ТЕНИ В НОЧИ

13 января 1989 г.

Пиджен-Лейк. Пол Баррингтон, бывший член совета Эшленда на пенсии, был доставлен в мемориальную больницу района Хейворд после сердечного приступа. Его жена сказала, что вокруг их уединенного фермерского дома девятнадцатого века происходили "забавные вещи". Что ее муж увидел какую-то "странную фигуру", ошивающуюся возле флигеля, и погнался за ней с дробовиком. Он был найден в снегу почти без сознания своей женой. Следы, найденные в занесенном поблизости снеге, были названы помощником шерифа "мягко говоря, любопытными"...

Вырезки из газет все не заканчивались. Кенни пытался переварить все, что мог, хотя ему очень хотелось выплюнуть большую часть этого. И не потому, что он ничему из этого не верил, а потому, что верил. Потому что он видел нить, связывающую все это, то, что Годфри хотел, чтобы он увидел. И видя это, чувствуя, как оно притягивает к себе, понимая это, ему стало физически плохо. Конечно, возможно, что-то из этого было чушью и преувеличением, но не так много, думал он. Неделю назад он бы посмеялся над всем этим, но не сейчас. Не после того, что он испытал на поле Эзрена прошлой ночью.

Его рассудок требовал, чтобы он все это отверг, но он просто не мог.

Что-то сломалось в нем, и у него не было другого выхода, кроме как поверить в прочитанное.

- Мне кажется, - сказал он, - что вы, местные, долгое время хранили скверную тайну, надеясь, что правда не выйдет наружу.

Годфри согласился с этим.

- Дело в том, Лу, что мы уже много лет знаем, что что-то нужно делать, но я думаю, что никто не хотел заикнуться об этом первым.

- Что ж, теперь у нас нет особого выбора.

Чтобы рассмотреть материалы до мельчайших подробностей, потребовались бы часы, поэтому Кенни продолжал бегло просматривать статьи, перечитывая то, что привлекало его внимание. То, что, как он считал, позже проявится в кошмарах и бессонных ночах. Кенни нашел интересную вырезку из журнала "Beyond Science", который, по-видимому, был своего рода журналом о паранормальных явлениях 1940-х годов. Он начал читать.

...И этот неуловимый и интересный лакомый кусочек родом из Верхнего Среднего Запада. По всей видимости, в округе Бейфилд, штат Висконсин, прошлым летом в реке Намекагон недалеко от городка Хеймаркет было обнаружено самое необычное тело. Тело было сильно разложено и, вероятно, долгое время находилось в воде, но оказалось, что это был мужчина или что-то вроде мужчины. Помощники шерифа и местные жители, выловившие странный труп, утверждали, что он был ужасно деформирован и лишь слегка походил на человеческий. У него отсутствовали левая нога и правая рука, и его сильно потрепали рыбы и местные дикие животные, но мистер Джон Понсе из Хеймаркета сказал: "Я бы не назвал это существо человеком... его лицо было просто ужасным, а кости, торчащие из плоти, не были похожи на кости, которые я видел раньше". Понсе добавил, что его лицо было большим и деформированным, глаза посажены в глубокие костлявые впадины, а челюсти увеличены до ужасающих крайностей. Официальные лица заявили, что тело было просто искажено из-за разложения и газов, но Понсе не согласился с этим. "Время от времени, - сказал он, - в этих местах находят разные останки, и на них просто ужасно смотреть. Кем бы они ни были, это не люди как таковые". Этот инцидент напоминает о костях, обнаруженных в округе Бейфилд около пятнадцати лет назад... кости, которые были странными и удлиненными, с черепом, который был плоским и напоминал звериный череп. Кости, которые, как утверждали местные власти, должно быть, принадлежали некоему фанатику шоу уродов, хотя другие утверждали, что это были кости представителя какой-то неизвестной расы троглодитов, населяющей этот регион...

Кенни прочел это, и ему в голову пришла одна мысль. Он подумал, что большинство людей по всей стране, которые читали эти статьи в то время, либо были достаточно сумасшедшими, чтобы поверить в написанное, либо имели слишком много здравого смысла, чтобы усомниться во всем этом. Он начинал чувствовать себя смесью обеих этих крайностей, потому что он должен был поверить, но его разум подсказывал ему, что его сбили с толку, что такого не может быть. К фотокопии была прикреплена небольшая выдержка из "Журнала фольклорного общества Висконсина". С тяжелым сердцем и желанием бросить это дело, он прочитал ее.

Что особенно интересно, так это возраст этих легенд. Похоже, что в округах Бейфилд и Сойер существует цикл мифов, зародившийся более чем двести лет назад. Цикл, который продолжается по сей день. Абсолютная вера среди местных жителей в расу ночных существ, которые, очевидно, выходят из-под земли через грязь и воронки, чтобы совершать набеги на кладбища и поедать трупы. Это очень напоминает арабские сказки о гулях, которые якобы раскапывают одинокие могилы и пожирают трупы и неосторожных путников...

Кенни вздохнул, сунул все бумаги обратно в конверт и покачал головой. Он закурил, игнорируя знаки, запрещающие такие вещи, и просто уставился на Годфри.

- Ладно, ты прожил здесь всю свою жизнь... ты когда-нибудь действительно видел одного из этих людей? Я имею в виду во плоти?

- Да, но только мельком. Хотя я не сомневаюсь, что они существуют. Нет сомнений в том, что они здесь уже много лет, - Годфри вздохнул. - Я больше не беспокоюсь о добавлении фактов к этому файлу, и когда я сказал тебе, что смотрители кладбища в этих местах, как правило, скрывают ограбления могил и тому подобное, я имел в виду это. Но я скажу, что за последние двадцать лет или около того мы получили меньше сообщений об активности этих объектов. Может, они вымирают, а может, просто стали умнее. Я не знаю. Честно говоря, и не хочу знать.

Как полицейский может так относиться к подобному? Кенни задумался об этом, но потом он понял, он честно признался себе, что, будь он на протяжении многих лет на месте Годфри или любого другого копа, он, вероятно, занял бы ту же самую позицию. Что еще на самом деле можно было сделать? Если начнешь копать это, обязательно столкнешься с гневом местных жителей, и ты не дождешься никакой помощи от других полицейских, которые знали обо всем, потому что они жили в отрицании. Это означало, что тебе придется обратиться к властям штата за помощью... и что ты сделаешь после того, как они перестанут над тобой смеяться?

- Елена Бласден рассказала довольно дикие сказки, - сказал он шерифу. - Мне интересно, насколько это все правда.

Годфри пожал плечами.

- Об этом можно только догадываться. Большая часть того, о чем она говорила, было до меня. Но то, что одного из них сбила машина... это правда. По крайней мере, так думал мой предшественник Альберт Сасскинд. Он на самом деле ничего из этого не видел воочию до поры до времени, но у него есть отчеты о вскрытии в этом файле, если тебе интересно.

- Мне все равно, - сказал Кенни.

И Годфри решил сам ему рассказать.

- Это случилось еще в начале двадцатых годов. Какой-то парень по имени Хейнс или Хайнс направлялся из Эшленда в Беллак, и перед его машиной внезапно кто-то выскочил. Он врезался в него и убил... по крайней мере, одного из них.

- Одного из них?

- Их было двое, - сухо сказал Годфри. - Взрослая женщина и ребенок. Ребенок погиб мгновенно, мать только пострадала. Ей переломало ноги, я так понимаю. Ребенок был мужского пола, и в агонии его вырвало тем, что коронер позже идентифицировал как человеческие органы...

Хейнс или Хайнс перенес легкий сердечный приступ и был доставлен в больницу, где вскоре полностью выздоровел. Тело ребенка после вскрытия кремировали. Взрослая женщина была доставлена ​​в Центральную государственную больницу для душевнобольных и помещена в частную охраняемую палату.

- Она прожила почти месяц, - сказал Годфри. - А потом она умерла при родах.

Кенни чуть не упал со стула.

- Ты имеешь в виду, что эта гребаная тварь была беременна?

Годфри кивнул.

- По словам Компа, тогдашнего шерифа, она родила что-то похожее на личинку... что-то белое и склизское, мяукающее, как кошка. Она умерла в течение недели. Комп никогда не видел ребенка. Но тамошний док сказал лишь то, что одни твари рождены ходить, а другие – ползать.

Кенни затянулся сигаретой, понимая, что, приехав в Хеймаркет и округ Бейфилд, он открыл самую большую и уродливую банку червей в истории полиции штата. У него было чувство, что эта вонь будет преследовать его вечно.

Много лет назад, когда ее сестра Мэй все еще топтала землю, а не кормила червей на кладбище округа, Елена Бласден собиралась вместе с ней и парой других старушек – Мами Ларош, Дороти Палекин – раз в месяц и устраивала то, что ее мать называла "чаепитием", а ее отец - "девичником". Елена всегда считала это больше девичником, чем чаепитием, потому что еще до конца мероприятия они успевали перетереть косточки всем в округе, и никакая грязь не оставалась незамеченной. Они лакомились небольшими бутербродами, пили чай и кофе и подробно обсуждали местные новости. Когда Елена была в особенно хорошем расположении духа, она иногда даже приглашала Ренни Фикс, но не часто, потому что считала Ренни дурочкой, так же как и всех ее родственников.

Во время сплетен часто поднималась тема семьи Эзрен, и часто пересказываемые сказки повторялись снова и снова, обычно шепотом, как будто дамы боялись, что их подслушают. Всякий раз, когда Ренни присутствовала на девичнике, она повторяла ту же историю, которую бабушка рассказывала ей много-много лет назад, когда на щеках Ренни все еще лежал девичий румянец. Держись подальше от поля Эзренов, если не хочешь неприятностей, маленькая мисс, - говорила Ренни, вспоминая слова своей бабушки и как можно точнее подражая ее интонации после того долгого лета и долгих зим, прошедших с ее девичества. Те, что снизу, выползают при свете луны, как черви после проливного дождя. Они ищут детей, которых смогут утащить в свои берлоги и ямы. Смотри, чтобы ты не стала одной из них, иначе станешь похожа на них... будешь ползать по черной земле и питаться мертвыми тварями. Если увидишь, что они смотрят в твое окно в ветреную ночь, не смотри им в глаза, или они заберут тебя с собой, а ты этого не хочешь, ведь так?

Она рассказывала эту историю у Елены дома, и старушки слушали, сжав губы и широко раскрыв глаза. Дети внутри них снова пугались, так же как в далеком детстве. Это были общие страхи. Как только озвучивалась эта история – Елена считала, что единственная причина, по которой она приглашала Ренни, заключалась в том, что она была достаточно глупа, чтобы поднимать эту тему каждый раз, - она ​​была дополнена, додумана, приукрашена и завершена комбинацией дважды рассказанных историй, местных сплетен и небылиц.

Мами практически пускала слюни на каждую ненормальную и ужасную деталь, в то время как Дороти приходилось выходить, чтобы подышать воздухом, потому что ее сердце бешено колотилось, а голова кружилась. Елена знала, что этого следовало ожидать, потому что в свои семьдесят четыре она была такой же чувствительной, как и в четырнадцать.

Где-то в процессе девичника, когда цикл деревенских мифов начинал повторяться, все внимание обращалось к Елене. Мэй настаивала на том, чтобы она поделилась тем, что знала, и Елена с радостью соглашалась.

- Моя бабушка говорила, что это все происходило еще тогда, когда она была девочкой, обычно в течение долгого сухого лета, когда свирепствовали клещи, а луна становилась оранжевой, как тыква, в ясные ночи. Бывало, один из них рождался в нормальной семье, и очень часто мать не переживала роды. Это было кровавое и ужасающее зрелище. Моя бабушка говорила, что видела это один раз, только один раз. Она была там, где не должна была быть, и видела вещи, которые не должна была видеть. Будучи фермерской девчонкой, она не была так наивна, как городские девочки, в отношении процесса родов. Она видела много жеребят, телят и поросят, рожденных до срока, и присутствовала при рождении двух своих сестер. Тайна жизни не является загадкой для девушки, живущей на ферме. Поэтому она заглянула в окно избы, где рождалась одна из этих тварей, и то, что она увидела, заставило ее убежать. Я спросила ее, что она увидела, и она сказала, что то, что вышло из этой бедной женщины, было больше похоже на личинку, чем на человеческое дитя. В те дни такими вещами занималась акушерка, женщина по имени Старнс или Стернс, я уже не помню. Когда рождалось нечто, что было больше ползучей тварью, чем человеком, она уносила его на закате на поле Эзрена и оставляла там. Достаточно скоро его крики выманивали остальных из их нор, словно зов любви и кровь, взывающая к крови.

Еще долго после того, как шериф и Кенни уехали, Елена сидела и размышляла над разными вещами. Хотя она была старой, очень старой, и ее жизнь подходила к концу, ее память была по-прежнему острой, как ее язык. Те чаепития последний раз были пятнадцать лет назад, и она была единственной, кто из них выжил. Мами Ларош умерла в доме престарелых в Эшленде десять лет назад, а Дороти Палекин умерла за три года до этого после инсульта во время сбора малины. Мэй умерла шесть лет назад, когда мирно спала.

Осталась только Елена, постаревшая и усталая, ужасно усталая, проводившая дни, вспоминая утраченное прошлое и лица, давно ставшие призраками. В эти дни ее тело ныло от чего-то ужасного, а сегодня в груди стало очень тесно. Может быть, слишком много волнения, а может, пора просто закрыть глаза.

В любом случае, она смирилась с этим.

Они воздерживались от возвращения на ферму Эзрен сколько могли. Или, может, Годфри воздерживался. Не то чтобы Кенни не терпелось вернуться в тот дом или что-то в этом роде, но у него была работа. Годфри, однако, никуда не торопился. На машине шерифа они проехали мимо поместья Эзрен и через высокие арочные ворота кладбища округа Бейфилд.

- Есть еще кое-что, - сказал Кенни. - То, что упомянула Елена Бласден. Ребенок Женевьевы Кроссен. Что-то насчет ребенка Женевьевы Кроссен.

Годфри кивнул.

- Да, это настоящая небылица. Но, полагаю, раз уж я открыл тебе душу округа, ты должен знать и об этом.

Годфри повел автомобиль по извилистой грунтовой дороге, миновал новые участки кладбища с красновато-изумрудными надгробиями и медными подставками для флагов, затем немного спустился вниз, где находились более древние участки. И здесь, решил Кенни, начинается настоящее кладбище. Оно петляло между холмами, поросшими дубом и болиголовом, многолюдный город с покосившимися крестами и надгробиями, обвалившимися плитами и увитыми плющом склепами, серо-белое изобилие мрамора, окрашенного водой и покрытого плесенью. Семейные участки на травянистых обрывах были ограждены ржавым железным забором, увитым вьюнком и английским плющом. Древние склепы были врезаны в заросшие холмы, как черные рты. Памятники и древки торчали из густых зарослей черемухи и ежевики, сумаха оленерогого и папоротника.

- Кто-то должен вычистить это место, - сказал Кенни. - Оно становится немного заброшенным.

Годфри остановил машину перед сводчатыми дверями каменной часовни с темными окнами, защищенными решетками.

- Конечно, кто-то должен. Здесь только один смотритель, это максимум, что округ может себе позволить. Он не сидит без дела – это большое кладбище.

И это была правда.

Годфри сказал, что на нем хоронили людей с начала девятнадцатого века и дольше, на самом деле с тех пор, как всего несколько лет назад группа из одного из государственных исторических обществ обнаружила старое колониальное кладбище Троуден сразу за задней стеной кладбища. Они очистили его от зарослей боярышника, ясеня и можжевельника, впервые за более чем столетие открыв осыпающиеся плоские камни дневному свету.

Кенни сидел и смотрел на капли дождя, стекающие, как слезы, по обвитым лишайником знакам.

- Ладно, - сказал он наконец. - Давай покончим с этим.

Годфри кивнул.

- Если хочешь узнать о Женевьеве Кроссен, то, я думаю, мне придется рассказать тебе о похоронах и убийстве. На похоронах была одиннадцатилетняя дочь Женевьевы, Перл. А убийство? Что ж, мы к этому скоро вернемся.

Вернемся в прошлое, в частности, в 1956 год, когда мне исполнилось тринадцать, и год, когда маленькая Перл утонула в заброшенном карьере, который был заполнен водой, как это бывает с карьерами. Разумеется, карьер все еще там, но теперь огорожен забором, и никто в нем больше не плавает. Еще в детстве, когда вода не стала зеленой и не наполнилась слизью, его дно было разной глубины, и нужно было знать, где можно нырять, а где нельзя. Видишь ли, там были горы известняка, и если нырнуть не в том месте, то можно было вышибить себе мозги об одну из них. Но карьер полон и других вещей. В него загоняли старые машины, бросали туда кровати и бытовую технику. Если зацепишься за что-нибудь из этого, то уже не выплывешь оттуда. По крайней мере... так говорили.

На самом деле никто не знает подробностей смерти маленькой Перл. Она играла там, на краю и, должно быть, упала и не смогла выбраться обратно. Неважно. Позже в тот же день Джорджи Бласден и его брат Фрэнни – хороший парень, погибший во Вьетнаме в апреле 68-го – поехали на велосипедах в карьер, чтобы наловить лягушек, и увидели, как она плавает там. Джорджи сказал мне, что она была похожа на странную куклу, которую кто-то выбросил, покачиваясь там... Полагаю, так и было. Видишь ли, Женевьева каждый день одевала маленькую Перл в модные, вычурные наряды и порола ремнем, если она пачкала одежку. Бедняжка.

- Ну, в общем, они выловили Перл и уложили ее прямо здесь, подальше от того места, где мы сейчас стоим. Это было очень грустно, очень грустно. После этого никому из нас, детей, не разрешалось плавать в карьере... хотя мы и делали это втихаря. - Годфри замолчал, охваченный воспоминаниями обо всем этом, и морщины на его лице стали похожи на трещины на сухой земле. - Ну, как ты понимаешь, это было слишком для Женевьевы. Видишь ли, эта дама натерпелась много дерьма. Ее жизнь от начала до конца была не чем иным, как трагедией. У нее еще был сын, его звали Рэнди. Я его почти не помню. Он служил в морской пехоте и скончался в Корее в октябре 52-го. Как ты мог догадаться, между детьми Женевьевы была большая разница в возрасте... но тогда не было настоящего контроля над рождаемостью, кроме как не раздвигать ноги и держать член в штанах, дерьмо просто случалось. С этим никогда не угадаешь. Тем не менее, в конце концов, они оба умерли ужасной грязной смертью.

Семья Рэнди с трудом пережила его смерть, им было настолько плохо, что Генри Кроссен, муж Женевьевы, начал пить как лошадь, пытаясь забыться в пьяном угаре. Но ему это не удалось. Через два года после того как Рэнди вернулся домой в накрытом флагом ящике, однажды декабрьским вечером 54-го Генри врезался на своем грузовике "Шеви" 48-го года в дерево на Беллак-роуд и присоединился к своему сыну. Как ты можешь себе представить, он был пьян в стельку, и после того как он врезался в дерево, грузовик перевернулся, заскользил по склону холма по снегу и направился прямо к Тен-Майл-Крик. В тот год Тен-Майл не замерз полностью, и грузовик въехал в него, перевернувшись. Как я понимаю, Рэнди не смог выбраться из-за травм, которые были довольно серьезными. И вот так он умер... в автомобиле, полном ледяной воды. Когда на следующий день его нашли там, он был полностью заморожен, и я слышал, что им пришлось использовать пилы и топоры, чтобы освободить его.

- Слишком, слишком много, как ты понимаешь. Женевьева похоронила своего сына, затем своего мужа и, наконец, свою дочь, и это за чертовы четыре года. Она помутилась в рассудке, и разве можно ее винить? Вот честно? Люди держались подальше от нее и ее дома на Ведек-роуд, которая теперь называется просто Каунти-роуд 707. Она просто сошла с ума, и от нее шарахались как от прокаженной. Примерно через три месяца после того как они похоронили Перл, начали происходить странные вещи. Начали ходить слухи, чертовски необычные.

Кенни посмотрел на него, почти боясь спросить.

- Какие слухи?

Годфри сглотнул один раз, затем второй.

- Ну, люди поговаривали, что видели Перл... видели, как она гуляла по лесу.

- Боже правый.

- Да, это ужасно. Но не забывай, что этот округ был и остается... изолированным. Здесь ничего нет, кроме множества маленьких городков и ферм, окруженных темными лесами и чащами. Людям нравилось болтать друг с другом, нравилось придумывать безумные истории. Многие взрослые в Хеймаркете, слышавшие эти сказки, делали все возможное, чтобы скрыть это от нас, детей... но мы все узнали. Мы услышали, что по проселочным дорогам бродит призрак Перл. Думаю, достаточно близко.

- Теперь я должен добавить предисловие к этому, сказав, что мой старик был в совете округа, а мой дядя Томми был помощником шерифа – он жил по соседству с нами – так что не было почти ничего, о чем бы они не знали. Однажды лунной ночью я лежал в своей постели, тогда было тепло, поэтому у меня было открыто окно. Просто лежал, не спал, слушая, как мой старик и мой дядя Томми пьют пиво и смеются за столом для пикника на заднем дворе. Это было после полуночи, я это хорошо помню, когда к нам въехала машина. Из машины кто-то вылез, крича и неся какую-то околесицу, и моему старику, и дяде Томми пришлось постараться, чтобы успокоить его.

Это был Алан Крески, и он был пьян. Он не мог двух слов связать, до смерти напуганный. Я слышал все это через окно моей спальни наверху. Алан сказал, что возвращался из дома Луанны Шилдс на Крикер-роуд в сторону Французской деревни. Он сказал, что видел что-то, что-то, что напугало его до смерти. Ему потребовалось время, чтобы сказать, что именно это было. Что ж, Алан был старым пьяницей, с тех пор как вернулся со Второй мировой войны, и не нужно было спрашивать, что он делал на Крикер-роуд в такой час, потому что и мой старик, и мой дядя знали – как и весь проклятый город – что он устраивал шуры-муры с Луанной, и так было уже какое-то время. Все это знали. Даже мы, дети, знали это. Старая Луанна была развратной, и единственным, кто не знал об этом, был ее муж, Бобби, который восемь месяцев в году проводил на барже с железной рудой. Черт, мальчишками мы ходили пешком к Луанне после наступления темноты и наблюдали, как она развлекалась, через окно... иногда с каким-нибудь парнем, а иногда в одиночестве.

Как бы то ни было, Алан был на заднем дворе, и он был просто в стельку... черт, я чувствовал запах ржи в его дыхании из окна второго этажа. Я прекрасно знал этот запах выпивки, потому что прошлым летом я и мой приятель Джонни Проктор выпили домашнее вино из черемухи его отца и провели ночь на поле, извергаясь рвотой. Итак, Алан был в стельку, но то, что он увидел на Крикер-роуд, напугало его так сильно, что он подъехал пьяным прямо к дому помощника шерифа.

- Что он увидел? - спросил Кенни.

Годфри вздохнул, изучая ряды надгробий вокруг них.

- Сказал, что видел, как Перл Кроссен шла по Крикер-роуд, вот. Ты мог подумать, что мой дядя и старик посмеялись над ним и бросили в обезьянник, но нет. Может быть, он выглядел изможденным – я, конечно, не мог разглядеть его из окна, но его голос был глухим, как будто кто-то вытащил его душу, осквернил ее и засунул обратно – а может, потому что они к тому времени уже слишком много раз слышали эту историю и начинали верить в нее. А может быть, это как-то связано с самой Женевьевой, которая была чокнутой и одержимой, заставляя людей к тому времени по-настоящему забеспокоиться... как будто призраки ее семьи вились вокруг нее, словно голодные кошки. Она приходила в Хеймаркет время от времени, просто так. Посмотреть на людей на улицах, спросить их, видели ли они Рэнди или как можно было добраться до портного и подготовить платье Перл к ее дню рождения, но поскорее, потому что Генри скоро должен вернуться домой, а ей нужно приготовить ему ужин.

Во всяком случае, я слышал, как мой старик и дядя твердили Алану, что он пьян и, вероятно, ему померещилось. Но Алан сказал, что нет, он видел Перл, она вернулась, как и говорили люди. Ну, дядя Томми сказал: "Хорошо, хорошо, может быть, ты видел какую-то девушку, но это была не Перл". Но Алан твердил, что это она, точно она. А как он узнал? Просто... по платью. "Это было платье, - сказал он, - изящное платье из шелка и кружева ярко-синего цвета". Что ж, это имело смысл, потому что маленькую Перл, как я уже сказал, Женевьева всегда наряжала, как фарфоровую куклу. Черт, когда ее вытащили из карьера, она выглядела так, будто была готова к пасхальному обеду или своему крещению.

Алан настаивал, что это Перл. Она странно шла, хромала или что-то в этом роде, и несла за хвост какое-то животное... мертвую кошку. Я могу только представить, каково ему было там, на той залитой лунным светом дороге в ведьмин час, когда он увидел мертвую девочку, ковыляющую с убитой на дороге кошкой. Боже правый. Честно говоря, я не думаю, что мой старик или дядя действительно поверили, что Перл Кроссен выбралась из своей могилы, но происходило что-то странное, и дошло до того, что они больше не могли это игнорировать.

