Мужчина с биноклем. Так все и началось одним зимним вечером: с мужчины, стоявшего у пригорка на обочине дороги, которая вела к маленькому аризонскому городку.

Лейтенант Роджер Шон с трудом держал бинокль в руках. Металл морозил кожу, а плотная куртка и теплые перчатки только замедляли движения. Шон со свистом выдыхал в залитый лунным светом воздух клубы пара, от которых запотевали линзы. Время от времени он протирал их большим пальцем.

Он даже не подозревал, насколько тщетны были его действия. Для изучения тайн этого города бинокли были бесполезны. Он был бы удивлен, узнав, что люди, которые в итоге раскрыли его секреты, использовали инструменты в миллион раз мощнее обычного бинокля.

В образе опершегося о валун Шона с биноклем в руках было одновременно что-то грустное, глупое и такое человеческое! Несмотря на неудобства, он хотя бы ощущал в своих руках привычную и приятную тяжесть. Это будет одно из последних его знакомых ощущений перед смертью.

Мы можем только представить и попытаться воссоздать дальнейшие события.

Лейтенант Шон медленно и методично обводил местность взглядом. Городок был небольшой, всего с полдесятка деревянных зданий, возведенных вдоль главной улицы. Кругом было тихо: ни огонька, ни движения, ни звука, разносимого легким ветерком.

Затем он переключил свое внимание на окружающие поселение холмы. Невысокие, пыльные и плоские возвышения были покрыты жухлой растительностью и редкими островками сухих деревьев юкки, слегка припорошенных снегом. За холмами виднелись другие холмы, а за ними простиралась бескрайняя пустыня Мохаве. Индейцы называли ее «Землей без конца и края».

Шон вдруг ощутил, как продрог на пронизывающем февральском ветру. Время уже перевалило за десять вечера. Он направился обратно по дороге к фургону «Форд» с большой вращающейся антенной на крыше. Мотор тихо работал вхолостую, его урчание заглушало все остальные звуки. Шон открыл машину и забрался в кузов, захлопнув за собой дверцу.

Его сразу же окутал темно-красный свет: внутри работал ночник, чтобы работнику было проще адаптироваться к уличному мраку. В красном свете электронные панели подсвечивались зеленым.

Рядовой Льюис Крейн, радиомеханик, тоже сидел в куртке. Он склонился над картой, полностью погрузившись в расчеты, и время от времени сверялся с приборами.

– А не ошиблись ли мы, часом? – уточнил Шон у Крейна.

Тот подтвердил, что они на нужном месте. Солдаты сильно вымотались: они выехали из Ванденберга еще утром и провели в поисках спутника «Скуп» целый день. Ни тот ни другой в «Скупах» ничего не смыслили, кроме того, что эти засекреченные капсулы были предназначены для анализа верхних слоев атмосферы и последующего возвращения на Землю. А Шону и Крейну было приказано найти эти капсулы после их приземления.

Для облегчения поиска спутники были оснащены электронными звуковыми устройствами, которые начинали передавать сигнал на высоте восьми километров.

Поэтому фургон был под завязку набит различным радионавигационным оборудованием. По сути, он сам по себе являлся полноценной триангуляционной станцией. Иными словами, в основе его действия использовали однокорпусную триангуляцию, и это был весьма эффективный, хоть и крайне медленный процесс. Процедура была достаточно простой: фургон останавливался и фиксировал свое положение, принимая направление радиолуча со спутника. На основании этих данных он показывал наиболее вероятное расположение спутника на расстоянии до тридцати двух километров, затем вновь останавливался и высчитывал новые координаты. Таким образом, можно было нанести серию точек триангуляции, и фургон двигался к спутнику по зигзагообразной траектории, останавливаясь каждые тридцать два километра, чтобы исключить возможные закравшиеся в расчеты ошибки. Этот метод занимал бы куда меньше времени при использовании двух фургонов, зато так было безопаснее – руководство посчитало, что две одинаковые машины в одном районе могут вызвать подозрения.

Фургон искал «Скуп» уже шесть часов – и вот они почти достигли цели.

Крейн нервно постучал по карте карандашом и прочитал название города у подножия холма: Пидмонт, Аризона. Население: сорок восемь человек. Эта цифра слегка позабавила мужчин, хотя у обоих было тревожно на душе. По данным базы Ванденберг, на основе радиолокационных наблюдений и 1,410 компьютерных проекций траекторий, расчетная точка посадки (РТП) находилась в двадцати километрах к северу от Пидмонта. Обычно отклонение составляло не более нескольких сотен метров.

Однако сейчас ошибки быть не могло: спутниковый оператор-наводчик находился прямо в центре города. Шон предположил, что кто-то из местных заметил его падение (ведь спутник наверняка раскалился добела от жары), подобрал и привез в Пидмонт.

Подобное развитие событий еще куда ни шло. И все же этот самый житель Пидмонта мог рассказать о своей находке кому угодно: репортерам, полиции, НАСА, армии.

Но пока тишина.

Шон с Крейном вылезли из фургона, дрожа на холодном воздухе, и уставились на раскинувшийся перед ними город.

Кругом стояла тишина, было темно. На заправочной станции и в мотеле не горел свет – а ведь на многие километры вокруг не было ни единой заправки или мотеля.

Тут Шон заметил птиц.

Он увидел, как крупные птицы черными тенями медленно кружат над зданиями на фоне луны. Он удивился, что не заметил их раньше, и спросил Крейна, что тот думает по этому поводу.

Тот по этому поводу ничего не думал и в шутку добавил:

– Может, это стервятники?

– Так вот как они выглядят. Теперь буду знать, – сказал Шон.

Крейн нервно рассмеялся, выпустив в ночь клуб пара:

– Но что им тут делать? Они ведь только на падаль и слетаются.

Шон прикрыл зажигалку ладонями, защищая пламя от ветра, и молча закурил, окинув взглядом очертания городка. Затем еще раз всмотрелся в бинокль, но не увидел никаких признаков жизни или движения.

Наконец он опустил бинокль и уронил сигарету, которая зашипела и погасла на хрустящем снегу.

– Давай уже спустимся вниз и осмотримся.

Почти в пятистах километрах от Пидмонта в огромном, квадратном помещении без окон, в котором размещался Центр управления полетами проекта «Скуп», изнывал от скуки лейтенант Эдгар Комро. Он сидел, закинув ноги на стол, на котором лежала целая стопка научных журналов. Сегодняшнюю ночь Комро предстояло провести на дежурстве в должности офицера пункта наведения. В его обязанности вменялось заступать на ночное дежурство раз в месяц и руководить минимальным составом команды из двенадцати человек. Этим вечером команда курировала передвижения фургона с позывным «Капер-один», пересекающего Аризонскую пустыню.

Комро не любил дежурить. И без того мрачная комната освещалась только люминесцентными лампами, придавая ей чересчур утилитарный вид, что крайне раздражало Комро. Он заглядывал в Центр управления полетами только во время запуска, когда атмосфера внутри менялась до неузнаваемости: помещение заполнялось техниками, корпящими над своими задачами, и все полны своеобразного спокойного предвкушения, которое предшествует запуску космического корабля.

Но по ночам тут было скучно. Ночью никогда ничего не происходило. Обычно Комро тратил свободное время на чтение научной литературы. По профессии он был физиологом, специализировавшимся на сердечно-сосудистой системе, а особенно его интересовал вопрос перегрузок, возникающих при больших ускорениях.

Сегодня Комро листал статью под названием «Стехиометрия кислородно-переносящей способности и градиенты диффузии при повышенном давлении газа в артериальной крови». Статья не представляла особого интереса, и он с трудом продирался сквозь строчки. Поэтому он едва ли не обрадовался, когда из потолочного громкоговорителя донеслась передача от Шона и Крейна.

– Капер-один на связи. Вандал-Дека, прием. Как слышно? Конец связи.

Слегка взбодрившийся Комро подтвердил, что связь в порядке.

– Въезжаем в Пидмонт за спутником.

– Хорошо, Капер-один. Связь не отключать.

– Так точно.

Все согласно регламенту возврата техники, который был прописан в «Руководстве по системным правилам проекта «Скуп». Руководство это представляло собой толстую серую книгу в мягкой обложке, лежащую под рукой у Комро – на краешке стола. Он знал, что разговор между фургоном и базой записывается на пленку, чтобы позже стать частью долговременного архива проекта, но никогда не находил для этого веских причин. Ему всегда казалось, что все проще некуда: фургон выехал, забрал капсулу и вернулся обратно.

Он пожал плечами и вернулся к чтению статьи о повышении давления, вполуха прислушиваясь к голосу Шона:

– Въехали в город. Только что миновали заправочную станцию и мотель. Тихо. Признаков жизни нет. Сигнал со спутника все сильнее. Впереди, через полквартала от нас, церковь. Свет нигде не горит. Никакого движения.

Комро отложил журнал. Он безошибочно уловил какое-то напряжение в голосе Шона. При других обстоятельствах его позабавила бы мысль о двух взрослых мужчинах, которые перепугались маленького сонного городка посреди пустыни. Но Комро давно знал Шона и знал, что, несмотря на все его достоинства, воображения ему совершенно не хватало. Он мог заснуть во время просмотра фильма ужасов – таким он был человеком.

Комро прислушался.

За потрескивающим шумом статического электричества он разобрал урчание двигателя фургона, а затем тихие голоса.

Шон: Как-то тихо.

Крейн: Да, сэр.

Пауза.

Крейн: Сэр?

Шон: Да?

Крейн: Вы это видели?

Шон: Что именно?

Крейн: Там, на тротуаре. Похоже на тело.

Шон: Показалось.

Еще одна пауза, затем Комро услышал, как фургон остановился под взвизг тормозов.

Шон: Черт.

Крейн: Вон еще один, сэр.

Шон: Вроде мертвый.

Крейн: Может быть…

Шон: Нет. Оставайся в фургоне.

Затем он громким и деловым голосом вызвал базу:

– Капер-один вызывает Вандал-Дека. Прием.

Комро взял микрофон:

– Прием. Что там происходит?

Шон напряженно ответил:

– Сэр, тут тела. Много тел. Кажется, все мертвы.

– Капер-один, вы уверены?

– Ради всего святого, – сказал Шон. – Конечно, уверены.

Комро мягко произнес:

– Капер-один, идите к капсуле.

Он обвел кабинет взглядом. Двенадцать мужчин из неполной дежурной команды смотрели на него пустыми, невидящими глазами. Все до единого слушали передачу.

Фургон снова ожил.

Комро скинул ноги со стола и нажал красную тревожную кнопку на консоли. Это действие автоматически изолировало комнату управления полетами и запрещало входить и выходить из нее без разрешения Комро.

Затем он поднял трубку:

– Соедините с майором Менчиком. Менчик. Это очень важно. Я подожду.

Главным ответственным дежурным в феврале назначили Менчика, который отвечал за деятельность программы «Скуп».

В ожидании ответа Комро прижал трубку телефона к плечу и закурил. Тем временем из громкоговорителя донесся голос Шона:

– Они точно мертвы, Крейн?

Крейн: Да, сэр. Они умерли, но, кажется, без мучений.

Шон: Не знаю, и на мертвецов-то они не очень похожи. Чего-то не хватает. Чудно… Но они точно мертвы. Их тут несколько десятков.

Крейн: Как будто они бросили свои грузовики и упали замертво.

Шон: На улицах, на тротуарах…

Вновь тишина, которую вдруг резко прервал голос Крейна:

– Сэр!

Шон: Боже.

Крейн: Вы его видите? Человек в белом, вот он идет…

Шон: Вижу.

Крейн: Он просто переступает через них, словно…

Шон: Он движется к нам.

Крейн: Сэр, если вы не против, мне кажется, нам стоит убираться отсюда…

Затем раздался пронзительный крик, а за ним – потрескивание помех. Тут передача прервалась, и восстановить связь с солдатами так и не удалось.

Говорят, когда Гладстону сообщили о гибели Гордона Хартунского в Египте, тот только раздраженно пробормотал, что генерал мог бы выбрать и более благоприятное время для своей смерти: его кончина вызвала беспорядки и привела правительство Гладстона к кризису. Однако когда помощник премьер-министра указал на уникальность и непредсказуемость данных обстоятельств, Гладстон как отрезал: «Все кризисы одинаковы».

Разумеется, он имел в виду только политические кризисы. В 1885 году, да и в последующие сорок лет, ни о каких научных кризисах даже вопрос не вставал. Но с тех пор произошло целых восемь крупных и важных происшествий, только два из которых получили широкую огласку. Любопытно, что вышеупомянутые кризисы – открытие атомной энергии и возможность полета в космос – основывались на развитии химии и физики, а не биологии.

Но этого следовало ожидать. Физика стала первой из естественных математических наук, которая всегда шагала в ногу со временем. За развитием физики последовал расцвет химии, но биология, словно умственно отсталый ребенок, вечно плелась где-то позади. Даже во времена Ньютона и Галилея люди знали о Луне и иных небесных телах больше, чем о собственном организме.

Ситуация изменилась только в конце 1940-х годов. Новая эпоха биологических исследований началась в послевоенный период, чему весьма способствовало открытие антибиотиков. Неожиданно на развитие биологии с большим энтузиазмом начали выделять средства, и результат не заставил долго ждать: именно в те времена изобрели транквилизаторы и стероидные гормоны, начали осваивать химическую иммунологию и изучать генетический код. К 1953 году разрабатывали методы трансплантации почки, а в 1958 году уже создали первые противозачаточные таблетки. Вскоре биология удостоилась звания самой быстроразвивающейся отрасли науки; наши познания в данной области за прошедшее десятилетие удвоились. Дальновидные исследователи на полном серьезе говорили о редактировании генома, контроле эволюции, управлении разумом – еще десять лет назад подобные идеи называли не более чем безумными спекуляциями.

И все же о биологическом кризисе не шло и речи. До появления штамма «Андромеда».

Согласно определению Льюиса Борнхайма, кризис – это ситуация, в которой ранее приемлемая совокупность неких обстоятельств в результате включения нового фактора внезапно становится совершенно недопустимой. И не имеет никакого значения, какого характера этот фактор: политического, экономического или научного. Ход событий могут запустить как кончина национального героя, так и рыночная нестабильность или некое технологическое открытие. С этой точки зрения Гладстон был прав: все кризисы действительно одинаковы.

Известный ученый Альфред Покран в своем научном труде по исследованию кризисов («Культура, кризисы и перемены») выделил несколько интересных моментов. Во-первых, каждый кризис начинается задолго до его начала. Например, Эйнштейн опубликовал свои положения о теории относительности еще в 1905–1915 годах – за сорок лет до того, как его работа ознаменовала конец войны, начало новой эпохи и развитие кризиса.

Точно так же в начале двадцатого века американские, немецкие и российские ученые проявляли интерес к космическим путешествиям, но только немцы осознали военный потенциал данной отрасли. А после Второй мировой войны, когда Советы и американцы разобрали и изучили немецкую ракетную установку в Пенернфинде, именно русские энергично взялись за развитие космического потенциала. США же не уделили много внимания этому вопросу, что десять лет спустя привело к американскому научному кризису, связанному с запуском советского «Спутника», американским образованием, межконтинентальными баллистическими ракетами и отставанием в развитии ракетной промышленности.

Покран также обращает внимание, что развитие кризисных ситуаций зависит от действий уникальных индивидуумов и личностей:

В свете доводов Покрана будет довольно занятно изучить характер личностей, вовлеченных в события, связанные со штаммом «Андромеда». В те времена о кризисе биологической науки никто даже не задумывался, и первые американцы, которые с ним столкнулись, попросту не мыслили правильными категориями. Шон и Крейн были способными, но далеко не глубоко мыслящими людьми, а Эдгар Комро, дежурный офицер на базе Ванденберг, даром что ученый, всего лишь разозлился из-за испорченного спокойного вечера.

Согласно протоколу, Комро позвонил своему начальнику, майору Артуру Менчику, и история приняла совсем другой оборот. Менчик мог разобраться с кризисом даже самых крупных масштабов.

Но даже он не был готов сразу распознать этот самый кризис.

Майор Менчик с заспанным лицом сидел на краю стола Комро и слушал запись из фургона. После ее окончания он произнес:

– Черт, в жизни ничего страннее не слышал.

Затем вновь прослушал запись, при этом осторожно набил трубку табаком, закурил и утрамбовал.

Инженер Артур Менчик был спокойным крупным мужчиной, страдающим гипертонической болезнью, которая угрожала поставить крест на его дальнейшей карьере военного. Ему неоднократно советовали сбросить вес, но он никак не мог взяться за свое здоровье. Поэтому он уже подумывал о том, чтобы бросить службу и сделать карьеру ученого в частном бизнесе, где начальству плевать на вес или показатели артериального давления своих работников.

Менчик попал в Ванденберг из авиабазы Райт-Паттерсон в Огайо, где он курировал экспериментальную программу по методам посадки космических кораблей. Его работа заключалась в разработке капсулы, которая могла бы с одинаковым успехом безопасно приземляться как на суше, так и на воде. Менчик разработал три многообещающих варианта, благодаря чему его повысили по службе и перевели в Ванденберг.

Но здесь его поставили на административную должность, которую он сразу же возненавидел. Менчик скучал в окружении людей; управление персоналом и капризы подчиненных его совсем не привлекали. Он частенько мечтал вновь поработать в аэродинамической трубе Райта – Паттерсона.

Особенно по ночам, когда его поднимали из постели из-за всякой ерунды.

Сейчас его переполняло раздражение из-за стресса. А на стресс он реагировал единственным доступным ему образом – становился медлительным: двигался и думал медленно, принимал и взвешивал решения осторожно и не спеша. В этом таился секрет его успеха. Пока люди вокруг него от волнения места себе не находили, Менчик, казалось, все больше терял интерес ко всему, пока окружающим не начинало казаться, что он вот-вот заснет. Но это была не более чем уловка, позволяющая ему сохранять ясность ума.

Он вздохнул и затянулся, когда запись пошла по второму кругу.

– Насколько я понял, связь не прерывалась?

Комро покачал головой.

– Мы проверили все системы и все еще отслеживаем частоту.

Он включил передатчик, и комнату заполнили шипящие статические помехи.

– Вы же в курсе механизма работы звукового экрана?

– В общих чертах, – ответил майор, подавляя зевок. Собственно говоря, именно Менчик разработал эту систему три года назад. Говоря простым языком, это автоматизированный способ найти иголку в стоге сена – машинная программа изучает искаженный случайный звук и выявляет определенные отклонения. Например, благодаря этой программе можно выделить голос конкретного человека из шума разговоров на коктейльной вечеринке в посольстве.

А полученные данные использовать в самых различных целях.

– После завершения передачи мы принимали одни статические помехи, которые вы сейчас слышите. Мы пропустили их через программу, чтобы посмотреть, выявит ли машина какую-нибудь особенность. Также мы пропустили данные через осциллограф.

Аппарат стоял в дальнем углу. На зеленом экране подрагивала зазубренная белая линия – суммарный звук статики.

– Затем, – продолжил Комро, – мы включили ЭВМ. Смотрите.

Он нажал кнопку на панели, и строка осциллографа резко изменилась: она приняла спокойный, регулярный характер с четким ритмом.

– Понятно, – сказал Менчик. Он уже догадался, к чему ведет Комро. Его мысли к этому времени уже блуждали в другом месте, размышляя над возможными последствиями.

– Вот аудиозапись, – Комро нажал другую кнопку, и комнату заполнила аудиоверсия сигнала: равномерный механический скрежет с повторяющимся металлическим щелчком.

Менчик кивнул.

– Двигатель. Это он постукивает.

– Да, сэр. Мы считаем, что передатчик в фургоне все еще работает, как и двигатель. Мы очистили статические помехи и сейчас слышим работу двигателя.

– Хорошо, – выдохнул Менчик.

Его трубка погасла. Он пожевал ее еще пару мгновений, затем снова зажег, вынул изо рта и сплюнул немного табака с языка.

– Нам нужны доказательства, – сказал он почти самому себе. Он прокручивал в голове сведения, разведданные, возможные выводы и непредвиденные обстоятельства…

– Доказательства чего? – спросил Комро.

Менчик оставил его вопрос без ответа.

– На базе есть «Скавенджер»?

– Точно не уверен, сэр. Но в случае необходимости можем запросить из базы Эдвардс.

– Уточните, – Менчик встал. Он принял решение и почувствовал, как на него вновь нахлынула усталость. Ему предстояло провести всю ночь за телефонными разговорами, беседами с раздраженными операторами, проклинать плохую связь и ругаться с озадаченными голосами на другом конце провода.

– Нужно пролететь над городом, – сказал он. – Полное сканирование. Доставить все канистры напрямую. Оповестить лаборатории.

Он также приказал Комро вызвать техников, особенно Джаггерса. Менчик недолюбливал неженку Джаггерса, но понимал, что тот хороший специалист – а этой ночью ему позарез нужны были хорошие специалисты.

В 23:07 Сэмюел «Стрелок» Уилсон летел над пустыней Мохаве со скоростью более одной тысячи километров в час. Прямо по курсу виднелись два реактивных самолета, сопла их форсажных камер грозно полыхали в ночном небе. Самолеты эти были тяжелыми и пузатыми на вид: под крыльями и брюхом прятались фосфорные бомбы.

Истребитель Уилсона, напротив, выглядел по-другому: гладкий, продолговатый и черный. Он назывался «Скавенджер», и в мире таких насчитывалось всего семь штук.

«Скавенджер» был боевой версией истребителя X‑18. Этот реактивный разведывательный корабль среднего радиуса действия был спроектирован для дневной и ночной разведки и оснащен двумя 16-миллиметровыми камерами, установленными по бокам: одна для видимой части спектра, а вторая – для низкочастотного излучения. Кроме того, он был оборудован инфракрасной радиоуправляемой камерой, а также напичкан стандартной электронной техникой и средством для радиолокации. Все пленки и пластины автоматически обрабатывались во время полета и обычно были готовы к изучению сразу по возвращении на базу.

Из-за вышеописанных технологий существование такого невероятного истребителя держалось под строжайшим секретом. Он мог создавать карту города в ночное время, отслеживать движение определенных автомобилей с высоты в две с половиной тысячи километров, обнаружить подводную лодку на глубине до полукилометра или мины в гавани по деформациям движения волн и получать точные снимки заводов по остаточному теплу здания даже спустя четыре часа после его закрытия.

Иными словами, «Скавенджер» по всем параметрам идеально подходил для полета глубокой ночью над Пидмонтом.

Уилсон тщательно проверил оборудование и элементы управления, коснулся всех кнопок и рычагов, наблюдая за мигающими зелеными огоньками, которые указывали, что все системы в порядке.

В наушниках раздался громкий треск. Пилот ведущего самолета с легкой ленцой произнес:

– Стрелок, приближаемся к городу. Видишь?

Уилсон наклонился вперед в тесной кабине. Он летел низко, всего в полутора километрах над землей, и сначала не видел ничего, кроме смазанных пятен из песка, снега и юкки, а затем в лунном свете впереди показались здания.

– Так точно. Вижу.

– Хорошо, Стрелок. Освободи пространство.

Он отступил, увеличив расстояние между собой и двумя другими самолетами почти до километра. Они образовали боевую формацию для визуализации цели по фосфорной вспышке. На самом деле в этом не было необходимости; «Скавенджер» мог обойтись и без освещения, но начальство из Ванденберга настаивало на сборе всевозможной информации о поселении.

Ведущие разлетелись в противоположные стороны и взяли курс, параллельный главной улице города.

– Стрелок? Готовность номер один.

Уилсон осторожно коснулся четырьмя пальцами кнопок камеры. Как у музыканта на пианино.

– Готов.

– Приступаем.

Самолеты спикировали вниз, плавно приближаясь к городу, и, казалось, пролетели в считаных сантиметрах над землей, сбросив бомбы. При ударе о землю вверх вырвалась раскаленная добела сфера, залив город мистическим ярким светом, который отражался от металлического брюха самолетов.

Ведущие, закончив маневр, уже набрали высоту, но Стрелок за ними не следил. Все его внимание, разум и тело сосредоточились на городе.

– Мы закончили, Стрелок.

Уилсон не ответил. Он накренил судно, выпустил закрылки и почувствовал дрожь, когда самолет камнем полетел к земле, вызвав у пилота легкий приступ тошноты. Территория вокруг города осветилась на сотни метров во всех направлениях. Он нажал на кнопки камеры и почувствовал их вибрирующее жужжание.

Падение длилось одно очень долгое мгновение, а затем Уилсон толкнул штурвал от себя, ощутив, как самолет, казалось, цеплялся за воздух, хватался за него и наконец поднялся ввысь. Мельком он заметил главную улицу и тела. Распростертые кругом тела лежали на улице, поперек машин…

– Боже мой, – вырвалось у него.

А потом он взмыл ввысь и продолжил набирать высоту, разворачивая самолет по медленной дуге, готовясь ко второму заходу и стараясь не думать о том, что увидел. Одним из основных правил воздушной разведки было не обращать внимания на происходящее; анализ и оценка не входили в его обязанности, эту задачу возлагали на других специалистов. А пилоты, которые забывали об этом правиле и слишком интересовались тем, что фотографировали, обычно попадали в беду. Например, разбивались.

Когда самолет зашел на второй круг, Уилсон старался не смотреть вниз. И все же он не удержался и вновь увидел тела. Фосфорная вспышка уже потускнела, все кругом окрасилось в темные, зловещие и приглушенные цвета. Но тела никуда не исчезли: они ему точно не привиделись.

– Боже мой, – повторил он. – Господи ты боже мой.

Красная табличка на двери гласила: «Допуск только по спецпропускам». Внутри располагался довольно удобный зал для совещаний: на стене висел экран, напротив него с десяток стальных труб и кожаных кресел, а на противоположной стене – проектор.

Когда Менчик и Комро вошли в помещение, Джаггерс уже ждал их внутри. Это был невысокий мужчина с упругой походкой и выразительным лицом. Несмотря на то что на базе Джаггерса недолюбливали, все признавали его мастерство в области разведывательной интерпретации. Он обладал острым умом и приходил в восторг при виде малозаметных и загадочных деталей, благодаря чему идеально подходил для своей работы.

Джаггерс потер руки, когда Менчик и Комро присели.

– Что же, – сказал он. – Приступим? У меня для вас есть кое-что интересное.

Он кивнул киномеханику:

– Первый слайд.

В комнате потемнело. Раздался механический щелчок, и на экране появилось изображение небольшого города в пустыне, снятое с высоты птичьего полета.

– Снимок необычный. Снято два месяца назад с нашего разведспутника «Янус-двенадцать», расположенного на высоте трехсот тысяч километров. Качество довольно хорошее. Номера машин пока не разглядеть, но мы над этим работаем. Возможно, сможем различать уже к следующему году.

Менчик поерзал на стуле, но промолчал.

– Перед нами город Пидмонт, штат Аризона, – продолжил Джаггерс. – Население сорок восемь человек, и смотреть тут не на что, даже с такой высоты. Вот универсальный магазин, здесь заправочная станция – обратите внимание, как четко видно надпись «Галф», – вот и почтовое отделение, а там мотель. Все остальное – частные дома. Тут церковь. Следующий слайд.

Еще один щелчок. На новой картинке темно-красного цвета город был изображен в виде белых пятен. Очертания зданий были очень темными.

– Начнем с инфракрасных пластин «Скавенджера». Как вам известно, они создают изображение на основе тепла, а не света. Все теплые предметы на снимке выглядят белыми, а холодные – черными. Здесь очень хорошо видно, что здания темные – они куда холоднее земли. С наступлением ночи здания быстрее отдают тепло.

– А белые пятна? – спросил Комро. На снимке можно было насчитать около сорока или пятидесяти белых пятен.

– Тела. Некоторые в своих домах, а другие – на улице. Мы насчитали около пятидесяти. Здесь, например, можно даже различить голову и четыре конечности. Это тело лежит плашмя на улице.

Джаггерс закурил и указал на белый прямоугольник:

– Насколько мы можем судить, это автомобиль. Обратите внимание на яркое белое пятно с одного конца – значит, двигатель все еще работает и выделяет тепло.

– Фургон? – предположил Комро. Менчик кивнул.

– Возникает вопрос, – сказал Джаггерс. – Все ли эти люди мертвы? Точно сказать нельзя. Тела имеют разную температуру. Сорок семь довольно холодные, скорее всего они умерли уже некоторое время назад. Трое теплее, двое из них в этой машине.

– Наши ребята, – заметил Комро. – А кто третий?

– Настоящая загадка. Здесь можно увидеть, что он либо стоит, либо лежит, свернувшись в клубочек. Обратите внимание, насколько он белый, следовательно, еще теплый – около тридцати пяти градусов по Цельсию. Чуть ниже обычной температуры человеческого тела – возможно, за счет периферического сужения сосудов на прохладном ночном воздухе. Температура снижается. Следующий слайд.

На экране появилась новая картинка.

Менчик нахмурился.

– Переместился.

– Совершенно верно. Этот кадр снят на втором заходе. Пятно передвинулось плюс-минус на восемнадцать метров. Следующий.

– Опять!

– Да. Еще пять-десять метров.

– Значит, там есть один выживший?

– Вполне логичное заключение, – ответил Джаггерс.

Менчик прокашлялся.

– Ты так считаешь?

– Так точно, сэр. Мы все пришли к такому выводу.

– Там, внизу, среди трупов ходит человек?

Джаггерс пожал плечами и постучал по экрану:

– Нельзя полностью и точно сказать, основываясь только на этих…

В этот момент в зал зашел рядовой с тремя круглыми металлическими кассетами под мышкой.

– Сэр, мы получили снимки прямой визуализации с формации.

– Показывай, – приказал Менчик.

Кассеты вставили в проектор. Мгновение спустя в зал заглянул лейтенант Уилсон. Джаггерс отметил:

– Эти снимки я еще не просматривал. Возможно, пилот сопроводит просмотр своим докладом?

Менчик кивнул и смерил взглядом Уилсона, который встал у экрана, нервно вытирая вспотевшие руки о штаны. Затем он повернулся к аудитории, монотонно приступив к рассказу:

– Сэр, запись длилась с восьми до тринадцати минут двенадцатого ночи. Я сделал два захода: начал с востока и затем вернулся с запада со средней скоростью триста сорок четыре тысячи километров в час на средней высоте по скорректированному высотомеру двести сорок три метра…

– Подожди-ка, сынок, – перебил его Менчик, приподняв руку. – Ты не на допросе с пристрастием. Выкладывай как есть.

Уилсон кивнул и проглотил образовавшийся ком. Свет в зале погас, и проектор ожил. На экране появилось изображение города, залитого ярким белым светом, исходящим от самолета.

– Первый заход, – сказал Уилсон. – С востока на запад, время – восемь минут двенадцатого. Это снимок с левой камеры, которая щелкает со скоростью девяносто шесть кадров в секунду. Как видите, я очень быстро снижаюсь. Прямо по курсу главная улица…

Он вдруг замолк. На снимке можно было различить тела. Фургон так и стоял на улице, антенна на крыше все еще медленно вращалась. По мере приближения самолета к фургону можно было разглядеть, что водитель лежит на руле.

– Невероятная четкость, – восхитился Джаггерс. – До чего же отличное разрешение у этой мелкозернистой пленки…

– Вообще-то Уилсон отчитывается о ходе полета, – прервал его Менчик.

– Так точно, сэр, – Уилсон прочистил горло и уставился в экран. – В этот момент я находился прямо над целью, наблюдал за погибшими. Я насчитал около семидесяти пяти человек, сэр.

Он говорил тихо и напряженно. Запись на секунду прервалась, появились какие-то цифры, затем вновь вернулось изображение.

– Приступаю ко второму заходу. Вспышка уже гаснет, но можно заметить…

– Остановите, – приказал Менчик.

Киномеханик остановил воспроизведение. На застывшем кадре виднелась длинная прямая главная улица и множество тел.

– Назад.

Пленку запустили в обратном направлении, и казалось, что истребитель улетает с улицы.

– Вот! Останови.

Изображение застыло. Менчик подошел к экрану, всматриваясь в угол.

– Смотрите, – и указал на мужчину в белом домашнем халате до колен, который смотрел прямо на самолет. Это был старик с иссохшим лицом и широко открытыми глазами.

– Что скажешь? – спросил Менчик Джаггерса. Тот подошел ближе и нахмурился.

– Давай чуть вперед.

Картинка вновь задвигалась. Все собравшиеся ясно увидели, как старик с удивленным взглядом повернул голову вслед за улетающим самолетом.

– А теперь назад, – попросил Джаггерс. Они просмотрели снимки еще раз, и Джаггерс расплылся в улыбке.

– Кажется, этот человек жив, сэр.

– Да, согласен, – четко произнес Менчик и вышел из зала, объявив на базе чрезвычайное положение: всем служащим базы до дальнейших указаний запрещено покидать казармы; также под запретом внешние звонки и общение, а информация, которую узнали все находившиеся в этом зале, под строгим секретом.

Он направился в Центр управления полетами. Комро последовал за ним.

– Позвоните генералу Уиллеру, – приказал Менчик. – Скажите, что я объявил чрезвычайное положение без оповещения вышестоящего начальства. Попросите его немедленно явиться.

Формально никто, кроме командира базы, не имел права объявлять чрезвычайное положение.

Комро спросил:

– А вы не хотите сообщить ему сами?

– У меня есть другие дела, – отрезал Менчик.

Когда Артур Менчик вошел в небольшую звукоизолированную будку и сел перед телефоном, он знал, что собирается сделать, но не совсем понимал зачем.

После назначения в программу «Скуп» еще год назад он прошел инструктаж по проекту «Лесной пожар». Менчик вспомнил, что инструктаж проводил маленький человечек с сухим и строгим голосом, работавший профессором в каком-то университете. Менчик уже позабыл подробности, за исключением того, что где-то была некая лаборатория, а также пять ученых, которые должны были в этой лаборатории работать. Их основной задачей было исследование внеземных форм жизни, которые могли попасть на Землю на американских космических кораблях.

Менчик не знал имен и фамилий этих ученых, он знал лишь, что Министерство обороны выделило этим людям магистральную линию связи для их вызова. Чтобы подключиться к линии, требовалось набрать двоичное число на телефоне. Он залез в карман, вытащил бумажник и некоторое время искал карточку, которую дал ему профессор:

Он смотрел на карточку и задумался: что произойдет, когда он наберет двоичное число 87? Он попытался представить последовательность событий: с кем он будет разговаривать? Или ему перезвонят? Будут ли его расспрашивать или сразу направят к руководству?

Он протер глаза, вновь взглянул на карточку и наконец пожал плечами. Вот сейчас он и узнает.

Менчик оторвал лист бумаги от лежавшего рядом с телефоном блокнота и написал:

Основа двоичной системы: число два, возведенное в степень. Два в нулевой степени – единица; два в первой – два; два в квадрате будет четыре и так далее. Менчик поспешно добавил еще одну строчку:

Затем начал складывать числа, чтобы получить в общей сложности цифру 87, и выделил эти числа:

После этого вывел двоичный код. Двоичные числа разработали для работы с компьютерами, которые понимают только строгую последовательность команд: «включено-выключено», «да-нет». Один математик как-то пошутил, что двоичные числа придумали люди, у которых есть всего два пальца. По сути, двоичные числа переводят числа обычные, которые требуют десяти цифр и десятичных знаков, в систему, которая основана только на двух цифрах: единице и нуле.

Менчик взглянул на только что написанное число и добавил тире: 1–110–1010. Вполне обычный телефонный номер. Менчик поднял трубку и набрал номер. Часы пробили ровно полночь.

Оборудование ожидало своего часа. Два года кабели, система кодирования и телеграфный аппарат бездействовали, но звонок Менчика привел механизм в действие.

Когда он набрал номер, то услышал серию механических щелчков, сменившихся слабым шумом, что означало поступление вызова на одну из зашифрованных междугородних линий. Спустя мгновение шум прекратился, и послышался чей-то голос:

– Это запись. Назовите свое имя, оставьте сообщение и положите трубку.

– Говорит майор Артур Менчик, база ВВС Ванденберг, Центр управления полетами проекта «Скуп». Мне кажется, появилась необходимость созвать группу «Лесной пожар». У меня есть подтвержденные данные визуального наблюдения. Во избежание утечки информации база закрыта на карантин.

Майор не мог не подумать, что все это нереально. Судя по всему, даже звукозаписывающее устройство ему не поверило. В ожидании ответа он не выпускал трубку из рук.

