Алексей Михайлович Горбачев родился в 1919 году в селе Шустово, Конышевского района, Курской области, в крестьянской семье.

В 1941 году окончил 2-й Харьковский медицинский институт и более четырнадцати лет работал военным врачом.

Годы Великой Отечественной войны провел в действующей армии, служил в кавалерийских частях, в медико-санитарном батальоне на Волховском и Ленинградском фронтах. Награжден орденом Красной Звезды и четырьмя медалями.

Литературную деятельность начал в студенческие годы как поэт.

В 1952 году Киевское издательство «Радянський письменник» опубликовало первую повесть А. Горбачева о военных врачах — «Офицер медицинской службы». В 1950—1954 годах написал повесть «Чудесный доктор», впервые изданную в 1954 году.

За последние годы написал пьесы «Под счастливой звездой», поставленную Оренбургским театром музыкальной комедии, «Коса на камень», принятую к постановке, роман «Сельский врач».

Алексей Горбачев — член КПСС, член Союза писателей СССР.

— Ну вот и здесь беспорядки! Да сколько надобно указывать! Или сами не видите? — сердито гудел в амбулатории Корней Лукич Глыбин. Осуждающе качая головою и хмуря седые кустистые брови, он со вздохом продолжал: — Право, хоть кол на голове теши — никакого сладу…

Неотступно следовавшие за старым фельдшером сестры и санитарка виновато молчали, не решаясь перечить ему, и только старшая сестра, Клавдия Николаевна Луговская, не выдержала напрасных, по ее мнению, придирок и недовольным тоном спросила:

— Вы хоть толком объясните, что случилось?

Корней Лукич для важности помедлил с ответом, а потом сообщил новость: сегодня приезжает новый доктор.

— Только и всего? — разочарованно протянула Клавдия Николаевна. — Стоило из-за этого трам-тарарам поднимать.

— Стоило, голубушка, не «трам-тарарам», а всыпать всем по строгому выговору и в первую голову старшей сестре, чтобы порядок блюла. Так-то вот! — с возмущением отчеканил старый фельдшер.

Если называл он кого-нибудь из персонала не по имени и отчеству, а «голубушкой», значит, Корней Лукич расстроен чем-то, что-то не понравилось ему в больнице.

— Важность большая — новый доктор, а я уж думала комиссия какая-нибудь приезжает, — усмехнулась Клавдия Николаевна.

— А вы что? Только ради комиссий привыкли стараться? — напустился на нее Корней Лукич. — Без комиссии в грязи потонуть готовы!

— Где вы грязь увидели? Где? — вспылила в свою очередь старшая сестра. В самом деле, этот Глыбин переходит все границы: чисто вокруг, а он какую-то грязь нашел.

Когда между Луговской и фельдшером вспыхивал подобный шумный разговор, все остальные не вмешивались, а только с любопытством ожидали, на чьей стороне окажется победа и кто, хлопнув дверью, уйдет прочь. Корнею Лукичу нередко доводилось отступать, потому что переговорить Луговскую было невозможно: она сыпала скороговоркой и не давала противнику рта раскрыть, а если чувствовала непрочность своих позиций, пускала в ход самое испытанное оружие — слезы. Корней Лукич в таких случаях беспомощно разводил руками, дескать, что с ней поделаешь, и оставлял старшую сестру в покое. Но на этот раз он сдаваться не думал. Клавдия Николаевна сразу поняла это и слезы придерживала.

— Чем встретим нового человека? Вот этой простыней? — наступал фельдшер.

Он сдернул с кушетки простыню и повелительно распорядился:

— Возьмите, голубушка, да немедля потрудитесь постелить чистую!

Клавдия Николаевна отступила на шаг и, не взяв из рук фельдшера простыню, заговорила быстро-быстро о том, что у нее голова кру́гом идет, что в таких условиях она вообще работать не может и не желает и завтра же поедет к главврачу района Моргуну с заявлением, что она готова работать где угодно и с кем угодно, только не здесь и не с фельдшером Глыбиным, который цепляется, как репей, и часто придирается без толку.

К Луговской подошла дежурная сестра Нина Суханова.

— Да хватит уж, Клавдия Николаевна, — успокоительно сказала она. — Постелем чистую.

— Простыня-то чистая! Совсем чистая! — не унималась старшая сестра. — Завхоз другую не даст.

— Потребуйте, а чтобы порядок всюду был, — строго приказал Корней Лукич. В отсутствие главврача он считался больничным начальством.

…Юлия Галкина сегодня в больнице не дежурила. Но узнав, что должен приехать новый врач, она надела свое лучшее платье, достала из чемодана косынку, лаковые босоножки и пришла в амбулаторию. Выбрав удобный момент, сестра как бы между прочим поинтересовалась у Корнея Лукича:

— А вы, случайно, не узнали, кого к нам врачом назначили?

— Известное дело — специалиста, хирурга. Давно просили.

— Ах, Корней Лукич, я совсем не об этом…

— О чем же?

— Ну, я… вообще…

— Юлии хочется получить сведения о возрасте и семейном положении нового доктора, — с иронической улыбкой пояснила Суханова.

— Вот чего не знаю, того не знаю, — развел руками старший фельдшер. — Не интересовался!

— А Юлечка, наоборот, очень интересуется…

— Точно! Интересуюсь! А тебе какая забота? Твоя песенка спета, мужем своим интересуйся! — запальчиво отпарировала Юлия.

— Хватит вам, сороки, — вмешался Корней Лукич. — Подумали б, как встретить нового человека, чтобы понравилось ему у нас.

— Не беспокойтесь, Корней Лукич, ему обязательно понравится, — убежденно откликнулась Юлия, украдкой заглядывая в карманное зеркальце. Глаза ее в эту минуту как бы говорили: ну разве может не понравиться новому доктору, если его так ждут…

Вера Богатырева, та самая медсестра, которая приехала в Федоровку вместе с Василием, за эту неделю написала домой шесть писем. Она писала каждый день, даже на дежурстве, и, чтобы не расстраивать маму, сообщала ей о том, что встретили ее в Федоровке хорошо, что работа в сельской больнице легкая, что она уже полностью освоилась и чувствует себя в новой обстановке превосходно. А на самом деле все эти дни у девушки было такое настроение, что хотелось уткнуться лицом в подушку и реветь от досады. Ну разве о такой работе мечтала она, получая назначение в сельскую больницу? Вера, например, думала, что встретит самые невероятные трудности, с которыми нужно будет стойко бороться, и она готовила себя именно к такой борьбе. Но в Федоровке не оказалось этих трудностей, а была скука, от которой никуда не денешься, никуда не спрячешься.

Вот и сейчас. Отчитавшись на пятиминутке за суточное дежурство, она вернулась на квартиру и не знала, что делать, куда девать себя. А впереди еще двое суток отдыха! Двое суток придется ей сидеть в маленькой комнатке, как затворнице. Знакомых нет, и все вокруг казалось чужим и неприветливым.

В своем родном городе Вера любила быструю речку и летом по целым дням пропадала там на пляже. Однажды она даже пристрастилась к удочкам, но соседские ребятишки зло высмеяли ее, и удочки пришлось забросить. Оказалось — не девичье это дело рыбу удить. А почему не девичье, Вера так и не поняла. Там, в родном городе, у нее было много подруг, там была своя интересная жизнь, полная волнующих, близких и понятных сердцу событий.

Правда, здесь, в Федоровке, она уже успела подружиться с Юлией, но Юлия сейчас была на дежурстве…

Вчера после утреннего обхода доктор Донцов с дружеским участием спросил:

— Ну как, Вера Александровна, привыкаем понемножку?

— Привыкаем, — улыбнулась она и, немного помолчав, смущенно проговорила: — Василий Сергеевич, вы назначили больному хлористый кальций внутривенно, я боюсь вводить, а вдруг…

— Ладно, идемте, я введу, а вы будете смотреть. Главное, не бойтесь, смелей берите в руки шприц, — посоветовал он.

Вообще Василий Сергеевич оказался человеком добрым и отзывчивым. А вот главврача Вера побаивалась. Борис Михайлович даже в первое дежурство сделал ей серьезное замечание. Ночью она перевязала тракториста, но не записала его в какой-то журнал учета травматизма. Откуда ей было знать, что в больнице имеется подобный журнал? Никто не объяснил ей, никто не рассказал, что делать на дежурстве.

Когда Вера попыталась объяснить главврачу, почему не записала в журнал тракториста, тот вежливо, но твердо сказал:

— Возражать, товарищ Богатырева, не положено. Мои указания нужно выполнять.

Слышавшая этот разговор Юлия Галкина потом говорила:

— Ну зачем ты докладывала о трактористе. Перевязала и дело с концом.

— Я обязана была доложить. Нас так учили на практике.

— Эх ты, ученая, — покачала головой подруга. — Ну ничего, Верочка, поживешь, поработаешь и все поймешь. Иди отдыхай, а то ты на дежурстве, наверное, глаз не сомкнула.

— Ведь не положено спать на дежурстве.

— Ух, какая ты, — расхохоталась Юлия, — ну прямо, как с луны свалилась. Мало ли что не положено, а ты делай так, чтоб никто не заметил. Поняла?

Этого Вера не понимала и готова была осудить подругу, но промолчала.

У девушек с первого дня само собою повелось: кто свободен от дежурства, тот и готовит обед. Если они бывали дома вдвоем, готовили вместе. Продукты покупали в сельмаге, у соседей колхозников.

Сегодня стряпала Вера. Хотя она старалась растянуть это нехитрое занятие, чтобы как-то убить время, но обед уже был готов, а до прихода Юлии оставалось часа три. От нечего делать она выдвинула из-под кровати чемодан и, раскрыв его, стала перебирать наряды. Теперь, в минуты одиночества, это стало ее любимым занятием. Каждая вещь в чемодане имела свою небольшую, но милую девичьему сердцу историю. Вот — красное в белый горошек — мама получила премию на фабрике и о этот же день купила дочери на платье… Вот белая блузка. Эту блузку Вера надевала на выпускной вечер.

Выпускной вечер… Сколько речей было напутственных, сколько пожеланий… Преподаватели медицинского училища казались такими хорошими, такими милыми, что позабылись и слезы и огорчения из-за двоек, забылись прошлые обиды.

Но Вера, глядя на белую блузку, вспоминала сейчас другое.

— Познакомь меня вон с той, что в белой блузке, — услышала она за спиною.

Вера знала: это говорит молоденький курсант — курносый, белобрысый, стриженный под машинку. Он был приглашен девчатами вместе с другими курсантами артиллерийского училища на выпускной вечер.

Бывает же так: и некрасивый, и нос у него вздернутый, а понравился вот такой обыкновенный…

— Верочка, познакомься с моим братом, — сказала подруга, подходя к ней вместе с курсантом.

Вера вспыхнула вся, будто подожгли ее изнутри. Она протянула руку и тихо, почти шепотом, назвала свое имя, а он, прищелкнув каблуками великоватых сапог, назвал свое… Ваня.

Они танцевали под радиолу. Потом Ваня угощал ее вкусным мороженым, а после вечера проводил домой… И ей запомнилось, как шли они предутренней порой по пустынной улице города. Может быть, он забыл, а она помнит… Жаль, не обменялись адресами, она сейчас написала б ему письмо.

Сквозь сон Василий услышал чей-то голос, но никак не мог понять, кто зовет его. Открыв глаза, он увидел: комната залита ярким солнечным светом. В отворенных дверях стоит хозяйка Ивановна.

— Василий Сергеевич, проснитесь, вас вызывают в больницу.

— Сейчас, — Василий вскочил с постели.

За дверью слышался тревожный шепот санитарки:

— Сама принесла его на руках, а кровь так и хлещет, так и хлещет.

— Батюшки-светы, да как же его угораздило, сердешного? — скорбно спрашивала Ивановна.

На ходу застегивая рубашку, Василий вышел на кухню.

— Что случилось?

— Ой, Василий Сергеевич, такая беда стряслась. Брагина принесла своего сына Колю. Не знаю, успеете ли, — со слезами в голосе сообщила санитарка.

Василий не стал расспрашивать, кто такая Брагина и что произошло с ее сыном. Хотя он почти бежал, но пути, казалось, не будет конца. В ушах неотвязно звучали слова: «Не знаю, успеете ли…»

«Должен успеть, обязан успеть», — мысленно повторял он, все ускоряя и ускоряя шаг.

Когда Василий вбежал в амбулаторию, — увидел на кушетке окровавленного мальчика лет десяти-двенадцати.

Полчаса назад Коля Брагин — бойкий и шаловливый мальчишка — полез на крышу колхозного сарая, чтобы достать воробьиное гнездо, но сорвался и упал на борону. Острые зубья бороны прокололи в двух местах живот.

Даже по одному виду пострадавшего Василий понял, что случай очень серьезный. Лицо Коли мертвенно-бледное, перекошено от страшной боли, глаза полузакрыты. Обессиленный, он уже не мог кричать, а только тихо стонал.

Над мальчиком бестолково хлопотала перепуганная дежурная сестра Вера Богатырева, пытаясь остановить кровотечение, но бинт и вата мгновенно пропитывались кровью. Халат и руки сестры тоже были в крови.

Здесь же, в амбулатории, рыдала женщина — мать Коли. Увидев доктора, она бросилась к нему с протянутыми руками и сквозь рыданья бессвязно пролепетала:

— Миленький, родненький… спасите… сыночка спасите, Колюшку моего спасите…

Василий взял похолодавшую, почти безжизненную руку мальчика. Пульс еле прощупывался.

— Пи-и-и-ить, — с трудом выдавил из себя мальчик.

Вера схватила графин с водой, стоявший на столе, но Василий строго предупредил:

— Богатырева, оставьте воду!

— Пить, сыночек просит пить, — простонала мать и сама потянулась к графину. — Сейчас, сыночек, сейчас…

— Воду нельзя.

— Да как же? Пить он хочет… пить…

— Воду ему нельзя, — повторил Василий, забирая из рук женщины стакан. — Успокойтесь и доверьтесь нам. Мы все сделаем для вашего сына, — мягко продолжал он и кивнул санитарке, чтоб та увела ее.

Санитарка обняла Брагину за плечи и, что-то шепча, повела ее к двери, но женщина вдруг оттолкнула санитарку и снова подбежала к кушетке, исступленно твердя:

— Не уйду, с ним останусь, с сыночком…

Василий взял женщину за руку и повел ее к двери.

— Успокойтесь, — говорил он, — мы спасем вашего сына, положим в больницу.

Мать, как слепая, покорно шла за доктором, и когда он вывел ее в коридор, упала на скамейку, вздрагивая от рыданий.

Нет, не такой представлялась Василию первая операция в Федоровке. Он рассчитывал заблаговременно подготовиться к ней, подобрать хорошо знакомое хроническое заболевание, по поводу которого не раз доводилось оперировать в клинике.

На эту первую операцию он, конечно, возлагал большие надежды, думал пригласить весь больничный персонал, чтобы показать и объяснить, как нужно вести себя в операционной. Он учитывал и другое: с какой быстротой разнеслась бы по округе весть о том, что здесь, как в любой другой больнице, делают операции, и люди поверили бы… Василий понимал, что никакой, даже самый талантливый хирург не может успешно лечить и оперировать без этого нужного доверия…

Но тяжелое ранение Коли Брагина спутало все его расчеты. Сейчас было не до пространных размышлений, не до показной операции — надо спасать жизнь мальчика, не теряя ни минуты. Да, да, ни одной минуты, потому что мириады невидимых убийц-микробов уже ринулись в грозную атаку и остановить их может только нож хирурга и шприц врача.

— Камфару!

Вера Богатырева подбежала к стерилизатору, но Василий остановил ее.

— Богатырева, руки! Руки мойте!

«Совсем растерялась. Помощница называется… В куклы тебе играть, а не в больнице работать», — с огорчением подумал Василий. Он готов, был встать к операционному столу, но вдруг вспомнил, что у него еще нет операционной сестры. — «Эх ты, недотепа, ругаешь Богатыреву, а сам… Высечь бы тебя за легкомыслие», — ожесточенно упрекнул себя Василий и тут же распорядился, чтобы санитарка позвала старшую сестру.

Пришедшая Луговская всплеснула руками и ахнула:

— Коленька, что с тобой? — Потом взглянула на доктора. — Оперировать надо. Готовиться, что ли? Или в райбольницу отправите?

— Готовьтесь. Оперировать будем здесь.

«Для врача все больные одинаковы, кроме тяжелых», — любил повторять профессор Казанский, и теперь эти умные слова приобрели глубокий, понятный Василию смысл. По целым дням он почти не отходил от постели оперированного мальчика. Часто сам брал в руки шприц и вводил больному лекарства, порой сам кормил его с ложечки.

Коля Брагин властно завладел всеми чувствами и мыслями Василия, он был ему теперь дороже и роднее всех на свете, как неотъемлемая частица самого себя. Подчас, когда мальчик жаловался на какую-нибудь боль, Василий чувствовал, будто и у него в том же самом месте начинало добеливать…

Из-за Коли ему плохо спалось по ночам, из-за Коли он не знал покоя…

Вот и сейчас. Он захлопнул объемистый учебник «Частной хирургии», потушил на столе лампу, осторожно, чтобы не разбудить хозяек, прикрыл за собой дверь и направился в больницу.

В больничном коридоре, возле тумбочки, на которой стояла приспущенная керосиновая лампа, сидели дежурная сестра Юлия Галкина, Клавдия Николаевна и санитарка тетя Даша. Женщины о чем-то тихо переговаривались. Увидев доктора, дежурная сестра встала и привычно доложила о состоянии мальчика.

Василий заглянул в палату. Коля спал, раскинув руки и бормоча во сне что-то непонятное. Василий взял его легкую влажную руку. Под пальцем ровно билась живая жилка артерии.

— Пошел на поправку, — тихо сказала Клавдия Николаевна. — За эти три часа он ни разу не проснулся, не то что в первую ночь.

Только сейчас Василий сообразил, что Луговская не должна в такой поздний час находиться в больнице: никто не вызывал ее и вызвать не мог. Когда он сказал об этом, Клавдия Николаевна пояснила:

— Не спится, Василий Сергеевич, пришла проведать. Сердце ведь не камень. А вы что полуночничаете?

— Пришел проведать, сердце ведь не камень, — с улыбкой ответил он. Клавдия Николаевна тоже улыбнулась, и от этой улыбки на душе у Василия потеплело, он теперь был уверен, что в операционной они будут понимать друг друга с полуслова.

Когда Луговская собралась уходить, Василий остановил ее:

— Простите, Клавдия Николаевна, я тогда забыл поблагодарить вас после операции, забыл пожать вам руку.

— Ну что вы, что вы, — смутилась она, а потом, взглянув на доктора, с каким-то не свойственным ей озорством добавила: — В следующий раз не забывайте, — и быстро направилась к выходу.

— Василий Сергеевич, а вы не ухо́дите? — с тревогой спросила Юлия.

— Я вздремну здесь, в ординаторской. Тетя Даша, будьте добры, принесите мне постель.

— Так это пожалуйста, это сейчас, Василий Сергеевич, — с готовностью откликнулась санитарка.

Юлии показалось, что доктора Донцова привело сюда в этот поздний час не беспокойство о судьбе Коли Брагина, а совсем другое: пришел потому, что не доверяет ей после того злополучного случая, когда она, вместо раствора кокаина, закапала больному в нос ментол. Доктор Донцов, наверное, думает, что она дежурство над книгой просидит. И ночевать он специально остался… Вчера, когда дежурила Вера Богатырева, он тоже приходил ночью — расспросил ее, осмотрел больного и ушел домой, а нынче до утра остался. Утром будет стоять над душою и следить, как она станет выполнять его назначения.

— В случае чего, разбудите, — попросил доктор.

— Хорошо, разбужу, — согласилась Юлия и вдруг ни с того, ни с сего проговорила: — Жениться вам надо, Василий Сергеевич.

— Почему же непременно жениться? — весело спросил он. — А, понимаю, от молодой жены не бегал бы по ночам в больницу? Так?

— Может быть, и так.

— Нет, Юля, едва ли удержит жена, если в палате будет лежать такой больной, как наш Коля, — сказал Василий и направился в ординаторскую.

— Отдыхайте, Василий Сергеевич, а то рассвет скоро, — посоветовала санитарка, взбивая подушку. — Ох, и почему это нет вам покою, — со вздохом продолжала она.

— Ничего, тетя Даша, поставим на ноги нашего Колю, и спокойней будет.

— Так-то оно так, Василий Сергеевич, а только одного тяжелого поставим на ноги, а там, глядишь, другой появится… Работа у нас такая… Мы и Колюшку выходим, и другому поможем… Чужая боль — это наша боль…

Василий с первого дня заметил тетю Дашу — Дарью Сидоровну Зернову. Стоило ей только появиться в больнице, наметанный глаз ее видел, что делать и за что браться. Непоседливая, она ловко орудовала веником, шваброй, мокрой тряпкой и с не меньшей ловкостью помогала сестрам при внутривенных вливаниях и перевязках. Она всегда куда-то спешила и минуты не могла прожить без какой-нибудь работы. Она по-матерински нежно любила больных. Чуть-чуть грубоватая с персоналом, тетя Даша как бы перерождалась в палате — была на редкость внимательной и ласковой.

— А что не ешь, касатик? Ну-ка, давай-ка твою ложечку. Вот так, вот так. Поешь все, и здоровьица прибавится, и доктору лечить сподручней, — слышался в палатах ее воркующий голос.

Тетя Даша обожала всех врачей, считая их людьми особенными. В больницу она пришла девчуркой еще в те давние дни, когда молодой Корней Лукич — безусый и представительный — только начинал строить больничное здание. С тех пор минуло более тридцати лет, и все эти годы тетя Даша бессменно трудилась простой санитаркой. Она знала признаки многих болезней, названия медикаментов и при случае могла посоветовать человеку, чем и как лечиться.

Василия всегда восхищали простые санитарки, связавшие судьбы с больницами и бескорыстно преданные своей хлопотной работе. Таких он встречал в институтских клиниках, а теперь увидел здесь, в Федоровке. В самом деле, и оклад у тети Даши невелик и почету немного, но она, казалось, жить не могла без больницы. Даже в дни отдыха, будто не доверяя сменщице, тетя Даша забегала в стационар, чтобы взглянуть на «касатиков». Однако труд санитарки почему-то ценится мало. Если тяжелый больной вставал на ноги и выписывался из больницы, лавры, конечно, доставались врачу, потому что, дескать, он выиграл сражение за человеческую жизнь. А санитарка? Вон та женщина с загорелым лицом, с шершавой кожей на руках, та женщина, которая кормила, купала больного, укладывала спать, убирала за ним, о ней часто несправедливо забывают, хотя без нее немыслимо настоящее лечение.

— Вы уж не беспокойтесь, Василий Сергеевич, отдыхайте, а я присмотрю за Колюшкой, — сказала тетя Даша, уходя из ординаторской.

Из школы Иринка бежала домой, не чувствуя земли под ногами. Ей хотелось петь, смеяться и вообще делать что-нибудь такое, чтобы люди видели и знали о ее радости, а радость у Иринки немаленькая! Нынче Татьяна Семеновна, учительница по русскому языку и литературе, проверив сочинение, поставила ей, Иринке, пятерку!

Иринка вихрем ворвалась в дом и закружилась, закружилась вокруг изумленной бабушки.

— Да что с тобою, Иринушка? — спросила Ивановна, невольно поддаваясь настроению внучки.

— Ой, бабушка, если бы ты только знала, если бы ты знала! — восклицала девушка.

— Да говори же поскорее, — попросила Ивановна, хотя сама уже догадывалась, что у внучки удачно прошел первый экзамен. В последние дни в доме только и было разговоров, что об экзаменах. Даже квартирант, Василий Сергеевич, и тот был втянут в это дело, и тому покоя не было.

— Пятерка! Понимаешь, бабушка? Отлично!

— Ну вот и спасибо, вот и порадовала бабушку, — ласково говорила Ивановна, обнимая внучку. — Не напрасно, значит, сидела над книжкой-то, недоедала и недосыпала.

— Тему для сочинения я выбрала самую интересную: «Образ Рахметова по роману Чернышевского «Что делать?». А ты знаешь, бабушка, какой был Рахметов? Нет! Вот я тебе сейчас расскажу.

— Ну, ну, расскажи, Иринушка, а я послушаю.

— Рахметов был очень сильным человеком. Русский богатырь! Но сила его не только в мышцах, а в душе. Отказываясь от житейских излишеств, он вел спартанский образ жизни и даже спал на гвоздях! — с воодушевлением рассказывала Иринка, не думая о том, что добрую половину ее слов бабушка не понимала.

— Зачем же, Иринушка, спать на гвоздях-то? Или у человека постели не было?

— Ах, бабушка, ну как ты не можешь понять? — с досадой отвечала внучка. — Он тренировал себя, готовился к лишениям, даже к возможным пыткам в тюрьме. Ведь он был настоящим революционером. Теперь понимаешь?

Бабушка снисходительно улыбнулась: дескать, понимаю. Она слушала внучку, как взрослые обычно слушают ребенка, который старается рассказать что-то серьезное, а получается по-детски смешно и наивно. Нынче Ивановна была терпеливой и не перечила Иринке, пусть поговорит, ведь у нее праздник, ей простительно.

— Чай, проголодалась, Иринушка, садись-ка за стол, — заботливо пригласила она внучку. — Рахметов твой тоже, наверное, обедал ежедневно.

— Да, он ел исключительно говядину и почти сырую!

— Батюшки мои, страсти-то какие, — всплеснула руками Ивановна. — Да отчего же это он ел сырую говядину?

— Чтобы силы больше было!

— Ну, а ты у меня оладышек со сметаной поешь и тоже сильной будешь.

— Василий Сергеевич приходил на обед? — поинтересовалась девушка.

— Какое там, — недовольно отмахнулась Ивановна. — Опять не являлся. Может, плохо стряпаю, может, не нравится ему?

— Ну что ты, бабушка. Василий Сергеевич не такой. Наверное, занят в больнице.

— Может, и занят, — согласилась Ивановна и скорбным голосом продолжала: — С Колей-то Брагиным, говорят, совсем худо, при смерти лежит.

— Вот и неправда! — быстро возразила Иринка. — Татьяна Семеновна сама в больницу ходила. Лучше ему.

— Дай-то бог, чтобы лучше, а то мать его совсем извелась от горя.

Иринке не терпелось поскорей встретить Василия Сергеевича да рассказать ему о первом экзамене, но время уж клонилось к вечеру, а он снова задерживался в больнице.

— Бабушка, я сбегаю в больницу и позову его обедать.

— Вот это хорошо придумала, вот за это молодчина, — похвалила бабушка. — Сбегай, позови, а то человек не евши целый день, мыслимое ли дело.

Каждое утро, в девять часов, небольшой коллектив участковой больницы собирался в кабинете главврача на пятиминутку. Эти пятиминутки, которые продолжались по тридцать-сорок минут, а иногда по часу, были раньше, как утверждал Корней Лукич, до того скучными и однообразными, что завхоз Шматченко часто засыпал на них.

Василию тоже пятиминутки показались сперва скучными, он видел, как сестры нетерпеливо посматривали на часы и ждали, когда, наконец, главврач скажет: «Можно расходиться».

Но с появлением в больнице Коли на пятиминутках стало сразу оживленней, каждого интересовала судьба мальчика. Сестры подробно докладывали о его состоянии: как спал, как ел, каковы пульс и температура.

Сегодня отчитывалась Богатырева. Свой доклад она начала с Коли, и Василий заметил, с каким вниманием слушают все о том, как вел себя мальчик. Даже Шматченко оживился, поднял свою огненно-рыжую голову и вполголоса проговорил:

— А ведь молодец Колька-то, воскрес, можно сказать, из мертвых.

— Утренняя температура у Брагина тридцать семь и одна десятая, — продолжала Вера, а в конце доклада сообщила: — Ночью во время кипячения лопнул шприц.

Лапин заметно оживился.

— Так. Все ясно. Придется, товарищ Богатырева, шприц покупать.

— Да совсем не виновата она, я шприцы кипятила, с меня и спрашивайте, — заявила тетя Даша.

— Нет, нет, Борис Михайлович, тетя Даша ни при чем. Шприц лопнул на моем дежурстве, и я сегодня куплю, — поспешила Вера.

— Не будем торговаться, — отмахнулся Лапин. — Богатырева купит или Зернова, меня это не касается, главное, чтобы материальный ущерб был возмещен!

— Да этому шприцу через неделю сто лет. Я, помнится, еще до войны работал им, — послышался басовитый голос Корнея Лукича.

Борис Михайлович сердито бросил:

— Помолчите, Глыбин, вас не спрашивают.

— Может быть, тетя Даша и Вера Александровна объяснят нам, при каких обстоятельствах лопнул шприц? — попросил Василий. — Может быть, они совсем не виноваты.

— Да какая уж-там вина! Отслужил свое, не вечный он, — поддержал Василия Корней Лукич.

— Есть установленные сроки эксплуатации инструментов, — сказала аптекарша. — И если Корней Лукич прав…

Лапин перебил аптекаршу:

— Неужели мы из-за какого-то рублевого шприца будем разводить дискуссии. Товарищ Богатырева согласна купить, о чем же разговор. Пятиминутка окончена.

Василий остался в кабинете. Лапин недовольно говорил ему:

— Слушай, друг мой, это никуда не годится. Мы с тобой должны бить в одну точку, помогать друг другу, держать на уровне трудовую дисциплину, а ты митинг устраиваешь.

— Не прав ты, Борис Михайлович, с этим шприцем. Для тебя и для меня этот шприц — мелочь, а для тети Даши — целый рабочий день при ее зарплате.

— Хорошо. Не прав. Приди и скажи мне, но не в присутствии всех. Понял? Мы по-дружески можем и побраниться и помириться, доказывая свою правоту. Кстати, что это за «тетя Даша»? Ты вот что, дружище, когда придешь к ней на чай, можешь называть как угодно, даже тетей Дашей, а на работе она «товарищ Зернова». Неужели ты этого не понимаешь? Неужели ты не понимаешь, что, защищая нынче Богатыреву и Зернову, ты вносишь дезорганизацию в коллектив? Разве ты можешь допустить в операционной, чтобы твой ассистент делал не то, что ты приказываешь?

— Операционная — это не то.

— Нет, именно то! — подхватил Борис Михайлович. — Сегодня мы простим разбитый шприц, завтра сестра не выполнит твои назначения, послезавтра она вообще не выйдет на работу. И во что превратится наша больница? И что скажет нам наша партийная организация? Нас же с тобой судить будут за развал работы!

— Все это я понимаю, но приказать купить шприц — это не значит крепить дисциплину.

— Дисциплина, дружище, слагается из мелочей, она должна быть во всем, — продолжал Борис Михайлович. Он чувствовал, что речь его неопровержима и доводы его прочны. — Хочу сказать тебе другое — ты не должен ночевать в ординаторской. Может быть, Галкина зашла к тебе ночью по делу, а кто-нибудь увидит, и пошла сплетня. Здесь, дружище, деревня… И еще одно. Ты уж извини, я тебе все по-дружески выложу.

— Пожалуйста, — насторожился Василий.

Лапин достал из стола газету, развернул ее на столе.

— Узнаешь?

— Тобольцев!

— Да, Тобольцев. Видишь, каков он, герой-хлебороб. В областной газете портрет его вон какой большой, — говорил Борис Михайлович и в голосе его можно было уловить завистливые нотки.

— Молодец, право молодец Тобольцев, — сказал Василий, прочитав подпись под портретом.

— Вот, вот. А ты этому молодцу на все правление кричал: «Таких людей на пушечный выстрел нельзя допускать к руководству». Вся Федоровка знает об этом, а ведь колхозники души не чают в своем председателе. А каково отношение будет к тебе? Ты подумал об этом?

— Ну, знаешь, я не ищу поклонников, мне нужно было спасти женщину. Я свое дело сделал и не раскаиваюсь. У Тобольцева своя работа, у меня своя. Мы друг другу не мешаем, — резко проговорил Василий.

Борис Михайлович глядел на собеседника с явным сожалением. Так обычно смотрят на людей, не способных понять азбучных истин.

— Мы с тобой не первый день знакомы, за одними столами премудрости набирались, одних профессоров слушали и можем быть до конца откровенными. По-дружески говорю тебе — не той дорожкой идешь. Вчера ты поссорился с председателем колхоза, завтра повздоришь с сельским председателем, ну, а как жить среди них? Ты об этом подумал?

— Подумал. Жить правдой и честью, других путей не вижу.

— Правдой и честью — это хорошо, но у человека могут быть ошибочные понятия о чести. Ты, например, считаешь честью поругаться с Тобольцевым из-за какой-то машины, а между тем Семен Яковлевич никогда нам не отказывал и тебе тоже не отказал. — Легонько толкнув доктора в плечо, главврач с улыбкой добавил: — Горячишься, дружище, напрасно горячишься… С народом нужно уметь жить. Ты не сердись, что я так откровенно… Истинный друг тот, кто говорит правду в глаза…

Однажды, придя в больницу, Василий застыл от приятной неожиданности: по всему стационару звенел заливистый детский смех. Василий быстро отворил дверь палаты и увидел Веру. Она читала какую-то книжку, а Коля в майке и трусиках сидел на койке и хохотал так заразительно, что Василий тоже рассмеялся.

— Коля! Колька! Милый ты мой! — восклицал он. — А ну-ка, брат, еще похохочи.

Он обнял его, а мальчик, отбиваясь, говорил сквозь смех:

— Я теперь и побороться с вами могу.

— Правильно, Коля, теперь ты все можешь! Видите, Вера, что он делает!

— Шалит уже наш Коля, — весело отозвалась медсестра.

— Шалит, это хорошо, если шалит, значит здоров!

— А вы скоро меня домой отпустите? — спросил мальчик.

— Домой? Слышите, Вера, он уже домой просится. Скоро, Коля, теперь скоро, теперь я, брат, за тебя спокоен…

Весь этот день Василий чувствовал себя так, будто свершилось какое-то великое чудо. После утреннего обхода он вышел на улицу. А день-то какой! Сколько солнца! А небо! Ну словно специально почистили его да покрасили яркой голубизной. А клены в больничном саду! Их зеленые листья шептались между собою о чем-то радостном…

Василий взглянул на часы — до амбулаторного приема далеко, а значит, можно успеть выкупаться в речке.

Река Песчанка полукольцом охватывала Федоровку, и Василий уже давно заметил, что если взглянуть на село с вершины знаменитой Атамановой горы, которая высилась километрах в пяти на том берегу, то река и сельская улица вместе были похожи на гигантский лук. Обрамленная прибрежными лесами и зарослями ивняка, Песчанка-река с горы казалась огромной дугой, длинная же сельская улица как бы стягивала концы этой дуги в виде тетивы, а дорога, бежавшая через мост из Федоровки в Заречное, походила на стрелу. Когда Василий поделился своими сравнениями с Корнеем Лукичом, тот подтвердил: да, да, очень похоже…

От старика-фельдшера он уже знал, чем знаменита гора и почему она называется «Атамановой». Из поколения в поколение передавалась легенда о том, будто на вершине той горы Емельян Пугачев отрубил голову федоровскому атаману за измену. Вообще в этом крае было много связано с именем Пугачева, и во время поездок на вызовы Корней Лукич часто рассказывал своему спутнику доктору немало интересных историй и даже пел старинные песни о Пугачеве…

Подойдя к речке, Василий торопливо разделся и бросился в воду. Отфыркиваясь, он стремительными сажёнками плыл к недалекому противоположному берегу и вдруг оторопел: на руке у него поблескивали часы.

— Ах, черт побери, как же это я забыл снять их, — с досадой проговорил он, поворачивая назад. Теперь пришлось держать руку с часами над водой. Плыл он медленно, и течением его отнесло в сторону.

Раздвигая кусты, Василий вышел на берег и здесь увидел Тобольцеву. Чуть склонив голову набок, она старательно выжимала длинные темные волосы. Тобольцева была в мокром голубом купальнике — тонкая, стройная, и Василий, позабыв о часах, залюбовался ею. Когда-то на городской водной станции он часто видел бронзовое изваяние спортсменки-купальщицы. Автор изваяния, знакомый Василию молодой скульптор, горячо уверял, что он стремился воплотить в бронзе идеал женской красоты, и Василию сейчас показалось, будто та бронзовая купальщица каким-то чудом ожила и пришла на берег Песчанки-реки…

Заметив доктора, Тобольцева вздрогнула и на какое-то мгновение застыла от неожиданности. Она смутилась, покраснела и, опустив глаза, недовольно бросила:

— Вы разве не знаете, где мужское место для купания?

— Извините, не знаю, — пробормотал Василий и тоже смутился, покраснел от неловкости. Он хотел было нырнуть в кусты, но его остановил странный смех Тобольцевой.

— Скажите, доктор, который час? — сквозь смех спросила она.

— Смеетесь, а у человека горе. Видите? — он показал ей мокрые часы.

— Вижу. Замечтались вы, даже с часами прыгнули в воду.

— От радости. Колю Брагина завтра из больницы выписываю.

— Что вы говорите! — воскликнула Тобольцева. Ее большие черные глаза теперь смотрели на доктора без тени смущения и в них поблескивали искорки неподдельной радости. — Вас можно поздравить с победой. Спасибо, Василий Сергеевич, и от меня лично и от всей школы, — тихо сказала она, потом забеспокоилась: — Что же вы стоите? Надо снять крышку часов и просушить на солнце механизм, иначе поржавеют детали.

— Да, да. Вы правы.

Он снял часы и попытался открыть крышку, но она не поддавалась его коротко остриженному, как у любого хирурга, ногтю.

— Так вы не откроете. Необходим нож.

— К сожалению, ножа у меня нет. С ножом я бываю только в операционной.

— У меня, кажется, есть в сумочке. Вот, пожалуйста, — она протянула ему маленький, в виде игрушечной туфельки, перочинный нож с острым крохотным лезвием.

«Как бы не поломать такой хрупкий инструмент», — подумал Василий.

Вскоре часовая крышка была снята и они вместе, как по команде, воскликнули:

— Идут!

— А теперь положите и пусть часы проветриваются, — посоветовала Тобольцева и лукаво добавила: — Представляю, сколько вам нужно иметь в запасе часов, если после каждой удачной операции прыгать с ними в воду.

Она отошла за кусты, оделась там и, собираясь уходить, посоветовала:

— В следующий раз, Василий Сергеевич, будьте осмотрительней. До свидания.

— Подождите! — вырвалось у него. — Я провожу вас.

— Что вы, что вы, можете быть уверены — дорога мне хорошо знакома, — с улыбкой ответила она. — А вам нужно часы проветривать.

— Да, да, нужно, — упавшим голосом проронил он.

Как-то ночью Корней Лукич сердито прикрикнул на санитарку, державшую лампу.

— Дарья, да поосторожней ты с лампой! Не лезь, свети как положено!

А после, когда они с Василием вышли из операционной, старый фельдшер сокрушенно жаловался:

— Тут уж, Василий Сергеевич, не знаешь, кого винить: то ли санитарку, которая чуть было вам нынче брови не осмолила, то ли наши никудышные условия.

А условия для ночной работы были действительно никудышными. Василий по возможности старался избегать ночных операций, но болезни, конечно, совсем не считались ни с условиями, ни с желаниями доктора, и ему волей-неволей доводилось становиться к столу, и оперировать при тусклом свете керосиновой лампы. Василий не раз говорил об этом Лапину. Тот сочувственно соглашался и советовал «повременить малость». Василий не отступал. Вот и сегодня, оставшись после пятиминутки в кабинете главврача, он заявил:

— Не могу работать при таком освещении!

«Ага, мой милый, плакаться начинаешь… Это тебе не под крылышком у профессора, это тебе не в городской клинике», — подумал Борис Михайлович, а вслух проговорил:

— Повремени, дружище, и все уладится.

— Да неужели проблема освещения больницы не разрешима? — продолжал удивляться Василий. — Ведь работает же эмтээсовская электростанция, и чего проще — воспользоваться ее энергией!

— Про эмтээсовскую электростанцию я тебе уже говорил.

— Помню, говорил, но мне кажется…

— Главврач бездействует? Главврач сидит сложа руки? Главврач не требует и не стучится во все двери? Это тебе кажется? — оживленно прервал Борис Михайлович. Он достал из стола объемистую папку и, торопливо извлекая оттуда какие-то бумаги, деловито продолжал:

— Вот полюбуйся: это я писал Моргуну, это в облздрав Шубину, это сегодня пошлю министру здравоохранения — пусть и в министерстве знают. Ты, может быть, склонен думать, что я на этом остановлюсь? Нет! В ЦК напишу!

На это Василий холодно заметил:

— Извини, но я все-таки не понимаю, к чему подобная бумажная канитель.

— Бумажная канитель? — дрогнувшим голосом переспросил Борис Михайлович. Он обеими руками сгреб копии писем, будто охранял их от опасного посягательства и сквозь зубы добавил, поблескивая маленькими колючими глазками: — Ты непрактичный человек, идеалист!

— Но я действительно не понимаю, зачем писать министру, зачем писать в ЦК, если этот вопрос можно решить здесь, на месте.

— А ты попробуй реши!

Василий ушел из кабинета расстроенным. «Конечно, к такому, как Лапин, трудно придраться: он прав, он вовремя сигнализировал, вовремя докладывал по инстанциям, кукарекнул, а там хоть не рассветай… А попробовал бы на моем месте поработать ночью в операционной, другое запел бы», — с возмущением думал Василий, понимая, что с такими условиями нельзя мириться, что нужно искать какой-то выход, к кому-то обращаться за помощью. Но к кому? Быть может, поехать к Моргуну в Заречное? А не лучше ли начинать с местного сельского начальства? Сам же Лапину говорил, что все можно решить на месте без бумажной канители.

«Да, можно», — опять в мыслях повторил он и вечерком решил побывать у директора МТС — хозяина электричества.

Но, как говорится, нет худа без добра. В этот день Грушко привел на прием трехлетнюю дочурку с начинающейся ангиной. Василий очень внимательно осматривал малышку, опасаясь, как бы у той не было дифтерии или скарлатины, которые тоже начинаются с ангины.

Корней Лукич рассеял опасения доктора.

— У девочки катаральная ангина и только, — убежденно сказал от.

Отец и доктор облегченно вздохнули. Василий выписал рецепт, объяснил, как принимать лекарства, а потом сказал:

— По делу я хотел к вам, Тихон Иванович. Зайду после приема.

Грушко усадил дочурку на кушетку, а сам подсел к докторскому столу.

— Зачем же откладывать. На прием никого нет, слушаю вас.

Когда Василий поведал о своем наболевшем, Грушко помолчал немного и тихо посоветовал:

— Потерпите, Василий Сергеевич.

— И вы тоже к терпению призываете. А интересно, сколько терпеть, год, два или целую пятилетку?

— Видите ли, — рассудительно начал Грушко, — с электрификацией колхоза вообще дело обстоит скверно. Мы в стороне от государственных электролиний, речка наша для строительства гидростанции непригодна. Прошлой весной мы еле-еле коровник электрифицировали.

— В таком случае у меня вопросов нет, — упавшим голосом проговорил Василий. — Коровкам, конечно, электричество нужнее, коровки молочко дают, а за молочко сейчас бьют сверху, за молочко вызывают на бюро райкома и привлекают к партийной ответственности. А за больницу вас на бюро не вызовут и к ответственности не привлекут!

— Зачем же так говорить? — поежился Грушко.

— Да не могу я иначе! — вспылил Василий, — потому что не вам, а мне приходится оперировать при керосиновой лампе. Ведь я, грубо говоря, при таком освещении зарезать человека могу. Понимаете?

— Понимаю. Но сегодня, завтра электричество провести не сможем.

Василий был зол на Грушко. Он с надеждой спешил к нему за помощью, но и этот, как и Лапин, призывает к терпению. Ну хорошо, он, Василий, может потерпеть, над ним, как говорится, не каплет. А разве будет ждать человек, которого, быть может, следующей ночью привезут к нему на операцию? И какое дело больному человеку до того, что Федоровка стоит в стороне от государственных электролиний, что местное начальство не хочет прислушаться к голосу хирурга? Человек потребует спасительной операции и будет прав.

— Остается поднять руки и сказать: сдаюсь, — с гневом проговорил Василий. — Но учтите, я сдаваться не думаю!

— Правильно, зачем сдаваться, — подхватил с улыбкой Грушко. — Вам на фронте быть, наверное, не довелось?

— Нет, — живо прервал Василий, — но я продолжу вашу мысль. На фронте врачи в труднейших условиях делали сложнейшие операции, под открытым небом оперировали, а здесь врач требует каких-то подходящих условий…

— Да не об этом хочу сказать, чудак вы человек. Оперировали меня однажды в палатке. Помнится, лампочка горела, маленькая, но яркая. От аккумулятора кажется. А что, если и вам сюда этот самый аккумулятор?

— Откуда взять его, — понизил голос Василий.

— Найдем, Василий Сергеевич, Потерпите денек-другой и будет у вас в операционной свет. Договорились?

Дня через два завхоз Шматченко приволок из МТС заряженный аккумулятор.

— Спасибо, опять вы меня выручили, — благодарил потом Василий Тихона Ивановича. — Должник я ваш.

— Э, нет, Василий Сергеевич, — возразил Грушко. — Пока мы ваши должники. Аккумулятор — хорошо, но это не то. Нужно подумать, как провести в больницу электричество. — Он задумчиво потрогал темный ус и убежденно добавил: — В конце концов осилим это дело.

Корней Лукич еще в первые дни уверял Василия, что в сельской больнице каждому приходится заниматься понемногу и хирургией, и терапией, и детскими, что участь, мол, такова сельских медиков — универсалы они. Василий, все эти годы увлекавшийся только хирургией, не верил в этих универсалов. Врач, по его мнению, должен иметь определенную специальность: хирург есть хирург и в другую область медицины он вмешиваться не обязан. В клинике, например, зачастую так и было, если кто-то из хирургических больных пожалуется на сердце, немедленно приглашается консультант-терапевт, если появится у больного какое-то непонятное расстройство сна — к постели тут же ведут невропатолога. Василию доводилось бывать на амбулаторных приемах в городских поликлиниках. Там из регистратуры больных направляют к разным врачам-специалистам, да и сами пациенты знают, к какому врачу им следует обращаться за помощью.

Другое дело в сельской больнице. Здесь люди идут на прием к доктору, не задумываясь над его специальностью. Правда, в Федоровской больнице было два врача — терапевт и хирург. Часто амбулаторные приемы проводил сам Борис Михайлович. В такие дни Василий был занят хирургическими больными. Но главврач теперь нередко уезжал на совещания в район или был занят хозяйственными делами, и Василию волей-неволей доводилось быть универсалом. К счастью, рядом с ним всегда бывал Корней Лукич, немало повидавший на своем веку.

Василий без стеснения обращался к старому фельдшеру за помощью, за советом.

Борис Михайлович как-то упрекнул доктора:

— Не понимаю, дружище, как ты, человеке дипломом врача, можешь обращаться за советом к какому-то фельдшеришке. Ведь пойми, Глыбин дальше ихтиолки ничего не видит. Ведь он при всяком удобном случае может сказать: «И чему его учили шесть лет в институте, два года в ординатуре»… И тебя перестанут уважать не только сестры, а даже санитарки. А что подумают больные! Неужели ты этого не понимаешь?

— Представь себе, не понимаю, — возразил Василий. — Не понимаю, откуда у тебя это пренебрежение к старому фельдшеру, основателю нашей больницы. Мы с тобой, как говорится, еще пешком под стол ходили, а он уже лечил, мы с тобой приехали на готовенькое, а он на голом месте больницу строил. Зачем же теперь потрясать над его сединами врачебным дипломом? Кстати сказать, медик он отличный, дай бог каждому иметь такие знания…

Когда-то в институте профессора и ассистенты в один голос нахваливали прилежного студента Донцова, который и на зачетах и на экзаменах отвечал отлично. В то время Василий возомнил, что не так уж трудно установить любую болезнь, и вот теперь на амбулаторных приемах в сельской больнице он подчас терялся и ловил себя на мысли, что ему хочется оперировать каждого пациента.

Сегодня, осматривая пожилого колхозника, он был озадачен потоком его жалоб.

— Иной раз живот так скрутит, ажно в пот кинет, а то до ветру гоняет, спасу нет, — горестно рассказывал тот о своих страданиях. — Совсем, товарищ доктор, отощал я, измаялся. Вроде как и хлебаем вволю, а хлеб, выходит, меня ест. Нынче поутру встал — в глазах потемнело и все вокруг меня, как на каруселях, вертится, да еще тошнота вдобавок одолела…

Внимательно слушая словоохотливого колхозника, Василий подумывал о какой-то очень тяжелой болезни и снова у него мелькнула мысль об операции.

В амбулаторию вошел Борис Михайлович. Василий обрадовался и тут же попросил его взглянуть на больного.

Борис Михайлович неторопливо надел халат, вымыл руки и уверенно подошел к кушетке, на которой лежал колхозник.

— Ну, что, Егор Силыч, прихворнул?

— И не говорите, Борис Михайлович, крепился, крепился, а вот пришлось идти.

Василий следил за Лапиным. Тот бережно мял живот Егора Силыча, тихо расспрашивал о жалобах, поинтересовался домашней живностью, не забыл спросить о здоровье малолетних внучат. Эти расспросы показались Василию лишними.

— А как насчет селедочки? — продолжал Борис Михайлович.

— И не спрашивайте. Совсем душа не принимает. Болести моей сладенькое подавай, — грустно улыбнулся Егор Силыч.

— Ишь ты, какая она у тебя интеллигентная, — задумчиво сказал Борис Михайлович и попросил старика одеваться.

Когда Егор Силыч вышел из кабинета, Лапин сказал Василию:

— Кажется, дело ясное. Нужно искать глисты.

Василий с недоверием отнесся к этим словам и заспорил.

— Не будем, дружище, ломать копья. Пошлем старика в лабораторию, — снисходительно посоветовал Борис Михайлович и оказался прав: лаборатория подтвердила его предположение. Недели через две Егор Силыч опять пришел в больницу и горячо благодарил доктора — все как рукой сняло…

Василию часто потом вспоминался этот случай. Он все больше и больше убеждался, что Лапин — опытный врач, способный даже по незначительным признакам безошибочно установить диагноз.

«Знающий черт», — без зависти думал о нем Василий.

— Пять лет самостоятельной работы в больницах это, дружище, пожалуй, побольше твоей двухлетней ординатуры, — не без гордости говаривал Борис Михайлович, и Василий соглашался с ним.

Однажды Василий неожиданно повстречал на улице Колю Брагина. Он протянул ему, как взрослому, руку.

— Ну как идут наши дела?

— Хорошо, Василий Сергеевич.

— Живот не побаливает?

— Нет, Василий Сергеевич, теперь я совсем здоровый.

— Вот и отлично. Болеть, Коля, самое последнее дело. А за воробьиными гнездами теперь не лазишь?

Мальчик покраснел и смущенно опустил глаза.

— Вижу — не лазишь. Молодец, — похвалил доктор-и пригласил Колю в магазин. — Куплю я тебе хороший подарок за примерное поведение. Хочешь книгу?

От такого подарка бывший пациент не отказался.

Проходя мимо школы, они встретили вышедшую из калитки Тобольцеву.

— Здравствуйте, Татьяна Семеновна, — почтительно поздоровался школьник.

— Здравствуй, Коля. Здравствуйте, Василий Сергеевич, — ответила, она и, не обращая внимания на доктора, стала расспрашивать Колю, как он себя чувствует, что поделывает.

Василия обрадовала эта случайная встреча. Раньше Татьяна Семеновна часто наведывалась в больницу, принося гостинцы Коле Брагину, и Василий всегда был рад сообщить ей, что мальчику лучше. Но вот теперь Коля выписан, день шел за днем, а она в больнице не появлялась.

После того приключения с часами Василий все чаще и чаще ловил себя на мысли о Тобольцевой, он почти каждый день отправлялся после амбулаторного приема на берег речки, надеясь увидеть ее, он заглядывал по вечерам в клуб, нередко проходил (хотя ему было не по пути) мимо дома Тобольцевых, но, она, казалось, умышленно избегала встреч.

— А сейчас, Коля, ты куда идешь? — спросила Татьяна Семеновна.

— В магазин. Мне Василий Сергеевич книжку подарит.

— Книжку? А за что?

— За примерное поведение в больнице, — ответил вместо мальчика Василий.

— Вот как? За поведение у вас, оказывается, награждают. Интересно, какая самая большая награда в вашей больнице? — с улыбкой спросила она.

— Жизнь.

Лицо Татьяны Семеновны стало сразу серьезным.

— Вы очень хорошо сказали, очень, — она посмотрела ему в глаза и тихо, будто сообщая что-то сокровенное, добавила: — Такая награда никогда людьми не забывается.

— Татьяна Семеновна, я принесу вам, покажу книжку, — сказал Коля.

— Непременно принеси, — согласилась она, потом сказала Василию: — Я в сельсовет, нам по пути.

«Если бы нам всегда было по пути», — мелькнуло в голове Василия.

Коля, подпрыгивая, бежал впереди, а Василий и Татьяна шли вслед.

— Как ваши часы? — спросила она.

— Идут и даже точнее, чем раньше.

— Выходит, водная процедура пошла на пользу.

— Как видите… У вас каникулы, вы собираетесь куда-нибудь ехать?

— Конечно, и на все лето.

— На Кавказ, в Крым? — каким-то деревянным голосом спросил Василий.

— Чуть-чуть ближе, на ток первой бригады, к Грушко. Получила персональное приглашение.

Василий облегченно улыбнулся. Он и сам толком не мог понять, почему обрадовали его эти слова.

…В магазине было шумно и людно. Женщины-покупательницы поторапливали и без того бойкую продавщицу. Василий виновато взглянул на Колю, как бы говоря: вот как неудачно пришли мы с тобой за книжкой. Он хотел было предложить мальчику зайти сюда чуть позднее и вдруг уловил неприятный рыбий запах. Василий протиснулся к прилавку. Кто-то из женщин крикнул, чтобы без очереди не пропускали.

— Это наш новый доктор.

— Который Коле операцию делал, — послышался шепот.

— Доктору можно и без очереди. Отпусти, Маша.

— Да, да, разрешите, товарищи, — попросил Василий, потом обратился к продавщице: — Разрешите рыбу, взвешивать не нужно.

Продавщица протянула ему на газетном листке рыбину. Василий осмотрел ее со всех сторон, открыл жабры.

— А кто вам разрешил торговать такой рыбой? — спросил он у продавщицы.

— Привезли с базы, — невозмутимо ответила та.

— Рыба-то попахивает.

— Не задерживайте, товарищ доктор, на дойку опаздываем.

— Рыба всегда душок имеет.

— С душком даже вкуснее, — хором заговорили женщины.

— Такая рыба в пищу непригодна. Могут быть отравления, — повысил голос Василий.

— А ведь правду доктор говорит, — пахнет рыба-то.

— А чего же она торгует такой?

— А ну-ка, Маша, возвращай деньги, вот тебе твоя рыба.

— Товарищ доктор, я не виновата, я получила рыбу по накладной, можете проверить. Мне приказали торговать, я и торгую, — оправдывалась продавщица.

— Позвать сюда сельского председателя, пусть посмотрит.

— Позвать не долго, он здесь рядом.

Несколько месяцев тому назад председателем федоровского сельского Совета был избран Дмитрий Дмитриевич Антонов. Прошлой зимой вернулся он из армии и еще сохранил подтянутость, строевую выправку. По армейской привычке Антонов рано просыпался по утрам и в любую погоду с полотенцем через плечо бежал на реку умываться. Сперва федоровцы насмешливо относились к подобным утренним проминкам, а потом, когда у бывшего ротного старшины появился добрый десяток подражателей, перестали смеяться и даже одобрили поведение Антонова.

Первое время трудновато приходилось ему на посту председателя: Антонов нет-нет да и повысит голос на кого-нибудь из односельчан, как бывало повышал в стрелковой роте, а потом вошел в роль и теперь, как он выражался, осуществлял всю полноту власти в родном селе.

Сейчас, расхаживая по кабинету, Антонов с жаром говорил Грушко:

— Согласен, электричество надо проводить в больницу. А денежки?

— Опять ты за старое…

— Да, Тихон, опять за старое. Больница на бюджете района, вот пусть район и раскошеливается. Ко мне как-то приходил Борис Михайлович, и я ему посоветовал писать начальству.

— Ах, Дмитрий, Дмитрий, удивляюсь, и когда ты успел бюрократом стать, — с притворным вздохом ответил Грушко. — Писать начальству — это легче всего, но пойми ты, голова садовая, не начальство, а наши люди лечатся в больнице. А вдруг тебе самому придется ночью лечь на операционный стол.

— Что ты, что ты, — замахал руками Антонов, — типун тебе на язык за такие пророчества. Да я в армии этих операций хуже инспекторских боялся, однажды даже удрал из госпиталя, — продолжал он и вдруг смолк, увидев кого-то за окном.

Грушко тоже выглянул в окно.

— Я ему про дело толкую, а он никак не может оторвать взгляд от Татьяны.

Антонов как-то сразу преобразился, расцвел. Он поправил галстук, пригладил рукой темно-русые кудри, и его карие глаза как бы говорили: она идет сюда…

Тобольцева на какое-то мгновение задержалась в дверях, будто не решаясь войти, потом шагнула в кабинет.

— Вот хорошо, что я встретила вас обоих, — сказала она.

— А мне казалось… — начал было Грушко, но Антонов метнул в его сторону такой взгляд, что Тихон Иванович осекся, потом, словно спохватившись, сбивчиво проговорил: — Совсем забыл… нам же с Семеном Яковлевичем в поле ехать…

Тобольцева и Антонов остались вдвоем.

— Садись, Танюша, я очень рад, что ты пришла.

— Я к тебе по делу, Дмитрий. Кончился учебный год, пора думать о летнем ремонте школы.

— Да, да, Танюша, ты права — пора. Я уже думал и о ремонте и о тебе. Больше о тебе, конечно…

— Дмитрий…

— Не веришь? Только о тебе, — он хотел взять ее руку, но в кабинет без стука вбежала одна из покупательниц.

— Дмитрий Дмитриевич, тебя срочно в магазин требуют, — скороговоркой сообщила она.

— Хорошо. Сейчас приду, — с досадой сказал Антонов.

…Василий спросил у Коли, какую он выбрал книгу, но по глазам мальчика было заметно, что он готов забрать все книги с магазинной полки.

— Подайте, пожалуйста, «Звезду Кэц» Беляева, — попросил у продавщицы Василий. Та подошла к полке и долго не могла найти нужную книгу.

— Да вон лежит в голубой обложке, — нетерпеливо подсказывал Коля.

Продавщица наконец-то протянула покупателям книгу, и на обложке ее Василий заметил отпечатки масляных пальцев.

— Хоть с пятнами, а книга отличная.

Мальчик ухватил книгу и, позабыв поблагодарить, опрометью бросился к выходу. Он словно боялся, что доктор может раздумать, и тогда не видать ему такого чуда, как «Звезда Кэц», в своей собственной библиотеке.

Василий осматривал магазин. Здесь было неуютно, темно. Старый «Патент» был до того засижен мухами, что трудно было разобрать, что в нем написано. Рядом с папиросами и махоркой лежали конфеты и пряники. Консервные банки, коробки кукурузных хлопьев почернели от мушиных пятен.

— Скажите, товарищ продавщица, у вас всегда вот так? — спросил он.

— Как? — не поняла она.

— Грязно.

Продавщица окинула доктора неловким взглядом и бойко отпарировала:

— Нет, только сегодня!

— Вы очень способный человек.

— Почему? — опять не поняла она.

— За один день сумели навести в магазине такой беспорядок, что другому человеку на вашем месте понадобился бы целый год.

— А что я могу сделать одна?

— Халат для себя могли бы выстирать? Неужели вам не стыдно стоять за прилавком в таком виде?

Притихшие женщины слушали, как доктор отчитывал продавщицу и одобрительно поддакивали, а как только в магазине появился Антонов, снова зашумели хором.

Он вертел головой то в одну, то в другую сторону, не зная, кого слушать, а потом зычно крикнул:

— Тише, товарищи женщины, говорите по одной. В чем дело?

— Доктор тебе сейчас расскажет.

Только теперь Антонов заметил в магазине врача. Поддерживаемый покупательницами, Василий рассказал Антонову, что произошло в магазине.

— Да, безобразие, — согласился Антонов. — Куда ж ты, красавица, смотрела, — упрекнул он продавщицу, потом обратился к Василию: — Правильно, доктор, что запретили. Рыбу мы спишем.

— Прежде чем списывать, нужно и вас и продавщицу оштрафовать. До чего магазин довели. Называется торговая точка. Да это же рассадник инфекций! — возмущался Василий. Из магазина он отправился в больницу и встретил там главного врача района Филиппа Марковича Моргуна. Протянув руку, тот радушно сказал:

— Здравствуйте, Василий Сергеевич. Давненько мы с вами не встречались. О, да вы здесь поздоровели. Видно, совсем акклиматизировались.

Вместо Василия ответил Борис Михайлович.

— Василий Сергеевич доволен работой. Сами видите, трудимся мы слаженно, отдаем все наши силы любимому делу, помогаем друг другу.

— Как тот малыш с травмой живота? — спросил у Василия Моргун.

— Бегает.

— Вы за ним следите?

— А как же! — снова опередил Василия Лапин. — Не выпускаем из поля зрения нашего Колю Брагина. Операция операцией, а наблюдение врача всегда необходимо.

— Помнится, Орловская хвалила вашу операционную. Покажите-ка ее, — попросил Моргун.

— Пожалуйста, Филипп Маркович. Операционную оборудовали по всем правилам и даже не потребовали от вас денег. Все сделали своими силами.

Борис Михайлович повел Моргуна к операционной, услужливо отворил дверь.

— Вот она. Проходите.

Моргун придирчиво оглядывал операционную, расспрашивал Василия о недавних операциях, внимательно перелистал операционный журнал. Его худощавое, слегка тронутое оспой лицо, с крючковатым носом, с широкими, почти сросшимися над переносьем бровями, которое всегда казалось недоступно строгим и даже сердитым, сейчас заметно посветлело.

— О, да у вас электроосвещение появилось!

— А как же, Филипп Маркович, — быстро отвечал Лапин. — Постарались. При керосиновой лампе какая ж работа хирургу.

— Аккумулятор — это хорошо. Мы когда-то на фронте часто пользовались таким источником.

Проверив истории болезни в ординаторской, он заметил:

— Не долго ли задерживаете, Василий Сергеевич, больных после операции? Койко-дни у вас растут.

— Сколько положено для выздоровления.

— Вы должны знать, что лечите не просто больных, а тружеников колхоза, хлеборобов. Конечно, не в ущерб здоровью людей, но имейте в виду — колхозу нужен каждый человек, особенно теперь, в дни уборки.

— И я всегда говорю об этом, — вставил Борис Михайлович. — Врач прежде всего не должен забывать об интересах колхозного производства, об интересах государства. Василий Сергеевич еще, так сказать, не вошел в колею сельской жизни, но он учтет ваше замечание.

Борис Михайлович увлекся. Когда они втроем вошли в его кабинет, он продолжал докладывать Моргуну о состоянии дел на врачебном участке, горячо говорил о работе фельдшерских пунктов, подчиненных федоровской больнице, потом сообщил о плане обслуживания колхозников на уборочной, о состоянии колхозных складов, колхозного маслозавода, а когда дошел до магазинов, Василий не удержался:

— Да закрыть пора наш магазин, — с гневом бросил он.

— Как закрыть? — удивился Лапин.

— А очень просто, закрыть, потому что в колхозном свинарнике, наверное, чище, чем в магазине!

— Не нужно быть голословным, — прервал Василия Лапин.

— Я только что из магазина, — и Василий рассказал обо всем, что видел там.

Борис Михайлович хрустнул пальцами, мысленно чертыхнулся по адресу Донцова, который испортил все дело. Моргун завернул на часок и, конечно, уехал бы дальше, удовлетворившись осмотром больницы и его, Лапина, докладом.

— Придется нам пойти в магазин, — заявил Моргун.