- Видишь ли, многие люди рассказывали ту же самую историю, и многие были напуганы. О Перл Кроссен ходило слишком много гадких историй. Люди видели, как она ходит по ночам по проселочным дорогам, так же, как Алан Крески: со странным видом, сгорбившись и скорее подпрыгивая, чем шагая. Они видели ее за воротами этого самого кладбища, прячущуюся в дренажных канавах и где угодно. Морт Стромбли сказал... я никогда этого не забуду... что он наткнулся на нее на Крикер-роуд в три часа ночи. Что она грызла мертвую собаку на обочине дороги, когда он увидел ее, и он чуть не съехал в канаву. Когда его фары осветили ее, она посмотрела на него, ее лицо было испачкано чем-то черным и грязным, а глаза были желтыми. Сияюще желтыми. А ее лицо... ну, Морт сказал, что оно было искаженное, кривое, выступающее, как будто череп под ним пытался прогрызть себе выход. Барни Хок, самый старший из нас, сказал, что он был на стоянке с Лесли Стронг, и Перл подошла прямо к машине. Сказал, что она выглядела как что-то из фильма ужасов... как живой череп с жирными волосами, спутанными, набитыми палками, колючками, грязью, забрызгавшей ее лицо, и множеством кривых зубов. Барни сказал, что и он, и Лесли начали кричать и ничего не могли с собой поделать. Перл прижала руки к окну – шел дождь, поэтому окна были подняты, слава богу, - и Барни сказал, что ее руки были опухшие, белые и липкие, как поганки. Он сказал, что они не могли четко разглядеть ее сквозь капли дождя на окне, но, что бы это ни было, это была не Перл.

- Что ж, как ты понимаешь, мы, дети, довольно сильно взволновались при мысли об этом монстре среди нас. Мы хотели его увидеть. Нам просто нужно было его увидеть.

- Значит, вы решили пробраться в дом, - сказал Кенни, зная, что именно так поступили бы он и его друзья.

Годфри выглядел бледным и измученным.

- Да. Да, мы так и сделали.

Кенни выдержал паузу, позволяя шерифу набраться сил, чтобы рассказать ему эту часть истории, собраться с духом. Он знал, что не хочет услышать это – как и остальное – но Годфри хотел рассказать ему, и, вероятно, у него не было выбора.

Шериф облизнул губы, его лицо было напряженным и бесцветным. Похоже, он был на грани признания в великих и ужасных вещах.

- Да, мы пошли туда. Я и Джонни Проктор, мой соучастник в преступлении. Мы были молоды и глупы, Лу, но не настолько глупы, чтобы заявиться туда ночью... нет, я не думаю, что у нас хватило бы смелости для этого. Мы пришли туда в полдень, спрятались в кустах и ​​просто наблюдали за этим домом. Был теплый сентябрьский полдень... Вроде, День Труда... но мы дрожали, струхнув не на шутку, пытаясь набраться смелости, чтобы подкрасться к дому и заглянуть внутрь. Полагаю, мы бы никогда не набрались смелости, но судьба позаботилась об этом за нас. Мы видели, как Женевьева Кроссен вышла на крыльцо. Она просто стояла там. Мы думали, может быть, она знала, что мы были там или что-то в этом роде. Я хотел сбежать, но Джонни сказал, что нет, подожди. Господи, ты бы видел эту женщину. Она всегда была из тех, кто делает красивые прически, носит красивые платья... но не в этот раз. На ней был какой-то старый, потрепанный и помятый, ободранный домашний халат, похожий на мешок из-под картошки. Ее волосы торчали дыбом, и даже с такого расстояния я мог видеть ее глаза, чертовски широко раскрытые, цепкие и бездонные – просто воронки в ее лице. Даже через двор я видел, что там ничего не осталось, Женевьева Кроссен была сумасшедшая... или сходила с ума. Она стояла там минут пять, не двигаясь, затем сошла с крыльца, обошла дом и пошла по тропинке, ведущей к ручью.

Джонни сказал, что это наш шанс. До ручья было десять минут ходьбы, так что у нас было двадцать минут или больше, чтобы сделать то, что мы задумали. А если честно? Я не хотел ничего делать. Воздух вокруг дома Кроссен был горячим и кисло пахнущим, и внутри меня что-то съежилось. Но Джонни было наплевать на это, он вытолкнул меня в боковой двор, и мы подкрались к дому. Мы постояли там, тяжело дыша. Потом поднялись на крыльцо. И самое безумие было в том, что хотя мы пришли только чтобы заглянуть в окно, теперь мы собирались войти внутрь, и мы решили это, не сказав друг другу ни слова.

- Крыльцо. Я помню, как скрипели доски... Я слышу их даже сейчас, эти доски проседают под нашим весом. На крыльце и по всей двери была грязь и ил... как будто кто-то вылез из болота и принес грязь с собой на руках и ногах. Дом Кроссен не был каким-то обветшалым старым фермерским домом, который можно увидеть в этих краях, это был чистый и ухоженный двухэтажный, очень красивый домик. Женевьева следила за его внешним видом так же внимательно, как и за внешностью ее дочери. Эта грязь повсюду... ну, это было неправильно, и я знал, что это неправильно. Что-то в этом пугало меня, беспокоило. Я знаю, что мы оба думали, что это было не из болота или трясины. Нет, это была грязь, которую Перл притащила с кладбища.

Итак, мы оба стояли там, в глубине души боясь, дрожа в теплый день, и очень сильно хотели убежать, но не осмеливались. Мы дали своего рода клятву, как это делают мальчишки, и мы не могли отступить от нее. Джонни взялся за дверную ручку, и дверь оказалась не заперта. Он посмотрел на меня и толкнул дверь, и она скрипнула, как будто ее не смазывали двадцать лет. Раздался резкий скрежет, пронзивший наши спины. От этого звука во мне что-то затряслось, как мокрая собака. Может быть, это было не так громко, как мы предполагали, но определенно было достаточно громко, чтобы объявить о нашем прибытии. Если внутри кто-то был, они знали, что мы идем.

- Внутри была лишь тишина, тяжелая тишина, в которой было слышно, как легкие наполняются воздухом. А в воздухе витал... едкий и зловонный запах, запах гнилых костей, червей и тухлого мяса. Ничто живое не могло так пахнуть, а если бы и пахло... ну, было бы плохо. Очень плохо. И все, о чем я мог думать, это то, что сказал нам Барни Хок о том, что заглядывало в его машину. От воспоминания об этом у меня пересохло во рту. Поскольку я не был уверен, что готов к этому, я не знал, смогу ли посмотреть на что-то подобное и не потерять рассудок. Я все представлял себе Перл, выходящую из подвала, ужасную, искривленную и ухмыляющуюся, как один из зомби в "Гробнице ужаса" или в одной из других книг ужасов, которые мы читали тогда.

Годфри прервался, почти задыхаясь. Он мысленно вернулся в 1956 год, и для него все было как вчера, слишком четко и ясно в его сознании. Он переживал, чувствовал все это заново, распахивая двери в глубине своего разума, которые не осмеливался открыть уже пятьдесят с лишним лет.

Кенни закурил в ожидании. Он чувствовал себя пловцом с бетонным шлакоблоком, прикованным к его лодыжке... как бы сильно он ни старался, он не мог вырваться на поверхность, не мог снова обрести свет, воздух и здравомыслие. Он вечно будет дрейфовать во мраке. Вот что сделал с ним приезд сюда. Это лишило его чего-то жизненно важного, чего он больше никогда не найдет.

Годфри сказал:

- Мы услышали какой-то звук, я и Джонни. Скрип половиц над нашими головами, что-то вроде движущегося или тянущего звука. Мы знали, что были не одни... там был кто-то еще, и у меня было сумасшедшее, непоколебимое чувство, что они знают, что мы там, что они ждут нас наверху. Мы с Джонни вместе поднялись по лестнице на второй этаж, бок о бок, держащиеся вместе и неразлучные. Может быть, это просто вся негативная энергия в этом месте искрилась и вспыхивала, возможно, она соединила нас. Как бы то ни было, мы поднялись туда и посмотрели в коридор, охваченные – по крайней мере, я – чувством, я не знаю, своего рода нейтралитетом, если в этом есть какой-то смысл. Там никого не было. На втором этаже не было никого, кроме нас. Потом Джонни толкнул меня локтем, и я увидел, Боже, я четко увидел.

- Что ты увидел? - спросил Кенни, напрягшись к этому моменту.

- Грязные следы, засохшие грязные следы на полу, и они вели по коридору, а в конце – к узким ступеням. Эти ступеньки вели на чердак, и тогда мы поняли, что Женевьева держала свою мертвую дочь на чердаке. Коридор, ведущий туда, был узким, и пришлось подниматься по одному. Джонни шел впереди. У нас не было оружия, кроме перочинного ножа и палки, которую Джонни подобрал во дворе. Он нес ее, как дубинку. Как можно тише мы поднялись по тем ступенькам к закрытой двери наверху. Сами ступеньки были покрыты следами грязных босых ног.

Чтобы подняться туда, у меня ушли все силы. Я вспотел и трясся, пытаясь проглотить что-то вроде крика, застрявшего в моем горле. Вся дверь была покрыта грязными отпечатками ладоней, и мы начали слышать звуки за ней... вроде скольжения босых ног, легкого скрипа половицы. Как будто там было что-то, очень сильно пытающееся вести себя тихо. Одного запаха было достаточно, чтобы вызвать приступ тошноты... тошнотворный, метановый запах разложения. Сразу скажу, что я был напуган до чертиков, а воспоминания до сих пор пугают меня. Джонни протянул руку и повернул дверную ручку, и когда он это сделал, мы услышали звук по ту сторону двери... высокое хриплое хихиканье. Смех, как у какой-то старухи из рассказов с темным, ужасным секретом, которым она хотела поделиться. Это было ужасно. Я думаю, что, возможно, захныкал, не знаю, но то, что там смеялось... оно было просто ужасным, сморщенным и невменяемым. Возможно, Перл было одиннадцать лет, когда она умерла, но то, что проникло в нее в могиле, было старым... древним, безумным. Может быть, зло.

- Видит Бог, этот рваный истерический смех добавил льда в мою кровь. Так смеется марионетка, Лу, которая ожила и осознала, что теперь она живая. Этого должно было быть достаточно, чтобы заставить нас убежать, но Джонни этого не допустил. Этого было недостаточно. Он был бледен и вспотел, его глаза широко раскрыты и влажны, но все же этого было недостаточно. Он должен был увидеть. Он распахнул дверь ногой, и на нас обрушился порыв вонючего влажного воздуха, словно что-то сбежало с бойни или из открытой могилы. Там было темно, немного света проникало через заколоченное окно над потолком. Я... сейчас уже не уверен. Я был так напуган. Было такое чувство, будто я был наполнен электричеством. Я хотел извергнуться рвотой, закричать, рассмеяться, упасть и заплакать. Может быть, все одновременно.

- Как я уже сказал, там было ужасно темно и воняло тухлой свининой и влажной землей. Я услышал металлический звук и понял, что это звук цепей. А потом снова это хихиканье... девичье, но непристойное, непристойное. Я знал, что то, что было наверху, выскользнуло из тени, чтобы встретить нас. Как я и думал, мы увидим нечто, от чего наши волосы поседеют, что-то, что выползло из могилы, черное, вонючее и червивое. Если это была Перл... то смерть и воскресение вырвали ее разум своими грязными корнями. Вот тогда оно заговорило с нами. И я не уверен, слышал ли я это на самом деле или это было у меня в голове, но я могу вспомнить, что там говорилось: Давай, Джонни... давай, Мэтти... У меня есть кое-что, что я хочу, чтобы вы увидели, кое-что, что я хочу, чтобы вы потрогали, почувствовали...

А потом? Что ж, она вышла из тени, подошла как можно ближе с цепью на лодыжке. Я почти уверен, что закричал. Она стояла там, сгорбившись, деформированная, как живой скелет в маскарадном платье, которое было просто грязным и вонючим. И это лицо... злобное, похожее на что-то затонувшее в пруду, обработанное пиявками и изгрызенное червями, белое и сморщенное, с серым ухмыляющимся ртом, полным узких кривых зубов, коричневых и черных, как будто она жевала табак и кладбищенскую землю. Она протянула к нам руки, и плоть свисала с ее пальцев лоскутами. И когда она заговорила, ее горло словно было забито землей: Там внизу есть место для вас, хорошее место для хороших мальчиков...

- И тут мы побежали. Мы упали с лестницы или, может быть, не упали, все, что я помню, это то, что мы внезапно оказались в коридоре внизу, и я был уверен, что она полетит на нас туманным пятном, как вампир в старом фильме. Но она осталась на своем месте. Мы слышали, как она натягивает цепь, кряхтит, визжит и смеется. Но это все, что мы слышали. Мы убежали оттуда, и я думаю, что мы не остановились, пока не добрались до Хеймаркета.

После этого Годфри затих, тяжело дыша и вытирая пот со лба платком, просто глядя в окно своего автомобиля сквозь надгробные камни, может быть, туда, где похоронена Перл Кроссен. Через некоторое время он сказал:

- Я даже сейчас не уверен, что из этого произошло на самом деле. Мне было страшно, Лу. Боже, с тех пор я никогда так не боялся. Мы никогда никому об этом не рассказывали, по крайней мере, я. Семья Джонни переехала в Чикаго год спустя, и с тех пор я его больше не видел.

Кенни позволил себе вздохнуть. Это была поразительная история.

- Хорошо, но это еще не все. Что-то... Я имею в виду, что с этой ситуацией нужно было что-то делать.

Годфри кивнул.

- Больше ничего, но я тебе кое-что расскажу. Это то, что мой дядя Томми сказал мне за два года до своей смерти. Мой старик отказывался когда-либо говорить о тех днях. Он забрал их с собой в могилу. Примерно месяц спустя это решили прекратить. Дядя Томми, мой старик и двое других помощников пошли в дом Кроссенов. Томми сказал, что там пахло так, как я и помнил. По его словам, в высокой траве перед домом было полно костей... не человеческих, заметь, а животных – собак и сурков, скунсов, ласок и рыси. Это было ужасно. Полагаю, все это трупы, которые Перл тащила домой. Женевьева увидела их, вышла на крыльцо со старым ружьем своего мужа и направила его прямо на посетителей во дворе. Они сказали ей опустить эту проклятую винтовку, и она сказала, что ничего подобного, но им лучше валить с ее собственности, прежде чем она проветрит им задницы. Томми сказал, что Женевьева выглядела ужасно, грязная и вонючая, с растрепанными волосами и широко раскрывшимися глазами, налитыми кровью. Томми утверждал, что видел, как что-то выглядывало через закрытое ставнями чердачное окно.

- Что у вас там наверху, миссис Кроссен? – cпросил он ее. - Что находится у вас дома?

- Ты хочешь знать, Томми Годфри? - ответила она ему. - То, что только мое, чем я ни с кем не делюсь. Но вы свое получите.

Теперь настала очередь моего старика:

- У тебя там Перл, Женевьева?

- Ты чокнутый, черт возьми!

- Черт возьми, Женевьева, - сказал мой старик, - Перл мертва, ты должна знать, что она мертва.

Женевьева только рассмеялась.

- Как скажешь, как скажешь. Но вы не знаете, вы ничего не знаете. Я знала, что это мой ребенок, когда она забрела во двор. И с тех пор, как она вернулась... еще никогда мне не было так хорошо.

Томми сказал, что тогда он знал, как, возможно, подозревал все это время, что у Женевьевы действительно не было Перл. Понимаешь, это было одно из существ из разрушенной деревни, одно из них. Молодое, женского пола. Она забрела во двор, как сказала Женевьева, и Женевьева, полностью сбрендившая, приютила эту тварь. Она заботилась об этом маленьком монстре. Лелеяла и одевала, как Перл. Но, боже мой, это была не Перл, это даже не был человек.

- Что они сделали? - спросил Кенни.

- Они ничего не могли сделать. Они уехали. Может, они могли получить ордер, заявив, что Женевьева сумасшедшая, или что-то в этом роде. Она, конечно, была сумасшедшей. Как бы то ни было, они просто убрались оттуда к черту, не зная, что делать. Но потом случилось что-то, что довело всех до критической точки.

- Что?

- Пропал ребенок. Ребенок по имени Ральф Блодден. Я знал его. Его старик управлял станцией "Exxon" в Хеймаркете. Ральф исчез ночью, и факты были довольно запутаны, но я предполагаю, что он сбежал после наступления темноты и пропал без вести. Через два дня он так и не появился. То, что я говорю тебе сейчас, рассказал мой дядя Томми. Он узнал это от Вилли Чалмерса, который раньше управлял яблоневым садом возле Хеймаркета. Вилли рассказал дяде эту историю, когда умирал от рака, полагая, что ему нечего терять. Вообще ничего. Я думаю, он хотел сбросить груз с души.

Люди были в значительной степени обеспокоены пропавшим ребенком Блоддена, и им не потребовалось много времени, чтобы связать это с Женевьевой и Перл. Итак, они пошли туда однажды ночью с винтовками, канистрами бензина и собаками. Думаю, ты догадываешься, что случилось потом. Они нашли ребенка Блоддена в сарае за домом, он просто висел там, как коптившееся мясо, можно сказать. Вилли сказал, что он уже начал гнить... убила ли ребенка Перл или Женевьева, полагая, что она должна кормить этого упыря, которого считала своей дочерью, никто не знал, и всем было наплевать.

Нет, - подумал Кенни, - держу пари, что им не было наплевать. Могу поспорить, что им не было наплевать.

Не то чтобы он винил их в том, что, как он знал, будет дальше. Нужно было что-то делать, а закон был в значительной степени бесполезен, поэтому Вилли Чалмерс и парни – вероятно, выпившие для укрепления духа – сделали всю работу сами. Маленький городок и его ужасающие секреты. Никогда не знаешь, никогда не подозреваешь о том, что творится под его внешней оболочкой. Кенни знал, что в большинстве городов есть секреты, темные, ужасные истины, хранившиеся глубоко под землей, чтобы сами горожане могли спать по ночам.

Годфри вздохнул.

- Женевьева вышла на крыльцо, и Перл вышла с ней. Вилли не описал в точности, как выглядела девочка, сказал только, что она была полна червей, кишела насекомыми, и ее глаза... вот что преследовало его все эти годы... глаза сияли желтым, а за ними скрывалось что-то ужасное. Женевьева велела ребенку войти внутрь. Мужчины обезумели, и она знала это. Они начали стрелять. Вилли сказал, что не знает, кто выстрелил первым, но в Перл попали два или три раза, а в Женевьеву и того больше. Выстрел из дробовика разорвал ей живот. Перл... эта тварь... затащила свою мать в дом, и парни начали поливать дом бензином. Это был старый дом, и он разгорелся довольно быстро. Вилли сказал Томми, что в последний раз он видел Перл и Женевьеву, когда дом охватывал огонь. Через пылающий дверной проем было видно Перл, держащую труп Женевьевы, она кричала, кудахтала и выкрикивала ужасные вещи, а потом на них обрушилась крыша, и все. Они сгорели вместе с домом.

Кенни сглотнул ком в горле.

- В то время... проводилось расследование?

- Да, на скорую руку – так сказал мне Томми. – Ответил Годфри, стиснув зубы. - Я помню, как загорелся дом Кроссенов. Я это очень хорошо помню... люди обрадовались. Они день или два шепотом говорили об этом, а затем вычистили это из головы. Как будто выжгли опухоль. Они были рады тому, что дом и то, что в нем находилось, осталось в прошлом.

- И последний вопрос, - растягивая слова, сказал Кенни. - Когда вы вошли в тот дом... откуда Перл узнала ваши имена?

Годфри слегка улыбнулся. Но ненадолго. Он покачал головой.

- Это мучило меня все эти годы, Лу. У меня нет на это ответа. Может быть, у тех, кто живет внизу, есть какие-то способности, и, может быть, то, что внутри них, может быть, это что-то, что родом не отсюда.

Кенни не стал спорить. После того, что он слышал и видел... кто он такой, чтобы спорить? Если бы кто-нибудь сказал ему, что луна на самом деле сделана из сыра, он, вероятно, поверил бы этому, спросив, из какого именно сыра – Мюнстер или Пеппер Джек – и можно ли из него сделать сырный соус. Его мир перевернулся. Он верил и не верил одновременно. Кенни знал, что в этих краях что-то произошло, что жители Клавитт-Филдс подверглись какому-то генетическому вырождению, от чего их потомки выползают, как черви, сквозь дыры в земле. Он принял это так же, как хотел полностью отвергнуть это.

- Что ж, Лу, - сказал Годфри удовлетворенным тоном, - теперь ты знаешь все. Все, что этот город, этот округ хранили в тайне. Пора покончить с этим дерьмом. Я злоупотребил священным доверием между всеми шерифами, занимавшими этот пост до меня. И знаешь что? Мне наплевать. Я рад, что сделал это. Эта папка из моего офиса отправится в печь, и когда все это... безумие обнаружится, я сделаю такой же недоуменный вид, как и все остальные.

- Темнеет, - сказал Кенни, сам не зная почему.

Тени удлинялись, растекаясь ночными лужами от склепов, памятников и зарослей мрачных деревьев.

- Пора убираться отсюда, - сказал Годфри. - Но, учитывая то, что ты отвечаешь за это расследование... что ты планируешь делать сейчас? Или лучше не спрашивать?

Кенни сидел и смотрел, как тени опутывают кладбище, как они, казалось, переплетаются в противоестественные узоры.

- О, я думаю, ты знаешь, что будет дальше, Мэтт. Думаю, ты очень хорошо знаешь это.

Забавно, как мы с возрастом узнаем то, чего не могли знать раньше, и еще забавнее то, как мы познаем правду о вещах, к которым долгое время были слепы.

Елена помнила, как умирал ее муж, старый Джордж, как он лежал на кушетке в последнюю неделю, отказываясь и от врачей, и от больниц, говоря своим запыхавшимся голосом, что он либо избавится от того, что его мучило, либо это будет конец. И если это так, то это было бы не так уж плохо, потому что он принимал вещи такими, какими они были, принимал суть вещей. Джордж был фермером, и добрая земля была для него всем. Год за годом он вспахивал ее и засеивал, и не было более счастливого человека, чем он, когда его руки были испачканы черной грязью. Может, так и было. У женщины были дети, а у мужчины была земля, которую он обрабатывал, сеял и затем пожинал урожай.

Когда он лежал, умирая – то, что она отказывалась принять, и что-то, с чем он чувствовал себя совершенно комфортно – на диване, покрытый потрепанным одеялом, которое его мать подарила им на свадьбу, Елена отказывалась признать тот факт, что он скоро умрет. Он был стар, он устал, он был истощен землей и жизнью. За долгие годы работы в поле не только его руки стали мозолистыми, но и все его тело. И его глаза... больше не молодые и яркие, а несконцентрированные и тусклые, с тем своеобразным ревматическим блеском, как у старой собаки, вспоминающей долгое золотое лето, прошедшее много лет назад. Да, она знала, что он умрет, но не хотела знать. Он был единственной константой в ее жизни на протяжении стольких лет, что она не могла себе позволить принять мысль о том, что его скоро не станет.

Но Джордж знал.

О да, он наверняка знал, как знал и то, что никакие врачи или больницы не могут изменить судьбу или планы природы в отношении него. Они могли отсрочить это и превратить его в инвалида, который будет ходить под себя и есть с ложечки, но курс был установлен, и он хотел принять это с определенной степенью достоинства.

Джордж знал это так же, как она знала сейчас.

Это был последний год, последний месяц, последняя неделя и – она ​​была уверена – последний день. Боль в груди усиливалась с каждым часом, а старым легким становилось все труднее дышать. Конец был уже близок. Тень смерти подбиралась все ближе, и она была слишком слаба, чтобы сопротивляться ей.

Джордж был мертв уже много лет – точнее семнадцать – а его тезка, ее старший сын Джорджи, умер три года спустя. Она скучала по ним обоим, но больше всего по Фрэнни. Он был ее младшеньким. Добрый мальчик, милый, чувствительный и замечательный почти во всех отношениях. Он попал в морскую пехоту в 1967 году, а в апреле 68-го был отправлен во Вьетнам. Он так и не вернулся домой. И это была величайшая боль, которую она когда-либо испытывала, и она никогда не покидала ее. Хотя его не стало сорок пять лет назад, для его матери это было словно вчера, и она все еще видела его улыбку и слышала его голос, и боль от всего этого, Боже, все еще оставалась такой же интенсивной.

Умный мальчик. Она говорила Джорджи и его сестре Бетти, что все эти истории об Эзренах и руинах были просто выдуманными жуткими историями, но Фрэнни не поверил этому.

- Там монстры, да? - спрашивал он. - Монстры, которые живут под землей. - На что она всегда отвечала, что это просто глупость. Монстры. Это просто слухи, которые распустили какие-то дураки, и больше ничего. Монстров не существует, и он определенно достаточно взрослый, чтобы знать об этом, не так ли?

Но от Фрэнни никогда нельзя так легко отмахнуться.