Однако ничего не дождался: после щелчка соединение прервалось. Конец связи. Ему оставалось только со вздохом повесить трубку. Звонок оставил после себя весьма неприятное чувство.

Менчик ожидал, что через несколько минут перезвонят из Вашингтона, да и в последующие несколько часов ему будут досаждать звонками, поэтому остался у телефона. Однако никто так и не перезвонил. Менчик даже не подозревал, что запущенный им процесс был полностью автоматизирован. Запуск тревоги «Лесной пожар» невозможно будет отменить в течение минимум двенадцати часов.

Спустя десять минут после звонка Менчика по зашифрованному кабелю максимальной безопасности пришло сообщение. А еще через пять минут пришло и второе сообщение, в котором был перечислен список членов команды «Лесной пожар»:

Сообщение было отправлено автоматически. Все приказы, в том числе запрет об оповещении прессы и возможность приведения в действие директивы 7–12, были запрограммированы заранее и претворялись в жизнь звонком Менчика.

Теоретически эта телеграмма тоже была обычным делом; всего лишь требовалось подтвердить имена пяти членов команды, которым был присвоен особый статус «Зед каппа». К сожалению, машина напечатала одно из имен с ошибкой и не перепроверила сообщение. (В обычной ситуации, когда в сообщение закрадывается ошибка, все сообщение переписывается заново или перезаписывается компьютером с последующим подтверждением исправленного варианта.)

Именно это сообщение вызвало сомнения в своей правильности. В Вашингтоне и в других учреждениях потребовали консультацию компьютерного эксперта для подтверждения точности сообщения с помощью так называемого обратного прослеживания. Вашингтонский эксперт выразил серьезную озабоченность по поводу достоверности данного сообщения, поскольку компьютер совершил несколько ошибок, например использовал букву «Г» вместо единицы.

В результате данной неразберихи статус «Зед каппа» получили только первые два лица в списке, а остальные пока дожидались подтверждения.

Эллисон Стоун очень устала. Они вместе с супругом, председателем бактериологического отдела Стэнфорда, принимали в своем доме на холмах с видом на кампусы Стэнфорда гостей в количестве тридцати человек. Все задержались до позднего вечера и не собирались расходиться. Миссис Стоун едва держала себя в руках: она с детства крутилась в светском обществе Вашингтона, где вторая чашка кофе, демонстративно предложенная без коньяка, была сигналом разойтись по домам. К сожалению, подумала она, ученые подобных намеков не понимают. Она подала вторую чашку кофе уже несколько часов назад, но никто даже не думал расходиться.

Незадолго до первого часа ночи вдруг раздался звонок в дверь. На пороге она с удивлением увидела двух военных. Они выглядели неловко и как будто слегка нервничали, и Эллисон предположила, что они заблудились, что нередко случалось в этих краях в ночное время.

– Чем могу помочь?

– Прошу прощения за беспокойство, мэм, – вежливо ответил один из них. – Это дом доктора Джереми Стоуна?

– Верно, – слегка нахмурившись, ответила она и бросила взгляд на подъездную дорожку, где припарковался синий армейский седан. У машины стоял еще один мужчина; казалось, он держал что-то в руке.

– У него что, пистолет?

– Мэм, нам нужно поговорить с доктором Стоуном, – перебил ее первый военный.

Абсурдность ситуации напугала ее. Она взглянула на лужайку и заметила еще одного мужчину, который подошел к дому и заглянул в окно. В мягком свете, проливающемся из окна, она заметила винтовку в его руках.

– В чем дело?

– Мэм, мы не хотим мешать вашей вечеринке. Пожалуйста, позовите доктора Стоуна.

– Не уверена, что…

– Иначе нам придется зайти внутрь, – продолжил мужчина.

Она поколебалась мгновение, затем решилась:

– Ждите тут.

Она собиралась закрыть дверь, однако один из военных тут же пробрался в прихожую. Он встал у двери, сжимая фуражку в руках.

– Я подожду здесь, мэм, – и вежливо улыбнулся.

Эллисон вернулась к гостям, пытаясь не выдать своего волнения. Гости разговаривали и смеялись, в комнате стоял гвалт, а в воздухе клубился дым от сигар. Она нашла Джереми в углу зала, где он спорил с кем-то по поводу недавних беспорядков. Она слегка коснулась его плеча, и он сразу же подошел к ней.

– Очень странно, но тебя ищут какие-то военные. Один стоит в коридоре, второй ждет у двери снаружи, и еще двое с оружием в руках на лужайке. Они говорят, что пришли за тобой.

Стоун, казалось, удивился, но затем кивнул.

– Я обо всем позабочусь.

Его спокойствие ее задело; он словно ожидал чего-то подобного.

– Мог бы и предупредить, раз ты знал…

– Но я не знал, – ответил он. – Объясню позже.

Он вышел в коридор, где все еще стоял офицер. Эллисон последовала за мужем.

– Я – доктор Стоун.

– Капитан Мортон, – отрапортовал мужчина. Руку для рукопожатия он не предложил. – У нас пожар, сэр.

– Понятно, – ответил Стоун. Он взглянул на свой смокинг. – Хоть переодеться позволите?

– Боюсь, нет, сэр.

К ее удивлению, Джереми на это только кивнул:

– Ладно. Мне нужно идти, – последнюю фразу он адресовал уже супруге. Его лицо не выражало никаких эмоций, что очень напугало Эллисон. Она была сбита с толку.

– Надолго?

– Не уверен. Неделя, может две. Или дольше.

Она пыталась не повышать голос, но ничего не могла с собой поделать.

– Да в чем же дело? Тебя арестовали?

– Нет, – Джереми устало улыбнулся. – Совсем нет. Извинишься перед гостями от моего имени, ладно?

– Но у них оружие…

– Миссис Стоун, – вмешался солдат. – Наша задача – защитить вашего мужа. Мы проследим, чтобы с ним ничего не случилось.

– Вот-вот, – подхватил ее муж. – Кажется, я внезапно стал очень важной персоной.

И вновь подарил ей эту странную усталую улыбку.

А затем, прежде чем она поняла, что происходит, вышел из дома. С одной стороны следовал капитан Мортон, а с другой – второй солдат. Вооруженный винтовкой мужчина пошел за ними следом, а последний, у машины, отсалютовал и открыл им дверь.

Внутри загорелся свет, дверь захлопнулась, и машина скрылась в ночи. Эллисон все еще стояла у двери, когда один из гостей подошел к ней сзади и спросил:

– Эллисон, с вами все в порядке?

Она повернулась и выдавила из себя улыбку:

– Да, ничего страшного. Джереми пришлось уехать – его вызвали в лабораторию. Еще один из вечерних экспериментов пошел не так.

Гость кивнул:

– Очень жаль. Восхитительная вечеринка.

Тем временем Стоун откинулся на спинку сиденья и смерил обоих мужчин взглядом. Их лица ничего не выражали. Он спросил:

– Что там у вас?

– Извините, сэр?

– Черт возьми, что там у вас? Должны же были они что-то передать.

– Ох, так точно, сэр.

И с этими словами ему вручили тонкую папку. На коричневой обложке трафаретом было выведено: ПРОЕКТ «СКУП».

– И это все? – уточнил Стоун.

– Так точно, сэр.

Стоун вздохнул. Он никогда не слышал о проекте «Скуп», и ему предстояло внимательно изучить все данные. Но в машине было слишком темно для чтения, и он решил заняться этим позже, в самолете. Стоуна неожиданно захлестнули воспоминания пятилетней давности о весьма странном симпозиуме на Лонг-Айленде и не менее странном низеньком докладчике из Англии, который в некотором роде был ответственен за все происходящее.

Летом 1962 года английский биофизик Дж. Дж. Меррик выступил с докладом на тему «Частота биологического контакта в зависимости от вероятности видообразования» на Десятом биологическом симпозиуме в Колд-Спринг-Харбор, Лонг-Айленд. Меррика преследовала репутация строптивого и неортодоксального ученого, более того, интерес к его персоне только возрос благодаря недавнему разводу и присутствию на данном симпозиуме эффектной блондинки-секретарши. Выступление Меррика сопровождалось последующим обсуждением его идей, выдержки из которых я представляю чуть ниже.

Позже сам Меррик выдвинул гипотезу, что первый контакт произойдет с чумой, занесенной с Луны первыми астронавтами. Эту идею в научном обществе подняли на смех.

Одним из немногих, кто отнесся к его предостережению серьезно, был тридцатишестилетний доктор Джереми Стоун, который уже в таком молодом возрасте был, пожалуй, самым известным участником вышеупомянутого симпозиума. Он заслужил должность профессора в Беркли в возрасте тридцати лет и только что получил Нобелевскую премию.

Список достижений Стоуна (даже без учета целой серии различных экспериментов, благодаря которым он получил уже упомянутую выше Нобелевскую премию) поражает воображение. В 1955 году он первым применил метод мультипликативного подсчета колоний бактерий, в 1957 году разработал метод получения чистой жидкости, а в 1960 году представил радикально новую теорию активности E. coli и S. tabuli и явил миру доказательства физической природы индукторов и репрессоров. Его статья 1958 года о линейных вирусных трансформациях открыла миру новые возможности в науке. На основе его трудов работники Института Пастера в Париже разработали собственную систему изучения вирусов и впоследствии также удостоились Нобелевской премии.

Стоун же выиграл премию в 1961 году за работу по мутантной реверсии бактерий, которой он занимался в свободное время еще во время учебы на юридическом факультете Мичиганского университета. На тот момент ему было всего двадцать шесть лет.

Больше всего поражает то, что Стоун проделал работу нобелевского уровня, будучи студентом юридического факультета, что демонстрирует глубину и широкий диапазон его интересов. Один его друг однажды сказал: «Джереми знает все и увлечен всем остальным». Его сравнивали с Эйнштейном и Бором и называли ученым, обладающим совестью, пониманием значимости событий и умением зреть в корень проблемы.

Стоун был худощавым и лысеющим мужчиной с потрясающей памятью: он мог с одинаковой легкостью выдавать как научные факты, так и грубые шутки. Но самой выдающейся его чертой была нетерпеливость, которую он транслировал всем без исключения окружающим, одним своим видом показывая, что они зря тратят его драгоценное время. У него была дурная привычка перебивать своих собеседников и завершать неприятные ему разговоры, от которой он с переменным успехом пытался избавиться. Властная манера разговора в сочетании с тем фактом, что он получил Нобелевскую премию в столь молодом возрасте, вкупе с довольно скандальной личной жизнью (он был женат четыре раза, в том числе дважды увел жен своих коллег) никак не придавала ему популярности.

Однако именно Стоун в начале шестидесятых сумел пробиться в правительственные круги как один из представителей нового научного сообщества. Сам он относился к своей роли со снисходительной усмешкой: «Вакуум жаждет, чтобы его заполнили горячим газом», – заявил он однажды, и все же на самом деле его влияние было огромным.

К началу 1960-х годов Америка наконец-то пришла к выводу, что обладает самым мощным научным комплексом в мировой истории. Восемьдесят процентов всех научных открытий за предшествующие три десятилетия были совершены американцами. В Соединенных Штатах сосредоточилось около 75 процентов всех мировых компьютеров и 90 процентов лазерных установок; работало в три с половиной раза больше ученых и во столько же раз больше денег потрачено на научные исследования, чем в Советском Союзе. В США было в четыре раза больше ученых, чем в Европейском экономическом сообществе, и средств они потратили в семь раз больше. Большая часть этих средств поступала прямо или косвенно от Конгресса, который остро нуждался в советах мужчин, разбирающихся в науке.

В пятидесятых все значимые советники Администрации США были физиками: Теллер и Оппенгеймер, Брукман и Вайднер. Но всего десять лет спустя на фоне активных вливаний денежных средств в биологическую отрасль и, соответственно, большего к ней внимания на сцену вышла новая группа, возглавляемая Дебейки в Хьюстоне, Фармером в Бостоне, Хеггерманом в Нью-Йорке и Стоуном в Калифорнии.

Известность Стоуна объяснялась несколькими причинами: престижностью лауреата Нобелевской премии, политическими связями, в том числе его последней супруги – дочери сенатора Томаса Уэйна из Индианы, а также юридическим образованием. Все это в совокупности гарантировало неоднократное появление Стоуна перед огромным количеством подкомитетов сената и давало ему значимые полномочия доверенного советника.

Именно эти свои силы он направил на решение научно-исследовательских и строительных вопросов при создании «Лесного пожара».

Стоуна крайне заинтересовали идеи Меррика, которые во многом совпадали с его собственными мыслями. Он выпустил небольшую статью под названием «Стерилизация космических аппаратов» в журнале Science, которую затем перепечатали в британском Nature. В этой статье он кратко объяснил, почему бактериальное заражение – палка о двух концах и для чего человечество должно уметь защищаться и от того, и от другого.

До статьи Стоуна ученые в основном опасались поставить под угрозу другие экосистемы: человеческие спутники и зонды могли случайно занести туда земные организмы. Эту проблему подняли еще в самом начале космической программы, и к 1959 году НАСА создала строжайшие правила предварительной стерилизации всех космических аппаратов земного происхождения.

Их целью было предотвращение заражения других миров. Иными словами, если для поиска новой жизни на Марсе или Венере отправить зонд с земными организмами, это нарушит чистоту эксперимента.

Однако Стоун показал иную сторону вопроса: внеземные организмы также могут заразить Землю с помощью тех же самых космических аппаратов. Корабли, сгоревшие при входе в атмосферу, не представляют проблемы, но пилотируемые зонды и спутники, например «Скуп», – иное дело. Риск заражения в таких случаях очень велик.

Его статья вызвала кратковременный всплеск интереса, но, как позже выразился сам Стоун, «ни к чему особенному не привела». Поэтому в 1963 году он стал инициатором неформальных собраний, на которых обсуждались проблемы загрязнения планеты, с последующим перекусом. Собиралась эта группа дважды в месяц в комнате номер 410 на верхнем этаже отделения биохимии Медицинской школы Калифорнийского университета и состояла из пяти ученых: сам Стоун и Джон Блэк из Беркли, Сэмюел Холден и Теренс Лиссет из Стэнфордского медицинского университета, а также Эндрю Вайс с биофизического факультета Стэнфордского меда. Именно эти люди стояли у истоков проекта «Лесной пожар». В 1964 году они подали президенту США петицию, сознательно составленную по образцу письма Эйнштейна Рузвельту в 1940 году, которое тот написал по поводу атомной бомбы.

На вышеизложенное письмо отреагировали крайне быстро. Уже на следующий день Стоуну позвонил один из советников президента, и днем позже ученый вылетел в Вашингтон на встречу с президентом и членами Совета национальной безопасности. Спустя две недели он полетел в Хьюстон, чтобы обсудить дальнейшие планы с представителями НАСА.

Хотя Стоун признавал, что его выступления не обошлись без пары колкостей про «тюрьму для паразитов», большинство ученых, с которыми он беседовал, отнеслись к проекту с должным вниманием. Спустя месяц работ команда Стоуна получила официальный статус комитета по решению проблемы внеземного загрязнения.

Этот комитет был внесен в Список перспективных исследовательских проектов и субсидировался Министерством обороны. В то время СПИП вкладывался в основном в химию и физику – ионные спреи, обратное дублирование, субстраты пи-мезонов – однако интерес к биологическим проблемам все возрастал. Например, одна из групп СПИП занималась изучением электронной стимуляции функции мозга (что являлось эвфемизмом для термина контроля над разумом); другая углубилась в исследования биосинергии – возможной комбинации человека и устройств, имплантированных в организм человека; еще одна оценивала результаты проекта «Озма» – поиска внеземных форм жизни в 1961–1964 годах. Четвертая группа проектировала самовоспроизводящийся механизм, который должен был взять на себя выполнение всех человеческих функций.

Все вышеописанные проекты имели чисто гипотетический характер, но возглавляли их престижные ученые. Внесение в СПИП придавало статус руководителю и гарантировало финансирование для проведения и дальнейшего развития исследований.

Поэтому, когда комитет Стоуна представил свой проект под предварительным названием «Протокол анализа жизни», в котором описывались способы изучения любого живого существа, Министерство обороны тут же выделило ему 22 миллиона долларов на строительство изолированной спецлаборатории. (Эту довольно крупную сумму средств признали вполне оправданной, поскольку результаты проекта планировали применять в других исследованиях. В 1965 году вся область науки, включающей в себя вопросы стерильности и заражения, считалась крайне важной. Например, НАСА работала над строительством крайне засекреченной «Лунной лаборатории» для астронавтов, которые вернулись с Луны и, возможно, привезли с собой опасные для человечества бактерии и вирусы. Всех космонавтов, вернувшихся с Луны, помещали в трехнедельный карантин до окончания процедуры дезинфекции. Кроме того, имели место и другие проблемы, к примеру создание «сверхчистых» промышленных помещений, в которых планировалось свести к минимуму содержание пыли и микробов, и «стерильных камер», которые проектировали в Бетесде. Считалось, что за созданием асептической среды, «островка жизни» и различных систем поддержания стерильности – настоящее будущее, и выделенные Стоуну средства расценили как вполне выгодное капиталовложение.)

Комитет приступил к строительству лаборатории «Лесной пожар» во Флэтроке, штат Невада, по мере поступления финансовых средств. В результате проект был готов к работе уже в 1966 году. Проектированием занимались архитекторы из General Dynamics, обладающие огромным опытом в создании жилых отсеков на атомных подводных лодках, в которых матросам приходилось подолгу жить и работать.

Получившийся результат являл собой пятиэтажное подземное сооружение конической формы. Каждый уровень имел круглую форму с центральным служебным ядром из проводки, водопровода и лифтов и был более стерильным, чем предыдущий. Первый этаж был нестерильным, второй – умеренно стерильным, третий – строго стерильным, и так далее. Свободное перемещение с одного уровня на другой было запрещено, персонал был обязан пройти все необходимые процедуры стерилизации и карантина при переходе на тот или иной этаж.

Когда строительство лаборатории подошло к концу, встал вопрос о составе команды «Лесной пожар», задачей которой было изучение внеземных форм жизни. Спустя некоторое время выбрали пять ученых, включая самого Стоуна. Эти пятеро должны быть готовы к немедленной мобилизации в случае биологической катастрофы.

Спустя всего два года после приснопамятного письма Стоун с удовлетворением отметил, что «у этой страны есть все шансы в борьбе с неизвестным ранее биологическим агентом». Он заявлял, что доволен реакцией Вашингтона и скоростью, с которой власти реализовали его предложения. Однако в узком кругу близких и друзей он признавался, что его смутила легкость, с которой Вашингтон согласился с его планами.

Стоун не имел ни малейшего понятия об истинных причинах рвения Вашингтона или реальной озабоченности многих правительственных чиновников по поводу данной проблемы, как и не подозревал о существовании программы «Скуп» до той ночи, когда уехал из дома на синем армейском седане.

– Это самый быстрый транспорт, который мы смогли найти, сэр, – сказал военный.

Стоун шагнул в самолет, поражаясь абсурдности ситуации. Это был абсолютно пустой «Боинг‑727».

– Можете устроиться в первом классе, если хотите. Думаю, никто не будет против, – военный улыбнулся ему и вышел из самолета. На его место заступила не стюардесса, а другой вооруженный солдат, который с грозным видом встал у выхода. Тем временем тихонько загудели двигатели самолета.

Стоун взял папку с данными на «Скуп» и откинулся назад. Чтение полностью его захватило, он пролистывал страницы с такой скоростью, что солдат решил, будто пассажир просто скользит взглядом по строчкам. Но Стоун не пропускал ни единого слова.

«Скуп» был детищем генерал-майора Томаса Спаркса, главы армейского медицинского корпуса, который подчинялся подразделению по ведению химической и биологической войны. Спаркс отвечал за исследования в области химического и бактериального оружия в Форт-Детрике, штат Мэриленд, Харли, штат Индиана, и Дагуэй, штат Юта. Стоун встречался с ним пару раз и припомнил, что тот был приятным мужчиной в очках, из-за которых выглядел недостаточно солидно для своей должности.

Далее Стоун узнал, что «Скуп» сконструировала Лаборатория реактивного движения Калифорнийского технологического института в Пасадене в 1963 году. Его целью был сбор данных о любых организмах, которые могут существовать в «ближнем космосе», то есть в верхних слоях атмосферы. Строго говоря, это был армейский проект, но финансировался он Национальным управлением по аэронавтике и исследованию космического пространства, которое считалось гражданской организацией. Однако на самом деле НАСА – правительственное агентство, работающее с военным департаментом. В 1963 году 43 % всех проектов НАСА было засекречено.

Теоретически, ЛРД разрабатывала спутник, который должен был собирать внеземные организмы и космическую пыль для последующего изучения. Это был чисто научный проект – просто чтобы удовлетворить любопытство, и поэтому ученые, работавшие над проектом, даже не подозревали, что на деле истинные цели их исследований были совсем другими.

А заключались они в поиске новых форм жизни, которые могли помочь в развитии программы «Форт-Детрик». Иными словами, правительство искало новое биологическое оружие.

Форт-Детрик в Мэриленде представлял собой целый комплекс разбросанных в хаотичном порядке зданий, в стенах которых занимались разработкой химического и биологического оружия. Располагался он на участке общим объемом в 526 гектара, а стоимость оценивалась в 100 миллионов долларов, что делало его одним из крупнейших исследовательских центров США. В открытом доступе находилось не более 15 процентов всех исследований, остальные же были засекречены, как, например, в Харли и Дагуэе. Харли – сверхсекретное учреждение, в основном занимающееся изучением вирусов. За последние десять лет в его стенах создали целый ряд вирусов, в том числе «Кэрри Нэшн» (который вызывал диарею) и штамм «Арнольд» (клонические судороги и смерть). Полигон Дагуэй, штат Юта, размерами превышал штат Род-Айленд и в основном использовался для испытания отравляющих газов, таких как «Табун», «Склар» и «Кафф‑11».

Стоун знал, что основная масса американцев даже не догадывается об истинных масштабах исследований США в области химического и биологического оружия. Общие государственные расходы на данную отрасль превышали полмиллиарда долларов в год. Большинство этих средств направлялось в академические центры, например Чикагский университет, где исследования в области боевого оружия скрывались под крайне расплывчатыми формулировками. Однако так было не везде: например, в Университете имени Джона Хопкинса работали над «изучением фактических или потенциальных болезней, имеющих потенциальное значение для ведения биологической войны, а также оценкой химических и иммунологических реакций на определенные анатоксины и вакцины».

За последние восемь лет ни об одном из исследований работников данного университета ничего не было известно. Периодически в открытом доступе появлялись работы других университетов, таких как Чикагский или Калифорнийский, но военные расценивали их всего лишь как пробные шары – подобные статьи были в первую очередь направлены на запугивание иностранных агентов. Классическим примером данного направления считается работа Тендрона и соавторов под названием «Исследование токсина, прерывающего окислительное фосфорилирование путем кожной абсорбции».

В данной статье описан, но не назван прямым текстом впитывающийся через кожу яд, который способен менее чем за одну минуту убить человека. Более того, авторы признали, что его действие – довольно незначительное достижение в сравнении с другими токсинами, которые были созданы за последнее время.

Принимая во внимание усилия и огромные денежные средства, которые вливали в данную отрасль, можно было ожидать постоянного усовершенствования уже имеющегося биологического оружия или создания новых и более опасных токсинов, однако в период с 1961 по 1965 год этого так и не произошло. Уже в 1961 году подкомиссия сената по вопросам военной готовности пришла к выводу, что «результаты традиционных методов исследования признаны неудовлетворительными» и данная область науки «требует новых методов решения проблемы».

Именно их и намеревался найти генерал-майор Томас Спаркс в рамках проекта «Скуп».

В своем окончательном виде «Скуп» представлял собой программу по запуску семнадцати спутников на орбиту Земли с последующим возвращением на планету с образцами организмов. Стоун изучил результаты каждого запуска.

«Скуп‑1», позолоченный спутник конической формы весом 17 килограмм, был запущен 12 марта 1966 года с базы Ванденберг в Пуриссиме, Калифорния. Базу Ванденберг обычно использовали для запусков в направлении с севера на юг, в отличие от мыса Кеннеди, где использовали западно-восточное направление. У Ванденберга также имелось дополнительное преимущество: в отличие от мыса Кеннеди, там можно было сохранить большую секретность.

«Скуп‑1» провел на орбите шесть дней, прежде чем его сбили. Он приземлился на болоте рядом с городом Афины, Джорджия. К сожалению, на нем обнаружили только обычные земные организмы.

«Скуп‑2» сгорел при входе в атмосферу в результате отказа оборудования. Кроме него также сгорел и «Скуп‑3», несмотря на новейшие теплозащитные экраны из пластика и вольфрама.

«Скуп‑4» и «Скуп‑5» в целости и сохранности извлекли из толщи Индийского океана и предгорий Аппалачей, однако в обоих случаях ничего нового не обнаружили, только безвредную разновидность S. albus, обычного представителя микрофлоры человеческой кожи. Результатом этих неудач стало улучшение процедур стерилизации спутников перед запуском.

«Скуп‑6» был запущен в первый день наступившего 1967 года. Он являл собой компиляцию лучших наработок всех своих предшественников. На этот спутник, вернувшийся на Землю спустя одиннадцать дней, возлагали огромные надежды. Он приземлился неподалеку от Бомбея в Индии. За его извлечением тайно отправили 34-ю дивизию ВДВ, которая на тот момент дислоцировалась в Эвре, Франция. Эту дивизию приводили в полную боевую готовность во время запуска любого космического аппарата в соответствии с операцией «Скраб», которая была разработана на случай защиты капсул «Меркурий» и «Близнецы», если таковые будут вынуждены приземлиться на территории Советов или стран восточной коалиции. Это была единственная причина, по которой в первой половине 60-х годов США держали свои силы в Западной Европе.

«Скуп‑6» нашли и доставили в США без каких-либо происшествий. Внутри обнаружили ранее неизвестную форму грамотрицательного, коагулазо- и триокиназоположительного одноклеточного организма коккобациллярной формы. Тем не менее никакого вредного воздействия на живых существ он не оказывал, за исключением домашних кур, да и те спустя четыре дня быстро приходили в себя.

Сотрудники Форт-Детрика уже было потеряли надежду на успешный исход операции «Скуп», однако руководство все же дало зеленый свет запуску «Скупа‑7». Точная дата запуска до сих пор засекречена, но предполагают, что это произошло 5 февраля 1967 года. «Скуп‑7» вышел на расчетную орбиту с апогеем 508 километров и перигеем 358 километров, где пробыл два с половиной дня. Затем спутник по неизвестным причинам внезапно сошел с орбиты, в связи с чем было принято решение дистанционно посадить его с Земли.

Предполагаемым местом посадки был пустынный район на северо-востоке Аризоны.

Где-то в середине полета Стоуна отвлек офицер, который поставил перед ним телефонный аппарат, после чего отошел на почтительное расстояние.

– Да? – ответил Стоун. Он чувствовал себя странно: до этого он никогда не разговаривал по телефону в самолете.

– На связи генерал Маркус, – отрапортовал на том конце чей-то усталый голос. Стоун понятия не имел, кто это такой. – Хотел доложить, что мы вызвали всех членов команды, за исключением профессора Кирка.

– Почему?

– Профессор Кирк в больнице, – сказал Маркус. – Мы сообщим детали, когда вы приземлитесь.

На этом разговор закончился, и Стоун вернул телефонный аппарат офицеру. Пару мгновений он обдумывал, как отреагировали другие члены команды, когда их подняли из постели.

Во-первых, Ливитт. Он-то наверняка быстро сориентировался. Клинический микробиолог обладал огромным опытом лечения инфекционных заболеваний. В свое время он повидал столько эпидемий, что просто не мог не отреагировать быстро. Кроме того, он был закоренелым пессимистом: однажды он признался, что уже на свадьбе подсчитывал, сколько алиментов ему придется выплачивать будущей бывшей жене. Этот раздражительный, ворчливый, крупный мужчина с угрюмым выражением лица вечно смотрел на мрачное будущее тоскливым взглядом. Однако помимо этого он был здравомыслящим человеком, обладал богатым воображением и не боялся мыслить смело.

Далее шел патологоанатом Бертон из Хьюстона. Стоун недолюбливал Бертона, хотя и отдавал должное его научным познаниям. Они были абсолютной противоположностью: Стоун любил организованность, а Бертон был небрежен; Стоун держал все под контролем, Бертон же поступал импульсивно и порой необдуманно; Стоун вел себя чересчур самоуверенно, Бертон общался нервно и слегка раздражительно. Коллеги за глаза прозвали его Растяпой отчасти из-за способности споткнуться о развязанные шнурки и мешковатые манжеты брюк, отчасти из-за невероятной способности натыкаться на одно важное открытие за другим.

Следующим по списку был Кирк, антрополог из Йеля, который, судя по всему, не сможет приехать. В таком случае Стоуну будет его не хватать. Кирк был щеголеватым франтом, по какой-то случайности наделенным великолепным умом. Он мигом улавливал суть проблемы и, оперируя имеющимися данными, всегда приходил к правильному умозаключению. Несмотря на то что он порой не мог свести собственные финансовые счеты, к нему часто обращались за помощью для решения самых сложных абстрактных задач даже именитые математики.

Стоуну будет его не хватать, потому что пятый мужчина им в этом деле точно не помощник. Он нахмурился при одной только мысли о Марке Холле. В данном случае ему пришлось идти на компромисс – Стоун предпочел бы получить в команду врача, имеющего опыт работы с заболеваниями обмена веществ, и с большой неохотой согласился на обычного хирурга. Холла активно продвигали Министерство обороны и Комиссия по атомной энергии, поскольку верили в «гипотезу о решающем голосе случайного человека», и в конце концов Стоун и остальные уступили.

Стоун вовсе не знал Холла и задумался, как тот отреагирует на вызов. Он даже не подозревал о вынужденной задержке уведомления членов команды. Он не знал, что патологоанатома Бертона вызвали только в пять утра, а микробиолога Питера Ливитта – в полседьмого, когда он уже приехал в больницу.

Холлу же сообщили только в пять минут восьмого.

Позже Марк Холл рассказывал, что «это было ужасно. За одно мгновение меня швырнули из привычного мира в полную неизвестность». Без пятнадцати семь Холл стоял в уборной, примыкающей к операционной номер семь, и готовился к своей первой операции за день. Это была обычная рутина, которой он занимался на протяжении последних нескольких лет. Он был спокоен, перешучивался с врачом-ординатором и замывался вместе с ним.

После всех приготовлений он вошел в операционную, держа руки на весу. Медсестра на входе протянула ему полотенце, чтобы он вытер их насухо. Помимо нее в операционной находились еще один ординатор, который уже готовил пациента к операции, обрабатывая того растворами йода и спирта, и вторая медсестра. Все поприветствовали друг друга.

Холл имел репутацию резкого, вспыльчивого и непредсказуемого хирурга. Он работал быстро, почти в два раза быстрее, чем остальные хирурги больницы. Когда операция протекала спокойно, он смеялся и шутил, позволяя себе колкости в адрес ординаторов, медсестер и анестезиологов. Однако если дела шли не так, если во время операции случались осложнения, Холл становился мрачнее тучи.

Как и большинство хирургов, он предпочитал рутину. Все должно было протекать в привычном темпе. Если что-то шло не по плану, это выводило его из душевного равновесия.

Поскольку все были в курсе его характера, то с опасением взглянули на обзорную галерею, когда там вдруг появился Ливитт. Он щелкнул громкоговорителем и произнес:

– Здравствуйте, Марк.

Холл накрывал пациента зеленой стерильной тканью, оставляя свободной область живота. Он с удивлением посмотрел на Ливитта.

– Приветствую, Питер.

– Извините за беспокойство, но дело срочное.

– Подождете, – отрезал Холл. – Я только приступил.

Он закончил подготовку операционного поля и попросил скальпель для кожи, затем пропальпировал живот в поисках ориентиров для правильного разреза.

– Боюсь, времени ждать нет, – не уступал Ливитт.

Холл ничего не ответил. Он отложил скальпель и вновь взглянул наверх. Последовало долгое молчание.

– Что, черт возьми, вы имеете в виду?

– Придется отменить операцию. Это срочно, – спокойным голосом произнес Ливитт.

– Питер, пациент уже под наркозом. Нужно приступать к работе. Я не могу просто…

– Вас заменит Келли.

Келли был одним из штатных хирургов больницы.

– Что?

– Он уже замывается, – сказал Ливитт. – Все уже решено. Встретимся в раздевалке. У вас полминуты.

И ушел.

Холл окинул присутствующих свирепым взглядом. Никто не издал ни звука. Спустя мгновение он снял перчатки и вышел из комнаты, напоследок еще раз громко выругавшись.

Холл полагал, что его роль в проекте «Лесной пожар» будет в лучшем случае малозначительной. Ливитт, заведующий бактериологическим отделением больницы, вышел на него 1966 году и в общих чертах объяснил цель проекта. Холла позабавило происходящее, и он согласился присоединиться к команде. Однако в глубине души он надеялся, что его никогда и никуда не вызовут.

Ливитт планировал держать Холла в курсе последних событий, касающихся проекта, и вначале даже приносил тому документы, но вскоре стало ясно, что хирург даже не утруждает себя их чтением. Ливитт прекратил поставлять ему новые данные, что пришлось по душе Холлу, который только обрадовался тому, что больше не придется захламлять рабочий стол.

Годом ранее Ливитт уточнял у Холла, не передумал ли тот, ведь в будущем их работа может стать крайне опасной.

Хирург ограничился коротким «нет».

Однако теперь Холл горько жалел о своих словах. Они стояли в крохотной раздевалке без окон, со всех сторон окруженные шкафчиками. В центре расположился столик с огромной кофеваркой и стопкой бумажных стаканчиков. Ливитт налил себе кофе с мрачным выражением лица, которое очень напоминало морду бассет-хаунда.

– Наверняка кофе ужасный. В этой больнице приличного кофе не найти. Поторопитесь.

– Не хотите рассказать, почему…

Холл начал было расспрашивать Ливитта, но тот его перебил:

– Нет, не хочу. Переодевайтесь. Снаружи нас ждет машина. Мы опаздываем. Возможно, уже опоздали.

Холла всегда раздражала угрюмая и даже напыщенная манера речи микробиолога.

Тот тем временем громко отхлебнул свой кофе и скривился:

– Как я и подозревал. Как вы вообще его пьете? Быстрее, пожалуйста.

Холл отпер свой шкафчик и распахнул его ногой, затем облокотился о дверцу и снял черные полиэтиленовые бахилы, призванные предотвратить накопление статических зарядов.

– Наверняка все это как-то связано с вашим клятым проектом.

– Совершенно верно, – ответил Ливитт. – Поторопитесь. Машина ждет. Нам нужно успеть в аэропорт, а то еще в пробку попадем.

Холл быстро и на автомате переоделся. Происходящее сбило его с толку. Почему-то он думал, что до этого никогда не дойдет. Они с Ливиттом направились к выходу. Снаружи переливающийся в утренних лучах седан оливкового цвета мигом подъехал к тротуару с включенными мигалками. Внезапно Холл наконец понял, что Ливитт не шутит, что сейчас вообще не до шуток. Он попал в какой-то кошмар.

Питер Ливитт, в свою очередь, тоже недолюбливал Холла. Ливитт вообще терпеть не мог практикующих врачей. Несмотря на наличие степени доктора, Ливитт посвятил всю свою жизнь теоретическим исследованиям в области клинической микробиологии и эпидемиологии, а специализировался он на паразитологии. Он успел объехать весь мир, изучая различных паразитов, и даже открыл миру бразильского цепня Taenia renzi, которого описал в статье, вышедшей в 1953 году.

Однако со временем Ливитт перестал путешествовать. Он часто приговаривал, что «лечение больных – дело молодых, а когда в пятый раз заболеваешь дизентерией, пора и честь знать». Этот пятый раз Ливитта произошел в Родезии в 1955 году. Он три месяца пролежал в больнице и потерял около двадцати килограммов. После этого случая он уволился с государственной службы и принял должность заведующего микробиологическим отделением в больнице, понимая, что только так сможет посвятить значительную часть своего времени исследованиям.

В больнице у него была репутация превосходного клинического бактериолога, но сердце его было отдано паразитам. В период с 1955 по 1964 год он опубликовал целую серию высоко оцененных коллегами статей, в которых описал метаболизм аскарид и некаторов.

Благодаря такой репутации Ливитта и позвали в «Лесной пожар», и именно через Ливитта пригласили Холла, о чем тот даже не подозревал.