С давних пор Лариса Федоровна хорошо усвоила немудрую истину, если жена по-настоящему желает успеха по службе мужу, она должна стараться хоть чуть-чуть нравиться его начальнику. Вот почему, едва прослышав о приезде в Федоровку Моргуна, она уже знала, что делать, и стала хлопотать на кухне, чтобы попотчевать как следует районного гостя. Конечно, Моргун не ахти какое большое начальство, но все-таки от него многое зависело, и потому каждый раз, когда он появлялся по служебным делам в Федоровке, обедал только у Лапиных.

Лариса Федоровна торопилась с обедом: а вдруг муж сейчас приведет гостя! Из-за старой язвы желудка Моргун почти совсем не употреблял спиртного, и это даже нравилось Лапиной: по крайней мере обеды обходились дешевле…

Ока осторожно открыла шкаф и стала перебирать расписанные золотом фарфоровые тарелки, недавно привезенные мужем из области. Тарелки еще ни разу не стояли на столе, и она сейчас никак не могла решить, стоит ли выставлять их сегодня. Вся посуда хранилась у Ларисы Федоровны для другого стола… Она уже не раз прикидывала, как упакует посуду, чтобы довезти ее в целости и сохранности.

Лариса Федоровна хотела было затворить шкаф, но желание угодить Моргуну все-таки победило в ней, и она бережно расставила на столе новые тарелки.

…К вечеру разыгралась гроза.

Огромная черная туча стремительно выкатилась из-за дальних гор и вдруг, точно расколовшись, грохнула могучим раскатом грома, потом хлынул ливень, и с такой силой, будто решил погасить ослепительно яркие вспышки молний.

Борис Михайлович в испуге отскочил от окна и снова со злостью бросил в лицо Василию:

— Кто просил тебя вмешиваться! Кто просил тебя совать нос не в свое дело! — Он отбросил подвернувшийся под ноги стул. Даже в полумраке кабинета было заметно, как полыхали его глаза и поблескивал золотой зуб.

— В магазине… — попытался возразить Василий, но Лапин перебил его:

— Кто в магазине? Разве были жалобы со стороны колхозников? Не было жалоб!

— В магазине торговали тухлой рыбой. Я не мог пройти мимо!

— Запретил, и ладно. А зачем нужно было говорить Моргуну? Мне доложил бы! Разве я не смог бы оштрафовать продавщицу? А ты дал пищу Моргуну! Моргун теперь на каждом совещании будет склонять нас и козырять: вот, дескать, приехал и навел порядок! Да в конце концов, ты думаешь о престиже больницы, в которой работаешь? Или тебе наплевать на нее?

— Думаю о престиже, только этот престиж мы понимаем по-разному. Знаю, кричишь ты потому, что о безобразиях узнало начальство…

— Вот что, Донцов, — грубо оборвал его Лапин, — твое дело — операционная, в ней ты хозяин, а в другие дела не вмешивайся. Понял? Без тебя обойдусь!

— Мое дело — не только операционная. Ты напрасно так думаешь, — упрямо возразил Василий.

Домой Лапин вернулся злой и расстроенный. Ничего не сказав жене, он тупо уставился на пустые тарелки.

— Борис, в чем дело? Почему ты один? — всполошилась Лариса Федоровна, предчувствуя что-то недоброе. — А где Моргун?

— Уехал.

— Как? В такую грозу? И ты отпустил? — в недоумении спрашивала Лариса Федоровна.

Лапин промолчал. В груди у него еще кипела злость на Донцова, на Моргуна. Он ничего не скрывал от жены и сейчас, немного успокоившись, подробно рассказал ей, что произошло из-за этого магазина.

— Не понимаю твоего расстройства, — пожимала плечами Лариса Федоровна, — ведь оштрафовали не тебя, а Машу.

— Да но… что она теперь подумает!

— Она подумает именно то, что есть на самом деле, — с обезоруживающей улыбкой ответила супруга. — Не ты виноват, а Донцов, не ты заварил эту кашу, а Донцов. О чем же речь? Садись-ка лучше поешь.

Борис Михайлович молча ел, а Лариса Федоровна, присев рядом, успокоительно продолжала:

— Для Маши эти сто рублей ничего не значат, а вот с Донцовым ты повздорил напрасно. Эх вы, петухи непутевые. Между прочим, Донцов очень нравится Маше. Да, да, не смотри на меня такими глазами. Она мне все уши прожужжала. Ты должен извиниться перед Донцовым.

— Я? Извиниться?

— Да, да, ты, мой миленький, извиниться и пригласить его к нам, а я приглашу Машу. Человек он холостой, она тоже никем не занята и хороша собой. Понимать нужно, Боренька…

Борис Михайлович в недоумении смотрел на жену и вдруг понятливо заулыбался:

— Лариска, а ты, пожалуй, права…

Ивановна сперва никак не могла приноровиться к доктору: на обед он приходил то в полдень, то к вечеру, а иногда и вовсе не появлялся дома до поздней ночи. Она пробовала журить его потихоньку, дескать, так не годится доктору, доктор должен соблюдать режим питания (об этом режиме она слышала однажды на лекции от Корнея Лукича), а потом свыклась, понимая, что задерживают его неотложные дела в больнице или вызовы к больным в другие села.

На радость хозяйке, Василий Сергеевич оказался человеком непривередливым: что поставлено на стол, то и ест да с таким аппетитом, будто целую неделю крошки во рту не держал. Иногда, если Ивановна замешкается на огороде с прополкой, квартирант сам подогреет обед. Бывало, спохватится она: «Да что же это я делаю, старая дура, совсем человека голодным оставила, ждет, небось, не дождется…» Прибежит домой, а Василий Сергеевич, что-то насвистывая, уже хлопочет над примусом.

— Василий Сергеевич, да что это вы, — всплеснет руками хозяйка.

— Ничего, — весело отзывается он, — с примусом обращаться умею, машина известная.

Сегодня пришел и ни с того, ни с сего сказал:

— А что, Ивановна, инструменты у вас, должно быть, имеются.

— Какие, Василий Сергеевич? — спросила хозяйка.

— Да самые простые, — клещи, молоток. Нужно кое-что подремонтировать. Дверь совсем скоро с петель сорвется.

Ивановна пошла в чулан и вскоре вернулась оттуда с деревянным ящиком, в котором находилось все, что требовалось.

— И перчатки какие-нибудь старые.

— Зачем же перчатки? Не зима ведь, — удивилась хозяйка.

— Без перчаток мне работать грех, — улыбнулся Василий.

— Какой же тут грех, что вы такое говорите, Василий Сергеевич?

— Для безопасности, Ивановна, руки мне нужно беречь, — серьезно пояснил он. — Нечаянно поранишь или исцарапаешь без привычки, ну какой же я тогда работник в операционной.

Ивановна этого понять не могла и сказала, чтобы он ничего не делал, а для ремонта она пригласит кого-нибудь из знакомых, но Василий и слушать не хотел, уверяя, что с ремонтом справится сам, и настоял, чтобы она поискала ему какую-нибудь защиту для рук. Хозяйка нашла ему старые суконные рукавицы.

Ивановна позабыла об обеде и стояла возле крыльца, о чем-то горестно вздыхая, глаза ее наполнились слезами, и вдруг, закрыв лицо передником, она горько разрыдалась.

Василий прекратил работу и растерянно смотрел на хозяйку, не понимая, в чем дело. Может быть, чем-нибудь обидел ее? Так нет же, слова лишнего не сказал.

— Ивановна, что с вами? — несмело спросил он.

— Ох, Василий Сергеевич, посмотрела я, как вы молотком-то стучите, да вспомнила я сыночка своего, — причитала она.

Василий стоял перед хозяйкой с молотком в руке и не знал, что ему делать. О сыне своем Ивановна никогда и ничего не говорила. Однажды Василий спросил о родителях Иринки, но она тогда только скорбно вздохнула и промолчала.

— Да вспомнила соколика своего. Да нешто так мы жили бы с Иринушкой, да нешто не отдохнула б она после школы, а то ведь сразу пошла, ненаглядная моя, хлебушко зарабатывать. А он, сыночек мой, соколик мой, сложил свою головушку. Уж сколько я слез пролила, одному богу известно… Работал Володюшка мой в МТС, на комбайне. А как война началась, ушел на фронт и не вернулся… Иринушке тогда второй годик шел, и не помнит, бедняжка, какой отец у нее был.

— А мать? — осторожно спросил Василий.

Ивановна помолчала немного, вытерла передником глаза и тихо продолжала:

— Мать Иринушки, из соседнего села она, из Успенки. Там Володя, бывало, хлеба убирал своим комбайном, вот и познакомились они, поженились и жили так, что нарадоваться я на них не могла. А потом, как узнала, что Володюшка убит, затосковала, бедная, белый рвет ей стал не мил. Ну и время было тогда тяжелое: сколько ни плачь, сколько ни горюй, а работать надо. В колхозе-то нашем остались старики немощные да мы, бабы, а хозяйство и тогда было большое, работы всем хватало. Поехала однажды моя Настюша за сеном да под буран и попала. Сутки целые по степи плутала, простыла, видно, приехала домой и слегла в постель. А недели через две похоронили мы ее. — Ивановна снова разрыдалась. Худые острые плечи ее судорожно вздрагивали.

Немного успокоившись, она горестно добавила:

— Так вот и живем с Иринушкой, сиротка она, круглая сиротка.

Василия тоже осиротила война: в сорок третьем под Ленинградом погиб отец. Сейчас отец, как живой, стоял перед глазами — у него мягкие пшеничные усы, синие, синие глаза, как два глубоких озерка, добрая и какая-то радостная, будто утреннее солнышко, улыбка. Общительный, никогда не унывающий мастеровой человек, отец был влюблен в ремесло каменщика и гордился своим ремеслом. Ему ничего не стоило прийти домой и с неподдельной радостью сказать: «Ну, женушка, укладывай вещишки, пакуй свои кухонные инструменты — опять переезжаем». Это «опять переезжаем» звучало у него так, будто предстоял не переезд на новое место жительства, а увлекательная и очень нужная прогулка.

В дружной семье Донцовых привыкли к частым переездам, и маленькому Васе даже нравилось ехать в поезде, смотреть в вагонное окно и нетерпеливо ждать, когда остановится поезд на большой станции. На каждой большой станции отец покупал ему мороженое — холодное и очень вкусное, с хрустящими кружочками вафлей.

Отец работал каменщиком в конторе с мудреным названием «Укрпромтяжстрой», строил заводы и гордился тем, что, как он выражался, «создавал жилье для тяжелой индустрии».

Дети Донцовых — сын и две дочери — потеряли счет школам, в которых им доводилось учиться.

Однажды, кажется в 1940 году, отец пришел домой бодрым, сияющим. «Ну, женушка, пакуй вещишки, можешь даже половину распродать, махнем теперь на Урал…» Мать впервые заплакала — носит, мол, тебя нечистая сила, ближний ли свет тащиться на Урал, детей нужно до порядка доводить, а тебе не сидится… В то время старшая дочь, Наталья, окончила десять классов и собиралась поступать в Харьковский университет. Было решено Наталью оставить у родственников — пусть готовится к экзаменам.

Приехали в большой, разбросанный по берегам Урала город, какой-то еще неуютный и необжитый.

Мать продолжала упрекать отца: «Оставили какую квартиру… Строишь, строишь, а у самого собственного угла нет, в бараке живем».

«Наш угол вся страна, а ну-ка, погляди, какая-она большая. Мы с тобой, мать, еще в Сибири не побывали, на Дальнем Востоке не показывались. Построим здесь, и дальше», — весело говорил отец и, обратившись к сыну, продолжал: «Как думаешь, Вася, махнем? Ты у меня, сынок, географию не по книжкам учить будешь, а сам все увидишь, это понадежней».

Отец души не чаял в сыне и баловал его, самого маленького в семье; часто водил его на стройку. Стройка была огромная — глазом не окинешь, и всюду кирпич, камень, железо, доски, бревна и среди них, как муравьи, что-то делали люди, вспыхивали ослепительные огни автогенной сварки, перекликались машины, тарахтели колеса бричек. Василий испуганно жался к отцу, а он говорил: «Видишь, Вася, все это делает рабочий человек, как рабочий скажет, так и будет».

С работы отец возвращался всегда чистым, выбритым, опрятным. В руках он нес плетеную корзинку с инструментами и спецодеждой, и часто Василий слышал, как он упрекал соседа: «Гордости у тебя рабочей нет, вот потому ты и идешь с работы грязнулей. Ты на работу иди, как на праздник, и с работы возвращайся, как с праздника. Ты хозяин всему, и вид у тебя должен быть хозяйский…»

Василий любил зорькой ходить с отцом на рыбалку, и хотя удочки они забрасывали только для вида и домой возвращались без рыбы, но Василий бывал всегда доволен прогулкой и купанием в холодном и быстром Урале.

И вдруг война… Первый месяц отца на фронт не брали. Мать прослышала, будто ему, как хорошему специалисту, предоставлена бронь, но отец сам пошел в военкомат. Мать в слезы — кто тебя, дескать, непутевого, гонит. Василий впервые увидел отца суровым. Он говорил матери: «Ты знаешь, что там делается… Тут кое-как справитесь, а там надежный рабочий человек нужен, дорог каждый солдат. Понимаешь, мать?» И мать серьезно и тихо сказала: «Понимаю, отец…»

Потом ждали писем. Ждали каждый день, каждый час. Старшая дочь, студентка Наталья, присылала открытки — работает на окопах, чувствует себя отлично, уверена в победе. Отец писал по-хозяйски обстоятельные письма, и в каждой строчке сквозила присущая ему веселость: «Не горюй, мать, прохожу военную подготовку. Мастерок далеко не прячь, скоро вернусь…»

А мать все-таки горевала, потому что нелегко жилось ей с двумя детьми. Вторая дочь, Людмила, оставила девятый класс и пошла в цех ученицей токаря, вскоре и мать поступила работать в тот же цех уборщицей.

Дома хозяйничал двенадцатилетний Василий. Приготовив уроки, он бежал в магазин «отоваривать» карточки, потом стряпал обед и писал длинные письма отцу.

Однажды пришло письмо от Натальи — она добровольно ушла в армию и скоро освоит новую специальность связистки. Мать, как и положено матерям, в слезы, а Василий завидовал сестре. Он вообще в то время завидовал всем взрослым, которых принимали в армию и посылали на фронт.

Зимой сорок третьего года пришло извещение — маленькая, синеватая бумажка, которая принесла неизмеримо большое горе. В извещении говорилось:

В тот же день мать слегла, и ее увезли в больницу.

Василий всю ночь проплакал в холодной комнате, а утром, еле держась на ногах, поплелся к матери в больницу. В больничном коридоре мальчика встретил маленький, весь белый старичок-доктор, он был в белом халате, в белой шапочке, с белой бородкой.

«Питание, молодой человек, главное питание — вот лекарство для вашей мамы», — усталым голосом говорил доктор.

А с питанием было плохо. Людмила и Василий отказывали себе во всем. Получив по карточкам хлеб, Людмила несла его на рынок, а оттуда возвращалась с крохотными комочками сливочного масла, а однажды ей удалось купить чуть подмороженное, но пахнущее веселым летним солнцем яблоко.

Каждый день Василий носил матери передачи. Как-то незаметно он подружился с белым старичком-доктором. Тот встречал мальчика приветливо и беседовал с ним, как с ровней, рассказывал о больных, жалуясь на нехватку медикаментов, и всегда с покорным вздохом заключал: «Что поделаешь, война…»

В другой раз, встретив мальчика, доктор весело сказал: «Все в порядке, молодой человек, — медицина победила. Маму вашу выписываю. Да, победила медицина», — повторил доктор.

Василий часто слышал о победах: наши войска сперва победили под Москвой, потом пришла большая сталинградская победа. Всюду он видел плакаты: «Все для победы», «Наше дело правое — мы победим», «Бойцы побеждают в бою, а ты побеждай в труде». Но слова старичка-доктора «медицина победила» имели свой особенный смысл, понятный и близкий Василию. После «победы медицины» вернулась домой мать, заметно постаревшая, измотанная болезнью, но по-прежнему ласковая его мама.

Весной сорок пятого года на семью Донцовых обрушилось новое горе: при форсировании немецкой реки Одер погибла Наталья…

Василию нелегко было сейчас вспоминать о суровых днях, и хотя прошло много времени с тех пор, но сердце порой сжималось от боли невозвратимых утрат.

— Василий Сергеевич, вы уж не говорите Иринушке, что плакала я, не любит она этого, — вытирая глаза, просила Ивановна.

Прибежала Иринка, уставшая за день, но веселая, чем-то взбудораженная.

— Бабушка, а я нынче заработала полтора трудодня, — сообщила она таким тоном, будто эти полтора трудодня составляли невесть какую ценность.

— Вот и хорошо, Иринушка, вот и молодец, — похвалила внучку бабушка.

— Василий Сергеевич, вы почему с молотком?

— Ремонтом занимаюсь, — ответил он, впервые внимательно приглядываясь к девушке. В ушах еще звучали горестные слова Ивановны: «Сиротка она». Но нет, веселая и жизнерадостная Иринка не была похожа на сироту, потому что добрая и отзывчивая бабушка заменила ей родителей.

— Ремонтом! И при такой жаре в рукавицах? Ой, держите меня, — расхохоталась Иринка.

— Чего смеешься-то? Василию Сергеевичу руки надобно беречь, — серьезно пояснила бабушка.

— Да? Вы, оказывается, белоручка? Вот не знала! А мои руки ничего не боятся. Осот могу рвать голыми руками и хоть бы что.

— Придержи-ка дверь, — попросил Василий.

Вдвоем они укрепили дверные петли, заменили трухлявые доски на ступеньках крыльца, а потом вышли на улицу подправить завалинку. Иринка помогала Василию Сергеевичу, и чувствовалось, что ей очень нравится это занятие…

Хотя мать всякий раз откровенно писала, что живется ей у зятя хорошо, что пенсии вполне хватает и пусть он, сыночек Васенька, не тревожится, а подумает теперь о себе, но все-таки Василий каждый месяц переводил матери немного денег.

Сегодня, получив зарплату, он, как всегда, поспешил на почту и встретил здесь Тобольцеву. Она сидела у маленького, забрызганного клеем столика, старательно заполняя телеграфный бланк.

— Разрешите присесть рядом? — попросил Василий.

— Пожалуйста, в тесноте, да не в обиде. Впрочем, уступаю вам место.

— Нет, нет, — отказался он.

— Но я уже сочинила телеграмму. — Она встала и подошла к крохотному оконцу.

Василий торопился поскорей заполнить бланк перевода, но, как назло, перепутал графы.

— До свидания, — дружески кивнула ему Тобольцева.

Василий с мольбой посмотрел на нее, он даже хотел отложить назавтра перевод денег и уйти вместе с учительницей, но она уже скрылась за дверью.

В открытое окно он видел, как Татьяна Семеновна прошла мимо, даже не взглянув на него…

«Ах ты, черноглазая, упорхнула», — с тихой грустью подумал Василий.

Возвращаясь из больницы после вечернего обхода, он замедлил шаги у дома Тобольцевых: быть может, выйдет она из калитки. Неужели не знает, не чувствует, что ждут ее, ищут с ней встречи? Ему даже захотелось постучать в темное окно и вызвать Тобольцеву… А зачем? Что скажет ей? Осторожно ступая, он медленно прошел мимо окон, оглянулся раз, другой и, свернув в переулок, побрел домой…

Дома, после чая, Василий ушел в свою комнату. Не зажигая лампы, разделся и только прилег, как раздался стук в окно. Он вскочил с постели, привычно оделся в темноте.

На крыльце его поджидала Тобольцева.

— Прошу, Василий Сергеевич, пойти к нам, — с тревогой в голосе попросила она.

— Что случилось?

— Мама заболела.

Мать учительницы, Варвара Платоновна, лежала на кровати, обложенная бутылками. Лицо ее перекошено от боли, на лбу выступили крупные капли пота. И все-таки дочь она встретила неодобрительным взглядом, как бы говоря: и зачем потревожила человека ночью…

Василий подробно расспрашивал больную о жалобах, о давности заболевания. Он хотел было послать записку с Татьяной Семеновной к Луговской, чтобы та немедленно готовилась к срочной операции.

«Не торопись, — предупредил внутренний голос. — Забудь на минутку про нож, не всем больным, с которыми тебе приходится сталкиваться, нужна твоя операция. Думай, ищи…»

Василий вновь осмотрел Варвару Платоновну. Он заметил, что она старается как можно осторожней двигаться. Видимо, каждое движение усиливало боль.

«Да ведь у нее почечная колика… Грелки — это хорошо. Теперь нужно ввести какое-нибудь сильное обезболивающее — морфий или пантопон», — решил Василий. Успокоив больную, он отправился в больницу за лекарствами.

Юлия Галкина подозрительно глянула на пришедшего доктора и в голове уже в который раз промелькнула тревожная мысль: «Опять не доверяет, опять пришел проверить…».

— Срочно шприц и пантопон! — приказал Василий.

— Шприц готов, а пантопон в ящике неотложной помощи.

Этот ящик, окрашенный в белый цвет, опечатанный сургучом, с красным крестом на крышке, стоял на самом видном месте, и санитарки каждый день обтирали его влажной тряпкой. Показывая на этот ящик, Борис Михайлович говорил Моргуну: «Видимо, ни одна сельская больница не имеет такого, а мы ко всему готовы».

Сейчас Василий сорвал сургучную печать и открыл ящик. Там лежали несколько бинтов, жгут, пузырек, из которого уже давно вытекла настойка йода, флакончик с какой-то мутноватой жидкостью (этикетка гласила: нашатырный спирт), но ни морфия, ни пантопона не было, хотя в описи, приклеенной к внутренней стороне крышки, эти лекарства числились.

— Юля, здесь ничего нет!

— Должно быть. — Заглянув в ящик, она грустно проговорила: — Целый год сюда никто не заглядывал.

— Меня это не интересует. Мне нужен пантопон!

— Только в аптеке, у Антонины Петровны.

Василий схватил стерилизатор, проверил шприц, иголки, положил туда клочок ваты, сунул в карман флакончик со спиртом и направился в аптеку.

Настало, пожалуй, самое хлопотное, но радостное для хлебороба время — пора уборки. Тобольцев теперь носился на запыленной «Победе» по бригадам, чувствуя, что всюду нужен его хозяйский глаз. Он вообще был не очень-то доверчивым человеком и привык все видеть своими глазами.

Сегодня до позднего вечера председатель задержался на току первой бригады. Подойдя к машине, Тобольцев увидел уснувшего за рулем шофера. Умаялся парень окончательно. Он хотел было растолкать водителя, но помешал Грушко.

— Пусть человек поспит малость. Видишь — укатали сивку крутые горки.

— Укатали потому, что соня, — недовольно пробурчал Тобольцев.

Грушко уговорил председателя пройтись от тока до села пешком.

— Врачи рекомендуют такие прогулки, а то все на машине да на машине, гипертонию заработаешь.

— Послушаешь этих врачей, жить на свете не хочется: и то нельзя, и это вредно, — отмахнулся Тобольцев.

— А ты все-таки прислушивайся к их советам… Хотя, что тебе, скоро своего домашнего доктора иметь будешь.

— Какого «домашнего»?

— А вдруг Василий Сергеевич зятем станет.

— Да ты что, очумел, Тихон? — рассердился Тобольцев. — У Тани есть жених.

С детства был у Тобольцева закадычный друг-ровесник — отец Антонова, Митька, парень отчаянный и разбитной. Вместе росли, вместе бедокурили, вместе ездили в ночное пасти лошадей, по целым дням пропадали на рыбалке. Кое-когда они забирались в малинник к деду Ферапонту Грушко и рвали душистую, в крапинках росы, малину. Подслеповатый и глуховатый дед Ферапонт, которого в селе звали «хохлом», все-таки здорово слышал и отлично видел, если ребятишки забирались к нему в сад. Для подобных нежелательных гостей у него была припасена крапива. Эту жгучую, как огонь, крапиву долго помнили Сенька Тобольцев и Митька Антонов, когда отхлестал их однажды дед Ферапонт, приговаривая: «Не шкодите, а коли нужно, дозволения попросите…»

В гражданскую войну Сенька с Митькой задумали убежать в Красную Армию. Была у друзей сокровенная мечта пробраться в дивизию самого Чапаева. Они разузнали, что эта знаменитая дивизия стояла где-то недалеко, километрах в сорока от Федоровки. Сенька и Митька на всю жизнь похоронили в сердцах одну горькую мальчишескую тайну, о которой никто не узнал в Федоровке. Ребята шли пыльным большаком, вслух мечтая о подвигах, и вдруг повстречались им на дороге всадники, и надумали друзья спросить у них, как найти Чапаева. К несчастью, всадники оказались дутовцами. Подхватив мальчиков на лошадей, казаки галопом помчались в село, и вскоре бородатый угрюмый казак-начальник приказал:

— А ну-ка, станичник, покажи им Чапаева, да погорячей сукиных сынов.

И станичник «показал» — каждому по дюжине шомполов. Сенька завопил не своим голосом от жгучей, леденящей сердце боли, а отчаянный Митька, закусив до крови губы, молча перенес экзекуцию и за это молчание получил добавку — еще пяток шомполов.

Когда казаки вытолкали на улицу избитых ребятишек, Митька, сдерживая рыдания, цедил сквозь зубы:

— Ну, гады, погодь, погодь…

Но даже после такого знакомства с дутовцами ребят в Красную Армию все-таки не приняли. Седой комиссар, потчуя их вкусной армейской кашей, простуженным баском говорил:

— Вот что, други-товарищи, белых мы и без вас побьем, а вот строить новую жизнь без вас не сможем, это факт. Топайте домой, силенок набирайтесь. Дел впереди много…

Как ни обидно, как ни горько было ребятам, но пришлось ни с чем вернуться в родное село. Правда, седой комиссар оказался прав: интересных дел привалило действительно много. Друзья были первыми комсомольцами в Федоровке. Они устраивали спектакли, диспуты, вечера вопросов и ответов, слушали губернских и уездных докладчиков о текущем моменте. Друзьям даже довелось повоевать с бандами, рыскавшими по окрестным лесам. Семен и Дмитрий были активными селькорами. При тусклом свете коптилки они сочиняли хлесткие заметки для газеты, подписываясь вымышленным именем «Оса». Эта зоркая «Оса» здорово-таки покусывала местных кулаков и подкулачников.

— Не сносить вам голов, активисты, — угрожающе шипели порой кулацкие сынки.

Но друзья были не из робкого десятка, и угрозы их не пугали, не пугали, быть может, потому, что за комсомольцами уже шла почти вся молодежь и в обиду своих вожаков не давала.

Однажды, когда по улице, оглушая Федоровку могучим, неслыханным ревом, впервые прополз трактор, судьба друзей была решена: они уехали в город учиться на трактористов, а потом работали вместе в Федоровской МТС. Семен и Дмитрий даже свадьбы сыграли в один и тот же день — за столом сидели два жениха и две невесты. Молодожены решили, что их сыновья-первенцы будут так же преданно дружить, как отцы. У Дмитрия родился сын, названный тоже Дмитрием, а вскоре у Семена появилась на свет дочурка Таня.

Перед Отечественной войной Семена избрали председателем колхоза, а Дмитрия назначили директором МТС. Они по-прежнему были неразлучны, помогая друг другу. И частенько в райком жаловались председатели соседних колхозов, дескать, лучшие эмтээсовские машины работают на полях Тобольцева…

В первый же день войны друзья пришли в райвоенкомат с заявлениями и вместе отправились на фронт. В Федоровку Тобольцев вернулся один. Друга похоронил он в сорок третьем году под Харьковом.

— Не оставь сына, — просил смертельно раненный Дмитрий.

Сын Дмитрия был своим человеком в доме Тобольцевых. Семен Яковлевич по-отечески относился к нему, радуясь крепкой дружбе Дмитрия с Таней, он был свидетелем их первой любви…

А Грушко говорит о каком-то докторе. Да он, Тобольцев, знать не знает никакого доктора…

Когда Грушко и Тобольцев проходили мимо аптеки, оттуда кто-то стремительно выбежал и чуть было не сшиб их с ног.

— Посмотри-ка, Тихон, а ведь это наш доктор побежал, и выскочил он от аптекарши. Во, во, смотри, огонек зажегся в ее комнатке. Проводила милого дружка, а теперь смотрит, не осталось ли вещественных доказательств. К вдовушке похаживает. Нет, я смотрю, он парень не промах, а ты говоришь зять…

Но вскоре, обеспокоенные своими делами, они забыли о докторе.

Грушко говорил:

— Ты машины проси. Утром в райком — и не уезжай, пока десятка полтора не выбьешь, иначе мы не выйдем из положения. И директора МТС прихвати с собой. Что-то мудрит он в нынешнем году.

— Этот директор вот где у меня сидит, — похлопал себя по шее Тобольцев. — Я ему говорю, начинай с Тимофеевского клина, а он: «У меня свой план, свои расчеты». И выходит — земля наша, а сидят на ней два хозяина. У нас, бывало, с Дмитрием без сучка, без задоринки…

— Зато у других колхозов и сучки и задоринки, — сказал Грушко.

Через полчаса, подходя к своему дому, Тобольцев заметил возле калитки двоих.

«Опять Антонов не дает покоя Тане. Эх, молодежь, молодежь, готовы до восхода солнца ворковать», — с сердечной теплотой подумал Семен Яковлевич и хотел было свернуть в соседний двор, чтобы огородом пробраться к себе в хату, но вдруг остановился, услышав тихий голос дочери:

— Вы настоящий волшебник, Василий Сергеевич. Да, да, волшебник и не возражайте. Мама ведь сразу уснула…

Тобольцев почувствовал, как от негодования у него пересохло в горле. Доктор, тот самый доктор, который только что ушел от аптекарши, теперь стоит у калитки с его дочерью. А она? Что знает она?

Тобольцеву вспомнилось, как Грушко подшучивал, пророчил доктора ему в зятья. Ну нет, пока он, Тобольцев, жив, не допустит! У Тани есть жених — самостоятельный и всеми уважаемый человек!

Тобольцев подошел к калитке и, еле сдерживая себя, процедил сквозь зубы:

— Татьяна, домой пора.

— Одну минуточку, папа.

Не взглянув на доктора, он со злостью толкнул ногой калитку и строго повторил:

— Ты слышала, что я сказал!

Утром на пятиминутке Василия поразило поведение Юлии Галкиной. Отчитываясь за суточное дежурство, она даже словом не обмолвилась о ночном происшествии.

«Неужели забыла», — неодобрительно подумал он, услышав знакомую фразу:

— Дежурство сдала медсестра Галкина. Все в порядке.

— Дежурство приняла медсестра Богатырева. Все в порядке, — эхом отозвалась Вера.

— Товарищ Богатырева, а ящик неотложной помощи вы проверили? — поинтересовался Василий.

— А что его проверять? На месте стоит, — вместо Веры ответила Юлия.

— Борис Михайлович, разрешите? — попросил Василий. — Доклад дежурной сестры не соответствует действительности. Товарищ Галкина говорит «все в порядке», это неправда. Товарищ Богатырева повторяет «все в порядке», это тоже неправда, потому что порядка нет! За такую сдачу дежурства сестер следует строго наказать!

— Подумаешь, наказать… — огрызнулась Юлия.

— Помолчите, товарищ Галкина! Ну-ка, ну-ка, Василий Сергеевич, в чем дело? — заинтересованно спросил главврач.

Выслушав доктора, он с гневом обратился к сестрам:

— Что же это вы подводить вздумали доктора? Я не позволю! Василий Сергеевич прав! Это безобразие! По выговору будет вам записано в личные дела. Товарищ Луговская, а вы куда смотрели? Учтите, я отстраню вас от должности старшей сестры!

В амбулатории после пятиминутки Вера напустилась на подругу:

— Юлия, как тебе не стыдно? Почему ты мне не сказала о ящике неотложной помощи?

— А что говорить? Для близира стоит этот ящик, чтобы начальству очки втирать.

— И все равно ты должна честно сдавать дежурство. Я теперь все, все буду сама проверять. Из-за тебя выговор получила! — горячилась Вера.

— Из-за Донцова. Это ему больше всех надо. Без него никакого шума не было в больнице. Подумаешь, чуть только что — сразу на пятиминутку: «Борис Михайлович, разрешите доложить…» Ябеда он, вот кто.

— Доктор прав! Прав! А ты… ты… Я с тобой не буду разговаривать! — крикнула Вера и выбежала из приемной.

Юлия удивленно пожала плечами.

«И чего раскричалась? Подумаешь, важность большая — какой-то выговор», — рассуждала она, взбивая перед зеркалом рыжеватые кудряшки.

В приемную вошла акушерка — грузноватая, полная женщина.

— Ну вот, опять поругались? — с упреком спросила она.

— Ах, тетя Маша, надоело мне все, — отмахнулась Юлия.

— Надоело, — акушерка осуждающе покачала головою. — А что, скажи, не надоело тебе? Все ждешь своего особенного, непохожего на других? Ах, Юля, Юля, непутевая ты какая-то, — с укоризной продолжала она. — И я такой же была. Приехала сюда когда-то и ждала, ждала принца заморского, потом вышла за простого колхозника и, слава богу, прожила двадцать пять лет.

— И вы считаете себя счастливой?

— А как же! Трое детей.

Акушерка рассказывала о своих детях, и лицо ее, грубоватое и какое-то нескладное, хорошело.

— Разве только в детях счастье? — тихо возразила Юлия.

— А ты посмотри в окно: вон побежала на речку ватага ребятишек. Первый крик каждого из них я слышала первой. Я первой брала на руки младенца, маленького розового человечка. Держу, бывало, на руках новорожденного, слушаю его требовательный крик и думаю: а кем ты будешь, человечек? Может, великим станешь? А разве это не настоящее счастье, Юлия, помочь матери на свет родить нового человека? Да я свое акушерство ни на какое другое дело не променяю. Вот оно и счастье мое.

Но Юлия такого счастья не понимала. Она поскорей спешила отделаться от дежурства в больнице и убегала домой к мечтам своим и книгам.

…Борис Михайлович говорил Василию:

— Спасибо, дружище. Так и нужно. Им только дай повадку, на шею сядут.

Василий был удивлен поведением главврача, но вдруг в голове пронеслась радостная мысль:

«Наверное, понял Борис Михайлович, и теперь дела у нас пойдут на лад».

— А за тот случай с магазином, дружище, извини. Разгорячился я тогда. Всяко бывает, Нервишки.

— Ну что ты с извинениями… Я ведь тоже погорячился.

— Да, да, горячие мы с тобой люди, — рассмеялся Борис Михайлович. — Знаешь, это даже хорошо. Не люблю холода… Постой, Василий, Лариса Федоровна скучает, зайти просила сегодня после приема, по-дружески…

— Ну, конечно, зайду, — согласился Василий.

…Теперь, когда в колхозах началась уборочная страда, амбулатория в часы приема почти пустовала. Люди, казалось, по какому-то общему сговору забыли вдруг о своих болезнях и к врачу обращались редко. Сегодня в амбулатории тоже было пусто, и Василий читал вслух Корнею Лукичу журнальную статью о новых методах исследования и лечения сердечных заболеваний.

— Можно зайти? — раздался в дверях голос.

— Да, да, входите. Вы на прием? — спросил Василий мужчину с заросшим щетиной лицом.

— Фершал наш послал.

— Садитесь, пожалуйста, рассказывайте.

— Да что рассказывать, я уже говорил нашему фершалу — живот схватило.

— Давно?

— С утра схватило и не отпускает, — ответил мужчина, протягивая доктору бумажку. В ней было написано: «Колхозник Петров направляется на прием к врачу по поводу болей в животе».

— Давно смотрел вас фельдшер?

— Да утром разговаривал я с ним, — отвечал Петров, прижимая руки к животу.

— Ну хорошо, товарищ Петров, раздевайтесь.

Василий осмотрел больного и установил — острый аппендицит.

— Вам, товарищ Петров, придется лечь на операцию, — мягко проговорил он.

— А может, не нужно, товарищ доктор, может, лекарство дадите, и пойду я домой.

— Нет, нет. Нужна срочная операция. Да вы не бойтесь, операция не сложная, мы их делаем каждый день, — подбадривал Василий пациента. — Вы только сообщите домой — в больнице, мол, оставили.

— Да как же я сообщу…

— Вас кто-то привез?

— Да пешком я пришел.

— Как пешком? — Василий широко раскрытыми глазами смотрел на больного с острым аппендицитом. Нет, этого не может быть. Он выглянул в окно, чтобы убедиться, а не стоит ли у больничных ворот машина или подвода.

— Мне фершал наш говорит: «Вот тебе, Петров, направление, иди к доктору. Я и пошел. Как только схватит поболе, посижу немножко и опять иду. А потом, спасибо агроном ехал, он и подвез меня до сельсовета, а то совсем было замаялся я…

«Да что он, или совсем не соображает, этот фельдшер?» — возмущался Василий.

Он распорядился, чтобы Луговская немедленно отвела Петрова в палату и готовилась к операции. Отдавая распоряжения, Василий старался говорить ровным, спокойным голосом, чтобы не смущать больного, будто ничего особенного не произошло, а в сердце уже клокотала буря.

— Вот вам, Василий Сергеевич, и сельская медицина, — грустно проговорил Корней Лукич. — В городе за такую эвакуацию под суд отдают, а у нас все сходит с рук.

— Но почему должно сходить?

— Чудак вы человек. Больной думает — так и надо, а мы не станем сообщать об этом в район.

— Нужно сообщить, обязательно нужно!

— Так ведь вершинкой по фельдшеру, а комельком по больнице стукнут, по главврачу. Понимаете всю эту механику?

— Ну до каких же пор мы будем бояться? А кто фельдшер в Успенке?

— Соломка, Гаврило Евгеньевич Соломка. Вы его не видели еще?

Нет, Василию не довелось до сих пор встречаться с участковыми фельдшерами: сами они в больнице не появлялись, а на фельдшерских пунктах он еще не бывал.

«Нужно съездить. В конце концов, должен же знать я своих помощников», — решил Василий, а внутренний голос въедливо прозвучал: «Вот, вот, доктор Донцов, сидишь ты в больнице и ни черта не знаешь, что делается за ее стенами…»

После операции Василий отправился к Лапиным. Он решил немедленно доложить главврачу о возмутительном поступке успенского фельдшера, даже забыв, что приглашен в гости. У калитки его встретила Лариса Федоровна.

— Василий Сергеевич, — с нежным упреком начала она, — мы все глаза проглядели. Ждем, ждем. Борис Михайлович собирался бежать за вами в больницу.

— Простите, был занят операцией.

— Ах, эти операции, — докторша подхватила Василия под руку и повела в дом.

— Опаздываешь, дружище, — погрозил пальцем Борис Михайлович.

— Хирурги не опаздывают, а задерживаются на операциях, — ответила вместо Василия хозяйка.

— Операция? Что там такое? — заинтересовался Лапин.

— Чур, о делах ни слова, — с шутливой решительностью заявила Лариса Федоровна. — Да отдохните вы от больничного запаха. Проходите, Василий Сергеевич.

В комнате, где они при первой встрече обедали, Василий увидел продавщицу.

— Василий Сергеевич, вы незнакомы?

— Ну как же, мы с доктором успели познакомиться, — сказала продавщица. Она бесцеремонно протянула ему руку с двумя кольцами на пальцах и назвала свое имя — Маша.

Там, в магазине, Маша показалась Василию полной, нескладной, а теперь он видел перед собой стройную молодую женщину, очень подвижную и разговорчивую. Она без умолку рассказывала всякие районные новости, которые только сегодня привезла из Заречного. Было заметно, что продавщица чувствует себя у Лапиных, как дома.

— Машенька, но когда ты успела познакомиться с Василием Сергеевичем? — прикинулась неосведомленной Лариса Федоровна.

— О, наше знакомство было дорогим, оно стоило мне сотню рублей штрафа.

Василий смутился.

— Говорят, если при первой встрече люди ссорятся, значит, дальше будут жить мирно. Как относится к этому поверью медицина? — спросила продавщица у Василия.

— Я, например, отношусь отрицательно, — ответил вместо него Лапин. — Если врач живет с работниками торгующей сети мирно, это уже патология.

— Ты не должен путать деловое с личным, — вставила хозяйка.

— Сдаюсь, — поднял руки Борис Михайлович и, описав ими круг, продолжал: — Одно дело, когда люди встречаются при исполнении служебных обязанностей, и совсем другое — в домашней обстановке!

Борис Михайлович говорил непринужденно и как будто искренне, но в его голосе Василию слышалась какая-то фальшь. Ему хотелось отозвать в сторонку Лапина, чтобы рассказать о поступке фельдшера Соломки, но женщины, точно разгадав это намерение, не давали ему опомниться.

— Василий Сергеевич, как вам нравится Радж Капур в кинофильме «Бродяга»? — спрашивала Маша.

— Простите, я не видел этого фильма.

— Обязательно посмотрите. Чудесная картина! Какая музыка, какой балет! А какая там любовь…

Лариса Федоровна изучающе поглядывала на доктора, силясь разгадать, какое впечатление произвела на него интересная женщина.

— Подожди, Машенька, соловья баснями не кормят, — сказала она. — Помоги-ка мне управиться с пельменями. Пусть мужчины поскучают немножко.

Когда женщины вышли на кухню, Василий рассказал Борису Михайловичу о колхознике Петрове.

— Пешком? С острым аппендицитом? — возмутился главврач. — Ну, теперь Соломка у меня от выговора не уйдет. Я ему покажу, где раки зимуют. Какая вопиющая неграмотность, какое закоренелое невежество! Вот тебе еще одно доказательство, что фельдшер есть фельдшер. Такой же и Глыбин, хотя ты считаешь его медиком опытным. Да, да, такой же, — повторил Борис Михайлович. — Ты за ним присматривай, а то преподнесет пилюлю, не расхлебаешь потом. — Он помолчал немного и настороженно спросил: — Ты докладывал о Петрове Моргуну? Нет. Очень хорошо, что мне сообщил. Я устрою Соломке веселую жизнь. Как прошла операция?

— Нормально.

— Везучий ты, дьявол, — заулыбался Борис Михайлович, хлопнув собеседника по плечу. — На днях буду звонить в область и обязательно сообщу профессору о твоих успехах. Пусть порадуется старик!

Василию тоже хотелось иногда написать профессору об этих успехах, но он благоразумно говорил себе: погоди, не хвастай, успехов у тебя еще нет и ты делаешь пока только первые шаги, первые робкие шаги. И если он писал, то письма его состояли из вопросов, как поступить в таком-то случае, что делать, если произойдет то-то. Профессор отвечал обстоятельно, и письма его были похожи на лекции.

Порою Василий поругивал себя за назойливость. Имеет ли он право отнимать время у доброго, занятого профессора? А когда попробовал однажды послать письмо с коротким сообщением, дескать, жив, здоров, Казанский все-таки прислал ему подробное описание сложной операции, которую сделал другой его ученик, знакомый Василию доктор, уехавший далеко на Север…

Однажды Корней Лукич то ли в шутку, то ли всерьез говорил, что сельский медик, помимо шприца и трубочки, должен иметь еще в запасе добротные резиновые сапоги, чтобы беспрепятственно форсировать весной и осенью широченные уличные лужи. О сапогах в это жаркое лето Василий не думал, а вот по примеру старого фельдшера электрическим фонариком обзавелся. Всякий раз, ложась в постель, он прятал его под подушку, чтобы ночью, если кто-нибудь постучит, не возиться со спичками.

Хотя Василий спал чутким сном, но петушиные голоса теперь не будили его по утрам. А вот заслышав стук в окно, он мгновенно просыпался, нащупывал под подушкой фонарик и вскакивал с постели. У него (опять же по примеру Корнея Лукича) был небольшой чемоданчик, наполненный самыми необходимыми медикаментами, бинтами, инструментарием — всем тем, что нужно было для оказания первой помощи.

— Покойной ночи, Василий Сергеевич, — послышался за перегородкой голос Иринки. Она всегда говорила эти слова перед сном.

— Покойной ночи, Иринка, — отозвался Василий, не отрываясь от книги.

За окном неожиданно раздался треск мотоцикла и вдруг смолк. Кто-то подъехал к дому. Василий распахнул окно и не успел слова вымолвить, как услышал:

— Извините, товарищ доктор, я из Успенки. Сынишка захворал. Жена послала за вами. Я говорю, до утра подождем…

— Зачем же до утра ждать. Я готов ехать, — сказал Василий.

Мотоцикл, подпрыгивая, быстро мчался по сельской улице. Казалось, машина недоверчиво ощупывала дорогу усами лучей. Кое-где на ритмичный стук мотора лениво откликались хриплыми сонными голосами собаки. Свет фары вырывал из темноты приземистые избушки, на мгновение поджигал оконные стекла и, трепеща, скользил дальше. Вот он осветил засидевшуюся на скамейке парочку, и Василий заметил, как девушка торопливо прикрыла косынкой лицо. Вот промелькнули последние избы Федоровки, и мотоцикл вырвался в темную степь.

Хотя ночь показалась сперва теплой, но здесь, в степи, упругий встречный ветер обжигал холодком лицо и заставлял Василия поеживаться.

Иногда через дорогу испуганно скакали на тонких длинных ножках тушканчики, выходившие по ночам из своих нор на охоту. В лучах света они казались белыми комочками ваты. Порою мелькала тень какой-нибудь вспугнутой птицы.

Часто попадались встречные машины. Приветливо подмигивая фарами, они с грохотом проносились мимо, и тогда мотоцикл нырял в густое облако пыли, и Василий чувствовал, как эта пыль резала глаза, щекотала в носу.

Сейчас доктора удивляло обилие огней в степи. То там, то здесь сияли они то в одиночку, то собираясь кучками, словно для какой-то дружной беседы, в другом месте ползли парами, тройками… Он знал: это работают комбайны, это трудятся люди на колхозных полях в страдные дни уборки, и ночь им не помеха!

В семь часов утра Борис Михайлович появился в больнице. Набросив на плечи чистый халат, он приказал сестре и санитарке следовать за ним, и направился в палаты. В палатах он открывал каждую тумбочку, заглядывал под кровати, проводил белым носовым платком по крашеным подоконникам, по ножкам столов и стульев, коротко бросая: «Убрать, протереть». Он придирчиво проверял чистоту и порядок в коридорах, заглядывая в самые темные уголки, отодвигая от стен мебель, и снова слышались его короткие, как выстрелы, слова: «Убрать, протереть, вымыть». Потом он завернул на больничную кухню и проверил там все: кастрюли, миски, ложки, ножи, вилки, и распорядился, чтобы повариха все перемыла и перечистила. Повариха попыталась было возразить: вымыто, мол, вычищено. Борис Михайлович так взглянул на нее, что женщина прикусила язык.

Вере Богатыревой показалось, что главврач готов сейчас распорядиться, чтобы санитарки перемыли каждый листик в больничном саду. Она покорно шла вслед, записывая в тетрадь все его замечания и указания. Обходя больничный двор, Борис Михайлович иногда останавливался и недовольно ворчал, заметив какую-нибудь бумажку или клочок ваты.

Вера никак не могла понять, что случилось с главврачом, почему он вдруг оказался в такую рань в больнице? Откровенно говоря, она побаивалась, что после такого обхода он снова объявит ей выговор на пятиминутке. Но опасения медсестры не оправдались: Борис Михайлович вел себя на пятиминутке покладисто. Завхозу Шматченко он приказал сменить простыни на столах и кушетках, посыпать дорожки в саду свежим песком и произвести уборку всей территории.

— Чтобы ни соринки! Ясно?

— Так точно, Борис Михайлович, — с готовностью исполнительного человека отозвался Шматченко.

Борис Михайлович подробно расписал, что делать каждому.

«Если такой аврал, значит, жди какую-нибудь очень важную комиссию», — подумала старшая сестра.

Василий не ждал никаких поручений от Лапина, потому что его работа и так ясна: утренний обход, перевязки, амбулаторный прием… Однако главврач рассудил иначе. Оставшись в кабинете наедине с Василием, он сказал:

— А тебе, дружище, придется проехать по бригадам.

— На днях я побывал во всех бригадах. На сегодня у меня назначены перевязки.

— Не «на днях», а ежедневно следует бывать в поле, — сердито прервал Борис Михайлович. — О перевязках можешь не беспокоиться: их будут делать в моем присутствии.

В райбольнице у Лапина были свои люди, они-то и сообщили вчера, что в Федоровку собирается приехать корреспондент «Медицинского работника». Корреспондента нужно встретить как подобает и показать ему товар лицом… Эти журналисты народ известно какой: ищут или плохое или хорошее, — золотая середина их мало устраивает…

Борис Михайлович вышел на крылечко и несколько минут наблюдал, как Шматченко вместе с двумя выздоравливающими подметали больничный двор. И вдруг у него мелькнула мысль, что столичному гостю, быть может, захочется побывать в бригадах, поехать на какой-нибудь фельдшерский пункт (Борис Михайлович уже знал, на какой именно, и послал туда Корнея Лукича). А на чем же повезет он корреспондента? На лошадке? Это было бы крайней степенью неуважения к такому гостю. Нужна машина, да, да, машина. К кому обратиться за легковой? К Тобольцеву? Но председателя сейчас днем с огнем не найдешь: носится, наверное, по полям. Нужно пойти к директору МТС, тот побогаче, не откажет.

В первом часу дня старшая сестра вбежала в ординаторскую и сообщила Борису Михайловичу, что его спрашивает какой-то незнакомый мужчина.

— Из Москвы, говорит, приехал, — таинственным шепотом добавила она, вопросительно глядя на главврача.

— Ну что ж, из Москвы, так из Москвы, дайте ему халат и проведите сюда, — с напускным спокойствием распорядился Борис Михайлович, а у самого на сердце было тревожно: вдруг он не сможет показать «товар лицом», вдруг корреспонденту что-нибудь не понравится.

Для солидности Лапин решил принять столичного гостя не в своем кабинете, а в ординаторской, за рабочим столом: пусть корреспондент видит, что человек трудится, что человек по горло занят.

Вскоре Луговская ввела в ординаторскую невысокого лысоватого человека лет под сорок. Белый, старательно отглаженный халат сидел на нем привычно, только был чуть-чуть великоват.

Гость представился, показал документы.

— Очень рады вашему приезду, Николай Николаевич. К сожалению, нам не сообщили о вас, — мягко говорил Борис Михайлович. — Право, не знаю, сможете ли вы найти что-нибудь в нашей маленькой больнице для вашей большой газеты. У нас ведь не какая-нибудь городская клиника…

— Попытаюсь найти.

— Как это говорится, попытка — не пытка, — вежливо поддакнул Борис Михайлович, внимательно присматриваясь к корреспонденту, будто хотел разгадать его творческие замыслы.

— С чего желаете начать, Николай Николаевич? — осторожно поинтересовался он.

— Пожалуй, начнем с больницы.

— Воля ваша, Николай Николаевич, прошу.

Проходя с гостем по палатам, Борис Михайлович просто цвел: кругом чистота, кругом порядок — все вымыто, вычищено. Он посматривал на корреспондента и с удовольствием замечал, что тот приятно удивлен.

Как и следовало ожидать, все больные, с которыми беседовал журналист, в один голос заявляли о хорошем уходе и похваливали очень внимательного и сердечного лечащего врача Василия Сергеевича.

Борис Михайлович недовольно хмурился…

— А где ваш Василий Сергеевич, о котором говорят больные? — спросил корреспондент, что-то записывая в свой блокнот.

— В поле. У меня так: часть людей работает в больнице, а часть находится там, где самоотверженно трудятся наши славные хлеборобы.

— Это же совсем хорошо! — воскликнул корреспондент. — Медицинская помощь на полевых станах, активное выявление больных…

— У нас все время так. Дохнуть некогда, особенно во время уборочной. Да мы за часами не наблюдаем. Я вот тоже после обхода собирался уехать, уже машина ожидает меня у больницы. Вам, Николай Николаевич, повезло, иначе вы застали бы меня только вечером, — с улыбочкой говорил Борис Михайлович, и в его голосе слышалось: вы обязательно должны записывать все это в свой блокнот…

Корреспондент оказался человеком, сведущим в медицине. Он поинтересовался и лечением, и новшествами, которые есть в сельской больнице, и лечебно-профилактическими мероприятиями, проводимыми среди населения.

Лапин, конечно, не лез в карман за словом, а слова свои он подкреплял журналами учета проводимых бесед, лекций, записей о посещении полевых бригад, колхозных домов, и вскоре в блокноте Николая Николаевича появились целые страницы, исписанные бисерным почерком.

— Если хотите, мы можем побывать в поле, — осторожно предложил главврач.

— Да, да, непременно, — скороговоркой подхватил корреспондент. — Нашу редакцию интересует вопрос медицинского обслуживания колхозников и механизаторов на уборочной.

«Очень хорошо, что вас это интересует», — подумал Борис Михайлович, чувствуя, что все идет, как по маслу. Он пригласил гостя в машину и шепнул что-то на ухо шоферу. Корреспондент хоть и столичный, а наверняка не откажется от сельского обеда…

Лариса Федоровна порхала вокруг гостя и ворковала, предлагая отведать то одного, то другого и, как заметил Борис Михайлович, произвела своим хлебосольством и обращением приятное впечатление на Николая Николаевича.

После сытного обеда Лапин повез журналиста по своим владениям. Он без умолку рассказывал о больнице, о том, какой она была, когда он приехал сюда, какой был в ней беспорядок… Довелось поработать, потрудиться. А теперь совсем не то. Правда, трудновато: приходится самому и в больнице и на участке руководить работой участковых фельдшеров, выступать с лекциями и докладами перед населением. Но что поделаешь? Нужно, значит нужно, трудностей не боимся…

Подъезжая к току, Борис Михайлович еще издали увидел Донцова. На току, видимо, был обеденный перерыв, потому что колхозники кружком сидели на соломе, а Донцов стоял и что-то рассказывал.

— Давайте-ка, друг мой, в первую тракторную, — сказал Борис Михайлович шоферу. — Сюда мы заедем на обратном пути.

…Поздно вечером Борис Михайлович привез гостя к себе домой. Их ждал отличный ужин с бутылочкой красного винца.

— Я хотел бы поговорить с вашим вторым врачом, с Василием Сергеевичем, — сказал за ужином корреспондент.

— Если вы, Николай Николаевич, согласитесь задержаться у нас на денечек — другой, чему я буду очень рад, вы сможете встретиться с ним и поговорить. Человек он здесь новый, только начинает входить в курс больничных дел, вот и учится.

— Я слышал, он оперирует, и удачно.

— Только начинает. Молод, недавно окончил институт, еще нуждается в поддержке, в руководстве. Я всегда стараюсь помочь ему, сам был когда-то молодым врачом и знаю, что значит хороший и внимательный наставник. До сих пор храню в сердце благодарность одному старому доктору, который вывел меня в люди, — Борис Михайлович хотел даже для большей убедительности назвать фамилию этого «старого доктора», но не придумал.

Рано утром к дому Лапина подкатила легковая машина, и корреспондент уехал на станцию. Срок командировки у Николая Николаевича истек, и он торопился в Москву, чтобы, как он выражался, засесть за обработку материала.

Лариса Федоровна завистливыми глазами смотрела вслед удалявшейся машине… Есть же на земле счастливые люди… Через двое суток Николай Николаевич будет шагать по московским улицам. Ну, чем он лучше их, Лапиных?

Варвара Платоновна, мать Тобольцевой, вечером однажды остановила доктора на улице неподалеку от своего дома и с легким упреком промолвила:

— Что ж это вы совсем забыли нас, Василий Сергеевич, на огонек не зайдете.

— Здоровые не вызывают меня, вот и не захожу.

— Да ведь к здоровым оно и заходить сподручней, — засмеялась Варвара Платоновна. — А забывать грешно. Зайдемте, Василий Сергеевич, Таня уже с работы вернулась.

— Разве только на минутку, чтобы узнать о вашем здоровье.

— Да, да, расскажу вам про все свои болячки.

Переступив порог, Василий заметил, как обрадовалась Татьяна. Лицо ее сразу озарилось приветливой улыбкой, глаза засияли, словно упали на них яркие лучики света. А может, показалось ему?

— Здравствуйте, Василий Сергеевич. Мама как будто знала, что будут у нас гости, и ужин приготовила праздничный, — весело говорила Тобольцева.

Хотя на столе стояли обычные для летней поры яства: чуть розоватая дымящаяся картошка, малосольные, с тонким запахом укропа огурчики, кувшин густой простокваши да чай, но ужин показался Василию, действительно, праздничным. И картошка здесь была вкусней, чем дома, у Ивановны, и огурчики ароматней, и чай слаще.

Василий сидел напротив Татьяны. В цветастом штапельном халатике, разговорчивая и внимательная, она была сейчас по-домашнему близкой, но вместе с тем какой-то недосягаемой. Татьяна вообще вела себя с ним по-дружески сдержанно и, казалось, совсем не замечала его понятных вздохов и красноречивых взглядов. А Василий все больше и больше думал о ней. Она неотступно следовала с ним на ночные вызовы, незримо стояла рядом в операционной, и он порой мысленно советовался с ней, если в чем-либо сразу не мог разобраться.

Правда, подчас в его мысли о ней вносило тревожную сумятицу предупреждение Антонова: «Напрасно стараетесь, доктор, она вашей никогда не будет…». Василий силился забыть об этом предупреждении, не вспоминать о нем. Ему нравилось бывать в доме Тобольцевых, и в глубине души порой мелькало желание остаться здесь навсегда, на всю жизнь с Татьяной. Вон в то окошко, что задернуто белой занавеской, будет стучать по ночам санитарка, вызывая доктора в больницу, а Татьяна сквозь сон скажет: «Опять вызывают…». «Да, да, вызывают, — ласково ответит он. — Спи, Танюша, я скоро вернусь…». И она не уснет до рассвета, до его прихода…

Василий так живо, так явственно представил себе эту сцену, что почудилось, будто и впрямь за окном слышатся знакомые шаги и в стекло вот-вот постучит санитарка.

— Василий Сергеевич, вы о чем-то задумались? — спросила Татьяна, и голос ее показался ему подозрительным, точно каким-то чудом она проникла в тайники его мыслей и разгадала его скрытое желание…

Василий встрепенулся и покраснел, не в силах взглянуть на нее.

— Нет, нет, — пробормотал он тихо, — я слушаю вас.

— А мы с мамой вас хотели послушать, — улыбнулась Татьяна. — Говорят, вы снова сегодня оперировали и спасли человека…

— Рядовая операция, — скромно отозвался он.

— Завидная у вас работа. Вы сразу видите плоды своих деяний, — сказала Татьяна.

— Вот, вот, доченька, позавидуй теперь, — подхватила мать. — А не я ли тебе говорила, не я ли советовала — иди на доктора учиться. Не захотела. Вот посмотри, какой Василий Сергеевич молодчина, — продолжала Варвара Платоновна, с материнской нежностью поглядывая на гостя.

— А я не в обиде на свою профессию. По крайней мере среди педагогов больше романтиков, чем среди врачей, — ответила Татьяна.

— Напрасно вы так думаете, — возразил ей Василий. — Пирогов, Листер, Кох, Павлов, Бурденко, Вишневский. Разве можно отказать им в настоящей романтике?

— И все равно врачи люди приземленные, — стояла на своем Татьяна.

— Наоборот, истинный врач — большой мечтатель и провидец, — не сдавался Василий.

— Да согласитесь же, наконец, сколько стихов и песен сложено об учителях! Но я, например, никогда не читала стихов о врачах, даже не представляю, как бы они звучали!

— Хотите послушать! Пожалуйста, могу прочесть.

Татьяна ошеломленно смотрела на доктора, и было заметно, что она поражена этим незнакомым ей четверостишием.

— А вы знаете, это здорово… Откуда у вас такие стихи?

— На днях купил в Заречном сборник советского поэта.

— Вы увлекаетесь стихами?

— Грешен. Люблю стихи.

— Вот не думала… Василий Сергеевич, будьте другом, дайте почитать этот сборник, вы меня просто заинтриговали отличным четверостишием.

— Завтра вечерком принесу обязательно, — с удовольствием пообещал Василий.

В четверг, кроме всех прочих дел, Вера должна была обойти свою десятидворку. Первое время, заходя в дома колхозников, она терялась, не зная, что делать, с чего начинать, но вскоре освоилась, привыкла, и теперь, без стеснения появляясь в знакомых избах, она беседовала с хозяйками о санитарии, о гигиене и прочих медицинских премудростях.

Женщины-хозяйки с покорной вежливостью выслушивали «маленького доктора», как они прозвали сестру, а потом силком сажали ее за стол, предлагая отведать то малосольных огурчиков, то ватрушечек, то свежей сметанки. Девушка, конечно, пробовала отказываться, но хозяйки были не только хлебосольными, но и настойчивыми людьми.

Сегодня Вера не могла нарадоваться: в избах ее десятидворки стало теперь и культурней и чище. В этом она видела, пусть небольшую, но все-таки свою победу. Привыкшие к четвергам хозяйки, будто специально поджидали «маленького доктора» и к ее приходу приводили дома в порядок, словом, готовились к четвергам, точно к праздникам.

Сейчас она отправилась в другой конец села на десятидворку Юлии (та дежурила в больнице). У калитки одного дома Веру встретила неприветливая, сердитая старуха.

— Шляются тут от нечего делать, — недовольно ворчала она, когда сестра предупредила, что высыпать мусор на улицу запрещено.

— А теперь давайте пройдем в избу, — не обращая внимания на брюзжание хозяйки, предложила девушка.

— Чего в избе делать-то? Аль забыла что?

— Проверим санитарное состояние.

— Какое тебе еще состояние? Никакого состояния нету. Некогда мне лясы точить, да попусту время тратить, — не переставала бурчать хозяйка, намереваясь повесить замок на дверь.

— Я выполняю распоряжение главврача! — настойчиво заявила девушка. Но, заметив, что эти слова не оказывают действия, для солидности добавила: — Есть распоряжение сельского Совета.

— Только на огород собралась, и на́ тебе, — сбавила тон хозяйка, с опаской поглядывая на незнакомую гостью и пряча замок в карман грязного передника.

Вера храбро шагнула в избу, и до слуха донесся какой-то странный гул, словно где-то рядом находился потревоженный пчелиный улей, а когда глаза привыкли к темноте (окна были завешены), она вдруг увидела такое множество мух, что ужаснулась.

— Послушайте, хозяйка, разве вы не знаете, что мухи переносят заразу — холеру, тиф, дизентерию?

— Чего? Чего?

— Мух у вас много! Болезни от них!

— Слава богу, шестьдесят лет живу и ничего, — усмехнулась хозяйка.

Вера сдержанно пробовала объяснить несговорчивой собеседнице, что мухи являются переносчиками инфекционных заболеваний, а потом, обозлясь на равнодушие старухи, с гневом бросила:

— Мухи бывают только у некультурных людей!

— Ты вот что, культурная, иди-ка да мать свою поучи, а мне указывать нечего! — повысила голос хозяйка.

— Как ваша фамилия? — спросила Вера. Она решила не ожидать завтрашней пятиминутки, а немедленно доложить главврачу о возмутительном факте. И куда смотрела Юлия? Разве она никогда не заглядывала в этот дом?

— Чего тебе еще фамилия понадобилась?

— Чтобы оштрафовать вас! — храбро заявила девушка.

— Кого оштрафовать? Меня? Руки коротки! — не на шутку разъярилась хозяйка.

Вере даже показалось, что старуха готова вытолкнуть ее, непрошеную гостью, вон, и все-таки не испугалась.

— О ваших мухах будет известно в сельсовете, — строго сказала она.

— А ты Советом не грози, не из пужливых, — не сдавалась хозяйка.

— Фамилию узнаю у соседей, — заявила Вера, а потом достала блокнот, что-то написала и протянула бумажку собеседнице. — Вот вам, сходите в аптеку, там есть хорошее средство от мух.

— Еще чего не хватало! Буду я деньги тратить на ваши средства, — отказалась несговорчивая хозяйка.

В больнице Вера повздорила с Юлией. В самом деле, Юлия какая-то безответственная, для нее все трын-трава. Да заходит ли она вообще в избы своей десятидворки?

