило, не наблюдалось).

В данном плане принципиально важен ответ на вопрос, стихийным или все же планомерным было исторически длительное продвижение России в Сердце Земли, а также насколько мирным или насильственным было это продвижение в разное время. На первый вопрос отечественные авторы в большинстве отвечали, что не только планомерности, но даже целесообразности тут никакой не было. Напротив, иностранные авторы видели в движении России вглубь Азии многовековую, планомерную и стратегически изощренную интригу – подкоп под западные свободы и самобытность народов Востока (такого взгляда придерживались, в частности, австровенгр А. Вамбери и англичанин Роулинсон).

На второй вопрос те и другие группы авторов отвечали не менее противоречиво. Одни настаивали на жестокости завоеваний, другие – на противоположных версиях либо сугубо мирно-добровольного присоединения к России, либо коварного вероломства геополитической интриги. Примечательно, что последовательный недоброжелатель России А. Вамбери настаивает на версии геополитического коварства, а не насилия (само по себе признание ценное, а потому важно уяснить, что недосказано Вамбери).

Ответ на поставленные вопросы, рассмотренные нами выше, как можно убедиться, авторы дают более или менее объективный: планомерность присутствовала (но не всегда), целесообразность была неизменна (но не всегда учитывалась), насилие не было самоцельным (но не всегда было оптимальным), геополитической интриге недоставало искушенности. В данном отношении исключительно важны оценки и ответы, содержащиеся в работах генерала А. Е. Снесарева.

Генерал Снесарев в данном плане был достаточно суров в своих оценках эффективности и качества именно государственной геополитики России Нового времени (которую хорошо знал, в которой сам активно и неравнодушно участвовал не на последних ролях). Россия продвигалась в Сибири и Средней Азии недостаточно быстро и организованно, а на юго-восточном направлении зачастую не выдерживала соперничества с более искушенной Англией. Причины этого явления генерал Снесарев усматривает, во-первых, в низкой инициативе и геополитической компетентности центральной государственной власти России, в то время как в Англии обычно было наоборот. Во-вторых, напоминает генерал Снесарев, российскую геополитику не только активно проводили на местах, но и планировали, обосновывали, обеспечивали почти исключительно местные кадры. Как при Иване Грозном (в меньшей степени) и первых Романовых до Петра I (в гораздо большей) всю инициативу и ответственность брали на себя предприимчивые казачьи атаманы, так и в XIX веке знаменитые туркестанские генералы оставались, по сути, теми же атаманами; центральная власть лишь милостиво присваивала себе их достижения.

Но стоило только столичным инстанциям активно вмешаться в геополитику на Востоке, как дело шло хуже. Уже в середине 1860-х гг. (когда необходимость активизации политики в Средней Азии назрела и даже перезрела) МИД и военное министерство передавали в Туркестан высочайшие распоряжения типа полученного генералом Романовским: «Неуклонно стараясь не распространять наше непосредственное влияние в Средней Азии, в то же время не отказываться, однако, ради сего от таких действий и распоряжений, которые были бы для нас необходимы. Вообще же иметь, прежде всего, в виду истинную пользу России»[85]. В инструкции бросается в глаза прежде всего нежелание Петербурга брать на себя излишнюю ответственность и поощрять таковую у своих подчиненных на местах.

Естественно, такая геополитика оставалась локально-разобщенной; почти до самого конца не была обеспечена должная координация действий власти и военного командования на Урале и в Южной Сибири, продвижение вглубь континента шло порознь, политика на двух направлениях могла существенно различаться. Даже после присоединения региона к империи управление им оставалось разобщенным и осуществлялось из Ташкента и Тифлиса (тяготеющего к западу и Черному морю, а не к востоку и Каспию). Дело доходило до курьезов на грани абсурда: одиозный хивинский хан, видя принципиальность и непреклонность генерала Кауфмана, пытался на него жаловаться сразу в две «альтернативные» инстанции – в Оренбург и Тифлис; большего безобразия представить было трудно, но и случайным его признать тоже нельзя.

«У местных деятелей, – со знанием дела и учетом своего собственного опыта указывает А. Е. Снесарев, – были, несомненно, известные планы, та или иная приспособляемость к обстановке, но этих данных оказалось недостаточно, когда нужно было опираться на более широкую осведомленность и более строгий и обстоятельнее задуманный план»[86]. Ответственность за координацию их деятельности и ответственность за ее глобальное обеспечение должна была возлагаться на правительство. Но оно-то при почти всех Романовых от этого устранялось. Данный вывод Снесарева – офицера центрального аппарата Генштаба (в то время подполковника) – не просто по форме смел, но и по сути беспощаден. Не секрет, что несколькими годами ранее ему – тогда капитану и «начальнику Памира» – пришлось на свой страх и риск проводить глобальную геополитическую операцию с целью сохранить Памир и стабильность России, ее международные позиции. Снесареву удалось компенсировать все указанные выше недостатки и своих коллег, и высшей государственной власти империи. Но его пример относится скорее к исключениям, чем к правилам.

С другой стороны, напоминает А. Е. Снесарев, преимущества Англии как главного геополитического противника России объяснимы не столько ее большим ресурсным и техническим богатством (всяким богатством еще надо уметь умно распорядиться), а ее опорой на принципы максимальной осведомленности, гибкости и разнообразия приемов геополитической деятельности. Иными словами, преимущества англичан скорее интеллектуальные, чем материальные. Данный вывод А. Е. Снесарева ни тогда, ни позднее (да и теперь) по достоинству и в полной мере не оценен. Это тем более досадно, что именно А. Е. Снесарев еще капитаном сумел переиграть англичан, всерьез посеять в них сомнение как в безопасности Индии, так и всей Британской империи. Мало того: удалось показать англичанам (они открыто это признали), что против России и локальную, и мировую войну они фатально проигрывают.

Как видно из работ А. Е. Снесарева, он вполне солидарен со своим гражданским коллегой-востоковедом В. В. Григорьевым в одном важном выводе: структура геополитического мышления англичан логична и более чем упорядочена; эта логичность и упорядоченность далеко не случайны. Вот как определяет качество геополитического, то есть высшего стратегического мышления средневековых русских вождей В. В. Григорьев: «Они успели обратить в свою пользу, что было действительно умного в ордынской правительственной мудрости… Цари и советники их знали в то время, чего хотели, к чему должны были стремиться, что было возможно, что не было в их силах и какими средствами и способами это возможное могло быть наилучшим образом достигнуто»[87]. Но не секрет, что еще во времена Петра I знаменитый британский политик-философ лорд Болингброк, учитель Вольтера (он хорошо нам знаком как герой пьесы «Стакан воды», а А.Е. Снесареву – как незаурядный коллега-геополитик державы противника), формулирует эту мысль почти так же: «Слава нации состоит в том, чтобы соразмерить цели, которых она добивается, с ее интересами и ее силами, средства с целями, а энергию – с ними обеими»[88].

Формулируя свои принципы теории высшей стратегии, А. Е. Снесарев доказывает: эти определения означают «основной духовный капитал» войны, политики, государства, главное и определяющее качество цивилизации (здесь он на полвека впереди А. Тойнби) – ее духовный коэффициент «пси» как сумму аксиологических ресурсов целей-и-ценностей, гносеологической энергии понятий, праксеологических «приемов» деятельности (технологий)[89] – этим определением так называемой пассионарности А. Е. Снесарев на полвека опережает Гумилева. Но, уточняет генерал Снесарев, такой «здоровый дух» может находиться лишь в здоровом государственном и общественном «теле» – четко и разумно организованной и функционирующей системе. Только в ней может пребывать и действовать полноценный «тамерланов мозг»[90] – Генеральный штаб (а в России данный орган образовался лишь в 1905 году; А. Е. Снесарев был одним из первых его офицеров).

Оценивая успехи и промахи политики России в центре Азии, располагая «тамерлановым мозгом» если и не всегда организационно, то всегда – методологически, не дублируя своих коллег и не вдаваясь в подробности, как и когда Россия успела утратить многие из исторически приобретенных навыков стратегической мудрости, он тем не менее указывает на типологию ошибок и недостатков отечественной геополитики, пути и способы их скорейшего преодоления. Он напоминает, что в Средней Азии вследствие недолжного уровня подготовленности, бюрократизма и утраты исторической инициативы Россия оказалась к началу ХХ века в далеко не выгодной позиции: ее границы на Амударье как бы повисли в воздухе без должной опоры (рубеж, навязанный англичанами, никогда естественно-историческим не был, он рассекает Западный Туркестан наподобие индо-афганской линии Дюранда). Граница русского Памира прошла всего в переходе от Индии, – но и она весьма уязвима. Наконец, согласие Петербурга на так называемый нейтралитет Афганистана под полным контролем Англии и с изоляцией его от России А. Е. Снесарев считает непростительным и недопустимым[91], чреватым немалыми для России осложнениями и угрозами.

Подводя итог, необходимо отметить следующее. Продвижение России сперва в Сибирь, а затем в центр Азии носит естественно-исторический характер и происходит от изначального (еще домонгольского) симбиоза Руси с кочевниками Дикого поля. Корни и закономерности многовекового формирования континентальной Российской империи вполне прослеживаются, во-первых, в процессе собирания Руси вокруг Москвы и борьбы с ордынским игом; во-вторых, в процессе поглощения реликтов Золотой Орды посредством института «касимовского» двоецарствия; в-третьих, в процессе собирания Сердца Земли по следам Тамерлана (зачастую, однако, не «тамерлановым мозгом», а будто его же «хромою стопой»).

Нейтрализуя остатки Золотой Орды и постепенно подчиняя своему влиянию (затем контролю) Казахстан и Среднюю Азию, Россия выступила физическим и духовным преемником не этой Орды, а – уровнем выше – Белой Орды Джучидов. Именно по данной причине с начала XVI века русский царь на Востоке именовался Белым царем (а в XIX веке его генералы – Белыми генералами, скорее всего по той же причине). Присоединение Казахстана и Средней Азии к России явилось так или иначе источником порядка и справедливости, идеал которых связан в регионе с памятью о «просвещенном деспотизме» Тимура и Тимуридов. Впервые за многие столетия было покончено с массовым разбоем, работорговлей, разгулом крупных и мелких тиранов (с борьбы с ними начал свой путь Тимур). Высшее оправдание империи – в защите слабых от произвола сильнейших.

Итак, окончательным присоединением Казахстана и Средней Азии к Российской империи в течение 60–80-х гг. позапрошлого века завершились более чем три столетия хаоса в регионе – Сердце Земли. Исход процесса можно признать взаимовыгодным для России и народов региона. Россия, распространившись в XVII веке до Тихого океана, не могла считать себя стабильной и безопасной в своем центре (как в старом Волго-Окском, так и в новом Урало-Сибирском), последствия монголо-татарского ига не могли считаться вполне преодоленными, а его рецидивы – исключенными. Народы же региона обрели максимум спокойствия и безопасности при сохранении своих традиций и уклада жизни (с устранением таких «традиций», как работорговля, баранта, кровная месть, сверхдеспотизм элит). Безопасность распространялась на всех. Если при Александре I было опасно выехать за черту Самары или Саратова, то в конце века будущая жена А. Е. Снесарева могла совершенно спокойно доехать в почтовом экипаже от родительского дома в Оше до гимназии в Оренбурге.

Государства Средней Азии в целом сохранились, и весь бассейн Амударьи остался в их составе (упразднен был поздно возникший и целиком обанкротившийся Коканд). В целом народы региона ощутили возможность более энергичного развития вне зон жесткой колониальной модернизации западного типа. К началу ХХ века Российская империя обрела новое двуединство: славяно-тюркское и православно-исламское; она в почти равной мере стала Русью и Туркестаном; в Петербурге Исаакиевский собор и мечеть сопоставимы не только своими размерами, но и своим значением.

Несмотря на все имевшие место сложности и противоречия, полузабытое, недооцененное и недоиспользованное «касимовское» начало самим ходом истории, ее естественной логикой было поставлено во главу угла строительства Российской империи. Допетровское «двоецарствие» преобразовалось в культурную и даже политическую автономию народов и государств Туркестана в составе империи. В этой связи эти народы в целом спокойно и с пониманием собственной выгоды относились к пребыванию российского генерал-губернатора в Ташкенте – ключевом политическом и экономическом пункте края, а также российской администрации в Самарканде – столице государства Тимура и священном городе мусульман Средней Азии. Власть Российской империи в Казахстане и Средней Азии была в достаточной мере исторически обусловлена и в не меньшей степени субъективно легитимирована в глазах новых подданных Белого царя – правопреемника Чингисидов, Тимуридов и Шейбанидов.

На протяжении практически всей своей истории Кавказ был объективно вовлечен в процессы геополитической, и прежде всего военно-политической, экспансии. Овладеть Кавказом, доминировать в регионе пытались буквально все сопредельные ему государственные и аналогичные им политические образования, ставившие перед собой цель расширения границ своего господства и обеспечения контроля над важнейшими транспортными и торгово-экономическими магистралями, центром сосредоточения которых выступал Кавказский перешеек. Здесь проходили традиционные торговые пути из Европы в Персию и Индию, а также известный Шелковый путь, соединяющий Европу с Китаем. Таким образом, контроль над Кавказом и политическое господство в регионе предполагали большие материальные выгоды. Все это закономерно обусловливало притязания на Кавказский перешеек различных экономических и военно-политических центров силы.

Среди наиболее ранних попыток военно-политической экспансии в регион следует выделить военные походы на Кавказ персидских завоевателей из династии Ахеменидов (V–IV вв. до н. э.). Доминировавшее во II–I вв. до н. э. в Причерноморье, в том числе и на Черноморском побережье Кавказа, Понтийское царство времен Митридата IV после своего поражения уступило регион Римской империи. В I в. н. э. значительная часть Кавказа оказалась под властью сарматов, в IV в. – гуннов. В VII веке начинается экспансия в регион арабских халифатов. Последующая история региона непосредственно связана с господством на Северном Кавказе Хазарского и Половецкого каганатов, а с началом монголо-татарского нашествия – тюркских завоевателей от Чингисидов (начало XIII в.) до Тимура (конец XV в.). На протяжении последующих XVI–XVIII вв. Кавказский перешеек стал ареной противоборства между Персидской и Османской империями. И наконец, со второй половины XVIII в. началась полномасштабная военно-политическая, экономическая и цивилизационная экспансия в регион Российского государства, поставившего перед собой цель обезопасить свои южные рубежи, прорвать военно-политическую и торгово-экономическую блокаду на данном направлении, а также реализовать продекларированные в концепции «Москва – Третий Рим» мессианские установки – способствовать освобождению единоверных народов Кавказа от религиозного гнета и физического уничтожения.

Реализации комплекса этих целей и была посвящена кавказская политика России, цели и задачи ее экспансии в регион. В то же время принципиально важной характеристикой кавказской экспансии России, ее импульсом и побудительным мотивом являлось решение задач исключительно военно-оборонительного характера.

Кавказ на протяжении длительного времени являл собой один из наиболее уязвимых для безопасности России регионов.

Практически на протяжении XVI–XVII вв. южные и юго-восточные рубежи Русского государства представляли собой обширные степные пространства, по которым постоянно передвигались многочисленные кочевые народы, несшие смерть и разрушение русским городам и селениям. Логика борьбы заставляла Россию стремиться к установлению стабильных границ, которые можно было бы защищать. Но вплоть до Кавказских гор, Черного и Каспийского морей на юге таких границ не было[92]. Именно в этом заключался изначальный смысл всей кавказской политики России. Сложная военно-политическая обстановка на Кавказе, его постоянная вовлеченность в войны и конфликты, наличие в регионе агрессивных, враждебных России государственных военно-мобильных формирований требовали обеспечения военной безопасности страны на данном направлении. Достаточно вспомнить, например, что освободившееся из-под ига Золотой Орды в 1480 году молодое Московское государство тем не менее не было освобождено от постоянной военной опасности, исходившей от преемников распавшейся Орды – Казанского, Астраханского, Крымского ханств и непосредственно на кавказском направлении – Ногайской Орды. Но если на западе и востоке русские земли были ограждены от набегов лесными массивами, то «степные пространства на юге России во многом способствовали регулярным набегам кочевников»[93]. Незащищенные естественными преградами южные границы, соседство с мобильными военно-феодальными образованиями создавали постоянную военную опасность для Русского государства. Причем опасность со стороны данных формирований угрожала не только приграничным районам, но и жизненно важным центрам страны, включая и столицу Московского царства. Наиболее опасным в этом плане для Русского государства являлось черноморско-кавказское направление, которое в данный период представляло собой сеть опорных пунктов Турции, превратившихся уже во второй половине XVI века в небольшие крепости: Сухум, Гагры, Темрюк и др. На данной территории турками при непосредственном участии крымских татар и ряда кавказских общин была фактически реанимирована работорговля, причем основную массу продаваемых в рабство людей составляли жители степных районов России, Украины, Польши, а также представители христианского населения Армении и Грузии. Уже начиная с XVI века «турки и крымский хан ежегодно вывозили с Кавказского побережья более 12 тыс. рабов»[94]. Данные, очевидно, более чем впечатляющие и значительные, учитывая внезапный расцвет в этот период и Турции, и Крымского ханства, базировавшихся исключительно на невольничьем труде.

Таким образом, становление и развитие самого Российского государства объективно предполагало обеспечение военной безопасности и, соответственно, активизацию военно-политических усилий на кавказском направлении, являвшемся одним из наиболее опасных и незащищенных. Данное обстоятельство сыграло главную и решающую роль в развитии внешнеполитической экспансии России на Кавказ, начавшейся фактически с момента образования централизованного Российского государства, то есть с конца XV – начала XVI века. Этот период экспансии характеризуется в основном процессом поиска военно-политических контактов России с государственными образованиями региона.

К периоду правления Ивана Грозного, который первым из государственных деятелей в российской истории осознал значение Кавказа в обеспечении военной безопасности молодого Московского царства, следует отнести и непосредственно истоки российской экспансии в регионе. Историческое значение в этом плане имел брак Ивана Грозного с дочерью кабардинского князя Темрюка в 1561 году, который по праву можно считать важнейшей политической акцией русского царя, направленной на укрепление позиций России в регионе. Результатом этого стало принятие Кабарды (наиболее развитого в регионе в государственном и военно-политическом отношении образования) под покровительство России. Породнившись с влиятельным кабардинским родом Темрюковичей, московский царь в лице кабардинских князей и самой Кабарды приобрел стратегического союзника в борьбе не только с кавказскими военно-феодальными образованиями, но и с доминировавшими в тот период в регионе Турцией и Персией. Получив таким образом своеобразную опору в лице Кабарды на Центральном Кавказе, Русское государство фактически заявило о своей позиции в кавказских вопросах и о стремлении преодолеть военно-политическую блокаду, искусственно созданную на данном направлении региональными державами, и прежде всего Турцией. В последующем же, по свидетельству автора исследования «Кавказская война» генерала русской армии В. Потто, практически все российские государи стремились к утверждению своей власти на Кавказе. «Мысль о господстве на Кавказе становится наследственной в русской истории»[95].

Во многом этому также способствовал начавшийся стихийно процесс формирования на юге страны казачества, историческое предназначение которого состояло не только в антифеодальном протесте внутри России, но и в необходимости оградить «русскую землю» от бесконечных набегов кочевников. Прежде всего это относится к старейшему в истории страны донскому казачеству, которое на протяжении столетий прикрывало южную степную зону России на пространстве от Дона до Волги. Впоследствии донское казачество, возникшее стихийно, стало важнейшим инструментом государственной политики России, в том числе и на кавказском направлении. Столь же стихийно и естественно возникло казачество и на самом Кавказе, на берегах Терека. Его основное предназначение заключалось уже непосредственно в предупреждении, а по возможности и в обеспечении военной безопасности приграничных районов за пределами собственно России[96]. В силу отсутствия у государства сил и средств, необходимых для обеспечения охраны и обороны южных рубежей, Московское царство всемерно поддерживало деятельность казачества на кавказском направлении. В этом плане показательна, например, поддержка Иваном Грозным гребенских казаков, заложивших в устье реки Сунжи Терский городок. В течение продолжительного времени данный городок исполнял роль передового военно-оборонительного рубежа России, задача которого заключалась в контроле над развитием военно-политических процессов в регионе и предупреждении внезапных нападений на Русскую землю. Значение Терского городка подтверждается также и тем, что его существование на территории, фактически подвластной Турции, в 1571 году едва не стало причиной русско-турецкой войны. Турция имела свои виды на Кавказ и непосредственно на Кабарду, считала ее подвластной себе и поэтому не могла принять протекторат над ней России. Лишь прямая угроза объявления войны со стороны Порты заставила русское правительство разрушить казачий Терский городок. Но уже в 1578 году он вновь был восстановлен и продолжал в дальнейшем выполнять функции сторожевой заставы России. В этой акции московского правительства отразилось стремление отражать агрессию Турции и подвластных ей государственных образований в регионе уже за пределами Русской земли.

Другое направление политики России на Кавказе предполагало установление и развитие связей с народами и государственными образованиями региона. Во взаимоотношениях с самими кавказскими владетелями царское правительство с самого начала занимало достаточно сдержанную позицию, проявлявшуюся в стремлении к установлению и обеспечению развития взаимоотношений с ними. Показательно в этом плане установление особых дипломатических отношений с монархом наиболее крупного и ведущего грузинского царства – Кахетии (в российских документах того времени – Иверская земля) Александром II, подписавшим прошение о переходе своего царства в полное подданство московского царя. Причем инициатива подданства России исходила от самого царя Александра, пытавшегося использовать Московское царство для освобождения Кахетии от персидского гнета и недопущения ее аннексии Османской империей. Направленная для реализации этой цели военная экспедиция России под командованием воеводы А. Хворостина[97] между тем не достигла намеченных целей, потерпев поражение от объединенных войск горцев Северного Кавказа. Было очевидно: Московское государство в конце XVI века еще не могло оказывать вооруженный протекторат таким отдаленным государственным образованиям, как Кахетия. Тем не менее данной военно-политической акцией Россия обозначила свою позицию и интересы на Кавказе, а в полном титуле царя Федора Иоанновича уже значился титул «государь земли Иверской, грузинских царей и Кабардинской земли, черкесских и горских князей»[98].

Борис Годунов, несмотря на сложную внутриполитическую обстановку в стране, продолжил политику, направленную на развитие отношений и оказание помощи отдельным грузинским государствам, в том числе и Кахетии. В 1604 году им была вновь направлена военная экспедиция в Тарки во главе с воеводами И. М. Бутурлиным и В. Т. Плещеевым. При этом ее цели были аналогичными предыдущей военной кампании – завоевание Тарковского шамхалата. Отряду, возглавляемому И. М. Бутурлиным, пришлось в Дагестане столкнуться уже непосредственно с турецкими войсками, с помощью которых он был полностью уничтожен горцами. Характерно, что причиной поражения второй экспедиции на Кавказ явилась, так же как и ранее, неоказанная своевременно вооруженная помощь со стороны кахетинского царя. Для правителей региона, находившихся между двух огней в лице Турции и Персии, уже тогда характерна была практика решать вопросы посредством использования внешней военной силы, и эта роль предназначалась России. Дальнейшие события в Кахетии (убийство царя Александра, переориентация захватившего престол его сына Константина на Персию) временно ослабили российско-кахетинские и в целом российско-кавказские политические отношения. Проблемы последующего развития России, связанные с преодолением последствий Смуты, сделали их еще более слабыми, но тем не менее не остановили ее военно-политическую экспансию на Кавказ. В целом отличительной чертой русско-кавказских политических отношений в данный период являлась их фрагментарность и эпизодичность, а также то, что они, как правило, строились не под эгидой государства, а на региональном или приграничном уровне. Основной акцент во внешнеполитической деятельности России на кавказском направлении делался на противодействие военно-политической экспансии Турции посредством установления и развития торгово-экономических и военно-политических отношений с народами и государственными образованиями региона, а также установления военно-политического «союза» с Персией, для которой господство в регионе Османской империи было столь же опасно, что и для России. Цели Турции, например, заключались в установлении своего протектората над всем Закавказьем и Дагестаном, находящимися в вассальной зависимости Персии, а также переходе под ее контроль транзита шелка и других товаров из Персии и Индии в Европу. К России выдвигались требования восстановить Астраханское ханство и не вмешиваться в кавказские дела. Поэтому российско-персидский альянс был взаимовыгоден. О его значении, например, говорит тот факт, что еще в 1586 году шахом Ирана Годабендом после очередного поражения Персии московскому царю были обещаны города Баку и Дербент (в обмен на военную помощь), а его сын шах Аббас Великий был готов уступить России также и Кахетию[99] с тем, чтобы они не достались Турции.

Таким образом, основные цели экспансии Российского государства на Кавказ в XVI–XVII вв. определялись его потребностью обеспечения военной безопасности, что представляло собой задачу стратегического характера. Не менее важной была также потребность России в прорыве блокады на кавказском направлении. Эта цель реализовывалась посредством установления дипломатических и иных контактов с рядом кавказских государственных образований и развития торгово-экономического союза с Персией, с тем чтобы уравновесить военно-политическую мощь Османской империи в регионе. Все вышеперечисленные акции русского правительства на Кавказе знаменовали собой лишь поиск подходов к решению основного вопроса – полноценному утверждению в регионе России. В силу же отсутствия достаточных сил и средств, собственной уязвимости на данном направлении они носили непоследовательный и эпизодический характер.

Новый импульс военная политика России на Кавказе приобрела лишь в период правления Петра I. Во время его царствования вновь восстанавливаются политические отношения с Кабардой.

ПЕТР I (30.05 (09.06) 1672 г. – 08.02.1725 г.) – царь и полководец

Был самым великим правителем из династии Романовых

Петр I отличался необыкновенной физической силой, незаурядными умственными способностями, железной волей и неиссякаемой энергией. Его по праву называют преобразователем России. Он укрепил систему государственного управления, создал российскую армию и флот. В годы правления Петра Россия стала европейской державой, была провозглашена империей

В частности, в 1711 году Петром I в грамоте кабардинским князьям документально подтверждается покровительство со стороны России[100]. Позднее протекторат России распространяется и на Осетию. Устанавливаются также политические отношения петербургского двора с рядом северокавказских правителей. Таким образом, экспансия Российского государства на Кавказ, беря начало в его центральной части, постепенно распространялась на периферию, к побережьям Каспийского и Черного морей. Перспективное направление военной политики России в данном случае приобретал Дагестан, по каспийскому побережью которого проходил так называемый Малый шелковый путь – важнейшая торговая магистраль, соединяющая индийские и персидские торговые центры с европейскими. Еще в 1667 году был подписан первый торговый договор между русским правительством и представителями джульфинской торговой компании[101], закреплявший торгово-экономические отношения между Россией и Персией. В 1673 году этот договор был вновь подтвержден, а в 1717 году русский посланник в Персии А. П. Волынский заключил русско-персидский договор, согласно которому русские купцы получили право свободной торговли на территории Персии. И хотя данные акты не давали основания перевести отношения между Россией и Персией в плоскость союзнических отношений, тем не менее можно утверждать, что торгово-экономический альянс России с Ираном сыграл свою позитивную роль для последующего утверждения ее позиций в регионе.

В конечном итоге венцом всей кавказской политики России в данный период стал знаменитый каспийский (персидский) поход Петра I, результатом которого явились значительные территориальные приобретения России в Прикаспии. Характерно при этом то, что Россия не воевала с самой Персией, а ввела свои войска лишь на территории, уступленные ей персидским правительством в 1723 году по договору, заключенному с шахом Тахмаспом. К России, таким образом, отошли «в вечное владение Дагестан, Ширван, Мазендаран, Гилян и Астрабад»[102], то есть практически все западное и южное побережья Каспия. Возникший же на этой почве конфликт между Россией и Турцией, также претендовавшей на каспийское побережье, был урегулирован только в 1724 году, когда в силу заключенного между этими государствами договора Турция лишалась права иметь владения на побережье Каспийского моря и оба государства не должны были посягать на независимость Ирана. По итогам похода, таким образом, была достигнута вторая по значимости цель государственной политики Петра I – «прорублено окно в Азию», то есть ликвидирована ее блокада на южном направлении. Не менее значимым было также и то, что под контроль России попадали и торговые потоки Шелкового пути. В целом же программа Петра I в отношении Кавказа была более значительной и предусматривала «распространение влияния России в направлениях: от Азова до Кубани, от Астрахани к центральным «шелковым торгам» Ирана и от Пятигорска до Тифлиса – центра Грузии»[103]. Но реализация данной программы в силу целого ряда причин, и прежде всего последующих внутриполитических кризисов в стране, стала невозможной.

Политика преемников Петра I в период «междуцарствия» знаменовала собой откат в кавказской политике России и, соответственно, потерю завоеванных ранее позиций в регионе. Персии по условиям Рештского договора (1733)[104] были уступлены все провинции, завоеванные в каспийском походе, а русские войска были выведены за пределы Дагестана. Фактическая денонсация ранее подписанных Персидского (1723) и Константинопольского (1724) договоров ослабили позиции России на Кавказе и к тому же обострили ее отношения с Турцией. В результате этого обострения в 1735 году Турцией была объявлена России война, в ходе которой основные боевые действия хотя и велись на балканском направлении, но непосредственной причиной самой войны был в значительной степени Кавказ, а точнее – Кабарда. Выбор же балканского направления ведения боевых действий главнокомандующим русской армией графом Минихом был традиционен и крайне ошибочен. У Турции на балканском направлении были сосредоточены наиболее мобильные и боеспособные войска, значительно превосходившие по своим качествам ее войска на кавказском направлении. К тому же из-за близости Крыма подвоз провианта и снаряжения для русской армии был практически невозможен. Армия под командованием Миниха, отрезанная от своих тыловых коммуникаций, не потерпев поражений, была фактически уничтожена вследствие болезней и голода. Кампания, таким образом, оказалась крайне неудачной для России, что и было отражено в ее итогах – в Белградском (1739) договоре, который впервые в истории русско-турецких отношений затрагивал спорный между Россией и Турцией вопрос о судьбе Кабарды. В статье 6 этого договора сказано, что «Большой и Малой Кабарде и кабардинскому народу быть вольными и не находиться под владением ни той, ни другой империй, а служить как бы барьером между ними»[105]. Между тем это не соответствовало интересам ни России, ни самой Кабарды. Более того, в значительной степени ослабляло позиции Российского государства в целом на Кавказе. Главный же итог поражения заключался в том, что вновь на длительное время была отложена реализация программы утверждения России в регионе.

Следующий период активизации российской политики на Кавказе связан с царствованием Екатерины II и реализацией ею и князем Г. А. Потемкиным, курировавшим восточную политику России, планов нанесения окончательного поражения Турции. Вследствие этого русским правительством предусматривалось использование региона уже непосредственно в военном отношении. Кавказ должен был стать, по планам Г. А. Потемкина, военно-политическим плацдармом России в ходе русско-турецкой войны (1768–1772) с последующим распространением боевых действий непосредственно на азиатскую территорию Турции. Сопредельные Кавказу турецкие провинции Восточной Анатолии были наиболее отсталыми в экономическом и политическом отношении, а в силу их удаленности от центра и труднодоступности власть султанского правительства в регионе была номинальной, самовластие же турецких феодалов, напротив, – безгранично. Все это в комплексе определяло кавказское направление для Турции наиболее уязвимым. Понимая это, а также возможность использования антитурецкого национально-освободительного движения на Кавказе, Екатерина II осенью 1769 года направила в Грузию против турок корпус под командованием графа Тотлебена, который, «двинувшись из Моздока, перешел Кавказские горы долинами Терека и Арагвы и расположился на зимних квартирах в Грузии»[106]. В целях же предотвращения аналогичных акций со стороны Турции на Кавказ, в район Кубани, в том же году был отправлен отряд генерала Медема. Это были первые после каспийского похода Петра I крупные войсковые операции по перемещению группировок русских войск на Кавказе. И хотя от последующего наступления на Восточную Анатолию пришлось отказаться, тем не менее была достигнута важнейшая цель российской экспансии – создание в регионе операционной базы для вооруженной борьбы с доминирующими в регионе Турцией и Крымским ханством. Итогом военно-политической деятельности Российского государства в период правления Екатерины II стало закрепление позиций России на Черноморском побережье Крыма и Новороссии (северо-запад Кавказа), создание на Кавказе полноценной буферной зоны, предупреждавшей внезапные нападения на южные приграничные регионы самой России. Более того, сама Российская империя с этого момента могла оказывать влияние на безопасность любого государства в регионе, а также интересы в нем ведущих европейских государств.

Екатерина II Великая (1729-1796) Императрица Всероссийская

34-летнее царствование Екатерины Великой оставило яркий след в истории России. Императрица утвердилась на берегах Черного моря, раздвинув границы на юг и включив в состав империи Крымский полуостров.

Никогда еще за всю историю Россия не достигала такого могущества и воздействия на международные отношения Канцлер императрицы писал, что ни одна пушка в Европе не выстрелит без позволения России.

Для более эффективного управления краем была проведена административная реформа в регионе, по которой в 1785 году было образовано Кавказское наместничество, включавшее в себя Кавказскую и Астраханскую области[107], первым наместником которого стал Г. А. Потемкин.

К сожалению, последующие акции Павла I вновь знаменовали собой откат в политике России практически по всем направлениям, в том числе и на кавказском. Связано это было не столько с переоценкой политики России в регионе ее новым руководством, сколько неприятием Павлом самой Екатерины II и всей ее политики. А поскольку кавказское направление было стержневым во внешнеполитическом курсе императрицы Екатерины в последние годы ее правления, один из первых указов Павла касался именно кавказской политики. По этому указу, в частности, Павлом был отменен персидский поход В. Зубова, целью которого, по планам Екатерины II, было окончательно решить в пользу России вопрос о статусе Закавказья и Дагестана, заставив персидских правителей отказаться от притязаний на них. В последующем императором Павлом I были также фактически денонсированы и все подписанные князем Потемкиным от имени Екатерины II договоры с феодальными владетелями и старшинами региона, в том числе и так называемый Георгиевский трактат, определявший не только вассальную зависимость Грузии, но и обретение Российской империей важнейшей стратегической операционной базы в Закавказье. Все это в значительной мере ослабило позиции России на Кавказе и в целом существенно осложнило обстановку в регионе.

Потемкин (Таврический) Григорий александрович

Государственный деятель, создатель Черноморского военного флота и его первый главноначальствующий, генерал-фельдмаршал, князь. Родился в селе Чижово Духовщинского уезда на Смоленщине в мелкопоместной семье отставного майора. Обучался в Смоленской семинарии, а затем в Московском университете. В 1757 г. в числе 12 лучших студентов был представлен императрице Елизавете. Записанный в гвардию еще в 1755 г., он вместе с другими офицерами участвовал в дворцовом перевороте, за что в 1762 г. Екатерина и присвоила ему звание подпоручика гвардии и придворный чин камер-юнкера.

Именно в этот период, на рубеже XVIII–XIX вв., военно-политическая обстановка на Кавказе характеризуется усилением активности в регионе ведущих европейских держав, интересы которых были сконцентрированы на сопредельных Кавказу Ближнем Востоке и Центральной Азии (являвшихся центром пересечения всех азиатско-европейских торговых магистралей). Значение Кавказа в рассматриваемый период объективно и закономерно возросло, поскольку он являл собой еще и территорию, свободную от господства какой-либо иной крупной державы, и непосредственно находился на стыке владений трех региональных держав – России (только начинавшей завоевывать позиции в регионе), а также Персии и Турции (все больше их здесь утрачивавших). С другой стороны, значение Кавказа для европейских держав определялось тем, что именно здесь, по побережью Каспийского моря, проходил Малый шелковый путь. В частности, например, для Великобритании с ее индийскими колониями и достаточно сильными позициями Ост-Индийской компании в Персии (монополизировавшей здесь всю торговлю шелком) необходим был контроль над этой важнейшей торговой магистралью. Для Франции, не обладавшей в регионе ни колониями, ни сколько-нибудь значимыми экономическими и политическими позициями, принципиально важным было подорвать этот экономический потенциал Британии. Кроме того, геополитические замыслы руководства Франции определялись также ее стремлением к колониальным приобретениям, поскольку их наличие являлось необходимым условием становления ее в качестве мировой державы.

И наконец, третий фактор, определявший повышенное внимание европейских держав к Кавказу, носил субъективный характер. Наполеон Бонапарт, ставший к этому времени первым консулом Французской Республики, стремился во что бы то ни стало повторить поход Александра Македонского в Индию, с тем чтобы нанести сокрушительное поражение Англии непосредственно в ее важнейшей колонии. С этой целью он добивается не только мира, но и военного союза с Россией. Павел I поддержал Бонапарта в его экспансионистских устремлениях и практически немедленно по возвращении своего посланца в Петербург приступил к реализации собственного индийского похода, направив для завоевания Индии корпус под командованием казачьего генерала Платова.

В то же время Павел I отчетливо себе представлял, что без надежной операционной базы на Кавказе планы завоевания Индии несостоятельны. Поэтому им в срочном порядке восстанавливаются все ранее подписанные договоры с кавказскими суверенами. В 1799 году в Тбилиси, являвшемся своеобразным центром Закавказья, вводятся два батальона регулярной пехоты под командованием Лазарева. А в ответ на обращение грузинского царя Георгия XII о принятии Кахетии и Картли в полное подданство Российской империи Павлом I принимается решение о ликвидации здесь династического престола и введении в Грузии губернского правления.

Вследствие этого в регионе сложилась уникальная ситуация, при которой Россия, имея свои владения в Закавказье, была практически отрезана от них полунезависимыми государственными образованиями Северного Кавказа в лице Чечни, Дагестана и Северо-Западного Кавказа. Это одно из важнейших обстоятельств, предопределивших неизбежность вооруженного столкновения России с горцами Кавказа. Территория Северного Кавказа представляла собой своеобразный анклав, разделяющий российские провинции. Довольно точно сложившуюся в данный период военно-политическую обстановку в регионе охарактеризовал К. Маркс. «Кавказские горы, – писал он, – отделяют южную Россию от богатейших провинций Грузии, Мингрелии, Имеретии и Гурии… Таким образом, ноги гигантской империи отрезаны от туловища»[108]. В условиях XIX века это было недопустимым явлением, поэтому Россия должна была или уйти из Закавказья, или же присоединить Северный Кавказ. Планами царского правительства предусматривалось воссоединение Закавказья с Россией. Поэтому практически одновременно с присоединением Восточной Грузии начался и процесс подчинения России неконтролируемых общин Северного Кавказа. Но в отличие от аннексии закавказских провинций, где эти процессы были восприняты благожелательно со стороны местного населения, на Северном Кавказе экспансия приняла военно-силовой характер. «Это объяснялось тем, что Россия в реализации данной задачи столкнулась с огромным количеством никому не подчинявшихся, разрозненных и враждовавших между собой патриархально-родовых обществ, принадлежавших к одной или совершенно разным языковым и этническим группам, исповедовавших разные религии, находившихся на разных уровнях социальной организации и поэтому плохо поддававшихся управлению»[109]. Задача, которая на первый взгляд казалась несложной и реализуемой в короткий срок и с помощью незначительных средств, на практике оказалась недостижимой в течение длительного времени. Процессы присоединения Северного Кавказа происходили на протяжении десятилетий и сопровождались открытым вооруженным сопротивлением определенной части горцев Северного Кавказа, для которых их присоединение к Российской империи знаменовало коренное изменение образа жизни, и прежде всего искоренение такого важнейшего, сложившегося на протяжении столетий явления, как набеги, являвшиеся не только традиционной, но и порой единственно возможной формой промысла для жителей, особенно высокогорных районов Кавказа.

Характеризуя последующую территориальную экспансию Российского государства на Северный Кавказ в начале XIX века, следует отметить, что изначально процессы присоединения северокавказских владений к России носили не насильственный, а преимущественно добровольный и договорный характер. Показательна при этом политика России в отношении горских народов, традиционно строившаяся на принципах собирания земель. Характер и направленность данной политики были определены указом Екатерины II 28 февраля 1792 года, в котором, в частности, подчеркивалось, что «не единою силою оружия… побеждать народы, в неприступных горах живущие… но паче правосудием и справедливостью приобретать их к себе доверенность, кротостью смягчать, выигрывать сердца и приучать их более обращаться с русскими»[110]. Этим же указом Екатерины II кавказскому командованию также вменялось в обязанность строго следить, чтобы от русских подданных «не было чинено ни малейших притеснений и обиды горцам»[111]. Традицию екатерининского протекционизма по отношению к народам Кавказа продолжил и развил в последующем Павел I, хотя и не принимавший в целом ее политики. Так, в частности, одним из последних своих «особых повелений» от 28 мая 1800 года Павел I предписывал русской администрации на Кавказе стараться как можно меньше вмешиваться во внутренние дела горцев между собой, если это не вредит интересам и границам Российского государства, «разумея, что сии народы находятся больше в вассальстве российском, нежели в подданстве»[112]. Основы данной политики были заложены в 1802 году на съезде в г. Георгиевске представителей общин и государственных образований Северного Кавказа, где были подтверждены условия ранее подписанных с царским правительством договоров. И уже к 1812 году подданство России принял практически весь Дагестан. Еще ранее по документам в состав России вошли: Ингушетия – в 1770 г., в 1774 г. по условиям Кючук-Кайнарджийского мира в состав России вошли Осетия и вновь Кабарда, в 1781 г. – Чечня[113].

Интересен при этом сам факт принятия подданства Российской империи представителями чеченских общин. К 1780 году многие чеченские общества уже приняли присягу на верность России и просили ее подданства[114]. Представители Чечни 21 января 1781 года явились к кизлярскому коменданту Куроедову и официально приняли подданство России. Между царскими властями и чеченцами был составлен акт, определявший условия этого подданства. В преамбуле договора, в частности, отмечалось: «Мы… большие чеченские, хаджиаульские старшины и народ добровольно, чистосердечно, по самой лучшей нашей совести объявляем… что, чувствуя от ее императорского величества щедрые милости и мудрое управление, прибегаем под покровительство, выспрашиваем всевысочайшее повеление о принятии всех старшин и народ по-прежнему в вечное подданство»[115]. Договор состоял из 11 статей, главные из которых относились к характеру подданства Чечни, к русско-чеченским отношениям в целом. Подписание акта о российском подданстве состоялось в ауле Чечен в торжественной обстановке. После переговоров в ауле Чечен и подписания договора российская администрация на Северном Кавказе с полным основанием могла считать, что «ныне уже подданных суть престолу ее императорского величества чеченские, ингушские и карабулакские общества»[116].

В целом период добровольного вхождения народов Северного Кавказа и их государственных образований в состав России происходил вплоть до Гюлистанского договора (1813) с Ираном и Адрианопольского (1829) – с Турцией, подписав которые Иран и Турция окончательно признавали присоединение Дагестана и Черноморского побережья Кавказа к России. В соответствии с характером аннексии строились и взаимоотношения России с народами Северного Кавказа, которые на данном этапе еще не сопровождались установлением у них царского административного аппарата. По существу, такой аппарат и не мог быть создан из-за отсутствия у России для реализации этих целей сил, средств как военно-политического, так и экономического характера. Поэтому власть по-прежнему оставалась у местных кавказских феодалов. Царское правительство со времен Екатерины II пыталось не завоевать, а привлечь правителей региона на свою сторону, для этого «…употреблять всевозможные средства привлекать к нам различных владельцев… возбуждая в одних любочестие к желанию быть удостоенным от руки нашей, а другим, внушая, какое обогащение, пользы и выгоды последовать могут им и подданным их от спокойного владения и от торговли с россиянами»[117]. С этой целью им после принятия подданства Российской империи присваивались, как правило, генеральские чины, назначалось жалованье, гарантировалось наследственное владение их ханствами. Шамхал Тарковский, например, после принятия подданства России в 1793 году был произведен в тайные советники с назначением жалованья 6 тыс. рублей в год на содержание войска. В 1799 году он был возведен в чин генерал-лейтенанта. Аварский хан имел чин генерал-майора, и даже кадий табасаранский, лицо духовное, тем не менее имел чин полковника российской армии. Таким образом, правители региона как бы состояли на службе у российского императора и в то же время они были суверенными в управлении своими владениями. Важнейшим условием, определявшим их правовой статус и, как следствие, сохранение власти, являлась лояльность Российской империи и неучастие в войнах против нее. Об оказании какой-либо военной помощи или же несении повинности, как это делалось с покоренными народами, речи не было. Во многом подобной политике способствовало также и нежелание самих государственных деятелей России основательно и глубоко втягиваться в политические процессы на Кавказе, понимая их сложность и неопределенность, а также недостаток ресурсов Российского государства для длительной и активной военной политики в регионе. Поэтому долгое время руководство России не могло определиться со своей позицией на Кавказе. Пассивный характер политики предполагал ее оборонительную направленность. Между тем такое положение не могло продолжаться сколь угодно долго, и в конечном итоге Россия была поставлена перед выбором: или уйти с Кавказа, или проводить более активную наступательную политику, хотя само по себе присоединение территорий в регионе для Российской империи было уже не столь значимо. Основная идея программы правительства Александра I в отношении Кавказа заключалась в необходимости закрепления позиции Российской империи в регионе для реализации в последующем более значимых целей.

Кавказская война (1817-1864 гг.)

A. П. Ермолов проводил колонизаторскую политику, полагая, что «проконсул Кавказа жестокость здешних нравов не может укротить мягкосердечием». Именем Ермолова горцы пугали своих детей. Вместе с тем генерал Ермолов строил крепости, дороги, способствовал хозяйственному развитию покоренных территорий.

Ермолов Алексей Петрович (1777-1861)

Именно это и обусловило коренной перелом в политике России на Кавказе, произошедший в середине второго десятилетия XIX века. Многие исследователи кавказской политики России связывают изменение официального курса Российского государства в регионе с назначением наместником на Кавказ генерала А. П. Ермолова и его последующей жесткой политикой колонизации региона. На самом же деле это лишь частично отражает реальные политические процессы на Кавказе в начале XIX века и являет собой упрощенную трактовку событий, подменяющую причину и следствие в данном случае кавказской политики России. Не генерал А. П. Ермолов изменил политику России на Северном Кавказе, а изменившееся видение целей и задач российской политики в регионе руководством страны востребовало феномен А. П. Ермолова – одного из наиболее почитаемых героев Отечественной войны, представителя суворовской школы полководцев-победителей и являвшегося, таким образом, живой легендой для всего офицерского корпуса России.

В общем виде Александр I свою позицию по кавказскому вопросу озвучил словами: «Стоять на Кавказе твердо»[118]. Реализации этой программы более всего соответствовал А. П. Ермолов, и поэтому, невзирая на ряд личностных качеств и близость его к либеральным кругам офицерского корпуса, а также репутацию мятежного генерала, он все же был назначен командующим Грузинским корпусом. И более того, значимость задач, стоявших перед генералом А. П. Ермоловым, предопределила степень его ответственности и полномочия, которыми наместник был наделен Александром I. Среди полномочий наместника, например, были и такие, как принятие кавказскими народами подданства Российской империи, ведение вопросов войны и мира вплоть до объявления войны и начала военных действий, будь то в Закавказье, на Северном Кавказе или же в приграничных России регионах Персии и Турции и т. д. В руках наместника была сконцентрирована огромная власть – командира Отдельного кавказского корпуса и главноуправляющего Грузией, ему подчинялись Каспийская флотилия, Черноморское казачье войско, Астраханская и Кавказская губернии. Общая численность всех войск, сосредоточенных у наместника, составляла более 50 тыс. человек. Все это свидетельствовало о значимости кавказской политики для официального Петербурга.

В соответствии с вышеназванной программой Александра I и строилась в последующем вся кавказская политика. В этой программе Россия, по существу, продекларировала свою военно-политическую экспансию в регион. И именно в период наместничества на Кавказе генерала А. П. Ермолова военная политика и, соответственно, геополитическая экспансия России в регионе приобретает целенаправленный характер и качественно новое содержание, основная специфика которого заключалась в разделении горских народов на лояльных и нелояльных России (мирных и немирных – по терминологии XIX века), подавлении открытых вооруженных выступлений в регионе против России и предотвращении возможных аналогичных возмущений. Важнейшим фактором, определившим суть его политики, явилось то, что «проконсул Кавказа» не представлял себе, что какой-то владетель отказывает в покорности императору России, власть которого была, по его мнению, более справедливой. И поэтому усилия наместника были направлены на ограничение суверенной власти кавказских владетелей, а там, где это было возможно, и полное ее прекращение.

В более широком смысле свою задачу А. П. Ермолов видел в продолжении начавшегося задолго до него процесса собирания земель. Поэтому к окончанию его правления большинство государственных и этнотерриториальных образований Кавказа находилось в полном владении Российской империи.

Исходя из анализа сложившейся военно-политической обстановки, Ермоловым были выработаны основные принципы и направления военной политики России на Северном Кавказе, изложенные им в рапорте императору Александру I от 12 февраля 1819 года: «Государь! Внешней войны опасаться не можно… Внутренние беспокойства гораздо для нас опаснее! Горские народы примером независимости своей в самых подданных вашего императорского величества порождают дух мятежный и любовь к независимости. Теперь средствами малыми можно отвратить худые следствия; несколько позднее и умноженных будет недостаточно»[119]. На основании данного видения им целей и задач военной политики России в регионе, еще в 1818 году Ермоловым была предложена Александру I программа действий, которая предусматривала создание на Северном Кавказе, и особенно в Чечне, расширенной сети оборонительных сооружений, ограничивавших свободное передвижение мобильных формирований горцев, направлявшихся для осуществления набегов в равнинные районы[120].

В соответствии с данной программой Ермоловым был составлен последовательный и систематический план наступательных действий. Показательна в этой связи сама стратегия Ермолова по реализации задачи установления власти России в регионе. «Кавказ, – говорил Ермолов, – это огромная крепость, защищаемая полумиллионным гарнизоном. Надо или штурмовать ее, или овладеть траншеями. Штурм будет стоить дорого, так поведем же осаду»[121]. Не спуская горцам ни одного грабежа, не оставляя безнаказанным ни одного набега, в то же время он, по мнению А. Керсновского, «положил никогда не делать второго шага, не сделав первого, – не начинать решительных действий, не оборудовав предварительно их баз, не создав раньше наступательных плацдармов. Существенную часть плана составляла постройка дорог и просек, возведение укреплений (топору и заступу Ермолов отводил место наравне с ружьем) и, наконец, широкая колонизация края казаками и образование «прослоек» между враждебными России племенами путем переселения туда «преданных нам племен»[122]. Характерна в этом плане военно-политическая прозорливость Ермолова, поскольку последующее развитие событий в регионе подтвердило опасения главнокомандующего. Уже весной 1818 года все внимание русской военной администрации было обращено на восстание в Чечне. Понимая всю значимость данного восстания, а также возможные его последствия, Ермолов лично возглавил экспедицию в Чечню, «рядом коротких ударов привел в повиновение всю местность между Тереком и Сунжей, построил крепость Грозную». Обезопасив аналогичным образом левый фланг со стороны Дагестана, Ермолов пошел в Аварию на Дженгутай, где в этот период также происходило восстание, возглавляемое аварским владетелем Аслан-ханом. После подавления восстания Аварское ханство вновь было приведено в подданство России, а для предупреждения аналогичных выступлений в 1819 году здесь была построена крепость Внезапная. В следующем, 1820 году Ермоловым предпринимались экспедиции в Каракайтаг, Акушу, Казикумык и другие районы Дагестана, расширившие зону влияния русской администрации. Постройкой в 1821 году крепости Бурной был закончен на левом фланге треугольник опорных пунктов, поставивших фактически под полный контроль русской военной администрации развитие военно-политической обстановки в регионе и, самое главное, передвижение различных мобильных военизированных формирований горцев, предупреждая тем самым их дерзкие и внезапные набеги. Обеспечив таким образом левый фланг, Ермолов в 1822 году обратил внимание на центр Кавказской линии, где постройкой новых линий и укреплений были подавлены и предотвращены последующие антироссийские вооруженные выступления в Кабарде.

Стратегия действий Ермолова оказалась единственно верной, и именно она не позволила уже в середине 20-х гг. XIX столетия разрозненным вооруженным выступлениям в регионе слиться в одно целое и тем самым уберегла народы Северного Кавказа от опустошительных войн. Это тем более важно, поскольку значительная часть антироссийских вооруженных выступлений носила ярко выраженный инспирированный характер и не отражала по своей сути интересы всего населения региона или даже какого-то определенного народа.

В 1827 году сменивший А. П. Ермолова на должности наместника генерал И. Ф. Паскевич, несмотря на неприятие политики предшественника, тем не менее продолжал политику военно-силового утверждения России в регионе. Но при этом граф И. Ф. Паскевич не обладал чертами талантливого военачальника и администратора, которые были присущи А. П. Ермолову, не сумел Паскевич определиться и с приоритетами политики России в регионе. И поэтому им было упущено развитие негативных процессов в центре и на востоке северокавказского региона, где в этот период зарождалось мощное радикальное антироссийское движение мюридизма и происходила трансформация отдельных вооруженных выступлений в регионе в одну из наиболее крупномасштабных и продолжительных войн России – Кавказскую. Вывод им основных сил Кавказского корпуса с Центрального и Восточного Кавказа явился крупной стратегической ошибкой, поскольку это дало возможность восставшим горцам не только захватить верные России Аварское ханство и Тарковский шамхалат, но и распространить свое влияние на значительную часть Горного Дагестана и Чечни. К 1832 году практически повсеместно в Дагестане и Чечне, а также в ряде регионов Центрального Кавказа была установлена власть мюридов. Таким образом, большинство территорий Северо-Восточного Кавказа в указанный период вышли из-под сферы контроля русской военной администрации в регионе. И только тогда русской военной администрацией была осознана вся значимость и негативные последствия для России данного движения. В последующем буквально для всех главнокомандующих Кавказским корпусом проблема «замирения горцев» являлась задачей первостепенной важности. Между тем эта острая проблема, принявшая характер затяжного военно-политического кризиса, не остановила экспансию России на данном направлении.

Внешняя политика николая I 2-я русско-иранская война (1826-1828)

Туркманчайский мирный договор:

♦ Россия получает восточную Армению;

♦ Россия обладает исключительным правом иметь военный флот в Каспийском море;

♦ Иран выплачивает России контрибуцию в 20 млн руб.

A. С. Грибоедов

Во многом этому способствовали итоги ее победоносных войн с Ираном и Турцией в регионе, по результатам которых были подписаны договоры: Туркманчайский с Ираном (1828) и Адрианопольский с Турцией (1829). Согласно подписанным документам, Иран окончательно отказывался от прав на Дагестан в пользу России, Турция признавала весь Северо-Западный Кавказ «вечным владением Российской империи»[123]. К России, таким образом, отошли все западное Каспийское и восточное Черноморское побережья, в том числе и такие стратегически важные пункты, как крепости Анапа, Гагра, Сухум и др. Наиболее важным в этом плане стало закрепление России практически на всем восточном побережье Черного моря, а также в Закубанье и на Центральном Кавказе. Это резко меняло стратегическую обстановку на Кавказе в пользу России, расширяло сферу ее влияния на всем Среднем Востоке.

В целом же кавказская политика России в данный период главным образом определялась не столько территориальными приобретениями в регионе, сколько вопросом о черноморских проливах, которые для Российского государства обрели стратегическое значение. «Географическое положение государств определяет их нужды и пользы, – писал Николай I в инструкции послу в Константинополе Рибопьеру (1826). – Достаточно взглянуть на карту, чтобы убедиться, что с того дня, как русские владения коснулись берегов Черного моря, свободное сообщение между этим морем и Средиземным стало одним из первых интересов России, а сильное влияние в Константинополе – одной из первых потребностей»[124]. Поэтому войны России с сопредельными государствами в регионе носили традиционный характер и велись, как уже отмечалось, за обладание выгодными стратегическими рубежами на Кавказе и за его пределами. В то же время российским правительством не ставилась цель достижения полной победы над Персией и Турцией и уничтожения их государственности, понимая при этом, что на их месте сразу же возникнут колониальные владения европейских держав, и прежде всего Великобритании. Иметь же у своих границ вместо слабых в военном отношении Персии и Турции владения развитых капиталистических государств не отвечало интересам России. Более того, если Петр I и Екатерина II традиционно поддерживали национально-освободительное движение народов Османской империи, видя в этом эффективное средство для достижения российских интересов, то Александр I и Николай I стремились всемерно охранять устои монархии, пусть даже и у своих противников. Поэтому, например, греческое восстание (1821), имевшее откровенно пророссийскую ориентацию, вызвало неодобрение и санкции правительства Александра I, а восстание египетского паши Мегмет-Али в 1829 году, войска которого непосредственно угрожали Стамбулу, – уже прямое военное вмешательство России. Николай I в целях предотвращения краха Османской империи посылает в Босфорский пролив эскадру кораблей, а высадившийся двадцатитысячный десант оккупирует Константинополь.

Таким образом, подобно тому как в первой половине XVIII века Россия предотвратила крушение Персии, в первой половине XIX века усилия политики России на юге направляются на сохранение государственности Турции. В ответ на это в 1833 году был подписан Ункяр-Искелесийский договор, секретная статья которого предполагала обязательства Турции запирать проливы Босфор и Дарданеллы по требованию России[125]. Для Российского государства это означало реализацию на практике ее стратегических интересов – обеспечение свободного прохода кораблей через черноморские проливы. Данный факт, безусловно, вызвал протесты со стороны Франции и Англии, усиление их враждебности по отношению к России и давление на Турцию. В 1841 году, во время второго турецко-египетского кризиса, в связи с жесткой позицией России к обоим участникам конфликта этот договор был денонсирован.