Когда Холл спросил Ливитта, почему выбрали его, обычного хирурга, тот ответил:

– Да, вы хирург, но разбираетесь в электролитах.

– И?

– Это крайне важно. Химический состав крови, pH, кислотность и щелочность. Ваши знания могут пригодиться.

– Но ведь в этой области есть много других специалистов, – заметил Холл. – И большинство разбираются лучше меня.

– Да, но все они женаты.

– Не понял?

– А нам нужен холостяк.

– Почему?

– Крайне необходимо, чтобы один из членов команды был неженатым.

– Бред какой-то, – покачал головой Холл.

– Возможно, – ответил Ливитт. – А может, и нет.

Они вышли из больницы и подошли к армейскому седану. Ожидающий их молодой офицер чопорно отсалютовал.

– Доктор Холл?

– Да.

– Пожалуйста, предъявите документы.

Холл протянул ему пластиковую карточку с фотографией. Он таскал ее в своем бумажнике больше года. Странный был документ – всего лишь имя, фотография и отпечаток большого пальца. Ничто не указывало на официальный статус этой карточки.

Офицер изучил карточку, посмотрел на Холла, затем вновь перевел взгляд на фотографию и вернул ее.

– Спасибо, сэр.

Он открыл дверцу седана. Холл уселся на заднем сиденье, за ним внутрь зашел Ливитт, прикрывая глаза от красной мигалки на крыше машины.

– В чем дело?

– Ничего. Просто не люблю мигающий свет. Напоминает о днях, когда я работал водителем «скорой» во время войны.

Ливитт откинулся на спинку кресла, и машина тронулась.

– Как только доберемся до аэродрома, вам дадут папку с документами. Будет что почитать во время полета.

– Какого полета?

– На истребителе Ф‑104, – ответил Ливитт.

– Куда?

– В Неваду. Постарайтесь войти в курс дела. Как только прилетим, свободного времени уже не будет.

– А другие?

Ливитт бросил взгляд на часы.

– Кирк попал в больницу с острым аппендицитом. Остальные уже приступили к работе. Прямо сейчас они пролетают в вертолете над Пидмонтом, штат Аризона.

– Никогда о таком не слышал, – буркнул Холл.

– Да никто не слышал, – произнес Ливитт. – До сегодняшнего дня.

В 09:59 того же утра с бетонной площадки сверхсекретного ангара номер девять базы Ванденберг в воздух поднялся вертолет К‑4 и полетел на восток, в сторону Аризоны.

Распоряжение отправиться именно с этой площадки отдал майор Менчик, который беспокоился, что команда может привлечь внимание: все трое мужчин, пилот и двое ученых, были одеты в прозрачные пластиковые надувные костюмы и напоминали то ли огромных марсиан, то ли воздушные шары на параде Дня благодарения, как заметил один из техников ангара.

Когда вертолет поднялся в ясное утреннее небо, два пассажира (а ими были Джереми Стоун и Чарльз Бертон) осмотрели друг друга. Они оба прибыли в Вандерберг всего несколько часов назад, Стоун из Стэнфорда, а Бертон – из Бейлорского университета в Хьюстоне.

Патологоанатому Бертону исполнилось пятьдесят четыре года, он занимал должность профессора в Медицинской школе Бейлора, а также консультировал Центр пилотируемых космических полетов НАСА в Хьюстоне. До этого он проводил исследования по вопросам влияния бактерий на человеческие ткани в Национальном институте Бетесды.

Именно эта жизненно важная область науки оставалась практически незамеченной, когда Бертон вознамерился твердо изучить этот вопрос. Хотя человечество понимало, что микробы вызывают болезни еще со времен гипотезы Генле в 1840 году, до середины XX века о том, почему и как это происходит, ничего не было известно. Никто не понимал точных механизмов развития патологии.

Бертон, как и многие другие до него, начал с Diplococcus pneumoniae, возбудителя пневмонии. До открытия пенициллина в сороковых годах ученые интересовались пневмококками, однако в пятидесятые интерес академиков, как и финансовые вливания в эти исследования, постепенно сошли на нет. Бертон перешел на Staphylococcus aureus, распространенный кожный патоген, вызывающий прыщи и гнойники. Вначале коллеги над ним посмеивались: стафилококк, как и пневмококк, был крайне чувствителен к действию пенициллина. Они считали, что Бертон взялся за заведомо пропащую работу.

Так оно и было в течение последующих пяти лет. Денег не хватало, и Бертон часто просил помощи у различных фондов и филантропов. Однако он не сдавался, терпеливо изучая защитные свойства оболочки клеточной стенки, вместе с тем открыв с полдесятка токсинов, которые выделяли бактерии для поражения тканей, распространения инфекции и разрушения эритроцитов.

Неожиданно в 50-х появились первые устойчивые к воздействию пенициллина штаммы стафилококка. Новые штаммы были крайне опасны, обладали повышенной вирулентностью и часто приводили к смертельному исходу, в том числе – абсцессу головного мозга. Почти в мгновение ока Бертон узнал, что его работа приобрела огромное значение. Десятки лабораторий по всей стране спешно перепрофилировались на изучение стафилококка, который находился у всех на слуху. За один только год количество денежных средств, выделяемых Бертону, увеличилось с шести до трехсот тысяч долларов. Вскоре после этого он стал профессором патологической физиологии.

Однако Бертон не особо гордился своими достижениями. Он понимал, что ему всего лишь повезло оказаться в правильном месте и в правильное время. А так он всего лишь занимался правильным делом.

Теперь он задавался вопросом, во что выльется это задание.

Сидящий напротив него Джереми Стоун пытался не выдать свою неприязнь к внешнему виду Бертона – под пластиковым костюмом скрывалась поношенная клетчатая спортивная рубашка с непонятным темным пятном на левом грудном кармане и помятые брюки. Даже волосы, по мнению Стоуна, были взлохмачены и неопрятны.

Он уставился в окно, пытаясь отогнать мысли о Бертоне.

– Пятьдесят человек, – он покачал головой. – И все умерли в течение восьми часов после приземления «Скупа-семь». Как они заразились?

– Воздушным путем, – предположил Бертон.

– Скорее всего.

– Погибли только те, кто находился в непосредственной близости от города? Есть ли пострадавшие за пределами Пидмонта? – продолжал Бертон.

Стоун покачал головой:

– Я попросил военных отслеживать все возможные происшествия, но пока что никаких трупов за чертой города не обнаружили.

– Ветра не было?

– Нам очень повезло. Прошлым вечером ветер с севера так и завывал до четырнадцати километров в час, но к полуночи утих. Говорят, для здешних краев это весьма необычно.

– На наше счастье.

– Да, – Стоун кивнул. – Нам повезло и в другом смысле. В радиусе почти двухсот километров нет ни одного крупного поселения. Конечно, на севере расположен Лас-Вегас, на западе Сан-Бернардино и Финикс на востоке. Не ровен час, зараза доберется и туда.

– Пока безветренно, у нас есть время.

– Предположительно.

Следующие полчаса ученые обсуждали возможность дальнейшего распространения болезни, склонившись над кипой карт, составленных за ночь компьютерным отделом Ванденберга. Эти карты использовали для сложного комплексного анализа географических факторов; в данном случае на них была изображена юго-западная часть США с указанием количества населения и направлением ветров.

Затем ученые начали обсуждать возможную скорость наступления смерти. Они прослушали запись из фургона и сошлись во мнении, что все жители Пидмонта умерли внезапно.

– Даже если перерезать человеку горло, – сказал Бертон, – он не умрет так быстро. Потеря сознания от повреждения сонных артерий и яремных вен все равно займет минимум от десяти до сорока секунд, а смерть – не менее минуты.

– Кажется, в Пидмонте все произошло буквально за пару секунд.

Бертон пожал плечами.

– Травма? Удар по голове?

– Или нервнопаралитический газ.

– Возможно.

– Или же что-то похожее. Если бы мы имели дело с блокированием каких-то ферментных систем, вроде действия мышьяка или стрихнина, это также заняло бы пятнадцать-тридцать секунд, а то и больше. Но блокада нервных импульсов, или нервно-мышечного узла, или корковое отравление – вот они могут занять мало времени и вызвать почти мгновенную смерть.

– Быстродействующий газ, – предположил Бертон, – с высокой диффузной способностью проникать через легкие.

– Или кожу, – подхватил Стоун. – Слизистые оболочки, да что угодно. Сойдет любая пористая поверхность.

Бертон провел рукой по своему костюму.

– Если этот газ так легко диффундирует…

– Вот скоро и выясним, – Стоун слабо улыбнулся.

По внутренней связи раздался голос пилота:

– Приближаемся к Пидмонту, господа. Жду дальнейших указаний.

– Сделайте один круг над городом, мы хотим взглянуть сверху, – попросил Стоун.

Вертолет круто накренился. Ученые выглянули в иллюминатор и увидели под собой раскинувшийся городок. За прошедшую ночь сюда уже слетелись стервятники, которые плотным кольцом копошились вокруг мертвых тел.

– Этого я и боялся, – выдохнул Стоун.

– Они могут распространить инфекцию. Съесть мясо инфицированных людей и разнести повсюду в своем организме. Что будем с ними делать?

Стоун кивнул.

– Выпустим газ, – он включил переговорное устройство. – Канистры с газом при вас?

– Так точно, сэр.

– Еще один круг, чтобы накрыть весь город.

– Есть, сэр.

Вертолет наклонился и пошел на разворот. Вскоре земля исчезла в облаках бледно-голубого газа.

– Что это? – спросил Бертон.

– Хлоразин. В низких концентрациях крайне полезен для метаболизма птиц. У них крайне высокая скорость обмена веществ, ведь птицы состоят из сплошных мускулов и перьев. Средняя частота сердцебиения составляет сто двадцать ударов в минуту, и многие виды за день съедают больше, чем весят сами.

– Газ-разобщитель?

– Ага. Сейчас все свалятся замертво.

Вертолет накренился, затем завис. Газ медленно рассеивался на слабом северном ветру, постепенно открывая взгляду землю, на которой лежали сотни птиц. Некоторые еще судорожно похлопывали крыльями, но большинство уже погибли.

Стоун нахмурился, изучая местность. Где-то в глубине души он понимал, что проглядел что-то. Какой-то факт, важную деталь, которую им подсказало поведение птиц, что-то, что он ни в коем случае не должен упустить из виду.

– Какие будут дальнейшие указания, сэр? – напомнил о себе пилот.

– Сбросим веревочную лестницу на главной улице. На поверхность не садитесь, зависнуть максимум на высоте шести метров. Понятно?

– Так точно, сэр.

– Как только мы спустимся вниз, поднимитесь на высоту сто пятьдесят метров.

– Есть, сэр.

– Вернетесь, когда мы подадим сигнал.

– Есть, сэр.

– И если с нами что-нибудь случится…

– Направляюсь прямиком к базе «Лесного пожара», – сухо отчеканил пилот.

– Правильно.

Пилот понимал, что это значит. Его работу оплачивали согласно высшей шкале оплаты труда ВВС: он получал свою обычную зарплату плюс доплата за работу в опасных условиях, специальное обслуживание в мирное время, за задания над вражеской территорией и в дополнение за все смены за штурвалом. За эту работу он получит более тысячи долларов, а его семье, в случае гибели пилота, будет положено еще десять тысяч долларов.

Оплата неспроста была такой внушительной: если с Бертоном и Стоуном что-нибудь произойдет на поверхности, пилоту было приказано лететь прямиком к базе «Лесного пожара» и зависнуть там на высоте десяти метров, пока ученые не определят, как будет безопаснее всего уничтожить его и вертолет в воздухе.

За такой риск ему и платили большие деньги. Он сам вызвался на эту работу. И знал, что где-то над ним, на высоте шести тысяч метров, курсировал реактивный самолет ВВС с ракетами класса «воздух – воздух», которому было приказано сбить вертолет, если пилот потеряет самообладание и свернет с назначенного пути.

– Вы там поосторожнее, – попросил пилот. – Сэр.

Вертолет пролетел над главной городской улицей и завис в воздухе. Веревочная лестница с легким дребезжанием опустилась вниз. Стоун встал и надел шлем, загерметизировав костюм. Небольшой баллон с кислородом за спиной обеспечит его воздухом на два часа.

Он подождал, пока Бертон повторит его действия, затем открыл люк и уставился на землю. Вертолет своими лопастями поднимал тяжелое облако пыли.

Стоун спросил:

– Готовы?

– Готов.

И он начал спускаться по лестнице. Через несколько секунд за ним последовал Бертон. Он не видел ничего, кроме клубящейся пыли, но почувствовал, как наконец коснулся земли. Он отпустил лестницу и попытался оглядеться, но с трудом различал даже тусклую фигуру Стоуна на фоне сумрачного мира.

Лестница поднялась вверх вслед за улетающим вертолетом. Пыль рассеялась, открыв взору окружающий их городок.

– Идем? – предложил Стоун.

И они неуклюжим из-за костюмов шагом двинулись по главной улице Пидмонта.

Бертон и Стоун прибыли в Пидмонт спустя двенадцать часов после первого подтвержденного контакта человечества со штаммом «Андромеда». Несколько недель спустя, во время опроса членов команды, они оба с мельчайшими подробностями описали все, что с ними произошло.

Утреннее солнце, отбрасывающее длинные тени на припорошенную снегом землю, пока еще не разогрело воздух. Было холодно и безрадостно. С места высадки в обе стороны от ученых вдоль улицы уходили серые обветшалые деревянные дома. Первым делом они заметили окружающую их тишину. Если не считать легкого ветерка, слабо завывавшего в пустых домах, стояла мертвая тишина. Повсюду лежали трупы с удивленным выражением лица.

Но ни единого звука – ни успокаивающего шума проезжающих автомобилей, ни лая собак, ни детских криков.

Тишина.

Мужчины обменялись взглядами, в которых читалась затаенная боль. Они понимали, сколько им еще предстоит сделать. В этом городе произошла какая-то катастрофа, и они были обязаны понять, что именно здесь случилось. Но они не видели никаких зацепок и не имели ни малейшего понятия, от чего отталкиваться.

На самом деле знали они немного: во‑первых, судя по всему, все началось с приземления «Скупа‑7», а во‑вторых, смерть настигла жителей Пидмонта почти с молниеносной быстротой. Если болезнь и была связана со спутником, то ни с чем подобным человечество за всю историю медицины ранее не сталкивалось.

Они долгое время стояли на улице, не проронив ни звука, и просто осматривались по сторонам, ощущая, как ветер треплет их огромные костюмы. Наконец Стоун прервал молчание:

– Почему все на улице? Если болезнь поразила их ночью, то большинство должно было находиться в своих домах.

– Еще почти все в пижамах. Прошлой ночью было холодно. Они должны были хотя бы накинуть куртку или плащ, чтобы не замерзнуть.

– Торопились?

– Но куда? – спросил Бертон.

– Посмотреть на что-то, – Стоун только беспомощно пожал плечами.

Бертон наклонился над ближайшим трупом.

– Странно. Смотрите, как он сжимает рукой грудь. Другие тоже лежат в такой позе.

Осмотрев тела, Стоун заметил, что действительно некоторые просто приложили руки к грудной клетке, а кое-кто словно пытался почесать себе грудь.

– Они не чувствовали боли, – заметил Стоун. – Все выглядят безмятежно.

– Удивительно, – кивнул Бертон. – Что-то поразило их прямо посреди дороги, но держатся они за грудную клетку.

– Острый коронарный синдром?

– Сомневаюсь. Острая внезапная смерть вызывает сильный болевой синдром. Как и в случае с тромбоэмболией легочной артерии.

– Если все произошло быстро, они могли и не успеть прочувствовать боль.

– Возможно. Но почему-то мне кажется, что эти люди умерли безболезненно. А держались за грудь, потому что…

– Не могли дышать, – подхватил Стоун.

Бертон кивнул.

– Возможно, мы имеем дело с удушьем. Быстрое, безболезненное, почти мгновенное удушье. Однако тоже сомнительно. При удушье человек первым делом попытается расстегнуть одежду, особенно в области шеи и груди. Посмотрите, тот мужчина даже не притронулся к галстуку, а там женщина с туго застегнутым воротником.

Бертон постепенно оправился от потрясения и начал ясно мыслить. Они подошли к фургону, стоявшему посреди улицы, его фары все еще слабо светились. Стоун протянул руку, чтобы их выключить. Он оттолкнул от руля окоченевшее тело водителя и прочел имя на нагрудном кармане куртки.

«Шон».

Солдата, сидевшего на заднем сиденье, звали Крейн. У обоих уже началось трупное окоченение. Стоун кивнул на оборудование внутри фургона.

– Еще работает?

– Наверное.

– Тогда давайте найдем спутник. Это наша первоочередная задача. А позже обдумаем, как…

И вдруг замолчал. Он не отрывал взгляда от Шона, который, очевидно, упал лицом на руль в момент смерти. На разбитом носу виднелся крупный дугообразный разрез.

– Не понимаю.

– Что именно? – уточнил Бертон.

– Рана. Смотрите.

– Чистая. Даже чересчур чистая. Никаких признаков кровотечения…

И тут до него дошло. Он попытался было провести рукой по своему затылку, но наткнулся на пластиковый шлем.

– Такой порез на лице – порванные капилляры, раздробленная кость – да тут все должно быть залито кровью.

– Должно быть, – подтвердил Стоун. – Именно. Взгляните на остальные тела. Ни капли крови даже там, где трупы уже поклевали стервятники.

Бертон в изумлении огляделся. Ни на одном из тел не было видно ни капли крови. Как они раньше этого не заметили?

– Возможно, проявление болезни…

– Да, – сказал Стоун. – Возможно.

Он хмыкнул и вытащил окоченевшее тело Шона из фургона.

– Давайте найдем чертов спутник. А то все это начинает меня угнетать.

Бертон зашел в фургон через заднюю дверь и вытащил Крейна, затем вновь забрался внутрь. Стоун тем временем пытался включить зажигание. Двигатель вяло зашумел, но так и не завелся. Стоун предпринял еще несколько попыток, после чего сдался.

– Не понимаю. Аккумулятор сел, но все равно должно было хватить…

– А как же бензин?

Последовала короткая пауза, после чего Стоун громко выругался. Бертон с улыбкой вышел из фургона, и они вместе направились к заправочной станции. Там они нашли ведро и залили в него бензин, потратив еще несколько минут на что, чтобы разобраться, как работает колонка. Затем вернулись к фургону, залили полный бак, и Стоун повернул ключ зажигания.

Двигатель чихнул и зашумел. Стоун ухмыльнулся:

– Поехали.

Бертон залез внутрь, включил оборудование, и антенна заработала. Он услышал слабый писк сигнала от спутника.

– Сигнал слабый, но спутник где-то поблизости. Как будто слева от нас.

Фургон с легким шумом пришел в движение, и они поехали вперед, стараясь не задевать трупы. Писк тем временем усилился. Они проехали мимо заправочной станции и универмага. Вдруг писк почти исчез.

– Проехали. Поворачивайте.

Стоун не сразу обнаружил задний ход в коробке передач, после чего они повернули назад, отслеживая интенсивность звука. Они сумели определить примерный источник сигнала только спустя пятнадцать минут.

Наконец они остановились перед одноэтажным деревянным домом почти на окраине города. На ветру поскрипывала табличка с надписью: «Доктор Алан Бенедикт».

– Следовало догадаться, что они отнесут его к доктору.

Ученые вышли из фургона и направились к дому. Входная дверь была открыта и тоже слегка хлопала на ветру. Они вошли внутрь и, так как в гостиной никого не было, двинулись направо.

Там они и обнаружили Бенедикта: он сидел за столом, заваленном раскрытыми учебниками. Это был полноватый седой мужчина. Вдоль стены на полках стояли бутылки, шприцы, фотографии семьи и людей в военной форме. На одной фотокарточке была изображена группа ухмыляющихся солдат и нацарапано: «Бенни от парней из 87 полка. Анцио».

Сам же Бенедикт незрячим взглядом смотрел в угол комнаты. Выглядел он спокойно.

– Ну, – произнес Бертон. – Бенедикт, например, наружу не вышел…

И тут они заметили спутник.

Гладкий полированный «Скуп‑7», почти метр высотой, стоял в вертикальном положении, его обожженные края потрескались при падении. Его внутренности довольно грубо вскрыли, по-видимому с помощью плоскогубцев и долота, лежащих на полу рядом с капсулой.

– Паршивец его вскрыл, – простонал Стоун. – Глупый ты сукин сын.

– Откуда ему было знать?

– Стоило спросить хоть кого-нибудь, – и Стоун вздохнул. – Зато теперь знает. А с ним еще сорок девять человек.

Он нагнулся и закрыл зияющий треугольный люк.

– Где контейнер?

Бертон достал сложенный пластиковый мешок и открыл его. Туда они и положили спутник, после чего плотно закрыли.

– Надеюсь, там что-нибудь осталось, – сказал Бертон.

– А я в каком-то смысле надеюсь, что нет, – тихо ответил Стоун.

Они повернулись к Бенедикту. Стоун подошел и встряхнул тело, отчего оно сразу же упало на пол.

Бертон взглянул на его локти и сразу воодушевился.

– Давайте, помогите мне, – попросил он Стоуна.

– Как?

– Разденем его.

– Но зачем?

– Нужно проверить синюшность.

– Для чего? – не унимался Стоун.

– Потерпите, – Бертон уже начал расстегивать рубашку и брюки Бенедикта. Они работали молча, пока наконец не раздели доктора догола.

– Вот, – воскликнул Бертон, отступая от тела.

– Чтоб меня, – не выдержал Стоун.

На теле не было никаких следов трупных изменений. Обычно после смерти кровь под действием силы тяжести оттекает вниз. У умершего в кровати человека вся спина будет фиолетового цвета. Но у Бенедикта, скончавшегося в сидячем положении, кровь должна была скопиться в области ягодиц и бедер.

Или локтей, которыми он опирался на подлокотники кресла.

– Какая странная находка, – сказал Бертон. Он огляделся и вытащил небольшой скальпель из маленького автоклава. Затем осторожно, чтобы не повредить герметичный костюм, приладил лезвие и повернулся к телу.

– Попробуем самую крупную поверхностную артерию и вену.

– Которую?

– Лучевую, на запястье.

Бертон осторожно провел лезвием по коже внутренней части запястья сразу за большим пальцем. Отрезанный кусочек кожи отошел от совершенно бескровной раны, обнажив жировую и подкожную клетчатку. Крови не было.

– Поразительно.

Он надрезал еще глубже. Никакой крови. Внезапно он прорезал сосуд, из которого на пол выпал темно-красный сгусток.

– Черт! – вновь вырвалось у Стоуна.

– Твердый сгусток.

– Неудивительно, что люди не истекали кровью.

– Помогите мне его перевернуть, – попросил Бертон. Они положили труп на спину, и патологоанатом сделал глубокий надрез в медиальной части бедра, разрезав бедренную артерию и вену. И вновь – никакого кровотечения. Он добрался до артерии толщиной с человеческий палец, но обнаружил там только плотную красноватую массу.

– Невероятно.

Следующий разрез он сделал на груди и обнажил ребра. Он обыскал кабинет доктора в поисках остеотома или хотя бы очень острого ножа, но пришлось остановить свой выбор на долоте, которым вскрыли капсулу. С помощью инструмента он сломал несколько ребер, чтобы обнажить легкие и сердце. Ни капли крови.

Бертон глубоко вдохнул, затем разрезал левый желудочек сердца.

Внутренности были наполнены красной губчатой тканью, но крови внутри не было.

– Твердый сгусток, – выдохнул он. – Однозначно.

– Есть идеи, почему это произошло? – спросил Стоун.

– Что могло поразить всю сосудистую систему? Пять литров крови? Понятия не имею.

Бертон тяжело опустился в кресло доктора и уставился на только что вскрытое тело.

– Я никогда не слышал о подобном. Существует так называемый ДВС-синдром, но встречается он крайне редко.

– Может ли подобное вызвать какой-нибудь токсин?

– Теоретически может. Но на Земле такого не сущес…

Он умолк.

– Да, – произнес Стоун. – К чему я и веду.

Он поднял «Скуп‑7» и отнес его к фургону, затем вернулся в дом.

– Обыщем дома.

– Начиная с этого?

– Сойдет, – сказал Стоун.

Тело миссис Бенедикт нашел Стоун. Эта симпатичная женщина средних лет сидела в кресле с книгой на коленях. Казалось, она вот-вот перевернет следующую страницу. Бертон быстро осмотрел ее, затем его позвал Стоун.

Он прошел в другой конец дома. Стоун стоял в маленькой спальне, склонившись над телом мальчика-подростка, лежавшего на кровати. Судя по всему, это была его комната: на стенах висели психоделические плакаты, а на полке сбоку красовались модели самолетов.

Мальчик лежал на спине и пустыми открытыми глазами смотрел на потолок. Рот тоже был открыт. В одной руке он держал пустой тюбик из-под клеящего вещества для моделей. На кровати были разбросаны пустые бутылки из-под краски, растворителя и скипидара.

Стоун пододвинулся:

– Взгляните.

Бертон заглянул ребенку в рот, просунул внутрь палец и коснулся уже затвердевшей массы.

– Боже мой, – пробормотал он.

– Это заняло немало времени, – Стоун нахмурился. – Мы явно упростили ситуацию. Не все умерли мгновенно. Некоторые скончались у себя дома, некоторые вышли на улицу. А этот мальчик…

Он покачал головой.

– Проверим другие дома.

На пути к выходу Бертон снова заглянул в кабинет врача. Обескровленные запястье, нога, обнаженная грудь выглядели дико и как-то не по-человечески. Как будто кровотечение могло считаться признаком человечности.

«Может, так оно и есть, – подумал он. – Может, и так. Возможно, наша способность истекать кровью и делает нас людьми».

Для Стоуна Пидмонт был загадкой, которая требовала ее раскрыть. Он был убежден, что город расскажет все о природе болезни, ее течении и последствиях. Ему оставалось только правильно собрать анамнез.

Однако пока все собранные ими данные только вводили в заблуждение.

В следующем доме они обнаружили семью из трех человек за обеденным столом. Мужчина с женой и маленькой дочкой выглядели расслабленными и счастливыми. Они даже не отодвинули стулья от стола и застыли во времени, улыбаясь друг другу через тарелки с уже начинающей портиться едой, в которой копошились мухи. Стоун напомнил себе не забыть про жужжащих мух.

Пожилая морщинистая женщина с седыми волосами мягко улыбалась, покачиваясь на веревке, привязанной к потолочной балке. Веревка под ее весом слегка поскрипывала.

Внизу лежал конверт, на котором аккуратным неторопливым почерком было выведено: «Тем, кого это касается».

Стоун прочитал письмо вслух. Там было написано: «Судный день близится. Разверзнутся земля и вода, и человечеству придет конец. Да помилует Бог мою душу и души тех, кто проявил ко мне милосердие. А остальных – к черту. Аминь».

Бертон выслушал его и сказал:

– Сумасшедшая старуха. Старческое слабоумие. Она увидела, что все кругом умирают, и сошла с ума.

– И покончила с собой?

– Судя по всему, да.

– А не странноватый ли способ для самоубийства?

– Ребенок тоже выбрал далеко не легкий путь, – заметил Бертон.

Стоун только кивнул в ответ.

Рой О. Томпсон проживал один. Судя по засаленному комбинезону, решили они, он работал на бензоколонке. Рой наполнил ванну водой, затем опустился на колени, сунул голову в воду и держал ее там, пока не захлебнулся. Тело уже окоченело, голова так и осталась в воде. Вокруг никого не было, как не было видно и признаков борьбы.

– Невозможно, – произнес Стоун. – Так с собой точно никто не кончает.

Лидия Эверетт, городская швея, вышла на задний дворик, села в кресло, облила себя бензином и чиркнула спичкой. Рядом с останками ее тела ученые нашли обгоревшую канистру с бензином.

Уильям Арнольд, мужчина лет шестидесяти, неподвижно сидел в кресле в гостиной в форме времен Первой мировой войны. На войне он дослужился до звания капитана и вновь, хоть и ненадолго, стал капитаном, прежде чем выстрелил себе в правый висок из кольта 45-го калибра. В комнате не было крови, старик выглядел до ужаса нелепо с чистой, сухой дыркой в голове.

Левой рукой он держал магнитофон. Бертон вопросительно взглянул на Стоуна и включил запись.

Они услышали дрожащий раздраженный голос:

«А вы совсем не торопились. Но я все равно рад, что вы наконец-то прибыли. Нам нужно подкрепление. Ох и дали же нам гансы жару. Прошлой ночью мы пытались взять высоту и потеряли около сорока процентов личного состава. Двое наших офицеров уже кормят червей. Жаль, с нами нет Гэри Купера. Нам нужны люди вроде него. На таких людях и строилась Америка. Над нами кружат эти великаны на летающих тарелках, они нас сжигают, травят газом. Мои люди умирают, ведь у нас нет противогазов. Нет и не было. Но я не собираюсь безропотно ждать конца, я сделаю все по чести. Жаль, у меня всего одна жизнь, которую я могу отдать за свою Родину».

Запись продолжалась, но старик больше ничего не говорил.

Бертон выключил магнитофон.

– Сумасшедший. Он совсем обезумел.

Стоун кивнул.

– Некоторые умерли мгновенно, а остальные… сошли с ума.

– И мы опять возвращаемся к главному вопросу. Почему? В чем разница?

– Возможно, у кого-то есть иммунитет, – предположил Бертон. – Некоторые более восприимчивы, чем другие. У тех есть хоть кратковременный иммунитет.

– Кстати, – вспомнил Стоун. – На снимках с истребителя мы заметили одного мужчину. Он был одет во все белое.

– Считаете, что он еще жив?

– Теперь задаюсь этим вопросом. Если некоторые люди живут достаточно долго, чтобы успеть записать себя на пленку или покончить жизнь самоубийством, то возникает вопрос, не выжил ли еще кто-нибудь?

Именно в этот момент они услышали плач.

Сначала им показалось, что это зашумел ветер, такой тонкий и слабый, но стоило им прислушаться, как они с изумлением поняли, что это действительно был детский плач. Ребенок не умолкал, прерывая свои рыдания только отрывистым покашливанием.

Они выбежали на улицу.

Плач был слабым, и они никак не могли понять, откуда он доносится. Они побежали вдоль улицы, и, казалось, звук усилился, что их подстегнуло.

А затем он вдруг исчез.

Ученые остановились, пытаясь отдышаться, грудь ходила ходуном. Они стояли посреди безлюдной улицы и смотрели друг на друга.

– Теперь и мы сходим с ума? – спросил Бертон.

– Нет, – ответил Стоун. – Мы же оба его слышали.

Они ждали. Несколько минут не доносилось ни единого звука. Бертон осмотрел улицу, близлежащие дома, фургон, припаркованный на другом конце улицы перед домом доктора Бенедикта.

Плач вдруг снова раздался, на этот раз он звучал куда громче и как будто… разочарованно?

Они вновь побежали.

Неподалеку от них по правую сторону стояло два дома. Снаружи на тротуаре лежали мужчина и женщина, державшиеся за грудь. Ученые пробежали мимо них в дом. Плач стал еще громче, он заполнил собой все пустые комнаты.

Они поспешили наверх и забежали в спальню. Внутри они обнаружили большую незастеленную двуспальную кровать, комод, зеркало, шкаф.

И небольшую детскую кроватку.

Они наклонились, чтобы стянуть одеяльце с крохотного, краснолицего и крайне несчастного младенца. Ребенок тут же прекратил рыдать, рассматривая их лица в пластиковых шлемах.

И вновь залился слезами.

– Черт, мы его напугали, – сказал Бертон. – Бедняга.

Он осторожно поднял ребенка и покачал на руках. Тот даже не думал замолкать. Он широко разевал свой беззубый ротик, на щеках стоял румянец, а на лбу выступили вены.

– Он, наверное, голоден.

Стоун нахмурился.

– Совсем кроха. Не больше пары месяцев. Мальчик или девочка?

Бертон развернул одеяло и проверил подгузник.

– Парень. Ему пора сменить подгузник. И накормить.

Он окинул комнату взглядом.

– Наверное, на кухне есть…

– Нет, – прервал его Стоун. – Кормить не будем.

– Почему?

– Мы ничего ему не дадим, пока не выберемся из города. Может, все отравились едой? А те, кто какое-то время еще оставались живы, в последний раз ели давно? Может, что-то защитило ребенка из его еды? А может… – Он задумался. – Что бы то ни было, рисковать нельзя. Следует подождать и доставить его туда, где мы можем все проконтролировать.

Бертон вздохнул. Он понимал, что Стоун прав, но ведь ребенка не кормили минимум двенадцать часов. Неудивительно, что он так ревел.

Стоун продолжил:

– Это крайне важно. Это серьезный прорыв, и мы должны его защитить. Нужно немедленно вернуться.

– Но мы еще не закончили полный подсчет погибших.

Стоун покачал головой:

– Теперь это уже не важно. Мы нашли нечто более ценное, чем могли представить. Мы нашли выжившего.

Младенец на мгновение прекратил рыдать, сунул палец в рот и вопросительно уставился на Бертона. Затем, удостоверившись, что еды от них не дождаться, вновь закатил истерику.

– Жаль, он не может рассказать, что здесь произошло, – вздохнул Бертон.

– А я надеюсь, что он нам очень поможет, – ответил Стоун.

Они припарковали фургон в центре главной улицы, под парящим вертолетом, и дали ему знак снижаться. Бертон держал в руках младенца, а Стоун – спутник.

«Странные трофеи из странного города», – вдруг подумал Стоун.

Ребенок успокоился; по всей видимости, он уже устал плакать и теперь тревожно спал, время от времени всхлипывая.

Вертолет снизился, подняв в воздух вихрь пыли. Бертон обернул лицо ребенка одеялом, чтобы защитить его. Сверху опустилась лестница, и он с трудом на нее забрался.

Стоун ожидал на земле в самом центре вихря, держа в руках капсулу.

Неожиданно он осознал, что стоит тут не один. Он обернулся и увидел позади себя мужчину.

На него смотрел босоногий старик с тонкими седыми волосами и морщинистым измученным лицом. На нем была ночная рубашка, вся грязная от пыли. Он споткнулся и направился в сторону Стоуна. Его грудь под ночной рубашкой вздымалась от напряжения.

– Вы кто? – спросил Стоун, хотя уже понял, что это был тот мужчина со снимков.

– Ты… – прохрипел мужчина. – Это ты… сделал?..

– Как вас зовут?

– Не убивай… я не такой, как другие…

Он дрожал от страха, глядя на Стоуна в пластиковом костюме. Тот подумал: «Видимо, мы и его напугали своим видом. Наверное, выглядим как пришельцы с Марса или другого мира».

– Не делай мне больно…

– Мы не причиним вам вреда. Как вас зовут?

– Джексон. Питер Джексон. Пожалуйста, не трогайте меня.

Он махнул рукой на тела.

– Я не такой, как остальные…

– Мы не причиним вам вреда, – повторил Стоун.

– Ты всех убил.

– Нет, это не мы.

– Они все мертвы.

– Мы с этим никак не связаны…

– Лжец! – вдруг закричал старик, широко распахнув глаза. – Ты лжешь. Ты не человек. Ты всего лишь им притворяешься. Ты же знаешь, что я болен. Знаешь, что можешь передо мной притворяться. Я болен. Я истекаю кровью. Я… же… я…

Он содрогнулся, после чего согнулся пополам, схватившись за живот и морщась от боли.

– С вами все в порядке?

Старик упал на землю. Он тяжело задышал, кожа побледнела, на лице выступил пот.

– Живот, – выдохнул он. – Мой желудок.

А затем его вырвало. Рвота была обильной, темно-красной и в прожилках крови.

– Мистер Джексон…

Но мужчина уже не отвечал, он упал на спину, глаза были закрыты. На долю секунды Стоун было решил, что он умер, но сразу заметил, как он очень медленно, но все же дышит.

Тем временем спустился Бертон.

– Кто это?

– Тот мужчина, которого мы видели на снимках. Помогите его поднять.

– Он жив?

– Пока что.

– Будь я проклят, – сказал Бертон.

Они подняли бессознательное тело Питера Джексона с помощью лебедки, а затем вновь спустили ее, чтобы на этот раз поднять спутник. После этого уже поднялись сами.

Костюмы они снимать не стали, а подключили второй кислородный баллон, чтобы продержаться еще два часа, пока они долетят до штаб-квартиры «Лесного пожара».