Возможно, такие аргументы подействовали на его старшего брата и сестру, но не на него. Он был слишком умен для этого. Он любил задавать вопросы. Это всегда приводило его отца в ярость, потому что он думал, что Фрэнни просто слишком много думает, слишком много сомневается. Такие вещи были немыслимы для Джорджа, который был порождением инстинктов и импульсов.

- Но, мама, - говорил Фрэнни, - если монстров нет, почему ты оставляешь им еду? Почему ты каждую ночь оставляешь им объедки? Зачем ты их кормишь, если их нет?

Конечно, у Елены не было на это ответа. Не совсем. Она просто говорила ему, что относила объедки лесным животным, потому что им тоже нужно есть, и если когда-нибудь случится что-то плохое и настанут трудные времена, их семья будет есть этих животных, поэтому она хотела, чтобы они были жирными и здоровыми.

Дикие животные были чертовски тощими, и Фрэнни знал это. Но он обдумал это, а потом, когда она думала, что он забыл об этом, он спросил:

- Почему легче солгать, чем признать правду?

- Я не понимаю, что ты имеешь в виду, - ответила она.

На это Фрэнни только улыбнулся, как будто она только что подтвердила для него кое-что.

Сидя в кресле-качалке у окна, вспоминая старые деньки, Елена начинала ужасно скучать по этому мальчику. Ее сердце все еще разбивалось при мысли о том, что он пропал впустую на каком-то грязном поле битвы в бессмысленной войне.

Ей стало трудно дышать. Она знала, что надо позвонить Бетти, но Бетти пилила ее из-за того, что ей надо лечь в больницу, а Елена этого не хотела. Конец был близок, и она хотела встретить его так же, как Джордж: мирно и без наркотиков, которые затуманили бы ее восприятие загробного мира.

В тот день в подвале фермы Эзрена собрались восемь человек. Хайдер и Годфри, Кенни и Чипни, несколько полицейских штата и округа, которые принесли кирки и ломы. Зажгли электрические лампы, но помещение все еще оставалось мрачным, как склеп – там была примерно такая же атмосфера. Вода просачивалась сквозь фундамент, и кладка осыпалась мокрыми сгустками.

Годфри сказал:

- Значит, мы собираемся это сделать?

Кенни даже не взглянул на него. Он смотрел на цистерну в полу.

- Это не может быть тот самый колодец, о котором говорила Елена Бласден. Он не такой старый.

- Нет, - сказал Хайдер. - Видно, что над ним поработали.

- Наверно, старый Чарльз Эзрен. Может, он его переделал таким образом, - сказал Годфри.

И в этом был смысл. Цилиндр колодца был укреплен бетоном, сверху была установлена металлическая крышка. Серые, расколотые доски с растекающимися пятнами воды были прикручены болтами. Судя по всему, им было много лет.

Кенни стоял там, зажав сигарету в губах, гадая, зачем кому-то строить дом на чем-то вроде этого. Но после того, что рассказала Елена Бласден, не говоря уже обо всем, что Годфри показал и рассказал ему, он предположил, что на то были причины.

- Ладно, ребята, - сказал Годфри. – За дело.

Раздевшись до пояса, помощники шерифа с кирками принялись за работу, и в разные стороны полетела древесина, разлетаясь влажными кусками, прогнившими насквозь. Они продолжали махать кирками, и щепки продолжали разлетаться, и вскоре в дело вступили офицеры с ломами. Через десять минут отлетели первые доски. И вместе с ними вырвался такой запах, словно они сорвали крышку сгнившего гроба. Все, кто находился в сыром темном подвале, были знакомы с запахом смерти; фермерский дом и его поля были наполнены им. Он также пропитал их одежду и волосы. Казалось, что его вкус можно было ощутить при каждом проглатывании слюны.

Но это была... горячая и кипящая отвратительная вонь, вездесущий черный запах гниения.

- Господи Иисусе, - сказал Кенни, отворачиваясь, и его живот затрясся от тошноты.

Все попятились от колодца, жалуясь на зловоние, которое наполнило подвал, как какой-то токсичный осадок. Несколько мужчин начало тошнить. Один из них разразился сухими рвотными позывами, которые недолго были сухими. Настолько был отвратительный запах. Казалось, даже зажав нос, от него нельзя было избавиться, потому что он покрывал кожу, словно слизь.

Хайдер выглядел так, будто проглотил мертвую мышь. Он держался в стороне, и на его лице было забавное выражение, словно его тошнило, но он не мог найти ведро.

Ну вот и все, так? - поймал себя Кенни на мысли. - Вот чем пахнут маленькие грязные секреты, когда их, наконец, выносят на свет. Вы, ребята, думали, что вони станет меньше? Что вся ваша ложь и секреты, хранящиеся здесь, во влажной темноте, не пропахнут гнилью?

Годфри посмотрел на Кенни.

- У тебя что-то на уме, сынок? – спросил он.

Но Кенни покачал головой. Нет смысла что-либо говорить, нет смысла подливать масла в огонь... то, что доносилось из колодца, и так было достаточно ужасно. И все же... он не мог не злиться на этих людей, на их глухое невежество и общинную чушь. На подбрюшье этого округа жирная грязная черная опухоль, ребята, так что давайте просто будем молчать об этом, позволим этой дряни развиваться в темноте и посмотрим, насколько оно станет большим, посмотрим, как далеко распространится инфекция и сколько жизней она разрушит она. Что тут скажешь? Господи, именно такое мышление создало все это, и теперь оно вынуждало Кенни сделать то, что он собирался сделать сейчас, и, думая об этом, он ненавидел каждого из этих придурков Джона Лоуза за то, что они чертовски боялись выполнить свой долг и вырезать эту раковую опухоль с корнем, как они должны были это сделать пятьдесят лет назад... или сто пятьдесят.

- Боже, какая вонь, - сказал Чипни. - Пахнет как сбитое животное на дороге.

Пара человек засмеялись, затем заткнулись, засмеялись и снова заткнулись. Да, вот и все.

Кенни и Годфри собрались с духом, насколько это было возможно, и взялись за лом. Втягивая воздух сквозь зубы, они убрали оставшиеся доски. Последние разошлись в руках и с плеском рухнули в темноту. Из устья цистерны поползли прогорклые пальцы гнилостной вони, как дым из тлеющей ямы крематория.

Кенни посветил туда фонариком. Луч едва рассекал миазматическую черноту, глубоко внизу отражаясь от воды. Это было похоже на комнату или проход, открывшийся внизу шахты.

- Там должно быть много тел, - сказал один из офицеров, - чтобы была такая вонища.

Хайдер кивнул.

- Да, или еще много чего.

Годфри приказал одному из помощников принести около пятидесяти футов веревки и кирпич. Он привязал кирпич к концу веревки и опустил его туда, пытаясь определить глубину. Когда он упал на дно, он снова поднял его и измерил три фута влаги на веревке.

- Не слишком глубоко, - сказал он, глядя на угрюмые лица вокруг себя. – Мне кажется... Мне кажется, что кто-то должен спуститься и посмотреть, что там.

Спуститься вниз решились шестеро из них.

Кенни, Годфри, три добровольца – Иверсен, Бек, Сент-Обен – и Чипни. Все они были готовы наплевать на осторожность, чтобы попробовать что-то, что они никогда не смогут забыть.

Кенни не нравилось, что Чипни решил присоединиться к ним, потому что он должен был жениться, когда – если – этот кошмар закончится. Он пытался отговорить его от этого, но Чипни только сказал:

- Каким полицейским я буду, если струшу в последний момент, шеф? Как, черт возьми, я буду смотреть в зеркало, если брошу вас в этом дерьме? Не беспокойтесь за меня. Я хочу увидеть то же, что и вы. Черт, я должен это увидеть.

С этим нельзя было спорить, поэтому Кенни не стал.

Он мог бы приказать ему не сопровождать его, но Чипни был его другом. Они вместе повидали больше дерьма, чем общественные туалеты. Не взять Чипни с собой было бы оскорблением для него, хотя голос в голове Кенни все время твердил, что он умрет там, и это будет твоя гребаная вина. Ты это знаешь, верно?

И он знал. Боже, да, но он согласился с ним. Если Чипни действительно не выживет, то он надеялся, что и ему это не удастся. От мысли о том, что ему придется потом сообщить об этом невесте парня, у него перехватило дыхание.

Они взяли с собой оружие, служебные револьверы, фонарики и запасные батарейки, рации и сигнальные вспышки – хотя Годфри предупредил их, чтобы они не зажигали их внизу. Они также нацепили водонепроницаемые комбинезоны и черные резиновые противогазы M17 военного образца. Никто не знал, какой дрянью можно надышаться в этой яме.

Они спустили в яму складную лестницу длиной тридцать футов, и она достигла дна с небольшим запасом.

Годфри пошел первым, пока остальные натягивали противогазы. Когда подошла очередь Кенни, он очень медленно спустился вниз, смутно гадая, увидит ли он когда-нибудь снова дневной свет, и в то же время стараясь отбросить эти мысли. Ступеньки были скользкими, и он спускался очень осторожно. Они надели еще и резиновые перчатки, доходившие до локтей, но при этом достаточно плотно прилегающие к пальцам, чтобы облегчить манипуляции с оборудованием – они были разработаны для работы с токсичными веществами.

Внизу Кенни замер.

Он услышал писк, визг, плеск воды и царапающие звуки. Эти звуки окружили его, а затем стихли. Волосы на его затылке встали дыбом.

- Крысы, - сказал Годфри, его голос звучал странно глухо сквозь голосовой передатчик его противогаза. - Полагаю, их здесь будет много.

Крысы, - подумал Кенни. Логово гребаных крыс. Обгладывающие до костей падальщики. Некоторые из них ходят на четырех ногах, а некоторые – на двух.

Затем он ступил в воду, и она была густой и маслянистой, как какой-то жирный суп, гниющий и разлагающийся. Вода испускала маслянистый блеск и была покрыта плавающими циновками грибка. Лучи фонариков рассекали дымку, и каждый мог видеть, что находится в комнате, вырубленной в скале. Из нее выходил туннель, словно врата в ад. Кенни шагнул вперед, включив фонарик. Сверху сочилась вода, стекая по стенам. Он слышал вдалеке капающие звуки – и больше ничего.

- Начнем? - Сказал он.

- Ты первый, - ответил Годфри.

Кенни двинулся вперед, и остальные последовали за ним, молодые люди о чем-то шептались между собой. Все, что Кенни чувствовал, было резиновое уплотнение его силиконовой накладки на носу, и он был рад этому. Сверху отвалился камень, ударив его по макушке, и он подпрыгнул.

Остальные засмеялись над этим.

Атмосфера была как в могиле: застойная, затхлая и неприятная.

Впереди раздался едва различимый шум. Он остановился, пытаясь определить его источник, но ничего не услышал. Вообще ничего. Только звук капающей воды, что было уместно, по его мнению. Тем не менее, его это не успокоило, потому что он знал, что то, что он слышал, было звуком скрытного движения. Независимо от того, что это было, очевидно, оно знало об их присутствии, но не собиралось выдавать себя, пока не будет готово к этому.

- Здесь очень неприятно находиться, - сказал Бек. - Мне это совсем не нравится.

- Да что ты, не может быть, - сказал Иверсен.

Раздался нервный смех, но почти сразу затих.

Годфри повернулся к Беку.

- Сынок, ты хочешь вернуться? Если да, то никто тебя не осудит. И я в том числе.

- Конечно, - сказал Чипни.

Помощник шерифа покачал головой; будучи в противогазе, он выглядел как марсианский захватчик.

- Нет, все в порядке. Я просто констатировал факт.

Они двинулись дальше. Туннель повернул вправо, и они продолжили путь в абсолютной темноте. Вода доходила до колен и, казалось, становилась глубже, но постепенно. Очень постепенно.

- Туннель прорублен прямо в скале, - заметил Годфри. – Представьте только, сколько на это ушло времени. Интересно, если Эзрен сделал это... Господи, вся работа потребовала бы сотни человек с бурами.

Но Кенни покачал головой.

- Нет, - сказал он. – Вряд ли это был Эзрен. Думаю, оно было здесь задолго до него.

Но он не осмелился предположить, кто мог прорыть этот туннель.

В свете фонарей они видели плавающие тела мертвых крыс, листья, ветки и несколько розовых безымянных масс, которые никто даже не попытался идентифицировать.  Кенни предположил, что где-то должен быть проход, ведущий наверх. Может, в тех развалинах. Он видел блестящие глаза-бусинки, которые исчезали, когда он направлял свет в их сторону.

- Я думаю, мы приближаемся, - наконец сказал он с мрачным, гложущим опасением.

Вода плескалась вокруг их икр, и из нее что-то выступало – несколько черепов, покрытых илом и плесенью, остатки позвоночников и бедренных костей.

Это никого не удивило.

Они ожидали этого – и чего-то похуже костей.

Они пошли дальше, и пол начал опускаться, вода начала подниматься, и их сердца с каждым шагом опускались все ниже в какое-то мрачное болото. Они что-то услышали впереди – быстрый всплеск – звук, который определенно не был вызван крысой. Они замерли, прислушиваясь. Звук затих.

Кенни не мог пошевелиться, его горло пересохло. Пистолет и фонарик в его руках казались жирными, казалось, что они вот-вот выскользнут из его пальцев. Он еще крепче сжал кулаки... идея оказаться там без света или оружия пугала его до чертиков.

- Мы должны продолжать движение, - сказал Годфри таким тоном, как будто это было последнее, чего он хотел.

Теперь вода доходила до бедер. Туннель сворачивал влево и заканчивался дверью в каменной раме. Они осторожно подошли к ней. Дверь была невероятно старой, вся в плесени, а ее обшивка сгнила.

- Зачем кому-то ставить здесь дверь? - спросил Иверсен.

Но ему никто не ответил. Кенни провел по двери рукой в перчатке, гадая, сколько ей лет. Она была почерневшей и грязной, защелка давно заржавела и отвалилась. Можно было разглядеть дыру в том месте, где она была установлена.

Он попытался толкнуть дверь, но она не сдвинулась с места. Либо она была слишком покороблена, либо что-то сдерживало ее с другой стороны. И он не хотел знать, что это могло быть.

- Давайте все вместе, - сказал Годфри.

Несколько пар рук надавили на дверь, и она начала поддаваться. На счет три они нанесли последний удар. Дерево было настолько мягким, что начало гнуться и рассыпаться. Кенни просунул руку сквозь одну панель и быстро отдернул ее, опасаясь, что что-то схватит ее с другой стороны. По его перчатке ползало пять или шесть жуков, и он стряхнул их. Они проделали дыру примерно в два фута и протиснулись в проем.

Их фонари осветили помещение. Прямоугольное строение со стенами из песчаника, которые стали грязно-коричневыми. Они были покрыты огромными пятнами плесени, черными, как нефть. Некоторые камни в этом безумном, неровном лоскутном одеяле выступали вперед. Там был еще один дверной проем, ведущий в еще один туннель. Потолок был низким, и с него капала вода, но в его центре был проход, похожий на дымоход и ведущий во мрак. Они посветили туда, но все, что смогли разглядеть, это грязная каменная кладка и сужающееся горло туннеля, напоминающее древнюю металлическую решетку.

Это место напомнило им какое-то средневековое подземелье, и они не могли определить его назначение. Вода уже доходила им до талии, и они двигались очень осторожно, боясь оступиться и оказаться затянутыми в кошмарную бездну.

Годфри коснулся стены, и она рассыпалась под его пальцами. Строительный раствор имел консистенцию влажного цемента, и камни, которые он сдерживал, упали в воду.

- Проклятое место сужается вокруг нас. - Он двинулся вперед, детально изучая грубо обтесанные стены. - Представьте, сколько времени потребовалось, чтобы построить что-то подобное! Господи, это целые годы!

- Но оно не спустится слишком далеко, - сказал Сент-Обен. - Нам повезет, если мы выберемся отсюда без того, чтобы все это проклятое место обрушилось на наши головы.

- Если хочешь вернуться, можешь это сделать сейчас, - сказал ему Кенни.

- Мы все должны вернуться, и, я думаю, вы это знаете.

Годфри вытащил еще один камень, протолкнул дуло своего пистолета в дыру и не встретил сопротивления. Он присел, посветив туда фонарем.

- Господи, там еще одна комната... о, черт возьми. - Он снова встал и вздохнул. - Там скелеты...

Кенни протолкнулся через помощников шерифа и просунул фонарь и лицо в отверстие. Он увидел узкую комнату с покатым потолком, обвалившимся в некоторых местах. Повсюду валялись камни, горки камней вырисовывались из мрака, похожие на китовые горбы. Он увидел скелеты. Пожелтевшие и почерневшие древние скелеты. Они стояли, прислонившись друг к другу, возле дальней стены, по их ребрам хлестала вода. Кенни определил, что им должно быть двадцать или тридцать лет. Но никаких свежих тел. Некоторые из них были настолько стары, что буквально погрузились в себя. Несколько черепов нигде не было видно.

Бек все время качал головой.

- Все эти тела наверху и все это здесь, внизу... скелеты... о боже, шериф, что все это значит?

Но Годфри только покачал головой, его глаза были широко раскрыты за лицевым щитком.

Кенни убрал еще несколько камней, и раствор рассыпался, как комья влажной земли. Он довольно хорошо разглядел их. Затем повернул свой фонарь, прекрасно зная, что если он переживет этот ужас, то всю оставшуюся жизнь будет видеть эту комнату и ее обитателей в кошмарах.

Он вспомнил, что видел в полях той ночью, что почувствовал в тех призрачных руинах, что сказала Елена Бласден, и он подумал: Они совершили набег на Клавитт-Филдс, уничтожили город и всех, кто там жил. Но они облажались, ужасно облажались. Потому что уже тогда эти люди вряд ли были людьми, и все, что они сделали, это загнали их под землю в этот лабиринт. И это было почти двести лет назад. Почти два столетия жизни и размножения в сырой, бессолнечной тьме, где они стали чем-то гораздо хуже, чем человеческие существа, отдельным видом. И их потомство дожило до наших дней, мутируя в существ, больше похожих на червей, чем на людей, существ, больше не приспособленных для открытых пространств и солнечного света. Они выходят только ночью, и то только чтобы охотиться, рыться, кормиться.

Боже, какими они должны быть? Во что они превратились? В нечто похожее на приемную дочь Женевьевы Кроссен... или того хуже?

И он мог представить себе Чарльза Эзрена, а затем его сына Люка, которые для них спускали людей во тьму. Принося им еду. Он не был уверен, что это правда, но, судя по тому, что он видел, это казалось истиной. Все найденные ими останки указывали на то, что здесь, в этом темном лабиринте, жили упыри, пожиратели мертвецов.

- Хорошо, - сказал Годфри. - Пойдем сюда.

Они пошли за ним, и он провел их через туннель на другой стороне. Но это был не туннель, а скорее расщелина, промежуток между двумя зданиями. Стены были построены из убогих крошащихся кирпичей, по ним стекала вода медленными, ровными струйками, как из протекающего крана. Им пришлось повернуться боком, чтобы протиснуться. Теперь вода доходила им до пояса, жижа, больше похожая на желатин, чем на воду. Мимо проплыло еще больше мертвых крыс и других вещей, на которые они отказывались смотреть.

- Что это за хрень? - Воскликнул Чипни.

Они все задались этим вопросом, потому что увидели массу плавающего вокруг вещества – какое-то розоватое, рыхлое вещество, которое выглядело почти как тесто для хлеба, за исключением того, что оно было слегка прозрачным. Только вот оно не дрейфовало в воде, а мясистыми швами росло прямо по стенам.

- Какой-то грибок, - предположил Кенни.

Сент-Обен подошел ближе к этой субстанции и коснулся ее рукой. Даже сквозь перчатку он чувствовал, что она теплая.

- Оно двигается, - сказал он.

Кенни и другие направили фонари на него.

- Это безумие, - сказал Иверсен.

- Грибы не двигаются, - заметил Годфри.

Но когда Кенни подошел ближе и потрогал странное вещество, он понял, что Сент-Обен был прав: оно двигалось. Оно вздрогнуло, когда он ткнул его дулом пистолета. Оно задрожало. Несмотря на отвращение, он слегка прикоснулся к нему кончиками пальцев. Вещество слегка пульсировало в едином ритме, похожем на дыхание новорожденного.

- У нас нет времени на изучение природы, - сказал он, ведя их дальше.

У него не было никаких идей на этот счет. Никто из них не хотел знать об этом подземном мире больше, чем было необходимо. И он не мог винить их в этом. Они спустились сюда, чтобы найти пропавших полицейских. Это была их работа. Это было единственное, что их волновало.

К тому моменту никто почти ничего не произнес ни слова, и Кенни знал, что они напуганы до чертиков.

Теперь они слышали другие звуки, и это были не просто прыгающие крысы или рассыпающаяся подземная сеть, а сумасшедший, тревожный шепот. Он вспомнил, что слышал его в том поле той суровой ночью, и здесь, да, здесь, внизу, это было намного хуже. Мрачный хор в этой наполненной духами яме. Он стал громче, затих, снова стал громче и приобрел резонанс высокого злобного кудахтанья, а затем снова затих, оставив эхо за собой.

Туннель расширился, и они попали в другую комнату. С потолка свисало еще больше грибка, словно испанский мох. Кенни задел часть его, и он почти мог поклясться, что оно пошевелилось.

Вода представляла собой черный бурлящий бассейн, в котором болтались и плавали бесчисленные фигуры. В ярком свете фонарей все видели раздутые тела и их части – конечности, туловища, голова или две, обглоданные до костей – разваливающиеся в грязной воде, оставляя маслянистые следы на поверхности по мере их разложения.

Одного из офицеров затошнило. Другой издавал низкие стонущие звуки в своей маске. Еще один дрожал всем телом. Кенни и Годфри просто смотрели друг на друга. Они пытались что-то сообщить друг другу, но ни один из них не хотел знать, что именно.

Кенни уставился на женскую голову, которая врезалась в него. Ее череповидные челюсти были разжаты, словно в крике. Ее лишенное кожи лицо покрывала густая копна жирных волос. Кенни увидел золотую коронку на одном из ее коренных зубов и начал дрожать.

Три туннеля вели в тупик. Один из них полностью обрушился.

Кенни взглянул на них, и они поманили его, предлагая долгую, неприятную смерть.

- Две дороги расходились в желтом лесу, - сказал он, и его голос был ровным, пустым и каким-то чуждым даже ему.

- Что это еще такое? - сказал Годфри, может быть, немного резче, чем он намеревался.

Но Кенни просто покачал головой.

- Либо мы поворачиваем назад... либо разделяемся и продолжаем идти. Слово за вами, шериф.

Годфри бросил на него почти лихорадочный взгляд. Отправить людей на смерть было нелегко. Но он сделал это и возненавидел себя.

Годфри повел Бека и Чипни по туннелю, плескаясь в грязной воде. Проход постепенно расширялся – как родовой канал, подумал он – пока они не достигли чего-то вроде другой комнаты, в которой из воды выступали раздутые предметы, как острова, только они не были островами.

- Тела, - пробормотал Бек, как будто это было необходимо сказать вслух.

Они изучили их в свете фонарей. Это было ужасное зрелище. Похожие на качающиеся поплавки, раздутые и покрытые илом, и каждое, казалось, разложилось сильнее, чем предыдущее. Их окружили мухи черными жужжащими облаками. На них извивались личинки. Они распадались в воде на ленты и куски плоти, тянущиеся от них, словно серпантин. Безумным и тревожным было то, что они казались не отдельными трупами, а частями чего-то большего целого.

Когда Бек и Чипни отступили, Годфри, пытаясь сжать свой желудок, чтобы его не вырвало, медленно двинулся к ним, хотя, честно говоря, это было последнее, что он хотел сделать.

Дойдя до ближайшего трупа, он ткнул в него дулом пистолета, и труп вздрогнул, посылая медленную, вялую рябь по воде. Мухи взлетели и уселись обратно, личинки продолжали зарываться в плоть. Все это было достаточно омерзительно, но он заметил, что тело – мужчина или женщина, кто мог сказать? - было связано с остальными эластичными нитями ткани. Она не только соединяла тела, как рыб на одной веревке, но и росла над ними – болезненно-белое вещество, которое выглядело мягким и губчатым.

Еще больше грибка.

Боже, он был повсюду... плавал маленькими островками и блестящими горбами, вырастал из воды нитями, паутиной и узловатыми лианами. У Годфри побежали мурашки по коже, и он был чертовски рад, что на нем был противогаз. Меньше всего он хотел, чтобы молодые люди увидели, как он напуган. Грибок был неестественным, и он это знал. Он распространился здесь и, казалось, был повсюду, как если бы они были внутри него, внутри каких-то гигантских грибов, которые владели преисподней.

- Он поедает останки, - сказал Чипни.

Годфри потряс противогазом из стороны в сторону.

- Да, вроде как, расщепляя их.

Чипни вздрогнул.

Годфри отошел от тел к ближайшей стене. Он изучал ее при свете фонаря, прикрепленного к стволу его оружия. Кирпичи были темными и в пятнах, покрытые какой-то черной слизью, которая, казалось, разъедала раствор. Он ткнул в нее пальцем, и она оказалась мягкой на ощупь. С нее капала слизь. Но все это его не волновало. Его больше интересовал слой жирного розового грибка, который рос между кирпичами, выпирая из трещин и щелей, как жирное тесто.