Данным актом была фактически подведена черта геополитической экспансии на кавказском направлении. Война с горцами принимала все более затяжной и ожесточенный характер. Образование имамата на территории Дагестана перевело эту войну в фазу межгосударственного вооруженного противостояния, поглощавшего все важнейшие ресурсы государства, и прежде всего людские, не позволив тем самым использовать Кавказ в целях решения задач экономического и политического характера.

С другой стороны, сам Кавказ в силу своей геополитической значимости становился объектом притязаний ведущих европейских держав. Великобритания, например, и не скрывала, что отделение Кавказа от России является важнейшей стратегической задачей. Поэтому Кавказ, находившийся за тысячи километров от Англии, был объявлен сферой ее жизненно важных интересов. В целом противодействие закреплению России на Кавказе и дальнейшей ее экспансии приняло комплексный характер. Объяснялось это тем, что «Кавказская армия, – по словам русского военного историка Р. Фадеева, – держит в своих руках ключ от Востока. Это до того известно нашим недоброжелателям, что во время истекшей (Кавказской. – Л. И.) войны нельзя было открыть английской брошюры, чтобы не найти в ней толков о средстве очистить Кавказ от русских»[126]. Английское правительство и в официальных документах не скрывало, что «кавказская проблема» – присутствие России на Кавказе – являлась одной из основных причин Крымской войны. Обосновывая задачи данной войны, лорд Пальмерстон, например, писал: «Лучшей и самой эффективной гарантией европейского мира в будущем явилось бы отделение от России некоторых приобретенных ею окраинных территорий: Грузии, Черкесии, Крыма, Бессарабии, Польши и Финляндии…»[127].

Поражение России в Крымской войне, итоги которой были закреплены условиями Парижского договора (1856), определили главное направление ее политики во второй половине XIX века. Самыми тяжелыми условиями договора для России были статьи о нейтрализации Черного моря, о запрещении ей держать там военные корабли и строить крепости. Статьи Парижского договора, например, лишали Российскую империю, державу черноморскую, возможности защиты своих южных границ при нападении враждебных государств, корабли которых могли появиться в Черном море через Дарданеллы и Босфор (нейтрализация не распространялась на проливы)[127]. Россия не могла мириться с положением, при котором ее черноморская граница оставалась незащищенной и открытой для нападения. Кавказскому региону, который царское правительство считало форпостом России на Черноморском побережье, в реализации этих планов отводилась важная роль. Данная позиция, например, наиболее наглядно выражена словами русского военного теоретика и историка генерала Р. Фадеева: «Для России Кавказский перешеек вместе и мост, переброшенный с русского берега в сердце азиатского материка, и стена, которою заставлена Средняя Азия от враждебного влияния, и передовое укрепление, защищающее оба моря: Черное и Каспийское»[128].

В связи с этим была разработана внешнеполитическая программа русского правительства, сформулированная канцлером Российской империи А. М. Горчаковым в циркулярной депеше русским послам за границей от 21 августа 1856 года. В ней содержалось облетевшее весь мир выражение: «Россия не сердится, она сосредоточивается». Это означало, что Россия собирается с силами, сосредоточивает внимание на экономических и политических вопросах, связанных с внутренним развитием государства[129].

Во внешнеполитическом плане с конца XIX века до кануна Первой мировой войны для России вновь заметно возросло значение черноморских проливов. «Морской путь через проливы является для нас важнейшей торговой артерией», – писал вице-директор канцелярии МИД России Н. А. Базили в памятной записке «О целях наших на проливах». По подсчетам Базили, в среднем за десятилетие (с 1903 г.) вывоз товаров через Босфор и Дарданеллы составил 34 % всего вывоза России. Особенно большую роль играли проливы в русском хлебном экспорте. Накануне Первой мировой войны от 60 до 70 % всего хлебного экспорта шло через проливы[130].

В военно-политическом плане по вопросу проливов Россия занимала позицию: Босфор и Дарданеллы должны принадлежать или Турции, или России. Обладание проливами какими-либо другими государствами не допускалось. И поэтому даже во время болгаро-турецкого конфликта, после занятия болгарскими войсками г. Адрианополя и вследствие этого непосредственной угрозы Стамбулу, – правительством Александра III объявляется мобилизация и выражается готовность, в свою очередь, оккупировать Константинополь, с тем чтобы это не было сделано Болгарией (к исходу XIX века окончательно ставшей союзницей Германии).

Значение Кавказа для России объяснялось прежде всего тем, что все сколько-нибудь значимые события на Европейском континенте отражались немедленно и в сопредельном ему регионе. В частности, с появлением в Европе нового центра силы – Германской империи – и с началом ее экспансии на восток на рубеже XIX – ХХ вв. несколько сглаживаются противоречия в регионе между Великобританией и Россией. Их почти вековое соперничество в Персии сменилось своего рода партнерством. Теперь уже Россия и Великобритания, члены военно-политического блока Антанта, стремились не допустить в регион третью державу – Германскую империю. Вследствие этого в 1907 и 1915 гг. были достигнуты русско-английские соглашения, юридически закрепившие разделение сфер влияния и определившие возможность контроля этих двух держав над всеми политическими и социально-экономическими процессами в Персии.

Данный период характеризуется активизацией политики Великобритании, обусловленной стремлением превратить Иран в британский протекторат как территорию, непосредственно прилегающую к британским владениям в Индии. Российское правительство в этом плане преследовало в регионе иные цели, обусловленные наличием нефтяных концессий России в Иране, а также тем, что Россия стала накануне Первой мировой войны основным экономическим партнером Ирана. Вследствие заключенных договоренностей с Великобританией и в 1907 году непосредственно с шахским правительством Россия получила возможность контролировать развитие военно-политической обстановки в северных провинциях Ирана, опять отличавшихся своей нестабильностью. Распространяя свою юрисдикцию на северные районы Ирана, российское правительство тем самым предпринимало меры для нераспространения революционных процессов из Ирана на соседний Азербайджан.

Безусловно, важным для России было также и то, что создавались гарантии безопасности самого кавказского региона от вторжения турецких или германских войск. Поэтому, несмотря на объявленный с началом Первой мировой войны правительством Ирана нейтралитет, его территория использовалась всеми участниками конфликта, в первую очередь Россией и Великобританией. Накануне войны правительство Николая II надеялось, что Турция также сохранит свой нейтралитет. Однако подписанный в последующем германо-турецкий договор, а также направление в Турцию военной германской миссии Л. Сандерса с правами командующей инстанции определили Закавказье как один из основных театров предстоящих военных действий. Правительство Турции в данном случае преследовало реваншистские цели – овладеть не только Закавказским регионом, но и всем Кавказом, распространить свое влияние на мусульманские регионы Поволжья. Таким образом, противостоящий Антанте «Четверной союз» в Закавказье, вследствие вовлечения в него Турции, стал угрожать всему югу Российской империи.

Решение о вступлении Турции в войну против России оказалось для нее судьбоносным. Примечательно, что против этой войны выступал и сам султан Порты Махмуд V. Но поскольку власть султана в Турции после революции 1908 года была лишь номинальной, решение о войне с Россией принималось лидерами правящей партии младотурков «Единство и прогресс», и в частности непосредственно Энвер-пашой, убежденным сторонником германской ориентации. Тем не менее номинальный глава государства оказался прав. На кавказском театре военных действий ударами Кавказской армии уже к началу 1915 года Турция была практически выведена из войны. А поскольку необходимость участия России в военных действиях для союзников по Антанте была очень высокой, западные правительства во время Первой мировой войны шли ей на все уступки. Это позволило практически через 100 лет вновь в российской политике поставить вопрос о реализации «греческого проекта» Екатерины II. В сентябре 1914 года в беседе с английским и французским послами министр иностранных дел России С. Д. Сазонов заявил, что при заключении мира русские должны обеспечить себе раз и навсегда свободный проход через проливы. Официальные требования России, связанные с османским «наследством», были изложены в меморандуме от 4 марта 1915 года. Согласно этому документу, в состав Российской империи должны были войти «Константинополь, европейские владения Турции до линии Энос – Мидия, часть азиатского побережья в переделах между Босфором, р. Сакарьей и подлежащим определению пунктом на берегу Исминдского залива, острова Мраморного моря и острова Имброс и Тенедос»[131]. Таким образом, стратегические интересы России в регионе – обладание ею черноморскими проливами – находились в стадии практического их разрешения. И только лишь Октябрьская революция 1917 года и выход из войны Советской России кардинально изменили и военно-политическую обстановку в регионе, и позиции сторон по вопросу о проливах.

Революции в России 1917 г. и Брестский мир

Массовые выступления гражданского населения и солдат привели в России к отречению царя и переходу власти в феврале 1917 г. к Временному правительству, которое продолжало войну.

Летнее наступление, организованное Временным правительством, успеха не принесло и лишь усугубило политический кризис. Новая, в октябре 1917 г., революция устранила Временное правительство. Власть перешла к большевикам, возглавляемым В. И. Лениным.

3 марта 1918 г. советское правительство подписало грабительский Брестский мирный договор. По его условиям Россия потеряла значительную часть своей территории, которая отходила к Германии, и выплатила громадную контрибуцию.

Великая Октябрьская социалистическая революция, а также последовавшие за ней коренные изменения государственного строя России, ее статуса, целей и потребностей определили начало нового этапа реализации геополитических интересов Российского государства на кавказском направлении.

Для Советской России в условиях Гражданской войны и интервенции вопрос стоял уже не о черноморских проливах, а об удержании собственно территории Закавказья, которая к 1919 году стала объектом притязаний всех воюющих сторон – от Турции и Германии до Великобритании и Соединенных Штатов. Новое правительство – правительство Советской России, подписывая Брест-Литовский договор, используя противоречия между странами Антанты и пойдя на максимальные уступки коалиции «Четверного Союза» в целом, сумело выработать оптимальный вариант послевоенного устройства на южном, кавказском направлении. При этом советское правительство пожертвовало лишь завоеванными в ходе войны 1877-1878 гг. территориями, в прошлом Карского и Эрзерумского пашалыков, сохранив за Россией собственно Закавказье.

Между тем Турция, избежав вследствие выхода Советской России из войны своего полного краха и раздела ее территории между европейскими державами[132], вновь активизировала боевые действия на кавказском направлении. Военно-политическая обстановка в Закавказье осложнялась еще и тем, что Кавказский фронт стал практически открытым. Деморализованная революционными процессами армия возвращалась в Россию. Личный состав ее нередко интернировался местными властями, а вооружение изымалось. Позиции ее на фронте в Восточной Анатолии занимались небоеспособными разрозненными армянскими и грузинскими формированиями (каждое только на своем направлении). Азербайджанские формирования отказались вообще воевать против Турции.

Прямым следствием революционных процессов в центре России явилось возникновение в Закавказье самопровозглашенной в апреле 1918 года Закавказской Федеративной Республики. Образованный еще в апреле 1917 года Временным правительством Закавказский комиссариат (ОЗАКОМ) практически с самого начала своей деятельности взял курс на достижение сначала автономии, а затем и полной независимости Закавказья от России. После Октябрьской революции этот курс приобрел форму политического дистанцирования от Советской России.

Отметим, что сепаратистская политика в Закавказье местных органов власти – ОЗАКОМа, а впоследствии и закавказского сейма – явилась закономерностью, следствием слабой позиции России в регионе. Формальным же поводом для разрыва отношений сейма с Советской Россией стало подписание советской делегацией Брест-Литовского договора, по которому границы в Закавказье между Россией и Турцией определялись по условиям Адрианопольского (1829) договора. Турции возвращались территории в прошлом Карского и Эрзерумского пашалыков в Восточной Анатолии. Собственно в Закавказье договор оговаривал лишь положение Аджарии, ее автономию и возможность самоопределения в государственном устройстве. Позиция закавказского сейма в данном вопросе была следующей: являясь самостоятельным субъектом международного права (хотя и непризнанным), только он вправе решать вопрос о границах в Закавказье. Прежде всего это касалось права самостоятельного ведения переговоров с Турцией. В результате по инициативе сейма были начаты Трапезундская, а затем и Батумская конференции (весной 1918 г.), обе закончившиеся безрезультатно вследствие позиции Турции, которая, с одной стороны, не хотела вступать в конфликт с Советской Россией, а с другой – стремилась максимально использовать сепаратизм закавказского правительства.

Попытка самостоятельного ведения переговоров со стороны закавказского сейма закончилась тем, что Турция возобновила боевые действия в Восточной Анатолии и непосредственно в Закавказье. Под угрозой турецкой оккупации оказались крупнейшие центры Закавказья – Тифлис, Кутаис и др. В целях предотвращения полной оккупации Грузии было объявлено о прекращении полномочий закавказского сейма и провозглашена независимость Грузинской Демократической Республики (26 мая 1918 г.). Тем самым была прервана Батумская конференция. Несколько позднее независимость была объявлена и Арменией.

В целом во внешнеполитической деятельности закавказских правительств отчетливо проявилось стремление проводить независимую от России политику с опорой на ее традиционных противников в регионе. Наиболее активным в этом плане было грузинское правительство, определившее уже в период Батумской конференции свой внешнеполитический курс на сближение с Германией. 28 мая 1918 года в г. Поти было подписано временное соглашение об установлении предварительных взаимоотношений между Германией и Грузией. Условием его было признание Брест-Литовского договора и контроль германских оккупационных войск над Грузией. Позднее этому примеру последовало и правительство Армении. С помощью этого закавказское, а впоследствии и оба правительства – грузинское и армянское – пытались реализовать следующие цели: во-первых, использовать Германию как средство для разрешения военного конфликта с Турцией, а с другой стороны, предотвратить установление советской власти в регионе. В этом плане, предлагая военно-политическое сотрудничество Германии, грузинское правительство, например, следующим образом ангажировало выгоды данного альянса – «на Кавказский перешеек может перекинуться идея окаймления новой русской границы новыми же государственными образованиями, которые составляли как бы систему Брестского договора, – и далее уже более конкретно предполагалось, что буферное государство в Закавказье представляло бы свой смысл и с точки зрения прочности германского влияния в Анатолии, и для «брестской» системы подступов к Индии, и охраны пути Каир – Калькутта»[133].

Идея буферного государства в Закавказье, вынашиваемая правительством Грузии, предполагала, таким образом, вытеснение России с Кавказского перешейка. Именно посредством этого, по мнению руководителей Грузии (Н. Жордания и др.), могла быть реализована независимость Грузии. Это было основой всего внешнеполитического курса. Поэтому после поражения Германии в Первой мировой войне произошла быстрая переориентация в определении гарантов своей независимости на страны Антанты, которым данная идея была преподнесена уже как своеобразный «демократический щит».

Главная же цель закавказских правительств – добиться признания их республик странами Антанты и Лигой Наций – реализована так и не была. Все обращения грузинского и армянского правительств в 1918–1920 гг. с просьбой о признании их суверенными государствами не увенчались успехом. Даже Турция не признавала Азербайджан вплоть до 1920 года.

Данный факт позволяет сделать вывод, что Закавказье странами Антанты в перспективе рассматривалось как инструмент политики, направленной против Советской России. Ставка делалась на А. Деникина с его Добровольческой армией, декларировавшего идею «единой и неделимой России». В конечном итоге стремление закавказских правительств к независимости от России предопределило их конфронтационные отношения как с Советской Россией, так и с Белым движением на юге.

Сами же правительства закавказских республик опасались Деникина не меньше, чем Советской России. Поэтому выход его Добровольческой армии к Сочи и Гаграм вызвал их протесты, и по требованию западных стран наступление армии А. И. Деникина на черноморском направлении было остановлено. В последующем поражение армий А. Колчака, а затем А. Деникина, выход Красной армии к Ростову заставили руководство государств – членов Антанты пересмотреть позицию относительно независимости закавказских республик. Закавказье стало объектом повышенного внимания практически всех ведущих государств – победителей в Первой мировой войне: Великобритании, Франции и США.

В 1920 году в район Закавказья направляется американская комиссия во главе с генерал-майором Дж. Харбордом (официальное ее название: американская военная миссия для Армении). Она имела от президента В. Вильсона поручение «обследовать Турецкую Армению и все русское Закавказье со всех без исключения точек зрения, относящихся к американским интересам в этом районе. Иначе говоря, она должна была собрать материал для обоснования захвата Турецкой Армении и русского Закавказья Соединенными Штатами»[134]. Содержание данной программы изложено было в так называемых 14 пунктах Вильсона. На них впоследствии и опиралось правительство дашнаков после своего поражения, отдавая Армению под протекторат США.

Советское правительство на опыте образования независимых государств, политика которых сразу же приняла антироссийскую направленность, понимало, что иметь у своих границ слабые государства – это значит примириться с наличием постоянного источника конфликтов и напряженности в регионе. Поэтому правительство В. И. Ленина не могло признать независимость Закавказья.

Внешнеполитический аспект интересов Советской России и в последующем СССР с самого начала определялся комплексной блокадой. Такой же цепкой она была до периода правления Петра I. Поэтому прорыв блокады (дипломатической, экономической и т. д.) являлся для Советской России стратегическим направлением всей системы национальных и военно-политических интересов. Закавказье в этом плане не было исключением. Напротив, именно вследствие наличия здесь Ирана и Турции, стремившихся уйти из-под опеки западных стран, это направление было наиболее уязвимым в системе «санитарного кордона».

В опубликованном 3 декабря 1917 года Обращении ко всем трудящимся мусульманам России и Востока советское правительство заявило, что «договор о разделе Персии порван и уничтожен». В Москве 26 февраля 1921 года правительствами РСФСР и Персии был подписан дружественный договор. Для Советской России он означал прорыв дипломатической блокады и определенную гарантию необходимого мира на южных границах. Иранское правительство, например, вследствие договора запретило действие басмаческих формирований на своей территории. Для самого Ирана равноправный договор с Советской Россией означал также и денонсацию британского протектората, навязанного ему в 1919 году. Таким образом, Россия вновь становилась крупнейшим экономическим партнером Ирана.

Подписанный советско-иранский договор определял также и военно-политический аспект отношений. В частности, его статья 6 гласила: «Если персидское правительство после предупреждения со стороны Российского Советского правительства само не окажется в силе отвратить нападение (третьих держав), Российское Советское правительство будет иметь право ввести свои войска на территорию Персии, чтобы в интересах самообороны принять необходимые военные меры. По устранении данной опасности Российское Советское правительство обязуется немедленно вывести свои войска из пределов Персии»[135].

Аналогичная политика реализовывалась и по отношению к Турции, с которой в ходе Московской конференции и подписанием 16 марта 1921 года договора были согласованы все спорные территориальные вопросы. Несмотря на то что Брестский договор был денонсирован, в отношении Закавказья и Восточной Анатолии он не пересматривался. Более того, Турция и Советская Россия выступали одновременно гарантом автономии Аджарии, что было условием принадлежности данной территории Грузии. Все это обеспечивало стабильность и «добрососедство» сопредельных государств в регионе и исключало для Советского Союза военную угрозу с данного направления.

Характер и содержание геополитической экспансии на кавказском направлении свидетельствует о ее объективном и закономерном характере. С момента формирования централизованного Русского государства вплоть до начала ХХ столетия состояние военной опасности для России на кавказском направлении было наиболее традиционным. В силу этого важнейшей потребностью для России была нейтрализация на Кавказе и в сопредельных с ним регионах источников военной угрозы. Таким образом, Кавказ на протяжении длительного исторического периода эволюции Российского государства выполнял роль естественного военно-оборонительного рубежа России.

Характерной чертой военно-политических процессов в Закавказском регионе была борьба за региональное господство как со стороны сопредельных государств, так и ведущих европейских держав. С включением Российского государства в политические процессы в регионе данное противостояние приняло в основном антироссийскую направленность.

Вследствие этого идея военно-политического доминирования на Кавказе, как необходимое условие обеспечения военной безопасности государства, в российской истории являлась наследственной и реализовывалась практически непрерывно всеми без исключения политическими режимами России с середины XVI века.

Исключительно важное геополитическое и военно-стратегическое положение Закавказья определяло его значимость для реализации потребностей политического и экономического развития Российского государства. Военно-политическое доминирование России на Кавказе со второй половины XVIII века определило ее статус мировой державы в Азии. В свою очередь, данный фактор позволял, с одной стороны, развивать всесторонние связи со странами Востока (традиционными торговыми партнерами России), а с другой – контролировать состояние и развитие военно-политической обстановки в наиболее значимых для России регионах мира: на Ближнем Востоке, в Центральной Азии, на Балканах и в целом в Средиземноморском бассейне.

Важный аспект геополитической экспансии России заключался в том, что реализация Российским государством своих военно-политических интересов на кавказском направлении значительно снижала остроту проблемы межнациональных и религиозных конфликтов. С другой стороны, ослабление роли и позиций России в регионе неизбежно осложняло положение самой России.

В заключение главы подчеркнем осмысленный характер движения русского и других народов Евразии в своем развитии. Не будем отрицать предначертанность нашей судьбы, но и осмысленность, целеполагание и мудрость у предводителей наших предков присутствовала. С точки зрения геополитических закономерностей, проявляющихся в законах классической физики, любая система, социальная в том числе, стремится к состоянию равновесия (неустойчивого равновесия). Возникновение и наращивание Западом своего превосходства, выход на доминирующие позиции в мировых процессах крупного (западного) капитала требовали некоего противовеса. Таковым и стала Россия. Она через революцию вышла из состояния сырьевого довеска мирового капитала и стала формировать новый центр силы, уравновешивающий превосходство дикого капитализма. То есть русская революция – это геополитическая необходимость мирового масштаба. Пусть и звучит это несколько метафизически.

Поговорим о событиях более чем столетней давности, круто изменивших судьбу России. Все эти сто лет вокруг 1917 года продолжают кипеть страсти как внутри русского мира, так и во всем мировом пространстве. Да и практически в каждой семье и в каждом роде ведутся дискуссии, возникают конфликты по этому поводу. Причем даются самые разные оценки произошедшего, в российском обществе выстраиваются партийные и общественные коалиции по отношению к революционным событиям 1917 года, раскалываются власть и общество. В мировой политике, опять же, две самые могучие державы – капиталистические США и социалистический Китай – враждуют, в том числе и из-за наследия 1917 года. В самой нынешней России президентские и парламентские выборы проходят под противоположными лозунгами: за социализм или за капиталистический рынок. Мы же предлагаем при рассмотрении этого проблемного вопроса нашей истории придерживаться тезиса, что русская революция – это геополитическая необходимость человечества. У России, как и у других мировых цивилизаций, особая миссия. Тем более что к началу ХХ столетия Российская империя не оформилась в цивилизационную модель, и ее имперская роль завершилась. К тому же Россия приобрела Кавказ и Среднюю Азию, значительно расширила свое территориальное и этническое пространства. Россия становилась Евразией, ядром которой стал русско-тюркский элемент. В составе Российской империи находились чуждые ей культурно-цивилизационные элементы – Польша, Прибалтика, Финляндия. Страна избрала индустриальный тип развития (европейский капитализм), а система власти и управления оставались феодальными. Стали нарастать острые социально-экономические противоречия. Изменилась и внешнеполитическая ситуация, Священный союз ушел в небытие. Требовалась новая цивилизационная модель и глубокие социально-экономические реформы. Необходимо было иное понимание и осмысление геополитической ситуации с радикальным изменением внешнеполитических приоритетов. Об этом писали и говорили русские умы. Но царствующий режим держался за инерционный тип развития – гасить прежними мерами противоречия. В результате свершилась революция, и обществу была предложена новая модель, которая, несмотря на трудности и большие жертвы, в конечном счете себя оправдала. Любой иной вариант грозил ликвидацией государственности (напомню, что к октябрю 1917 года на территории Российской империи провозгласили независимость более 80 территорий, включая Украину, Среднюю Азию, Кавказ, Дальний Восток и значительную часть Сибири).

За прошедшее последнее столетие Россия понесла четыре геополитических разворота (многие исследователи называют их поражениями), оценка которых, опять же, поле политико-идеологического сражения. Как автор, оставляю все это на суд читателей. Итак, обозначим геополитические развороты России:

– утрата в результате мировой войны и революции тысячелетней Российской империи, веками собираемой и защищаемой; запуск нового (мирового) геополитического проекта с проявлением невиданных ранее жестокости, энтузиазма и темпов роста экономики, науки, культуры и патриотизма;

– агрессия объединенной Европы и отражение ее великим напряжением сил и разорением всех сфер жизнедеятельности;

(Никогда в истории ни одна страна мира не подвергалась столь мощному военному удару, какому подвергся Советский Союз 22 июня 1941 года. Об этом не уставал повторять в начале войны «доктор» Геббельс.)

– невиданное по темпам и масштабности восстановление всех сфер жизнедеятельности, запуск программы динамичного развития страны и военного дела, обретение статуса мировой державы – цивилизации, формирование международной системы социализма, достижение ядерного паритета с США;

– разрушение государства-цивилизации и мировой системы социализма, добровольный отказ захватившей власть «элиты» от суверенитета и разворот к внешнему управлению (подмандатная территория), возвращение к капиталистической модели в ее наиболее диком проявлении, ослабление всех сфер жизнедеятельности государства и общества, государственный переворот и расстрел системы народовластия (Верховного Совета). Да, впереди маячит еще один революционный разворот как спасительный вариант и новая модель развития.

Выжить и сохранить свою государственность при таких разворотах может только сильное духовностью общество, имеющее высокий смысл жизни и богатый потенциал жизненных сил. Многие государства мира и империи в подобных (даже менее трудных моментах истории) прекратили свое существование или скатились в положение третьеразрядных стран. Россия выстояла в революцию 1917 года, выстояла в союзе с США и Великобританией при нашествии западноевропейских орд национал-фашизма, сделала рывок в развитии после страшного нашествия, но не устояла в холодной войне, хотя превосходила противника по численности личного состава, вооружения и военной техники. Не уступали мы по уровню интеллекта, технологиям и научным достижениям, промышленным основам экономики, превосходили всех по уровню культуры, – в отношениях дружбы и добрососедства в стране проживало более чем 200 народов и национальностей, – лучшим на планете считалось советское образование. Так в чем же причина нашего поражения в холодной войне? Ответа на этот вопрос нет. Попытаемся высказать свою версию и подтвердить ее фактами.

Русскую революцию 1917 года, которая придала России новое направление исторического развития нельзя понять, если рассматривать ее только с материалистических позиций или с точки зрения логики развития современного политического процесса. Здесь необходимо применить метод геополитического анализа, включающий в себя исторический, религиозно-философский, пространственно-этнический, культурно-цивилизационный, финансово-экономический и социальный элементы исследования.

При этом подчеркнем: события 1917 года в России в значительной мере есть следствие глобальных мировых процессов, причем процессов опасных для выживания и развития всего человечества. Но для начала несколько выводов и закономерностей из анналов русской геополитической школы:

– человечество может развиваться только по законам космоса и живой природы планеты Земля;

– в человеческом сообществе, как и в любом живом сущем, есть противоположности (плюс – минус, травоядный – хищник, добро – зло), и условием существования должен лежать принцип неустойчивого равновесия между ними;

– историческое время не линейно, но циклично, и эра Востока сменяется эрой Запада, и наоборот («геополитический маятник», что мы наблюдали в истории и наблюдаем сейчас), но этот геополитический переход из одной эры в другую происходит не одномоментно и, как правило, не гладко (принцип неустойчивого равновесия);

– главными субъектами человеческого сообщества являются мировые этнокультурные цивилизации (культурно-исторические типы), имеющие определенные функции и роли в мировом процессе, а их оппонентами (антиподами) служат ТНК и ГК;

– функции русской цивилизации: балансировать отношения между Западом и Востоком, объединять самые различные народы на основе любви и равноправия, указывать человечеству пути и направления его развития, сдерживать претендентов на единоличное мировое господство.

Эти функции подкрепляются заданными каждой цивилизации (включая, естественно, и Россию) свойствами, ценностями, местоположением и соответствующим потенциалом.

И мы поразмышляем о геополитических причинах свершения русской революции в 1917 году: кто виноват и что нужно было предпринимать, чтобы избежать подобной исторической драмы?

На эту тему написано множество трудов, мы же, опираясь на них, изложим свой геополитический взгляд.

Итак, человечество к началу ХХ столетия зашло в исторический тупик. Запад, несколько веков назад сменив в качестве лидера Восток (геополитический маятник), к началу ХХ столетия контролировал более 80 % суши, производил 74 % мирового валового продукта, задавал человечеству смысл жизни и направления развития, доминировал в науке, культуре, техническом прогрессе, навязал миру свою (капиталистическую) модель экономики. При этом, опираясь на превосходство военной силы, финансовое закабаление, коварство политической стратегии, колонизировал и обращал в рабство народы других цивилизаций, разрушал их традиции, культуру, знания, экономику, разобщал и уничтожал не только племена, но и целые мировые цивилизации. И все это в интересах узких социальных групп, жаждущих наживы и власти. Россия, как и другие страны мира, рассматривалась западными, прежде морскими, хищниками в качестве богатой добычи, а также как угроза, противодействующая их стратегии. Да и внутри Запада разгорались неразрешимые противоречия. Именно внутри западной цивилизации вспыхнули Первая, а затем и Вторая мировые войны. Все это грозило гибелью человечества. Да и Европа, раздираемая враждой между Германией, Англией и Францией, очень не желала видеть Россию мощной процветающей державой. По Н. Я. Данилевскому[136], европейцы видели в России лишь «служебную силу» и богатую добычу и не более того. И наши попытки встроиться в Европу вряд ли будут когда-нибудь успешны. Почему? Ответ Данилевского состоит в следующем: «Дело в том, что Европа не признаёт нас своими. Она видит в России и в славянах вообще нечто ей чуждое, а вместе с тем такое, что не может служить для нее простым материалом, из которого она могла бы извлекать свои выгоды, как извлекает из Китая, Индии, Африки, большей части Америки… Европа видит поэтому в Руси и в Славянстве не чуждое только, но и враждебное начало… Для беспристрастного наблюдателя это неопровержимый факт. Вопрос только в том: справедлив ли этот отчасти сознательный взгляд… или же это временный предрассудок, которому суждено бесследно исчезнуть».

Обратим внимание на вывод выдающегося русского мыслителя, а он не одинок в этом выводе, что Европа видит в России и славянах «не чуждое только, но и враждебное начало», ибо это не факт, ушедший в историю навсегда, но это реалии дня сегодняшнего. И как только «наши» правители не угождали Европе, разросшейся в огромный Запад, – отношение к нам неизменно. И отказывались от собственного пути развития, бежали, чтобы догнать тот самый Запад и даже перегнать его по мясу и молоку (Хрущев), изменяли своей ценностной матрице в угоду западным ценностям, разоружались в одностороннем порядке (Горбачев), разрушали собственную тысячелетнюю державу, чтобы полюбили нас, давали присягу служить Америке (Ельцин), а они все равно нас не любят. Но каждое поколение политиков-либералов в России снова и снова ползут за признанием на Запад. Почему? Николай Яковлевич пытается объяснить этот феномен следующим образом: «Первая точка зрения, которую сформулировала для России европа, ее же разделяют русские европейцы: назначение России, которая движется по пути европеизации, – продолжать движение в этом направлении, а также выступать в роли носительницы европейского просвещения для среднеевропейских и среднеазиатских народов». С таким определением исторической миссии России Данилевский решительно не согласен. «Стоило ли, – восклицает он, – тысячу лет строиться, обливаясь потом и кровью, и составить государство в восемьдесят миллионов (из коих шестьдесят – одного роду и племени, чему, кроме Китая, мир не представлял и не представляет другого примера) для того, чтобы потчевать европейскою цивилизацией пять или шесть миллионов… оборванцев, да, пожалуй, еще два-три миллиона монгольских кочевников…»[137].

Русский ученый, один из основателей русской геополитической школы

Кто же в таком случае может указать на истинную историческую миссию России? На этот вопрос, по мнению Данилевского, ответ следует искать у славянофилов.

Хотя и здесь четкого ответа мы не получаем, но однозначно то, что высокомерная Европа определила нам историческую миссию: отказаться от собственной идентичности, слушаться европейцев во всем да еще и прислуживать им. Но не все и не всегда готовы исполнять их прихоти, а лишь единицы… Наши отцы и деды прочувствовали их похоти в годы Великой Отечественной войны: на фронтах и оккупированных территориях, в плену и концлагерях. Стремление российской национальной элиты играть независимую роль, создавать высокую культуру, искусство, включая военное, способность народа являть духовную силу и мужество в сражениях, намерение государства наращивать имперский потенциал, расширять и защищать свою территорию вызывали у европейских империй и тайных сил желание остановить Россию любыми доступными им средствами и способами. «Движимая враждебными побуждениями Европа была заинтересована в военном и революционном крушении России»[138]. Россия рассматривалась европейскими «элитами» в качестве богатой добычи и служебной силы, как, например, Индия (индусы воевали в Первой мировой в качестве британских солдат) или еще не колонизированная Америка. Присутствовали и другие причины. Но о них ниже.

В первой главе мы выделили восемь лучей геополитических интересов формирующегося российского государства. Обозначим их еще раз:

1) южный (Крым, Донбасс, Кавказ, Иран);

2) юго-западный (Карпаты, Балканы);

3) северо-западный (Прибалтика, Скандинавия, Англия, Голландия);

4) северный (Финляндия, Белое море);

5) северо-восточный (Северный Урал, Новая Земля, Таймыр);

6) восточный (Поволжье, Урал, Сибирь, Дальний Восток, Аляска);

7) западный (Польша, Чехия, Венгрия, Германия, Франция);

8) юго-восточный (Средняя Азия, Афганистан, Индия).

Отметим, что Англии и тем более США в этом перечне наших геополитических интересов нет. Но еще в 1846 году выдающийся русский военный мыслитель, организатор обновления российской армии Дмитрий Алексеевич Милютин в своей работе «Критическое исследование значения военной географии и военной статистики» писал, что главным противником Российской империи является Англия. Китай и США – естественные союзники[139], а с Германией нужно иметь тесный военно-политический союз. Обосновывал он также необходимость «подчинить Среднюю Азию (Туркестанский край), чтобы грозить Индии (Британской колонии. – Л. И.), сдерживая Англию». Эти же мысли более подробно и обоснованно он излагал в своих «Воспоминаниях»[140], написанных после своей отставки. Обстоятельно при этом обосновывал причины, почему Англия является основной угрозой России. Его ученики – генералы Пржевальский, Снесарев, Вандам (Едрихин) продолжили дело своего учителя. В трудах А. Е. Снесарева и А. Е. Вандама показывалась скрытая роль Англии и ее методы ведения колониальной войны и установления контроля над ключевыми объектами и стратегически важными маршрутами, бесконечное коварство и интеллект. В первой главе мы обращались к Снесареву, Григорьеву и другим военным аналитикам (геополитикам), вернемся еще раз на минутку: структура геополитического мышления англичан логична и более чем упорядочена; эта логичность и упорядоченность далеко не случайны. Вспомним также знаменитую фразу лорда Пальмерстона: «У Англии нет вечных друзей и союзников. Есть только вечные интересы». А «вечный интерес» британцев – жить за счет других. И на этом строится их политическая стратегия. Безусловно, в этом они талантливы, последовательны и настойчивы. И пусть не модно сейчас напоминать о том, что Кромвель первым в христианском мире узаконил ссудный процент и принял гонимых повсюду т. н. «венецианских купцов», то есть разрешил делать деньги из воздуха. Именно британцы потеснили такие морские державы Европы, как Голландия, Испания, Португалия, стали «хозяевами» мирового океана и главными колонизаторами планеты. И американский континент после Х. Колумба англосаксы возмечтали колонизировать, что и было сделано на практике. Но затем евроколонизаторы, объявив о независимости, не захотели быть зависимыми от той же Англии и образовали свое государство. Естественно, родственность душ уступила место разности интересов потому, что и у одних англичан, и у других, прибывших колонизировать Америку, был один и тот же культурно-цивилизационный код – выгода. Личная выгода – прежде всего. У лондонских англичан (так назовем граждан, не уехавших осваивать Америку) выгода заключалась в том, чтобы с американского континента текли потоки ресурсов, золота прежде всего. У американских англичан выгода заключалась в том, чтобы самим разбогатеть и создать богатое рабовладельческое государство. И вот несколько фактов, надерганных из «Википедии» и Интернета:

«Американская революция произошла более 200 лет назад, но до сих пор ее оценка не перешла в разряд академического спора, а остается горячей темой по обе стороны океана. Если для американцев происшедшие события – это война за независимость, то для британцев – мятеж, перешедший в гражданскую войну, раздуваемую внешними силами, Францией в первую очередь». «В Нью-Йорке стоит 45-метровая колонна – монумент, посвященный 11 000 американцам, погибшим во время Американской революции на британских кораблях, превращенных в плавучие тюрьмы».

За всю историю США внешний враг входил в столицу страны – Вашингтон – только один раз. И этим врагом были англичане, которые сожгли Белый дом во время англо-американской войны 1812 года.

«Иногда эта война называется второй войной за независимость. А одно из событий англо-американской войны – осада Балтимора, вдохновила автора гимна США». «Только к концу XIX века британо-американские отношения стали теплеть».

«Англия была нашим врагом так же часто, как и союзником» (Дин Ачесон, Госсекретарь США). «Сейчас в США только один праздник связан с Американской революцией – 4 Июля, День независимости. Раньше был еще и другой – так называемый День эвакуации, посвященный исходу британцев из Нью-Йорка 25 ноября 1783 года. В этот день последние британские солдаты отплыли из Нью-Йорка, оставив свой флаг Юнион Джек на столбе, специально покрытом жиром. После нескольких безуспешных попыток добраться до флага американцы прибили к столбу деревянные планки, с помощью которых ветеран войны Джон Ван Арсдейл сумел влезть на столб и сорвать британский флаг, заменив его на флаг юной республики. С тех пор в годовщину Дня эвакуации нью-йоркские подростки пытались повторить «подвиг» Ван Арсдейла – влезть на скользкий столб и содрать британский флаг. День эвакуации отмечался до самого начала Первой мировой войны. Со времен этой войны британо-американские отношения можно характеризовать как дружественные».

«Американцы и англичане бок о бок воевали в обеих мировых войнах. Закат Британской империи и рождение сверхдержавы Америки привели к «особым отношениям», о которых Черчилль, сын американки, говорил в фултонской речи. Отношения прошли проверку в окопах холодной войны и постепенно превратились в союз ведущего и ведомого. В новейшей истории одного из премьер-министров Англии даже назвали «пуделем» американского президента за слишком усердную поддержку американской политики».

«В экономике и политике американцы – главная сторона англосаксонского союза, что касается культуры, – здесь доминируют британцы. Даже «американский» язык так и остался вариантом английского. Наибольшее культурное воздействие на США Британия оказала в Викторианскую эпоху и в 60-е годы XX века. Американцы так и называют Британским Вторжением (The British Invasion) нашествие английской моды, музыки и фильмов в 60-е годы.

Добавим от себя, что англичанам удалось, путем кропотливой работы, навязать американцам свои ценности и свою политическую стратегию, включая рабство, эгоистический экономизм, расовый фашизм, страсть к сверхобогащению и мировой власти. Да и американская элита против этого не особенно и возражала.

И еще о геополитике. Основной закон геополитики (кстати, сформулированный и доказанный геополитическими школами Запада) – закон фундаментального дуализма. Он звучит так: есть в человеческом сообществе две геополитические сущности – континентальная и морская (океаническая) цивилизации, между которыми идет непрерывная непримиримая борьба. У этих сущностей разные смыслы бытия, целеполагания, политические стратегии. Основная категория геополитики – пространство во всем его многообразии. И за владение (господство) пространством также идут непрерывные войны, а за наиболее важные в тот или иной исторический отрезок времени пространства войны ведутся наиболее ожесточенно. В истории отмечено, что наиболее ожесточенные противостояния и войны велись за религиозно-духовное и культурно-цивилизационное пространства. (Те же крестовые походы, инквизиция, национал-фашизм, завоевание Северной Америки и др., когда шли не просто военные сражения, а уничтожались целые народы и цивилизации.) Это же, но без особой крови, наблюдалось и между англичанами и американцами в XIX веке. Победили «лондонские» англичане, навязав американцам свои ценности, образ жизни, политическую стратегию.

Российско-британские отношения, исторически англо-русские отношения, на межгосударственном уровне установились в середине XVI века. Из исторических источников известно об активности английских представительств вокруг российского престола и в венценосных кругах. В частности, об участии дипломатов из Лондона в убийстве Павла I, который не просто критически относился к политике Англии, но даже рассматривал поход в Индию. С воцарением на престоле Александра I заметно активизировались дипломатические отношения Российской империи с Англией, что импонировало интересам российского дворянства и купечества, заинтересованных в торговле на Балтии. Но Россия в первые годы царствования Александра I пыталась выстроить добрые отношения и с Францией. В результате мы получили войну с Наполеоном, который намеревался покончить в первую очередь с Британией.

В XIX веке Российская и Британская империи как великие державы активно участвовали в европейской политике. Во второй половине XIX века острое российско-британское соперничество развернулось в Средней Азии, на Дальнем и Ближнем Востоке. В Крымской войне (1853-1856) Великобритания выступила против России в союзе с Османской империей, Францией и Сардинским королевством. В последующие годы она активно противодействовала укреплению российского влияния на Балканах.

В июле 1905 года Николай II и германский кайзер Вильгельм II на острове Бьерке (Финский залив) подписали договор о военном сотрудничестве двух стран, острие которого было направлено против Англии[141]. Однако пробританское и франкофильское лобби в окружении Николая II не позволило реализовать его, и Бьеркский договор ратифицирован не был. Вместо него в августе 1907 года было подписано англо-русское соглашение об урегулировании всех спорных территориальных вопросов в Азии. У Британии и России к тому же уже были договоры с Францией: у Лондона с Парижем – «Сердечное соглашение», у России с Францией – соглашение о военно-политическом союзе. Таким образом, Великобритания, Франция и Россия составили Антанту – военный блок, противостоявший Тройственному союзу (Четвертной союз – Австро-Венгрия, Германия, Италия, Болгария). Острые противоречия между Англией и Германией сыграли первостепенную роль в возникновении Первой мировой войны. Но к началу войны британский Генеральный штаб уклонился от разработки конкретного плана ведения боевых действий на Европейском континенте, традиционно рассчитывая воевать с противником штыками своих союзников. Единственное, на что сподобились английские «стратеги», так это на подготовку 160-тысячного экспедиционного корпуса в составе шести пехотных и двух кавалерийских дивизий, который предполагалось сосредоточить на левом фланге французских войск»[142]. (После Октябрьской революции Великобритания приняла участие в иностранной военной интервенции против Советской России).

Французский генштаб планировал проведение двух наступательных операций, но избрал стратегию «выжидательной войны», что привело французскую армию к катастрофе уже в приграничных сражениях. Французское командование обратилось к России с просьбой прислать в состав своих вооруженных сил русские войска. Что и было сделано – Россия направила в действующие войска французов усиленный особый экспедиционный корпус. Германский генеральный штаб сосредоточил на Западном фронте 86 пехотных, 10 кавалерийских дивизий и 5 тысяч орудий. Австро-Венгрия бросила на Восточный фронт против России четыре полевых армии. Россия сформировала два фронтовых объединения (против Германии и Австро-Венгрии) в составе девяти общевойсковых армий. В последующем был сформирован Кавказский фронт против Турции.

Военные действия 1915-1916 гг.

Одной из причин поражения в весенней кампании 1915 г. стали серьезные проблемы в снабжении армии. Войска испытывали острую нехватку вооружений и боеприпасов. Не хватало винтовок. Солдатам приходилось совершать специальные вылазки на передовую – собирать винтовки убитых товарищей. Территориальные потери сопровождались огромными людскими жертвами.

СПРАВОЧНО

«В Первую мировую войну армия являлась основным оперативным объединением сухопутных войск. Армии имели переменный состав, зависящий от боевых задач и условий вооруженной борьбы. В начале войны они включали в себя 4-5 армейских корпусов, 3-4 отдельные пехотные дивизии, 4-5 кавалерийских дивизий, а их численность достигала 220-250 тыс. человек. Первоначально русское верховное командование выставило против германских войск две армии (1-ю и 2-ю), против австро-венгерских – четыре (3,4,5 и 8-ю), а с октября 1914 года против турецких – одну (Кавказскую). Кроме того, по одной армии (6-я и 7-я) было оставлено для охраны побережий Балтийского и Черного морей. За годы войны проведенные мобилизации, наращивание количества корпусов и дивизий, увеличение протяженности фронта и рост масштабов вооруженного противоборства привели к возрастанию числа оперативных объединений[143].

Попытка решать в новых условиях прежнюю триединую задачу – приобретать территории, удерживать и осваивать приобретенное, играть ведущую роль в европейских и восточных делах – оказалась для императорской России уже непосильной[144]. (Она оказалась по плечу России времен «второй империи» – Советскому Союзу.) Тяжелое поражение в русско-японской войне 1905 года показало надлом имперской напряженности России и привело к Первой русской революции. Нужно было изменять стратегию внешней политики и сосредотачиваться на наращивании внутренней силы и стабильности государства, а во вне проявлять высокую политико-дипломатическую гибкость. Для этого необходимо было подключать лучшие умы и слушать мудрость (волхвов). Этого не случилось.

Напомню уважаемому читателю, что основной причиной Первой мировой войны специалисты считают «резкое обострение экономического, военно-политического и колониального противостояния Германии и Великобритании в начале ХХ века»[145]. Второй по важности причиной было обострение давнего (еще с наполеоновских войн 1799-1815 гг.) конфликта между Францией и Германией и франко-прусской войны 1870-1871 гг., борьбы за гегемонию в Европе, а также столкновение в территориальном вопросе за Эльзас и Лотарингию и колониальном споре в Марокко. Со стороны Антанты было задействовано 10 млн 120 тыс. штыков и сабель (пехота и кавалерия), со стороны Четвертного союза – 6 млн 120 тыс.

6 апреля 1917 года Конгресс США объявил войну Германии. США незамедлительно расширили масштабы экономической и военно-морской помощи союзникам и начали подготовку экспедиционного корпуса для вступления в боевые действия на западном фронте. Согласно принятому 18 мая 1917 года закону об ограниченной воинской повинности, в армию призывался 1 млн мужчин в возрасте от 21 до 31 года, для участия в европейской войне были сформированы две армии в составе 31 дивизии.

Первые американские войска прибыли во Францию в июне 1917 года, но лишь в октябре на линию фронта прибыла первая дивизия[146]. По итогам Первой мировой войны США стали крупным кредитором воюющих стран, инициатором заключения перемирия и Версальского мира; президент Вудро Вильсон реализовал свою идею создания Лиги Наций.

А теперь задумаемся кто и за что воевал в Первой мировой? За чьи интересы воевала Россия, и кто в итоге войны оказался в выигрыше, а кто проиграл?

В 1916 году в Париже состоялся экономический форум[147]. В его работе приняли участие восемь государств: Франция, Англия, Россия, Италия, Япония, Бельгия, Сербия и Португалия. Их представляли делегации, включавшие целый ряд ведущих министров. Инициатором проведения конференции выступила Франция, ее активно поддержала Англия. Официальной целью провозглашалась разработка обширной системы мер по экономической блокаде Германии в послевоенный период, то есть ограничить возрождение ее промышленности и торговли, утвердив в Европе англо-франко-русское доминирование. Тон работе задал почетный председатель Конференции премьер Франции А. Бриан. В своем выступлении он показал насколько тесно связаны политика и экономика, а это значит, что борьба с общим врагом должна продолжаться и после прекращения боевых действий, уже на экономическом поле. Торгово-промышленная изоляция будет сильным ударом для Германии, причем немцы не смогут даже мечтать о каком-либо реванше. Казалось бы, созыв такой конференции логичен: близилось успешное завершение войны, а это давало уникальный шанс подорвать потенциал главного противника и предупредить его возможный реванш. Однако Россия, в отличие от союзников по военной коалиции, не видела для себя перспектив в переносе противоборства в экономическую область. Ведь именно Германия превратилась в течение XIX века в нашего ключевого торгово-промышленного партнера, постепенно вытеснив с этой позиции Великобританию. Так, с 1820 по 1880-е годы английский экспорт и импорт с Россией неуклонно сокращался: с 40 % до 21 % и с 48 % до 15 %, а немецкий – наоборот возрастал (с 16 % до 36 % и с 10 % до 25 % соответственно)[148]. В дальнейшем сотрудничество с немцами еще больше расширилось. К началу Первой мировой войны качественная немецкая продукция составляла почти 47 % всего российского импорта[149].

Очевидно, что выпадение вследствие войны такой значительной доли торгового оборота для российской экономики было близко к катастрофе. И на это обстоятельство – освобождающийся российский рынок – наши союзники смотрел и с вожделением. Американский посол в России Д. Фрэнсис в своих воспоминаниях откровенно пишет, что Англия и Франция намеревались после войны прибрать его к рукам[150]. Идея заменить Германию на российском экономическом пространстве выходит на первый план при подготовке к Парижской конференции. Проекты договоренностей предполагали, что по завершении войны Россия будет прочно привязана к Европе в экономическом отношении. Обсуждалось создание общей палаты для эмиссионных банков Англии, Франции, России и Италии, которая регулировала бы все расчеты между четырьмя странами. По мнению англичан, каждой стране следовало бы развивать те отрасли промышленности, которые уже имелись ранее или возникли по необходимости во время войны. Но главное – заговорили о формировании единого таможенного союза, что облегчило бы доступ стран на рынки друг друга. В рамках этого проекта Россия должна была отказаться не только от приобретения высококачественных немецких изделий, особенно техники и оборудования, но и от немецкого рынка – главного для сбыта российских сельскохозяйственных продуктов. Германия потребляла 38 % всего российского экспорта (в основном пшеницу и ячмень), тогда как Англия 11 %, а Франция – всего 5 %, а потребности союзников в зерновых традиционно покрывались ресурсами собственных колоний. В результате на смену русско-германскому торговому договору 1904 года выдвигались довольно туманные перспективы. Более того, отдельные рекомендации означали, по сути, открытое вмешательство в российское законодательство, в российские дела. Как иначе можно воспринимать, например, идею определения ставок таможенных тарифов не российским правительством, а смешанной франко-русской комиссией? Или предложение (под предлогом борьбы с немецкой конкуренцией) допустить в российские порты французских экспертов для контроля качества экспортируемых товаров?

Парижская экономическая конференция союзников 1916 г.

Эта неблагоприятная для России атмосфера, возникшая при подготовке Парижской конференции, нисколько не смущала отечественных либералов[151]. По их убеждению, инициативы союзников помогут России избавиться от узких, издавна укоренившихся стереотипов уничтожить вассальную зависимость от «германца, опьяненного идеей всемирного господства».

Едва ли какая-нибудь европейская держава в состоянии противостоять немецкой экономической экспансии в одиночку (даже Великобритания терпит от нее ущерб). Зато антигерманская коалиция способна справиться с этой угрозой, а экономическое сближение с союзниками откроет для России новые пути международного торгового сотрудничества. Либеральные «Русские ведомости» декларировали: «Великобритания, Франция, Бельгия должны занять на русских рынках более видное место, чем то, которое принадлежало им до войны, и необходимые для этого меры будут, надо надеяться, приняты…»[152]

Либералы были уверены, что введение льгот в нашем таможенном тарифе для этих стран откроет перед Россией самые широкие перспективы и повлечет, в свою очередь, аналогичные шаги со стороны европейских партнеров. Как они уверяли, война встряхнула англичан, продемонстрировав им опасные стороны экономического эгоизма, и «переделала французов», смыв с них налет психологии рантье и разбудив здоровые силы. Общность целей поможет найти разумное сочетание интересов и подскажет, как обуздать Германию.

Экспортная ориентация обязывала Россию сохранить значение главной житницы Европы. Главным в этом отношении оставался рынок Германии, поэтому отказываться от него было нецелесообразно, особенно если союзники не обеспечат надлежащие условия для нашего сбыта и не перестанут отдавать предпочтение своим колониям. Другой важный момент экономических перспектив – экспорт промышленной продукции с добавленной стоимостью. Россия имела прекрасные возможности для переоборудования предприятий и роста промышленного производства. Трудовые резервы были огромны. Прогнозировалось, что в ближайшие 30 лет Россия по численности населения обгонит все европейские страны. К середине XX века ее население должно было достигнуть 344 млн человек, в то время как население всей Европы – 336 млн.[153]

К этому нужно добавить дешевизну российской рабочей силы: средняя зарплата в Англии составляла около 550 руб. в год, во Франции – 540, в Германии – 450, а в России – 250 руб. Эти преимущества могли стать мощным фактором индустриального подъема.

Важный практический вопрос, который требовал согласования на конференции, касался подданных вражеских стран, а также принадлежащих им активов и имуществ. Союзники настаивали на усилении ограничительных мер. В России это вызывало недоумение, так как у нас в этом отношении уже было сделано гораздо больше, чем в той же Франции или Англии. По отношению к предприятиям, принадлежавшим «неприятельским подданным», применялись две меры: либо секвестр, либо принудительное управление; этой категории лиц запрещено владеть землей.

Но Россия ясно давала понять, что «прежде всего и больше всего будет заботиться о достижении своих целей и своих задач». И потому «немца у нас должен заменить не кто-то, а мы сами».

На фоне кризиса с союзниками по Антанте завязывалось деловое сотрудничество с Америкой. Ситуация в России многим напоминала положение Соединенных Штатов после Гражданской войны 1860-х годов: значительное обременение государственным долгом, расстройство денежного обращения, финансовое перенапряжение. В США эта картина изменилась радикальным образом за полтора десятилетия. Обильный приток иностранных капиталов позволил разработать природные богатства и поднять национальный доход. Россия же находилась примерно в тех же условиях, что и все охваченные войной страны, однако обладала, по сравнению с ними, очевидными стартовыми преимуществами – неисчерпаемыми природными и людскими ресурсами. Поэтому заокеанский опыт казался здесь особенно ценным; считалось, что капитал США может и должен найти у нас применение. Американский бизнес после длительного игнорирования российского рынка наконец заинтересованно повернулся к нему лицом. Пресса сообщала: в посольства России и США поступило около двух тысяч письменных запросов от американских концернов и фирм, желающих завязать коммерческие связи. Многие из них соглашались принимать в уплату за свои товарные поставки государственные бумаги русских военных займов[154]. Французы увеличение кредитов поставили в прямую зависимость от обязательства России по окончании войны выплачивать половину долга не деньгами, а зерном, лесом и проч. Наш Минфин возражал: правительство ранее получало кредиты «против своей подписи», точно соблюдая все требования и никогда не давая дополнительных гарантий. А приобретение товаров, которые накапливались бы для уплаты половины долга, нельзя рассматривать иначе как добавочные гарантии по займам. Не стоит также забывать, что после войны продажа товаров на иностранных рынках являлась надежным способом восстановить курс рубля.

Комплекс этих вопросов по указанию Николая II обсуждался на особом финансово-экономическом совещании 8 августа 1916 года. Серьезные возражения вызвал пункт итоговой резолюции Парижской конференции о предоставлении преимуществ союзникам в использовании природных богатств России и рынков сбыта для ее продукции, а также о понижении его таможенных пошлин. В целом резолюция была признана неприемлемой, так как в ней не было сказано, что преимущества будут предоставляться союзникам в том случае, если у всех стран будут равные условия. Однако принцип взаимности фактически сводился на нет заявлением, что такие преимущества зависят от наличия возможностей.

Франция и Англия с нетерпением ожидали решения весь август 1916 года, но русское правительство не спешило одобрять итоги Парижской конференции. В конце концов, Россия предложила сопроводить ратификацию особой оговоркой, которая, являясь неразрывной частью акта, не будет подлежать оглашению. В ней фиксировалось право проводить намеченные мероприятия, исходя из экономических реалий страны. Поначалу союзники, не возражая в принципе, пожелали уточнить текст этой оговорки, но затем предпочли ратифицировать резолюцию без всяких оговорок. Процесс пришел к своему логическому завершению в конце октября, когда ход переговоров был обсужден на заседании правительства. Большинство высказалось против утверждения резолюции Парижской конференции.

Николай II и командующие фронтами на заседании Ставки

Таким образом, в ходе обсуждения принципов послевоенного устройства мировых рынков среди союзников возник политический кризис. И кризис этот стал следствием не военных проблем (они не выглядели непреодолимыми), а глобальных экономических противоречий. Основных наших партнеров по блоку никак не устраивали заявленные Россией экономические планы, что и вызвало изменения в их политическом поведении. И я встаю на сторону тех исследователей, кто связывает результаты Парижской экономической конференции с запуском тайной операции по свержению Николая II и приведению к власти в России либералов. При этом отметим, что те, кто наиболее активно проявлял себя в свержении государя, были ярыми сторонниками резолюции англо-французской конференции. Есть над чем задуматься, вспомнив фразу К. Маркса о том, что нет такого преступления, на которое не рискнул бы капиталист, в случае, если ему «светит» 300 процентов прибыли.

И в заключение темы о конференции еще один штрих. Немецкие деловые круги (вероятно, совместно со сторонниками В. И. Ленина) организовали нелегальную поездку в Германию Л. Б. Красина (будущего советского наркома внешней торговли). До революции он примкнул к большевикам, а затем, отойдя от партийной работы, нашел себя на предпринимательской ниве, пробившись в директора-распорядители концерна «Сименс-Шуккерт». Красин располагал серьезными связями в немецкой промышленной среде, и именно ему было предложено через Швецию прибыть на встречу к генералу Людендорфу. Во время аудиенции, которая длилась около полутора часов, Красин должен был убедить начальника германского штаба в необходимости мира с Россией, дабы уйти от поражения[155].