Пилот установил радиосвязь с базой Ванденберг, чтобы Стоун отчитался майору Менчику.

– Узнали что-нибудь?

– Все в городе мертвы. Довольно необычный процесс, но у нас есть несколько гипотез.

– Осторожнее, – предупредил Менчик. – Это открытый канал.

– Знаю. Запускайте семь-двенадцать.

– Постараюсь. Прямо сейчас?

– Да.

– Спутник у вас?

– Да.

– Отлично, – сказал Менчик. – Сейчас распоряжусь.

Директива 7–12 – документ программы «Лесной пожар», в котором был прописан порядок действий на случай возникновения биологической чрезвычайной ситуации. Согласно данной директиве, место взаимодействия земной экосистемы и внеземных организмов требовалось выжечь ядерным ударом ограниченной мощности. Кодовое название операции – «Прижигание» – объясняло необходимость «прижечь» и уничтожить инфекцию, тем самым предотвратив ее дальнейшее распространение.

Операция «Прижигание» была единственным пунктом программы, которую очень долгое время согласовывали со всеми возможными органами: президентом, Госдепартаментом, Министерством обороны и Комиссией по атомной энергии. Последняя, и без того негодующая по поводу передачи ядерного оружия в лабораторию «Лесного пожара», категорически отказывалась давать добро, а Госдепартамент и Министерство обороны вели к тому, что ядерный взрыв, как ни крути, повлечет за собой серьезные международные последствия.

В итоге президент утвердил директиву, но настоял на том, что окончательное решение о взрыве бомбы остается за ним. Стоуна подобный вердикт не устроил, но выбора у него не было. Президента вынуждали полностью отказаться от этой идеи, и это решение он принял только после длительных споров. Кроме того, он держал в уме выводы ученых Гудзоновского института.

Институту поручили рассмотреть возможные последствия операции «Прижигание». В их отчете указаны четыре возможные ситуации (сценария), при которых президенту, предположительно, придется дать согласие на запуск операции. Ниже представлены данные сценарии по степени серьезности:

1. Спутник или пилотируемый космический аппарат приземлился в ненаселенном районе США. В данном случае возможно замять дело без особого шума и свести к минимуму жертвы среди населения. Русских можно неофициально проинформировать о причинах нарушения Московского договора 1963 года, запрещающего официальные ядерные испытания.

2. Спутник или пилотируемый космический аппарат приземлился в одном из крупных американских городов (например, Чикаго). Последствия: огромные разрушения и значительные жертвы среди населения. Серьезные внутренние и менее серьезные международные разбирательства.

3. Спутник или пилотируемый космический аппарат приземлился в одном из крупных городов нейтральной страны (например, Дели). Операция «Прижигание» приведет к американскому вмешательству с применением ядерного оружия для предотвращения дальнейшего распространения болезни. Дальнейшие сценарии после уничтожения Дели включают в себя семнадцать возможных последствий американо-советских политических взаимоотношений. Двенадцать из них заканчиваются термоядерной войной.

4. Спутник или пилотируемый космический аппарат приземлился в одном из крупных советских городов (например, Сталинград). Согласно первоначальным протоколам операции «Прижигание» Соединенные Штаты обязаны оповестить власти Советского Союза о произошедшем и посоветовать русским самим разрушить город. Согласно сценариям Гудзоновского института данная ситуация может привести к шести возможным вариантам развития американо-советских отношений, и все шесть заканчивались войной. В связи с этим властям Соединенных Штатов было рекомендовано отрицать свою причастность к данным событиям, если спутник приземлится на территории Советского Союза или стран Восточного блока. Подобное заключение было основано на том, что эпидемия в России унесет жизни от двух до пяти миллионов человек, в то время как общие потери Советов и Америки от ядерных ударов составят более двухсот пятидесяти миллионов человек.

На основании данного отчета президент и его советники пришли к выводу, что контроль над операцией «Прижигание» и ответственность за ее последствия следует оставить в руках политиков, а не ученых. Однако, разумеется, никто не мог представить всех возможных последствий подобного заключения.

Как бы то ни было, Вашингтон принял решение по запросу Менчика в течение часа. Мотивы решения президента остались неясны, но суть была проста.

Президент отложил применение директивы 7–12 на срок от 24 до 48 часов. Вместо этого он вызвал Национальную гвардию и приказал оцепить территорию вокруг Пидмонта в радиусе 160 километров. И стал ждать.

Доктор Марк Уильям Холл, с трудом устроившийся на тесном заднем сиденье истребителя Ф‑104, пытался удержать в руках выданную ему Ливиттом документацию по проекту «Скуп» – тяжелую толстую кипу бумаг в серой папке. Холлу, на которого к тому же нацепили огромную кислородную маску, приказали ознакомиться с данными во время полета, но в тесной кабине истребителя ему самому едва хватало свободного места, что уж говорить про какие-либо манипуляции с огромной папкой.

И все же Холл что-то разобрал.

На титульной странице трафаретом было выведено название: «ЛЕСНОЙ ПОЖАР», а под ним виднелось зловещее примечание:

Холл даже присвистнул, когда прочитал заглавие.

– Не обращайте внимания, – сказал ему Ливитт.

– Они нас просто запугивают?

– Если бы, – ответил Ливитт. – Если информация попадет в руки постороннего человека, поминай его как звали.

– Отлично.

– Разберетесь почему, когда прочитаете.

Полет длился чуть более полутора часов и проходил в полнейшей, а оттого жуткой тишине. Истребитель летел со скоростью, в 1,8 раза превышающей скорость звука. Холл пролистал большую часть страниц: прочитать документ полностью не представлялось возможным. Большую часть 274 страниц составляли перекрестные ссылки и условные сокращения, в которых он ничего не понимал. Оценить полный масштаб бедствия можно было уже по первой странице:

На второй странице были перечислены основные параметры системы, прописанные первоначальной командой «Лесной пожар». Самая важная концепция данного комплекса заключалась в использовании однотипных уходящих под землю уровней, каждый из которых более стерилен, чем предыдущий.

Далее Холл выяснил, что на первом уровне, так называемом верхнем этаже, расположен огромный вычислительный комплекс для анализа данных, который обслуживает все остальные уровни в режиме разделения времени. Вполне целесообразно, ведь при решении различных задач реальное время по сравнению со временем машинным не имеет особого значения, а машина способна обрабатывать сразу несколько поставленных задач.

Он пролистывал оставшуюся часть документа в поисках заинтересовавшей его «Теории решающего голоса», когда наткнулся на довольно необычную страницу.

Холл нахмурился, гадая, что означают эти слова, когда пилот подал голос:

– Доктор Холл?

– Да?

– Мы только что пролетели последний контрольно-пропускной пункт, сэр. Приземлимся через четыре минуты.

– Ладно, – Холл выдержал паузу. – А где именно, не подскажете?

– Ну, – ответил пилот. – Флэтрок, Невада.

– Понятно.

Спустя пару минут пилот выпустил закрылки, и истребитель с протяжным свистом приступил к снижению.

Невада идеально подходила для целей проекта «Лесной пожар». Невада, также известная как Серебряный штат, занимает седьмое место по размеру, но всего лишь сорок девятое по численности населения. Невада может похвастаться наименьшей плотностью населения после Аляски. А если принять во внимание, что 85 % всего населения штата (440 тысяч человек) проживают в Лас-Вегасе, Рино и Карсон-Сити, то плотность 3 человека на 1 кв. км более чем устраивала руководителей проекта «Лесной пожар».

Наряду со знаменитой атомной станцией в Винтон-Флэтс в Неваде расположены Испытательная станция сверхэнергии в Мартиндейле и база ВВС США Медиватор неподалеку от Лос-Гадоса. Данные объекты расположены в южном треугольнике штата, поскольку были созданы еще до того, как Лас-Вегас начал принимать по двадцать миллионов посетителей в год. В дальнейшем новые правительственные исследовательские станции начали строить на северо-западе Невады, который до сих пор можно считать необитаемым. Согласно секретным данным Пентагона, там находятся пять новых объектов, но что именно там происходит, до сих пор никому не известно.

Истребитель приземлился после полудня, когда солнце, ярко сияющее на голубом безоблачном небе, уже вовсю палило. Даже асфальт, казалось, плавился под воздействием жары и таял под ногами Холла, который прошел по взлетно-посадочной полосе от истребителя до крохотного ангара. Едва ли не увязая в толще асфальта, Холл подумал, что аэродром, наверное, обычно используют в ночное время, когда поверхность остывает.

Внутри ангара громко шумели два огромных кондиционера. Обстановка была скудной: в углу стоял карточный столик, за которым два пилота коротали время за игрой в покер и чашечкой кофе. Охранник с оружием наперевес разговаривал по телефону в углу. На вошедшего Холла он не обратил никакого внимания.

Рядом с телефоном Холл заметил кофеварку, и они вместе с пилотом налили себе по чашке. Холл попробовал напиток и спросил:

– А рядом никаких городов нет? Я ничего не заметил, когда мы снижались.

– Не знаю, сэр.

– Бывали здесь раньше?

– Нет, сэр. Этот аэродром расположен вдали от основных маршрутов.

– Тогда для чего его здесь поставили?

В этот момент его окликнул Ливитт. Бактериолог провел Холла в дальний угол ангара, откуда они вновь вышли на солнцепек и направились к голубому седану. Никаких опознавательных знаков на машине, как и водителя, не было. Ливитт сел за руль и жестом пригласил Холла садиться внутрь.

– Не очень нас теперь ценят, – заметил Холл, когда Ливитт завел двигатель.

– Еще как ценят. Но мы стараемся использовать как можно меньше обслуживающего персонала, а без водителей вполне можно обойтись. Чем меньше языков, тем лучше.

Они поехали по пустынной холмистой местности. Вдали виднелись голубые горы, мерцающие на пустынном зное. Дорога была ухабистой и пыльной. Казалось, ее забросили много лет назад.

Холл высказал свои мысли вслух.

– Вы заблуждаетесь, – ответил ему Ливитт. – Славно мы постарались? Угрохали на эту дорогу не меньше пяти тысяч долларов.

– Зачем?

– Избавлялись от следов трактора, – он пожал плечами. – Здесь сновало столько тяжелой техники, что мы решили избавиться от следов, чтобы никто не задавался вопросами.

– Кстати про осторожность, – сказал Холл после небольшой паузы. – Я изучил документы и хотел уточнить про устройство самоуничтожения.

– А что с ним?

– Оно действительно существует?

– Оно действительно существует.

Установка данного устройства стоила руководителям «Лесного пожара» больших усилий. Стоун с коллегами требовали оставить им контроль над принятием решения о запуске или отмене взрыва, чему всеми силами противились Комиссия по атомной энергии и органы исполнительной власти. До этого момента все атомные устройства контролировались напрямую правительством. Стоун утверждал, что в случае утечки опасных веществ в лаборатории они могут не успеть проконсультироваться с Вашингтоном и получить добро президента о запуске самоуничтожения. Президент долго сопротивлялся, прежде чем согласился с его доводами.

– Я прочитал, что это устройство каким-то образом связано с гипотезой решающего голоса.

– Ага.

– Но как? Страницу с описанием из моей папки почему-то изъяли.

– Знаю, – ответил Ливитт. – Обсудим это позже.

Машина наконец свернула с ухабистой дороги на грунтовую, подняв за собой огромное облако пыли. Несмотря на жару, они были вынуждены закрыть окна. Холл закурил.

– Это будет ваша последняя сигарета, – предупредил Ливитт.

– Знаю. Дайте насладиться.

Они проехали табличку с надписью «ВХОД ВОСПРЕЩЕН. ГОСУДАРСТВЕННАЯ СОБСТВЕННОСТЬ», но кругом не было видно ни забора, ни охраны, ни собак – только потрепанный ржавый знак.

– Отличные у вас меры безопасности, – съязвил Холл.

– Мы стараемся не вызывать подозрений. А меры безопасности куда лучше, чем вам кажется.

Они тряслись по пыльной дороге еще полтора километра, затем объехали холм, за которым внезапно обнаружился огромный круговой участок земли диаметром примерно сто метров. Его окружал прочный трехметровый забор, обвешанный колючей проволокой. Внутри Холл заметил деревянный домик и кукурузное поле.

– Кукуруза?

– Хитроумно же, – ответил Ливитт.

Они подъехали к воротам. Навстречу им вышел жующий бутерброд мужчина в комбинезоне и футболке и запустил их внутрь. Он подмигнул, улыбнулся и помахал им, не прекращая жевать. Табличка у ворот гласила:

Ливитт въехал и припарковался у дома. Он оставил ключи в замке зажигания и вышел, Холл – за ним.

– Что теперь? – спросил он.

– Идем внутрь.

Они вошли в здание и сразу попали в небольшую комнату. За ветхим столом сидел мужчина в ковбойской шляпе, клетчатой спортивной рубашке и галстуке. Он читал газету и тоже жевал свой обед. Наконец он поднял на них взгляд и поздоровался с приятной улыбкой:

– Денька доброго.

– Здравствуйте.

– Чем могу помочь, ребята?

– Просто мимо проезжали, – ответил Ливитт. – Едем в Рим.

– А время не подскажете? – спросил мужчина.

– Мои часы остановились еще вчера.

– Обида какая.

– Наверное, из-за жары.

Они закончили ритуал, мужчина снова кивнул. Ливитт и Холл прошли мимо него в прихожую, затем прямо по коридору. На дверях висели таблички с написанными от руки словами: «Инкубация саженцев», «Контроль влажности», «Анализ почвы». В здании находилось с полдесятка человек, все они работали в повседневной одежде, но явно были заняты.

– Это настоящая сельскохозяйственная ферма, – произнес Ливитт. – При необходимости тот мужчина за столом может провести экскурсию, рассказать про цели фермы и проводимые эксперименты. В основном они пытаются вывести сорт кукурузы, который мог бы расти в сухом солончаке.

– А где база «Лесного пожара»?

– Здесь, – Ливитт открыл дверь с надписью «Склад», за которой скрывалось маленькое помещение, уставленное граблями, мотыгами и поливочными шлангами.

– Прошу, – он пригласил внутрь и закрыл дверь. Вдруг Холл почувствовал, как пол опускается вниз вместе с граблями, шлангами и остальным оборудованием.

Спустя несколько мгновений они попали в пустую, современную на вид комнату, освещенную флуоресцентными лампами. Стены были выкрашены в красный цвет. В середине комнаты стояла прямоугольная коробка высотой человеку по пояс, которая наводила Холла на мысли о подиуме. Сверху коробку покрывало зеленое стекло.

– Подойдите к анализатору, – попросил Ливитт. – Положите руки ладонями вниз на стекло.

Холл сделал, как ему сказали, и почувствовал легкое покалывание в пальцах, после чего машина зажужжала.

– Отлично. Отойдите назад, – Ливитт сам положил руки на коробку и дождался звукового сигнала. – Теперь идем дальше. Вы упомянули меры безопасности. Я вам все покажу, прежде чем мы войдем внутрь.

Он кивнул на следующую дверь.

– Что это было?

– Анализатор отпечатков пальцев и ладоней, – ответил Ливитт. – Полностью автоматический. Считывает до десяти тысяч дерматографических линий, поэтому никогда не ошибается. В его базах данных хранятся записи отпечатков пальцев всех, кто допущен к работе в «Лесном пожаре».

Ливитт толкнул дверь.

Внутри Холл увидел еще одну дверь с надписью «ОХРАНА», которая тут же бесшумно открылась. Они зашли в затемненную комнату, в которой перед несколькими зелеными экранами сидел мужчина.

– Привет, Джон, – поздоровался Ливитт. – Как дела?

– Отлично, доктор Ливитт. Я видел, как вы вошли.

Ливитт представил Холла охраннику, который показал, как все устроено. На холмах над комплексом работали два хорошо замаскированных, но от этого не менее эффективных радара. В земле были закопаны датчики общего сопротивления, сигнализирующие о приближении животных весом свыше 45 килограмм. Этими датчиками была окружена вся база.

– Пока что мы еще ничего и никого не пропустили, – сказал мужчина. – А если и пропустим…

Он неопределенно пожал плечами и спросил у Ливитта:

– Покажем ему собак?

– Ага.

Они прошли в соседнюю комнату, в которой стоял сильный псиный дух и девять больших клеток. Внутри сидели самые крупные немецкие овчарки, которых Холл когда-либо видел в своей жизни.

Они залаяли на него, но не издали ни звука. Холл с удивлением смотрел, как они разевали пасти и лаяли, вытянув головы вперед.

Беззвучно.

– Это обученные армейские сторожевые собаки, – сообщил охранник. – Злобные, но их так натренировали. С ними без кожаной одежды и плотных перчаток не обойтись. Все после ларингоэктомии, поэтому вы их не слышите. Молчаливые и жестокие.

– Вы их когда-нибудь, кхм, в дело пускали? – спросил Холл.

– Нет, – ответил охранник. – К счастью, нет.

Далее они попали в маленькую комнату со шкафчиками. Холл нашел свой именной.

– Переодеваемся здесь, – сообщил Ливитт и кивнул на стопку розовой формы в углу. – Снимайте все свои вещи и надевайте эти.

Холл быстро переоделся в свободный комбинезон с молнией сбоку, после чего они вышли в коридор.

Вдруг раздался сигнал тревоги, двери резко закрылись, и где-то на потолке замигала белая лампа. Происходящее сбивало с толку, и только намного позже Холл вспомнил, что Ливитт пытался не смотреть на мигающий свет.

– Что-то не так, – сказал Ливитт. – Вы все сняли?

– Да, – ответил Холл.

– Кольца, часы, что-нибудь еще?

Холл осмотрел свои руки: он забыл про часы.

– Вернитесь и положите в свой шкафчик.

Холл так и поступил. Когда они вновь пошли по коридору, двери не закрылись, тревога не зазвучала.

– Тоже автоматика?

– Да, – ответил Ливитт. – Реагирует на любые посторонние предметы. Когда мы его устанавливали, волновались, что он будет включаться на стеклянные глаза, кардиостимуляторы, вставные зубы – да все что угодно. Но, к счастью, ни у кого из команды их нет.

– Пломбы?

– Мы запрограммировали аппарат не обращать внимания на пломбы.

– Как именно?

– Что-то связанное с конденсаторной емкостью, но я в этом не очень-то разбираюсь, – сказал Ливитт.

Они миновали табличку с надписью:

Холл заметил, что все стены были красного цвета, о чем сразу же сообщил Ливитту.

– Да, все уровни выкрашены в разные цвета. Уровень первый – красный, второй – желтый, третий – белый, четвертый – зеленый и пятый – синий.

– Цвета выбирали по какой-то определенной причине?

– Кажется, несколько лет назад руководство военно-морского флота проводило исследования по психологическому воздействию цветных средств. Мы применили результаты этих исследований.

Они подошли к пункту иммунизации. Дверь открылась, внутри скрывались три стеклянные кабинки.

– Садитесь внутрь одной из них, – попросил Ливитт.

– Тоже автоматика?

– Конечно.

Холл зашел в кабинку и закрыл за собой дверь. Внутри находились кресло и целая куча сложного оборудования. Перед креслом располагался телеэкран, на котором были изображены несколько точек.

– Присаживайтесь, – раздался безэмоциональный механический голос. – Присаживайтесь. Присаживайтесь.

Он сел в кресло.

– Посмотрите на экран перед вами. Устройтесь на диване так, чтобы все точки исчезли.

Холл посмотрел на экран: теперь он увидел, что точки воссоздают форму тела человека.

Стоило чуть подвинуться, и точки друг за другом исчезли.

– Очень хорошо, – продолжил голос. – Теперь продолжим. Назовите свое имя для записи. Сначала фамилия, затем имя.

– Марк Холл.

– Назовите свое имя для записи. Сначала фамилия, затем имя.

Одновременно на экране появилась надпись:

– Холл, Марк.

– Благодарим за сотрудничество, – сказал голос. – Пожалуйста, произнесите: «У Мэри был ягненок».

– Издеваетесь?

После паузы раздался слабый щелчок реле и цепей. На экране вновь появилась надпись:

– Пожалуйста, произнесите.

Чувствуя себя донельзя глупо, Холл продекламировал:

– У Мэри был ягненок, с руном белее снега, как нитка за иголкой, везде он шел за нею.

Еще одна пауза. Затем голос произнес:

– Благодарим за сотрудничество.

А на экране высветилось:

– Пожалуйста, слушайте внимательно, – продолжал механический голос. – На следующие вопросы вам нужно ответить «да» или «нет». Иные варианты ответа недопустимы. Ставили ли вы прививку от оспы в течение последних двенадцати месяцев?

– Да.

– От дифтерии?

– Да.

– От брюшного тифа и паратифа А и В?

– Да.

– От столбнячного анатоксина?

– Да.

– От желтой лихорадки?

– Да-да-да. Я все поставил.

– Пожалуйста, ответьте на вопрос. Недопустимые ответы впустую тратят драгоценное машинное время.

– Да, – сдался Холл. После вступления в команду «Лесной пожар» он прошел вакцинацию от всех возможных заболеваний, даже от чумы и холеры, которые нужно обновлять каждые полгода, и прививок гамма-глобулином от вирусной инфекции.

– Вы когда-нибудь болели туберкулезом или другой микобактериальной инфекцией, или у вас была положительная кожная проба на туберкулез?

– Нет.

– Вы когда-нибудь болели сифилисом или другим инфекционным заболеванием, вызванным трепонемами, или у вас был положительный серологический результат на сифилис?

– Нет.

– Вы болели грамположительной стрептококковой, стафилококковой или пневмококковой инфекцией за последний год?

– Нет.

– Любой грамотрицательной инфекцией, вызываемой гонококками, менингококками, протеем, псевдомонадами, сальмонеллами или шигеллой?

– Нет.

– Вы болели недавно или в прошлом грибковой инфекцией, такой как бластомикоз, гистоплазмоз или кокцидиомикоз, или у вас был положительная кожная проба на какое-нибудь грибковое заболевание?

– Нет.

– Вы болели недавно вирусной инфекцией, такой как полиомиелит, гепатит, мононуклеоз, эпидемический паротит, корь, ветряная оспа или герпес?

– Нет.

– У вас есть бородавки?

– Нет.

– У вас есть аллергия?

– Да, на пыльцу амброзии.

На экране появилась надпись:

И через мгновение:

– Пожалуйста, медленно повторите свой ответ для наших ячеек памяти.

Холл отчетливо произнес:

– Пыльца амброзии.

На экране сразу отобразились слова:

ПЫЛЬЦА АМБРОЗИИ

– У вас есть аллергия на белок? – продолжал голос.

– Нет.

– На этом опрос закончен. Пожалуйста, разденьтесь и вновь устройтесь в кресле согласно точкам на экране.

Холл так и сделал. Мгновение спустя появилась ультрафиолетовая лампа на длинном манипуляторе и устройство для сканирования. Он смотрел на экран, на котором постепенно появлялось компьютерное изображение его ноги.

– Сканирование на грибок, – объявил голос. Через несколько минут Холлу приказали лечь на живот, а затем на спину, после чего процесс полностью повторился.

– Сейчас мы измерим ваши физические параметры, – сказал голос. – Пожалуйста, во время проведения исследования лежите спокойно.

К его телу змейками потянулись различные провода, среди которых Холл различил около десяти проводов для записи электрокардиограммы и двадцать один – для электроэнцефалограммы. Другие закрепились на животе, руках и ногах.

– Пожалуйста, поднимите левую руку, – попросил голос.

Холл подчинился. Откуда-то сверху опустился механический манипулятор с электрическими глазками по обе стороны и осмотрел Холла.

– Положите руку на панель слева. Не двигайтесь. Введение иглы может сопровождаться ощущением легкого укола.

Он посмотрел на экран, на котором появилось цветное изображение его руки, вены были выделены зеленым. Судя по всему, аппарат использовал тепловое излучение для визуализации. Он собирался было высказать свое возмущение, как почувствовал легкий быстрый укол.

Он взглянул на руку: так и есть, они уже воткнули иглу.

– Теперь лежите спокойно. Расслабьтесь.

Оборудование гудело и гремело в течение пятнадцати секунд, затем все провода отлепились. Механический манипулятор наложил аккуратный пластырь на область внутривенного прокола.

– Исследование физических параметров завершено, – сообщил голос.

– Теперь-то я могу одеться?

– Пожалуйста, повернитесь правым плечом к экрану телевизора. Вам сделают пневматический укол.

Из стены появился пистолет с толстым тросом, прижался к коже его плеча и выстрелил. Раздалось шипение, за которым последовала кратковременная боль.

– Теперь можете одеваться, – разрешил голос. – Будьте внимательны, в течение нескольких часов вас может беспокоить головокружение. Вам провели ревакцинацию и поставили гамма-вакцину G. В случае, если вас будет беспокоить головокружение, присядьте. При появлении жалоб на тошноту, рвоту или лихорадку немедленно сообщите в вышестоящие инстанции. Вы поняли?

– Да.

– Выход справа от вас. Благодарим за сотрудничество. Запись окончена.

Холл с Ливиттом шли по длинному красному коридору. Рука после укола все еще побаливала.

– Какой аппарат, – сказал Холл. – Американская медицинская организация о нем знает?

– Какой такой аппарат? – спросил Ливитт.

На самом деле электронный анализатор тела был разработан компанией Sandeman Industries в 1965 году по заказу правительства США в рамках разработки устройства по мониторированию организма космонавтов. Правительство понимало: несмотря на огромную стоимость в 87 тысяч долларов, в будущем данный механизм сможет заменить человека-врача в качестве диагностического инструмента. Еще одним препятствием к широкому использованию были трудности в адаптации к работе с машиной как у врачей, так и пациентов. ЭАТ не планировали выпускать до 1971 года, и то лишь в самых крупных клиниках.

Холл вдруг заметил, что стены коридора как будто закругляются.

– А где мы сейчас находимся? – спросил он.

– На первом уровне. Слева от нас располагаются лаборатории, а справа – твердая порода.

Навстречу им вышли несколько работников в розовых комбинезонах. Выглядели они внушительно.

– А где остальные члены команды?

– Здесь, – ответил Ливитт и открыл дверь с надписью «Зал для совещаний № 7». Они попали в комнату с большим деревянным столом, за которым сидели напряженный Стоун и неряшливый Бертон. В глазах патологоанатома плескался страх.

Мужчины обменялись рукопожатиями, после чего устроились за столом. Стоун вытащил из кармана два ключа. Один был серебряный, другой – красный, с цепочкой. Стоун отдал его Холлу.

– Наденьте на шею, – попросил он.

– Что это? – Холл разглядывал ключ.

– Боюсь, Марк пока не в курсе теории решающего голоса, – сказал Ливитт.

– Он же должен был изучить документацию во время полета.

– Ему выдали отредактированную версию.

– Понятно, – Стоун повернулся к Холлу. – Значит, вы ничего не слышали про эту теорию?

– Ничего, – Холл нахмурился.

– И никто не рассказывал, что главным фактором при выборе вашей кандидатуры был ваш холостяцкий статус?

– А это тут при чем…

– Дело в том, – сказал Стоун, – что вы и есть этот человек с решающим голосом. Ключ ко всему в прямом и переносном смысле этого слова.

Он взял свой ключ и прошел в угол комнаты, нажал какую-то скрытую кнопку, открыв деревянные панели, за которыми скрывалась полированная металлическая консоль. Он вставил ключ в замок и повернул его. Загорелась зеленая лампочка, Стоун отступил на один шаг, и панель закрылась.

– На самом нижнем уровне этой лаборатории установлено автоматическое ядерное устройство самоуничтожения, – сказал он. – Его можно запустить только изнутри, внутри нашей лаборатории. Я только что вставил свой ключ и запустил механизм. Устройство готово к взрыву. Ключ на этом уровне уже нельзя вытащить, он заблокирован изнутри. А ваш ключ можно вставить и вновь вытащить. Между моментом запуска устройства и взрывом установлена задержка в три минуты для обдумывания ситуации и возможной отмены взрыва.

– Но почему я? – нахмурился Холл.

– Потому что вы одиноки. В команде должен быть хотя бы один холостяк.

– Прочтите, – Стоун вытащил из портфеля папку, на которой было выведено «Проект «Лесной пожар».

– Страница двести пятьдесят пять, – подсказал Стоун.

Холл приступил к чтению.

Результаты специального тестирования подтверждают гипотезу человека с решающим голосом, согласно которой холостой мужчина лучше других способен принимать важные решения, в том числе решить вопрос о запуске ядерного или химико-биологического оружия.

– Это безумие, – вырвалось у Холла, когда он закончил чтение.

– Тем не менее, – сказал Стоун. – Это был единственный способ заставить правительство оставить за нами контроль над ядерным оружием.

– Вы действительно считаете, что я воспользуюсь ключом и запущу бомбу?

– Боюсь, вы не понимаете, – проговорил Стоун. – Механизм детонации полностью автоматизирован. В случае заражения пятого уровня опасным веществом мы взлетим на воздух через три минуты, если вы не отмените взрыв своим ключом.

– Ого, – только и выдохнул Холл сдавленным голосом.

Где-то вдали прозвенел звонок. Стоун взглянул на настенные часы: было поздно. Он приступил к краткому инструктажу, расхаживая взад-вперед по комнате, активно при этом жестикулируя.

– Как вы уже поняли, – начал он, – мы находимся на верхнем этаже многоуровневого подземного строения. Согласно протоколу нам потребуется около двадцати четырех часов для прохождения всех процедур стерилизации и дезинфекции, чтобы попасть на пятый уровень, поэтому приступим немедленно. Спутник уже на пути к нижнему уровню.

Он нажал кнопку на консоли, и на телеэкране появилось изображение конусообразного спутника в пластиковом мешке, который поддерживал механический манипулятор.

– В центральном ядре нашего круглого сооружения установлены лифты и пункты обслуживания – трубы, провода и тому подобное, – по которым мы сейчас доставляем спутник на пятый уровень с предварительной максимальной санобработкой.

Затем он рассказал, какие еще два подарка он прихватил с собой из Пидмонта. На экране появилось изображение лежащего на носилках Питера Джексона, из обоих предплечий которого торчали трубки для внутривенного введения лекарственных веществ.

– Этот мужчина пережил прошлую ночь. Именно его мы видели на записях с истребителя, и он до сих пор жив.

– Как он сейчас себя чувствует?

– Неважно, – ответил Стоун. – Состояние нестабильное, утром его неоднократно рвало кровью. Мы вводим ему внутривенно глюкозу для поддержания организма.

Стоун нажал кнопку, и на экране появилось изображение привязанного к кроватке и заливающегося плачем ребенка. Из вены на голове торчал внутривенный катетер.

– Этот паренек тоже выжил, поэтому мы прихватили его с собой. Иного выбора у нас не было, потому что я приказал привести в действие директиву семь-двенадцать. Город уже должен быть уничтожен ядерным взрывом. К тому же они с Джексоном могут помочь нам разобраться, что там произошло.

Затем, специально для Холла и Ливитта, они рассказали, что видели и о чем узнали в Пидмонте. Ученые обсудили странные смерти, причудливые самоубийства, тромбозы артерий и отсутствие кровотечений.

Холл с удивлением выслушал их рассказ. Ливитт только покачивал головой.

– Вопросы? – спросил Стоун, закончив свой доклад.

– Да уж подождут, – сказал Ливитт.

– Тогда приступим, – заключил Стоун.

Они направились к двери, на которой незамысловатыми белыми буквами было написано: «На Уровень № 2». Настолько простой и обыденный знак поразил Холла, который ожидал чего-то большего – например, строгого охранника с пулеметом или часового, проверяющего пропуска. Но ничего подобного он не увидел, как и не заметил у кого-нибудь пропусков, о чем и сообщил Стоуну.

– Да, мы отказались от карточек еще на раннем этапе, потому что на них легко занести инфекцию, но трудно стерилизовать – высокие температуры плавят пластик.

Ученые прошли через дверь, которая сразу же с шипением закрылась за ними. Они попали в пустое герметичное помещение, облицованное плиткой. Внутри стояла только корзина с надписью «Одежда». Холл снял комбинезон и кинул его к корзину. Тот сгорел в яркой, но короткой вспышке света.

Затем, оглянувшись, увидел, что на обратной стороне входной двери висела табличка: «Возвращаться на Уровень № 1 через эту дверь запрещено».

Он только пожал плечами. Остальные уже прошли через следующую дверь с надписью «Выход». Холл последовал за ними, и его сразу окутали клубы пара. Запах внутри был своеобразным и слегка отдавал древесиной. Скорее всего, это было дезинфицирующее средство. Он присел на скамейку и расслабился, позволив пару окутать его со всех сторон. Холл сразу догадался, для чего тут установили парилку: тепло раскрывает поры, а пар расширяет поры.

Мужчины подождали, пока их тела не покроются влажным блеском, а затем прошли в следующую комнату.

– Что скажете? – спросил Ливитт у Холла.

– Черт, словно в римскую баню сходил, – заметил Холл.

В следующем помещении они обнаружили тазик («Только для погружения ног») и душ («Внутрь раствор для душа не употреблять. Избегать попадания в глаза и на слизистые оболочки»). Все это выглядело довольно устрашающе. Он безуспешно пытался по запаху угадать, что это за раствор, но в итоге сдался. Раствор был скользким на ощупь, а значит, щелочным. Ливитт сказал, что это раствор альфа-хлорофина с pH 7,7, и обычно они чередуют кислотные и щелочные растворы.

– Если подумать, – сказал Ливитт, – мы столкнулись с довольно серьезной проблемой: как дезинфицировать человеческое тело – одно из самых грязных предметов во Вселенной – не убивая при этом человека. Интересный вопрос.

И с этими словами прошел дальше. Холл поискал взглядом полотенце, чтобы вытереться, но ничего не обнаружил. Он тоже зашел в соседнюю комнату, и с потолка его обдуло потоком горячего воздуха. По краям комнаты работали ультрафиолетовые лампы, заливая входящих интенсивным фиолетовым светом. Холл ждал, пока не сработает сигнал и не выключится сушилка. Кожу слегка пощипывало, когда он направился в следующую комнату, где хранилась одежда. На этот раз они должны были облачиться не в комбинезоны, а в хирургический костюм: верх светло-желтого цвета с V-образным вырезом и короткими рукавами, брюки с прорезиненной окантовкой и удобные, похожие на балетки туфли на низкой каучуковой подошве.

Ткань одежды была мягкой на ощупь, как будто синтетической. Холл надел выданный комплект и вместе с остальными зашел в лифт, ведущий ко второму уровню.

Оттуда они попали в очередной коридор, выкрашенный уже в желтый цвет, а не красный, как на первом уровне, и люди здесь тоже были одеты в униформу желтого цвета.

– Время – 14:47, господа. Можете продолжить спуск через один час, – сообщила им дежурная медсестра.

Их проводили до комнаты для временного пребывания, уставленной несколькими кушетками с одноразовыми полиэтиленовыми спальниками.

– Пока расслабьтесь. Поспите, если выйдет. Лучше выкроить каждую минуту сна до того, как попадем на пятый уровень, – сказал Стоун. Следующую фразу он адресовал уже Холлу: – Как вам наши процедуры обеззараживания?

– Занятно, – сказал Холл. – Можно продать концепцию шведам и заработать целое состояние. Хотя я ожидал чего-то более серьезного.

– Не торопитесь с выводами, – предупредил Стоун. – По мере продвижения вниз более изощренные методы. На третьем и четвертом уровнях нас ждут медосмотры, затем проведем короткое совещание.

С этими словами Стоун лег на одну из кушеток и тут же заснул. Этому трюку он научился много лет назад, в те времена, когда мог круглосуточно работать над различными экспериментами. Он находил способность урвать часик тут, два там крайне полезной.

Вторая часть процедуры обеззараживания была аналогична первой. Желтую форму Холла, которую он надел всего час назад, отправили в топку.

– А не слишком ли расточительно? – спросил Холл у Бертона. Тот только пожал плечами.

– Всего лишь бумага.

– Бумага? Ткань из бумаги?

– Это не ткань, а именно что бумага. Новые разработки.

Затем они прошли в первый бассейн полного погружения. Согласно инструкциям на стене глаза под водой закрывать было запрещено. Вскоре он понял, что попасть в следующую комнату можно только полностью погрузившись в воду через подводный туннель. Он почувствовал легкое жжение в глазах, но не более того.