Бьюсь об заклад, если бы человек уснул здесь, подумал он, он проснулся бы целиком покрытый этим дерьмом, который разросся бы по всему телу.

Он был знаком со смертью.

Он знал, что самые отвратительные вещи происходят с телами, находящимися под землей, вдали от воздуха и солнечного света. Ими питались разные твари. Из них прорастали разные штуки. Но он никогда не видел ничего подобного.

Его горло пересохло, словно набитое песком, и он подошел к очень большому сгустку вещества, которое выпирало, как резиновый пузырь, из внутренней трубки. Казалось, оно двигалось. Это могло быть его воображение, но он так не думал. Оно слегка пульсировало. Годфри вытащил из кармана рубашки нож, развернул его и воткнул лезвие в пузырь.

Он дернулся.

Через него прошла волна, это было похоже на то, как сжимается мышца.

Лезвие вошло в него достаточно легко, и из раны вытекло несколько капель какого-то алого сока.

Оно кровоточит? Это кровь?

- Что вы делаете, шериф? - спросил Бек.

- Ничего, просто проверяю кое-что.

Бек был явно взволнован.

- Черт, не поймите меня неправильно, сэр, но давайте просто уйдем отсюда. Меня тошнит, а еще мороз по коже пробирает.

- Хорошо, сынок.

Черт, разве можно было его винить? Кто мог обвинить кого-либо в том, что он хотел держаться подальше от этого ужасного месте? Годфри чувствовал себя примерно так же. Как он мог винить кого-то в том же самом?

Он был напуган, и его тошнило так же, как и их.

Господи, у него было такое чувство, будто у его желудка выросли ноги и он пытался подняться вверх по задней стенке горла. Но каким бы тошнотворным и тревожным все это ни было, он все равно был очарован этим. Все те истории, которые ходили по Хеймаркету и округу чертовски много лет... это был их эпицентр. Здесь, внизу, в этой вонючей туманной тьме. Это было его черным бьющимся сердцем, ядром. Сколько местных жителей побывали здесь и выжили, чтобы рассказать об этом? И сколько мужчин или женщин, если уж на то пошло, когда-либо достигали истока легенды?

Многие из них канули в лету, о них просто никто не знает, потому что они не вернулись, чтобы рассказать свою историю.

Он двинулся к дальнему концу комнаты, а остальные столпились позади него. Он шагал осторожно, очень осторожно. Когда он миновал линию тел, это привело их в движение, и ему показалось, что он услышал хныканье Бека.

Держись, сынок, - подумал он. - Будет только хуже, и ты это знаешь.

Впереди был проход, и он вошел в него первым, свет его фонаря залил пространство, заставив тени подпрыгивать и скакать. Он тихонько вскрикнул и отшатнулся, чуть не споткнувшись и не упав в воду.

Бек и Чипни немедленно оказались рядом с ним.

- Что это было? – спросил Чипни.

Бек слишком тяжело дышал, чтобы что-то сказать.

- Крыса... я думаю, это была крыса, - солгал Годфри. - Огромная. Она прыгнула на меня.

Бек направил фонарь в ту сторону.

- Сейчас там ничего нет.

- Нет, должно быть, мы напугали друг друга. Простите, что напугал вас, ребята.

Годфри встал с наклонной стены, к которой он прислонился. Ему потребовались все силы, которые у него были, чтобы скрыть от них то, что он увидел. Когда он впервые вошел в туннель, луч его фонаря выхватил человеческую фигуру... что-то похожее на человека. Сгорбленная крысоподобная фигура, до крайности гротескная. Из его живота росло что-то вроде мешочков, мешочков, странно похожих на головы кукол, но безволосых, белых и без рта.

Затем оно исчезло, как будто его там и не было.

- Может, нам стоит вернуться, - сказал Бек. - Это становится слишком... слишком хреновым для жалкой горстки людей.

Он был абсолютно прав, но Годфри сказал:

- У нас пропали полицейские. Я не брошу поиски, пока не узнаю, что, черт возьми, с ними случилось. Надеюсь, они сделали бы то же самое для меня.

- Определенно, - поддержал его Чипни. - Мы идем дальше.

Годфри включил рацию. Там, внизу, среди каменных и кирпичных стен, связь была хуже некуда. Он связался с Кенни, но в основном услышал лишь помехи. Хайдер, находившийся выше, успел поймать связь, но ненадолго. Годфри знал точно так же, как Бек и Чипни должны были подозревать, что чем дальше они проникают в лабиринт, тем хуже будет связь, пока не пропадет совсем.

Его сердце забилось у него в горле, когда он повел их глубже в туннель.

К тому, что их ждало.

Теперь там были глаза.

Господи, что дальше?

Елена все еще сидела в кресле-качалке у окна, и ей казалось, что она уже не поднимется из него. Это был ее последний отдых. Ей стало плохо, когда она села в кресло, желая оказаться в своем старом любимом кресле-качалке у окна, почувствовать, как теплое и золотистое солнце струится по ее старой коже. Она не думала о том, что больше не встанет на ноги, что опустила свои хрупкие старые кости в любимое кресло в последний раз.

Она просидела в нем столько лет, с тех пор как Джордж сделал его для нее сразу после Второй мировой войны. Она раскачивала в нем младенцев, кормила в нем детей по ночам и смотрела в окно – как сейчас – ожидая возвращения Джорджа с полей каждый вечер. Да, да, да, много лет, все они пронеслись в ее голове, как страницы книги, дав ей возможность заглянуть в их слова, их воспоминания, но не более того, и она смирилась с мыслью, что это было к лучшему, только к лучшему.

Она просидела там достаточно долго, и ее усталое пожилое тело не могло сдвинуться ни на дюйм. Всякий раз, когда она пыталась встать, ее тело начинало ныть и мускулы не выдерживали, эта боль все глубже проникала в ее грудь, затрудняя дыхание.

О, годы, подумала она, все прекрасные годы, и плохие, и пустые.

Ее мысли перескакивали с одного на другое, и она знала, что надо было позвонить Бетти, пока у нее был шанс. Ей было бы легче, если бы она поговорила с дочерью в последний раз, услышала ее голос. Но этому не суждено было случиться. Просто не суждено.

Она попыталась сфокусировать взгляд.

Ей нужно было напрячь зрение, потому что она хотела увидеть то, что должно было произойти в самом конце. Она хотела увидеть, кто ее заберет, потому что знала, что это будет некто, кого она не видела много-много лет и кого она никогда не знала.

Елена родилась в 1916 году, и она улыбнулась, подумав о пропасти времени между тем годом и нынешним и обо всем, что она повидала. Страницы ее книги перелистывались в ее голове одна за другой. Вот. Это был 1947 год, Джордж с соседями-фермерами возводили большой сарай рядом с заводью. На то, чтобы закончить строительство и покрасить сарай, потребовалось много дней и недель. Джордж очень гордился своим сараем. В 1963 году в него ударила молния, и сарай сгорел дотла вместе с большей частью их домашнего скота. Это был тяжелый год. Чуть-чуть назад. Была зима 1939 года, когда тетя Кина утонула в знаменитом озере Хардшип. Они устроили ей похороны и стояли вокруг пустого дощатого гроба. Ее тело не обнаружат до весны. Еще чуть-чуть назад. 1924 год. Елене было восемь лет, и тем летом в город приехал человек с куклой. Он был бродягой. Он начал заманивать девочек в лес, утверждая, что у него есть кукла, которая умеет улыбаться. Елена и Бисси Кинг шли по дороге возле Файв-Майл-Крик с банками собранной черники, и к ним подошел мужчина. Его одежда была изорвана, а зубы были желтыми, как крысиные. Он поклонился им и сказал: Дамы, вы не поверите, какой прелестной штучкой мне повезло обладать. Он рассказал им о кукле, которая не только улыбалась, но и смеялась. Елена не поверила ему, но Бисси купилась на это. Елена побежала, и Бисси окликнула ее: "Куда ты, Лена?" Елена не знала, но ей нужно было как можно скорее выбраться оттуда, потому что ее что-то напугало в том бродяге. Бродяга что-то сделал с Бисси в лесу, и после этого она уже не была прежней. В старшей школе она стала угрюмой и тихой, а потом злой. Она умерла незадолго до своего 21-го дня рождения в Чикаго с иглой, свисающей из ее руки. Еще пара страниц. Это был апрель 1968 года, и в дверь постучали. Джордж был в поле. Елена открыла дверь, и там стоял морской пехотинец. Фрэнни погиб в бою. Пролистнем дальше. 1922 год. Елене было пять лет, и ее мать должна была родить младшего брата или сестру. Сама Елена была возбуждена, она пела и прыгала. Она была единственной, кто радовался этому. Остальные дети были обеспокоены, хотя не могли сказать почему. Взрослые были мрачны, как кладбищенские надгробия. На роды собрались женщины с окрестных ферм. А ближе к вечеру приехала акушерка, миссис Стерн. Елене она никогда не нравилась. Она была одета в мрачно-серую одежду, ее волосы были собраны в строгий пучок, ее губы были морщинистыми, а глаза были похожи на осколки самого черного угля. Она не думала, что это ее воображение, что всем – даже мужчинам – было неуютно рядом с ней. Ближе к ужину ее мать начала кричать как резаная, и это продолжалось в течение часа, пока не родился ребенок. Подняться наверх и посмотреть на него не разрешили никому. Только паре женщин и самой акушерке. Елена слышала его крик несколько раз и спрашивала других детей, всегда ли младенцы кричат как мяукающие кошки. Листаем дальше. 1996 год, когда похоронили Джорджа. И хотя Елене было грустно, она не плакала, как остальные на похоронах. По какой-то причине она думала, что сама идея оплакивать мужа после того, как он прожил долгую жизнь, полную добрых дел и продуктивных лет, была близка к богохульству. Поэтому она не плакала. Она знала, что он будет гордиться ею, и гордость, которую они испытывали друг к другу на протяжении многих лет, голодных и урожайных, много для них значила. Пара страниц назад. Снова 1922 год. К восьми вечера ребенок действительно замяукал, и Елена обнаружила, что отец плачет, и спросила его, в чем дело, но он не ответил ей. И когда она спросила, можно ли посмотреть на новорожденного, он просто покачал головой. Есть причины, по которым ты его не увидишь. Очень веские причины. На закате миссис Стерн наконец ушла, неся небольшой сверток у груди. Позже им сказали, что она отнесла его на поле Эзрена. Елене и другим детям сказали, что новорожденный умер при родах, и разве это не была причина для грусти? Это был мальчик, которого назвали Эдвин. Они устроили небольшие торжественные похороны на кладбище округа, и все плакали, когда крошечный пустой ящик опустили в землю.

- Ах, - сказала Елена, приходя в себя.

Где она была? Вспоминая ушедшие годы, путешествуя по давно потерянным дорогам своей жизни, по темным улицам, сужающимся развилкам округа и давно забытым тропинкам, составлявшим жизнь и ее путь. О да, да. Ей уже немного осталось, и она знала это. Эта мысль причиняла ей боль, но она также давала определенное чувство свободы, поскольку путь не всегда был легким, а тропа часто была каменистой. Если проповедники были правы, она снова увидит Джорджа и – о боже, да – Фрэнни. Он будет ждать ее там, каким она помнила его до того, как Морская пехота США забрала его и превратила его смерть во что-то грязное и уродливое.

Ее зрение затуманилось.

Ее сердце медленно и устало билось.

Ее легкие боролись за каждый вдох.

Она была невероятно вымотана, и скоро на нее сойдет тьма и погрузит ее в безвременные глубины. И когда она поняла это, она подумала: Когда-то я была молода. У меня были ясные глаза, а волосы были подобны собранной пшенице. Солнце ловило их отблеск и заставляло мерцать. Девочки завидовали моей красоте, а мальчики желали ее. У меня было много, много друзей, и мы танцевали, пели и смеялись, и теперь я в конце своего пути, так же как когда-то была в самом начале, и моя мать крепко держала меня в объятиях против всего мира.

Кенни мельком подумал: Я умру здесь.

И это должно было напугать его или, по крайней мере, заставить его бежать, как крыса, сквозь темноту и обратно к лестнице, но этого не произошло. Он остановился примерно в двадцати футах от нового сводчатого прохода, вокруг его талии плескалась холодная и вязкая вода, и ему в голову полезли разные мысли. Ему не нравилось то, о чем он думал. Он увидел лица двух своих бывших жен, дочери, матери и отца, которые уже давно умерли. Он вспомнил хорошие времена, солнечные дни, свое детство и подумал: Как странно, что все закончилось здесь, в этом затопленном склепе.

И, подумав об этом, он побледнел, зная, что в нем сломалось что-то важное и жизненно необходимое.

Не будь дураком. У тебя еще много лет впереди, если продолжишь бороться. Если хочешь сдаться, сделай это сейчас.

Но он не собирался этого делать. Ни в коем случае.

Он повернулся к Иверсену и Сент-Обену, которые следовали за ним на достаточном расстоянии, как будто проверяя, не случилось ли с ним что-нибудь, прежде чем продолжить путь самим.

- Это может плохо кончиться, - сказал он им, его покачивающийся фонарик создавал неестественные скользящие тени по стенам туннеля. - Если вы, ребята, хотите вернуться, сделайте это. Не сомневайтесь. Помните – вы слишком молоды для этого дерьма.

За пропитанными водой поликарбонатными щитками для лица они выглядели как мальчишки, напуганные мальчишки. Они посмотрели друг на друга, затем на Кенни.

Иверсен сказал:

- Мы идем с тобой.

- Ага, - сказал Сент-Обен немного более нерешительно.

Кенни просто посмотрел на них и понял, что они напуганы, потому что он сам был напуган, но они не могли этого признать. Им мешал юношеский максимализм, мужская гордость. Такова была природа мужчины до того, как ему стукнет пятьдесят, до того, как он увидит перед собой сужающийся туннель собственной жизни. Эти двое выпячивали грудь вперед, держась за яйца, и говорили себе, что ничто не сможет достать их, потому что их защитит их молодость. Они никогда не признаются в своем страхе. В отличие от Кенни, который с готовностью признавал страх и знал, что здесь он в серьезной опасности, но теперь его подталкивало чистое любопытство, болезненное любопытство. Если это место намеревалось убить его, то сначала он узнает его секреты, увидит то, чего не видел ни один человек, и выживет, чтобы рассказать о них.

Это были странные мысли, но в них было утешение.

Он залез в свой рюкзак и связался с Годфри, зная, что отряд наверху следит за всем.

Они пошли.

Сент-Обен предложил приклеить фонарики к пистолетам, и это была отличная идея. Это сильно облегчило задачу – можно было держать пистолет обеими руками и при этом видеть все, что можно было увидеть.

Они пошли дальше, и вода стала глубже, она уже доходила до живота и, казалось, становилась чернее. Что бы им ни должно было попасться на глаза, оно было близко. В воде было еще больше останков, но были вещи и похуже трупов, и все они это знали. Свет фонарей отражался от загрязненных отходов, через которые они прошли, и плясал над осыпающимися кирпичными стенами, словно свет прожекторов. Их шум эхом разносился по коридору.

Они увидели еще больше грибка – если, конечно, это был грибок. Боже правый, он покрывал стены прохода, как какая-то замысловатая сеть вен. Что бы там ни было, грибок был его неотъемлемой частью, и, возможно, все, что они видели и еще увидят, было лишь его продолжением.

Это была пища для размышлений.

- Слушайте, - сказал Кенни, замерев. Впереди раздался звук, громкий звук. Но теперь ничего не было слышно. Он покачал головой. - Ничего.

Но звука не было, потому что никто из них сейчас не двигался. Выжидая, затаив дыхание, прислушиваясь. Казалось, что теперь вода была заполнена странными, едва различимыми формами.

Может, это их воображение.

Но, наверно, нет.

Кирпичная кладка по мере их продвижения в основном осыпалась, а стены были земляными, грязными и рассыпались кусками. С паутины свисающих над ними корней деревьев ручьем текла вода. Они начали натыкаться на разные предметы в темноте, на предметы, находящиеся под водой. Им нужно было двигаться осторожно.

Кенни знал, что это за предметы – длинные деревянные ящики, но не говорил об этом вслух, пока десятки из них не начали расти из воды, как пни: гробы. Большинство из них было без крышек, расколотые, испещренные тем, что могло быть только следами когтей и червоточинами. Их атласные подкладки торчали, как внутренности, выцветшие и покрытые плесенью, когда они вообще были заметны. Большинство из них было выпотрошены и изодраны. Ни в одном из них не было останков.

- Кладбище, - сказал Иверсен высоким жалобным голосом. - Вот что это за место, гребаное кладбище.

Кенни знал, что это было именно кладбище.

Он мог только представить, как твари Клавитт-Филдс пробирались сквозь тьму, забирались на кладбище через дорогу от фермерского дома и утаскивали гробы в свое логово. Это было действительно ужасно, но имело смысл.

Вода была заполнена кусочками человеческой анатомии – грязными тканями и разложившейся плотью, похожей на куски жира. Появились новые островки грибка. Казалось, что он рос прямо из гробов. Они двинулись вперед, неуклюже передвигаясь. Пол туннеля теперь был неровным, бугристым, извилистым и развороченным, полным дыр и штук, которые казались валунами и палками под их ботинками, но вовсе не были валунами и палками.

Им придется вернуться. Теперь Кенни знал это.

Они находились на грани безумия. Надо вернуться и взорвать это ужасное место, вот что нужно было сделать.

Сент-Обен закричал.

Он бешено закружился, открыв огонь из своего пистолета. А потом все начали стрелять и спотыкаться в воде, и Кенни потребовалось мгновение, чтобы увидеть их – этих тварей.

Потомки исконных, порочных жителей Клавитт-Филдс.

Они вышли из воды и напали на них. В мерцающем свете фонарей он мало что мог разглядеть. Просто сгорбленные, изможденные фигуры, покрытые бесцветной скользкой плотью цвета беконного жира, свисавшей листами с их костей, как разложившиеся, расползающиеся одеяла. Он мельком заметил лица, испещренные бесчисленными отверстиями и трещинами, другие лица были покрыты гнойниками и наростами, которые, казалось, извивались, как плоские черви.

Один из них вылетел из грязи, его лицо было пузырящейся грибковой маской, и Кенни нажал на спусковой крючок, разорвав его пополам. Он продолжал стрелять, как и другие, но это было безнадежно. Они находились в их гнезде, и не было возможности ни для наступления, ни для отступления. Четыре или пять из них корчились в воде, как извивающиеся черви, бескостные существа с грибовидной плотью, опухшими лицами и глазными яблоками, лишь на оттенок белее их пятнистой кожи и маслянистых волос.

Иверсен закричал, когда они окружили его и потащили вниз.

Сент-Обен хныкал, плакал и кричал. Он наткнулся на Кенни, и Кенни оттолкнул его и снова начал стрелять, чувствуя отвращение от того, как дробь буквально разносила на куски этих тварей.

Затем его горло сжали руки, холодные, как сухой лед, покрытые мурашками на дрожащей плоти. Он развернул приклад пистолета и почувствовал, как он врезался во что-то, что с визгом ускользнуло в воду, и прямо перед ним возникло нечто другое. Его лицо свисало лохмотьями, нос ввалился в череп, глазницы были огромными и выступающими, черные и серые зубы стучали, как будто они сильно хотели что-то укусить.

Конечно, все это было ужасно, но что было еще хуже, так это вялый жидкий поток какого-то бледного вещества, похожего на дрожжи, которое выходило из его глаз булькающими сгустками и покрывало его лицо, словно пытаясь его поглотить.

Существо зашипело на него, как таракан, порождение ведьм. Его губы были почти склеены крошечными волосками плесени.

Скелетные узловатые руки схватили пистолет... затем его выдернули из маслянистых перчаток, и он остался в темноте, только свет фонаря Сент-Обена метался позади него.

Кенни подбежал к нему, убрав троих со своего пути, а затем перед ним возник четвертый, и Кенни инстинктивно нанес удар. Его кулак пронзил живот, ткани и органы твари, имевшие губчатую консистенцию влажного хлеба. Он прошел сквозь существо, как будто оно было сделано из желе. С пронзительным, безумным криком он отдернул руку, почувствовав, как она задела резиновые кости, а затем тварь развалилась, но ее место заняла другая с головой, похожей на кивающий мясистый воздушный шар.

Он слышал, как они идут за ним, но продолжал бежать, спотыкаясь по воде, пока не нашел Сент-Обена, прижавшегося к стене, стонущего, хныкающего и задыхающегося. Он снял противогаз и втянул полные легкие испорченный, сырой воздух. Его лицо было мокрым от пота.

Кенни схватился за него и увидел, что он сломался настолько, что это не поддается описанию, поэтому он взял у него пистолет и...

И упал, крича, в этот суп из падали... потому что он увидел то, что было за спиной помощника шерифа. Стены были пробиты серией туннелей, маленьких, через которые человеку пришлось бы ползти на животе. Как пчелиные соты.

И едва с его губ сорвался крик, как путаница белых рук, покрытых каким-то дрожащим студенистым веществом, вырвалась из дыры позади Сент-Обена и втянули его в отверстие. Его крики стихли вдалеке.

И затем Кенни остался один, и за его спиной высунулись другие и начали выскользать из этих отверстий, словно змеи.

Иверсен вырвался из рук, вцепившихся в него когтями, и всплыл на поверхность, отбиваясь от мутантов своим пистолетом. У него кончились патроны, и он размахивал им, как дубинкой. Перед ним выскочил один из них, и он ударил его прикладом по лицу, и оно буквально разлетелось на мелкие кусочки, смешавшись с водой.

- Беги, беги, беги, спасайся, спасайся.

Эти слова эхом отдавались в его голове, и он не пытался вникнуть в их смысл или прислушаться к ним. Это было выживание, бей или беги, и ему нужно было выбраться из этого ужасного места.

Он слепо плелся по проходам, сворачивая из одного в другие, которые казались безопасными, пока не оказался в туннеле с гладкими земляными стенами и грязной водой по пояс. Охваченный паникой, он понятия не имел, куда бежит и где он сейчас.

Он снял маску дрожащими пальцами.

- КЕННИ! – Крикнул он. – СЕНТ-ОБЕН! БОЖЕ, КТО-НИБУДЬ!

Но все, что он слышал, был его собственный голос, эхом разносящийся во тьме.

Слава богу, его фонарик все еще работал. Он направил луч света вверх по туннелю и по тому пути, по которому пришел. Он не увидел ничего, кроме стен, по которым стекала вода, и сгустков глины, которые время от времени падали в воду. От грязной жижи кружевными завитками поднимался застойный туман. Без маски ему приходилось вдыхать ужасную вонь. Не просто запах гнили и застоявшейся воды, а резкий запах метана и накопившихся газов.

Иверсен нащупал рацию и попытался выйти на связь, но рация вышла из строя, когда его утащили под воду. Он отбросил ее. В его сумке было полдюжины патронов. Он зарядил пистолет и попытался обдумать свое положение спокойно, рационально, но об этом, конечно, не могло быть и речи.

Ему показалось, что вдалеке он услышал приглушенный звук плещущейся воды.

Он пождал, внимательно прислушиваясь.

Ничего.

Теперь ты должен хорошенько подумать, - сказал ему голос в его голове. - Это еще никогда не было так важно, как сейчас. Продумай каждый свой шаг. Кенни и Сент-Обен, наверно, уже мертвы, и, возможно, Годфри и остальные тоже. Ты должен действовать как они. Ты должен найти выход отсюда.

Да, это именно то, что ему нужно было сделать, но сама мысль о том, чтобы двигаться, шуметь, выдавая свое присутствие, была невыносимой. Однако выбора не было. Он подождал еще несколько минут, прислушиваясь не только к предметам, но и к звукам, которые могли бы подсказать ему, что он не один, потому что это был величайший ужас из всех: оказаться в ловушке в этой затопленной гробнице.

Вперед.

Он медленно двинулся обратно по коридору. Дошел до того места, где они разделились, и попытался вспомнить, откуда он выбежал. Господи, это было не так-то просто. Хотя, должно быть, это был левый. Да, должно быть, левый. Если он пойдет по левому туннелю, он приведет к главному проходу, где на него напали. Или был еще один туннель?

Нет, нет, нет! Господи Иисусе, не сомневайся!

Он пошел по коридору, не имея никакой возможности узнать, в правильном ли направлении он идет. Все туннели выглядели одинаково, и в своем паническом бегстве он не нашел времени, чтобы отмечать какие-либо детали. Он продвинулся глубже в коридор. Чем дальше он шел, тем больше убеждался, что это совсем не тот туннель. Он не помнил, чтобы стены были такими узкими. И вода становилась глубже, а туман – гуще.

Это был совсем не тот туннель.

Его ноздри были забиты запахом сырой гнили. У него почти закружилась голова.

Газы, идиот. Газы.

Он снова надел маску, и через несколько мгновений его голова прояснилась. Он выбрал не тот туннель. Ему придется вернуться... но он не был уверен, что это был правильный образ действий. Свет фонаря показал ему, что проход впереди значительно расширялся. В луче фонарика он мог видеть, как туман движется в том направлении, что подсказывало ему, что где-то наверху есть выход на поверхность, который всасывает туман вверх и наружу.