Начнем с мнения профессионального историка: «…в нашей историографии по понятным причинам не указывали на еще одну, может быть, важнейшую причину начала войны – деятельность всемирного масонского центра, который в значительной степени контролировался еврейским интернациональным капиталом, в частности могущественным банкирским домом семейства Ротшильдов. Еще в 70-е гг. XIX в. один из лидеров всемирного масонства А. Пайк сформулировал программу завоевания мирового господства, где, в частности, говорилось, что для достижения этой конечной цели понадобится три мировых войны и уничтожение великих мировых держав, прежде всего православной России… По итогам Первой мировой войны с исторической арены исчезли четыре из пяти мировых империй – Российская, Германская, Австро-Венгерская и Османская. Сохранилась только Британская. Почему? Этот вопрос серьезному научному исследованию не подвергался.

Знаменитый студент Гаврило Принцип, застреливший наследника австрийского престола эрцгерцога Франца Фердинанда, был не только членом сербской националистической организации «Народна обрана», но и входил в одну из масонских лож («Молодая Босния» или «Черная рука»), существовавших на территории Австро-Венгерской монархии»[156].

Официально все масонские ложи в России были закрыты в 1822 году, но после декабрьского вооруженного восстания на Сенатской площади, которое Николай I и его спецслужбы связывали с масонским заговором, были приняты дополнительные меры по закрытию деятельности лож на территории России. Несколько позже была создана спецслужба (имперская разведка) по наблюдению за масонскими ложами и внедрению в них спецагентов. Однако в 70-90-е годы XIX столетия многие российские либералы и противники царского режима хлынули в заграничные ложи, прежде всего французские, оставаясь гражданами Российской империи. Широкое присутствие таковых отмечалось в ложах «Взаимопомощь», «Соединенные друзья», «Космос», «Гора Синай» и др. В 1901 году один из видных российских масонов М. М. Ковалевский (1851-1916) основал в Париже Русскую школу общественных наук, через которую прошли более 400 «студентов». На самом деле это была школа по подготовке масонской среды непосредственно в России. «Студенты» – выпускники Русской школы общественных наук, вернувшись в Россию, активно включились в работу по развитию масонского движения. По мнению историка В. Брачева, именно в этот период масонское движение в стране формировалось не как эзотерическое традиционное тайное движение, а как политическая организация масонского типа, главной задачей которого являлось «освобождение России от царского режима». С восшествием на царский престол Николая II в стране наметилась либерализация политического процесса, в том числе создание и деятельность масонских лож жестко не пресекалось. В 1906 году в Москве и Петербурге были открыты масонские ложи «Возрождение» и «Полярная звезда», в состав которых входили видные государственные и политические деятели. В 1908 году российские ложи вошли в состав ложи «Великий Восток Франции», затем были открыты новые ложи: «Северное сияние», «Заря Петербурга», «Звено одной цепи», «Истина» и Военная ложа. В ноябре 1908 года в Санкт-Петербурге состоялся I съезд масонов России, на котором присутствовали более 60 «вольных каменщиков». На съезде были созданы руководящие органы масонства – Верховный совет (председатель – князь С. Д. Урусов) и Совет восемнадцати (глава – князь Д. О. Бебутов). В 1910-1911 гг. было создано еще несколько масонских лож, а также было принято решение избавиться от адептов «нравственного масонства» и существенно обновить свои ряды. Общим лидером был избран один из лидеров партии кадетов Н. В. Некрасов. Были созданы также ложи «Малая медведица» (Санкт-Петербург) и думская ложа «Роза». Членами масонских лож являлись кадеты Н. Некрасов, А. Колюбакин, В. Степанов, меньшевики Н. Чхеидзе, М. Скобелев, Е. Гегечкори, прогрессист А. Коновалов, трудовик А. Керенский и др. Летом 1912 года состоялся Учредительный съезд «Великого Востока», который объединил все существующие масонские ложи России и избрал Верховный совет, секретарем которого стал Н. Некрасов. К концу 1913 года Верховному совету «Великого Востока» подчинялись 40 масонских лож, в которых состояло 400 «братьев» разной степени посвящения[157]. Наиболее мощной и влиятельной являлась Военная ложа, в состав которой, по исследованию В. Брачева, входили генералы В. Гурко, М. Алексеев, А. Свечин, П. Половцев, Н. Рузский, А. Крымов. Членом Военной ложи являлся лидер октябристов А. Гучков. В 1915 году происходит радикализация ложи «Великий Восток народов России» и целью ставится уничтожение монархии «путем переворота». На лидирующие позиции в боевых организациях выдвигаются Б. Савинков, Н. Аксентьев и им подобные. Генеральным секретарем Верховного совета на III съезде ложи «Великий Восток» избирается А. Керенский.

«Кстати, именно Военная ложа сыграет исключительно важную и во многом негативную роль в февральско-мартовской революции 1917 г. и отречении Николая II от престола»[158]. Отметим только, что российские масонские ложи строго подчинялись «братьям» более высокого уровня посвящения – западным масонским ложам. И после отказа российского правительства принять резолюцию Парижского экономического форума, то есть добровольно отдать суверенитет и природные богатства «союзникам», масоны приняли решение (точнее будет: получили приказ) на устранение не только Николая II, но и монархического режима. А значит – развала российской государственности и уничтожения русской цивилизации.

И несколько слов еще об одной тайной организации – ордене иезуитов. По сути, это спецслужба Ватикана, весьма разветвленная, эффективная, жестокая. В России он расцвел в эпоху царствования Павла I, но в 1815 году был закрыт Александром I[159]. При Николае II структуры этого ордена оживились в России и имели влияние в германии. Вот как характеризовал этот орден французский исследователь эдмон Пари: «Иезуиты – это шпионы и наемные убийцы католической церкви. те, кто верит в то, что орден иезуитов – это религиозная организация, жестоко ошибаются. Они есть и всегда были политической структурой во всех отношениях. это политический инструмент воздействия на общество с помощью сказочных персонажей и ритуалов, заимствованных из более древних религий. Разделение на церковную и светскую власть для католической церкви фиктивно и не имеет никакого значения, т. к. она неусыпно и неустанно работает ради приобретения власти мировой и не гнушается никакими средствами. ее власть зиждется на массовых убийствах, пытках, массовом грабеже, организованных преступлениях, оболванивании населения и отсекания его от настоящей духовности и магической силы. Она контролировала королей, королев, знать, президентов, правительства и почти каждого, кто имеет какую-то власть»[160].

Вот в такой ситуации оказалась Российская империя перед Первой мировой войной и в ходе нее. Мощные, агрессивные внешние и внутренние силы вели наступление против ее государственности, территориальной целостности и суверенитета. Царский режим при слабом государе – он же глава Церкви, (помазанник Божий) и Верховный главнокомандующий – был обречен. К тому же последние 10 лет царствования Николая II происходила чехарда в структуре высшей власти. За эти годы сменилось 8 глав правительства, десятки министров, перманентно изменялись их функции и обязанности. Естественно, все возникающие и нарастающие проблемы упирались в фигуру Николая II. И хотя у будущего русского царя были хорошие учителя (обер-прокурор Святейшего синода К. П. Победоносцев, будущий министр финансов И. Х. Бунге, историки С. М. Соловьев и В. О. Ключевский, начальник Главного штаба генерал Н. Н. Обручев, курс Академии Генерального штаба читал будущий военный министр – генерал А. Ф. Редигер), по отзывам многих современников, «последний русский самодержец не обладал яркими природными дарованиями, имел весьма средние интеллектуальные способности и, что особенно печально, отличался полным безволием… Его мировоззрение представляло собой некую смесь махрового абсолютизма с богословской мистикой и фатализмом. Для Николая было также характерно полное равнодушие ко всему, что выходило за рамки придворной жизни и семейных отношений. Царствовать, а не править, – стало «профессиональным» кредо последнего в истории России «горе-самодержца», и этим он погубил не только себя и свое семейство, но и Великую Россию»[161]. Напомним также, что Николай вступил на престол в возрасте 26 лет, а через три недели после кончины отца Александра III он обвенчался с англо-германской принцессой Алисой Гессен-Дармштадской, женщиной волевой, но не знающей России. Первые годы царствования Николая II большую стабилизирующую роль в государстве играла вдовствующая императрица (матушка Николая) Мария Федоровна, умная и властная, рядом с которой были К. П. Победоносцев[162], ряд интеллектуальных генералов и политиков, включая великих князей. Но новая царица «выдавила» Марию Федоровну и та уехала в Киев, а вокруг новой императрицы возникло «теневое правительство», прозванное в «элитном народе» камарильей. Ни одного серьезного политика и интеллектуала в нем не было.

Мудрость и интеллект оставили царские покои. А в стране назрел процесс перехода от традиционного аграрного общества к индустриальному, требовался мощный интеллектуально-нравственный проект модернизации общественного сознания, сонм новых идей и определение путей дальнейшего развития Империи. Но увы. Доктрина графа С. С. Уварова «Самодержавие, Православие, Народность» выхолащивалась и заменялась доктриной западнического подражания, традиционные духовные ценности – патриархальность, соборность, общинность, религиозно-нравственные приоритеты подменялись лозунгами западной демократии, свободы, парламентаризма. И под эти требования происходило формирование массовых политических партий и движений различной направленности, возникали боевые террористические организации, боевые группы и пр. Страна пошла вразнос.

К сентябрю 1917 года возникла реальная вероятность распада российского государства.

Вновь замаячил вопрос: Россия или Московия?

События 1917 года не просто обретали драматический характер, связанный с мировой войной, но и охватили все сферы жизнедеятельности государства, все слои населения, обретали общероссийский масштаб. Системно рушились основы государственной и общественной конструкции, на поверхность стремительно выходили все изьяны Российской империи, накопленные в веках исторические ошибки. В числе таковых проявляли себя ошибки во внешней политике и, пожалуй, главная из них – попытка встроиться в западную модель развития, в западные европейские проекты – британский и германский одновременно, каждый из которых был по-своему враждебен интересам России. Далее: предшествующими поколениями интеллектуальной и правящей элиты было выработано и осуществлялось на практике две геополитических доктрины – православно-славянская «Москва – Третий Рим» и позднее евразийская. В период правления Николая II от них фактически отказались. Третий момент: социальное расслоение в обществе не устранялось, подавляющая часть населения нищала и подвергалась нарастающей эксплуатации. Плюс усиливалась внешняя «эксплуатация» российских природных ресурсов, рабочей силы; финансовая система обретала колониальную зависимость. В стране не оказалось политической силы и лидирующей элиты, способной комплексно предложить и реализовать на практике качественные системные изменения действующей сущности власти и государства. В политической элите и окружении государя происходили распри по поводу в чей проект встроиться: в германский или во франко-британский. Безусловно, внешние силы использовали эти слабости и играли на разрушение российской государственности. Начнем с конкретики 1917 г.

СПРАВОЧНО

(из материалов книги Ю. Н. Жукова «Первое поражение И. В. Сталина. М., 2011)

(19) марта 1917 г. – провозглашение во Владикавказе Временного Центрального комитета объединенных горцев Северного Кавказа.

7 (20) марта 1917 г. – постановление Временного правительства, вводившее акт «Об утверждении конституции Великого Княжества Финляндского и о применении ее в полном объеме».

17 (30) марта 1917 г. – «Воззвание к полякам» Временного правительства (о создании независимого Польского государства).

25 марта (7 апреля) 1917 г. – Крымско-татарский курултай в Бахчисарае выдвигает лозунг «Крым – для крымцев!».

30 марта (12 апреля) 1917 г. – два постановления Временного правительства о национальном размежевании Лифляндской губернии.

Конец апреля (начало мая) 1917 г. – Туркестанский мусульманский центральный совет провозглашает автономию Туркестана.

15 (28) апреля 1917 г. – съезд Тюркской партии федералистов в Баку (решения: территориальная автономия Азербайджана, Туркестана, Киргизии и Башкирии; национальная автономия поволжских и крымских татар и всех вообще тюркских народностей).

6 (19) мая 1917 г. – подтверждение этих решений московским Всероссийским мусульманским съездом.

Украина:

4 (17 марта) 1917 г. – провозглашение в Киеве трехпартийного «Национального центра» во главе с Петлюрой.

5 (18) марта 1917 г. – обращение Центральной Рады «К украинскому народу».

19 марта (1 апреля) 1917 г. – демонстрация в Киеве с резолюцией поддержки требований Центральной Рады (об автономии Украины).

6 (19) апреля 1917 г. – проведение «Украинского национального съезда» (не дожидаться Учредительного Собрания, а создавать основания автономной жизни).

5 (18) мая 1917 г. – созыв в Киеве «Украинского войскового съезда» (требование национально-территориальной автономии Украины).

Выдвинутый войсковым съездом лозунг «национализации армии» был одобрен 19 июля (1 августа) 1917 г. Верховным Главнокомандующим генералом Л. Г. Корниловым (34-й армейский корпус переименовывается в 1-й Украинский).

Большевики никакими властными полномочиями еще не располагали. Страна стремительно разрушалась, регионы империи разбегались от центра, единой общероссийской системы власти и управления в стране не существовало. Как и не было ни у какой-либо политической силы серьезной программы действий по выводу страны из опасного кризисного состояния. Даже генералитет империи был разобщен, и более-менее в чем он был един с Л. Г. Корниловым, так это в том, что в стране необходимо жесткой рукой навести порядок. Т. е. речь шла об установлении в стране военной диктатуры, против чего выступали большевики. Но и эта попытка не удалась, да и к чему бы она привела – неизвестно: система управления, основанная на самодержавии, рухнула, а о других формах правления шли сплошные дискуссии, Временное правительство оказалось с первых дней недееспособно.

В такой ситуации большевики, по настоянию В. Ленина, взяли курс на вооруженное восстание, заложив в основание властной системы управления разноуровневые советы народных представителей (депутатов). Военной силой большевиков являлись отряды Красной гвардии – вооруженные рабочие, солдаты и матросы. Но и в РСДРП и их союзников – социал-революционеров по этому вопросу единства не было. Не было единства и по другому важнейшему вопросу: для какой цели необходимо взятие власти? Подавляющее число сторонников большевиков выступало за взятие власти с целью спасения России от развала и возрождения ее государственности. Но в политическом руководстве партии была группировка (Ленин был в ее составе), выступавшая за разжигание Россией мировой революции. К этой позиции примыкала и партия «Бунд». Гражданская война в стране становилась неизбежной и жестокой…

Попытки представить события 1917 года верхушечным переворотом, на мой взгляд, не являются корректными. Да, можно так квалифицировать отстранение от власти Николая II. Но дальнейшие события затронули все слои российского общества, вовлекли в конкретные действия миллионы людей, затронули практически каждую семью, все национальные общины. Общество поставило во всероссийском масштабе вопрос об изменении сущности государства. Это уже революция.

Откуда возникла жестокость внутри российского общества в периоды революции и Гражданской войны?

Этот вопрос волновал автора не один год и даже не одно десятилетие. Почему русский народ, добрый, гостеприимный, отзывчивый на чужую боль, вдруг проявлял небывалую жестокость не к внешним врагам, а к своим согражданам, участвуя в массовых убийствах и зверствах. Кто такие белые и красные в годы Гражданской войны? Это в основе русские люди, причем и те, и другие выступавшие за единую и неделимую Россию. В более ранних работах я писал, что память – это вид особой энергии (см. «Утраченный разум»), а энергия никуда не исчезает, она лишь трансформируется в иные виды энергии и проявляется в конкретных действиях. И отвечая на вопрос о революционной жестокости, репрессиях, пытках в том числе, я отсылал читателя к жестокостям, проявляемым в прежние века государями, боярами, помещиками, чиновниками и прочими властителями к своим крепостным, подчиненным, просто к согражданам. Остаюсь при своем прежнем мнении, не являясь специалистом.

«Варианты наказаний были самыми разными: тюремное заключение, каторжные работы, лишение прав и состояния, кнут, шпицрутены и батоги, казни. Вырывание клещами ноздрей перестали использовать только в 1817 году, а клеймение в 1863 году. В Петровские времена казни и пытки применялись часто, даже за кражу при ущербе свыше 20 рублей. Жестокостью наказаний отличалось правление Анны Иоанновны. При Елизавете казней не было, но пытки никто не отменял. Екатерина II была противницей пыток, но вернула казни. В XIX веке законы стали либеральнее, пытки при дознании отменили, да и казнили относительно редко.

За не слишком тяжкие прегрешения часто били батогами – деревянными палками толщиной с палец. Батоги считались в первую очередь наказанием позорящим, а не причиняющим физические страдания. Кнут долгое время считался одним из самых эффективных способов и покарать осужденного, и заставить пока еще подозреваемого рассказать обо всем, что он сделал (а иногда и не сделал). Официально его перестали применять в 1845 году. Упорствующим могли мешать спать, поместить в тесную клетку, в которой можно только стоять. Наказание шпицрутенами практиковали с 1701 до 1863 года. Под этим словом подразумевают либо длинную гибкую палку, либо шомпол. Осужденного прогоняли сквозь строй солдат, каждый из которых должен был ударить его по спине. Таких ударов могло быть и несколько сотен, и несколько тысяч, что приводило к увечьям и даже смерти. Применялась эта кара к военным в том числе потому, что считалось: удар товарищей менее позорен, чем удары палача. В 1785 году дворянству была дарована жалованная грамота, отменявшая для дворянства физические наказания. Также от них освободили купцов первой и второй гильдий, еще ранее представителей духовенства.

Публичные казни и наказания собирали толпы народа. «Благородиям» обычно рубили головы, людей простых вешали, особо отличившихся могли колесовать или четвертовать. Разбойников еще в XVIII веке сажали на кол, богохульников или вероотступников в лучших традициях инквизиции сжигали на кострах, так же как и уличенных в гомосексуализме (последнее относилось только к военным и морякам, для гражданских наказания были мягче). Вот как описана одна из казней при императрице Анне Иоанновне в книге «Старый Петербург» публициста XIX века Михаила Пыляева: «Одно подозрение в поджоге тогда неминуемо влекло смерть. Так, по пожару на Морской улице Тайная канцелярия признала поджигателями, «по некоторому доказательству», крестьянского сына Петра Петрова, называемого «водолаз», да крестьянина Перфильева; их подвергли таким тяжким смертным пыткам, что несчастные, «желая продолжать живот свой», вынуждены были облыжно показать, будто их подучали к поджогу другие люди, которые на самом деле не были причастны. В конце концов Петрова и Перфильева сожгли живыми на том месте, где учинился пожар. Рассказывает англичанин Дж. Кук: «Были схвачены трое поджигателей – двое мужчин и одна женщина. Через несколько дней я видел, как их казнили на руинах Морской. Каждый из мужчин был прикован цепью к вершине большой вкопанной в землю мачты; они стояли на маленьких эшафотах, а на земле вокруг каждой мачты было сложено в форме пирамиды много тысяч маленьких поленьев. Эти пирамиды были столь высоки, что не достигали лишь двух-трех саженей до маленьких помостов, на которых стояли мужчины в нижних рубашках и подштанниках. Они были осуждены на сожжение таким способом в прах. Но прежде чем поджечь пирамиды, привели и поставили между этими мачтами женщину и зачитали объявление об их злодействе и приказ о каре. Мужчины громко кричали, что, хотя они и виновны, женщина ни в чем не повинна. Тем не менее ей была отрублена голова. Ибо русские никогда не казнят женщин через повешение или сожжение, каким бы ни было преступление. Возможно, если бы императрица находилась в Петербурге, женщина получила бы помилование. Однако говорили, что ее вина была совершенно доказана, и о том, что злоумышленники были исполнены решимости совершить это отвратительное преступление, женщина знала еще за несколько дней до него».

Казнь Пугачева подробно описывает известный мемуарист Андрей Болотов. Автор, человек просвещенный, увлеченный наукой, собирался отправиться в свое имение, но на выезде из города встретил друга, предложившего задержаться ради такого примечательного события. «Я неведомо как рад был, что случился со мною такой товарищ, которого все полицейские знали и которому все там коротко было известно. Сидел он с кем-то рядом, а против его сидел поп. Повозка была устроена каким-то особым образом и совсем открытая, дабы весь народ мог сего злодея видеть. Все смотрели на него с пожирающими глазами, и тихий шепот и гул оттого раздавался в народе. Но нам некогда было долго смотреть на сие шествие, производимое очень медленно, а мы, посмотрев несколько минут, спешили бежать к самому эшафоту, дабы захватить для себя удобнейшее место для смотрения. Весь оный в некотором и нарочито великом отдалении окружен был сомкнутым тесно фронтом войск, поставленных тут с заряженными ружьями, и внутрь сего обширного круга не пускаемо было никого из подлого народа. Но товарища моего, как знакомого и известного человека, а при нем и меня, пропускали без задержания, к тому ж мы были и дворяне, а дворян и господ пропускали всех без остановки… Не успела колесница подъехать с злодеем к эшафоту, как схватили его с ней и, взведя по лестнице на верх оного, поставили на краю восточного его бока, против самых нас. В один миг наполнился тогда весь помост множеством палачей, узников и к ним приставов, ибо все наилучшие его наперсники и друзья долженствовали жизнь свою кончить вместе с ним на эшафоте, почему и приготовлены уже были на всех углах и сторонах оного плахи с топорами. Подле самого ж Емельки Пугачева явился тотчас секретарь с сенатским определением в руках, а пред ним, внизу и подле самых нас, на лошади верхом, бывший тогда обер-полицеймейстером г. Архаров. Как скоро все установилось, то и началось чтение сентенции… Со всем тем произошло при казни его нечто странное и неожидаемое, и вместо того, чтоб, в силу сентенции, наперед его четвертовать и отрубить ему руки и ноги, палач вдруг отрубил ему прежде всего голову, и Богу уже известно, каким образом это сделалось: не то палач был к тому от злодеев подкуплен, чтоб он не дал ему долго мучиться, не то произошло от действительной ошибки и смятения палача, никогда в жизнь свою смертной казни не производившего; но как бы то ни было, но мы услышали только, что стоявший там подле самого его какой-то чиновник вдруг на палача с сердцем закричал: «Ах, сукин сын! что ты это сделал! – и потом: – Ну, скорее – руки и ноги». В самый тот момент пошла стукотня и на прочих плахах, и вмиг после того очутилась голова г. Пугачева, воткнутая на железную спицу, на верху столба, а отрубленные его члены и кровавый труп, лежащими на колесе. А в самую ту ж минуту столкнуты были с лестниц и все висельники; так что мы, оглянувшись, увидели их всех висящими, и лестницы, отнятые прочь. Превеликий гул от аханья и многого восклицания раздался тогда по всему несчетному множеству народа, смотревшего на сие редкое и необыкновенное зрелище».

Самой мучительной казнью считалось колесование, применявшееся с Петровских времен до XIX века. Приговорённому железным ломом или колесом ломали все крупные кости тела, затем его привязывали к большому колесу, и устанавливали колесо на шест. Приговорённый оказывался лицом вверх, и умирал от шока и обезвоживания»[163].

Известны и множество других истязаний. Неугодных крестьянин ссылали на поселение или на каторгу в Сибирь. Таким образом Сибирь становилась пристанищем сильных и мятежных духом. Поэтому позже сибирские мужики не раз спасали Россию от завоеваний внешних врагов.

Помещики употребляли изощрённые домашние «методы воспитания». Историк Д. Л. Мордовцев на основании архивных дел составил сводку жалоб крестьян Саратовской губернии. Из этой сводки видно, что в помещичьих имениях применялись розги, палки, шпицрутены, «битье по зубам каблуком», «битье по скулам кулаками», «подвешивания» за руки и за ноги на шесты, «вывертывание членов» посредством подвешивания, так называемая «уточка» (связывание рук и ног и продевание на шест), надевание «шейных желез», «конских кандалов», «личной сетки» (для пытки голодом), опаливание лучиной волос у женщин «около естества», «взнуздывание», «сажание в куб», «ставление на горячую сковороду», «набивание деревянных колодок на шею», сечение «солеными розгами» и «натирание солью» по сеченым местам, принуждение работать с колодками на шее, «забивание в рот кляпа», употребление железных ошейников и т. д.

Мужчины, которые еще были в состоянии сопротивляться, бежали на Дон и на Урал, к казакам. Казачьи области становились очагами кровопролитных восстаний. «За дело, братцы! – призывала прокламация Степана Разина. – Ныне отомстите тиранам, которые до сих пор держали вас в неволе хуже, чем турки! Я пришел вам дать свободу и избавление, вы будете моими братьями и детьми – БУДЬТЕ ТОЛЬКО МУЖЕСТВЕННЫ!»

Пугачев обещал всякому, кто убьет помещика, 100 рублей, тому, кто убьет 10 помещиков – 1000 рублей и генеральский чин. Ненависть к господам была такова, что восставшие вырезали дворян вместе с семьями. Правительство Екатерины, в свою очередь, «наводило порядок» самыми жестокими методами, оно воскресило самые изуверские и уже забытые виды казни, такие как колесование, четвертование, повешение за ребро на крюк. По Волге плыли плоты с виселицами – дворяне желали запугать тех, кто остался в живых.

«Столыпинские галстуки», 1906 г.

После кровавого подавления Пугачевского бунта дух русского народа угас, большие восстания прекратились. Искусственный отбор стал приносить результаты. В деревне остались лишь робкие и покорные. Белинский в известном письме к Гоголю писал о том, что крестьяне, «сами себя называют не именами, а кличками: Ваньками, Стешками, Васьками, Палашками… и, поверив своим барам, сами себя не считают за людей».

Для того чтобы проиллюстрировать результаты искусственного отбора, мы приведем лишь несколько свидетельств, взятых из письменных источников.

«Помещик может продать мужа от жены, жену от мужа, детей от родителей, избу, корову, даже и одежду может продать», – писал венгерский путешественник Савва Текели. Текели видел, как на площади в Туле продавали сорок девушек: «Купи нас, купи», – наперебой просили его девушки…

«Бывало наша барыня отберет людей парней да девок человек 30, мы посажаем их на тройки, да и повезем на Урюпинскую ярмарку продавать… – рассказывал один крестьянин Саратовской губернии. – Каждый год возили. Уж сколько вою бывало на селе, когда начнет барыня собираться на Урюпино…»[164]

В начале XIX века широкая торговля крепостными велась на базаре в известном промышленном селе Иваново, причем сюда в большом количестве привозили девушек из Малороссии… В Петербург в 1780-х годах людей на продажу привозили целыми барками…

Н. И. Тургенев писал: «В одной губернии, как сказывают, некоторые помещики ежегодно на ярмарке продают девок приезжающим туда для постыдного торга азиатцам, которые увозят сих жертв… далеко от места их родины».

«Всем известно, что помещики-псари за одну собаку меняли сотню людей, – рассказывал один сельский священник. – Бывали случаи, когда за борзую отдавали деревни крестьян. Один продавал девушек-невест по 25 рублей, другой в то же время покупал борзых щенков по 3000 рублей. Стало быть, 120 девушек равнялись одной суке».

Систематический характер имело насилие помещиков над крепостными девушками. Д. Л. Мордовцев говорит о случаях поголовного отобрания крестьянских девушек в наложницы: «для барского двора и постельного дела всех девок из имения выбрал», «из покупных и из наших девок сделал для своей похоти турецкий гарем», некоторые помещики требовали в барский дом молодых женщин на ночь, «отчего крестьянские дети без матерей от крику в люльках задыхаются».

Не остался в стороне от творимой жестокости и наш А. С. Пушкин. В стихотворении «Деревня» он фиксирует:

Здесь барство дикое, без чувства, без закона, Присвоило себе насильственной лозой И труд, и собственность, и время земледельца. Склонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам, Здесь рабство тощее влачится по браздам Неумолимого владельца. Здесь тягостный ярем до гроба все влекут, Надежд и склонностей в душе питать не смея, Здесь девы юные цветут Для прихоти бесчувственной злодея. Опора милая стареющих отцов, Младые сыновья, товарищи трудов, Из хижины родной идут собой умножить Дворовые толпы измученных рабов.

Да и у М. Ю. Лермонтова нечто подобное прорвалось в его стихотворении «На смерть поэта».

И вот эта энергия памяти, пусть и не в полной мощи своей, проявилась в начале ХХ столетия со стороны красных по отношению к белым, в которых они видели своих угнетателей, белые же (конечно, не все, как и в случае красных) видели в красных потомков Пугачева, Разина, Болотникова. Безусловно, были и другие причины этого явления, но энергия чувства жестокой несправедливости овладевала массами, накапливалась и передавалась из поколения в поколение, затем взорвалась как кипящий котел истории. Полагаю, что нечто подобное произойдет и в нынешней России.

И чтобы завершить эту неприятную во всех отношениях тему, приведу еще данные по «сталинским» чисткам. Обращусь еще раз к упомянутой выше работе историка Е. Ю. Спицына: «В частности, известный российский писатель Владимир Карпов в своей последней работе «Генералиссимус», вышедшей в свет в 2002 году, впервые ввел в научных оборот официальную справку наркома внутренних дел СССР Лаврентия Павловича Берия (1899-1953), которую тот направил на имя И. В. Сталина в начале 1941 года. В этой записке, в частности, говорилось о том, что: «В период с 1919 по 1930 год было расстреляно около 2,5 миллионов врагов народа, контрреволюционеров, саботажников и пр. В период с 1930 по 1940 год органами ОГПУ – НКВД СССР привлечено к уголовной ответственности и осуждено по статье 158 УК РСФСР1 300 949 человек. Расстреляно по приговорам судов 892 985, продолжают отбывать наказание 407 964 человека». И далее даются данные по категориям осужденных и расстрелянных: «… из числа военнослужащих и вольнонаемных РККА, осуждено за измену Родины шпионов и врагов народа 76 634, расстреляно 35 000, продолжают отбывать наказание 37 568. Из числа сотрудников НКВД, разоблаченных и выявленных врагов народа, осуждено 64 079, расстреляно 41 080. …Из всех осужденных врагов народа 90 % – лица еврейской национальности»[165]. Обратим внимание на некоторые факты: расстрелянных за первые 10 лет, когда Сталин не имел особого влияния в партии и в государстве, а был лишь одним из вождей (В. Ленин, Л. Троцкий, И. Сталин, Г. Зиновьев, Л. Каменев, Н. Бухарин) «врагов народа» было расстреляно почти в три раза больше, чем в тридцатые годы, включая период «большого террора» (1936-1938 гг.); сотрудников НКВД за десять лет в 30-е годы расстреляно больше, чем военных и вольнонаемных РККА. А в чем проявляется враждебность к народу со стороны сотрудников НКВД? Вероятно, в том, что оговаривают и расстреливают невинных. И еврейский момент: в большой коллегии ВЧК – ОГПУ первого послереволюционного десятилетия русских по национальности (из 35 человек) было только двое – Соколов и Антонов-Овсеенко. Подавляющее же большинство были евреями. И еще один момент следует учитывать: в исторической литературе и партийных документах подчеркивается негативная роль Троцкого и троцкизма, но в России с начала ХХ столетия активно внедрялся сионизм, распространялись в массовом порядке «Катехизис еврея в России» и «Протоколы сионских мудрецов», активно создавались боевые еврейские отряды и вооруженные группы. К. П. Победоносцев писал своему другу и единомышленнику Ф. М. Достоевскому: «А что Вы пишите о жидах, то совершенно справедливо. Они все заполонили, все подточили. …Они в корне революционно-социалистического движения и цареубийства, они владеют периодической печатью, у них в руках денежный рынок, они управляют и началами нынешней науки, стремящейся встать вместо христианства»[166]. О развертывании боевых еврейских организаций, методах их действий и опасности таковых для России писал в 1912 году и А. Е. Вандам. Этот факт также следует учитывать: не национальный вопрос стоял во главе угла, а вопрос будущего России – хворост ли она для мировой революции или первое в мире социалистическое государство, мощное и независимое – реинкарнация Российской империи нового типа.

Так почему же Европа и сидящая пока в геополитической засаде Америка невзлюбили русский мир и русский дух и стремились его уничтожить? К тому же уже ходили на Русь тевтоны, крестоносцы, карлы, наполеоны и всегда с одним и тем же результатом: «кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет». Причина еще и в том, что Русь для Запада совершенно иная по сущности, с иным смыслом жизни, иным отношением к другим народам, к природе.

Иван Ильин, осмысливая опыт общения России и Европы, в 1948 году горько констатировал: «…мы должны помнить, что другие народы нас не знают и не понимают, что они боятся России, не сочувствуют ей и готовы радоваться всякому ее ослаблению. …мы одиноки, непонятны и «непопулярны» (курсив И. Ильина). Это не новое явление. Оно имеет свою историю. М. В. Ломоносов и А. С. Пушкин первые поняли своеобразие России, ее особенность от Европы, ее «неевропейскость». Ф. М. Достоевский и Н. Я. Данилевский поняли, что Европа нас не знает, не понимает и не любит. Европа враждебна России – таков был их вывод. С тех пор прошли долгие годы, и мы должны были испытать на себе и подтвердить, что все эти великие русские люди были прозорливы и правы.

Западная Европа нас не знает, во-первых, потому, что ей чужд русский язык.

Западная Европа не знает нас, во-вторых, потому, что ей чужда русская (православная) религиозность[167].

Западная Европа не знает нас, в-третьих, потому, что ей чуждо славяно-русское созерцание мира, природы и человека.

Итак, Западная Европа не знает России. Но неизвестное всегда страшит. А … огромное неизвестное переживается всегда как сущая опасность.

Вот уже полтораста лет Западная Европа боится России. Никакое служение России общеевропейскому делу: Семилетняя война, борьба с Наполеоном, спасение Пруссии в 1805-1815 годах, спасение Австрии в 1849 году, спасение Франции в 1875 году, миролюбие Александра III, Гаагские конференции, жертвенная борьба с Германией, а теперь и Первая мировая не весят ничего перед лицом этого страха. Пожалуй, вправе будет предположить, что вовлечение России в эту войну с целью ее разрушения как империи и цивилизации являлось одной из причин Первой мировой. Как, кстати, и Второй.

Вот откуда это основное отношение Европы к России: Россия – это загадочная, полуварварская «пустота»; ее надо «евангелизировать», т. е. обратить в католичество, «колонизировать» (буквально) и цивилизировать на свой манер, в пользу собственной выгоде; в случае нужды ее можно и должно использовать для своей торговли и западноевропейских целей и интриг, но при этом ее необходимо всячески ослаблять. Но как? Для сего и были выработаны и постоянно совершенствуются главные стратегии англосаксов: натравливание на нее мощных держав (Франции, Германии), развязывание по периметрам ее границ вооруженных конфликтов и нестабильности, дестабилизация ситуации внутри ее, «стратегия анаконды» для сжатия ее пространства и возможности маневра, продвижение во властные структуры людей глупых и недальновидных и их поддержка до определенного момента. И выжить Россия могла лишь как имперская культурно-цивилизационная конструкция. Но империя совершенно не западного типа.

Своеобразный синтез двух основ русской геополитики – пространственно-географических и социокультурно-духовных произошел с перерождением России в ее новую историческую ипостась – империю.

Что есть империя? Определение в наибольшей мере, как нам кажется, учитывающее специфику именно Российской империи, таково: «это способ совместного проживания, совместного культурного, экономического и политического развития этнических и религиозных групп, объединенных одной идеей, руководимыми наднациональными структурами. Империя… основана на принципе историзма, на учете богатого опыта проб и ошибок, взаимных интересов, существования традиций. Империя не подавляет самобытности. Она не позволяет одной религиозной или этнической группе монополизировать власть. Империя – это сообщество народов, ее населяющих, причем на первом плане здесь стоят не «права», а вполне реальные обязанности по развитию своего хозяйства, сохранению или приумножению культуры, защиты собственной территории, ее природных богатств и государственных интересов… Суть империи в …транснациональном, геополитическом влиянии или наднациональной власти, обретающих либо экономическую, либо политическую форму»[168].

С приходом на русский престол Петра I пространственные геополитические приоритеты России резко поменяли свою направленность, главным образом внутренней, нацеленной на возвращение ранее утраченных земель, на внешнюю силовую экспансию за счет соседних территорий[169].

Ништадтский мир 1721 года знаменовал выход на европейскую политическую сцену новой империи – Российской. Заложенный первым императором курс стал доминантой последующего геополитического развития России. Идея великодержавия, секулярная составляющая мессианской формулы «Москва – Третий Рим», была возведена в один из основополагающих принципов политики. Для этого надо было продвигаться по морям, удерживать, приобретать и осваивать территории, стремиться к превосходству в Евразии. Геополитическая теория, как известно, объясняла этот процесс так: Россия контролирует ключевой регион Евразии – хартленд, следовательно, она господствует над Мировым островом, а значит, может править миром.

Логика естественного выживания российской государственности сменилась логикой имперской.

За XVIII столетие в непрерывных войнах Россия сумела увеличить территорию на 104 тысячи кв. км, а численность населения (вместе с естественным приростом) – с 12 до 37 млн человек. За два века – XVIII и XIX – население выросло до 130 млн[170].

Однако имперское величие оплачивалась дорогой ценой. Имперский военно-политический курс был чудовищно затратным, базировался на крайнем перенапряжении народных сил[171].

В войнах XVIII столетия Россия потеряла убитыми и ранеными 350 тысяч, больными – 1030 тысяч, т. е. в общей сложности 1380 тысяч человек. В войнах XIX века потери почти удвоились и составили только убитыми и ранеными 610 тысяч человек. В 26 наиболее крупных сражениях этого века общая цифра потерь на 1500 тысяч участвовавших в них достигла 323 тысячи человек, что составляет почти 22 %. Всего же за два века империи потери составили 2790 тысяч, и это при общей численности населения в начале XVIII столетия 12 млн, а в начале XX – 130 млн человек, из которых почти 40 млн нерусского населения в армию не призывались[172].

С превращением России в империю, войны стали ее перманентным состоянием. За два века они заняли 128 лет! Если войны допетровской Руси были в большинстве своем оборонительными, то в XVIII – XIX столетиях, когда было проведено всего 33 внешние и 3 внутренние войны, 22 войны, занявшие 101 год, велись за расширение территории; в интересах общеевропейской политики было проведено 7 войн и 2 похода, а оборонительными были лишь 4 войны, продолжавшиеся в общей сложности чуть более 4 лет. Две большие внутренние войны продолжались около 65 лет, а на усмирение 5 крупных бунтов ушло 6 лет[173].

Цели, масштабы имперской геополитики и геостратегическое положение диктовали соответствующий им уровень военной мощи. Допетровская Русь располагала маломощной нерегулярной армией численностью максимум около 150-200 тысяч человек. В начале Петровских реформ, в 1700 году, численность армии составляла 150 тысяч человек, что равнялось 1,3 % населения страны, через сто лет, в 1800 году в армии было уже 400 тысяч человек, или 1,14 % населения. Численность постоянного состава русской армии в мирное время в 1850-1860 годы достигла 1,1 млн человек, что было значительно больше, чем у других держав (у Франции – 400 тысяч, Англии – 140 тысяч, Турции – 450 тысяч)[174]. России имперской необходимо было соотносить размеры своей армии не только с масштабностью имперских задач, но и размерами собственной территории, численностью населения, огромной протяженностью границ и враждебным окружением, зачастую выступающим в коалиции (поэтому армия не должна была быть меньше, чем объединенные силы наиболее вероятных противников). В военное время боевой состав армии удваивался и даже утраивался, так в связи с напряженностью на Дальнем Востоке численность армии была доведена до 2 млн человек.

В результате военный фактор стал доминирующим во всех основных сферах жизнедеятельности государственного организма. Тяжесть его оказалось чрезмерной. Это показало поражение в Крымской войне 1851-1853 годов. Прогрессирующий кризис государственной системы стал нарастать и с новой силой сказался во время войны с молодым восточным хищником – Японией – в 1904-1905 годах и в роковой для России Первой мировой.

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ В НАЧАЛЕ XX ВЕКА (S-22,2 млн кв. км) 78 губерний (в том числе 8 финляндских), 21 область и 2 округа

Накануне Первой мировой войны по размеру территории (22,2 млн кв. км – 16,8 % обитаемой суши) Российская империя занимала второе место после Британской империи (31,9 млн кв км), значительно превосходя следующие за ней по величине владения США (9,7 млн кв. км). Среди метрополий Европейская Россия (4,6 млн кв. км – 3,5 %) также находилась на втором месте после США (9,4 млн кв. км), но она в 10 раз превосходила по территории Францию, находящуюся на третьем месте. Среди центров метрополий одна Великороссия (3,7 млн кв. км) превышала по площади все центры остальных метрополий вместе взятых (Север, США, Пруссию, Англию, Северную Италию и Францию, Австрию и Токайдо)[175].

Геостратегическое положение Российской империи в силу ее размещения на севере и в центре Евразии было очень уязвимым. США, например, находились за двумя океанами, Великобритания и Япония – на островах, Италия была с севера защищена горной системой Альп, у Франции была только одна открытая граница – на севере с Германией, у Австро-Венгрии также только одна – на востоке с Россией. Все английские, французские, американские, германские, итальянские, японские заморские колонии находились в пределах недосягаемости для прямых действий сухопутных армий противника – на территории других континентов, но в то же время они использовались в качестве плацдарма для захвата других колоний и третьих стран. И только Россия непосредственно граничила на западе с Германией и Австро-Венгрией, на юге с их потенциальным союзником – Оттоманской империей, на Дальнем Востоке в результате экспансии США и Японии, поддерживаемой Великобританией, уже были потеряны Аляска, Южный Сахалин, Курильские острова, утрачено влияние в Северной Корее и Манчжурии, а на юге в районах Ирана и Афганистана происходили постоянные трения с Великобританией, рассматривавшей эти страны как свои форпосты на подступах к жемчужине короны – Индии. Поэтому Россия была обречена содержать самую большую по численности армию.

По численности населения (185,2 млн. чел. – 10 % от мирового) к 1914 году Российская империя находилась на втором месте после Британской империи с ее колониями (434 млн чел.), не считая полуколониального тогда Китая (400 млн чел.). Население же европейской части России (117 млн чел.) было значительно больше населения каждой из остальных метрополий, но, не считая Британии, превышало совокупный демографический потенциал всех остальных империй. По численности населения Великороссия (74 млн) также лидировала среди других центров метрополий. Но по плотности населения Российская империя находилась на предпоследнем месте, опережая лишь владения Франции. Около 80 % территории составляли малопригодные для проживания и экономической деятельности земли. Европейская Россия, обогнав США, также находилась на предпоследнем месте среди метрополий, но ее показатель (25,8 чел. на кв. км) был в 2 раза больше среднемирового. Среди центральных частей метрополий Великороссия находилась по плотности населения на последнем месте[176].

По степени урбанизации населения (доли его городской части), отражающей переход от аграрного к индустриальному обществу, Российская империя делила предпоследнее место с Японской империей (18 %), лишь на 3 % опережая Британскую империю. Европейская Россия и Великороссия находились на последнем месте по этому показателю, он был в 2-4 раза меньше в сравнении с метрополиями ведущих индустриально-аграрных стран и даже не достигал среднемирового уровня (23 %). По уровню грамотности (28-30 %) Российская империя и ее центральные части тоже занимали последние места[177].

Доля фабрично-заводских рабочих среди самодеятельного населения в Великороссии достигала среднемирового показателя (4,3 %), но она была меньше, чем даже в наименее развитой в промышленном отношении Японии, а в целом Российская империя уступала Германской империи и США в 3 раза, Британской империи – в 2 раза и Франции – в 1,5 раза. Около трех четвертей самодеятельного населения Российской империи составляли крестьяне. В промышленности, торговле и на транспорте было занято около 15 %, а со сферой услуг, наукой и культурой, управлением – 25 % самодеятельного населения. По количеству учащихся на 1 тыс. человек Россия уступала, например, США в 3 раза. По всем важнейшим социальным показателем (степень индустриализации самодеятельного населения, урбанизации и грамотности) Россия отставала от высокоразвитых государств – Великобритании, Франции, Германии и США в 3-4 раза, от развитых государств – Италии и Австро-Венгрии в 1,5-2 раза и находилась на уровне Японии[178].

Хотя по объему национального дохода (7,4 % от мирового) Российская империя занимала четвертое место после США, Германии и Британской империи, среднедушевые показатели отбрасывали ее на предпоследнее место. По валовому промышленному производству Россия находилась на пятом месте в мире. Все качественные российские показатели (объем промышленного производства на одного человека и годовая выработка одного рабочего) составляли только половину от среднемирового уровня, превосходя только Японию и Италию, и при этом значительно – в 5-10 раз – уступая ведущим промышленным странам – США, Германии и Великобритании. По объему внешнеторгового оборота (3,4 % от мирового) Российская империя превосходила Австро-Венгерскую империю, Италию и Японию, но значительно, в 7 раз, отставала от британских показателей, в 4 раза – от германских, в 3 раза – от американских и французских. По среднедушевым параметрам все российские показатели в числовом выражении были в 2-12 раз меньше, чем у других ведущих держав[179].

По длине железных дорог Российская империя занимала второе место в мире, уступая в 5 раз только США. Но по качественным показателям (длина железных дорог на 100 кв. км) российские показатели превосходил и только данные Франции и Британской империи (метрополии), но были в 6 раз ниже, чем у США. По протяженности железных дорог на 10 тыс. жителей Российская империя опережала только традиционные морские державы – Японию и Британию, но по сравнению с США этот показатель был в 8 раз меньше, только в Великороссии приближался к среднемировому. Морской торговый флот был развит относительно слабо: по фактическому тоннажу он находился на уровне австро-венгерского и в 60 раз уступал британскому, по количеству регистровых тонн на 1 тыс. жителей российские показатели были наименьшими и составляли только 10-12 % от среднемировых[180].

Хотя по объемным показателям финансово-экономического потенциала Российская империя занимала промежуточное место между ведущими индустриальными державами (США, Германией и Британской империей) и индустриально развитыми странами (Австро-Венгрией, Италией, Японией), имея потенциал, аналогичный французскому, но по качественным показателям она делила последнее и предпоследнее место с Японией. И в этом случае отрыв России от ведущих индустриальных стран был очень значителен – в 3-5 раз слабее, а от Италии и Австро-Венгрии весом – в 1,5-3 раза[181].

Россия выплавляла стали, добывала нефти и угля меньше, чем США, соответственно, в 7,3 и 17 раз. По численности крупного рогатого скота, лошадей и свиней Россия уступала США в 5 раз.

Занимая первое место в мире по экспорту хлеба, она вывозила его за счет недоедания собственного населения, поскольку производила зерна на душу населения меньше, чем Канада, в 4 раза, чем Аргентина – в 3 раза, чем США – в 2 раза[182].

А теперь задумаемся над этими статистическими данными. Они звучат как критика России, как приговор, фиксируя ее отсталость от «ведущих» стран мира. Но это не так. Следуя логике Н. Я. Данилевского, это не отсталость, а всего юношеский возраст становления государства и народа. И он пишет в своем главном труде «Россия и Европа» о юношеском возрасте России по отношению к европейским странам, при этом подчеркивая огромный потенциал юной России и ее народа. Но в мире того периода, когда финансовый капитал коренным образом менял правила поведения правителей государств и великих империй, вытравливая из их душ сохраняющиеся элементы порядочности и чести, на первый план выходили интеллект и нравственность в сочетании с геополитической хитростью. Необходимо было сосредоточение мудрости внутри и вокруг правящего класса России. Как мы показали в первой главе: мудрости, и народной, и интеллектуальной, было достаточно. Присутствовал и тысячелетний опыт строительства государственно-цивилизационных основ с его ошибками и мудрыми решениями, победами и поражениями. Мудрость и высокий интеллект имелся в достаточном числе и масштабе и в начале ХХ столетия. Необходимо было соединить интеллект с нравственным служением властной системы, консолидируя мудрость с государственной волей. Этого, к сожалению, не произошло.

Религиозно-этические мотивы были непременным атрибутом русской имперской политики. Например, продвижение на Балканы, кроме чисто военно-политических задач, ставило целью освобождение восточных славян-единоверцев от угнетателей[183]. Мессианская идея освобождения христиан, всеправославного и всеславянского единства дополнялась идеей о восстановлении попранной справедливости. Вообще интегративный элемент справедливости является коренным отличием принципа организации русского геополитического пространства от западного.

Эти идеи органично сливались с российскими геополитическими устремлениями на западе и юго-западе. По проекту Всеславянской федерации (Всеславянский союз) Н. Данилевского, создавались два славяно-православных государства – Русская империя и Королевство Болгарское, одно славяно-католическое – Королевство Чехо-Мораво-Словацкое и одно югославянское, соединяющее обе конфессии – Королевство Сербо-Хорвато-Славянское. В федерацию включались также неславянские, но православные – Королевство Румынское и Королевство Эллинское, а также, в силу географической близости, королевство Мадьярское. (Интересно, что сменивший Российскую империю СССР почти буквально воплотил в жизнь этот проект, соединив Восток и Запад.) В этом геополитическом смысле история Советского Союза стала продолжением истории России. Однако отношение Запада к новому явлению, новой сущности государства и общества остались прежними, разве что более изощренными и коварными.

Например, что мы видели в прошлом и ощущаем сейчас. Послушаем И. Ильина о методах, применяемых Западом против России (это он писал после нескольких лет эмиграции в Европе): «…вовлечение ее (России – Л. И.) в невыгодный момент в разорительные для нее войны; недопущение ее к свободным морям; если возможно, то сокращением ее народонаселения; если возможно, то насаждением в ней революций и гражданских войн, а затем внедрение в Россию международной «закулисы», упорным навязыванием русскому народу непосильных для него западноевропейских форм республики, демократии и федерализма, ее политической и дипломатической изоляцией, неустанным обличением ее мнимого «империализма», ее мнимой «реакционности», ее «некультурности» и «агрессивности».

«В мире есть народы, государства, правительства, церковные центры, закулисные организации и отдельные люди – враждебные России, тем более… нерасчлененной России»[184]. Как это актуально и сейчас, в 2022 году.

Мы жили и развивались совершенно по другим жизненным принципам, чем они. С половцами и татаро-монголами нам было проще, чем с западными христианами. И так по сей день.

А накопительство, жажда к наживе осуждались на Руси издревле. В письме своему брату Олегу Владимир Мономах пишет: «Посмотри, брат, на отцов наших: что они скопили, и на что им одежды. Только и есть у них, что сделали душе своей»[185]. И русские люди объединялись в коллективы и сообщества, в цивилизацию совершенно по иным, чем на Западе, принципам – на духовной близости и сострадании; на Западе же доминировал экономический интерес, монетарная выгода в качестве интегратора. Поэтому – концепция «Москва – Третий Рим» на стороне России, колониализм и рабство – на стороне Запада. Совесть, святость, справедливость – ценностная матрица русского мира; выгода, экспансия, насильственность – ценностный устав Запада.

Да и социализмом Россия была «беременна» изначально, ибо социалистические принципы жизнепостроения лежали в основе жизненной матрицы русского народа: коллективизм, сострадание, добролюбие. Н. А. Бердяев писал после свершившейся Октябрьской революции: «…русская мысль XIX века в значительной своей части была окрашена социалистически. Если не брать социализм в доктринальном смысле, то можно сказать, что социализм глубоко вкоренен в русской природе»[186].

Итак, что представляет собой Россия как геополитическая сущность, и почему социализм глубоко вкоренен в нее?

Россия как государство, империя и мировая цивилизация формировалась, двигаясь от Запада на Восток. Ее геополитическим содержанием являлся синтез православно-славянской части населения с народами азиатской территории России, вылившийся в результате в самобытную геополитическую сущность – Евразию. И это был осознанный выбор русских – двинуться от перенаселенной и враждебной Европы на Восток, чтобы сохранить свою восточнославянскую идентичность, иметь пространство развития и безопасности. Но при этом присутствовал еще один важный момент: славяне на Востоке пытались найти условия, которые бы позволили им осуществить свою мечту-утопию, реализовать собственные принципы жизни, свои высокие устремления. В движении на Восток русские понесли византийские государственные и религиозные начала в сочетании с древнеславянской традицией и образом жизни. Но Византию, ее социальный порядок, особенно Церковь и общество, не копировали, а трансформировали на русскую почву, формируя собственное Православие как религиозно-социальное мировоззрение, во многом сочетаемое с традиционным язычеством. Коллективизм, соборность, справедливость, гуманистические начала древних славян являли собой социалистические начала. Послушаем мудрого академика И. Р. Шафаревича: «…появление социалистических государств не является привилегией ни какой-либо одной эпохи, ни какого-либо континента. Именно в этой форме, по-видимому, и возникло государство: первыми в мире социалистическими государствами были самые первые государства вообще»[187]. То есть естественным образом жизни человечества является социализм (не по Марксу, но в лучшем его проявлении). В движении на Восток славяне уходили от общества, жившего не по естественным природным законам, уходили от жестокости, насилия, несправедливости. Они двигались в поисках безопасности, справедливости и святости, и всю свою историю русские ищут социальную правду. В христианстве Русь увидела те некоторые идеалы, которые искала на восточных просторах. Соприкасаясь с племенами и народами Востока и Севера, русские увидели в них родственные начала, не по крови, но по жизненным принципам: коллективистские формы организации жизни, соборность, божественные начала по отношению к природе и небу, иррационально-концептуальный способ мышления. «…именно Россия в факте своего исключительного духовного и географического евразийства оказывается тем особым местом, где в первую очередь можно говорить о возможности «христианского социализма», способного соединить индивидуальное начало христианства (как гуманистическую традицию Европы) с общинным характером азиатского способа производства (как социальной культурой Востока). В России происходит важнейший цивилизационный стык»[188].

Колонизируя новые земли, русский этнос не порабощал местное коренное население, как это проделывал Запад, а вовлекал его в совместное жизнеустройство и, самое важное, – в обеспечение защиты. Одновременно русские познавали местные обычаи, быт и культуру. Слияние обычаев, традиций и культур, синтез географических и природных факторов запустили процесс формирования геополитического пространства, получившего позднее название «Евразия». На этом пространстве создавалась будущая мощная держава-цивилизация под названием СССР. Она, как это доказали евразийцы, являлась продолжателем государства скифов, державы гуннов, империи монголов. Но в то же время русские пошли дальше своих предшественников: они распространяли свое влияние, затем контроль и власть на все евразийское пространство до естественных границ на севере, юге, востоке. На западной границе стремились отгородиться лимитрофной духовностью. Скифы, гунны и монголы любили степь, но боялись леса и холода, в результате чего не сумели освоить северные пространства, рассыпались на мелкие образования и покинули исторический процесс. Русские соединили (по евразийцам: П. Савицкому, Л. Гумилеву) лес со степью, объединили все этническое многообразие в едином государстве, образовав, по Савицкому, особое «месторазвитие», отличное и от Азии, и от Европы. По Гумилеву, Евразия не только огромный континент, но и сформировавшийся в центре его суперэтнос. Формирующееся русское государство в качестве духовно-нравственной идеи своего развития приняло мессианскую концепцию «Москва – Третий Рим», осознанно и добровольно возложив на себя миссию удерживающего чистоту первозданного христианства в форме Православия и… основ социализма. Тюрки-мусульмане поддерживали чистоту первоначального ислама и в войнах против турок называли последних неверными. Верховная власть внимательно следила за соблюдением евразийского единства народов, населяющих Россию, о чем мы говорили выше.

«С одной стороны, центр, и Московский, и Петербургский, осуществлял все большую централизацию власти на местах…, а с другой – проводил удивительно гибкую, чисто местную политику взаимоотношений с окрестными народами – широкие налоговые льготы, запрещение внедрения в Поволжье и за Уралом крепостного права, обнявшего уже всю центральную Россию, создание многонациональной армии, выдвижение на привилегированные позиции местной национальной элиты, запрет на насильственную христианизацию и конфессиональная терпимость. Шла активная натурализация в составе России разных этносов. Лозунгом власти стали слова: обращаться с местными народами лаской и приветом, а не «жесточью», т. е. не жестокостью»[189]. Позднее эти принципы получат мощное развитие в СССР.

Но далеко не все императоры понимали евразийскую сущность народа и его истинные духовные устремления, – Европа была для него не только чужой, но и враждебной. В то же время окружение государей и элита общества стремились в Европу, видели свое и России будущее в европейском обличии. Николай I, а затем Александр II фактически отошли от национально-религиозной политики своих предшественников и по уже сложившейся традиции «братания с инородцами» и предприняли нажимные методы христианизации язычников, а также оказали давление на мусульманскую общину. Иной становилась и церковь. В силу утраты Церковью авторитета в народе и отсутствия в этот период мощных духовных авторитетов началось «отпадение» от православия. Сокращалось число людей, желающих принимать обряд крещения, часть татар, вынужденно крестившихся ранее, стала отказываться от христианства и переходить в ислам. Да и среди русских стали проявляться случаи возвращения в язычество. Не разобравшись глубоко в причинах «отпадения», Николай I и Александр II избрали административный путь поддержания авторитета Православия. По сути дела, речь шла о принудительной христианизации, опять же, как это происходило на Западе.

Возникло напряжение по национальной (русские – тюрки) и религиозной (православные – мусульмане) линии взаимоотношений. Евразийский вектор русской геополитики стал размываться со второй половины XIX века.

Первый Всероссийский съезд мусульман, состоявшийся 24–27 апреля 1917 г. в Казани, принял постановление, в котором выдвинул требования:

• изменить принципы государственного устройства: строить Россию на национально-федеративных началах;

• образование осуществлять на национальных языках (в начальной школе);

• армию строить по национальному признаку;

• женщин-мусульманок приравнять в политических и гражданских правах с мужчинами.

На первый взгляд ничего опасного для существования российского государства в решениях съезда мусульман России не прочитывается. Но тем не менее мина под здание России закладывалась весьма мощная: по сути, предлагался вариант деления единого евразийского пространства империи на две (по крайней мере) культурно-цивилизационные сущности. Исламский мир отделялся от православного, а это отрицание решения Екатерины II о совместном строительстве единого духовного пространства и формирование конкурентной (если не взаимовраждебной) среды.