Во второй комнате стояло шесть боксов со стеклянными переборками, напоминающих телефонные будки. Холл подошел к одной из них и прочитал: «Зайдите внутрь и закройте глаза. Слегка приподнимите руки и встаньте, расставив ноги на расстоянии полуметра. Не открывайте глаза до сигнала. Длинноволновое излучение может привести к слепоте».

Он последовал указаниям и ощутил на теле одновременно холод и жар. Процедура длилась минут пять, затем он услышал сигнал и открыл глаза. Все тело было сухим. Затем он последовал за остальными к четырем душевым. Холл прошел по очереди под каждым душем и в конце коридора обнаружил воздуходувы, которые высушили его, после чего оделся в новую форму – на этот раз белого цвета.

После того как все переоделись, они направились к лифту, ведущему на Уровень № 3.

Там их уже ожидали четыре медсестры. Одна из них отвела Холла в смотровую для проведения двухчасового медицинского осмотра, который на этот раз провел не компьютерный аппарат, а статный молодой человек с отрешенным лицом. Холл с раздражением подумал, что предпочел бы машину. Врач собрал полноценный анамнез, включая полную историю рождения, образование, историю путешествий, семейный анамнез, прошлые госпитализации и наличие хронических заболеваний. После сбора анамнеза врач провел полный физикальный осмотр. Холл едва не вышел из себя: ему казалось, что все это ни к чему, на что доктор только пожимал плечами и повторял, что такова стандартная процедура. Два часа спустя Холл присоединился к остальным, и они перешли на Уровень № 4.

На четвертом уровне они вновь окунулись во все четыре ванны полного погружения, прошли через три комнаты ультрафиолетового и инфракрасного излучения, выждали два сеанса ультразвукового воздействия, а в конце их ждало нечто удивительное. Кабинка со стальными стенками и каской на крючке. Надпись гласила: «Это аппарат, проецирующий ультрафиолетовые вспышки. Для защиты глаз и волосяного покрова на лице надежно закрепите металлический шлем на голове, а затем нажмите на кнопку снизу».

Холл впервые услышал про такой аппарат и не знал, чего от него ожидать. Он надел шлем и нажал на кнопку.

Сразу за этим последовала короткая ослепительная вспышка белого света, а потом – волна тепла, заполнившая кабинку. На мгновение он почувствовал кратковременную боль, настолько быструю, что даже не сразу догадался, что произошло. Он осторожно снял шлем и осмотрел свое тело. Кожа была покрыта тонким слоем белого пепла, который буквально только что был его кожей: машина сожгла внешние эпителиальные слои. Холл смыл пепел в душе и переоделся в форму зеленого цвета.

Дальше Холлу вновь приказали сдать анализы: слюну, образец слизистой полости рта, крови, мочи, кала. Он безропотно отвечал на всевозможные вопросы, проходил обследования и осмотры. Голова уже шла кругом от усталости. Однообразные процедуры, множество новых впечатлений, разные цвета на стенах, искусственный свет…

Наконец он вернулся к Стоуну и остальным.

– На этом уровне мы проведем шесть часов, – сообщил Стоун. – Согласно протоколу мы обязаны дождаться результатов лабораторных анализов. Зато можно позволить себе отдохнуть. Прямо по коридору – личные комнаты, все они подписаны. Далее – столовая. Встретимся там через пять часов на собрание. Хорошо?

Холл еле добрался до своей комнаты: на пластиковой дверной бирке было написано его имя. Он с удивлением обнаружил, что внутри довольно просторно. Он ожидал увидеть что-то вроде люксового спального вагона, но комната была больше размером и куда лучше обставлена. Там уместились кровать, стул, небольшой письменный стол и компьютерная консоль со встроенным телевизором. Его очень заинтересовала ЭВМ, но усталость давала о себе знать. Он лег на кровать и сразу же уснул.

Бертон тем временем никак не мог уснуть. Он лежал в своей кровати и размышлял, не отрывая взгляда от потолка. Он никак не мог выбросить из головы образ того города или лежащих на улице бескровных тел…

Бертон не был гематологом, но его научные изыскания немного затрагивали эту область. Он знал, что различные бактерии по-разному влияют на состав крови. Например, согласно его собственному исследованию, стафилококк выделяет два фермента, изменяющих кровь.

Один из них, так называемый экзотоксин, вызывает повреждения кожи и разрушает эритроциты. Другой была коагулаза – белок, продуцируемый бактерией для ингибирования активации лейкоцитов.

Так что вполне вероятно, что бактерии могли изменить состав крови. И это могло произойти самыми разными способами: стрептококк вырабатывает фермент стрептокиназу, который растворяет тромбы и волокна фибрина. Клостридии и пневмококки продуцируют различные гемолизины, разрушающие эритроциты. Плазмодии и амебы, как и другие паразиты, также выделяют лизирующие вещества для поглощения эритроцитов.

Подобный вариант развития событий был вполне возможен.

Но все же это никак не помогло им узнать принцип функционирования организма «Скуп».

Бертон попытался восстановить в памяти последовательность механизма свертывания крови. Он вспомнил, что тот работает по принципу «водопада»: активация одного фермента запускает работу второго фермента, который действует на третий; третий на четвертый; и так далее, пока наконец, спустя двенадцать или тринадцать шагов, кровь не сворачивается.

Он смутно вспоминал детали: промежуточные этапы, ферменты, металлы, ионы, местные факторы. Все это было ужасно сложно.

Он покачал головой и попытался заснуть.

Ливитт, клинический микробиолог, продумывал этапы выделения и идентификации возбудителя. Для него все это было не в новинку; он был одним из основателей группы и входил в команду разработчиков Протокола анализа жизни. Но теперь, когда пришло время проверить этот протокол на практике, у него возникли сомнения.

Два года назад, за славным обедом, все происходящее виделось ему в радужных красках. Тогда это была всего лишь занятная интеллектуальная игра, этакая абстрактная проверка сообразительности. Но теперь, вживую столкнувшись с возбудителем, который вызывает такую жуткую смерть, он начал задаваться вопросом: настолько ли эффективна и совершенна их система, как они предполагали?

Первые шаги были достаточно простыми. Они тщательно исследовали капсулу и культивировали все образцы на питательной среде. Они очень надеялись обнаружить хоть один организм, который можно было бы изучить, поставить эксперименты и идентифицировать.

А затем попытаться выяснить, как он убивает людей. Они уже высказали предположение, что он свертывает кровь; в таком случае у них есть от чего отталкиваться, но если они ошибаются, то могут потратить драгоценное время на ошибочную теорию.

Ливитт сразу вспомнил про холеру. На протяжении многих веков было известно, что холера – смертельное заболевание, вызывающее острую диарею, из-за которой человек может потерять до тридцати литров жидкости за сутки. Люди знали об этом, но почему-то не предполагали, что смертельные последствия болезни связаны с диареей; они искали другое: противоядие, лекарство, способ убить организм. Лишь в наше время холеру признали болезнью, от которой погибают главным образом из-за обезвоживания; если у больного быстро восполнить потерю жидкости, он справится с инфекцией без лекарств или специфического лечения.

Вылечите симптомы – вылечите болезнь.

Но Ливитта беспокоил организм «Скуп». Смогут ли они вылечить эту болезнь путем ингибирования механизма свертывания крови? Или же эта проблема была вторичным проявлением куда более серьезного заболевания?

Беспокоило его и еще кое-что: с самых ранних этапов создания «Лесного пожара» Ливитта преследовал мучительный страх. На этих ранних встречах он утверждал, что команда «Лесного пожара» может совершить убийство внеземного организма.

Ливитт подчеркивал, что все люди, независимо от уровня их образования, имеют несколько предубеждений при обсуждении определения термина «жизнь». Одно из этих предубеждений предполагает, что высокоразвитый организм всегда крупнее простейшей формы жизни. На Земле так оно и есть. По мере того как организмы обретали разум, они становились все больше, переходя от одноклеточного строения к многоклеточным существам, а затем к более крупным созданиям с дифференцированными клетками, функционирующими в группах, называемых органами. На Земле существует тенденция к появлению более крупных и сложных животных.

Но где-нибудь во Вселенной все может быть совсем по-иному. В других местах жизнь может развиваться в противоположном направлении – в сторону все меньших и меньших форм. Подобно тому, как современные человеческие технологии научились уменьшать предметы, возможно, иной эволюционный путь привел к появлению более мелких форм жизни с явными преимуществами в виде меньшего потребления сырья, снижения стоимости космических полетов, отсутствия проблем с обеспечением провианта…

А вдруг самая развитая форма жизни на какой-нибудь далекой планете размером не больше блохи, а то и микроба? В таком случае проект «Лесной пожар» может уничтожить высокоразвитую форму жизни, даже не осознавая, что именно произошло.

Ливитт не единственный радел за эту идею. Его поддерживали Мертон из Гарварда и Чалмерс из Оксфорда. Чалмерс, известный юморист, приводил в качестве примера человека, который смотрит на предметное стекло микроскопа и видит там бактерии, сложившиеся в слова: «Отведи нас к своему лидеру». Тогда все только посмеялись над этой шуткой.

Однако сейчас Ливитт не мог выбросить эту мысль из головы – потому что она могла оказаться правдой.

Готовясь ко сну, Стоун думал о предстоящем совещании. И метеорите. Интересно, что сказали бы Надь или Карп, узнай они об этом.

«Наверное, – подумал он, – они просто сойдут с ума. Наверное, мы тут все с ума сойдем».

А потом он уснул.

Три комнаты на Уровне № 1, заполненные приборами для связи «Лесного пожара», называли «Сектором Дельта». Внутри были подключены линии связи для внутреннего сообщения между уровнями, а также кабели для телефонной связи и телетайпа. Связь с библиотекой и центральным хранилищем также регулировалась «Сектором Дельта».

По сути, это был гигантский, полностью автоматизированный коммутатор. Внутри «Сектора Дельта» было тихо; тишину нарушали лишь тихий гул вращающихся барабанов да приглушенные пощелкивания реле. Здесь работал всего один человек – одинокий мужчина, сидящий за консолью в окружении мигающих лампочек.

На самом деле этому человеку не было острой необходимости там находиться. Саморегулирующиеся ЭВМ были сконструированы так, чтобы проверять работу своих схем каждые двенадцать минут; при отклонении от нормы машина автоматически выключалась.

Согласно протоколу в обязанности этого работника входило следить за входящими сообщениями, о которых сигнализировал звонок на телетайпе. После звонка ему требовалось уведомить об этом командные центры всех пяти уровней. Он также был обязан сообщать о любой неисправности компьютера руководству Уровня № 1, если такое маловероятное событие вдруг произойдет.

– Пора просыпаться, сэр.

Марк Холл открыл глаза. Комнату заливал бледный флуоресцентный свет. Холл моргнул и отвернулся лицом к подушке.

– Пора просыпаться, сэр.

Он вновь услышал женский голос, приятный, ласковый и даже соблазнительный. Он сел в постели и понял, что, кроме него, в комнате никого нет.

– Есть кто?

– Пора просыпаться, сэр.

– Кто это?

– Пора просыпаться, сэр.

Холл протянул руку и нажал кнопку на прикроватной тумбочке. Свет погас. Он ждал очередной фразы, но голос молчал.

До чего же эффективный способ разбудить мужчину! Натягивая на себя одежду, он задался вопросом: как это работает? Это была не просто запись, потому что голос с ним взаимодействовал. Сообщение повторилось только после ответа Холла.

Он решил проверить свою теорию и снова нажал кнопку на тумбочке.

– Чем могу помочь, сэр? – вежливо спросил голос.

– Не подскажете, как вас зовут?

– На этом все, сэр?

– Да, наверное.

– На этом все, сэр?

Ученый ждал, пока свет вновь не погас. Затем он надел свою обувь и уже собирался уходить, когда услышал мужской голос:

– На связи руководитель службы автоответчика, доктор Холл. Будьте так любезны, отнеситесь к работе более серьезно.

Холл рассмеялся. Выходит, кто-то отвечал на его комментарии, записывая свои ответы через ЭВМ. До чего же умная система!

– Извините, – сказал он. – Я просто не особо разобрался, как работает система. До чего же сладкий голосок!

– Этот голос, – медленно произнес надзиратель, – принадлежит шестидесятитрехлетней мисс Глэдис Стивенс. Она живет в Омахе и зарабатывает на жизнь записью сообщений для экипажей ВВС США и других систем голосового оповещения.

– Ох, – выдавил из себя Холл.

Он вышел из комнаты и направился по коридору в столовую. По пути он осознал, почему проектировку базы «Лесного пожара» поручили проектировщикам подводных лодок. Без наручных часов он потерял любое представление о времени и не мог даже предположить, день стоит на улице или ночь. Он поймал себя на мысли, что переживал, переполнена ли столовая, гадал, время сейчас обеда или завтрака.

Как оказалось, там почти никого не было. Внутри сидел Ливитт; он передал, что остальные уже собрались в конференц-зале. Он пододвинул Холлу стакан с темно-коричневой жидкостью и предложил позавтракать.

– Что это? – спросил Холл.

– Питательная жидкость сорок два – пять. В ней содержится все необходимое для поддержания активного жизнеобеспечения семидесятикилограммового человека в течение восемнадцати часов.

Холл выпил эту сиропообразную жидкость, на вкус напоминающую апельсиновый сок. Довольно странное ощущение – пить апельсиновый сок коричневого цвета, но после первого глотка стало проще. Ливитт объяснил, что эту смесь разработали для космонавтов, и она содержит все, кроме растворимых в воздухе витаминов.

– Для этого вам понадобится эта таблетка, – сказал он.

Холл проглотил таблетку и налил себе чашку кофе из автомата в углу.

– А сахар есть?

Ливитт покачал головой:

– Сахара здесь нет. Все, что может обеспечить среду для роста бактерий, строго запрещено. С этого момента мы садимся на диету с высоким содержанием белка. Наш организм будет получать необходимое количество глюкозы путем расщепления белка – но не из кишечника. Как раз наоборот.

Он полез в карман.

– О нет.

– О да, – сказал Ливитт и протянул ему небольшую капсулу в алюминиевой фольге.

– Нет, – повторил Холл.

– Все через это прошли. Капсула широкого спектра действия. Вернитесь в свою комнату и вставьте капсулу внутрь, перед тем как приступить к заключительным процедурам обеззараживания.

– Я не против окунуться во все эти грязные ванны, – сказал Холл. – Я не против облучения. Но будь я проклят, если…

– На пятом уровне вы должны быть максимально стерильны, – не уступал Ливитт. – Мы простерилизовали вашу кожу и слизистые оболочки дыхательных путей настолько, насколько это вообще возможно, но не пищеварительный тракт.

– Да, – выдавил из себя Холл, – но суппозитории?

– Еще привыкнете. Мы все принимаем их в течение первых четырех дней. Конечно, толку от них немного, – произнес он со своим привычным кривым, пессимистическим выражением лица. Затем он поднялся на ноги.

– Пойдем в комнату для совещаний. Стоун хочет поговорить о Карпе.

– О ком?

– О Рудольфе Карпе.

Рудольф Карп – биохимик венгерского происхождения, переехавший в Соединенные Штаты из Англии в 1951 году. Он получил должность в Мичиганском университете, где в течение последующих пяти лет в тишине и спокойствии занимался своими исследованиями. Затем по предложению коллег из обсерватории «Энн-Арбор» Карп приступил к изучению метеоритов: он поставил себе целью доказать существование на них жизни или найти доказательства того, что их уже обнаруживали в прошлом. Он подошел к работе с полной серьезностью и усердно работал, не отвлекаясь на написание статей на эту тему до начала 1960-х годов, в то время как Кальвин, Вон, Надь и другие уже выпускали друг за другом статьи с громкими заголовками на подобные темы.

Приводимые в качестве аргументов и контраргументов факты всегда были неоднозначными, но в итоге всегда сводились к одному и тому же: каждый раз, когда кто-нибудь объявлял, что обнаружил какое-либо ископаемое или признаки белковых веществ в углеводородах, или любое другое указание на наличие жизни в метеорите, критики заявляли о нарушениях в работе лаборатории и загрязнении веществами и организмами земного происхождения.

Сдержанный Карп, предпочитавший предварительное тщательное изучение, был полон решимости положить конец этим спорам раз и навсегда. Он объявил, что приложил большие усилия, чтобы избежать загрязнения: он обработал каждый подопытный метеорит двенадцатью растворами, в том числе перекисью, йодным раствором, гипертоническим раствором и разбавленными кислотами. Затем в течение двух дней метеорит подвергался воздействию интенсивного ультрафиолетового излучения. Наконец, после погружения в бактерицидный раствор, его помещали в стерильную асептическую камеру, в которой и проводились все дальнейшие исследования.

Карп все же сумел выделить бактерии из своих образцов: кольцеобразные организмы, похожие на крошечную волнообразную камеру. Более того, он обнаружил, что они растут и размножаются. Несмотря на то что по строению они были похожи на земные бактерии, поскольку состояли из белков, жиров и углеводов, у них все же отсутствовало клеточное ядро, поэтому способ их размножения оставался загадкой.

Карп изложил полученную информацию в своей обычной тихой, спокойной манере и надеялся на хороший прием. Однако вместо этого на Седьмой конференции астрофизиков и геофизиков, проходившей в Лондоне в 1961 году, его подняли на смех. Такой прием отбил у него всю охоту продолжать работу, а выведенные организмы были уничтожены в результате случайного взрыва в лаборатории, который произошел ночью 27 июня 1963 года.

Общественность приняла результаты исследований Карпа так же, как выводы Надь и других ученых. В шестидесятые в существование внеземной жизни никто не верил, а все представленные доказательства было принято сбрасывать со счетов, не принимать во внимание и попросту игнорировать.

Однако эта тема все равно тревожила умы горстки людей в десятке стран. Одним из них был Джереми Стоун; другим – Питер Ливитт. Собственно, за несколько лет до этого именно Ливитт сформулировал так называемое Правило 48. Это правило было шутливым напоминанием ученым по поводу огромного количества литературы, собранной в конце 1940-х и в 1950-х годах, касающейся числа хромосом человека.

Долгое время считалось, что в человеческих клетках содержится 48 хромосом; это подтверждали и фотографии, и множество тщательных исследований. В 1953 году группа американских исследователей объявила, что число хромосом человека составляет 46. И вновь это число подтверждали фотографии и исследования. Но эти же исследователи пересмотрели старые изображения и подняли давние исследования – и обнаружили всего 46 хромосом, а не 48.

«Правило 48» Ливитта крайне простое: «Все ученые слепы». Ливитт применил свое правило, увидев прием, оказанный Карпу и остальным. Он просмотрел отчеты и не нашел причин просто так отказываться от исследований метеоритов, ведь многие эксперименты были продуманными, хорошо аргументированными и убедительными.

Он вспомнил об этом, когда вместе с другими создателями «Лесного пожара» раздумывал над исследованием под названием «Вектор‑3». Наряду с «Токсином‑5» на этом исследовании и держались теоретические основы «Лесного пожара».

В докладе «Вектор‑3» подняли важный вопрос: если на Землю попадет бактерия, вызывающая у людей неизвестное заболевание, откуда она может появиться?

Проконсультировавшись с астрономами и специалистами по эволюционной теории, группа «Лесного пожара» выдвинула три предполагаемых источника происхождения бактерий.

Первый был наиболее очевидным – организм с иной планеты или галактики, который мог пережить экстремальные температуры и вакуум космоса. А подобные организмы вполне могут выжить в таких условиях – например, термофильные бактерии растут в условиях сильной жары и охотно размножаются при температурах до 70 градусов по Цельсию. Кроме того, некоторые бактерии, извлеченные из египетских гробниц, которые были запечатаны тысячи лет, также оставались жизнеспособными.

А все потому, что бактерии способны образовывать споры, формируя вокруг себя твердую известковую оболочку. Эта оболочка позволяет организму переживать экстремально холодные и горячие температуры, а при необходимости и проводить тысячи лет без пищи. Эта способность сочетает в себе все преимущества скафандра и анабиоза.

Споры могут путешествовать в космосе, сомнений нет. Но может ли другая планета или галактика стать наиболее вероятным источником загрязнения Земли?

Ответ отрицательный. Наиболее вероятным источником была сама Земля.

Ученые предполагали, что некоторые бактерии могли покинуть поверхность Земли миллиарды лет назад, когда жизнь только появлялась в океанах и на раскаленных континентах. Эти бактерии могли существовать до появления рыб, примитивных млекопитающих, задолго до первого обезьяночеловека. Бактерии медленно поднимались и поднимались в воздух, пока буквально не попадали в космос. Там они могли принять самые разнообразные формы, возможно, даже научиться получать энергию для жизни непосредственно от Солнца вместо того, чтобы использовать пищу в качестве источника энергии. Эти организмы также могут напрямую преобразовывать энергию в материю.

Сам Ливитт предложил аналогию с верхними слоями атмосферы и морскими глубинами: это одинаково негостеприимные и в то же время вполне жизнеспособные среды обитания. Ведь даже в самых глубоких и темных областях океанов, где почти нет кислорода и куда никогда не доходит свет, в изобилии процветают самые различные формы жизни. Почему бы им не существовать и в дальних уголках атмосферы? Да, кислорода не хватает. Да, еды для питания почти нет. Но если существа могут жить на расстоянии множества километров под поверхностью, почему они не могут жить в десяти километрах над ней?

И если бы подобные организмы там все-таки существовали и если бы они покинули обжигающую поверхность Земли задолго до появления первых людей, тогда они были бы неизвестны организму человека. Не было бы ни иммунитета, ни приспособленности, ни антител. Для современного человека они могли бы считаться микроскопическими пришельцами не в меньшей степени, чем, например, акула – примитивная рыба, почти не изменившаяся на протяжении сотен миллионов лет, которая также выглядела опасным пришельцем для современного человека, впервые вторгшегося в океан.

Третий источник заражения, третий из переносчиков, считался одновременно наиболее вероятным и крайне опасным: земные организмы, попавшие в космос относительно недавно на обшивке недостаточно стерилизованного космического корабля. В космосе эти организмы подвергаются действию радиации, невесомости и иному воздействию окружающей среды, которые могут изменять организмы, оказывая мутагенный эффект.

Они будут другими, когда вернутся на поверхность Земли.

Представьте, как безвредные бактерии, вызывающие, например, появление акне или боль в горле, возвращаются в новой – опасной и непредвиденной – форме. На что они способны? Может быть, поражать внутриглазную жидкость и, тем самым, глазное яблоко? Или произрастать благодаря кислотным выделениям желудка, а то и размножаться благодаря силе тока электричества, создаваемого самим человеческим мозгом, сводя людей с ума.

Однако ученые из «Лесного пожара» сразу отмели вероятность появления мутировавших бактерий, сочтя ее надуманной. Иронично, ведь именно это и произошло со штаммом «Андромеда». Но члены команды «Лесного пожара» упорно не брали во внимание как свои собственные познания в области биологии (например, скорость роста и изменчивость строения бактерий), так и результаты серии экспериментов под названием «Биоспутники». Тогда в космос отправили – и вернули обратно – представителей нескольких форм жизни с Земли.

На борту «Биоспутника‑2», помимо прочего, находилось несколько видов бактерий. Вскоре руководители проекта опубликовали данные, в которых сообщалось, что эти бактерии начали размножаться в 20–30 раз быстрее. Причины такого роста никто не мог объяснить, но все сводилось к тому, что космическое пространство каким-то образом влияет на воспроизводство и рост.

И все же никто из участников команды «Лесной пожар» не обратил внимания на этот факт, пока не стало слишком поздно.

Стоун кратко разъяснил коллегам информацию, затем вручил каждому по картонной папке.

– В этом документе, – начал он, – расшифровка записей автосинхронизации всего полета «Скуп‑7». Наша цель – по возможности определить, что именно произошло со спутником, когда он находился на орбите.

– А что с ним случилось? – спросил Холл.

– Спутник должен был провести шесть дней на орбите, поскольку вероятность сбора организмов пропорциональна времени нахождения в космосе. После запуска он вышел на стабильную орбиту, но сутки спустя он с нее сошел, – объяснил Ливитт.

– Начните с первой страницы, – попросил Стоун.

Холл открыл свою папку.

– Останавливаться на этом смысла нет, – сказал Стоун. – Запуск прошел безупречно. Более того, в последующие девяносто шесть часов полета ничто не указывает, что на борту спутника были какие-либо проблемы. Откройте страницу номер десять.

Все перелистнули страницы.

– А что насчет голосовой связи в этот период?

– Работники из Сиднея, Кеннеди и Гранд-Багамы поддерживали между собой связь через Хьюстон, которые могут похвастать довольно мощной ЭВМ. Но в данном случае Хьюстон просто помогал; все решения оставались за Центром управления полетами «Скуп» в Ванденберге. Расшифровка аудиозаписей в конце папки. Занятная информация.

Холл спросил:

– А что было в удаленных отрывках?

– Майор Менчик из Ванденберга сообщил, – ответил Стоун, – что в той области ранее проявляли активность советские спутники. В конце концов обе станции пришли к выводу, что русские, случайно или намеренно, не причастны к неисправностям спутника. С тех пор ничего не изменилось.

Все кивнули.

– Лакомый кусочек, – сказал Стоун. – ВВС обустроили в Кентукки станцию, которая отслеживает местонахождение всех возможных спутников на околоземной орбите. Ее работники следят как за теми спутниками, которые уже давно вышли на орбиту, так и за все новыми аппаратами. В настоящее время они отслеживают двенадцать неопознанных спутников; иными словами, это не наши и не советские аппараты, по крайней мере те, о запуске которых они объявили официально. Предполагается, что часть из них – это навигационные спутники для советских подводных лодок. Другие мы расценили как спутники-шпионы. Но советские они или нет, наверху так или иначе уже чертовски много спутников. По состоянию на прошлую пятницу ВВС сообщили о пятистах восьмидесяти семи искусственных телах, вращающихся вокруг Земли, в том числе старые, уже вышедшие из строя американские спутники из серии «Эксплорер» и советские «Спутники». В это число также входят ракетоносители и последние ступени ракет – все достаточно крупные объекты, движущиеся по стабильной орбите и отражающие лучи радиолокационной станции.

– Как же их много!

– Именно. И, вероятно, их гораздо больше. ВВС считает, что вокруг Земли летает множество различного мусора – гайки, болты, куски металла – и все по более-менее стабильной орбите. Как вам известно, абсолютно стабильных не существует. Без постоянной коррекции курса любой спутник в итоге сойдет с орбиты и начнет по спирали снижаться к поверхности Земли, пока не сгорит в атмосфере. Но на это могут уйти года, если не десятилетия, с момента запуска. В любом случае, по оценкам ВВС, общее количество отдельных объектов, летающих на орбите, может достигать семидесяти пяти тысяч.

– Значит, наш спутник мог столкнуться с каким-нибудь куском космического мусора?

– Да, вполне возможно.

– А с метеоритом?

– Подобное тоже могло произойти. Ванденберг отдает предпочтение именно этой теории. Случайное столкновение, скорее всего, с метеоритом.

– Были ли в эти дни метеоритные дожди?

– Насколько нам известно, нет – что совсем не исключает данной возможности.

– Вообще-то есть еще одно предположение, – прокашлялся Ливитт.

Стоун нахмурился. Он знал, что Ливитт обладает богатым воображением, и эту его черту можно было считать как сильной его стороной, так и недостатком. Порой Ливитт выдавал невероятные и захватывающие гипотезы; в иных случаях его идеи попросту раздражали.

– Не сильно ли притянута за уши теория, – произнес Стоун, – про тела внегалактического происхождения…

– Согласен, – ответил Ливитт. – Предположение вполне натянутое. Никаких доказательств этому нет. Но мы не можем позволить себе просто так отбросить подобную возможность.

Прозвучал тихий сигнал. Приятный женский голос, который, как теперь знал Холл, принадлежал Глэдис Стивенс из Омахи, спокойно произнес:

– Господа, можете пройти на следующий уровень.

Стены Уровня № 5 были окрашены в бледно-голубые оттенки. Персонал также носил форму синего цвета. Бертон устроил Холлу экскурсию.

– Этот этаж, – рассказывал он, – ничем не отличается от остальных. Он тоже сферической формы, но состоит из трех концентрических кругов. Сейчас мы находимся во внешнем круге: здесь мы живем и работаем, здесь же буфет и спальные комнаты. В следующем круге располагаются лаборатории. И, наконец, изолированный внутренний круг. Сейчас там находятся спутник и двое выживших.

– Они полностью от нас отрезаны?

– Да.

– Тогда как мы до них доберемся?

– Вы когда-нибудь работали в защитной камере с перчатками? – спросил Бертон.

Холл покачал головой.

Бертон объяснил, что это большие прозрачные пластиковые ящики, используемые для работы со стерильными материалами. По бокам у этих ящиков расположены отверстия, к которым подсоединены плотные герметичные перчатки. Для работы с подопытным материалом человеку необходимо просунуть руки в перчатки и протолкнуть их внутрь. Таким образом можно избежать прямого контакта с материалом.

– Но мы пошли еще дальше, – продолжал Бертон. – Мы создали целые комнаты, которые представляют собой пресловутые защитные камеры. Вместо перчаток для рук – цельный полиэтиленовый защитный костюм для всего тела. Да вы и сами скоро увидите.

Они прошли по изогнутому коридору в комнату, в которой уже работали Ливитт и Стоун. Табличка на двери гласила: «Центральный пункт управления». Это была тесная комната, до потолка набитая различным электронным оборудованием. Одна стена была полностью стеклянной, через нее ученые видели все, что происходит в соседнем помещении.

Сквозь стекло Холл увидел, как механические руки подняли и поставили капсулу на стол. Холл, впервые увидевший спутник воочию, изучал его с большим интересом. Он был меньше, чем тот предполагал, не более метра в длину; один его конец почернел при входе в атмосферу.

Манипуляторы, управляемые движениями Стоуна, открыли небольшую панель на боковой части капсулы.

– Вот, – сказал Стоун, убирая руки с пульта управления, напоминающего пару наручных кастетов. Механические руки в точности повторяли все его движения. – Наш следующий шаг – определить, содержится ли еще в капсуле живой биологический агент.

– Крыса, – предложил Ливитт. – Выпускайте черную норвежскую.

На самом деле черная норвежская крыса совсем не черного цвета; это всего лишь название вида лабораторных животных, возможно самого известного в истории науки. Когда-то эта крыса была и черной, и норвежской; но годы селекции и смена бесчисленных поколений превратили ее в белого, крохотного и послушного зверька. Спрос на биологические исследования создал и спрос на генетически однородных животных. За последние тридцать лет искусственным путем вывели более тысячи линий «чистых» животных. Что касается черной норвежской, то теперь ученые во всех уголках мира получили возможность проводить эксперименты на этом животном и быть уверенными, что ученые на другом краю света могут повторить этот же эксперимент с использованием практически идентичных организмов.

– Затем проверим на макаке-резусе, – сказал Бертон. – Рано или поздно все равно придется перейти на приматов.

Остальные кивнули. Специалисты «Лесного пожара» понимали, что им придется ставить опыты как на мартышках и приматах, так и на мелких и более дешевых животных. Работать с мартышками крайне трудно: маленькие приматы враждебны, прытки и весьма сообразительны. Больше всего проблем ученым доставляют обезьяны Нового Света с их цепкими хвостами. Многим ученым требуется помощь трех или четырех лаборантов только для того, чтобы удержать обезьяну для введения инъекции, иначе та может ухватить шприц своим цепким хвостом и швырнуть его через все помещение.

Основной довод в пользу проведения экспериментов на приматах заключается в том, что эти животные биологически ближе всех к человеку. В 1950-х годах несколько лабораторий даже пытались ставить эксперименты на гориллах, но обнаружили, что работа с этими, казалось самыми человекоподобными, животными крайне трудна и затратна. Однако к шестидесятым выяснилось, что в биохимическом смысле к человеку больше близки не гориллы, а шимпанзе. (Вообще, выбор лабораторных животных для изучения патологии человека часто вызывает удивление. Например, для иммунологических исследований и анализа раковых заболеваний лучше всего подходят хомяки, а для изучения сердца и системы кровообращения выбирают свинью из-за схожести строения сердечно-сосудистой системы.)

Стоун снова осторожно взял в руки пульт управления. За стеклом черные металлические пальцы направились к дальней стене, где за герметичными дверьми находилось несколько лабораторных животных. Вид этих клеток чем-то напомнил Холлу чудной торговый автомат.

Манипуляторы открыли одну из дверей, вытащили оттуда клетку с крысой, перенесли ее в комнату и поставили рядом с капсулой.

Крыса огляделась и понюхала воздух, слегка вытянув шею, а мгновение спустя упала на бок, разок дернулась и замерла.

Все произошедшее заняло какие-то секунды. Холл даже не мог поверить, что такое возможно.

– Боже мой, – выдавил Стоун. – Какая скорость.

– Это все усложняет, – отметил Ливитт.

– Попробуем изотопные маркеры? – предложил Бертон.

– Да. Придется их использовать, – ответил Стоун. – Какова скорость нашего сканирующего устройства?

– Вплоть до миллисекунды.

– Еще как понадобится.

– Давайте проверим на резусе, – сказал Бертон. – Все равно будем писать доклад.

Стоун вновь направил механические руки к стене, открыл еще одну дверь и вытащил клетку с большой коричневой взрослой макакой-резусом. Обезьяна взвизгнула, ударившись о прутья клетки, когда ее поставили на стол.

Затем умерла с выражением удивления на морде, прижав руку к груди.

Стоун покачал головой.

– По крайней мере, теперь мы знаем: что бы то ни было, оно все еще биологически активно. То, что убило всех жителей Пидмонта, никуда не исчезло, и по-прежнему могущественно, – вздохнул он. – Если могущество – подходящее слово.

– Начнем со сканирования капсулы? – спросил Ливитт.

– А я займусь трупами, – сказал Бертон, – и сначала осмотрю их снаружи, затем проведу вскрытие.

Стоун в очередной раз взялся за механические руки. Те подняли клетки с трупами крысы и обезьяны и поставили их на прорезиненный конвейер в дальней части комнаты. Затем он нажал кнопку на пульте управления с надписью «Секционная», и лента пришла в движение.

Бертон вышел из комнаты и сразу же направился в секционный зал. Конвейерная лента, предназначенная для транспортировки материалов из одной лаборатории в другую, должна была автоматически доставить туда клетки.

– Вы единственный среди нас практикующий врач, – обратился Стоун к Холлу. – Боюсь, вам предстоит хорошо поработать.

– В качестве педиатра и гериатра?

– Совершенно верно. Посмотрите, что вы сможете выяснить. Сейчас они оба находятся в другой комнате, которую мы построили специально для подобных необычных случаев. Если понадобится, можете поработать с ЭВМ. Лаборант поможет вам разобраться в управлении.

Холл открыл дверь, размышляя над своим заданием – ему предписали сохранить жизни старика и крошечного ребенка. Их жизни крайне важны для проекта, и спасти их будет крайне непросто.

Он попал в небольшую комнату, едва ли отличающуюся от пультовой, из которой он только что вышел. Только здесь за стеклом размещались две кровати, на одной из которых лежал Питер Джексон, а на второй – младенец. Также на себя обращали внимание костюмы: четыре прозрачных полиэтиленовых костюма, надутых в форме человеческой фигуры. От каждого костюма к стене тянулся настоящий тоннель.

Судя по всему, в костюм можно попасть, только пробравшись через этот проход, после чего уже приступить к работе с пациентами.

Лаборантка по имени Карен Энсон уже что-то изучала на панели ЭВМ. Она прервалась, объяснив ему, как работает ЭВМ.

– Это всего лишь одна из подстанций основного ЭВМ на первом уровне. Всего в лаборатории установлено тридцать подстанций, соответственно, одновременно на них могут работать тридцать человек.

Холл кивнул. Принцип использования вычислительных машин в режиме разделения во времени был ему понятен. Ресурсами одной ЭВМ могут пользоваться за раз до двух сотен операторов; машина проводит вычисления невероятно быстро, в то время как людям на работу требуются секунды, а то и минуты. Использование такой машины одним человеком подразумевает крайне неэффективную трату ресурсов, ведь ввод данных отнимает у оператора несколько минут, после чего машина выдает результат почти мгновенно. Иными словами, ЭВМ долгое время простаивает без дела, но, допустив к работе несколько работников, можно достичь полной загруженности работы ЭВМ.

– В случае большой загрузки, – продолжала лаборантка, – машина может выдавать результат с задержкой до одной-двух секунд, но подобное происходит крайне редко. Мы используем программу «Медком». Вы когда-нибудь с ней работали?

Холл покачал головой.