— Захожу, если не лень, — холодно ответила Юлия, удивляясь поведению подруги.

— Это ж нечестно! Совсем нечестно! — вспылила Вера. — Ты пишешь донесение главврачу и обманываешь его. В домах твоей десятидворки мухи!

— А я тебе что, мухобойка? — отмахнулась Юлия. Она, как и все, отправлялась в четверг по избам колхозников, но чаще всего засиживалась у старенькой учительницы, у которой шкафы были забиты книгами и журналами. Юлия готова была сутки напролет листать пожелтевшие страницы, пристально рассматривать фотографии и картинки далекой, незнакомой жизни. А утром на пятиминутке она докладывала главврачу о посещении десятидворки: всюду чистота, порядок… Вера даже завидовала подружке, но сейчас возмущалась:

— Я не понимаю тебя, как ты можешь обманывать главврача!

— А если ему это нравится, — ухмыльнулась Юлия.

— Нет, ложь никому не может понравиться. Борис Михайлович просто не знает, что ты обманываешь. Сейчас пойду и скажу ему: медицинская сестра Галкина…

— И чего ты расшумелась, Верочка, — перебила Юлия. — Ну, хорошо, скажешь, я разве тебе от этого легче будет?

Вера гневно посмотрела на подругу.

— Как ты можешь говорить такое? Ведь ты комсомолка…

Уходя из больницы, Вера заявила:

— Я сегодня же отнесу той старухе пачку мухомора.

Юлия задержала подругу.

— Не нужно, Верочка. Я сама вечерком отнесу. Честное слово, отнесу.

Сегодня Василий собирался поехать на самый отдаленный фельдшерский пункт в Нижнюю Вязовку. Завхоз Шматченко любезно предложил было запрячь больничную лошадку, но он отказался, зная, что в дни уборочной не так уж трудно поймать попутную машину.

И действительно, не успел он выйти на большак, как подвернулась полуторка.

Нижняя Вязовка отличалась от всех прочих степных селений, которые уже видел Василий, своей живописностью. Дома здесь добротные, рубленые, крытые черепицей или тесом, они были окружены палисадниками, высокими серебристыми тополями, зелеными кленами. То там, то здесь виднелись отяжеленные плодами развесистые яблони, заросли малинника. Улицы были прямые, чистые, будто подмели их для какого-то празднества.

Василий любил бывать в Нижней Вязовке. Здешняя фельдшерица потчевала его сперва малиной, а потом вкусными душистыми яблоками из собственного сада.

Нижневязовский фельдшерский пункт размещался в небольшом недавно отстроенном доме с голубыми ставнями.

«Когда это они успели покрасить ставни», — удивился Василий.

На крыльце его встретила высокая, сероглазая блондинка в опрятном слегка подсиненном халате — фельдшерица Максакова.

— Здравствуйте, Людмила Анатольевна, прибыл в ваше распоряжение на целый день, — сказал Василий.

— А мне одного дня мало, — улыбнулась та. — Я ждала вас в прошлый четверг, подготовила больных для консультации…

— Не взыщите, был занят. Сегодня всех ваших больных посмотрим.

— Хочу вам показать одного. Только он не может прийти…

— Давайте сходим к нему.

— Я вас должна предупредить, Василий Сергеевич, больной этот особенный, не верит он никаким врачам.

— Идемте, — предложил, доктор.

Нередко вспоминались Василию слова санитарки тети Даши: «Одного тяжелого больного поставим на ноги, а там, глядишь, другой появится…»

Да, да, тетя Даша права, одного поставили, выходили другого, а теперь Василию не давал покоя раненый шофер Кузнецов. Из-за него он снова по ночам бежал в больницу, часами просиживал возле койки, стараясь и добрым словом и шприцем помочь тяжелобольному.

Утром на пятиминутках дежурные сестры подробно докладывали о состоянии шофера: как спал, сколько ел, какая температура, и все, кто присутствовал на пятиминутке, с напряженным вниманием слушали эти доклады и тревожно переглядывались, как бы спрашивая друг у друга: вытянет ли Кузнецов.

Ежедневно звонил Моргун, звонила Орловская, расспрашивая Василия о больном, давала советы, обещала на днях приехать. Вчера даже раздался звонок из областной больницы. Знакомый Василию хирург похвалил коллегу Донцова за решительность и советовал применить новый лечебный препарат.

В больницу приезжал следователь из прокуратуры, наведывался сюда работник районной автоинспекции. Они интересовались причиной аварии. Василий вежливо просил их повременить с допросами: Кузнецов еще слишком слаб для таких дел.

Покладистый работник автоинспекции соглашался подождать, а следователь — человек молодой, заносчивый, привыкший, чтобы его побаивались и повиновались ему, требовал у доктора немедленного свидания с подследственным.

Василий терпеливо пояснял: Кузнецову нужен покой, он пока не может давать показания.

— Поймите, в настоящее время ему трудно говорить.

— Может быть, он вообще умолкнет навеки, а что же в таком случае прикажете делать мне? — петушился несговорчивый следователь.

— Оставить свой несостоятельный прогноз и запастись терпением! — резко ответил Василий. — Допрашивать больного я вам не дам!

Вскипевший собеседник пригрозил доктору какой-то статьей из Уголовного кодекса и отправился в кабинет к главврачу за поддержкой.

…Вечером на квартиру к Василию прибежала встревоженная Вера Богатырева.

— Василий Сергеевич, поговорите с Кузнецовым, он совсем расстроился из-за этого следователя. И зачем разрешили ему заходить в палату.

За годы учебы и врачевания Василий привык видеть людские страдания, и он всегда Бодро, как и любой врач, подходил к самому тяжелому больному, и лицо его выражало несокрушимую веру в силу медицинской науки. Врач, по мнению Василия, должен обладать порядочным запасом хорошего настроения. Что бы ни творилось на душе у врача, какое бы собственное горе не разъедало сердце, он должен входить к пациенту веселым и жизнерадостным, стремясь заразить весельем и бодростью больного человека.

Но сейчас Василий был сам потрясен видом Кузнецова и, наверное, не смог скрыть своего потрясения. У него замерло сердце, когда он увидел беспомощного человека, закованного в белый панцирь гипса, и его влажные глаза, в которых застыло выражение горькой тоски и обреченности.

Василий присел рядом с койкой на табуретку и заставил себя приветливо улыбнуться.

— О чем задумался, Мишенька? — весело спросил он.

Кузнецов не ответил. Он вообще был не очень-то разговорчивым человеком.

— Ничего, Мишенька, скоро освободим вас из гипсового плена, и мы еще спляшем, — уверенным тоном продолжал Василий, чтобы подбодрить парня.

— Да, вы освободите, а прокурор в тюрьму посадит, — хрипло отозвался Кузнецов.

— В какую тюрьму? Что вы, Мишенька, выдумываете?

Из рассказа Веры Василий уже знал, что заносчивый следователь нагнал на шофера страху, пригрозив решеткой. Кляня неразумного деятеля районной прокуратуры, Василий сейчас раздумывал, как и чем успокоить расстроенного парня.

— Я видел районного автоинспектора — грозу шоферов, он расследовал аварию и пришел к заключению, что вы, Миша, совсем не виноваты. Он так и сказал: «Кузнецова мы не виним», — сообщил Василий и для большей убедительности добавил: — Он передавал вам привет и справлялся о вашем здоровье.

Кузнецов повернул голову и недоверчиво взглянул на доктора. Ему хотелось верить Василию Сергеевичу, но следователь говорил совсем другое…

Заметив недоверие в глазах Кузнецова, Василий продолжал:

— Следователь допросит свидетелей, разберется и тоже скажет: «Не виноват Кузнецов», а вы говорите в тюрьму. Невиновных, Мишенька, в тюрьму не сажают.

Парень повеселел. На бледном исхудавшем лице затеплилась улыбка.

— Спасибо, Василий Сергеевич, а то я думал: зачем выздоравливать, если сразу под суд да в тюрьму…

— Выдумщик вы, Миша, — с облегчением улыбнулся Василий.

По дороге, мимо больницы, грохоча мотором, скрипя и лязгая гусеницами, полз трактор. От грохота и лязга жалобно задребезжали оконные стекла, тонко застучал графин на тумбочке, и было заметно, как поморщился Кузнецов. По всей вероятности, тракторный грохот и тряска усилили боль в неокрепших переломах.

Эта дорога всегда выводила Василия из терпения: и шумно от нее и пыльно, особенно теперь, когда десятки машин, груженных зерном, мчались на элеваторы. Пронесется машина, и рыжая туча пыли окутывает больничный сад.

Порою слышались жалобы санитарок: прет пылища, форточку не откроешь…

Иногда у Василия появлялось дерзкое желание взять в руки лопату и перекопать дорогу. Однажды он сказал главврачу:

— Дорожный шум мешает больным.

Борис Михайлович развел руками, дескать, ничего не поделаешь, во всем виноваты строители больницы, которые избрали такое шумное место…

Корней Лукич горячо возражал, доказывая, что дорогу проложили после, что он еще тогда говорил — будет она мешать и шумом и пылью, но дорожное начальство не прислушалось к голосу фельдшера, не прислушалось потому, что проект трассы был утвержден где-то в верхах и нарушать его никто не имел права.

— Положить бы кого-нибудь из дорожных руководителей на денек в нашу больницу да пропустить десяток-другой тракторов, может быть, тогда понял бы начальничек, почем фунт лиха, — возмущался фельдшер.

Но дорожное начальство было далеко — в районе, в области, в министерстве и при необходимости лечилось оно в других больницах и у других врачей.

Когда Василий рассказал в сельсовете о дороге, о том, что из-за нее удлиняются сроки лечения, медленней заживают операционные раны и растут койко-дни, Антонов удивленно поднял широкие брови и в недоумении смотрел на доктора. Дорога влияет на выздоровление? Вот так новость! Доктор, по всей видимости, шутит или принимает его, сельского председателя, за несмышленого ребенка.

«Только от работы оторвал своими пустыми сказками», — с осуждением подумал Антонов.

— Я прошу вас, Дмитрий Дмитриевич, помочь нам убрать дорогу от больницы, — попросил Василий, уверенный в том, что доказательства привел веские, даже подкрепил их цитатами из сочинений академика Павлова о роли внешних раздражителей на течение болезни.

Антонов еле сдержал ироническую улыбку. Просьба доктора, показалась ему до того смехотворной и нелепой, что он готов был расхохотаться. И придумает же человек — убрать дорогу…

— Видите ли, доктор, дорога государственная, и она не входит в ведение сельского Совета, — начал было пояснять Антонов, но Василий прервал его.

— Знаю, государственная. Но вы можете поставить вопрос на райисполкоме, поговорить в райдоротделе и объяснить…

— Да вы что? Шутите? Меня же на смех поднимут! — вырвалось у Антонова.

— На смех? Я вас отказываюсь понимать, Дмитрий Дмитриевич. Какой может быть смех, если дело касается здоровья людей? Или вам не ясно, как важна тишина в больнице?

— Ясно, товарищ доктор, все ясно! А только заниматься всякой, извините за выражение, бессмыслицей у меня нет ни желания, ни времени! — Антонов говорил резко, отрывисто, будто выстреливал каждое слово. Он вообще не мог теперь спокойно говорить с Донцовым, и при всякой встрече в сердце его закипало непоборимое чувство неприязни к доктору.

Антонов уже давно с горечью заметил, что доктор неравнодушен к Тане, что ищет с ней встреч и ходит в дом к Тобольцевым под видом беспокойства о здоровье Варвары Платоновны. Антонов злился. Он был озадачен и, вместе с тем, не на шутку встревожен поведением Татьяны: та и с ним была приветлива и ухаживания доктора не отвергала.

Ничего не добившись, Василий в конце концов сказал:

— Знаете, Дмитрий Дмитриевич, раньше я был о вас лучшего мнения.

— Мнения о себе не собираю, — недружелюбно ответил Антонов.

В тот же день, встретив на улице Лапина, он рассказал ему о нынешнем разговоре с доктором.

— Донцов известный фантазер, — ответил Борис Михайлович. — Стоит ли принимать всерьез его претензии.

— Он грозился выступить на партийном собрании и обвинить сельсовет, который, якобы, мало помогает больнице.

— Это он может, обвинять он мастер, — подхватил Борис Михайлович. — Только не сельсовет, а председателя обольет грязью, чтобы самому выглядеть этаким чистеньким героем перед Татьяной Семеновной.

— Причем же тут Татьяна Семеновна, — растерянно пробормотал Антонов.

— Да разве не видно, куда метит наш доктор! Эх, Дмитрий Дмитриевич, добрый вы человек. Донцов не щадит вас, а вы… — Лапин воровато огляделся по сторонам и тоном заговорщика тихо продолжил: — Да если хотите знать, рыльце-то у нашего доктора в пушку. Водятся за ним кое-какие темные делишки, ой, водятся, Дмитрий Дмитриевич. Я, конечно, всякие сплетни терпеть не могу, но вам было бы интересно кое-что узнать о Донцове. К продавщице Машеньке он похаживает, и если бы узнала об этом Татьяна Семеновна… Понимаете, Дмитрий Дмитриевич…

Антонов неопределенно кивнул головой.

Обычно в конце августа вечера здесь бывают холодными. Все чаще и чаще тяжелой свинцовостью туч хмурится небо, по-разбойничьи налетают с бескрайних степей Казахстана порывистые студеные ветры, и порою кажется: вот-вот хлопьями повалит густой непроглядный снег. Но вдруг опять засияет горячее степное солнце, и — снова лето, снова дышит зноем голубая высь. Вот и нынче. День выдался жаркий, и вечер был теплый, безветренный, даже на берегу речки воздух казался теплым, как парное молоко.

Минут за тридцать до назначенного времени Василий пришел на берег. Перед ним серебристо поблескивала неширокая речная заводь. У берега, на воде, доверчиво распластались круглые листья кувшинок и кое-где между ними желтели красивые маковки. В бездонной глубине величественно проплывали отраженные облака и ослепительно ярко голубело небо. Вокруг стояла густая, неподвижная тишина, но если прислушаться, можно было расслышать осторожный шорох листвы да какие-то едва уловимые всплески на воде.

Воздух был пропитан запахами разнотравья.

Василий посматривал в сторону села: в назначенный час по знакомой тропинке должна была прийти сюда, на берег, Татьяна. Она всегда отличалась точностью, а сейчас почему-то опаздывала.

«Неужели задержал отец», — с досадой подумал он, и вдруг увидел ее.

— Таня! — он схватил теплые девичьи руки. — Как долго я ждал тебя.

— А я сидела за семью замками, за девятью железными дверями в темной башне отцовского замка, но раздвинулись передо мною стены твердокаменные, упали замки кованые, отворились двери железные, и вот я, как видишь, стою перед тобой, — смеясь, говорила Татьяна.

— Ты сегодня хорошо настроена.

— Конечно! Отец хотел запереть меня в чулане, а там скребутся мыши, а я страх как боюсь мышей. Но чтобы не терпеть страха, убежала к тебе вопреки воле родительской. Думаю, подвигу моему ты воздашь должное?

Она пошучивала, она вообще с иронией рассказывала о суровых запретах отца и совсем не обращала на них внимания.

А Василию, наоборот, была неприятна одна только мысль, что отец Татьяны противник их встреч. Ему хотелось подружиться с Тобольцевым и быть желанным гостем в их доме.

Солнце уже клонилось к закату. Розоватыми чешуйками подернулась речка. У берегов клубился молочно-белый, с багряными прожилками, туман.

Где-то в стороне шлепнулась на воду стайка диких уток.

Из-за горизонта осторожно, как бы пробуя небесную дорогу, выкатилась огромная медно-красная луна. С каждой минутой светлея, она уменьшалась, точно все выше и дальше уплывала в темное пространство, густо вышитое крохотными светлячками звезд. Все кругом теперь было залито холодным серебряным светом, и река казалась раскроенной надвое зыбкой лунной дорожкой.

— Как твой Кузнецов? — поинтересовалась Татьяна.

— Идет на поправку.

— И дорога ему теперь не мешает?

— Ты уже знаешь о дороге?

— К сожалению, — вздохнула Татьяна. Немного помолчав, она с мольбой продолжала: — Слушай, Василий, все-таки неудобно, я от стыда сгореть готова. На днях вы с Антоновым подняли такой крик в сельсовете, что теперь ползут слухи, будто Антонов и доктор не могут поделить председательскую дочку… Понимаешь?

— Нет, не понимаю, кому охота говорить такие пошлости.

— Находятся люди… А ведь я учительница…

— А что остается мне? С председателем колхоза повысить голоса не смей, на собрании не тронь его, потому что люди подумают — из-за дочери нападаю. С сельского председателя не потребуй, опять же люди подумают по-своему, будто из-за учительницы шум поднимаю. Значит, остается одно: смириться, махнуть на все рукой и ждать, когда Антонов с Тобольцевым сами пожалуют в больницу и полюбопытствуют: «Все ли у тебя, доктор, в порядке, все ли есть для нормальной работы…»

— Не об этом я, — тихо возразила Татьяна. — Можно по-хорошему.

— А если они «по-хорошему» не понимают, если Антонов думает, что требования врача бессмысленны, если Тобольцев считает, что врач напрасно придирается к дояркам, которые в спешке порой не моют руки перед дойкой. Выходит, нужно извиниться перед начальством и уйти?

— Но Борис Михайлович умеет без шума, без крика…

— Борис Михайлович, — криво усмехнулся Василий. — Да Борису Михайловичу все равно. Для него самое главное, чтобы в больнице было чисто, чтобы не нарушались инструкции. А я так не могу! Если ты врач, значит, и поступай по-врачебному, иначе откажись от диплома.

— Эх ты, беспокойная твоя душа, — сказала Татьяна. — Я не призываю тебя к смирению, но прежде чем обвинить человека, ты должен знать, каков он. Ты, например, совсем не понимаешь Антонова, ты даже представить себе не можешь, какой он милый, отзывчивый, хороший…

Слушая Татьяну, Василий вдруг почувствовал себя чужим, а эти свидания казались ему совсем напрасными. Она словно для того встречалась с ним, чтобы похвалить Антонова, чтобы рассказать о нем. Каждый раз, когда речь заходила о прошлом Тани, героем ее рассказов был Дмитрий Антонов — когда-то они вместе собирали грибы в Лосевой роще, ходили с Корнеем Лукичом за лекарственными травами на луг к Попову дереву… Каждое ее воспоминание было связано с Дмитрием…

«Любит она его», — с горечью заключил Василий.

За спиною послышались чьи-то шаги, потом раздался звонкий девичий голос:

— Василий Сергеевич! Вы здесь? В больницу вас вызывают!

— Сейчас иду, — с сожалением откликнулся он.

Василию не хотелось расставаться с Татьяной, а нужно: в больнице ждет какая-то работа, кто-то опять нуждается в его помощи.

— Тебя, наверно, долго искали, — виновато сказала Татьяна.

— Не думаю, — ответил он, ускоряя шаги.

Татьяна некоторое время шла молча, а потом неожиданно расхохоталась:

— Наконец-то дошло, теперь понимаю, почему ты избрал для прогулок одну дорожку. В больнице должны знать, где ты. Правда?

— Нет, нет, Таня, — смутился он.

Ему неловко было признаваться, что он сообщил в больнице, где будет вечером, но с кем? Об этом Василий Сергеевич не говорил ни слова.

Впрочем, всезнайки сестры и не интересовались, они и без того прекрасно были осведомлены обо всех сердечных делах доктора Донцова.

— Прости, Таня, я действительно сказал дежурной сестре, где буду вечером.

— Я догадалась.

— И считаешь меня чудаком?

— Что ты, наоборот, правильно делаешь. Работа прежде всего. До свиданья.

Всю дорогу Татьяну душил смех. Стоило ей только представить себе, как Василий, отправляясь к ней на свидание, деловито инструктирует дежурную сестру, где искать его в случае необходимости, — она тихонько смеялась. И в самом деле смешно! Теперь она понимала, почему он всегда бывал таким несговорчивым и упрямо стоял на своем, отказываясь от самых, казалось бы, заманчивых ее предложений. Однажды вечером она пригласила его покататься на лодке. Он отказался и, видимо, потому, что не предупредил дежурную сестру. Конечно, они могли уплыть бог знает куда, и посланная за хирургом санитарка не могла бы отыскать его.

— Таня, — позвал ее кто-то.

Тобольцева вздрогнула от неожиданности, но, увидев Антонова, с упреком бросила:

— Как ты напугал меня, Дмитрий.

— Я хочу поговорить с тобой, Таня.

— О чем, Дмитрий?

— Конечно, не о ремонте школы.

— А может, все-таки о ремонте поговорим.

— Ты изменилась, ты очень изменилась за последнее время.

— Похорошела или подурнела?

— Не внешне, внутренне изменилась.

— Я что-то не примечаю.

— Ты многого теперь не замечаешь, — с грустью сказал Антонов. — Вспомни наше детство, нашу юность, они всегда шли рядом. Неужели все, что было, можно забыть? Скажи, ты действительно любишь его? — внезапно спросил он, и в этом вопросе звучали и боль, и надежда услышать желанное «нет».

— О ком ты говоришь, Дмитрий?

— Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю. Ты не умеешь лукавить, я это знаю.

Татьяна слушала рассеянно, будто не к ней относились эти слова.

«А что сейчас делает Василий?» — мелькнуло у нее в голове. «Наверное, опять в операционной и опять спасает чью-нибудь жизнь… Он в халате — строгий, недоступный, он, как чародей… Да, да, как чародей, а сам этого не понимает. Жаль: мало среди врачей романтиков, делают великое, а говорить об этом не любят и не умеют… Василий тоже не любит и не умеет рассказывать… «Рядовая операция»… или «обычный случай», — раздумывала Татьяна. Ей всегда за этими «рядовыми операциями» и «обычными случаями» виделся подвиг человека в белом халате. Сейчас ей хотелось побежать туда, к больнице, встать невидимой у освещенных окон операционной и смотреть сквозь стекла на него, Василия, мысленно быть с ним рядом, прийти на помощь в нужную минуту, подбодрить взглядом…

— Но я не верю, Таня, понимаешь, не верю, чтобы ты вдруг потеряла голову и увлеклась каким-то посторонним человеком, — горячо продолжал Антонов. — Пойми, Таня, сегодня Донцов работает в нашей больнице, завтра переведут его в другое село и он так же будет работать, забыв о нашей Федоровке. Что она для него? — населенный пункт. А мы, мы не можем забыть, мы здесь родились, и все наше здесь, родное до конца дней. Нашими трудами будет хорошеть родное село. — Он крепко сжимал ее руку и говорил отрывисто, как будто хотел, чтобы каждое слово глубже врезалось в ее сознание.

«Да что они, сговорились с отцом, что ли? — с удивлением подумала Тобольцева. — Один говорит — Донцов здесь временно, уедет, другой тоже говорит — уедет, забудет… А что вы скажете, если Василий останется в Федоровке на всю жизнь, если Федоровка станет для него самым дорогим уголком на земле — родиной его детей», — в мыслях спорила Татьяна с отцом и Антоновым.

— Ну, почему же ты молчишь, Таня? Я прав? Ты не любишь его? Хочешь, Таня, мы пойдем завтра и распишемся. Ты перейдешь в мой дом или я перейду к тебе. Я не могу отдать тебя другому, слышишь, Таня, не могу и никогда не отдам. Я люблю тебя, Таня, давно, давно люблю…

Где-то рядом залилась гармошка «страданием», и тонкий девичий голос затянул частушку:

Другой девичий голос ответил:

И третий голос — протяжный, высокий — советовал:

— Слышишь, Дмитрий, о тебе поют все федоровские девушки, — весело проговорила Тобольцева.

— Не все, — тяжко вздохнул Антонов.

И вспомнилось, как танцуя на выпускном вечере, Антонов тихо шепнул ей на ухо: «Давай удерем на полчасика». Таня расхохоталась и смехом своим смутила Дмитрия. «Ничего нет смешного», — обидчиво пробормотал юноша.

Она смеялась потому, что у самой на языке была именно эта фраза: «Давай удерем на полчасика». И они удрали на берег реки. Там он впервые поцеловал ее…

Осенью Антонов ушел в армию, а Таня поступила в институт. Они много и часто писали друг другу. Однажды, не подозревая ничего дурного, Таня написала ему о том, как хорошо и весело проходят у них институтские вечера, что она участвует в самодеятельности и с одним очень культурным и красивым студентом исполняет дуэты из оперетт. «Нас буквально не отпускают со сцены и столько бывает аплодисментов, что ушам больно. Игорь часто заходит к нам в общежитие, и наши девчата болтают, будто мы с ним рождены друг для друга. Игорь очень музыкальный и хороший парень. Мы ходим с ним на спевки в театр музкомедии», — откровенно писала Таня. Ответ на это письмо прибыл чуть ли не через месяц, хотя письма шли не больше трех дней. Антонов писал, что он терпеть не может оперетт, что он желает ей, Тане, счастья, что серая шинель его не может соперничать с элегантным макинтошем Игоря. Таня была оскорблена этим глупым письмом. Он, Дмитрий, не верит ей? Недели две она трудилась над ответным посланием, но письмо возвратилось назад с припиской: «Адресат выбыл». Таня тогда подумала, что Дмитрий специально не стал получать ее письмо. Месяца через три Антонов прислал в конверте ее фотографию, и на маленьком клочке бумаги, вырванном из блокнота, было написано: «Извини, я должен возвратить эту карточку. Мне часто приходится бывать на учениях. Форсируем водные преграды, пробираемся сквозь дремучие леса. Боюсь, как бы не подмокла она или не разорвалась о лесные сучья», — и подпись.

Таня поплакала тайком и решила: чему быть, того не миновать — Дмитрий навсегда ушел из ее жизни…

Были у Тобольцевой в институте увлечения, ухаживали за ней, признавались в любви, один вдовец, преподаватель с кафедры литературы, даже предлагал ей руку и сердце с удобной городской квартирой. Но она уехала к себе домой, в Федоровку.

Прослужив положенное время, Антонов остался в армии сверхсрочником. В отпуск он приезжал в те месяцы, когда Таня была в институте. И вдруг он снова появился дома и сказал Тане, что любит по-прежнему и жить без нее не может.

Татьяна растерялась, не зная, что делать. Она до сих пор не могла простить Дмитрию оскорбительных писем, возврата фотографии, не могла простить ему самого главного — недоверия. Но сердце все-таки невольно тянулось к Антонову.

Дмитрий не отступал. Каждый вечер он приходил к ней в дом и был исключительно внимателен и нежен. Став председателем сельского Совета, он изо всех сил старался помочь школе, чем только мог. Когда Татьяна порой напоминала о письмах, он, досадуя, говорил:

— Прости, Танюша, погорячился. Понимаешь, люблю я тебя, очень, очень люблю и потому не мог спокойно читать об Игоре, хотя он, видать, порядочный парень.

Скрипнула калитка, и тут же послышался возбужденно-радостный голос Тобольцева:

— Что остановились? Ужинать заходите. Ужин у нас сегодня особенный.

— Что-нибудь случилось? — насторожилась Татьяна.

— Случилось, доченька. А ну-ка, Дмитрий, — обратился он к Антонову, — скажи ей, что мы первыми рассчитались с государством. Только что по радио говорили об этом из Москвы.

— Ой, папа, у тебя налицо признаки славолюбия, — рассмеялась она.

— Добрая слава красит человека, — серьезно ответил Тобольцев. — Заходите в дом, — пригласил он.

Татьяна подхватила Антонова под руку и, смеясь, потащила в избу.

«Вот так-то оно лучше», — одобрительно подумал Тобольцев.

Борис Михайлович проснулся от настойчивого треска будильника. Он с неохотой вылез из-под одеяла, протер кулаками заспанные глаза и, свесив с кровати голые волосатые ноги, завистливо покосился на сладко спавшую жену. На какое-то мгновение им овладело желание вновь нырнуть под одеяло, но вспомнилось, что в шесть утра от конторы, МТС уходит легковая машина в Заречное.

— Ехать, обязательно ехать, — вслух проговорил Борис Михайлович, словно убеждая кого-то в непреклонности своего решения. На эту поездку он возлагал большие надежды: у него заранее все было учтено и продумано…

Он торопливо оделся, наспех съел холодный завтрак, с вечера приготовленный женою, надел плащ и вышел на улицу.

Утро выдалось хмурое, ветреное, над селом медленно, будто груженные чем-то тяжелым, ползли свинцово-серые тучи.

Борис Михайлович поежился от неприятной утренней прохлады, поглубже натянул на голову фетровую шляпу.

…В Заречное приехали в половине восьмого. Моросил мелкий, точно сквозь сито просеянный дождь, К ногам липла густая клейкая грязь.

Время было раннее, и Борис Михайлович понимал, что в такой час Моргуна в больнице, конечно, нет, а значит, идти туда бесполезно. Он позвонил по единственному в райцентре телефону-автомату на квартиру к Моргуну, и его подстерегла первая неудача: жена Моргуна сообщила, что Филипп Маркович вчера в полдень уехал по колхозам и вернется только завтра.

«И нужно было ему именно сейчас отсутствовать, — неприязненно подумал Борис Михайлович, зная, что без районного главврача ничего не решит. — А что, если зайти в райком к Аркадию Александровичу? Собственно говоря, можно начать с секретаря райкома, а потом договориться по телефону с Моргуном», — рассудил он, радуясь, что в голову пришла такая мысль.

Не обращая внимания на дождь, Лапин слонялся по улицам райцентра, заглядывал в открытые уже продовольственные магазины, подолгу стоял у витрин, от буквы до буквы читал мокрые афиши областной филармонии, приезжавшей в Заречное с концертами, а ровно в девять утра появился в райкоме.

— Прихворнул наш хозяин, — сообщил Борису Михайловичу знакомый инструктор.

— В больнице лежит?

— Дома. Бюллетенит.

Вторая неудача… Все точно сговорились — один уехал, другой заболел. Раздосадованный Борис Михайлович вышел из райкома, постоял с минуту на крылечке, не зная, что делать. Не приезжать же ему еще раз в район, все должно решиться сегодня!..

«Может быть, пойти на квартиру к секретарю райкома? Удобно ли? Да какое может быть неудобство, если я зайду как врач», — рассуждал Борис Михайлович…

Увидев нежданного гостя, Орловская удивилась и тут же спросила:

— Привезли больного?

— Нет, Галина Николаевна. Шел мимо, решил проведать. Слышал я, будто Аркадий Александрович приболел…

— Да. Привязалась ангина.

— Не бережете вы хозяина района.

— Попробуйте уберечь его, если ему ни дня, ни ночи, — со вздохом отвечала Орловская.

— Большому кораблю — большое плавание, — многозначительно проговорил Борис Михайлович. Он долго вытирал ноги, потом торжественно переступил порог. Войдя в комнату, придирчиво оглянул жилье «хозяина района», и на него как-то неприятно подействовала простота обстановки. Он думал встретить здесь ковры да бархат, а увидел простой буфет, раздвижной стол, покрытый ослепительной белизны скатертью и окруженный стульями, мягкий диван, обитый коричневым дерматином, на стене фотографии в рамках и увеличенный портрет молодого Аркадия Александровича в форме лейтенанта-танкиста.

— Промокли, Борис Михайлович, сейчас я вас чайком горячим угощу, — сказала Орловская.

— Галочка, с кем ты там любезничаешь? — послышался из соседней комнаты сипловатый голос.

— А вот сейчас увидишь, — откликнулась Орловская и жестом пригласила гостя в соседнюю комнату-спальню.

— Борис Михайлович! — обрадовался Шульга. — Вот это удружили, вот это забота о живом человеке, не успел заболеть, а доктора скопом! — весело говорил секретарь, крепко пожимая руку Лапину.

— Что это вы, Аркадий Александрович, болеть вздумали.

— И не говорите, дорогой доктор, так уж вышло, и болезнь как будто не серьезная, а вот попробуйте, докажите ей, — махнул он рукою в сторону жены, — уложила, как маленького, и кончен бал.

— С ангиной шутки плохи, постельный режим при лечении нужен, — мягко проговорил Борис Михайлович.

— Эге, все вы заодно, — улыбнулся Шульга. — Да ладно уж, что с вами поделаешь, полежу, подзаймусь самообразованием, художественную литературу всласть почитаю, а то поотстал малость.

Кроме двух кроватей, в спальне стоял широкий, с застекленными створками, книжный шкаф, в углу, у самого окна, расположился небольшой письменный стол с электрической лампой-грибком. Книги здесь были всюду: в набитом до отказа шкафу, на столе, на подоконнике, на стульях. Чувствовалось, что хозяева — большие книголюбы.

— Да, Борис Михайлович, разрешите от души поздравить вас. Читал очерк, видел в газете ваш портрет, — сказал Шульга.

Лапин просиял. Сердце его учащенно забилось: значит, «хозяин района» уже знает. Борис Михайлович с благодарностью взглянул сейчас на Орловскую, уверенный, что газету в дом принесла она.

— Хорошо написан очерк, — продолжал Шульга. — Правильно, очень правильно, что он появился. А то ведь мало пишут о вашем брате — медике. Больше можно прочесть о доярках, механизаторах, агрономах, председателях колхозов и даже о секретарях райкомов. А ведь великое дело вы делаете!

Лапин с нарочитой скромностью молвил:

— Я что… сельский врач. Про Галину Николаевну, вот о ком написать нужно…

— И о ней можно, — подтвердил Шульга. — Слышал я, Борис Михайлович, о вашем новом хирурге.

Лапин насторожился. Интересно, что мог слышать Шульга о Донцове?

— Оперирует он у вас.

— Да, пробует потихоньку.

— Почему «потихоньку»? — вмешалась Орловская. — Несколько операций у него были удачными.

— Я признаю хирурга, у которого все без исключения операции удачны, — заявил Борис Михайлович, поглядывая на секретаря, будто хотел отгадать, как относится тот к его словам.

— От Василия Сергеевича рано требовать этого.

— Вот и я о том же, — быстро подхватил Лапин. — Если мы все поможем ему, а не станем возносить незаслуженно, из него выйдет отличный хирург.

Борис Михайлович терпеливо ждал, когда уйдет Орловская. В ее присутствии начинать разговор о Донцове он не решался. Чутьем Лапин угадывал, что Галина Николаевна стоит на стороне Донцова и что она может сейчас испортить все дело.

— Я вот о чем хочу сказать вам, Борис Михайлович, пусть ваш хирург еще только делает первые шаги, но и это хорошо. Богатеем! А что было в нашем крае, скажем, лет пятьдесят тому назад. Недавно мне попалась любопытная книжица ныне забытого писателя. «Записки проезжего», — так называлась эта небольшая книга. Галочка, будь добра, найди-ка ее, — обратился к жене Шульга.

Орловская подала мужу книгу и сказала, к великому удовольствию Бориса Михайловича:

— Мне пора. Приду часам к четырем.

— Если что, я позвоню тебе, — кивнул головою Шульга и снова обратился к Борису Михайловичу, протягивая книгу. — Читайте вслух с двадцать четвертой страницы

— «Мы ехали на перекладных, — начал Лапин, — погода стояла ужасная. Шел дождь, нет, не дождь, а с неба лилась какая-то слякоть. Наш до нитки промокший возница время от времени останавливал тарантас и сострадательно спрашивал: «Ну, как он, сердешный?». — «Дышит пока», — с великой скорбью отвечала моя соседка, молодая женщина, пробиравшаяся к мужу с ребенком. Мы как могли утешали бедную женщину-мать, уверяя, что все обойдется хорошо, что скоро покажется большое село и там непременно найдется доктор. Не буду описывать наше почти шестичасовое путешествие до большого села, это было мучительно, это было неописуемое страдание и людей и животных. Лошади еле тащились, утопая по брюхо в грязи. Но вот, наконец, мы въехали в село. У первого же встречного крестьянина мы спросили, есть ли в селе доктор. Тот кивнул головою, дескать есть, и указал нам его дом. Нас встретил хмурый, заросший бородою мужчина в холщовой рубахе. От него пахло водкой и какими-то лекарствами. Но мы не обратили внимания ни на его вид, ни на запахи, а попросили оказать больному ребенку помощь. Мать готова была упасть перед ним на колени, она смотрела на него с глубокой надеждой, как смотрит богомольный человек на икону, веря, что образ святого способен свершать чудо. Хозяин дома осмотрел ребенка, развел руками и виновато проговорил: «Ничем, господа, не могу помочь. Я — лекарский помощник, а малыша нужно положить в больницу, врачу показать». «Далеко ли до врача?» — с тревогой спросили мы. «Верст пятьдесят, не больше», — ответил лекарский помощник. Потом он достал из-под лавки бутылку с какой-то жидкостью неопределенного цвета и сказал, чтобы поили больного по чайной ложечке через каждые два часа. Хотя погода, как я говорил, была ужасная, грязь невообразимая, но мы снова, не теряя дорогих минут, двинулись в путь. Мы спешили к врачу. Убитая горем женщина прижимала к груди ребенка, поминутно всхлипывая. Прекрасные глаза матери опухли от слез. А вскоре врач уже не был нужен — ребенок помер в дороге».

— Хватит, — попросил Шульга. — Вот как обстояли дела в нашем крае. До врача нужно было ехать сотню верст. А теперь в вашей Федоровке хирург, в Заречном все врачи специалисты. Случись сейчас такое, как описано в книге, и вот она помощь, мальчик жил бы…

— Да, мы теперь вооружены, — подтвердил Лапин, соображая, с какой стороны подойти к цели своего визита. — Врачей у нас много, но колхозное село требует теперь специалистов, настоящих мастеров своего дела.

— Да, да, это вы правильно говорите, запросы колхозного села растут с каждым днем, и мы, к сожалению, не всегда можем удовлетворить их, отстаем…

— Слышал я, Аркадий Александрович, будто из нашего района нужно послать на специализацию по хирургии одного врача, — вкрадчиво начал Лапин, — вот я и хочу попросить Филиппа Марковича, чтобы Донцова послать. Вернется он потом в Федоровку с набитой рукой.

— Верно.

— Только не знаю, согласится ли Моргун. Если бы вы поддержали…

— Поддержу, непременно поддержу. Дело вы задумали хорошее. Пусть учится. Нам нужны грамотные врачи, особенно хирурги, — соглашался Шульга. — А как же вы, Борис Михайлович, опять без помощника?

— Не о себе я думаю, Аркадий Александрович, как-нибудь обойдусь, не привыкать мне одному работать. О деле беспокоюсь, о больнице.

«Молодец, с перспективой человек, настоящий советский врач», — похвально думал секретарь райкома о Лапине.

Сегодня, вместо уехавшего в Заречное Лапина, пятиминутку проводил Василий.

Докладывала дежурная сестра Юлия Галкина. Она сообщила количество стационарных больных, назвала фамилии температурящих и вдруг неожиданно добавила:

— А еще, Василий Сергеевич, наверное, поступит вам жалоба от Романа Егоровича Вялых.

— В чем дело? — насторожился Василий.

Юлия опустила голову, помялась немножко и тихо ответила:

— Он хотел вечером почитать, а я у него лампу отобрала.

— Зачем же, пусть почитал бы.

— Корней Лукич посоветовал, — еще тише молвила Юлия.

Василий вопросительно посмотрел на старого фельдшера. Тот, осуждающе покачивая головой, сказал:

— Вот беда, даже пошутить нельзя с ней. Да пошутил я, Василий Сергеевич. Ты, говорю, лампу у него вечером забери, и пусть директор МТС полежит вечерок без света.

— Во-первых, Роман Егорович сейчас не директор, а больной, а, во-вторых, мы должны создать уют каждому, кто лечится у нас, — наставительно ответил Василий.

— Да что же получается, Василий Сергеевич, — горячо возразила старшая сестра. — Мы всем должны, а нам никто. Правильно Юлия сделала, что лампу отобрала. Пусть этот Вялых почувствует, как оно без света живется! А еще положить бы с ним рядом Антонова с Тобольцевым и дать им в палату коптилку, которая дымит побольше, пусть бы в жмурки поиграли.

— Комедия получилась бы, и только, — хихикнул завхоз.

— Представление в трех действиях.

— Что вы, что вы, товарищи, разве можно так непочтительно относиться к местному начальству, — с улыбкой возразил Василий, чувствуя, что сам готов подбросить какую-нибудь шутку.

— А помнишь, Корней Лукич, как проучил ты однажды в тридцать пятом году сельского председателя, — не утерпела акушерка.

Как-то студеной зимой подходили к концу дрова в больнице. Корней Лукич отправился к председателю сельского Совета, так, мол, и так, помоги транспортом дровишки подбросить. Председатель отказать не отказал, но стал водить фельдшера за нос да «завтраками» кормить. «Завтра непременно транспорт будет», «завтра все уладим», «завтра этот вопрос решим». Корней Лукич и так и этак — ничего не получается. И вдруг прихворнул сам председатель. Корней Лукич рад стараться и сразу его в больницу да в самую холодную палату. Лежит председатель день, лежит другой, лекарства, как положено, принимает, а вылезти из-под одеяла не может: холод в палате ужасный. Корней Лукич и слова не говорит ему о дровах, будто забыл совсем о топливе. Крепился председатель, крепился, а потом говорит фельдшеру: «Послушай, друг милый, да сколько мерзнуть я у вас буду». «Да ведь зимой, оно, все мерзнут, зима, она и есть зима, вон как инеем стекла запушило», — невозмутимо отвечает фельдшер. — Придет весна, пригреет солнышко, и потеплеет сразу», — продолжает Корней Лукич. А перед вечером опять подошел к председательской койке и говорит: «Сегодня поступил тяжелобольной с высокой температурой, укрыть его получше нужно, ты уж извини, пожалуйста, заберут у тебя на ночь теплое одеяло, а ты уж потерпи как-нибудь и не взыщи — зима на дворе, что с ней поделаешь». «А что, разве действительно топлива нет в больнице?» — спрашивает председатель. «Да ведь зачем оно, топливо, за ним в лес нужно ехать, одно беспокойство. Вот через недельку выпишем тебя, потом поговорим». «Зачем же откладывать?» — ужасается председатель и тут же пишет, кому следует, записку, и на следующий день больница до самой весны была обеспечена топливом…

Может быть, в действительности и не так было, как рассказывал старый фельдшер, может быть, присочинил он малость (на это он был большой мастер), но всем рассказ понравился, и федоровские медики, смеясь, хвалили Корнея Лукича за находчивость.

В палате, у постели Вялых, Василий чувствовал какую-то неловкость: кто знает, как отнесется к поступку Юлии Роман Егорович, быть может, предъявит претензии, но тот, как всегда, весело пошучивал, покорно переворачивался с живота на спину, давая возможность врачу получше прослушать себя.

— После вашей блокады, Василий Сергеевич, сразу лучше стало. Думаю, через несколько деньков благополучно выпишите меня, — словоохотливо говорил он.

— Теперь вижу — лучше, — соглашался Василий. А когда он стал извиняться и уверять, что сегодня вечером никто не отберет у него, Романа Егоровича, лампу, в глазах у Вялых зажглись лукавые огоньки, и он добродушно ответил:

— Молодец ваша сестрица, право слово, молодец! Полежите, говорит, вечерок без света, тогда поймете, каково нам. — Вялых помолчал немного, потом серьезным голосом продолжил: — Полежал я у вас да посмотрел на вашу работу, понаблюдал, как приходится вам по ночам жизнь человеческую спасать… Ведь приходил когда-то с просьбой Борис Михайлович — помогите, черти лысые. Кивали мы ему на сев, на уборку, на зябь и думали, что важнее этих дел ничего на свете нету, а сестрица ваша вчера правильно сказала. Молодец она. Ничего, Василий Сергеевич, что-нибудь придумаем, дело не будем откладывать в долгий ящик, дадим в больницу свет…

…В полдень приехал Моргун и сразу же, надев халат, прошел в перевязочную. Там Василий уже в который раз осматривал ногу Клыкова. После больших доз пенициллина процесс остеомиелита заметно угас и самочувствие Константина Ивановича улучшилось: упала температура, уменьшились в ноге боли.

Моргун тоже внимательно осмотрел больную ногу, а после в ординаторской спросил:

— Откуда у вас такой запущенный случай?

— Из рук самого Бродского.

— Постойте, постойте, я уже где-то слышал эту фамилию.

— Знахарь он, подвизается в Нижней Вязовке.

— Ага, теперь вспомнил. Им интересовался однажды районный прокурор, но ничего подозрительного не нашел. Лекарственные травы собирает и только.

— Нет, не только, — и Василий рассказал Моргуну о встрече с Бродским в доме Клыкова, о своем выступлении в колхозном клубе перед началом киносеанса.

— Правильно сделали, — похвалил Моргун. — А чтобы довести дело до конца, напишите-ка статью в районную газету, да позлее. Расскажите о Клыкове, который чуть было без ноги не остался после лечения Бродского. Сегодня же договорюсь с редактором, и статью, видимо, напечатают…

Нынешний день Борис Михайлович считал, безусловно, удачным днем. И пусть на обратном пути эмтээсовская машина забуксовала, съехав нечаянно в кювет, пусть всю дорогу их сопровождал мелкий назойливый дождь и вымок Борис Михайлович изрядно, — не беда, у него было отличное настроение. Вдобавок ко всему, что удалось устроить в Заречном, он вовремя вернулся в Федоровку и застал здесь Моргуна.

«На ловца и зверь бежит», — с удовлетворением подумал он, радостно пожимая руку начальника. Сегодня даже замечания Моргуна о некоторых непорядках в больнице Борис Михайлович выслушал, как что-то очень далекое, совсем его не касающееся.

«Главное сейчас в другом: окончательно решится вопрос с Донцовым», — в мыслях торжествовал Лапин. В Заречном он успел позондировать почву и к своему великому удовольствию выяснил, что кандидатура врача на усовершенствование еще не подобрана, значит, поедет Донцов…

И сам Филипп Маркович, ничего не подозревая, лил воду на его, Лапина, мельницу, потому что первым заговорил о Донцове.

— Способный человек, я бы даже сказал — талантливый хирург. Повезло вам, Борис Михайлович, — говорил Моргун. И не будь Борис Михайлович занят своими мыслями, не будь он опьянен удачным оборотом дел, он, конечно, заметил бы едва уловимую хитринку и в голосе собеседника и в его карих прищуренных глазах. Но Борис Михайлович был слишком занят собой, своим благополучием и, ничего подозрительного не замечая, принимал слова Моргуна как должное. А Моргун хитрил. Из далеко неточных источников он уже знал, что отношения между врачами в Федоровской больнице начинают портиться, что два сельских врача вместо того, чтобы помогать друг другу, не могут найти общего языка. Сегодня Моргун специально заглянул в Федоровку, чтобы, кроме сугубо медицинских дел, поинтересоваться еще взаимоотношениями Лапина и Донцова. Но сейчас, анализируя хвалебную речь Бориса Михайловича в адрес Донцова, он усомнился в достоверности беспокоивших его слухов. Да, говорил Борис Михайлович, Донцов способный врач. Да, соглашался он, Донцов талантливый хирург, заботливый и внимательный лечебник, и каждый главврач только может мечтать о таком помощнике.

С давних пор Моргун считал, что Лапин человек честолюбивый, склонный приписать чужие заслуги себе, благоразумно умолчав о подчиненных, словно и нет их на свете, словно в больнице трудится не коллектив, а один он, главврач.

И вдруг такие слова о Донцове…

«Значит, все в порядке у них», — с облегчением подумал Моргун.

— Я, Филипп Маркович, давно мечтаю о том времени, когда в нашей больнице будут производиться любые, самые сложные операции. Когда мы совсем перестанем бояться всяких неожиданностей, — по-ораторски продолжал Борис Михайлович, и со стороны могло показаться, что перед ним не один Моргун, а большая аудитория слушателей. — Вы сами знаете, растет культура села, растут, следовательно, и запросы народа. То, что хорошо было вчера, уже не удовлетворяет сегодня.

— Ну, что ж, отличная у вас мечта, Борис Михайлович, — охотно согласился Моргун.

— И она вполне осуществима! — с жаром воскликнул Борис Михайлович. — Только сами знаете, для хирурга одного таланта мало, нужны еще знания, богатые знания, нужна практика.

— Тоже верно, — опять согласился собеседник.

«Я тебя, начальничек, так обведу вокруг пальца, что тебе останется только соглашаться», — промелькнула самодовольная мысль в голове Бориса Михайловича, а вслух он говорил:

— Был я сегодня у Аркадия Александровича, посоветовались мы с ним, поговорили о перспективе Федоровской больницы. Между прочим, Аркадий Александрович тоже хорошего мнения о способностях Донцова. Хирург, говорит, многообещающий, но нужно помочь ему, создать условия для повышения специальности и посоветовал направить Донцова на усовершенствование по хирургии.

— На какое усовершенствование? — сразу не понял Моргун.

— Из нашего района должен поехать один врач. Кандидатура Донцова самая подходящая, тут нельзя не согласиться с Аркадием Александровичем.

— К сожалению, мы не можем позволить себе такой роскоши, с хирургами в районе из рук вон плохо.

— Я думаю о будущем, — с досадой бросил Борис Михайлович. Ему казалось, что Моргун, услышав имя секретаря райкома, сразу согласится с предложенной кандидатурой и разговор будет исчерпан, но вышло наоборот.

— Я тоже думаю о будущем, но не забываю о настоящем, — упрямо отрезал Моргун. Он встал и показался Лапину еще выше ростом, тронутое оспой лицо его посуровело, в глазах поблескивали недобрые искорки.

— Ни на какое усовершенствование Донцов не поедет, он пока не нуждается в этом, — решительно заявил Моргун.

— Вы не хотите считаться с мнением секретаря райкома? — тоном судьи спросил Лапин.

— Секретарь райкома тут ни при чем.

— А с просьбой самого Донцова можете считаться или она тоже ни при чем? — продолжал наступление Борис Михайлович, не желая даже на мгновение допустить, что весь его отлично разработанный план может рухнуть, как подгнившее дерево. Нет, он еще верил в свою близкую победу и уступать не собирался.

— Донцов просился на усовершенствование? Не может быть, — упрямо отмахнулся Филипп Маркович. — Донцов недавно вышел из институтской клиники, и человек он порядочный к тому же. Впрочем, пригласите его, и мы вместе спросим, желает он на усовершенствование или не желает.

Борис Михайлович понял ошибку: не надо было сгоряча тискать в разговор несуществующую просьбу Донцова, нужно действовать осмотрительно…

— Он мне как-то жаловался на трудности, и я понял это как просьбу поехать на усовершенствование, получиться немножко, — неуклюже выкручивался Лапин.

— Трудности это совсем другое дело!

Хотя Борис Михайлович настойчиво продолжал доказывать, что Донцову необходимо «набить руку», познакомиться с новшествами в современной хирургии, чтобы потом применить их на практике в Федоровской больнице, Моргун остался непреклонным и с доводами Лапина не согласился.

Всю обратную дорогу Филиппу Марковичу не давал покоя разговор с Лапиным. Припоминая подробности этого разговора, интонации, жесты собеседника, он сейчас удивлялся той настойчивости, которую проявлял федоровский главврач. Неужели он действительно серьезно озабочен перспективой больницы? Неужели его по-настоящему волнуют хирургические знания Донцова? Было бы и проще и понятней, если бы он сам попросился на усовершенствование, но об этом и речи никогда не было.

В Заречное Моргун вернулся поздно вечером. Зайдя в больницу, он встретил там Орловскую, вызванную к какому-то больному, и рассказал ей обо всем, что случилось с ним в Федоровке.

Орловская слушала, не перебивая, и на вопрос Моргуна «Что руководит Лапиным?» ответила не сразу.

— Лапин сегодня утром был у нас на квартире, — начала она. — Думается мне, что приходил он неспроста, не здоровье секретаря райкома беспокоило его. Между прочим, муженек мой пришел в неописуемый восторг от того, что Лапин решил отправить помощника на учебу, а сам согласен работать за двоих.

— Значит, правда Аркадий Александрович поддержал его?

— Да, поддержал и назвал его настоящим советским врачом. — Немного помолчав, Орловская добавила: — Конечно, и мне, и тебе, и Донцову не вредно поехать бы на усовершенствование, но сейчас лучше послать врача из Березовки.

— Так мы и сделаем! И Аркадию Александровичу докажем!

Они вместе ушли из больницы. Прощаясь у калитки с Орловской, Филипп Маркович признался:

— Не выходит у меня из головы поведение Лапина. Чует мое сердце — что-то мудрит он, а чего хочет, сразу не раскусишь…

В последнее время Борис Михайлович вел себя необычно. Он редко теперь ходил по больнице, почти никому не делал замечании, не грозил выговорами, как будто все подчиненные стали вдруг безупречными. На пятиминутках он с отсутствующим видом слушал доклады дежурных сестер и стремился поскорее закончить это скучное занятие и выдворить всех из кабинета. Можно было подумать, что главврач дорожит уединением и больничной тишиной.

Но тишина в Федоровской больнице была обманчивой, как подточенный вешними водами лед на реке; на первый взгляд кажется крепок еще, а ступи на него и провалишься…

Сегодня Бориса Михайловича снова взорвало. Дней пять тому назад в районной газете был напечатан фельетон Донцова «Колдун из Нижней Вязовки». Прочитав докторское сочинение, Борис Михайлович позеленел от негодования, скомкал в кулаке газету, точно хотел выжать из нее содержание фельетона, но никому ничего не сказал, как будто никакой газеты не было и знать он ничего не знает. Но вдруг «Колдуна из Нижней Вязовки» перепечатала областная газета и даже снабдила фельетон карикатурой.

В глазах у Бориса Михайловича потемнело.

«Позволительно спросить, а чем и как благодарит этот невежественный колдун кое-кого из образованных медиков за их невмешательства в его темные дела…». Такой была концовка у фельетона, и Борис Михайлович понимал, кто подразумевается под «образованным медиком» и на какую благодарность намекает автор.

«В облздраве тоже прочтут этот пасквиль…» — ужаснулся Лапин. И вспомнилось ему, как он, добровольно согласившись поехать на периферию, вошел к Шубину — заведующему облздравотделом. Даже секретарша, и та посмотрела на Бориса Михайловича с нескрываемым уважением, а Шубин вообще не знал, куда посадить врача и дружелюбно говорил: «Очень рад, очень рад, опытные врачи до зарезу нужны в колхозах и совхозах». — Он подвел Бориса Михайловича к карте области. — «Видите, какой просторище! А сколько новых совхозов создано, и всюду нужны врачи»… В новый совхоз, на голое место, Лапину ехать не хотелось. Впрочем, Шубин и не настаивал на этом, предоставив доктору-добровольцу широкое право выбора. С деловитой осторожностью выбирал Борис Михайлович, куда направить стопы свои. Лариса Федоровна, конечно, принимала самое живое участие в этом выборе и ультимативно советовала ехать только в богатый район.

«А что подумает Шубин теперь, когда прочтет этот фельетон?» — с горечью размышлял Борис Михайлович.

В кабинет без стука вбежала чем-то расстроенная молодая колхозница и, даже не поздоровавшись, с порога начала:

— Что же это такое получается… врача не докличешься… Еще утром вызывали, а его все нет и нет… Где же совесть?.. Донцов говорил «приду» и не идет, а у меня дочурка при смерти.

К главврачу приходили порой люди с жалобами то на аптекаршу, то на акушерку или дежурную сестру, и он, внимательный и обходительный, всегда успокаивал жалобщика, разбирался, в чем дело, и человек тут же получал, что требовалось. А сейчас, услышав имя Донцова, Борис Михайлович с возмущением сказал:

— Вызывали, говорите, Донцова и он не пришел? Безобразие! Вот вам «Книга жалоб и предложений». Напишите здесь!

Женщина в недоумении смотрела на главврача заплаканными глазами.

— Садитесь к столу и пишите. Я этого так не оставлю, я накажу. Подумать только — ребенок при смерти, а он!.. — Борис Михайлович видел, как от слез, упавших на страницу «Книги», расплывались чернила…

«Эх, неаккуратная какая», — осуждающе подумал он и бережно, как драгоценность, спрятал «Книгу» с записью в ящик стола.

— Не убивайтесь, дорогая, доктор сейчас у вас будет.

Успокоенная женщина вышла. Борис Михайлович распахнул дверь и сказал санитарке, чтобы та пригласила к нему Корнея Лукича.

Когда старый фельдшер появился в кабинете, Борис Михайлович с предупредительной вежливостью попросил:

— Будьте любезны, Корней Лукич, сходите к Григорьевым, девочка у них заболела.

— Может, врача туда нужно.

— Вы, дорогой мой, любого врача за пояс заткнете, — заулыбался Борис Михайлович. — Некоторые врачи по два года около профессоров трутся, а какой толк? Вон Донцов к вам ведь за советом бегает? Да, да, бегает, а всюду трезвонит: Глыбин — профан, Глыбин, кроме ихтиолки, ничего не знает. — Говоря это, Лапин внимательно присматривался к фельдшеру, силясь разгадать, какое впечатление производят его слова.

— Может, и точно профан, не ровня я Василию Сергеевичу, — ответил Корней Лукич.

— Вы, дорогой мой, практик, а практика в нашем лечебном деле — основа основ. Прошу вас, Корней Лукич, сходите к Григорьевым.

Корней Лукич был подкуплен и, вместе с тем, удивлен дружелюбным тоном главврача. Обычно доктор Лапин разговаривал с ним чуть высокомерно, кичась дипломом врача и давая понять, что, как гласит пословица, гусь свинье не товарищ… Еще в первые дни жизни в Федоровке Борис Михайлович каким-то чутьем разгадал, что старый фельдшер никогда не будет его единомышленником, и он постарался отгородиться от него врачебным званием. Главврач не обращался к фельдшеру ни за советом, ни за помощью, твердо зная, что тот обязан исправно выполнять его указания и назначения.

Корней Лукич не навязывал свою дружбу новому главврачу и вел себя с прежней независимостью. Нередко он замечал, как доктор Лапин прислушивается к его опросам больных на амбулаторных приемах, присматривается, как он исследовал пациентов. Порою, будто с целью контроля, Борис Михайлович просматривал его записи в амбулаторных карточках…

Поглаживая седые усы, Корней Лукич понятливо усмехался и думал:

«Ничего не скажешь — гордячок… И поучиться хочется и к фельдшеру обращаться вроде не с руки… Ну да ничего, мы народ не гордый, хочешь учиться, так учись, главное, чтобы на пользу шло».

На амбулаторных приемах в присутствии главврача Корней Лукич старался поподробней опрашивать больных и, как бы между прочим, вводить горделивого доктора в курс хлопотной сельской медицины.

Борис Михайлович быстро схватывал все нужное для сельского врача и через каких-нибудь полгода уже не нуждался в объяснениях старика-фельдшера.

— Ну что ж, очень хорошо, — не раз говорил себе Корней Лукич.

А когда Лапин однажды попытался вмешаться в поведение старого фельдшера, дескать, не вы хозяин больницы, Корней Лукич строго предупредил:

— Здесь вся моя жизнь… Здесь все мне дорого…

Но сейчас Борис Михайлович вел себя по-другому. Поблескивая золотым зубом, он улыбался старику-фельдшеру и дружески говорил:

— Если что серьезное у Григорьевых, мы потом вместе посмотрим, посоветуемся. Да я верю: совет вам не нужен…

…Сегодня Василий выписывал из больницы эмтээсовского слесаря и ему нужно было оформить больничный лист, а печать находилась у главврача (тот никому не доверял ее).

Лапин придирчиво проверял правильность заполнения больничного листа, он даже на свет разглядывал его, будто искал какой-то подлог, но лист был заполнен четко и правильно, и это обозлило Бориса Михайловича. Вообще с некоторых пор его стала бесить аккуратность хирурга: придраться не к чему, а придираться хотелось. С каким удовольствием, например, он вернул бы сейчас больничный лист Донцову — дескать, перепиши, переделай…

Он пришлепнул печать и как бы между прочим сказал:

— Ну что, в писатели полез, доктор Донцов, промышлять фельетончиками начал.

— Силы попробовал, — в тон ему ответил Василий.

— На мелочи расходуешь свои силы, по воробьям из пушки стреляешь.

— Если воробьи вредят, можно пушечного выстрела не пожалеть, порох потом окупится.

— Уж не думаешь ли ты, что совершил героический подвиг, написав статейку в газету, — въедливо продолжал Борис Михайлович.

— Представь себе — не думаю, я выполнил долг врача, и только.

— Долг врача? Интересно, очень даже интересно… А мне, по наивности, казалось, что долг врача — лечить.

— Одно другому не мешает. Между прочим, ты мог бы опередить меня и раньше пресечь незавидную деятельность Бродского. Но по какой-то непонятной причине ты этого не сделал.

— Не кляузник я — вот причина!

— А меня ты, значит, считаешь кляузником? — Василий достал папиросу, нервно помял ее пальцами, папироса лопнула, и табак высыпался на ковровую дорожку. Василий почувствовал себя незаслуженно оскорбленным и не мог удержаться, чтобы сгоряча не сказать сейчас: — Я не продаю врачебную совесть за курочек и не в пример тебе, доктор Лапин, дорожу, как святыней, дипломом врача.

— Тише на поворотах, споткнешься! — каким-то повизгивающим фальцетом крикнул Борис Михайлович. Глаза его сразу потемнели, толстая шея и полные щеки налились кровью (казалось, прикоснись головкой спички к его багровой щеке, и спичка тут же вспыхнет). Даже рыжеватый ежик волос и тот грозно щетинился, точно был готов защищать голову хозяина. Вскипев, Борис Михайлович уже не мог остановиться, и то, что копилось все это время по каплям, теперь забурлило в нем, заклокотало.

— Ты ответишь партийному бюро за клевету! — не унимался Борис Михайлович, а потом выразил свое сокровенное: — Как видно, Донцов, нам с тобой не сработаться. Советую съездить к Моргуну и попроситься в другое место!

— С какой стати? — удивился Василий. — Мне здесь нравится, здесь и буду работать!

— Нет, не будешь!

Неизвестно, чем бы закончился этот разговор, если бы в кабинет не вошла с рецептами старшая сестра. Взглянув на врачей, она сразу поняла, что между ними пробежала черная кошка.

«И чего не хватает людям, и когда они только утихомирятся», — с грустью подумала Клавдия Николаевна, кладя на стол тетрадь с рецептами.

Как только Василий вышел из кабинета, Борис Михайлович процедил сквозь зубы:

— Тоже мне, дева непорочная. Видали такого? — обратился он к старшей сестре.

— Да уж вижу, зря вы придираетесь к Василию Сергеевичу. Ну, работает человек, и пусть себе работает, другого такого хирурга не скоро найдешь.

— Помолчите, Луговская! В ваших речах никто не нуждается, — грубо оборвал ее Борис Михайлович и уткнулся в рецепты. — Ага, опять напутали! — обрадовался он. — Все рецепты переписать!

— Зачем же все? В одном только ошиблась.

— Сказано переписать — переписывайте!

— Да что вы, Борис Михайлович, кричите. Переписать рецепты — перепишу, а кричать на себя не позволю, так и знайте!

Лапин уже давно подумывал о замене Луговской, которая в последнее время вела себя уж слишком самостоятельно и почти всегда поддерживала Донцова. Такая старшая сестра не устраивала Бориса Михайловича, но он никак не мог решить, кем заменить ее. Галкина на должность старшей сестры не годилась: непостоянна, всяких фантазий и ветра в голову много; о Богатыревой и речи быть не могло. Оставалась одна Суханова… Правда, Нина Суханова была уж слишком тихой, незаметной, но, кроме нее, других более подходящих кандидатур не было. Борис Михайлович стал присматриваться к ней, всегда защищал ее, если Донцов делал какие-нибудь замечания. Потом попросил жену, чтобы та навела некоторые справки о медсестре, и Лариса Федоровна обнаружила благоприятные факты. Оказалось, что старики-родители Сухановой живут где-то в Пензенской области и она ежемесячно помогает им деньгами, что младший брат мужа учится в сельскохозяйственном институте и тоже нуждается в помощи, а ко всему вдобавок ее муж этим летом серьезно приболел (открылась фронтовая рана) и вынужден был целый месяц лечиться на курорте. Словом, материальное положение Сухановой оказалось неважным, и Борис Михайлович решил воспользоваться этим.