После взятия власти большевиками, на межконфессиональное единение было обращено особое внимание. И. Сталин, являясь наркомом национальностей, 20 ноября 1917 г. подготовил обращение СНК «Ко всем трудящимся мусульманам России и Востока». В нем отмечалось, что отныне национальные и культурные учреждения мусульман объявляются неприкосновенными и свободными, устройство национальной жизни – дело самих мусульман. Мусульманской умме был возвращен древний Коран Османа как «священное сокровище и достояние всего мусульманского мира». Но федерализации по религиозным основаниям, конечно, не допускалось. Однако последующие события в России, особенно отстранение русского народа от реальной политической власти и захват власти сионистскими структурами, привели к репрессиям православных и мусульманских священнослужителей, разгрому церквей и мечетей, демонизации религии как таковой.

Ошибки в «Восточном вопросе», когда Россия выступала на стороне Турции по греческому и балкано-славянскому вопросам, отдавая православных на заклание туркам и англичанам, ослабили внешнеполитическую сторону конструкции «Москва – Третий Рим». В результате православная Болгария воевала в Первую мировую против России. Безусловно, такой поворот во внешней политике ослаблял российское влияние на Кавказе, в Поволжье и Средней Азии, уступая эти регионы Англии и Германии. В политике Николая II также можно наблюдать определенную эрозию и отход от геополитической доктрины Третьего Рима и евразийской государственной основы, заложенной Иваном Грозным, Петром I и Екатериной II. Окружение государя и значительная часть элиты двинулись на Запад, в дикий капитализм, народ оставался со своими проблемами и со своим социализмом в Евразии. И это движение властвующей элиты на Запад, в духовно враждебную Европу, никоим образом не воспринималось ни русским народом, ни тем более мусульманами и другими коренными народами империи. Власть, прозападная интеллигенция, подрубали евразийское основание державы, выстроенное на единстве православно-славянского и евразийского (русско-тюркского) геополитического вектора развития. Бросившись в объятие Западной Европы – Латинского Рейха, российское самодержавие предавало русскую геополитическую традицию противостояния с вечно враждебной политической и религиозной средой. «Христианское мировоззрение давно подметило в череде исторических событий некую необъяснимую на первый взгляд странность. Походы и войны, мятежи и революции, смены династий и свержения престолов, экономические кризисы и политические интриги – эти внешние бессвязные и хаотические явления соединены между собой удивительным единством последствий. Их конечным результатом всегда является разгром национальной государственности и попрание христианских святынь».[190]

Добавим к этому еще один неблагоприятный штрих: тесные отношения ранних периодов с Германией и Австро-Венгрией позволили привлечь в российскую армию большое количество немецких и австрийских офицеров (их всех называли немцами), питавших одновременно любовь к России и ненависть к Англии и Франции. Накануне Первой мировой войны в передовых частях действующей русской армии число офицеров-немцев составляло до 15 %, а в лейб-гвардейских – до 50 %. Воевали они в подавляющем большинстве честно и мужественно. Но представим себе, на кого списывали поражения и большие потери солдаты действующей армии? Конечно, на офицеров немецкой национальности. Поэтому включение в мировую войну, да еще на стороне вечных противников, было главной геополитической ошибкой российского государства. А. Е. Вандам (Едрихин) в 1912 году в записке военному министру России[191], давая мощный геополитический анализ мировой ситуации и международному положению России, убеждал, что от приближающейся войны России следует уклониться, так как в ней российских интересов не просматривается, а обещания, в том числе по вопросу проливов Босфор и Дарданеллы, никогда англичанами выполнены не будут. Его провидческая фраза: «хуже войны с англосаксом может быть только дружба с ним», – звучит и сегодня весьма актуально. В своем анализе он отдавал предпочтение поддержанию дружественных отношений с Германией, но ни в коем случае не с Англией. «… Англичане со своей стороны подтверждают, что решение очередного для них германского вопроса возможно не единоборством Англии и Германии на Северном море, а общеевропейскою войною при непременном участии России, и при том условии, если последняя возложит на себя, по меньшей мере, три четверти всей тяжести войны на суше…. Так как с ослаблением Германии, единственною сильной державою на всем континенте останется Россия, то по ясному как день толкованию лордом Керзоном одного из основных и неизменных принципов высшей английской стратегии, …высшие английские стратеги с такой же спокойной совестью начнут устанавливать «баланс сил против России… Или, выражаясь проще, приступят к образованию против нас коалиции»[192]. Но к мнению выдающегося русского аналитика власть не прислушалась: Россия взвалила на себя главную тяжесть войны… и получила революцию. Французский военачальник, главнокомандующий французской армией, маршал Фердинанд Фош на первом этапе войны свидетельствовал: «Если бы не жертвенное наступление русских, Франция была бы полностью разбита уже через месяц»[193].

Но государь и его свита, правительство империи были опутаны масонскими структурами и повязаны обязательствами, ничего общего не имеющими с национальными интересами, традицией и геополитической (православно-евразийской) доктриной России. Отсутствие четкой геополитической идеи, воспринимаемой всем населением (или большинством граждан), быстро привело к уходу от ранее действующей государственной доктрины, что тут же распылило энергию народа, государство быстро хирело… И в эту стремительно слабеющую державу, во все ее сферы жизни, хлынули проходимцы всякого рода со всего «цивилизованного» мира, направляемые масонскими структурами и объединенные общей идеей свержения монархии. Волна террора стремительно нарастала, его жертвами становились видные общественные деятели-патриоты, генералы, градоначальники и губернаторы и, наконец, глава правительства П. А. Столыпин. Масштабность и целенаправленность терактов говорили о том, что террор хорошо организован и за ним стоят довольно мощные структуры и финансы. Власть и вся система управления государством и обществом являлись главным объектом дискредитации и расшатывания. «Терпение истощается, доверие народа к способности правительства прекратить террор с каждым днем слабеет, – взывал к государю член Главного Совета Союза русского народа Павел Булацель. – Изверившись окончательно, народ сам пойдет на сторону революционеров в надежде, что хотя бы они, став у власти, сумеют водворить в стране порядок. Что тогда, кто тогда спасет Царский дом? Тогда не будет никакого спасения, а теперь еще не поздно… Воспользуйтесь же этим, стряхните с себя робкое малодушие и твердо и властно, без всяких уступок положите конец возмутительной позорной революции»[194].

«…Не надейся на золото, богатство и славу: все это здесь собрано и здесь на земле останется…» – писал автор концепции «Москва – Третий Рим» старец Филофей[195].

Русская православная церковь не исполнила своей роли главного держателя духовно-нравственной сущности народа и государства, ослабила активность в несении креста «Третьего Рима», не ощутила опасности разрушения конструкции «Православие, Самодержавие, Народность», не увидела духовного разложения общества под воздействием революционной пропаганды и деятельности масонских организаций. К тому же среди части православного российского общества «сидело» внутреннее недовольство насильственным выдавливанием языческой религиозной традиции (до середины XVIII в. в России устойчиво существовало двоеверие, и революция позволила вырваться ему наружу). Церковь (по крайней мере ряд иерархов и священнослужителей) пошла по пути иерархов католической церкви, увлеклась помпезностью, церковным и личным обогащением. Церковь становилась социальным противником бедствующего населения. С XVIII века священнослужители в сельских церквах назначались помещиками, в городах – градоначальниками.

«С XVIII века священник уже не избирается приходом, он становится всецело зависим от помещика, становится его «холопом», от которого может терпеть голод и любое своеволие. …Правительство возложило на духовенство полицейские обязанности: раскрывать тайну исповеди, доносить о назревающих расколах, штрафовать при отказе народа исповедоваться. Также приходской священник должен был контролировать перепись и за утайку уклонившихся от переписи подлежал лишению сана и каторге»[196].

К началу ХХ века церковь стала частью государственной машины, симфония властей, заложенная в доктрине «Третьего Рима», окончательно рухнула. Апофезом деградации Русской православной церкви и государства стал расстрел по распоряжению Николая II крестного хода 9 января 1905 г. Добавим к духовной растленности российского общества всеобщую коррумпированность чиновничества, диктатуру бюрократии, замкнутость властной дворянской системы. Но русский народ, и прежде всего крестьянская масса как главный носитель народной традиции, не смирился с подобной траекторией российского пути. В 1923 году выдающийся немецкий мыслитель О. Шпенглер в своей работе «Закат западного мира» («Закат Европы») очень тонко подметил эту русскую особенность: «Сегодня глубинной Русью создается пока еще не имеющая духовенства, построенная на Евангелии от Иоанна, третья разновидность христианства, которая бесконечно ближе к магической, чем фаустовская, и поэтому основывается на новой символике крещения»[197]. В порядке предварительного вывода можно отметить: культурно-цивилизационный код русской матрицы – совесть, святость, справедливость, на базе которого развивалась духовно-нравственная система русского общества, – вошел в противоречие с насаждаемой окружением государя, либеральной интеллигенцией, частью дворянства, а также западными тайными и официальными структурами системой ценностей, формирующихся на основе геополитического кода «насильственная выгода». Причем под «выгодой» подразумевалась материально-потребительская парадигма. Что и выводил в своей работе «Россия и Европа» Н. Я. Данилевский, доказывал Ф. М. Достоевский, обличал Ф. И. Тютчев, высмеивал Н. В. Гоголь. Но при этом русский православно-евразийский социализм глубоко сидел в народном сознании.

Экономический кризис 1901-1903 гг., последовавшая за ним Русско-японская война и тяжелое поражение России в 1905 г., унизительный мир с Японией усугубили состояние устойчивости государства, вызвали политическое брожение в стране, создали благоприятные условия для активности зарубежных и российских революционеров и коммерсантов. На российский рынок хлынули иностранные товары. Еще народный поэт Н. А. Некрасов писал про Большую Морскую улицу в Петербурге («Убогая и нарядная»):

Где с полугосударства доходы Поглощает заморский товар. Говорят, в этой улице милой Все, что модного выдумал свет, Совместилось с волшебною силой, Ничего только русского нет.

Как это похоже на современность «новой демократической» России. Параллельно со стихией заморского товарного засилья шел активный процесс шельмования всего русского, православного, евразийского; русский патриотизм высмеивался, повсеместно насаждался космополитизм, западничество. Процитирую еще раз Павла Федоровича Булацеля: «Последние сорок лет на окраинах обширного русского государства упорно подготовлялось всеми дозволенными и недозволенными средствами искусственное нерасположение к России. А в центре находились люди, не желавшие замечать, как небольшая горсть чужеземцев, внушая учащейся молодежи личные вкусы, старалась отдалить новые поколения сердцем и умом от всего русского… Дошло до того, что даже добродушным малороссам, так искренно полюбившим при Екатерине Великой свое русское Отечество, начали внушать мечты о какой-то особой Малой Украйне!»[198] Поистине история повторяется, но мы плохо учимся на исторических примерах и все время наступаем на одни и те же грабли.

Капитализм западного образца и реформы сельскохозяйственной сферы, с одной стороны, увеличивали производство продукции, но с другой – увеличивали ее отток (экспорт) из России, потому что экспортировать было прибыльнее (внутреннее потребление зерна уменьшилось при увеличении его производства, в Поволжье люди пухли с голоду, а в Англии русским хлебом откармливали свиней и поставляли затем в качестве ветчины в Россию). С третьей – разрушали традицию крестьянской общины, а именно она выполняла важнейшую функцию социальной гарантии коллективного выживания, несла в себе консервативно-духовный стержень российского общества, более других социальных слоев населения удерживала историческую традицию. Крестьяне в первую очередь были носителями русской православной традиции (хранители «Третьего Рима») и весьма лояльно относились к мусульманам. В кризисные и военные моменты истории крестьянская община в России становилась несущим хребтом устойчивости, выживания, побед. Потому что крестьянин – и кормилец, и воин, и будущий рабочий на производстве. Но к 1917 году крестьянская община была обескровлена мобилизацией на Русско-японскую войну, а затем и на Первую мировую. В январе 1917 года в армии и на флоте состояло 11 млн человек, из которых крестьяне составляли 66 %, пролетарии – около 20 %. К тому же крестьяне заменили на фабриках и заводах ушедших на фронт рабочих – около 500 тыс. человек[199].

Вступление в Первую мировую войну за совершенно чуждые русским людям интересы стало решающим фактором грядущей революции. Главной движущей силой революций 1917 года стала самая нереволюционная часть российского общества – крестьянство. А поскольку Россия оставалась аграрной страной, то главной народной фигурой оставался крестьянин. И роль крестьянской массы в судьбе государства была зачастую решающей. Крестьянин придал России общинный характер бытия. В отношении земли и природы в целом в сознании у крестьян лежало сакральное отношение: «В основе мировоззрения крестьян лежало понятие о том, что земля – Божье достояние и должна использоваться по-божески, поэтому в случае обилия земли это означало, что каждый мог взять себе столько, сколько мог обработать, а в случае малоземелья – ее справедливое перераспределение»[200]. Опять социализм. Да и восприятие концепции «Москва – Третий Рим» наиболее устойчиво сохранялось в массе крестьян-земледельцев, а сама Москва воспринималась как хранительница «чистого, ни в чем не поврежденного православия». В то же время С. Лурье отмечает, что в народном восприятии «…парадигму Третьего Рима нужно отнести не к Российскому государству, а к русскому народу…». И в этом Лурье видит проблему устойчивости государства: «У истоков русской государственности лежит серьезная психологическая драма»[201].

Останавливаясь на мировоззренческих аспектах крестьянской общины столь подробно, хочется подчеркнуть особую важность для государства отношения крестьян к самому государству. Включение крестьянства в активный революционный протест, во-первых, сильнейшим образом подрывало государственную и общественную стабильность. Во-вторых, это явление было мотивировано не только ухудшением материального положения, но и духовными причинами – нравственным падением власти, общества, церкви. Ибо самоидентификация русского народа и русского государства строилась не на этнической или государственной принадлежности, а на религиозной основе. Святая Русь – термин, широко применяемый и в XIX в., но смысл его оставался прежним – Собор святых земли русской. Причем святых, как ушедших в историю, так и живущих. К началу революционных событий живущих святых в России не осталось, теплились лишь ростки святости в некоторых монастырях, но не во власти и в самой церкви. Потому у крестьян также не осталось духовного ориентира святости. Со второй половины XIX в. серьезно сократилась проповедническая деятельность церкви, что еще более усугубило духовное состояние крестьянства и всего общества: вызревал упадок духовно-нравственной энергии русского народа, ощущение «Третьего Рима» растворялось в энергии революционной. Русские народные массы желали христианского социализма.

Более 10 млн крестьян были мобилизованы в окопы Первой мировой войны, сотни тысяч крестьян заменили рабочих в городах, пополнив класс пролетариев. В иной ситуации эта сила могла бы стать конструкцией стабильности страны. Но к 1917 году деревня утрачивала свои жизненные силы и свой удерживающий государство потенциал. Сюда, в деревню и в «крестьянскую» армию бросились революционеры-агитаторы всех мастей, и все, естественно, обещали деревне прекрасное будущее, но при условии свержения царизма и выхода из войны. В 1916 году в 42 губерниях европейской части России (из 49) прошли крестьянские волнения, на заводах забастовки, в армии массовое дезертирство. Крестьяне, по сути дела, выступили против действующей власти и окормляющего эту власть духовенства. Остановить этот процесс в условиях войны было невозможно. Крестьянство становилось главной революционной силой страны.

Параллельно следовало развитие следующих процессов:

• либерализация значительной части интеллигенции и чиновничества под влиянием западничества;

• усиление иностранного влияния на ситуацию в России через систему масонских лож, тайных обществ и финансирования революционных организаций (из 29 членов Временного правительства первого состава 22 являлись масонами[202]);

• политический застой, нарастание политического хаоса 1912-1914 гг. и усиление социального брожения;

• полный развал армии (к осени 1917 г. русской армии как боевой силы более не существовало) и деморализация полицейских сил, рост революционных настроений во всех слоях общества;

• потеря доверия со стороны общества к императорской семье.

Страну охватил жесточайший системный кризис, она оказалась неуправляемой, революция становилась неизбежной, стоял лишь вопрос о сущности революции – куда, по какому пути пойдет страна. Глубинные его причины лежали в культурно-цивилизационной традиции: на российском геополитическом пространстве столкнулись начала двух альтернативных друг другу цивилизаций, двух смыслов жизни – чуждой западной и традиционной евразийской. Все зависело от соотношения революционных сил. А они были довольно разнообразны: сторонники конституционной монархии, республиканского строя, социал-демократы (марксисты), выступавшие за диктатуру пролетариата, социал-революционеры, ратующие за диктатуру среднего класса и интеллигенции, и т. д. и т. п. Но за всеми революционерами строго следили из-за рубежа политические спецслужбы и масонские ложи.

Восстания низов против властей с целью создания общества, в котором моральное и экономическое положение этих низов будет приемлемым, происходят с далекой древности. Достаточно упомянуть восстание римских рабов под водительством гладиатора Спартака. Восстания Разина, Пугачева и Болотникова в России. Первая буржуазная революция «Рваного башмака» в Голландии, революция Кромвеля в Англии, Великая буржуазная революция во Франции.

Представляется очевидным, что каждое такое восстание или революция имели свою политическую идеологию, которая по мере усложнения общества также становилась все более сложной. Но политическая идеология первой социалистической революции не создавалась как ответ на возмущение народа или слоев народа, она вынашивалась в течение трех веков. Впервые она была разработана до деталей, но не имела характера лозунга «Свобода, равенство, братство», как в книге Томаса Мора «Утопия» в 1516 году. Социализм у него – это идеальное общество, основанное на общем имуществе, обязательном труде и справедливом распределении благ. Начатое им продолжили Т. Мюнцер, Т. Кампанелла, Дж. Уинстэнли, Ж. Мелье, Г. Б. Мабли, Г. Бабёф, Т. Дезами, К. Д. Сен-Симон, Ш. Фурье, Р. Оуэн. В России эту линию продолжали А. И. Герцен и Н. Г. Чернышевский.

Французская буржуазная революция, Парижская коммуна и Коммунистический манифест К. Маркса и Ф. Энгельса дали сильнейший толчок к осмыслению идей социализма в России. Здесь важный момент заключался в том, что эти события произошли не в России.

Под их влиянием в России в 60-х годах XIX века возникло народничество, стремившееся просветить рабочих и крестьян. Основателями народничества были М. А. Бакунин и П. Л. Лавров. Народничество развивалось в форме активно действующих обществ ишунинцев, чайковцев, москвичей, «Земли и воли», «Черного передела», «Народной воли». Эти общества разъясняли антинародную сущность монархического строя, знакомили с идеями социализма, объясняли права рабочих и крестьян, учили формам борьбы за новую жизнь, историчности существующих форм жизни. Некоторые из этих обществ придерживались идеи террора против властей и проводили ее в жизнь. В первой половине 90-х годов XIX века народничество, преследуемое властями, пережило кризис, в конце 90-х оно восстановилось под влиянием социалистов-революционеров (эсеров). В 1898 году была учреждена Российская социал-демократическая рабочая партия (РСДРП).

Как общезначимую идеологию для всех классов, слоев и уровней использовали образ будущего социализма, победившего во всем мире.

Для членов РСДРП, интеллигенции, для членов Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, для руководителей вооруженных формирований, созданных большевиками, – идеологию социализма, устанавливаемого в стране сразу после взятия власти.

Для основной массы населения – крестьянства – идеологию социализма, отвечающую интересам крестьянства.

Для солдат русской армии и матросов военного флота, воюющих с немецкой армией, – идеологию солдатских советов, стоящих над офицерами.

Представления об общественных формах и их неизбежной смене складывались у основателей СССР начиная с конца XIX века и до предреволюционных лет. Эти представления были результатом знакомства с учениями философов, историков и экономистов, наблюдений за текущей жизнью в России, переписки и бесед с зарубежными мыслителями, обсуждений в прессе, общений в своем кругу. Ложась на их выдающиеся индивидуальные способности, эти представления формировали у них стремление к личному (в основном бескорыстному) вкладу в изменение существующих форм общества, в создание новых форм, беззаветную преданность социальным идеалам. Исторические примеры преобразования форм общества эволюционным или революционным путем были перед их глазами. Образцом для них были люди, такие как Робеспьер, которые являлись оригинальными мыслителями и влиятельными лидерами. Для первых основателей СССР этого было достаточно. Они опирались на идеологию, которую давал «Манифест коммунистической партии». В центре идеологии находилось представление о неизбежности гибели капитализма, о социализме как о бесклассовом обществе, владеющем средствами производства, о пролетариате, который ликвидирует капитализм. Реорганизация общества – простая текущая работа. главное – взять власть и через диктатуру пролетариата провести экспроприацию частной собственности. Поэтому предреволюционный период, как для лидеров РСДРП, находившихся в России, так и для тех, кто находился в эмиграции, был использован для создания, как сказал Ленин, «партии нового типа – партии профессиональных революционеров», способной подготовить и провести взятие власти силой, а не митингами и голосованием.

Лидеры большевиков понимали, что определять их действия после взятия власти будет конкретная ситуация. «Сначала надо ввязаться» – говорил Ленин о преждевременности рассмотрения задач, возникающих после взятия власти. Ему, как прагматичному стороннику диктатуры пролетариата в России, было ясно, что предстоит жесткая и непримиримая борьба, а не планомерное «строительство социализма».

Революционные настроения широких масс (а не народовольцев) были вызваны рядом причин. Среди них – возмущение проигрышем войны с Японией, а также невыносимым разгулом взяточничества. Коррупция в России заняла первое место среди причин, препятствующих ее экономическому росту. Наибольшая коррупция – в правоохранительных государственных органах, в системе образования, в медицинском обслуживании (Н. Крижевский, В. Иноземцев). Все это и вызвало революцию 1905 года. До начала Первой мировой войны оставалось 9 лет. Германия правильно оценила слабость России.

Подготовка взятия власти большевиками началась еще до Февральской революции 1917 года. В Петрограде 14 февраля были распространены листовки. Начались отдельные выступления. 23 февраля начались антивоенные митинги в связи с поражениями России на фронте и нехваткой продовольствия, их сменили стачки и демонстрации, стычки с полицией. 25 февраля началась всеобщая забастовка. 26 февраля – бои с вызванными царскими войсками. 27 февраля – вооруженное восстание, переход войск на сторону восставших. Созданы Советы рабочих и солдатских депутатов. Большевики считали, что это движение перерастет в социалистическую революцию, а затем – в мировую революцию.

В этот же день создан Временный комитет Госдумы, который сформировал буржуазное Временное правительство. 2 марта царь Николай II отрекся от престола. 1 марта 1917 года власть Временного правительства была установлена в Москве, в течение марта – по всей стране.

В марте 1917 года на основе отрядов рабочих, вооруженных в феврале большевиками, была создана Красная гвардия. В Петрограде большевики организовали Комендатуру, Главный штаб, городской и районные штабы Красной гвардии. В октябре-ноябре 1917 года отряды Красной гвардии по всей России объединяли около 200 тыс. человек, в Петрограде и Москве – по 30 тысяч. В стране возникло двоевластие.

К 1917 году Лениным было издано 7 книг: «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?» (1894), «Развитие капитализма в России» (1899), «Что делать?» (1902), «Шаг вперед, два шага назад» (1904), «Материализм и эмпириокритицизм» (1909), «Империализм как высшая и последняя стадия капитализма» (1916), «Государство и революция» (1917). Они обосновывали и разъясняли политику крайнего крыла левых сил.

Ленин с группой соратников вернулся из эмиграции в Петроград в апреле 1917 года. На вокзальной площади, стоя на броневике, он обратился к толпе встречавших его с речью, которая потом стала называться «Апрельские тезисы». Они содержали политические задачи большевиков – курс на вооруженное восстание, которое, как считали большевики, было началом перерастания буржуазной революции в социалистическую. Меньшевики в 1917 году не влияли на ход событий, поскольку у них не было партии «профессиональных революционеров».

Ленин тогда был уверен, что передовые страны Европы созрели для мировой социалистической революции. 1 октября 1917 года он уверенно говорил, что в Германии явно началась революция. Он считал, что мировую социалистическую революцию должна начать Россия. В 1922 году он отказался от этих идей, приблизился к меньшевикам.

Успех восстания 25 октября, особенно его бескровность, показали, что никаких специальных знаний, кроме уроков истории, для фактического овладения властью не требуется. Требуются вооруженные силы, точное оперативное руководство и решительные действия. Сложившаяся перед переворотом ситуация в стране, точно отслеживаемая Лениным, привела к необходимости немедленного и внезапного восстания по свержению Временного правительства. Поэтому у большевиков не было времени для подготовки плана действий после захвата власти, а у Временного правительства не было времени принять меры для противодействия. Задачи, следующие после захвата власти, – формальное учреждение нового государства и другие – рассматривались лишь только после овладения властными институтами Временного правительства.

Первая мировая война, а затем и революция открыли не только новое столетие, но и новую Столетнюю войну – между Западом и Востоком. Сама война 1914 года вспыхнула из-за западно-восточного конфликта. Ее результатом стало невиданное возрастание силы Востока, в первую очередь потерпевшей, казалось бы, сокрушительное поражение России. Однако соотношение сил на западном геополитическом направлении существенно не изменилось. На восточном же все выглядело иначе. Турки, венгры и немцы были отогнаны далеко назад. Чехи, словаки, хорваты, черногорцы и словенцы образовали свои собственные государства. Польша вернула себе отнятое в результате разделов. Россия же породила большевизм, с победой которого борьба между Востоком и Западом вступила в новую фазу. Именно это, а не поражение Германии и ее союзников, стало главным историческим итогом войны.

Столкновения между Россией и западными странами окончательно переросли в противостояние между континентом Европы и континентом России – Евразии, между западно-европейским и евразийским континентами.

Идея о том, что геополитические соображения могли играть решающую роль в определении внешней политики СССР, представляется на первый взгляд абсурдной. Действительно, геополитика подверглась разгромной критике в советской обществоведческой науке, руководствовавшейся теорией глубоко интернациональной, отвергавшей само понятие национального интереса и заменявшей его интересом классовым.

Признание выводов геополитики в какой-либо степени рациональными стало тем более невозможным в советской науке с 30-х годов, когда геополитика широко использовалась для обоснования политического курса гитлеровской Германии, когда на геополитику была возложена ответственность за агрессивный курс Гитлера. Хотя на самом деле выводы даже приближенных к фюреру ученых-геополитиков не были однозначными. В Германии после Первой мировой войны национальные интересы являлись основой внешней и внутренней политики, а с приходом Гитлера к власти национализм обрел черты национально-расового экстремизма. Хотя геополитика продолжала развиваться более динамично, чем в США и Великобритании, но германские специалисты – геополитики не солидаризировались с гитлеровским нацизмом. И в русле национальных интересов предлагались союзы с континентальными государствами, чтобы успешно противостоять морскому союзу, США и Великобритании в первую очередь. Так, ведущий немецкий геополитик Карл Хаусхофер еще в 1913 году заявлял о необходимости для Германии союза с Россией (союза двух континентальных держав против стран морской цивилизации – англосаксов). Ибо он, да и в целом генералитет Германии прекрасно понимали, что проиграли они британцам и французам именно благодаря участию на их стороне Российской империи. Континентально-морской военный блок Антанты обладал серьезным преимуществом перед континентальной австро-германской военной силой. В 1939 году К. Хаусхофер воспринял заключение советско-германского пакта о ненападении как осуществление своих старых надежд.

Модель четырехполюсного мира в работе К. Хаусхофера «Пан-идеи»

«Континентальный блок» в геополитике К. Хаусхофера. Ось Берлин-Москва-Токио

Нападение Германии на Советский Союз в 1941 году заставило Хаусхофера надолго замолчать, так как оценка им геополитической ситуации сулила поражение рейху. Потому что опять континентальная Россия сражалась на стороне Великобритании и Франции, а позднее и США. То есть повторилась ситуация Первой мировой. Что это: просчеты Гитлера или геополитическое искусство англичан? Хотя немцы после поражения в Первой мировой войне обратили пристальное внимание именно к геополитике. Во главу угла были поставлены исследования Фридриха Ратцеля (1844-1904), и прежде всего его фундаментальный труд «Политическая география», где утверждалось, что «государство – живой организм» и как все живое требует для своего развития жизненного пространства (Lebensraum). По Ратцелю, рост государств является «всеобщей универсальной тенденцией. Развитие контактов людей, обмен, торговля – это прелюдия к установлению политического контроля государства над новыми колонизируемыми территориями»[204]. Для нас интересен еще один вывод Ратцеля, что государство – это живой пространственный, укорененный в почве организм, а пространственная экспансия – естественный процесс, подобный росту живого организма. И именно геобиосреда жизненного пространства дает народу жизненную энергию. Похоже, Гитлер усвоил этот вывод Ф. Ратцеля достаточно прочно. Рудольф Челлен, ученик Ратцеля, развивал воззрения учителя, утверждая, что государства, подобно людям, являются мыслящими и чувствующими существами, и они как «наиболее импозантные формы жизни» также должны развиваться в соответствии с правилами «борьбы за существование»[205].

Важна и позиция Челлена, ставшая поводом для осуждения немецкой геополитики на Нюрнбергском трибунале, – это то, что «власть не должна напрасно носить меч». Т. е. если вооруженные силы есть, то они должны воевать. В отношении расширения «жизненного пространства» и в борьбе за существование Р. Челлен применял принцип естественного отбора по Дарвину – наиболее сильные государства расширяют свой lebensraum за счет слабых и малых стран путем колонизации, объединения или завоевания. Что и пытался реализовать на практике Гитлер. Германия имела перед войной Институт геополитики во главе с генералом К. Хаусхофером, издавался единственный в мире (на то время) журнал «Геополитика» (Zeitschrift für Geopolitik), активным корреспондентом которого был наш выдающийся разведчик Рихард Зорге. Можно полагать, что Гитлер зазубрил некоторые выводы и тезисы ведущих германских геополитиков, но трактовал их по-своему и все сводил к военной силе.

Интернационально-классовый подход в русле ставки на мировую революцию со стороны молодой Советской республики в первые годы ее существования также способствовал обострению настороженности к возрождающейся новой России. Социалистическая революция, произошедшая в Германии в ноябре 1918 года (естественно, при поддержке большевиков и Коминтерна) и подавленная правительственными силами, а также революционные попытки свержения властей в других странах, не добавляли авторитета и безопасности молодой Советской республике. Социалистических революций правящие в Европе и Америке классы опасались гораздо больше, чем войны или немецкого реванша. Более того, с укреплением советской власти в России стали формироваться группировки антисоветских стран и правительств. Англия, Франция, США, Польша, Италия делали все возможное, чтобы направить Германию против СССР. 29 сентября 1938 года европейский квартет (Англия, Франция, Германия и Италия) подписывают Мюнхенское соглашение о передаче Германии Судетской области Чехословакии. А на следующий день подписывается Декларация о ненападении между Англией и Германией, 1 декабря аналогичная Декларация была подписана с Францией. А еще в марте 1938 года Англия и Франция дали гарантии Польше, Румынии и Греции, что Германия на них не нападет. Но в это же время советская дипломатия активно предлагает Англии и Франции подписать антигитлеровский пакт, а точнее тройственный пакт о ненападении и взаимной помощи в случае агрессии на любую из трех стран. Однако британское и французское правительства на этот шаг не идут. Даже из этого краткого обзора проглядывается некий антисоветский сговор между Англией, Францией и Германией. И поэтому, когда 1 сентября 1939 года Германия атаковала Польшу, ни Англия, ни Франция полякам не помогли. Потому что правительства этих стран с нетерпением ждали нападения Гитлера на СССР: социализм им был более страшен, чем национал-фашизм. И только один У. Черчилль, став премьер-министром Великобритании, заявил советскому послу И. Майскому, что для него Гитлер гораздо опаснее советского коммунизма. Да, эти факты, с одной стороны, показывают отход от классической геополитики: опять континентальная Германия главным своим противником избирает континентальную Россию, повторяя вариации Первой мировой войны. Но с другой, – а почему бы англосаксам и французам не использовать успешный опыт еще раз, но не в его точном повторении, а в модернизированном виде? Об этом и говорится в самом начале главы.

Обозначим сразу, что в Советской республике и в СССР отношение к геополитике было неоднозначным. В нынешней РФ то же самое. Упоминание о геополитике мы находим в первой Большой советской энциклопедии 1929 г. Статья была написана Шандором Радо, будущим руководителем советской разведывательной сети в Швейцарии и Германии «Красная капелла» в годы Великой Отечественной войны. Большая советская энциклопедия 1929 года подавала геополитику как «учение о географической обусловленности политических явлений». Вместе с тем подчеркивался «империалистический и специфически немецкий характер геополитического направления» и переоценка этим направлением «обусловленных природой факторов исторических явлений»[206].

Второе издание БСЭ уже по-иному смотрело на геополитику, утверждая, что геополитика – это «лженаучная, реакционная теория, получившая распространение в агрессивных империалистических государствах».

Появление геополитики рассматривалось как свидетельство «глубокого упадка и гниения буржуазной идеологии в эпоху империализма».

Шандор радо (1899–1981), советский разведчик-антифашист, венгерский географ, картограф, доктор наук

Первый руководитель Советского государства В. И. Ленин утверждал, что внешняя политика определяется не интересами стран и народов, а политикой только определенных классовых групп, той главенствующей ныне во всем мире международной политикой финансового капитала, «которая неизбежно порождает новые империалистические войны»[207]. Победа социалистической революции, приход к власти пролетариата должны были в соответствии с теорией марксизма исключить соперничество. Ленин подчеркивал: «…из империалистической войны и из порождающего ее империалистического мира… нельзя вырваться иначе, как большевистской борьбой и большевистской революцией»[208]. Да, о геополитике в 1917 году еще никто не слышал, да и самого термина «геополитика» в расхожем политическом обиходе не существовало. Но сама геополитика, как теоретическая сущность и как политическая практика, являлась реальностью, базирующейся на соответствующих закономерностях. А они таковы:

– поступательное движение в развитии государства во времени и пространстве;

– возникновение, формулирование, коррекция и реализация национальных интересов (при этом национальные имеют приоритет перед классовыми, если они не совпадают);

– обязательное формирование концепции и стратегии национальной безопасности (понятия «классовая безопасность» не существует);

– функционирование и взаимозависимость (единство) систем национальной, региональной и глобальной безопасности;

– сохранение баланса сил и интересов в обеспечении международной стабильности и безопасности.

Ниже мы увидим взаимоотношение геополитики и классового подхода и как разрешались противоречия между ними.

Казалось бы, что отрицательный ответ напрашивается сам собой: классовый подход и интернационализм в корне противоречат геополитическим основаниям войны и мира, характеру международных отношений. Внешнеполитическая практика большевиков первоначально не давала оснований для утверждения, что они хотя бы в самой малой степени руководствуются геополитическими соображениями. Но уже первые шаги большевиков на международной арене стали опровержением чисто классового подхода к внешней политике молодого советского государства. В результате Брестского мира Россия утратила Польшу, Финляндию, Прибалтику, Бессарабию, Украину, Крым, Закавказье. Было ликвидировано основополагающее геополитическое достижение Петра I – широкий выход к Балтийскому морю. Для многих истинных патриотов России, людей различных политических взглядов, русская революция олицетворяла позор и катастрофу, а большевики – антинациональную силу. Но не будем забывать и такой факт, который в советской истории не выпячивали, – участие в Октябрьской революции и Гражданской войне на стороне красных большого числа генералов и офицеров Российской империи отнюдь не пролетарского происхождения. И далеко не все они сражались за интересы только рабочего класса. Из революционной литературы следует, что вооруженным восстанием 25 октября 1917 года руководили Троцкий, Ленин и другие большевики. Но почти не пишут, что основной центр восстания был совершенно в ином месте Петрограда и руководили военными действиями генерал А. А. Маниковский – военный министр Временного правительства, и адмирал Н. Д. Вердеревский – министр морского флота, совместно с И. Сталиным и Ф. Дзержинским. На связи со Сталиным постоянно находился генерал Потапов Н. М., начальник разведывательного управления Генерального штаба. На стороне большевиков в разное время принимали участие в организации военных действий генералы Брусилов, Бонч-Бруевич, Зайончковский, Верховский, Черемисов, Снесарев, Свечин, адмиралы Григорович, Иванов, Немитц, Максимов, Развовзов и другие. В Красной армии на полях Гражданской войны сражались тысячи офицеров на командных и особенно штабных должностях. И, естественно, они осознанно шли защищать Россию, ее целостность, потому что более чем кто-либо понимали масонскую сущность Временного правительства и (как Дурново и Вандам) истинные цели Англии и Франции.

А. А. Маниковский (1865–1920), выдающийся русский артиллерист, военный министр Временного правительства, служил в Красной армии

Адмирал Вердеревский Д. Н. (1873–1947), командующий Балтийским флотом, морской министр Временного правительства

Большинство из них знали и об активном проникновении в структуры государственных органов и общественно-политических организаций агентуры не только стран Антанты и Германии, но и стремительно разрастающегося сионизма и всякого рода тайных сект. Учитывались, естественно, офицерами степень влияния в России идеологии марксизма, сущность и роль марксистских организаций. Полагаю, что подавляющее большинство офицеров и тем более генералов не являлись сторонниками большевиков, но в них они видели силу, способную сохранить российскую государственность и целостность ее территории. И глубокий анализ ситуации позволял принимать соответствующие решения для сохранения Отечества. А это уже геополитика. Из всех вождей революции к Сталину было у офицеров больше доверия, чем к кому-то ни было. И у руководителей новой республики, вождей революции, классовый подход смягчался тем же геополитическим интересом – необходимостью сохранения государства. Ниже мы покажем некоторые причины этого взаимного доверия. Для более полного понимания роли военного сословия России в революции рекомендую работу Олега Стрижака «И приснился мне сон». К сожалению, после окончания Гражданской войны классовый подход возымел свое действие, и многие офицеры и казаки были репрессированы или отстранены со своих должностей. Вместе с тем осознание того, что каждая цивилизация (культурно-исторический тип, по Данилевскому) в истории человечества выполняет собственную, только ей присущую роль, приводило и большевиков, и их классовых оппонентов (и не только офицеров), служивших Советской республике, к пониманию особой значимости и выдающейся роли России в мировой истории. Что и позволило ряду чиновников и офицеров Российской империи занять в новой государственной системе достойное место.

Геополитическое поведение советской власти в первые годы ее существования имело ярко выраженный дуалистический характер. Во-первых, сохранялась преемственность геополитических целей и сущности задач Российской империи, но иными методами. Во-вторых, провозглашая и осуществляя принцип мирного сосуществования с системой «капитала», большевики ставку делали на принцип пролетарского интернационализма, что априори предполагало вмешательство во внутренние дела капиталистических государств. Ввиду этого обстоятельства внешняя политика советской власти и раннего СССР носила противоречивый характер. С одной стороны, советская дипломатия вынуждена была не только играть по общепринятым международным правилам капитализма (так как именно капстраны определяли эти правила), но с другой – исполнять решения Коминтерна. Причем в документах Коминтерна предусматривалось обязательное исполнение входящими в него компартиями принятых Конгрессом и Пленумом его Исполкома решений. Коминтерн образовался на учредительном конгрессе III Интернационала в марте 1919 года, на котором В. И. Ленин настойчиво доказывал «классовую чистоту демократии» и идею «государства диктатуры пролетариата» как единственную форму пролетарской демократии в условиях переходного периода от капитализма к социализму. Естественно, в западных странах внимательно следили за действиями, идеями и планами молодой Советской республики и возглавлявшей ее партией. И, вполне естественно, западные режимы, понимая, что компартии их стран нацелены на завоевание власти, в том числе и вооруженным путем, объявляли их враждебной силой, запрещали, проводили аресты и суды, осуществляли провокации. И это безусловно отражалось на советском дипломатическом корпусе и внешнеторговых организациях.

Но по мере укрепления советской власти, особенно с укреплением политических позиций И. В. Сталина, происходит пересмотр ценностей даже в рядах ярых противников революции. Так, твердый монархист В. Шульгин уже в 1920 году писал, что знамя единой России фактически поднято большевиками. Он утверждал, что Интернационал становится орудием русской национальной политики, орудием расширения территории для власти, сидящей в Москве, до границ, где начинается действительное сопротивление других государственных организмов. Социализм для него – проходящее явление, а границы, установленные большевиками, останутся[209].

Еще дальше пошла группа русских белоэмигрантов, объединившихся вокруг издаваемого в Праге с 1921 года сборника «Смена вех». Их главная идея в том, что советская власть – это единственная национально-русская власть, несмотря на ее видимый интернационализм. Более того, это не просто меньшее зло, но, напротив, в конкретных исторических условиях только большевики способны восстановить русское национальное государство, русскую государственную мощь. И бывшие царские генералы, адмиралы и офицеры, перешедшие на службу советской власти (а таковых было по разным данным до 75 тыс. человек, т. е. 30 % от общей численности офицерского состава царской армии. – С. Г. Кара-Мурза), оказывали сильное влияние на эмигрировавших из России. И здесь большую роль играл генерал-лейтенант Н. М. Потапов, поддерживая связи с рядом важных фигур из белоэмигрантского движения. По сути дела, военная разведка Российской империи сохранила свою зарубежную сеть, которая работала на Республику Советов. У Н. М. Потапова были тесные отношения с В. И. Лениным и И. В. Сталиным.[210] В послереволюционные годы генерал Потапов и его коллеги не только снабжали надежной информацией руководство страны, но и обучали профессии разведчика молодые кадры. Многие материалы по сей день засекречены.

Интернационализм большевиков – это лишь камуфляж. Более того, он оказывается очень важным и полезным орудием как для восстановления России, как единого государства, так и для дальнейшего его расширения[211].

Подобных взглядов придерживаются и ряд авторитетных западных исследователей. Так, известный американский советолог А. Улам, оценивая внешнюю политику Советской России, утверждает, что советский коммунизм интернациональный по форме, националистический по содержанию. В. И. Ленин вовсе не антирусский деятель, каким показал его А. И. Солженицын в книге «Ленин в Цюрихе», ведь реально он – отец русского национализма[212]. Безусловно, такие выводы и оценки являлись в тот период редкостью, но они были даже в условиях, когда фактическая власть в Советской республике принадлежала инородческой политической силе, евреям прежде всего. Но в то же время присутствовало и понимание, что русский народ не согласится с такой реальностью и тем более не согласится с чуждой ему идеей мировой революции. Но ведь были в составе России и другие племена и народы, которым мировая революция была абсолютно неведома и не нужна.

Генерал-лейтенант Потапов Н. М. (1871–1946), начальник военной разведки Российской армии, с июля 1917 г. сотрудничал с большевиками, консультировал военное бюро партии большевиков (Сталина, Дзержинского). 23 ноября 1917 г. – начальник Генштаба армии

И если мы более глубоко проанализируем природу российской революции, то обнаружим, что эти парадоксальные оценки отнюдь не сторонников революции не так уж невероятны.

Во-первых, сама природа революции как катастрофической, радикальной ломки всей общественной жизни весьма противоречива. Самым решительным образом отрекаясь от старого социального опыта в теории, на практике революционеры зачастую воспроизводили самые одиозные черты прошлой жизни, а также вносили (особенно на первых порах) совершенно чуждые национальной традиции новшества. И лишь небольшая группа в руководстве партии во главе со Сталиным вела активную борьбу за сохранение русской истории, русской культуры, национальных традиций всех народов России. Эту характерную черту любой революции очень ярко выразил выдающийся русский философ Н. А. Бердяев, написав: «Революции всегда бывают неудачны: удачных революций не бывает и быть не может. Они всегда порождают не то, к чему стремились, всегда переходят в свою противоположность»[213]. Другой русский эмигрант И. Ильин, отвечая на вопрос о сущности русской революции Октября 1917 года, писал, что видеть в ней «просто результат заговора – вульгарный и демагогический подход. …Это все равно что объяснять болезнь злокозненно сговорившимися бактериями и их всесильностью… Бактерии не причина болезни, они только ее возбудители, причина в организме, его слабости»[214].

Во-вторых, победить в ходе Гражданской войны и иностранной военной интервенции могло только политическое течение, пользующееся достаточно широкой народной поддержкой. Для того чтобы такую поддержку получить, большевики, несмотря на свои интернационалистические взгляды и национальный состав немалой части руководителей разного уровня (включая хлынувший в революционные ряды сионизм), должны были отражать общенациональные интересы. Национальные же интересы рабочих и крестьян, вопреки ожиданиям большевиков, оказались не столь уж сильно отличными от тех, которыми руководствовались их предшественники. Как справедливо отмечал уже цитируемый Н. А. Бердяев: «Всякое глубоко вросшее в почву существование – национальное, а не интернациональное.

Переход в состояние международное есть всегда обеднение, а не обогащение. На такой интернациональной почве никогда еще не рождался ни один гений и не процветала никакая культура. Все великие культуры были национальными, все гении были национальными и в национальном раскрывали и выражали общечеловеческое»[215]. Об этом же писали Ф. М. Достоевский и Н. Я. Данилевский. Поэтому вопрос о соотношении национального и интернационального встал в ходе первых двадцати лет после революции в одну из наиболее острых проблем советской власти.

В-третьих, практические потребности внешнеполитической деятельности постоянно вступали в противоречие с идеологическими постулатами, и зачастую в этом конфликте побеждал обыкновенный прагматизм, а не классовые интересы и инстинкты. В этом отношении советская внешняя политика имела общие черты с внешней политикой США, которая тоже являлась результатом компромисса между требованиями либеральной идеологии и геополитическим реализмом[216].

Эта двойственность внешней политики проявилась уже с началом Гражданской войны. Белое движение, именовавшее себя национальным и сделавшее идею «великой России» центральной в своей идеологии, тем не менее вынуждено было прибегать к помощи иностранных держав, и не только союзников, но зачастую и противников России. Так, генерал Краснов, командующий Донской армией, пользовался широкой поддержкой германской армии, Колчаку на Дальнем Востоке приходилось сотрудничать с Японией, недавним врагом России. Да и помощь союзников была далеко не бескорыстна, было очевидно, что страны Антанты не готовы помогать воссоздавать великую неделимую Россию. В конфликтах между белыми армиями и вновь возникшими на территории России государствами (Украиной, Грузией и т. д.) Антанта часто брала сторону последних. Таким образом, белые все больше превращались в глазах народа в пособников интервентов, в антинациональную силу. А интернационалисты-большевики, заявившие, что «мы – за защиту Советской социалистической республики России»[217], представали как сила патриотическая.

Особенно ясно это стало во время советско-польской войны 1920 года. Если для руководства РКП(б) и Советской России эта война была прежде всего войной классовой, войной против польских помещиков и буржуазии, за победу мировой революции, которую Красная армия должна была принести на своих штыках в якобы готовую к социалистическому перевороту Германию, то для многих патриотически настроенных русских людей, в том числе и противников советской власти, это была война национальная, война против захватчиков русской земли.

После нападения Польши и взятия польской армией Киева появляется обращение группы бывших царских генералов (А. Брусилова, А. Поливанова, А. Зайончковского и других), призывавшее офицеров перейти на сторону красных. В обращении говорилось, что «в этот критический исторический момент нашей народной жизни мы, ваши старшие боевые товарищи, обращаемся к вашим чувствам любви и преданности к Родине…», иначе «наши потомки будут нас справедливо проклинать и правильно обвинять за то, что из-за эгоистических чувств классовой борьбы мы не использовали своих боевых знаний и опыта, забыли родной русский народ и загубили свою Матушку-Россию»[218].

Установление советской власти в Закавказье и Туркестане, изгнание интервентов с Дальнего Востока тоже воспринималось как восстановление империи. Похоже, что и подписание Брест-Литовского мирного договора («похабного мира»), как одного из первых внешнеполитических актов молодой Советской республики, носило, с одной стороны, крайне вынужденный характер, а с другой – было связано с надеждой скорой революции в самой Германии.

Генерал Брусилов А. А. Командующий 8-й армией в Первой мировой войне, автор знаменитого «брусиловского прорыва». Командующий Юго-Западным фронтом. 22 мая 1917 г. назначен Верховным главнокомандующим русской армией. Служил в Красной армии

Подписание Брест-Литовского мирного договора с Германией 3 марта 1918 г.

Но вопрос не только в том, что, восстанавливая границы Советской республики, большевики, по сути дела, восстанавливали границы исторического Российского государства, принявшего новую форму. Влияние геополитики сказалось, как это ни парадоксально, и на путях и формах борьбы большевиков за мировую революцию. Часть руководства большевиков в своей внешней политике руководствовалась принципом пролетарского интернационализма, который, по определению В. И. Ленина, «требует, во-первых, подчинения интересов пролетарской борьбы в одной стране интересам этой борьбы во всемирном масштабе, во-вторых, способности и готовности со стороны нации, осуществляющей победу над буржуазией, идти на величайшие национальные жертвы ради свержения международного капитала»[219]. Это чисто классовый подход, совершенно не совпадающий с геополитическим подходом. Но на деле этот принцип использовался весьма гибко. Так, территориальные потери России были вызваны военными поражениями, даже Финляндия и Польша сохранили независимость только формально благодаря доброй воле советского правительства, а фактически из-за недостатка сил для их удержания, то же относится и к Прибалтике, где Гражданская война оказалась не в пользу красных из-за большей военной помощи немцев и финнов местным белым правительствам, чем помощи Советской России национальным Красным армиям.

Несмотря на приоритет классовых целей и отрицание геополитики, решая вопрос о направлениях помощи Советской России мировой революции, руководство Коминтерна и РКП(б) вынуждено было считаться с геостратегическими императивами. Соответственно, силы для «раздувания мирового пожара» в основном направлялись по традиционным векторам экспансии Российского государства: это уже упоминавшаяся Польша (1920), в Иране оказание военной помощи Гилянской советской республике летом 1920 года, военная помощь Монголии (1921-1924). Иран и Китай традиционно были объектами геополитической экспансии России, а Германия с XVIII века до ее объединения была таким объектом, став затем основным геополитическим противником России. Эти же направления в основном сохраняются в 20-е гг., когда в 1923 году Уншлихта направляют формировать «красные сотни» в революционные Тюрингию и Саксонию, а Бородина – военным советником к Чан Кайши в революционный Китай, где создается с советской помощью знаменитая военная школа Вампу, положившая начало революционной национальной армии Китая.

Вместе с тем нельзя не отметить, что «экспорт революции» носил в основном характер «непрямых» действий и, несмотря на требования большевиков-сионистов идти на величайшие жертвы ради свержения международного капитала, никогда не подвергал страну риску большой войны. И. Сталин и его соратники понимали, что более тяжелых последствий, чем понесла Россия в результате Первой мировой войны, революции и Гражданской войны, ей не приходилось испытывать со времен татаро-монгольского нашествия, и новые внутренние и тем более внешние вооруженные конфликты могут привести к распаду страны и концу ее истории.

Обратимся к подсчету потерь России в результате революции, мировой и Гражданской войн, иностранной военной интервенции. Однозначной статистики нет, данные разных источников расходятся. Мы сошлемся на уже известного нам историка Спицына Е. Ю. Он предлагает некоторый обобщенный материал. «Трехлетняя Гражданская война и иностранная интервенция обернулись для России величайшей трагедией, имевшей самые тяжелые последствия. По мнению большинства советских и российских историков, общая сумма экономического ущерба от Гражданской войны составила более 50 млрд золотых рублей;

промышленное производство в стране сократилось в разы и составило в разных отраслях всего 4-20 % от довоенного уровня, а значительная часть научно-технического потенциала страны просто перестала существовать;

сельскохозяйственное производство сократилось почти на 40 % от довоенного уровня, и результат такого плачевного состояния аграрного сектора страны не замедлил сказаться массовым голодом в Поволжье и других регионах страны, который по самым скромным оценкам унес более 3 млн человеческих жизней.

Практически полностью были разрушены все товарно-денежные отношения в стране, во всех регионах исчез свободный товарооборот и повсеместно царила примитивная натурализация хозяйства;

безвозвратные людские потери в Гражданской войне по разным оценкам составили от 8 (Ю. Поляков) до 13 (И. Ратьковский, М. Ходяков) миллионов человек, при этом на долю обеих регулярных армий (Красная и Белая. – Л. И.) пришлось только 1 млн 200 тысяч человек. Общие демографические потери, по оценке профессора В. Кожинова, составили астрономическую цифру – 25 млн человек»[220].

Действительно, при всей выносливости и выживаемости русского человека (а подавляющее число погибших и умерших были русские люди, в том числе и неродившиеся), выдержать дальнейшее военное напряжение, тем более большую войну, страна не могла. И поэтому внешняя политика, видимо, однозначно руководствовалась принципом избежать любой ценой вооруженные конфликты и не только сейчас, в данный исторический момент, но и заложить бесконфликтные основы на будущее и строить социалистическое общество. Ленинский тезис о необходимости тяжелых жертв во имя мировой революции утратил свою актуальность. А между сторонниками мировой революции и сторонниками предотвращения для России войн любой ценой возникла устойчивая враждебная жестокость. И это обстоятельство обострило репрессии с обеих сторон. Вышеприведенные данные доклада Л. Берия о результатах репрессий И. Сталину в начале 1941 года ярко отражают эту непримиримую враждебность, потому что этот вопрос становился едва ли не главным и судьбоносным в истории новой России.

А теперь рассмотрим проблему безопасности революционных успехов и сделаем акцент на выборе союзников советской власти. Да, казалось бы, что это прежде всего рабочий класс западных стран. Но взглянем на первые шаги советской власти. 26 октября (8 ноября) 1917 года принимается Декрет о мире, которым предлагалось прекратить мировую войну. 20 ноября 1917 года принимается постановление СНК с обращением к мусульманам России и Востока (признание мусульманской религии и уважение к мусульманам). 28 ноября 1917 года принято Обращение к угнетённым народам Востока, в котором объявляется равенство всех народов и дружественное отношение именно к народам Востока. И. Сталин возглавляет Наркомат национальностей. И если Троцкий смотрел на Запад, то Сталину был ближе Восток. (Кстати, первым государством, официально признавшим Советскую республику, был Афганистан.) В предыдущих главах мы рассматривали отношение русских государей к российским мусульманам. Как бы то ни было, но российские мусульмане проявили себя надежными союзниками русского ядра России и даже в войнах против Османской империи воевали в составе русской армии.

В 1575 году вторым великим князем Всея Руси стал прямой потомок Чингисхана Симеон Бекбулатович, сын султана Ногайской Орды Крымского ханства и правнук правителя Большой Орды. Симеона видел своим преемником и настаивал на этом и сам Иван Грозный, его выбор, как и выбор ряда других государственников, основывался на том, что последний являлся представителем рода Чингизидов, а следовательно, имел необходимый авторитет в системе политических представлений того времени. И несколько фраз о крымских татарах ввиду актуальности Крыма сегодня.

По случаю объединения Крымского ханства с Российской империей Екатерина II издает манифест, в котором обещает мусульманам Крыма: «…Охранять и защищать их лица, храмы и природную веру, коей свободное отправление со всеми законными обрядами пребудет неприкосновенно и дозволить напоследок каждому из них состоянию все те правости и преимущества, каковыми таковые в России пользуются!»

Естественно, что после таких заверений для каждого мусульманина служба Императору и Отечеству составляет гордость – это чувство было не чуждо и коренным мусульманам Крыма. 1 ноября 1783 года именным указом Екатерина II дозволяет принимать крымско-татарских мурз и чиновников Крыма на военную службу с присвоением им соответствующих званий.

Предполагаемый портрет К. М. Балатукова

Именно в это время, впервые на законодательном уровне не только мусульмане Крыма, но и всей России получили права воинской службы в офицерских чинах. Указ от 22 февраля 1784 года вообще уравнял крымско-татарских мурз и князей в правах с российским дворянством. Во времена правления Екатерины II потомок Юсуфа-мурзы, князь Николай Борисович Юсупов, будучи крымцем, являлся главноуправляющим Оружейной палаты и Экспедиции кремлевского строения, сенатором (с 1788), директором Императорских театров (1791–1796). Он возглавлял дворцовые стекольные, фарфоровые и шпалерные заводы (c 1792 г.), был действительным тайным советником (1796), директором Эрмитажа, министром Департамента уделов (1800–1816) и членом Государственного совета (с 1823). Один из последних и известных потомков Юсуфа-мурзы, князь Феликс Феликсович Юсупов, с согласия императора России Николая II, 22 февраля 1914 года сочетался браком с княжной императорской крови Ириной Александровной и являлся мировым меценатом, одним из самых богатых и влиятельных людей России. В 1909–1912 годах, учась в Оксфордском университете, он основал Русское общество в Великобритании, а в 1910-е годы его возглавлял. Дворянство пророчило Юсупову Ф. Ф. престол императора России. Быть может, поэтому в том же году из крымских татар формируется особое войско – Таврические национальные дивизионы, где все офицеры были назначены из молодых мурз…

В период Отечественной войны 1812 года Симферопольский и Перекопский конно-татарские полки находились на прусской границе, в 1812 году принимали живое участие во всех боях и сражениях в составе корпуса войскового атамана графа Платова, как это было при Мире, Романове, Могилеве, Смоленске, Поречье, Духовщине, Рузе, Можайске, Малоярославце, а главное в Бородине!

Везде, где бы ни воевали крымско-татарские воины, они изумляли всех своей храбростью и умением владеть оружием. Именно крымцам было доверено первым войти в Париж после поражения Наполеона.