– Это программа-анализатор медицинских данных, – объяснила она. – Вы вводите информацию, а программа выдает предварительный диагноз, рекомендуемое лечение или дообследование для уточнения диагноза.

– Звучит очень удобно.

– И крайне быстро. Все лабораторные анализы мы отдали на откуп машинам. Таким образом, на постановку даже самых сложных диагнозов нам требуется всего несколько минут.

Холл бросил взгляд на пациентов за стеклом.

– Им что-нибудь уже провели?

– Пока ничего. На первом уровне им начали внутривенное введение – плазма крови для Питера Джексона и физраствор с декстрозой для малыша. Мы восполнили недостаток жидкости в организме, острая недостаточность уже купирована. Джексон все еще без сознания. Зрачки не реагируют, на внешние раздражители также не отвечает, анемичен.

Холл кивнул.

– Значит, можно провести любые анализы?

– Любые. Даже проверить гормоны надпочечников или активированное частичное тромбопластиновое время. Все известные лабораторные анализы.

– Отлично. Тогда приступим.

– Заказываете анализы здесь, – лаборант включила ЭВМ. – Выбираете нужные вам анализы с помощью светового пера. Просто прикоснитесь пером к экрану.

Она протянула ему прибор и нажала кнопку «Старт».

Экран засветился.

Холл пристально изучил весь список, затем отметил световым пером нужные ему анализы; выбранные им строки сразу исчезали с экрана. Он заказал пятнадцать-двадцать показателей, потом отошел от прибора.

Экран на мгновение погас, затем там появилось сообщение:

– Я возьму кровь для анализов, пока вы будете проводить физикальное обследование. Вы здесь еще не работали? – спросила лаборантка.

Холл покачал головой.

– Все достаточно просто. Мы попадем в костюмы через туннели. Они за нами сразу закроются.

– Что? Почему?

– На случай, если с кем-нибудь из нас что-нибудь произойдет. Любое повреждение костюма согласно протоколу будет расценено как нарушение целостности рабочей поверхности, что может привести к заражению чистой зоны.

– Значит, мы полностью изолированы?

– Именно. Воздух поступает из автономной системы – видите тонкие трубки? По сути, в этом костюме вы изолированы от всего мира. Но не беспокойтесь: повредить костюм можно, только разрезав его скальпелем, но на этот случай нам выдали трехслойные перчатки.

Холл проследил за тем, как лаборант пролезла внутрь, затем сам залез в полиэтиленовый костюм. Внутри он почувствовал себя огромной неуклюжей рептилией, тянущей за собой громоздкий хвост-туннель.

Спустя мгновение послышалось шипение: костюм герметизировался. Затем шипение повторилось: по шлангу начал поступать холодный чистый воздух.

Лаборантка подала ему все необходимые инструменты и приступила к забору крови из боковой вены головы у младенца. Холл тем временем сосредоточил свое внимание на Питере Джексоне.

Старик был бледным: анемия? И крайне худым. Первая мысль: рак? Затем – туберкулез, алкоголизм, какой-то другой хронический процесс? Без сознания. Холл обдумал весь ряд возможных заболеваний, от эпилепсии до гипогликемического шока и инсульта.

Позже Холл рассказывал, что почувствовал себя полнейшим глупцом, когда ЭВМ показала ему лейкоцитарную формулу пациента, а вместе с ней – и список предполагаемых диагнозов. На тот момент он и понятия не имел о способностях ЭВМ и качестве ее программ.

Он проверил артериальное давление Джексона: гипотония – 85/50 мм рт. ст., тахикардия – 110 ударов в минуту. Температура 36,5 градусов по Цельсию. Частота дыхательных движений около 30 в минуту.

Он приступил к осмотру тела, начав с головы. Когда он надавил на нерв, проходящий через надглазничное отверстие (чуть ниже брови), Джексон скривился от боли и шевельнул руками в попытке оттолкнуть Холла.

Похоже, он все-таки в сознании, просто в оглушении. Холл потряс старика.

– Мистер Джексон! Мистер Джексон!

Сначала старик не реагировал, но затем постепенно начал приходить в себя. Холл крикнул прямо в ухо его имя и сильно встряхнул.

Питер Джексон на мгновение открыл глаза и произнес:

– Отстаньте… от меня…

Холл еще раз встряхнул Джексона, но тот уже обмяк и больше ни на что не реагировал. Холл вернулся к обследованию. Дыхание прослушивалось нормально, как и сердечные тоны. Живот был напряжен, к тому же Джексона вырвало один раз кровянистым содержимым. Холл быстро сделал анализ крови на базолит: результат положительный. Затем провел пальцевое ректальное исследование: также положительно.

Он повернулся к лаборантке, которая тем временем уже взяла кровь у младенца и устанавливала пробирки в машинный анализатор.

– Судя по всему, у него желудочно-кишечное кровотечение, – сказал он. – Скоро будут готовы результаты?

Она показала на экран под потолком.

– Все результаты по мере готовности появляются как здесь, так и на консоли в чистой зоне. Простые анализы приходят первыми. Гематокрит должен быть готов через пару минут.

Холл ждал. На экране появились слова:

– В два раза меньше нормы, – пробормотал Холл. Он надел кислородную маску на лицо Джексона и затянул ремешок.

– Нам понадобится минимум четыре дозы. И две дозы плазмы.

– Я закажу.

– Начнем как можно скорее.

Лаборантка заказала концентраты из хранилища консервированной крови и попросила поторопиться. Холл тем временем приступил к осмотру ребенка. Прошло много времени с тех пор, как он в последний раз обследовал младенца, и он позабыл, насколько это тяжело. Стоило ему заглянуть в глаза ребенка, тот сразу зажмурился. Попытался рассмотреть горло, но малыш закрыл рот. Рискнул выслушать сердцебиение, но младенец кричал так громко, что заглушил все сердечные тоны.

И все же он продолжал осмотр, памятуя слова Стоуна. Эти два человека, хоть и совсем непохожих друг на друга, тем не менее были единственными выжившими жителями Пидмонта. Каким-то образом им удалось победить болезнь. Между этими двумя людьми – сморщенным стариком, блюющим кровью, и розовощеким вопящим младенцем – была некая связь.

На первый взгляд их ничто не объединяло; они находились на противоположных концах жизненного цикла, между ними не было ничего общего.

И все же что-то их объединяло.

В итоге осмотр ребенка занял целых полчаса. В результате Холл пришел к выводу, что ребенок совершенно здоров. Абсолютно. В нем не было ничего необычного.

Не считая того, что он каким-то образом выжил.

Стоун вместе с Ливиттом изучали капсулу в главной комнате управления. Несмотря на свои малые размеры, комната управления содержала сложное и дорогое оборудование: оно обошлось правительству в два миллиона долларов, что делало ее самым дорогим помещением во всем «Лесном пожаре». Однако оборудование это стоило своих вложений и было жизненно важно для функционирования всей лаборатории.

Комната управления представляла собой первый этап в изучении капсулы. Основная ее задача заключалась в поиске и изоляции чужеродных микроорганизмов. Согласно «Протоколу анализа жизни» программа «Лесного пожара» включала в себя три основных этапа: обнаружение, исследование и контролирование. Первым делом требуется обнаружить организм, затем изучить строение и понять функции, а уже после этого искать способы его контролировать.

Комната управления была заточена под поиск организма.

Ливитт и Стоун сидели перед пультом, оснащенным различными кнопками, рычагами и индикаторами. Стоун управлял манипуляторами, а Ливитт настраивал микроскоп. Разумеется, прямой доступ в помещение с капсулой для ее непосредственного изучения был запрещен. Зато у них были микроскопы с дистанционным управлением, которые передавали изображение на экраны в комнате управления.

На ранней стадии проектирования встал вопрос о необходимости использования телевизионного оборудования или же иной системы прямой визуальной связи. Телевизионная установка была дешевле и проще в установке; телевизионные усилители изображения уже применялись в работе с электронными микроскопами, рентген-аппаратами и другими устройствами. Однако в конце концов команда «Лесного пожара» решила, что для их целей телевизионный экран не подходит; даже отбросили вариант с камерами с режимом двойного сканирования, которые давали вдвое большее количество строк, чем обычный телевизор – и, соответственно, лучшее разрешение. В итоге они остановили свой выбор на волокно-оптической системе, в которой световое изображение передается через змеевидный пучок из стеклянных волокон и затем выводится на экран, что позволяет получить достаточно четкое и резкое изображение.

Стоун зафиксировал капсулу и нажал кнопку на панели управления. С потолка тут же спустился черный ящик и просканировал поверхность капсулы. Мужчины приступили к изучению данных.

– Начнем с пятикратного, – предложил Стоун.

Ливитт установил необходимую мощность. Они наблюдали, как камера автоматически перемещается вокруг капсулы, сканируя поверхность металла. Полностью просмотрев капсулу, они увеличили мощность до двадцати крат. На этот раз сканирование заняло куда больше времени, так как поле зрения значительно уменьшилось. Однако они по-прежнему ничего не увидели: ни пробоин, ни вмятин, ни чужеродных организмов.

– Давайте на стократное, – вновь подал голос Стоун.

Ливитт настроил микроскоп и откинулся на спинку кресла. Они приступили к еще более длительному и утомительному поиску, который, как они подозревали, скорее всего, ни к чему не приведет. Затем они перейдут к изучению внутренней части капсулы, и вот там-то могут что-нибудь обнаружить. А может, и нет. В любом случае, они брали образцы для анализов и помещали соскобы и мазки в питательные среды.

Ливитт оторвался от экранов и обвел взглядом комнату с капсулой. Камера, подвешенная к потолку сложной системой стержней и проводов, с автоматической точностью медленно перемещалась вокруг капсулы. Он вновь перевел взгляд на экраны, которых в комнате управления насчитывалось три штуки, и показывали они одно и то же изображение. Теоретически они могли включить все три камеры, которые передавали бы три различные картинки, и разделить просмотр на троих людей, чтобы не тратить столько времени. Но этого они пока не хотели делать – по крайней мере, на данный момент. Ученые понимали, что со временем их интерес и внимание ослабнут, и, как бы они ни старались, надолго их не хватит. Но когда одно и то же изображение изучают два человека, вероятность упустить что-то важное снижается.

Площадь поверхности конусообразной капсулы длиной 94 сантиметра и диаметром у основания 30 сантиметров составляет немногим более 4 тысяч квадратных сантиметров. Три сканирования с увеличением в пять, двадцать и сто крат заняли около двух часов. В конце третьего круга Стоун сказал:

– По-хорошему следует перейти к максимальному увеличению.

– Но?

– Но меня тянет сразу перейти к сканированию внутренней части. Если и там ничего не найдем, то вернемся к наружной поверхности и пройдемся с увеличением уже до четырехсот сорока.

– Согласен.

– Отлично, – ответил Стоун. – Начнем с пятикратного. Внутренняя поверхность.

Ливитт взялся за панель управления. На этот раз автоматика им не поможет; камера была запрограммирована на отслеживание контуров объектов правильной формы, например куба, сферы или конуса. Но для изучения внутренней части капсулы требовался человек-оператор. Ливитт установил линзы на пятикратное увеличение и переключил дистанционное изучение на ручное управление, затем направил камеру в отверстие капсулы.

– Больше света, – попросил Стоун, не отрываясь от экрана.

Ливитт внес коррективы в работу системы, и с потолка спустилось пять светильников, со щелчком осветив внутренности «Скупа».

– Так лучше?

– Сойдет.

Ливитт начал передвигать камеру, не отрывая взгляда от экрана. Прошло несколько минут, прежде чем ему удалось плавно направлять камеру; это было крайне затруднительно – словно пытаться писать текст, всматриваясь при этом в зеркало. Но вскоре у него стало получаться.

Сканирование с пятикратным увеличением заняло около двадцати минут. Единственное, что они обнаружили, – крохотное углубление размером с кончик карандаша. Стоун предложил начать сканирование с двадцатикратным увеличением с этой же вмятины.

И сразу увидели крошечное зазубренное пятнышко размером не более песчинки. Оно было черного цвета с легким зеленоватым оттенком.

Оба ученых сидели тихо, хотя позже Ливитт вспоминал, что «дрожал от волнения. Я не мог выбросить из головы мысль, что вот оно, что-то новое, совершенно новая форма жизни…»

Однако вслух он выдавил только одно слово: «Интересно».

– Сначала завершим сканирование на двадцатикратном увеличении, – произнес Стоун. Он пытался сохранять спокойствие, однако в его голосе тоже сквозило волнение.

Ливитт хотел немедленно приступить к изучению этой частички, однако он понимал, что имел в виду Стоун. Они не могли позволить себе поспешных выводов – да и вообще никаких выводов. Их единственная надежда на решение этой задачи заключалась в жесткой дисциплине и невероятной педантичности. Им требовалось действовать методично, чтобы убедиться, что ничего не упустили.

В ином случае они могут потратить часы или даже дни на предположение, которое в итоге ни к чему не приведет. Допустят ошибку, неправильно истолкуют факты и зря потратят время.

Таким образом, Ливитт провел полное сканирование на двадцатикратном увеличении. Он останавливался пару раз, когда им казалось, что они замечали новые участки зеленого цвета, и отмечал их координаты, чтобы вернуться к этим участкам и рассмотреть их при большем разрешении. Спустя полчаса Стоун объявил, что сканирование при двадцатикратном увеличении можно заканчивать.

Они прервались для приема двух таблеток кофеина, запив их водой. Ранее ученые пришли к общему согласию, что не будут принимать стимуляторы за исключением совсем крайних случаев; эти препараты хранились в аптеке на уровне № 5, но в повседневных случаях предпочтение решили отдать кофеину.

Кофеиновая таблетка еще отдавала горечью во рту, а Ливитт уже поставил линзы со стократным увеличением и приступил к третьему этапу сканирования. Как и в прошлый раз, они начали с той же самой вмятины и крохотного черного пятна, которое отметили ранее.

Однако ожидание обернулось досадой: изображение при большем увеличении ничем не отличалось от предыдущих снимков, оно просто увеличилось в размерах. Однако теперь они могли предположить, что это был похожий на камень кусок неправильной формы. Также они отчетливо разглядели пятна зеленого цвета.

– Что скажете? – спросил Стоун.

– Если капсула столкнулась именно с этим объектом, – начал Ливитт, – то либо она двигалась с огромной скоростью, либо очень и очень тяжелая. Потому что с такими размерами…

– Спутник с орбиты точно не сбить. Согласен. В то же время вмятина не очень глубокая.

– Есть предположения?

Стоун только пожал плечами.

– Предполагаю, что он не имеет никакого отношения к изменению орбиты, либо настолько эластичен, что мы с подобным ранее не сталкивались.

– А что это за зелень?

– Ну уж нет, не поймаете, – Стоун ухмыльнулся. – Для меня это тоже что-то новенькое.

Ливитт тоже усмехнулся и продолжил сканирование. Ученые пришли в восторг и в глубине души уже поверили, что совершили важное открытие. Они осмотрели другие области, где заметили зеленые вкрапления, и подтвердили свою находку.

Но эти другие пятна выглядели иначе, чем те, что виднелись на песчинке, образовавшей вмятину. Во-первых, они были ярче и больше размером. Во-вторых, с правильными и округлыми границами.

– Они похожи на крошечные капли зеленой краски, которую разбрызгали по внутренней поверхности капсулы, – предложил сравнение Стоун.

– Очень надеюсь, что это не так.

– Возьмем на анализ?

– Лучше рассмотрим при 440-кратном увеличении, – ответил Ливитт.

Стоун согласился. Они работали уже четыре часа, но усталость как рукой сняло. Они внимательно следили за сменой линз в микроскопическом аппарате, изображение тем временем на мгновение размылось. Когда картинка вновь сфокусировалась, их взгляду вновь предстала вмятина и черное пятно с зелеными краями. Но при таком увеличении больше всего поражали неровности на поверхности песчинки – и они до ужаса напоминали крохотную планету с зазубренными вершинами и глубокими впадинами. Ливитту даже пришло в голову, что так оно и есть, что они смотрят на маленькую планету, на которой процветает жизнь. Но он покачал головой, выбросив эту мысль из головы. Это невозможно.

Стоун отметил:

– Если это метеорит, то он чертовски забавен.

– Что вас беспокоит?

– Левая граница, вот здесь, – Стоун указал на экран. – На поверхности камня, если это вообще камень, повсюду неровности, за исключением левой границы, где она гладкая и ровная.

– Вы подозреваете искусственное происхождение поверхности?

Стоун вздохнул.

– Если я так и продолжу на него смотреть, – сказал он, – то могу предположить и не такое. Давайте пока взглянем на другие зеленые пятна.

Ливитт ввел координаты и сфокусировал микроскоп. На экранах появилось новое изображение – на этот раз крупный план одного из зеленых пятен. При таком большом увеличении границы выглядели очень четко. Края были не ровными, а с небольшими зазубринами, и напоминали шестеренку из часов.

– Будь я проклят, – пробормотал Ливитт.

– Это точно не краска. Зазубрины расположены систематически.

И вдруг прямо у них на глазах зеленое пятно на долю секунды стало фиолетовым, а затем вновь приобрело зеленый оттенок.

– Вы это видели?

– Да. Вы не меняли освещение?

– Нет, я ничего не трогал.

Мгновение спустя это произошло вновь: зеленый, секундная вспышка пурпурного, затем вновь зеленый.

– Невероятно.

– Это же…

Пока они смотрели на происходящее, пятно опять окрасилось в фиолетовый цвет, и так им и осталось. Пятно слегка увеличилось в размерах, заполнив промежутки между зазубринами. Теперь оно приобрело форму круга и позеленело.

– Оно растет, – выдавил из себя Стоун.

Они работали быстро. Сверху опустились видеокамеры и засняли капсулу с пяти разных ракурсов со скоростью 96 кадров в секунду. Еще одна камера отщелкивала кадры с интервалом в полсекунды в режиме замедленной съемки. Ливитт также использовал еще две камеры с дистанционным управлением и установил их под разными углами по направлению к основной.

Теперь все три экрана в комнате управления показывали одно зеленое пятно с разных ракурсов.

– Может, еще увеличить разрешение? – спросил Стоун.

– Не выйдет. На большее оборудование не способно.

Стоун выругался. Для большего разрешения им придется перейти в другую лабораторию или воспользоваться электронными микроскопами. Так или иначе, на это уйдет много времени.

– Тогда приступим к выращиванию и выделению организма? – спросил Ливитт.

– Да, пожалуй.

Ливитт переключил камеру на двадцатикратное увеличение. Теперь в поле зрения попали все четыре интересующих их участка: три зеленых пятнышка и песчинка с вмятиной. Он нажал кнопку «Культуры» на панели управления, и из стены выдвинулся лоток с закрытыми чашками Петри. Внутри каждой чашки находился тонкий слой питательной среды.

Ученые «Лесного пожара» имели в своем распоряжении почти все известные науке питательные среды – студенистые массы, содержащие различные питательные вещества, необходимые для питания и размножения бактерий. Наряду с обычными субстратами, такими как лошадиный и овечий агар, шоколадный агар, среда Сабуро, дополнительно использовали около тридцати диагностических сред, содержащих различные сахара и минералы. Помимо этого имелись еще сорок три специализированные питательные среды, в том числе субстраты для роста туберкулезных палочек и редких грибков, а также экспериментальные среды, обозначенные только номерами: МЕ‑997, МЕ‑423, МЕ-А12 и так далее.

На лотке также лежали стерильные тампоны. С помощью манипулятора Стоун по одному подхватывал тампоны, брал мазки с поверхности капсулы и убирал их в чашки с питательной средой. Ливитт в это время вводил необходимую информацию в ЭВМ, чтобы не перепутать, откуда именно они взяли мазок. Пройдясь по наружной поверхности, они приступили к забору мазков по внутренней площади. Стоун с крайней осторожностью, отрегулировав микроскоп на максимальное увеличение, взял соскоб с зеленых пятен и сразу отправил их в питательные среды.

Затем с помощью остроконечного пинцета он подхватил песчинку и перенес в чистую стеклянную чашечку.

Весь процесс занял у них более двух часов, после чего Ливитт запустил программу под названием «МАКСКУЛЬТ». Эта программа брала на себя автоматический контроль над целой сотней высеянных в чашках Петри культур. Одни должны храниться при комнатной температуре и нормальном атмосферном давлении, другие – подвергнуться воздействию жарких и холодных температур, высокого давления и вакуума, низкого и высокого уровня кислорода, света и темноты. Одно только распределение чашек заняло бы несколько суток, однако ЭВМ могла справиться за несколько секунд.

После запуска программа Стоун поставил чашки Петри на конвейерную ленту, по которой они отправились к контейнерам для выращивания культур.

Теперь им оставалось только ждать от одних до двух суток, пока там что-нибудь вырастет.

– Ну а пока что, – произнес Стоун, – мы займемся изучением этого куска камня, если это действительно камень. Вы умеете пользоваться ЭМ?

– Постольку-поскольку, – Ливитт слегка замялся. Он не работал с электронным микроскопом уже около года.

– Тогда я подготовлю образец. Еще нам понадобится масс-спектрометр. Все оборудование автоматизировано. Но для начала нам требуется большее увеличение. Какое максимальное оптическое увеличение в морфологической лаборатории?

– Тысячекратное.

– Займемся этим в первую очередь. Отправьте туда образец.

Ливитт изучил консоль и нажал кнопку «Морфологическая». Стоун же с помощью манипуляторов поместил чашку на конвейерную ленту.

Они оба обернулись и взглянули на настенные часы: те показывали 11:00. Ученые работали уже одиннадцать часов.

– Пока что… – подал голос Стоун. – Все идет нормально.

Ливитт только усмехнулся и скрестил пальцы.

Бертон работал в секционной. Он был напряжен и взвинчен и никак не мог избавиться от мыслей об увиденном в Пидмонте. Спустя несколько недель, анализируя свои действия и мысли, он сожалел о том, что не мог полностью сосредоточиться на работе.

Потому что он допустил несколько серьезных ошибок в первой же серии экспериментов.

Согласно инструкции Бертон был ответственен не только за вскрытие трупов животных, но и эксперименты по определению путей передачи заболевания. Честно говоря, для выполнения такой работы лучше подошел бы Ливитт, но ученые решили, что его навыки пригодятся и для выявления и распознания микроорганизма.

Поэтому задача по определению путей распространения болезни пала на плечи Бертона.

Эти эксперименты были относительно просты и незамысловаты – для начала требовалось понять, как именно передается болезнь. Бертон выстроил в ряд несколько клеток, каждая из которых имела собственный доступ к воздухопроводу; однако все они были объединены одной вентиляционной системой.

Бертон поместил герметичную клетку с трупом норвежской крысы рядом с другой клеткой, в которой сидела живая крыса. Он нажал кнопку и открыл доступ воздуха из одной клетки в другую.

Крыса сразу же умерла.

«Интересно», – подумал Бертон. Заболевание передается по воздуху. Он взял следующую клетку с живой крысой, но на этот раз установил между ними микропористый фильтр с диаметром пор в 100 ангстрем – размером с небольшой вирус.

Он открыл доступ воздуха – крыса осталась жива.

На всякий случай он выждал несколько мгновений. Возбудитель, кем бы он на самом деле ни являлся, по размерам все же был крупнее вируса. Бертон поменял фильтр, заменив его на более крупный, затем на другой и наконец на самый крупнопористый. Он выжидал, пока крыса не умрет.

В итоге последний фильтр пропустил возбудитель. Он проверил его диаметр: два микрона – размер небольшого клеточного организма. Наконец-то хоть что-то ценное: теперь им известны размеры возбудителя.

Важность открытия было трудно переоценить, ведь одним простым экспериментом он исключил версию о том, что данное заболевание вызывается белковыми или иными химическими соединениями. В Пидмонте они со Стоуном предположили, что во всем виноват выделяемый живыми организмами газ.

Тем не менее теперь стало понятно, что газ здесь ни при чем. Заболевание передается возбудителем размером с клетку, которая намного крупнее молекулы или частицы газа.

Следующий шаг был не сложнее предыдущего – требовалось определить, заразны ли трупы животных.

Он выкачал весь воздух из клетки с дохлой крысой. От резкого снижения давления труп разорвало, но Бертона это не смутило.

Убедившись, что в клетке образовался вакуум, он пустил внутрь свежий, чистый отфильтрованный воздух и открыл доступ воздуха к живой крысе.

Ничего.

Интересно. Он вновь задумался. С помощью дистанционно управляемого скальпеля он надрезал труп, чтобы содержащиеся внутри организмы точно попали в воздух.

Ничего не произошло. Живая крыса со счастливым видом носилась по клетке.

Результаты были вполне очевидны: мертвые животные не заразны. Поэтому стервятники, хоть и клевали мертвые тела, так и не погибли. Болезнь передавалась не через трупы, а через микроорганизмы и только воздушным путем.

Микроорганизмы в воздухе – смертельны.

Микроорганизмы в трупах – безвредны.

Отчасти это было довольно предсказуемо и коррелировалось с теорией аккомодации и взаимной адаптации бактерий и человека. Бертон давно интересовался этим вопросом и читал лекции в Бейлорском медицинском университете.

Для большинства людей бактерии ассоциируются только с болезнями. Однако на самом деле болезнетворны всего три процента бактерий; остальные либо безвредны, либо даже полезны для человека. Например, в нашем кишечнике проживает огромное количество бактерий, которые способствуют нормальному процессу пищеварения. Человек нуждается и зависит от них.

Более того, человек в прямом смысле живет в море бактерий. Они повсюду – на коже, в ушах и во рту, в легких и желудке. Все наше окружение, каждый наш вдох и прикосновение – все содержит бактерии. Они вездесущи. Но в большинстве случаев мы об этом даже не догадываемся.

На то есть причина. Что человек, что бактерии привыкли друг к другу, адаптировались, выработали взаимный иммунитет.

И на это тоже есть своя, и весьма хорошая, причина. Согласно одному из главных принципов биологии эволюция всегда направлена на увеличение репродуктивного потенциала организма. Человек, погибший от воздействия бактерии, был плохо приспособлен к жизни и умер, возможно, не оставив после себя потомство.

Но и бактерия, убившая своего носителя, ничем не лучше – ведь паразит, уничтоживший своего хозяина, в итоге погибнет вместе с ним. По-настоящему эффективный паразит живет за счет хозяина, не убивая его.

А самые приспособленные хозяева не просто принимают паразита, но еще и получают от него какую-либо выгоду, позволяют работать на себя.

– Самые приспособленные бактерии, – рассказывал Бертон, – вызывают не более чем легкие недомогания или не вызывают их вообще. Вы можете носить одну и ту же клетку Streptococcus viridans в своем организме на протяжении шестидесяти, а то и семидесяти лет. Все это время вы спокойно растете и размножаетесь, как и стрептококк. То же можно сказать и про Staphylococcus aureus, который за все время вызовет у вас всего лишь несколько прыщей. С возбудителем туберкулеза вы можете прожить многие десятилетия, а с сифилисом – хоть всю жизнь. Да, последние примеры – не самые легкие заболевания, но в последнее время их переносят гораздо легче, чем раньше, потому что человек и бактерия приспособились друг к другу.

Широко известно, например, что еще четыреста лет назад сифилис считался крайне опасным заболеванием, которое вызывало появление огромных гнойных язв по всему телу и приводило к смерти человека всего за несколько недель. Но за прошедшие века как человек, так и спирохета научились терпеть друг друга.

Подобные рассуждения были не столь абстрактны и формальны, как может показаться на первый взгляд. На начальной стадии планирования «Лесного пожара» Стоун заметил, что микроорганизмы вызывают до сорока процентов всех болезней человека. Бертон же на это ответил, что из всех микроорганизмов для человека опасны всего три процента. Несмотря на то что многие человеческие невзгоды связаны именно с активностью бактерий, шансы на то, что одна конкретная бактерия опасна для человека, крайне малы. Все это потому, что процесс адаптации человечества к бактериям сам по себе сложен.

– Большинство бактерий, – вещал Бертон, – просто не способны прожить в организме человека достаточно долго, чтобы успеть нанести ему какой-либо вред. Условия существования так или иначе неблагоприятны. Наше тело для них либо слишком горячее, либо слишком холодное, среда чересчур кислая или щелочная, кислорода то много, то недостаточно. Для большинства бактерий человеческий организм подобен Антарктиде для нас – слишком уж он недружелюбен.

Из чего следует, что вероятность заражения человека неизвестным инопланетным организмом, можно сказать, ничтожна. Все признавали достоверность данного заключения, не отказываясь при этом от необходимости создания программы «Лесной пожар». Бертон также согласился с этой мыслью, но сейчас чувствовал смешанные эмоции, ведь его предсказание сбылось.

Обнаруженный ими организм убивал людей, хоть и не был для них приспособлен, ведь погибал вместе со своим носителем. Он не мог передаваться от одного трупа к другому. Просто существовал в теле хозяина несколько секунд, а затем умирал.

«До чего же интересная задачка», – подумал Бертон.

Но ему еще предстояло выделить этот организм, разобрать его на составляющие и создать лекарство.

Бертон уже более-менее разобрался в способе передачи инфекции и механизме смерти – свертывании крови. Но оставался вопрос: как же организм попадает в тело человека?

Поскольку инфекция передается воздушным путем, нельзя исключать возможный контакт через кожу и легкие. Возможно, организм проникает прямиком через кожный покров? Или попадает через легкие? Или и то и другое.

Как это выяснить?

Он решил было надеть защитный покров на экспериментальное животное, оставив открытым только рот, но пришел к выводу, что это займет слишком много времени. Целый час он раздумывал над этой проблемой.

И вдруг ему в голову пришла одна идея.

Человеческий организм погибает из-за тромбоза сосудов, который, скорее всего, запускается в месте проникновения инфекции в тело. Если это происходит через кожу, то кровь свернется в подкожных сосудах. Если через легкие – то процесс начнется в груди.

Эту теорию уже можно проверить на практике. Он определит, где именно в организме начинается процесс коагуляции с помощью меченых белков крови и сцинтилляционного аппарата.

Для проведения опыта он выбрал макаку-резуса из-за большей анатомической схожести с человеком, чем крыса. Он ввел ей в вену радиоактивное вещество – изотоп магния – и настроил сканер. После завершения калибровки он привязал обезьяну и установил над ней сканер.

Теперь он был готов приступать.

По мере исследования сканер должен распечатывать данные на схематичном изображении человеческого тела. Бертон открыл клетке с обезьяной доступ воздуха, содержащего смертоносный микроорганизм.

Печатающее устройство тут же зашумело:

Все закончилось спустя три секунды. Графические данные подтвердили все, что ему нужно было знать, – свертывание крови началось в легких и оттуда распространилось по всему телу.

Но вместе с тем он узнал кое-что еще. Позже Бертон рассказывал: «Я был обеспокоен тем, что время смерти и коагуляции не совпадает… или совпадает не в точности. Невозможно, чтобы смерть наступала в течение всего трех секунд, но еще невероятнее то, что все пять литров крови в теле человека могли свернуться за столь короткий промежуток времени. Мне стало любопытно: а не мог ли быть виновен всего один критически важный тромб, образовавшийся, например, в головном мозге, но в остальной части тела распространяющийся куда медленнее?»

Бертон размышлял о влиянии мозга даже на столь ранней стадии своих исследований. Теперь, по прошествии времени, крайне жаль, что он не развил свою мысль до логического конца. А во всем можно винить результаты сканирования, на которых было видно, что коагулопатия начинается в легких и только спустя одну-две секунды распространяется по сонным артериям к мозгу.

Вот так Бертон потерял интерес к мозгу. А следующий эксперимент только усугубил его ошибку.

Эксперимент был простой и не входил в стандартные протоколы «Лесного пожара». Бертон уже узнал, что смерть совпадает с моментом коагуляции. Можно ли избежать смерти, если предотвратить свертывание крови?

Он ввел нескольким крысам раствор гепарина – антикоагулянта, препятствующего тромбообразованию. Гепарин – быстродействующий препарат, широко используемый в медицине; его фармакологическое действие досконально и уже давно изучено. Бертон вводил этот препарат внутривенно в различных дозировках, от минимальной до максимальной.

Затем все крысы подверглись воздействию смертоносного микроорганизма.

Первая крыса, получившая минимальную дозу, умерла спустя пять секунд. Остальные последовательно погибали в течение минуты. Единственная крыса, которой ввели максимальную дозировку гепарина, прожила почти три минуты, но в итоге все равно сдохла.

Результаты эксперимента огорчили Бертона. Он отсрочил смерть, но не смог полностью ее предотвратить. Метод симптоматического лечения не сработал.

Бертон отложил дохлых крыс в сторону, чем совершил свою самую главную ошибку.

Он не вскрыл трупы, которым ввел антикоагулянт.

Вместо этого он вернулся к черной норвежской крысе и макаке-резусу, которые первыми погибли от воздействия инопланетного организма. Он вскрыл этих животных, но почему-то не стал изучать крыс, которым ввел антикоагулянт.

Пройдет еще двое суток, прежде чем Бертон поймет свою ошибку. Вскрытие он провел тщательно и неторопливо, с соблюдением всех правил. Он напоминал себе, что не может позволить что-нибудь упустить. Он удалил все внутренние органы у крысы и обезьяны и тщательно изучил каждый по отдельности, взяв образцы для оптического и электронного микроскопа.

Согласно результатам макроскопического исследования, животные умерли от обширного внутрисосудистого свертывания крови. Артерии, сердце, легкие, почки, печень и селезенка – все органы, обильно снабжаемые кровью, затвердели, словно окаменели. Это было вполне ожидаемо.

Он унес образцы тканей на другой стол, чтобы подготовить срезы для микроскопического исследования. Лаборант готовил срезы, а Бертон изучал их под микроскопом и фотографировал.

Патологии он не выявил. За исключением свернувшейся крови, ничего необычного в них не было. Эти же образцы перенаправят в гистологическую лабораторию, где из них приготовят окрашенные срезы с использованием гематоксилин-эозина, йодной кислоты (реактивом Шиффа) и ценкер-формол. Срезы нервных тканей окрасят по методу Ниссля и Гольджи. Весь процесс займет от двенадцати до пятнадцати часов. Он питал слабую надежду на то, что дальнейшее исследование тканей что-нибудь да выявит, но оснований верить в такой исход событий у него было.

Точно так же он не верил и в результаты электронной микроскопии. Этот вроде бы ценный инструмент порой только усложнял задачу, а не упрощал ее. Он обеспечивает бо́льшее увеличение, благодаря чему позволяет лучше рассмотреть некоторые детали, но лишь в том случае, если вы знаете, где именно искать. Электронный микроскоп незаменим при исследовании отдельной клетки или ее части. Но эту самую клетку еще нужно найти, ведь в человеческом организме их количество исчисляется целыми миллиардами.

По прошествии десяти часов работы он устроился в кресле поудобнее и обобщил полученные им сведения в виде короткого списка:

1. Размер смертоносного микроорганизма – приблизительно один микрон. Следовательно, это не газ или молекула, и даже не крупная белковая молекула или вирус. Объемом этот организм не превышает клетку, возможно, его даже можно считать неким одноклеточным организмом.

2. Смертоносный микроорганизм передается по воздуху. Мертвые организмы не заразны.

3. Смертоносный микроорганизм попадает в легкие посредством вдыхания. Предположительно, оттуда он поступает в кровоток и запускает механизм свертывания крови.

4. Смертоносный микроорганизм вызывает смерть вследствие массивной коагуляции. Смерть наступает в течение нескольких секунд и по времени совпадает с полным свертыванием крови во всей сердечно-сосудистой системе тела.

5. Введение антикоагулянтов в данном случае неэффективно.

6. Иных патологических изменений в организме погибшего животного не обнаружено.

Бертон пробежался взглядом по списку и покачал головой. Возможно, антикоагулянты и не помогают, но что-то ведь останавливает процесс гибели организма. Предотвратить смерть возможно. Он был в этом уверен.

Потому что два человека каким-то образом выжили.

В 11:47 Марк Холл склонился над панелью ЭВМ, на которой были изображены показатели лабораторных исследований Питера Джексона и младенца. ЭВМ автоматически выдавала результаты по мере их готовности; к этому времени они были почти все готовы.

Младенец, как ранее заметил Холл, был здоров. На его счет машина высказалась без обиняков:

А вот с Питером Джексоном было куда сложнее. Его результаты во много раз превышали норму.

Некоторые результаты анализов были легко объяснимы, другие – нет. Постепенная нормализация уровня гематокрита обусловлена переливанием компонентов крови. Повышение показателей уровня мочевины, скорее всего, вызвано гиповолемией.