— Смотрю я, Нина Викторовна, хорошая вы работница, а вот окладишко у вас, прямо сказать, невысокий, — заметил однажды Лапин.

— Что поделаешь, если такие ставки установлены медицинским сестрам.

— Да, да, несправедливо. Однако кое-что можно было бы сделать, — продолжал он. — Все думаю, Нина Викторовна, как выкроить вам еще полставочки. Ведь нелегко живется вам? А?

— Нелегко, Борис Михайлович, — созналась та.

Лапин обещал подумать и через несколько дней предложил ей должность старшей сестры.

— А как же Клавдия Николаевна? — растерянно спросила Суханова.

— Луговская нам не указ, — отмахнулся Лапин. — Принимайте дела, и точка.

— Нет, Борис Михайлович, я так не могу, я поговорю с ней, — упрямилась медсестра.

— О чем говорить? Она сама просила. А потом старшая сестра должна показывать пример честности и грамотности. Сами знаете: грамотешка у Луговской прихрамывает, спирт испаряется. А вам, Нина Викторовна, я верю и хочу материально помочь вам, — воркующим голоском убеждал Борис Михайлович.

Когда Суханова заговорила с Клавдией Николаевной о предложении главврача, та с искренней радостью заявила:

— Вот и хорошо, Ниночка, теперь ты поработай старшей. Я действительно сама хотела просить. Надоели мне крики и придирки…

Вера Богатырева не понимала, почему Лапин и Василий Сергеевич не живут в мире и дружбе. Ей, например, казалось, что у врачей вообще не может быть серьезных причин для ссор… Другое дело они с Юлией, но ведь они девчонки! У них разные взгляды, разные характеры. Разве могла Вера спокойно слушать, когда Юлия однажды сказала, что Донцов зря ухаживает за учительницей Тобольцевой, что он не имеет права отбивать любимую у Антонова. Отбивать любимую? Веру возмутили эти слова. Ей, наоборот, почему-то нравилась дружба доктора с учительницей, и она резко возразила Юлии, что если человек любит, никто и никогда не сможет «отбить». Тобольцева встречается с Василием Сергеевичем? Ну и что же? Значит, не любит она Антонова, значит, нравится ей доктор!

Вчера Юлия возмутила Веру, обвинив ее в непостоянстве. Раньше Вера часто говорила о курсанте, даже отослала письмо подруге и просила сообщить ей адрес брата. А теперь она забыла о нем и часами просиживала у койки Миши Кузнецова — книги ему читала, газеты… Да, Вера порой вспоминала курсанта и тот выпускной вечер… А что касается Миши Кузнецова — он тяжелый больной, и все должны помогать ему. Это их долг. Разве сама Юлия не встревожилась, когда на ее дежурстве Кузнецов затемпературил? И не она ли посылала вечером санитарку за Василием Сергеевичем?

— Ведь я знаю, Верочка, втюрилась ты в Мишу Кузнецова, — заключила Юлия.

Вера вспыхнула и горячо стала доказывать, что ничего подобного, что Юлия ошибается…

И все-таки Юлия не ошиблась. Вера почему-то все время думала о Кузнецове и всегда спешила в больницу. Она подолгу копалась в сельской библиотеке, выбирая самые интересные книги для Кузнецова, а как только узнала, что он любит рассказы с приключениями, притащила в палату толстую подшивку журналов «Вокруг света».

Однажды Вера три вечера подряд читала большую книгу о солдате. Солдата ранило в бою на фронте. Раны были тяжелые, и врачи после всех попыток облегчить участь воина пришли к заключению, что в данном случае медицина бессильна и солдат не жилец на этом свете. В госпиталь приходила девушка Галя — ткачиха с шелкокомбината. Она помогала сестрам и санитаркам ухаживать за ранеными, иногда веселила бойцов своими песнями. Понравились песни Гали тому тяжелораненому солдату. Слушая девушку, солдат забывал о ранах и просил, чтобы она продолжала свои песни. И Галя не скупилась. Солдат всем сердцем полюбил девушку. Узнав об этом, Галя каждый день приходила в палату. Она с ложечки кормила солдата, вполголоса напевая ему чудесные песни, она без стеснения говорила парню о своей любви, говорила и пела о том, что она никогда в жизни не оставит его. И вопреки прогнозам врачей произошло чудо: парень выздоровел. Вскоре он выписался из госпиталя и снова ушел на войну. Галя долго долго ждала его с фронта и дождалась…

Когда книга была дочитана, Кузнецов тихо сказал:

— Это любовь помогла солдату. Любовь, Верочка, большое дело… А мне тоже… помогла ваша кровь, она течет в моих жилах, и я никогда, никогда не забуду этого. — Немного помолчав, он тихо спросил: — Завтра придете?

— Да, да, Миша, конечно. И принесу новую книгу.

Весь тот вечер Вера думала о солдате, о хорошей девушке Гале, о Мише Кузнецове и очень сожалела, что не умеет петь. Она тоже спела бы Мише чудесную-расчудесную песню о весне, о любви… Вера хотела рассказать обо всем Юлии, но побоялась. Юлия порой была просто невозможной, ей ничего не стоило высмеять… Она вообще любила посмеяться над другими, а сама? Грезит о каком-то «необыкновенном» и «особенном» и все ждет его, ждет… А Вере наплевать на этих «особенных», ей теперь нравился самый обыкновенный Миша Кузнецов, и она, наверное, тоже чуточку нравилась, и это помогало ему бороться с болезнью, с тяжелыми травмами.

Порой Миша просил девушку написать письмо в Курскую область. Вера уже знала, что Кузнецов года три тому назад приехал в этот край по комсомольской путевке на целину. Хотя в Зареченском районе целины было мало, но его направили сюда в автоколонну шофером. Доводилось ему бывать и на настоящей целине: возил прошлым летом зерно из целинных совхозов.

Вскоре пришло ответное письмо от матери из Курской области.

«Дорогой и разлюбезный мой сыночек Мишенька, — читала Вера, — да как прочла я твое письмо да облилось мое сердце горючими слезами, потому что не твоей ручкой написано оно. Да некому там за тобой, сыночек мой, просмотреть, поухаживать, да были бы у меня крылышки сизые, полетела б к тебе, кровинушка моя ненаглядная. Да пропиши ты, сыночек, про свое здоровье все поподробней…» — Вера даже всплакнула, читая слова материнского сердца, а Кузнецов посмеивался:

— Мама у меня такая, все ей видится в мрачных тонах. Давайте напишем ей, Верочка, что скоро снова сяду за баранку, что болезнь пошла на убыль…

Вера написала под диктовку большое веселое письмо, а дома еще от себя добавила, чтобы мать Кузнецова не тревожилась о сыне: и присмотреть, и поухаживать за ним есть кому в больнице…

Сегодня на пятиминутке Вера по всем правилам докладывала о суточном дежурстве, и вдруг Лапин перебил ее:

— Товарищ Богатырева, почему не выполнили мое назначение?

Только теперь Вера вспомнила, как вчера, уходя из больницы, Борис Михайлович сказал, чтобы она дала на ночь таблетку одной больной. В суматохе Вера забыла о назначении главврача.

— Простите, Борис Михайлович, забыла, — тихо проронила Вера.

— Так, так. Забыли… А чем, позвольте узнать, вы были заняты? И почему, разрешите полюбопытствовать, вы часами просиживаете в палате Кузнецова, оставив на произвол судьбы других больных? Значит, есть у вас любимчики? — спрашивал, усмехаясь, Лапин.

— Борис Михайлович, назначение в истории болезни не отмечено, и сестра была вправе не выполнять его, — заметил Василий.

Лапин озлобленно покосился на доктора.

— Это не имеет значения.

— Да как же так, Борис Михайлович? — вмешался Корней Лукич. — Сестра раздает лекарства согласно историям болезней. Везде так принято.

— Пятиминутка окончена, — торопливо распорядился главврач. — А вы, товарищ Богатырева, останьтесь.

В кабинете вместе с Верой-осталась Юлия Галкина.

— У вас что-то есть ко мне? Потом, потом, товарищ Галкина, видите, я занят.

Юлия не двинулась с места.

— Ну что же вы стоите? Я занят. У вас есть ко мне вопросы?

— Есть. На каком основании вы решили вмешиваться в личную жизнь медицинских сестер? Вера любит Кузнецова, любит, и вы не запретите ей! — с неожиданной горячностью выпалила Юлия.

— Ах, вот оно что, — ухмыльнулся Лапин. — Вы захотели быть адвокатом. Незавидную избрали роль, товарищ Галкина, не по-комсомольски поступаете. Вместо критики, вы берете под защиту нарушительницу дисциплины. Хорошо, мы разберем это, товарищ Галкина, на комсомольском собрании.

— Не пугайте собраниями, товарищ Лапин! За невыполнение назначения вы можете наказать медсестру, но ее светлое чувство не троньте! Вам никто на это не дал права! Не бойся, Вера, — обратилась к подруге Юлия и, пожав ей руку, вышла из кабинета.

Вот тебе и Галкина! Борис Михайлович оторопело смотрел на дверь, за которой скрылась Юлия.

«Распускаться начинают… Нужно в руки взять их, пока не поздно. Да, да, в крепкие руки», — с гневом думал он.

На перевязочном столе Клыков говорил:

— Правильно, Василий Сергеевич, раздраконили вы этого Бродского в газете, очень даже правильно, потому как паразит он форменный. А я, дурак набитый, верил ему. Придет он, бывало, и причитает надо мной, как над покойником. Вот, мол, до чего довели тебя врачи, вот, мол, какая у тебя болезнь тяжелая. Да не слушай ты, говорит, врачей, потому что все они обманщики.

— А может, и правда обманщики? — с лукавой улыбкой спросил Василий, снимая пинцетом салфетку с больной голени Клыкова.

— Да что вы такое говорите, Василий Сергеевич, — смутился тот. — Ну погорячился, когда зашли вы ко мне первый раз. А потом Бродский сбивал с толку. Ты, говорит, врачам не верь, а на меня не обижайся, если я тебе правду-матку резать буду. Болезнь у тебя, говорит, сурьезная, и лечить ее нужно долго. Если хочешь, могу, говорит, излечить. А кому ж не охота вылечиться. Ну и пошел он поить меня всякой дрянью несусветной да вонючие пластыри к ноге прикладывать. А я ему за такое лечение вредительское да за «правду-матку» пару овец, годовалую телку, а денег сколько передавал — не сосчитать, пожалуй. Теперь понял, брехал он, что цепной кобель на луну…

Некоторое время Клыков молча наблюдал, как Луговская ловко бинтовала его ногу, а потом осторожно спросил:

— А что, Василий Сергеевич, скоро уже заживет у меня? Вы только правду мне скажите…

Вот тебе и раз! Каждый день Василий толковал ему, что все идет нормально, что положение улучшается, и ему казалось, что пациент твердо верит и слова доктора не берет под сомнение. И вдруг опять это «только правду скажите…». Василий уже замечал, что больные зачастую с вежливой внимательностью, даже с некоторой долей любезного снисхождения слушают пояснения врача, как что-то неизбежное, без чего, к сожалению, не обойтись, а в глазах у них можно прочесть: «Вы очень хорошо говорили, доктор, ваши слова понравились, а теперь скажите правду…». Больному человеку почему-то часто кажется: врач не договаривает, скрывает что-то, и это «что-то» не дает ему покоя.

Вот и Клыков тоже… К доктору Донцову он относился с благодарной доверчивостью и всегда говорил соседям по койке: «Вот это настоящий доктор и человек душевный».

Константин Иванович безропотно, с готовностью исполнял все, что приписывалось врачом, но все-таки думал, будто Василий Сергеевич что-то скрывает от него, что-то не договаривает.

Василий это чувствовал и действительно кое-что скрывал. Если он начинал разговор с больным, ему всегда вспоминался печальный случай, который произошел года полтора назад в клинике профессора Казанского. Работал там ассистентом доктор Лазарев, человек трудолюбивый, безотказный, горячо влюбленный в хирургию. Был он хорошим хирургом-практиком, сердечным товарищем и любимцем студентов. Василий часто ассистировал ему на операциях и многому научился у доктора Лазарева.

Однажды поступил в клинику давнишний приятель доктора Лазарева — журналист, ревностный собиратель фольклора. Профессор заподозрил у него раковую опухоль. Больного стали энергично обследовать.

Как-то вечером приятель завернул в ординаторскую к дежурному врачу Лазареву и сказал ему:

— Слушай, как тебе не стыдно, мы с тобой вместе росли, вместе голубей гоняли, за девчатами ухаживали, а ты не можешь сказать мне, что установил профессор.

— Да ничего особенного, друг мой, все в порядке, болезнь твоя вполне излечима, — успокоил приятеля доктор.

— Неправду говоришь, по глазам вижу, неправду. Да ты пойми, я не какая-нибудь кисейная барышня, я бывший фронтовик. Ты скажи мне, друг, правду, — умолял приятель. — Сборник записанных мною песен готовлю, если у меня что-нибудь такое, если жить осталось немного — поднажму на сборник, чтобы в долгу не оставаться…

И доктор Лазарев сплоховал. То ли жаль ему стало приятеля, то ли подкуплен он был искренностью его просьбы — только открыл он всю правду: профессор установил рак, и он, доктор Лазарев, к великому прискорбию, тоже так думает…

Приятель угрюмо поблагодарил и в ту же ночь повесился в вестибюле под лестницей…

А на вскрытии оказалось: профессор ошибся, у журналиста, собирателя песен, была доброкачественная опухоль и прожил бы он, по всей видимости, долго…

На всю жизнь запомнился Василию тот печальный случай, и сейчас, разговаривая в перевязочной с Клыковым, не хотел он признаваться, что упорный хронический остеомиелит туго поддается лечению, что он, Василий, посылал письма профессору и просил совета, что он уже подумывал направить Константина Ивановича в клинику, но медлил, надеясь еще побороть упрямую болезнь.

— Плясать скоро будем, да, да, плясать, — весело сказал он, дружески похлопывая по плечу Клыкова.

— Будем, Василий Сергеевич, а как же. Я плясуном был на всю Вязовку, — радостно отозвался пациент, и лицо его было озарено доверчивой улыбкой.

«Попробую еще средство, о котором пишет профессор, и Клыков должен пойти на поправку», — раздумывал Василий.

За все время своего существования кабинет главврача не видел такого скопления начальства: сегодня пришли сюда недавно выписавшийся из больницы Вялых, Тобольцев, Грушко, Антонов, и в кабинете сразу стало шумно и тесно.

— Так вот, Борис Михайлович, — деловым тоном начал Вялых, — подсчитали мы, как говорится, свои возможности и решили сообща обеспечить больницу электричеством. Давайте-ка займемся математикой да подсчитаем, чего и сколько нужно…

Весть о том, что в больницу будут проводить электричество, обрадовала всех. Нина Суханова сразу же побежала в аптеку. Она уже давно приметила там электростерилизатор, долгое время без пользы лежавший в ящике. Теперь этому удобному прибору хватит работы, и стихнет надоедливый шум примуса, который изрядно-таки действовал всем на нервы.

Но больше всех радовался Василий. Электричество сулило ему большие удобства для работы и в операционной, и в перевязочной, и даже в амбулатории.

— И правду говорят: под лежачий камень вода не течет, а вот стали требовать, и зашевелилось начальство, — с удовлетворением гудел в амбулатории Корней Лукич, отмечая карандашом на стенке место для розетки.

…На следующий день Василий с главным инженером МТС размечали рулеткой, где копать ямы под столбы. И не успели они разметить, как появились с лопатами колхозники. Желающих копать ямы оказалось так много, что Антонову пришлось вмешаться в это дело и часть людей отправить по домам, чтобы не мешали друг другу.

— Елена Григорьевна, оставь лопату, тебе и на ферме достается, — сказал он Брагиной.

— Аль забыл, Дмитрий, как мы с тобой в войну ямы под силос копали.

— Э, вспомнила. То была война, а сейчас без тебя обойдемся.

— Нет, Дмитрий, как хочешь, а я первой должна постараться для больницы. В долгу я за спасенного сына.

В это время к ним подошел Василий, и Брагина сразу к нему с жалобой: вот, мол, сельский председатель не дает поработать для больницы.

— А знаете что, Елена Григорьевна, давайте-ка мы за вас вместе с Дмитрием Дмитриевичем покопаем, — ответил Василий.

И снова, увидев доктора, Антонов нахмурился. Он всеми правдами и неправдами избегал встреч, а встречаться приходилось часто — то на партийных собраниях, то в клубе или просто на улице. Антонов старался ничем не выдавать своей неприязни к Донцову. Но разве можно целиком скрыть гнетущее чувство ревности, если оно, как ржавчина, разъедало сердце, туманило душу?

— Да, да, Елена Григорьевна, мы с Василием Сергеевичем поработаем вместо тебя, — тихо проговорил сейчас Антонов, не глядя на того, с кем собирался работать.

— Василию Сергеевичу уступлю, а тебе, Дмитрий, так и знай, не уступила б, — согласилась Брагина, передавая Василию лопату.

Работа у мужчин спорилась. Они напеременку копали одной лопатой, и пока Василий выбрасывал из ямки рыжеватую землю, напарник нетерпеливо поглядывал на часы (они договорились работать по десять минут).

— А знаете, Василий Сергеевич, с дорогой-то вопрос уже почти решен, относим ее на триста метров от больницы, — сообщил Антонов.

— Что вы говорите! — с радостным удивлением воскликнул Василий и, с благодарной улыбкой глядя на собеседника, думал:

«А все-таки молодец Антонов, повздорили мы с ним тогда и, кажется, не напрасно».

Будто разгадав мысли доктора, председатель тихо проговорил:

— Только не подумайте, что это моя заслуга, я на исполкоме только намекнул о дороге, а все остальное сделал Моргун.

За разговором они не заметили, как подошла к ним Татьяна.

— Хороши работнички! Люди копают индивидуально, даже женщины, а вы вдвоем, — сказала она.

«И копаем вдвоем, и любим тебя тоже вдвоем», — чуть было не сорвалось с языка у Антонова.

— К сожалению, у нас лопата одна. Может быть, одолжишь свою? — спросил у Татьяны Василий.

«Они уже на «ты», — с горечью подумал Антонов, а вслух сказал:

— Чтобы не было нареканий, ухожу в сельсовет.

— Дмитрий Дмитриевич, конец — всему делу венец, а у нас осталось не больше двух штыков, — попытался задержать его Василий.

— Простите, в сельсовете у меня дела.

Татьяна была не в духе, это Василий заметил сразу. Он видел, как она, опершись на лопату, стояла и смотрела вслед удалявшемуся Антонову. Какие думы бередили ее сердце, какие мысли терзали мозг, Василий, конечно, не знал, но во взгляде ее уловил что-то незнакомое и странное.

— Я хочу поговорить с тобой, Василий, — сказала она.

— Сейчас?

— Если у тебя есть время, могу сейчас.

— Одну минутку, только подчищу ямку.

Тобольцева молча отгребала выбрасываемую из ямки землю, и это молчание удивляло Василия. Обычно она была с ним разговорчивой и веселой, а сейчас лицо у нее строгое, глаза грустные.

«Наверное, десятиклассники плохо написали сочинения, Таня поставила много двоек и теперь убивается», — решил Василий, знавший, что двойки всегда действовали на нее удручающе, и он порой посмеивался: «Необъяснимый парадокс, Танюша, сама двойки ставишь и сама переживаешь. Не ставь их, и настроение будет лучше…»

— Ну вот, теперь можно начинать наши дипломатические переговоры, — пошутил он, силясь шуткой вызвать улыбку на ее лице.

Вместо ответа она сунула ему в руку измятый клочок бумаги. — Что это?

— Прочтешь, узнаешь, — угрюмо обронила она. — Только не читай вслух.

Он скомкал в кулаке бумажку, даже не дочитав ее до конца, Василий был не в силах поднять глаза и взглянуть на Татьяну. Веки вдруг стали тяжелыми, точно глыбы свинца. Он чувствовал, как горячая краска стыда обожгла, ударила в лицо. Сердце на мгновение замерло в груди, спазма перехватила дыхание.

И снова въедливо хохотнул внутри знакомый Василию голос:

«Ты хвалился когда-то во всем сознаться… Ну, что ж, теперь есть возможность — признавайся, Татьяна ждет…».

«Нет, нет, что угодно, только не это, только не это». — с болью твердил в мыслях Василий.

Татьяна вскинула на плечи лопату и пошла вдоль улицы. Василий догнал ее и сдавленным шепотом спросил:

— Ты веришь?

Она молча ускорила шаги.

По каким-то делам Василий Сергеевич уехал в Заречное, и Иринка решила, наконец, осуществить свой давно задуманный план. Она пробралась в комнату квартиранта, отыскала на этажерке объемистый том Пирогова «Севастопольские письма и воспоминания» и, бережно завернув книгу в газету, отправилась в школу. Встретив Юрия, она отвела его в сторону и заговорщическим шепотком стала упрашивать, чтобы тот срисовал из книги портрет знаменитого хирурга (о том, что Пирогов знаменитый хирург, она знала из недавно увиденного кинофильма).

— Да зачем он тебе? — удивленно пожимал плечами юноша.

— Раз прошу, значит нужно, — уклонилась от прямого ответа Иринка и, чтобы поскорее добиться согласия, с нарочитым равнодушием добавила: — Если не хочешь, я обращусь к кому-нибудь другому.

— Что за вопрос. Конечно, нарисую.

— Только учти, портрет нужен сегодня.

— Постараюсь. Это мне ничего не стоит, — прихвастнул Юрий, радуясь возможности угодить девушке.

В тот же вечер Иринка стояла посреди комнаты Василия Сергеевича с портретом в руках, не зная, куда прикрепить его. Ей хотелось, чтобы портрет висел на самом видном месте, чтобы Василий Сергеевич сразу заметил этот маленький подарок.

— Иринушка, да сколько тебя можно звать! — раздался недовольный голос бабушки. Приоткрыв дверь, она заглянула в комнату, с досадой продолжая: — Что ты тут делаешь? Ужин остынет.

— Подождем Василия Сергеевича.

— А может, не приедет он сегодня.

— Приедет, бабушка, обязательно приедет, — с уверенностью заявила девушка, и ее глаза в ту минуту как бы говорили: разве он может не приехать, если его так ждут…

— До ночи ждать будешь, что ли?

Иринке хотелось сказать, что она готова ждать хоть до самого утра, но промолчала.

— Ну прямо, как маленькие, друг без друга за стол не сядут, — ворчала Ивановна, а сама любила, когда за стол садились все вместе.

Василий Сергеевич в тот вечер не приехал. На следующее утро Иринке не хотелось одной бежать к реке умываться, но, чтобы бабушка не подумала ничего плохого, она быстро вскочила с постели, набросила халат, взяла полотенце, мыло, зубную щетку и медленно поплелась к реке.

Иринка остановилась, подумала немножко, а потом, улыбнувшись, проговорила:

— Догоняйте, Василий Сергеевич, — и бросилась бежать по утоптанной тропинке. Ей чудилось, будто он бежит вслед, она даже явственно слышала его голос…

Река была какой-то неприветливой, грустной. Позванивали пожелтевшей листвою прибрежные кусты, а прежде они ласково шумели.

Вода оказалась холодной, как лед. Василий Сергеевич уверял, что именно такая вода хорошо укрепляет нервы…

На уроке Иринка задумчиво сидела за партой и не слышала голоса Татьяны Семеновны, которая что-то рассказывала. Мысли путались, тревожило какое-то предчувствие — а вдруг с Василием Сергеевичем что случилось… Машинально она выводила на чистом листе две буквы В и С… И вдруг ей вспомнились пушкинские строки из «Евгения Онегина»:

Иринка никак не могла разобраться, что творится с нею? А творилось что-то еще незнакомое, волнующе-прекрасное. Последнее время она жила, как во сне: все казалось ей новым и необычным. Новыми были подружки-десятиклассницы, которые то беззаботно хохотали на переменах, то вдруг начинали делиться девичьими новостями. Она с любопытством прислушивалась, но свои грезы ревниво скрывала, а если начинала говорить, то рассказывала об операциях, о больнице.

— Понятно! Иринка готовится в медицинский! — хором заявляли подружки.

Из школы Иринка по-прежнему возвращалась вместе с Юрием. Раньше всю дорогу они до хрипоты спорили, а теперь она больше молчала и с покровительственной улыбкой слушала его разглагольствования. Юрий, например, доказывал, что на Луну удобней всего лететь ночью, когда планета хорошо видна, то вдруг ни с того, ни с сего заводил речь о каких-то чудо-полупроводниках, о малютках-радиоприемниках, которые можно носить в нагрудных карманчиках. Иринка знала, что Юрий увлекается научно-фантастической литературой, и думала:

«Ну какой он еще ребенок», — сама она теперь полюбила другие книги.

Василий Сергеевич приехал через два дня. Оказывается, он задержался в районной больнице и там оперировал тоже.

— Вы, наверное, без операций жить не можете, — сказала ему в тот вечер повеселевшая и сразу преобразившаяся Иринка.

— По всей вероятности, не могу, — с улыбкой согласился он.

— А вдруг все в Федоровке станут здоровыми, что будет с вами? — с озорством спросила она.

— Это было бы чудесно! — откликнулся он и, немного помолчав, с грустью добавил: — Но, к сожалению, чудес на свете не бывает.

— Должны быть чудеса! Должно наступить такое время, когда люди забудут о болезнях.

— Эге, Иринка, я вижу ты начинаешь увлекаться медициной.

— Нет, ни капельки!

— Помню, помню: мечтаешь быть агрономом.

— Тоже нет!

— Позволь, а кем же?

— А вот угадайте! И ни за что не угадаете, нет, нет, всю жизнь будете думать и не отгадаете!

Он перечислял специальности, а она, смеясь и хлопая в ладоши, отвечала коротко «нет».

— Я хочу быть колхозницей. Да, да. Самой обыкновенной колхозницей. Окончу десятилетку и останусь в родном колхозе.

— Но ты же мечтала…

— Я и теперь мечтаю! Вы читали обращение выпускников Нижневязовской средней школы? Нет? Василий Сергеевич, — с упреком покачала головою девушка, — вы просто отстали от жизни. В прошлом году выпускники из Нижней Вязовки все как один остались работать в своем колхозе и обратились ко всем выпускникам области с призывом следовать их примеру.

— И ты решила последовать?

— Конечно!

— Сперва нужно выучиться, а потом возвращаться в родное село, пользы больше.

— Если все пойдут учиться, кому же работать в колхозе?

— Между прочим, так рассуждают только те, кто боится вступительных экзаменов.

— И я боюсь?

— Выходит, боишься.

Иринка вспыхнула. Да почему он считает ее трусихой, неспособной выдержать вступительные экзамены? Кто ему дал право думать так о ней, говорить такое?

Хлопнув дверью, она вбежала в горенку и уткнулась лицом в подушку.

«Противный… Противный… Вот возьму и уеду следующим летом в Московский университет на Ленинские горы и назло ему сдам все на пятерки… Пусть потом скажет», — вихрем проносилось в голове девушки.

— Иринка, откуда взялся портрет Пирогова? — спросил он через перегородку.

«Напрасно портрет подарила… Завтра сниму и отдам Юрию… Или нет, в школу отнесу и повешу рядом с Дарвином…».

— Очень хороший портрет. Кто рисовал?

«Какое, вам дело, кто рисовал».

— Спасибо, Иринка.

«Не нужна мне ваша благодарность… Нечего благодарить, раз вы думаете, что я трусиха… Смотреть на вас не хочу, разговаривать с вами не буду», — мысленно отвечала девушка и вдруг услышала голос бабушки:

— Василий Сергеевич, Иринушка, где вы? Слышали, наши какой-то спутник запустили. Я газету принесла.

Иринка сразу ничего не поняла, о каком спутнике говорит бабушка, но в следующую минуту расслышала восклицания Василия Сергеевича:

— Вот это здорово! Вот это чудо из чудес! Иди сюда, Иринка! Наши запустили искусственный спутник Земли! Он уже летает в космосе!

Иринка прибежала на кухню. Выхватив из рук доктора газету, она быстро прочла вслух правительственное сообщение о спутнике. Ее голос звенел от радости.

— Бабушка! Василий Сергеевич! Мы! Мы — первые! — не помня себя, она схватила Василия Сергеевича за руку и потащила на улицу. — Идемте, скорей идемте. Сейчас он будет пролетать над нашей Федоровкой!

Солнце только-только скрылось, и запад был обагрен пожаром заката. В синем, чуть розоватом небе — ни звездочки.

— Сейчас, сейчас мы увидим его, — шепотом, будто боясь спугнуть кого-то, говорила Иринка и неотрывно смотрела в небо.

Темнело. Иринка видела, как зажигались звезды. Неожиданно вынырнув из темноты, они сияли голубоватым светом.

— Сейчас, сейчас, — продолжала шептать Иринка.

Василий стоял рядом и тоже смотрел в безбрежную высь, где уже густо мерцали светлячки звезд, и где-то среди них плыла сейчас, поблескивая, новая звезда, зажженная руками советских людей.

— Ну где же он, Василий Сергеевич? Вы не видите?

— Нет, пока не вижу. Он сейчас, наверно, летит над Америкой или над Африкой. Но мы его обязательно увидим. Он наш.

— Да, да, Василий Сергеевич, наш спутник! И до чего ж здорово!

— Идем, Иринка, уже поздно.

— Нет, нет, еще постоим… Так хорошо! Быть может, пролетит над нами спутник…

В прошлый четверг, когда в школе должны были проводить прививки, Василий рассчитывал улучить момент, чтобы поговорить с Татьяной, но Борис Михайлович, как назло, послал его в Нижнюю Вязовку. Сегодня у Василия нашлась вполне основательная причина отправиться в школу: нужно было проверить, как чувствуют себя школьники после уколов.

Школа встретила Василия тишиной — шли занятия. Он заглянул в учительскую, там — ни души. Осторожно ступая, Василий шел по коридору. Останавливаясь у классных дверей, он чутко прислушивался: быть может, удастся расслышать знакомый голос Татьяны… И вдруг у окна он увидел мальчугана.

«Опоздал бедняга или выставили из класса за шалости», — сочувственно подумал доктор, подходя к школьнику.

— Ну что, друг, провинился?

Мальчуган повернул лицо, и Василий увидел голубые, полные слез глаза.

— А это уж не по-мужски — плакать, — улыбнулся он. — Какой у вас урок?

— Вон, физкультура, — с непонятным Василию сожалением ответил ученик и кивнул на окно.

За окном, на школьной спортивной площадке, шла азартная игра в мяч.

— А ты почему же отстаешь?

— Не могу я так, — ответил мальчуган.

Только теперь Василий обратил внимание на ноги школьника — у него была резко выраженная косолапость — и виновато пробормотал:

— Ты извини, извини, друг… Давно это у тебя?

— Сроду.

— Как тебя зовут?

— Ваня.

— Ну-ка, друг Ваня, зайдем в учительскую, пока там никого нет. Покажешь мне свои ноги.

В учительской он попросил Ваню разуться и, осматривая деформированные стопы, как бы самому себе говорил:

— Можно помочь, нужно попробовать. Да, да, Ваня, нужно. Я видел в клинике, как это делается. Ты не бойся, Ваня.

Василий не расслышал звонка и не видел, как в учительскую вошла Тобольцева.

— Что, Кудряшев, опять больно? — забеспокоилась она.

— Нет, — ответил Ваня.

— Я смотрю, как бы помочь ему, — сказал ей Василий. — Обувайся, Ваня. Сегодня приходи на прием. Думаю, Татьяна Семеновна отпустит.

— Пожалуйста, пожалуйста, отпустим. Собери книги и можешь идти в больницу, — сказала она, выпроваживая школьника из учительской.

— Косолапость можно ликвидировать, понимаешь, можно. Ваня, конечно, не станет чемпионом по марафонскому бегу, но заниматься физкультурой наравне со всеми сможет, — уверенно говорил Василий Татьяне. — Я сегодня же свяжусь по телефону с профессором Казанским и проконсультируюсь с ним. Может быть, даже придется съездить с Ваней в область к опытному ортопеду.

— Да, да, помоги ему, — живо откликнулась Татьяна. — Мальчик он любознательный, даже талантливый, если бы ты видел, как он решает задачи по математике.

— Удивительный ученик! — поддержал Тобольцеву учитель математики.

— Все, что будет зависеть от школы, мы сделаем, — заверила Татьяна.

Только по дороге в больницу Василий спохватился, а ведь он не поговорил с Татьяной о том, что волновало его все эти дни, не объяснился с ней, как было задумано.

«Ладно, в следующий раз… Сейчас Ваня придет на прием», — раздумывал Василий.

Но Ваня не пришел. После приема Василий битый час прождал его в амбулатории и не дождался. Быть может, не отпустили из школы? Или испугался Ваня? Дети не очень-то большие охотники ходить по больницам, опасаясь неприятных уколов, это хорошо было известно Василию.

Вечером он решил отправиться домой к Ване, и то, что увидел, что услышал в доме Кудряшевых, и возмутило и разозлило его.

Сухая, горбоносая и еще крепкая старуха Кудряшева встретила доктора неприветливо, как встречают нежданных и нежеланных гостей. Мать Вани, молодая полногрудая женщина, молча стояла, опершись о дверной косяк, и с каким-то странным безразличием посматривала на врача. Ваня сидел за столом над книгой, и его голубые, умные глазенки были виновато опущены.

За всех отвечала и говорила старая Кудряшиха.

— Что ж лечить-то бедняжку, — скрипуче тянула она. — Лечили уж, пробовали уж, к бабкам возили, а вот не помогло. Уж как богу-то угодно было, таким и уродился Ванюша. Богово творение уж не переделаешь, боговы болести не излечишь…

— И что вы такое говорите, Ваню можно лечить, и бог здесь ни при чем, — сдержанно возразил Василий, а потом обратился к Ваниной матери. — Я прошу вас привести сына в больницу.

— Уж нечего дитя мучить, и так проживет, — вместо матери ответила Кудряшиха. — За грехи тяжкие уродился таким…

В груди у Василия кипел гнев. Ему хотелось схватить Ваню за руку и увести в больницу. Ему стоило больших трудов быть сейчас вежливым и терпеливым. И все-таки Кудряшиха упрямо стояла на своем, а Ванина мать не проронила ни слова.

Василий шел по темной сельской улице, в мыслях поругивая Кудряшевых. Он все-таки положит мальчика в больницу и вылечит, обязательно вылечит, не такое уж это сложное дело лечить косолапость. Можно пойти на операцию или ограничиться гипсом, он посоветуется с профессором, пригласит Орловскую…

Проходя мимо сельсовета, Василий увидел свет в окнах председательского кабинета и остановился. А что, если пойти к Антонову и рассказать о кознях Кудряшихи? Пусть он, местная власть, воздействует… А вдруг Антонов снова скажет: «Не смешите, доктор»… А вдруг они снова крупно повздорят, и Татьяна потом упрекнет: «Опять крик подняли на всю Федоровку»… Да, положение не из завидных: в присутствии Антонова не смей повысить голоса, потому что люди подумают: из-за Тани…

«Глупости, доктор, ты идешь к Антонову ради здоровья человека, ради Вани, и Татьяна здесь ни при чем», — попрекнул себя Василий и твердо шагнул на ступеньку крыльца.

В кабинете у Антонова был Грушко.

— А-а-а, Василий Сергеевич, входите, входите, гостем будете, жаль — угощать нечем, разве только самосадом, — весело говорил Грушко, пожимая руку доктору. — Вот сидим с Дмитрием и думаем, как лучше встретить соседей, которые приедут к нам проверять выполнение обязательств соревнования.

— Я бы, например, начал с побелки изб. Днем по улице ходить, неприятно, стоят они грустные, желтые, кое-где ободранные, — сказал Василий.

— Что верно, то верно, — согласился Грушко и, тряхнув темным чубом, оживленно заговорил: — Дмитрий, а ведь и правда! Начнем с побелки!

Если бы предложение о побелке внес кто-то другой, а не доктор, Антонов, наверное, с радостью ухватился бы за него. Но сейчас он вяло ответил:

— Посмотрим.

— Делать нужно, а смотреть потом, — не отступал Грушко.

Когда Василий рассказал о Ване Кудряшеве, Грушко вздохнул:

— Ох, беда с этой Кудряшихой. На работу в колхоз не дозовешься, болячек у нее добрая сотня окажется, а в церковь за сорок километров ходит. Придется нам, Дмитрий, вместе потолковать с Кудряшевыми. Ване помочь нужно. Говорите, можно вылечить?

— Попытаюсь, — ответил Василий.

Дня через два мать сама привела Ваню на прием, и Василий положил его в больницу.

— Ничего, Ваня, подправим твои ножки, — ласково говорил ему Корней Лукич, а когда Вера Богатырева увела мальчика в стационар, старый фельдшер продолжил: — А ведь сколько говорил я этой Кудряшихе — отвези внука в больницу, а она ни в хомут, ни в шлейку.

— Боится, что богово творение не переделаем. Грехи какие-то выдумала.

— Эх, Василий Сергеевич, ничего-то вы не знаете. А сколько шуму было из-за этого греха. Тут целая история. Мать Вани Фекла Кудряшева в селе была первой певуньей. Красивая, бойкая, языкастая — слово скажет, что бритвой отрежет, глазом поведет — опалит. Старая Кудряшиха — женщина богомольная, а Фекла смеется — темнота, мол, несусветная. Словом, не обращала она внимания на материно богомолье. Пришла, значит, и Феклина пора. Оно известно — без солнышка нельзя пробыть, без милого дружка нельзя прожить. Полюбила она такого же бойкого и красивого парня Фильку Шпагина, дружками они были с Тихоном Грушко, водой не разольешь. Полюбила, значит, Фильку, а мать ни в какую. Присмотрела она Фекле в соседнем районе, куда в церковь ходила, богомольного мужичка. А Фекла видеть его не захотела. Лучше, говорит, петлю на шею, чем в хату к старому злодею. Однажды Фекла пришла домой и гордо заявила матери, жди, мол, внука от Фильки. Что тут было. Кричала на все село Кудряшиха, судом Фильке грозила, отца его за бороду таскала и проклятья сыпала. Фильке пришлось уехать от позора. Вскоре Фекла родила Ваню, вот таким, как есть он, косолапеньким. Глянула Кудряшиха и упала перед иконами — вот наказание господне, значит, есть он, все видит господь-бог, наказал великую грешницу… С тех пор и притихла Фекла и сама, дуреха, в бога поверила. Приезжал как-то Филька, и сына ему не показала и сама не вышла… Вот она какая грустная история…

— А все-таки мы «богово творение» переделаем, — уверенно заявил доктор.

Василию казалось, нигде не бывает подобных ветров, нигде не встретишь таких быстрых перемен погоды, как в здешнем степном крае. Старожилы, например, не напрасно говорили: «У нас так: едешь на базар телегой, бери дровни про запас». Все время стояли теплые солнечные дни, и вдруг нынче с утра над Федоровкой разбушевалась пыльная буря. Разбойный ветер срывал с крыш клочки соломы, свистел в голых ветвях деревьев, гнал по степи, не зная куда, отары клубков сорной травы перекати-поле, беспорядочно ворочал громадины туч в небе, а в полдень залепил все мокрым снегом. К вечеру ветер угомонился, растаял снег и зарядил назойливый мелкий дождь.

Иринка собиралась пойти в кино и даже приглашала Василия Сергеевича, но он отказался «грязь месить», и девушка осталась дома. Весь вечер она сидела за уроками, а Василий Сергеевич был занят своим делом: читал купленные в Заречном книги.

Время от времени она отрывалась от учебника и, подняв голову, чутко прислушивалась. У Василия Сергеевича в комнате было тихо, слышался только шелест переворачиваемой книжной страницы да иногда шипение зажженной спички, видимо, прикуривал он.

— Бабушка, а что, если чай вскипятим? — спросила Иринка.

— Поздно чаевничать, — отозвалась Ивановна, собираясь ложиться спать.

— Еще только одиннадцать часов, и Василий Сергеевич тоже, наверное, от чаю не откажется.

— Вот еще выдумала.

— А ты ложись, бабушка, я сама примус разожгу.

— О, господи, и взбредет же в голову на ночь глядя. Василий Сергеевич, — повысила она голос, — вы слышите, чаю ей захотелось!

— Чай в такую погоду не помешал бы, — откликнулся он.

— А, что я тебе говорила! — обрадовалась Иринка и, торопливо собрав свои школьные принадлежности, побежала на кухню разжигать примус.

Ивановна, жалуясь на ломоту в костях (это она всегда связывала с ненастьем), улеглась спать, а Иринка, мурлыча себе под нос недавно услышанную новую песенку «Называют меня некрасивою», хлопотала у примуса. Через каких-нибудь десять минут она уже звала Василия Сергеевича к столу.

Он вышел в голубой с расстегнутым воротом рубашке, в мягких комнатных туфлях. Сегодня за весь вечер она, Иринка, ни разу не рассердилась на доктора, и зачем ей сердиться, если он говорил с ней по-человечески… Вот если бы Василий Сергеевич всегда бывал таким, а то иногда дразнит, разыгрывает. Ну зачем?

— Покрепче налей, чтоб спать не хотелось, — попросил он.

— Крепкий чай на ночь не рекомендуется.

— Почему?

Иринка промолчала. На днях кто-то из подружек-десятиклассниц сказал, будто от крепкого чая портится цвет лица, но говорить об этом Василию Сергеевичу она постеснялась.

— Берите ежевичное варенье, очень вкусно, — говорила она, и таким тоном, точно предлагала что-то неземное. Иринка чувствовала себя по-настоящему счастливой. Если бы время остановилось, если бы бесконечно продолжался вот этот дождливый темный вечер…

Но вдруг, нарушив это чудесное чаепитие, пришла санитарка тетя Даша. Доктора вызывали в больницу.

— Да разве можно в такую погоду! — с наивной серьезностью воскликнула девушка.

— Как видишь, больные в Федоровке есть и с погодой не считаются, — сказал ей Василий и удалился в свою комнату одеваться. Когда он вышел одетым на кухню, столкнулся с Иринкой. Она держала в руках начищенные, пахнувшие обувным кремом сапоги.

— Вот, надевайте, — те поднимая глаз, предложила она.

— Да, да, Василий Сергеевич, наденьте сапоги, в ботинках не пройдете, — поддержала девушку тетя Даша. — На улице такая грязища — утонуть можно.

— Спасибо, Иринка, — поблагодарил Василий, растроганный ее заботливостью. «Нужно купить завтра сапоги», — подумал он.

Иринка тоскливо смотрела на чуть дымившуюся чашку с недопитым чаем. В окно по-прежнему сердито хлестал дождь, и было слышно, как снаружи царапали о стену продрогшие кусты сирени, будто просились в избу, чтобы укрыться от непогоды.

…Осмотрев большую, Василий распорядился, чтобы ее положили в палату, а сам занялся историей болезни. Он обшарил карманы — папирос не оказалось, по всей вероятности, забыл дома, на столе.

— Разрешите папиросу, — попросил он у вошедшей Луговской.

Та протянула ему пачку «Беломора» и со вздохом сказала:

— Дождь-то какой льет, как вы домой доберетесь…

— Посидим, авось перестанет.

— Долго придется ждать. Зарядил на всю ноченьку.

Шумели в больничном саду облетевшие клены. Упрямо хлестал по стеклам косой дождь, которому, казалось, не будет конца.

В больнице стояла тишина, только изредка из стационара доносился чей-то приглушенный кашель.

— Опять старик Чернов раскашлялся, ведь говорила ему — не выходи на крыльцо, не послушался…

— Какая вечерняя температура?

— Температура нормальная, а вот кашляет все время.

«Нужно повторить Чернову рентгеноскопию грудной клетки, — промелькнуло в голове Василия. — Если бы не дождь, можно было бы направить в Заречное завтра… Но теперь до морозов не проехать… А что будет зимой, когда заметет пути-дороги? Нет, нужно требовать и требовать рентгеновский аппарат, без него, как без рук…».

— Как Ваня?

— Учитель к нему приходил. Книги принес. Начитался наш Ванюша и спит.

Василий уже звонил о Ване профессору, ездил с ним в Заречное на рентген, посоветовался с Моргуном и Орловской. Решили пока ограничиться гипсом. Чтобы не терял Ваня учебный год, в больницу к нему приходили учителя. Татьяна выполнила свое слово — школа действительно делала все, что от нее зависело. Способный мальчик и в больнице не отставал от друзей-пятиклассников.

Клавдия Николаевна молчала. Ее папироса с красным от губной помады кончиком мундштука давно погасла. Было заметно, что сестра сейчас далека от больницы и думает о чем-то своем.

— Прикуривайте, — сказал Василий, поднося зажженную спичку.

— Спасибо, — встрепенулась она и как-то странно посмотрела на доктора, точно удивилась его присутствию.

— Вы чем-то расстроены?

— Дождь идет… Темень за окном, жуткая темень. Боюсь я подобных ночей.

— Почему? — с удивлением спросил Василий, бросив обжегшую пальцы спичку.

— Трудно об этом рассказывать… На фронте вот в такую же ночь я мужа потеряла, — дрогнувшим голосом ответила она. — И теперь в такую погоду не нахожу себе места, все чудится, будто снова держу его холодную руку и шепот слышу: «Клава, Клава, неужели конец…», — она уткнулась лицом в ладони и неожиданно разрыдалась.

Василий растерялся, не зная, что делать, чем утешить женщину.

— Ну зачем же, Клавдия Николаевна, слезы не помогут.

Она достала из кармана марлевую салфетку и, осушив глаза, с покорной обреченностью молвила:

— Да, вы правы: слезы не помогут. Мертвого не воскресишь. О семье мечтала я, о детях, но нет у меня ни семьи, ни детей… Разрешите прикурить…

Василий зажег спичку.

Клавдия Николаевна глотала табачный дым, словно хотела заглушить им жгучую боль прошлой утраты.

— Да разве я одна такая, — продолжала она после небольшой паузы. — Сколько вдов осталось, сколько невест не дождались любимых с войны… Вот так и живу теперь без роду, без племени.

Снова послышался приглушенный кашель.

— Не спит Чернов. Разрешите, я дам ему микстуру от кашля?

— Да, да, пожалуйста. Я потом отмечу в истории болезни, — согласился Василий.

Загасив папиросу, она ушла в стационар.

Василий сидел у темного окна. Прислушиваясь к надоедливому шуму дождя, он раздумывал над судьбой Клавдии Николаевны.

За время его работы в больнице Луговская заметно изменилась. Когда-то ворчливая, всем и всеми недовольная, она по какой-то непонятной причине подобрела, затихли слухи о том, что Луговская ходит в магазин за водкой, не стал исчезать из амбулатории спирт…

— Какая-то чудодейственная метаморфоза произошла с Клавдией Николаевной, человеком другим стала, — радовался Корней Лукич.

Василия удивило решение главврача о замене старшей сестры. Он хотел было вступиться за Луговскую, но та сказала, что ей так спокойней, что она даже рада понижению в должности.

— Уснул Чернов, — доложила вернувшаяся Клавдия Николаевна. — Я сказала тете Даше, чтобы постелила вам в ординаторской, зачем тащиться домой по такой слякоти.

— Пожалуй, вы правы. И хирург и операционная сестра на месте.

— А мы с вами всегда на месте, — улыбнулась Клавдия Николаевна. — Эх, Василий Сергеевич, не знаю, что бы я делала без вас…

Он вопросительно взглянул на сестру, те зная, как расценивать ее слова.

Луговская продолжала:

— Интерес у меня к жизни появился. Как постоим мы с вами часок, другой в операционной да удачно закончим операцию — душа радуется. А все с Коли Брагина началось. Я ведь тогда не жильцом его считала, а вы не отступили. — Она осмотрелась по сторонам и доверительным шепотом добавила: — Я ведь и выпивать перестала и курить, наверное, скоро брошу.

— Я хочу потребовать, чтобы Лапин вернул вам отобранную полставку, — сказал Василий.

— Не нужно, Василий Сергеевич, у Сухановой семья. Родителям помогает, а я одна… — отказалась она. — Разве дело в деньгах? Хватит мне и одной ставки; Главное, чтобы люди выздоравливали…

В докладах сестер на пятиминутках теперь можно было услышать слова, которые, казалось бы, не имели никакого отношения к лечению больных, но они, эти слова, интересовали и волновали всех.

— Вчера Ваня Кудряшев получил по арифметике пять, а диктант написал на четверку, — сообщила Юлия Галкина.

— Эх, не дотянул немножко, — сокрушенно вставил Корней Лукич.

Василий с удовлетворением отмечал, что все — и сестры, и акушерка, и санитарки, и даже завхоз Шматченко — стараются помочь мальчику, а тетя Даша однажды расплакалась на пятиминутке, узнав, что Ваня не выполнил задания Татьяны Семеновны. Зачитался паренек и позабыл выучить стихотворение. Тетя Даша отругала дежурную сестру Клавдию Николаевну.

— Замоталась я и совсем выпустила из вида, — оправдывалась та.

А сегодня из-за Вани произошло событие, которое встревожило всех.

В больницу к Ване частенько заглядывал колхозный конюх Шпагин, отец Фильки. По утверждению Шпагина, Ваня был вылитый Филька, и старик любил мальчика. Он приходил обычно вечером, приносил гостинцы. Вся Федоровка знала, что Ваня — внук Шпагина, и только старая Кудряшиха на все село кричала, что она «выдерет бесстыжие глаза» этому Шпагину и строго-настрого запретила Ване встречаться с дедушкой. Василий уже знал, как лет пять тому назад Кудряшиха с вилами гонялась за Шпагиным и клялась, что грех на душу возьмет, а «прикончит чертово отродье». А все произошло из-за того, что Шпагин посадил в бричку мальчика, чтобы покатать его, это заметила Кудряшиха.

Василий сочувственно относился к старику Шпагину и просил дежурных сестер пропускать его к Ване в любое время.

Со Шпагиным Василий познакомился еще летом на рыбалке. Как-то в субботу Корней Лукич пригласил его поудить рыбку. Улов оказался отменным, и Корней Лукич пообещал угостить доктора отличной ухой.

В рюкзаке фельдшера оказались и перец, и лавровый лист, и лук, и картофель. По его довольной улыбке чувствовалось, что уха получилась на славу. Отыскалась в просторном рюкзаке и алюминиевая фляжка, обшитая серым сукном.

— Без водочки рыбалка — не рыбалка, грех большой ходить на озеро без живительной влаги, рыбка, она плавать любит, — с улыбкой говорил фельдшер.

Только было расположились они и Корней Лукич наполнил стаканчики, как вдруг из темноты неожиданно вынырнул Шпагин. У него маленькое с козлиной бородкой да с редкими усиками лицо, хитрые и колкие серые глазки, красноватый и большой не к месту прилепленный нос. Шпагин был в ватнике, подпоясанном солдатским ремнем, в высоких болотных сапогах, которые, говорят, он всегда снимал, если нужно было войти в болото. На голове у него старый заячий треух, за спиною двустволка.

— Чую, Корней Лукич, по запаху чую, — надтреснутым голосом проговорил Шпагин.

— Тьфу ты, боже мой. Нигде от твоего носа не спрячешься, — с шутливой досадой ответил фельдшер.

— Должок за тобой, Корней Лукич, или забыл? — заулыбался Шпагин, разглаживая свои жидкие усики. — А теперь здравствуйте, рыбаки-любители. — Он поздоровался за руку сперва с Василием, потом с Корнеем Лукичом. — Что-то зябко мне, — подмигнув доктору, проговорил Шпагин.

— Да уж садись, погрею, я должок хорошо помню.

История этого «должка» была уже знакома Василию.

Однажды, лет двадцать назад, Корнея Лукича вызвали в соседнее село, что за рекой, к роженице. Была весна. Полые воды уже струились поверх льда, и лед вот-вот должен был тронуться. Деревянный мост на зиму убирали, чтобы не унесло его во время паводка. Утром, по морозцу, Корней Лукич благополучно переехал на тот берег на лошаденке.

Женщина была в тяжелейшем состоянии, и фельдшер решил привезти ее в больницу. Подъехали к реке. Вода уже вовсю бушевала. По бывшей зимней дороге еще можно было осторожно проехать, и Корней Лукич видел, как перед ним проезжали колхозники с сеном. Он взял лошадь за повод и, пробуя дорогу, двинулся в путь. Муж роженицы шел вслед, готовый в любой момент выхватить из саней стонавшую женщину.

И вдруг случилось несчастье: под лошадью провалился лед.

— Неси на берег! — успел крикнуть Корней Лукич.

Мужчина подхватил жену и, ощупью обходя пролом, благополучно выбрался на берег, а Корней Лукич барахтался в ледяной воде. Он хватался за края льда, но лед под тяжестью обезумевшей лошади ломался. Лошадь рванулась было вперед и вместе с санями утонула.

На берегу в это время оказался Шпагин. Не долго думая, он сбросил с себя одежду, бесстрашно кинулся в злую мутную воду и вытащил обессилевшего фельдшера.

В тот же вечер Корней Лукич пригласил к себе спасителя, угостил его спиртом, и сказал, что он теперь его вечный должник. С тех пор частенько заглядывал Шпагин по праздникам к фельдшеру за «должком». Выпить он любил, а благодарный Корней Лукич никогда не скупился. И в тот вечер, на рыбалке, он первому налил ему чарку. Шпагин выпил, крякнул от удовольствия, понюхал хлебную корочку.

— Ох, и крепка кормилица, и озноб ровно рукой сняло, — засмеялся он.

Против обыкновения Шпагин пришел нынче в больницу днем. Довольно поглаживая жидкую бороденку, он весело говорил:

— Так что, Василь Сергеич, уточку на зорьке подстрелил. Вот Ванюше принес. Бабка изжарила. Любит он уточек.

Василий отправился с ним в палату.

Увидев дедушку, Ваня заулыбался, его голубые глазенки приветливо сияли. Было заметно, что он ждал дедушку и без памяти рад его приходу.

— Ну вот, Ванюша, уточка. Бабушка говорит — снеси внучку нашему дорогому.

— Дедушка, я тоже хочу пойти с тобой на охоту.

— Пойдешь, Ванюша, а как же, пойдешь, внучек. Вот Василь Сергеич ножки тебе подправит. Эх, и походим мы с тобой, всласть походим, — отвечал Шпагин, любовно поглаживая голову внука.

Василий оставил Шпагина в палате и только было направился в ординаторскую, как услышал крик за дверью стационара.

Кричала Кудряшиха.

— Опять нехристя впустили к внуку! Дитя на мучение в больницу забрали!

— Эх ты, Марфа, в бога веруешь, а лешему свечки «ставишь, — сердито прогудел Корней Лукич.

— Они, Шпагины, уж все мои жилы вымотали!

— И чего вы кричите? Ваня и ваш внук и Шпагину тоже, — вмешался Василий. — Ваня привязан к дедушке, и дедушка ничего плохого ему не делает.

— Привязан? Да я Шпагина своими вот этими, — Кудряшиха протянула Василию длинные, крючковатые пальцы, — сама задушу! Уж они мою дочь до греха довели, а теперь на внука глаза горят! Где он, старый хрыч! — Кудряшиха хотела прорваться в стационар, но Василий загородил ей дорогу.

— Вот что, гражданка Кудряшева, здесь больница, и прошу соблюдать тишину. К больным в палату заходить нельзя.

— Ага, мне нельзя, а Шпагину можно, а нехристю разрешается! Я сельского председателя приволоку! Уж я правду найду! — не сдавалась Кудряшиха, и она действительно побежала в сельский Совет и вскоре привела Антонова, продолжая кричать о том, что она в район с жалобой пойдет, до области, до Москвы доберется, а не допустит, чтобы внука мучили, чтобы его на съедение Шпагиным отдали.

— Что ты плетешь, Марфа, опомнись, — упрекнула тетя Даша.

— И в самом деле, что это вы разошлись, покою больным не даете, — поддержала тетю Дашу Клавдия Николаевна.

— Иди, иди, Марфа, без тебя председатель разберется, — сказал Корней Лукич. Он, Клавдия Николаевна и тетя Даша с трудом выдворили из больницы крикливую старуху.

— Чехарда у вас получается, доктор, — недовольно бросил Антонов.

— Я этого не замечаю, председатель, — ответил Василий.

— Почему не пускаете Кудряшеву к внуку?

— Ей у него делать нечего.

— Знаете, доктор, вы слишком самоуверенны.

— В меру сил и возможностей. Впрочем, у нас есть главврач, к нему обращайтесь. Извините, меня ждут больные.

Антонов проводил доктора злым взглядом и направился к главврачу.

— Верно, верно, Дмитрий Дмитриевич, шум из-за этого Донцова. Я вам больше скажу: Донцов берется не за свое дело. Ивана Кудряшева нужно было бы отправить в ортопедическую клинику, к специалистам, а Донцов сам практикует. Вот и шум, вот и жалобы. Жалобы-то на весь коллектив падают, — со вздохом говорил Борис Михайлович.

— Партийному бюро следует поинтересоваться поведением Донцова.

— Точно, Дмитрий Дмитриевич, давно следует, — подтвердил главврач.

…Василий до вечера задержался в больнице и встретил здесь Татьяну, приходившую к Ване Кудряшеву. Они вместе отправились в палату. Если к Ване являлся учитель, догадливые больные выходили в коридор, чтобы не мешать занятиям. Сюда, в Ванину палату, Василий старался не помещать тяжелых больных.

— Ну, Ваня, напишем сегодня диктант, — сказала Тобольцева.

— Татьяна Семеновна, разрешите и мне писать, чтобы не скучно было Ване, — попросил Василий.

Она разрешила. Потом они вдвоем проверяли в ординаторской работу ученика и вместе радовались Ваниной пятерке. Забота о здоровье Вани Кудряшева, о его успехах в учении еще больше сблизила Василия и Татьяну.

— А теперь проверим твой диктант. Двойку тебе я поставлю с удовольствием, — говорила Татьяна и удивилась: доктор тоже написал на пятерку.

— Вот не ожидала! — воскликнула она. — Ты, оказывается, молодец.

Домой возвращались вместе. Они долго бродили по улицам села, много смеялись, подтрунивая друг над другом. Василий вдруг понял, что напрасно тревожился: Татьяна относится к нему по-прежнему, и та грязная анонимка давно забыта…

— Василий Сергеевич, посмотрите, что делается на улице! — однажды утром крикнула Иринка.

— Что ты, непутевая, — замахала руками стоявшая у печи бабушка, — раскричалась, ровно угорелая. Человек спит еще, а ты ни свет, ни заря…

— Что случилось, Иринка? — отозвался из своей комнаты Василий.

— Сколько снегу навалило! Все кругом запорошило! — радостно продекламировала девушка, с улыбкой поглядывая на бабушку, и улыбка ее будто говорила: он очень рад услышать от меня эту новость.

Василий вышел из комнаты.

— Значит, зима?

— Зима, Василий Сергеевич! — подхватила Иринка и таким тоном, словно раньше никогда не бывало такого чуда.

— Зимушка наступила, оно и пора. Теперь дома умываться будете, хватит на реку бегать, — заметила Ивановна.

— А мы теперь на лыжах будем! Правда, Василий Сергеевич?

— Непременно. Посмотрю, какая ты лыжница. Хвалилась много.

— И совсем не хвалилась. А если хотите посмотреть, идемте сейчас.

— Батюшки мои, — всплеснула руками бабушка, — что выдумала.

— Нет, Иринка, снег еще не окреп, на лыжах рано.

— Ну и что же? А вы знаете, как хорошо по первому снегу! Кругом снежная целина, кругом ни одной лыжни, а ты идешь первой и прокладываешь след. Разве это плохо?

— Вот неугомонная, — с ласковой укоризной говорила Ивановна, — и в кого пошла такая. Ты вон в школу след прокладывай, да не опоздай смотри.

— Сегодня опаздывать нельзя, у нас праздник всего класса.

— Какое-нибудь важное событие? — поинтересовался Василий.

— У Татьяны Семеновны день рождения.

Василий знал это. Как-то вечером, возвращаясь из кино, Тобольцева сказала о своем дне рождения, и он тогда в шутку пообещал преподнести ей самый дорогой подарок, какой только может обнаружиться в магазинах Зареченского района. Татьяна не осталась в долгу и тоже отшутилась, посоветовав не тратить на подарок годовую зарплату врача.

Иринка убежала в школу. Когда Василий вышел на улицу, в глаза ударила чистая, какая-то праздничная белизна. Искрился, сверкал, поблескивал в лучах утреннего солнца первый снег. Улица была белой, приветливой, на крышах колхозных строений белые шапки, над трубами вился белыми хлопьями дым, высоко поднимаясь в чистое синее небо.

А больничный сад? Он стал неузнаваем, он будто расцвел за ночь серебристо-белым цветом. Каждая веточка была щедро усыпана сверкающим инеем.

«Это все для Тани, даже природа отмечает ее день рождения», — промелькнуло в голове Василия.

После амбулаторного приема Василий отправился на колхозную ферму — партийное бюро поручило ему провести беседу с доярками о Куйбышевской ГЭС.

В просторном красном уголке было тепло и уютно. На столе здесь лежали газеты, журналы, шахматная доска с расставленными фигурами ждала бойцов-любителей. Белые стены были увешаны плакатами, лозунгами, диаграммами. Василию бросился в глаза красочный плакат с портретом знакомой доярки. «Тамара Егоровна Никитина — лучшая доярка области», — гласила подпись. Дня три назад Никитина пришла на прием с нарывом под мышкой, так называемым гидраденитом. Разрез он делать пока не стал, а назначил медикаментозное лечение и дал освобождение от работы, строго-настрого предупредив, что доить коров ей нельзя.

Сейчас, читая об успехах доярки, он думал, что для быстрейшего ее выздоровления, пожалуй, придется прибегнуть к ножу. Завтра она снова придет на прием и он решит, что делать.

Неподалеку от плаката висела в красной деревянной рамке стенная газета «Голос доярки». Василий обратил внимание на рисунок. Если верить надписи, то федоровский художник-карикатурист изобразил колхозного зоотехника. Стихотворная подпись под карикатурой рассмешила Василия:

В красный уголок забежала с подойником Никитина. Увидев доктора, она хотела незаметно выскользнуть, но он остановил ее.

— Тамара Егоровна, постойте. Вы работаете?

— Я… Меня попросил председатель, — смущенно проронила она.

— Я же вам целый час толковал. Вы грамотный человек, десятилетку окончили. Неужели не понимаете?

— Простите, Василий Сергеевич, — еле выдавила доярка, пятясь к выходу. — Меня попросили, я не могла… коровы мои привыкли… — не договорив, она скрылась за дверью.

«Придется говорить с доярками о гигиене», — решил Василий.

Вошел Тобольцев. На нем белый полушубок, серая барашковая шапка, черные валенки. Несколько мгновений председатель озадаченно смотрел на врача, удивленный встречей с ним здесь, в красном уголке, потом глухо сказал:

— А, доктор. Здравствуйте. Что это вы?

Поздоровавшись, Василий ответил:

— Пришел побеседовать с вашими кадрами.

— Хорошее дело. Вот они, наши кадры, — кивнул он на портрет Никитиной.

— Хороша. Только приболела немножко.

Тобольцев распахнул полушубок, окинул Донцова недружелюбным взглядом и, чеканя каждое слово, сердито произнес:

— Я вот что скажу вам, товарищ доктор, не делайте здоровых людей больными. Не допущу, чтобы она (он снова кивнул на портрет Никитиной) уступила первенство в соревновании. Я, может быть, готовлю ее в Герои Социалистического Труда.

— Достойная кандидатура.

— И она будет носить золотую звезду Героя. Каждый день я докладываю об успехах Никитиной в райком. Вы это понимаете?

— Понимаю, — подтвердил Василий. — Думаю, что о болезни доярки вы тоже не забыли доложить в райком.

— О какой болезни! Не выдумывайте! Она здорова, она работает отлично и по-прежнему впереди всех в области идет.