Команда лейб-гвардии крымских татар Собственного Его императорского Величества в Ливадии

Крымцы принимали участие в составе русских войск в Русско-японской войне и очередной войне между Османской и Российской империями, да практически во всех войнах, которые вела Россия после присоединения Крыма, а также несли охрану важнейших объектов Российской империи и государей. Видимо, поэтому молодая Советская республика и выбрала в качестве союзника именно исламский мир и даже с остатками Османской империи после революции выстроила дружественные отношения в период правления Кемаля Ататюрка. Это был отворот от Запада и поворот на Восток.

России удалось заключить серию равноправных договоров со странами Востока. В 1921 году были заключены советско-иранский и советско-афганский мирные договоры и договор о дружбе с Турцией. В достигнутых соглашениях провозглашался принцип невмешательства во внутренние дела друг друга. Советское правительство заявляло об отмене всех заключенных царской Россией договоров и конвенций и обязалось предоставить материальную помощь правительствам этих стран. Так, Ирану было передано имущества на сумму 582 млн золотых рублей, Турции предоставлялась финансовая помощь в размере 10 млн золотых рублей.

В 1921 году после установления народно-революционной власти в Монголии было подписано соглашение об установлении с ней дружественных отношений. В начале 20-х годов советское правительство активно поддерживало также национально-освободительное движение в Китае под руководством партии Гоминьдан. Однако начало борьбы Гоминьдана и его руководителя Чан Кайши против созданной в 1921 году компартии Китая привели к разрыву отношений между СССР и Гоминьданом. Хотя в 1924 году были установлены дипломатические и консульские отношения с пекинским правительством Китая, в 1925 году подобные отношения были установлены с Японией (Япония получила право на эксплуатацию 50 % площади нефтяных месторождений на Северном Сахалине).

А что же Запад? Новая Россия унаследовала старых противников, главными из которых остались Англия, США, мировая закулиса и сионизм.

Остались прежними и главные цели противников России – ослабление, дестабилизация, расчленение, колонизация (28 ноября 1917 году на конференции в Париже союзники России в Первой мировой войне принимают решение о начале военной интервенции против нее). Стратегия действий противников России состояла в следующем:

– сталкивание наиболее активной части русского населения в гражданской войне;

– возбуждение национального сепаратизма;

– расширение подрывной деятельности и диверсии;

– военно-дипломатическая блокада;

– прямая военная интервенция.

Советско-британские и советско-французские отношения носили нестабильный (амплитудный) характер. 8 мая 1923 года, в связи с задержанием английских рыболовецких судов в водах Белого моря, английское правительство вручило ультиматум министра иностранных дел лорда Д. Керзона с требованиями прекращения антибританской пропаганды на Востоке, отзыва советских представителей из Ирана и Афганистана, уплаты компенсации за задержку траулеров и расстрел в 1920 году английских шпионов. В 1927 году после инцидента на лондонской квартире Англо-русского кооперативного общества (АКРОС) Англия разорвала дипломатические отношения с СССР.

Первое десятилетие русской революции характеризовалось политикой двойного стандарта в международных отношениях. Изменившаяся после войны геополитическая ситуация в мире привела к переоценке внешней политики советским руководством. В ней идеологические (классовые) цели постепенно уступали место прагматическому (геополитическому) курсу. В результате большевистские лидеры оказались в состоянии использовать соперничество между крупнейшими европейскими державами и отразить военными, дипломатическими и экономическими средствами попытки удушения революции. В течение 20-х годов советское правительство сумело в основном преодолеть дипломатическую изоляцию, добиться признания де-юре со стороны ряда стран мира и развернуть торговое сотрудничество с капиталистическими странами. При этом не прекращалась деятельность Коммунистического интернационала, что приводило к дипломатическим конфликтам и затруднениям, в частности, стало причиной разрыва отношений с Англией, Мексикой и др. странами. Со стороны советского руководства активизировалась поддержка национальных антиимпериалистических движений, прежде всего в Азии. Но в дальнейшем, с укреплением позиций И. В. Сталина тема мировой революции постепенно выводилась за скобки реальной внешней политики. Оппозиция Сталину считала такой подход предательством дела революции. В общественном мнении проблема мировой революции как общенациональная задача России (СССР) практически не обсуждалась: она периодически возбуждалась троцкистами, но поддержки в народных массах не находила.

Несмотря на идеологию, дипломатия оставалась «искусством возможного». В тех случаях, когда прямая конфронтация не сулила ослабленной России успеха минимальным средством, в ход шел принцип «мирного сосуществования государств с различным строем»; в соответствии с ним заключались договоры, использовались противоречия между капиталистическими странами. Наиболее удачным примером такого использования стало заключение Рапалльского договора с Германией в 1922 году и договор о нейтралитете с Германией 1926 года. Советский Союз все более активно включался в процесс международных отношений. С середины 20-х годов СССР становится участником борьбы за разоружение, началось его сближение с Лигой Наций (международной организацией, созданной в 1919 году по инициативе президента США В. Вильсона). С 1926 года советская дипломатия участвовала в работе подготовительной группы Комиссии по разоружению. В конце 20-х годов СССР выдвинул требования всеобъемлющей ликвидации вооруженных сил и военного производства, сокращения армий (впервые с этим предложением СССР вышел еще в 1922 году), ликвидации морских и сухопутных баз. Однако данные инициативы не были приняты странами Запада. В 1928 году СССР присоединился к пакту Келлога (госсекретарь США) – Бриана (министр иностранных дел Франции) о запрещении использования войны как средства урегулирования международных споров и орудия национальной политики.

В 20-е – начале 30-х годов внешняя политика СССР постоянно балансировала между «экспортом революции» и необходимостью налаживать нормальные дипломатические и торговые отношения. Сталин утверждал: «Победа социализма в одной взятой стране не есть самодовлеющая задача. Революция победившей страны должна рассматривать себя не как самодовлеющую величину, а как подспорье, как средство для ускорения победы пролетариата во всех странах»[221]. Но во внешнеполитической практике, как правило, одерживали верх прагматические подходы Наркоматов иностранных дел и внешней торговли, а не коминтерновские рекомендации. Хотя это делать было непросто, так как все коммунистические партии, входящие в Коминтерн, обязаны были исполнять его решения.

Делегация СССР и Германии в Рапалло

Генуэзская конференция. Чтобы выйти из дипломатической изоляции, советское правительство готово было признать некоторые виды долгов дореволюционного периода. С этой целью оно намеревалось использовать свое участие в Международной экономической и финансовой конференции, проходившей с 10 апреля по 19 мая 1922 года в Генуе (Италия). Российское правительство соглашалось уплатить часть долгов в обмен на возмещение ущерба Советской России от интервенции в размере 39 млрд золотых рублей, субсидии и официальное признание РСФСР. Однако переговорный процесс с Англией и Францией зашел в тупик. Также не дала результатов конференция экспертов в Гааге (26 июня – 19 июля 1922 г.). 16 апреля 1922 года советские представители в целях преодолеть дипломатическую изоляцию, используя противоречия ведущих европейских держав с Германией, в местечке Рапалло (недалеко от Генуи) заключили двусторонний договор с Германией (Раппальский договор). В основу договора был положен взаимный отказ от возмещения долгов, режим наибольшего благоприятствования в торговле. Договор возобновлял дипломатические и консульские отношения между странами и тем самым выводил Россию из дипломатической изоляции. В апреле 1926 года был заключен Берлинский договор о ненападении и военном нейтралитете между двумя странами. Таким образом, в 1920-е годы Германия стала основным торговым и военным (в области строительства военных полигонов, заводов, обмена специалистами) партнером СССР, что внесло существенные коррективы в характер международных отношений.

Следующим важным направлением советской внешней политики становилось дипломатическое признание СССР. Экономические, политические и другие соображения требовали от западных правительств нормализации дипломатических отношений с Россией. К 1924 году Россию в Европе де-юре признали: Великобритания, Франция, Италия, Норвегия, Австрия, Греция, Швеция, в Азии – Япония, Китай, в Латинской Америке – Мексика и Уругвай. Всего за 1921-1925 годы Россией было заключено 40 соглашений и договоров.

Однако реализация основных направлений советской дипломатии встречала не только жесткое сопротивление политиков западных стран, но и протест внутри страны Советов. Не будем забывать еще об одном недруге России, активно действующем как вовне, так и внутри молодой Советской республики: «Иудейство, в самом своем низшем вырождении, хищничестве, властолюбии, самомнении и всяческом самоутверждении через посредство большевизма, совершило значительнейшее в своих последствиях насилие над Россией, и особенно над Святой Русью, которое было попыткой ее духовного и физического удушения, попыткой духовного убийства»[225]. Подчеркну, что это духовное убийство осуществлялось под революционными лозунгами, под девизом «беспощадной борьбы» с врагами революции, и таким образом уничтожался русский интеллект, нравственность и святость. Это был целенаправленный, тщательно спланированный коварный план. Напомним, что в подготовке и совершении русской революции участвовали пять еврейских партий: Всеобщий еврейский рабочий союз (Бунд); Еврейская социал-демократическая рабочая партия (Поалей – Цион); Сионистско-социалистическая рабочая партия. В социалистической партии состояли наиболее активные революционные (и, пожалуй, самые жестокие) деятели – лица еврейской национальности: Троцкий, Каменев, Свердлов, Радек, Мартов, Блюмкин, Урицкий, Зиновьев, Голощекин и другие. «Все высшее звено руководителей-революционеров, пришедшее к власти после 1917 года и определявшее политику новой России, фактически полностью состояло из евреев… Так, из 539 руководителей государственного аппарата и партий России в 1917-1921 гг. 82 % оказались евреями. В частности, в составе руководящих работников Совета народных комиссаров – 77 %; комиссариатов: военного – 81 %, внутренних дел – 69 %, иностранных дел – 81 %, финансов – 83 %, юстиции – 95 %…»[226] Подобная ситуация складывалась и в других органах советской власти, редакциях газет и журналов. Многие из евреев восприняли советскую власть и трудились добросовестно. Но в руководящих структурах таковых были единицы. И именно это обстоятельство серьезно подрывало доверие у правительств иностранных государств и мешало налаживанию отношений с Россией (СССР), а тем более с русской эмиграцией за рубежом. Особенно большим засильем евреев отличались органы ВЧК (ОГПУ, НКВД), проявлявшие особую жестокость к русской интеллигенции, членам ВКП(Б), талантливым русским поэтам и писателям. «Троцкий, видя непримиримое отношение Есенина к расправам над русским народом, зверел. Зверели и его подручные. Узел над головой поэта затягивался… Кровавый рассвет палачества не миновал золотой головы поэта. Страшно подумать: Гумилев, Блок, Есенин, Маяковский, Клюев, Васильев, Корнилов – самое лучшее, что дала нам русская поэзия того времени, – убраны пулей и травлей»[227].

И если Троцкий и его сторонники, не думая о судьбе русского и других коренных народов России, грезили мировой революцией как приоритетной задачей, и Россия им была нужна только как «хворост мировой революции» и средство личного обогащения, то Сталин и его сторонники думали прежде всего о защите взятой власти, о благополучии народа, о социализме в своей стране, а о победе мировой революции – как следствии победы российского социализма. Эти позиции как в первом, так и во втором случае были непримиримы. Привожу фразу сына Г. М. Маленкова – А. Г. Маленкова о правой и левой оппозиции и их целях: «Граница проходила между теми, кто служил России, и теми, для кого она была материалом. Левой оппозицией предполагалось использовать русский (советский) народ в качестве горючего материала для мировой революции, а для правой – как серой массы трудящихся во благо и для материального благоденствия стоящих у власти и имеющих доступ к национальным богатствам или же для укрепления страны и улучшения жизни трудящихся (Сталин и его единомышленники)»[228].

Но методы охранения результатов Октября от внешних и внутренних угроз были совершенно различными, хотя и те, и другие угрозы были чрезвычайно опасными, и невозможно было предсказать какая страшнее. Внешние угрозы команда Сталина стремилась нейтрализовать гибкой и активной дипломатической работой и искусством внешней политики. Внутренние угрозы подавлялись жесткими репрессивными методами. Таково было время. В упомянутом выше исследовании А. Г. Маленкова (автор имел с ним долгие разговоры при личных встречах) приводятся факты о разгульном образе жизни лидеров правой и левой оппозиции, на фоне величайшей скромности И. В. Сталина, Ф. Э. Дзержинского и их соратников. «Тщательно и документировано описан случай, произошедший в то время, когда Гражданская война еще не кончилась. В стране был голод и всеобщая разруха. По телеграмме, подписанной председателем Коминтерна Г. Е. Зиновьевым, Советское торговое представительство в Эстонии должно было выделить денежные средства. Текст телеграммы гласил: «Прошу выдать для надобностей Коминтерна двести тысяч германских золотых марок … курьеру Коминтерна т. Сливкину и оказать ему всяческое содействие в осуществлении им возложенного на него поручения по закупкам в Берлине для надобностей Коминтерна товаров. Зиновьев». … А в этих вагонах были трюфели, мандарины, бананы, разные фрукты в сахаре, а также духи, мыла, всякие инструменты для маникюра, кружева»[229]. О том, как шиковал Лев Троцкий, выезжая на фронты Гражданской войны, написано много: специальный бронепоезд, обильные застолья, сопровождающие его певицы, повара, официанты и пр. Грешил роскошью и собиранием золотых и других драгоценных артефактов Я. М. Свердлов. В 1926 году был расстрелян заведующий особым отделом валютного управления Наркомата финансов, который возглавлял Сокольников (Гирш Бриллиант), Л. Волин. Следствие вскрыло грандиозную валютную аферу. С октября 1925 года по указанию Сокольникова была проведена «валютная интервенция» – продажа золотого червонца частным лицам. Получили более 50 миллионов рублей золотом, которые были похищены группой лиц правой и частично левой оппозиции. Сокольников наказания избежал, его судили только в 1936 году (дали 10 лет), но он в ряде исторических исследований проходит как жертва «сталинских репрессий». Именно вскоре после процесса по этому делу Бухарин высказался, что в борьбе со Сталиным допустимы любые методы и «согласился бы на использование против Сталина террористических методов»[230]. И действительно, против И. В. Сталина готовились планы его ликвидации и, полагаю, что его «оберегали» не только его охрана и сторонники в руководстве партии, но прежде всего специалисты военной разведки и контрразведки, перешедшие на сторону революции. В том числе и эмигрировавшие из России. Этому есть много документальных подтверждений, по сей день засекреченных. Именно в Сталине они видели сохранение российской государственности.

Выше мы показали, что политическая борьба многих «оппозиционеров» против И. В. Сталина была густо замешана на стяжательстве и личном обогащении. Но вернемся к внешней политике юной советской власти.

Мир в 20-е годы был действительно империалистическим. Победители в Версале делили его, не считаясь с желаниями народов. Попытки американского президента Вудро Вильсона отстоять демократические принципы, право на самоопределение были отвергнуты остальными державами-победительницами. К тому же Вудро Вильсон, согласившись на создание частной банковской структуры под названием Федеральная резервная система, попал под сильное влияние сообщества банкиров. Право сильного было общепризнанной данностью, а России вполне реально угрожала участь полуколонии, разделенной на сферы влияния.

Если до Первой мировой войны все международные вопросы решались «концертом» крупнейших европейских держав с участием США, то после нее изменился только состав «концерта», из него исключили проигравшую Германию и включили Японию. Россия и накануне войны не занимала решающих позиций в этом «концерте» (поражение в войне с Японией, революция 1905-1907 гг. серьезно подорвали ее внешнеполитические возможности). После революции Россия стала изгоем мировой политики. Но это не было только результатом прихода к власти большевиков, так как вполне вероятно, что ослабленная войной, экономически отставшая страна в любом случае стала бы не субъектом, а объектом мировой политики. Вильсоновский идеализм был выражением национальных интересов экономически конкурентоспособных США, не имевших практически колоний. Ленинский утопизм лозунгов «мир без аннексий и контрибуций», «право наций на самоопределение» был выражением национальных интересов истощенной войной, стоящей на пороге краха России.

Поэтому демонизация внешней политики СССР во многом – просто реакция исследователей на долгий период ее идеализации. Враждебное окружение Советской России реально существовало, насколько оно было спровоцировано политикой большевиков и насколько вызвано противоречиями интересов России и ведущих держав мира – вопрос достаточно сложный. Во всяком случае, оба фактора имели место быть.

Оказавшись в положении изгоя мирового сообщества, тогда уже оформленного в Лигу Наций, СССР прорывает дипломатическую блокаду, устанавливая отношения прежде всего с другими аутсайдерами мировой политики. В первую очередь это была побежденная и униженная Германия и не получившая должного вознаграждения за свое участие в войне на стороне Антанты Италия.

Причем этому совершенно не помешало установление в Италии в 1922 году фашистского режима Б. Муссолини. Именно фашистская Италия, объявившая смертельную борьбу коммунизму, признала большевистскую власть одной из первых и оставалась в самых дружественных, точнее, деловых отношениях с ней в течение многих лет, пока не вошла в один военный лагерь с нацистской Германией. И это ни в коей мере не явилось результатом близости идеологий или политической практики, это результат отсутствия столкновения геополитических интересов и общего недовольства Версальской системой.

Но серьезные противоречия в выработке внешнеполитической концепции наблюдались и в стане большевиков. Троцкий ратовал за ускоренный переход к мировой революции в Европе, в 1919-м он выступил с секретным меморандумом о ее продвижении на «пробуждающийся Восток» с помощью Красной армии. Зиновьев, возглавлявший Коминтерн, делал ставку на местные компартии, способные организовать национальные революции.

В 1923 году сторонники мировой революции в ЦК партии расценивали экономический кризис в Германии как предреволюционную ситуацию. Зиновьев опубликовал в «Правде» статью о неизбежной победе немецкой революции. «Правая оппозиция» (Бухарин, Рыков, Томский) выступали за более отдаленную мировую революцию, в авангарде которой будет экономически окрепший Советский Союз. Но реальность оказалась совершенно иной. И сталинская группа в ЦК ВКП(б) продвигала политику сотрудничества с капиталистическими странами (классовым врагом) как необходимую меру сохранения революционных завоеваний и строительства социализма. За период 1921–1925 гг. Советской Россией было заключено 40 договоров и соглашений в основном со странами капитализма.

Постепенная утрата иллюзий о близкой мировой революции и провозглашение лозунга о возможности построения социализма в отдельной стране еще более усилило влияние геополитических подходов во внешней политике СССР.

По мере укоренения социализма в русской почве процесс его «национализации», иногда называемый национал-большевизмом, нарастает. Этот процесс тесно связан с установлением единоличного авторитета И. В. Сталина, пришедшего на смену партийной олигархии и фракционности 20-х годов. И это было совершенно необходимо. Приведу в подтверждение фразу И. А. Ильина о сущности власти в России:

«В России возможны или единовластие, или хаос… К республиканскому строю Россия неспособна»[231]. Как и неприемлема либеральная демократия, о которой А. Герцен писал, что в демократии страшная мощь разрушения, но созидать она не может, поскольку теряется в «политических этюдах».

Исторический опыт свидетельствует, что смена абсолютной революционной свободы абсолютной тиранией – вещь закономерная, и слова Т. Карлейля: «Пока человек будет человеком, кромвели или наполеоны всегда будут неизбежным завершением санкюлотизма»[232] – не потеряли своего значения и в XXI веке. Так же как упомянутые его предшественники, И. В. Сталин являлся одновременно сыном революции и ее могильщиком в том виде, в каком она родилась. Клянясь в верности революционным идеалам, он создавал нечто прямо им противоположное. И в его внешнеполитической деятельности геополитические мотивы прослеживаются достаточно четко. Хотя, безусловно, он не воспринимал их на доктринальном уровне, но практика и геополитическое чутье вынуждали его поступать в соответствии с геополитическими закономерностями, а не только с классовыми и революционными идеалами. И в этом он стоял выше В. И. Ленина. И если внимательно присмотреться к результатам внешней политики И. В. Сталина, то мы непременно увидим стремление к восстановлению и развитию тех геополитических лучей, которые закладывались еще великими князьями, первыми и последующими русскими монархами до последнего исторического момента существования Российской империи. То есть налицо преемственность внешнеполитического курса Руси, Империи и Советского государства.

Приход к власти в Германии нацистов, ее ремилитаризация фактически сломали Версальско-Вашингтонскую систему. Германская угроза позволила СССР выйти из опасной международной изоляции благодаря активности советской дипломатии и внешней политики.

В декабре 1935 года были заключены договоры о взаимопомощи с Чехословакией и Францией, то есть Россия вернулась к политике союзов XIX века. Аналогия с прошлым веком достаточно прозрачная: в середине XIX в. – союз России со слабой еще Германией против только что победившей в Крымской войне Франции, в 90-е годы XIX в. – заключение союза с Францией против опасно усилившейся Германии.

15 сентября 1934 года по инициативе французской дипломатии, во главе которой тогда стоял Л. Барту, 30 государств – членов Лиги Наций обратились к Советскому Союзу с предложением вступить в Лигу: 18 сентября 1934 года Ассамблея Лиги Наций постановила принять СССР в Лигу (против голосовали только Нидерланды, Португалия и Швейцария). Из Лиги к тому времени уже вышли Япония и Германия. Это была огромная победа советской дипломатии и лично Иосифа Виссарионовича Сталина. В декабре 1934 года ЦК ВКП(б) принимает постановление «О развертывании борьбы за коллективную безопасность в Европе», а правительство СССР предлагает ряду европейских стран: Чехословакии, Финляндии, Польше, Латвии, Литве, Эстонии и отдельно Франции – заключить «Восточный пакт». Но британские и германские власти и спецслужбы делают все возможное, чтобы система коллективной европейской безопасности не состоялась. Луи Барту, министр иностранных дел Франции, всячески поддержал инициативу СССР и тут же был убит. Поляки, финны и прибалты от Восточного пакта отказались. Тем не менее советская дипломатия настойчиво работала над предотвращением войны в Европе. В 1935 году подписывается Договор о взаимопомощи между СССР, Францией и Чехословакией. Советско-франко-чехословацкий союз создал новую геополитическую обстановку в Европе. Он давал реальную возможность для предотвращения мировой войны. Вооруженные силы трех государств значительно превосходили германские.

Оси Рим – Берлин – Токио, объединившей агрессивные фашистские и милитаристские державы, противостояло объединение миролюбивых держав. Но в мировой и европейской политике присутствовал еще один фактор. «На фоне Великой депрессии, охватившей США и другие страны, неоспоримые успехи первого социалистического государства представлялись трудящимся яркой путеводной звездой на мрачном капиталистическом небосклоне. Угроза социалистических революций стала навязчивым кошмаром для западных политиков и воротил бизнеса. Для них СССР и социализм представлял неизмеримо большую угрозу, чем Гитлер и его нацисты»[233].

К началу 1941 года СССР стал первой экономикой в Европе и второй в мире после США. Поэтому усилия политиков, спецслужб и бизнеса Англии, Франции и, в меньшей степени, США были направлены на то, чтобы, вооружая Германию, воздействовать на Гитлера и его окружение, развернув его агрессивную устремленность на Восток, на Советский Союз. Для многих из них угроза потерять страну представлялась меньшим злом по сравнению с потерей своих капиталов.

Необходимо отметить, что советско-французское сближение было вызвано чисто геополитическими причинами, ибо в идеологическом отношении Франция представляла собой наиболее антисоветски настроенную страну Европы. Напомним, что именно Франция активно формировала антироссийскую финансово-экономическую политику в ходе Парижской экономической конференции летом 1916 года (малый Версаль), предъявляя совместно с Англией ультиматум Российской империи, чтобы после войны не позволить ей совершить индустриальный скачок, который, несомненно, был запланирован российским правительством и который был возможен только в случае широкой торговли с Германией[234]. Ибо Париж и Лондон оставляли России только статус сырьевой, сельскохозяйственной прежде всего, державы. Не для того они руками России «разбирались» с германским конкурентом, чтобы взамен получить нового в лице самой России. Можно также предполагать, что именно Париж стал важным инициатором устранения Николая II от власти, после того как российский император отказался от поддержки «версальского» ультиматума, и Россия стала выводить свои активы из Франции и размещать их на голландской бирже да плюс отказалась войти в таможенный союз с Францией, Англией и Италией. Тем самым Николай II подписал себе смертный приговор. Именно после отказа императора принять ультиматум в Париж была приглашена делегация Государственной Думы и Госсовета, состоявшая из будущих заговорщиков февральского государственного переворота 1917-го и министров Временного правительства. Франция же являлась главным двигателем иностранной военной интервенции в годы Гражданской войны. Являясь главным кредитором Российской империи, Франция понесла наибольшие потери от отказа Советского правительства платить по долговым обязательствам царского и Временного правительств. Среди французов достаточно широко были распространены антикоммунистические настроения из-за сепаратного мира Советской России с немцами и разорения достаточно широкого круга владельцев русских ценных бумаг. Франция же была главным центром белой русской эмиграции, что тоже оказывало влияние на политические настроения населения и поведение правительства страны. Но геополитические соображения и безопасность страны оказались сильнее идеологических предубеждений, хотя их отрицательное влияние на дальнейшее функционирование союза не следует преуменьшать. Но нельзя полностью отнести провал советских усилий на счет идеологии. Союз СССР и Франции имел весьма существенные геополитические изъяны. И самым существенным из них был тот, что СССР не имел общей границы ни с Францией, ни с новым союзником – Чехословакией. Оказать реальную помощь союзникам СССР мог, лишь добившись пропуска своих войск через территорию Польши или Прибалтийских стран (Латвии и Литвы). Ключевую роль должна была сыграть позиция Польши, которая являлась традиционным геополитическим союзником Франции. Но Россия для поляков всегда была врагом. Причем не только в плане геополитики, но и в цивилизационном аспекте. Польша всегда была авангардом Запада на Востоке, она несла католицизм и западную культуру на Украину и в Белоруссию. В их окатоличивании и ополячивании польский правящий класс видел свою историческую роль, и, только присоединив эти земли, Польша могла претендовать на роль великой державы.

Если добавить к этому ненависть к России, как участнице разделов Польши, в течение более чем 100 лет владевшей польскими землями, и присущий полякам антикоммунизм, то можно представить ту степень отторжения, с которой были встречены в Варшаве предложения о допуске на свою территорию советских войск.

Прибалтийские государства, геополитически и культурно тяготевшие к Германии, в политическом плане были ориентированы на Великобританию. В Польше тоже достаточно сильно было английское влияние. Таким образом, британская позиция становилась решающей для судеб Европы и мира.

Великобритания, став после крушения самой развитой в промышленном отношении Германии сильнейшей морской, промышленной и торговой державой, традиционно проводила политику баланса сил в континентальной Европе. Она присоединялась к слабейшей из европейских коалиций и таким образом препятствовала наиболее сильной континентальной державе усилиться настолько, чтобы угрожать британским интересам. Возьмем, уважаемый читатель, эту мысль на заметку. В 30-е годы Великобритания имела все возможности предотвратить войну, если бы она твердо и последовательно поддерживала франко-советский союз, оказала давление на Польшу и Прибалтийские государства, принудив их пропустить советские войска. Несмотря на то что польское руководство шантажировало западные страны угрозой союза с Германией, такой альянс представлялся достаточно проблематичным. Но даже германо-польский союз был бы обречен на поражение в случае единых действий Франции, Великобритании, СССР и Чехословакии. К сожалению, английские правящие круги не сделали этого, и на них лежит весьма существенная доля вины за возникновение Второй мировой войны. Не случайно премьер-министр Англии в годы войны У. Черчилль темой первого тома своих воспоминаний о годах борьбы с фашизмом определил следующую: «Как народы, говорящие на английском языке, из-за своего неблагоразумия, легкомыслия и добродушия позволили вновь вооружиться силам зла»[235].

МЮНХЕНСКИЙ СГОВОР

• Чехословакия стала следующей жертвой политики попустительства агрессору.

• Мюнхенский сговор 1938 года создавал предпосылки для дальнейшей агрессии фашистской Германии на востоке.

• СССР был тем государством, которое отказалось признать захват Чехословакии Германией.

• Ещё в канун мюнхенской сделки СССР заявил, что, если Чехословакия окажет сопротивление агрессору, он придет на помощь.

• Однако правительство Чехословакии капитулировало перед фашистским произволом.

И если по поводу мотивов поведения Англии можно поспорить, то тот факт, что она позволила Гитлеру, нарушив Версальский мир, вооружиться, занять демилитаризованную рейнскую зону, оккупировать Австрию, захватить Чехословакию, является бесспорным. Что же касается мотивов, то «добродушие» вызывает серьезные сомнения. Гораздо реальнее выглядят такие мотивы, как недооценка военного потенциала Германии, неправильное толкование намерений Гитлера. Не следует исключать и расчета на то, что германская агрессия будет канализирована в сторону СССР, что позволит западным державам диктовать свои условия обоим обессиленным соперникам. То есть доделать то, что не удалось в ходе Первой мировой войны. Не случайно же в библии национал-социалистов «Майн кампф» (в РФ находится в Федеральном списке экстремистских материалов. – Ред.) Гитлер считает Англию, наряду с Италией, возможным союзником Германии, а в 1937 году тогдашний германский посол в Англии фон Риббентроп без обиняков предлагает Черчиллю англо-германский союз на условиях предоставления Гитлеру свободы рук на востоке. Германия же обязуется ограничиться поглощением только Польши, Белоруссии и Украины, якобы абсолютно необходимых для обеспечения будущего существования германского рейха[236]. Антикоммунизм британских верхов, их боязнь усиления СССР в результате последовательной антигитлеровской политики Запада стал серьезнейшим фактором, позволившим Гитлеру развязать войну в благоприятных для себя условиях.

СССР, без сомнения, был готов выполнить свои союзнические обязательства. Но действия Англии и Франции этот союз разрушили. Заключив в сентябре 1938 года соглашение с Германией и Италией в Мюнхене, англичане и французы предали своего союзника Чехословакию и таким образом лишили франко-советский договор всякого смысла.

В условиях, когда у Гитлера было 39 дивизий против 37 чехословацких, занимавших линию укреплений в горах, отделявших Чехию от Германии, когда на Рейне против 5 немецких дивизий могло быть развернуто 100 французских, Мюнхенское соглашение представлялось просто невероятным. Тем более что Советский Союз тоже готов был прийти на помощь Чехословакии и развернул только в первом эшелоне 30 стрелковых и 10 кавалерийских дивизий, танковый корпус – 7 танковых и 12 авиационных бригад. Эти силы вполне могли прорваться к границе Чехословакии через Галицийский коридор даже вопреки сопротивлению польских войск. С геополитической точки зрения мюнхенскую капитуляцию западных держав нетрудно было истолковать как приглашение Гитлеру продолжить экспансию на востоке, чтобы, истощив Германию и СССР во взаимной борьбе, продиктовать им свои условия. Ведь, оккупировав Чехословакию, Гитлер получил возможность контролировать Центральную и Юго-Восточную Европу, захватил крупнейший европейский арсенал, в годы Первой мировой войны снабжавший оружием всю австро-венгерскую армию. Захваченным вооружением чехословацкой армии гитлеровцы оснастили 40 своих дивизий. Чешские заводы давали до четверти германского производства танков, артиллерии, стрелкового вооружения и т. д.[237]

После окончания Гражданской войны советская внешняя и оборонная политика были четко ориентированы на обеспечение оборонной безопасности и установление дипломатических и деловых отношений со странами мира, и прежде всего со странами Европы и США. Вместе с тем советское руководство отчетливо видело шаткость и непрочность Версальско-Вашингтонской системы безопасности. Неустойчивость ее определялась исключением из нее в качестве партнеров двух мощных континентальных держав – Советской России и Веймарской Германии, при превосходстве держав моря, что делало мир неравновесным и хрупким.

К тому же у Германии и России были отторгнуты некоторые территории вместе с коренным населением.

В качестве приоритетной задачи молодой советской дипломатии, которую в марте 1918 года возглавил Г. В. Чичерин, стало разрушение «санитарного кордона», созданного Англией и Францией, и восстановление дипломатических и торговых отношений с ведущими странами Западной Европы и США[238].

В числе признавших первыми де-юре Советскую Россию (а затем и СССР) являлись: Афганистан (май 1919), Эстония (февраль 1920), Латвия (июнь 1920), Литва (август 1920), Финляндия (октябрь 1929). В феврале 1921 года были подписаны договоры о добрососедстве и сотрудничестве с Персией, Турцией, Афганистаном и Монголией. Март 1921 года ознаменовался прорывом в пространство Западной Европы: в Лондоне был подписан советско-английский торговый договор, который де-факто означал признание Советской России, как правопреемницы Российской империи. Затем в мае того же 1921 года аналогичный договор был подписан с Германией. Несколько охладила отношения с Западной Европой Генуэзская конференция, на которой западноевропейские страны-победители предъявили Советской России ряд неприемлемых требований, среди которых главным было требование о погашении внешнего долга царского и временного правительств в сумме 18 млрд золотых рублей. В ответ глава советской делегации Г. В. Чичерин согласился от имени советского правительства выплатить этот долг, но в свою очередь выставил требования погасить ущерб, нанесенный советской стороне в годы Гражданской войны и иностранной военной интервенции. Сумма ущерба нанесенного странами Антанты составляла 39 млрд золотых рублей. В то же время Г. Чичерин предложил участникам конференции программу всеобщего сокращения вооружений и запрещения варварских методов ведения войны. Естественно, бывшие союзники не согласились с советскими предложениями. 16 апреля 1922 года в местечке Раппало недалеко от Генуи был подписан широко известный советско-германский договор, по условиям которого были установлены дипломатические и консульские отношения между двумя странами, а также был заключен взаимовыгодный торговый договор, основанный на принципах полного равноправия и партнерства[239]. 1924 год оказался «богатым» на признание Советского государства целым рядом стран. Соглашения о дипломатическом признании были подписаны с Англией, Италией, Францией, Швецией, Норвегией, Данией, Австрией, Грецией, гоминьдановским Китаем, Мексикой, Саудовской Аравией, были восстановлены отношения с Японией. Единственной крупной западной страной, не признающей СССР, оставались США. В апреле 1926 года Германия и СССР подписывают договор о нейтралитете и ненападении. В 1927 году Лондон, однако, расторг советско-британские соглашения о дипломатическом признании СССР, сославшись в качестве причины на оказание Советским Союзом помощи компартии Китая. И. В. Сталин, выступая в декабре 1927 года на XV съезде ВКП(б), заявил: «Период мирного сожительства европейских государств уходит в прошлое, и ситуация в мире в точности напоминает ту, которая сложилась в Европе после рокового выстрела в Сараево в июне 1914 года»[240]. Тем не менее СССР продолжал наращивать политико-дипломатическую работу по установлению дружественных (официальных) отношений с иностранными государствами и выстраиванию основ коллективной безопасности в Европе и на Востоке. В основу этой политики было положено подписание договоров (пактов) «о ненападении». Таковые были подписаны с Финляндией (январь 1932), Латвией (февраль 1932), Эстонией (май 1932), Польшей (июль 1932). В ноябре 1933 года после прихода на президентский пост в США Ф. Рузвельта были установлены дипломатические отношения между СССР и США, а в 1934 году Советский Союз был принят в Лигу Наций (спасибо французам). Приход в 1933 году нацистов во главе с А. Гитлером вызвал в СССР серьезное беспокойство.

В газете «Правда» (декабрь 1933 года) была опубликована передовая статья с реальной оценкой угроз, исходящих от нацистов. На состоявшемся в июле – августе 1935 года в Москве VIII Конгрессе Коминтерна был поставлен ряд серьезных вопросов об угрозе нацизма. Основной докладчик Г. Димитров обратил внимание присутствующих на ряд серьезных обстоятельств:

1. Фашизм является открытой террористической диктатурой самых реакционных и шовинистических кругов финансово-промышленного капитала ведущих буржуазных держав;

2. Необходимо в срочном порядке возродить тактику «единого фронта» всех рабочих и коммунистических партий, основной задачей которых должна стать не организация «революционного процесса в Европе, а создание единого фронта борьбы против европейского фашизма[241].

В отличие от западных держав внешняя политика Советского Союза была последовательно направлена против стран Оси. СССР активно осуждал их агрессивные действия в Лиге Наций, где это было возможным, помогал жертвам агрессии. Так, в 1936-1939 гг. советское оружие и военные специалисты были направлены республиканскому правительству Испании для борьбы с мятежом генерала Франко, которому помогали итальянские и немецкие войска. Когда Япония напала на Китай, СССР предоставил жертве агрессии займы. В их счет по специально построенной через Северо-Западный Китай (Синьцзян) дороге поставлялось оружие, боеприпасы и снаряжение. Советские добровольцы (в том числе летчики) участвовали в боях с японцами. Правительство Китая высоко оценивало эту помощь, отмечая ее значительно больший объем и эффективность, чем от западных государств[242].

В 1939 году советские войска защитили Монголию от японского вторжения, разгромив агрессоров на реке Халхин-Гол. При этом необходимо отметить, что в сфере традиционного геополитического влияния Россия (в Китае и Монголии) удалось добиться успеха и остановить японское продвижение, а там, где СССР вышел за пределы этой сферы (например, в Испании), его усилия не увенчались успехом.

Современные либералы и фашиствующие политики видят в советско-германском договоре о ненападении крупнейший геополитический просчет Сталина и один из факторов, приведших к развязыванию Второй мировой войны. Между тем для У. Черчилля, которому не откажешь в знании британской политической кухни, было очевидно, что именно западные страны, и в первую очередь Англия, несут ответственность за срыв англо-советских переговоров весной и летом 1939 года. Он прямо указывает: «Препятствием к заключению такого соглашения служил ужас, который эти самые пограничные государства испытывали перед советской помощью в виде советских армий, которые могли пройти через территории, чтобы защитить их от немцев и попутно включить в советско-коммунистическую систему»[243]. Ведь они были самыми яростными противниками этой системы. Польша, Румыния, Финляндия и три Прибалтийских государства не знали, чего они больше страшились – германской агрессии или русского спасения. Именно необходимость сделать такой жуткий выбор парализовала политику Англии и Франции. «Однако даже сейчас (мемуары написаны в разгар холодной войны. – Л. И.) не может быть сомнения в том, что Англии и Франции следовало принять предложение России, провозгласить тройственный союз и предоставить методы его функционирования в случае войны на усмотрение союзников, которые тогда вели бы борьбу против общего врага»[244].

Правительства Англии и Франции предпочли развязать руки Гитлеру, чем допустить возможное расширение сферы влияния СССР в Восточной Европе. Тем самым в конечном итоге позволили ему захватить Польшу и Францию, поставили на грань катастрофы Британию. И начали они готовить советско-германскую войну сразу с приходом (или приводом) Гитлера к власти. Делалось это осознанно. Сомнений о недопустимости существования мощной индустриальной России у капиталистических элит Запада не было с периода Первой мировой войны, а социалистической – тем более. Но поскольку «добить» Россию вооруженной интервенцией и затем заговорами не удалось, единственным методом оставалась война. Но воевать с Советской Россией не напрямую, а как и в Первую мировую, – провоцированием русско-германского столкновения. И Гитлер был для них находкой. Навязав побежденной в Первой мировой войне Германии кабальные условия, Англия, Франция при поддержке США загоняли ее в невыносимые условия, грозившие утратой государственности. «…Экономические статьи договора (Версальского. – Л. И.) были злобны и глупы до такой степени, что оставались бессмысленны. Германия была принуждена к выплате баснословных репараций»[245]. И в 1925 году созывается Локарнская конференция по пересмотру условий Версальского договора, согласно которому ликвидировался самый главный предмет национальной гордости немцев – армия. Германии запрещалось иметь военную авиацию, подводный флот, другие тяжелые вооружения, а численность военнослужащих сокращалась до 100 тыс. человек, исполнявших полицейские функции. Но на Локарнской конференции устроители на все эти ограничения закрыли глаза и договорились оказать Германии помощь в восстановлении экономики. Якобы для создания условий по выплате контрибуций («до последнего пфеннига») через восстановление промышленности. Во что эта помощь вылилась, говорят следующие факты. Только за пять лет Германия получила (в основном от США) кредитов на 21 млрд долларов, что вызвало восторг даже главы ведущего немецкого банка Я. Шахта: «Германия получила столько же иностранных займов, сколько их получила Америка за сорок лет, предшествующих Первой мировой войне»[246].

Советскому правительству они ясно дали понять, что никаких гарантий своевременной помощи ему не дадут. Сталин вынужден был считаться с перспективой реально вступить в противоборство с Германией только тогда, когда польская армия потерпит поражение, и поляки дадут согласие на ввод советских войск и при условии полной пассивности французов за линией Мажино, а англичан – за Ла-Маншем. При этом перспектива военных столкновений с японцами на Дальнем Востоке им также не исключалась. Такая ситуация была вполне реальной, о чем свидетельствует то, что Англия и Франция не сделали ничего для помощи Польше после нападения немцев, и то, как долго союзники СССР тянули с открытием второго фронта. Расчет понятен. Пока СССР вел бы борьбу на два фронта, Англия и Франция накапливали бы силы, чтобы, разгромив увязнувшую на востоке Германию, лишить СССР плодов победы. Как в Первую мировую. Таким образом, не заключив пакт с Германией, Советский Союз вовсе не избегал перспективы войны с Германией в одиночку, при этом имея еще перспективу второго фронта на Дальнем Востоке, имел бы Бессарабию, Западную Украину и Белоруссию, Прибалтику как плацдармы агрессии и вполне возможно – 20 прибалтийских дивизий на стороне немцев. Заключив пакт о ненападении, советское правительство избежало такого развития событий, получив к тому же существенное расширение своей территории на западе и улучшив геостратегические позиции СССР.

Нельзя недооценивать и экономические преимущества, полученные СССР. По кредитному соглашению от 19 августа 1939 года СССР должен был получить из Германии оборудование и военную технику на 200 млн марок[247] в счет германского кредита и на 120 млн марок в счет своих текущих встречных поставок. Кредит давался на 7 лет под 5 % годовых. Поставки должны быть осуществлены в течение двух лет. Поставки из СССР должны быть осуществлены тоже в течение двух лет на сумму 180 млн марок. Основу немецких поставок составило оборудование для оборонных заводов, которые в тот период СССР не мог получить нигде. В то время как поставки сырья из СССР вполне могли быть заменены альтернативными источниками из нейтральных стран, что и произошло впоследствии, после нападения Германии на СССР.

Поэтому в споре о том, был ли пакт о ненападении геополитической ошибкой Сталина или его геополитическим достижением, представляется очень далеким от окончательного разрешения. Позиция автора однозначна: из двух зол выбрано не самое худшее. Без германских технологий и оборудования СССР темпы создания военно-промышленной базы на востоке страны были бы гораздо ниже. К тому же на немецких технологиях готовились инженерные и конструкторские кадры, а технологическое оборудование составило основу многих крупных предприятий на Урале и в других восточных регионах страны. И это обстоятельство, вместе с поставками по ленд-лизу, стало залогом достижения военно-технического превосходства над германским вермахтом. Что и подтвердили итоги Второй мировой войны.

Великая Отечественная война с геополитической точки зрения представляется прежде всего войной за гегемонию в Евразии, за овладение хартлендом – ключевой территорией континента. И то, что эта территория принадлежала СССР, бесспорно, сыграло немалую роль в его победе. Огромные пространства позволили выиграть время и развернуть резервы, разместить военно-промышленную базу на безопасном удалении от фронта.

Средняя Азия, Сибирь и Дальний Восток, а также советский Кавказ явились серьезным людским, ресурсным и духовным вкладом в копилку будущей Победы. Геостратегические преимущества местоположения СССР дали возможность для маневра, не позволив изолировать его от союзников. И этот геополитический фактор учитывался Сталиным. Ведь не с потолка же В. М. Молотов, обращаясь от имени советского правительства к народу в связи с нападением Германии на Советский Союз 22 июня 1941 года, твердо заявил: «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами». И. В. Сталин, провожая 7 ноября 1941 года войска с парада на фронт, тоже твердо заявил, что отступление является временным, а исход войны будут решать постоянно действующие факторы. А это тоже геополитика, и о классовых интересах ни слова. По всей вероятности, только Сталин и, возможно, Б. М. Шапошников, которого вождь после поражения в приграничных сражениях вернул на должность Генерального штаба, трезво и спокойно оценивали геополитические потенциалы воюющих сторон. У Гитлера был единственный шанс на победу – это блицкриг: разгромить Красную армию за несколько месяцев, до зимы. Этого не случилось несмотря на тяжелые поражения советских войск и потерю огромных и важных для страны регионов. А дальше вступали в действие геополитические факторы (те самые, постоянно действующие[248]) и организация твердой, устойчивой и непрерывной системы управления страной и вооруженными силами.

Геополитические преимущества сами по себе еще не обеспечивают победы. Положение Российской империи и СССР было идентичным. Важнейшим здесь выступает субъективный фактор – организация управления и разумного использования геополитического потенциала.

В Первой мировой войне Российская империя в более выгодных условиях (на Западном фронте действовало больше половины германской армии, в Италии и на Балканах значительная часть австро-венгерской, на Ближнем Востоке – турецкой армии, но с первых дней войны на фронте были союзники в лице Англии, Франции, других государств, которые вели военные действия, а затем вступили и США) фактически потерпела поражение. Во Второй мировой войне СССР, фактически сражаясь с Германией и ее союзниками до высадки в 1944 году союзников в Нормандии почти в одиночку, победил. Признавая этот факт, Г. Гудериан писал: «Русские выиграли бы войну без помощи своих западных союзников… Никакая сила на земле не смогла бы сдержать их»[249].

Об этом свидетельствуют и цифры: на советско-германском фронте в 1941-1943 гг. было 3/4 всех дивизий вермахта и только в 1944 году менее 2/3. На Восточном фронте было уничтоженных около 72 % вооруженных сил Германии и более 60 % ее союзников[250]. Конечно, после срыва гитлеровского плана «блицкрига», вопрос о победе был предрешен, но речь шла о сроках и цене этой победы. И здесь нельзя отрицать огромную роль союзников в разгроме гитлеровского вермахта. И не столько даже на полях сражений, сколько в поддержке нашего производства военной техники и поставок вооружений для воюющей Красной армии.

Подобное стало возможным благодаря созданию мощной индустрии, крупного механизированного сельского хозяйства, а также политическому и идеологическому единству народа и власти. Все это оказалось возможным только при умелой (гениальной) организации управления военными действиями, принятия практически мгновенно правильных решений, их немедленная реализация. Девиз «все для фронта, все для победы» был не просто лозунгом, но жесточайшим приказом для всех руководителей производства и командиров, для каждого гражданина и солдата. И это стало возможным лишь в условиях укрепления основ государственности и сильной целеустремленной системе власти, наличия мощного волевого лидера. Слабовольные лидеры (типа Николая II, Горбачева) обязательно приводят страну к катастрофе. Политическая ситуация, сложившаяся в стране после кончины основателя советского государства В. И. Ленина, потребовала введения еще более жестких мер со стороны власти. Проблема «Россия или Московия?» стала первостепенной. В 1941 году эта проблема обострилась еще больше: до формулы «Московия – это Россия». И Сталин стал спасением для русской революции и обновленного российского государства, российской истории.

Другого такого лидера среди руководства партии большевиков на тот момент не прочитывалось. Как и иного варианта развития страны. Международное признание советского государства, заключение с ним соглашений по вопросам безопасности, и тем более формирование основ системы коллективной безопасности, могли состояться лишь при условии укрепления комплексной мощи и высоких темпов развития СССР. Великобританию и США быстрый разгром СССР гитлеровской Германией никак не устраивал по следующим причинам:

– Германия в этом случае задействует огромный потенциал Советского Союза для войны против США и Великобритании и непременно добьется успеха;

– Япония нанесет поражение американским и британским войскам в Азии и задействует в полной мере потенциал и ресурсы Китая, Индии, восточных регионов СССР, стран Юго-Восточной Азии, разгромит океанские силы США и Британии;

– Италия при поддержке германских войск возьмет под контроль Средиземноморский бассейн и север Африки.

И это будет означать мировое господство нацистской Германии, поделенное со странами «Оси», и, конечно, перекройку всего мира, в котором места США и Британии не останется. Безусловно, разведки Великобритании и США знали о прорыве и решительном превосходстве Германии в создании новых видов военной техники и оружия, включая ядерное. Полагаю, что Черчилль и Рузвельт прекрасно понимали реальность подобного сценария. Естественно, он их не устраивал, и при всей ненависти к коммунизму и Советам, они вынуждены были встать на сторону СССР, отложив сценарий, предложенный финасово-промышленной олигархией президенту США Гуверу в 1929 году.

Понимал это и Сталин. Понимал в том числе и то, что сценарий уничтожения СССР будет всего лишь отложен, но не отменен.

Итак, СССР был формально учрежден. Вслед за этим началось беспрецедентное развитие страны.

30 июня – создан ГКО (Государственный комитет обороны) – главный орган руководства страной на время войны

За 15 лет разрушенная двумя войнами и международной военной интервенцией страна дала образование неграмотному населению России (в 1913 году оно составляло 84 %), включая «национальные меньшинства», провела индустриализацию и широкую геологоразведку, построила дорожные сети и средства транспорта, осуществила коллективизацию сельского хозяйства, электрификацию страны по плану ГОЭЛРО, создала радиосеть и мощные органы государственного управления – Госплан, Маттехснаб, ЦСУ, многочисленные народные комиссариаты (кстати, высоко профессиональные) по отраслям. Создала Академию наук, превосходящую по масштабам зарубежные. Подняла искусство и литературу. Мир впервые увидел спроектированное государство, лишенное частной собственности, имеющее строго централизованное управление народным хозяйством. В нем были бесплатные детские сады, школы, вузы, поликлиники и больницы, летние детские и юношеские лагеря. Широко строилось и бесплатно предоставлялось жилье. Выпускники вузов распределялись по предприятиям, безработицы не было. Политическое воспитание, имевшее целью не только понимание основ социализма, но и решение конкретных задач, давала коммунистическая партия. Ей помогали комсомол и профсоюзы. Подрастающее поколение готовили пионерские и октябрятские организации. Да, в стране повсюду действовала жесткая дисциплина, обязательный напряженный труд, по сути – трудовая повинность, широко использовался труд заключенных. Мне довелось проходить службу в аппарате министра обороны СССР Маршала Советского Союза Д. Ф. Устинова, который буквально за две недели до начала Великой Отечественной войны был назначен наркомом вооружений СССР. Ему было 32 с половиной года. И он как-то мне сказал: «Иосиф Виссарионович накануне войны убрал из оборонной промышленности комиссаров от революции и назначил нас, тридцатилетних «русаков», имевших высшее образование и поработавших конструкторами и директорами крупных заводов. Он нас готовил с конца двадцатых годов». Действительно, в преддверии войны наркомами оборонных отраслей промышленности, вооружений, связи, железных дорог и т. д. стали 30-35-летние профессионалы. Почти внезапно проявилась мощная конструкторская школа, Академия наук СССР также стала «оборонной отраслью». На мой вопрос в отношении использования заключенных в экономике Дмитрий Федорович Устинов – член Политбюро ЦК КПСС, министр обороны СССР – ответил вопросом: «А ты знаешь другой способ за десять лет подготовить разваленную страну к войне с гитлеровской машиной и со всей Европой?»

Сталин понимал, что если СССР в считанные годы не создаст мощной, независимой от Запада экономики, оборонной промышленности, армии, флота и авиации, не подготовит профессионалов во всех сферах, то он будет Западом уничтожен. Поэтому он говорил, что «кадры решают всё». Предстояла поголовная мобилизация трудоспособного населения, его подготовка. Лишь небольшая его часть должна будет обеспечивать прожиточный минимум для всех, а обещанное социализмом благосостояние придется отложить. Идеи, выдвигаемые политическим руководством, и их реализация определялись не только идеалом, но и, главным образом, конкретной геополитической обстановкой. Нужно было прежде выжить и выстоять. Возможно, часть населения, измученного двумя тяжелейшими войнами, скорее согласилось бы на капитализм, на спокойную, размеренную жизнь, но у большинства населения страны уже произошел перелом ценностей в сторону социализации своей деятельности на благо, опять же, России, но уже советской. «Сталин понимал, что только лишь воспитание культуры, разъяснение проводимой им политики, повышение сознательности и признание достижений советской власти, преданности социалистическим идеалам для исторического рывка вперед будет явно недостаточно. Масштабность целей и жесткие временные рамки выживания СССР предопределили необходимость принуждения несогласных с политикой партии, всех (от наркома и директора до рабочего и колхозника) предельно ответственно относиться к своим должностным и трудовым обязанностям, испытывать страх перед возможными последствиями своих неправильных действий. Причем, чем выше должность, тем последствия могли быть более суровыми. Другого решения по выходу из чрезвычайной ситуации у руководства страны быть не могло. «Социалистическая Родина или смерть». И это понимали почти все простые люди, вдохновленные Сталиным на решение невиданных доселе задач социального развития»[251].

К 1935 году материальное благополучие городского населения было достигнуто. Пущена первая линия московского метро. К 1938 году стала входить в норму и жизнь сельского населения. В стране до 1939 года работали иностранные концессии. Бесперебойно работал транспорт. Площади и улицы были наполнены радиорупорами, повсюду звучала прекрасная музыка, передавались правительственные сообщения. Да, сносились церкви и монастырские здания, широко велась антирелигиозная пропаганда. Но города были окружены массой пионерских лагерей, лесных школ, домов отдыха, санаториев. Перелет Чкалова через полюс, плавание «Челюскина», полярная станция Ивана Папанина на Северном полюсе. Генеральные конструкторы силами своих институтов и заводов создавали неслыханные самолеты и корабли, танки, артиллерию, стрелковое оружие. Наркомы и директора держали в руках промышленность и сельское хозяйство. Создавалась единая энергетическая система. Налажен выпуск автомобилей. Организованы на промышленной основе совхозы, артели. Между однотипными организациями развернуто социалистическое соревнование. Нормой жизни стали постоянные сообщения по радио и в прессе о трудовых успехах на заводах, шахтах, в сельском хозяйстве, об успехах советской науки. Страна и ее население были заполнены позитивной энергией, радостью. И эта энергия придавала силы всему советскому народу. Успешно действовала строжайшая централизация управления страной. Заключенные в лагерях не только отбывали наказания, но также были дешевой рабочей силой на важных и особо трудных участках. Все это поднимало настроение людей, их энтузиазм, самоотверженность в решении поставленных партией задач. Возникло целое поколение героев и творцов нового справедливого будущего страны. Во многих странах – не только Запада – возникло подражание Советскому Союзу, который поддерживал их развитие.

Все эти достижения происходили на фоне многочисленных разочарований в жизни СССР в первой половине 20–30-х годов, в которые никак не мог возникнуть обещанный социализм. Маяковский в 1927 году с разочарованием писал: «Рабочий не сыт. / Крестьянин мрачен. / Полураздетая мерзнет страна». Есенин в 1925 году, Маяковский в 1930 году, Цветаева в 1941 году окончили жизнь трагически. Цветаева писала: «Как бедный шут о злом своем уродстве, / Я повествую о своем сиротстве…/ Стою и шлю, закаменев от взлету, / Сей громкий зов в небесные пустоты…». Особенно бедствовало в те годы крестьянство. Идеал, казавшийся близким и легко достижимым, ушел в будущее. Было все: и беды, и излишние жестокости, и необоснованные репрессии. Были и серьезные просчеты, и ошибки. Их не могло не быть по определению: мы шли по неизведанным маршрутам, причем окруженные врагами, много было несогласных и внутри страны. Но была и огромная перспектива, страна пела, творила, дерзала. Сегодня РФ уныло молчит. 1929 год был объявлен годом «великого перелома». «Едва ли можно сомневаться в том, что одним из самых важных фактов нашего строительства за последний год является то, что нам удалось добиться решительного перелома в области производительности труда. Перелом этот выразился в развертывании творческой инициативы и могучего трудового подъема миллионных масс рабочего класса на фронте социалистического строительства. В этом наше первое и основное достижение за истекший год»[252]. Полагаю, что Иосиф Виссарионович сделал очень правильный вывод, разглядел за нищетой и скромностью бытия перелом в сознании населения: именно творческая инициатива резко повысила производительность труда, а трудовой подъем стал результатом энергии восстановления справедливости, радости и успехов во всех сферах жизнедеятельности страны. И немалую роль в этом сыграли разгром троцкистской оппозиции, высылка Льва Троцкого (Лейбы Бронштейна), восстановление порядка в стране. Но не упоминается в нашей исторической литературе еще один фактор – опыт зарубежных стран и помощь иностранных специалистов, которые потянулись в Советскую Россию. В том числе и за опытом. Послушаем итальянскую знаменитость – конструктора дирижаблей Умберто Нобиле, прибывшего в Советы за опытом и с целью оказания помощи в создании дирижаблей: «Однажды мне было предложено овладеть русскими методами работы. Одним из наиболее характерных из этих опытов был метод самокритики. Что происходило в нашем случае в «Дирижабльстрое», происходило и в любой другой организации, на предприятиях и в институтах всех видов, в научных лабораториях, магазинах, театрах, ресторанах, госпиталях, химических цехах. Везде проводились собрания под председательством директоров. На этих собраниях свободно и открыто обсуждались служебные дела. Каждый сотрудник подразделения мог задать свой вопрос … имел право указывать на ошибки, обсуждать программы, предлагать идеи или новые методы работы. Эти митинги назывались совещаниями или собраниями, и я лично уделял им внимание в очень многих случаях… этот контроль, который был необходим, давал возможность в то же время подобрать достаточное число опытных кадров и надежных руководителей»[253]. Здесь, на мой взгляд, самым важным являлось творческое участие каждого сотрудника в процессе создания и производства продукции предприятия, поскольку это общенародная собственность, а значит и общенародная инициатива. Но, видимо, совсем не случайно, когда в 1924 году американский миллиардер и новатор производства автомобилей Генри Форд выпустил книгу воспоминаний, она тут же была переведена на русский язык и напечатана в СССР и выдержала 8 массовых изданий. На одном из первых экземпляров рукой Сталина крупно подчеркнута фраза Г. Форда, что «главным источником улучшения производства является изобретательность рабочих».