Остальные анализы вполне соответствовали состоянию при кровопотере. Количество ретикулоцитов увеличилось с одного до шести процентов. Джексон уже некоторое время страдал хронической анемией, на что указывал объем незрелых эритроцитов: его организм изо всех сил пытался восполнить потерю крови, образовывая и выводя в кровоток молодые эритроциты.

Нормальные показатели протромбинового времени подтверждали отсутствие нарушений со свертыванием. Несмотря на то что у Джексона определенно произошло желудочно-кишечное кровотечение, коагулопатии у него точно не было.

Результаты скорости оседания эритроцитов и аспартатаминотрансферазы вызывали мысли о наличии процесса разрушения тканей. Где-то в организме Джексона погибали клетки.

А вот цифры pH крови были настоящей загадкой. Показатель 7,31 указывал на повышенную кислотность крови, хоть и не критичную. Пока что Холл не мог объяснить эти показатели. Как, впрочем, и ЭВМ.

Холл прочитал рекомендации ЭВМ и передернул плечами. Машина предлагает ему уточнить сведения у самого пациента. Легко сказать… учитывая, что тот находится в коматозном состоянии. Даже если он принял что-то, что могло увеличить кислотность его крови, об этом не узнать, пока он не очнется.

Возможно, стоит проверить газы крови? Он приступил было к вводу данных на ЭВМ, но машина упорно стояла на своем.

«Пациент в коматозном состоянии», – напечатал Холл.

ЭВМ, казалось, несколько секунд обдумывала запрос, затем выдала:

– Будь я проклят! – воскликнул Холл. Он посмотрел за стекло и увидел, что Джексон действительно подергивается, словно во сне. Холл прошел по туннелю к своему костюму и склонился над пациентом.

– Мистер Джексон, проснитесь…

Старик вяло приоткрыл глаза и уставился на Холла, затем озадаченно моргнул.

– Не бойтесь, – спокойно произнес Холл. – Вы болеете, а мы вас лечим. Вам уже лучше?

Джексон сглотнул и кивнул. Казалось, он боится подать голос. Но бледность уже сменилась легким румянцем, а цианоз исчез.

– Как вы себя сейчас чувствуете?

– Так… ты кто такой будешь?

– Доктор Холл. Я за вами наблюдаю. У вас было сильное кровотечение, поэтому мы переливали вам кровь.

Джексон кивнул, как будто бы даже не удивившись его словам. Его спокойствие навело Холла на мысль:

– Подобное с вами уже происходило?

– Да, дважды.

– Расскажите, как вы себя тогда чувствовали?

– Где это я? – спросил старик, оглядывая помещение. – В больнице? Что на тебе надето?

– Это не больница, а специализированная лаборатория в Неваде.

– Невада? – он прикрыл глаза и покачал головой. – Но я же живу в Аризоне…

– Сейчас вы в Неваде. Мы привезли вас сюда, чтобы помочь.

– Так что за костюм?

– Мы привезли вас из Пидмонта. Там произошла вспышка заболевания. Сейчас вы находитесь в изоляторе.

– Выходит, я заразен?

– Мы точно не уверены, поэтому…

– Послушай, – он внезапно попытался присесть. – От этого места у меня мурашки по коже. Мне пора. Мне здесь не по душе.

Он повозился в постели, пытаясь вырваться из ремней. Холл мягко его осадил.

– Успокойтесь, мистер Джексон. Все будет хорошо, но вы должны успокоиться. Вы очень больны.

Джексон медленно откинулся на подушке.

– Сигаретку бы, – заявил он.

– Боюсь, не получится.

– Какого черта, дай мне покурить.

– Прошу прощения, но курение здесь запрещено.

– Молодой человек, вот поживешь с мое, поймешь, что можно, а что нельзя. Мне и раньше об этом твердили. Ни острой мексиканской кухни, ни спиртного, ни курева. Знаем, бывали. Как мантру повторял. Знаешь, как я себя тогда чувствовал? Ужас да и только.

– А кто твердил-то?

– Да врачи.

– Какие именно?

– Из Финикса. Больница там огромная, оборудование блестит, халаты у всех как с иголочки. Роскошь, одним словом. Я бы туда ни ногой, кабы не сестрица моя. Это она настояла. Они с Джорджем, муженьком своим, в Финиксе проживают. Дурак он, Джордж этот. Я думать про больницы не думал, отдохнуть хотел. Но она своего добилась, пришлось согласиться.

– Когда это произошло?

– Да почти год тому назад. Июнь вроде стоял, а может, июль.

– А почему вы обратились к врачам?

– А с чем обычно туда обращаются? Заболел я, черт побери.

– Чем именно?

– Да желудок клятый подвел, как всегда.

– Кровотечение?

– Оно самое, чтоб меня. Стоило икнуть – так и сплевывал кровь. Кто бы мог подумать, что внутри столько крови.

– Желудочное кровотечение?

– Ага. Говорю же, и раньше такое было. Все эти иголки, – он кивнул на инфузионную систему, – да переливание крови. В прошлом году в Финиксе, а до этого в Тусоне. Там, кстати, славно было. А медсестричка, что за мной ухаживала, – красотка каких поискать… – Он внезапно замолчал. – А тебе годков-то сколько? Больно ты молод для врача.

– Я хирург, – ответил Холл.

– Хирург! Ну уж нет. Меня все пытали, требовали согласиться. Куда там! Не выйдет. Вам из меня ничего не вырезать.

– Язва у вас уже два года?

– Даже больше. Началось-то все на пустом месте. Я было решил, что это несварение обычное, но потом кровь как пошла.

Двухлетний анамнез. Точно не рак, а язва.

– И вы обратились в больницу?

– Ага. Там меня мигом на ноги поставили, но запретили острое, спиртное и табачное. Я держался, сынок, изо всех сил старался. Все без толку. От старых привычек просто так не избавиться.

– А год спустя вы вновь попали в больницу?

– Ага. Огромная больница в Финиксе. Придурок Джордж с моей сестрой каждый день меня навещали. Книжный червь настоящий. Адвокат, понимаешь. Болтать-то он горазд, а на деле дуб дубом.

– Вас планировали прооперировать в Финиксе?

– Еще как. Ты, сынок, зла не держи, но вашей братии только дай волю – мигом что-нибудь вырежете. Ну не можете вы по-другому. Я им так и сказал, что затянул с лечением, и без него как-нибудь проживу.

– Когда вы выписались из больницы?

– Где-то в начале августа.

– И вновь начали курить, пить и нарушать диету?

– Отчитывать меня вздумал? Сынок, я уже шестьдесят девять лет кряду ем что попало и живу как душе угодно. Привык уже. Если запретить так жить, ну его тогда к черту.

– Но ведь вам наверняка было больно, – Холл нахмурился.

– Не то слово. Особенно на голодный желудок. Но я и с этим справился.

– Как?

– В больнице выдали какое-то молоко и велели пить дома, раз сто на дню, маленькими глотками. На вид вроде молоко, а на вкус как мел. Но я придумал кое-что получше.

– И что же?

– Аспирин, – заявил Джексон.

– Аспирин?

– Ну да. Отлично помогает.

– Сколько же таблеток аспирина вы принимали?

– Немало. В последнее время по пачке в сутки. Ты же и сам наверняка видел эти бутылочки.

Холл кивнул. Вот откуда повышенная кислотность. Если принимать ацетилсалициловую кислоту в больших количествах, то, разумеется, она повысит кислотность в желудке. Аспирин также раздражает слизистую желудка и усиливает кровотечение.

– А вам никто не говорил, что аспирин усиливает кровотечение? – спросил Холл.

– Говорили, – ответил Джексон. – Еще как говорили. Да что толку-то? Боли он снимал и ладно. Аспирин и выжимка.

– Какая еще выжимка?

– Ну, ты же понимаешь.

Холл только покачал головой. Он ничего не понимал.

– «Стерно». Розовая леди. Процеживаешь через кусок ткани и…

– Так вы еще и денатурат пили, – со вздохом произнес Холл.

– Только тогда, когда иного выхода не было. Аспирин с выжимкой славно снимают боль.

– «Стерно» не просто алкоголь, он содержит метанол.

– Ну так ведь метанол много вреда не принесет? – старик неожиданно обеспокоился.

– Еще как принесет. Вы могли ослепнуть, а то и погибнуть.

– Ну, мне от него хорошо было, вот я его и пил, – заявил Джексон.

– А не повлияло ли употребление аспирина и выжимки на ваше дыхание?

– Раз уж ты про это напомнил, да, дыхание слегка перехватывало. Но, черт побери, в моем-то возрасте многого не надо.

Джексон зевнул и закрыл глаза.

– Столько вопросов, сынок. Я бы не отказался поспать.

Холл взглянул на него и понял, что тот прав. Хорошего понемногу. Можно расспрашивать его потихоньку. Он вернулся в чистую зону по туннелю и обратился к лаборантке:

– У нашего друга язва двухлетней давности. Переливание крови не прекращать, осталось еще две дозы, потом оценим его состояние. Установите ему назогастральный зонд и промойте желудок.

Вдруг раздался удар гонга и эхом разнесся по помещению.

– Что это?

– Прошло двенадцать часов. Мы должны сменить одежду. А еще у вас запланировано совещание.

– Что? Где?

– В конференц-зале возле столовой.

Холл кивнул и направился в зал.

Капитан Артур Моррис работал на панели управления в «Секторе Дельта» в окружении тихого гудения и пощелкивания процессоров. Капитан Моррис был программистом; его направили в «Сектор Дельта», поскольку командование Уровня № 1 не получало никаких сообщений по линии военной защищенной связи. Разумеется, не исключалось, что никаких сообщений действительно не поступало, но это было маловероятно.

А если таковые все же были, значит, в работу ЭВМ закралась какая-то ошибка. Капитан Моррис удостоверился, что машина запустила стандартную программу проверки и сообщила, что все цепи работают стабильно.

Но результаты проверки его не удовлетворили, поэтому он запустил более тщательную проверку схем. Проверка заняла 0,03 секунды: на консоли почти сразу замигал ряд из пяти зеленых лампочек. Капитан подошел к телетайпу и прочитал:

Этот ответ полностью его удовлетворил, и он кивнул сам себе. И все же даже в такой близости к телетайпу он понятия не имел, что проблема все-таки имелась. Однако неисправность эта была механической, а не электронной, и, соответственно, не могла быть выявлена никакими программами. Проблема заключалась в самом телетайпе: полоска бумаги внутри коробки оторвалась от края рулона и застряла между звонком и молоточком. Звонок не работал, и сообщения по линии военной связи не регистрировались.

Ни машина, ни человек не были способны определить подобную ошибку.

Согласно инструкции каждые двенадцать часов команде было предписано проводить краткие совещания, чтобы обсудить полученные результаты и дальнейшие действия. В целях экономии времени они решили собираться в крохотном помещении, примыкающем к буфету, – там они могли беседовать, попутно при этом перекусывая.

Холл подошел последним. Он опустился в свое кресло и изучил свою порцию: два стакана какой-то жидкости и три разноцветные таблетки.

Стоун тем временем произнес:

– Сначала выслушаем Бертона.

Бертон, слегка поколебавшись, поднялся на ноги и медленно, даже нерешительно доложил о результатах своих экспериментов. Первым делом он сообщил, что определил размер вещества – около одного микрона.

При этих словах Стоун с Ливиттом переглянулись. Те зеленые пятна были гораздо большего размера; очевидно, для заражения требуется малая толика этого организма.

Затем Бертон объяснил, что заражение происходит воздушным путем, а свертывание крови начинается в легких, и в конце рассказал про свои попытки лечения антикоагулянтами.

– Что насчет вскрытия? – спросил Стоун. – Какие результаты?

– Ничего такого, чего бы мы еще не знали. Тотальная коагуляция. Иных заметных отклонений с помощью светового микроскопа я не выявил.

– Свертывание начинается в легких?

– Да. Судя по всему, оттуда либо сам микроорганизм, либо выделяемые им токсины попадают в кровоток. Более точный ответ мы получим только после изучения окрашенных срезов. В частности, нас интересует повреждение кровеносных сосудов, на фоне чего выделяются тканевые тромбопластины, которые активируют систему свертывания крови в месте повреждения.

Стоун кивнул и повернулся к Холлу. Тот рассказал о своих исследованиях двух пациентов. Он сообщил, что младенец абсолютно здоров, а у Джексона выявили желудочно-кишечное кровотечение, из-за которого ему переливают компоненты крови.

– Он пришел в себя, – продолжал Холл. – Я с ним немного поговорил.

Все выпрямились в своих креслах.

– Мистер Джексон – капризный шестидесятидевятилетний старик, в течение двух лет страдающий от язвы. У него уже дважды диагностировали кровотечение: два года назад и в прошлом году. Оба раза ему рекомендовали изменить привычки, но как об стену горох – и кровотечение рецидивировало. Он сам прописал себе пузырек аспирина в день и запивал его «Стерно». Говорит, что на фоне такого лечения его беспокоила несильная одышка.

– И выраженный ацидоз, – пробормотал Бертон.

– Именно.

В человеческом организме метиловый спирт расщепляется и превращается в формальдегид и муравьиную кислоту. Добавьте к этому прием аспирина – и получите огромное количество кислоты. Наш организм должен поддерживать определенные показатели кислотно-щелочного равновесия, иначе наступит смерть. Один из способов сохранить баланс – учащенное дыхание, призванное вывести из организма углекислый газ.

– Мог ли ацидоз защитить его организм? – спросил Стоун.

– Трудно сказать, – Холл пожал плечами.

Тут подал голос Ливитт:

– А у младенца анемия не регистрируется?

– Нет, – ответил Холл. – С другой стороны, нельзя утверждать, что он выжил благодаря тому же механизму. Может, его спасло нечто другое?

– А его кислотно-щелочной баланс?

– В норме, – уточнил Холл. – Совершенно нормальный. По крайней мере, на данный момент.

Наступило молчание. Наконец Стоун сказал:

– Что же, теперь у нас есть от чего отталкиваться. Нужно выяснить, что общего между младенцем и стариком. Возможно, между ними действительно нет ничего общего. Но пока что мы все равно должны предполагать, что их защитил один механизм.

Холл кивнул.

– А вы нашли что-нибудь в капсуле? – Бертон повернулся к Стоуну.

– Сейчас покажем.

– Что?

– Судя по всему, искомый организм, – сказал Стоун.

На двери висела табличка «Морфология». Внутри помещение было разделено на две части: в одной половине сидели ученые, а напротив них за прозрачной стеной располагалась изолированная камера. При помощи перчаток исследователи могли работать с инструментами в камере.

Стоун указал на стеклянную чашку. Посередине едва виднелось крохотное черное пятнышко.

– Мы предполагаем, что это и есть наш «метеорит», – сказал он. – На его поверхности мы обнаружили нечто явно живое. Внутри капсулы также имеется еще несколько областей, на которых мы видели признаки жизни. Этот образец мы принесли сюда, чтобы хорошенько изучить его под световым микроскопом.

Стоун с помощью перчаток установил стеклянную чашечку в отверстие в большой хромированной коробке, затем убрал руки.

– Эта коробка – обыкновенный световой микроскоп, увеличивающий изображение с помощью разрешающих сканеров.

Холл и остальные не сводили глаз с экрана, пока Ливитт настраивал технику.

– Десятикратное, – произнес он.

На экране появилось изображение песчинки: неровное, черное, тусклое. Стоун указал пальцем на зеленые пятна.

– Теперь стократное.

Пятна мгновенно увеличились в размерах.

– Мы полагаем, что это и есть наш организм. Мы наблюдали за его ростом: он окрашивается в фиолетовый цвет в момент клеточного деления.

– Спектральный сдвиг?

– Что-то вроде этого.

– Тысячекратное, – продолжал Ливитт.

Теперь экран целиком заполнило изображение одного зеленого пятна, укрытое во впадине между зубчатыми скалами. Холл заметил, что поверхность зеленого цвета была гладкой и блестящей, даже маслянистой.

– Думаете, это бактериальная колония?

– Не в общепринятом смысле этого слова, – ответил Стоун. – До отчета Бертона мы даже не предполагали, что это колония. Мы думали, что это единый организм. Но отдельные его частицы должны быть размером в один микрон, тогда пятно для этого чересчур велико. Поэтому, вероятнее всего, это более крупная структура – возможно, даже колония или что-то в этом роде.

Прямо у них на глазах пятно приобрело фиолетовый оттенок, затем снова стало зеленым.

– Делится, – сказал Стоун. – Великолепно.

Ливитт включил камеру.

– Теперь смотрите внимательно.

Цвет пятна сменился на фиолетовый – и таким и остался. Казалось, оно слегка увеличилось в размерах, а спустя секунду распалось на шестигранники, похожие на кафельную плитку.

– Видели?

– Оно как будто распалось.

– На шестигранники.

– Интересно, – задумался Стоун. – Можно ли назвать эти шестиугольники отдельными организмами?

– И сохранят ли они свою геометрическую структуру или же это происходит только во время деления?

– Узнаем больше под электронным микроскопом, – Стоун повернулся к Бертону: – Вы уже закончили вскрытия?

– Да.

– Со спектрометром доводилось работать?

– Да.

– Тогда приступайте. Работа аппарата автоматизирована. Нам нужен анализ образцов камня и зеленого организма.

– Вы дадите мне образец?

– Конечно, – Стоун тем временем уже обращался к Ливитту: – А вы знакомы с устройством аминокислотных анализаторов?

– Да.

– Задание то же самое.

– И провести фракционирование?

– Можно. Но придется делать это вручную.

Ливитт кивнул. Стоун уже вытащил стеклянную чашку из-под микроскопа и переставил ее к небольшому прибору, похожему на миниатюрную платформу. Это был микрохирургический аппарат.

Микрохирургия – относительно новая профессия в биологии. Профессионал способен выполнять точные операции на одной крохотной клетке – например, удаление ядра или части цитоплазмы так же аккуратно и чисто, как обычный хирург проводит ампутацию.

Устройство с помощью шестеренок и сервомоторов преобразовывало движения человеческих пальцев в тончайшие микродвижения вплоть до миллионной доли сантиметра.

Не отрывая взгляда от экрана, на который транслировалось увеличенное изображение, Стоун приступил к обработке черной песчинки, пока не получил два крошечных фрагмента. Он разложил их по отдельным стеклянным чашечкам и принялся соскребать два фрагмента от зеленого пятна.

Зеленый цвет тотчас сменился фиолетовым, а пятно увеличилось в размерах.

– Вы ему не нравитесь, – пошутил Ливитт.

Стоун нахмурился.

– Интересно. Как вы считаете, это неспецифическая или трофическая реакция роста – на повреждение и облучение?

– Кажется, ему просто не по душе, когда в него тыкают, – предположил Ливитт.

– Тогда продолжим, – сказал Стоун.

Артура Менчика этот телефонный разговор привел в ужас. Он уже вернулся домой, только пообедал и собирался было полистать газеты, когда ему позвонили. Из-за происшествия в Пидмонте последние два дня ему было не до газет.

Когда прозвенел звонок, он предположил, что звонят его супруге, но спустя мгновение она позвала его к телефону:

– Это тебя. С базы.

Он взял трубку, обуреваемый тяжелыми чувствами.

– Майор Менчик на связи.

– Майор, говорит полковник Бернс из восьмого подразделения.

Данное подразделение отвечало за допуск персонала базы к работе, а также прослушивало телефонные разговоры.

– Да, полковник?

– Сэр, нам приказано оповещать вас обо всех непредвиденных происшествиях, – голос полковника звучал сдержанно. Ему приходилось тщательно выбирать слова, ведь разговор могли прослушивать. – Сорок две минуты назад в Биг-Хеде, Юта, во время тренировочного полета потерпел крушение самолет.

Менчик нахмурился. Почему об этом докладывают ему? Подобные происшествия находились вне его ведомства.

– Какой именно самолет?

– «Призрак», сэр. На пути из Сан-Франциско в Топику.

– Понятно, – ответил Менчик, хотя ничего не понял.

– Сэр, Годдард просит вас присоединиться к их комиссии.

«Годдард? При чем тут Годдард?» – Менчик, не отрывающий взгляда от газеты и заголовка статьи «Угроза нового Берлинского кризиса», сначала решил, что полковник говорит про Льюиса Годдарда, руководителя шифровального отдела Ванденберга. Затем он догадался, что тот имел в виду Центр космических полетов имени Годдарда, располагающийся неподалеку от Вашингтона. Годдард, помимо своих основных задач, еще и регулировал несколько особых проектов, находящихся под юрисдикцией Хьюстона и правительственных организаций из Вашингтона.

– Сэр, «Призрак» вылетел из Сан-Франциско и отклонился от курса спустя сорок минут, когда пролетал над зоной «ЛП», – отрапортовал полковник Бернс.

Менчик почувствовал, как на него накатила сонливость.

– Зоной «ЛП»?

– Так точно, сэр.

– Когда?

– За двадцать минут до крушения.

– Высота?

– Семь тысяч километров, сэр.

– Когда выезжает комиссия?

– Через полчаса, сэр. Они выедут из базы.

– Понял, – ответил Менчик. – Скоро буду.

Он повесил трубку и уставился на телефонный аппарат. На него вдруг резко нахлынула усталость; он просто хотел немного поспать. Зоной «Лесного пожара» они обозначили радиус оцепления вокруг Пидмонта.

«Стоило все там взорвать», – подумал он. Они должны были сбросить бомбу еще два дня назад.

Менчик встревожился, когда правительство приняло решение отложить выполнение Директивы 7–12. Но он не мог выразить своего несогласия, поэтому ждал, пока свое недовольство выкажет команда «Лесного пожара» из подземной лаборатории. Менчик знал, что ученые получили сообщение; он лично видел телеграмму, которую отправили всем причастным засекреченным организациям.

Но «Лесной пожар» почему-то не выразил протеста. Они вообще оставили это сообщение без внимания.

Странно.

А теперь эта авария. Менчик закурил трубку и пососал ее, размышляя над произошедшим. Скорее всего, какой-нибудь салага во время полета задремал, сбился с курса, запаниковал и потерял управление. Такое случалось уже не в первый раз. Комиссия по расследованию аварий часто выносила следующий вердикт: «авария вследствие отказа систем». За этой фразой обычно понимали крушение по неизвестным причинам – от неисправности механики до ошибки пилота, но всем было известно, что в основном проблема заключалась в человеческом факторе. Пилот не может позволить себе отвлекаться во время управления сложнейшим механизмом, летящим со скоростью три тысячи километров в час. Согласно статистическим данным, на рейсы, совершенные после отпуска или увольнительной пилотов, приходилось всего девять процентов полетов, но из них различными авариями заканчивались около двадцати семи процентов.

Трубка погасла. Менчик встал, уронив при этом газету на пол, и направился на кухню, чтобы сообщить супруге, что уезжает.

– Картинка словно с экранов сошла, – произнес кто-то, обводя взглядом алеющие под сгущающейся синевой неба скалы из песчаника. И он не ошибался: в этом районе Юты сняли множество кинофильмов. Но сейчас Менчику было не до этого. На пути из аэропорта Юты на заднем сиденье лимузина он размышлял над тем, что ему сообщили.

Во время полета из Ванденберга члены комиссии изучили стенограмму радиосообщений между «Призраком» и Центром полетов Топики. По большей части ничего интересного они там не нашли, за исключением последних мгновений перед крушением.

– Что-то не так, – сообщил пилот, затем спустя несколько секунд добавил: – Резиновый воздушный шланг рассыпался в труху. Возможно, из-за вибрации? Он просто превратился в пыль.

Еще пару секунд спустя он добавил севшим голосом:

– Да тут все прорезиненные участки кабины рассыпались.

На этом передача закончилась.

Менчик никак не мог выбросить из головы эту последнюю фразу. Странные слова… и пугающие.

Он посмотрел в окно. Солнце уже садилось, освещая вершины скал тусклым алым светом; долина уже погружалась в темноту. Он взглянул на мчащийся впереди лимузин, поднявший облако пыли, на котором их машина летела к месту крушения.

– Раньше я обожал вестерны, – не умолкал кто-то. – Их здесь снимали. Как же тут красиво!

Менчик нахмурился. Его поражало то, как люди тратят столько времени на ненужную болтовню. Возможно, таким образом они просто пытаются сбежать от реальности.

А в реальности было чего бояться: «Призрак» попал в зону «ЛП», заметил свою ошибку спустя шесть минут и повернул на север. Но самолет уже потерял управление – и вскоре разбился.

– Команда «Лесного пожара» уже в курсе? – спросил он.

– Вы про ученых? – уточнил бритоголовый психиатр – в состав любой комиссии согласно протоколу входил минимум один психиатр.

– Так точно.

– Им передали, – ответил кто-то другой.

«Значит, остается только ждать их ответа, – подумал Менчик. – Подобное происшествие невозможно оставить без внимания».

Только если они вообще читают телеграммы. До этого момента эта мысль не приходила ему в голову, но ведь это вполне возможно. Они настолько поглощены своей работой, что даже не думают проверить входящие сообщения.

Его мысли прервал кто-то из команды:

– Приближаемся к месту крушения.

Места крушений всегда до глубины души поражали Менчика. Он так и не привык к виду разрушения и беспорядка и невероятной мощи огромного металлического объекта, который ударился о землю со скоростью тысячу километров в час. Почему-то он каждый раз ожидал увидеть аккуратный кусок металла, однако действительность всегда его поражала.

Обломки «Призрака» разбросало по пустыне на площади в пять квадратных километров. Он едва мог разглядеть виднеющиеся вдали обломки правого крыла, стоя у обугленных останков левого крыла. Куда бы он ни посмотрел, кругом виднелись куски обуглившегося металла с отслаивающейся краской. Он едва мог различить остатки надписи на одном из обломков. Трафаретом было выведено: «НЕ». Больше ничего не сохранилось.

Изучение этих обломков уже ничем не поможет. Фюзеляж, кабина, защитный экран – все разбилось на миллион осколков при крушении, а огонь завершил начатое.

Солнце уже зашло, а Менчик так и стоял у обломков хвостовой части самолета. Металл до сих пор излучал тепло от тлеющего огня. Вдруг он заметил что-то в песке; он поднял предмет и с ужасом понял, что это была человеческая кость. Продолговатая, сломанная и обугленная с одного конца – скорее всего, часть руки или ноги. Кость была на удивление чистой – без единого куска мяса, только голая кость.

На землю постепенно опустилась ночь, и люди вытащили фонарики. Они двигались среди дымящихся кусков металла, освещая их желтыми лучами света.

Было уже совсем темно, когда к Менчику подошел биохимик – он даже не знал его имени.

– Занятно, – сказал он. – Пилот сообщил, что резина растворилась.

– И что? – не понял Менчик.

– В этом самолете не было резины – только синтетический пластик. Новинка от компании «Анкро»; они ею очень гордятся. Этот полимер по своим характеристикам очень похож на человеческую ткань. Он очень эластичный, что позволит использовать его во многих сферах жизни.

– Могла ли вибрация вызвать разрушение полимера?

– Нет, – заявил мужчина. – По всему миру летают тысячи «Призраков», и во всех используется один и тот же полимер. Но с подобным мы столкнулись впервые.

– И?

– И я вообще не понимаю, что тут произошло, – сказал биохимик.

Постепенно ученые «Лесного пожара» привыкли к установленному порядку работы: в подземной лаборатории установился ритм, в котором не было различий между ночью, днем, утром или вечером. Мужчины ложились спать по мере необходимости, просыпались, когда набирались сил, и затем возвращались к своей работе.

Большая часть их исследований вела в тупик, но они были к этому готовы. Как любил говорить Стоун, научная работа во многом схожа с геологической разведкой: ты выходишь на охоту, вооружившись лишь картами и инструментами, но, в конце концов, без удачи тебе не помогут ни подготовка, ни интуиция. Впрочем, без кропотливого и тяжелого труда далеко тоже не продвинуться.

В лаборатории Бертона, помимо спектрометра, также имелись приборы для измерения радиоактивности, рентгенпрозрачности и термоэлектродвижущей силы, а также рентгеноструктурного анализа.

Бертон работал со стандартной моделью спектрометра – К5 фирмы Whittington. В его комплектацию входили испаритель, призма и записывающий экран. Изучаемый материал, помещенный в испаритель, сжигается, после чего свет от горения проходит через призму, где распадается до уровня спектра, который и проецируется на экран. Поскольку при горении различные элементы излучают световые волны разной длины, то с помощью исследования светового спектра можно определить химический состав вещества.

В теории все звучит просто, но на практике чтение спектрограмм – сложная и трудная задача. В лаборатории «Лесного пожара» хорошо обученных специалистов в данной области не было, поэтому результаты автоматически передавались на ЭВМ, которая и проводила анализ и даже подсчитывала примерный процентный состав химических элементов.

Бертон положил первый образец черной песчинки на испаритель и нажал кнопку, затем отвернулся, чтобы не ослепнуть от краткой яркой вспышки света, после чего повторил тест со вторым образцом. ЭВМ к тому времени уже приступила к анализу.

Он провел эксперимент еще раз, но уже с образцами зеленого пятна, после чего взглянул на время. ЭВМ уже сканировала самопроявляющиеся фотопластинки, которые были готовы за несколько секунд. Однако само исследование занимало около двух часов – электронный глаз работал не очень быстро.

По завершении сканирования ЭВМ проанализирует данные и распечатает результаты за пять секунд.

Настенные часы показывали три часа дня. Внезапно он понял, как сильно устал. Он ввел в ЭВМ задание разбудить его по завершении анализа, после чего пошел спать.

Тем временем Ливитт в другой лаборатории осторожно помещал такие же образцы в другую машину – анализатор аминокислот. Он даже улыбнулся, вспоминая, как данное исследование проводили раньше, до появления подобной техники.

В начале пятидесятых анализ белковых аминокислот мог занимать несколько недель, а то и месяцев. Иногда на это уходили целые годы. А теперь результаты будут готовы через несколько часов, самое большее через сутки. И все без участия человека.

Аминокислоты – строительный материал белков. Всего существует двадцать четыре аминокислоты, и все до единой состоят из полудесятка молекул углерода, водорода, кислорода и азота. Аминокислоты соединяются между собой в линию, словно товарный поезд. Порядок их расположения определяет вид белка – инсулин, гемоглобин или гормон роста. Все белки состоят из одних и тех же вагонов, различающихся только их расположением и количеством: у одних белков больше вагонов одного типа, а в других их, например, меньше. Одни и те же аминокислоты образуют белки как у человека, так и у блохи.

На выяснение этого факта ушло около двадцати лет.

Но что регулирует порядок распределения аминокислот в белке? Как выяснилось, за это ответственна ДНК – молекула, которая хранит биологическую информацию в виде генетического кода. Именно ДНК берет на себя роль диспетчера на грузовой станции.

На определение этой информации потребовалось еще двадцать лет.

Как только аминокислоты объединяются в одну линию, они начинают скручиваться в спираль и становятся похожи не на поезд, а скорее на змею. Форма спирали определяется расположением аминокислот и довольно специфична: каждый белок должен иметь определенную форму, иначе он будет нежизнеспособен.

Еще десять лет.

«Как же странно, – подумал Ливитт. – Сотни лабораторий и тысячи ученых по всему миру потратили целые десятилетия ради выяснения таких простых фактов».

А затем появился этот аппарат. Разумеется, машина не способна определить точный порядок аминокислот, однако может выдать примерное их процентное соотношение: столько-то валина, столько аргинина, цистина, пролина и лейцина. Но даже эти данные служат огромным подспорьем для различных исследований.

Однако в данном случае они палят из пушки наобум. У них не было никаких оснований считать, что песчинка или зеленый организм даже частично состоят из белков. Разумеется, все живые организмы на Земле так или иначе имеют в своем составе белковые соединения, но это не означает, что инопланетная жизнь должна следовать тем же правилам.

На мгновение он попытался представить себе безбелковую жизнь. Это было почти невозможно: на Земле белки входят в состав клеточной мембраны, как и всех известных человеку ферментов. Может ли жизнь существовать без ферментов?

Он вспомнил слова Джорджа Томпсона, английского биохимика, который как-то назвал ферменты «сватами жизни». В сущности, так оно и есть: ферменты выступают в роли катализаторов во всех биохимических реакциях, обеспечивая образование связи и взаимодействия между двумя молекулами. Сотни тысяч, если не миллионы, ферментов способствуют протеканию определенных химических реакций. Без ферментов не бывать всевозможным биохимическим процессам.

А значит, не бывать и жизни.

Или это не так?

Данный вопрос назрел уже давно. Еще на начальных этапах планирования проекта «Лесной пожар» встала проблема: как именно изучать форму жизни, не похожую ни на один из земных организмов? Как понять, жизнь ли это?

И это был далеко не академический вопрос. Биология, как неоднократно утверждал Джордж Уолд, уникальная наука, которая никак не может определиться с предметом своего изучения. Никто так и не выдвинул четкого определения жизни – ведь никто пока не понял, что это такое. Все прежние толкования – например, организм с возможностью метаболизма и размножения, которому требуется потребление питательных веществ с последующим их выделением, – некорректны ввиду того, что из этого правила всегда найдутся исключения.

В итоге группа пришла к выводу, что отличительной чертой жизни можно считать преобразование энергии. Все живые организмы тем или иным образом поглощают энергию – к примеру, в виде пищи или солнечного света – и затем преобразовывают ее в другую форму энергии для дальнейшего использования. (Из этого правила есть одно исключение – вирусы, но ученые пришли к общему согласию, что вирусы под это определение не попадают.)

К следующему собранию Ливитта попросили подготовить опровержение этого определения. Он ломал голову целую неделю и вернулся с тремя предметами: лоскутом черной ткани, часами и куском гранита. Он поставил эти предметы перед учеными и сказал:

– Господа, представляю вам три живых существа.

И предложил опровергнуть его слова. Он положил черную ткань на солнце, и она нагрелась. Чем не пример преобразования энергии из световой в тепловую?

Ему возразили, что он показал всего лишь пассивное поглощение энергии, а не ее превращение. Также они указали, что это преобразование (даже если допустить, что это действительно преобразование энергии) не умышленно и не служит никакой функции.

– Откуда вы знаете, что это не так? – спросил Ливитт.

Далее они перешли к часам. Ливитт указал на светящийся в темноте циферблат. Свет появляется вследствие радиоактивного распада.

Мужчины принялись утверждать, что это всего лишь высвобождение потенциальной энергии из нестабильных энергетических уровней электрона. И все же смущение нарастало – Ливитт четко доказывал свою точку зрения.

Наконец они перешли к граниту.

– Он живой, – заявил Ливитт. – Он живет, дышит, перемещается и даже говорит. Просто мы этого не видим, потому что вышеперечисленные действия крайне медленные. Срок жизни камня – около трех миллиардов лет, а мы в среднем живем шестьдесят-семьдесят лет. Мы не способны оценить, что с ним происходит, так же как не сможем узнать мелодию на пластинке, которая вращается со скоростью один оборот в столетие. А наши жизни для камня – не более чем краткие вспышки в темноте.

И забрал свои часы.

Ливитт вполне доступно донес свою мысль. Команда «Лесного пожара» пересмотрела свою точку зрения по поводу столь важного вопроса. Они признали, что могут и пропустить определенные формы жизни и, возможно, даже не продвинутся ни на шаг в его изучении.

Однако Ливитта беспокоила более насущная проблема – как им следует действовать в условиях полной неопределенности? Он перечитал книгу Толберта Грегсона «Планирование непланируемого», поломал голову над сложными математическими моделями, которые автор разработал для анализа данной проблемы. Вот что пишет Грегсон:

Джереми Стоун крайне осторожно взял кусочек зеленого материала и положил его в расплавленную пластиковую формочку, похожую на лекарственную капсулу. Он подождал, пока зеленая масса полностью погрузится в пластик, и залил ее еще одним слоем пластмассы, после чего перенес форму в пропарочную камеру.

Стоун завидовал своим коллегам, которые могли воспользоваться помощью автоматизированных механизмов. Подготовка образцов для изучения под электронным микроскопом все еще оставалась довольно деликатной задачей, которая требовала наметанной человеческой руки; для получения хорошего образца требовалось истинное мастерство сродни любой другой прикладной профессии, – и немало времени для того, чтобы ее освоить. Стоун потратил пять лет, пока в совершенстве не овладел этой техникой.