Он осторожно двинулся вперед.

Вода постепенно уходила вниз, доходя ему до лодыжек. Он приблизился к другому набору туннелей. На этот раз их было три. В свете фонаря он увидел, что по одному из них придется передвигаться ползком; другой, казалось, мог обвалиться в любой момент. Он выбрал третий. Туда тянулся туман. Какое-то время он проследует за ним, а если не увидит ничего многообещающего, то вернется и снова рискнет в главном проходе.

Если найдешь его, тупица. Если продолжишь метаться по разным туннелям, как белка в колесе, то твои пожелтевшие кости найдут только через десятки лет.

Нет, Иверсен решил, что не допустит этого.

Ему понравился этот новый туннель. По сути, он не отличался от других – грязные стены, мокрый потолок и обильная грязь – за исключением того, что теперь туман двигался быстрее. Он приближался к источнику его движения и чувствовал сладкое прикосновение свободы, тянущееся к нему. Может быть, ему это все мерещилось, но он, честно говоря, так не думал.

Он, блядь, не собирался погибнуть здесь.

Проход расширился, и он нырнул под корявые корни деревьев – и полетел вверх тормашками. Пол внезапно наклонился под углом 45 °, словно детская горка, и теперь он скользил на заднице по разветвляющемуся, почти треугольному туннелю с большим количеством изгибов и поворотов в нем, как в воздуховодах старого здания. Он скользил с набирающей скоростью, натыкаясь на стены и катясь сначала на спине, затем на животе, пока, наконец, не плюхнулся в мать всех грязевых луж.

Он с криком поднялся, сдирая глину с лица и отплевываясь грязью.

Вода доходила ему до пояса, это была плотная, слизистая лужа грязи, в которой покачивались циновки грибов и раздутые крысы, покрытые мухами. Жужжание было настолько громким, что он едва мог слышать собственные мысли. Со стен капала слизь, а с потолка непрерывным потоком текла вода, что было похоже на то, как будто дюжина мужчин писает одновременно. Туннель уходил настолько далеко, насколько доставал свет фонаря. После трех или четырех безуспешных попыток пролезть обратно по коридору он смирился с тем, что он серьезно облажался.

Он оказался в ловушке.

Его единственная надежда заключалась в том, что его спасение придет раньше, чем произойдет самое страшное.

Зная это, наблюдая, как луч его фонарика постепенно тускнеет, Иверсен начал всхлипывать, пока вокруг него постепенно сжималась тьма.

Когда Кенни и другие впервые столкнулись с обитателями подземного мира, шериф Годфри, Бек и Чипни вошли в затопленную пещеру.

Туннель, по которому они шли, привел их в огромную камеру естественного происхождения, где вода доходила им до груди. Она была футов двадцать в ширину, но меньше семи в высоту. Если бы они были повыше, их головы касались бы грязного каменистого потолка.

Шериф знал, что дело заходит слишком далеко.

Точно так же, как он знал, что все это бесполезно и что он должен увести своих людей оттуда, вернуться с должным образом экипированной командой и взорвать это место... но он не мог. Он отправил сообщение тем, кто остался наверху: да, все в порядке, все хорошо, но это была ложь, и он знал это. Он увидел столько всего, что иссушило его душу, но ему нужно было больше. Ему действительно нужно было их увидеть.

И он увидел.

Полдюжины из них постепенно поднялись из воды, как будто их поднимали снизу, и он увидел, наконец, увидел то, что так долго терроризировало Беллак-роуд.

И, Боже, они выглядели точно так же, как Перл... или существо, притворяющееся Перл.

Прокаженные и покрытые пятнами, бледные, как бумага, их деформированные и бледные лица были искажены мучительными ухмылками и блестящими незрячими глазами, похожими на кладбищенские ямы. У них были длинные белые волосы, покрытые грязью, они свешивались на их лицо, заплетенные в жирные влажные косы. Их плоть выглядела как растаявший и застывший свечной воск. Она едва прикрывала кости – торчащие рёбра, выпирающие скулы, неприлично выступающие глазницы, и можно было разглядеть скелет целиком. И сама плоть... больше похожая на гниющую одежду, она свисала, пульсировала и болталась устрашающими петлями и прядями. Вокруг них тянулся туман, колыхаясь, как мрачный шлейф.

А потом они ринулись вперед, и офицеры начали стрелять, и к ним тянулись искривленные руки, и кто-то кричал, и вода бурлила вокруг них, и огни мигали и прыгали, и они приближались, эти ужасные лица выходили из туманной тьмы как раздвоенные черепа из шоу ужасов.

Годфри и его помощники спотыкались, стреляя и стреляя, за исключением того, что Чипни исчез, и не было никакой надежды спасти его или даже узнать, где он находится. При каждом выстреле вспыхивали огни, и Годфри увидел зрелище, которое превратило его разум в соус – десятки из них извивались, ползли, как личинки на дороге.

А потом они исчезли.

Не торопясь, они погрузились в воду, вода всколыхнулась и замерла, на поверхности воды колыхались, как конфетти, волокна обветшавшей кожи.

Годфри и Бек ринулись через болото высотой по грудь, но вода затрудняла движение, и они знали, что у них нет шансов. Они пробивались сквозь дрожащие сети грибка, которые были теплыми и жирными. Но они не сдавались. А потом прямо впереди оказалось отверстие пещеры над водой, они подтянулись и пролезли внутрь, и там было сухо. Каменистый пол был покрыт щебнем и обломками, вода скапливалась в слизистые лужи, но, Господи, несмотря на это, пещера была сухой, сухой.

Едва они туда забрались, стянув маски и больше не заботясь о запахе, как из слизистой воды вырвалось множество белых карикатурных рук, которые начали подтягиваться вверх.

Они бежали, спотыкаясь в своих сапогах, а пещера сужалась, расширялась и снова сужалась. Наклонный потолок заставил их опуститься на четвереньки, а затем их завело в грот, который был огромным и широким, в котором пищало бесчисленное количество крыс. Перед ними была стена. Стена тридцать футов высотой и в два раза шире. Стена была полностью построена из костей. Черепа, бедра, голени и лопатки – все было сложено с пугающей точностью. Это было похоже на какое-то святилище, и ошеломленный Годфри задался вопросом, какой больной мозг мог создать что-то подобное.

Но затем он начал ломать ее, разрывая, разбрасывая и раскапывая кладку обглоданных, пожелтевших и поседевших от времени человеческих костей. Они раскрошились в его пальцах, как древние вазы и высушенная в пустыне керамика, а потом раздался грохот, гром, и вся стена рухнула, как карточный домик, и кости обрушились на него.

А с другой стороны оказалось скопище тварей, все они вопили, визжали и рассыпались в стороны, все ползли в его направлении на четвереньках, словно миграция насекомоподобных людей, и он был похоронен заживо в их жирных, когтистых телах.

Бек спрятался под стеной из костей, обрушившейся на него дождем, нашел спасение и маскировку в глубинах склепа, он спрятался, дрожа, как преследуемый грызун. Он не двинулся с места. Он почти не дышал. Искаженный голос в его голове сказал ему, что он может ждать там столько, сколько потребуется, что он будет в безопасности, и эти твари никогда, никогда не найдут его.

Но он ошибался.

Пока он прятался, они начали прокладывать себе путь к нему, шепча, кряхтя и стуча зубами. Медленно, кость за костью, его раскапывали, обнажая его тайное логово. Только когда их пальцы коснулись его, он начал кричать.

Осматривая гладкие глиняные стены в свете своего затухающего фонарика, Иверсен почти забыл о дополнительных батарейках, спрятанных в карманах его тактического жилета. Он достал их дрожащими руками, уронив один из них в мутную воду. Вот же срань! Он попытался найти батарейку вслепую и был почти уверен, что никогда не найдет ее, потому что именно к этому все шло в таких отчаянных, ужасных и кошмарных ситуациях, как эта.

Ирония.

Да, именно. Как будто Провидение, Бог или Судьба решили нарушить твои планы, раскрыли карты и показали, в чем тебе повезло, а в чем – нет.

В какой-то момент он чуть не рассмеялся, потому что в каком-то безумном, душераздирающем, безысходном отчаянии это было забавно. Затем его пальцы нащупали цилиндр батарейки, и он стер с нее мутную слизь. Он расстегнул молнию на своем жилете и использовал сухие места, которые смог найти, чтобы убрать с него остатки влаги.

Хорошо. Хорошо.

Делай то, что должен.

В кромешной тьме он вытащил разряженные батарейки и вставил новые. Он сделал это настолько осторожно, насколько мог в данных обстоятельствах, не решаясь потерять ни одну из них. Он держал их так крепко, что кончики пальцев практически оставляли в них вмятины.

Он включил фонарь.

Свет был ровным, но не ярким, а это означало, что дело не в батарейках, а в самом фонарике. Он должен был быть водонепроницаемым. Фактически, он был на 100% водонепроницаемым. Значит, это был либо производственный брак, либо он был каким-то образом поврежден, может быть, из-за его падения вниз, и еще внутрь просочилась вода.

Нет времени думать об этом.

Его лицо покрылось каплями пота. Иверсен откинул маску, чтобы лучше видеть, и начал обходить стены камеры в поисках выхода. Мысль о том, что он его найдет, казалась абсурдной даже ему, но он нашел выход. Только один. Низкое и узкое пространство, в котором можно только ползти, но это было лучше, чем ничего. Он направился в этот туннель.

Он полз на четвереньках по мокрому туннелю, его плечи задевали стены, а верх маски царапал потолок. Он не страдал клаустрофобией, но очень хорошо чувствовал, как смыкаются стены. На его шею падали рыхлые шарики жидкой глины, а по лицу стекала вода. Вонь подземной гнили была почти невыносимой.

Он несколько раз останавливался, думая, что что-то слышал, но, должно быть, это были его собственные звуки. Туннель изгибался и поворачивался, но, к счастью, не уходил глубже в землю. Фактически, казалось, что он неуклонно растет, поэтому он поднимался... к чему-то.

Он остановился.

Прислушался.

По его коже пробежали мурашки, когда он что-то услышал. Из туннеля за его спиной доносился тихий отдаленный шепот. Как он ни старался, он не мог разобрать слова. Он начал ползти все быстрее и быстрее, пока его глаза не защипало от пота, а дыхание не перехватило горло. Затем проход открылся, и он упал в затопленный бассейн, из которого не было выхода. Столько усилий, и он зашел в тупик.

Ему снова захотелось смеяться.

Но он не посмел.

Он больше не слышал никаких звуков, и это было хорошо, потому что у него не было выбора: он должен был вернуться. Он заставил себя вернуться в туннель, и передвигаться было намного легче, потому что он медленно спускался вниз. Через некоторое время он увидел отверстие, и голос в его голове сказал: Кто не рискует, тот не выигрывает, - и он чуть не рассмеялся над этим... затем его затылок пронзила острая, колющая боль.

Корень дерева?

Нет, это был не корень, он был в этом уверен.

Он начал двигаться к отверстию, и что-то задело его спину. Он скрючился, перекатившись, чуть не застрял в туннеле, измазав при этом глиной лицо. Он не мог развернуть фонарик, но скорее почувствовал, чем увидел, движение.

Охваченный удушающим испугом, он выбрался из отверстия и упал обратно в комнату. Она была большой, и это было его единственной спасительной благодатью. Коричневая вода плескалась ленивыми волнами, и звук ее отражался эхом.

Страх не уменьшился, а наоборот усилился.

В воде что-то было.

Краем глаза он увидел горбатую фигуру, а затем еще одну. Его охватила паника, он начал вслепую стрелять по реальным и воображаемым вещам, пока не кончились патроны. Что-то задело его ногу, а затем спину. Иверсен закричал. Он повернул фонарь во всех направлениях, бултыхаясь в воде, которая обрушивалась на него скользкими волнами грязи. Луч фонарика создавал огромные прыгающие тени во всех направлениях.

Когда он снова включил фонарь, он увидел искаженное лицо, поднимавшееся из тьмы.

Потом оно исчезло.

Он упал обратно в воду и дернулся, и что-то вцепилось ему в шею сзади. Он протянул руку назад, и его пальцы погрузились во что-то вроде холодного желе, живую плоть, которая на ощупь казалась влажной глиной. С визгом он разорвал ее, в его пальцах рассыпались полоски плоти, и теплый сок брызнул на тыльную сторону его рук. Что бы это ни было, оно скрылось с пронзительным криком, который был настолько похож на крик человеческого младенца, что он чуть не потерял рассудок.

Что-то ударило его слева.

Он ударил его ногой, забрызгав водой стену... и что-то белое, вроде пары крошечных кукольных рук, схватило пистолет, вырвало его из его вспотевших пальцев и затащило под него. Его окружила темнота. Твари плескались вокруг него. Он слышал их затрудненное дыхание.

Ракеты.

Он вытащил одну из жилета и открутил крышку. Мерцающий красный свет заполнил комнату, заставляя все качаться и двигаться. Он увидел тварей в воде. Они были очень похожи на каких-то зародышей в банках из фрик-шоу... с луковичными головами, тонкими конечностями и крошечными пальцами с черными когтями. Их глаза были похожи на пустые белые пузыри, их плоть была цвета и консистенции свиного жира, но была странно полупрозрачной и усеяна сетью пурпурных и черных жилок, причем некоторые были толстыми, как черви.

Иверсен направил вспышку в их сторону, и они попятились, но позади него поднялись другие. Он продолжал поворачиваться туда-сюда, тыкал вспышкой в ​​искаженные лица зародышей, но каждый раз они приближались, и каждый раз их становилось все больше. Затем они прыгнули, и на нем повисли шесть или семь мутантов, прижимая сосущие рты к его голым рукам, шее и лицу. Они были жирными и вялыми существами, как новорожденные личинки.

Один из них укусил его за запястье, и он уронил ракету. Он рвал и бил их, чувствуя, как они распадаются под его кулаками, но их было больше, и они липли к нему, как набухшие от крови клещи.

Иверсен кричал, когда их мизинцы впивались в него, а узловатые зубы пронзали его кожу. Он почувствовал, как его собственные ребра треснули, когда за них дернули, и закричал от боли, когда их когти срезали его лицо с черепа, и он подавился собственной кровью. Прежде чем он погрузился в лужу с бурлящей водой, он почувствовал, как один из них прыгнул ему на голову и пронзил клыками, острыми, как щипцы для льда, его череп и мозг.

Кенни не был уверен, где он находился.

Мутанты – потому что это были мутировавшие монстры – казалось, набрасывались волнами, и он палил из своего пистолета в приближающиеся оравы, избегая их сжимающиеся пальцы.

Он снова и снова пробовал включать рацию, но теперь он слышал одну лишь статику. Он понял, что мутанты загнали его в тупик. Это казалось безумием, но именно это они и делали. Атакуя со всех сторон, толкая его в боковые проходы и низкие наклонные туннели, чтобы еще больше запутать его и сбить с толку.

Может, они и не люди, но чертовски умны.

Пытаясь удержаться от паники, надеясь, что Хайдер отправит группу помощи, когда он не сможет выйти на связь, Кенни вошел в другую комнату, которая была огромной и тихой. Стены были задрапированы грибком, жирным, розовым и пульсирующим веществом. Он плавал в воде и петлями свисал с потолка над головой.

Именно тогда он увидел, как в его сторону бежит фигура.

Он прицелился, но не решился выстрелить, когда увидел свет и услышал голос, кричащий:

- КЕННИ! КЕННИ! НЕ СТРЕЛЯЙ! НЕ СТРЕЛЯЙ!

Это был Бек.

Он был изрядно потрепан. У него все еще было оружие, но не было противогаза, его тактический жилет и сапоги были порваны, его лицо было покрыто кровоточащими разрывами.

- Они нас окружили... напали на Годфри... Я еле ушел. - Он прислонился к Кенни. - Я еле ушел.

Кенни кивнул.

- Они убили Сент-Обена. Насчет Иверсена не знаю. Сейчас мы должны побеспокоиться о себе и убраться отсюда к черту. Сколько у тебя патронов?

- Пять или шесть. Больше нет.

- У меня только пара. Пойдем.

Они двинулись в туннель, из которого вышел Кенни. Он знал, что им нужно найти тот главный проход, иначе они могут бродить здесь неделями. Это был гребаный лабиринт, и он не хотел думать о том, как далеко он может зайти.

Туннель петлял из стороны в сторону, они по бедра находились в воде, которая была густой и вязкой, по сути это были в равных долях глина, вода и слизь. Они были напряжены, встревожены.

По жиже прошла рябь.

- Стой, - сказал Бек, посветив своим фонариком, и рябь исчезла. - Что-то... что-то есть в воде, что-то в воде рядом с нами.

И он был прав.

Что бы это ни было, возможно, оно знало, что игра окончена, потому что вырвалось из гнилостной коричневой воды, как чудовищный червь. Он вцепился в Бека и повалил его прежде, чем он успел даже подумать о том, чтобы выстрелить в чудовище. В свете его фонарика оно выглядело как рептилия, бескостное, жидкое и пульсирующее существо.

Кенни отшатнулся и упал, встав как раз вовремя, чтобы увидеть, как Бек вырывается из воды, брызгая грязью изо рта.

На его спине было что-то, оседлавшее его.

Мутант, толстый и извивающийся, как слизняк. Его рот был прижат к горлу Бека, издавая непристойные сосущие звуки. Бек закричал и снова упал в грязь.

Кенни не терял ни секунды.

Он протянул руку и схватил что-то маслянистое, что-то скользкое и раздутое, дернул изо всех сил, пока оно не подскочило и не развернулось, сильно ударив его. Он откинулся на стену, и это коричневое и грязное существо сначала издало пронзительный блеющий звук, а затем взвизгнуло, как взбесившаяся свинья. Он видел, как щелкает его пасть, пытаясь впиться в его лицо тупыми зубами. Он крепко сжимал его горло и не отпускал. Он понял, что это существо было своего рода женщиной, но перекореженной и ужасно деформированной. Ее руки были похожи на огромные сплющенные лопаты, пальцы были соединены вместе. На ее торсе был ряд пульсирующих мешочков, похожих на отвисшие соски. Они раскачивались, как воздушные шары, когда она корчилась, боролась и дергалась. Ее спина и голова были покрыты короткими резиновыми щетинками, а рот напоминал свиную морду, визжащую, чавкающую и выдыхающую горячий зловонный воздух ему в лицо.

Она была невероятно сильной и момент за моментом заставляла Кенни опуститься до тех пор, пока вода не достигла его горла. Он кричал и боролся, что-то в нем отказывалось от мысли о смерти... а затем раздался громкий взрыв, и монстр отцепился от него.

Бек, окровавленный, но целый, подошел со своим пистолетом. Он воткнул его ствол прямо в бок свиньи и нажал на курок.

Сама свинья... или чем она была... билась в грязи, ее кровь смешивалась с коричнево-желтой грязью. Ее кишки болтались, обесцвечивались и раздувались, как медуза, выброшенная на берег. Они тащились за ней, пока она пыталась отползти.

Когда она умерла, она просто затонула, как бревно, в грязи

Кенни запыхался, его мускулы ныли, голова разрывалась от пронзительного белого шума. Лопатовидные руки женщины-свиньи разорвали его куртку и рубашку, оставив кровоточащие раны на животе и груди.

Он повернулся к Беку.

- Я в долгу перед тобой, - сказал он.

Они загнали Годфри туда, куда им было нужно, и он знал это.

Какое-то время он боролся с ними, но они загнали его в угол, и он скрепя сердце осознал, что сбежал от них только потому, что они позволили ему это сделать. Он убегал все глубже в туннели и теперь оказался в каком-то коконе из грибка, похожем на куль. Выхода не было. Мутанты окружили проем, просто выжидая, просто наблюдая, что будет дальше. Их мясистые лица скалились в ухмылке, издавая шепот.

Грибковый кокон ритмично пульсировал, и это напомнило Годфри биение какого-то огромного сердца.

Да, потому что это не случайная мутация, а намеренная. Ты находишься в утробе этого грибка.

Теперь он увидел связь между грибком и жителями Клавитт-Филдс. Они слились и стали одним целым. Елена была права, по крайней мере, отчасти. Она рассказала им очень-очень старую историю о метеорите, упавшем с неба – огромный пылающий камень... кусок звезды... упал с неба много веков назад – и ушедшем под землю, и о том, как жители Клавитт-Филдс биологически выродились, став тем, что он видел сейчас. Он вспомнил, как Кенни упомянул радиацию, и в то время это казалось хорошей, хотя и неправдоподобной гипотезой. И, возможно, там была радиация, но и нечто больше, потому что в этом куске падающей звезды было что-то живое, что-то, что уползло в землю и заразило всю территорию, возможно, постепенно переделав жителей Клавитт-Филдс во что-то больше похожее на себя. Елена говорила о каком-то старом пьянице много лет назад, который увидел что-то, состоящее из глаз и ползучих огней, выходящее из колодца Эзрена, что-то, что навсегда ослепило его, после того как он просто взглянул на него.

Оно все еще здесь.

Оно все еще живо.

Мутанты были его частью, они достигли с ним болезненного симбиоза.

И Годфри попался не в кокон грибка, а в кокон из плоти этого существа... весь этот подземный мир был заражен этим существом.

И это были откровения, которые пришли ему в голову в последние минуты его жизни, когда он смотрел горгоне в лицо и готовился к своему концу.

Розовый кокон был очень похож на самих мутантов, сделанный из какого-то гелеобразного губчатого материала, но хотя они были бесцветными и бескровными тварями на какой-то продвинутой стадии деградации, сам кокон был розовым, сочным и неестественно здоровым. Он мог разглядеть сложную систему вен или артерий, проходящих прямо под его поверхностью. Кокон был липким и неприятным на ощупь, и он знал, что если продержится в одной позе долго, то приклеится к нему.

Он начал извиваться.

Мутанты взволнованно зашептались.

Кокон начал сжиматься вокруг него, вибрируя и пульсируя. По его массе пробегали крошечные вялые волны, и казалось, что оно сжимается и расширяется перистальтическими движениями. Годфри почувствовал это прямо перед тем, как оно начало пожирать его, прямо перед тем, как оно выпустило крошечные тонкие, как проволока, ниточки, которые были кроваво-красными и блестящими, и он закричал от боли, когда они поползли по его штанам, прокалывая его кожу, скользя под ногтями и проникая в его задний проход, скользя вверх по стволу его члена и просверливая его пупок. Потребовались считанные секунды, чтобы надежно обмотать его паутиной и пронзить все тело целиком, превратив в бьющуюся фигуру, чей кричащий рот извергал фонтан крови.

Эта штука окутала его, и она пожирала его.

Его плоть начала разжижаться, лицо превратилось в ленты слизи, свисавшие с черепа внизу, как сопли. Теперь на него воздействовали не только эти волокна, но и стебли серого желе размером с большой палец. Они вышли из массы кокона, сворачиваясь, сжимаясь и проталкиваясь под его растворяющейся кожей, и он продолжал кричать, а его рот растекался, как горячий жир.

К этому моменту Годфри уже едва ли был человеком – скорее извивающейся и одушевленной марионеткой, приросшей к кокону. Его целиком окутали щупальца. Они высасывали из него жизнь через глаза, рот и кончики пальцев. Почувствовав последний прилив сил и зов инстинкта выживания, он попытался вырваться и услышал звук вырываемых из земли сорняков.

Кокон издал пронзительный крик.

Теперь Годфри пронзили огромные белые корешки, втягивая его обратно в плотное ложе его собственных биологических тканей.

Он был человеком только по форме, инопланетная ткань завладела им, проталкиваясь и извиваясь внутри и снаружи него. Каждый раз, когда дырка его рта пыталась раскрыться, из нее цветущим скоплением распускались желеобразные усики, как корешки плесени. Белые петляющие пальцы грибка колыхались, как хлысты, из кончиков его пальцев, пробуя воздух и ища новую плоть, которую можно было бы поглотить, которая стала бы только его собственной.

Это было общение с материнским организмом.

И самое ужасное было в том, что он не умер.

Чипни схватили и утащили в глубину, поместив в лоно грибка, который, казалось, дышал вокруг него с едва слышным шорохом. Когда он открыл глаза, он был вялым и усталым, как будто после плотного обеда. И, как ни странно, он так и чувствовал себя – перекормленным. Но это было безумием, потому что он давно ничего не ел. Его бросили сюда, и он потерял сознание. У него остались смутные воспоминания о том, как один сон накладывался на другой, и все они были настолько странно галлюциногенными и сюрреалистичными, что были почти психоделическими.

В последний раз он видел сны с такой почти органической энергией, когда пять лет назад начал принимать "Chantix", чтобы бросить курить, и так уставал во сне, что просыпался с изнеможением, как будто пробежал марафон или прочитал "Войну и мир" за один присест. Единственный раз, когда он испытал что-то отдаленно похожее, было тогда, когда он попробовал кислоту в колледже.

- Это газы, должно быть, газы, - сказал он себе сонным голосом, медленно перебирая слова, - они сводят тебя с ума.

Хорошо, что он был один.

Совершенно один.

Мутанты ушли.

У него, конечно, не было оружия, и он был в темноте, но он мог вспомнить, как его притащили сюда. Боже, пол, стены... живая ткань. Это было отвратительно. Он ощупал проход и был поражен, когда нашел его в темноте.