В РФ – кривых обломках СССР, непрерывно идут баталии о вине Сталина за поражение в приграничных сражениях Великой Отечественной войны, что он якобы не слушал донесения разведки, а главное, накануне войны репрессировал лучшие военные кадры. То есть вождь – главный виновник огромных жертв, понесенных советским народом. Об этом сейчас пишут много: на объективном поле А. Исаев, А. Пыжиков, Е. Синицын и многие другие. Поэтому нет необходимости останавливаться на этой теме. Но на так называемых сталинских репрессиях остановлюсь.

Сентябрь 2021 года. Завершающий этап парламентских выборов, дискуссии кандидатов. Один из таковых в споре с оппонентами бросает фразу: вы хотите опять 1937 год? Нет, я лично не хочу. Полагаю, никто не хочет. Но я, как и все честные историки, хочу, чтобы рассекретили документы стенографии пленумов ЦК ВКП(б) и заседаний Политбюро ЦК 1936–1937 гг., которые по инициативе Никиты Хрущева были строго засекречены, хотя он в своей огульной речи о «преступлениях И. В. Сталина» апеллировал именно к событиям того периода и запустил в обиход термин «сталинские репрессии». Плюс работала целая команда специалистов по «исправлению неправильных текстов». При правлении Горбачева к ряду отобранных документов на тему «сталинских репрессий» допускались лишь избранные антисталинисты типа генерала-предателя Д. Волкогонова, Коротича, Р. Медведева и т. п. При Ельцине вообще гриф секретности на стенограммы протоколов Пленумов ЦК и другие документы был повышен, и даже комиссия по рассекречиванию и введению в оборот ранее секретных документов ничего не могла сделать. Или не желала того. Вопрос: что же прячут господа демократы и либералы от глаз народа и исследователей, но регулярно вбрасывают термин «сталинские репрессии» как страшное пугало? И не говорят еще об одном важнейшем факторе сталинской эпохи – проектировании государства. Еще раз обращаюсь к мудрости Спартака Петровича Никонорова: «Впервые в истории человечества проектируются органы государственного управления. Однако они разрабатываются с учетом уже сложившихся организационных структур партии. С течением времени партия утрачивала свою политическую роль и становилась органом государственного контроля деятельности государственных органов. И сегодня высшие органы государственного управления недоступны для проектного подхода… Опыт СССР – пока единственный в истории человечества опыт проектирования общества и государства»[254].

Попытаюсь кратко изложить суть репрессий, пользуясь глубокими исследованиями Ю. Н. Жукова[255], А. Г. Маленкова[256], Е. Ю. Синицына[257], А. В. Пыжикова[258], а также другими источниками.

Итак, только факты со ссылкой на источники. Выше мы писали о том, что 1929 год был объявлен годом великого перелома. Сталин, оставаясь только генеральным секретарем ЦК ВКП(б), укрепил свои позиции и стал принимать решения, позволяющие серьезно улучшить условия жизни большинства советских граждан, вернуть полноправное гражданство ранее осужденным и лишенным гражданских прав людям всех социальных групп. Пробежим кратко по некоторым актам того времени. В январе – феврале 1934 года состоялся XVII съезд ВКП(б), вошедший в историю страны как съезд победителей. На съезде были подведены итоги первой пятилетки. Было построено более 1500 промышленных предприятий, в том числе гиганты индустрии, чем была заложена прочная база обороны страны; создана вторая, после Криворожско-Донбасской, Уральско-Сибирская угольно-металлургическая база. Октябрь 1935 года – отмена карточной системы и восстановление свободной продажи продуктов питания. 25 декабря 1935 года – Решение Пленума ЦК партии о завершении третьей партии, начатой в 1933 году. 30 декабря 1935 года в «Известиях» опубликовано постановление ЦИК и СНК СССР «О приеме в вузы и технические училища», которым отменялись все ограничения (дискриминация) по социальному положению. 1 января 1936 года – отмена карточек на промтовары. 1 февраля 1936 года – ликвидация системы привилегированной торговли (Торгсин). 21 апреля 1936 года отменены все ограничения для службы казачества в Красной армии. 3 марта 1936 года объявлен новый конкурс на создание школьного учебника по истории. Дополним: улучшение отношений с православной церковью. 7 февраля 1936 года по инициативе Сталина была закрыта Коммунистическая академия и оставалась только Академия наук СССР, а затем были ликвидированы пролетарские творческие союзы писателей, художников, композиторов, архитекторов и т. д. (одной из причин этого было практическое отсутствие в них пролетариев) и созданы внеклассовые творческие союзы. Тогда же, в 1936 году, было восстановлено празднование Нового года, опять же при поддержке Сталина, хотя противников было много, в том числе членов ЦК партии. Была запущена программа подготовки к всенародной памяти со дня столетия гибели А. С. Пушкина. Но, как представляется, важнейшим событием для страны и народа являлась программа последовательной реабилитации неправедно репрессированных граждан. 26 июня 1935 года было принято решение Политбюро ЦК ВКП(б) о снятии судимости с колхозников, осужденных сроком до 5 лет. Судимость снята с 769 тыс. человек. 4 апреля 1936 года были амнистированы и восстановлены в правах осужденные по делу Промпартии. 23 июля 1936 года вышло постановление о возвращении высланных из Ленинграда по делу об убийстве С. М. Кирова. 22 сентября 1936 года возвращены в армию знаки различия и чинов.

Параллельно с мерами по демократизации общества И. В. Сталин и его единомышленники вели напряженную работу по подготовке новой Конституции страны. 30 апреля 1936 года «Первоначальный проект Конституции СССР» был представлен членам Политбюро и членам Конституционной комиссии. Принципиальные отличия от Конституции 1924 года заключались в следующем:

– исключено упоминание о мировой революции, как главной цели страны;

– провозглашалось избрание депутатов на основе всеобщего, равного, прямого избирательного права. Избирательные округа организовывались по территориальному, а не производственному принципу. Выдвигать кандидатов могли (кроме компартии) профсоюзы, кооперативы, молодежные организации, культурные общества;

– гражданам СССР обеспечивалось право объединяться в общественные организации.

Высшим законодательным органом становился Верховный Совет СССР (ст. 32), а высшим исполнительным органом – Совет народных комиссаров (правительство), подконтрольный Верховному Совету. Предлагались впервые независимость судей и выборность судей районного уровня гражданами района.

И, пожалуй, самое важное – выборы должны быть альтернативными: на каждое место должны выдвигаться несколько кандидатов и выдвигать их имели право общественные организации. При этом восстанавливались в правах граждане, ранее лишенные таковых или ограниченные в них по решению судебных органов.

Напомним, что согласно Конституции 1924 года один депутат от горожан избирался от 25 тыс. человек, а от селян – от 125 тыс. Избрание депутатов Верховного Совета СССР происходило не прямыми выборами, а выборщиками. Представители духовенства, буржуазии, дворянства, офицеры, кулаки и их потомки были лишены избирательных прав, теперь же все социальные слои граждан уравнивались в правах. Все это устранялось новой Конституцией и избирательной системой. И эти же правила предполагалось распространить на выборы партийных органов. Это был серьезный прорыв к единству советского общества. И за этим стоял Сталин.

5 марта 1936 года в «Правде» было напечатано интервью И. В. Сталина руководителю американского газетного объединения «Скрипс-Говард Ньюспейперс» Рою Уилсону Говарду. Процитируем некоторые ответы И. В. Сталина: «Избирательные списки на выборах будет выставлять не только коммунистическая партия, но и всевозможные беспартийные общественные организации. Миллионы избирателей будут подходить к кандидатам по их делам, отбрасывая негодных, вычеркивая их из списков, выдвигая лучших и выставляя их кандидатуры… Вообще, равные, прямые и тайные выборы будут хлыстом в руках населения против плохо работающих органов власти».

Все советские газеты опубликовали это интервью, и народ воспрянул в надежде на справедливость. Но представим себе, как отнеслись к этому партократы. И стали, естественно, кое-что предпринимать. Троцкий из-за рубежа затрубил о предательстве идеалов мировой революции, зашевелились остатки правой и левой оппозиции, стали чаще встречаться между собой секретари обкомов и крайкомов. Сталин, выступая на пленуме ЦК партии 23 февраля 1937 года, сказал, что оппозиция угрозы для страны и партии не представляет. И твердо высказался против огульного шельмования членов партии лишь потому, что «когда-то шел по одной улице с троцкистом или обедал в столовой по соседству с Троцким». Осудил лидер партии массовое исключение из партии (с 1922 по 1936 год было исключено 1,5 млн человек). Важным прозвучало заявление Сталина о том, что «партийные организации будут освобождены от хозяйственной работы… Надо усвоить метод большевистского руководства советскими, хозяйственными органами, не подменять их и не обезличивать, а помогать им, укреплять их и руководить через них, а не помимо их»[259]. Приведу еще несколько мыслей сторонников Сталина, участвовавших в разработке новой Конституции. Я. А. Яковлев, непосредственный участник написания конституционного проекта: «Когда КПК (комиссия партийного контроля. – Л. И.) ознакомилась с 155 исключенными на трех предприятиях, из них 62 исключили за пассивность. Из этих 155 две трети работают на производстве более 10 лет. 70 – токари, слесари, шлифовщики, инженеры, техники. … На сети железных дорог – насчитывается 75 тыс. исключенных, при общем числе коммунистов 155 тысяч. В 1935 году товарищ Ежов поставил вопрос перед москвичами: у вас плохо с поиском и изгнанием из партии врагов? В ответ на это ряд организаций быстро нагнал нужный процент»[260]. Г. М. Маленков: «Настоящие, а не мнимые троцкисты составили, в общем, не более одной десятой исключенных… первые секретари создали чуть ли не повсеместно своеобразные личные кланы партбюрократии». Жданов: «Проверка тайным голосованием (предусматривалось тайное голосование и при избрании партийных органов. – Л. И.) будет самой основательной проверкой наших работников, потому что тайное голосование представляет гораздо более широкие возможности отвода нежелательных и неугодных с точки зрения масс, кандидатур, чем это было до сих пор»[261]. Поддержал конституционный проект и В. М. Молотов, при этом остро затронул тему осуждения за т. н. вредительство. Подчеркнув при этом, что нужно не бросаться с обвинениями о вредительстве, а соблюдать технологические процессы, проводить регулярный планово-предупредительный ремонт, соблюдать положение об охране труда и технической безопасности.

Однако реакция большинства выступающих членов ЦК партии (численность членов ЦК составляла 120 человек) было совершенно обратной: игнорирование обсуждения сути докладов и яростные требования расправы с врагами народа. Группа сторонников Сталина в ЦК численно значительно уступала ее противникам. В Политбюро ЦК (9 членов) сохранялось неустойчивое равновесие. Тем не менее в марте 1937 года Политбюро утвердило постановление «О прекращении производства дел о лишении избирательных прав граждан СССР по мотивам социального и имущественного положения и прошлой деятельности». Вслед за этим было выпущено постановление Политбюро, в котором осуждалось огульное обвинение хозяйственников, а генеральному прокурору СССР было поручено пересмотреть судебные решения, вынесенные шахтерам Донбасса. Народ подобные решения приветствовал, по этому поводу собирались митинги (тогда ограничений на митинги не было), вывешивались одобряющие решения группы Сталина, транспаранты. Именно тогда стали созревать заговоры против Сталина, включая военный. На очередном (июньском) Пленуме ЦК состоялась проба сил. С докладом о новом избирательном законе выступил Я. А. Яковлев, сообщивший, что согласно новой Конституции, выборы становятся всеобщими, равными, прямыми и тайными. Далее: «Конституция СССР предоставляет возможность каждой общественной организации и обществу трудящихся выставлять кандидатов в Верховный Совет… Эта статья имеет огромное значение, она внесена по предложению товарища Сталина… Эта статья обеспечивает подлинный демократизм на выборах в Советы. На окружные избирательные комиссии возлагается обязанность зарегистрировать и внести в избирательный бюллетень по соответствующему округу всех без исключения кандидатов в Верховный Совет, которые выставлены общественными организациями… К кандидатам в депутаты не предъявляется никаких особых требований, кроме предъявляемых к любому избирателю… От общественных организаций, выставляющих кандидатов, требуется лишь, чтобы они были зарегистрированы в установленном порядке и предъявили протокол собрания или заседания, выдвинувших кандидата, по установленной форме в избирательную комиссию»[262]. Естественно, в этом законе властвующая элита областных видела серьезную угрозу. Потому что именно народ становился над ними, становился реальной властью. К тому же И. В. Сталин неожиданно предложил Пленуму ЦК, сделав оговорку, что это временная мера, использовать для беспристрастного контроля за выборами представителей общественных организаций, а не ВКП(б). Казалось бы, решения Пленума ЦК покончат с репрессиями, и страна будет готовиться к первым в истории России демократическим народным выборам всех уровней. Но… Пленум ЦК ВКП(б) принимает постановление, в котором говорилось: «ЦК ВКП(б) предлагает всем секретарям областных и краевых организаций партии и руководителям региональных НКВД взять на учет всех вернувшихся на Родину кулаков и уголовников с тем, чтобы наиболее враждебные из них были немедленно арестованы и были расстреляны в порядке административного проведения их дел через тройки, а остальные, менее активные, но все же враждебные элементы, были бы переписаны и высланы в районы по указанию НКВД. … ЦК ВКП(б) предлагает в пятидневный срок представить состав троек, а также количество, подлежащих расстрелу, равно как и количество людей, подлежащих высылке»[263].

Вот такой крутой и неожиданный и нелогичный разворот. С одной стороны, Сталин и его меньшинство сторонников в ЦК запускает процесс демократизации страны и прекращение репрессий, принимает ряд серьезных мер по реабилитации ранее осужденных и лишенных прав, а в результате обсуждения принимаются решения усиливающие репрессии и без суда и следствия тысячи людей приговариваются к расстрелу и высылке в места отдаленные. Причем списки «виновных» требуется представить уже через пять дней. Явно это был антисталинский сговор, призванный отменить все демократические решения и дискредитировать всю политику единения народа в условиях приближающейся войны. Партийные бароны показали свою силу и реальную власть партократии. ЦК партии разрушил ростки демократического обновления страны и установления правовых норм в обществе и государстве и выступил одномоментно в трех ипостасях – следствия, обвинения и суда. А состоявшаяся вслед за Пленумом ЦК партии сессия ЦИК СССР (Центральный исполнительный комитет советов) единогласно утвердила «Положение о выборах в Верховный Совет СССР». Т. е. избирательная система, предложенная группой Сталина, стала законом. Властная система страны встала «в раскорячку». Есть закон о выборах, но параллельно запущен скорый механизм уничтожения всех, кто попытается его исполнять. Естественно, наиболее ретивые первые секретари партийных обкомов и крайкомов тут же приступили к реализации демонтажа закона о выборах. Одним из наиболее ретивых оказался Н. С. Хрущев, руководивший московской парторганизацией. Выступая на партактиве 4 июля 1937 года своей организации, он восклицал: «Каждый партийный и непартийный большевик должен помнить, что враги народа, подонки эксплуататорских классов – японо-германские фашистские агенты, троцкисты, зиновьевцы, правые, – эти шпионы, диверсанты и убийцы, будут всячески использовать выборы для своих враждебных контрреволюционных целей… Разоблачение, выкорчевывание и разгром всех врагов народа является важнейшим условием успешного проведения выборов в советы, осуществления Сталинской конституции и дальнейшего победоносного продвижения нашей страны к коммунизму»[264]. Никита поставил в качестве главной задачи подготовки к выборам массовые репрессии и указал по каким пунктам обвинения расстреливать «врагов». А 7 июля 1937 года, то есть на следующий день после опубликования речи Хрущева, Я. А. Яковлев на сессии ЦИК, представляя проект Положения о выборах, говорил о том, как обеспечивается всеобщее, равное и прямое избирательное право, тайное голосование, как выдвигать своих кандидатов и т. д. Но в это самое время уже потоком шли списки приговоренных к расстрелу и высылке. Больше всех предлагал расстрелять Н. С. Хрущев – 8 500 человек, выслать и репрессировать – 32 850 москвичей. Старались не отстать и другие партийные секретари, но мы отметим тех, кто поступал разумно и гуманно – их было явное меньшинство: Молдавская ССР – 11 на расстрел и 248 – на высылку; Карельская АССР – 12 и 74 соответственно; Удмуртская АССР – 63 и 423; Крымская АССР – 143 и 1383. Видимо, это были люди, на которых уже были заведены уголовные дела или вынесены судебные решения, и пришлось только бандита и убийцу переквалифицировать в троцкиста или зиновьевца. А кого-то объявить шпионом. Несколько позже Хрущев обратился к Сталину с просьбой увеличить (почти на 3 тыс. человек) квоту на расстрел. Сталин ответил в сердцах: «Уймись, дурак». Вот такой культ личности Сталина. Состоялся и приказ наркома внутренних дел Ежова, где были такие строки: «Приказываю: с 5 августа 1937 года во всех республиках, краях и областях начать операцию по репрессированию…». Завершить операцию следовало к 5 – 15 декабря 1937 года. Расстреливались не только рядовые граждане, но и партийные руководители. Уже в июле 1937 года были арестованы и расстреляны 7 секретарей обкомов и крайкомов, не замеченные в связях ни с Троцким, ни с Зиновьевым, но являвшиеся профессиональными партийными работниками. Сталин потерпел серьезное политическое поражение. Но не сломался. Ему ничего другого не оставалось как «зажечь встречный пал» – запустить процесс репрессий против тех, кто их развязал. Но альтернативные выборы так и не состоялись. 10 октября 1937 года в преддверии Пленума ЦК партии состоялось заседание Политбюро ЦК. В. Молотов внес концепцию выборов в первоначальном виде. В ходе обсуждения (протокол не сохранился, вероятно, был позднее уничтожен) напротив положения об альтернативных выборах появилась в скобках приписка (не обязательно). Обсуждение было бурным, судя по тому, что Пленум был отложен на сутки. Пленум ЦК утвердил это «не обязательно». Сталин проиграл, и в Политбюро (в составе 9 членов) его поддержали, по мнению Ю. Н. Жукова, лишь Молотов, Андреев и Калинин. Против выступили Ворошилов, Каганович, Косиор, Чубарь, Микоян, который и на Пленуме так же голосовал против, но сумел сохранить свой пост секретаря ЦК, лишившись приставки «генеральный» и до мая 1941 года никаких (кроме общественных) других должностей не занимал, не был членом правительства, ни, тем более, главнокомандующим вооруженными силами. Но, как представляется автору, после расстрела Ежова, новый нарком НКВД Л. Берия (возможно, не без желания И. В. Сталина) со многими «активистами» выкорчевывания «врагов народа и иностранных шпионов» рассчитался. Жаль, не со всеми, а с Хрущевым надо было бы в первую очередь.

А теперь предлагаю взглянуть на причины столь ожесточенного противостояния Сталину со стороны партийной номенклатуры и развязывания ею массовых репрессий. На первый план можно выдвинуть национальную проблематику в ВКП(б). И главное противостояние происходило между «русской партией» и сионистами, фактически захватившими с момента революции руководство в ВКП(б) и в правительстве Советской республики. Хотя в составе самой ВКП(б) их численность составляла порядка пяти процентов. Сошлемся на серьезного исследователя, доктора исторических наук Пыжикова А. В.: «Если на конец гражданской войны в рядах РКП(б) в целом состояло 5,2 % евреев, то среди делегатов XI Съезда партии (1922 год) их насчитывалось уже больше трети, а среди избранных членов Центрального Комитета – 26 %. Весомым было присутствие прибалтийцев, поляков, кавказцев. Значительное нерусское представительство прослеживается и в персональном составе коллегий наркоматов, существовавших в 1919 году. Из 127 человек (наркомы, их заместители, начальники департаментов) русских фамилий только 34 (то есть чуть более 30 % верхов Совнаркома принадлежало к титульной нации). К тому же среди этих русских преобладали представители дворянской и разночинной интеллигенции, отпрыски мелких и средних купцов, выходцев же из рабоче-крестьянских слоев практически не было[265]. Партия по численному своему составу являлась пролетарской, а руководство пролетарской массой осуществляли другие слои общества. Но такой национальный состав партийного руководства не только определял текущие задачи парторганов, но и важнейшие направления развития страны, ее движение в будущее. И эта сторона деятельности ряда руководителей партии, правительства являлась полем сражений Сталина со своими оппонентами с вовлечением в эту тематику различных творческих союзов. Прежде всего битва с начала 20-х годов развернулась на историческом поле – как относиться к русской истории, к ее персонажам, к людям науки, литературы, искусства, к полководцам, государям и т. д. Так называемая элита в начале 20-х годов развернула массированную атаку на все русское, даже сам термин «русский» стал вычищаться из русского языка. Во главу угла ставилась мировая революция, Россия, по выражению Троцкого, должна была разжечь костер мировой революции и сгореть в его пламени. Это была установка сторонников мировой революции, которой подчинялись или поклонялись значительное число евреев (но не все), да и часть русской интеллигенции, включая раннего В. И. Ленина. Поэтому на российское прошлое навешивались всевозможные ярлыки, типа «тюрьма народов», «построена на костях инородцев», «страна варваров» и т. д. Более того, Россия, где большевики волею судеб оказались у власти, вызывала у партийного истеблишмента той поры стойкое неприятие, прежде всего это касалось ее прошлого, по их убеждению, отсталого и дикого. … Но большевистские идеологи шли дальше, ставя под сомнение употребление самого слова «русский»[266]. Подчеркнем, что наибольшую активность, я бы употребил даже термин «ненависть», в охаивании всего русского проявлял главный партийный историк М. Н. Покровский. Отрицалось им и его многочисленными сторонниками понятие «национальный», настойчиво внедрялось в сознание населения понятие «интернациональный». То есть вся пропаганда нацеливалась также на мировую революцию. С подачи Покровского были запущены гонения на историков, писателей и поэтов, писавших на русскую тему. Репрессиям подвергались выдающиеся писатели и деятели культуры. Погибли при странных обстоятельствах В. Маяковский, С. Есенин, отправлен в ссылку выдающийся писатель и историк А. Ф. Платонов, заложивший основы учебника русской истории. Именно фраза «русская история» явилась главным пунктом обвинения. Высмеивали публично за старомодность, мол, никакой истории у русских не было и нет. На этом антирусском поприще пытался завоевать популизм и Н. Бухарин, высмеивая творчество Л. Н. Толстого, И. С. Тургенева, не забывая проехаться по буржуазности А. С. Пушкина. Доставалось от этого псевдобольшевика В. В. Маяковскому, «двигающего нас от коммунизма в анархическое болото» и, конечно, С. А. Есенину, «пробравшемуся в советский лагерь, дабы тянуть якобы вольные песни». В моде были иные писатели и поэты (почти все нерусские) – пролетарские, революционные. В качестве примера приведем несколько строк очень раскручиваемого в тот период Демьяна Бедного (Ефима Придворова):

Спала Россия, деревянная дура, Тысячу лет! Тысячу лет! Старая наша «культура»! Ничего-то в ней ценного нет[267].

И вот такие «шедевры» печатались миллионными тиражами, а поэту, тесно дружившему с Троцким, были выделены квартира в Кремле, шикарная дача, автомобиль «форд», для поездок по стране предоставлялся спецвагон. Руководитель Российской ассоциации пролетарских писателей Л. Авербух призвал к повсеместному «одемьяниванию» советской литературы. Правда, Сережа Есенин был другого мнения, как и большинство нормальных писателей и читателей. Отвечая на критику некоторых бакинских партократов, что он часто выпивает во время поездки на Кавказ, Есенин написал по-русски:

Я вам не кенар! Я поэт! И не чета каким-то там Демьянам. Пускай бываю иногда я пьяным, Зато в глазах моих прозренья дивный свет.

С изгнанием Троцкого из страны, Бедный-Придворов был лишен некоторых привилегий, а 6 декабря 1930 года Секретариат ЦК ВКП(б) своим постановлением осудил стихотворные фельетоны Бедного «Слезай с печки» и «Без пощады», опубликованные в «Правде». Демьян пожаловался Сталину на критиков его творчества и просил оставить за ним спецвагон, но в ответ получил следующее письмо от вождя[268]:

«В чем существо Ваших ошибок? Оно состоит в том, что критика недостатков жизни и быта СССР, критика обязательная и нужная, развитая Вами вначале довольно метко и умело, увлекла Вас сверх меры и, увлёкши Вас, стала перерастать в Ваших произведениях в клевету на СССР, на его прошлое, на его настоящее… Вы стали возглашать на весь мир, что Россия в прошлом представляла сосуд мерзости и запустения… что «лень» и стремление «сидеть на печке» является чуть ли не национальной чертой русских вообще, а значит и русских рабочих, которые, проделав Октябрьскую революцию, конечно, не перестали быть русскими. И это называется у Вас большевистской критикой! Нет, высокочтимый т. Демьян, это не большевистская критика, а клевета на наш народ, развенчание СССР, развенчание пролетариата СССР, развенчание русского пролетариата».

В 1938 году Сталин во время схватки с партийными баронами и антирусской нечистью принял меры и в отношении т. н. «пролетарских» русофобов от истории, литературы и искусства. Бедный был исключен из ВКП(б) и Союза писателей, но осужден не был. Но те, кто расправлялись с русскими историками (Платоновым, например), писателями и поэтами, на ком была их кровь, отплатили тем же.

Но продолжим разговор о геополитике, пропустив ход Великой Отечественной войны. Об этом написано много и подробно.

Победа в Великой Отечественной войне позволила значительно расширить сферу влияния СССР. Нетрудно заметить, что эта сфера влияния совпадала с традиционными областями российской экспансии и, несмотря на идеологическую обертку, ее создание было вызвано в первую очередь геополитическими соображениями. Так, Прибалтика, Польша, Германия с XVIII века были объектом экспансии России. Традиционными были ее устремления на Балканы, в Иран, Китай и Корею – в страны, которые вошли или которых пытались включить (Иран) в состав социалистической системы. В создании этой системы наряду с идеологическими соображениями (победа социализма во всем мире) немалую роль сыграли и геополитические (создание пояса безопасности из дружественных государств). Роль же экономического фактора представляется достаточно ограниченной. В первые послевоенные годы экономическая заинтересованность СССР в создании сферы влияния сводилась в основном к обеспечению получения репараций с побежденных государств. Но экономический интерес пришел в противоречие с идеологическими и геополитическими интересами. В результате сумма репарации была уменьшена, ликвидированы совместные предприятия, шло широкое кредитование союзников, осуществлялись льготные поставки им.

В последние годы отечественная историография, отказавшись от абсолютно господствующей среди советских историков идеи о вине только американского империализма за развязывание холодной войны, в значительной степени восприняла идею о единоличной ответственности СССР. Причем основой такой ответственности объявляется господство «сатанинской» коммунистической идеологии, то есть идеологический фактор абсолютизируется. Иногда приводятся иные аргументы (стремление «номенклатуры» сохранить свою власть, изолировав советский народ от разлагающего влияния Запада и создав атмосферу осажденной крепости). Первая точка зрения достаточно уязвима, поскольку эволюция социалистической системы, возникновение враждебных друг другу национальных коммунизмов (китайского, югославского, албанского и т. д.), то, как произошел крах коммунизма, и посткоммунистическое состояние государств бывшей социалистической системы, в том числе и СССР, позволяют с большой степенью достоверности утверждать, что идея мировой революции вовсе не была ведущей для коммунистических элит. Характеризуя социалистический строй, вернее опираться на соображения Н. А. Бердяева о том, что «новая советская бюрократия, более сильная, чем бюрократия царская, есть новый привилегированный класс…»[269], и М. Джиласа: «В противоположность прежним революциям, коммунистическая революция, которая проводилась во имя уничтожения классов, привела к неограниченной власти одного нового класса»[270].

Но в этом случае совсем не предопределено, что единственным путем сохранения власти бюрократии была военная конфронтация с Западом, тем более не должно быть априори принято утверждение, что советская бюрократия обязана стремиться к мировому господству. Во всяком случае, следует хотя бы попытаться определить иррациональные или рациональные мотивы советского правящего класса и его вождей (Сталина, Хрущева, Брежнева), прежде чем вынести окончательный приговор, гласящий, что «СССР был империей зла, а США – городом на холме».

Так, уже упоминаемый выше М. Джилас, считая, что сталинизм был смесью единоличной коммунистической диктатуры с империализмом и милитаризмом, объясняет это традициями русского военно-феодального империализма царских времен, с одной стороны, и стремлением СССР уравновешивать свою экономическую слабость энергичными политическими мерами – с другой[271].

Демонизация своей страны и превращение бывшего противника в носителя абсолютного добра представляются с научной точки зрения не более оправданными, чем обратная процедура. С практической точки зрения это может привести к опасным последствиям при определении внешней политики сегодняшней России. Поэтому представляется более соответствующим истине соображение А. Шлезингера о трагическом характере холодной войны, бессмысленности попыток оценить степень виновности сторон[272]. Представляется также более рациональным анализ соотношения различных геополитических факторов, обусловивших принятие тех или иных решений сторонами конфликта, избегая морализаторства.

После окончания войны разгром держав Оси и ослабление Англии и Франции коренным образом изменили соотношение сил в мире. Из всех великих держав только США и СССР сохранили свое влияние и ресурсы и могли претендовать на роль полюсов, определяющих баланс сил. Само существование двух сильных независимых держав обрекало их на неизбежное соперничество. То, что они руководствовались во многом противоположными идеями, усилило это соперничество, но не более. Поэтому предъявление взаимных счетов является делом безнадежным.

Анализируя мотивы советской геополитики, следует учитывать асимметрию мощи двух держав: США – типичный центр морской силы, СССР – континентальной. США за годы войны более чем удвоили свой золотой запас, окончательно ликвидировали последствия Великой депрессии, консолидировали нацию и кратно раскрутили промышленное производство. СССР понес огромные людские потери, разрушение всей экономики, разорение больших территорий. На территорию США не упала ни одна вражеская бомба. Американский экономический потенциал превосходил советский в 1945 году многократно. США располагали подавляющим превосходством в воздухе, мощной стратегической авиацией и ядерной монополией. У американцев после Второй мировой войны фактически не осталось военных противников и угроз, а основной геополитический соперник – владычица морей Великобритания – был повержен в результате Второй мировой войны и в союзе Рузвельта и Сталина. США стали лидером капиталистического мира. Победоносная Красная армия, сильная своим боевым духом и опытом, фактически не имела стратегической авиации, она понесла тяжелые потери в боях на территории Германии и смертельно устала от войны. США опирались на идеи демократии и либерализма, имели массовую поддержку в Европе и Азии, какой-либо угрозы коммунизма изнутри им не приходилось всерьез опасаться. Влияние же коммунистов даже на народы Восточной Европы было явно недостаточным. Так, они получили всего 17 % голосов на свободных выборах в Венгрии. В Западной Европе рост их влияния ограничивался максимум четвертью голосов. Широкое знакомство голодных, страдающих от репрессий советских людей со свободными и сытыми США и Англией могло серьезно дестабилизировать внутриполитическую обстановку в стране. И, как мы уже сумели убедиться, внедрение демократии и рынка, да и помощь США не привели бы к решению социальных проблем и ускорению экономического роста.

В свете этого представляется вполне объяснимым стремление советского руководства сохранить существующий политический строй и обеспечить безопасность своей страны. Правящий слой, каким бы он ни был, какой бы идеологией ни руководствовался, не может полностью игнорировать национальные интересы, их отстаивание для любого не марионеточного режима равносильно борьбе за сохранение своей власти.

Ослабленный войной Советский Союз мог представлять только потенциальную угрозу могущественной Америке, национальный доход которой за годы войны также удвоился. Вполне возможно согласиться с американским исследователем К. Бутом, что СССР находился в состоянии слабости по отношению к Западу, и в этом же отношении его внешняя политика была продолжением политики царской России, экспансия которой была не столько стремлением к имперской мощи, сколько реакцией на военную уязвимость со стороны враждебного окружения[273].

Сохранить полученную в результате войны сферу влияния и существующий в СССР строй было, бесспорно, намного важнее для Сталина, чем стимулирование мировой революции. Его политика была весьма осторожна. Об этом свидетельствуют: отказ даже морально поддержать греческое коммунистическое сопротивление против английских войск, согласие на третьи роли в Италии, вывод советских войск из Ирана, оставивших на произвол судьбы просоветские правительства иранских Азербайджана и Курдистана, быстрая эвакуация войск СССР из Чехословакии, Китая и Северной Кореи. Вместе с тем вопрос сохранения в составе советской сферы влияния Польши и Венгрии был вопросом не идеологии, а безопасности. Невозможно представить себе, чтобы Сталин оставил в тылу советских оккупационных войск в Германии и Австрии враждебные или могущие стать таковыми правительства ради соблюдения демократических норм и прав человека.

Советское руководство, опираясь на горький исторический опыт, считало, что выживание их страны зависит от неоспоримого контроля СССР за теми зонами, через которые враг так часто вторгался на русскую землю, и уступить их означало бы потерять плоды победы, признать, что миллионы жизней отданы напрасно. У Сталина не было никаких оснований полагаться на добрую волю бывших союзников. Параллельно И. Сталин решал проблему Всеславянского союза, предлагаемого еще Н. Я. Данилевским в 1869 году.

Так же трудно представить себе правительство США, кто бы его ни возглавлял, помогающее своему главному геополитическому противнику поднять свою разрушенную войной экономику. Мотивы отказа США от предоставления кредитов СССР и от продолжения поставок по ленд-лизу после войны или использования плана Маршалла для предотвращения расширения советской сферы влияния вполне понятны. Никакое чувство благодарности СССР за спасение от нацизма не могло подвигнуть их на это. Тем более что даже исповедуемые ими идеалы свободы и демократии, как свидетельствует американская история, подвигают правительство США на реальные действия только тогда, когда защита этих идеалов соответствует или, по крайней мере, не наносит ущерба американским интересам.

Известный американский исследователь Д. Холлоуэй выделял 4 геополитические тенденции в советской внешней политике:

I – тенденция к автаркии;

II – тенденция к разрядке напряженности, экономическому сотрудничеству с Западом, предотвращению гонки вооружений;

III – тенденция расширения советской мощи и влияния, укрепление безопасности путем сокращения мощи своих главных противников;

IV – тенденция, направленная на создание нового мирового порядка[274].

Этим достаточно противоречивым тенденциям соответствовали и достаточно противоречивые мотивы советского внешнеполитического поведения. С одной стороны, идеологические воззрения, которые не всегда адекватно отражали сложную и меняющуюся картину мира; с другой – геополитические соображения, которые тоже не всегда в полной мере соответствовали реальностям. И наконец, соображения, обусловленные экономическими реалиями, которые опять же могли неадекватно оцениваться. Но проявлялась еще одна тенденция – третий мир. Ф. Рузвельт и И. Сталин на Ялтинской конференции (февраль 1945 г.) вопреки позиции У. Черчилля «проломили» вопрос о деколонизации. Начался процесс национального освобождения колонизированных стран и народов. Советский Союз не мог стоять в стороне от этого процесса и решительно поддержал борьбу за национальную независимость и оказание помощи освободившимся странам. В то же время колонисты пытались любыми способами сохранить свои колонии или же поставить во главе этих стран своих ставленников. США также не отстранились от процесса деколонизации, пытались поставить подконтрольные им режимы. По сути дела, был запущен процесс, получивший имя неоколонизация. Особое внимание страны Западной Европы и США обращали на освобождающиеся от колонизации государства, обладающие богатыми природными ресурсами и стратегически важными объектами, такими как Суэцкий канал, Баб-эль-Мандебский пролив, Аденский залив и др. Советский Союз в ресурсах остро не нуждался, но одновременно развертывалась борьба и за политический курс новых независимых государств. Естественно, СССР оказывая помощь освободившимся странам, стремился заложить в политику правящих режимов социалистические основы. И такая мотивация была вполне оправдана.

К тому же каждая из групп мотивов была достаточно внутренне противоречива. Так, например, слабая и отсталая экономика ограничивала возможности наращивания вооружений, требовала сотрудничества с Западом для получения новейших технологий, продовольствия, предметов широкого потребления. Она же подталкивала СССР к автаркии и расширению сферы влияния. Ведь, являясь научным и технологическим центром системы социализма и третьего мира, Советский Союз политическими средствами обеспечивал рынок сбыта своим высокотехнологическим отраслям, за счет массовых поставок оружия союзникам удешевлял его производство. Новые союзники означали новые рынки сбыта и источники сырья. И если на деле вмешательство в Анголе, Никарагуа или Афганистане несло материально-финансовые убытки, то это происходило из-за противодействия местного населения и геополитических соперников.

Конечно, СССР вышел за рамки традиционной сферы влияния, но это происходило в контексте глобального противоборства с США. Например, размещение ракет на Кубе в начале 60-х годов, бесспорно, было продиктовано необходимостью иметь плацдарм для удара по США, что позволяло в какой-то мере снизить американское ядерное превосходство, но при этом установление социалистического строя на Кубе не предполагалось.

Соединенные Штаты, обладая превосходством в количестве ядерных боезарядов и средств их доставки, имели реальные планы превентивного ядерного удара. К 1962 году они развернули стратегические бомбардировщики – носители ядерного оружия в Европе (Англия), ракеты средней дальности «Юпитер» в Испании, завершали развертывание таких же ракет на территории Турции. Советский Союз к этому времени имел четыре установки ракет Р-7, на которых осуществлялись первые полеты в человека космос. Поэтому массированный ядерный удар по объектам на территории СССР (план «Дропшот») был вполне реален. Нужно было принимать меры, которые могли бы остановить реализацию американских планов. К тому же уже был запущен проект мирового социалистического содружества, в том числе из освободившихся и освобождающихся от колониализма стран. Стоял вопрос жизни или смерти советской страны, и жертв и разрушений могло быть гораздо больше, чем в годы Великой Отечественной войны. В результате советское военно-политическое руководство пошло на операцию «Анадырь». Видимо, другого варианта удержания мира от ядерной войны не оставалось. Хотя риск был велик, но задача сохранения СССР как великой державы и мировой цивилизации нового типа диктовала именно такой сдерживающий шаг. Иного не оставалось. А мы возвращаемся к сталинским временам.

Таким образом, можно сделать вывод, что практическая геополитика Советского государства формировалась в результате сложного взаимодействия идеологического, политического и экономического факторов. Но решающим для И. В. Сталина был фактор безопасности. В той или иной исторической ситуации любой из факторов мог оказывать решающее влияние. Горбачев от такового отказался, выдвинув на первый план во внешней политике «общечеловеческие ценности», которые и погубили СССР. Причем идеология не всегда являлась лишь результатом осмысления геополитических экономических интересов, системы ценностей, господствовавших в обществе, в ряде случаев она выступала в качестве самодовлеющей силы. Иногда инерция национально-государственных интересов, геополитические доктрины прошлой исторической эпохи влияют на политику государства больше, чем современные интересы, еще не осознанные в полной мере. Но вышеуказанные семь геополитических лучей в истории России были реализованы и сформировали единое геополитическое пространство. После Великой Отечественной войны появились новые и развивались с новой силой более мощные лучи глобального уровня: латиноамериканский, ближневосточный, китайский, индийский, африканский, юго-восточный, арктический, что говорило о мировом геополитическом, а не классовом проекте СССР.

Итак, 1917 год. В России революция на фоне Первой мировой войны. Хаос, системный кризис, власти практически нет, страна фактически неуправляема. Государство стремительно утрачивает свою территориальную целостность и смысл своего существования, своего будущего, вектор развития. Империя перестала существовать. Смесь революционеров разных мастей подбирают упавшую власть. Большевики оказываются более решительными и навязывают свою волю всем остальным политическим силам и народу. И, понеся огромные жертвы и разрушения, Россия все же выживает, отряхивается от трагического прошлого и запускает невиданный ранее человечеством проект построения нового общества и государства. При этом она являет миру невиданные темпы развития в показателях экономического роста (это рекорд!) – 14 процентов ежегодно.

План «Барбаросса»

Страна – новая Россия, переживая трагико-драматические события, становится совершенно иной: иная политика – внешняя и внутренняя, иные государственно-общественный уклад, экономика, социальная структура общества плюс диктатура пролетариата и многое другое, чему научились и недоучились у европейских марксистов. Но противники и их цели в отношении России остаются неизменными. Теория «хартленда» (формула мирового господства) англичанина Х. Дж. Маккиндера (кто контролирует Восточную Европу – господствует над хартлендом – Россией, кто господствует над хартлендом – контролирует Евразию, кто контролирует Евразию – господствует над миром) продолжала работать на полную мощь. Неизменно работала и «стратегия анаконды» (сжатия континентального пространства России) американского адмирала А. Мэхэна. Напомню, что эти «шедевры» были прописаны в самом конце XIX – начале ХХ столетия, до революции 1905 г. Активно действовала стратегия экономического удушения России. Золото Российской империи, находившееся в западных банках, и другие активы (драгметаллы, драгоценные камни, ювелирные изделия, произведения искусства, и т. п.) были присвоены «союзниками» Российской империи. В ходе иностранной военной интервенции из России вывозились любые материальные богатства, имеющие ценность в странах интервентов. По оценкам специалистов, были присвоены ценные бумаги и авуары Российской империи, размещенные в иностранных банках, а также вывезены из постреволюционной России оккупантами ценности на общую сумму эквивалентную 37 тысячам золотых рублей[275]. Только в США, по оценке газеты «Нью-Йорк таймс трибюн» от 24 января 1921 года, осело ценностей на полтриллиона долларов.

Однако удушить советскую власть в ходе гражданской войны и военной интервенции не удалось, встал вопрос о большой войне против СССР. В 1926 году У. Черчилль представил британскому правительству план финансового удушения СССР путем организации международного антисоветского экономического фронта, а 24 января 1927 года министр иностранных Англии О. Чемберлен – секретный меморандум, в котором утверждалось: «Нам больше ничего не остается делать, как внезапно объявить войну»[276]. В июне 1926 года в Лондоне состоялась закрытая международная конференция (формально англогерманская), в которой приняли участие высокие представители военных кругов, разведки и бизнеса Британии, Германии, Франции, Польши, Румынии, Чехословакии, Болгарии, Турции и Ирана. Руководил закрытой частью конференции заместитель министра иностранных дел Великобритании по разведке М. Локкер – Лэмпсон, патронировал сам министр Остин Чемберлен. Суть этого сборища выразил один из ее участников Георг фон Лейхтенберг: «Будущий военный поход на Россию имеет наиважнейшее значение для политического и экономического роста стран Западной Европы»[277]. Британские и германские представители достигли договоренности о «финансовом содействии вторжению германской армии на Украину и Кавказ». Далее все шло в развитие этого замысла: привод к власти в Германии нужного человека, стремительное возрождение германской военно-промышленной мощи, популяризация нацизма, расчистка Гитлеру стратегического пространства на Восток, сдача Европы для решения главной геополитической задачи – уничтожения России (СССР). Готовили развязывание войны прежде всего не глуповатые политики и туповатые генералы, а финансово-промышленный капитал. В 1911 году именно евро-американские мультимиллионеры приняли так называемый план Марбурга (за организацией этого собрания мультимиллионеров на одном из островов близ побережья США стоял П. Варбург), в котором давалась следующая установка: «Власть – это товар, пусть и самый дорогой. Поэтому мировая власть должна принадлежать международным финансистам». То есть формировался мировой финансовый интернационал, который является фундаментом той самой «мировой закулисы». Причем национальная окраска этой закулисы обозначилась уже в XIX веке.

Выдающийся британский историк А. Тойнби дал фининтерну следующую характеристику: «Экономический национализм… превратился в величайшее зло… Экономический национализм получил свое классическое выражение в «меркантилизме» XVIII столетия, а желанная военная добыча включала в себя рынки и монополии»[278]. Стратегию же будущих войн «за добычу» планировали по-прежнему англичане. Напомним, что русский аналитик, полковник генерального штаба А. Е. Вандам (Едрихин) еще в 1912 году дал пророческий прогноз и глубокий анализ будущих военных действий, показал, как Россия, благодаря стратегическому искусству англичан, может быть вовлечена в совершенно ненужную ей войну: «… англичане, со своей стороны, подтверждают, что решение очередного для них германского вопроса возможно не единоборством Англии и Германии на Северном море, а общеевропейскою войною при непременном участии России, и при том условии, если последняя возложит на себя, по меньшей мере, три четверти всей тяжести войны на суше… Так как с ослаблением Германии единственною сильною державою на всем континенте останется Россия, то по ясному как день толкованию лордом Керзоном одного из основных и неизменных принципов высшей английской стратегии … английские стратеги с такой же спокойной совестью начнут устанавливать «баланс сил» против России… Или, выражаясь проще, приступят к образованию против нас коалиции»[279]. И будущая новая мировая война, смею предполагать, рождалась на берегах Темзы.

Привожу эти лишь некоторые факты, чтобы показать, что Россия в любом ее качестве с середины XIX века устойчиво позиционировалась геополитиками, государственными деятелями, промышленниками и финансистами Запада как военная добыча и никак иначе. Таковой она остается и по сей день. Причем нынешние санкции, демонизация России и ее руководства, пятая колонна, военные приготовления Запада – все это уже было. Даже Нобелевская премия мира, как Горбачеву и Обаме:

«Была ведь Объединенная Гитлером Европа… Остин Чемберлен получил орден подвязки и Нобелевскую премию мира… Нобелевку дали человеку, проторившему дорогу к Второй мировой войне»[280] (!). А если открыть первый номер журнала «Тайм» за 1939 год, то удивительным образом обнаружим «лучших людей мира». Человеком года объявляется… Адольф Гитлер! Далее в восторженных списках Чемберлен-старший, премьер-министр Англии, Бенито Муссолини и прочие подвижники Мюнхенского процесса оккупации Чехословакии.

И мой однозначный вывод, к которому я пришел, копаясь в архивах и исследуя западную классическую геополитику и политическую практику: заказчиком и идеологом Второй мировой войны, как и кризисов и всякого рода «цветных» революций и госпереворотов, является финансово-промышленный капитал Англии и США в первую очередь. Он же является главным выгодополучателем. Поэтому направление стратегических ударов и характер войны определяли англосаксонские стратеги.

Народы – лишь жертвы обмана и политики представителей капитала в лице фюреров, диктаторов и «демократических» правительств. Касаясь германского национал-фашизма, возникает ряд вопросов: откуда у германской нации возникли самые низменные за всю историю человечества инстинкты массового и изощренного уничтожения людей других рас? Куда в мгновение исторического ока испарилась великая культура и просвещенность? Как за короткое время (5-6 лет) немцы полностью утратили человеческие качества и превратились в чудовищ? Для меня это загадка.

Много споров по сей день ведется по поводу начала Великой Отечественной войны и истоков нашей Победы. Особенно жесткие дискуссии развертываются вокруг имени И. В. Сталина: мнения диаметрально противоположные, но в целом по соцопросам имя вождя в тройке самых выдающихся людей Отечества. И как-то получается, что те, кому близок Троцкий и либералы (Ельцин, Гайдар, Чубайс и прочие), более всех ненавидят Иосифа Виссарионовича. Но задумаемся над словами последнего советского маршала, непосредственного участника Великой Отечественной войны, Дмитрия Тимофеевича Язова. Он, приписав к своему возрасту год, сбежал в военкомат и напросился на фронт. Окончил офицерские курсы, прошел взводным и ротным командиром на передовой войну, получил серьезные ранения, но остался в строю, закончил воинскую службу министром обороны СССР, Маршалом Советского Союза, с этой должности отправился в тюрьму «Матросская тишина» с «благословления» убийц Великой державы Ельцина и Горбачева. И так выразился маршал Язов Д. Т.: «Руководить борьбой такого гигантского масштаба и сложности раньше не приходилось ни одному полководцу. Так что Сталин предстает как бы полководцем полководцев». И то, что он утверждает, – это не пустой звук, а огромный жизненный вывод. Сталин еще в конце 20-х гг. знал: война неотвратима.

Предвидела и осознавала ли советская власть угрозу новой войны против новой России? Полагаю, что все разнородные правящие круги Советской республики осознавали, что Запад пойдет новой войной на новую Россию. Но готовились к войне каждый по-своему. В стране в первые годы советской власти доминировала сионистская группировка, действующая в рамках плана Марбурга о мировой власти финансового капитала, идеологией которой была ставка на овладение мировой власти через разжигание мировой революции. России в таковой отводилась, по выражению Троцкого, роль хвороста революции. Война против СССР той же Германии должна была вызвать внутри нее социалистическую революцию, которая лавиной пойдет по всей континентальной Европе. Одновременно троцкисты-зиновьевцы в войне видели и ослабление русского духа, русской традиции и окончательное покорение русского культурно-цивилизационного пространства с последующим установлением социал-демократической власти под контролем мирового финансового капитала. Эта сила щедро финансировалась извне, наводняла страну зарубежной агентурой, создавала мощную репрессивную систему по подавлению русского самосознания и уничтожению особых черт русского характера. В составе первого десятилетия органов советской власти, и особенно в репрессивно-силовой системе, русских по национальности или не было вообще, или они были в явном меньшинстве. Но даже и те, кто был русским, не всегда были на стороне России. Так, в составе правительства, возглавляемого Лениным, русских было трое, в руководстве ВЧК – двое, в военном ведомстве у Троцкого – ни одного. Везде, в центре и в регионах в руководстве было явное преобладание сионистов. Большинство комиссаров дивизий Красной армии были евреями, русских же в годы Гражданской войны не было ни одного. Как такое могло произойти? Отвечает А. Е. Вандам: «До мозга костей проникнутые национальной идеей, болезненно любящие свое воображаемое государство, эти не стесняющиеся гримом актеры (еврейские активисты. – Л. И.) надевают на себя маску презирающих национальные предрассудки социал-демократов и цинизмом своего красноречия до такой степени увлекают хлипкую русскую молодежь, что … с 1886 по 1888 год (годы запуска Герцлем операции «политический сионизм». – Л. И.) вся Западная и Южная Россия, точно скарлатиною, покрываются красными пятнами социал-демократических кружков… С 1894 года начинается наводнение России подметною литературой… В 1897 году формируется полевой штаб еврейской армии, известный под именем Бунд… В 1900 году следует распоряжение – не прекращая, а, наоборот, усиливая действия по ввозу запрещенной литературы, в то же время обратить внимание на периодическую печать в целях насыщения широких масс полезными еврейству идеями… Еще завешенное дымкою грядущего, но уже заметно обнаруживавшее свои контуры Царство Израилево имело в своем распоряжении внутри России 5 тыс. фанатически преданных делу агитаторов, мужчин и женщин; 30 тыс. боевой дружины из так называемых социал-революционеров и в помощь Бунду 14 полевых штабов… Тонкой пылью проникая во все тайники нашей государственной и общественной жизни и всюду неся с собою микробы разложения, евреи в то же самое время основательно высмотрели все самые чувствительные места, куда можно бить нас без промаха. Вот такая чудовищная «передовая база» устраивалась в течение многих лет внутри России»[281]. Это писал еще в 1912 году глубокий аналитик, офицер военной разведки, поработавший в ряде далеких и близких к России стран. К 1917 году сила политического сионизма в стране выросла кратно, потому что Государь Император и его ближайшее окружение не принимали должных мер, а полиция ловила мелких сошек. К тому же какая-то неведомая сила внушала Николаю II о «вредности» для империи развитой контрразведывательной сети.

Другая «прорусская» группировка была довольно слабой по сравнению с высокоорганизованной, повязанной системой тайных связей, руководимой из единого штаба группировкой сионистов. Она не имела собственного штаба и лидера, ориентировалась в основном на Ленина и была включена в общие революционные планы строительства социализма и свершения мировой революции. Многие большевики после победы Октября вернулись в рабочие коллективы или ушли на фронты Гражданской войны. Во всяком случае, во власть не стремились. Крестьянская масса, сыгравшая роль движущей силы революции, естественно, двинулась в деревню, многие были мобилизованы в Красную или Белую армии.

Имели свои группировки в составе правящих сил в Советской республике спецслужбы Германии, Англии, Франции. Плюс разветвленные масонские ложи, ушедшие после Октября в глубокое подполье.

Однако когда стали очевидны планы троцкистов, началась работа по объединению «прорусской» партии. Лидером таковой стал вернувшийся с фронта Иосиф Сталин, на которого троцкисты в первое революционное время не обращали пристального внимания, – он не русский – и это главное. Но именно вокруг Сталина стали собираться русские силы. Его поддержали сначала офицеры военной разведки Российской империи во главе с генерал-лейтенантом Потаповым Н. М., перешедшие еще в июле 1917 года на сторону революции, а затем в 1926 году руководство Российской имперской разведки, находящееся в эмиграции, предложило И. Сталину на определенных условиях (восстановление русской традиции и сохранение православия) услуги зарубежной агентуры. Так что Иосиф Виссарионович получил мощную невидимую поддержку в борьбе с троцкистами, контролировавшими все силовые структуры.

Группировка И. Сталина в условиях ожесточенной борьбы с троцкистами стала поворачивать страну на путь индустриализации. Еще в феврале 1924 года И. Сталин решительно поддержал решение о назначении Ф. Дзержинского на пост председателя Всесоюзного Совета народного хозяйства (ВСНХ) и совместно с ним активно продвигал идею индустриализации страны как основы ее обороноспособности и моторизации армии. 19 декабря 1927 года XV съезд ВКП(б) принял резолюцию, где говорилось: «Учитывая возможность военного нападения со стороны капиталистических государств… необходимо при разработке пятилетнего плана уделить максимум внимания быстрому развитию тех отраслей народного хозяйства вообще и промышленности в частности, на которые выпадает главная роль в деле обеспечения обороноспособности и хозяйственной устойчивости страны в военное время». Это был стратегически правильный и единственно возможный вариант развития, обеспечивающий способность России выстоять в схватке с мощным технически вооруженным противником. Более того, в выступлении И. В. Сталина был подчеркнут еще один важный стратегический момент: создавать промышленные центры на территориях, недосягаемых для авиации противника. Ускоренными темпами строились тысячи крупных заводов, аэродромов, создавалась развитая железнодорожная сеть, страну покрыла единая энергетическая система.

Важное стратегическое значение имели: строительство Беломорско-Балтийского канала, освоение Северного морского пути, развитие водного транспорта. Инфраструктура обороны Советского государства имела наивысшую степень стратегической устойчивости среди всех стран мира. Одновременно формировались экономические (ресурсные) резервные районы в неевропейских регионах, и в первую очередь в Средней Азии. Результаты реализации этого курса во многом обеспечили нашу Победу в 1945-м. Подвижнический труд миллионов советских людей по созданию промышленно-ресурсной базы обороны и военной инфраструктуры страны стал основой материальной победы в Великой Отечественной войне. Подобного за короткие 20 лет не удавалось ни одному народу и государству. Коллективизация сельского хозяйства со всеми ее изъянами и ошибками и даже жертвами обеспечила в 1941–1945 гг. действующую армию продовольствием, одеждой, другими материальными средствами. Поэтому труженики промышленности и сельского хозяйства также являются полноправными участниками Победы.

Хочется отметить еще одну отрасль, внесшую неоценимый вклад в результаты войны, – работников народного образования и культуры. Неграмотная в большинстве своем страна 1917 года сумела укомплектовать и пополнять в ходе боевых действий массовую моторизованную армию личным составом, способным в короткие сроки осваивать танки, корабли, самолеты, артиллерию и другие технические средства как отечественного, так и иностранного производства. И вообще, учитель, прежде всего сельский, сотворил за 20 лет великое чудо: не только обучил грамоте массы людей, но и явился огоньком просвещения всего населения, а в условиях гонения на церковь был и главным воспитателем патриотизма, любви к Отечеству, способствовал укреплению межнациональной дружбы. Без учителя война могла сложиться совершенно по-другому. Из народного образования складывалась великая наука, литература, культура, конструкторская школа. Учитель, во всем многообразии этой профессии, по-моему, заслуживает высокого памятника в ряду воинов – победителей.

Особо хочется сказать о нашей советской культуре. Не хочу полемизировать, что внесло больший вклад в духовную и боевую устойчивость воинов армии и тружеников тыла – партийно-политическая работа или простая фронтовая песня, музыка, выступления артистов и оркестров на передовой. Фронтовые песни звучат и сегодня, и не только в день Победы. И, по-моему, по сей день объединяют нас, живущих уже в независимых государствах. Нельзя не вспомнить и вклад в общую нашу Победу фронтовых журналистов, писателей, кинооператоров, оставивших на века бессмертные кадры и хроники великой войны, осмысленные после Победы, героизм, подвиг народа и истоки этой Атлантиды под названием СССР. И конечно, нельзя не учитывать большой вклад в Победу советской разведки и контрразведки. Так уж случилось в нашей истории, что на сотрудников органов безопасности многие смотрели через призму репрессий и напрасных жертв. Да, это было в нашей истории, но фронтовые разведчики и контрразведчики, Смерш прежде всего, многое сделали, чтобы обезвредить массированно забрасываемых на нашу территорию диверсантов, шпионов, провокаторов.

Представляется, что незаслуженно забыты и подлинные наставники Красной армии – более 50 тыс. офицеров и генералов Российской империи, перешедших на сторону советской власти. Они сыграли значительную роль в Гражданской войне, они же стали костяком в системе военного образования, разработке военной теории, планировании стратегической обороны. Напомню некоторые имена: генералы Брусилов, Карбышев, Свечин, Снесарев, Шапошников и многие другие.