— Можно подумать, что вы где-то прячете врачебный диплом, если так уверенно судите о здоровье человека, — иронически заметил Василий. Ему сперва казалось, что легко удастся убедить Тобольцева в его заблуждениях, да и ссориться нынче не с руки: вечером им придется сесть за праздничный стол и выпить по рюмочке за здоровье Тани.

— Дело в том, Семен Яковлевич, что Никитину никак нельзя допускать к молоку, — миролюбиво пояснил он.

— Из-за какого-то чирья?

— Именно из-за чирья и нельзя.

Тобольцев усмехнулся.

— Я тоже умею сказки рассказывать и не хуже вас. Мне нужно план по молоку выполнять, а вы тут со своими чирьями, со своими справками. Никитина работала и будет работать! — нерушимо отрезал председатель, намереваясь уйти.

Василий шагнул, к Тобольцеву. Голубые глаза его потемнели, под кожей щек вздулись тугие бугорки желваков. Силясь подавить в себе чувство негодования, он сдержанно проговорил:

— Никитина будет работать, но только после выздоровления.

— Сами с усами и знаем, кому и когда работать положено. Пока я хозяин, пока мне доверяют люди и к моим распоряжениям прислушиваются. А изберут вас председателем, можете хоть весь колхоз на бюллетень посадить!

— Не колхозникам, а прокурору следует прислушиваться к вашим распоряжениям, — единым духом выпалил Василий. — Прокурору потому, что вы совершаете преступление! Да, преступление! Микробы, попавшие в молоко из «какого-то», как вы говорите, «чирья», могут вызывать у человека тягчайшие отравления и приводить к смерти! Это вам известно, товарищ председатель? Думая о надоях, вы забываете о людях, для вас важно, чтобы план выполнялся, чтобы показатели росли! Со своей колокольни смотрите на мир, товарищ председатель! Между прочим, как бы ни высока была эта колокольня, а всего охватить глазом не сможете.

Тобольцев швырнул рукавицы на стол и хотел что-то возразить, но Василий опередил его.

— Я не уйду с фермы до тех пор, пока здесь Никитина. Завтра утром приду на дойку и не допущу, чтобы больная коров доила, — упрямо пригрозил он.

В этот день они снова повздорили, и Тобольцеву пришлось-таки в присутствии собравшихся на беседу доярок объявить Никитиной, чтобы на ферму не выходила, что он допустит ее к дойке только с разрешения врача (фамилию Донцова председатель не назвал).

Удрученный неприятным столкновением с доктором, Тобольцев шел с фермы, утопая в снегу и чертыхаясь по адресу Донцова. И этот Донцов еще в зятья метит? Хочет быть отцом его внучат? Да не бывать этому! Он, Тобольцев, не то что в зятья — вообще видеть его не желает! Да, не желает! Не успел этот доктор приехать в Федоровку и пошел крик разводить… В глазах Тобольцева врач — это прежде всего человек вежливый, культурный, сердечный, с которым поговорить приятно. Взять, к примеру, Бориса Михайловича, худого слова от него не услышишь, лечит себе и в колхозные дела не вмешивается. А Донцов сует свой нос куда надо и не надо…

— И откуда навязался на нашу шею этот доктор… Уехал бы отсюда поскорей, что ли, — вслух рассуждал Тобольцев.

…Беседа с доярками затянулась. Бойкие девчата засыпали доктора вопросами и о Куйбышевской ГЭС, и о том, как сохранить цвет лица, и каким кремом пользоваться, чтоб румянец был, а одна сероглазая, в белой шелковой блузке, серьезно спросила:

— А скажите, Василий Сергеевич, как медицина относится к поцелуям? Вредно целоваться или не вредно?

Девчата прыснули от смеха, но с любопытством посматривали на молодого доктора, ожидая, что он скажет. Было заметно, что вопрос о поцелуях интересует их очень.

— Вопрос не по существу, — пряча улыбку, сказала самая старшая из всех Елена Григорьевна Брагина.

— А почему не по существу?

Девчата смеялись, а Василий сидел смущенный, не зная, что сказать, что ответить злоязычницам.

— Ну, ладно, девчата, в другой раз отвечу, — неловко пробормотал он.

И снова комната наполнилась хорошим девичьим смехом.

Василий бодро шагал по утоптанной тропинке, любуясь красивым закатом. На душе у него было и тепло и как-то по-особенному радостно.

Морозило. У самого горизонта пылало красноватое совсем негреющее солнце, а над ним, высоко в небе, поднимались светлые, золотистого оттенка столбы, похожие на ленты сказочных размеров. Казалось, будто солнце повисло на этих лентах, будто чья-то могучая рука с их помощью осторожно опускала отяжелевшее дневное светило, боясь уронить и разбить его о кромку горизонта.

«Светлые круги около солнца — к морозу», — вспомнилась Василию народная примета.

«Да, к морозу, стукнет завтра градусов тридцать, а снегу на полях маловато… Это, говорят, вредно для посевов… Эге, доктор, ты уже начинаешь кое-что смыслить в сельском хозяйстве… Ничего, ничего, поработаешь в селе годик, другой, третий и станешь больше разбираться в этой великой премудрости…» — подумалось Василию и вдруг опять припомнился разговор с Тобольцевым, — «Напрасно я с ним так грубо, ведь Семен Яковлевич — отец Тани… После нынешней перебранки как-то заходить в их дом неловко. А Таня будет ждать, она приглашала на день рождения… Нужно держать себя в руках, когда говоришь с Тобольцевым, и не всегда уместна принципиальность», — нашептывал смиренный внутренний голос, и вдруг второй — неподкупный и решительный — горячо возразил: — «Но разве мог я смириться, разве мог я допустить, чтобы Никитина работала! Тобольцев знает свое дело, а я, врач, свое!» — И как бы в подтверждение своей правоты Василий припомнил слова из «Записок врача» Вересаева, которые он еще студентом записал тушью на обложке учебника по хирургии: «…врач, если он врач, а не чиновник врачебного дела, — должен прежде всего бороться за устранение тех условий, которые делают его деятельность бессмысленною и бесплодною; он должен быть общественным деятелем в самом широком смысле этого слова, он должен не только указывать, он должен бороться и искать путей, как провести свои указания в жизнь».

Он, Василий, указал, чтобы доярку временно отстранили от работы и добился выполнения своего указания. Как отнесся к этому Тобольцев? Плохо. Но не станет же он, Семен Яковлевич, переносить это плохое отношение к требованиям Донцова-врача, на Донцова-гостя. Василий почему-то был уверен в этом. К семи вечера он придет к Тобольцевым и скажет Семену Яковлевичу: дескать, извините… погорячился…

«Эх, доктор, доктор, горячишься ты часто, выдержки у тебя маловато, с людьми говорить не умеешь», — упрекал себя Василий и вдруг вспомнил, что не купил еще подарка Тане, а идти к ней с пустыми руками просто нечестно… Он тут же решил поспешить домой, чтобы послать за подарком Иринку (самому в магазин идти не хотелось), но время было позднее и продавщица, наверное, уже подсчитала дневную выручку.

Возле магазина Василий встретил Машу. Та успела повесить на дверь внушительный замок и собиралась уходить домой.

— Вы уже закрыли? Вот не повезло, — с сожалением сказал он.

— Всякому невезению можно помочь, — с улыбкой ответила Маша. — Видимо, кончились папиросы? Так вы не беспокойтесь, днем прибегала Иринка и взяла десять пачек «Беломора», — сообщила она, и в ее голосе можно было расслышать: удивляюсь, почему других посылаете в магазин, а сами зайти не решаетесь…

— Не папиросы мне нужны.

Маша окинула доктора недоумевающим взглядом.

— А что же вам нужно? — И вдруг лукаво проговорила: — А, понимаю, понимаю. Эх, вы, мужчины, и кто вас только выдумал… — Улыбаясь, она приблизилась к нему и горячим шепотком добавила: — У меня дома кое-что хранится на всякий пожарный… даже коньячок имеется три звездочки. Идемте.

Василий не тронулся с места. У него даже мелькнула мысль побежать к завхозу да попросить лошадь, чтобы съездить в магазин соседнего села, но время было позднее.

— Мне хотелось бы кое-что купить, — проронил он.

— Ну что ж, для вас и магазин открыть не долго.

— Правда? — обрадовался он. — Я вам буду очень благодарен.

— И при удобном случае приведете сюда Моргуна и оштрафуете на сто рублей, — съязвила Маша.

Отворив дверь, она пропустила доктора в магазин. Там было темно и холодно. Сквозь неплотно закрытые ставни едва пробивался скупой свет зимних сумерек.

Даже в полумраке Василий видел, как лихорадочно заблестели цыганские Машины глаза.

— Что ж вы, Василий Сергеевич, ни ответа, ни привета… Я вам передавала записки. Или не читали?

— Читал. Но об этом не нужно.

— Вот как? Разве я хуже Татьяны? Хуже? Да? Чем?

— Я пришел к вам как покупатель…

В дверь кто-то постучал и сразу же послышался скрипучий старческий голос:

— Марусь, а Марусь, отвори на минутку, сольцы взять хочу, вышла у меня соль-то…

— Закрыт магазин, — зло ответила продавщица.

— Вижу, что закрыт, а только сольцы, Марусь, ни крошки дома не осталось. Ты уж, Марусь, уважь.

Маша зажгла свет и ухватила Василия за руку.

— Идите вон туда в кладовку, — шепотом приказала она.

В кладовке было совсем темно и сыро. Пахло кожей, селедкой и мылом.

«Прячусь, как неудачный любовник», — с негодованием подумал Василий и ему стало так противно и стыдно, что он готов был вырвать решетку, что чуть виднелась на крохотном окне кладовки, и броситься прочь отсюда…

— А я смотрю в окошко, закрываешь магазин-то, а потом глядь, на счастье доктор к тебе подходит, а то совсем без соли я осталась… — слышал Василий скрипучий голос.

— Не болтай ты своим помелом, — грубо оборвала Маша.

— А я что, я ничего, ничего не видела, ничего не знаю. Мне сольцы и только. Дело-то молодое…

— Ну ладно, ладно. Некогда мне. Получи сдачу.

Прислушиваясь к этому разговору, Василий кусал губы. И дернул же черт прятаться в этой проклятой кладовке, пойдет теперь по селу молва — продавщица прячет в магазине доктора…

Василий скрипнул зубами.

— Выходите, Василий Сергеевич, — послышался голос Маши.

Он вышел злой, покрасневший. А Маша улыбалась…

«И чего улыбается», — с яростью подумал он.

— Что прикажете, уважаемый товарищ покупатель, что вам подать, что завернуть? — игриво спрашивала Маша. Она, видимо, чувствовала себя отлично, и старуха-покупательница ничуть не смутила ее.

— Может быть, тоже сольцы, как Кудряшевой? — продолжала продавщица.

«Опять эта ябедная старуха Кудряшева… Ну теперь держись, доктор, пойдет гулять по Федоровке сплетня… Узнает Татьяна…» — с горечью раздумывал Василий.

По всей вероятности, Маша решила, что доктор явился к ней не за покупками, и расстегнула шубку. Ей было жарко от мысли, что Василий Сергеевич, о котором она столько передумала, пришел…

— Разрешите бутылку шампанского.

— Зачем? — удивилась Маша. — У меня дома все есть, все, понимаешь?

— Меня не интересует, что есть у вас дома. Дайте бутылку шампанского и… — Василий оглядывал магазин. Ему хотелось выбрать хороший подарок для Тани, но рядом стояла чего-то ждавшая продавщица, и он почти крикнул: — Вон того медвежонка и косынку…

— В гости собираетесь? К ней?

Василий промолчал.

— Конечно, она культурная, она образованная, у нее высшее образование… Когда-то с Антоновым трепалась, а теперь Антонов нехорош, к доктору пристраивается, — со злобой говорила Маша. Немного помолчав, она продолжала. — Что же ты, доктор, знаться со мной не хочешь? Но запомни, уходя, я так хлопаю дверью, что стекла сыплются. Смотри, не обрежься об эти стекла…

Василий потом сам удивлялся, как стерпел и не бросил в лицо этой Маше что-то злое, оскорбительное. Молча взяв покупки, он почти бегом бежал из магазина.

Третьего урока у Тобольцевой не было. Когда после звонка учительская опустела, о«а достала из портфеля оставшиеся непроверенными вчера вечером тетради, вооружилась авторучкой с красными чернилами. Впрочем, красные чернила почти не требовались: умницы-десятиклассники будто специально постарались обрадовать ее в день рождения своими успехами. Хотя Татьяна, как всегда, была скупа на отметки и проверяла сочинения учеников придирчиво, — на этот раз оказалось много пятерок, четверок и пока ни одной двойки!

Последней она взяла тетрадь. Иринки.

«Если все хорошо написали, значит она тоже», — подумала Тобольцева, листая тетрадь, и вдруг на глаза попала фраза, которая никак не вязалась с сочинением на заданную тему.

— «Милый, милый, Василий Сергеевич», — вслух, прочла она, не понимая, к чему и к кому относятся эти слова.

«Письмо», — быстро промелькнуло в голове учительницы.

Да, это было письмо. Иринка второпях забыла вырвать его из тетради.

Татьяна не знала, что делать: то ли прочесть это письмо, то ли, перевернув несколько страниц, найти сочинение и заняться им…

«Ты не имеешь права читать чужие письма. Это нечестно». — «Но ведь письмо написано Василию…» — «Тем более…» — «Я все-таки должна знать». — «Ты считаешь ученицу своей соперницей?» — спорила сама с собой Татьяна. Она почувствовала, как цепкая спазма, перехватила дыхание. Сердце билось, точно после быстрого бега. Во рту было горячо и сухо.

«Я должна прочесть, должна помочь девушке, моей ученице», — решила она.

Татьяна машинально исправила грамматическую ошибку, соединив красными чернилами «не» со словом «разделенной» и подчеркнув это слово.

Неожиданно прогремел звонок. Татьяна вздрогнула и быстро смешала тетрадь Иринки с другими тетрадями…

В учительской было шумновато. Молоденькая учительница географии Жанна Мазур горячо продолжала нескончаемый спор с таким же молодым учителем математики о роли наглядных пособий. И хотя у них не было почти никаких разногласий в этом вопросе, они все-таки спорили…

— Удивительно, Татьяна Семеновна, поразительно, — обращался к Тобольцевой учитель химии — седой, очень подвижный старичок в очках. — С седьмого класса Ирина Кучеренко у меня на тройках шла, а теперь я вынужден ставить ей пятерки!

— У меня такое же положение, — вставил физик.

— Не знаю, как она шла по математике раньше, а сейчас очень старается. Я бы даже сказал влюблена в математику.

— Кучеренко влюблена в географию, — тут же возразила молоденькая учительница. — Это ясно!

«Ничего вам не ясно, Жанна Сидоровна», — подумала Тобольцева.

— Секрет ее успеха прост: повзрослела, взялась за ум, понимая, что в вуз конкурсы большие, что знания нужны основательные, — уверенно заявил химик.

«Причина ее успеха совсем другая, Сергей Николаевич», — мысленно возразила ему Татьяна.

Из головы не выходило письмо Иринки. Конечно, разумом Татьяна понимала, что между доктором и десятиклассницей не может быть ничего общего, что Василий знать не знает о девичьих письмах, да и сама Иринка едва ли отдает себе отчет в том, что делает. Но к разуму, как назло, примешивалось другое чувство, и оно бередило сердце. Если бы Иринка написала кому-то другому, а то ведь письмо адресовано Василию… Тобольцева успокаивала себя тем, что девушки Иринкиного возраста часто пишут подобные письма. Разве сама она, Тобольцева, не писала? Писала Антонову, писала и уничтожала написанное. Но ведь Антонов — другое дело, они — ровесники…

Ей сейчас не давала покоя мысль: как поступить? Быть может, осторожно поговорить с Иринкой? Но что будет с девушкой, если она узнает, что ее тайна раскрыта? Может быть, сказать Василию? Нет, он не должен знать.

После раздумий Татьяна решила делать вид, будто никакого письма не читала…

Десятиклассники стоя встретили учительницу, и вдруг к доске вышла Иринка.

— Дорогая Татьяна Семеновна, — торжественным голосом начала она, — разрешите от имени нашего класса от всей души поздравить вас с днем рождения и пожелать вам успеха и самого большого, светлого счастья!

«А ведь она совсем взрослая и хороша собой», — думала Татьяна, слушая поздравления. Раньше она как-то не замечала этого…

…В тот же вечер продавщица Маша специально поджидала, когда Татьяна выйдет за водой к колодцу, и дождалась. Живо схватив пустые ведра, она кинулась на улицу.

— Добрый вечер, Танечка, — поприветствовала она у колодца Тобольцеву.

— Здравствуй, — вежливо ответила та.

— Разреши поздравить тебя с днем рождения.

— Спасибо.

— Говорят, у тебя сегодня грандиозный бал?

— Говорят. А что?

— Ничего. Не бойся, в гости напрашиваться не стану.

Татьяна и Маша были одногодками. И хотя жили они почти по соседству, учились в одной школе, но некогда не дружили. Еще в десятилетке Маша была неравнодушна к Антонову, а тот открыто дружил с Татьяной. Это всегда бесило Машу. Татьяна знала, что Маша писала Дмитрию в армию, сообщая о ней всякие небылицы. Потеряв надежду быть с Антоновым вместе, назло всем она вышла замуж за эмтээсовского механика. Вскоре Маша уехала с мужем на какую-то стройку, а в прошлом году вернулась в Федоровку одна, поговаривая, будто ждет мужа, который вот-вот должен приехать из какой-то длительной командировки.

— Гостей много пригласила?

— Много. А тебе что? — возмутилась Татьяна.

— Так. Любопытно посмотреть, как подерутся доктор с Антоновым на твоей вечеринке.

— Слушай, Маша…

— Или ты угождаешь каждому, никого не обижая, — с усмешкой перебила продавщица.

— Как ты смеешь!..

— Получше потчуй доктора, с твоего бала он ко мне придет, — рассмеялась Маша и вдруг, подавив смех, вплотную приблизилась к Татьяне. Горячо дыша ей в лицо, она сквозь зубы цедила: — Да, придет, и ты не удержишь его. Он ходит ко мне и будет ходить. А ты… ты отстань от доктора. Слышишь? Отстань. Я жду от него ребенка…

Руки у Татьяны дрогнули. Ведро выскользнуло и с оглушительным взрывом шлепнулось в черную пасть колодца.

В амбулатории Лапин открыл ящик стола, но вместо аппарата для измерения давления крови наткнулся на какой-то сверток, показавшийся ему подозрительным.

«Уж не припрятал ли кто-нибудь больничное имущество, чтобы унести потом», — промелькнуло у главврача. Он быстро развернул сверток и увидел плюшевого медвежонка, косынку и бутылку шампанского.

«Так, так. В рабочем столе врача хранятся спиртные напитки… Интересно, очень даже интересно», — подумал Борис Михайлович. Он позвал дежурную сестру и в упор спросил: — Чей сверток?

— Василия Сергеевича, — ответила Вера, не подозревая ничего дурного. Она действительно видела, как перед неожиданным вызовом к больному в Успенку доктор Донцов сунул какой-то сверток в стол.

— Значит, сверток Василия Сергеевича… Очень хорошо, — прищелкнул пальцами Лапин. — А вы знаете, что находится в том свертке?

— Нет, Борис Михайлович, не знаю.

— Плохо, товарищ Богатырева, очень плохо, что вы этого не знаете. — Лапин извлек из стола бутылку. — Видите, что хранит доктор Донцов?

Девушка пожала плечами — а ей какое дело.

— Напишите-ка мне докладную, так, мол, и так, в столе доктора Донцова я обнаружила спиртные напитки, принадлежащие врачу Донцову, что подобные находки бывают часто…

— Я ничего не обнаруживала и по ящикам врача не лажу, — быстро возразила медсестра.

— Но вы видите, вот она, бутылка, видите?

— Нет, Борис Михайлович, что угодно со мной делайте, а только писать я не буду.

— Не будешь? Значит, ты заодно с ним? Выпроводила из больницы Кузнецова, а теперь что ж? Разопьете ночью с доктором бутылочку, наденешь новую косыночку…

Вера почувствовала, как грязные липкие слова главврача ударили ей в лицо. Оскорбленная, она задрожала вся, потом, не помня себя, закатила звонкую пощечину обидчику и вихрем выбежала из амбулатории. Она прибежала в ординаторскую, упала на кушетку и заплакала. Ей казалось, что сюда вот-вот явится Лапин и отстранит ее от дежурства, а завтра на пятиминутке объявит всем, что она, медсестра Богатырева, уволена из больницы…

«Ну и пусть, пусть увольняет, — раздумывала сейчас Вера. — Домой к маме уеду… А как же Миша?..»

Борис Михайлович, пораженный поступком сестры, бегал по кабинету, не зная, что делать, как поступить. Первой мыслью было — немедленно сочинить приказ и выгнать Богатыреву из больницы… Выгнать? Но вмешается Моргун и спросит — за что?

«За оскорбление главврача при исполнении служебных обязанностей», — мысленно доказывал сейчас Лапин.

«Не убедительно», — скажет Моргун, а потом еще вмешаются комсомольская организация, профсоюзная… узнают о позорной пощечине…

«Лучше молчать и делать вид, будто ничего не произошло», — решил Борис Михайлович. Его тревожило сейчас другое — случай с обнаруженной в столе Донцова бутылкой, это поважнее пощечины… С Богатыревой можно расправиться потом, а теперь важно составить шумное дельце вокруг бутылки… Конечно, можно самому написать, можно объявить врачу выговор, но все это не то, было бы весомей и доказательней, если бы в его руки попала написанная кем-нибудь из персонала докладная. Докладная — это уже документ, с которого можно снимать копии, заверенные сельсоветской печатью…

В окно Борис Михайлович увидел Шматченко. Тот въехал на санях во двор и собирался распрячь лошадь. Лапин вышел на крыльцо и позвал завхоза в амбулаторию.

Шматченко явился незамедлительно.

— Ходит слушок, Петр Иванович, будто наш доктор выпивает, — осторожно позондировал почву Лапин.

Шматченко развел руками и сказал:

— Да ведь кто ж не пьет, птица и та к лужам прикладывается. А вот относительно Василия Сергеевича, вроде не очень он к этому.

— «Не очень», — грубо передразнил завхоза Лапин. — А спиртные напитки кто хранит у себя в столе? Донцов. Ты думаешь для мытья рук спрятана вот эта, — Борис Михайлович открыл стол и показал собеседнику бутылку шампанского.

Шматченко неожиданно рассмеялся.

— Да какое же это спиртное, и что вы такое говорите, Борис Михайлович. Ну я там понимаю — спиртик, водочка или самогонка — вот это настоящее спиртное, а шампанское, извините, квасок, и только. Да у меня жена квас готовит и то крепче вот этого ситра, да чтоб в голове малость зашумело от этого шампанского, дюжину бутылок нужно, а вы говорите — спиртное.

— Ты что дурачком прикидываешься, — гневно процедил сквозь зубы главврач. — Не понимаешь?

Улыбаясь, Шматченко продолжал:

— Э, Борис Михайлович, в спиртном я толк знаю, не обманете.

Шматченко действительно не понимал, в какую сторону клонит главврач и почему вдруг заговорил об этой бутылке.

— Ты вот что, Петр Иванович, посмеялся и хватит, — сдержанно проговорил Борис Михайлович. — Дело есть, — и он объяснил, что требуется от него, Шматченко. Тот выслушал внимательно и, немного подумав, ответил:

— Грамотешки у меня маловато.

— Грамотность тут ни при чем, — радостно подхватил Борис Михайлович. — Ты напиши как умеешь, и сойдет.

— Да нет, Борис Михайлович, грамотешка тут как раз и нужна, чтобы разобраться, зачем потребовалась вам моя докладная.

Такой поворот ошеломил главврача.

Шматченко выглянул в окно и крикнул:

— Вот, дьявол, не стоит на месте, — и выбежал из амбулатории.

И все-таки в больнице нашелся человек, который написал докладную.

У Тобольцевых был накрыт праздничный стол. Гостей пригласили немного — только близких родственников да Тобольцев привел Антонова. За столом, как и положено в таких случаях, было шумно, поднимались тосты за именинницу, за здоровье родителей.

Больше всех, кажется, шумел сам хозяин. Он знал, что Татьяна в первую очередь приглашала Донцова, и у него даже было подозрение, что мать и дочь в сговоре, что они специально затеяли эту семейную вечеринку (в прошлом году, например, день рождения Татьяны с таким торжеством не отмечался).

Причину отсутствия за столом доктора Тобольцев объяснил по-своему: у того не хватило мужества появиться в их доме после нынешней стычки на ферме… «Не плюй в колодец, товарищ доктор… Не пришел и хорошо сделал», — с удовлетворением думал Тобольцев, поглядывая на Антонова, который сидел рядом с Татьяной и вполголоса о чем-то рассказывал ей. Татьяна улыбалась. «Воркуют, как голубки… Вот это хорошо, вот это по-моему», — радовался Тобольцев.

— Что же мы молчим? А где песня? — вслух спросил он, обводя гостей веселым взглядом.

— Начинай, Семен Яковлевич.

— А ты поддержи, Дмитрий, — отозвался Тобольцев и затянул свою любимую: «Меж крутых бережков Волга-речка течет».

Песню подхватили дружно.

Ставя на стол тарелки с яствами, Варвара Платоновна грустно посматривала на дочь. И пусть Таня смеялась, беззаботно щебетала с Антоновым и бойко да складно отцу подпевала, а в ее серьезных глазах мать видела печаль и тревожное ожидание и замечала, как дочь прислушивается к каждому шороху за окном и вздыхает украдкой…

«Не пришел Василий Сергеевич, не пожаловал к тебе, Танечка… То ли делом занят, то ли по другой какой причине, а не поздравил тебя с днем рождения», — думалось матери.

Когда часам к одиннадцати гости разошлись, Тобольцев убежденно говорил дочери:

— Теперь ты видишь сама, каков доктор! Не откликнулся на твое приглашение. А не пришел, потому что он трус!

— Оставь ты ее в покое, смола липучая, — вступилась мать. — Да он-то, может, посмелее десятерых таких, как ты.

— Видали таких смелых! Не пришел и хорошо сделал, показал бы я ему от ворот поворот.

— Грозилка грозит, а возилка возит.

Татьяна молча ушла к себе в спальню и еще долго слышала перебранку родителей. На душе у нее было неспокойно и тоскливо. Почему не пришел Василий? Он дал слово — что бы ни случилось, обязательно придет. Неужели отец прав — струсил? Нет, нет, это на него не похоже. Она уже знала о нынешнем столкновении отца с доктором, и ей понравилась настойчивость Василия, его непримиримость… Впрочем, какое имеет отношение деловой разговор к праздничной вечеринке?

Мельтешили перед глазами клочки бумаг — анонимки (она иногда продолжала получать их), плыли фиолетовые линии строчек Иринкиного письма, вспоминался нынешний разговор с Машей у колодца…

«А вдруг Василий не пришел потому, что задержался у продавщицы, а вдруг все — жестокая правда…» — подумала Татьяна и уткнулась лицом в подушку. Она еле сдерживала себя, чтобы не разрыдаться, она до боли закусила губы, сдавила руками голову, как будто удерживая рвущиеся наружу полынно-горькие девичьи мысли.

За окном послышался тихий скрип шагов. Кто-то ходил взад и вперед возле дома. Татьяна вскочила с постели, отдернула занавеску на окне и увидела запорошенного снегом Василия.

«Пришел… Пришел… Я знала, что он придет», — обрадовалась она и вдруг словно ледяной водой окатила ее другая мысль:

«Пришел? Но откуда? От кого он пришел к тебе?» Татьяна задернула занавеску и в нерешительности стояла у темного окна, не зная, что делать.

Василий осторожно постучал в окошко, а Татьяне почудилось, будто со звоном стекла посыпались.

«Не отзовусь… не выйду… не впущу…», — в мыслях твердила она и хотела метнуться от окна в постель, а ноги словно приросли.

«Никому не верь, только ему единственному», — пронеслось в голове.

Татьяна снова отдернула занавеску и горячим лбом прижалась к холодному стеклу.

— Сейчас, подожди, — жарко прошептала она. Потом торопливо оделась, тихо отворила дверь и вышла на улицу.

— Принеси два стакана, — попросил Василий.

— Ты с ума сошел!

— Товарищ именинница, прошу не возражать. Видишь? — он показал ей бутылку. — Хочу поздравить тебя с днем рождения. Этот белый снег будет нашим праздничным столом.

— Хочешь пооригинальничать?

— А почему бы и нет? Кто может запретить нам такую вольность? Скорей, Таня, я сгораю от нетерпения выпить за твое здоровье.

Ночь была тихая, светлая и удивительно теплая. Кружась над белой землей, поблескивали в лунном сиянии редкие снежинки.

Василий смахнул с лавочки снежную порошу.

— Место для именинницы готово.

— Ты, я вижу, отлично настроен.

— Да, да, Танечка, отлично. Я так спешил к тебе…

— Спешил?

— Опоздал? Извини, не моя вина. Вызывали в Успенку. Но теперь я не отпущу тебя до утра.

Бутылка могуче выстрелила. Василий наполнил стакан Татьяны, налил себе.

— За твое счастье, Танечка.

— Спасибо, — ответила она, чувствуя себя по-настоящему счастливой.

Василий воткнул бутылку и пустые стаканы в сугроб.

— Санки на прежнем месте? — спросил он.

— Да. А зачем тебе?

Не ответив, он скрылся за калиткой и вскоре появился на улице с санками.

— Хочу прокатить именинницу. Садись, Таня.

— Нет, нет, что ты… Поздно, — попыталась отговориться она.

— Совсем не поздно. До утра далеко… Тебе холодно? — Он распахнул свое пальто, обнял Татьяну, прижавшись щекой к ее горячей щеке. — Танечка, милая Танечка, самая лучшая, самая красивая, — нашептывал Василий. — если бы ты знала, если бы ты только знала…

— А что я должна знать? — чуть слышно спросила она.

— Как я люблю тебя…

— И я, слышишь? И я тоже… — ответила Татьяна и вдруг, вырвавшись из объятий, села на санки. — Вези только быстрей, чтобы ветер свистел в ушах.

— Держись! — крикнул он и помчался вдоль улицы. На него угрюмо глянули черные глазницы Машиного дома, промелькнул одинокий огонек в окне Антонова, но Василий ничего не видел. Подгоняемый звонким смехом Татьяны, он без устали бежал по утоптанной дороге и остановился только на краю села у самой больницы.

— Здорово? Правда? — спрашивал он.

Татьяна вскочила с санок.

— Любишь кататься, люби саночки возить. Теперь…

Но Василий не дал ей договорить, он целовал ее щеки, лоб, губы…

— Побежали на Рублевую гору, — предложила Татьяна.

— Боюсь…

— Почему?

— Помнишь, сама рассказывала, что на той горе когда-то Емельян Пугачев рубил головы богатым…

— Но мы не богатые.

— Богатые, Танечка… Я самый богатый человек в мире, потому что рядом ты.

Татьяна, смеясь, повалила его на санки и повезла. Он встал на колени, хотел что-то сказать, но она рывком ускорила бег, и Василий вывалился, барахтаясь в снегу.

Смеясь, она подбежала к нему.

— Ай, доктор, если бы увидели тебя твои пациенты…

— А тебя — твои ученики…

Они стояли рядом, смотрели друг другу в глаза и молчали.

…На следующий день Татьяна вошла в десятый класс и удивилась: все время Иринка сидела за первой партой, а нынче поменялась местами с подружкой и пряталась от взгляда учительницы за спиной Юрия.

«Что с ней случилось? — в тревоге подумала Татьяна. — Прячется, глаза поднять стесняется… Неужели узнала о том, что я прочла ее письмо? Нет, она не могла узнать этого», — уверяла себя Тобольцева, а самой было неловко смотреть на девушку.

Вслед за первым снегом пришли метели.

Когда-то в городе Василий совсем не замечал снежных заносов, не замечал, быть может, потому, что жил и работал в центре города и туда сквозь лабиринты улиц и переулков трудно было пробиться метелям. А здесь, в Федоровке, со всех сторон обдуваемой степными ветрами, уже после первых буранов улицы были надежно забаррикадированы тугими сугробами.

В эти зимние дни особенно доставалось завхозу Шматченко. Вооруженный лопатой, он трудился теперь вовсю, расчищая дорожки на больничном дворе. Борис Михайлович не давал покоя завхозу, и если случалось, что Шматченко не успевал к девяти утра расчистить тропинку от калитки к больничному крыльцу, он так отчитывал завхоза, что тот не знал, куда деваться. Василия удивляла перемена отношения главврача к завхозу. Прежде Шматченко пользовался особым покровительством Лапина, а теперь попал в немилость.

Зато к нему, Василию, Лапин относился, как в первые дни приезда, по-дружески внимательно и радушно. С глазу на глаз он снова называл его «дружище» и снова приглашал к себе домой то на пельмени, то на зайчатину. После пятиминутки врачи вместе отправлялись на утренний обход, потом вместе проводили амбулаторный прием: за одним столом — Борис Михайлович, за другим — Василий. Во время приема они часто обращались друг к другу за советом.

— Борис Михайлович, взгляни, пожалуйста, — просил Василий.

— Ну-ка, Василий Сергеевич, посмотри, нет ли здесь чего-нибудь хирургического? — в свою очередь спрашивал Борис Михайлович.

Порою между ними разгорался жаркий спор из-за какого-нибудь неясного заболевания, и часто Борис Михайлович выходил победителем.

Василия особенно поразил недавний случай. Дня три назад явился на прием Шпагин. Василий долго исследовал старика и, определив кишечную непроходимость, предложил немедленную операцию. Вмешался Борис Михайлович. Он долго осматривал больного, подробно расспрашивал о болезни, а потом, к удивлению Василия, сказал:

— Я думаю, здесь панкреатит.

Панкреатит — заболевание поджелудочной железы — болезнь довольно редкая и для распознавания чрезвычайно трудная.

Василий заупрямился, доказывая свою правоту, и даже распорядился, чтобы Клавдия Николаевна готовилась к операции.

— Благодеяния хирурга создаются не только теми операциями, которые он делает, но и теми, от которых он отказывается. Помнишь? Твои слова. Оперировать ты можешь, но подумай о пользе от операции больному, — говорил Борис Михайлович.

Быть может потому, что голос у Лапина был дружески мягким, располагающим или по какой-то другой причине, но Василий согласился, и Шпагин тут же был отправлен в Заречное с диагнозом «панкреатит». Из райбольницы его срочно эвакуировали самолетом в областную клинику.

Сегодня утром, во время пятиминутки, Орловская сообщила по телефону, что в клинике диагноз панкреатита подтвердился, Шпагин прооперирован. Она поблагодарила федоровских врачей за своевременное распознавание болезни и быструю эвакуацию: это спасло больного.

«А я хотел было распороть живот Шпагину… Вот беды наделал бы», — с ужасом подумал Василий и благодарно взглянул на Бориса Михайловича, который вовремя отговорил его от операции.

Вообще Василий забыл прошлые стычки с Лапиным, былые неприятные ссоры, и от этого стало на душе легче и работать было приятней. Все-таки нашли они общий язык!

— Что-то уж очень внимателен к вам главврач, — заметил однажды Корней Лукич.

— А разве это плохо?

— Хорошо, Василий Сергеевич, даже очень хорошо, так и нужно, потому что делить вам нечего, цель у вас одна, — живо ответил старый фельдшер и после небольшой паузы добавил: — Только, знаете, как говорится: есть у пчелки медок, но есть и жальце…

Об этом «жальце» Василий не думал, веря в искренность Бориса Михайловича.

— Я вчера зайчишку подстрелил, заходи вечерком, дружище, Лариска приготовит жаркое. Поужинаем, в шахматы сыграем, — пригласил Василия Борис Михайлович.

Он хотел отказаться, опасаясь вновь увидеть за столом у Лапиных продавщицу Машу, но это опасение показалось ему смехотворным. В самом деле, причем тут продавщица? Он уже сказал ей свое слово, и пусть она успокоится!

Лариса Федоровна по-прежнему была разговорчивой, улыбчивой и хлебосольной. Жаркое у нее оказалось до того аппетитным, что Василию подумалось, будто на свете нет ничего вкуснее зайчатины.

— А что я слышала, Василий Сергеевич, будто свадьба у вас наклевывается? — осторожно поинтересовалась хозяйка.

— Вполне возможно, — ответил Василий, хотя о свадьбе пока у него не было мыслей.

— Да, да, пора, Василий Сергеевич, обзаводиться очагом семейным. Да и Татьяна Семеновна — достойная партия. Правда, родитель у нее мужиковат. Я слышала, вы опять с ним скрестили шпаги…

— С Тобольцевым иначе нельзя! — подхватил Борис Михайлович. — Правильно, дружище, отбрил ты его за Никитину. За планом Тобольцев не видит людей! Что для него люди, были бы только показатели!

…Проводив гостя, Лариса Федоровна усмехнулась.

— Вот так-то оно лучше, чем петушиные бои устраивать, — сказала она мужу.

— А ты говорила — Маша…

— Я и сейчас говорю: Маша кое-что сделала, и ты еще узнаешь, во что это выльется, — живо ответила Лариса Федоровна.

Всякий раз, проходя мимо сельского клуба, Василий видел одно и то же объявление, написанное чернилами на газетном листе. Почти ежедневно крупные покосившиеся буквы извещали федоровцев: «Сегодня танцы». Правда, раза два в неделю бывало кино, а после все-таки опять танцы… Василий недоумевал: неужели в Федоровке столько любителей танцевать…

Вечером, возвращаясь от Лапиных, он решил завернуть в клуб. Скамейки в зрительном зале были сдвинуты к стенке. Несколько пар девушек без устали кружились под радиолу, а парни, дымя папиросами, кучкой стояли в сторонке. Они похохатывали, награждая шутками танцующих, но сами выходить на круг не решались, то ли считали это занятие легковесным, то ли стеснялись.

Василий пригласил на танец сероглазую доярку, ту самую, которая интересовалась отношением медицины к поцелуям. Девушка, видимо, была польщена приглашением доктора и танцевала охотно.

— И так вот всегда — танцы? — спросил он.

— Конечно. А разве не интересно? — полюбопытствовала девушка.

— По-моему, совсем не интересно.

— Вы, городские, к театрам приучены, а нам и этого достаточно, к нам артисты не приезжают, замело снегом пути-дороги, мы теперь живем, как на острове…

Когда-то в городе Василий увлекался театром, не пропускал ни одного нового спектакля. Чтобы пополнить свой скудный студенческий бюджет, один сезон даже выступал на сцене статистом в массовках и был увлечен этой работой. В Федоровке он тосковал без театра, особенно теперь, в долгие зимние вечера. Не всегда по вечерам его вызывали в больницу, не каждый вечер встречался он с Татьяной и не каждый вечер хотелось проводить над книгой, у доктора были и другие желания…

Василий поблагодарил девушку за танец и вдруг увидел Татьяну.

— А я тебя ищу, — шепотом сказала она. — Нас приглашают в школу послушать новые пластинки.

— Или ты хочешь танцевать?

— Нет, нет, идем слушать пластинки.

В учительской собрались молодые педагоги. Учительница по географии опять спорила с математиком, доказывая, что во втором спутнике Земли, который будет вот-вот запущен, полетят люди.

— Уважаемая Жанна Сидоровна, мы ценим полет вашей фантазии, которая опережает возможности науки, однако вы не подумали о возвращении людей на Землю, — со снисходительной улыбкой говорил математик.

— Подумала! — горячилась учительница. — Они возвратятся!

— Каким путем? Вот вопрос!

Доспорить им не удалось: Татьяна поставила пластинку, и тихий девичий голос начал песню:

Василию нравилась эта задушевная и простая песенка о девичьей любви.

— Товарищи, я предлагаю послушать живой голос, пусть споет Жанна Мазур, — вызвался математик.

— С какой стати! Что вы выдумали! — запротестовала учительница.

Ее дружно стали упрашивать. Математик уверял, что у Жанны Мазур голос — явление редкое и что он, учитель математики, забывает все земное, когда слушает Жанну Сидоровну.

— Хорошо. Я исполню вам новую лирическую песенку о любви, — согласилась учительница.

— Других мы от вас не ждем, — вставил математик, пробуя струны гитары. По всей вероятности, ему был знаком репертуар певицы.

У Жанны Мазур оказался приятный чистый голос, удививший Василия. Он сперва недоверчиво отнесся к вокальным данным учительницы и вдруг заслушался, увлеченный незнакомой удивительно напевной песней. В песне говорилось о том, как девушка ждет над быстрой речкой любимого, как хочет она поведать ему и свою печаль, и свою радость. В песне говорилось о первой любви, о первой весне сердца…

Василий взглянул на Татьяну, и ему показалось — не Жанна Мазур, а Татьяна поет ему эту чудесную песню, не Жанна Мазур, а Татьяна рассказывает о первой весне…

Их взгляды встретились. В глазах Татьяны — больших и темных — искрилась едва уловимая улыбка. Она улыбалась ему, улыбалась и как бы говорила: слушай, слушай. Все, что поется в той песне, хочет сказать мое сердце тебе… Одному тебе…

«Да, да, Таня, я слышу, я все слышу, и сердцу хочется сложить новую, никому не знакомую песню и о моей любви, о моей первой весне… И она будет сложена. Верь, Танечка, будет, и только ты одна услышишь ее», — в мыслях отвечал он взгляду Татьяны.

Песня внезапно оборвалась, будто кто-то зажал рот певице. Увлеченный мысленным разговором с Татьяной, Василий даже не заметил, что случилось и почему математик бросился к Жанне Мазур.

— Жанна, а чем дело?

— Ничего, — грубовато ответила учительница. — Себя обманываем, да, обманываем… Поем, шутим, веселимся, а на самом деле тошно…

В учительской было так тихо, что отчетливо слышалось равнодушное тиканье стенных часов. За окном взвизгнул ветер, хлестнув по стеклам сыпучим снегом.

Василий чиркнул спичкой и задымил папиросой. Он враждебно покосился на Жанну Мазур — ее голос был теперь каким-то будничным, даже неприятным. Она только что увлекала напевным рассказом о первой весне и вдруг так грубо заговорила о какой-то сельской скуке…

— Да, конечно, живем невесело, — тихо молвила учительница младших классов, зябко кутаясь в пуховый платок.

— Ну что ж, давайте повоем вместе — тоска, скука, деревенская глушь, — сквозь зубы процедил Василий и обратился к математику. — Начинайте, Виктор Максимович.

— С точки зрения математики ничего веселого в нашей жизни нет, но слезы проливать, извините, глупо.

— Вообще, Жанна, ты сегодня какая-то невменяемая, — упрекнула Тобольцева. — Подумаешь, тоска. Да стыдно говорить о ней. Я, например, всю жизнь прожила в деревне — здесь родилась, здесь выросла и не жалуюсь.

— Ты привыкла, это твоя стихия.

— Жанна Сидоровна делит людей на две категории — на деревенских медведей и городских пуделей. Да, господа сельские интеллигенты, скучно живем — ни людям, ни себе. На танцы ходить стесняемся, в клубе сидим, как мумии, боимся улыбнуться, чтобы о нас плохо не подумали. А ведь в том же клубе можно и посмеяться и людей повеселить — и провести читательскую конференцию, и концерт устроить, и лекцию подготовить, и вечер вопросов и ответов. Между прочим, мы привыкли, чтобы артисты к нам приезжали, чтобы лекторов доставляли из Академии Наук СССР. А что мы делаем сами, мы — сельская интеллигенция? Людей лечим, детишек учим, но ведь за это нам платят деньги, а наше общественное лицо — где оно, это лицо? — строго спрашивал Василий.

Жанна Мазур вскочила с дивана. В глазах ее поблескивали гневные искорки.

— Благодарим, товарищ доктор, за урок политграмоты, — едко сказала она. — Не у всех, однако, такое народническое настроение, как у вас.

— Постой, Жанна, а при чем же тут народническое настроение? — вмешалась Тобольцева. — Между прочим, Василий Сергеевич хорошо, очень правильно говорит…

— Еще бы! Ты готова слушать каждое слово доктора, как божье откровение, — усмехнулась Жанна Мазур.

— Ну, знаешь, это глупо, — разозлилась Татьяна и захлопнула крышку радиолы.

В учительской воцарилось неловкое молчание. Каждый чувствовал себя чуточку виноватым в том, что произошло.

— Итак, подведем итог: начали за здравие, а кончили за упокой, — нарушил тишину математик. — Да ну вас ко всем чертям, товарищи! А если сказать откровенно, то в словах доктора можно уловить рациональное зерно. В самом деле, как-то оторванно мы живем, даже на концерты местной самодеятельности и то не ходим.

— Товарищи, нас вон сколько, и у каждого, наверное, найдется какой-нибудь талант, могли бы помочь сельской самодеятельности, — сказала учительница младших классов. — Ты, например, — обратилась она к Жанне Мазур, — разве не могла бы выступить, спеть в клубе?

— Жанне Сидоровне подайте сцену Кремлевского театра, — с ехидцей бросила Татьяна.

— Прошу считать меня отсутствующей, — огрызнулась Жанна и отошла к темному, чуть подернутому морозным узором окну.

— А действительно, товарищи, почему бы нам не принять самое живое участие в сельской самодеятельности, — поддержал Василий учительницу младших классов. — Виктор Максимович, как вы думаете?

Математик посматривал то на доктора, то на Жанну Мазур, и было заметно, что мысли его раздвоились, и он не знает, к какому берегу пристать. Но вдруг, ударив по струнам гитары, горячо произнес:

— Думаю, правильно! Можем поддержать сельскую самодеятельность, только, чур, никому не отказываться!

У Моргуна был заведен такой порядок: если кто-то из врачей приезжал по делам в Заречное, он требовал, чтобы каждый непременно заходил в больницу и побывал бы в рентгеновском кабинете, в лаборатории, а то и в операционной. Часто он просил Орловскую, чтобы та специально приглашала врачей на операции, — пусть, дескать, смотрят, учатся.

Нередко приезжал в Заречное Борис Михайлович. Зная порядок Моргуна, он не упускал случая и всякий раз наведывался в больницу.

Как-то Филипп Маркович поинтересовался, как, мол, поживает Федоровка.

— Как всегда — отлично! У доктора Донцова обнаружилась вторая специальность… Посмотрели бы вы, как он выступает на сцене… Он теперь больше в клубе, чем в операционной, и сестер потянул за собою в самодеятельность. Что поделаешь, увлечение… молодость… — говорил Борис Михайлович.

— Клуб — это хорошо, но больницу забывать не следовало бы доктору Донцову, — хмуро заметил Моргун.

— Да вы не беспокойтесь, Филипп Маркович, больные без помощи не остаются. Помните, я когда-то один справлялся…

Хотя нелегко было теперь ездить по району, — дороги занесло снегом, — но Моргун решил сегодня во что бы то ни стало пробиться в Федоровку. Надеясь на мастерство опытного шофера, он сидел сейчас в кабине санитарной машины, и беспокойные мысли упрямо бередили его сердце. Из головы не выходили слова Лапина: «Донцов больше занят клубом, чем операционной…»

По мнению Филиппа Марковича, именно сейчас, когда рискованно отправлять больных в районную больницу и не всегда из-за метелей можно воспользоваться санитарной авиацией, сельские врачи в глубинках должны работать еще вдумчивей и больше надеяться на свои силы.

В неоглядной степи даже при самом слабом ветре метет и метет неутомимая поземка. По дороге, видимо, недавно прошел трактор с тяжелым угольником, расчищая путь, но вслед за ним, как бы в насмешку, вырастали снова снежные гребни, и санитарная машина, сердито урча мотором, с трудом двигалась по сыпучему белому месиву.

— Ничего, Филипп Маркович, доедем, — успокаивал Моргуна сноровистый водитель.

Но не эта трудная дорога тревожила сейчас главного врача района. Он продолжал думать о словах Лапина, о Донцове и еще думал он о письмах, которые получил на днях. Письма обвиняли федоровского хирурга в грубости, в нечестном отношении к работе врача. Ничего не скажешь, обвинения серьезные, и Филипп Маркович не на шутку всполошился. Никогда прежде не получал он подобных писем, хотя в районе трудилось не мало врачей. Нужно было во всем разобраться и принять самые решительные меры. Да, да, самые решительные…

Моргун уже давно присматривался к Донцову, бывал у него на операциях, на амбулаторных приемах и ничего того, в чем обвиняли письма, не замечал. Больше того, федоровский хирург вызывал симпатию и рассудительностью, и заботливым отношением к больным, и разумной смелостью. Чего стоил, например, случай с шофером Кузнецовым — хирург выходил парня, и тот снова работает в Зареченской автоколонне.

Когда Моргун познакомил с письмами Орловскую, та возмутилась и с гневом бросила, что все эти письма — дикая ложь, что Донцов человек честный и порядочный.

«Да, да, честный и порядочный… А факты? Куда денешь факты, Галина Николаевна», — в мыслях спорил он сейчас с Орловской. А в письмах факты были…

Моргун всегда придерживался пословицы: «Нет дыма без огня». Значит, что-то есть, значит, где-то Донцов набедокурил.

…Борис Михайлович не ожидал в этот день начальства и, увидев районную санитарную машину, подкатившую к больнице, в первую минуту растерялся: что привело сюда Моргуна? Но, подавив растерянность, он выбежал на крыльцо и радушно встретил Филиппа Марковича, доложил о больничных делах и был немало удивлен, когда гость ни с того, ни с сего потребовал операционный журнал.

Моргун рассуждал приблизительно так: если хирург в самом деле больше занят художественной самодеятельностью и совсем забыл операционную, это очень легко выяснить по журналу.

В журнале оказались подробные записи о недавних оперативных вмешательствах. За последние две недели хирург произвел четыре операции, среди которых одна была сложной, полостной.

«Очень хорошо», — отметил про себя Моргун.

Но может быть, Донцов не бывает в стационаре, не проводит амбулаторные приемы? Однако и в историях болезней и в амбулаторных карточках он увидел короткие, понятные донцовские записи.

«Ложная тревога», — успокоил себя Филипп Маркович, и, бережно складывая в стопочку амбулаторные карточки, произнес:

— Артистом, говорите, стал Василий Сергеевич. Он что же там поет или пляшет?

Борис Михайлович настороженно присматривался к начальству, следил за каждым его жестом, за выражением лица, прислушивался к интонациям голоса, силясь понять, разобраться, с чем приехал и что думает гость. Ничего не заметив подозрительного, Лапин с усмешкой ответил:

— Комедии разыгрывает.

— Комедии? Ну что ж, по-моему, это хорошо. А вы, Борис Михайлович, в комедиях не участвуете?

Вопрос показался Лапину двусмысленным. Он снова окинул гостя настороженным взглядом и тихо сказал:

— Нет, Филипп Маркович, меня комедии не интересуют, я больше занят больницей. Сами знаете, у меня нет времени поднимать пыль на клубной сцене.

— Да, да, вы правы, больница — это главное, — согласился Моргун и, взвешивая на ладони толстый операционный журнал, продолжил: — А Василий Сергеевич, как видно, и там успевает и здесь. Это совсем хорошо. Человек он молодой…

Борис Михайлович сник, точно квелый стебелек от мороза. Ему теперь хотелось, чтобы Моргун побыстрее убрался из больницы, потому что видеть его, а тем более слушать подобные слова о Донцове было противно и больно. Борис Михайлович положил немало сил, чтобы окольными путями убедить начальство, что Донцов, увлеченный самодеятельностью, совсем забыл больницу. Но он не предполагал, что ради проверки его намеков Моргун приплетется по бездорожью в Федоровку и станет копаться в операционном журнале, потребует истории болезней.

— А что Василий Сергеевич и сейчас в клубе? — поинтересовался гость.

— Наверно.

— Пошлите кого-нибудь за ним.

Лапин распорядился, чтобы санитарка, тетя Даша, пригласила в больницу доктора Донцова.

Увидев Моргуна, тетя Даша приветливо поздоровалась, и сообщила: Василий Сергеевич уехал на вызов и вот-вот должен вернуться.

«Лапин, оказывается, не знает, чем заняты его подчиненные, — с осуждением отметил Филипп Маркович. — Интересно, а знает ли он о письмах?»

Моргун хотел было откровенно поговорить с Лапиным: так, мол, и так, получены письма, давайте разбираться вместе, но передумал. Когда он, как бы между прочим, стал интересоваться житьем-бытьем хирурга, Лапин, словно ожидавший удобного случая, с нарочитой скорбью сказал:

— Стряслась беда с Василием Сергеевичем. Я уж все думки передумал, не знаю, как и чем помочь ему. Дернул же его лукавый поухаживать за учительницей, дочерью председателя колхоза Татьяной Семеновной. Вы ее знаете — симпатичная девушка, но, как на грех, у этой симпатичной девушки не менее симпатичный жених — наш сельский председатель Антонов. Вмешался, конечно, сам глава семейства, а вы знаете, какой Семен Яковлевич — человек крутой, горячий и вдобавок дружил крепко с родителем Антонова, можно сказать, свои они с Дмитрием Дмитриевичем и намерения там серьезные. Тобольцев, конечно, нашему доктору от ворот поворот, дескать, не в свои сани не садись, чужому счастью не мешай. Тут бы Василию Сергеевичу и отойти, а он за свое… Я уж советовал ему по-дружески: брось ты эту грязную возню в соперники, не к лицу это интеллигентному человеку, кандидату в члены партии, а он опять за свое — не отойду. Теперь понимаете, какая ситуация получается…

Рассказ Лапина не на шутку встревожил Филиппа Марковича. Да, действительно ситуация неприятная, и хотя в жизни часто встречаются подобные истории, но Моргуну показалось, что он сейчас нащупал тоненькую ниточку для разгадки источника обвинительных писем! Антонов! Впрочем, нет, он хорошо знал Антонова, они встречались на исполкоме, на районных партийных конференциях, и здесь, в Федоровке, у Антонова светлая голова…

Но разве не бывает так, что даже самые светлые головы туманит ревность?

«К сожалению, бывает. Люди есть люди», — горько раздумывал Моргун.

А Лапин, каким-то своим чутьем угадав, что попал в точку, продолжал напевать:

— Антонов грозит Донцову, Донцов Антонову, а от этого страдает наше общее дело, нарушены нормальные отношения сельского Совета с больницей. Но главное — нет покоя Василию Сергеевичу. Крепится он, вида не подает, но я-то сердцем друга чувствую — тяжело ему здесь. Председатель колхоза волком смотрит, о председателе Совета и говорить не приходится… А тут еще среди населения нехорошая молва пошла, народ, известно, за Тобольцева да за Антонова руку тянет…

— Ну а сама Тобольцева? Как она? — живо спрашивал Моргун.

Борис Михайлович махнул рукой.

— Каждой женщине приятно, если за ней ухаживают. Но дело не в Татьяне Семеновне. Если по-человечески прикинуть, ох, тяжеловато работать Василию Сергеевичу в Федоровке, — вздохнул Лапин.

Их дальнейшему разговору помешал голос Василия:

— Тетя Даша, носилки!

Моргун вышел в коридор. Тетя Даша спешила к выходу с носилками, а через минуту в амбулаторию внесли завернутого в тулуп человека.

Василий отряхнул от снега белые фетровые бурки, обшитые желтой кожей, торопливо снял пальто, заиндевелую на морозе шапку-ушанку и только теперь увидел Моргуна. Он даже не успел поздороваться, как тот коротко спросил:

— Что?

— Кажется, тяжелый случай крупозного воспаления легких, — доложил Василий и распорядился, чтобы больного раздели и положили в третью палату.

— Откуда?

— С зимовки. В Ташлинке зимует колхозная отара овец. Возмутительно: человек заболел пять дней тому назад и лежал без помощи. Спрашиваю у старшего чабана, почему не сообщили в больницу? А тот ответил мне: «Моя мал-мала сама лечила, моя чаем поила, водкой растирала», — говорил Василий, надевая халат.

Через несколько минут в третьей палате собрались Василий, Моргун, Лапин, Корней Лукич и дежурная сестра Вера Богатырева. Старик фельдшер положил на стол чистый бланк истории болезни, чтобы тут же заполнить и отметить назначения врача.

Вооружившись фонендоскопом, Василий выслушал сердце, легкие чабана, сосчитал пульс. Моргун тоже извлек из кармана врачебные принадлежности, с которыми никогда не расставался, и стал внимательно обследовать больного.

— Кажется вы правы, Василий Сергеевич, — подтвердил он диагноз доктора.

Когда врачи вернулись в лапинский кабинет, Моргун строго сказал:

— Очень поздняя госпитализация. На пятый день с воспалением легких — это никуда не годится.

— Не наша вина, Филипп Маркович, — поспешил оправдаться Лапин. — Вы сами видите, больной поздно обратился за помощью. — И Донцову: — Не забудь отметить это в истории болезни.

— А по-моему, и наша вина есть, — возразил Василий. — Я, например, до сегодняшнего случая даже не знал, где находится эта зимовка, а таких зимовок у нас несколько, и на каждой живут люди…

В глазах у Бориса Михайловича вспыхнули колючие злые огоньки. Он сердито хрустнул пальцами, окинул доктора злобным взглядом, как бы говоря: ну зачем ты все это говоришь в присутствии Моргуна…

— Так и человека потерять недолго, — продолжал Василий.

— Вот вам, Борис Михайлович, еще один случай, который подтверждает, что активное выявление больных не налажено, — уколол Моргун главврача.

— Так ведь зимовка эта у черта на куличках, — отвечал Борис Михайлович. — С руководителей колхоза спрашивайте.

— И с них спросим.

— А мне кажется, нужно хотя бы один раз в неделю объезжать эти зимовки, проводить беседы с животноводами, чтобы немедленно сигнализировали о больных, — предложил Василий.

«Ну хорошо, хорошо, ты у меня теперь сам будешь каждую неделю ездить по зимовкам и не вздумай пенять на погоду или на бездорожье», — мысленно пригрозил Борис Михайлович доктору.

— Да, да, Василий Сергеевич, вы правы, нужно посещать зимовки, — одобрительно соглашался Моргун.

Было у него и еще одно дело к федоровским врачам: в конце января состоится областной съезд участковых сельских врачей. Зареченский район должен выделить одного докладчика. Когда он сказал об этом, глаза Бориса Михайловича лихорадочно заблестели, и в них можно было прочесть: «Я могу выступить с докладом, лучшей кандидатуры не найти во всем районе…»

Перед взором Бориса Михайловича всплыла сцена в колонном зале Дома Советов, трибуна с микрофонами, с графином воды.

«Слово для доклада предоставляется главному врачу федоровской больницы товарищу Лапину», — объявляет председательствующий, и Борис Михайлович с бодрой непринужденностью направляется к трибуне.

«Это о нем писали в «Медицинском вестнике».

«Его сразу можно узнать по портрету», — слышит он шепот в зале и снисходительно ждет, когда смолкнут аплодисменты… Но голос Моргуна возвратил его к действительности.

— Как вы думаете, кто мог бы выступить с докладом? — спросил он у врачей.

— Вы начальство, Филипп Маркович, вам лучше знать, — с елейной улыбочкой проговорил Лапин.

— Василий Сергеевич, а что, если мы поручим вам? — неожиданно спросил Моргун.

Борис Михайлович позеленел от злости. Почему Донцову, а не ему? Разве не главный врач руководит всей больничной жизнью? И вообще, что представляет из себя Донцов и почему Моргун цепляется за него?

— Не знаю, Филипп Маркович, сумею ли, — возразил Василий. — Докладчиком должен быть более опытный товарищ, а я новичок.

— Совершенно верно! — торопливо подхватил Борис Михайлович. — Доклад — дело серьезное, и его нужно поручить опытному врачу, который не первый год работает в сельской больнице и знает всю подноготную нашей жизни.

— Мы советовались с Орловской, она тоже поддерживает вашу кандидатуру, Василий Сергеевич, — продолжал Моргун, не обращая внимания на слова Лапина.

И Борис Михайлович, обладавший удивительной способностью на глазах перестраиваться, с деланной непринужденностью проговорил, обращаясь к Василию:

— Соглашайся, дружище, доклад ты сделаешь отличный. — И Моргуну: — Мы, Филипп Маркович, доклад подготовим вместе.

— Я так и думал, — обрадовался тот.

Борис Михайлович сослался на какие-то дела и ушел из кабинета. Ему было тошно слушать разговор Моргуна с Донцовым о докладе.

— Тема приблизительно такая: «Хирургическая помощь в условиях сельской больницы». Думаю, что те сто четыре операции, которые произвели вы в больнице, могут быть отличным материалом для содержательного доклада, — говорил Филипп Маркович.

Вдвоем они листали операционный журнал, копались в историях болезней, подбирая характерные факты.

У Василия чуть ли не с первого знакомства появилось к Моргуну теплое чувство уважения. Филипп Маркович порою бывал резковат и прямолинеен, без стеснения мог отчитать за промах, иногда даже повышал голос, но не копался в мелочах и не придирался попусту. Он был хозяином своего слова: уж если пообещал, непременно исполнял свое обещание.

Просматривая историю болезни шофера Кузнецова, Моргун как бы между прочим полюбопытствовал:

— Как ваша самодеятельность?

Василий настороженно взглянул на собеседника, силясь разгадать, с какой целью тот интересуется самодеятельностью — одобряет его участие в ней или, наоборот, подобно Лапину, считает, что драмкружок — это непростительная трата врачебного времени.

— Не мешает, — хмуро отозвался он.

— Да не об этом я, — отмахнулся Моргун. — Думаете, пригрожу начальственным перстом, дескать, каждый сверчок знай свой шесток? Нет, Василий Сергеевич, наоборот, очень хорошо, что вы живете жизнью села, не отрываетесь от этой жизни. Говорят, вы комедию готовите? Если не секрет, расскажите.

— Мы ставим смешной водевиль о том, как некоторые сельские люди, пожив годок, другой в большом городе, нахватаются всякой «культуры», а потом, приехав в родное село, всему удивляются, позабыв, как растет капуста. Роль такой горе-горожанки исполняет учительница Тобольцева, а ее жениха-стилягу изображаю я. Между прочим, Тобольцева очень хороша в этой роли, — с воодушевлением рассказывал Василий. Он говорил о самодеятельности с таким увлечением, будто она теперь заполнила всю его жизнь.

— А как вам удается роль жениха Тобольцевой? — с лукавой заинтересованностью спросил Моргун.

Василий стушевался, понимая, что собеседник задал вопрос не случайно.

— Вы уже знаете, — смущенно обронил он и, в упор глядя на Моргуна, откровенно признался. — Скрывать не стану. Женихом Тобольцевой себя не считаю, но люблю ее, люблю по-настоящему…

— Любовь — это счастье, но я слышал другое, будто у вас тернии на сердечном пути, — озабоченно продолжал Моргун.

— К сожалению, без этого не бывает…

«Эх, Донцов, Донцов, хороший ты человек, не глупый парень, а дернул же тебя лукавый увлечься Тобольцевой, наживешь ты себе неприятности», — с огорчением раздумывал Моргун.

В эти дни у Василия был каждый час на учете: после пятиминутки — утренний обход в стационаре, днем — амбулаторный прием, вечером — репетиция в клубе, а потом дома до глубокой ночи подготовка к докладу. Иногда его распорядок нарушался самым неожиданным образом: то нужно было делать срочную операцию, то спешить на вызов. Он думал, что, видя такое положение, на помощь придет Борис Михайлович.

Лапин когда-то клялся Моргуну, что доклад они с Донцовым будут готовить вместе, но стоило только Василию обратиться к нему за помощью или советом, у Бориса Михайловича всегда находились неотложные дела, и он вежливо говорил:

— Завтра, дружище, подзаймемся, а сегодня, извини, минутки свободной нет.

Не всегда Василию удавалось бывать на репетициях, и в драмкружке уже начинали ворчать на недисциплинированного доктора, который то опаздывал, то совсем не являлся. В прошлый раз, например, только собрался он идти в клуб, а Борис Михайлович ему:

— Давай-ка, дружище, проедем по зимовкам. Ты поезжай в Ташлинку, а я отправлюсь в Нижнюю Вязовку. Посмотри, как там животноводы.

— Я не могу: у меня репетиция, — возразил Василий.