Продолжай двигаться, продолжай идти. Позволь своим инстинктам увести тебя отсюда. Это все, что у тебя сейчас есть.

В туннеле было множество проходов и каналов, и, хотя он был полностью дезориентирован, он прислушался к внутреннему голосу, который велел ему продолжать двигаться вверх и вверх, и всякий раз, когда он находил отверстие наверху, он продолжал ползти.

Он полз по чрезвычайно тесному туннелю, с которого капала вода, который, казалось, разваливался на влажные кучки грязи. Над ним были штуки, на которые он все время натыкался, твердые предметы, и его пальцы не раз исследовали их и обнаруживали, что они сделаны из какого-то гниющего дерева. Но для него это ничего не значило – ни нижняя сторона плит, на которые он натыкался, ни распухшие корни деревьев, через которые он продирался. И даже то, что он начал находить, вещи, которые не могли быть не чем иным, как мягкими раздутыми трупами, через которые он пробирался, оставляя колеи на изуродованных лицах и впадины в застывших животах.

Вонь была мерзкой и отвратительной, инвазивной аурой, которая оглушала его и удерживала пальцами гнили.

Но он отказывался думать об этом или даже признавать это. Он оставит это на потом. Приоритетной задачей было выжить, и этого было достаточно, чтобы его измученный мозг продолжал уговаривать его лечь и закрыть глаза.

Он двигался и скользил, как угорь, сквозь вонь гниения и разложения, а затем его пальцы нащупали пустоту. Он рванулся вперед и тяжело приземлился на мокрый и холодный каменный пол. Ровный пол.

Бетон?

Он вытащил себя из луж и начал лихорадочно копаться в карманах рубашки, где хранил сигареты и зажигалку.

Раньше он не осмеливался воспользоваться зажигалкой из-за газов... но теперь, в этом открытом пространстве, почему бы и нет?

Он снова начал рационально мыслить, когда появилась возможность спастись. Его зажигалка была влажной, и потребовалось несколько раз неистово ударить по колесику, пока, наконец, оно не начало вспыхивать от чистого трения и высыхать, а затем, да, пламя, яркое, ослепляющее, словно перед ним взорвались миллионы солнц.

Он открыл глаза и огляделся.

Он был в склепе, усыпальнице. На влажных каменных стенах можно было разглядеть надгробные надписи и черные впадины, предназначенные для гробов. Но их, конечно, там не было. Их вытащили из могильных коек и разбросали по полу, разбили вдребезги, а их содержимое утащили. Повсюду валялись деревянные щепки и потускневшие латунные ручки, разбитые крышки и растрепанные ленты погребального шелка, похожие на конфетти для вечеринок... но никаких костей.

Ни единого следа останков.

За исключением того, что лежало на каркасе носилок. Он увидел коричневую униформу, значок, желтый логотип полицейского департамента и понял, что это Риган... Риган, который исчез в поле той ночью.

Он размяк в этой червивой, ощутимой сырости.

Чипни нащупал ступеньки и взобрался по ним. Они были покрыты рыхлым желтым мхом. Перед ним была ржавая металлическая дверь, и он бил по ней кулаками, пока они не закровоточили, а зажигалка обожгла ему пальцы и не погасла.

Я так близко, идиоты! Вытащите меня отсюда! Не дайте мне умереть сейчас!

- Не сейчас, - буркнул он себе под нос. - О боже, только не сейчас...

Затем внизу послышались звуки движения, ползания и шорохи, когда сквозь дыру в склеп поползли твари, наполняя его своими голодными, мясистыми телами.

- Впереди движение, - сказал Кенни, пробираясь через грязные воды вместе с Беком. – Мне кажется, я что что-то видел.

Бек ничего не видел. Все, что его волновало, это как выбраться отсюда, и все остальное, казалось, не имело значения. Он был готов убить что угодно или кого угодно, кто преградит ему путь к свободе. Теперь они были в главном коридоре, и, если все получится, они смогут добраться до лестницы через пятнадцать минут или даже меньше. Это его воодушевляло, и этого было достаточно.

Он увидел рябь в мутной грязи и немного замедлился.

Затем почувствовал во рту кисло-сладкий привкус. Вкус страха? Адреналина? И того и другого? Он не знал. Он двинулся вперед с бравадой и уверенностью, что удивило даже его.

Я выберусь отсюда нахуй, да. И никак иначе.

Он повторял эту фразу про себя снова и снова, словно мантру.

Кенни позади него снова безуспешно попытался включить рацию. Вскоре, может быть, они обязательно смогут с кем-то связаться. Он сказал себе это, пораженный собственным оптимизмом.

А потом начался ад.

Он понял, что все его надежды не оправдались.

Полдюжины мутантов выскочили из воды, волоча за собой свои отслоившиеся шкуры. Бек начал палить во все стороны с прерывистым криком. Он израсходовал все свои патроны за несколько секунд, и он даже не мог сказать, попал ли в кого-нибудь. Его пистолет был выбит из рук женщиной, плоть которой висела, как одежда большого размера... как брезент, который обтекал ее, бледный и застывший, с розовыми нарывами и узловатыми наростами, с которых капало гнилое молоко.

Она потянулась к нему сучковатыми руками, похожими на искореженные корни деревьев, протянув черные когти к его глазам.

Она чудом промахнулась. Бек нанес удар и почувствовал, как его кулак погрузился в губчатую ткань, и это заставило его рефлекторно отшатнуться назад. Он чуть не упал в мутную воду, но тварь поймала его, крепко схватив.

Он услышал крик Кенни, когда рванулся вперед, но больше ничего.

Одна из ее когтистых рук ударила его, разорвав гортань, и с такой силой сместила мышцы на его шее, что одним махом вывихнула челюсть. Он взвизгнул, но существо зажало его рот липкой рукой, и он подавился выдавившимся из нее соком.

Кенни не мог ему помочь.

Он отбивался от них своим оружием, пытаясь поспешно отступить, чтобы спастись от нападения. В мерцающем свете дрожащего пистолета ему показалось, что он видел, как двое или трое из них схватили Бека и аккуратно разорвали его пополам, словно бумажную куклу.

Сент-Обен не умер.

Возможно, он уже не был живым в обычном смысле этого слова, но он определенно не был мертв. Его разум стал какой-то дрожащей желтой штукой, которая таилась и дрожала в смутных уголках его мозга. Время от времени здравомыслие поднимало голову и недвусмысленно сообщало ему, до каких уровней безумия и ужаса он дошел, но в основном он держал их запертыми в затхлом сундуке.

Но он все еще был человеком и по-прежнему обладал самосознанием, хотя ему было трудно вспомнить, кто он такой и как он оказался в этом затруднительном положении. Он держался в основном на сырой, грубой каше инстинкта. Это питало и наполняло его, заставляло его конечности двигаться, а его разум был сосредоточенным и стабильным. Если бы не этот атавистический инстинкт, он бы давно спрятался в себя, захлопнув дверь в реальность.

Он полз по наклонным узким туннелям на животе. Туннели были такие маленькие и тесные, что стены задевали его плечи, а потолок давил на макушку. Облепленный грязью, он полз через эту черную всасывающую грязь. Как какой-то безумный крот, теперь он был совершенно слеп в абсолютной темноте и двигался только на ощупь, его пальцы исследовали пространство и обнаруживали препятствия впереди.

Часть его мозга что-то помнила, но его сознание прятало эти воспоминания как можно глубже.

Было важно не вспоминать некоторые вещи.

Как те грязные, мясистые руки, которые оттащили его от Кенни и потащили по бесконечной извилистой сети ям с паразитами, в конце концов поместив в какое-то мерзкое логово, где еще больше рук щупали его, носы обнюхивали, а пальцы исследовали его. Он хорошо помнил это, потому что неровные стены освещались тусклым светом, исходившим от того, что казалось своеобразной сине-зеленой плесенью, пропитанной какой-то странной биолюминесценцией. Он не мог четко видеть, но было достаточно светло, как в сумерках или при бледном лунном свете.

Именно тогда он начал собирать все детали воедино.

Они думали, что он мертв.

Они поместили его в тесную закрытую камеру, вырытую в скользкой, влажной глиняной стене. И когда они это сделали (и он позволил им это сделать, Боже, да, он был парализован и физически, и эмоционально ужасом), он увидел другие фигуры, похороненные в бесчисленное количество других ячеек. И он знал, несмотря на зернистый свет, что эти запутанные, крепко связанные тела были телами мужчин и женщин, которые были помещены в эти отверстия, чтобы они могли размягчиться до состояния мякоти и должным образом разложиться перед тем, как их съедят.

И он был просто еще одним обедом.

Да, да, плоть – это пища, труп – это мясо, кровь – вино, а разделанный, непрожаренный труп – это хлеб, который нужно преломить ужасными руками, чтобы затолкать его в пасти прожорливых упырей. Все сходится, все работает, и все это имеет прекрасный смысл, верно? Ну... ВЕРНО?

И, Боже, так и есть, о, Боже милостивый, возвышавшийся на своем престоле высоко над могильными ямами, в этом есть смысл. Здесь внизу не мужчины и женщины. О, нет, нет, нет, нет, пропади пропадом эта гребаная мысль, друзья и соседи. Это не были ни мужчины, ни женщины, ни люди, просто... просто... отвратительные, богохульные, выродившиеся существа, которые не могут существовать при свете, а вынуждены ползать в могильной тьме. Черви, человеческие личинки, питающиеся мертвецами, точащие когти о крышки гробов и зубы о кости.

И если счастлив ты, в ладоши делай хлоп, и никто не смеется, когда мимо проезжает катафалк... хи-хи-ха-ха.

Его разум плавал в этом бесконечном море безумия. Он вспомнил, как очнулся и увидел, что остальные ушли, а рядом было только какое-то древнее, тонкое, как палочка, существо. Это была женщина, невероятно старая, ее лицо было скрыто под копной серовато-коричневой шерсти, в бесцветных волосах застряли палки и комья грязи. Ее грудь корчилась от каких-то ужасных судорог, как соски у матери-свиньи. Она сидела в углу, глядя в одну точку и покусывая собственные пальцы. Сент-Обен слышал скрип ее зубов, влажный и отвратительный звук ее чмокающих губ и пытливого языка.

И это было достаточно плохо, достаточно плохо было оказаться в ловушке в этом ужасном логове, где люди были спрятаны, как толстые пауки в гнезде шершней, но стало еще хуже. Ибо там началась причудливая, агрессивная мелодия гортанного визга и тявканья. И он увидел, что звуки исходят от стены прямо напротив его собственной, эхом отражаясь от бесчисленных дыр, прорытых в глине... и в этих дырах были извивающиеся, деформированные, ужасные твари. Старушка поползла по полу и начала что-то рвать в камере прямо под Сент-Обеном. Он услышал влажный мясистый треск рвущейся гнилой ткани. Он был благодарен за мрак, потому что не мог видеть, что она взяла и чем кормила тварей в этих ужасных дырах.

Возможно, он не мог точно вспомнить свое имя, но он знал одно: он был в детской, его мариновали для этих кошмарных и беззубых детских ртов.

Он мог бы потерять сознание или залезть в какую-нибудь трещину в полу своего разума, где было темно, уютно и безопасно. Когда он открыл глаза, плесень ярко сияла, обнажая нечто такое, от чего его глаза закатились, а зубы дико застучали до боли в деснах.

Это... это... это... что это? Что это за штука выходит из тьмы?

Он не знал это, он знал только то, что это заставило его описаться.

Там что-то стояло... ну, не то чтобы стояло, а было подвешено на проводах, как марионетка, только это были не провода, а десятки, десятки и десятки веревочных нитей розового грибка, которые заполонили подземный мир пожирателей трупов. И они не совсем были привязаны к ней – потому что, о да, это определенно была она – но врастали в нее и выходили из нее, соединяясь с огромной розовой пульсирующей массой мерзкой ткани, которая выглядела почти стеганой, мягкой, губчатой ​​и извергающей перламутровые красные слезы. Веревочки тянули ее, растягивали, расплющивали и удлиняли, превращая ее в женщину и что-то совершенно не похожее на женщину.

При виде этого... ее... этого Сент-Обен издал звук где-то между хихиканьем и тихим криком.

От женщины исходила вонь.

Пахло кислой мочой, загрязненными сточными водами и трупами в зеленых прудах.

Она оседлала прекрасную розовую паутину, разве ты не видишь?

Да, теперь это было очевидно: сверкающая розовая паутина, которая росла внутри нее и вне нее, потому что она и грибок были одним целым. На паутины были нанизаны блестящие шелковые футляры и скопления рубиновых кровяных яиц, все это было украшено гобеленами из перьев, сотканными из паутины и паучьей марли, нити и лабиринт, смертоносное гнездо черной вдовы.

Послушай, послушай... ты ее слышишь? Слышишь?

Послышалось дрожание конечностей, влажный звук и сухой звук, скользящий звук, а затем звук разрывания плоти. Женщина раскололась, и из нее вырвалось что-то чудовищное. Оно было мерзким и извивающимся, розовым и ползучим ужасом, освещенным мягким светом. Это был грибок, и он извергнулся из нее, он хлестал и пенился, и когда его текущая масса отступила обратно в нее... осталось что-то вроде блестящих яиц, нанизанных на пряди, как бусинки на нитку.

В своем воображении Сент-Обен увидел, что в каждом из них находится корчащаяся личинка.

При тусклом свете, конечно, он не мог этого увидеть, но в его сознании этот образ был довольно живым. Он попытался заглушить мысли об этом, но этот образ закрепился в его голове. И когда он посмотрел на женщину, которая снова заштопала себя, она была шарообразной массой кровоточащих глаз.

Она была призраком тьмы.

Она была грабительницей мужских умов.

Она была живым гибридом пластиковой ткани, грибка, женщины, биологической машиной, которая заново собрала себя с извращенным детским воображением. У него выросли уродливые головки, огромные и выпуклые. Оно превратилось в бледное извивающееся существо, похожее на зародыш термита. Оно отрастило дюжину конечностей, которые не были руками или ногами, и дюжину хватавших человеческих рук, вытянувшихся от груди к промежности, как коровьи соски. Его лицо превратилось в гротескную мультяшную зубастую ухмылку хэллоуинской тыквы и массу серого грибка. Его голова мутировала в скопление слепых белых глаз, а затем в получеловеческое чудовище, которое выглядело как что-то, выброшенное из ведра в комнате для вскрытия.

Она/оно/они ползали, корчились и были вязко живыми. Нечто, состоящее из тысячи движущихся частей... ртов, заполненных зубами, и пальцев с когтями и щупальцами, крыльев летучих мышей и конструкций из блестящей кости. Но, несмотря на все это, она все еще была странно эмбриональной и несформированной. Она формировала себя во всем, с чем сталкивалась в каждом темном ползучем пространстве и в вонючей дренажной канаве, через которые она прокралась, в каждом разлагающемся трупе и убитом на дороге животном, на которое она наткнулась, в каждой мухе, червяке и ползучем существе, которые заражали трупы, которыми она питалась. И во многом это было чисто субъективное впечатление.

Тем не менее, все это, все это не было предназначено для того, чтобы напугать его, и он знал это. За всем этим стояла вполне реальная повестка дня, и когда он понял это, это был луч света, отгоняющий тьму в его голове.

Это для тебя, все для тебя. Она пытается тебя развлечь. Она не хочет, чтобы ты боялся. Она хочет, чтобы ты развлекался и не боялся. Кем бы она ни была и чем бы ни было создание-грибок, они не злобные создания.

Но я не хочу этого, - подумал он. - Я этого совсем не хочу. Я хочу уйти... разве ты не понимаешь? Я хочу уйти!

Теперь она превратилась в блестящую розовую паутину. Огромные нити и веревки ткани, соединяющие ее с потолком, стенами и даже полом, утолщались, копируя себя, пока не превратились в запутанный лес, штопая, подшивая и зашивая себя в ловушки, воронки и петли. Она остановит его. Она свяжет его и запрет, потому что хочет, чтобы он остался навсегда.

- Иди ко мне, - услышал он ее голос в своей голове. - Иди к маме. Присоединяйся ко мне, как другие присоединились ко мне и были переделаны мной. Я мягкая, теплая и успокаивающая. Усни со мной.

Сент-Обен больше не мог думать.

Его пальцы ощупывали пространство, пока левая рука не схватилась за фаллическую форму гриба. Сначала он казался жирным и грязным... потом стал на ощупь как бархат. Он держал его в руках, его шелковистость вызывала своего рода тактильный восторг, и он не смог сдержать стон. Это было так замечательно. Где-то в процессе он поднес его ко рту и поцеловал.

Его губы покалывало.

Это было удивительно. Он был таким мягким, таким нежным. Это было похоже на щеку ребенка или пух цыпленка, и то и другое, но ни то ни другое. Кроличий мех по сравнению с этим казался грубым материалом.

Он лизнул его, и это взорвало его вкусовые рецепторы новыми ощущениями, заставив его дрожать и задыхаться, просить о большем.

Он укусил его.

Боже правый.

Это был редкий деликатес, сладкий, соленый и аппетитный. Это вызвало выброс эндорфинов в его голове, которые наполнили его тело чувством спокойствия, удовлетворения и чистой биохимической радости.

- Ты съел меня... теперь войди в меня.

Звук ее голоса заставил его почувствовать себя так, как будто он плывет на высоком, мягком пуховом облаке по небу из сахарной ваты. В те головокружительные моменты он не был уверен, пришла ли она к нему или он пришел к ней, он думал только о контакте. О его собственных руках, протянувшихся, чтобы коснуться ее и разделить пополам ее центральную перепончатую массу, которая казалась теплой, потрепанной и радостно мякотной, как внутренности тыквы. Это был экстаз, тактильное наслаждение. Он хотел провести по ней руками и проплыть сквозь нее.

И она была только рада принять его.

Это было похоже на то, как будто тебя похоронили в холодных кишках рыбы, затянув в болото извивающихся внутренностей. Он растаял, как жир, когда упал на нее, и боли не было, потому что, в отличие от Годфри, он не боялся ее. Она пульсировала и мурлыкала, свертывалась и источала розовые реки ткани, пока он не погрузился в ее глубины.

В этом была чистота.

И красота неописуемая.

Чипни так долго бродил по подземному лабиринту, что не мог понять, где находится.

Существа проникли в гробницу и утащили его вниз, через один проход в другой. Они могли убить его, но, похоже, это не было их основной целью. Как будто они просто хотели оставить его там, целым и невредимым.

Но почему? Какой быть возможный смысл этого?

Каким-то образом он все еще сжимал пистолет, но фонарик светил тускло. Надолго его не хватит. Коридор, в котором он находился, был извилистым, с бесконечными ответвлениями, и, Господи, он ползал кругами, насколько он знал. Ему было трудно вспомнить, где он был и как он оказался там.

Он должен был прорыть путь наружу, но он боялся, что теперь это невозможно.

Это место представляло собой застойную, тесную, непрозрачную оболочку грязи, гниения и чумы. Оно было на его коже, в его волосах, в носу, на языке, текло из его глаз, как грязные слезы.

Но, несмотря на это, он чувствовал легкий слабый ветерок.

Поэтому он продолжал следовать за ним, надеясь, молясь, чтобы он вывел его из этого безумия. Он слышал шорох, писк и щебет, и время от времени его лица касалось кожистое крыло. Летучие мыши. Крысы. Какими безобидными они казались теперь, по сравнению с более ужасными вещами.

Он услышал звук.

Они? Это они? Неужели они выследили его и даже сейчас крадутся, чтобы схватить его? Это они?

Нет, послушай, черт возьми, послушай!

Да, какой-то шум. Как вода. Фактически шум водопада. Все громче и громче. Может, подземная река или водопроводная труба. И, возможно, это выход – или просто путь в адский ад.

Он заковылял быстрее, вокруг его лодыжек плескалась вода. Ветерок стал намного сильнее и, Господи, как сладко он пах. Как чудесно. Он забыл, каково это – чувствовать свежий воздух на своем лице, в легких, ощущать его прохладное дуновение на зубах. Это было действительно радостное событие, но оно только усугубило атрофированную, застойную атмосферу туннельной системы.

Он продолжал двигаться, свежий воздух тянул его, как нить надежды. Может быть, поэтому он так долго не видел ни одного из существ. Свежий воздух и, возможно, солнечный свет были для них опасен, отвратителен. Они избегали его, как испарений из канализации – нечистых, даже тухлых.

Шум воды теперь был очень громким, а туннель все не кончался, и вообще он когда-нибудь закончится? Его ноги двигались быстрее, воздух застревал в легких, его сердце судорожно билось. И фонарик стал хуже светить, стал мерцать, о Боже мой, не сейчас, не сейчас! Он ударил им по ноге, и свет стал ярче и так же быстро потускнел. Он обнаружил, что, если бить им по бедру, на мгновение или два свет становится ярче.

- Черт побери!

А потом проход свернул направо, и впереди оказалось широкое пространство. Воздух был все еще свеж... но он почувствовал запах чего-то несвежего и зловонного, и, не задумываясь, вошел в комнату... и провалился на пятнадцать футов в слизистую вязкую лужу. И там что-то пищало, шуршало, царапалось и цеплялось за него. Он бился, боролся, пытался вытащить себя из бурлящей грязи, и хуже всего был запах. Он окутал его целиком, пополз по его лицу, по рубашке и прямо в ноздри. В руке он все еще держал пистолет, брызги попали на фонарик, и теперь луч замигал и взорвался жизнью.

И тогда он увидел их – крыс.

Он смотрел на них со смертельным осознанием, а они смотрели на него. Их шеренги сжимались в мрачном, зловещем круге, который становился все уже и уже. Огромные, толстые, с жирной шкурой и дрожащими хвостами, со злобно сверкающими глазами. Они скалили пожелтевшие зубы и готовились.

Он начал кричать и не мог остановиться.

Он поднялся на ноги и понял, что упал в скопившуюся лужу, остатков пищи этих существ. Мерзкое, гнилое тушеное мясо из бактерий и грязи. Канализация.

Он начал стрелять и успел сделать, может быть, два выстрела, которые эхом пронеслись в зале, как раскат грома, и крысы пришли в движение. Он не был уверен, атакуют ли они или просто шевелятся от страха, но они были повсюду. Он чувствовал, как их грязные, пушистые тела прижимаются к его ногам, а их зубы кусают его, и как они цепляются за его ноги, но к тому времени он уже бежал, спотыкаясь, потом снова упал в грязь, и маленькие клыки вгрызались в его лицо и руки, и он пинал и отбрасывал их.

Фонарик погас, и на него обрушилась тьма, густая, как угольная пыль.

Он пьяно боролся с крысами, только теперь руководствуясь одним лишь инстинктом, который велел ему бежать, бежать. И он снова почувствовал свежий воздух и выбрался из той ямы, и крысы отступили, и – боже мой – он, вероятно, подхватил бешенство. А потом он пополз по другому проходу на четвереньках и увидел свет. Тусклый и серый, но все же свет.

Несколько его бледных пальцев выступили из расселины в скале впереди, и он нырнул прямо вниз, ударившись о камни и смеясь, когда он порезался и поранился, но будто не заметил этого...

А потом пол под ним исчез, и он падал, падал, кувыркаясь, на звук текущей воды.

Обстановка вокруг Кенни была хаотичной и нестабильной. Это была могильная яма и сумасшедший дом, жгучий кошмар и хитроумное шоу уродов. Он сбежал от мутантов, но они сильно потрепали его. У него болела голова; его лицо и шея ныли из-за кислых выделений их пальцев. У него не было патронов, но он держался за пистолет из-за фонарика и его эффективности как дубинки. У него все еще было служебное оружие – 9-мм "Кольт" – и сигнальные ракеты. Так что не все еще потеряно.

В темноте, по бедра в грязно-коричневой жиже, он прислонился к стене, не в силах сдвинуться ни на дюйм.

Где, черт возьми, Хайдер и подкрепление? Какого черта они там делают? Он должен был послать спасательный отряд через тридцать минут после того, как мы перестали выходить на связь.

Кенни знал, что ему нужно сохранять спокойствие, но с каждой секундой в этом ужасном месте это становилось все труднее и труднее.

Он заблудился, он напуган, сбит с толку. Его разум был заполнен пыльной паутиной. Он так сильно устал, что не мог адекватно мыслить.

Не засыпай. Если больше ничего не можешь сделать, главное – не засыпай...

Но это было непросто. Боже, нет. Он был настолько измучен шоком от всего этого кошмара, пробираясь сквозь стигийские глубины затопленного подземного мира и ползая по тесным туннелям, что мог уснуть стоя. Он на самом деле мог провалиться в сон, просто прислонившись к теплой грязной стене.

Но он не стал.

Он не мог этого допустить.

Одной силой воли он заставил себя выпрямиться, безнадежно посмеиваясь про себя, когда сверху потекла струя воды, теплая, как моча, и потекла по его щеке. За ней последовал комок глины, который скатился по переносице, как тающая какашка.

Он продвигался по воде, отказываясь думать о том, что Чипни – Господи, Чип – вероятно, мертв. Не будет свадьбы. Не будет счастливого будущего. Ничего, кроме невесты, плачущей над холодным трупом жениха.