Будущие полководцы Второй мировой войны – их ученики.

Готовя войну против СССР, гитлеровские стратеги учитывали прежний опыт многонациональных государств, в том числе Римской империи, и надеялись, что после первых ударов многие советские народы или восстанут против русских и поддержат немецкое нашествие, или же откажутся воевать вообще. Но случилось обратное: почти все 200 народов и народностей встали на защиту Отечества, соединив в единый поток свою энергию, свои знания, волю и характеры. Сформировался непобедимый многонациональный монолит воли, любви и взаимной дружбы. Такое случилось в истории человечества также впервые.

И конечно, следует особо отметить комплексность, твердость и непрерывность системы управления обороной страны, масштабными военными действиями, переводом всей мирной жизни на военно-мобилизационное положение, организацией военного производства и всестороннего обеспечения армии и флота. Да, эта система постоянно совершенствовалась в ходе войны, но ее довоенная основа сохранилась вплоть до Победы. Ядром этой великой системы был И. В. Сталин. 24 мая 1945 года Верховный Главнокомандующий И. В. Сталин на приеме в Кремле по случаю Великой Победы провозгласил тост за русский народ, как самый выдающийся среди всех народов СССР. И этот тост не дань моде, а реальная оценка сущности русского народа, проявленной на полях жесточайших сражений. Ни один народ не совершал в истории подобной стойкости, самопожертвования, не обладал столь ясным ощущением опасности, здравым пониманием политической и военной стратегии. Сталин это глубоко прочувствовал в драме Великой Отечественной войны и высказал это на приеме в честь Победы.

И последнее. Подобного подвига во имя спасения не только себя, но и всего человечества не совершал в истории человечества ни один народ планеты Земля.

1 сентября 2009 года отмечалась печально-юбилейная дата – 70-летие начала Второй мировой войны. Отмечалась она на фоне уже новой – информационной – войны, разгорающейся с каждым днем с новой силой.

Причина древняя как мир – противостояние Запада и Востока, двух культур, двух цивилизаций, двух образов и смыслов жизни.

Восток в этой цивилизационной битве вокруг 1 сентября 1939-го олицетворяется с Россией, которую Запад, англосаксы в первую очередь, на протяжении многих веков считал варварской страной. И только после 1945 года, после самой кровавой в истории человечества войны, организованной «цивилизованным» Западом, этот ярлык с Советской России был снят. Но, как видим, ненадолго.

Им важно вычеркнуть из истории военный и послевоенный период, когда СССР получил всеобщее признание как избавитель человечества от возникшей там же, на Западе, коричневой чумы, а русский народ – как народ-победитель. То есть нас снова возвращают на стадию вечного варварства.

О событиях кануна Второй мировой войны написаны тысячи книг, увы, не только отражающих результаты глубоких научных исследований, но и наоборот, фальсифицирующих подлинную подоплеку событий. Информационная война идет полным ходом, поэтому есть необходимость вернуться к геополитическим проблемам той войны, напомнить о схемах закулисной деятельности Запада и теневых структур западного капитала по ее развязыванию.

Очевидно, что сутью геополитической стратегии западного («цивилизованного») сообщества всегда была экспансия агрессии по основным направлениям восток – юг. Девиз Drang nach Osten – это не инновация Гитлера, он родился гораздо раньше, по крайней мере в эпоху Карла Великого (VIII в.), как способ выживания и процветания западного ареала, обогащения его элиты. Поиски сказочной страны (Индии) на востоке, а потом и ее колонизация, покорение и истребление восточных племен и народов во имя обогащения – это тоже вечный «Дранг нах Остен», смысл западного существования. Даже Америку открыли, двигаясь опять же на восток.

Родившиеся в конце XIX – начале XX столетия западные геополитические концепции и теории логично ориентированы на завоевание восточных пространств.

Англичанин Х. Маккиндер с целью теоретического обоснования колонизаторской политики Британии делит географию и народы планеты на две сущности – морскую и континентальную, закладывает в морскую цивилизацию (талассократию) семена вечной враждебности к континентальной (теллулократии). Он формулирует геополитическую идею мирового господства: «Кто контролирует Восточную Европу – господствует над хартлендом (Россией. – Л. И.), кто господствует над хартлендом – контролирует мировой остров (Евразию – Л. И.), кто контролирует мировой остров – господствует над миром». То есть здесь налицо явная устремленность к господству над Россией.

Американский стратег адмирал А. Мэхэн также в начале XX века усиленно разрабатывал стратегию удушения «непрерывной континентальной массы Русской империи, протянувшейся от западной Малой Азии до японского меридиана на Востоке».

Немецкая геополитическая школа (Ф. Ратцель, Р. Челлен, К. Хаусхофер, К. Шмит) продвигала теорию государства как «живого организма», по мере развития требующего все больших и больших пространств, вплоть до планетарных. И опять же – движение на восток, а Россия здесь – главный объект.

Все эти теории и концепции, живущие по сей день, – не дань сиюминутной моде, а теоретическое закрепление и «научное» обоснование многовековой политики агрессивной экспансии. Случалось, что эти «цивилизованные» государства нещадно лупили друг друга, в том числе и за восточные колонии.

Россия же формировалась и как пространство, и как государство на основе стратегии безопасности и обороны.

Выдающийся наш соотечественник Н. Я. Данилевский в 1869 году в работе «Россия и Европа» отмечал, что Россия для Европы всего лишь «служебная» сила. В то же время в евротреугольнике Британия – Франция – Германия всегда (по крайней мере в течение последних двух столетий) присутствовала стратегическая интрига: кого спровоцировать на войну против России. Лучше всех эта игра удавалась Лондону. В нашествии Наполеона, нападении Японии на российский Дальний Восток в 1904 году, да и в организации похода Гитлера на восток отчетливо прослеживается британский след.

Как же все было на самом деле?

Чтобы понять, почему началась Вторая мировая война, как раскручивался ее маховик, нужно обратиться к первоисточникам тех времен. Рамки этого труда не позволяют даже описательно показать сценарный план действующих субъектов войны, ее акторов. Поэтому – только выводы, подкрепленные примерами.

В Европе к 1939 году европолитику определяли три государства – Великобритания, Германия, Франция. Они враждовали между собой, но в то же время их внешняя политика была устремлена на восток, и их отношение к России было однозначным: это – противник и вожделенный объект агрессивных устремлений. А. Тойнби, выдающийся британский историк, писал: «Как бы ни различались между собой народы мира… на вопрос западного исследователя об их отношении к Западу, все – русские и мусульмане, индусы и китайцы, японцы и все остальные – ответят одинаково. Запад, скажут они, – это агрессор»[282].

Русский солдат ходил в Европу только для того, чтобы мирить или спасать европейцев. Россия и СССР искали на Западе только одно – обеспечение безопасности, предотвращение агрессии. Для этого подчас приходилось отодвигать границу и создавать буферную зону. В 1938–1939 годах СССР всю свою внешнеполитическую энергию направлял на создание системы коллективной безопасности во имя обуздания германского фашизма. При этом Кремль не исключал возможности объединения трех европейских держав (названных нами выше) и, естественно, больше всего опасался их совместного похода в российские земли. Предложения Парижу и Лондону о создании антигитлеровской коалиции, гарантии военной безопасности Чехословакии (договор о взаимопомощи и отражении агрессии от 16 мая 1935 года), отказ СССР присоединиться к державам Оси и воевать против британских интересов и другие действия Кремля подтверждают стремление Сталина избежать войны с Европой. Тезис Троцкого о мировой революции умер в России с высылкой последнего из страны.

В европейских столицах ситуация складывалась иначе. Безусловно, Лондон и Париж серьезно опасались нарастающей мощи Германии и боялись остаться с ней один на один. Но политика этих ведущих европейских столиц металась между двумя вариантами:

1) как не подвергнуться удару Германии в одиночку,

2) как подтолкнуть Гитлера к удару по СССР.

Поэтому одна часть франко-британской элиты выступала за обуздание Гитлера коллективными усилиями совместно с СССР. Другая же (особенно англичане) стремилась помочь Гитлеру осуществить пресловутый Drang nach Osten. Британские консерваторы держали в голове политическое завещание Д. Ллойд Джорджа, который, будучи премьером, заявил еще в начале ХХ столетия: «Традиции и жизненные интересы Англии требуют разрушения Российской империи, чтобы обезопасить английское господство в Индии и реализовать английские интересы в Закавказье и Передней Азии». Эти колебания между двумя вариантами действий в конце концов и привели к политике умиротворения Гитлера, к попыткам создать ему благоприятные условия для канализации устремлений на восток. В сентябре 1938 года английские и французские верхи пошли на мюнхенские договоренности с Гитлером и в качестве отступных безоговорочно сдали Чехословакию. Четвертое по экономической и военной мощи государство Европы было отдано Гитлеру на заклание. Активно суетилось вокруг сговора польское правительство, всячески подталкивая Гитлера к аннексии Чехословакии. Об обстоятельствах происшедшего полезно вспомнить тем, кто считает спусковым крючком Второй мировой войны советско-германский пакт о ненападении, хотя на такую роль первый претендент – мюнхенский сговор. Вот несколько документальных свидетельств.

Личный представитель Гитлера Ф. Видеман на переговорах с министром иностранных дел Великобритании Э. Галифаксом в сентябре 1938 года говорил: «Фюрер пойдет на полномасштабные переговоры с Великобританией и заключение долгосрочного договора, но только после разрешения центральноевропейской проблемы» (из контекста разговора следует, что речь идет о присоединении к Германии Судет). Галифакс отвечал: «Передайте фюреру, что я надеюсь дожить до момента, когда осуществится главная цель всех моих усилий: увидеть Гитлера вместе с королем Англии на балконе Букингемского дворца».

Лондонская «Таймс» в редакционной статье 7 сентября 1938 года писала: «Мы рекомендуем принять предложение, поддерживаемое в некоторых кругах и ставящее своей целью сделать Чехословакию более однородным государством путем отделения от него чуждого ему населения, живущего по соседству с народом, с которым оно связано расовыми узами». А такой текст совместной ноты двух стран, который послы Великобритании и Франции вручили президенту Э. Бенешу: «Необходимо уступить Германии районы, населенные преимущественно судетскими немцами, чтобы избежать общеевропейской войны… Поддержание мира и безопасности и жизненных интересов Чехословакии не может быть эффективно обеспечено, если эти районы сейчас же не передать Германской империи».

Со своей стороны СССР готов был в полном объеме выполнить советско-чехословацкий договор о взаимопомощи от 16 мая 1935 года, о чем 19 сентября 1938 года советское правительство уведомило правительство Чехословакии. Этому воспрепятствовало лишь уклонение от исполнения своих обязательств Франции, ибо договор гласил, что его участники придут на помощь друг другу только в том случае, если Франция окажет помощь государству, ставшему жертвой агрессии.

Напомню также, что Советский Союз в заявлениях ТАСС от 2 и 4 октября 1938 года осудил аннексию Судетской области ЧСР и опроверг появившиеся в СМИ слухи о том, что стороны, вступившие в мюнхенскую сделку, консультировались с представителями СССР. Кстати, эти слухи вбрасывались, в том числе, официальными представителями Чехословакии, и вот почему. Чешская армия по своей мощи была вполне сопоставима с германской. Немцы к осени 1938 года имели: личного состава – 2,2 млн человек, чехи – 2 млн, танков соответственно – 720 и 469, боевых самолетов – 2500 и 1582. При этом чешская армия опиралась на мощные оборонительные сооружения и имела развитую военную промышленность. Фельдмаршал В. Кейтель на Нюрнбергском процессе показал: «Мы были необычайно счастливы, что дело не дошло до военного столкновения… С чисто военной точки зрения у нас не было сил брать штурмом чехословацкую оборонительную линию». Эту точку зрения подтверждал фельдмаршал Э. Манштейн: «Не вызывает сомнений, что если бы Чехословакия решилась защищаться, то ее укрепления устояли бы, так как у нас не было средств для их прорыва».

Надо иметь в виду, что в вермахте была сильная оппозиция Гитлеру и, если бы последний отдал приказ штурмовать Судеты, неизвестно, что сталось бы с ним после первых тяжелых потерь. Но чехи, отказавшись от сопротивления, спасли фюрера.

У. Черчилль, который, к его чести, был противником мюнхенской сделки, вспоминал: «Бесспорно, что из-за падения Чехословакии мы потеряли силы, равные примерно 35 дивизиям. Кроме того, в руки противника попали заводы «Шкода» – второй по значению арсенал Центральной Европы, который в период с августа 1938 года по сентябрь 1939 года выпустил почти столько же продукции, сколько выпустили все английские военные заводы за то же время».

Характерно, что за все время германской оккупации на территории Чехословакии практически не было Движения сопротивления, забастовок и диверсий на заводах «Шкода» и ЧКД, аккуратно выполнявших гитлеровские заказы по производству военной техники. Чешские танки наши бойцы подбивали и под Минском, и под Москвой, и под Ленинградом. Чешская элита вполне осознанно, без единого выстрела отдала Гитлеру не только Судетскую область, но и всю страну. Она отказалась от предложенной Советским Союзом помощи и фактически являлась союзницей Германии в последовавшей войне против СССР. К слову, об этом в Праге не вспоминают, а вот 1968 год по сей день называют не иначе как советской оккупацией. Чешские танки и другая техника достаточно мощно присутствовали на советско-германском фронте.

Хороша и другая «жертва» пакта Молотова – Риббентропа – Польша. Правительство Ю. Бека не только полностью поддержало мюнхенские решения и запретило советским войскам пересекать территорию страны, без чего была невозможна помощь Чехословакии, но и само поучаствовало в разделе этой страны. В ноябре 1938 года Польша, воспользовавшись распадом чехословацкого государства вследствие вторжения вермахта, захватила с согласия Берлина наиболее развитую Тешинскую область.

Прилетев из Мюнхена в Лондон, Н. Чемберлен, обращаясь к соотечественникам, торжественно заявил: «Я привез вам мир». За этим пафосом скрывались два важнейших для британского истеблишмента соображения:

1) гитлеровскую военную машину удалось направить на восток, к границам Советского Союза;

2) с Гитлером была подписана декларация, в которой подчеркивалось желание немецкого и английского народов «никогда более не воевать друг с другом».

6 декабря 1938 года министры иностранных дел Франции и Германии Ж. Боне и И. Риббентроп подписали аналогичную франко-германскую декларацию.

Безусловно, подобное развитие событий не могло не беспокоить советское руководство. Очень уж происходящее было похоже на сговор не только против Чехословакии, но и против СССР. Тем более что Чемберлен буквально накануне мюнхенского сговора сделал следующее заявление: «Германия и Англия являются двумя столпами европейского мира и главными опорами против коммунизма, и поэтому необходимо мирным путем преодолеть наши нынешние трудности… Наверное, можно будет найти решение, приемлемое для всех, кроме России»[283]. Что это, как не поощрение Гитлера к походу на восток и не торговля безопасностью СССР?

Встает естественный вопрос: были ли возможности предотвратить Вторую мировую войну? Убежден, были и не единожды. Первый раз, когда Гитлер совершил аншлюс (присоединение) Австрии. Даже Б. Муссолини возражал Гитлеру, но Европа дружно промолчала. Фюрер естественно расценил это, как слабость евродемократий и поощрение политики нового мирового порядка.

Второй раз – когда Европа катилась к мюнхенской сделке. Франция и СССР имели договорные обязательства защищать Чехословакию в случае агрессии против нее. Москва заявила о готовности выполнить свои обязательства и направить усиленный корпус для этой цели. Париж оставил решение за Лондоном. Правительство же Чемберлена пошло даже на усиление Гитлера за счет ресурсов чешской армии и военной промышленности, да и всей экономики Чехословакии, чтобы направить экспансию фашизма на восток. Более того, Лондон отказался воздействовать на своего союзника Польшу, чтобы та разрешила Красной армии пройти через ее территорию на помощь Чехословакии.

Будь иначе, Гитлер не рискнул бы действовать в одиночку против группы государств (Муссолини имел большие проблемы в Африке и опасался осуждения своей политики в Лиге Наций). На этом авантюры фюрера наверняка завершились бы.

И даже в августе 1939 года еще сохранялась возможность остановить приход мировой войны. Нужно было лишь согласие Англии и Франции, чьи делегации вели в Москве переговоры, на создание антигитлеровской коалиции. Общий военный потенциал трех стран и их армий почти вдвое превосходил вооруженные силы Германии и Италии. В этих условиях Гитлер вряд ли рискнул пойти на реализацию плана нападения на Польшу (план «Вайс»). Но у Лондона была своя логика, он вынашивал свои расчеты. Английская разведка не могла не знать о плане «Вайс». Будучи гарантом независимости Польши, в случае нападения на нее Гитлера Британия должна была вступить в войну с Германией (что и сделала 3 сентября 1939 года). Можно предположить, что английское правительство сознательно отдавало Гитлеру польскую территорию для последующего нападения последнего на СССР, а само надеялось отсидеться в состоянии не фактической, а юридической, получившей позднее определение «странной», войны. Не исключаю, что британские политики надеялись на мощное сопротивление Красной армии в приграничных сражениях с немцами, что связало бы руки Гитлеру, и ему было бы не до войны с Англией.

Не были в стороне от предвоенных европейских событий и Соединенные Штаты Америки. Имея хороший опыт подключения к Первой мировой войне, когда американская бизнес-элита хорошо заработала на поставках воюющим армиям, а политическая элита активно включилась в дележ европейского и российского пространства и ресурсов, США действовали соответственно и в преддверии новой мировой войны: вскармливали Гитлера, помогали Британии, участвовали в становлении промышленности СССР. Кроме того, война была прекрасным средством ослабления традиционных европейских конкурентов. Так что США деятельно ожидали начала великой драмы, рассчитывая поставить под контроль Европу, прежде всего Британию с ее колониями, Японию и ослабленную войной Россию. Мировая война давала им возможность не только хорошо заработать, но и стать мировой империей, «жезлом» (или дубинкой?) англосаксонской цивилизации.

Словом, в августе 1939 года случилось то, что случилось. Последний шанс укротить аппетиты Гитлера был упущен. В противостоянии двух геополитических устремлений западной политики – на безопасность и на агрессию – победила агрессия.

В этой ситуации у советского руководства выбора не осталось. Оно должно было срочно искать средства к тому, чтобы если не навсегда устранить, то по крайней мере отодвинуть угрозу германского удара.

Именно так назывался документ, подписанный в Москве 23 августа 1939 года и ныне повсеместно именуемый пактом Молотова – Риббентропа. Российские либерал-демократы и западные политологи пытаются выдать его за первопричину нападения Гитлера на Польшу и развязывание тем самым Второй мировой войны. Но так ли это?

Во-первых, СССР пошел на подписание договора лишь после отказа делегаций Англии и Франции заключить с Советским Союзом соглашение о совместном противодействии гитлеровским устремлениям. В этой ситуации Кремль не без оснований опасался, что Лондон и Париж, имея военные соглашения с Берлином, могут пойти на вариант сговора, аналогичный Мюнхену, но уже в отношении СССР.

Во-вторых, никакой прямой связи между пактом Молотова – Риббентропа и решением Гитлера напасть на Польшу нет. Фюрер подписал план войны с Польшей 3 апреля 1939 года, а 28 апреля того же года Германия аннулировала германо-польский договор о ненападении и дружбе. То есть решение об оккупации Польши и, к слову, подготовке плацдарма для удара по СССР было принято в Берлине за несколько месяцев до 23 августа.

В-третьих, в сложившихся условиях неизбежности большой войны СССР был вынужден принять меры для создания пограничного предполья и отодвинуть границы на Запад. В 1939 году Минск отстоял от границы всего на 35 км, Ленинград – на 32 км. Не забудем, что в 30-е годы в Европе границы перекраивались не раз: взять тот же аншлюс Австрии, растаскивание Чехословакии Германией, Польшей и Венгрией вследствие мюнхенского сговора, и тогда ни Лондон, ни Париж возражений не высказывали.

Н. Чемберлен, выступая после Мюнхена в палате общин, обыденно заявил: «…Мы просто являемся свидетелями пересмотра границ, установленных Версальским договором. Не знаю, найдутся ли люди, которые думают, что границы будут постоянно оставаться прежними?» Так что не СССР был пионером в изменении границ и не договор от 23 августа стал прологом мировой войны.

И. В. Сталин еще 5 марта 1936 года, отвечая на вопрос председателя американского газетного объединения Роя Говарда, заявил: «Я не знаю, какие именно границы может приспособить для своих целей Германия (в случае нападения на СССР. – Л. И.), но думаю, что охотники дать ей границу «в кредит» могут найтись»[284]. Глубокомысленое предвидение вождя.

Вынужденно подписывая договор о ненападении 1939 года и секретный протокол к нему, правительство СССР не ставило своей целью аннексировать или ликвидировать ряд восточноевропейских стран. Его целью было отсрочить момент нападения гитлеровской Германии, не допустить возможности объединения стран Западной Европы для агрессии против СССР, создать зону военной безопасности (предполье) и установить предел германской экспансии на Восток.

Сегодня отстраивая общий дом, ЕС и евроэлиты сталкиваются с серьезными разногласиями, различными подходами и историческими обидами. В том числе и по поводу причин, хода и итогов Второй мировой войны. Ощутив потребность в некоей универсальной формуле трактовки проблем той войны, устраивающей все страны, которые входят в НАТО и ЕС, они пришли к концепции «двух тоталитаризмов». Последняя гласит: главными виновниками войны являются фашистская Германия (просто Германия вроде бы ни при чем) и коммунистическая Россия.

Далее все выглядит довольно просто. Сталин и Гитлер поделили «несчастную» Европу между собой пактом Молотова – Риббентропа, ну а потом схватились между собой. Фюрер к тому же едва успел упредить советского вождя, нанеся удар первым. В результате все, кроме Москвы и Берлина, – жертвы. А поскольку фашистская Германия была разгромлена (причем не столько Красной армией, сколько вооруженными силами Соединенных Штатов, Великобритании, Франции и европартизанами) и ушла в небытие, Россия же, правопреемница СССР, пока жива, с нее и весь спрос за развязывание Второй мировой войны. Поляки, прибалты, чехи и прочие многие десятилетия, оказывается, страдали от сговора Гитлера со Сталиным и от советской оккупации.

А далее – как снежный ком. Украина – жертва советской оккупации, боровшаяся в союзе с гитлеровцами против более страшного врага – москалей, поэтому все бандеры и шухевичи – герои сопротивления, а не пособники фашистов. Саакашвили вдруг совершил историческое открытие: Россия, оказывается, еще со дня подписания Георгиевского трактата колонизировала Грузию, а вся история совместного проживания – на самом деле борьба грузин (даже во времена правления Сталина) за независимость.

Один отечественный исламовед подлил маслица в огонь, заявив, что события на Северном Кавказе – это продолжение двухвековой борьбы кавказских народов за все ту же независимость от России, включая сотрудничество с немцами в годы Великой Отечественной войны. Историки-либералы нынешней России также осыпают нас «открытиями», мол, все иуды от Власова до Резуна – отнюдь не перебежчики и предатели, а герои и борцы против тоталитарного режима.

Концепция «двух тоталитаризмов», родившись на Западе, двинулась в восточном направлении по проторенному пути «Дранг нах Остен». Даже немцы, долго молчавшие (по крайней мере официально), вдруг оживились в оправдании преступлений гитлеризма. В 2002 году премию К. Аденауэра получил «единственный философствующий историк среди немецких историков» (так он был назван в официальной прессе ФРГ) Э. Нольте за труды, в которых «доказал», что уничтожение режимом Гитлера евреев было ничем иным, как реакцией на уничтожение дворянского и крестьянского сословий в России. Германский национал-социализм, оказывается, это – «зеркальное отражение русской революции», уничтожение Гитлером целых народов – реакция на ликвидацию классов в СССР, Аушвиц и Освенцим – реакция на Гулаг. Даже голлизм во Франции Нольте связал с эпохой тоталитаризма.

Вот такая «историческая правда» продвигается на восток. А в нашей стране дорогу ей открыли в горбачевские времена доморощенные «демократы», а затем, используя захваченные СМИ, и либералы ельцинского пошиба. Затем, как и положено пятой колонне, сами стали углублять и развивать тему равной ответственности за войну «сталинского режима» и немецкого фашизма.

Сегодня эта концепция «равной ответственности» воплотилась в ставшую широко известной, но от этого не менее позорной, резолюцию ПАСЕ и публичное сомнение евроатлантистов: имеет ли Россия право на собственный голос на мировой арене, если она, мол, сама появилась незаконно, в результате пересмотра итогов Второй мировой войны?

Предлагаю уважаемым читателям ознакомиться и с версией известного в определенных кругах аналитика Спартака Николаевича Никанорова. Она имеет право быть, тем более что подтверждается позицией элиты США, выраженной сенатором Г. Трумэном (будущим американским президентом): «Если мы увидим, что побеждает СССР, то нам нужно помогать Германии. Если будет побеждать Гитлер, нужно рассмотреть вопрос о помощи Советскому Союзу». Итак, слово Спартаку Никанорову.

«Только понимание Сталиным стратегии борьбы с Гитлером, ясное понимание международной обстановки и задачи, которую он решал, а не так называемые «факты», способны дать однозначные и неопровержимые объяснения той трагической ситуации.

Фактическое качественное и количественное превосходство Красной армии над немецкой позволило бы Советскому Союзу победить Германию сразу после начала ее наступления. Представьте себе, что это произошло. Тогда перед Англией и США стояла бы неслыханная коммунистическая империя, включившая в себя все страны от Тихого океана до Атлантического, которая в ходе борьбы с капитализмом и торжества коммунизма сумела установить над Англией и США свое господство. Разумеется, руководители Англии и США это понимали и при малейшей попытке СССР победить Германию выступили бы на стороне Германии.

Сталин понимал, что СССР борьбы с такой коалицией не выдержит. Поэтому он стремился создать видимость поражения СССР и втянуть в войну на своей стороне враждебные ему империалистические страны Запада, прежде всего Англию и США.

Итак, предположим теперь, что Германия победила СССР. Вся промышленность и все ресурсы СССР, его население, ставшее рабами, оказались бы тогда в руках Германии (и Японии). Тогда перед Англией и США стояла бы неслыханная фашистская империя, включившая в себя все страны от Тихого океана до Атлантического, которая в ходе борьбы с евреями и масонами, торжества немецкого национал-социализма сумела бы установить над Англией и США свое господство. Разумеется, руководители Англии и США это понимали и при очевидных успехах Германии в победе над СССР выступили бы на стороне СССР.

Сталин понимал, какие именно силы в истеблишменте Англии и США (в скрытом и явном их проявлении) были инициаторами Второй мировой войны. Их очень устроило бы, если бы истощившие друг друга СССР и Германия исчезли с лица Земли. Поэтому они спокойно смотрели, как Гитлер оккупировал Европу, и радовались, когда Гитлер и Сталин разделили Восточную Европу. Не случайны поэтому проявившиеся со временем факты финансирования Гитлера определенными кругами Англии и США. Но открывающаяся картина не полна, если не учитывать, что Гитлер, как и Сталин, преследовал одну и ту же цель – личное господство над миром – в смысле Гитлера и в смысле Сталина.

Сталин до начала войны понимал, что только очевидное поражение СССР в войне с Германией сделает Англию и США союзниками СССР. Поэтому мастерски, в глубокой тайне готовил отступление, принося громадные политические и социальные жертвы за будущую победу, в которую верил с начала войны. «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!» И это был не просто лозунг. В ноябре 1941 года, провожая на Красной площади советские части на фронт, Сталин сказал, что отступление является временным, а исход войны будут решать постоянно действующие факторы. И он отдавал себе отчет в том, что говорил. Но он не объяснил, что такое «постоянно действующие факторы». Это и понятно, его стратегического замысла не знал никто.

Это глубокое понимание Сталин гениально реализовал. Трудно представить себе, как руководитель огромного государства смог заставить партию и население перенести необъяснимое поражение в начальный период войны, и каким образом оно после этого обеспечило победу. И каково было состояние населения с 22 июня 1941 года по январь 1942 года, когда после поражения отогнали немцев от Москвы… Можно думать, что даже самые близкие помощники Сталина – Молотов, Маленков, Берия – не догадывались об истинных причинах отступления. Только предельная концентрация власти в его руках и самообладание позволили Сталину это сделать»[285]. Вот такая оценка первого периода войны со стороны известного специалиста. А давайте, уважаемый читатель, поразмышляем над этим вопросом. Что бы предприняли Англия и США, если бы Советский Союз выстоял в обороне в первый месяц агрессии (как это предлагал в 1940 году Маршал Советского Союза Шапошников Б. М., и с чем согласилось Политбюро ЦК партии), а затем войсками Юго-Западного фронта (Киевский военный округ) и резервами Ставки нанесли мощный контрудар, к которому подключились бы Западный и Прибалтийский фронты. Разгромили бы вторгшуюся группировку противника и вошли в Европу? Вспомним, что даже в победном 1945 года «союзнички» планировали уже в июле того же года нанести по советским войскам, вошедшим в Европу, мощный удар (операция «Немыслимое») с привлечением к нему более десяти сохраненных ими немецких дивизий. А в 1941-м это было вполне реально. Ведь сенатор Г. Трумэн еще в апреле 1941 года при обсуждении войны в Европе четко заявил: «Если будет побеждать СССР, то нам (США) следует оказать помощь Германии». И вероятность такого сценария была высока. Мог сложиться альянс: Германия плюс 26 европейских государств[286], плюс на востоке Япония, вероятно Турция, Англия, США, Канада и далее по списку. Не зря же сидел в Великобритании Рудольф Гесс, посланец Гитлера. Да и в Штатах Трумэн был далеко не одинок, была и мощная группировка генералов во главе с генералом Брэдли. И тогда Советскому Союзу пришел бы конец. Сталин это прекрасно понимал, не мог не понимать с его гениальным предвидением. И если посмотреть на неимоверные усилия по подготовке страны к войне в области развития оборонной промышленности, подготовке резервных мощностей, разработке мобилизационных планов, включая подготовку к эвакуации предприятий из западных областей страны, переходу на усиленный режим работы всего трудоспособного населения, укреплению трудовой дисциплины, то несколько странным выглядело на этом фоне «невнимание» к созданию оборонительных рубежей на западном стратегическом направлении и «опоздание» с приведением войск в повышенную и полную боевую готовность. Да и заявление ТАСС от 14 июня 1941 года выглядит довольно странным, располагающим к беспечности. В то же время к западным рубежам еще за несколько дней до начала германского вторжения десятки дивизий выдвигались из восточных военных округов в западном направлении. О чем германское руководство официально выразило свою озабоченность. Да, Сталин не ожидал от войск Красной армии тяжелого поражения, но отступление, вероятно, предвидел и предполагал. Как лучший и, пожалуй, единственный выход из почти безвыходной ситуации.

Вторая мировая война продолжается и сегодня в виде войны гибридной, где атакующим оружием становится история. И то, что было очевидным и воспринималось и победителями, и побежденными однозначно, сегодня подлежит коренному пересмотру. И в первую очередь – причины и виновники развязывания самой кровавой в истории человечества драмы. Причем прочитывается прочный союз между европейскими и российскими либералами, протащившими даже резолюцию Евросоюза об одинаковой ответственности руководства СССР и фашистской Германии за развязывание Второй мировой. В российских СМИ и соцсетях идет нешуточная драчка историков-профессионалов и лжеисториков от политики по тем же вопросам. В России (СССР) это началось гораздо раньше, чем в Европе. Генерал-лейтенант Волкогонов, начальник института военной истории, доктор исторических наук, еще в конце 80-х годов прошлого столетия попытался переписать историю Великой Отечественной войны в формате десятитомника, но получил жесткий отпор от участников войны и руководства Министерства обороны СССР (Язова Д. Т. – министра обороны СССР, Ахромеева С. Ф. – начальника Генштаба и др.). Волкогонов был отстранен от должности и уволен с военной службы. Позднее, став советником Ельцина, он сосредоточился на публикации своих вымыслов в книжной сфере. Кстати, генерал Волкогонов ни дня не участвовал в боевых действиях Красной армии. К сожалению, в эпоху Горбачева и раннего Ельцина извращению событий Великой Отечественной войны способствовал член Политбюро ЦК партии, секретарь ЦК по идеологии, участник боевых действий А. Яковлев. Именно эта группировка запустила процесс пересмотра истории 1941–1945 гг. Это от них пошло, что Сталин спровоцировал трагедию, планируя превентивный удар, что мы завалили Европу трупами наших солдат и т. п. Естественно, либеральная Европа, а затем и США подключились к операции по демонизации руководства Советского Союза, командного состава Красной армии, советского солдата. В некоторых постсоветских и очень «независимых» новых государствах были подхвачены версии российских либеральных «историков» и лжеспециалистов. В последние годы очередным этапом спецоперации «история Второй мировой» стало столкновение мнений внутри РФ об игнорировании Сталиным донесений советских разведчиков и его неверие в возможность агрессии со стороны Гитлера. Выскажем свою позицию, основанную на документах и свидетельствах очевидцев и участников.

И прежде всего прошу читателя обратиться к документам (постановлениям правительства, директивам и приказам военного командования, планам военной деятельности) гитлеровского командования и советского военно-политического руководства.

Читаем сообщение верховного командования сухопутных войск от 27 августа 1938 года: «Ни одна из держав мира не сможет противостоять германскому натиску. Мы, немцы, поставим весь мир на колени. Немец является абсолютным властелином мира, который будет решать судьбу Великобритании, России, США, уничтожая все живое на пути к мировому господству. Завтра целый мир встанет на колени перед немцами»[287]. Разве можно представить подобную публикацию в журнале советских сухопутных войск? В приказах вермахта, структурах СС, ссылаясь на волю фюрера, в головы военнослужащих вбивалась необходимость «искоренить либерализм и коммунизм в Европе, построить новый мировой порядок под эгидой Великой Германии». То есть гитлеровское командование строго следовало политике фюрера, что в последующем и отразил Нюрнбергский процесс. Что касается нынешних искателей причин развязывания Второй мировой, то рекомендовал бы им выяснить причины покорения Гитлером практически всей Европы по предлагаемой либеральными оппонентами методике обвинения Сталина и СССР в подготовке превентивного удара по Германии. И еще: в противостоянии за историю следовало бы ответить на некоторые вопросы. Например: какое государство Европы не участвовало на стороне Гитлера в походе на Россию в июне 1941 года? Какая из европейских стран не имела дивизий и бригад СС? Можно просто направлять запросы в ПАСЕ и ЕС, попросить президента Франции сообщить имена наиболее стойких защитников нацистского режима в Берлине в апреле – начале мая 1945-го из числа французов дивизии Ваффен – СС «Карл Великий» и принести соболезнования за их гибель от советских воинов…

А теперь о разведке и «неготовности» СССР к отражению нападения гитлеровцев 22 июня 1941-го. Разведка установила: немцы сосредоточили против СССР 190 дивизий, насчитывающих 5,5 млн солдат и офицеров, большинство из которых прошли войну в Европе. Дивизии были отмобилизованы до полного штата, насыщены танками (4,5 тыс. танков), тягачами, бронемашинами и артиллерией. В ответ советское руководство сосредоточило в западных военных округах 170 дивизий и две бригады, имеющих меньшую численность, чем немецкие, со скромной моторизацией, средствами ПВО, но тем не менее достаточных для ведения оборонительных действий. Стратегическая разведка в целом правильно оценивала намерения противника, направления его вероятных ударов и даже примерные сроки нападения. Не буду останавливаться на известных читателю фактах. Сталин и военное руководство понимало, – даже после подписания пакта Молотова – Риббентропа 23 августа 1939 года, – война неизбежна. Сроки войны, естественно, прогнозировались, и они зависели от развития ситуации, в том числе и от действий Советского Союза. Но главный вопрос для Сталина состоял в следующем: совершит ли нападение Германия в одиночестве (пусть даже с участием покоренных ею стран), или же Гитлеру удастся привлечь на свою сторону Англию, Францию, Италию, Испанию, Турцию, Японию и некоторые другие страны (Иран, например). Прочитывается в предвоенные годы четкая линия СССР на отсрочку гитлеровского нападения и формирования условий для создания антигитлеровской коалиции. В 1940 году огромными дипломатическими усилиями удалось подписать Соглашение о нейтралитете с Японией. СССР и Англия ввели войска в Иран. Отказавшись от соглашения с СССР о противодействии Гитлеру (август 1939 года), Франция потерпела в 1940 году сокрушительное поражение (фактически продержалась три недели) и весь свой военный и экономический потенциал передала Гитлеру. Это обстоятельство ломало все советские прогнозы. Англия, вступив 3 сентября 1939 года в войну с немцами, несла тяжелые потери, и в составе британского руководства раздваивались мнения: вести войну или договориться о перемирии. «За первые шесть месяцев 1940 года мы потеряли 760 торговых судов, потопив лишь 12 подводных лодок немцев», – констатировал военно-морской атташе Великобритании в Москве[288]. В Британии развивался серьезный кризис, росла угроза голода, промышленность, работавшая на привозном сырье, была на грани остановки. США оставались вне европейской войны, и только в марте 1941 года Конгресс США принял закон о лендлизе, позволявшем оказывать помощь Британии. В мае 1940 года ближайший человек Гитлера, заместитель по партии Р. Гесс улетел в Англию, как полагали в руководстве СССР, для склонения Великобритании к миру или нейтралитету. Посол СССР в Лондоне И. Майский и разведка сообщали о склонности некоторых членов королевской семьи встретиться с Гессом для ведения переговоров о перемирии. У. Черчилль был категорически против. Он заявил советскому послу И. Майскому, что предпочтет коммунистический режим в Германии гитлеровскому нацизму. Кстати, У. Черчилль организовал информирование Сталина о действиях Гитлера по подготовке к удару по СССР. Но это не являлось гарантией от нападения на СССР: перемирие Гитлера с Великобританией было весьма вероятным. В преддверии 22 июня 1941 года в Британии развернулась информационная кампания о скором ударе советских дивизий по германским войскам. В апреле 1941 года в Конгрессе США проводились слушания о войне в Европе. По предложению Г. Трумэна была принята позиция США: рассмотреть вопрос об оказании помощи Советской России в случае, если Германия нанесет удар по СССР; если же СССР спровоцирует или нанесет превентивный удар по Германии, то США должны быть готовыми оказать помощь Германии. Стоит отметить и тот момент, что в планах подготовки плана «Барбаросса» предусматривалась операция прикрытия – дезинформация противника, в том числе и через демонстрацию подготовки к вторжению на Британские острова, мощного удара в сторону Ближнего Востока (за нефтью).

18 июня 1941 года был подписан Договор о дружбе и ненападении между Турцией и Германией.

Информация советских разведслужб и дип-представительств была обширная и в большей степени достоверная. Но почему же Сталин ей не всегда доверял? Прежде всего, он не верил в дикий авантюризм Гитлера и особенно его генералов. Фраза Сталина (из воспоминаний Г. К. Жукова) «у Гитлера не хватит сил, чтобы воевать на два фронта, а на авантюру Гитлер не пойдет» подтверждает данное утверждение. Но генсек оказался прав только наполовину – сил у Гитлера не хватило. Второй момент неверия Сталина разведдонесениям освещают сами разведчики: «Будучи доложенной руководству страны в разобщенном виде, информация о военных приготовлениях не создавала убедительной целостной картины происходящих событий, не отвечала на главный вопрос: с какой целью эти приготовления осуществляются, принято ли правителями Германии политическое решение о нападении, когда следует ожидать агрессии, каковы будут стратегические и тактические цели ведения противником военных действий»[289]. Порой публикации и дискуссии по теме о неверии Сталина донесениям разведки подаются таким образом, что ничего не предпринималось по подготовке к отражению агрессии. Это не соответствует действительности. Начиная с 1927 года именно по настоянию Иосифа Виссарионовича (доклад его на съезде партии) была принята программа по созданию мощного оборонно-промышленного комплекса, были созданы десятки КБ и НИИ, в войска стала поступать современная техника, и чем ближе продвигалась угроза, тем мощнее работал ОПК. Упомянутые 170 развернутых в приграничных округах дивизий, более 20 тыс. танков, тысячи самолетов там же – все это результат активной подготовки к войне, и разведдонесения не мешали реализации программы поставок в войска новой техники, может быть, только способствовали ее корректировке. Много перлов посвящают некоторые обвинители сталинского режима «сообщению ТАСС от 14 июня 1941 года». Мудро ответил на этот вопрос маршал А. М. Василевский: «У нас, работников Генштаба, как, естественно, и у других советских людей, сообщение ТАСС поначалу вызвало некоторое удивление. Но поскольку за ним не последовало никаких принципиально новых директивных указаний, стало ясно, что оно не относится ни к Вооруженным силам, ни к стране в целом. К тому же в конце того же дня первый заместитель начальника Генерального штаба генерал Н. Ф. Ватутин разъяснил, что целью сообщения ТАСС являлась проверка истинных намерений гитлеровцев, и оно больше не привлекало нашего внимания»[290]. Но что последовало после сообщения ТАСС? 14 июня 1941 года командования приграничных военных округов получили указания вывести фронтовые (армейские) управления на полевые пункты со сроком исполнения 22 – 23 июня, а замнаркома обороны Мерецков К. А. был направлен для оказания помощи и проверки исполнения в Западный и Прибалтийский округа. 15 июня более половины дивизий, составлявших второй эшелон и резерв западных округов, начали выдвижение к первой линии обороны. К сожалению, из 32 дивизий к началу войны только 4 успели сосредоточиться в новых районах и занять оборону. 16 июня Сталин подписал постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР «Об ускорении приведения в боевую готовность укрепленных районов». Из ДВО срочно передавались в укрепрайоны 5 тыс. пулеметов и 2,7 тыс. пулеметов тыловых частей. 18 июня командующий ВВС генерал Жигарев П. Ф. получил лично от Сталина команду организовать воздушную (детальную) разведку сосредоточений германских войск вдоль советской границы. В тот же день начальник Генштаба по указанию Сталина отдал приказ командующим западными военными округами, а также Северному, Балтийскому и Черноморскому флотам о приведении войск в боевую готовность. В соответствии с приказом войска должны были занять районы сосредоточения к 21 июня. 19 июня был направлен в войска приказ наркома обороны № 0042 о рассредоточении и маскировке самолетов всех приграничных округов. Проводились еще множество мероприятий (порой лихорадочно) по подготовке предприятий, населения, продовольствия и других ресурсов к эвакуации, транспортных средств к передаче в армию. Так что утверждение о том, что Гитлер застал нас врасплох, – это фантазия.

Но почему же наши войска потерпели поражение в приграничном сражении? И виновен ли в этом Сталин?

Главная ошибка наркомата обороны и Генштаба состояла в том, что к 22 июня 1941 года не была создана и надежно оборудована первая полоса обороны. Еще в августе 1940 года маршалом Шапошниковым Б. М. был представлен на Политбюро ЦК ВКП(б) проект плана обороны, предусматривающий упорными оборонительными действиями сдержать наступление противника, нанести ему большие потери, а затем перейти в контрнаступление. Б. М. Шапошников предлагал оборонительные действия вести не менее месяца. План был одобрен Политбюро ЦК, но никаким приказом оформлен не был. В том же году был принят другой план срочного формирования механизированных корпусов, в составе предполагалось иметь по 1031 танку (по типу германских танковых групп), стали изымать танки отовсюду, оставив пехоту без бронезащиты. Всего в 1941 году планировалось создать 21 мехкорпус. МК являлись наступательным средством и предназначались для мощных контрударов и развития наступления. Маршал Шапошников считал, что главный удар немцы нанесут в полосе Западного военного округа, а Киевский ОВО должен будет после изматывания обороной немецких группировок нанести мощный контрудар и перейти в наступление. На практике случилось все не так. Можно предполагать, что «киевляне» в наркомате и Генштабе (нарком, нач. Генштаба, нач. оперативного управления, нач. разведки и другие были выходцами из Киевского особого военного округа) сделали ставку на КОВО и планировали немедленно после начала вторжения гитлеровцев нанести мощный удар и перейти в наступление. Но в результате растянутые по фронту обороны стрелковые дивизии не были способны удержать позиции перед мощной механизированной ударной силой немцев, надежно прикрытой с воздуха. В советских стрелковых дивизиях не было по штату ни одного танка, не хватало противотанковой артиллерии и средств ПВО. Механизированные корпуса, срочно формируемые, не провели боевых стрельб, учений, не имели надежных средств управления, противовоздушного прикрытия, средств тылового и технического обеспечения. Поэтому становились легкой добычей гитлеровской авиации и противотанковых пушек. Хотя новейших танков типа КВ и Т-34 в войсках западных военных округов было более 1 тыс. единиц, а общее количество танков в них же превышало более 20 тыс. единиц. К этому можно приплюсовать слабую оборонительную обученность войск и штабов. В этом я вижу причины трагедии 22 июня 1941 года, а не в Сталине.

Последнее десятилетие XX века стало свидетелем драматических перемен на международной арене. 2-3 декабря 1989 года на Мальте на борту советского теплохода «Максим Горький» встретились М. Горбачев и президент США Дж. Буш (старший). Большую часть переговорного времени лидеры двух стран общались один на один. 4 декабря стороны объявили об окончании холодной войны. Позднее в США была учреждена медаль «За победу в холодной войне». Горбачев удостоился ее одним из первых.

После этой встречи быстро «посыпался» европейский социалистический лагерь, а СССР стал форсировать вывод войск из восточноевропейских стран. ФРГ (Г. Коль) запустила процесс поглощения ГДР. Можно утверждать, что с момента встречи на Мальте Ялтинско-Потсдамская система миропорядка стала уходить в историю.

М. Горбачев и Дж. Буш на теплоходе «Максим Горький», Мальта 2 декабря 1989 г.

Встреча планировалась на военных кораблях двух стран, но внезапно разыгравшийся шторм не позволил этого сделать.

16 ноября 1991 года в Москве была достигнута договоренность о сохранении Советского Союза в обновленном виде – Союз суверенных социалистических государств. Ельцин, избранный президентом РСФСР, в присутствии руководителей союзных республик, участвующих в совещании, заявил о необходимости сохранения обновленного Союза. 8 декабря этого же 1991 года в Беловежской Пуще Ельцин, Кравчук (УССР) и Шушкевич (БССР) подписали соглашение о роспуске СССР. А через 10 дней Ельцин, не уведомив даже патриарха Алексия II, прибыл в Ватикан, где также один на один провел с папой римским длительный разговор.

Б. Ельцин и Папа Римский Иоанн Павел II, декабрь 1991 г.

«Подробное содержание той беседы Ельцина с папой римским в открытой печати не публиковалось. Но по последовавшим затем событиям можно с большой долей вероятности определить некоторые темы их разговора. Так, через полгода после памятной встречи в Риме Б. Н. Ельцин своим Указом восстановил официальные отношения с Мальтийским орденом, которых Россия не имела почти двести лет[291] (!). В этот же период в России стала работать благотворительная католическая организация «Каритас» и некоторые католические ордена. Например, орден иезуитов (Общество Иисуса) был зарегистрирован в Минюсте России 21 июня 1992 года как «независимый российский регион Общества Иисуса». Активную деятельность развивало в России и Немецкое братство международного рыцарского ордена храмовников Иерусалима. В дальнейшем стало очевидно, что в Россию эти католические организации приехали затем, чтобы, начиная с благотворительных акций, миссионерствовать и заниматься прозелетической деятельностью»[292].

Распад Советского Союза и последовавшее за ним крушение биполярной геополитической модели мироустройства не привели к более безопасному и стабильному миру. На смену устойчивой геополитической структуре мира пришел период перманентной нестабильности, вызванной стремлением держав, объявивших себя победителями в холодной войне, установить новый мировой порядок, который бы отличался ярко выраженной однополярностью, навязыванием воли отдельной группы промышленно развитых стран во главе с США всем остальным государствам и народам.

В сложившихся условиях отмечается обострение глобальных проблем современности. Наиболее остро перед человечеством встали проблемы предотвращения ядерной войны и нераспространение оружия массового уничтожения, преодоления вопиющего неравенства в социально-политическом развитии между «богатыми» и «бедными» странами, разрешение энергетического и продовольственного кризиса, оздоровление экологической ситуации на планете, оптимизация демографической ситуации в мире, улучшение характера взаимоотношений человека с природой, сохранения и бережного использования природных ресурсов. В полный рост проявил себя международный терроризм, как правило, искусственного происхождения.

На фоне роста взаимосвязи и взаимозависимости между государствами в современном мире наблюдается активизация политической деятельности в субъектах международной жизни, направленной на реализацию национальных интересов. Как следствие – обостряется борьба между отдельными странами за обладание природными ресурсами, достижение более высокого жизненного уровня для своих граждан. Формы этой борьбы различны, но ее ожесточенность и бескомпромиссный характер свидетельствует об актуализации для каждого государства в отдельности вопросов обеспечения национальной безопасности, проблем выживания и развития в следующем тысячелетии. Вторая встреча Ельцина с папой римским произошла 10 февраля 1998 года. Там, в Ватикане, алкоголик заявил, что «у папы есть приглашение посетить Россию». Но Русская православная церковь официально заявила, что «визит Иоанна Павла II будет невозможен до тех пор, пока Ватикан не найдет рычаги влияния на украинских католиков»[293]. Тысячелетнее, строго охраняемое духовное пространство Руси – России в одночасье было размыто двумя негодяями. Поклон патриарху Алексию II, – он поставил на место президента-алкоголика.

Но обратимся к теории российской геополитической проблемы после предательского развала СССР.

Отмечающийся в последние годы устойчивый интерес российской политической элиты, ученых-исследователей и широких кругов общественности к проблемам геополитики вызван не только последствиями глобальных геополитических потрясений, но и осознанием необходимости национальной самоидентификации суперэтноса, проживающего на территории современной России, поиска для него оптимального пути развития в XXI веке, определение цивилизационного выбора нашей страны на рубеже третьего тысячелетия.

Характер современного этапа глобального геополитического противоборства требует научного осмысления происходящих геополитических процессов. Важным шагом на этом пути являются выявление форм геополитического противоборства, его содержания, закономерности и тенденции, оценка влияния этих процессов на геополитическую структуру мира, состояние региональной и глобальной безопасности, цивилизационный выбор отдельных государств и человечества в целом.

Геополитическое противоборство, изначально отражающее исходное дуалистическое противоречие между державами Суши (теллурократиями) и державами Моря (талассократиями), является основным источником формирования геополитической структуры мира, геополитической обстановки в регионах и геополитических процессов. Оно представляет собой многогранную и многоуровневую систему пространственно-силовых отношений, складывающихся между геополитическими субъектами в процессе борьбы за реализацию их национальных интересов. Природа этой борьбы заключается в генетическом стремлении каждого геополитического субъекта к экспансии – расширению своего геополитического пространства (не путать с географическим). В зависимости от сферы социальной деятельности экспансия может принимать форму вооруженной агрессии (территориальная экспансия), политического диктата или экономического закабаления (политическая и экономическая экспансия), навязывания определенного образа жизни (вестернизация, исламизация и т. д.), иммиграция (демографическая экспансия), культурного проникновения, информационного воздействия, языкового давления и др. Значительная причина всех войн человечества (особенно религиозных) случается по причине попыток навязать иному племени, народу, цивилизации свою систему ценностей.

Геополитическое противоборство происходит непрерывно и повсеместно. При этом оно, сохраняя глобальный характер, проецируется на региональный уровень, где иногда накладывается на местные противоречия и проявляется в виде локальных и региональных конфликтов. Постоянное внимание специалистов к проблемам геополитического противоборства, скрупулезный учет динамики его изменений – важнейшее условие разработки адекватной концепции национальной безопасности, принятия эффективных политических решений по вопросам внешней и оборонной политики.

Для каждой геополитической эпохи характерны свои доминирующие формы геополитического противоборства. Приблизительно до середины XX века основной формы решения государствами своих геополитических задач служило применение военной силы для осуществления территориальной экспансии и установления режима (непосредственного) контроля над участками территории. В дальнейшем с ростом промышленных и информационных технологий, появлением оружия массового уничтожения, глобализацией экономических отношений произошли дифференциация геополитического противоборства, выделение в его системе новых форм, смена доминирующего элемента. Ведущие державы все реже обращаются к традиционным формам контроля над пространством, и, как следствие, прямая военная агрессия с целью захвата и удержания территорий перестает считаться эффективным средством геополитической экспансии.

В современных условиях любой геополитический субъект участвует в той или иной форме противоборства. Ведущие же субъекты («великие державы», «региональные лидеры»), как правило, используют все возможные формы геополитического противоборства в оптимальном в каждом конкретном случае соотношении. Начало XXI столетия обозначило еще одну тенденцию: выдвижение на роль субъекта мирового политического процесса транснациональных корпораций, превращение ряда из них (финансовых в первую очередь) в глобальные корпорации (фининтер). Искусство эффективного геополитического поведения заключается в умении комплексно использовать силы и средства, соответствующие различным формам современного противоборства.

Рассмотрение современных форм геополитического противоборства предполагает, во-первых, их классификацию по нескольким основаниям; во-вторых, анализ содержательной стороны основных из них; в-третьих, изучение механизма влияния доминирующих в настоящее время форм противоборства на формирование геополитической структуры мира.

Современные формы геополитического противоборства могут быть классифицированы по нескольким основаниям:

а) по степени охвата геополитическое противоборство бывает внутреннее, локальное, региональное, глобальное;

б) по количеству субъектов – двустороннее и многостороннее;

в) по сфере реализации национальных интересов – политическое, экономическое, военно-стратегическое, информационное, культурное, идеологическое;

г) по виду объекта геополитическое противоборство может выступать в формах борьбы за контроль над территорией, над природными ресурсами, над политической системой, над общественной психологией;

д) по содержанию это может быть цивилизационное, формационное (социально-экономическое), информационное, военно-стратегическое (геостратегическое) противоборство;

е) по способам достижения целей – борьба с использованием невоенных средств, военно-силовое давление, вооруженное насилие, миротворческие операции.

С точки зрения содержательной стороны и ввиду актуализации в последние годы отдельных аспектов геополитического противоборства наибольший интерес для современного исследователя представляют следующие его формы: цивилизационное, формационное (социально-экономическое), информационное, военно-стратегическое (геостратегическое). Об этих формах пойдет речь ниже.

В последнее время в центре внимания специалистов, занимающихся проблемами геополитического противоборства, находятся цивилизационно-культурные аспекты взаимоотношений на международной арене и их соотношение с аспектами формационными. Толчком этому послужили известные публикации американского политолога С. Хантингтона с выводами о грядущей замене существовавшего биполярного противоборства, в основе которого лежали информационные и идеологические противоречия и которые были устранены с окончанием холодной войны, конфликтом цивилизаций, когда западной (атлантистской) цивилизации будут противостоять иные цивилизационные образования, так называемые «локальные» цивилизации, прежде всего критика взглядов С. Хантингтона ни в коей мере не дает основания игнорировать цивилизационные аспекты геополитического противоборства.

Выявление цивилизационных аспектов геополитического противоборства, по мнению автора, должны предшествовать, во-первых, уточнение самого понятия «цивилизация»; во-вторых, раскрытие особенностей соотношения в дихотомических парах «цивилизация – формация», «цивилизация – культура», «цивилизация – религия», «цивилизация – государство»; в-третьих, определение специфики взаимосвязи между теорией геополитики и теорией цивилизаций.

В современной науке различные исследователи оперируют различными определениями цивилизации. Среди множества пониманий как самого термина «цивилизация», так и сущности, и содержания аналогичного понятия в интересах проводимых геополитических исследований целесообразно остановиться на некоторых формулировках. Понятие цивилизации можно рассматривать в двух смыслах: мировые и локальные цивилизации. При этом мировую цивилизацию определяют как этап в истории человечества, характеризующийся определенным уровнем потребностей, способностей, навыков и интересов человека, технологическим и экономическим способами производства, строем политических и общественных отношений, уровнем развития духовного воспроизводства[294].

Локальные цивилизации выражают культурно-исторические, этнические, религиозные, экономическо-географические особенности отдельной страны, группы стран, этносов, связанных общей судьбой, отражающих и преломляющих ритм общеисторического процесса, то оказываясь в его эпицентре, то удаляясь от него[295]. Наиболее точное определение локальных цивилизаций предполагает, что это формирующиеся во времени и пространстве различные культурно-исторические типы общества, отдельные, геополитические, социальные, духовные структуры. Они отличаются друг от друга не только по характеру производства, социально-экономическому строению, но и по образу жизни человека, обычаям, мифологии, мышлению, религиозному сознанию. Цивилизация – это и определенный тип духовности общества, его миросозерцания, который формируется под влиянием географических природно-климатических условий, особенностей исторического развития, религиозных, культурных, психологических и иных фактов, в основе которых лежат тысячелетние традиции и историческая инерция[296].

Данный переход к определению цивилизации в контексте современного геополитического противоборства позволяет предположить, что, с одной стороны, «конфликт цивилизаций» распространяется на характер взаимоотношений между современными локальными цивилизациями, а с другой стороны, сегодня понятие мировой цивилизации часто подменяется одной из ныне существующих локальных цивилизаций, а именно западной (атлантистской), что ведет к противопоставлению Запада как «цивилизованного» мира всем остальным «нецивилизованным» народам.

Вопрос о соотношении понятий «цивилизация» и «формация» для геополитических исследований имеет принципиальное значение, особенно когда в ходе анализа геополитической обстановки в мире или отдельном регионе необходимо выявить доминирующие на данном временном (историческом) этапе направления геополитического противоборства.