— Репетиция? Что же ты мне раньше не сказал? Можно было бы съездить вчера. Как нехорошо получилось, а ехать нужно, дружище. Сам понимаешь — Моргун потребует отчет. Надо учесть и другое — завтра партийное собрание, может быть, выступать придется, так что мы должны быть во всеоружии. Поезжай, дружище, лошадка ждет тебя…

И Василий поехал. Репетиция — репетицией, а работа все-таки — главное.

Сегодня в больницу позвонили по телефону — просят врача, а Василию, как на грех, нужно было спешить в клуб. Бросился он к Лапину, чтобы тот поехал на вызов, но ни в больнице, ни дома Бориса Михайловича не оказалось.

— Чего убиваетесь, Василий Сергеевич. Съезжу я сейчас, и дело с концом, — вызвался Корней Лукич.

— Только, пожалуйста, сразу позвоните мне, что там такое. Я буду в клубе, — попросил Василий.

Корней Лукич запряг лошадку и только было выехал за ворота — навстречу главврач.

— Куда это вы? На вызов? Товарищ Глыбин, я вас уже предупреждал: не фельдшерское это дело. Больных на дому обслуживает врач.

— Ну что ж, садитесь, вместе съездим, — с легкой иронией предложил старый фельдшер.

— С Донцовым поедете.

— А по-моему, чем кивать на другого, уж лучше самому. На душе спокойнее будет, — опять иронически молвил Корней Лукич.

— Распрягайте лошадь и занимайтесь своим делом! — повысил голос Борис Михайлович.

— Вы на меня, Борис Михайлович, не кричите, слава богу, я пережил в этой больнице десять главных врачей, будет на моем веку и одиннадцатый.

Корней Лукич дернул вожжами, и послушная Молния бодрой рысцой двинулась в путь.

Лапин чертыхнулся по адресу старого фельдшера, сжал кулаки. Ему хотелось догнать Глыбина и вышвырнуть его из санок. Он даже застонал, чувствуя свое бессилие… А что поделаешь с этим Глыбиным? Объявить выговор? Да разве доймешь его выговорами… Отстранить от работы и позвонить Моргуну — снят, дескать, за невыполнение распоряжений, но Моргун опять скажет: «Не торопитесь. Приеду, разберусь…» Вот это «разберусь» всегда бросало Бориса Михайловича в лютый гнев. Он знал, что Моргун считает Глыбина ветераном здравоохранения и намерен представить старого фельдшера к правительственной награде за долголетнюю работу в сельской больнице. А ему, Лапину, осточертел этот непокорный и ершистый ветеран, который вел себя независимо и гордо, как хозяин, и мнения свои высказывал открыто.

«Ну, погоди, погоди, доберусь я до тебя», — грозил главврач.

К новогоднему концерту в кружке готовились увлеченно. Жанна Мазур даже на переменах в учительской говорила о предстоящем концерте. Впрочем, говорили о нем всюду: и в правлении колхоза, и в сельском Совете, и в конторе МТС, и даже в домах колхозников. На репетиции стекалось столько любопытных зрителей, что приходилось упрашивать их запастись терпением и не мешать артистам.

Завернувший однажды в клуб Корней Лукич не ушел до конца репетиции, а потом говорил Василию:

— Вот ведь сколько талантов кроется в народе, и плясуны, и певцы, ничего не скажешь — молодцы!

Как-то возвращаясь домой после репетиции, Татьяна повторила Василию опасения Антонова, что доктора могут вызвать с концерта на срочную операцию.

— Типун тебе на язык, Танечка! — замахал руками Василий.

— Но ведь может такое случиться?

— Может… Но будем надеяться, не случится.

— И когда вы, доктора, ликвидируете все болезни, чтобы жил человек, не боясь всяких тифов, гриппа, гипертонии, а врачей не вызывали по вечерам в больницу, — полушутя заметила Татьяна.

— Далеко шагаешь, Танечка, очень далеко.

— Фантазирую о невозможном?

— Наоборот! Наступит такое время. Наша наука саженными шагами идет вперед. Когда-то даже великий Пирогов, боялся, например, вскрывать брюшную полость, а сейчас в любой сельской больнице вскрывают и не страшатся за судьбу человека. А представь себе, что будет через пятьдесят, через сто лет: люди забудут о многих болезнях, которые еще уносят миллионы молодых жизней. Будут ликвидированы инфекции, врачи найдут способы лечения всех заболеваний сердца, нервной системы, овладеют методикой пересадки тканей и целых органов. Пересадка станет такой же обыденной вещью, как переливание крови. Возможности медицины беспредельны. Представь себе Федоровку в 1999 году… Работает здесь молодой врач-хирург…

— И ходит он зимним вечером по улице с учительницей, — вставила Татьяна.

— Вполне возможно, ходит вечером с учительницей, шепчет ей что-то… — Василий обнял Татьяну, но та, смеясь, выскользнула из его объятий.

— Однако твой хирург 1999 года не отличается скромностью…

— Но он будет отличаться другим: знаниями! Случись, предположим, в поле на уборочной авария с атомным вертолетом-зерновозом, пилот ранен тяжело, а по-нашему просто убит. У врача в кабинете зажигается красная лампочка — несчастный случай! Врач включает телевизор и видит, где и что произошло. Через минуту-другую пострадавший уже в операционной. Операционная Федоровской больницы — это уже не наша комнатка с допотопным операционным столом, нет, это — целая медико-физическая лаборатория. Здесь искусственные легкие, искусственное сердце. Врач-хирург настраивает аппаратуру, следит за показаниями приборов, а вместо него работает автомат-хирург…

— А что же остается на долю человека-хирурга?

— Руководить автоматом, давать задания. Человеку работы хватит. Мне иногда думается: люди забудут о войнах, наступит великий мир на земле, и только у врача никогда не будет примирения с болезнью.

Татьяна остановилась, пристально взглянула на Василия.

— Никогда не будет примирения, — тихо повторила она. — Это очень хорошо сказано. Но не только у врача, у педагога тоже не будет примирения с неученостью, и даже когда наступит тот великий мир, все-таки нужно учить малышей и письму, и чтению…

— Да, да, Танечка, видишь, как сходны наши профессии, — с радостью подтвердил Василий.

Новогодний концерт в разгаре. Зал сельского клуба не мог вместить всех зрителей, и они толпились в раскрытых дверях, самые предприимчивые и непритязательные расселись прямо на полу перед сценой, и, задрав головы, увлеченно следили за игрой артистов. Каждого исполнителя федоровцы награждали взрывом аплодисментов и одобрительными возгласами.

Грушко и Тобольцев, по-праздничному разодетые, сидели с женами во втором ряду. Тобольцев с горделивой улыбкой поглядывал на соседа и порою вполголоса замечал:

— Хоть недешево обошелся мне этот концерт, но молодцы! Настоящие артисты!

Лукаво посмеиваясь, Грушко соглашался:

— Да, да, молодцы, только, видишь, клуб маловат.

— Чувствую, куда клонишь. На дворец подбиваешь.

— А что? Пора бы уже подумать о колхозном Дворце культуры, или силенок не хватит?

— Силенок хватит, — храбрился сейчас Тобольцев, чувствуя себя именинником. Добрая, чуть горделивая улыбка не угасала на его лице даже тогда, как вышли на сцену четыре доярки, нарядные, в широких ситцевых сарафанах, и лихо исполнили частушки на местные темы. Не забыли они продернуть и председателя колхоза.

Зал отвечал на острые слова частушек дружным смехом.

— Вот озорницы, — смеялся Тобольцев, толкая локтем соседа.

— Промывают твои косточки.

— Погоди, и до твоих доберутся, — весело откликнулся Тобольцев.

Словом, настроение у него было приподнятое, праздничное, и вдруг он недовольно сдвинул широкие с проседью брови, сердито нахмурился, увидев на сцене Татьяну, доктора и Антонова. Он смутно разбирал, о чем они говорили, но даже само появление их на сцене втроем показалось ему оскорбительным.

«Да что они, с ума спятили… На посмешище вышли… И без того все люди знают…» — с гневом думал Тобольцев. Если в зале вспыхивал смех, ему чудилось, будто смеются над ним, отцом Татьяны, над Антоновым, который говорил на сцене о любви Тане, а Таня, увлеченная доктором, дерзила Антонову…

— Как в настоящем театре, — восхищался Грушко, не замечая перемены настроения соседа.

«Как в жизни», — хотел было ответить Тобольцев. Ему казалось, что все обращают на него внимание и ехидно хихикают…

— Ты посмотри, Таня-то, Таня с Василием Сергеевичем, — смеясь, говорил ему Грушко.

Тобольцев промолчал. Задыхаясь от негодования, он смотрел на сцену слепыми глазами и совсем не обращал внимания на содержание водевиля. Он покосился на жену. Варвара Платоновна до слез хохотала.

«Смеешься, мать? Смейся, смейся, как бы потом не пришлось плакать», — пронеслось в голове Тобольцева.

Во время небольшого перерыва, ни к кому не обращаясь, он сказал:

— Что-то голова разболелась, выйду на свежий воздух.

— Сейчас начнется, — попробовал удержать его Грушко.

Тобольцев демонстративно встал и направился к выходу.

Концерт продолжался своим чередом. Подходил к концу водевиль.

— Можешь ли ты простить меня, любимый? Я ошибалась, я была ослеплена, а теперь как будто прозрела, — произнесла Татьяна заученную фразу и бросилась к партнеру.

По тексту Антонов должен был сказать: «Я очень рад», но вместо этих слов он с жаром выпалил:

— Да, да, я знаю, ты ошибаешься, ты ослеплена, но придет время и ты действительно прозреешь!

Увлеченные зрители, ничего не замечая, дружно аплодировали, а Татьяна отступила на шаг от Антонова, не зная, что делать, но пришел на выручку занавес.

— Знаешь, Дмитрий, это безобразие! Кому нужна была твоя отсебятина! — с возмущением бросила Татьяна.

За кулисами Василий набросился на Антонова:

— На сцене исполнитель должен соблюдать дисциплину! В тексте пьесы вашей последней реплики не было!

— В сердце она у меня. Понимаете, доктор, в сердце, — не выдержал Антонов.

— Зрителям нет дела до вашего сердца. Вы исполняли роль, а значит, будьте добры относиться к ней добросовестно.

— Вы обвиняете меня в недобросовестности? — сквозь зубы спросил Антонов и шагнул к Василию. В глазах у него поблескивали недобрые искорки, под кожей чуть подкрашенных гримом щек вздулись тугие бугры желваков. Он, Антонов, долго молчал, долго крепился, но сейчас почувствовал такую злость на этого удачливого доктора, что жестко бросил:

— Я вам по-хорошему говорил, доктор, она вашей не будет. Оставьте ее в покое. Вы здесь человек случайный, временный…

Антонов схватил графин, глотнул холодной воды и, видимо, немного успокоившись, тихо сказал:

— Мне кажется, вы поймете меня…

Жанну Мазур долго не отпускали со сцены. Вместо двух она исполнила четыре песни, а кто-то требовательно кричал «бис», и не умолкали аплодисменты. Счастливая и взволнованная, она готова была петь хоть до утра.

— Ой, товарищи, как хорошо! Я не думала, что у нас, в Федоровке, все такие хорошие и умеют ценить песни, — возбужденно говорила за кулисами Жанна Мазур.

— В деревенской глуши и вдруг обнаружились ценители песен? Этого не может быть, — шутливо усомнилась Татьяна.

— Не будь злопамятной, Танечка, — погрозила ей Жанна.

— Товарищи, разрешите засвидетельствовать факт перевоспитания Жанны Сидоровны, — заявил учитель математики, и она впервые не стала спорить с ним…

После концерта Василий и Татьяна возвращались из клуба. Еще раньше она убедила его, что Новый год они должны встретить вместе в семейном кругу. Василий согласился, но сейчас, после неприятной стычки с Антоновым, после демонстративного ухода Тобольцева с концерта (Василий видел это), ему не хотелось идти в дом Тани. Вполне возможно, что туда придет Антонов, конечно придет, и зачем садиться за стол, где тебе не рады, где в твою сторону будут бросать косые взгляды? Не лучше ли подхватить Таню и уйти с ней к себе домой. У Ивановны найдется закуска, в шкафчике на кухне хранится бутылка вина — ну чем не праздник!

У калитки Василий остановился.

— Ты что? — встревожилась Татьяна.

— Может быть, пойдем в другое место, — осторожно сказал он.

— Глупости, Вася, да, да, глупости! Мы с тобой можем пойти куда угодно и пойдем, к нам пойдем. Отца боишься? И напрасно, напрасно, глупенький. Я теперь никого не боюсь, никого. Я люблю тебя, на всю жизнь люблю. А кто может помешать нашей любви? Кто?

— Никто! Идем. — И Василий решительно толкнул плечом калитку.

На днях Василий положил в стационар колхозницу с неясным заболеванием: та жаловалась на упорные головные боли и бессонницу. Василий видел: по ночам она глаз не смыкала, об этом же докладывали сестры на пятиминутках. Он прочел чуть ля не весь учебник нервных болезней, но разгадку болезни там не нашел.

Сегодня федоровские самодеятельные артисты ехали в Заречное на районный смотр. Пользуясь этой поездкой, Василий решил взять с собой больную женщину, чтобы показать ее в райбольнице невропатологу.

Увидев, как доктор, бережно поддерживая пациентку, подошел к машине, а потом заботливо усадил ее в кабину, Татьяна пошутила:

— Боюсь, как бы ты не спутал меня на сцене с больной и не спросил бы вместо «На что вы рассчитываете?» — «На что вы жалуетесь?»

— Тебя, Танюша, я не спутаю с тысячью больных и миллионом здоровых женщин, для меня ты — неповторимая.

— Знаю, после концерта побежишь к Орловской на операцию и даже не вспомнишь о «неповторимой».

— Вспомню, Танюша, обязательно вспомню… и побегу на операцию, и ты не будешь сердиться…

Кончалась погрузка декораций. У машин толпились любопытные федоровцы, напутствуя своих артистов, они желали им успеха, просили не посрамить чести родного колхоза и без первого места домой не возвращаться.

Подошли Грушко с Тобольцевым.

Протянув руку Василию, Грушко сказал:

— Вся надежда на ваш драматический. — И Тобольцеву: — Как думаешь, Семен Яковлевич, не подведут артисты?

Председатель буркнул под нос что-то похожее на «не должны» и, делая вид, будто очень заинтересован, как уложена декорация, отошел к машине подальше от доктора. Тобольцев по-прежнему относился к Донцову с неприязнью. Когда Грушко попытался уговорить его, дескать смени гнев на милость, Тобольцев, хмурясь, отмалчивался и думал: «Погоди, вырастишь дочь, потом поймешь, каково отцовскому сердцу, если с тобой не считаются…»

А ведь Татьяна почти не считалась с мнением отца. А кто виноват? Доктор! Да, да, тот самый доктор, о котором поговаривают, будто он к продавщице вхож… Тобольцев как-то по-отцовски пробовал сказать об этом дочери… Куда там! Слушать не захотела. «Вранье! Шантаж!» — кричала она. Ну, хорошо, пусть вранье, люди порой любят позлословить, но как ведет себя доктор? Гордец, право слово, гордец… Антонова, например, слушать приятно, у того и намерения серьезные, и планы солидные — дом задумал построить, лесу привез, о свадьбе помышляет, как положено… А доктор? Доктор с ним, отцом Татьяны, даже не поговорил по-человечески, ни разу даже не намекнул — хочу, мол, открыть свою душу… давайте, мол, рассудим, о дальнейшей жизни подумаем, чтобы все по закону. Какой там закон! Того и гляди придет он с Татьяной и объявит: мы зарегистрировались… Ну, а ты, отец, сам поговорил с ним? Обмолвился добрым словом? То-то и оно, не поговорил, все дулся, да требования докторские отвергал, да покрикивал…

Конечно, Грушко прав: Донцов человек деятельный. И за доярку Никитину доктор тогда правильно заступился. Выздоровела девка и опять впереди всех идет. Или взять эту самодеятельность. Совсем было захирела, а доктор и учителя взялись, взбудоражили всех и вот едут сейчас на районный смотр отстаивать честь колхоза…

Так думал Тобольцев, озабоченный судьбой дочери, а дочь стояла неподалеку с доктором и звонко хохотала над чем-то.

«А может, не мешать им? От судьбы ведь не уйдешь и суженого не объедешь, может, действительно любят они… Не буду мешать», — впервые сказал себе Тобольцев.

В доме Лапиных разлад.

Лариса Федоровна назойливо ныла:

— Дожили… Сбереженные деньги транжирим, нищими останемся. — Сменив тон, докторша упрямо наступала: — Да какой ты мужчина, какой ты член партии, если не можешь справиться с Донцовым! Вот брошу все и уеду, чем заживо гнить в этой дыре, — с угрозой продолжала она и, чтобы окончательно сломить мужа, добавляла: — Стыдно выйти на улицу, кругом только и слышно «Василий Сергеевич, Василий Сергеевич…» и прут ему курочек, уточек, баранчиков, а тебе кукиш с маслом!

Борис Михайлович виновато ежился и молча сносил эти колкие упреки. Да и что он мог возразить ей?

— Действовать нужно! — уже в который раз убеждала жена.

Действовать? А как? Разве он, Лапин, сидел сложа руки? Нет, он действовал, он пустил в ход самое, по его мнению, безотказное оружие, а какой толк?

«Может быть, Грушко пришла какая-нибудь бумажка насчет Донцова», — подумал Борис Михайлович. Он знал: что-то должно прийти, не может быть, чтобы выстрелы остались безответными.

Борис Михайлович решил наведаться в дом к секретарю партийной организации, кстати, у того прихворнула мать, и визит врача не вызовет никаких подозрений.

Грушко оказался дома. Он радушно встретил доктора и, помогая ему снять пальто, говорил:

— Напрасно побеспокоились, Борис Михайлович, вчера был Василий Сергеевич, у мамы ничего особенного, простыла немножко.

…Втянув голову в поднятый каракулевый воротник, Борис Михайлович плелся по бесконечно длинной сельской улице. Под ногами тонко и надоедливо повизгивал упругий, охваченный крепким морозом снег. Колючий степной ветер выдавливал слезу. Борис Михайлович с какой-то непоборимой тоской поглядывал из воротника на деревенские избы, выстроившиеся по-солдатски в ряд. С нахлобученными белыми шапками крыш избы казались маленькими, прижатыми к сугробам тяжестью чуть розоватого предвечернего неба, и они в недоумении смотрели на доктора своими замерзшими окнами, точно спрашивали: «Что с вами случилось, Борис Михайлович?»

Посредине улицы ватага ребятишек, вооруженных крючковатыми палками-клюшками, отчаянно гоняла черный мяч. Игра была азартной и шумной, слышались звонкие разгоряченные ребячьи голоса и удары клюшек по мячу.

Борис Михайлович сторонкой обошел ребятишек. Он досадовал, что напрасно сходил к Грушко: у того не оказалось никаких бумаг, касающихся Донцова.

Проходя мимо правления колхоза, Лапин заметил ранний свет в окнах председательского кабинета и решил на минутку завернуть к Тобольцеву.

— За каждого ягненка головой отвечаете, учтите это! — говорил Тобольцев колхозному чабану Кадырову, тому самому Кадырову, которого Донцов привозил когда-то с зимовки с воспалением легких.

— Понятна, Семен Яковлевич, понятна. Все будут живы. Не дадим умирать, — уверял чабан.

Тобольцев кивком головы указал Борису Михайловичу на стул, дескать, подождите минутку, пока я закончу этот деловой разговор.

Когда чабан и зоотехник удалились, председатель со вздохом сказал гостю:

— Ждем массовый окот овец. Эх, наступают деньки, — но не жалоба на эти «деньки», а радость слышалась в голосе Тобольцева.

— Похоже, буранчик собирается, — без всякой связи молвил Борис Михайлович, чтобы как-то поддержать разговор и отвлечь собеседника от скучных дел.

— Верно, похоже, Борис Михайлович, барометр падает. Как там наши артисты, — забеспокоился Тобольцев. Он вызвал по телефону зареченский Дом культуры. — Зиновий Макарович? Да, да, я, Тобольцев. Как там наши артисты? Приехали? Ну спасибо, обрадовал! Никто не обморозился? Отлично. До свиданья. Желаю удачи. — Он положил трубку и с облегчением сказал: — Доехали благополучно. Ну, посмешит ваш доктор зареченскую публику.

— Да, да, посмешит, — угрюмо подтвердил Борис Михайлович.

— Между прочим, я сперва здорово-таки на вашего доктора косился, а нынче подумал, подумал, да шут с ними.

— Вы имеете в виду ухаживания доктора за Татьяной Семеновной?

— Вот именно. Дружат, что поделаешь.

— Да, конечно, дружба — дело хорошее. Только сами знаете, Семен Яковлевич, не вечна она, как и все на земле.

— Я вас не понимаю.

— А что тут понимать, все ясно: Донцову скучно в деревенской глуши, вот и ищет утешение. Известное дело, городская невеста далеко — не каждый раз поедешь к ней, — говоря это, Борис Михайлович в щелочки глаз, как в замочную скважину, наблюдал за Тобольцевым.

Тот сразу помрачнел, глаза его потемнели, широкие брови сурово сдвинулись над переносьем. Он забарабанил пальцами по столу. Слова Лапина внесли в сердце Тобольцева тревогу, смятение.

— Борис Михайлович, мы люди свои, знаете мое отношение к вам, вы мне начистоту расскажите о Донцове.

— Что вы, что вы, Семен Яковлевич, — замахал руками Лапин. — Терпеть не могу сплетен.

— Не в сплетнях дело, правду хочу знать, чтобы оградить дочь от неприятностей.

Не жалея красок, Борис Михайлович без труда убедил собеседника, что Донцов только о том и думает, как бы обмануть умницу Татьяну Семеновну, что есть у него в городе невеста, к которой он отправился в гости и, быть может, навсегда.

Концерт самодеятельности кончился часам к двенадцати ночи. Возвращаться домой в такую пору было рискованно (на улице чуть буранило), и федоровцы решили заночевать в райцентре. Хотя они уступили первое место целинному совхозу, но у всех настроение было приподнятым, потому что выступили на районной сцене вполне прилично и заработали добрую дюжину похвальных грамот.

Шумной гурьбой федоровцы ввалились в гостиницу, но мест для всех не хватило. Было решено устроить девушек по комнатам, а мужчинам расположиться по походному, кто как сумеет.

— Я, пожалуй, заночую в больнице, она здесь рядом, — сказал Василий Татьяне.

— С тайной мыслью ночью поработать в операционной?

— Ты очень догадлива. Завтра утром я приду к тебе.

— Только не очень рано.

Утром Василий и Татьяна отправились по магазинам. Ей было нужно кое-что купить и для себя и для школы.

Проходя мимо загса, Василий остановил Татьяну и лукаво спросил:

— Может, сюда зайдем?

Она смущенно улыбнулась, схватила его за руку и утащила прочь.

— Был удобный момент. Сегодня приехали бы и сразу к тебе домой: так и так, дорогие родители, просим благословить и поздравить, закон соблюли… Представляю, что было бы с широкими бровями Семена Яковлевича… — смеясь говорил Василий.

— Представь себе, ничего не было бы, — с неожиданной серьезностью заявила Татьяна.

— Ты уверена?

— Да, я могу сказать больше… Впрочем нет…

— Танюша, не терзай, скажи.

— Как только купим все, что нужно, тогда скажу.

— В таком случае, я готов подарить тебе все зареченские магазины с движимым и недвижимым имуществом.

Они смеялись, шутили, подтрунивали друг над другом, чувствуя себя по-настоящему счастливыми. Татьяне было приятно ходить с ним по магазинам, спрашивать совета, возражать.

— Танюша, видишь?

— Что?

— Детское приданое, — пеленочки, распашоночки…

Татьяна покраснела от неловкости и дернула его за руку. Ей казалось, что все покупатели обращают на них внимание, а продавщица, полная, румяная женщина в синем халате, как-то странно улыбнулась.

— Ты невыносимый, — упрекнула его на улице Татьяна, — разве можно об этом говорить в магазине при людях…

— А почему нельзя? Можно, — хохотал он.

— Тебе смешно? Наверное, все врачи такие: нет у них скромности и стеснения.

— Танюша, отныне я воплощение скромности и стеснения, только скажи, что обещала.

— Нет, нет, ты наказан за плохое поведение в магазине.

— Танюша, у тебя вместо сердца льдинка!

— А у тебя? Доктор, называется, а не чувствует, что человек проголодался.

Они вошли в чайную и заняли столик. Василий хотел было принести завтрак, но она остановила его:

— Это не мужское дело.

— В таком случае я займусь мужским делом.

Пока Татьяна стояла у раздаточного окна, Василий успел купить в буфете бутылку портвейна.

— А ты, оказывается, догадливый, — поощрительно улыбнулась она, ставя на стол тарелки со снедью. — За это я могу сказать тебе, что обещала. — Татьяна осмотрелась по сторонам, точно хотела убедиться, не подслушивают ли их, потом доверительно шепотом промолвила: — Теперь ты можешь заходить к нам домой, отец не будет сердиться…

— Ты правду говоришь, Танюша? — обрадовался Василий. — В таком случае выпьем за дружбу с твоим отцом. По правде говоря, нравится он мне.

В чайную вбежал с каким-то свертком Кузнецов и направился к их столику.

— Здравствуйте, Василий Сергеевич, извините, вот Вере Богатыревой передайте, если не трудно, просила она купить кое-что…

— Татьяна Семеновна передаст. А я, Мишенька, ночью уезжаю в область с докладом на съезд врачей, — сообщил Василий. — Что же ты стоишь, садись, угостим.

— Нельзя мне, в рейс еду. Все утро искал вас, а потом встретил вашего сельского председателя Антонова, он и сказал мне, что в чайную вы пошли.

«Следит Дмитрий, — с тихой грустью подумала Татьяна. — Следит, а зачем? Разве он не может понять…»

Поезд прибыл в десятом часу вечера. Василий вышел из вагона еще твердо не зная, куда отправиться на ночлег. Он приехал на два дня раньше открытия съезда и был почему-то уверен, что сейчас делегатов никто не встречает. А что делать? Не ночевать же на вокзале. Впрочем, была не была: разве о нем забыли в хирургической клинике? Разве не найдется там дивана? В крайнем случае пристроит чемодан, а сам, облачившись в халат, просидит в ординаторской до утра, может быть, даже поработает в операционной, помогая дежурному хирургу. А утром все прояснится, утро вечера мудренее…

Василий взял такси. Машина бежала по широкому проспекту, мелькали белые от инея деревья, бесконечным потоком неслись встречные машины, промчался громадина троллейбус. Вечерняя улица еще жила, бурлила.

«А в Федоровке сейчас на улице пусто», — подумалось Василию.

Машина выскочила на площадь, и перед взором встало величественное здание Дома Советов. Сюда, на площадь, Василий приходил на праздничные демонстрации с шумными и неугомонными друзьями-студентами…

Сколько воспоминаний навевает город, в котором ты жил, учился. Если ты приехал сюда после долгой разлуки, тебе все кажется необычным, но близким и знакомым; ты смотришь на дома, на деревья, на электрические фонари, всматриваешься в лица людей, воскрешая в памяти незабытые картины прошлого. Ты готов остановить каждого и без стеснения закричать: «Здорово, друг! Ну как? Что нового?» И ты был бы крайне удивлен, если бы тот сказал: «Позвольте, гражданин, я вас впервые вижу». Ты не поверил бы ему.

Машина подкатила к знакомому зданию хирургической клиники. Василий расплатился, поблагодарил водителя и торопливо зашагал по каменным ступеням, запорошенным снежной крупой. Он привычно тронул пальцем кнопку электрического звонка, уверенный в том, что сейчас откроется дверь и перед ним предстанет знакомое лицо нянечки, ахнет она, увидев его, бывшего врача клиники.

— Вам кого? — холодно спросила пожилая женщина в белом халате, выглядывая в полуотворенную дверь.

— Мне… Я в клинику… Вы, наверное, недавно здесь работаете, — растерянно пробормотал он.

— Сколько работаю, это неважно, а в клинику приходите завтра утром, — невозмутимо ответила та и хотела захлопнуть дверь.

— Постойте. Позовите дежурного врача, — попросил Василий.

— Занят дежурный.

— Я подожду.

— Вот что, молодой человек, уходите от греха подальше, а то здесь сам профессор, и мне попадет и вам несладко будет.

— Ефим Гаврилович в клинике! — воскликнул Василий и, отстранив женщину, вошел с чемоданом в знакомый вестибюль.

— Гражданин, гражданин, — поспешила за ним нянечка. — Здесь вам не вокзал, а клиника, не нарушайте порядка.

— Мне к профессору нужно, понимаете, к профессору!

— Профессор по ночам не принимает, имейте сознательность!

— Что случилось? — спросила вышедшая на шум дежурная сестра, но в следующее мгновение, воскликнув «Василий Сергеевич», бросилась к гостю.

— Василий Сергеевич! Ну как это вы вздумали зайти! И так поздно! Скорее раздевайтесь. Вот вам халат, маска, я проведу вас в операционную, профессор только что начал операцию. Несчастный случай, — скороговоркой высыпала дежурная сестра.

Она осторожно отворила дверь, и Василий снова увидел клиническую операционную — высокий, просторный зал с огромными, чуть ли не во всю стену, окнами. Здесь было все знакомо ему и дорого: и этот массивный операционный стол, собственно говоря, даже не стол в обычном понимании этого слова, а станок замысловатой конструкции; и огромный гриб бестеневой лампы, висевшей над столом. Чуть поодаль, на паркетном полу, он заметил какую-то аппаратуру в виде приземистых, сверкавших никелем тумбочек. Прежде этой аппаратуры не было, значит, что-то новое…

Здесь, в операционной, залитой ярким электрическим светом, Василий впервые взял в руки скальпель и произвел первую в своей жизни операцию; здесь профессор Казанский сказал ему когда-то о правильной постановке руки; здесь Василий стал хирургом. Сейчас он с каким-то благоговением, почти не дыша, осматривался вокруг.

Профессор, в белой шапочке, в широкой марлевой маске, склонился над больным. Василий видел его руки, красивые, большие, умные руки хирурга, видел озабоченно сдвинутые совершенно белые брови, слышал знакомое щелканье инструментов.

Профессор Казанский, видимо, скорей почувствовал, чем заметил, что в операционной есть кто-то посторонний. Он поднял глаза, и в них сперва отразилось недоумение, потом они засветились теплой отеческой улыбкой.

— Василий Сергеевич, вы?

— Здравствуйте, Ефим Гаврилович, на съезд приехал, — тихо ответил Василий.

— Можно сказать, с корабля да на бал. Случай очень интересный.

Из короткого объяснения профессора он понял, в чем дело, и, мысленно опережая действия старого хирурга, во все глаза следил за его работой. Операция продолжалась два часа, но это время показалось Василию мгновением, так он был увлечен.

После операции профессор ввел гостя в свой кабинет и, крепко пожимая руки, возбужденно говорил:

— Ну, теперь здравствуйте, сельский эскулап. Каков стал? А? Садитесь, Василий Сергеевич, рассказывайте, как вы, что там у вас.

— Долго рассказывать.

— Да, да, у хирурга за год может накопиться столько всякой всячины, что на целый роман хватит. Подождите минуточку. — Профессор взял телефонную трубку, назвал номер. — Галочка? Ага, хорошо, что ты подошла к телефону. Ужин готов? Отлично. Приезжаю с гостем. С каким? Ах, любопытная какая. Сама увидишь. О, да, да, и молодой, и красивый, — говорил в трубку профессор, лукаво поглядывая на Василия. — Через полчаса мы будем. Какая ты недогадливая, разве без этого гостей встречают. Жди. — Он бережно положил трубку и продолжал, обращаясь к гостю: — Ужин заказан. Ночевать вы будете у меня. Вот вам телефон, позвоните в гостиницу, чтобы там не волновались…

— Звонить некуда, я только что с вокзала.

— Совсем отлично.

И здесь, в профессорском кабинете, все было знакомо Василию: и широкий письменный стол, и мягкие кожаные кресла, и диван в белом чехле, и висевшие на стенах портреты великих деятелей отечественной медицины, и вешалка — ветвистые оленьи рога. Все оставалось здесь прежним и неизменным, будто только вчера Василий входил сюда на врачебную конференцию. И сам профессор на первый взгляд остался прежним, разве только еще больше посеребрилась его голова.

— Читал, читал о вашей больнице в «Медицинском вестнике». Молодцы! Да, Василий Сергеевич, а как у вас с научной работой?

Василий виновато опустил глаза. О научной работе он совершенно забыл в Федоровке, да и некогда было думать о ней.

— Понимаю, — грустно молвил профессор, — заели больничные будни. Так ведь?

— Времени совсем не оставалось.

— Всему виной, следовательно, фактор времени? — Казанский помолчал немного, потом с укором добавил: — К сожалению, любят некоторые козырнуть этим фактором, чтобы прикрыть свою леность.

— Да неужели каждому врачу обязательно нужно думать о научной работе, о диссертации, — с обидой возразил Василий. — Мне, например, кажется, что можно быть хорошим, даже очень хорошим хирургом без всяких научных степеней. Я видел таких…

Профессор одобрительно улыбнулся.

«Нет, не ошибся я в Донцове, — думал он. — Не напрасно ратовал за него. Такой не полезет нахрапом в науку, а уж если придет, то с пользой для медицины».

На столе затрещал телефон.

— Галочка? Разве уже прошло полчаса? Извини, заговорились. Едем, сейчас же едем.

Василий не напрасно приехал на два дня раньше открытия съезда. За эти дни ему хотелось сделать многое: и побывать в клинике на обходе профессора, и поассистировать на операции опытному хирургу; и посмотреть книжные новинки в областной медицинской библиотеке, и кое-что купить в книжном магазине, а вечером, конечно, побывать в театре.

Ему повезло: на следующее утро в клинике была врачебная конференция. Василий увидел всех знакомых врачей и почувствовал себя в их среде, как в родной семье, ему даже стало жаль, что придется покинуть эту дружную, умную семью и снова отправиться в далекую, занесенную снегом Федоровку. Врачи наперебой расспрашивали его о сельской больнице, но он рассказывал о ней с неохотой, потому что самому хотелось слушать, видеть, узнавать.

Съезд врачей открывался в колонном зале Дома Советов. Василий развернул программу работы съезда и не поверил своим глазам: его фамилия в программе была вычеркнута жирной фиолетовой линией. Сперва ему показалось, что это случайность, что в других программах он значится докладчиком, но вдруг подошел мрачный, как туча, Моргун.

— Вы отказались от доклада? — сердито спросил он.

— Нет, не отказывался.

Подбежала расстроенная Орловская.

— Филипп Маркович, объясни, в чем дело, почему Василий Сергеевич вычеркнут?

— А черт их знает, — быстро и зло сказал Моргун. — Придется выяснить у Шубина, что-то они смудрили.

Но выяснить ему не удалось: раздался звонок, и съезд начал работу.

С краткой вступительной речью к делегатам обратился заведующий облздравотделом Шубин. Он рассказал о достижениях области в сельском хозяйстве, промышленности, сообщил о новых больницах, амбулаториях, открытых за последнее пятилетие, назвал имена лучших сельских врачей и среди них Бориса Михайловича Лапина.

— Врач, представитель трудовой народной интеллигенции, должен быть человеком чутким, внимательным, он обязан высоко держать честь своего звания и дорожить доверием Родины, — говорил Шубин. — Но, к сожалению, товарищи, у нас еще есть врачи, которые своим поведением, своим отношением к труду пятнают почетное звание советского медицинского работника!

Василий, конечно, даже подумать не мог, что последние слова брошены в его адрес. Он рассеянно слушал областное начальство, а из головы не выходила докучливая мысль: «Что случилось? Почему кто-то решил вычеркнуть меня из числа докладчиков?». Ему было обидно и не потому, что хотелось блеснуть красноречием или удивить врачей докладом, нет, было неловко перед профессором, который столько говорил о его будущем выступлении, и, наконец, было жаль времени, затраченного на подготовку к докладу.

«И чего это я мучаюсь из-за какого-то выступления. Куда полезней послушать других, — успокаивал себя Василий. — По всей вероятности, начальство экономит время, докладчиков и без меня хватает…»

Во время перерыва он увидел, как Моргун подошел к Шубину. По их жестам нетрудно было догадаться, что они о чем-то горячо спорят. Моргун, тыча пальцем в программу, что-то требовал, а Шубин отмахивался и, видимо, твердо стоял на своем.

— Хотя Шубин не согласился, но вы обязательно выступите, — решительно заявил Моргун, подходя к Василию.

— Да в конце концов, что там стряслось? — спросила Орловская.

— Не посмотрят в святцы, и в колокол бух, — осуждающе бросил Филипп Маркович. — Не разобрались, не проверили, а принимают решение!

— В чем не разобрались? Чего не проверили? Ты говоришь загадками, — волновалась Орловская.

— Загадку мы решим потом.

Василия как-то не встревожила эта «загадка», и он даже не понимал, почему вдруг Моргун и Орловская так близко принимают к сердцу это неожиданное событие? Останется непрочитанным доклад? Ну и что же?

На съезде Василий встретил много знакомых врачей, с которыми учился когда-то, и на перерывах разговорам не было конца. Бывшие однокурсники горячо рассказывали о своих делах, Василий не оставлял в тайне свои, и часто можно было слышать:

— А помнишь Вовку Кутина? Диссертацию защитил!

— А помнишь Женьку Щербину? Психиатром стал!

— А помнишь Галку Смоленскую? На Сахалине!

И это «а помнишь» повторялось без счета, потому что знакомых однокурсников было много, разъехались они по всей стране, и у каждого — своя судьба…

В последний день работы съезда Василию сообщили: к пяти вечера его вызывает заведующий облздравотделом.

Какая-то смутная тревога бередила душу: зачем? Для какой цели вызывает его областное начальство? Не чувствуя за собой никаких тяжких грехов, он с легким сердцем появился в назначенный час в приемной.

Молоденькая миловидная секретарша предупредила доктора, что заведующий пока занят, и предложила подождать минуточку.

Василий взял со стола секретарши свежий номер «Крокодила», но листал журнал без интереса, даже остроумные подписи под карикатурами, которые в другое время вызывали смех, сейчас почему-то почти не веселили его.

Василий нетерпеливо поглядывал на коричневую клеенчатую дверь, за которой слышался приглушенный голос Шубина. Шубин, видимо, с кем-то говорил по телефону.

В приемной раздался мелодичный негромкий звонок. Секретарша встрепенулась.

— Заходите, — сказала она и почему-то сочувственно посмотрела на молодого симпатичного доктора.

Василий вошел в знакомый просторный кабинет.

Шубин — человек по натуре хмурый и неприветливый — ответил на приветствие сельского врача едва заметным кивком головы. Он молча раздавил в пустой пепельнице недокуренную папиросу и положил на стол крепко сжатый увесистый кулак, будто напоминал подчиненному о своей власти и силе.

— Садитесь, товарищ Донцов. Расскажите, как живется, как работается в Федоровке, — холодно попросил он.

Тон заведующего не предвещал ничего утешительного, это Василий понял сразу и только не мог разгадать, чем вызвана такая холодность.

«Неужели Шубин еще помнит, как в этом кабинете я отказывался ехать в район», — подумал Василий и вслух ответил:

— Живу и работаю, как все…

— А если поточнее выразиться.

— Я не знаю, что вас интересует.

— Все, решительно все: и ваши операции, и ваше поведение, и даже то, почему в амбулатории в вашем рабочем столе находят вино…

— Простите, я не понимаю, о чем идет речь? — искренне удивился Василий.

— Вот и плохо, товарищ Донцов, плохо, что вы не понимаете. Представьте себе, я тоже не понимаю, с каких это пор стол врача, его рабочее место, превратился в хранилище для спиртного. Я тоже не понимаю, откуда у вас, у молодого врача, появилась эта червоточинка — наплевательское отношение к долгу врача? Разве этому вас учили в институте, в ординатуре? — Шубин говорил в обычной для него манере — медленно растягивая слова, не повышая голоса. А Василию казалось, будто слышит он оскорбительный крик, будто в сердце забивают ржавые гвозди — один… второй… третий… Сразу пересохло во рту, и язык вдруг сделался шершавым, неповоротливым, словно чужим.

«Так вот она, эта «загадка», о которой говорил Моргун, которая всполошила Орловскую, вот почему я был вычеркнут из списка докладчиков», — лихорадочно пронеслось в голове Василия.

Он потянулся за графином с водой, чувствуя, что сейчас может наговорить заведующему ворох несусветных дерзостей, потому что все в нем восставало против нелепых, но серьезных обвинений. Речь шла о том, чем так дорожил Василий, — о чести врача.

А Шубин все тем же тоном продолжал:

— В области работают сотни врачей и, представьте себе, ни на кого из них нет жалоб, только на врача Донцова пишут и мне, и в обком, и в «Правду». Вот полюбуйтесь, — он выдвинул ящик стола и достал оттуда пачку бумаг. — Чем вы это объясните? Я вас, Донцов, спрашиваю. Почему вы, не успев приехать в село, решили вырубить больничный сад? Люди берегут каждое деревце, а вы губите зеленые насаждения.

— Это неправда! Вы приезжайте, товарищ Шубин, и посмотрите сами — больничный сад на месте, зеленые насаждения живы и здоровы! — горячо возразил Василий.

— Я помню, с каким нежеланием вы ехали в сельскую больницу и как бежали к профессору Казанскому за поддержкой, — продолжал Шубин, не слушая доктора. — Теперь любыми путями хотите удрать? Не выйдет, Донцов. Не хотите работать? Другого найдем, более честного. Но едва ли кто в области согласится потом принять вас на работу. — Шубин вышел из-за стола, взял с тумбочки пухлую подшивку «Медицинского вестника», положил ее перед Василием и, листая, говорил: — Полюбуйтесь, что писали о федоровской больнице. Вам знаком этот очерк?

С газетной страницы на Василия смотрел моложавый Борис Михайлович, глаза его с насмешливым прищуром спрашивали: «Ну, что, Донцов, понравилась ли беседа? Погоди, еще не то будет…».

— С него пример берите, — посоветовал Шубин, указывая на портрет Лапина. Он был уверен, что исполнил долг воспитателя медицинских кадров и, как положено, «проработал» федоровского хирурга.

— Учтите, товарищ Донцов, мы не намерены с вами нянчиться, чуть только что, одним росчерком пера я могу убрать вас из Федоровки, — предупредил Шубин.

Василий вскочил с места.

— И убирайте! Плакать не буду, — разгоряченно сказал он. — В этих письмах сплошная и неумная выдумка. Все ваши обвинения я отвергаю!

— Вот как?

— Вот так. Приезжайте и сами посмотрите, прежде чем верить этим кляузам!

Мрачный, окончательно расстроенный, Василий покинул шубинский кабинет и неожиданно столкнулся в приемной с Моргуном.

— Зачем вызывал вас Шубин? — с тревогой спросил тот.

Василий махнул рукой, дескать не спрашивайте, сорвал с вешалки пальто, нахлобучил на голову шапку и молча вышел из приемной. Он бесцельно бродил по городу, никого не видя и ничего не замечая. Он чувствовал себя незаслуженно оскорбленным и сейчас, жадно глотая сухой морозный воздух, мысленно продолжал горячий спор с Шубиным.

«Нет, меня письмами не запугаете! Я повторяю — все это ложь и клевета! Да, да, клевета! Вы не верите мне? Но почему, в таком случае, у вас появилось доверие к грязным письмам? Ага, понятно! Бумажки в ваших глазах имеют больший вес, чем живое слово, слово к делу не подошьешь! Ну, а слову коммуниста вы верите?..».

— Гражданин, вы что слепой или нализались до бесчувствия, — услышал Василий чей-то сердитый голос. Он очнулся, поднял глаза и увидел перед собой женщину с санками. На санках сидел закутанный в голубое одеяльце розовощекий серьезный малыш. Его черные глазенки как бы говорили: «Что это вы, дядя, или не видите: меня мама на санках катает по улице».

— Извините, — виновато пробормотал Василий, обходя суровую родительницу, и снова поток неприятных и тревожных мыслей захлестнул его. Теперь кое-что начинало проясняться. Василий, например, вспомнил, когда прошлый раз Моргун приезжал в Федоровку: он проявил подозрительное любопытство к житью-бытью доктора, интересуясь его отношениями с больничным персоналом, с пациентами, колхозным начальством. Вчера профессор Казанский, видимо, тоже не спроста расспрашивал, как она, жизнь в Федоровке, и убеждал Василия, что за врачом всегда следят десятки любопытных глаз…

Василию тогда казалось, что Моргун и Казанский проявляют вполне законный интерес к нему: Моргун как начальник, профессор как бывший учитель. Но сейчас он вдруг понял, что им тоже известны какие-то обвинительные письма. Но почему же они не познакомили его с ядовитыми бумажками?

Как отнесется теперь профессор Казанский к его просьбе? В первый же вечер Василий попросил у него рекомендацию в партию. Ефим Гаврилович с радостью пообещал, но до сих пор не выполнил своего обещания. По всей вероятности, узнав о письмах, старик засомневался в порядочности молодого коллеги… Что касалось партийных дел, профессор был человеком принципиальным и не мог покривить душою. Это было хорошо известно Василию. Он вспомнил сейчас первое в его жизни партийное собрание, на котором был принят в кандидаты. Профессор Казанский в тот вечер задал ему, Василию, кучу вопросов по текущей политике, и когда Василий очень сбивчиво рассказывал о решениях недавнего Пленума ЦК КПСС, профессор строго предупредил:

— Просто врачу неловко не знать решения Пленума, а врачу — будущему коммунисту — непростительно!

Сейчас Василий нерешительно остановился перед большим домом, в котором жил профессор. Окна его кабинета были освещены чуть голубоватым светом — значит, профессор дома и работает при настольной лампе. Если бы не чемодан, Василий не стал бы заходить к Ефиму Гавриловичу, а ушел бы сейчас на вокзал и с первым попавшимся поездом уехал в Заречное…

«А трус ты все-таки порядочный, как я посмотрю», — упрекнул себя доктор и тяжело, будто с принуждением, зашагал на третий этаж по гулким каменным ступеням.

— Ага, наконец-то явился беглец. Где вы пропадали, Василий Сергеевич, я уж в клинику названивал, думал, туда вы забрели, — говорил профессор, сопровождая гостя в столовую.

Василий удачно отговорился: навещал старых знакомых, и это прозвучало правдой, потому что знакомых у него в городе было много.

Ужинали вдвоем. Раньше Василий никогда не чувствовал себя с профессором так стесненно, как сейчас. Ему все чудилось, что разговорчивый собеседник что-то не договаривает, в его голосе он улавливал какие-то холодноватые нотки, на которые прежде, наверное, не обращал внимания, и он решил: о рекомендации ни слова. Может быть, остаться на денек-другой в городе и обратиться за рекомендациями к другим знакомым коммунистам? Но тем, другим, он должен будет откровенно сообщить о нынешней беседе с Шубиным, и как они, те другие, отнесутся к ней?

После ужина Ефим Гаврилович пригласил Василия к себе в кабинет и неожиданно вручил ему две рекомендации, заверенные райкомом.

— Извините, Василий Сергеевич, немного задержал. Это моя, а эту вы просили у медсестры Шороховой. Она велела передать вам.

От радости Василий сперва даже растерялся, не зная, что сказать, потом ухватил сильную, холеную руку профессора и стал горячо благодарить.

— Спасибо, Ефим Гаврилович, только… — Василий замялся.

— Ну, ну, что «только», — подтолкнул его профессор.

— Откровенно признаюсь вам: меня вызывал Шубин…

— А, знаю. Он и со мной говорил. Там жалобы на вас… Читал я эти жалобы и не поверил. — Серые, умные глаза профессора с отеческой теплотой смотрели на молодого доктора. — Я всегда верил и теперь верю вам, — по-домашнему просто сказал Казанский.

В этот вечер они долго не ложились спать. Профессор показывал присланные сегодня из Москвы гранки своей новой книги об операциях на легких, познакомил с интересным содержанием болгарского медицинского журнала, в котором сам вот уже десяток лет сотрудничал, а потом снова заговорил о научной работе Василия.

— Я внимательно прочел ваш доклад «Хирургическая помощь в условиях сельской больницы», и мне кажется, что именно он может стать основой для хорошей и очень полезной книги, — продолжал профессор. — Понимаю, ничего нового вы не откроете, но иногда очень полезно повторить хорошо знакомое старое. Если вы расскажете о ваших больных — о Коле Брагине, о Клыкове, Кузнецове — вы сотворите большое дело…

Василий с удивлением посмотрел на профессора, а тот, улыбнувшись, добавил:

— Примечаю, не уловили мою мысль. А мысль у меня, Василий Сергеевич, такая: к сожалению, среди некоторых периферийных врачей появился неприятный симптом, который ваша Орловская очень удачно назвала  д и с п е т ч е р с т в о м. Чуть только что, сразу раздается звонок из сельской больницы — требуется немедленно самолет, есть тяжелый больной, ему нужна срочная операция, и обязательно эта «срочная» — сложная! Ничего не поделаешь, высылаем самолет, привозим больного и поручаем операцию студенту пятого курса, потому что заболевание оказалось не настолько уж серьезным, как говорил сельский доктор. Вся беда в том, что самому сельскому доктору возиться с больным не хочется: и ответственно, и беспокойно, куда удобней воспользоваться современной техникой и понадеяться на опыт областных специалистов. Слов нет, санитарная авиация работает у нас отлично, в любое время дня и ночи самолет взмывает в воздух и мчится на вызов. Это хорошо, это наше достижение. Но некоторые сельские врачи действительно превращаются в диспетчеров и забывают главное правило: врач должен лечить. Вот вы и покажете своей книжицей, что нужно и можно не бояться сложных случаев, что в любой маленькой больнице возможна большая медицина, я это подчеркиваю, Василий Сергеевич, б о л ь ш а я  м е д и ц и н а! Обещаю написать предисловие к вашей книге и уж, конечно, помочь издать ее незамедлительно.

Василий прежде как-то не задумывался над этим, он даже не предполагал, что его обычная и будничная работа в сельской больнице может дать материал, как выразился профессор, «для хорошей и полезной книги».

«А что если попробовать?» — вспыхнула мысль, но тут же погасла, как гаснет зажженная на ветру спичка. Василий вспомнил нынешний поход к Шубину, и сердце сжалось от боли. Шубин может исполнить свою угрозу и действительно «одним росчерком пера» убрать его, Василия, из Федоровской больницы…

Утром, провожая гостя на вокзал, профессор Казанский вдруг спохватился:

— Постойте, Василий Сергеевич, приберег я вам подарочек…

— Нет, нет, Ефим Гаврилович, — смутился Василий.

— Подарочек особенный, — загадочно молвил профессор. Он достал из ящика стола голубую в коленкоровом переплете папку, извлек оттуда пожелтевший от времени лист, на котором Василий увидел каллиграфически написанный текст «Факультетского обещания». На лекциях профессор часто говорил об этом «обещании», но с его текстом Василий не был знаком.

— В день получения дипломов мы, молодые лекари, в торжественной обстановке повторяли вслед за вектором текст «обещания». Нуте-ка, прочтите вслух.

Василий читал:

— «Принимая с глубокой признательностью даруемые мне наукой права врача и постигая всю важность обязанностей, возлагаемых на меня сим званием, я даю обещание в течение всей своей жизни ничем не помрачить чести сословия, в которое ныне вступаю. Обещаю во всякое время помогать, по лучшему моему разумению, прибегающим к моему пособию страждущим, свято хранить вверяемые мне семейные тайны и не употреблять во зло оказываемого мне доверия. Обещаю продолжать изучать врачебную науку и способствовать всеми своими силами ее процветанию, сообщая ученому совету все, что открою. Обещаю не заниматься приготовлением и продажей тайных средств. Обещаю быть справедливым к своим сотоварищам — врачам и не оскорблять их личности; однако же, если бы того потребовала польза больного, говорить правду и прямо в глаза и без лицемерия. В важных случаях обещаю прибегать к советам, врачей, более меня сведущих и опытных; когда же сам буду призван на совещание, буду по совести отдавать справедливость их заслугам и стараниям…».

Василий умолк. Текст «Факультетского обещания» произвел на него какое-то двойственное впечатление. С одной стороны, он был поражен мудростью клятвы врачей, но вместе с тем от текста веяло далекой и непонятной ему стариной.

Будто разгадав мысли молодого доктора, профессор Казанский спросил:

— А вам не кажется, что это «обещание» и до сегодняшнего дня не утратило своего значения? Его можно было бы ввести в наших медицинских институтах, изменив только текст, соответственно тем высоким требованиям, какие стоят теперь перед нами, советскими врачами. Возьмите, Василий Сергеевич, на память от старого врача. Надеюсь и верю: когда-нибудь профессор Донцов вручит это обещание своему молодому коллеге…

Василий был растроган подарком, его тронули слова профессора, который всегда подогревал в нем уверенность и относился к нему с учительской заботливостью. Василий порою даже не мог понять, чем заслужил такое отношение к себе. Разве только тем, что был влюблен в хирургию?

— Чуть что — пишите, звоните. Как-нибудь нагряну к вам в больницу, непременно нагряну, — говорил на прощание Казанский.

Вместе с Моргуном и Орловской Василий возвращался в Заречное. Почти всю дорогу Филипп Маркович молчал. Было заметно, что поездка в область расстроила его и доставила много хлопот и неприятностей.

Моргуну сейчас припоминался шумный разговор в облздраве. Шубин без стеснения обвинил его в неблаговидном покровительстве Донцову.

— А вам не кажется, что чьи-то грязные руки тянутся к незапятнанной чести хорошего врача, — упрямо возражал Филипп Маркович Шубину.

— Дыма без огня не бывает, — отмахнулся Шубин и наставительно продолжал: — Если поступают сигналы, значит нужно прислушиваться к ним, а вы, товарищ Моргун, защищать вздумали. Такое поведение руководителя к хорошему не приводит!

— Какие сигналы? — вскипел Моргун. — Вот эти грязные анонимки, за которыми прячется чья-то подленькая душонка? Это не сигналы! Это подлость!

— О поведении Донцова известно в обкоме партии, — прервал Шубин и для большей убедительности добавил: — Меня перед съездом вызывал секретарь обкома.

«И Шубин струхнул и, видимо, ничего не сделал, чтобы вступиться за подчиненного врача, — огорченно раздумывал сейчас Филипп Маркович. — Заварилась каша… А кто заварил ее? Кто? — И опять он вспомнил сельского председателя Антонова. — Неужели он способен на такое? Антонову нужно убрать с дороги удачливого соперника? Да, да, так оно и есть. Порою даже умный человек может из-за ревности натворить таких дел, что ахнешь…».

В Заречном бушевала метель.

Василий вышел из вагона, и ветер, будто подстерегавший его, остервенело накинулся, бросая в лицо пригоршни колкого снега.

— Ну и погодка, — нараспев протянул Моргун, помогая Орловской сойти на перрон.

Когда Василий и Моргун, запорошенные снегом, появились в больнице, женщина-бухгалтер сбивчиво рассказала, что недавно звонили из Федоровки, там тяжелый больной.

Моргун сорвал телефонную трубку и хотел было вызвать Федоровку, но телефонистка сообщила: линия повреждена.

— Да вы понимаете, что говорите? — закричал Моргун в трубку, но, видимо, вовремя сообразил, что криком делу не поможешь, бросил бесполезную телефонную трубку и спросил у женщины-бухгалтера: — Кто звонил? Они сообщили диагноз?

— Борис Михайлович звонил. Сказал острый живот.

Василий вздрогнул. Он понимал, что это или заворот, кишечная непроходимость, требующая немедленной операции, или перфорация…

Что творится там, в больнице? Борис Михайлович, наверное, уже испробовал все доступные средства, а пульс у больного падает… падает… Василий скрипнул зубами от бессилия. Если бы не этот проклятый буран.

«Что же делать? — спрашивал он себя. — Кажется, пешком побежал бы в Федоровку».

Затрещал телефон.

«Федоровка», — мелькнула мысль у Василия.

Моргун ухватил трубку. Он тоже думал, что звонят из Федоровки.

— Слушаю. Да, да. Знаю, Аркадий Александрович, — глухо проговорил он. — Сейчас приду.

Моргун положил трубку и вскинул глаза на Василия.

— Звонил секретарь райкома. Он уже знает о больном и просит зайти.

— Разрешите и мне с вами, — попросил Василий.

— Идемте. Что-нибудь придумаем.

Аркадий Александрович Шульга, в белых валенках, в галифе и черной шерстяной гимнастерке, подпоясанный офицерским ремнем, стоял у окна, покачивая головою, словно осуждал не ко времени разбушевавшийся буран. Увидев врачей, он пошел к ним навстречу, пожал каждому руку.

— Что будем делать, Филипп Маркович? — тревожно спросил Шульга.

— Нужно думать, Аркадий Александрович, — неопределенно ответил Моргун и было заметно, что сам он еще ничего не придумал и ждет спасительного совета.

— Аркадий Александрович, — быстро начал Василий, — дело ясное: машины пройти не могут, на лошадях далеко не уедешь. Единственный выход — лыжи. Дорога мне хорошо знакома. К ночи я буду в Федоровке.

Шульга удивленно посмотрел на федоровского доктора, точно увидел его впервые.

— Слов нет, решение смелое, но вы знаете, доктор, что значит буран в степи да еще на ночь глядя? Одинокий лыжник и эта стихия. — бойцы разной силы.

— Но другого выхода нет. Человек без операции погибнет в больнице.

— Да, конечно, — скорбно подтвердил Шульга.

— Дойду! — уверенно заявил Василий.

— И что вы такое мелете, Василий Сергеевич, — напустился на него Моргун. — Это вам не в лесок пробежаться по знакомой лыжне, а сорок километров пути!

— Знаю, трудно, — спокойно ответил Василий. — Но врач должен сделать все для спасения больного.

«Молодец доктор», — подумал Шульга, а вслух произнес:

— Нет, товарищ Донцов, лыжи — не выход из положения.

— Почему, Аркадий Александрович? Я уверен в своих силах, — доказывал Василий.

— Уверены в своих силах, — с сомнением покачал головою Моргун и вдруг, осененный спасительной мыслью, воскликнул: — Аркадий Александрович, нужен трактор. В Зареченской автоколонне имеются новые машины — звери! Никакой буран им не страшен.

— Вот это другое дело, — обрадовался Шульга и, приветливо посмотрев на Василия, тихо добавил: — А то придумают — на лыжах. Трактор понадежней будет. — Он вызвал кого-то по телефону.

— Прокофий Семенович? Хочу просить у тебя трактор. В Федоровку. Да, да. Именно в такую погоду. Врача нужно срочно отвезти. Речь идет о жизни человека. Да, да, о жизни. Врач сейчас придет. Прошу, Прокофий Семенович, чтобы ни минуты задержки. Трактор самый надежный выдели и, главное, опытного тракториста. — Шульга положил трубку и обратился к Моргуну. — Ваша идея, Филипп Маркович, уже осуществляется. По-моему, вместе с товарищем Донцовым необходимо направить Галину Николаевну. Все-таки два хирурга, две головы.

— Как вы на это смотрите? — спросил Моргун у Василия.

— Операции при остром животе мне хорошо знакомы. Справлюсь один, — уверенно ответил он, и эта уверенность опять пришлась по сердцу секретарю райкома. Аркадий Александрович вышел из кабинета и через минуту вернулся с овчинным тулупом.

— Вот вам, товарищ Донцов, на дорожку. Мало ли что может случиться в пути.

— Спасибо. Нельзя ли как-нибудь предупредить Федоровку о моем выезде?

— Можно. Вызовем по радио Федоровскую МТС.

— Пусть передадут в больницу, чтобы там все было готово к операции.

Подавая Василию чемодан в кабину трактора, Моргун кричал:

— Василий Сергеевич, сообщите по радио исход операции!

Но гул мотора и рев разъяренного ветра заглушали его голос.

К удивлению Василия трактористом оказался его бывший пациент Кузнецов. На нем засаленный полушубок, ватные штаны, забрызганные мазутом серые валенки, заячья шапка-ушанка. Увидев доктора, парень широко заулыбался:

— Здравствуйте, Василий Сергеевич! — прокричал он.

— Здорово, Миша! Ну как?

— Порядок в автомобильных частях!

— Трогай!

Трактор уверенно пополз навстречу непроглядной молочно-белой мгле.

— Значит, летом на автомашине, а зимой на тракторе! — сказал Василий, наблюдая, как ловко парень орудует рычагами.

— Точно, Василий Сергеевич, — отозвался тот, не отрывая глаз от лобового стекла. — Зимою у нас машины ходят мало: дороги занесло, и сидит шоферня без дела, как сурки в норах. А без работы какая жизнь…

Кабину со всех сторон окутывало снегом, и Василию порою казалось, что дальше нет пути, но Кузнецов по каким-то известным только ему ориентирам, уверенно вел послушную машину.

Василий взглянул на часы — проехали не больше двадцати минут, а ему чудилось, будто целую вечность плывет он в этой непроглядной снежной мгле. Белые вихри остервенело налетали на стекла, точно хотели раздавить их, чтобы ворваться в теплое пристанище людей, появившихся на степной дороге.

Трактор полз медленно, так медленно, что Василию казалось, будто машина остановилась, не в силах двигаться дальше, а покачивается и вздрагивает кабина от яростного ветра.

Василий снова посмотрел на часы — время тянулось медленно, будто мешала его движению свирепая и неумолимая вьюга. На душе у него было тревожно: успеет ли он? Застанет ли больного в живых? А тут, как назло, ползли в голову заученные еще в студенческие годы слова из учебника по хирургии о заворотах: «…больной быстро теряет силы, и болезнь в короткое время заканчивается смертью…». Вспомнились лекции профессора Казанского и его слова: «При завороте хирург должен подходить к больному с ножом в руках… Промедление — смерть».

Нет у врача более ненавистного и лютого врага, чем смерть! И все, что он делает: выслушивает ли сердце пациента, постукивает ли резиновым молоточком по сухожилиям или просто ведет беседу с больным человеком, — он уже готовит удар по своему непримиримому врагу.

Некоторые думают, что врачи, привыкшие видеть страдания людей, огрубели сердцами, равнодушны к чужой болезни, что они без жалости могут резать живое человеческое тело. Но кто может измерить гнетущую сердечную боль и те душевные терзания, которые испытывает врач, если его искусство не помогает больному человеку? Кто не может понять нетерпение врача, когда он торопится на вызов? В ту минуту у него единственное и самое сильное желание — скорей!

Было подобное желание сейчас и у Василия, но как он мог поспешить к больному, если впереди лежала трудная, занесенная снегом дорога.

Кузнецов остановил трактор.

— Кажется, мы с дороги сбились, — неуверенно сказал он, протирая рукавицей затуманенное стекло.

— Сбились? — ужаснулся Василий.

А ветер, словно обрадовавшись горю люден, торжествующе взвыл и с новой силой закружил снежные вихри, ошалело стуча и хлопая по кабине.

Кузнецов открыл дверцу и встал на гусеницу. Не прикрывая лица, он всматривался в непроглядную даль, потом неожиданно спрыгнул и сразу пропал, будто растворился в белой мгле.

«Куда это он пошел, еще замерзнет», — забеспокоился Василий и крикнул в открытую дверцу:

— Миша-а-а, верни-и-ись!

Осмотрев больного, Борис Михайлович струхнул: что же делать? Он понимал: нужна срочная операция, без нее гибель пациента почти неизбежна. Может быть, встать к операционному столу самому? Нет, это не выход, с операцией он не справится и пациенту не поможет…

И за всю свою жизнь доктор Лапин впервые пожалел о том, что он терапевт, а не хирург.

«Был бы сейчас Донцов… Была бы погода… Был бы… была бы… Но что-то нужно делать, да, да, делать, делать», — твердил он себе.

— Борис Михайлович, может, на лошадке отправим в Заречное? Сам повезу, — предложил Корней Лукич.

Главврач сердито отмахнулся.

— А что будем делать, — развел руками старый фельдшер.