Ты мог приказать ему остаться наверху.

Да, это правда, но он был копом. Чертовски хорошим полицейским, и это было бы для него оскорблением, профессиональная пощечина со стороны друга и коллеги, а Кенни не мог сделать что-то подобное.

Перестань размышлять и продолжай двигаться.

Да, вот и все.

Он проследовал по туннелю за поворотом, заметив, что свет его фонарика стал очень слабым, тусклым; слабый желтый луч, отражавшийся от клубящегося газообразного тумана, поднимающегося из застойного болота вокруг него. Прямо впереди из стены выступала полка из камня. Он мог бы там поменять батарейки.

Вот как он устал.

Так устал, что даже не заметил, как погас свет. Его глаза, должно быть, действительно начали приспосабливаться к темноте, и это его беспокоило.

Он подошел к полке, и она оказалась идеальной: известняковая полка, напоминающая сиденье. Он заполз на нее, свесил ноги через край и поменял умирающие батарейки на новые, достав их из тактического жилета. Боже, теперь свет был таким ярким, что ослеплял. Он выключил фонарик, экономя энергию.

Сделав это, он сел и прислушался.

И слушал.

Он слышал звук капающей воды, отваливающихся кусков стен, ровный звук жидкости, стекающей в лужу, как протекающая труба. Это было здорово. Это почти успокаивало. Это расслабило его. Фактически расслабило слишком сильно, потому что его глаза начали закрываться. Он не стал бороться с истощением. Он позволил себе окунуться в темноту и погрузиться в сон.

Лучше.

Так намного лучше.

Он не знал, как долго проспал, но проснулся от ноющей боли в левой руке. Что-то стягивало его руку, кожу саднило и будто грызло. Ему в лицо ударил горячий, влажный и зловонный воздух. Вонь была тошнотворной. Желтые пальцы ткнули его в горло и прошлись по животу.

Он знал, что это было.

Даже в темноте он видел смутные очертания, окружившие его. Их запах был отвратительным. Он заставил себя не поддаваться панике. Если он это сделает, то узнает, что они могут сделать с ним своими когтями.

Они шипели.

Чмокали губами.

Не обращая внимания на боль в левой руке, Кенни медленно, очень медленно протянул правую руку к выключателю на фонарике. При этом он почувствовал, как они касаются его руками, мягкими, словно теплые рукавицы.

Он включил фонарик.

Внезапный взрыв света заставил их вскрикнуть и закрыть лица, похожие на раздутые грибы. Они попятились, и он вытащил сигнальную ракету из своего жилета и зажег ее. Жар спугнул их. Свет, который излучала ракета, был ярким, как сварочная дуга в темноте. Это заставляло их суетиться, издавать жгучие и визжащие звуки. Их должно было быть не меньше дюжины, уносящихся прочь, как тараканы.

Некоторые из них, как он заметил, были согнуты и искривлены под тяжестью розового грибка, растущего на них слизистыми холмиками. Другие были изъедены им, там, где должны были быть их лица, были огромные пропасти. Он увидел нечто с обвисшей пушистой грудью – должно быть, женщина. Она была деформирована до гротескных размеров – дрожащая розовая масса с желтыми шипами и полосами ползающих грибов вместо волос. Ее руки походили на рукавицы.

Потом они ушли.

Кенни сидел, тяжело дыша, его горло пересохло от спор, которые они выдыхали на него.

Он попытался подняться с полки, но его больная левая рука была приклеена к стене... но, нет, он увидел в свете ракеты и фонарика с дрожью отвращения, что это было совсем не так. Не приклеена, а перевязана веревочками. Вот только эти веревочки были липкими и живыми, они вросли прямо из стены, как корни, в его руку.

При виде этого он почти впал в истерику, он дергал и тянул изо всех сил, что у него остались, но усики крепко держали его.

Чем больше силы он прилагал к этому, тем больше казалось, что его кожа отслаивается, как будто щупальца глубоко вросли в кости его руки. Тем не менее, он дергал и дергал рукой, и огромное количество лиан появилось из стены, которая, казалось, была заражена ими.

Он взял ракету и приставил к ним горящий конец.

Щупальца попытались отстраниться от жара, но затем обуглились, засохли и почернели, отпав от его руки. Остальные начали почти со злостью отталкиваться от стены, свернувшись штопором.

Кенни не стал ждать, чтобы увидеть, что они собираются сделать. Он убежал с сигнальной ракетой в одной руке и пистолетом в другой.

Годфри все еще был в сознании, но не полностью, колеблясь в тумане забытья между сном и реальностью. Он стал частью материнского организма, слившись с ней, но его разум, казалось, плыл сквозь нее, осознавая свои мысли и каким-то образом сохраняя своего рода индивидуальность. Быть частью нее было откровением. Ее химия была совершенно чуждой тому, к чему он привык, поэтому он преодолевал пики эйфории и падал в темные бездны. Она внесла изменения, медленно отлучая его от груди и делая его частью чего-то намного большего, чем он сам, наполняя его собой и позволяя ему испытать галлюцинаторное наслаждение от самой себя.

Прелесть этого заключалась в отсутствии ненависти или гнева.

Это были чисто первобытные реакции на огорчения и разочарования и вещи, которые нельзя было контролировать или предвидеть. В материнском организме не было отрицательных эмоций. Для нее это были непрактичные и непонятные вещи. Так что, хотя объединение с ней было болезненным – это была вина самого Годфри, потому что он сопротивлялся – теперь он наслаждался этим.

Он стал новой звездой внутри нее, бушующим облаком заряженной пыли, которое пронеслось по миру, сжигая все на своем пути и воспламеняясь, будучи раскаленным добела, и преодолевая невероятные расстояния в пространстве и времени. Он выдохнул опаляющие грибовидные облака и завизжал цветами. Мир принадлежал ему, и он пожирал его, сея разруху и опустошение и уничтожая суетящиеся человеческие массы обжигающим жаром.

Мир опустел.

В нем ничего не осталось.

Он засеял его собой и наблюдал, как остывающие глиняные останки человечества превращаются в новый, улучшенный вид, растущий на обломках старого, и поднимают шляпки, как грибы, к звездам наверху, купаясь в чистом свете мерцающих драгоценных камней наверху.

И последний разумный клочок мозга в его затылке точно знал одно: он окончательно сошел с ума.

Сырость.

Стук капель.

Боль.

Онемение.

Это было то, что Чипни чувствовал уже некоторое время, пока приходил в себя и снова отключался. Он не знал, когда спал, а когда бодрствовал. Но теперь, когда он сконцентрировался, сосредоточился, заставил свой мозг выбраться из трясины обморока, он вспомнил все. Свет. Свежий воздух. Затем он упал в лужу с бурлящей водой, которая отбросила его на камни и каменные стены, а затем его выбросило на мутную поверхность с капающей водой.

Он был не один.

Он знал, что в этой могильной черноте есть еще кто-то. Он слышал тихое урчание. Сдавленный, болезненный звук туберкулезных легких, всасывающих влажный густой воздух.

Он попытался двинуться с места, но не смог.

Он ничего не чувствовал ниже талии, только ужасную резиновую пустоту. Парализован. Да, с маниакальной, нарастающей истерией он понял, что беспомощен.

Но он был не один.

Тот другой придвинулся к нему, прижал к нему свою мягкую грибковую массу, и он двинулся рассудком от его прикосновения, его давления, его близости... ибо его плоть была похожа на плоть гриба, раздутую и теплую. Отвисшие груди коснулись его лица, и он понял, что это женщина. Он чувствовал, как в этих тяжелых сосках извиваются личинки.

Его рука нащупала тактический жилет и вытащила сигнальную ракету.

Он должен был увидеть.

Он должен был прогнать ее.

Он должен был убрать от себя этот ужас.

Ракета вспыхнула, и ее свет заставил его закрыть глаза, но он успел увидеть то, что нависало над ним: опухшее лицо с пузырящимися розовыми грибами, мухи, покрывающие его, кости, выступающие из грибовидной шкуры. В ней было мало человеческого. На ее лице не было глаз и носа, это была просто помятая, сморщенная пропасть, похожая на вентиляционное отверстие, которое всасывает воздух, открываясь и закрываясь.

Это то, что он увидел в свете сигнальной ракеты, прежде чем она сбила ее огромной мясистой рукой из чистой блестящей ткани. Ее пальцы представляли собой планки, под кожей были фиолетовые и черные вены, похожие на провода.

Потом свет погас.

Он начал кричать, когда она начала нянчиться с ним, облизывая его грубым и узким языком, очищая его раны своими выделениями, собирая паразитов с его волос. Она ворковала странным, пронзительным звуком, от которого он весь покрылся мурашками.

Он думал, что она убьет его, сожрет его.

Но когда ее волосы упали на него, как гниющие водоросли, и этот сочащийся, сморщенный рот нашел его собственный, он понял, что она не причинит ему вреда.

И он убедился в этом, когда она сунула ему между губ что-то, что сорвала с собственного тела. Он попытался сплюнуть. Но она не позволила. Она хотела, чтобы он поел. Он не знал, что это такое, но его текстура была мягкой и отвратительной... затем его язык почувствовал его тонкий, почти ореховый вкус, и он обнаружил, что кусает его. Сок, который наполнил его рот, был сладким, кисловатым и почти шипучим... и он струился, наполняя его тело химическим фейерверком.

Она издала хриплый, влажный звук.

Но он понял.

- Да, - сказал он, и все внутри него начало порхать. - Это... это очень хорошо.

Кенни наткнулся на огромный грот, похожий на большую трубу, сделанную из грибка. Вода была покрыта переливающейся плесенью, которая ярко переливалась оттенками пурпурного и индиго. Это был живой туннель из розового грибка, оранжевых и желтых холмистых наростов и ярко-красных столбиков, которые росли из воды, как глубоководные дымоходы.

Они были повсюду.

И они двигались.

Грибок свисал с потолка и висел прозрачными сетками и тонкими нитями, переливавшимися разными цветами, как оптоволоконные дисплеи. Веревки и тросы соединялись все вместе в замысловатую паутину. Кенни проходил мимо таких вещей, как огромные грибы, шляпки которых были блестящими и рубиново-красными сверху и розовыми, как жевательная резинка, снизу. Луч его фонарика был наполнен разноцветными спорами, которые он вдыхал и которые скапливались в нем, вызывая тошноту и слабость, а затем бодрость и мечтательность.

- Вот оно, - сказал он себе. - Ты достиг эпицентра. Это лоно творения, родильная камера; эпицентр этого огромного грибка, который веками разрастался под землей.

Когда он проходил через поднимающуюся желтую траву, похожую на колючки, мягкую, как подушка, все это не имело для него никакого смысла.

Почему сюда можно так просто прийти?

Почему ему не помешали найти это место?

Почему на него не напали или, по крайней мере, не прогнали из этой чудесной хрупкой экосистемы? Почему ему разрешили бродить здесь вслепую?

Потому что эта штука хочет, чтобы ты был здесь. Она хочет, чтобы ты увидел и почувствовал его истинную природу.

Это казалось нелогичным, но все же имело смысл.

Наросты, которые он видел повсюду в таком диком, богатом, но упорядоченном изобилии, сочились нектаром, который выбрасывал в воздух испарения, которые он вдыхал, и это вызывало у него головокружение. Он чувствовал их на своем лице и в волосах, во рту и в горле. Их вкус был очень похож на вино – сладкий, искрящийся, кислый, его букет приводил в восторг вкусовые рецепторы.

Ты под кайфом. Тебя накачали.

И это, как он полагал, было ключом ко всему, самой основой. Неудивительно, что жители Клавитт-Филдс не могли отказаться от своих злых поступков и богохульств (по мнению их современников). Они были зависимы от психотропных выделений грибка. Они были одурманены этим дерьмом. Несмотря на то, что контакт с подземными грибами физически изуродовал их, сделав их больше похожими на грибок и слизистую плесень, чем на людей, они все же не могли жить без галлюциногенных экстазов.

Это была зависимость.

Это было не что иное, как гребаная зависимость.

В Клавитт-Филдс не было культа ведьм, только кучка обдолбанных прото-хиппи, подсевших на кайф от инопланетного грибка. Включайся, настраивайся, улетай, чувак. Попробуй, детка!

Он хихикнул, представив себе, как этим степенным, аккуратным пуританам сносит крышу. Боже, какое это должно было быть откровение! Какую свободу от цепей и рабства их религии и репрессивной жизни он должен был предложить! Грибок, должно быть, спустился в этом куске звезды (как назвала его Елена Бласден), а затем начал разрастаться в норах под Клавитт-Филдс и там, где теперь был Беллак-роуд. Должно быть, он начал воздействовать на горожан, и его химическому притяжению невозможно было сопротивляться. Однажды попробовав его, уже не сможешь отказаться от этого, даже если это означало, что ты станешь ужасным ползучим мутантом.

Да, именно так и было.

Грибок привел его сюда, потому что хотел показать ему истинную историю этого края.

Кенни на самом деле этого не хотел... но опять же у него действительно не было выбора в этом вопросе. Сознание материнского организма было колоссальной вещью, которая его сокрушила. Он стал приемником.

Он увидел Клавитт-Филдс таким, каким он был в 17 веке.

Он увидел, как появился проповедник Клавитт. Он был своего рода фанатичным фанатиком, исповедующим крайнюю форму пуританской веры. Именно он и его прихожане первоначально начали строить город, но, как кровь взывает к крови, достаточно скоро десятки семей отправились на запад, чтобы присоединиться к ним. Ко времени Войны за независимость в селе проживало несколько сотен человек. Но уже тогда это было плохое место. Ходили слухи о тварях, кричащих в темном лесу, странных звуках, эхом доносившихся из колодца, о котором говорила Елена Бласден. Люди Клавитта не осмеливались выходить на улицу после наступления темноты и обращались к Библии в поисках силы против неизвестного. Сам Клавитт называл эту местность "зараженной, чумной полосой призрачного леса и темных, задумчивых лощин, которые должны быть очищены рукой Господа".

Затем явился Корбен.

У него не было другого имени, и его считали в некотором роде мудрецом, хотя в местных сплетнях ходили слухи, что он был чернокнижником, сбежавшим от репрессий в Европе. Он взял под свой контроль деревню старого немощного Клавитта. Он был образованным человеком, хорошо разбирающимся в травах и народных средствах. Он сразу же начал лечить больных и делать плодородными поля. Он создавал талисманы и амулеты, амулеты на удачу и любовные зелья для убитых горем. И медленно, неумолимо он начал уводить горожан от христианства в какую-то старую, языческую религию. Религия, в которой поклонялись древним божествам в темных долинах, где приносились в жертву животные, чтобы обеспечить урожай, а девушки, украшенные лепестками цветов, участвовали в оргиастических обрядах.

Это были сказки, в которые искренне верили местные жители.

На самом деле Корбен был чем-то вроде Тимоти Лири 17 века, гуру галлюциногенов, которые широко изучал на Востоке. Его лекарства и зелья часто содержали псилоцибин, что вызывало у их потребителей чувство эйфории, удачи и радости... а иногда и беспричинный ужас.

Где-то в этот период кислотный гуру вступил в контакт с материнским организмом и начал активно культивировать ее споры, которые вызывали от легких до экстремальных галлюциногенные эффекты. Это было незадолго до того, как весь город был поглощен ею и стал ее рабом... с радостью.

Клавитт-Филдс становился все более изолированным. Посторонние высказывали множество предположений относительно межродственного скрещивания и вытекающего из этого безумия, физических и умственных отклонений. Вскоре местные жители стали бояться приближаться к Клавитт-Филдс. Они распространяли слухи о колдовстве и сатанизме, черной мессе и человеческих жертвоприношениях. Были упомянуты даже невообразимые акты каннибализма и некрофилии, говорили, что некоторые темные культы поклонялись ужасным богам в залитых луной рощах и приносили в жертву своих первенцев, чтобы утолить аппетиты этих существ. Чужаки были напуганы, и многие видели доказательства колдовства: неурожаи, болезни домашнего скота и неестественные новорожденные среди местных жителей. Но эти вещи были всего лишь результатом контакта с материнским организмом. Все это было не чем иным, как суеверными фантазиями и сказками старых баб.

Жители Клавитт-Филдс были более чем счастливы остаться на своей земле. Они отмежевались от внешнего мира, потому что все они по-своему достигли более высокого сознания через грибок.

Но это вряд ли было приемлемо для городских отцов Троудена, которые наблюдали, как у них на пороге разрастается беззаконие. Трем надежным и благородным людям было поручено совершить паломничество в изгнанную и дьявольскую деревушку Клавитт-Филдс. Жители Троудена какое-то время избегали эти грозные окрестности. В конце концов, это был зловещий городок, населенный ведьмами.

Этими тремя мужчинами были доктор Блэр, мистер Боуден и мистер Пил.

Их миссия не была военной, хотя у них были мушкеты, а Боуден был вооружен парой пистолетов и старой морской саблей, заточенной до смертоносного совершенства. Их миссией было просто предупреждение. Тем не менее, они ожидали неприятностей от самого "гнусного ужаса", как выразился Пил. Об этой проклятой деревне рассказывали самые грязные истории, конечно, о непристойных ритуалах, проводимых в канун Мая и Сретение, и их суждения были более чем туманными.

Близились сумерки, когда они привязали своих лошадей в зарослях в нескольких лигах от деревни – это была идея Боудена, бывшего кавалерийского офицера. И это имело смысл для остальных, поскольку в случае быстрого отступления их кобылы были наготове.

Хотя, очевидно, это было своего рода сельскохозяйственное сообщество, они видели, что поля Клавитт-Филдс заброшены и заросли шиповником, дикими травами, буйными ползучими растениями и нездоровой травой, которая, казалось, дрожала, хотя не было заметного ветра. Раньше говорили, что здесь можно найти великолепные поля гречихи, ржи и индийской кукурузы, но они видели только заросли ежевики и кусты ольхи, и никакого домашнего скота – ни свиней, ни цесарок, ни лошадей с плугами.

Клавитт-Филдс представлял из себя серию зараженных холмов, которые возвышались, тянулись и изгибались, как змеи. Блэру и остальным было трудно поверить в то, что он простоял меньше века, потому что то, что они увидели, было, казалось бы, древним, развращенным восстанием гниющих фахверковых домов и сгруппированных высоких зданий, прячущихся под темными остроконечными крышами. Они выступали из вершины холма и лощины – переполненный раскачивающийся лабиринт, который нависал над кирпичной кладкой улиц – как будто могли рухнуть в любой момент. Позднее Блэр заметил, что этих жутких домов было настолько много, что мрачные окна тех домов, что были наверху, выходили на переполненные крыши тех, что внизу. Если бы кто-то упал с одной из этих высоких, провисших веранд, он бы приземлился на крышу соседа и свалился бы на узкие, вызывающие клаустрофобию улочки.

Кенни слышал в голове голос. Он был ясным и четким, и он знал, что это голос доктора Блэра, который цитировал свой дневник возрастом почти два столетия:

- Как я могу адекватно передать то, что чувствовал, входя в эту покинутую Богом деревню? Под этими корявыми, искривленными деревьями акации и деформированными вязами? Могу ли я сказать, что воздух был свинцовым, даже тяжелым, густым, как творог, и словно окутывал нас? Могу ли я описать вам ту сильную, зловонную вонь сырости и гниения, которая, казалось, явно сочилась из подвалов и желобов? Да, пожалуй, ибо таковое верно. Эти высокие дома злобно ухмылялись, скрывая мрачные тайны, закрытые ставнями и лишенные солнечного света, погруженные в дышащую зловещую полутень, от которой моя кожа покрылась мурашками. Когда мы шли по заброшенным, душным улицам и заросшим сорняками улицам, мы слышали звуки, доносящиеся из-за покоробленных дверных проемов и деревянных дощатых окон. И, Боже, что это были за звуки! Хрипы, фырканье и кряхтение сродни свиньям, копающимся в корыте, но все со странным, безумным, почти человеческим тембром. Мы молча гадали, какие мерзости, какие гадкие гибриды могут издавать такие звуки. Мы чувствовали на себе взгляды и чувствовали ужасный зловонный запах, исходящий из темных дверных проемов. Я никогда не был – даже сейчас – склонен к сверхъестественным гипотезам, но я клянусь, и Бог мне свидетель, что над этим проклятым городом нависла зловещая пелена, ядовитый эфир духовной скверны, который заставлял меня дрожать, заставлял что-то во мне умолять и кричать! Да, если бы не два моих стойких и крепких товарища, я бы сбежал из этого декадентского, адского места и наверняка потерялся бы в этих цепких черных лесах и сумасшедшей зелени.

Это то, что драматично и многословно поведал бессвязный голос доктора Блэра.

Вскоре начали появляться жители Клавитт-Филдс.

Голос Блэра продолжал гудеть:

- И что за отвратительные, извращенные скопления плоти они из себя представляли! О Боже! Это что-то недочеловеческое! Морщинистые скелеты с облупившимися лицами и ненормальной анатомией. Некоторые горбатые, у других не было конечностей, у третьих – казалось – их было слишком много. Их глаза (и я понимаю, что у некоторых не было даже глаз, просто мясистые впадины, где должны были быть глаза) были остекленевшими и незрячими, в то время как у других вместо глаз были почти светящиеся шары цвета ослепляющих осенних лун. Одетые в лохмотья, с опухолевыми наростами и проказой, они вышли из тени, чтобы взглянуть на нас. Они пялились и ухмылялись.

И смеялись! Они все смеялись над нами! Ужасное скопление омерзительных человеческих грибов!

- И один мужчина с бесцветными волосами, похожими на солому, скользнул вперед и пристально посмотрел на нас шафрановым глазом на деформированном лице с выпуклостями и наростами. Вы пришли, да? Мы знали, что вы придете! - Сказал он, приблизив циклопическое лицо к моему. - Подождите до заката! - сказал он. Он сказал, что они пройдут через пустошь! Он сказал, что они будут бояться того, что найдут, и того, что найдет их! По моей правде, - сказал он, - сравнят это с худшими вещами! И вот вы, любезные господа, добро пожаловать всем и каждому! Доброго вам утра!

В этот момент – я с трудом пишу об этом, так сильно дрожат мои руки – он распахнул свой оборванный, покрытый плесенью жилет и обнажил плоть своей груди, которая была усеяна пустулами, опухолевидными луковицами и тем, что казалось сочными розовыми поганками, растущими ядовитыми плодородными скоплениями! Они пульсировали! Потом... да, я должен написать об этом... он вырвал одну из них и протянул нам. Попробуй, губернатор? Приятного аппетита и удачного путешествия, а? - Он отшатнулся, хихикая, пережевывая то, что мне предложил, и, клянусь, вскрикнул, когда прожевал это. За ним последовала дюжина других – стая уродливых, мерзких, выродков, смеявшихся над какой-то шуткой, неведомой нам. Одни выли на звезды, сияющие над головой, другие бормотали, а третьи кричали и грызли собственные пальцы.

Итак, это были дети Корбена, дьявольского спасителя этой выродившейся стигматической стаи.

- Несмотря на мое отвращение, будучи медиком, я начал задавать вопросы о природе их аномалий и болезненных недугов, но не получил в ответ ничего, только смех и звериные звуки. Одни указывали на землю, другие – на небо, и одна женщина, у которой не было рта как такового, безумно указала на луну, которая тогда начинала подниматься над решетчатыми вершинами деревьев и была цвета свежей крови. Ребенок указал на зловещий клубок теней, извивающийся в переулке между двумя разрушающимися зданиями. Она не могла перестать хихикать.

- Мы неустрашимо продолжили путь. Жители села оставили нас в покое. Они были – несмотря на их многочисленные физические и психические расстройства – веселой компанией. Смеялись, танцевали и прыгали, что казалось большой радостью. Но радость чего?

- Город представлял собой множество тупиков и тупиковых щелей между высокими домами и высокими каменными зданиями с черными многослойными окнами там, где они вообще были. Там было достаточно легко потеряться. Особенно мне, поскольку я ни разу не ходил – и не хотел этого – по этим разрушенным кирпичным улицам. Боюсь, что нездоровых слухов об этом городе было более чем достаточно, чтобы держать меня подальше от него, хотя я прожил в Троудене около двух с половиной лет.

- Вскоре мы нашли то, что, как уверял нас Сайлас Боуден, когда-то было процветающей таверной. Мы протолкнулись через гниющую дверь в темный, затененный интерьер. Внутри был спертый и тяжелый воздух, пропитанный неприятным запахом гробниц и крематориев. Ужасный, дымный запах разложения, слизи и греховности. Я счел необходимым втягивать воздух сквозь крепко сжатые зубы. Несколько пожухлых и мерзких жителей деревни сидели за пыльными столиками или под угрюмым мерцающим светом лампы из китового жира. В углу у очага сидел мужчина. Он держал свое лицо в своих руках и постоянно стонал, как будто от какой-то ужасной физической либо эмоциональной боли. Но, пока я наблюдал за ним, Боже, я увидел... Я клянусь, что я увидел... как что-то белое и мокрое извивается под его пальцами. Барменша повернулась и посмотрела на нас, сразу спрятав руку под своим грязным фартуком, руку, которая была серой и раздутой, как гриб. А остальные? У них были отвратительные лица, комковатые и прокаженные, противоречащие нормальной анатомии. Это было похоже на то, как если бы их лица были слеплены из хлебного теста, теплого и податливого, эластичные настолько, что были растянуты самым омерзительным образом, так что глаза находились на лбу, а уголки жутких, разорванных ртов часто рассекали скулы.