Многие ученые считают цивилизацию и формацию родственными категориями, однако во взглядах на исторический прогресс предпочтение отдают цивилизации, так как цивилизационный подход позволяет, во-первых, избавиться от грубого социологизма и детерминизма, примата материального над духовным (что положено в основу понятия «общественно-экономическая формация»), а во-вторых, преодолеть догматизм жесткой пятичленной схемы смены общественно-исторических формаций[297]. Формационный подход к истории, в свою очередь, рассматривает эволюцию как линейный процесс замены обществ с одним способом производства обществами с другим, более совершенным способом производства, тогда как при цивилизационном подходе учитываются цикличность исторического развития, специфика и самобытность судеб разных стран и народов.

С точки зрения теории геополитики различие между формационными и цивилизационными аспектами современного геополитического противоборства связано прежде всего с определением приоритетных на данном историческом этапе и в данном конкретном регионе форм геополитической экспансии. При формационном противоборстве экспансия осуществляется путем навязывания другим субъектам своего типа производственных отношений, пронизывающих структуру воспроизводства, форм собственности, характера производства, присвоения, обмена, распределения и потребления общественного продукта, а также систему экономического управления. Иными словами, доминирующими в этом случае экспансии выступают элементы базиса общества. При цивилизационном подходе на первый план выступают элементы надстройки общества, прежде всего общественное создание и духовный мир человека (наука, культура, религия, язык, мораль, идеология), а также социально-политические отношения (социальные, национальные, политические, правовые и др.). Особое место в цивилизационной экспансии занимают национально-культурные традиции и образ жизни.

Пик формационного противоборства пришелся на начало 80-х гг. XX века, когда в основе биполярного мироустройства лежала всесторонняя борьба между мировой системой социализма, представлявшей собой коммунистическую общественно-экономическую формацию, и мировой капиталистической системой, представлявшей собой капиталистическую формацию. Другой стороной формационного противоборства выступает борьба за завоевание ведущих позиций в сфере социально-экономического развития. В этом случае линейное историческое развитие представляет собой последовательную смену неолитической, раннеклассовой, античной, средневековой, прединдустриальной, индустриальной, постиндустриальной, информационной и других формаций.

Формационное противоборство неразрывно связано с геоэкономическими аспектами современной борьбы на международной арене. В результате глобализации экономических отношений по-новому предстает весь комплекс геополитических проблем, связанных с обеспечением национальной безопасности. С некоторой долей упрощения можно сказать, что если раньше на международной арене борьба за власть и влияние велась государствами с помощью армий и идеологий, то теперь она перешла в сферы процентных ставок, курсов валют. В отличие от перехода холодной войны, когда военные реальности определяли глобальную стратегию и контролировали экономические соображения, теперь экономические реальности определяют и формируют мир[298].

Этап перехода от индустриального к постиндустриальному обществу отличается обострением борьбы за пути преодоления глобального, прежде всего экологического, кризиса. Обострившееся геополитическое соперничество и поползновения к новому переделу мира как раз свидетельствует о том, что прежний формационный тип уже переполнил свою экологическую нишу и, будучи неспособным к ее качественному обновлению, прибегает к стратегии социал-дарвинизма[299]. Прежние социальные типы, явившиеся в образе «технического человека», «экономического человека», «массового потребителя», сегодня уже обнаружили свою неспособность к длительному историческому существованию. Порожденные ими глобальные проблемы указывают на тенденцию нового сужения Пространства и Времени, отпущенного человеку на Земле[300].

В этой связи фактор геополитического времени становится особенно значимым в контексте выбора оптимального пути развития в третьем тысячелетии. Так, например, простые математические расчеты показывают абсолютную бесперспективность для России догоняющего пути развития, ориентированного на достижение равных с ведущими государствами Запада и Японии макроэкономических показателей. Успех на этом пути невозможен, с одной стороны, из-за недопустимо продолжительного исторического периода преодоления отставания, а с другой – из-за неспособности нашей планеты обеспечить необходимыми ресурсами все человечество для проживания по стандартам западного потребительского общества. Но именно стремление современного Китая, Индии, стран арабского мира, Ирана, Турции и других стран достичь социального уровня благополучия по западным стандартам обостряет проблему дефицита природных ресурсов и продовольствия.

Заслуживают внимания предостережения современной либеральной мысли по поводу утопий «больших скачков» и опережающих стратегий. Но не меньшего внимания заслуживает и критика догоняющего развития. Во-первых, эта теория предлагает народам следовать европейским моделям модернизации, не доказав, настолько они перспективны культурологически, т. е. способны вписываться в культурный код незападных цивилизаций. Во-вторых, они всерьез затрагивают достоинство незападных народов, ставя их в положение пассивных адептов, обучаемых и воспитываемых. …Наконец, теория догоняющего развития игнорирует главное: моральную устарелость той модели технического развития, которая в свое время обеспечила рывок Запада, но сегодня ведет мир к тотальной экологической катастрофе[301].

В настоящее время исследователи предлагают различные пути вступления России в стадию постиндустриального общества. Так, заслуживает внимания внеэкономический путь развития, т. е. поиск прибыльного и перспективного занятия в мировой системе разделения труда вне сферы экономики. Таковыми могут быть духовное (образование, наука, культура), информационное и коммуникативное (создание и совершенствование системы коммуникаций между евроатлантическим и азиатско-тихоокеанскими рынками и регионами) производства[302]. Однако практическое осуществление этого выбора представляется затруднительным ввиду ограниченности геополитического маневра. Попытки решительного прорыва в сфере информационных и коммуникационных технологий будут обязательно наталкиваться на сопротивление со стороны ведущих экономических держав, и это будет продолжаться до тех пор, пока не изменятся «правила игры», по которым устроена мировая система.

Таким образом, формационное противоборство представляет собой борьбу между геополитическими субъектами за достижение более высоких социально-экономических показателей, установление режима международного сотрудничества на основе собственных моделей политического и экономического развития. Будучи ориентированной прежде всего на количественные показатели роста, формационная система противоборства заведомо ставит в неравные условия конкуренции те субъекты международных отношений, которые по каким-либо причинам оказались слабее экономически.

Решение проблемы, очевидно, возможно лишь за рамками формационного измерения геополитики – с использованием цивилизационного потенциала иных, по сравнению с западным, обществ. Требуется, следовательно, не экстенсивное развертывание западной модели по всему миру, а нахождение качественно иного способа жизнестроения[303]. Если переход от индустриального к постиндустриальному обществу произойдет при сохранении экономической, духовной и геополитической гегемонии Запада, то это фактически будет продолжением технической цивилизации, но уже, например, на основе господства информационных технологий. Если указанный переход совпадет со сменой фаз мирового мегацикла и задействованием интеллекта высокого уровня[304], постиндустриальное общество может получить шанс стать качественно иной постэкономической цивилизацией. Это будет уже изменение не только технологий, но и самих принципов жизнестроения, системы ценностей и установок, разрыв с моралью потребительского общества[305].

Важно подчеркнуть, что в условиях геополитического противоборства формационная и цивилизационная составляющие тесно взаимосвязаны, однако надо иметь в виду их различную соотнесенность с типами геополитических субъектов: формационная доминанта характерна для государств и их союзов, в то время как цивилизационная парадигма присуща в большей степени надгосударственным объектам.

Не менее важно определить и соотношение между понятиями «цивилизация» и «культура». В последнее время в отечественных научных кругах наметилась тенденция к практически полному отождествлению этих понятий. Так, цивилизационные установки авторов научного альманаха «Цивилизации и культуры» отличаются «культуроцентризмом», отсутствием «демаркации» между концептами цивилизации и культуры и эскалацией их соотношения. Сами авторы объясняют свою приверженность культурно-исторической концепции как методологической основы альманаха тем, что такой подход соответствует одному из основных направлений в теории цивилизаций, восходящему к Н. Данилевскому и получившему развитие в тойнбианской школе. Такой «культуроцентризм» означает не отождествление цивилизации с культурой, а только выделение статуса высокой культуры в ее интегрирующих, дифференцирующих и динамических измерениях как самозначимого начала общей системы социальной регуляции, оказывающего на него конституирующее воздействие[306].

Вместе с тем злоупотребление методологией культурологии в исследовании цивилизационных процессов, особенно тех из них, которые напрямую связаны с геополитическим противоборством, ведет к сознательному ограничению спектра исследовательских приемов, игнорированию других сторон развития и взаимодействия локальных цивилизаций.

Различие между цивилизацией и культурой лежит в плоскости отношений соподчиненности: культура, наряду с религией, национально-историческими традициями, ценностно-нормативными установками, является важнейшим атрибутом цивилизации. Цивилизация в себе унифицирующее, универсализирующее внешнее начало, а культура – глубинное, творческое, индивидуализирующее. В первом случае мы имеем обобщение, а во втором – дифференциацию[307]. При другом подходе соотношение цивилизации и культуры рассматривается как два универсальных инварианта человеческой деятельности: культура – это деятельность как процесс, реализуемая способность к творчеству, которое неотделимо от национальной почвы, органично и уникально, а цивилизация, в отличие от культуры – это совокупность результатов деятельности (вещей, структур, стандартов и тому подобных алгоритмов)[308].

Сходное положение складывается в отечественной науке и по вопросу об оценке соотношения цивилизации и религии. Одна из позиций сводится к обоснованию идеи о том, что именно религия является основанием цивилизации, поскольку именно религия закладывает принципы, духовную и социальную структуру цивилизации и отличает ее от других цивилизаций. Другая позиция отвергает жесткую привязанность цивилизаций к конкретным мировым религиям, ссылаясь, например, на то, что часто цивилизация выбирала себе ту или иную религию, по-своему переваривала ее, а не наоборот, чем во многом объясняется образование деноминаций и ответвлений в рамках и вероисповедальной системы (разделение христианства на католицизм, протестантизм, православие, ислама – на суннизм, шиизм и т. д.)[309].

На макроуровне не религия, да по большому счету и не культура сами по себе «творят» цивилизацию, а цивилизация «самообразуется», обращаясь при этом к тем потенциям, смыслам и ценностям, которые содержаться в культурно-религиозном комплексе, отводя при этом доминирующее место функциональным началам и отторгая дисфункциональные. Религии формируются в ответ «на цивилизационный заказ», и в своем зрелом виде все они разительно отличаются от своих ранних вариантов[310].

Принципиальное значение имеет и выявление взаимосвязи понятия «цивилизация» с понятиями «государство» и «империя» – основными геополитическими субъектами. Через данное сопоставление появляется возможность выхода на анализ соотношения более высокого уровня, а именно: соотношения между теорией цивилизации и теорией геополитики.

Исторически цивилизации возникли на определенном этапе развития государств, когда в результате пассионарного толчка населяющие государство этносы приступали к широкомасштабной экспансии в сопредельные страны и образовывали на захваченных территориях суперэтнические образования. В настоящее время практически все упоминаемые в научных кругах локальные цивилизации выходят далеко за рамки отдельных государств, хотя и не существуют вне государственного устройства. У каждой цивилизации, как правило, имеется ядро, представленное одним, реже несколькими государствами, контролирующими цивилизационное пространство. Цивилизационное же пространство, как известно, основывается на сопряжении разных традиций, образующих единый цивилизационный код – универсалии большого пространства[311].

Форма государственной организации, при которой цивилизационное пространство практически совпадает с зоной распространения государственного суверенитета, называется империей. Благодаря усилиям историков и востоковедов к настоящему времени уже в достаточной мере прояснено не публицистическое и идеологическое, а собственно политическое и социокультурное значение империи как политической формы организации совместной жизни разнородного этнического и конфессионального конгломерата, народов, не располагающих иной основой для утверждения всеобщей нормативности и правопорядка[312].

Особенности взаимосвязей в цепочке «цивилизация – геополитика – империя» предполагают, что цивилизация – геополитика – империя различаются как актуальность – сознание – администрация. Роль геополитики при этом состоит в преобразовании цивилизационного замысла в имперское устроение. Ею вырабатывается мобилизующая доктрина, или мировая политика текущего периода. Цивилизация возводит неопознанный и необузданный мир к смыслу идеи и тем самым придает геополитике осмысление, которое развертывает процедурную матрицу событий. Геополитика – не нагромождение владений, а созидание самого пространства. Она есть фронт цивилизации, ее продуктивно воздействующее на среду сознание, перед которым расстилается предвечный мир, ожидающий претворения в идее, а за ним – вечный мир империи[313].

Цивилизационные проблемы занимают важное место в тематике геополитических исследований, однако в отличие от теории цивилизации, занимающейся изучением закономерностей и механизма развития и смены цивилизаций, теория геополитики рассматривает цивилизацию в контексте межцивилизационного взаимодействия и противоборства, поиска оптимальных путей эволюции обществ и государств на этапе вхождения человечества в постиндустриальную и информационную эпоху.

Каковы особенности современного цивилизационного противоборства? Цивилизационное противоборство является формой геополитического противоборства, охватывающей сферу борьбы между геополитическими субъектами за реализацию национальных ценностей и духовных потребностей суперэтнических сообществ с учетом культурно-исторических и национально-религиозных традиций.

Цивилизационное противоборство в современных условиях является важной, но не единственной формой современного геополитического противоборства.

Активизация и актуализация этой формы противоборства обусловлены, во-первых, крахом прежней биполярной структуры мира, основанной преимущественно на формационных противоречиях; во-вторых, глобальным кризисом «линейного» формационного развития, невозможностью достижения в обозримом будущем для большинства населения планеты даже нынешнего уровня благосостояния, существующего в странах Запада; в-третьих, наращиванием усилий «золотого миллиарда» по распространению своих стандартов и образа жизни на страны, обладающие богатыми культурно-историческими традициями и собственным цивилизационным потенциалом; в-четвертых, попытками интерпретации этнополитических конфликтов международного и немеждународного характера как «конфликтов цивилизаций», проходящих по линиям цивилизационных разломов; в-пятых, ростом активности ранее периферийных локальных цивилизаций, связанным с цивилизационной самоидентификацией отдельных стран и народов; в-шестых, образованием надгосударственных и наднациональных геополитических субъектов, в основе объединения которых лежит общее цивилизационное пространство.

Объекты цивилизационных сражений

Анализ современного геополитического противоборства в его цивилизационном измерении позволяет выделить ряд существенных особенностей межцивилизационных отношений. Важнейшими из них являются следующие.

Первое. После распада СССР и мировой социалистической системы борьба за лучшее будущее на мировой арене переместилась в плоскость межцивилизационного противоборства. Это означает, что перспективы благополучного существования в третьем тысячелетии во многом зависят от возможности реализации ценностных ориентаций, приемлемых для народов, проживающих в тех или иных регионах планеты. Современная борьба между геополитическими субъектами идет не только за обладание природными ресурсами, необходимыми для процветания, но и за утверждение определенного образа жизни, распространение культурных стереотипов во времени и пространстве. Победа одного из субъектов в этой борьбе, по мнению адептов «конфликта цивилизаций», в конечном итоге должна привести к унификации народов мира, установлению единого цивилизационного пространства на Земле.

Второе. То, что С. Хантингтон назвал конфликтом цивилизаций, на самом деле является закономерным процессом взаимодействия мировых и локальных цивилизаций. Это взаимодействие носит противоречивый характер. Иногда цивилизационная самоидентификация этнических групп приводит к обострению межнациональных и межконфессиональных конфликтов, однако сами по себе цивилизационные различия не являются конфликтообразующими факторами и при разумном подходе к разрешению имеющихся противоречий мирное существование различных цивилизаций вполне осуществимо.

Третье. Обострение цивилизационного противоборства на современном этапе вызвано небывалой по масштабу экспансией североатлантической цивилизации по всему миру. Попытки вестернизации стран и народов, обладающих собственной национально-культурной идентичностью, встречают с их стороны естественный отпор. Попытки интерпретации защитной реакции «незападных» цивилизаций как сопротивление прогрессу приводят к делению государств на цивилизованные и нецивилизованные, что в дальнейшем находит свое проявление в политике двойных стандартов, проводимой США и их союзниками в отношении таких стран, как Иран, Ирак, Югославия и некоторые другие.

Четвертое. Россия всегда являла собой особый тип цивилизации, достигшей пика своего развития в послевоенные годы. Символическим пиком цивилизационного расцвета России – СССР явилась успешная реализация проекта «Энергия – Буран», остановленного по прихоти Горбачева, после чего в развитии страны начался обратный отсчет времени. Развал Советского Союза стал и пошаговым разрушением цивилизационных основ России. И этот процесс, к сожалению, движется в неблагоприятном направлении, а утрата цивилизационной сущности с большой долей вероятности приведет к разрушению российской государственности. Для России-цивилизации одинаково неприемлемы как масштабная вестернизация, так и внутренний конфликт по линии «цивилизационного разлома» между русско-православной и тюркско-мусульманской субцивилизациями. Да и основополагающий культурно-цивилизационный русско-православный стержень сегодня находится в состоянии сильной эрозии и надлома. Перспективы России в XXI веке связаны прежде всего с укреплением своего цивилизационного потенциала, сохранением культурной идентичности, сопротивляемостью и устойчивостью к экспансии чуждых культур и традиций. В системе обеспечения национальной безопасности Российской Федерации на нынешнем этапе, таким образом, возрастает роль аксиологического компонента – реализации национальных ценностей. Существенным направлением цивилизационного развития России должно также стать усиление духовных, культурных и экологических приоритетов.

В целом одним из наиболее вероятных сценариев развития цивилизационного компонента глобального геополитического противоборства является формирование новой биполярной модели мироустройства, но в отличие от предыдущей уже не на формационной, а цивилизационной основе по оси Запад – не Запад. При этом биполярная структура мира совсем необязательно означает конфронтацию между крупными цивилизационными пространствами, а скорее является фактором позитивного взаимодействия геополитических субъектов во времени и пространстве.

Военно-стратегический компонент глобального геополитического противоборства имеет прямое отношение к сфере столкновения национальных интересов двух и более геополитических субъектов в процессе реализации их намерений защитить собственный суверенитет или достичь политических целей с использованием военной, а также «мягкой» силы. Успех в военно-стратегическом противоборстве достигается через обеспечение военной и культурно-цивилизационной (духовной) безопасности государства, которая представляет собой систему, являющуюся, в свою очередь, важнейшей подсистемой системы национальной безопасности.

Вопрос об обеспечении военной безопасности актуален в той или иной степени для всех государств мира. Однако удельный вес военно-силовых методов обеспечения национальной безопасности у различных государств неодинаков на разных этапах исторического развития и зависит от целого комплекса условий, связанных с вероятностью внутренних и внешних военных (и других) угроз, характером отношений с сопредельными государствами и геополитическими центрами, силами, численностью, оснащенностью и боеготовностью вооруженных сил, других силовых и несиловых структур. Возрастание роли военных аспектов обеспечения национальной безопасности напрямую зависит от сложившегося в определенное время соотношения между формами геополитического противоборства на глобальном и региональном уровнях.

В качестве субъектов военно-стратегического противоборства могут выступать отдельные государства, военно-политические союзы, региональные международные организации, сепаратистские движения, международные террористические группы, международные преступные группировки.

Военно-стратегическое противоборство осуществляется государством как основным геополитическим субъектом путем:

– наращивания государствами (коалициями государств) военной мощи с целью достижения превосходства в силах и средствах над вероятным противником;

– наращивания и развития культурно-цивилизационного и научного потенциала государства;

– поиска стратегических союзников и образования с ними военных и военно-политических союзов;

– усиления и широкого применения интеллектуально-нравственного потенциала государства в системе национальной безопасности;

– глубокого геополитического анализа и прогноза развития мирового политического процесса и стратегий ведущих стран мира и военно-политических союзов;

– укрепления национального военно-экономического и духовного потенциала;

– развития двустороннего и многостороннего военно-технического сотрудничества;

– размещения национальных вооруженных сил за пределами собственной территории на основе соглашений с другими странами;

– участия в миротворческих операциях с применением воинских контингентов на односторонней или многосторонней основе по мандату ООН либо региональной международной организации;

– проведения специальных операций по уничтожению или нейтрализации незаконных вооруженных формирований, террористических и преступных группировок.

Другие геополитические субъекты осуществляют военно-стратегическое противоборство в целом теми же путями, разумеется, с учетом собственной специфики и характера противостоящей стороны.

В последние годы военно-стратегический компонент геополитического противоборства вновь постепенно выходит на одно из ведущих мест в системе современного глобального геополитического противостояния. Это вызвано, с одной стороны, стремлением США, как наиболее мощной мировой державы, к установлению своей гегемонии в мире и готовностью применять военную силу там, где другими средствами не удается реализовать американские национальные интересы. Так, свое многочисленное военное присутствие в различных регионах планеты руководство США мотивирует необходимостью сдерживания вероятных противников и защиты национальных интересов США и их союзников, потребностью формирования благоприятной для американской нации обстановки в регионах, возможностью быстрого реагирования на кризисы и создания коалиций для совместных операций вооруженных сил США и их союзников[314]. Особую тревогу вызывает динамичное (прорывное) развитие Соединенными Штатами неядерных средств массового поражения (кибероружие, космические компоненты ОМП, информационно-психологические, психотронные ударные средства, атмосферное, биосферное, литосферное, гидросферное оружие и др.) и переход к новому типу войн – гибридному. А это уже больше похоже на геополитические игры, чем на военно-стратегические сражения. Что коренным образом меняет характер геополитического противоборства, ставя на первый план интеллектуальный потенциал сражающихся сторон, а также такие элементы, как военная хитрость, коварство, политическая изощренность, неожиданные непрогнозируемые действия.

Наряду с этим активизация военно-стратегического компонента современного геополитического противоборства обусловлена искусственно создаваемым противной стороной ростом числа агрессивно настроенных сепаратистских движений, связанных с международным терроризмом и криминалитетом, ставящих своей целью достижение желаемых результатов путем вооруженного насилия. Именно эти гибридные действия с массовым применением так называемой мягкой силы явились наиболее вероятной причиной разрушения Советской державы и последующих действий по «разведению» братских народов на линии вооруженного противоборства. Обе эти тенденции непосредственно влияют на систему национальной безопасности Российской Федерации.

Частными проявлениями упомянутых тенденций стали агрессия НАТО против суверенной Югославии, расширение Североатлантического альянса на Восток, приглашение к членству в НАТО Украины, Грузии, Молдовы, принятие его руководством новой стратегической концепции, расширяющей зону ответственности альянса до глобального масштаба. Эти события, наряду с обострением обстановки на Кавказе, создают дополнительные военные угрозы национальной безопасности России. Во-первых, состав ОВС НАТО усилен вооруженными силами Польши, Чехии, Болгарии, Хорватии, Черногории и Венгрии, а в перспективе – ВС Украины, Грузии, Молдовы, которые достаточно хорошо подготовлены и укомплектованы, знакомы со стратегией и тактикой ВС РФ; во-вторых, расширение зоны ответственности НАТО на восток на глубину 650-750 км ставит под угрозу поражения обычными высокоточными средствами объекты европейской части России; в-третьих, прием в члены альянса новых государств создает возможность развертывания воинских контингентов НАТО в непосредственной близости от границ России и ее союзников по ОДКБ; в-четвертых, не исключается размещение на территории вновь принятых в состав НАТО государств средств доставки ядерного оружия; в-пятых, в результате расширения блока на восток ВМС НАТО получают существенные стратегические преимущества ввиду возможности использования дополнительных баз на Балтийском и Черном морях[315], реализации арктической дорожной карты.

Дополнительные военные угрозы для России несут некоторые новые положения утвержденной в Вашингтоне (1999 г.) стратегической концепции НАТО. Среди них:

– отказ от приверженности принципу стратегического баланса сил;

– неадекватность имеющихся сил и средств блока заявленным угрозам безопасности (локальные конфликты, международный терроризм, распространение оружия массового уничтожения и т. д.);

– распространение зоны возможного применения ОВС НАТО за пределы территории стран-участниц;

– намерения применять военную силу в миротворческих операциях без санкции ООН[316].

Активизация терроризма и рост агрессивности бандформирований на Северном Кавказе, в свою очередь, привели к вовлечению значительной части Вооруженных сил РФ в конфликт на своей территории, дополнительным расходам материальных и финансовых ресурсов, потерям в живой силе и технике. Незавершенность вооруженного конфликта в Сирийской Арабской Республике, в который непосредственным образом вовлечена и Россия, ведет к осложнению отношений со странами региона, а также с внерегиональными игроками, принимающими участие в этом конфликте. Опасной конфронтации достигли отношения России и Украины.

В сложившихся условиях России необходимо принять меры с целью компенсации возникших угроз национальной безопасности. Такими мерами могут быть:

1. Пересмотр положений Концепции (Стратегии) национальной безопасности страны, усиление ее военной составляющей и многообразия «мягкой силы», изменение методологического подхода к разработке концепции (стратегии). Целесообразно отказаться от понимания концепции национальной безопасности как политического документа, отражающего совокупность официально принятых взглядов на цели и государственную стратегию в области обеспечения безопасности личности, общества и государства, и рассматривать ее как динамический результат сложного интеллектуального процесса, требующего постоянного анализа, формирования и объединения представлений, точек зрения различных слоев и групп общества по поводу того, каким путем следует обеспечивать выживание и развитие государства.

2. Усиление внимания к развитию обычных средств поражения и оружия на новых физических принципах. Сохранение на должном уровне ракетно-ядерного щита является необходимым условием стратегического сдерживания, однако этот фактор не является достаточным условием успешного решения задач военной безопасности в условиях региональных конфликтов, где ядерное оружие не может быть применено.

3. Изыскание дополнительных средств для развития военно-промышленного комплекса страны. При этом продукция оборонных предприятий должна не только идти на экспорт, но и поступать на вооружение Российской армии.

4. Укрепление военно-политического и военно-технического сотрудничества с государствами, находящимися вне зоны влияния США и других стран НАТО. Целесообразно рассмотреть вопрос о постепенном выходе из режима санкций, объявленных против России и некоторых стран, которые объективно на нынешнем этапе могут быть нашими стратегическими союзниками.

5. Расширение диапазона участия российских воинских контингентов в миротворческих операциях. Для этого российскому правительству необходимо во внешней политике акцентировать свое внимание на скорейшем реанимировании миротворческого механизма ООН и ОБСЕ, приведении практики миротворческих операций в соответствии с нормами международного права.

В конечном счете обеспечение национальной безопасности России в условиях нынешнего обострения международной обстановки будет зависеть от того, насколько последовательно руководство страны будет проводить в жизнь политику, направленную на реализацию национальных интересов Российской Федерации.

Информационный компонент геополитического противоборства в последнее время становится все более значимым. Господство в глобальном информационном пространстве позволяет геополитическому субъекту быть более конкурентоспособным и в других областях противоборства. Развитию информационных технологий большинство ведущих держав мира уделяют в настоящее время приоритетное внимание.

Информационное противоборство как форма геополитического противоборства есть совокупность отношений информационной защиты и информационного соперничества противостоящих геополитических субъектов.

В процессе информационного противоборства субъекты стремятся к достижению двух основных целей: реализации потребностей отдельных граждан, всего общества и государственных структур своей страны в качественной информации и создании информационных условий для самодезорганизации и самодезориентации противостоящих субъектов. Эта форма противоборства ведется в мирное и военное время и часто бывает незаметной. Господство в информационном пространстве отдельных геополитических субъектов позволяет им создавать в глобальном масштабе своеобразный виртуальный мир, направлять информационные потоки таким образом, что интересы и ценности этих субъектов начинают рассматриваться как общечеловеческие, и тем самым геополитическое поведение других субъектов меняется в интересах держав, обладающих более мощными информационными ресурсами.

Средства электронного воздействия

Для ведения информационного противоборства также создаются специальные информационно-ударные группировки сил и средств, целями применения которых, как правило, являются: нейтрализация или разрушение информационно-стратегического ресурса другого (противоборствующего) субъекта и его вооруженных сил и обеспечение защиты своего информационно-стратегического ресурса от аналогичного воздействия противника. Особое место в системе информационного противоборства отводится информационному оружию, под которым понимается совокупность специальных средств, технологий, информации и дезинформации, применяемых для деструктивных воздействий на менталитет населения и информационно-техническую инфраструктуру государства. К нему относятся:

– средства массовой информации;

– психотронные средства (для дистанционного зомбирования);

– электронные средства (для воздействия на электронику, компьютерные программы и т. д.);

– лингвистические средства (специальная терминология);

– психотропные средства (специальные лекарственные препараты).

Информационное оружие – это совокупность средств, применяемых для нарушения (копирования, искажения и уничтожения) информационных ресурсов на стадиях их создания, обработки, распространения и (или) хранения. По мнению специалистов, основными объектами воздействия информационного оружия являются:

– программное и информационное обеспечение;

– программно-аппаратные, телекоммуникационные и другие средства информации и управления;

– каналы связи, обеспечивающие циркуляцию информационных потоков и интеграцию системы управления;

– интеллект человека и массовое сознание[317].

Известно, что информационные средства противоборства в настоящее время развиваются наиболее динамично. Это объясняется такими свойствами инфосферы, кардинально отличающими ее от других компонентов среды обитания человека, как неисчерпаемость и восполняемость инфоресурсов, возможность их быстрого копирования с высокой степенью достоверности; а также возможность перемещения больших объемов этих ресурсов практически без потерь с высокой скоростью и на огромные расстояния, компактность источников и носителей информации, мгновенная, но бескровная реакция (отклик) инфосферы на трудно идентифицируемое (в отношении источников) воздействие и др[318].

Рассмотренные компоненты современного геополитического противоборства тесно связаны между собой и являются частями одного целого. Доминирование на данном этапе исторического развития той или иной формы противоборства не означает, что другие формы отсутствуют или ими можно пренебречь в решении вопросов, связанных с обеспечением национальной безопасности.

Проведенный анализ форм современного геополитического противоборства позволяет сформулировать и основные направления их учета в процессе обеспечения безопасности на национальном, региональном и глобальном уровне.

Среди них:

Первое. Понимание геополитического противоборства как закономерного и объективного условия функционирования системы пространственно-силовых отношений между государствами, объясняемого естественным стремлением любого геополитического субъекта к экспансии, расширению своего геополитического пространства. Это означает, что при разработке и реализации концепции национальной безопасности не должны игнорироваться угрозы, возникающие в результате целенаправленной деятельности геополитических конкурентов.

Второе. Многообразие форм современного геополитического противоборства, ярко выраженная тенденция к активизации «невоенных» форм противоборства требует от разработчиков политики в области безопасности понимания необходимости применения комплексного подхода к обеспечению безопасности. Следовательно, при оценке сил и средств потенциального противника, как и собственных возможностей реализации национальных интересов, требуется принимать во внимание не только параметры военной мощи государства, но и его геополитический потенциал в целом.

Третье. Геополитическое противоборство оказывает непосредственное влияние на формирование геополитической структуры мира и системы отношений в отдельных регионах. Тем самым характер противоборства определяет специфику системы безопасности в том или ином регионе, выбор наиболее подходящей модели региональной безопасности.

Геополитические процессы, региональные геополитические отношения также детерминированы характером глобального геополитического противоборства. Речь о них пойдет в следующих частях данной главы.

Результатом непрерывного и комплексного процесса геополитического противоборства является формирование геополитической структуры мира. Как уже отмечалось в первой главе данного исследования, геополитическая структура мира есть система пространственно-силовых отношений геополитических субъектов, складывающаяся в процессе геополитического противоборства и спроецированная на политическую карту мира. Геополитическая структура мира – достаточно сложное и динамичное явление. Ее сущностные характеристики зависят от многих факторов, но прежде всего – от силы, влияния и особенностей поведения ключевых на данный момент геополитических субъектов.

Изучение глобально-масштабных процессов экологического, экономического и демографического характера привело исследователей в области геополитических проблем к осознанию необходимости моделирования динамики всего мира как единой системы. К настоящему времени создано более 20 глобальных моделей, предлагающих различные варианты решения стоящих перед человечеством проблем.

Толчком к активизации моделирования геополитической структуры мира послужили известные события, связанные с распадом СССР и всего «восточного лагеря», крушением биполярной модели геополитического мироустройства. Практически все без исключения ученые и специалисты полагают, что с геополитической точки зрения модель эпохи холодной войны строго соответствовала логике борьбы континентального блока против морского, во главе которых стояли соответственно две могучие державы: континентальная – Советский Союз и морская – Соединенные Штаты Америки. Остальные государства либо были союзниками противостоящих друг другу сверхдержав, либо рассматривались как определенное пространство, на котором разворачивались события борьбы за мировое господство. При этом существовавшая структура обладала определенными устойчивостью и стабильностью, обеспечивающимися паритетом в военной сфере и особым геостратегическим положением противоборствующих сторон.

В настоящее время геополитическая структура мира находится в переходном состоянии – биполярная модель мироустройства ушла в прошлое, а тот вариант мирового порядка, который должен прийти ей на смену, находится пока лишь в стадии становления. Геополитическая модель современного мира, таким образом, представляется иерархическим полицентрическим образованием с одним лидирующим центром и выраженной тенденцией к формированию второго. В динамическом отношении – это неустойчивая транзитная многополярность со смещенным фокусом, стремящаяся к биполярности, вместе с тем тенденции развития системы пространственно-силовых отношений в мире уже сейчас могут быть предметом серьезного научного прогнозирования.

Результаты прогноза и построения сценариев развития геополитической структуры мира можно представить в виде нескольких геополитических моделей мироустройства, которые, в свою очередь, классифицируются следующим образом:

1. Модель однополюсного мира, во главе которого стоит одна мировая держава (США). Источником этой точки зрения на геополитическую структуру мира является вывод о том, что, выйдя победителем из холодной войны, Соединенные Штаты закономерно остались единственной сверхдержавой, способной контролировать судьбы мира. Вариант развития такой модели предусматривает следующее:

– во главе мира стоит сверхдержава (США), играющая роль мирового жандарма, реализующая свои национальные интересы по всему миру;

– ступенькой ниже стоят союзники США (страны – члены НАТО, Япония, Израиль и некоторые др.);

– далее идут нейтральные государства, признающие навязанные США «правила игры».

2. Модель однополюсного мира, при которой роль мирового арбитра выполняет всемирная организация. Один из вариантов развития системы пространственно-силовых отношений по этому сценарию предусматривает:

– наличие всемирной (главной) организации, которой может стать реформированная ООН;

– формирование региональных структур всемирной организации (ОБСЕ, СНГ, организации и структуры, аналогичные ОБСЕ и СНГ в Африке, Азии, Америке, Австралии и Океании);

– сохранение государств, которые в зависимости от места, роли, геостратегического положения и экономического состояния смогут входить в одну мировую и в одну или несколько региональных структур.

Авторы предлагаемого сценария считают, что всемирная организация в этом случае должна заниматься разработкой и претворением в жизнь важнейших концепций для решения проблем совершенствования стабильности в мире, решением экономических, экологических, культурных, информационных и социальных проблем, анализом и прогнозированием обстановки в регионах мира, разработкой и принятием решений на конкретные действия по сохранению и восстановлению мира. Региональные структуры в этом случае должны анализировать и прогнозировать развитие обстановки в своем регионе, разрешать в рамках своих полномочий региональные споры и конфликты, давать предложения всемирной организации по решению проблем мирового масштаба.

3. «Цивилизационная» многополюсная модель мироустройства. Она предполагает структуризацию системы пространственно-силовых отношений исходя из деления мира на ряд локальных цивилизаций (культурно-исторических типов). В этом случае геополитическая структура мира имеет следующую конфигурацию:

– славяно-православная (по другим взглядам – евразийская) цивилизация, во главе которой стоит Россия;

– западная цивилизация во главе с США (концепции атлантизма, мондиализма, нового мирового порядка). Предлагается, что существует вероятность раскола этого геополитического блока на два: с одной стороны – США, с другой стороны – Западная Европа во главе с Германией;

– исламская цивилизация на Юге. Здесь пока нет явного политического лидера, способного объединить исламскую цивилизацию, но объединение в перспективе исключать нельзя. На роль объединительной идеи для Юга претендуют: экспорт исламской революции (Иран), пантюркизм (Турция), идея арабского единства (Сирия), ваххабизм (Саудовская Аравия), исламский социализм и др.;

– буддийская цивилизация на Востоке (Япония, Китай, Южная Корея). В перспективе здесь также возможно формирование мощного союза с самой благоприятной геополитической перспективой;

– периферийные цивилизации (африканская, латиноамериканская). В настоящее время страны Африки и Латинской Америки не играют существенной роли в мировом соотношении сил, однако динамика их развития, рост численности населения позволяют судить о том, что в XXI веке роль этих цивилизаций станет более существенной.

При этом подходе к моделированию считается, что геополитические блоки, построенные по цивилизационному признаку, являются примерно равными по мощи полюсами.

4. Региональная многополюсная геополитическая модель мироустройства. Под таким многополюсным миром в современной геополитике подразумевают такую его модель, которой свойственны следующие черты:

– мир разделен на группы стран, находящихся в географической близости друг от друга;

– в каждой группе стран есть «лидер» (региональная «сверхдержава»), вокруг которого они по тем или иным причинам объединяются;

– страны одного региона проводят скоординированную военную и экономическую политику;

– эти страны, объединенные вокруг «полюса» и замкнутые на решении своих внутрирегиональных проблем, относительно инертно реагируют на большинство вопросов международной жизни[319].

В настоящее время полным ходом идет формирование таких «полюсов», где в качестве лидеров выступают: США – для Северной Америки и Западной Европы; Германия – для Центральной Европы; Россия – для «постсоветского» пространства; Китай – для Юго-Восточной Азии; Япония – для Азиатско-Тихоокеанского региона. В отдельных регионах борьба за лидерство продолжается. Так, для мусульманского мира характерна борьба за лидерство между Турцией, Ираном и Саудовской Аравией, а на Ближнем Востоке на роль лидера претендует Израиль.

В борьбе за лидерство «великие державы», безусловно, имеют преимущество. Между тем нельзя не учитывать и тот факт, что сегодня у великих держав меньше, чем раньше, возможностей использовать традиционные факторы могущества для достижения своих целей, поскольку многие другие самостоятельные государства стали более сильными «игроками на геополитическом поле». Как считают специалисты, тому содействовали по меньшей мере пять тенденций:

– рост экономической взаимозависимости стран, народов и регионов мира;

– укрепление различного рода транснациональных экономических сил и систем;

– усиление националистических амбиций многих политически и экономически незначительных государств;

– распространение современных промышленных технологий по странам с различными укладами и политическими режимами;

– ускорение динамики международных отношений.

Очевидно, что традиционные рычаги власти, такие как экономическое влияние и военная сила, продолжают играть важную роль, однако возрастает значимость политического использования нетрадиционных рычагов, действие которых основано на культурном, идеологическом и институциональном влиянии. Так, прямое применение силы с целью реализовать экономические преимущества стало для индустриально развитых стран слишком дорого и опасно. Преобразование экономического потенциала в военную мощь тоже стало политически и экономически неоправданным[320].

5. Новая биполярная геополитическая структура мира моделируется следующим образом:

– на вершине мировой иерархии будут располагаться две сверхдержавы – США и Китай;

– следующие за ними позиции будут занимать, по разным прогнозам, Германия, Россия, Индия, Индонезия, Япония, Бразилия, Великобритания, Франция – великие державы регионального уровня;

– ниже по иерархии расположатся такие страны, как Италия, Украина, Иран, Таиланд, Южная Корея, Мексика, Аргентина, Испания;

– самый нижний уровень будут занимать остальные государства.

Кроме государств – элементов этой системы международных отношений, в ней наличествуют такие элементы, как межгосударственные образования.

Подводя итоги сказанному, следует отметить, что: во-первых, геополитическая структура мира может носить как устойчивый, так и нестабильный, переходный характер; во-вторых, на современном этапе исторического развития геополитическая структура мира находится в переходном (бифуркационном) состоянии; в-третьих, с точки зрения теории геополитики сегодня геополитическая структура мира характеризуется переходом от биполярного мироустройства, основанного на формационных критериях, через региональную и цивилизационную многополярность к новой биполярной модели, в основе которой будет лежать классическое геополитическое разделение мира на континентальный и морской блоки, сопряженное с формированием соответствующих цивилизационных пространств.

Динамика развития геополитической структуры мира может быть охарактеризована через категорию «геополитические процессы». Они в свою очередь (как уже отмечалось в первой главе исследования) представляют собой существенные изменения пространственно-силового равновесия в тех или иных регионах и мире в целом, вызванные распадом или образованием геополитических субъектов, а также изменением параметров их геополитических пространств. Геополитические процессы многочисленны и многообразны. Они различаются по масштабам (локальные, региональные, глобальные) и по значимости для обеспечения безопасности (конфронтационные и миротворческие, стабилизационные и дестабилизационные, конструктивные и деструктивные и т. д.). Геополитические процессы также в различной степени влияют на геополитическую структуру мира. Неравнозначны они и по отношению друг другу: одни из них являются определяющими, другие – выступают в форме ответной реакции на них.

В современном мире определяющими становятся процессы глобализации, которые, в свою очередь, порождают процессы интеграции, фрагментации, регионализации и сепаратизма.

Все эти процессы диалектически связаны между собой. В современном мире имеет место двуединый процесс, состоящий из двух мощных, но противоположных тенденций: центростремительных или интеграционных, с одной стороны, и центробежных или дезинтеграционных, децентралистских – с другой стороны. Это своего рода двустороннее движение: в одном направлении идет процесс интернационализации и глобализации, а в другом – процесс децентрализации и автономизации. При этом доминирующей тенденцией остается глобализация.

Итак, в самых общих чертах: глобализация – это геополитической процесс, отражающий растущую взаимозависимость стран и народов, тенденцию к установлению единых стандартов поведения в экономической, политической, информационной и культурной сфере. Характерными чертами процессов глобализации сегодня являются:

1) зависимость реализации интересов конкретных граждан от действий и решений, принимаемых далеко за пределами их собственных стран другими правительствами или международными организациями;

2) обострение противоречий между традиционной функцией государства по обеспечению собственного суверенитета и императивами свободного потока информации, зависимостью национальных органов власти в принятии политических решений от общей обстановки во всемирной политической системе, мировой экономике, мировом сообществе;

3) появление наряду с национальными государствами новых факторов мирового политического процесса – транснациональных организаций и сил, действующих независимо от государств;

4) создание благодаря развитию телекоммуникационных и информационных технологий нового глобального, всепланетарного пространства-времени – пространственно-временной инфраструктуры единой всепланетарной цивилизации.

На проходившей в Азиатско-Тихоокенском центре изучения проблем безопасности (Гонолулу, США) в феврале 1999 года конференции, посвященной проблемам глобализации в Азии, участниками были отмечены следующие особенности этих процессов:

– беспрецедентная экономическая взаимозависимость между субъектами геополитического пространства, связанная с массовыми перемещениями капиталов и технологий через государственные границы;

– появление новых субъектов, бросающих вызов национальным государствам, таких как неправительственные организации, транснациональные корпорации и даже финансовые рынки;

– растущее давление на государства с целью обязать их следовать международным стандартам правления (транспарентность, ответственность, законность);

– появление вестернизированной международной культуры, подрывающей национальные устои и традиционные ценности незападных государств;

– рост масштабов транснациональных проблем и угроз[321].

Единые по своему значению для формирования геополитической структуры мира процессы глобализации могут условно подразделяться на ряд компонентов. Так, сегодня принято выделять экономическую, политическую, информационную и культурную глобализацию. Достаточно сложно однозначно утверждать, какие из этих процессов возникли вначале, а какие явились их следствием. Вместе с тем большинство специалистов сходятся во мнении, что экономическая глобализация является первичной по отношению к остальным процессам. Она протекает особенно стремительно, бросая вызов сложившемуся мироустройству, которое обнаруживает явную слабость перед новыми реалиями. Экономическая глобализация – это особая стадия интернационализации экономической жизни, что подтверждается следующими обстоятельствами:

во-первых, взаимосвязанность хозяйственной деятельности в настоящее время охватила все страны мира, стала глобальной. Переливающиеся из страны в страну потоки товаров и услуг, капиталов и людей, глобальные системы коммуникаций и информации, деятельность международных экономических и финансовых организаций и корпораций образовали ткань глобальной экономики, в которую в большей или меньшей степени вплетены все без исключения национальные экономики.

Достигнутая степень экономической глобализации превзошла многие смелые прогнозы. Отношение мирового экспорта товаров и услуг к совокупному валовому внутреннему продукту всех стран составляло в 1996 году, по статистике ООН, около 22 %. Однако, по мнению многих экономистов, эта величина не отражает истинного значения глобальной экономики.

Достигнуто уже новое качество интернациональной взаимозависимости и кооперации, позволяющее говорить о глобальной экономике как особом феномене современной истории. О его возникновении свидетельствует даже не столько гигантские масштабы и доли экспорта товаров и услуг, сколько вывоз капиталов, торговля правами собственности в виде ценных бумаг, банковских депозитов, долговых требований и обязательств. Обороты на международном фондовом и валютном рынках в десятки, а то и в сотни раз превышают торговые обороты. В 1997 году оборот мировой торговли акциями оценивался в 40 трлн долларов, а сумма покупок и продаж валюты между странами в рамках «игры» на разнице курсов и процентных ставок (валютный и процентный арбитраж) достигала 400 трлн долларов. В этом же году совокупный внешний долг развивающихся государств составил почти 2,2 трлн долларов, а общая сумма капиталов, вывезенных за все годы из ведущих индустриальных держав мира (в виде прямых и портфельных инвестиций), вероятно, превысила 10 трлн долларов;

во-вторых, с отказом от командно-административной системы, господствовавшей в социалистических странах, рыночные отношения стали универсальной формой хозяйственной жизни и экономического взаимодействия стран, а тенденция к либерализации внешнеэкономической деятельности набрала дополнительную силу.

Увеличение однородности и открытости экономических систем придало дополнительный импульс процессу интернационализации производства и обмена.

Наконец, в-третьих, произошли существенные изменения в самой структуре глобальной экономики. Усилилась мощь и влияние промышленных и банковских транснациональных корпораций, которые превратились в главную движущую силу процесса глобализации, а традиционные ее субъекты – национальные государства – оказались во многих отношениях потесненными. В 1997 году насчитывалось 53 тыс. транснациональных корпораций (ТНК) с 450 тыс. иностранных филиалов. На долю этих структур приходилось до одной трети мирового экспорта (около 2 трлн долларов). ТНК – главный элемент той соединительной ткани, которая образует глобальную экономику.

Значительный прогресс был достигнут в формировании и функционировании региональных интеграционных группировок, особенно в Европе. Неотъемлемой частью глобальной экономики стали международные экономические, торговые и финансовые организации, регулярные встречи глав ведущих держав, причем усиливается их регулирующее воздействие на международные экономические отношения, принятие правил и стратегии их развития[322].

Экономическая глобализация – объективный, в целом закономерный процесс, но она имеет также и целый ряд негативных последствий для стабильного развития государств. Среди них: увеличивающийся разрыв в уровне экономического развития между индустриальными и развивающимися странами, значительные социальные издержки участия большинства стран в складывающемся международном разделении труда, снижение роли государства в регулировании экономических отношений, «долларизация» мировой экономики. Последняя тенденция не только дает США значительные преимущества в глобальной экономической конкуренции (за счет беспроцентного кредитования американской экономики), но и резко обостряет еще одну проблему, чреватую глобальными катаклизмами. Речь идет о так называемых «виртуальных финансах».

Рост числа спекулятивных операций на международных валютных рынках приводит к появлению фиктивных финансовых ресурсов, подобных фальшивым денежным средствам, не имеющим под собой никакого реального обеспечения, но ничем не отличающихся от «настоящих» денег, определяющих финансовую мощь государства. Абстрактный характер манипулирования финансовыми инструментами ведет к тотальной спекуляции, к символической, виртуальной форме фиктивного капитала, его отрыву от функционирования и движения реального материального производства. Растет опасность мирового финансового краха. Виртуальные технологии в сфере финансовой экономики обретают признаки независимого и самодостаточного фактора, несущего экономическую угрозу[323].

Политическая глобализация является результатом изменений в международных политических отношениях, происшедших в период после окончания холодной войны. Она заключается в распространении по всему миру идей демократического политического устройства, создании региональных политических союзов, членство в которых обусловлено приверженностью демократическим ценностям. Все активнее развертывается кампания по защите индивидуальных прав человека, вне зависимости от того, в какой стране и по каким внутренним законам проживает человек. Государства с тоталитарными, а иногда и с авторитарными политическими режимами постепенно изолируются от мирового сообщества, против них вводятся санкции, проводятся военные операции.

Процессы политической глобализации привели к появлению на Западе концепций «ограниченного суверенитета» и «гуманитарной интервенции». Согласно этим концепциям полномочия органов государственной власти по отношению к своим гражданам больше не является безграничными, и в случае нарушения прав человека в этих странах международное сообщество вправе осуществить вмешательство во внутренние дела такого государства. События в Косове – первый, но, видимо, не последний пример практики реализации подобных концепций. Об опасности изменения основополагающих принципов международного права предупреждал, в частности, министр иностранных дел России И. С. Иванов: «…это – тупиковый путь, а вернее, возврат к конфронтационному миру»[324].

Информационная глобализация ассоциируется прежде всего с появлением глобальной компьютерной сети Интернет. Однако данное событие явилось лишь логическим продолжением процессов формирования глобального информационного пространства.

Развитие современной человеческой цивилизации определяется тремя глобальными силами:

Эта форма глобализации в отличие от экономической и политической не обязана своим появлением окончанию холодной войны. Она явилась следствием революционного прорыва в области информационных технологий. Спутниковое телевидение, мобильная космическая и сотовая телефонная связь и, наконец, Интернет позволили значительно увеличить и ускорить потоки информации.

Информационная глобализация одновременно и самый полезный, и самый опасный компонент глобализации. Ее полезность заключается в том, что плодами тотальной информатизации может пользоваться любой житель планеты, если имеет компьютер и выход в Интернет. Опасность же таится в абсолютной неподконтрольности информационных потоков со стороны большинства государств. Для современной информации не существует государственных границ, поэтому проблема национального суверенитета в данном случае стоит наиболее остро. Кроме того, владение и управление мощными информационными потоками – крайне дорогостоящее дело, которое находится в руках лишь наиболее богатых государств и отдельных крупных бизнесменов.

Использование сети Интернет для совершения коммерческих операций несет в себе новую угрозу – возможность несанкционированного доступа к базам данных с целью похищения денежных средств или просто нанесения ущерба конкурентам. Решение проблемы уязвимости информационных сетей будет оставаться одной из важнейших задач эпохи глобализации еще довольно долгое время.

Культурная глобализация, в свою очередь, является закономерным следствием появления предыдущих трех форм глобализации. Первоначально большинство аналитиков прогнозировали, что в процессе межнационального общения постепенно сложится универсальная общечеловеческая культура. Однако процессы культурной глобализации протекают не столь активно, как процессы в экономической и политической сферах. Национальные культуры усиленно «сопротивляются» привнесению извне любых чуждых данной цивилизации ценностей. Культурная же глобализация идет не по пути формирования универсальной человеческой культуры, а в направлении создания новых, вненациональных типов культур.

Профессор социологии Бостонского университета (США) П. Л. Бергер выделяет четыре типа глобальной культуры. Первый тип – «давосская культура» – объединяет людей, задействованных в сфере крупного бизнеса, связанного с международными экономическими отношениями. Второй тип – «культура интеллектуального клуба». Этот тип объединяет представителей научной и творческой интеллигенции разных стран, членов международных неправительственных организаций. Третий тип получил название «культура Макдоналдса». Это фактически вестернизированный вариант массовой культуры, распространенной в основном в молодежной среде по всему миру под влиянием американского кинематографа, поп-музыки и молодежной моды. К четвертому типу П. Л. Бергер относит «культуру евангелического протестантства», распространяемую по всему миру христианскими миссионерами. Он же приходит к заключению, что все четыре типа «глобальной культуры» по природе своей западные, обычно американские, и имеют непосредственное отношение к английскому языку[325].

Глобальная культура по большей части соседствует с национальной и часто даже не вступает с ней в конфликт. Многие представители «незападных» стран являются одновременно носителями и глобальной, и национальной культуры. Тем не менее противодействие вестернизации (под видом общечеловеческой культуры) имеет тенденцию к нарастанию и в условиях доминирования культурно-цивилизационной формы геополитического противоборства может послужить катализатором формирования нового противостояния The West against the Rest (Запад против остального мира).

Логическим продолжением явления глобализации выступают процессы интеграции. Интеграционные процессы возникают тогда, когда несколько государств стремятся создать для себя более благоприятные условия для существования в эпоху глобализации.

Под интеграцией в самом общем виде понимается восстановление, восполнение, объединение в целое каких-либо частей и элементов. В практической геополитике интеграция также предлагает выравнивание уровня развития интегрируемых политических субъектов. Интеграция структурно включает в себя:

– военную интеграцию – процесс сопряжения, унификации, слияния военных структур государств-участников;

– политическую интеграцию – внутреннее состояние общества, государства, межгосударственных отношений, характеризующееся большим объемом и высокой интенсивностью взаимосвязей и взаимодействий;

– экономическую интеграцию – процесс взаимного сближения, приспособления и объединения предприятий, отраслей и даже национальных экономик разных стран, который обеспечивается концентрацией и переплетением капиталов, проведением согласованной экономической политики. (Характерным примером интеграции является создание Европейского союза.)

Вместе с тем в политике США и их союзников в последние годы все больше проявляется тенденция к осуществлению концепции «избирательной интеграции», когда интеграционные процессы в западном мире всячески поощряются, а в других регионах, например, на постсоветском пространстве, искусственно тормозятся.

Оборотной стороной глобализации и интеграции является обострение этнических, религиозных и культурных проблем. Функционально это явление выступает в форме геополитических процессов регионализации и роста политического сепаратизма. Эти процессы также являются прямым следствием глобализации, своеобразным ответом на ее вызовы.

Явление регионализма заключается в создании региональных структур с целью координации национальных интересов геополитических субъектов в сфере политики, экономики, военного дела. Особенностью же современного этапа исторического развития является то, что на смену прежнему регионализму развивающихся стран приходит регионализм развитых стран. Здесь уже упоминалось о создании региональных структур в Европе. Также следует отметить активизацию процессов регионализации в Азиатско-Тихоокеанском регионе, попытки создания региональных структур в рамках СНГ.

Смысл процессов регионализации заключается в объединении усилий группы геополитических субъектов с целью создания условий для преодоления негативного воздействия процессов глобализации на развитие государств и народов. Условием эффективного функционирования региональных структур является географическая, культурно-цивилизационная и социально-экономическая близость участвующих стран.

Другой формой противодействия процессам глобализации является территориальное, экономическое, национально-этническое, религиозное обособление отдельных групп людей, полагающих, что таким образом легче обеспечить экономическое и политическое развитие. Это явление известно как сепаратизм. Сепаратизм представляет собой действия, направленные на обособление (отделение) той или иной части политического образования от целого. Он проявляется в виде стремления автономий, национальных меньшинств, регионов или отдельных групп населения получить государственную самостоятельность.

Современный сепаратизм, как политическая программа и как насильственные действия, основывается на ложно трактуемом принципе самоопределения: каждая этническая общность должна иметь собственную государственно оформленную территорию. Однако самоопределение, особенно для этнических групп, – это всегда отторжение общего государства, политическое и культурное разделение[326].

Необходимо отметить, что процессы активизации национального сепаратизма наиболее характерны для стран, которые по различным причинам пока не смогли найти себя в условиях глобализации.

Рассмотренные в данной части геополитические процессы с точки зрения современной России носят скорее деструктивный, чем конструктивный характер. В условиях геополитического противоборства действия геополитических соперников России направлены на недопущение реинтеграции постсоветского пространства, вовлечение нашей страны в глобальную экономическую систему на невыгодных условиях, поощрение политического сепаратизма отдельных субъектов Российской Федерации.

Система международных отношений претерпевает существенные изменения. Эти изменения способствуют модификации параметров национального суверенитета. Однако, несмотря на эти тенденции, независимые государства остаются фундаментальными элементами международной системы, и каждое государство стремится защищать свою независимость, обеспечивать национальную безопасность. Кроме того, каждая страна стремится разработать собственное понимание нового мирового порядка, найти свое место в формируемой геополитической структуре мира.

В декабре 1983 года по инициативе Генерального секретаря ООН была создана Международная комиссия по окружающей среде и развитию (МКСОСР) под руководством премьер-министра Норвегии Гру Харлем Брунтланн. В 1986 году Комиссия представила доклад «Наше будущее»[327], который показал – будущего у нас нет. Приведу некоторые выводы Комиссии:

1. За последние столетие взаимоотношения между человеком и планетой (читаем – и природой планеты. – Л. И.), обеспечивающей его жизнедеятельность, в корне изменились – возникла угроза существования цивилизации.

2. За последние 100 лет темпы потребления и, следовательно, экономический рост сильно возросли. В производство было вовлечено столько ресурсов, сколько за все прошлые века существования человека.

3. Процессы экономического роста, не согласованные с возможностями природной среды, явились причиной возникновения тенденций, влияние которых ни планета, ни население выдержать долго не смогут.

4. Экономический рост разрушает природную среду, приводит к экологической деградации, а это, в свою очередь, подрывает процесс экономического роста.

5. В настоящее время регионы мира сталкиваются с риском необратимого разрушения окружающей среды, который грозит уничтожением основ цивилизации и исчезновением живой природы Земли.

6. Нужен новый подход к развитию, который обеспечил бы сохранение развития Человека во взаимодействии с окружающей его средой не в нескольких местах и на протяжении нескольких лет, а на всей планете и в длительной перспективе.

Итак, смертный приговор не только человечеству, но и всей жизни на планете по имени Земля вынесен. В Комиссии Брунтланн были настоящие ученые с мировыми именами, и они сказали человечеству правду.