— Всех на ноги поднимем, а больного спасем, — и Борис Михайлович бросился к телефону, чтобы сообщить в райбольницу о тяжелейшем больном, потом он позвонил в райком партии: на всякий случай там тоже должны знать, что в Федоровке несчастье.

— А теперь, Корней Лукич, садитесь и не отходите от телефона до тех пор, пока не вызовите областную больницу. Просите, чтобы самолетом немедленно прислали к нам хирурга.

— Какой там самолет в такую пургу, — возразил фельдшер.

— Звоните! — потребовал Борис Михайлович. — И не забудьте, пожалуйста, записать фамилию врача, с которым говорить будете…

После телефонных разговоров с районом и областью Борис Михайлович почувствовал некоторое облегчение и отправился в ординаторскую, чтобы заняться самым важным документом — историей болезни. Казалось, что за всю свою врачебную практику он никогда с такой дотошностью не заполнял знакомые графы бланка истории болезни. Сейчас у него была одна забота: записи должны быть полными и точными. Борис Михайлович трудился над этим важным документом так усердно, будто за плечами стоял неумолимо строгий следователь.

— Борис Михайлович, у больного опять рвота, — сообщила вошедшая дежурная сестра.

Лапин бросил на нее недовольный взгляд, точно сестра была во всем виновата.

— Вот вам история болезни, вот мои назначения, выполняйте точно, отмечайте каждое выполненное назначение.

Медсестра переписала в свою тетрадь назначения врача, Борис Михайлович проверил ее тетрадь и вдруг взбеленился:

— Что вы пишете, Богатырева! «Камф», что это значит? Я спрашиваю, что это значит?

— Камфора, — робко ответила Вера.

— Пишите полностью! Это ваш официальный документ! Переписать!

За окном разбойничала вьюга. «Эх, разыгралась, родимая, домой не доберешься», — невесело подумал Борис Михайлович.

В ординаторскую вошел Корней Лукич.

— Из МТС приходили, говорят, по радио передавали из Заречного, выехал сюда Василий Сергеевич, — быстро сообщил он.

— Как выехал? На чем?

— Должно быть, на лошадях, — предположил старый фельдшер. — Передавали, чтобы готовились мы к операции.

«Ага, зашевелились там… Отлично», — обрадовался Борис Михайлович, уверенный в том, что его телефонные звонки всполошили всех. Он, конечно, понимал, что Донцов в такую погоду не доедет, а придется ему заночевать в поле или в каком-нибудь селе, но главное все-таки сделано: он, главврач, не сидел сложа руки.

— В двадцать седьмом году, помнится, был такой буран, потом в тридцать девятом, и вот сейчас. Тогда с жертвами. Замерзали в степи люди, — говорил Корней Лукич.

— С жертвами, говорите? — заинтересованно переспросил Борис Михайлович, а потом холодно добавил: — Сегодня тоже могут быть жертвы… Тут уж ничего не поделаешь — стихия…

— Я нынче останусь ночевать в больнице, а то вдруг обмороженный поступит, — заявил старый фельдшер.

— Да, да, оставайтесь. Я хотел сам заночевать, но если вы — пожалуйста, не возражаю, потом отгул получите.

Борис Михайлович был твердо уверен, что сделал все возможное для спасения больного, и не его, Бориса Михайловича, вина, если разыгрался буран да такой, что эвакуация в райбольницу невозможна, принять самолет с хирургом тоже немыслимо. Так уж сложились обстоятельства… Он бережно обмотал шерстяным шарфом шею, надел пальто, шапку и, подняв каракулевый воротник, в три часа дня отправился, как всегда, на обед.

Корней Лукич не находил себе места. Прислушиваясь к сердитому завыванию ветра, он думал о Донцове: «Трудно придется Василию Сергеевичу в такую погоду?». Кому, кому, а Корнею Лукичу известно, что такое степной буран. Доводилось ему не раз попадать под метели — и в стогах сена, и в ометах соломы ночевал. Но ведь ему знаком здесь каждый кустик, каждый овражек известен. Выручала порой умная больничная лошадка: привозила домой по бездорожью.

Он заглянул в амбулаторию. На прием в этот день никто не явился, кому в такую пору охота высовывать нос из теплой избы. Старшая сестра Нина Суханова бесцельно переставляла в шкафу с места на место пузырьки и бутылки с лекарствами.

— Ну, как он?

— Плох, — тихо ответил Корней Лукич, зная, что Суханова спрашивала о больном.

— Неужели погибнет?

Корней Лукич промолчал.

— Неужели Василий Сергеевич опоздает? Трудно добираться по такой погоде.

Корней Лукич снова промолчал, и это молчание Нина Суханова расценила по-своему. С тех пор, как стала старшей сестрой, она вдруг почувствовала, что все как-то охладели к ней. Только один Борис Михайлович был по-прежнему внимательным и заботливым. Даже без ее просьбы он приказал, например, завхозу завезти ей первой топливо, он учитывал часы переработки, находил возможность оплачивать их.

— Видать, Ниночка, неравнодушен к тебе Борис Михайлович, — иногда посмеивался муж Нины Сухановой.

— Да, он ко мне удивительно хорошо относится, — отвечала она и никак не могла понять, что заставляло главврача проявлять к ней такую сердечность. Даже Лариса Федоровна, и та приветливо улыбалась при встречах, зазывала в гости.

— Вы, Нина Викторовна, единственная самостоятельная женщина в больнице, — говорила ей докторша.

Всякий раз подписывая требование на медикаменты, Борис Михайлович не забывал напомнить старшей сестре:

— Вы моя первая помощница, вы мои глаза и уши, — и он осторожно интересовался,-какие ведутся разговоры между сотрудниками, расспрашивал об их личной жизни.

Нину Суханову порой коробили эти расспросы, но главврач умел выпытывать и постоянно убеждал:

— Мы, Нина Викторовна, должны знать настроение персонала.

И вот сейчас, переставляя пузырьки и бутылки с лекарствами, Нина Суханова чувствовала себя одинокой. Корней Лукич с прежней старшей сестрой Клавдией Николаевной хоть поругивался, а с ней, Ниной Сухановой, молчком обходится, будто говорить ему не о чем и ругаться не из-за чего.

В амбулаторию прибежала закутанная в пуховый платок Юлия Галкина. Она поставила на кушетку сетку-«авоську» и, отряхиваясь от снега, возбужденно говорила:

— Ой, что делается на улице — страх один! Ветер так и валит с ног, а метель такая, что белого света не видно!

— Сидела бы на печке дома, чем бегать при такой погоде, — заметил Корней Лукич.

— А кто Верочку накормит? Я обед ей принесла, — пояснила Юлия, снимая платок и шубку.

Вслед за Галкиной пришла засыпанная снегом и тоже закутанная пуховым платком Луговская.

— Вот еще новости в калошах. И кто это выдумал вызывать в такую погоду, — недовольно ворчала она. А когда Корней Лукич рассказал ей о тяжелом больном и о том, что Василий Сергеевич уже выехал из Заречного на срочную операцию, Клавдия Николаевна испуганно выкатила глаза и всплеснула руками:

— Да как же он выехал в такой буран… Это ж верная гибель.

К вечеру в амбулатории собрались акушерка, сестры, аптекарша. Хотя рабочий день у Нины Сухановой и акушерки давно закончился, они домой не уходили. В приемной стояла какая-то тревожная тишина, говорили между собою сдавленным шепотом. А за окном разгульно бушевал ветер и хлестал, хлестал по окнам.

— Помню, вот такая же буря была и застала она соседа нашего в степи. Всю ноченьку проколесил он вокруг села, ноги и руки отморозил. В городе ампутировали их потом, — рассказывала акушерка.

— И у нас однажды на фронте раненый замерз, и ранение было легкое, — вставила Клавдия Николаевна.

— Говорят, если человек замерзает, хорошие сны видит, — сказала Юлия Галкина.

— Да перестаньте вы, перестаньте! — прогудел Корней Лукич. — Завели разговоры. Ничего с Василием Сергеевичем не случится. Буран затихнет и явится он жив-здоров.

Фельдшер бодрился, а на сердце у него было тоскливо. Он понимал, что о спасении больного теперь и речи быть не может, хотя дежурная сестра точно выполняет назначения Бориса Михайловича. Сельская медицина оказалась бессильной — не хватает спасительных рук хирурга.

Притихшие сестры в скорбном молчании сидели за столом Донцова, как над покойником. Корней Лукич опять ушел в стационар к больному, чтобы теперь не лекарством, а добрым словом участия помочь ему в последние минуты.

— А Борис Михайлович все кричит: «Я, я», а вот не оказалось Василия Сергеевича, и погибает человек, — проговорила неожиданно Луговская. Эти слова будто вывели Нину Суханову из состояния оцепенения. «Да, да, Клавдия Николаевна права, — подумалось ей. — Борис Михайлович действительно хвалится много, а сам-то ничего не может сделать, укутался шарфом, и был таков, а Донцов не отошел бы от больного, как не отходил когда-то от Коли Брагина, от Кузнецова, от всех тех, к чьим телам прикасался его умный нож»…

Синели стекла окон. По-прежнему бесился ветер, навевая печаль своим заунывным воем.

В амбулатории вспыхнул свет, и стекла сразу стали маслянисто-черными.

Наступил вечер.

Клавдия Николаевна забыла, что ей нужно готовиться к операции. Какая там операция! Уж если днем Василий Сергеевич не приехал, то в темноте и подавно не найти дороги…

И вдруг распахнулась дверь, и в амбулаторию вошел кто-то высокий в широченном черном тулупе.

— Василий Сергеевич! — не своим голосом закричала Юлия Галкина, бросившись к нему. Вслед за Юлией Галкиной доктора окружили Клавдия Николаевна, акушерка, аптекарша. Перебивая друг дружку, они приветствовали его, пожимали руку, а потом, смеясь и толкаясь, начали стаскивать с него тулуп и пальто.

— Ох, Василий Сергеевич, как хорошо, что вы приехали! Мы очень, очень ждали вас! — громче всех кричала Юлия Галкина.

— Василий Сергеевич, хотите чаю?

— Может, спиртику с холода? — спрашивали женщины.

«Наверное, Бориса Михайловича так не встречали б», — подумала Нина Суханова и подошла к Донцову. Протянув руку, она сказала:

— Мы рады вашему возвращению.

— Спасибо, спасибо, товарищи, — растроганно благодарил Василий, чувствуя себя так, словно после долгой и вынужденной разлуки вернулся, наконец, в родную семью к близким и дорогим сердцу людям…

Вбежал Корней Лукич, и бас его заглушил сразу все голоса.

— Василий Сергеевич! Здравствуйте, долгожданный путешественник!

— Доброго здоровья, Корней Лукич. Как больной?

Старый фельдшер потупил глаза и обреченно молвил:

— Худо, очень худо, кажется, опоздали вы…

— Опоздал? — дрогнувшим голосом переспросил Василий и отчужденным взором обвел притихших женщин, как будто осуждал их за радость, которую проявили они при встрече, а радоваться-то, оказывается, нечему: больной плох…

— Халат, — потребовал он.

…Дежурство нынче было на редкость беспокойным. Порядком уставшая Вера Богатырева спешила по коридору к старшей сестре за морфием, и вдруг остолбенела от неожиданности, увидев перед собой Мишу Кузнецова. Не привидение ли? Он стоял в расстегнутом полушубке, пропахший бензином и машинным маслом.

— Миша? — удивленно прошептала она, не решаясь двинуться с места.

— Здравствуйте, Верочка, — с радостной и немного смущенной улыбкой проговорил он, подходя к ней.

— Как же вы?

— На тракторе. Василия Сергеевича привез. — Он взял ее белую, маленькую руку и бережно, будто боясь раздавить, пожал.

— И сегодня уедете?

— Нет, подожду, когда утихнет.

«Ой, правильно, ой, хорошо!» — чуть было не вырвалось у Веры. Вот и снова увидела Мишу, теперь уже не письма, а он сам, живой перед ней… Она тоже часто писала ему, но разве в письмах обо всем расскажешь… Иногда по вечерам он звонил в больницу, однажды по пути заезжал поздней осенью.

Дверь приемной отворилась. Оттуда вышел Василий Сергеевич. Даже не заметив сестру, он шел быстро, о чем-то разговаривая с Корнеем Лукичом. Вера тоже побежала вслед за доктором, у двери стационара остановилась, взглянула на Кузнецова, виновато улыбнулась, дескать, что поделаешь, я дежурная сестра и должна спешить туда…

В одиночной палате-изоляторе лежал знакомый Василию колхозник Клыков — брат Константина Ивановича. Лицо его, заросшее рыжеватой щетиной, было мертвенно-бледным и страдальчески перекошенным, черты заострились, губы посинели, а глаза, ввалившиеся и полные страха, смотрели так, словно требовали: скорее режьте, спасайте.

«Глаза просят операции», — вспомнились Василию слова профессора. «Неужели опоздал, неужели все кончено», — с тревогой думал Василий, внимательно осматривая больного. Осмотр оказался малоутешительным. Пульс у Клыкова был частый и слабый, кисти рук бескровные и холодные, язык сухой и серый, живот тверд и вздут.

Сравнивая свои данные с записями в истории болезни, Василий установил заворот — кишечную непроходимость. Значит, нужна срочная операция, потому что жизнь Клыкова угасала с каждой минутой.

— Кирилл Иванович, на операцию согласны? — тихо спросил Василий.

— Да, да, — еле выдавил из себя тот.

— На стол, — распорядился хирург и отправился в ординаторскую, чтобы снять бурки. Там на тумбочке он увидел раскрытый учебник хирургии — кто-то уже интересовался кишечной непроходимостью, — читал книгу. Он тоже заглянул туда, быстро прочел ход операции, все было как будто знакомо, ему доводилось оперировать подобных больных в институтской клинике под наблюдением профессора.

«А здесь под чьим наблюдением встанешь к операционному столу?», — пронеслось в голове, и вдруг Василий почувствовал, как его стала обволакивать какая-то неприятная робость. Он боялся этой операции, зная, что она может закончиться трагически: больной слишком слаб, а болезнь тяжела и опасна. Там, в степи, пробиваясь на тракторе сквозь дикую пургу, он чувствовал себя куда уверенней, чем теперь, когда нужно брать в руки нож. Впрочем, даже умудренный летами и опытом хирург и в тысячный раз подходит к операционному столу с тревожным волнением: а с чем встретится острая сталь его ножа? Ведь каждый разрез — это до некоторой степени прыжок в неизвестность… Конечно, хирургия как наука шагнула далеко вперед, и в арсенале хирурга, кроме умения владеть скальпелем, имеются теперь могучие средства борьбы за человеческую жизнь. Все это хорошо было известно Василию, он всегда гордился своей древней профессией, он восхищался журнальными статьями, книгами, в которых описывались чудесные, немыслимые ранее оперативные вмешательства, и сам порой мечтал о подобных операциях. Но жизнь зачастую не считалась ни с какими успехами хирургической науки, и ей не было дела до того, что где-то, далеко, далеко от Федоровки, в больших больницах и клиниках собираются на консилиум ученые мужи, работают лаборатории, рентгеновские установки, что где-то к услугам хирурга новейшая диагностическая аппаратура вплоть до применения энергии расщепленного атома. Василий понимал: когда-нибудь все это появится и в сельской больнице. А сейчас жизнь требовала от него немедленных действий. И здесь, в далеком степном селе, занесенном снегом, он должен спасти человека, как спасают в больших клиниках умудренные опытом хирурги.

Пусть воет и злится пурга, пусть грозит ему Шубин, он сейчас войдет в маленькую сельскую операционную и сразится со смертью… Он, Василий, всю ночь готов простоять у операционного стола, лишь бы только спасти человека. А спасет ли?..

Василий захлопнул книгу. Никто не должен знать, сколько дум пронеслось в его голове и какие сомнения будоражат сердце. Он сунул ноги в мягкие тапочки и вышел из ординаторской.

Клавдия Николаевна уже надевала порыжевший стерильный халат. Корней Лукич усердно мыл руки. Клыков лежал на операционном столе и тихонько стонал.

— Позовите старшую сестру, — попросил Веру Василий, приступая к обработке рук.

— Я здесь, Василий Сергеевич, — откликнулась вошедшая Нина Суханова.

— Физраствор! Срочно!

…За темными окнами операционной свистел и завывал ветер и вдруг, как бы в испуге, замигали электрические лампочки. «Неужели ветер оборвет провода и погаснет свет», — ужаснулся Василий.

— Лампы давайте, — распорядился он.

Вера Богатырева принесла зажженную лампу и поставила ее на подоконник в предоперационной.

«Ну не гасни, свет, не гасни, миленький, дай Василию Сергеевичу закончить операцию», — мысленно упрашивала она, с мольбой поглядывая иа яркую электрическую лампочку, потом чуть-чуть приоткрыла дверь и снова заглянула в операционную.

Там стояла напряженная тишина, только изредка слышался слабый вскрик больного да сухо щелкали зажимы.

— Пинцет. Тампон. Кетгут, — доносились короткие слова хирурга.

«Какой сильный, уверенный. Он, наверное, любую операцию может сделать лучше профессора», — думала Вера Богатырева.

— Ну как там? — нетерпеливым шепотом спросила Юлия Галкина.

— Операция продолжается.

— Будет жив?

— Будет, а как же…

Тихо, на цыпочках вошел завхоз Шматченко.

— Еще оперирует?

— Второй час пошел.

— Жив?

— Жив пока, — ответила Юлия.

— Почему «пока»? Жив и будет жить, — заявила Вера.

Снова пришла Нина Суханова, на минутку забежала аптекарша, заглядывали сюда стационарные больные, у всех был один и тот же тревожный вопрос: что там, в операционной?

Вера, как дежурная сестра, а значит, хозяйка положения, выдворила всех из предоперационной.

— Петр Иванович, видите, свет подмигивает, — сказала завхозу аптекарша.

— Видать, замыкание где-то.

— Да у нас на столбе искрит. Будь я мужчиной… не побоялась бы ветра.

— И я не очень-то перепугался, сейчас посмотрю, что там такое, — проговорил Шматченко и зашагал к выходу.

…Вера подбежала к вышедшему из операционной Василию и стала помогать ему стаскивать слегка забрызганный кровью халат.

— Оперированного в палату, возвышенное положение. Пенициллин в трубку по двести тысяч через восемь часов, внутримышечно по сто тысяч через четыре часа. Физиологический раствор капельно.

— Ой, Василий Сергеевич, да я же ничего не запомнила! — воскликнула Вера Богатырева. — От радости у меня память совсем дырявой стала. Я так рада, Василий Сергеевич, так рада, что Клыков жив. Вы знаете, я очень верила.

Из операционной вышел Корней Лукич. Лицо у него сияло.

— Эх, Василий Сергеевич, будь я министром здравоохранения, обязательно назначил бы за успешные операции премии хирургам, — весело говорил он.

— Совсем хотите разорить министерство, — улыбнулся Василий.

— Какие же тут разорения! Вон за спасение утопающих медаль придумали, за тушение пожаров тоже медаль. А вы сейчас такой пожарище потушили во чреве Кирилла Ивановича.

— Не совсем. Пожар еще продолжается, устранена лишь причина, — серьезно заметил Василий, зная, что борьба за жизнь Клыкова только начата, что нужно неусыпно следить за оперированным.

— Теперь мы огулом навалимся и вытянем. А министру здравоохранения все-таки следует подумать о сельских хирургах.

— Пусть думает, — весело ответил Василий, и ветер, разбойно гудевший за окнами, казался ему неразумным и совсем безобидным.

Борис Михайлович заглянул в больницу, когда операция была закончена. Он подхватил Василия под руку и потащил к себе в кабинет.

— Спасибо, дружище, выручил ты нас, вовремя примчался и, можно сказать, из могилы вытащил человека. Правда, я здесь тоже не дремал, но сам понимаешь, без ножа трудно было надеяться на успех. А теперь садись и рассказывай о съезде. Главное, как прошел твой доклад? Наверное, под аплодисменты? — Хотя Борис Михайлович и говорил горячо и спрашивал как будто с живой заинтересованностью, но серые глазки его показались Василию похожими на две узкие льдинки!

— Доклада я не читал…

— Как не читал? — опешил Борис Михайлович.

— А вот так — не допустили к высокой трибуне.

Лапинские льдинки начали плавиться, поблескивать искорками.

— Постой, постой, я что-то ничего не понимаю. В чем дело? — оживленно спросил он.

И Василий откровенно рассказал обо всем, что случилось с ним на съезде.

Не перебивая, Лапин слушал внимательно, и глазки его теперь весело поблескивали, хотя лицо выражало крайнюю степень возмущения.

— Это безобразие! Это бесчеловечно! Это дико наконец — не дать врачу выступить с докладом. Это голое диктаторство! — негодовал Борис Михайлович. Бегая по кабинету, он клял Шубина и все прочее областное начальство, потом остановился и настороженно спросил: — А Шубин тебе не сказал, кто писал эти письма?

— Я не спрашивал.

— И напрасно, напрасно, дружище! — с упреком воскликнул Борис Михайлович. — Нужно было поинтересоваться, а я здесь в порошок стер бы тех, кто любит сочинять всякие письма! И Шубин, видимо, верит этим кляузам?

— Видимо, верит.

— Вот, дружище, какая механика получается: сидит человек за тридевять земель в кабинете, ничего не видит, ничего не знает, а получит писульку я грозит расправиться единым росчерком пера. А что поделаешь, — развел руками Лапин, — пришлет Шубин приказ, и придется нам расставаться… Начальства много, и каждый видит в тебе подчиненного, которому и внушение можно сделать и с работы снять, если неугоден. А нас, дружище, двое, и поддерживать мы должны друг друга. Понимаешь? Горой стоять! Тебе, наверное, и рекомендации в партию не удалось привезти после всего, что произошло там. Конечно, если начальство чуть косо посмотрело, все косо смотрят.

— Рекомендации я привез.

— Привез? — Лапин удивленно раскрыл рот, тускло поблескивая золотым зубом, но в следующее мгновение говорил. — Хорошо, очень хорошо.

То ли успокоенный заверениями главврача, то ли занятый другими делами, но Василий совсем забыл о происшествии на съезде, о разговоре с Шубиным. Угроза Шубина рассчитаться с ним единым росчерком пера показалась ему сейчас просто немыслимой. Он верил: если ты в делах своих чист и непорочен, значит, не страшны тебе любые обвинения, любые кляузы. Здесь, в больнице, Василий чувствовал себя и легко и свободно, здесь было его самое главное, а все остальное казалось недостойным внимания. Он только что спас человека и радовался, что Клыков живет, дышит, он, Василий, не отойдет от него до тех пор, пока Клыков не выпишется из больницы, он будет по ночам приходить к нему в палату и снова недоспит… А разве может знать об этом Шубин? Борис Михайлович прав: Шубин судит о работе врача по письмам… Ну и пусть судит!

В дни съезда Василий бродил по знакомым улицам города, а мысли уносились домой, в Федоровку. Большое степное село Федоровка стало для него родным домом: по здешней земле ходили спасенные им люди, здесь жила его беспокойная любовь — Татьяна…

Борис Михайлович ушел домой, а Василий отправился в палату.

— Как чувствуете себя, Кирилл Иванович? — спросил он у Клыкова.

— Маленько получше, — тихо ответил тот.

— Ну вот и отлично, — облегченно проговорил Василий, поглаживая горячую руку пациента. — Теперь полежите спокойно, постарайтесь уснуть. Покойной ночи, Кирилл Иванович.

Василий отыскал Мишу Кузнецова в амбулатории и пригласил его к себе на ночлег. Миша сдержанно поблагодарил и взглянул на Веру. Вера опустила глаза. Было заметно, что они уже что-то решили, но сказать врачу боятся.

— А мы, Василий Сергеевич, постелили ему в коридоре за печкой, тепло там, — вызвалась тетя Даша.

Василий взглянул на смущенную Веру, на Мишу, улыбнулся и подумал:

«Ну что с ними поделаешь…».

В эту ночь Иринка не спала. Днем она узнала, что Василий Сергеевич выехал из Заречного к тяжелому больному, и хотя на улице бесилась вьюга, Иринка верила: он приедет, обязательно приедет, потому что он сильный, самый сильный. И он приехал на тракторе. Вот здорово! Утопая в снегу, Иринка пробралась к окну и заглянула в операционную. Василий Сергеевич оперировал. Потом она прибежала домой и вот уже, наверное, часа три подряд на шестке шипел примус: ужин должен быть горячим, чай тоже горячим…

Дома Иринка хозяйничала одна. Бабушка еще вчера уехала в Успенку, и, как видно, задержал ее буран. Ух, какой буран! Нравился он Иринке. Вот если бы и она вместе с Василием Сергеевичем пробиралась по дороге в такую погоду из Заречного. Здорово было бы! И он увидел бы, что она ничего не боится!

Иринка посматривала на часы и ждала, ждала. И вдруг — стук. Она птицей порхнула в сенцы и с замирающим сердцем спросила:

— Кто там?

Хотя знала — это он.

— Открой, Иринка!

Она впустила Василия Сергеевича в избу. Раньше перед зеркалом Иринка тренировалась, какое у нее должно быть лицо при встрече. Девушка не может проявлять бурно свою радость, чтобы никто и ничего не подумал. Но сейчас она забыла об этом и сияющими глазами смотрела на засыпанного снегом Василия Сергеевича.

Потом она угощала его горячим ужином, горячим чаем.

— Ты посмотри, что я привез, — он показал ей фотографию. Дочь профессора сняла их в кабинете — Василия и Казанского.

— Ой, какой симпатичный профессор, прямо как доктор Айболит, — рассмеялась Иринка. — А вы… — но она в смущении запнулась.

— Ну, ну, говори, а какой я? — улыбнулся он.

— У меня есть рамка, вложим карточку и поставим к вам на стол, — уклонилась девушка от ответа.

— Зачем?

— В комнате нет ни одной вашей фотографии, я закажу Юрию ваш портрет, и мы повесим его рядом с Пироговым.

— Не смеши, Иринка.

— И ничего нет смешного. Пирогов хирург, и вы тоже. Вот я читала книгу про Пирогова, так у него после операций много больных умирало, а ваши все живут.

Василий взглянул на портрет знаменитого хирурга и серьезно ответил:

— Он — гений. Больные умирали не по его вине, — наука была тогда несовершенной. Хирурги многого не знали, но все-таки для своего времени Пирогов чудеса творил.

— А может быть, и вас когда-нибудь гением назовут.

— Иди-ка ты лучше спать, поздно уже, — посоветовал ей Василий, а сам решил написать профессору.

Василий вздрогнул от резкого стука в окно и расслышал голос «Скорей в больницу». Он бросил недописанное письмо, схватил пальто, шапку и побежал на вызов.

Температура у Клыкова поднялась до сорока градусов. Лицо было бледным, страдальчески перекошенным, в глазах лихорадочный блеск и страх, живот твердый, как доска.

Василия бросало го в жар, то в холод. В первое мгновение он растерялся и не знал, что делать. Ничего подобного не доводилось ему видеть раньше. Обычно после операции люди жаловались на небольшую боль в ране, но состояние их с каждым часом улучшалось… А здесь? Признаки острого живота стали ярче и грознее…

— Пригласите Луговскую, — распорядился он и снова, не зная зачем, стал считать пульс у Клыкова.

«Перитонит… да, да у больного сейчас перитонит, но откуда… может быть, во время операции он неосторожно распорол кишку? Может быть, зашил в ране тампон или зажим?» — Василий мучительно бился над решением этой сложной задачи, а время шло, и Клыков стонал от мучительной боли.

Прибежала запыхавшаяся Клавдия Николаевна.

— Тампоны пересчитали? — с тревогой спросил он.

— Да, Василий Сергеевич, и тампоны, и инструментарий — все пересчитывала, — ответила она, не понимая, зачем понадобились такие сведения.

Василий снова расспрашивал Клыкова, как и когда началось заболевание. Тот отвечал с трудом. Одна его фраза, брошенная как бы невзначай, поразила Василия.

— Сразу… как… ножом… пырнули…

«Как ножом? Боль, как после кинжального удара. Кинжальная боль. Почему это не отмечено Лапиным? Почему Клыков перед операцией не сказал мне? Забыл. Кинжальная боль… Она чаще всего бывает при перфорации язвы… А вдруг вместе с заворотом у Клыкова и перфорация?» — быстро проносилось в голове Василия и сердце оледенело в груди. Он силился отогнать это грозное предположение, но мысль о кинжальной боли и состояние больного не давали ему покоя.

«Может быть, позвать Лапина и посоветоваться? Но пока он придет, сколько зря потеряю времени. Здесь дорога каждая минута».

— Адреналин!

За окном по-прежнему разбойничала вьюга. Стонал с завыванием ветер.

«Оперировать. Да, да, оперировать, другого пути нет. Ах, Кирилл Иванович, Кирилл Иванович», — внутренне вздыхал Василий. Он достал носовой платок и осушил им холодный потный лоб Клыкова.

Под пальцем робко, с перебоями, билась жилка артерии. Сердце сдавало.

«Кажется, свое отдал бы», — подумал Василий и вслух сказал:

— В операционную.

Ему казалось, что в операционной Клыкову станет лучше, воспрянет его сердце и можно приступать к операции.

«Операция неизбежна, иначе…», — но Василию не хотелось думать об этом «иначе», он верил: Клыков будет жить, он должен жить, не напрасно же он, доктор Донцов, пробирался к нему по бездорожью, не напрасно рисковал своей жизнью, да рисковал, потому что в степи, объятой диким бураном, все могло случиться… Клыков должен жить!

Василий решился на операцию. Он сосредоточенно обрабатывал нашатырным спиртом руки и в мыслях уже делал разрез, шел скальпелем к желудку, находил прорвавшуюся язву, зашивал ее. Он видел Клыкова здоровым. Они с братом Константином Ивановичем приглашают его в гости и говорят: «Поднимаем стаканы за ваши золотые руки…»

— Василий Сергеевич! — не своим голосом закричала Луговская.

Щетка выскользнула из рук. Василий подскочил к операционному столу и увидел Клыкова. Лицо у него было спокойно, губы плотно сжаты, глаза чуть-чуть полуоткрыты. Теперь он не был похож на больного человека.

— Умер, — прошептала Клавдия Николаевна.

Пол закачался под ногами у Василия и почудилось, будто вот-вот рухнет потолок. В глазах стало темно. Пошатываясь, как пьяный, он вышел из операционной и поплелся по коридору, ничего не видя перед собою, натыкаясь на стулья.

…Василий набросил на плечи пальто, кое-как нахлобучил шапку.

— Оденьтесь как следует, на улице холодно, — посоветовала Вера Богатырева.

— Холодно? А какая теперь разница?

— Нельзя так, Василий Сергеевич. Вы сделали все, что могли.

— И угробил человека, — с каким-то ожесточением процедил он.

— Не ваша вина…

Василий махнул рукою и вышел из больницы.

Пронизывающий ветер бесприютно метался вдоль улицы, уныло и надоедливо гудели провода, где-то сиротливо хлопала калитка. Василий не знал, куда и зачем идет, у него появилась необъяснимая потребность двигаться, двигаться, идти куда-то. Если бы его сейчас ругали, даже били, бросая в лицо самые страшные проклятья, ему, кажется, было бы легче, чем вот так одиноко плестись по темной улице, чувствуя жуткую тяжесть собственных мыслей и слушая похоронное завывание ветра. Пылало, как в огне, лицо. Василий наклонился, зачерпнул пригоршню снега и уткнулся в него лицом, но снег показался ему горячим.

Именно сейчас Василию вспомнился рассказ о выстреле известного петербургского профессора Коломнина. Однажды у него на операционном столе скончалась женщина. Профессор вернулся домой, заперся у себя в кабинете и застрелился…

«А у тебя тоже скончался человек на столе», — с упрямым ожесточением долбила мозг неотступная мысль.

Сколько прошло времени — час, два, три? — Василий не знал. Он плутал по улице в состоянии какого-то лунатического полузабытья, и вдруг увидел перед собой знакомую калитку и темные, как деготь, окна, Это был дом Тобольцевых. Ему показалось, что он осторожно, один-единственный раз стукнул по стеклу. В доме зажегся свет, потом хлопнула дверь.

— Кто там ломится? — послышался сердитый голос Тобольцева. — Доктор? Вы? — удивленно спросил он и, при скупом отсвете раннего утра увидев лицо нежданного гостя, гневно бросил: — Идите протрезвитесь, нечего стекла бить!

Протрезвиться? Да, да, его приняли за пьяного. Зачем он пришел сюда? Поделиться горем своим, а его гонят… Еле держась на ногах, Василий поплелся дальше.

Выбежала заспанная Татьяна.

— Папа, кто это? Василий? Что с ним?

— Пьян в стельку. Ни стыда, ни совести. Интеллигенция, — ядовито процедил Тобольцев.

— Не может быть! — Татьяна рванулась вслед за Василием, но отец ухватил ее за руку.

— Не смей? Слышишь? Не позорь себя, — строго предупредил он и повел ее, как маленькую, в избу.

…Дома Василию открыла дверь Иринка. Он молча прошел в свою комнату, зажег свет и на глаза попало недописанное письмо профессору Казанскому.

«…больной чувствует себя удовлетворительно», — прочел он и снова мучительно сжалось сердце. Он скомкал недописанный лист, зажал его в кулаке… и уронил голову на стол.

…Рано утром Борис Михайлович позвонил на квартиру Моргуну.

— Филипп Маркович, разрешите доложить, прошлой ночью у Донцова на операционном столе умер больной. — Вот видите, Филипп Маркович, у меня за все время не было ни одного смертельного случая. Я думаю передать это дело в прокуратуру. Пусть займутся следствием, — торопливо говорил он в трубку.

— Подождите вы с прокурором, — послышался сердитый голос в трубке.

— А как же, Филипп Маркович. Этот случай…

— Мне кажется, вы радуетесь этому случаю, — опять послышался сердитый голос Моргуна.

Борис Михайлович чуть было не выронил из рук трубку.

— Алло! Алло! Филипп Маркович! — с надрывом кричал он, но из Заречного ему не отвечали.

Грушко был в Заречном на трехдневном семинаре секретарей первичных парторганизаций. Перед самым отъездом в Федоровку его пригласил к себе секретарь райкома и, протянув распечатанный обкомовский пакет, грустно сказал:

— Вот познакомься, Тихон Иванович.

Это были копии жалоб и а врача Донцова. Многие строки подчеркнуты красным карандашом, на полях стояли восклицательные и вопросительные знаки. Видно, сам Шульга уже познакомился с присланными материалами.

Грушко читал длинные, полные уничтожающего осуждения, письма. В одних говорилось о грубости врача Донцова — грубит и персоналу и больным; в других сообщалось о вымогательстве — врач Донцов требует взятки с пациентов за лечение; в третьих указывалось — врач Донцов пристрастен к спиртному и в своем рабочем столе хранит алкогольные напитки, незаконно выписывает спирт из аптеки; в четвертых писалось, что врач Донцов наплевательски относится к своим обязанностям, опаздывает на работу, а то и вовсе не является. И все это подтверждалось фактами, указывались дни, месяцы, даже часы. Казалось, что кто-то специально следил за каждым шагом врача Донцова. Грушко врезались в память строки: «Может ли такой окончательно разложившийся тип лечить славных тружеников колхозного села?..» — «Не пора ли убрать Донцова из федоровской больницы?» — «Донцов позорит высокое звание советского врача…» — «К Донцову страшно идти на операцию, потому что он может зарезать, находясь под градусом…» И много, много подобных строк.

У Грушко мурашки ползли по коже. Он чувствовал себя так, будто вся эта мерзкая грязь выплеснута на его голову, будто все о нем писано.

— Ну, что ты скажешь? — угрюмо спросил секретарь райкома.

— Обвинения серьезные.

— Да, если даже половина, третья часть подтвердится, Донцова нужно исключить из партии и требовать снятия с работы.

— Я, Аркадий Александрович, смотрю так: анонимные письма — это не документы.

— Но есть письма колхозника Бродского, медицинской сестры Сухановой, продавщицы вашего магазина Куроедовой, колхозницы Кудряшевой. К ним ты как относишься? Не могли же эти разные люди сговориться и клеветать на врача Донцова? Обком требует расследования и принятия решительных мер. Что ответим обкому? — спрашивал секретарь райкома. — Недавно здесь, в этом кабинете, был у меня Донцов, и он показался мне человеком смелым, я даже, откровенно говоря, погордился немножко, что есть у нас такие врачи, а вон что получается. Плохо мы знаем людей. Работает человек, лечит, и ладно, а чем живет, что у него на душе — до этого не доходим.

На улице Грушко встретил Орловскую. Та была в полушубке, валенках, в пуховом платке.

— Не в Антарктику ли собрались, Галина Николаевна?

— К вам еду, в Федоровку.

— Совсем хорошо. Возьмите в попутчики.

В санях Орловская сказала:

— Беда случилась у вас в больнице. У Донцова скончался больной на операционном столе.

— Кто такой?

— Фамилии не сказали. Иду выяснять причину смерти и производить самую неприятную для врача операцию — вскрытие трупа.

— Да, операция печальная, — подтвердил Грушко.

К вечеру они уже были в кабинете Лапина. Борис Михайлович встретил гостей настороженно и, здороваясь за руки, с притворным вздохом говорил Орловской.

— Эх, Галина Николаевна, постигло нас горе великое — первый смертельный случай в больнице… Вам Донцова? Сейчас приглашу его сюда.

— Зачем же, — возразила она. — Я сама пройду к нему в ординаторскую.

— Пожалуйста, пожалуйста, — согласился Борис Михайлович. Он помог ей снять полушубок, предложил свой халат и провел гостью до двери.

Когда Орловская вышла, Грушко стал расспрашивать главврача, что произошло в больнице.

— Вскрытие, дорогой Тихон Иванович, покажет. В этом нужно разобраться…

«Да, разбираться теперь придется во многом», — огорченно подумал Грушко. Когда он сообщил, что в райком пришел из области пакет с жалобами на врача Донцова, сердце Бориса Михайловича радостно запело в груди, и если бы Грушко не был занят своими мыслями, а обратил внимание на собеседника и заглянул ему в глаза, он, конечно, увидел бы, как прыгают в них веселые чертики.

— Какие жалобы? — с притворным недоумением спросил Борис Михайлович.

— Письма кое от кого из ваших сотрудников, ну и прочих лиц.

— От моих сотрудников? Фамилии, вы мне фамилии назовите, я им покажу, как жаловаться и кляузничать на врача! — с возмущением воскликнул он.

— Скажите, Донцов действительно не являлся на работу, опаздывал, бывал в операционной в нетрезвом виде.

— Всяко бывало, Тихон Иванович, у каждого есть свои недостатки, у одного меньше, у другого больше…

— Знаете, Борис Михайлович, не нравятся мне ваши увертки, — грубо оборвал его Грушко. — У вас под носом врач делает, что ему вздумается, а вы и пальцем не повели!

— Виноват, — склонил голову Лапин.

Орловская разбирала историю болезни Клыкова, внимательно читала записи в операционном журнале, что-то отмечая в своем блокноте. Василий молча сидел перед ней, как подсудимый, и чувствовал себя скверно. Раньше, когда приезжала она в Федоровку, он был рад каждому ее слову и сам говорил много, делясь мыслями и планами, а сейчас он даже тяготился ее присутствием и тяжело вздыхал.

— Не убивайтесь, Василий Сергеевич, — успокоительно сказала она. — Мало ли бывает случаев…

— Не могу простить себе такой грубой ошибки, — признался он. — Кажется, я не в силах теперь взять в руки скальпель.

— Глупости говорите, — строго заметила она. — Теперь наоборот, нужно крепче держать его в руках и быть более вдумчивым. К сожалению, врачи порою учатся на роковых ошибках. Что поделаешь, мертвые учат живых.

После вскрытия трупа Орловская пришла к заключению, что смерть наступила от резкого падения сердечной деятельности на почве острого разлитого перитонита. Заболевание развивалось так бурно, а жизненные силы покойного были так ослаблены, что, пожалуй, операция не стала бы спасительной. Когда она высказала это предположение Лапину, тот с ухмылкой сказал:

— Я понимаю ваше положение, вы хотите облегчить участь хирурга, так сказать, подсластить пилюлю. Да, конечно, мы, врачи, должны по силе возможности выгораживать друг друга.

— Я никого не собираюсь выгораживать, — строго заявила Орловская. — Между прочим, история болезни заполнена вами и в ваших записях нет даже намека на прободную язву.

Борис Михайлович с тревогой взглянул на собеседницу.

— Мой диагноз «Острый живот», а дальнейшая дифференциация принадлежит хирургу. Донцов был в брюшной полости и странно, почему не заметил прободения.

— Заметил или не заметил — в данном случае это не имеет значения. Клыкову ничем нельзя было помочь.

Но Борис Михайлович был другого мнения. Он позвонил в облздрав знакомому доктору и рассказал ему о смерти Клыкова, надеясь, что все это дойдет до Шубина, и тот примет соответствующие меры.

Лапин уже чувствовал себя победителем. Он был весел, хорошо настроен и дома говорил супруге:

— Ну вот, Лариска, дождались мы с тобой. Скоро удалим опухоль и вздохнем спокойней.

Лариса Федоровна облегченно улыбнулась.

Настала, пожалуй, самая тяжелая для врача минута: за телом Клыкова приехали из Нижней Вязовки родственники, Василий находился в это время в ординаторской, но даже сюда вдруг донеслись безутешные, раздирающие сердце рыдания женщины. Она, невнятно и горько причитая, оплакивала родного человека. Василий сгорбился, сжался весь, нему казалось, что вот-вот распахнется дверь и та рыдающая женщина войдет сюда неумолимым судьей…

Невероятным усилием воли он заставил себя поднять голову и выглянуть в окно. На больничном дворе стояли розвальни с гробом, обитым красной материей. Возле саней толпились какие-то люди.

«А почему же ты, доктор Донцов, не выйдешь и не посмотришь им в глаза? Боишься?» — спросил кто-то невидимый.

Совсем не кстати Василию вспомнилась одна из лекций профессора Казанского. Тот любил порой поговорить о жизни и назначении врача, заглянуть в историю, сравнивая нынешнее с прошлым. «Бытовали когда-то глупейшие законы, — говорил профессор. — У вестготов, например, действовал такой закон: врач, у которого умер больной, немедленно выдавался родственникам умершего, и те могли с ним делать что угодно, и часто невинно погибали хорошие врачи от расправы. К счастью, друзья, мы живем в другое время».

«Да, да, Ефим Гаврилович, в другое время, но как страшно подходить к гробу», — в мыслях говорил профессору Василий, и ему почудилось, будто явственно прозвучал голос Казанского: не бойтесь.

Василий встал, одернул халат, пригладил рукою волосы и твердо шагнул из ординаторской. На больничном крыльце он столкнулся с братом покойного Константином Ивановичем Клыковым. Лицо у того было строгим и скорбным, в глазах поблескивали слезы.

— Здравствуйте, — неуверенно поздоровался Василий.

— Здравствуйте, Василий Сергеевич… увозим брата, — глухим, отчужденным голосом проговорил Клыков.

И вспомнился Василию тот день, когда выписывался из больницы сам Константин Иванович, и глаза его тогда сияли, и голос был заискивающе ласковым, и руку жал он крепко, а слова говорил какие: «Эх, Василий Сергеевич, и мастер же вы большой, ну прямо спасли меня и только, нога-то как новая стала, никакой тебе боли нету», — и он пристукнул каблуком для убедительности. — Век вас не забуду, Василий Сергеевич, гостем дорогим будете у меня, приезжайте…»

Теперь Клыков даже не смотрел в глаза врачу и тихо продолжал:

— Там Бродский может обратиться к вам за помощью… Морду я расквасил ему, потому как пусть не бегает собакой по хатам и не лает, что федоровский доктор, мол, Кирилла, как овцу, живьем зарезал, потому как понимаю, что смерть, она пока сильнее любого доктора, и зла у меня на вас нету, Василий Сергеевич. — Клыков поднял влажные, воспаленные глаза. — Нету зла, — повторил он и направился к розвальням, на которых продолжала рыдать женщина, обхватив руками гроб.

«Смерть, она пока сильнее любого доктора», — звучали в ушах слова Клыкова.

«Нет, Константин Иванович, здесь я мог бы оказаться сильней», — в мыслях возражал Василий.

Придя домой, он снова брался за книги, журналы, за старые студенческие конспекты. Им овладела какая-то непоборимая страсть — читать, читать. Он должен умножить свою силу, а сила его — знания, опыт. Он отбросил прочь «глупости», о которых говорила Орловская. Да, она права: именно теперь, после того рокового случая, он должен еще уверенней подходить к операционному столу.

За последние дни Василий похудел, осунулся.

Иринка порой поглядывала на него, и девичье сердце сжималось от острой жалости. Ей хотелось подойти к нему и сказать что-то очень хорошее, хотелось развеселить, поспорить с ним, как прежде, но Василий Сергеевич был теперь молчаливым и недоступным. Дымя папиросами, он по целым ночам что-то читал, писал.

Вид и поведение доктора не на шутку встревожили Корнея Лукича. Ему были понятны переживания хирурга после смерти больного на операционном столе, но нельзя же так убиваться, отрешившись от всего.

Однажды воскресным вечером старик-фельдшер завернул к доктору домой на огонек.

— Не помешал, Василий Сергеевич?

— Нет, нет, пожалуйста, я очень рад, — приветливо отозвался Василий.

— Морозец на улице отменный, — говорил Корней Лукич, разглаживая мокрые от растаявшего инея усы. — Берет свое зима-матушка…

Иринка разожгла примус. Уж если гость пожаловал, значит, нужен чай. Ей вообще хотелось, чтобы к Василию Сергеевичу почаще приходили гости и чтобы она как хозяйка угощала их.

За чаем Корней Лукич старался рассеять доктора непринужденной и далекой от больничных дел беседой. Он то рассказывал ему смешные истории, то вставлял в разговор веселый анекдотец, радуясь, что Василий Сергеевич впервые за все эти дни хохотал от души. Старик фельдшер уже совсем было уверился, что ему удалось отвлечь собеседника от тяжких дум, но тот неожиданно сказал:

— Снится мне по ночам Клыков, живой приходит и спрашивает: «А что, доктор, до сих пор оперируешь?».

— Да бросьте вы терзать себя, Василий Сергеевич. Всякая могила травой зарастает. От всего человека излечить можно, кроме смерти. О живых вам думать надобно, — наставительно говорил Корней Лукич. — Понимаю, нелегко вам. У меня тоже было однажды. Жена приболела. Лечил ее, отхаживал и вдруг приезжают за мной из Нижней Вязовки. Отказаться хотел я, а старуха моя: «Поезжай, Лукич, помоги человеку». Поехал, всю ноченьку провозился, а домой воротился — жена-то своя покойница уже. Поплакать не успел — опять бегут, опять вызывают. И подумалось мне тогда: живым я нужнее…

— Да, да, Корней Лукич, вы правы: живым мы нужнее, — подтвердил Василий.

Над головой доктора Донцова сгущались тучи.

Ничего не подозревая, он, как прежде, спешил по утрам в больницу, ходил и ездил на вызовы, оперировал, и в работе как-то забылись былые неприятности. Единственное, что не могло забыться, — разрыв с Татьяной.

Василий пытался увидеть ее, но всякий раз, подходя к дому Тобольцевых, он встречал у калитки самого Тобольцева. Можно было подумать, что Семен Яковлевич специально подкарауливал доктора, чтобы на его вопрос, дома ли Татьяна, угрюмо пробурчать: «Нету».

Василию вспомнились Татьянины слова: «Теперь ты можешь заходить к нам домой, отец не будет сердиться…». Он тогда с радостью поверил ей, и сейчас не мог понять, что произошло? Не могла же она обмануть его! Быть может, они, Тобольцевы, узнали о кляузных письмах и поверили им?

Татьяна по-прежнему навещала Ваню Кудряшева, но появлялась в больнице именно в то время, когда его, Василия, там не было.

На днях Василий ходил на занятия драмкружка. Выбирали новую подходящую пьесу для постановки, но Татьяна впервые не пришла на занятие.

— Примечаю, охладела Татьяна Семеновна к самодеятельности, — заметил учитель математики.

— Ничего подобного, — как всегда, возразила Жанна Мазур. — Она просто не в настроении. Василий Сергеевич, вы не знаете, почему у Тобольцевой плохое настроение? — с лукавой ухмылочкой поинтересовалась она.

— Откуда Василию Сергеевичу знать? — вмешался математик.

— Он же доктор и все должен знать.

— А ты завтра сама спроси ее на педсовете…

«Завтра у них педсовет, значит, она поздно будет возвращаться из школы и можно встретить ее на улице… Хотя бы ничего не случилось в больнице и никуда не вызвали», — подумал Василий, возвращаясь домой из клуба.

Сегодня вечером он поджидал Татьяну неподалеку от школы в тени колхозного амбара. Было холодно. Василий поднял воротник, топтался на месте, чтобы хоть немного согреться, и неотрывно следил за ярко освещенными окнами учительской. Время от времени он поглядывал на свой дом. С Иринкой у него был договор: если придут за ним из больницы, она должна зажечь огонь в его комнате — это сигнал вызова…

— Ой, Василий Сергеевич, у нас с вами, как в приключенческой книжке, — смеялась Иринка. — Мы с вами конспираторы. Правда?

«Да, да, конспираторы», — в мыслях соглашался Василий.

Ждать пришлось долго. По всей вероятности, у педагогов разгорелись страсти. Порой Татьяна рассказывала ему о педсоветах, которые почти никогда не проходили мирно.

Василий покуривал в рукав и вдруг в лунном сиянии увидел Антонова. Бодро скрипя снегом, тот быстро шагал в сторону школы.

«Тоже идет встречать Татьяну, — вспыхнула горькая мысль у Василия. — Вот, доктор, и нашлась разгадка всех тайн… Ворвался ты в чужую любовь и совсем забыл, что ворованное не приносит счастья…». Он взглянул на темные окна своей квартиры и медленно поплелся в больницу. Сейчас ему хотелось, чтобы привезли больного, чтобы всю ночь стоять у операционного стола…

Сегодня в больнице дежурила Вера Богатырева. Она сидела за столом и что-то писала. Василий краешком глаза увидел — письмо…

Сестра доложила врачу вечернюю температуру. У всех, кто лежал в стационаре, температура оказалась нормальной, никто сейчас не нуждался в его помощи, все чувствовали себя хорошо. Все, кроме самого доктора. На сердце у него пудовым камнем лежала тоска, и он не знал, что делать, куда податься.

— Передайте, Верочка, привет от меня Кузнецову.

Девушка вскинула на доктора удивленные глаза, которые как бы спрашивали: а откуда вы знаете, что я пишу ему?

— Мне кажется, он хороший парень, — продолжал Василий, думая о другом.

Вера улыбнулась, и щеки ее подернулись румянцем смущения.

— Не знаю, какой он, — тихо проронила она. — Совета просит. Хочет приехать сюда в колхоз и работать шофером. А какая я ему советчица.

— Посоветуйте, пусть приезжает. Колхозу механизаторы нужны.

— Я ему так и написала, — живо откликнулась девушка и, вдруг спохватившись, вполголоса предупредила: — Только не подумайте, что он приезжает ради меня.

— Нет, нет, что вы, я далек от этой мысли, — с нарочитой серьезностью ответил Василий. Да, Вера Богатырева осталась все той же наивно-доверчивой, хотя подросла, похорошела за время их работы в Федоровке. Она теперь отлично справлялась с хлопотливыми обязанностями дежурной сестры, бойко докладывала на пятиминутках и не встречала испугом каждое замечание главврача, как это было раньше.

— Если что случится, я дома буду, — предупредил на прощание Василий.

Холодным светом сияли в вышине крупные звезды. Продрогшая луна доверчиво ныряла в быстро бежавшие темные клочья облаков. Жгучий степной ветер гнал по улице языки поземки. Вокруг было пустынно и тихо, о существовании человеческого жилья напоминали только теплые огоньки в окнах изб да ритмичное постукивание эмтээсовской электростанции.

Не кланяясь колкому ветру, Василий ускорил шаги. Сейчас ему хотелось поскорей добраться до своей теплой уютной комнатки и забыться над книгами, которые всегда приносили успокоение. Теперь все чаще и чаще он ловил себя на мысли, что ему, пожалуй, следует воспользоваться добрым советом профессора Казанского и попробовать рассказать в небольшой книжке о думах и чаяниях сельского врача-хирурга. Думая о будущей книге, Василию порой все представлялось слишком простым и понятным: он поведает о своих операциях, не утаит, конечно, и тот роковой случай смерти Клыкова, чтобы предостеречь других врачей от возможной ошибки. Он уже видел перед глазами страницы и даже целые главы будущего произведения и рассчитывал, что эта работа займет не так уж много времени. Но стоило ему только присесть к столу и положить перед собой чистый лист бумаги, как мысли разлетелись, точно вспугнутые воробьи, и он не знал, с чего начинать.

Иногда он отчаивался, и в голову закрадывалась мысль, что это не его дело, что книги должны писать другие, но в ушах явственно слышались слова профессора Казанского: «Если вы расскажете о ваших больных, вы сотворите большое дело…». Но это «большое дело» пока не клеилось.

Василий остановился у дома продавщицы Маши. В окнах сиял свет. На какое-то мгновение им овладело желание пойти к ней. Однажды в магазине она тихонько сказала ему: «Хоть я ужасно злопамятная и не прощаю обид, но приходите…». Он не шел. А сейчас? Кто мешает ему? Маша, конечно, встретит как положено…

«Нет, нет, даже одна эта мысль оскорбляет мое чувство к Татьяне».

«К Татьяне? Но к ней ходит Антонов».

«И все равно нет!» — скрипя снегом, Василий так быстро шел по улице, точно кто-то гнался за ним.

Дома Иринка встретила Василия Сергеевича радостным возгласом:

— Вот хорошо, что вы пришли! Я хотела обратиться к вам за советом!

— Иринушка, да ты хоть дай человеку-то пальто снять, — с укором сказала бабушка.

Девушка отмахнулась: и что ты, дескать, понимаешь.

— Иринка, принеси-ка спички, — попросил Василий.

Иринка вбежала к нему в темную комнату.

— На столе рядом с лампой лежат. Это я положила, чтобы долго не искать и сразу подать сигнал, если придут за вами из больницы. Но никто не приходил, — говорила девушка, зажигая лампу.

Сняв пальто, Василий присел к столу и без особой заинтересованности спросил:

— Какой же тебе нужен совет?

— Ой, Василий Сергеевич, просто не знаю, что делать. Нам Татьяна Семеновна дала домашнее задание — написать сочинение на тему: «Моя любимая книга из новинок советской литературы».

— Сложная штука: книг-то вышло много.

— Вот я и говорю много! И никак не могу придумать, о чем писать. Наша Татьяна Семеновна любит давать очень трудные домашние задания, — пожаловалась девушка.

Василий грустно улыбнулся: да, да, Иринка права… Вот и он тоже получил нелегкое домашнее задание — думать о Татьяне, тосковать о ней и теряться в догадках: что произошло? Почему вдруг она стала избегать встреч с ним?

— О какой бы, например, вы книжке написали? — допытывалась Иринка, не зная, что творится на душе у доктора. — Я сперва думала о «Журбиных», но об этой книге собираются многие писать, да и вышла она давно, а мне хочется что-то очень новое, оригинальное.

Занятый своими думами, Василий не слушал. Иринка заметила это и капризно бросила:

— Вы меня совсем не слушаете и не хотите помочь…

Василий встрепенулся.

— Нет, нет, я слушаю и… думаю… Книжку, говоришь… Я бы на твоем месте написал о «Судьбе человека» Шолохова. — Такая мысль пришла ему неожиданно и теперь он ухватился за нее, доказывая: — Это небольшое по размеру произведение — самое большое событие в современной литературе. Судьба сильного, настоящего человека, которого ничто не сломило, здорово показана Шолоховым.

— Ой, и правда! — обрадовалась Иринка. — Ну как я сама не могла догадаться. Ведь недавно читала и плакала над этим рассказом…

— Татьяне Семеновне обязательно понравится твое сочинение.

— Да, конечно! Я постараюсь! — воскликнула Иринка и вдруг шепотом осторожно спросила: — Василий Сергеевич, а вы очень любите ее?

Не дожидаясь ответа, она с непонятным Василию вздохом сказала:

— Я вижу, я знаю — очень, — и выбежала из комнаты…

Раскрытая книга на столе ждала хозяина, а он, заложив руки за спину, торопливо шагал из угла в угол по комнате, чувствуя себя одиноким и забытым. У других людей все проще и понятней, другие более удачливы, а у него какая-то неразбериха…

Иногда Василий получал письма от бывших однокурсников, таких же молодых врачей, которые писали о том, что дела у них идут нормально… А что может написать он?

Иринка только что спрашивала, любит ли он Татьяну Семеновну? Да, любит! Ну и что же? Он любит, он готов сейчас бежать к ней, чтобы спросить, чтобы потребовать, наконец, объяснения. Василий и в самом деле хотел было сорвать с вешалки пальто, но тут же отбросил эту вздорную мысль… Ведь стоит ему только постучаться в знакомое окно, как снова на улицу выйдет хмурый Тобольцев и холодно скажет: «Спит» или «Занята», или «Дома нету»… Все это уже слышал Василий.

Да, слышал. Но он хочет слушать не Тобольцева, а Татьяну. Что скажет ему она?

Дня два назад Борис Михайлович говорил на пятиминутке, что в следующий четверг кому-то следует побывать в школе и проверить санитарное состояние, провести беседы с учениками о простудных заболеваниях. Кто именно отправится в школу, главврач не сказал, но сейчас Василий решил — пойдет он.

Василий бывал частым гостем в школе. Он вместе с Верой Богатыревой и Юлией Галкиной проводил медицинский осмотр, потом приходил на родительское собрание с лекцией о гигиене школьника (такую лекцию он читал как-то учителям).

Федоровские учителя относились к доктору по-приятельски просто и нередко тут же в учительской без стеснения обращались к нему за врачебными советами. А с тех пор, как в больницу положили Ваню Кудряшева и учителя ходили к нему заниматься, доктор для них стал вообще своим человеком. Они даже его поругивали, если Ваня по какой-то причине не выполнял задания.

Сегодня, увидев доктора в учительской, математик воскликнул:

— Внимание, товарищи, признайтесь, кто болен!

Учителя радушно здоровались с доктором, и только Татьяна, казалось, не обратила на него внимания и продолжала писать что-то за столом.

«Даже не взглянула», — отметил про себя Василий.

Математик завел речь о хоккеистах, уверяя доктора, что «Спартаковцы» непременно поколотят англичан, но в разговор вмешалась Жанна Мазур, и старое возобновилось: они горячо заспорили.

Звонок. Учителя заторопились на уроки.

— Татьяна Семеновна, в моем классе нет урока химии. Может быть, попросим Василия Сергеевича, чтобы он провел беседу, — обратился к завучу математик.

— Пожалуйста, — согласилась она.

— Отлично. Идем, Василий Сергеевич, — сказал математик и, не дав доктору опомниться, поволок его в класс — Ты знаешь, — говорил он, идя по коридору, — тебя детвора любит слушать. Уже половина класса мечтает быть хирургами…

Василий слушал рассеянно и думал о Татьяне. А вдруг она уйдет домой? Значит, приход его напрасен… И откуда навязался этот математик, но отказываться от беседы было неловко.

…Татьяна домой не ушла. Хотя уроки у нее кончились, в школе для завуча работа всегда найдется. И вот сейчас в опустевшей учительской она занялась было проверкой классных журналов первой смены, но записи учителей, их цифры-отметки расплывались и виделись ей как сквозь туман. Татьяна тряхнула головой, хотела сосредоточиться и — не могла. Растревоженным роем гудела голова от нахлынувших мыслей… Она думала о Василии, о том, что произошло. А произошло самое ужасное и непоправимое: тот, кого полюбила, кому верила, — обманул ее, оказался всего-навсего скучающим горожанином…

Когда-то, в детстве, Таня любила возиться на берегу реки в песочке. Она строила песочные домики, и вдруг кто-нибудь из мальчишек брызнет водой на ее строения, и они разваливаются… Что-то похожее было у Татьяны и теперь. Она строила свое радостное счастье, думала, что встретила того, единственного… Она не послушала увещеваний отца. Ее чувства были сильней родительских упреков. А что оказалось? Тот же песочный домик…

Мысли перебросились на Антонова. С детства тот был ее верным другом и защитником. Драчуны-мальчишки (Татьяне раньше казалось, что эти противные мальчишки специально созданы для того, чтобы обижать девочек: в школе — дергать за косички, на улице — колотить, на речке — не давать спокойно выкупаться) не смели тронуть Таню Тобольцеву. Не смели потому, что тут же, как из-под земли, вырастал Дмитрий. Правда, других девочек он тоже обижал, но то были другие девочки…

«И Василий, наверное, был драчуном, — подумала Татьяна, и тут же загасила мысль о нем. — Не думать, забыть навсегда, навсегда», — твердила она.

Отец в гневе говорил: «Доктор Донцов только о том и мечтает, как бы поскорее отбыть федоровскую ссылку и укатить в город к своей возлюбленной. Твое родное село он считает ссылкой! Теперь ты понимаешь, что это за фрукт?».

Теперь Татьяна понимала…

На днях ее встретила возле магазина Лариса Федоровна. На лице докторши блуждала добродушная улыбочка. «Ах, Татьяна Семеновна, давненько, давненько не видела я вас, хорошеете, вы, моя милая, на зависть хорошеете, — медовым голоском говорила она. — Даже мой Борис Михайлович и тот неравнодушен к вам, а уж о докторе Донцове и речи быть не может — увлечен вами. Только… дорого нам порой обходятся мужские увлечения, — притворно вздохнула докторша и вкрадчиво добавила: — Будьте поосторожней с Донцовым, а то к вам похаживает, а невесте в город письма шлет, к ней уехать собирается». — «И пусть уезжает, мне какое дело», — со злостью бросила Татьяна.

Все будто сговорились. Даже мать и та однажды горестно заметила: «Не печалься, доченька, видно, так на роду написано. Рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше. Не осуждай Василия Сергеевича. У него своя дорога».

Да, у него своя дорога, а у нее — своя. Разошлись пути…

Урок тянулся бесконечно долго. Время от времени Татьяна с нетерпением посматривала на часы и вдруг ужаснулась, поймав себя на мысли, что ждет встречи с Василием.

«Зачем? Зачем? — с болью спрашивала она. — Уходи домой, немедленно уходи…».

«Но пришел врач, он поинтересуется санитарным состоянием школы, а ты здесь хозяйка, пока директор не вернулся из района», — Татьяна обрадовалась этой спасительной подсказке. Она должна выслушать замечания врача Донцова…

После звонка в учительской опять было шумно и суматошно. Учителя уходили домой. Вот уже простились с ней математик и Жанна Мазур. Татьяна снова осталась одна в учительской.

«Почему же не идет Василий? Неужели провел с классом беседу и ушел, даже не попрощавшись, даже не заглянув сюда?» — кольнула в сердце тревожная мысль. Татьяна готова была расплакаться от обиды, но вдруг заметила докторское пальто на вешалке.

«Дурочка, дурочка», — подумала она, улыбаясь и краснея.

Татьяна подбежала к двери и, чуть приоткрыв ее, увидела Василия. Окруженный школьниками, он стоял в коридоре и, видимо, продолжал интересную беседу.

Татьяна отскочила от двери и села за свой стол. Сердце билось громко и часто. Она думала, что Василий войдет сейчас и скажет: милая, все, что говорили тебе, — вранье. Ты для меня единственная в целом мире.

Он вошел озабоченный и хмурый.

— Я проверил несколько классных комнат, температура ниже нормы. Девятиклассники, например, два урока сидели одетыми, — официальным тоном сказал доктор.

— Ну что ж, пиши акт.

— Зачем же сразу акт. Актом печей не натопишь.

— Хорошо, доктор, я сегодня же пойду к Антонову…

— К Антонову можно не ходить, — быстро перебил он. — Лучше поинтересуйся, как топит печи истопница.

— Благодарю за совет, — сердито бросила Татьяна. — Какие, товарищ доктор, еще замечания?