- Добрый сэр, - сказал Сайлас Боуден той штуке за барной стойкой. - Мы ищем аудиенции у Мастера Корбена. Не могли бы вы...

- Вон по той лестнице, вон там, - вот и все, что он сказал.

И мы поднялись по той лестнице, укрепившись духом, а наши мысли метались на грани безумия. По коридору наверху скользила черная вонючая слизь, и казалось, что деревянная фурнитура стала мягкой от какого-то отвратительного разложения. В конце мы постучали в дверь и... Боже, могу ли я продолжить? Осмелюсь ли я нацарапать, что ответило на наши призывы? Могу ли я описать то лицо, которое заставило нас сбежать? Эта бледная ползучая маска, раздутая и безглазая, гнойный нарост, по которому ползали черви и стекала серая зловонная слизь? Или эти пальцы, похожие на вязкие поганки, которые потянулись к нам? Или этот ползучий грибной кисель, который якобы был телом мужчины?

- Напуганные, мы сбежали, и мне было стыдно, что я не могу этого признать. Этот город... этот человек... Боже, как такое может быть? Откуда это колдовство?

Затем голос затих, а Кенни стоял в этом пышном саду, где растут растения, в утробе материнского организма... и хихикал. Он проводил руками вверх и вниз по грибовидным стеблям, лаская мешочки и вдыхая споры тканевых мешочков.

Когда доктор Блэр и компания сделали свой доклад властям города Троуден, общее мнение заключалось в том, что на округ обрушилось проклятие, и вскоре эпидемия Клавитт-Филдс заразит и Троуден.

Доказательств становилось все больше, сказали власти.

Кузнец Клегг и его жена после восхитительного грибного пирога жарили яблоки в очаге со своими прекрасными упитанными детьми, когда яблоки начали шипеть и превратились в крошечные человеческие головы с кошмарными лицами, которые кричали и пели. На полях был обнаружен домашний скот – выпотрошенный, недоеденный, расчлененный. Трое детей пропали... правда, позже одного нашли радостно бегающим по вершине городской стены. Несколько девушек были найдены танцующими обнаженными на полях с репой, а фермер Кроган, ведущий трезвый образ жизни, провел весь день, считая оконные стекла в явном слабоумии. Урожай был плохим. Колодцы были испорчены – вода превратилась в красное дрожащее желе (проповедник Тагли сказал, что желе шепчет непристойные вещи, если прислушаться). А девушка Корт... Боже мой, говорили, что она спуталась с парнем из Клавитт-Филдс, а у акушерки Роджерс случился припадок при виде существа, выпавшего из утробы девушки – извивающегося существа, похожего на человеческую личинку.

- У всех нас чума, - сказал доктор Блэр. - Боже мой, у всех нас чума.

Нужно было что-то делать.

Подстрекаемая пастором Ван-Диденом, группа ополченцев и каперов во главе с Сайласом Боуденом напала на деревню Клавитт-Филдс. Они собрались средь бела дня, позаимствовав две пушки в соседнем форте Маккиннис. И вскоре тихие и угрюмые улочки проклятой деревни наполнились звуками стрельбы и грохотом пушек. Дома сжигались. Здания рушились, когда пушечные ядра разносили их стены в щебень. Окрестность охватил смертоносный, голодный пожар пламени, дыма и визжащих нечеловеческих существ, падающих под шквалом мушкетных пуль. За окнами, закрытыми ставнями, выли и стонали существа, а их белые гнойные руки царапали дверные проемы подвала. На город совершили набег, разорили и разрушили его целиком. Когда ополченцы ушли, все, что осталось, было скелетом того, что находилось там раньше: дымоходы, стены и фундамент, тлеющие бревна и провисшие крыши.

Материнский организм хотел, чтобы Кенни узнал это, чтобы он понял. Многие из них – особенно отчет доктора Блэра – носили очень субъективный характер. А что касается того, насколько это было правдой и насколько сильно деградировали люди под воздействием галлюциногенных веществ, решать было Кенни.

Не было никакого гребаного колдовства или темных богов, которым поклонялись на языческих алтарях в залитых лунным светом долинах. Все это было безумной чушью. Единственным существом на Беллак-роуд был какой-то гигантский инопланетный гриб, который размножался, подсаживая другие формы жизни на свои галлюциногенные свойства, и, и...

Кенни понятия не имел. Это была тайна материнского организма, которой она с ним не поделится, и не потому, что она собиралась держать это в секрете, а потому, что она действительно обладала мышлением, и ее мышление было больше похоже на химическую передачу, это было очевидно. В конечном счете, она была чертовски накачена галлюциногенами, как и ее приверженцы.

Это была пища для размышлений, и он подумал, что в этом есть какой-то смысл, но он был не в состоянии обдумать это, потому что находился под действием наркотика.

Я просто хочу бродить по сумраку рядом с милым грибом.

Он начал хихикать, и все вокруг него стало очень смешным – мрачным и жутко смешным. Перед ним замелькали громкие, сюрреалистичные и размытые образы. Он снова стал подростком, накурившимся и начитавшимся Лавкрафта, зациклившимся на космическом ужасе, запрещенных книгах, гниющих маленьких городках Новой Англии и на тварях, которые там скрывались... за исключением того, что теперь он понял природу Йог-Сотота, Шуб-Ниггурата и даже самого старика Азатота. Просто все воспоминания о потусторонних вещах и наркотические фантазии всплыли в его одурманенном разуме.

Даже старый Абдул Альхазред, вероятно, был просто торчком.

Он наблюдал за мутантами... может быть, они всегда были здесь, а может, прибыли только что. Они прошли мимо, совершенно не обращая внимание на него. Раньше они были убийцами, дикарями, которые беспощадно нападали... но это было только потому, что они защищали то, что принадлежало им, последние клочки человеческой агрессии и ксенофобии, выражавшиеся в племенном насилии. То, что было усилено галлюциногенами гриба. Они впадали в безумную боевую ярость, как норвежские берсерки, пожирающие мухомор перед тем, как вступить в бой.

Теперь, полностью находясь под влиянием материнского организма, они стали мирными. Не воины, а земледельцы. Они несли мешки с останками людей и животных и бросали их в слизистую воду, где они продолжали распадаться на гниющие органические вещества. Это было как удобрение для матери. Как только они это сделали, они съели ее грибные наросты.

Они не поедали мертвых, и никогда не были людоедами.

Мертвецы были для нее. Она питалась богатыми питательными трупными веществами, а они питались ею. В конце концов, они были всего лишь слугами, смотрителями и фермерами. Они заботились о материнском организме, а она заботилась о них.

Кенни понял, что кости, которые они нашли в поле, с которого начался весь этот кошмар, не были закопаны сверху, а были вытолкнуты снизу.

Его мысли начали размываться и терять последовательность.

Грибок и его причудливые наросты вокруг него заполнили грот яркими, хроматическими цветами, которые заставили его кричать от чистого восторга, когда он спотыкался среди тонких цветов, пульсирующих стручков семян, клубневых корней и сияющих мембран, которые превратились в лица, которые смеялись над ним. Мир стал вращающимся космосом, и он был опьянен им, утопая все глубже и глубже в утробе жизни, пока...

Пока он не увидел что-то, что превратило его радость в осязаемый страх – зеленую реку плазмы, в которой он тонул.

Поганки.

Он был в комнате с поганками.

По крайней мере, они казались поганками. Они были разбросаны в диком изобилии вокруг него, розовые и полупрозрачные, и это были вовсе не поганки, а набухшие от спор плодовые тела. Материнскому организму потребовалось несколько столетий, чтобы выйти из полудремоты и обрести полноценное фертильное здоровье, но ее жизненный цикл был очень и очень долгим. Теперь она была готова распространить свою щедрость на мир людей.

Внезапно Кенни почувствовал ярость, которую должны были испытывать мутанты.

Он увидел мир деформированных нечеловеческих слуг, обслуживающих потребности материнского организма. Это был ее план. Простой, естественный и ненасильственный. И для нее это было идеально. Она не могла понять, почему никто не хочет стать ее частью. Вся жизнь существовала, чтобы быть ее частью.

Она не была высокомерной.

Она не была властной.

Она не была чудовищным инопланетным захватчиком.

Она действовала хитро. Как только ты почувствовал запах ее духов и прикоснулся к ней, ты влюблялся в нее, как любой мужчина в красивую женщину. Она позволит тебе прикоснуться к ней, дразня своим ароматом, текстурой и идеальными линиями. Потом тебе захочется поцеловать ее и попробовать на вкус, и она позволит это. К тому времени ты уже будешь зависим от того, что она предлагала, и пути назад уже не будет. Затем ты войдешь в нее, и она поглотит тебя, только чтобы превратить тебя в одного из мутантов.

Тогда твоя жизнь станет самим совершенством.

Оплодотворять ее, обожать, ласкать. Твоей наградой будут несбыточные мечты, предлагаемые ей, многомерные путешествия во времени и пространстве. В конце концов, она окажется тщеславной, как любая красивая самовлюбленная женщина, поклоняющаяся своему собственному изображению в зеркале.

Сука. Злобная, высокомерная, эгоистичная сука. Ты соблазняла людей, и подсаживала на наркотики, и превращала в рабочих муравьев. Вот почему ты явилась сюда. Это была твоя миссия – стать тем, что задумала для тебя природа, стать планетарной формой жизни, вегетативным объектом.

Все это было правдой, и он знал это.

Да, но он был счастлив. Счастливое, продуктивное существо, - услышал он ее в своей голове... хотя не было ничего похожего на голос, только образы и вибрации.

Он смотрел на акры ее эмбрионов. Их были тысячи, тысячи и тысячи.

Он хотел вырвать их с корнем и раздавить, пройтись по ним косой и пожать их всех, уничтожить их, прежде чем они уничтожат все, что он знал... и все же часть его хотела поклоняться им и петь дифирамбы миру глупых животных.

- Поешь, - сказала она ему.

В конце концов, он сидел там, жевал небольшой гриб и наслаждался его вкусом, размышляя о таких вещах, как судьба и пространственное восприятие, и о том, как эта реальность походила на фильм, который можно было снять, достигнув 100% сознания материнского организма.

Подлая, коварная сука, - подумал его последний клочок свободы воли. - Ты выбрала правильную расу, это точно. Никто так не подвержен зависимостям, как мы, и никому так не нравится, быть под кайфом, как людям.

Когда она показала ему инопланетные пейзажи и сети трепещущих хроматических цветов, которые он мог понюхать, и позволила ему заглянуть через давно закрытые двери высшего восприятия, это довело его до некоторого спастического бреда. Казалось, что его глазные яблоки вспотели, а затем выпятились из-за гидростатического давления. Его сердце не просто колотилось, у него выросли ноги, и оно выбивалось из его груди. Его кожа пузырилась, как плавящийся сыр, его мысли были кипящим бульоном, сладким грибным рагу. Когда он закричал, его голос исходил не изо рта, а циклически вырывался из макушки, оставляя в воздухе фиолетовую рябь, которая отказывалась рассеиваться. Когда он протянул руку и коснулся их пальцами-ложками, они зазвенели, как камертоны.

- Засни со мной, - услышал он в своей голове голос, который был похож на развевающиеся дюжины крыльев бабочки. - Есть тихий путь через лес. Позволь мне показать тебе путь в свет...

- Хи, хи, - хихикнул он, проглотив последний кусочек гриба. - Веди, прекрасная леди...

Елена Бласден умирала в одиноком, обветшалом фермерском доме на Беллак-роуд, и в своем сознании она видела лица своих детей и слышала их поющие голоса, и это была мелодия, которая унесет ее в поля Господа. Она не боялась. На грани смерти нет страха. Это избавление от эмоций, страхов и тревог, которые держат человеческое животное прикованным к скале его ненадежности. Когда глаза закрываются, на короткое время открывается внутренний глаз, который видит все, понимает и смотрит вперед, но никогда не назад. Итак, Елена не боялась смерти, потому что теперь она увидела ее реальность в своем тускнеющем разуме, который укоренился в ее увядающем теле, как мертвый дуб в почве, лишенной питательных веществ.

Она видела смерть не как ужасный образ Мрачного Жнеца, приклеенный к хэллоуинскому окну, а как повязку, закрывающую рану, известную как жизнь. Умирающие не боятся, и мертвые не истекают кровью.

Смерть приближалась на протяжении многих часов, и когда тьма охватила Беллак-роуд, крепко и мрачно сжимая ее в кулаке, как всегда, она осталась в своем старом кресле-качалке у окна, глядя сквозь затуманенные с годами глаза на последний закат в ее жизни. Это было красиво, и ничто не могло отнять у нее этот образ.

Ее кости были похожи на ненадежную структуру из соломы, которая скрепляла ее как единое целое, но ненадолго. Но к тому времени истинный вес Елены Бласден уже давно исчезнет, ​​и она с нетерпением ждала этого путешествия.

Она услышала, как кто-то возится у задней двери.

Это были они? Неужели те, кто живет внизу, пришли покормиться этой ночью, когда она больше не могла им ничего предложить?

Подумав о том, что они могут прийти и сожрать ее, она рассмеялась про себя. Меня? Меня! Ха, мешок засохших прутьев и изношенных, жестких, как сосновая кора! Пусть приходят! Они получат только несварение желудка и шатающиеся зубы! Смех улетучился в ничто, и она вспомнила свое детство и драгоценные потерянные дни юности. Она вспомнила, что родила ее мать и как акушерка Стернс унесла это, чтобы закопать, как жирное семя, на поле Эзрена. Это все, о чем она могла думать.

Дверь?

Да, она скрипнула, и в доме раздались нерешительные шаги и запах мертвецов, выброшенных на темные пляжи. Шарк-шарк-шарк, шаги приблизились, и она скорее почувствовала, чем увидела кривую фигуру в дверном проеме. Она тяжело дышала, и из нее падали разные штуки.

Она не испугалась.

- Ты пришел? - сказала она сухим, ломким голосом. - Это... это ты, Эдвин? Это ты, Эдди?

Шаги приблизились, и на нее упала тень.

- Эдди, - сказала она. - Мой дорогой брат... Я так... устала... Я так устала...

Фигура подхватила ее на руки очень нежно и не без любви, прижала к себе, когда она закрыла глаза и исчезла в детских снах, захвативших ее в последние минуты ее жизни.

Фигура держала ее, как драгоценную древность, унося в темноту, где не было боли и страха.

Они стояли вокруг цистерны, глядя в дымчатую черноту.

Они расхаживали, бормотали, ругались и качали головами.

Хайдер стоял там, приглядываясь, краем глаза наблюдая за мужчинами вокруг него, мужчинами, которые, казалось, не могли устоять на месте или не знали, что делать с руками или на чем сосредоточить взгляд.

Наконец, он сказал:

- Прошло четыре часа. Кто-то должен спуститься за ними, и я думаю, что это будет кто-то нас.

- Нам не стоило ждать так долго, - сказал Сноу.

Несколько человек согласно хмыкнули.

- У нас с шерифом был договор, - объяснил Хайдер. - Никто не спустится, пока не пройдет четыре часа. Вот чего он хотел. Это были его приказы, и я им следовал.

Некоторые из них выглядели так, будто хотели оспорить этот факт, особенно патрульные полицейские штата – люди Кенни, - но у них не было возможности.

Земля под ними издавала странное ворчание.

Хайдер подумал, что это похоже на урчащее брюхо голодного великана. Эта мысль пронеслась в его голове с мрачным весельем, которое тут же исчезло.

Земля снова загрохотала, и на этот раз старый фермерский дом сдвинулся с места.

Это почувствовали все. Как будто что-то под ним пошевелилось.

- Что за чертовщина? - сказал Сноу.

На него смотрели бледные, вспотевшие лица, на которых вообще не было ни намека на ответ.

Снова раздался грохот, уже громче. На этот раз он чуть не сбил их с ног, как подземная сейсмическая волна. Глиняный пол в подвале, казалось, вздрогнул. Цистерна заскрипела, и несколько кирпичей упали в воду с приглушенными брызгами.

- Дерьмо, - сказал Хайдер. - Я думаю, что мы в ужасном положении.

Это было еще мягко сказано... потому что на этот раз грохот заставил дом сдвинуться с места, как будто его толкнули на несколько дюймов в фундамент. Тогда дела пошли по-настоящему дерьмово. Дом трясся и дрожал, под их ногами проходили невидимые силовые волны. Кирпичная кладка в цистерне начала рассыпаться, и все начало рушиться. Древние каменные стены вздрогнули, издав громкий скрежет, в стенах появились видимые трещины, похожие на молнии, и они начали разваливаться.

Когда сверху посыпались пыль и щепки, Хайдер схватил одного из помощников шерифа и толкнул его к лестнице, которая издала громкий треск, как выстрел из пистолета. Две ступеньки сломались пополам.

- Бегите! Бегите! Бегите! - Воскликнул Хайдер. - Поднимайтесь наверх! Валите отсюда! Черт возьми, все рушится!

Он был прав.

В доме над ними раздался болезненный стон, и грубо обтесанные доски потолка начали прогибаться. Одно из бревен раскололось по длине. Как будто какой-то колоссальный зверь схватил фермерский дом и раздавил его. Цистерна полностью провалилась в дыру внизу вместе со всеми своими кирпичами, забрав с собой большой участок пола.

Хайдер схватил полицейского штата прямо перед тем, как тот рухнул в глубокую яму внизу.

Затем все они начали подниматься по шаткой, подвижной лестнице, которая начинала разваливаться. Наверху рухнуло что-то очень тяжелое. Они услышали звук разбившегося стекла, и показалось, что дом наклонился в сторону примерно на три или четыре фута.

Хайдер поднялся последним.

Он увидел, как целая часть каменной стены рассыпалась в щебень, а часть потолка провалилась. Лестница развалилась через несколько секунд после того, как он добрался до основного этажа.

Наверху рушились стены. Потолок проваливался. Коридор на кухню и на улицу искривился, стены трескались, воздух был наполнен клубами штукатурной пыли.

Хайдер и другие едва успели выбраться наружу.

Они побежали, спотыкаясь по мокрой траве, как раз вовремя, чтобы увидеть, как фермерский дом обрушился с громким стонущим предсмертным криком древних бревен и сухих, как солома, балок. Затем он начал тонуть, погружаясь в какую-то расширяющуюся пропасть, как будто земля была голодна, а обломки дома были закуской.

Но даже в поле не было безопасно.

Не совсем.

В свете восходящей полной луны Хайдер увидел толпы людей на дороге, некоторые из них были репортерами газет и телеканалов, которые хотели знать, как им удалось потерять здесь столько копов, но большинство составляли просто любопытные местные жители и люди из близлежащих городов, считавшие что-то подобное туристической достопримечательностью.

Они начали пятиться назад. Землетрясение – или что это, черт возьми, было – не утихло; оно все еще продолжалось и набирало обороты, если уж на то пошло, как волна, готовящаяся обрушиться на пляж.

Земля была подобна трясущемуся ковру, и Хайдер и остальные продолжали падать на задницы, сталкиваться друг с другом и кувыркаться. На дороге раздавались крики и гудки, машины врезались друг в друга и падали прямо в канавы. Это было настоящее столпотворение. И казалось, что это наступает со всех сторон.

Остальные копы – все они были намного моложе младшего шерифа – мчались по полям, падали, вставали и бежали намного быстрее, оставив Хайдера далеко позади. Ударная волна снизу подбросила его в воздух с такой силой, что он дважды перевернулся, прежде чем упал с такой силой, что из него вышибло весь воздух.

К тому времени все, что он мог слышать, было болезненным грохотом снизу и криками десятков людей.

Когда он почти оглушенный поднялся на ноги, раскачиваясь и кружась, он увидел в лунном свете, как большая часть поля рухнула, как будто открылась гигантская воронка. Даже вдали, где начинался лес, он видел, как деревья падают в землю, когда она раскрывается.

Потом...

Он увидел, как что-то поднимается снизу, волна розового желе, которая струится и пенится, заполняя пропасть и переполняя ее. Еще один толчок, и значительная часть Беллак-роуд просто исчезла, унеся десятки машин и бесчисленное количество истерично кричащих людей в расширяющуюся расщелину. Хлынуло еще больше этого желе, поглотив тех, кто пытался убежать от него.

Сидя на заднице на островке слегка устойчивой земли, Хайдер увидел, как различные пропасти расширяются и соединяются в гигантскую яму, уходящую далеко в лес – или туда, где она была – и на дорогу, и дальше на несколько сотен ярдов. Бурлящее розовое желе было похоже на кровь из разорванной артерии, хлынувшую наружу, а затем оно утихло, когда что-то поднялось из ее глубин, не одно, а множество, и, хоть убей, это выглядело как...

Грибы. Гребаные грибы.

Да, грибы и поганки, но это были гигантские создания размером с гараж и двухэтажные дома, вырисовывающиеся и поднимающиеся, выкрашенные в яркие оранжевые и желтые, зеленые и синие и электрические пурпурные цвета. Все вокруг засияло, и стало светло как днем. Свет был настолько ярким, что больно было смотреть. Некоторые из поганок были узкими, как сморчки, и высокими, как дубы, и возвышались, как столбы с характерными и замысловатыми шляпками. Грибы были гладкими, блюдцеобразными, с алыми пятнами и кружащимися полосами яркого цвета. Среди них возвышались огромные купола, похожие на клубочки, которые, казалось, раздувались, как яйца, готовые расколоться. Их были сотни, высоких и низких, овальных и раздутых, массивных шляпок, покрытых клубками.

Лес извивающихся розовых усиков соединял их тонкой нитью, растекаясь паутиной, каждая из которых разветвлялась на дюжину или более волокон. Группа грибов увеличивалась, земля дрожала, и все больше грибов отпадало, когда появлялись новые наросты; казалось, все они поднимались к небу наверху.

Пока оно двигалось, катилось и волнообразно поднималось вверх, Хайдер видел зазубренные трещины в пульсирующей бледной мембране, служившей его основанием, проблески чего-то шокирующе розового и извивающегося, которое, казалось, пыталось прорваться.

Он бы убежал, но бежать было некуда.

Он был брошен на острове посреди цветущего моря.

Во всех направлениях, казалось, распространилось множество злокачественных грибов, которые вырубали лес и покрывали землю, продолжая расширяться. Они принесли с собой влажный жар, который дымился и тлел, распространяя туман над миром. От него пахло затхлостью и органическим разложением.

Хайдер все еще слышал редкие отчаянные крики, но в основном царила тишина, за исключением случайного урчания грибов и резких звуков, которые они издавали.

Но не все были мертвы.

Там, где была дорога, все еще оставался ее кусок, на котором стояли фургон и полдюжины человек. Они стояли в тени поганок, которые теперь разрослись до высоты трех этажей и более. Они смотрели на них с трепетом и удивлением, окутанные клубами тумана.

Хайдер услышал хлюпающий звук, и из тумана вылетела какая-то фигура. Это было массивное существо, похожее на человека, но раздутое до неприличных, невозможных размеров, человекоподобное тело, которое двигалось, как волна, устремляющаяся к берегу. Оно было мясистым, вздутым и гротескным, застывшая масса подергивающихся, ползающих существ, испускающих желтый и ядовитый пар. От него исходил люминесцентный свет.

Хайдер не боялся.

Он знал, что это Кенни. Он знал, что это друг.

Потом он заметил, что каждая шляпка теперь набухла от узелков, которые надувались, как воздушные шары, пока не должны были лопнуть. Потом они стали похожи на пузыри. Но не совсем на пузыри. Они взорвались и выбросили яркие облака желтых спор, которые разлетелись в шторм, метель, которую унес ветер и покрыл ими землю.

Он встал, подняв руки, как ребенок, приветствующий первый снегопад зимы, и споры осели на нем, прилипли к нему. Они были в его волосах и покрывали его тело. Он ощутил их на своем языке и вдохнул их. Под их нежной лаской он снова устроился в траве, мечтая о прекрасных, удивительных вещах, его организм был перегружен психотропами, которые открывали лихорадочные, невозможные панорамы во всех направлениях.

Позже он все еще сидел, довольный и счастливый, изучая споры, похожие на пульсирующие кровяные пузыри на тыльной стороне его рук. Его тело распухло от их выделений, ноги прочно вошли в землю, от него поднимались странные трубчатые наросты, похожие на трубы-призраки, и раздвигались овальные чашки, чтобы впитывать восхитительный лунный свет.

Он думал о Хеймаркете и Беллак-роуд, Кенни и других полицейских, которые теперь быстро исчезают и заменяются общей радостью, которой было тело материнского организма. Весь мир скоро узнает его восторг.

Проведя перепончатыми пальцами по губчатым губам, он вспомнил некогда известную ему реальность с ее мелочностью, ревностью и бессмысленным соперничеством. И когда это растворилось в тумане его разума, он услышал голос своей юности, говорящий: Все кончено. Это просто был плохой сон.

Затем он откинулся назад, и его многочисленные усики и побеги глубже зарылись в темную, богатую почву Висконсина, где он родился.