Василий смотрел на нее и думал: «Что произошло с ней? Почему она такая сердитая, официальная, не улыбнется, не пошутит…».

— Таня, объясни, что случилось?

— Где?

— У нас с тобой. Ты избегаешь меня. Я это чувствую, знаю. Скажи, почему мы не можем встречаться, как прежде. Я места себе не нахожу, я скучаю…

Вот это «скучаю» хлыстом стегануло по сердцу, и Татьяна с едва подавляемой яростью ответила:

— У меня совсем нет желания веселить скучающего горожанина. — Голос ее звучал жестко и неумолимо.

— Я не понимаю тебя.

— Хоть в этом сходимся. Я тоже тебя не понимаю…

Неизвестно, как и откуда Лариса Федоровна узнавала деревенские новости, но вскоре она сообщила мужу приятную весть: учительница Тобольцева прогнала Донцова и видеть его не желает. На радостях Борис Михайлович потирал руками — очень хорошо, очень! Если уж Татьяна Семеновна не желает видеть, что же тогда говорить о самом Тобольцеве? Словом, круг замыкался, и Борис Михайлович уже чуял приближение желанной победы.

В последние дни доктор Лапин чувствовал себя отлично. Чисто выбритый, надушенный, он появлялся утром в больнице и по-хозяйски окидывал свои владения. На пятиминутках он царственно восседал за широким письменным столом и, поблескивая золотым зубом, с добродушной снисходительностью слушал доклады сестер. К доктору Донцову он относился с прежним вниманием и, заметив, что тот чем-то расстроен, сочувственно говорил:

— Не убивайся, дружище. Что поделаешь — на тернистом пути врача много всяких неожиданностей и случайностей. Судьба у нас такая…

Однажды в больницу пришел Грушко. Ему нужна была служебная характеристика на Донцова. Тяжко вздыхая, Борис Михайлович жаловался:

— Вот положение, вместе учились, вместе работали, а теперь я должен собственноручно приговор подписывать однокашнику. Сами, Тихон Иванович, понимаете, нелегко это… Я вам потом принесу характеристику.

— Зачем же откладывать? Я подожду, пишите.

Борис Михайлович помедлил с ответом, будто раздумывал над просьбой собеседника, а потом, решительно выдвинув ящик стола, достал оттуда аккуратно свернутый лист бумаги.

— Вот, пожалуйста, я знал, что характеристика пригодится.

«Доктор, оказывается, человек предусмотрительный», — с удивлением подумал Грушко. Пробежав глазами ровные, почти каллиграфически написанные строчки, недовольно проговорил:

— Не слишком ли резко, все-таки Донцов трудился, людей спасал…

Лапин приложил руку к груди:

— Если бы вы знали, сколько мне стоило трудов писать правду! Но от правды никуда не уйдешь!

— Правда — вещь хорошая, но все-таки нужно быть объективным, — возразил Грушко.

Лапин хотел было встать на дыбы, дескать, я отвечаю за то, что написано, однако вовремя смекнул: ссориться ему с секретарем парторганизации нет резона.

— Подумаю, Тихон Иванович, посоветуюсь с коллективом.

— Это дело другое, — согласился Грушко.

Борис Михайлович был полон ожидания еще одного события, которое окончательно закрепит его победу. Он знал, он верил, что поздно или рано, а придет приказ облздрава об увольнении Донцова из больницы…

Получая больничную корреспонденцию, Лапин тут же нетерпеливо разрывал конверты, надеясь увидеть долгожданный приказ Шубина. Это ожидание превратилось у Бориса Михайловича в неумолимо докучливую болезнь, он не знал покоя, не находил себе места. Порою в голове мелькала мысль: немедленно помчаться в область и подтолкнуть чересчур медлительное начальство.

И вот сегодня он получил облздравский пакет. Вздох облегчения вырвался из докторской груди — наконец-то!

Пригласив Донцова, он усадил его на мягкий диван, расспросил о самочувствии больного, который на днях был прооперирован, а потом как бы между прочим сказал:

— Тут одна бумажонка поступила, будь добр, познакомься.

В «бумажонке» было сказано:

Василию сперва показалось, что Лапин пошутил, что сам он отпечатал где-то на машинке текст приказа, но в углу розовой бумажки стоял штамп облздрава, а внизу размашистая подпись самого Шубина.

— Что это? — в недоумении спросил Василий.

— Как видишь, приказ. Мне очень жаль, дружище, но что поделаешь, начальству сверху видней, видимо, похлопотал за тебя профессор… А мне теперь опять самому придется работать. Твое увольнение для меня…

Не дослушав Лапина, Василий толкнул плечом дверь и вышел из кабинета. Им сейчас овладело какое-то странное безразличие к тому, что произошло. Уволен? Ну и что же? Разве не найдется работа в другой больнице? И вдруг вспомнился профессор Казанский, который возлагал столько светлых надежд на молодого доктора. Вручая рекомендацию в партию, профессор говорил Василию: «Я всегда верил вам и сейчас верю». А что скажет добрейший Ефим Гаврилович, когда узнает, что его, хирурга Донцова, уволили «как несправившегося с работой»…

Вошла санитарка тетя Даша.

— Василий Сергеевич, уж очень просит вас Калинкина зайти в палату. Плачет она, бедная, и плачет.

Калинкина? А кто такая Калинкина? Ах, да — молодая женщина с воспалением молочной железы, с маститом. Она до того стеснительна, что в первый день никак не хотела показывать больную грудь молодому доктору.

— Да что ты, Аннушка, ведь это же доктор, — уговаривала ее тетя Даша. — А доктор, какой же он мужчина, он просто доктор. Ты уж не стыдись, моя милая.

— Пусть меня Мария Максимовна лечит, — краснея, упрямилась Калинкина, и только потом она разрешила доктору осмотреть себя, и каждый раз, когда он входил в палату, смущенно отводила глаза.

Сейчас Василий присел на табуретку рядом с кроватью больной.

— О чем, Аннушка, слезы горькие льете? — тихо спросил он, поглаживая ее руку.

Всхлипывая, Калинкина ответила:

— Мама приходила… молоко, говорит, у меня порченое. Маечку думает забрать и сделать искусственницей…

Маечка — двухнедельная дочурка — безмятежно спала в детской коляске.

— Напрасно беспокоитесь, Аннушка, — ласково успокоил ее доктор. — Молоко у вас хорошее, кормить Маечку можно. А грудь ваша скоро поправится.

А скоро ли? Калинкиной было назначено лечение — пенициллин с новокаином, мазевые повязки, но воспаление не затухало. Василий рассчитывал подождать еще два-три дня, а потом, в крайнем случае, пойти на разрез.

«Но теперь Калинкина чужая больная, завтра ты не придешь к ней в палату», — промелькнуло в голове доктора.

— Значит, молоко не порченое? — сквозь слезы переспросила молодая мать.

— Нет, нет. Кормите ребенка.

Калинкина повеселела. Она вытерла простыней слезы и улыбнулась.

— Операции не будет?

— Посмотрим, посмотрим. Наверное, не будет, — ответил Василий.

В коридоре амбулатории дежурная сестра Вера Богатырева с кем-то спорила. Василий вышел на шум и увидел старуху Прудникову с каким-то большим узлом в руках.

— Уморить хотите внучку! Жизни лишить! — наступала Прудникова.

— Без доктора не пущу, — не сдавалась медсестра.

— В чем дело? — вмешался Василий.

— А в том дело, что внучку хочу забрать, дитя хочу спасти. У Аннушки, у дочери моей, молоко порченое, а я внучку мою сама выкормлю!

— Какое порченое! Кормит она Маечку и будет кормить?! — горячо возразила Вера.

— Ты, девка, сперва своих нарожай, а потом указывай, я, слава богу, троих выходила да выкормила, — не унималась Прудникова.

— Послушайте, товарищ Прудникова, — с вежливой убежденностью пояснял Василий. — Ваша дочь в состоянии кормить ребенка грудью.

— Мама, если доктор говорит… — вмешался было до этого молчавший мужчина, отец Маечки.

Но Прудникова, бросив ему на руки узел, сердито перебила:

— Ты их только слушай, много они говорят, да мало делают. Я к Борису Михалычу пойду, а только не дам дитю погибнуть.

Прудникова решительно шагнула в кабинет главврача.

«Ну и пусть идет, мне какое дело», — равнодушно подумал Василий.

«Но ведь Лапин может разрешить отнять у матери дочурку».

«И пусть разрешает».

«Но разговоры о порченом молоке беспочвенны».

«Это меня теперь не касается».

«Ага, не касается! Хорош доктор! Обиду свою выше здоровья человека ставишь», — с беспощадной суровостью обвинял все тот же голос.

Василий подошел к мужчине.

— Товарищ Калинкин, вы отец ребенка, усмирите сердобольную бабушку, ее сердоболие может навредить дочурке. Жена ваша в состоянии кормить дочь, и вы никого не слушайте.

Василий любил утренние обходы. В палаты он обычно входил с улыбкой и шуткой, понимая, что это поднимает настроение у пациентов, а пациенты народ такой — они все видят, все примечают, они прислушиваются к интонациям голоса врача, следят за выражением его лица. Больной человек — мнителен, и порой хмурость врача он понимает по-своему, как недобрый знак. Василий знал это, но сегодняшнее событие до того ошеломило, что ему было не до шуток.

Войдя в палату, он сдержанно поздоровался и молча стал осматривать больного, лежавшего на первой койке.

— Как самочувствие, Кузьма Илларионович? — тихо спросил он.

— Да ведь что вам сказать, Василий Сергеевич, вроде маленько полегче стало, а скукота одолевает, — словоохотливо отвечал тот. — Ведь оно, как говорится: больной человек и золотой кровати не рад.

— Это верно, — чуть улыбнулся Василий, услышав незнакомую поговорку, и подошел к Ване Кудряшеву. Голубые глазенки мальчика были почему-то озабоченно грустными.

— Как наши дела, Ваня?

Мальчик промолчал.

— Я не узнаю тебя, Ваня, — удивился Василий, привыкший видеть его жизнерадостным и веселым.

— А правда, что у меня теперь всегда будут вот такие тяжелые белые сапожки, — с опаской спросил Ваня, поглаживая рукою гипс.

— Кто тебе сказал такую чепуху?

Больные в палате прыснули от смеха, Василий с удивлением посмотрел на одного, на другого, будто спрашивал: в чем дело?

— Пошутили мы, Василий Сергеевич, — вызвался Кузьма Илларионович. — Мальчик он умненький, хороший и необидчивый, а мы так от скукоты пошутили. Теперь, говорим, будешь ты, Ваня, всю жизнь ходить в этаких сапожках. Крепенькие, только грязи боятся, мыть часто придется. А он и поверил. Ты уж извини нас, друг Ванюша, за шутку.

Василий попросил у Веры Богатыревой историю болезни Вани. Он долго листал ее, что-то подсчитывая. Да, сегодня можно снимать гипс. Можно…

— Принесите ножницы. Снимем гипс, — распорядился он.

Вера вышла из палаты.

Василий волновался. Он даже забыл о приказе Шубина, сейчас было не до приказа, сейчас он увидит, убедится, прав ли был, помогло ли Ване его лечение. А вдруг нет? А вдруг стопы останутся такими же, как и были, — косолапыми? Значит, напрасно Ваня столько времени пролежал в больнице…

«Ничего, доктор, завтра ты уедешь из Федоровки и никогда больше не войдешь в эту палату, никогда не увидишь Ваню и краснеть тебе не перед кем. Позлословят здесь люди — был, дескать, такой доктор, пытался он исправить «богово творение», да ничего не вышло… А потом забудут, очень скоро забудут…

— Василий Сергеевич, вот ножницы, — послышался голос Веры.

Василий встрепенулся, отогнал прочь докучливые мысли.

— Ну, Ваня, снимем твои сапожки и побежишь…

Умные глазенки мальчика вспыхнули голубыми огоньками. Он с надеждой и глубокой верой следил за руками доктора. Докторские руки умело разрезали большими ножницами чуть смоченный гипс. Белое крошево сыпалось на докторский халат.

Василием владело нетерпение. Ему поскорей хотелось видеть стопы Вани. Какими стали они, эти детские ступни? Сможет ли он бегать?

Разрезанный гипсовый сапожок отвалился, и Василий увидел стопу. Сердце его так быстро и напористо колотилось в груди, что, казалось, оно вот-вот прорвет белое полотно халата.

Ванина стопа была нормальной, как у всех…

«А вторая, как вторая?» — и снова колотилось в груди сердце, готовое прорвать полотно халата, снова сыпалось белое крошево гипса и хрустели ножницы.

И вторая стопа теперь была нормальной, как у всех!

«А сможет ли он ходить?» — Василий поглаживал бледные, теплые ступни Вани и боялся сказать ему — вставай.

— Вставай, Ваня, — шепотом попросил он.

Но мальчик не двинулся с места.

— Вставай, не бойся, — опять шепотом попросил Василий.

— Вставай, дурачок, вставай, — послышался голос Кузьмы Илларионовича.

— Ну, ну, смелее, — подбадривали товарищи по палате, и Василий вдруг заметил, что все больные, видимо, и раньше следили за ним, а теперь встали и окружили койку.

— Не бойся, Ванюша, не бойся, миленький, — ласково умолял Кузьма Илларионович.

Ваня недоверчиво смотрел по сторонам, потом взглянул на свои ноги. Не привык он видеть их такими.

Василий обнял Ваню, приподнял и хотел было поставить на пол, но мальчик ухватился за его шею и повис.

— Разве мы так договаривались? А помнишь, говорил, я сразу побегу.

Ваня осторожно встал, осторожно шагнул раз, другой. Ноги крепко держали его, и вдруг ему захотелось шмыгнуть в открытую дверь и впервые в жизни припуститься бегом по больничному коридору. Василий вовремя ухватил его за длинную рубашку.

— Рано, Ванюша, бегать, рано, — взволнованно сказал он, а самому хотелось помчаться наперегонки с мальчиком.

— Здоров! Ей-богу, здоров! Вот что значит наука! — восхищенно воскликнул один из больных.

— Человек, а не наука, — убежденно возразил соседу Кузьма Илларионович. — Эх, Василий Сергеевич, не руки у вас — золото! Ноги у парня, как новые. Ты, Ванюша, всю жизнь благодарить должен Василия Сергеевича.

— Какая там благодарность, — отмахнулся Василий, и сердце его было до краев переполнено светлой радостью.

В палату вошли трое — Корней Лукич, Шпагин и незнакомый Василию мужчина в наброшенном на плечи халате.

Увидев Шпагина, Ваня без стеснения закричал на всю палату:

— Дедушка!

— Ну, здравствуй, вну́чек, здравствуй, милый. Вот и приехал я и прямо к тебе в больницу.

— Ты уже совсем выздоровел? — спросил Ваня.

— Совсем, вну́чек, а как же, совсем…

— И я тоже, дедушка, и я! — воскликнул мальчик и сбросил с ног одеяло. — Вот, посмотри, какие у меня ноги. Я теперь бегать могу!

Шпагин гладил шершавыми пальцами ноги внука. Усы и жидкая бороденка его были в слезах.

— Вот отец твой, папа, — Шпагин указал рукой на незнакомого Ване мужчину. Мальчик никогда не видел своего отца. Бабушка Марфа всегда говорила ему: «Отец твой в гиене огненной в смоле кипит, бесы его за грехи наказывают». Ваня сперва верил бабушкиным сказкам, а когда подрос, узнал от дедушки правду: отец его работает в городе на заводе токарем.

Ваня представлял отца совершенно не таким, как этот незнакомый дядя.

— Здравствуй, сынок, — сказал Филька Шпагин.

— Ну, поздоровайся, поздоровайся с папой, — ласково подтолкнул внука Шпагин.

— Здравствуйте, — чуть слышно произнес Ваня.

Василий стоял в сторонке и слышал, как Ваня все доверчивей и доверчивей говорил с отцом, видел, как радовались голубые глазенки мальчика, и гнев на старую Кудряшиху сдавил сердце Василия. Вот такие Кудряшихи разлучают любимых с любимыми, отцов с сыновьями. Но, быть может, все уладится в семье Кудряшевых. Он верил в это…

— Видите, Василий Сергеевич, кровь-то одна, потянулись они друг к другу, полюбил Ваня Фильку-то, полюбил, — растроганно говорил старик Шпагин.

— Ну вот, старина, есть у тебя предлог должок с меня получить, — весело проговорил Корней Лукич.

— Эх, Корней Лукич, — вздохнул тот, — категорически врачи запретили после операции, отпился, значит, не должник ты мой больше. Теперь вроде как я сам должником стал у Василия Сергеевича за внука…

Василий вывел Шпагиных в коридор амбулатории, и здесь они столкнулись с Феклой Кудряшевой. Увидев Фильку, она застыла от неожиданности и широко раскрытыми глазами смотрела на гостя, как смотрят на чудо.

— Здравствуй, Феклуша, — тихо сказал он.

— Филька… Филька… — повторяла она, не меняя позы, и в голосе слышались и боль, и любовь, и женская тоска.

— Сын Ваня совсем здоров. Хочу забрать его, чтоб не погубила старуха умницу…

— Нет, нет! — в страхе крикнула Фекла. — У тебя свои дети…

— Да, Феклуша, двое уже, две девочки, — тихо ответил Филька.

— Филька, Филька, а я-то о тебе думаю, о тебе одном, — Фекла повалилась грудью на подоконник и разрыдалась.

Василий тяжело вздохнул. Быть может, и он когда-то вот так же скажет: «Таня, черноглазая моя Таня, а я-то о тебе думаю, о тебе одной». И сердце защемило от того, что близка разлука с Таней…

В полдень Борис Михайлович вызвал Шматченко и спросил, какие больничные вещи есть на квартире у Донцова.

— Всего-навсего одна тумбочка, — ответил завхоз.

— Сегодня тумбочку забрать! — распорядился Лапин и таким тоном, будто приказывал взять неприступную крепость.

— Зачем же, Борис Михайлович? В кладовой места мало, а тумбочка пока больнице не нужна.

— Она и Донцову теперь не нужна. Понял? Донцов уезжает.

— Как уезжает? Куда уезжает? — удивленно спрашивал Шматченко.

— Уволен из больницы. Ясно? Иди за тумбочкой.

— Съели, живьем съели человека, — процедил сквозь зубы завхоз.

— Ты о чем это?

— Да о том, Борис Михайлович, что все видел я, видел, как вы яму копали хорошему человеку.

— Ты что, пьян? — Борис Михайлович грозно подступил к Шматченко. — Или не в своем уме?

— Вы меня не поили и не колите глаза. А только не по-человечески вы делаете.

— Вот. Видишь? Бумага. Пиши заявление на расчет.

— Напишу. Не бойтесь. Надоело мне вашей барыне угождать, — зло бросил Шматченко и с силой хлопнул дверью.

В первое мгновение Борис Михайлович не на шутку всполошился: этот завхоз слишком много знает… Но тут же успокоил себя: кто поверит какому-то завхозу, пристрастному к выпивке…

Весть об увольнении Василия поразила всех и казалась невероятной. Корней Лукич вошел в приемную и, нервно теребя седой ус, спрашивал:

— Как же это понимать, Василий Сергеевич?

— А так, дорогой Корней Лукич, начальство пока сильней коллектива, — ответил Василий, перебирая в столе книги.

— Ну нет, — решительно загудел старик-фельдшер. — Такого быть не может. Я понимаю, перевести человека для пользы дела, а уволить за здорово живешь — это не по закону, это своеволием называется…

Вбежала Клавдия Николаевна.

— Василий Сергеевич, что же это? — растерянно спросила она. — Выходит, и мне расчет брать, потому как не хочу оставаться здесь.

Прибежали тетя Даша с Верой Богатыревой. Вера молча глядела на доктора влажными от слез глазами, не в силах произнести слова, а тетя Даша запричитала:

— Да за какие грехи, Василий Сергеевич, да у кого ж это рука поднялась подписать такое?

В дверях появилась Юлия Галкина.

— Скажите, это правда? Это правда? — взволнованно допытывалась она.

Василия окружили все, наперебой возмущаясь приказом, желая хоть чем-то помочь ему. Но доктор считал, что облздравская машинка сработала точно, и тут уж ничего не поделаешь, хочешь не хочешь, а уезжать из Федоровки придется. В его трудовой книжке доктор Лапин, конечно, с превеликим удовольствием сделает первую отметку: «Уволен как не-справившийся с работой…».

Нечего сказать, хорошее начало врачебной деятельности…

Будто разгадав невеселые мысли доктора, Вера воскликнула:

— Василий Сергеевич, нужно бороться! — и сама покраснела, смущенная этим громким призывом.

Василий улыбнулся девушке. «Спасибо за совет», — говорили его глаза. Конечно, он будет бороться, он поедет к Шубину и докажет ему всю несостоятельность приказа, но что станет он говорить сегодня на партийном собрании, когда его будут принимать в партию? Да и примут ли оплеванного и уволенного?

По мнению Василия, в партию человек должен приходить с чистой совестью, с великой мечтой и несокрушимой верой в прекрасное завтра. В партию человек приносит свои самые светлые помыслы и всего себя, готового к грозной битве за счастье народа. А что принесет он, доктор Донцов? Правда, совесть у него чиста, как весеннее небо. Но это надо доказать на партийном собрании, где о человеке судят не по словам, а по делам. Деловые качества? Какие могут быть «качества» у человека, снятого с работы?

— Василий Сергеевич, я сейчас же побегу к Марии Максимовне. Она председатель месткома и должна вмешаться, мы все вмешаемся! — с жаром выпалила Юлия Галкина.

— Нужно звонить Моргуну, — предложил Корней Лукич.

Моргун тоже получил выписку из приказа. Возмущенный неожиданным решением облздрава, он тут же заказал телефонный разговор с Шубиным. Он хотел выразить протест и предупредить областное медицинское начальство, что выполнять приказ пока не собирается.

— Правильно! — горячо поддержала его Орловская.

Теперь нужно было заручиться поддержкой райкома, потому что дело могло принять самый серьезный оборот, и Шульга должен быть поставлен в известность. Как на беду, секретаря райкома на месте не оказалось: тот уехал по колхозам.

Требовательно затрещал телефон. Моргун сорвал трубку и услышал голос Шубина. Филипп Маркович подтвердил получение выписки из приказа и сказал, что его крайне удивляет поспешное решение облздрава.

— Врача Донцова откомандировывать из Федоровки не намерен! — с упрямой решительностью заявил он.

Несколько мгновений телефонная трубка молчала, в ней только слышалось легкое потрескивание да еле различимая песня: «Не брани меня, родная, что я так его люблю». А потом, видимо, осмыслив заявление районного главврача, Шубин пришел в себя, и трубка наполнилась его сердитым, угрожающим голосом:

— Товарищ Моргун, вам надоело служить в Заречном?

— «Служить бы рад, прислуживаться тошно!» — без всякой связи выпалил Моргун.

— Ваше поведение нетерпимо, ему нет оправдания. Приказ есть приказ, вы обязаны его выполнить.

— Согласен объяснить свое поведение где угодно, — с бесстрашием ответил он. — Донцов пока останется работать в Федоровке!

— Посмотрим! — с угрозой крикнул Шубин.

В трубке что-то щелкнуло. Шубин прервал разговор.

— Ну, что ж, посмотрим, — сказал в немую трубку Филипп Маркович и вскоре отправился в Федоровку.

Санитарная машина основательно-таки засела в знаменитой Прокуроновской балке, прозванной шоферами-выдумщиками «проскочил — доехал». Действительно, если бы выбраться из этой проклятой балки — до Федоровки рукой подать, не больше десяти километров, и дорога дальше нормальная: без снежных заносов.

Шофер с лопатой в руках бестолково топтался вокруг машины, боясь попадаться на глаза рассерженному начальнику.

Моргун был по-настоящему сердит.

Нетерпеливо поглядывая на часы, он допекал водителя, припоминая ему все случаи, когда они примерно так же «кукарекали» в какой-нибудь ложбине или сугробе.

Ездить им доводилось много, а значит, случаев было хоть отбавляй. Филиппу Марковичу хотелось поскорей попасть в Федоровку, чтобы перед началом партийного собрания кое с кем встретиться, поговорить, кое-что выяснить.

— Ну что, пешком идти? — зло спрашивал он.

— Подождите, Филипп Маркович, может, попутка подвернется или трактор выплывет, — виновато отвечал водитель.

— А как же, жди, «выплывет», — ворчал Моргун, а сам оглядывал горизонт, надеясь увидеть помощь.

— Я говорю, куда смотрят конструкторы санитарных машин, совсем не берут во внимание наши условия и наши требования к санитарному транспорту, ну сделали бы обе ведущими, так нет же, на асфальт рассчитывают, — поругивал шофер автомобилестроителей. — Это хорошо, что у нас нет больного, а вдруг оказался бы срочный…

«Есть больной и даже очень срочный», — про себя ответил ему Филипп Маркович. Срочным больным он считал Донцова. Моргун позвонил перед отъездом в Федоровку, разговаривал по телефону с Тобольцевым.

Сообщив о нынешнем партийном собрании, Тобольцев не без основания намекнул, что собрание скажет свое слово о докторе Донцове и, по всей вероятности, исключит его из кандидатов…

«Вполне возможно… С работы уволили, из партии исключат, а потом попробуй восстанови свою репутацию. Сколько трудов, сколько нервов придется потратить. А вдруг Донцов махнет на все рукой и покатится по наклонной — пропал хороший хирург», — огорченно раздумывал Моргун.

Он всем сердцем рвался в Федоровку, чтобы помочь молодому врачу, и вот засел с машиной в этой проклятой балке «проскочишь — доедешь». Не проскочил, не доехал.

— Не знаю, чья молитва дошла до бога, а только вон трактор показался, — весело сообщил водитель.

В предвечерней полумгле на горизонте показалась темная точка. Она так медленно росла, что Моргуну хотелось побежать навстречу и подтолкнуть спасительный трактор.

«Скорей, скорей», — взглядом просил он.

Ване Кудряшеву не сиделось на месте. Он слишком долго пролежал в гипсе и теперь, осторожно ступая да весело поглядывая по сторонам, мальчик обходил все палаты, заглянул в ординаторскую, даже в операционную, и сияющие глазенки его как бы говорили: «Смотрите, смотрите, я хожу, а скоро буду бегать, я и сейчас могу побежать, но Василий Сергеевич не велит…».

Василий украдкой следил за Ваней и радовался его успехам. Он, сельский врач, все-таки переделал «богово творение» и чувствовал себя сейчас самым сильным, самым счастливым человеком на земле…

Счастье… Как часто люди говорят о нем, ждут его, борются за него, а счастье врача вот оно: голубоглазый здоровый мальчик…

— Взгляни, он ходит, — радостно прошептал Василий подошедшему Лапину.

— Ты не забыл? Сегодня партийное собрание, — грубовато сказал Борис Михайлович.

Откровенно говоря, на какое-то время Василий забыл о собрании, он был слишком счастлив, чтобы думать о тех жестоких минутах, когда его будут судить. Да, да, судить… Лапин будто солью посыпал растревоженную жгучую рану сердца.

Счастье и горе… Василию показалось невероятным это соседство, но он видел их, счастье и горе, почти неразлучными.

«Василий Сергеевич, нужно бороться!» — послышался голос Веры Богатыревой.

Да, он готов бороться, он будет бороться за честь коммуниста и не свернет с дороги. Поверят ему или не поверят, это другой вопрос, но в душе он останется по-партийному честным, и совесть — самый неумолимый судья — оправдает его.

А как защитить честь врача? Как доказать, что ты с работой справлялся? Ведь его будут слушать те врачи, им не покажешь операционный журнал, перед ними не раскроешь истории болезней и амбулаторные карточки, не пригласишь их в палату, чтобы показать Ваню Кудряшева. О нем, о враче, сказал свое слово врач Шубин…

Василий вдруг почувствовал себя уставшим и разбитым после нынешнего суматошного дня. Ему захотелось побыть одному, чтобы собраться с мыслями, хорошенько обдумать все то, что произошло сегодня.

В амбулатории он сбросил халат и только собрался уходить, как неожиданно в дверях появилась Татьяна. Даже забыв поздороваться, она спросила:

— Что с Ваней? Он ходит? Правда?

— Правда, — ответил Василий и вдруг вспомнил: вот так же они познакомились когда-то. Татьяна пришла в больницу справиться о здоровье Коли Брагина. Он, Василий, тогда пошучивал с хорошенькой учительницей, а теперь было не до шуток, потому что это, быть может, их последняя встреча… Но как доказать сейчас Татьяне, что без нее уезжать из Федоровки немыслимо, что он готов на все, лишь бы она была рядом, всегда рядом.

«Поеду к Шубину, докажу ему и снова сюда вернусь», — решил он.

— Я… рада поздравить тебя с победой… Спасибо за Ваню Кудряшева от всей школы и… от меня. Ты уже дважды не приходил на занятие драмкружка…

— Теперь долго не приду или совсем перестану ходить…

— Почему? — вырвалось у нее.

— Ты разве ничего не знаешь? Я вынужден уехать из Федоровки, — с горечью признался он.

— Уехать? — Она отступила на шаг и круглыми от недоумения глазами смотрела на доктора. Эта новость показалась ей невероятной.

— Получен приказ облздрава, — тихо проронил он.

Татьяна почувствовала, как что-то оборвалось внутри и сердце на мгновение остановилось. Твердый, горький комок подкатил к горлу. Мозг сверлила страшная мысль: «Уезжает, он уезжает…».

Она отвернулась, чтобы не выдать своего состояния. Василий не должен знать, как больно, как невыразимо тяжко ей.

Еще недавно Татьяна с горячей убежденностью говорила отцу, что доктор приехал сюда навсегда! И вдруг такая новость… Значит, кончилась его «федоровская ссылка», и доктор удирает к городской невесте, которую она, Татьяна, уже ненавидела ярой ненавистью.

— Ну что ж, она будет очень рада, — вслух выразила свою мысль Татьяна.

— Кто «она»?

Тобольцева резко повернулась. Ее лицо, гневное и бледное, было так же прекрасно, как в те минуты, когда она шутила и смеялась.

— Зачем ты и сейчас лицемеришь, Василий? — грубовато бросила она. — Неужели ты хочешь, чтобы у меня осталось о тебе самое гадкое мнение? Я все знаю, ты удираешь отсюда к своей возлюбленной, к своей городской невесте!

Василий потом никак не мог объяснить, почему от, услышав эти слова, неудержимо расхохотался. Ведь не до смеха ему было, но он от души хохотал, не в силах вымолвить слова.

Татьяна растерянно смотрела на него, не понимая, в чем дело.

— К городской невесте, говоришь? Уморила… Может быть, ты скажешь, кто она такая, как ее зовут эту не-вес-ту, — сквозь смех говорил он.

Чуть успокоившись, Василий подошел к Татьяне и глянул ей в глаза.

— Прости, Танюша, я дурак, да, да, не возражай, набитый дурак. Я не мог сообразить, почему ты дуешься на меня. Никакой возлюбленной у меня в городе нет. Понимаешь? Никакой невесты тоже нет. Веришь? Нет и не было.

Татьяна улыбнулась. Она что-то говорила, но смысл ее слов не доходил до сознания Василия, он смотрел в глубокие Танины глаза.

— Почему ты решил уехать? — спросила она.

Когда Василий рассказал о приказе, Татьяна вспыхнула:

— Это же возмутительно! Это дикая ложь, и я на твоем месте не подчинилась бы такому глупому приказу. Как относится к этому Лапин? Видимо, тоже возмущается!

— Теперь, Танечка, это меня почти не волнует. Идем, я покажу тебе Ваню Кудряшева.

Забыв о своем учительском звании, Татьяна, как когда-то в детстве, вприпрыжку бежала по улице. Ей хотелось поскорей сообщить учителям в школе о том, что старания доктора не пропали даром: Ваня здоров!

Пробегая мимо сельсовета, Татьяна остановилась. Антонову тоже интересно узнать о Ване, и она первому расскажет ему, расскажет обо всем, но утаит одно — самое дорогое, самое сокровенное. Впрочем, нет. Она готова сейчас крикнуть на всю Федоровку о своем счастье, о том, что с Василием помирилась навсегда!

«И как я могла поверить в эту «городскую невесту», — удивлялась Татьяна.

Антонов, как всегда, встретил Татьяну улыбкой и обрадовался ее сообщению.

— А ты слышала новость? — в свою очередь, обратился он к Тане. — Донцов уезжает! — Это было сказано таким тоном, что безошибочно можно было отгадать: Антонова больше всего радует именно эта долгожданная новость.

— Да, слышала.

— А не я ли говорил тебе — он человек временный, для Донцова наша Федоровка — населенный пункт, а мы с тобою родились здесь…

Антонов теперь не сомневался: скоро свадьба. Он уже заказал в зареченской мастерской свадебный темный костюм, составил список гостей на свадьбу.

«Свадьбу закатим на весь район», — с радостью соглашался Тобольцев.

Сейчас Антонов подхватил Татьяну под руку и подвел к сейфу.

— Я покажу тебе, Танюша, что-то необыкновенное, — заговорщическим шепотом сказал он.

Татьяна заинтересовалась.

Антонов открыл тяжелую дверцу сейфа.

— Видишь, новые бланки «Брачных свидетельств»… Только вчера получили. Один из них наш…

Татьяна отошла от сейфа, прижалась горячим лбом к холодному оконному стеклу.

— Ты знаешь, Дмитрий, — не поворачиваясь, начала она, — я люблю тебя, очень, очень люблю как хорошего друга, как отличного товарища, и я всегда буду любить тебя. Но, чтобы выйти замуж, нужна другая любовь, совсем, совсем другая…

Антонов хлопнул дверцей сейфа.

— Таня, что ты говоришь! — с отчаянием крикнул он. — Ведь Донцов уезжает!

— Да, уезжает, но он вернется сюда, обязательно вернется.

— Глупости говоришь, Танюша. Одумайся, я не могу без тебя…

— Нет, Дмитрий, нужна другая любовь…

Антонов понимал: эта «другая любовь» у Татьяны к доктору, и пусть разлука суждена ей сегодня, Татьяна будет ждать, и пусть даже Донцов уедет на край света она, не задумываясь, помчится за ним…

На партийное собрание Моргун опоздал. В просторном кабинете Антонова уже шло оживленное обсуждение первого вопроса повестки дня: «Прием врача Донцова в члены КПСС». Филипп Маркович отыскал глазами свободный стул.

Выступал главврач Лапин.

— Я хочу поставить в известность коммунистов нашей партийной организации, что приказом областного отдела народного здравоохранения врач Донцов, к сожалению, отстранен, от работы.

В ответ на эти слова послышались возгласы удивления.

— Не может быть.

— За что?

— Я вижу, — воинственно продолжал Борис Михайлович, — некоторые товарищи удивлены. Откровенно говоря, я тоже до некоторой степени удивлен приказом, однако понимаю — начальству сверху видней, в облздраве свои расчеты.

Лапин чувствовал, что говорит убедительно и неопровержимо. Он скосил глаза на доктора Донцова, сидевшего в первом ряду, и внутренне ухмыльнулся: «Вот, вот, послушай, Донцов, что я скажу о тебе… Ты не хотел жить в мире, фельетончики пописывал, думал быть самым честным и непорочным, но забыл, что рядом с тобою люди… И оказался белой вороной, которую клюют свои же птахи… И тебя заклюют. Вот сейчас стоит мне только внести предложение — воздержаться от приема в партию или даже исключить из кандидатов, и люди поддержат меня, потому что ты в их глазах снятый с работы, а кто осмелится поднять руку за снятого? Но я зла не таю, и так все ясно», — приблизительно такие мысли пронеслись в голове Бориса Михайловича, а вслух он продолжал:

— Я не хочу от вас, товарищи, скрывать мотивировку приказа облздрава. Товарищ Донцов отстранен как несправившийся с работой в больнице.

— Как же так не справлялся? — воскликнула Брагина. — Живой сын у меня свидетель.

Борис Михайлович снисходительно усмехнулся.

— Товарищ Брагина призывает в свидетели своего сына, а почему бы не призвать в такие же свидетели покойного Клыкова, который умер на операционном столе? Не в свидетелях дело, товарищи. Мы, коммунисты, должны смотреть правде в глаза, партия учит нас быть всегда поборниками деловой критики недостатков и в любом деле проявлять чувство партийной ответственности. Что касается доктора Донцова, то коллектив больницы и я, как главный врач, старались по мере сил и возможностей помочь товарищу Донцову. Но, видимо, помощь наша оказалась недостаточной, и мы это признаем. Товарищ Донцов — молодой врач, у него еще мало опыта для самостоятельной хирургической работы. Сегодня товарищ Донцов не справился, а через годик-другой, поработав под руководством опытных хирургов, он, безусловно, встанет к операционному столу и будет трудиться на благо народа. Человек он способный.

— Товарищ Лапин, а какое ваше конкретное предложение о приеме товарища Донцова в члены партии? — спросил Грушко.

— Я думаю, наше собрание правильно решит этот вопрос, — с легким поклоном ответил Борис Михайлович.

Моргун еле сдерживал себя. Ему хотелось вскочить с места и дать отповедь Лапину.

«Ну и демагог, ну и далеко же метит этот интриган», — со злостью думал Филипп Маркович.

Слова попросил заведующий колхозным складом — юркий, щуплый мужичонка с пустым рукавом. С доктором Донцовым у заведующего складом были свои счеты, и он до сих пор не мог простить штрафа на пятьдесят трудодней за беспорядки на складе, обнаруженные доктором.

— Мы, товарищи, сегодня решаем — принимать товарища Донцова в наши ряды или не принимать. И вот я ставлю вопрос ребром. Товарищи, можем ли мы принять товарища Донцова? Мы принимаем в партию, а его с работы уволили. Это факт. А мы в партию должны принимать лучших из лучших, которые достойны по своей работе и так далее. Если снят с работы, значит, дело ясное, то есть наше собрание должно воздержаться. А как же иначе?

Выступили завфермой и колхозный бухгалтер, которые тоже говорили о том, что партийное собрание должно воздержаться от приема врача Донцова в партию, и Моргун понял: дела у доктора плохи.

— Можно мне, товарищи, — попросил Филька Шпагин. — Я прошу извинения, состою в другой партийной организации. Тихон меня привел сюда по старой комсомольской дружбе.

— И чего ты нам доказываешь, говори.

— Я вашего доктора совсем не знаю, впервые увидел сегодня, увидел и поклонился ему. Да, товарищи, по-русски поклонился и сейчас готов поклониться. Спасибо тебе, Василий Сергеевич, голова у тебя светлая, рука у тебя мастеровая, а душа у тебя партийная. За сына спасибо, за старика-отца спасибо. Вот и все.

Это короткое выступление было до того неожиданным, что в антоновском кабинете воцарилась тишина. Каждый будто обдумывал слова Шпагина.

«Какой молодец, какой молодец», — растроганно думала Татьяна и вдруг услышала голос Антонова.

— Разрешите и мне сказать пару слов.

«Давайте, давайте, Дмитрий Дмитриевич», — оживился доктор Лапин, окидывая сельского председателя взглядом, полным надежды и уверенности.

А Татьяна испуганно смотрела на Антонова.

«Дмитрий, Дмитрий, неужели ты пришел с камнем за пазухой? Неужели ты воспользуешься своим правом оратора и выплеснешь здесь неприязнь к Донцову?..».

Татьяна боялась этого. Антонов, конечно, был бы несказанно рад, если бы доктор навсегда покинул Федоровку.

«Но ты не знаешь, Дмитрий, что я теперь на все готова… Если уедет Василий, разве смогу я остаться здесь? — говорил ее взгляд. — Мы — коммунисты, да разве нам позволено изливать свою неприязнь, сводить личные счеты, как это неуклюже сделали главврач и кладовщик», — возмущалась Татьяна, и ей хотелось подбежать к Василию, протянуть руку.

Татьяна боялась взглянуть на Василия. Она не хотела видеть его сгорбившимся, подавленным и растерянным. А когда краешком глаза все-таки взглянула, удивилась: чуть откинув голову назад, он сидел прямой и гордый. И плотно сжатые губы, и чуть сдвинутые брови, и строгий взгляд говорили о мужественной решительности.

«Вот ты какой, вот ты какой! — задыхаясь от радости, в мыслях повторяла Татьяна. — Верю, таким ты подходишь к своему операционному столу, таким ты пройдешь по жизни…».

— Меня, товарищи, очень удивило выступление товарища Лапина, — продолжал Антонов. — Вместо того чтобы поддержать Василия Сергеевича, горой встать на защиту подчиненного, главврач Лапин, видите ли, начал объяснять нам, чем мотивирован приказ облздрава. Мы люди вполне дисциплинированные и приказы не хаем. Понятно, что начальству порой сверху видней. Но чьими глазами смотрит это начальство? Вот вопрос. Коммунист Лапин призывает всех нас в действиях своих руководствоваться партийной совестью и партийным долгом. Хороший призыв. Но позволительно спросить, почему сам товарищ Лапин не прислушивается к этим своим хорошим призывам? Товарищ Лапин ворошит прах покойного Клыкова и выставляет его свидетелем, чтобы доказать — вот какой нехороший хирург Донцов. Мы в хирургии разбираемся мало. Вы, товарищ Лапин, обвиняете врача Донцова, а хирург Орловская, наоборот, считает, что наш врач сделал все для спасения жизни человека. Кому верить — главврачу Лапину или хирургу Орловской? Я лично с большим доверием отношусь к хирургу Орловской.

Татьяна слушала Антонова и в голове проносилась радостная мысль: «Какой же ты хороший, Дмитрий, я готова расцеловать тебя тысячу раз. Ревность не затмила твоих честных и чистых глаз».

— Я предлагаю, товарищи, принять врача Донцова в члены партии, — продолжал он. — А что касается увольнения из больницы, считаю этот приказ ошибочным. О работе врача судит не только начальство, но и люди, которые обращаются за помощью к нашему доктору.

— Правильно! — радостно крикнула Татьяна.

— Разреши-ка мне, — попросил Тобольцев.

И снова Татьяна насторожилась, как будто ожидала удара. Она вспомнила, сколько раз в их доме вспыхивал неприятный разговор о Донцове, и всегда отец с каким-то ожесточением костерил доктора — он и такой, и этакий, и теперь не пощадит, конечно…

Тобольцев говорил:

— Одно дело, когда мы откровенно и прямо укажем товарищу Донцову на его ошибки, когда мы по-партийному спросим. Но совсем другая сторона медали увольнение доктора из больницы. Это как же понимать? Приказы мы уважаем, ценим, но, товарищи, все-таки у народа нужно спросить, справляется ли наш доктор с работой. Мы в рецептах не разбираемся, а то, что Василий Сергеевич душой за здоровье человека болеет — это всем видно, против этого, как говорится, не попрешь. И вот мне хотелось бы спросить у товарища Моргуна — как же так получается, уважаемый Филипп Маркович, — народу врач нравится, народ скопом идет к нему лечиться, а начальство снимает с работы. Вы его направили к нам и уж позвольте нам судить, как он лечит!

Моргун облегченно заулыбался.

— Я отвечу потом, Семен Яковлевич, непременно отвечу, — весело проговорил он.

Борис Михайлович вздрогнул, будто услышал не голос Моргуна, а страшный взрыв бомбы. Он злобно покосился на главного врача района, и в мозгу лихорадочно стучала мысль: «Зачем он приехал? Кто его пригласил?». Он понимал, что Моргун, как член бюро райкома, сейчас может испортить все дело.

— Ну ругались мы с Василием Сергеевичем. Так на работе кто ж не ругается. Ругаться ругайся, а коли дело дошло до партийной чести, тут уж прямо говори и обиды свои забудь, — продолжал Тобольцев. — Я поддерживаю предложение Антонова — принять товарища Донцова в члены партии. Правильно сказал Шпагин, душа у нашего доктора партийная и, отпускать из Федоровки мы его не собираемся. Разве только министром здравоохранения назначат, тогда ничего не поделаешь, придется отпускать.

Татьяна с восхищением смотрела на крупную, седеющую голову отца.

— Разрешите уж и мне высказаться, — попросил муж Нины Сухановой. — Мне, товарищи, нужно было бы давно обратиться в партийную организацию с заявлением. Побоялся. Наказание готов понести. А только не могу терпеть, камень лежит на душе, давит. Сами знаете, жена моя старшей сестрой в больнице работает. Так вот. Главврач Лапин заставлял ее письма ябедные писать на доктора Донцова и ко мне тоже приходил он. Донцов, говорит, не дает ходу твоей жене, ты, говорит, черкни письмецо в ЦК.

— И ты черкнул? — послышался гневный голос Брагиной.

— Отказался. А жена одно письмо под диктовку главврача написала, про спиртные напитки, что будто в столе доктора хранятся… Нынче сама призналась, когда узнала, что Василий Сергеевич с работы уволен, — сообщил Суханов.

— Это ложь! Клевета! — вскипел Борис Михайлович, понимая, что все может обернуться против него. Обжигая Суханова уничтожающим взглядом, он визгливо спросил: — А свидетели у вас есть?

— Пожалуй, можно поискать и свидетелей, хотя не в свидетелях дело, — заговорил Грушко. — Уж если всплыли на поверхность эти письма, я хочу доложить партийному собранию о том, что и в райком, и в обком, и в облздрав, и даже в ЦК сыпались письма, в которых врач Донцов обвинялся в пьянстве, во взяточничестве и прочих тяжких грехах. Как выяснилось, эти письма сочинялись или самим Лапиным или его супругой, а подписывались эти кляузы людьми, которые в той или иной мере были обижены доктором Донцовым. Так появились письма Бродского, продавщицы Куроедовой, медицинской сестры Сухановой.

— Возмутительно!

— Это преступление!

Моргун облегченно улыбался. Значит, его тревога была напрасной: коммунисты сами разобрались во всем. Молодцы! И все-таки Филипп Маркович решил выступить. Он говорил:

— Товарищ Лапин любит свидетелей. Пожалуйста, вот вам еще свидетели. Сегодня мне вручили письмо, подписанное сотрудниками федоровской больницы Глыбиным, Луговской, Галкиной, Богатыревой, Зерновой, Шматченко. Письмо адресовано в райком партии. Не знаю, как ваша парторганизация, а бюро райкома займется деятельностью Лапина, которому захотелось оклеветать хорошего врача.

…На улице Василия ожидала делегация федоровских медиков.

— Можно поздравить, Василий Сергеевич? — настороженно спросил Корней Лукич.

— Можно. Спасибо, товарищи.

— А вы говорили коллектив не поможет. Коллектив — сила, Василий Сергеевич, — сказал Корней Лукич.

Весна сперва нерешительно пробовала свои силы и великодушно уступала зиме, как бы давая возможность ей, прежде чем уйти на покой, вдоволь нагуляться по степным просторам. Куражливый март еще грозил ядреными морозами, и порою налетали порывистые непроглядные вьюги, будто небо торопилось выбросить на землю неизрасходованную залежь снега. В такие дни по-сиротски тоскливо голосил в печных трубах ветер, хлестала обледенелыми крыльями пурга, заметая следы смельчаков-трактористов, дерзнувших пробить путь от Федоровки в Заречное.

И вдруг, словно по мановению волшебника (так бывает, видимо, только в здешнем степном крае), — стих ветер, присмирела пурга и сразу горячо запылало солнце. Не таял, а плавился белый снег, обнажая плешины пригорков и плача веселыми слезами извилистых ручейков.

Степь дохнула острыми запахами прели и могучим пробуждением земли.

В один из таких дней, когда кругом неудержимо бушевала весна, Иринка захлопнула учебник алгебры и крикнула:

— Василий Сергеевич, хотите пробежаться на лыжах?

— Сейчас не лыжи, а лодка нужна, — откликнулся из-за перегородки доктор.

— А вот и нет! А вот и нет! — она отворила дверь в его комнату и встала на пороге. Весеннее солнце светилось в ее глазах.

— На речке сколько угодно снега! Не хотите, одна помчусь!

Но мчаться одной не хотелось, и она продолжала стоять в дверях.

— Ну, хорошо, поплетемся, — улыбнулся он.

— Почему «поплетемся»? Нет, помчимся, помчимся!

Василий любовался девушкой, и ему казалось, что она, легкая, разведет сейчас руки в стороны, оторвется от земли и невесомо поплывет, как птица, в хмельном весеннем воздухе.

На реке действительно снег лежал еще уверенно, а под ним да под голубым льдом, как в бочке брага, силы набирались вешние воды. Скоро, скоро напористо забурлят они, взламывая хрупкий лед, вырвутся на простор из холодного плена.

И все-таки даже здесь, на реке, снег уже был не тот, что в морозные зимние дни: лыжи скользили с трудом.

— Ну что, Иринка, тяжеловато?

— Ничего, — откликнулась девушка, отталкиваясь палками.

— Знаешь, как говорят украинцы: «Не трать, куме, силы».

Иринка не сдавалась.

— Взойду сейчас на самый крутой берег и увидите…

— Иринка, оставь глупости, упадешь, — предупредил Василий.

— Упаду? Да что же я, с гор не спускалась.

— То было зимой, а теперь.

— И теперь спущусь!

Она елочкой ловко взобралась на крутой берег, помахала с горделивой улыбкой доктору и оттолкнулась палками. Иринка была искусной лыжницей. По-мальчишески смелая, она с детства привыкла не бояться крутых спусков, но сейчас, не удержав равновесия, с разбегу уткнулась лицом в рыхлый мокрый снег.

Василий заливисто расхохотался, но тут же подавил смех: девушка не вставала. Сбросив лыжи, он побежал к ней.

— Иринка, что случилось? — с тревогой спросил доктор. Он подхватил ее под мышки и помог встать на ноги.

Опираясь на его плечо, она стояла, чувствуя рядом, совсем рядом Василия Сергеевича. И теплота его рук, и голубизна глаз, и тревога на его лице, и даже ямочка на подбородке волновали девичье сердце.

— Иринка, ушиблась? — беспокоясь спросил он.

Она вырвалась из его объятий и радостно захохотала. В каплях растаявшего снега на лице золотыми искорками дробилось горячее солнце.

— Ага, испугались, испугались! — шаловливо восклицала она, и ей было хорошо и весело от того, что доктор не на шутку всполошился.

— Шалунья ты, — улыбнулся Василий.

У моста они встретили Грушко и Тобольцева. Те в санях на добром рысаке, видимо, объезжали еще заснеженные колхозные поля.

— Садитесь, лыжники, подвезем, — пригласил Грушко.

— Ой, что вы, Тихон Иванович, только сядем и вдруг — слезай, приехали, — засмеялась Иринка.

— Можно прокатить с ветерком из конца в конец по селу, только брызги полетят.

— Правда?

— Правда. Садись. Вот тебе вожжи, поезжай на конюшню, а лыжи мы заберем.

Иринка вскочила на санки, улыбнулась Василию и хлестнула рысака.

— Бой девка, в отца, — поощрительно сказал Грушко.

Утопая в месиве талого снега, втроем они шли по зимней дороге.

— Василий Сергеевич, положили бы вы директора МТС на недельку в больницу, что ли, а то совсем похудел человек от скупости. Все боится продешевить и торгуется, как заправская базарная тетка, — шутливо говорил Тобольцев. — Прихрамывает он опять, наверно, радикулит разыгрался.

— С радикулитом разберусь, а вот в ваших делах никак не могу разобраться. Какую, например, выгоду получит колхоз от приобретения техники? — спрашивал Василий.

— Прямую и даже в этом году! — горячо начал Тобольцев и, загибая сильные пальцы, доказывал доктору все выгоды от реорганизации МТС. На прощание он сказал:

— Заходите к нам вечерком, я вам с карандашом в руках докажу все выгоды. Чайку попьем, — пригласил Тобольцев.

— Спасибо. Непременно зайду, — с радостью пообещал Василий.

Однажды Лапин сунул Василию в руки трубку и со злостью сказал:

— Твой высокий покровитель звонит.

Василий обрадовался: неужели профессор Казанский? На днях он получил от него письмо. Профессор возмущался приказом Шубина, лапинским шельмованием и в конце поздравлял Василия с победой. «К сожалению, хирургу порой приходится вести бои не только у операционного стола, есть и другие поля битв. И здесь и там добивайтесь победы», — советовал учитель.

Звонил Моргун. В трубке слышался его радостный голос:

— Василий Сергеевич, здравствуйте, есть новость: Лапин отстранен от работы. Через недельку-другую приедет к вам новый главврач. Ясно? Принимайте пока больницу, да смотрите, чтобы Лапин, часом, не надул вас, это он может. Да, еще новость: вашей больнице выделена санитарная машина. Довольны? Я бы сейчас приехал на ней, но сами видите, развезло дороги. По чернотропью обязательно примчусь.

Борис Михайлович выбрасывал из стола какие-то скомканные бумаги. Он был подавлен сообщением Моргуна и зло посматривал на доктора Донцова, уверенный в том, что тот без памяти рад его, Лапина, изгнанию.

— Вот видишь, дружище, как может получиться в жизни. Учились вместе, работали вместе, а теперь расстаемся врагами, — тихо сказал Борис Михайлович.

— Зачем ты говоришь так, — быстро возразил Василий. — Мы не враги. Если хочешь, мы вместе попросим, чтобы тебя оставили в больнице… Забудем все, что было. Помнить зло — самое скверное дело.

— Работать здесь? После строгача? Нет, благодарю покорно, у меня еще не потеряно чувство собственного достоинства, — вяло говорил Борис Михайлович, и Василию показалось, будто во рту у бывшего главврача потух золотой зуб…

Корней Лукич ходил по больнице с таким видом, будто сам был назначен главным врачом. Он больше всех радовался и думал, что теперь дела пойдут лучше и никто не станет гнать его, старого фельдшера, на пенсию. Он еще чувствовал в себе силу и бодрость, он еще думал поездить на вызовы и поспорить с Василием Сергеевичем о диагнозах. Хотя спорить ему было все трудней и трудней, потому что молодой доктор не терял даром времени, и он, Корней Лукич, все чаще говорил: вы правы, Василий Сергеевич… И про себя удовлетворенно раздумывал: «Вот что значит сельская практика, пойди-ка потягайся теперь знаниями с Василием Сергеевичем. Молодчина он…»

Еще не совсем просохла дорога, а Борис Михайлович заторопился уезжать. Василий попросил Шматченко и сестер помочь Лапину грузить вещи, но тот отказался, дескать, без помощников обойдусь, и сам в поте лица таскал узлы, чемоданы.

Закутанная в пуховый платок, одиноко сидела в кабине убитая горем Лариса Федоровна.

— Поехали! — с остервенением крикнул Борис Михайлович.

Машина тронулась. Из-под колес брызнула, жидкая грязь.

Федоровские медики молча стояли у больничной калитки.

— Да что это мы, как на похоронах! — воскликнула Юлия. — Уехал, ну и шут с ним. Василий Сергеевич, занимайте дом!

— А что мне делать в нем одному?

— Что делать? Жениться нужно, вот что!

— А пойдешь за меня?

— Юля, скорей соглашайся, пока есть свидетели, — с улыбкой подтолкнула девушку Клавдия Николаевна.

Юлия смеялась.

— О, нет! Мой час не настал.

— Все ждешь своего особенного?

— Жду и обязательно дождусь!

К Василию подошла Нина Суханова.

— А мне кому должность свою передавать? — тихо спросила она.

— Вы разве не хотите работать старшей сестрой? — удивился Василий.

— Хочу, но…

— Пожалуйста, работайте.

Сегодня у Иринки праздник — в школе выпускной вечер.

Всю эту неделю Василий слышал неутомимое стрекотание швейной машины за перегородкой: Иринка шила праздничное платье. Порою она упрямо спорила с бабушкой, доказывая, что никакая портниха ей не нужна, что платье она сошьет сама и не хуже любой федоровской модистки. Иногда в дом забегали подружки-десятиклассницы и о чем-то горячо шептались.

И вот сейчас Иринка стояла перед Василием Сергеевичем счастливая и взволнованная, и глаза ее как бы допытывались: вам нравится это новое платье?

— А ты молодец, даже нельзя подумать, что сама шила, — похвалил Василий.

Девушка сияла и вдруг хлопотливо заговорила:

— Ой, Василий Сергеевич, скорей, скорей идемте, а то опоздаем!

— Одну минутку. Закрой глаза.

— Зачем?

— Потом узнаешь.

Иринка зажмурилась и сквозь густые черные ресницы следила за доктором.

— Иринка, без мошенничества, или завяжу глаза.

Стоявшая рядом бабушка, улыбаясь, покачивала головою: ну дети, ни дать ни взять шаловливые дети, но в сердце бабушки вдруг шевельнулась смутная тревога: ох, не напрасно, не напрасно внучка так весела с Василием Сергеевичем, видно, есть что-то в девичьем сердечке… Вот и выросла незаметно, школу окончила, а некому посмотреть да полюбоваться, были бы живы отец и мать… Глаза Ивановны затуманила слеза, и к горлу подкатила полынная горечь.

Иринка не видела слез бабушки. Сгорая от любопытства, она стояла с закрытыми глазами, нетерпеливо спрашивая:

— Можно смотреть? Можно?

— Теперь можно.

На столе Иринка увидела большую голубую коробку, перевязанную розовой лентой.

— Что это?

— Подарок.

Она торопливо развязала ленту, открыла коробку и ахнула: перед ней в синих шелковых гнездышках уютно лежали красивые коробочки, флаконы с духами и одеколоном «Сказка». Такого богатства Иринка никогда не имела, и она сейчас, по-детски радуясь, благодарила Василия Сергеевича за дорогой подарок.

— А теперь можем идти на выпускной вечер, — сказал он.

Над Федоровкой опускались теплые сумерки.

Не чувствуя земли под ногами, Иринка шла рядом с принарядившимся доктором счастливая и гордая. Девушке хотелось, чтобы спутник взял ее под руку, и тогда пусть видели б все, что она совсем, совсем взрослая.

— Здравствуйте, Василий Сергеевич, — приветствовали врача встречные колхозники.

— Здравствуйте, дяденька доктор, — кричали ему ребятишки.

— Смотрите, вся Федоровка знает вас, — с улыбкой проговорила Иринка.

В актовом зале сельской школы гремела радиола. Официальная часть выпускного вечера еще не началась, и вчерашние десятиклассники, по-праздничному разодетые — девушки в белых платьях, юноши в костюмах и галстуках, — танцевали. Не слышалось обычного школьного шума и гама, как будто школьники вдруг утратили способность, беззаботно толкаясь, перекликаться друг с другом, бегать из угла в угол. И те, кто когда-то дергал девочек за косички, сейчас были предупредительно вежливыми кавалерами.

Не успела Иринка войти с доктором в зал, как подошел к ним Юрий, тот самый Юрий, который когда-то ездил в райбольницу за кровью для Коли Брагина, который портрет Пирогова рисовал.

— Разрешите, — с легким поклоном пригласил он девушку на вальс.

Иринка упорхнула.

Василию припомнился его школьный выпускной вечер. Так же гремела радиола, так же танцевали по-праздничному разодетые девушки и юноши, и он танцевал тоже. В те дни сердце Василия было переполнено самыми чудесными мечтами и надеждами. Он уже избрал свой путь и думал только об одном: скорей, скорей получить аттестат зрелости и завтра же отправить его в медицинский. Да, да, в медицинский, и никуда больше! А сколько было волнений потом, когда он ждал ответа из института, сколько довелось пережить и перетревожиться на вступительных экзаменах. В тот час, когда вывесили списки принятых в институт, у Василия подкосились ноги. Он боязливо подошел к спискам, и вдруг все в нем запело: принят! Принят! Обгоняя троллейбус, он бросился на вокзал, он уехал домой товарняком, но на следующей станции его чуть было не оштрафовали за проезд на площадке товарного вагона.

А теперь он — доктор, хирург сельской больницы.

«А у них все впереди», — подумал Василий, глядя на танцующих выпускников.

Подошел Тобольцев и крепко, точно железными клещами, стиснул руку доктора.

— Веселится молодежь.

— Да. А что им.

— Вот именно, что им — разлетятся, разъедутся. Э-эх, Василий Сергеевич, да ежели собрать всех, кто родился и вырос в Федоровке, любом специальности нашлись бы люди и не нужно было бы искать механиков, трактористов, шоферов, агрономов, даже академик один есть из нашей Федоровки. Да вот беда — не едут назад, а колхозу люди нужны, — с доверительной откровенностью признавался Тобольцев.

— Василий Сергеевич, а вы почему не танцуете? — укоризненно спросила подошедшая Жанна Мазур. — Семен Яковлевич, разрешите оставить вас без собеседника?

— Извиняюсь, хорошему человеку всегда найдется хороший собеседник, — вывернулся откуда-то учитель математики. — Можете танцевать, — посоветовал он.

Во время танца Жанна Мазур без умолку щебетала, а когда Василий спросил, о каких проблемах они теперь спорят с математикам, она вдруг посерьезнела, жалуясь:

— Скоро каникулы, а мы никак не можем решить, куда поехать. Он зовет к своим родителям в Сибирь, а меня мама засыпала письмами из Белоруссии, просит приехать хоть на недельку. Сибирь и Белоруссия — такие расстояния…

«Вот, кажется, и кончен спор у Жанны Сидоровны с математиком», — подумал Василий и вдруг увидел Татьяну. Она стояла у стола, покрытого красным сатином и о чем-то говорила с директором школы и Антоновым. Видимо, школьное начальство и сельский председатель собрались открывать официальную часть выпускного вечера.

Умолкла радиола. Настороженно притихли выпускники, они смотрели на сцену, полные ожидания чего-то необычного.

…Смущенная и взволнованная, Иринка подошла к столу, на котором заметно уменьшилась стопка аттестатов. Василий знал, что Иринка готовилась произнести большую речь, он слышал, как она репетировала у себя за перегородкой.

Иринка молчала.

«Ну, говори же, говори, не стесняйся», — мысленно подбадривал ее Василий.

— Дорогие друзья и подружки, дорогие и милые наши учителя, — звонким голосом начала девушка, — сегодня мы расстаемся с любимой школой. В этот день от всей души хочется сказать одно русское слово — спасибо, за все, за все спасибо. Здесь много говорили о тех дорогах, которые открыла перед нами родная школа, у меня тоже есть дорога, светлая дорога. Завтра же я пойду с аттестатом в правление колхоза и скажу: дорогой Семен Яковлевич, дайте мне любую работу…

— Ай да молодец! — не удержался Тобольцев. — Приходи, Иринка, жду! Всех жду! Работы хватит!

Гремели в зале аплодисменты.

— Василий Сергеевич, — послышался сзади сдавленный шепот.

Он обернулся и увидел тетю Дашу.

— Больного привезли, — сказала она, и в голосе звучали нотки извинения, дескать, простите, не даю вам повеселиться…

…Загорался восток.

Из открытых настежь окон школы неудержимым потоком плескался веселый гомон юности.

— Друзья, на речку! — предложил кто-то, и в следующую минуту, взявшись за руки, юноши и девушки шли по широкой сельской улице.

Над тихой Федоровкой, объятой предутренней дремой, звенела дружная песня:

Проходя мимо больницы, Татьяна увидела яркий свет в окнах операционной и невольно остановилась. Она знала, что Василия срочно вызвали с вечера к больному, и вот сейчас ей даже показалось, будто на окне отчетливо заметна тень хирурга — озабоченный, он склонился над операционным столом.

Неслышно приблизилась Иринка и остановилась рядом с Татьяной Семеновной.

Не смолкала над Федоровкой песня.

— Как странно, здесь песня, а там у Василия Сергеевича кровь. Песня и кровь, — тихо произнесла Иринка.

Татьяна посмотрела на нее долгим, понимающим взглядом.

«И она остановилась… Ну что ж, она тоже имеет право остановиться», — подумала Татьяна и вслух сказала:

— Он работает.

— Пожелаем ему удачи.

— Пожелаем. Его удача — удача того, кто лежит сейчас на операционном столе.

— Ой, Татьяна Семеновна, как далеко ушли наши. Я побегу догонять. А вы приходите с Василием Сергеевичем на речку. Мы будем ждать вас…

— Хорошо, придем. Беги.

Иринка побежала к речке, окутанной белесым облаком тумана.

Оренбург,

1959 г.