Пластмасса выпаривалась в специальном высокоскоростном технологическом аппарате, но полное затвердевание занимало не менее пяти часов. Внутри аппарата поддерживалась постоянная температура 61 градус по Цельсию при относительной влажности 10 %.

Как только пластмасса затвердеет, Стоун соскребет ее, затем с помощью микротома подготовит крохотный кусочек для анализа в электронном микроскопе. Размер среза не должен превышать 1,500 ангстрем.

Только тогда он сможет внимательно рассмотреть зеленое вещество (чем бы оно ни было) при увеличении в шестьдесят тысяч раз.

«Это будет очень интересно», – подумал Стоун.

В принципе, он считал, что работа продвигается хорошо. Они добились больших успехов в самых разных многообещающих направлениях. Но самое главное – им было некуда торопиться. Никакой спешки, паники или страхов.

Бомба уже разрушила Пидмонт, тем самым уничтожив переносимые по воздуху микроорганизмы и нейтрализовав источник инфекции. Теперь заражение могло распространиться только из комплекса «Лесной пожар», который был спроектирован, чтобы не допустить подобного варианта развития событий. Если в лаборатории вдруг произойдет утечка, зараженная зона автоматически изолируется. За долю секунды герметичные двери захлопнутся, изменив внутреннее строение лаборатории.

Это была вынужденная мера, поскольку, согласно опыту других лабораторий, работавших в условиях так называемой аксеничной, или стерильной, атмосферы, процент утечки инфекции достигал 15 %. Заражение происходило по причинам конструктивного характера – разрыв герметичной прокладки, нарушение целостности перчаток, повреждение шва – и все же, так или иначе, имело место.

«Лесной пожар» был готов к подобным случаям. Но если этого не произойдет, – а шансы того, что до этого не дойдет, стремились к нулю, – они могли спокойно работать, не обращая внимания на время. Они могли потратить на изучение этого микроорганизма целый месяц, а то и год. Ведь беспокоиться совершенно не о чем.

Холл прогуливался по коридору, пытаясь запомнить расположение командных подстанций ядерного устройства. Всего на уровне находилось пять одинаковых подстанций, расположенных на одинаковом расстоянии друг от друга. Размером эти небольшие коробки серебряного цвета не превышали пачку сигарет. На каждой имелся замок, а также зеленая и темно-красная лампочки. Сейчас мигала зеленая лампочка.

Незадолго до этого Бертон разъяснил ему механизм работы подстанций:

– В системе воздуховодов и во всех лабораториях установлены датчики. Они мониторируют состав воздуха с помощью различных химических и электронных анализаторов, а также биологической пробы. В качестве пробы мы используем обычную мышь. Если ее пульс отклоняется от нормы, лаборатория автоматически изолируется. Если заражение охватило целый уровень, то он закрывается, активируя при этом атомное устройство. В таком случае зеленый свет погаснет, и начнет мигать красный – значит, пошел трехминутный отсчет. Если вы не вставите свой ключ, бомба взорвется через три минуты.

– Это должен сделать именно я?

Бертон кивнул.

– Ключ – стальной, он проводит ток. Замковая система измеряет емкостные характеристики человека, держащего в руке этот ключ, в том числе размер, вес и даже солевой состав пота. Для этой цели подойдете только вы.

– Значит, никто, кроме меня?

– Именно. И ключ только один. Однако есть кое-какая проблема. При строительстве рабочие допустили ошибку – слегка отклонились от чертежей; мы обнаружили просчет уже после установки ядерного устройства. На этом уровне всего пять подстанций вместо запланированных восьми.

– То есть?

– То есть в случае срабатывания сигнализации вы должны что есть мочи бежать к ближайшей подстанции, иначе можете остаться в той части уровня, где их нет. Ведь вся лаборатория может взорваться без особой на то причины, например из-за ложного срабатывания неисправных датчиков.

– Но ведь это довольно серьезный недосмотр…

– Выяснилось, – продолжал Бертон, – что установка этих трех недостающих подстанций была запланирована на следующий месяц, но сейчас нам от этого проку мало. Ничего страшного – просто имейте эту информацию в виду.

Ливитт проснулся, вскочил с постели и начал быстро одеваться. Он был крайне взволнован: ему в голову только что пришла идея. Захватывающая, дикая и безумная, но чертовски занятная.

Эта мысль пришла ему во сне.

Ему снился дом, стоящий посреди огромного, сложноструктурного города. В доме этом жил мужчина со своей семьей; мужчина жил, работал и ездил по городу, перемещался, взаимодействовал с другими жителями.

А потом город внезапно исчез, остался лишь дом. Как же все изменилось! Одиноко стоящий дом остался без всего, что ему было необходимо – воды, канализации, электричества, соседей. Семья осталась без супермаркетов, школ, аптек. И мужчина, работающий в городе, связанный с другими жителями города, внезапно оказался в затруднительном положении.

Дом стал совершенно другим организмом. До организма, который изучал «Лесной пожар», оставался всего один шаг, один скачок воображения…

Ему нужно обсудить это со Стоуном. Тот, как обычно, рассмеется – Стоун всегда любил посмеяться – однако все равно задумается. Ливитт понимал, что его позвали в команду не в последнюю очередь из-за того, что он выдает различные идеи. Невероятные и дикие – но все же рабочие идеи.

Стоун наверняка заинтересуется его идеей.

Он взглянул на часы. Ровно десять вечера. Время близится к полуночи – лучше поторопиться.

Он достал новый бумажный костюм и просунул в него ноги. Ткань приятно холодила кожу.

А затем ему вдруг стало жарко. Странно. Он закончил одеваться, встал и застегнул молнию. Уходя, он вновь взглянул на часы.

22:10.

О боже.

Опять. В этот раз на целых десять минут. Что произошло? Он никак не мог вспомнить. Но десять минут вдруг куда-то исчезли, испарились, пока он одевался – хотя все его действия должны были занять не больше тридцати секунд.

Он сел на кровать, пытаясь хоть что-нибудь вспомнить, но – ничего.

Десять минут его жизни куда-то пропали.

Ужасно. Уже не в первый раз, хотя он надеялся, что это больше не произойдет. Приступы не беспокоили его несколько месяцев, но теперь, на фоне стрессовой ситуации, переработки, отрыва от привычного рабочего графика, они вернулись.

На мгновение он было решил рассказать о своем недуге остальным членам команды, затем покачал головой. С ним все будет в порядке. Этого больше не повторится. Все будет хорошо.

Ливитт не сдвинулся с места. Он же хотел поговорить со Стоуном. Рассказать ему что-то важное и интригующее.

Он так и стоял.

Но не смог вспомнить, о чем именно.

Идея, образ, азарт куда-то пропали. Все стерлось из его памяти.

Он должен рассказать обо всем Стоуну. Но он понимал, как поступит Стоун, когда узнает. Он понимал, как это повлияет на его будущее, на всю его жизнь. Не видать ему больше работы в «Лесном пожаре». Все изменится, как только люди обо всем узнают. Он никогда не сможет вернуться к обычной жизни – придется бросить свою практику, заняться другими делами, бесконечно ко всему приспосабливаться. Он ведь даже машину не сможет водить.

Нет, он никому ничего не скажет. С ним все будет в порядке: главное не смотреть на мигающие огни.

Джереми Стоун устал, но понимал, что все равно не сможет уснуть. Он расхаживал по лаборатории и никак не мог выбросить из головы мысли о птицах в Пидмонте. Он вспоминал все, что там произошло: как они увидели птиц, как травили их хлоразином и как те погибли. Он вновь и вновь прокручивал в голове те события.

Он что-то упустил. И это не давало ему покоя.

Он задумался об этом еще в Пидмонте, но потом переживания как-то забылись и вновь вернулись, когда Холл рассказывал о пациентах на полуденном совещании.

Холл что-то упомянул, какой-то факт, связанный с птицами. Но что именно? Какие именно слова вызвали эту ассоциацию?

Стоун покачал головой. Он никак не мог вспомнить. Зацепки, логичные заключения, разгадки – все хранилось у него в голове, но он не мог вытащить их наружу.

Он сжал голову руками, проклиная свой мозг за упрямство.

Как многие другие умные люди, Стоун относился к собственному мозгу с определенной толикой настороженности; мозг – машина точная и умелая, но довольно импульсивная. Его не удивляло, когда порой эта машина давала сбой, хотя боялся и ненавидел такие мгновения. Порой, когда его одолевали мрачные раздумья, Стоун подвергал сомнению практическую ценность мыслительных процессов. Иногда он завидовал лабораторным крысам; до чего же примитивен их разум. Они даже помыслить не могли об уничтожении всего своего вида; этим мог похвастать один лишь род человеческий.

Стоун частенько повторял, что человеческий интеллект приносит больше проблем, чем пользы. Он разрушает, а не созидает, сбивает с толку, а не объясняет, скорее разочаровывает, чем удовлетворяет, приносит зло, а не добродетель.

Иногда Стоун сравнивал человека и его огромный мозг с динозаврами. Даже школьники знали, что динозавры переросли самих себя, доросли до таких размеров, что не смогли выжить. Никто не задумывался, что человеческий мозг, сложнейшая структура во всей известной Вселенной, требующий от организма столько ресурсов, приведет к его вымиранию.

Уже сейчас мозг потребляет не меньше четверти всей крови нашего организма. Четверть всей крови, которую качает сердце, поступает в мозг – орган, на который приходится лишь малая часть от общей массы тела. А если в будущем мозг только увеличится в размерах, возможно, он станет потреблять еще больше – быть может, настолько, что захватит власть над своим хозяином и покончит с телом, которое служит ему переносчиком.

Возможно, в своей безграничной одаренности они найдут способ уничтожить себя и друг друга. Иногда, во время заседаний Госдепартамента или Министерства обороны, окидывая взглядом окружающих, он видел не людей, а серые изощренные мозги. Ни плоти, ни крови, ни рук, ни глаз, ни пальцев. Ни ртов, ни половых органов – все это им ни к чему.

Просто мозги. Мозги сидят на совещаниях и решают, как им перехитрить другие мозги.

Глупость какая.

Он помотал головой, подумав, что становится похож на Ливитта – теперь и ему в голову лезут дикие мысли.

Тем не менее в мыслях Стоуна прослеживалась определенная логика. Если действительно бояться и ненавидеть свой мозг, то однажды придет мысль его уничтожить. И свой собственный мозг, и чужие.

– Я просто устал, – произнес он вслух и взглянул на настенные часы: без двадцати двенадцать – вот-вот начнется полуночное собрание.

Они собрались в том же помещении, что и в прошлый раз. Стоун окинул взглядом коллег и понял, что все устали. Никто, включая его самого, не выспался.

– Мы взялись за дело слишком рьяно, – сказал он. – Не стоило работать круглыми сутками. Уставший человек склонен допускать ошибки. Утомление нарушает как мыслительный процесс, так и координацию. Мы можем все испортить из-за проблем с концентрацией и вниманием. Начнем выдвигать неверные предположения и делать неправильные выводы. Этого нельзя допустить.

Команда пришла к соглашению отдыхать не менее шести часов в сутки. Эти сроки показались всем вполне разумными, ведь вероятность заражения из Пидмонта больше не представляла проблемы: город был уничтожен атомной бомбой.

Возможно, ученые еще долго находились бы в неведении, если бы не Ливитт: именно он предложил зарегистрировать кодовое наименование нового организма. Все с ним согласились.

В углу комнаты стоял телетайп шифровальной связи, который целыми днями шумно печатал поступающие извне материалы. Машина могла не только принимать данные, но еще и отправлять их: передаваемый материал набирался строчными буквами, а полученный – заглавными.

Однако с момента прибытия на Уровень № 5 никто из них не утруждал себя читать полученные сообщения. Все были слишком заняты, чтобы тратить время на дежурные военные депеши, которые никак не касались дел «Лесного пожара». Однако из-за того, что база была внесена в список подстанций сети «Кулер» (прозванная некими шутниками «Двадцаткой лучших»), сообщения туда все-таки приходили. Эти подстанции представляли собой двадцать важнейших стратегических объектов страны и были напрямую связаны с подвалом Белого дома. Кроме «Лесного пожара» в их число входили база Ванденберг, мыс Кеннеди, Командование воздушно-космической обороны Северной Америки, база ВВС «Райт-Паттерсон», Форт-Детрик и база на Вирджинии-Ки.

Стоун подошел к телетайпу и ввел сообщение, сразу же перенаправленное ЭВМ на Центральную станцию кодирования, которая проверяла и присваивала индекс всем проектам, включенным в систему «Кулер».

Последовала долгая пауза. Телетайп гудел и щелкал, но ничего не печатал. Затем выплюнул длинный рулон бумаги:

Стоун нахмурился:

– Мы же сами пока ничего особо не знаем.

Однако телетайп был крайне нетерпелив:

Стоун обдумал ответ и напечатал:

– Кажется, мы не попадаем под установленные категории, – улыбнулся Стоун.

– Ну вот и все, – сказал Стоун.

Бертон тем временем просматривал пачку бумаг за телетайпом. Он печатал сообщения на длинном бумажном рулоне, который постепенно выдвигался в стоящий рядом ящик. Там накопились десятки метров рулона, которые никто не читал.

Он молча прочитал одно из сообщений, оторвал его и протянул Стоуну.

Все члены команды в недоумении уставились на сообщение. В комнате воцарилось молчание. Наконец Стоун провел пальцами по верхнему углу листа и тихо произнес:

– Код 443. Сообщение пришло по многоузловой защищенной сети связи.

– На этом устройстве нет звонка, – заметил Ливитт. – Он установлен только на первом уровне, в пятом секторе. Но они должны были сразу нас оповестить…

– Вызовите их по внутренней связи, – попросил Стоун.

Десять минут спустя напуганный капитан Моррис соединил Стоуна с Робертсоном – руководителем научно-консультативного комитета президента.

Стоун несколько минут беседовал с Робертсоном, который выразил крайнее удивление, что «Лесной пожар» так долго не выходил на связь. Затем они перешли к бурному обсуждению решения президента не приводить в действие Директиву 7–12.

– Президент не доверяет ученым, – рассказывал Робертсон. – Они ему не по душе.

– Так постарайтесь, чтобы было наоборот, это ваша работа, которую вы не выполняете.

– Джереми…

– Источника заражения всего два, – продолжал Стоун, – Пидмонт и это сооружение. Наша база хорошо защищена, а вот Пидмонт…

– Джереми, я согласен, что бомбу следовало взорвать.

– Так сделайте уже что-нибудь, проходу ему не давайте. Пусть разрешит семь-двенадцать как можно быстрее. Надеюсь, еще не слишком поздно.

Робертсон пообещал сделать все, что в его силах, и перезвонить. Прежде чем повесить трубку, он спросил:

– Кстати говоря, а что вы думаете по поводу «Призрака»?

– Что?

– «Призрака», который разбился в Юте.

Члены команды «Лесного пожара» на долю секунды растерялись, но затем сообразили, что пропустили еще одно важное сообщение.

– Обычный тренировочный полет. Но реактивный самолет отклонился от маршрута и залетел в закрытую зону. Настоящая загадка.

– Есть еще данные?

– Пилот успел доложить, что воздушный шланг рассыпался – возможно, от вибрации. Чудны́е слова.

– Словно он бредил? – спросил Стоун.

– Именно, – ответил Робертсон.

– Специалисты уже выехали на место крушения?

– Да, мы ждем от них хоть каких-нибудь сведений. Они уже должны отчитаться.

– Держите нас в курсе, – сказал Стоун и вдруг задумался. – Если в силу вступила директива семь-одиннадцать, значит, вы развернули войска в области Пидмонта?

– Да, Национальную гвардию.

– Черт, какие же вы глупцы! – воскликнул Стоун.

– Послушайте, Джереми, я полностью с вами согласен…

– Когда люди начнут погибать, я хочу знать, во сколько и как именно. И в особенности где. Ветер преимущественно восточный. Как только услышите про смертельные случаи к западу от Пидмонта…

– Я сразу позвоню, Джереми, – ответил Робертсон.

Разговор закончился, и команда вышла из конференц-зала. Только Холл ненадолго задержался, вытащив несколько рулонов бумаги из ящика. В большинстве своем он ничего не понял – для него это было всего лишь бессмысленное нагромождение кодированных сообщений. Спустя какое-то время он сдался, не успев добраться до перепечатанной новости о необычной смерти полицейского Мартина Уиллиса из дорожного патруля штата Аризона.

В связи с новыми обстоятельствами результаты спектрометрии и аминокислотного анализа, ранее не представлявшие большого интереса, внезапно приобрели огромную важность. Ученые надеялись, что эти данные, хотя бы приблизительно, подскажут, существует ли между «Андромедой» и земными организмами хоть какая-нибудь связь.

Ливитт и Бертон мигом приступили к изучению цифр, распечатанных на зеленой бумаге:

Картина была вполне наглядна. Черная порода содержала водород, углерод и кислород, значительное количество серы, кремния и селена, а также следы нескольких других элементов.

В состав зеленого пятна, напротив, входили только водород, углерод, азот и кислород – и больше ничего. Мужчин немного смутил схожий химический состав породы и пятна, несмотря на наличие азота в зеленом образце и его отсутствие в песчинке.

Вывод был очевиден: «черная песчинка» и не песчинка вовсе, а некое вещество, по составу схожее с земной органикой и напоминающее пластик.

Зеленое пятно, предположительно живое, состояло из различных элементов примерно в тех же пропорциях, что и земные организмы. На Земле эти четыре элемента – водород, углерод, азот и кислород – составляют до 99 % всех элементов в живых организмах.

Ученых воодушевили полученные результаты: они указывали на сходство между зеленым пятном и земными организмами. Однако все их надежды мигом угасли, когда они увидели показатели аминокислотного анализа:

– Боже, – вымолвил Ливитт, просматривая лист бумаги. – Вы только посмотрите.

– Ни аминокислот, – ответил Бертон, – ни белков.

– Безбелковая жизнь, – Ливитт покачал головой; судя по всему, подтверждались все его худшие опасения.

Земные организмы смогли эволюционировать благодаря возможности осуществления биохимических реакций на малых пространствах с помощью белковых ферментов. Современные ученые научились воспроизводить подобные реакции, но только по отдельности.

В живых клетках все иначе. Там, на крохотном отрезке площади, происходят взаимосвязанные реакции, которые обеспечивают клетки энергией, ростом и возможностью движения. Человеку не под силу воспроизвести эти реакции в первозданном виде, как не в силах приготовить полноценный ужин от закусок до десерта, смешав все ингредиенты в одной посуде, и выделить из уже готового блюда яблочный пирог или сырный соус.

Осуществление сотен различных реакций в клетках возможно лишь благодаря ферментам. Каждый фермент подобен повару, ответственному за приготовление только одного блюда. Таким образом, пекарь не берется за готовку стейка, а грильщик даже не подумает использовать свое оборудование для приготовления закусок.

Но ферменты нужны не только для этого. Биохимики воспроизводят химические процессы с помощью высоких температур, повышенного давления или едких кислот, но человеческий организм или отдельная клетка столь экстремальных условий, разумеется, не выдержат. Ферменты, так называемые сваты жизни, помогают химическим реакциям протекать при обычной температуре тела и атмосферном давлении.

Жизнь на Земле без участия ферментов невозможно представить. Однако если иная форма жизни все же приспособилась обходиться без них, то и развивалась она по совершенно иному эволюционному пути.

Следовательно, они имеют дело с абсолютно чужеродным организмом.

А это, в свою очередь, означает, что на его исследование и нейтрализацию потребуется куда больше времени.

В морфологической лаборатории Джереми Стоун приступил к удалению крохотной пластиковой капсулы, внутри которой пряталось зеленое пятнышко. Он вставил капсулу в тиски, надежно ее зафиксировал, затем с помощью стоматологической бормашины снимал слой за слоем, пока не добрался до сердцевины.

Этот деликатный процесс занял немало времени и потребовал крайней сосредоточенности. В итоге Стоун получил пластиковую пирамидку с зеленым пятнышком на вершине.

Он разжал тиски и отнес пирамидку к микротому, который с помощью вращающегося лезвия разрезал получившийся препарат на тончайшие круглые срезы, сразу же падающие в чашку с водой. Толщину среза проверяли, изучая свет, отражающийся от ломтиков, – если он был бледно-серебристого цвета, то срез считался слишком толстым. Если же он переливался всеми цветами радуги, значит, толщина была что надо – всего несколько молекул.

Именно такая толщина требовалась для изучения под электронным микроскопом.

Как только Стоун нашел срез подходящего размера, он осторожно поднял его с помощью пинцета и опустил на небольшую круглую медную решетку. Затем вставил ее в металлическую заготовку, вложил в микроскоп и прочно его закрыл.

Ученые «Лесного пожара» пользовались электронным микроскопом модели JJ‑42 от BVJ с улучшенным определителем интенсивности света и приставкой для вывода изображения. Принцип работы электронного микроскопа по сути своей достаточно прост: он работает точно так же, как и световой микроскоп, но фокусирует не световой поток, а электронные пучки. Свет фокусируется вогнутыми линзами, а электроны – линзами магнитными.

Во многих отношениях электронный микроскоп едва ли отличался от обычного телевизора, ведь изображение генерируется на телевизионном экране – облицованной поверхности, светящейся под воздействием электронов. Преимущество электронного микроскопа в сравнении со световым заключается в том, что он обеспечивает куда бо́льшее увеличение. Для выяснения причин стоит обратиться к квантовой механике и волновой теории света. Лучше всего эту теорию описал ученый Сидни Полтон, помимо работы с электронными микроскопами увлекающийся вождением на гоночных автомобилях.

«Предположим, – говорил Полтон, – что перед нами дорога с крутым поворотом. Давайте представим, что по ней мчатся спортивная машина и большой грузовик. При попытке завернуть за угол грузовик вылетает с трассы; а спортивная машина легко вписывается в поворот. Почему? Спорткар легче, меньше и быстрее, благодаря чему лучше подходит для этих целей. На крупных пологих поворотах у спорткара нет преимущества, но на крутых поворотах ему нет равных.

Точно так же электронный микроскоп «вписывается в поворот» лучше, чем микроскоп световой. Все объекты состоят из углов и краев. Длина волны электронов меньше светового кванта. Электроны лучше «срезают углы» и быстрее «мчатся по дороге». С помощью светового микроскопа, или грузовика, удобно «ехать» только по «прямой дороге». Если продолжать аналогию в научных терминах, то под «прямой дорогой» подразумеваются крупные объекты с плоскими углами и плавными изгибами: клетки и ядра. А электронный микроскоп способен проследить все второстепенные и обходные пути, даже очертить самые маленькие структуры внутри клетки – митохондрии, рибосомы, мембраны и эндоплазматическую сеть».

На практике же у электронного микроскопа также имеется несколько недостатков, которые едва ли не сводят на нет все его преимущества. Во-первых, из-за использования электронов внутри микроскопа требуется использовать вакуум. Иными словами, в нем не получится исследовать живые существа.

Но самый серьезный недостаток таится в размере срезов, необходимых для работы, – они должны быть чрезвычайно тонкими, что мешает правильному трехмерному представлению об изучаемом объекте.

На это Полтон также приводил простую аналогию:

«Предположим, что вы разрезали напополам автомобиль посередине. В таком случае вы можете представить его полную, «целую», структуру. Но если вы отрежете от автомобиля очень тонкий срез, да еще и под нестандартным углом, вряд ли у вас получится воссоздать в уме правильный облик машины. В ваш срез может попасть кусок бампера, резиновая шина и стекло. Вот и попробуйте угадать форму и функцию всей конструкции».

Стоун держал в уме все эти недостатки, когда закладывал металлическую заготовку в микроскоп и запускал вакуумный насос. Однако ему пришлось закрыть на них глаза, потому что выбора у него не было. Несмотря на все вышеперечисленные ограничения, электронный микроскоп был для них единственным доступным и достаточно мощным инструментом.

Он выключил в комнате свет и запустил пучок электронов. Несколько мгновений на регулировку аппарата – и изображение обрело четкость и заполнило экран зеленым и черным цветом.

Это было невероятно.

Джереми Стоун смотрел на новый организм. Он состоял из огромного количества идеальных объединенных друг с другом шестиугольников. Внутри все шестиугольники делились на клинья, каждый из которых совпадал с центром конструкции. Вид этого организма поражал своей математической точностью, которую не встретить в обычной жизни.

Он походил на кристалл.

Стоун улыбнулся: Ливитт точно будет доволен. Он любил потрясающие, умопомрачительные вещи и часто предполагал, что внеземная жизнь может быть основана на кристаллической основе, что в ней можно проследить некий порядок.

Он решил позвать Ливитта.

Ливитт сразу с порога выпалил:

– Вот и ответ.

– Что?

– Мы поняли, как функционирует этот организм. Мы получили результаты спектрометрии и аминокислотного анализа.

– И?

– Он состоит из водорода, углерода, кислорода и азота. Но нет аминокислот. Вообще ни следа. Значит, в нем нет ни белков, ни ферментов в привычном нам понимании. Я все думал, возможно ли существование безбелковой формы жизни. Вот я и получил ответ.

– Кристаллическая структура?

– Судя по всему, – Ливитт изучал данные на экране. – В трехмерном изображении она, скорее всего, будет иметь форму шестиугольной плитки. Восьмиугольник, каждая сторона которого представляет собой шестиугольник. А внутри – объединенные в центре клиновидные отсеки.

– Которые вполне могут служить для разделения биохимических функций.

– Согласен, – Ливитт вдруг нахмурился

– В чем дело?

Ливитт пытался что-то вспомнить, но что именно? Сон – о доме и городе. Мгновение спустя воспоминания о сне обрели очертания. Дом и город. Дом существует сам по себе, но также является частью города.

Он все вспомнил.

– Знаете, – сказал он, – интересно, как эти шестиугольники взаимодействуют друг с другом?

– Вы считаете, не часть ли это большего организма?

– Совершенно верно. Самодостаточна ли эта единица как бактерия или же она – часть более крупного органа, а то и целого организма? В конце концов, сможете ли вы узнать орган по отдельно взятой клетке печени? Нет. Или что нам толку с одной мозговой клетки без самого мозга?

Стоун долго не отрывал взгляда от экрана.

– Какая занятная аналогия. Но ведь печень, в отличие от мозга, способна регенерировать.

– «Теория посланника», – улыбнулся Ливитт.

– Любопытно, – пробормотал Стоун.

«Теорию посланника» изложил инженер-связист Джон Р. Сэмюелс на Пятой ежегодной конференции по астронавтике и коммуникациям. Он рассмотрел несколько гипотез о том, как именно инопланетная цивилизация может выйти на связь с другими жителями Вселенной. Он утверждал, что даже самые передовые способы связи, которыми мы владеем, не отвечают необходимым требованиям, в отличие от других более развитых цивилизаций.

«Допустим, некая внеземная цивилизация захочет прозондировать Вселенную. Предположим, они пожелают «выйти в свет» и сообщить об этом на всю галактику. Они готовы делиться информацией, объявить о своем существовании. Что лучше всего подойдет для этих целей? Радио? Вряд ли – слишком медленное, слишком дорогостоящее, а сигнал слабый. Даже самый мощный сигнал ослабевает через несколько миллиардов километров. Телевидение еще хуже. Передача световых лучей стоит куда дороже. Даже если уничтожать звезды и солнца, чтобы заявить о себе, это обойдется в баснословную сумму.

Помимо огромных затрат, все эти методы страдают характерным для любого излучения недостатком: уменьшением мощности сигнала по мере увеличения расстояния. Лампочка, нестерпимо яркая на расстоянии трех метров, будет хорошо заметна в пределах трех сотен метров и едва видима за пятнадцать километров. Но ее будет невозможно разглядеть на расстоянии в миллионы километров. Энергия излучения затухает пропорционально четвертой степени радиуса. Простой, но непобедимый закон физики.

Так что для передачи сигнала придется использовать не физику, а биологию. Создать систему связи, которая не только не ослабевает с расстоянием, но и остается такой же мощной даже в миллионах километров, словно находится рядом с источником.

Иными словами, создать дешевый и самовоспроизводящийся в огромных количествах организм, который и послужит транспортным средством для сообщения. Создать за несколько долларов триллион таких организмов и отправить их во всех направлениях в космос. Эти живучие и неприхотливые паразиты, устойчивые к суровым условиям космоса, будут расти, воспроизводиться и делиться. Спустя несколько лет вся галактика будет заполнена бесчисленным количеством этих организмов, ожидающих встречи с разумной жизнью.

А что произойдет, когда они добьются своего? Каждое отдельное существо потенциально может развиться в полноценный орган или организм. Как только они вступят в контакт с ранее неизвестным представителем жизни, они превратятся в окончательный в своей форме коммуникационный механизм. Можно сказать, что это своего рода распространение миллиарда клеток мозга, каждая из которых при определенных обстоятельствах способна превратиться в целый мозг. Этот выросший мозг и наладит связь с новой цивилизацией, сообщив ей о существовании других форм жизни и способах с ней связаться».

Ученые-практики подняли Сэмюелса и его теорию на смех, но сейчас ее нельзя было просто так сбрасывать со счетов.

– Как вы считаете, он уже превращается в какое-то устройство связи? – спросил Стоун.

– Возможно, нам подскажут посевы культур, – ответил Ливитт.

– Или рентгеноструктурный анализ, – предположил Стоун. – Сейчас попробуем.

На Уровне № 5 хранилось оборудование для рентгеновской кристаллографии, хотя во время проектировки «Лесного пожара» не обошлось без жарких дискуссий о необходимости этой установки. Рентгеновская кристаллография – самый совершенный, сложный и дорогостоящий метод структурного анализа в современной биологии. По принципу работы он слегка напоминает электронную микроскопию, но представляет собой следующий этап развития данной технологии. Этот метод куда чувствительнее и информативнее, но занимает больше времени, требует новейшего оборудования и привлечения дополнительного персонала.

Биолог Р. А. Янек как-то отметил: «Прогресс обходится нам все дороже». Любая аппаратура, позволяющая людям видеть лучше, увеличивается в цене быстрее ее разрешающей способности. Этот неопровержимый факт впервые обнаружили астрономы, с горечью осознавшие, что создание зеркала для телескопа толщиной в пять метров дороже, чем для такого же, но двухметрового зеркала.

Эти же слова прекрасно подходят и для биологии. К примеру, световой микроскоп – это небольшое устройство, которое можно без проблем перетаскивать одной рукой. Он позволяет спокойно изучить клетку и стоит около тысячи долларов.

С помощью электронного микроскопа можно хорошо рассмотреть мелкие внутриклеточные структуры. Но этот громоздкий аппарат обойдется уже в сто тысяч долларов.

Рентгеновская кристаллография позволяет исследовать даже отдельные молекулы. Этот метод, бесспорно, считается лучшим из всего, что может предложить наука. Но само это устройство, размерами превышающее автомобиль, а то и целую комнату, требует огромного штата специально обученных операторов, а также ЭВМ для интерпретации результатов.

Проблема в том, что данный метод не создает прямого визуального изображения изучаемого объекта. Можно сказать, что эта установка даже не является микроскопом как таковым, и работает она иначе, чем световой или электронный микроскоп.

Вместо изображения она выводит на фотопластину дифракционную картину – довольно загадочный геометрический узор, состоящий из точек. И уже ЭВМ на основании полученных данных выдает предполагаемую структуру изучаемого объекта.

Несмотря на старомодное название, это относительно новая наука. Сами кристаллы уже давно не в ходу; а термин «рентгеновская кристаллография» восходит к тем временам, когда их еще использовали в качестве объектов исследования. Правильная структура кристаллов облегчает анализ узора точек, образовавшегося в результате прохождения рентгеновских лучей через кристалл. Однако в последнее время рентгеновские лучи стали использовать для изучения самых разных объектов. ЭВМ «считывает» фотопластину, измеряет все углы и определяет форму объекта, который оставил это отражение.

ЭВМ, установленная в «Лесном пожаре», выполняла бесконечное множество утомительных вычислений. Если бы выполнение этой задачи возложили на людей, она заняла бы годы, возможно столетия. ЭВМ было достаточно нескольких секунд.

– Как вы себя чувствуете, мистер Джексон?

Старик моргнул и уставился на облаченного в пластиковый костюм Холла.

– Неплохо. Не отлично, но сойдет.

И криво усмехнулся.

– Вы не против поговорить?

– О чем?

– Про Пидмонт.

– А что с ним?

– О том вечере, – уточнил Холл. – Когда все произошло.

– Ну давайте. Я-то всю жизнь в Пидмонте прожил. И в Лос-Анджелес ездил, и даже во Фриско заезжал. На востоке бывал, в Сент-Луисе, но это уж совсем на краю мира. Но Пидмонт – мой дом родной. Вот что я тебе скажу…

– Расскажите, что произошло в тот вечер, – повторил Холл.

Старик замолк и отвернулся.

– Не хочу вспоминать, – признался он.

– Придется.

– Нет.

Он молчал еще несколько секунд, затем повернулся к Холлу.

– Все умерли?

– Не все. Вот еще один выживший, – Холл кивнул в сторону детской кроватки рядом с Джексоном.

– А кто там? – старик уставился на сверток.

– Ребенок.

– Ребенок? Должно быть, Риттеров. Джейми Риттер. Совсем кроха.

– Месяца два от роду.

– Ага, он самый. Бесенок малолетний. Весь в отца. Старший Риттер тоже любил устраивать концерты, вот и пацан орал с утра до ночи. Они даже окна из-за него не открывали.

– Вы не замечали в Джейми чего-нибудь необычного?

– Нет. Здоров что твой буйвол, только вопить горазд. Он и в тот вечер орал, чертенок, дай-то бог.

– Какой вечер?

– Да в тот, когда Чарли Томас притащил эту клятую штуку. Мы все ее видели. Сияющая звезда упала к северу от города. Все переполошились, а Чарли Томас поехал ее искать. Он вернулся минут через двадцать и привез ее в кузове своего «Форда». Новенький-то совсем «фордик». Больно уж он им гордился.

– А что произошло дальше?

– Мы все собрались вокруг поглазеть. Порешили на том, что это спутник из космоса. Одной лишь Энни взбрело в голову, что это корабль с Марса, но у девки мозгов, почитай, совсем нет, вот и заносит ее порой не туда. Мы-то сообразили, что не с Марса эта штука, скорее с мыса Канаверал. Слыхал, поди, оттуда из Флориды ракеты запускают?

– Да. Продолжайте.

– Ну, мы, конечно, все хорошенько обдумали, а дальше-то что делать? В Пидмонте сроду ничего подобного не случалось. Не, было дело, однажды турист устроил пальбу в мотеле «Вождь команчей», но это еще когда было, в году этак сорок восьмом, да и то он просто слегка перебрал. Беда у него случилась: девчонка бросила, когда тот в Германии служил или где там. Мы-то обиду не держали, с кем не бывает. Но с тех пор тишина да гладь. Тихий у нас городок. Поэтому мы здесь и живем.

– Что вы сделали с капсулой?

– А мы понятия не имели, чего с ней делать. Эл предлагал ее вскрыть, но мы-то догадались, что не стоит, вдруг там разная научная ерунда внутри хранится. Сидим мы, значит, кумекаем, куда ее теперь, как Чарли, который капсулу эту и привез, надумал ее доку показать. Доктору Бенедикту, врачу местному. Он всех в округе лечит, даже индейцев. Но мужик-то он всяко славный, да и где только не учился – вся стена дипломами увешана. Мы надеялись, что уж док Бенедикт разберется, чего дальше делать, вот и снесли ее к нему домой.

– А затем?

– Старик док… хотя какой из него старик… внимательно ее осмотрел, словно пациента. Ну и выдал, что штуковина эта из космоса будет, может, наша, а может даже и не наша. Сказал, что обо всем позаботится, обзвонит кого нужно и скажет нам, что да как через часок-другой. Док частенько в покер по понедельникам играл с Чарли, Элом и Хербом Джонстоуном у того дома. Вот мы и решили, что они что-нибудь да надумают. Там уже к ужину дело шло, проголодался народ-то, поэтому все оставили на дока.

– Во сколько это было?

– Плюс-минус полвосьмого.

– Что Бенедикт сделал с капсулой?

– Забрал к себе домой. Больше эту штуку никто не видел. Все началось часов в восемь, в полдевятого. Мы с Элом в это время на заправке лясы точили, он в ночную смену только заступил. Холодина стояла жуткая, но мне нужно было от боли отвлечься. Подумывал еще содовой взять, чтобы аспирин запить. Жажда меня мучила после «Стерно».

– Вы в тот день пили «Стерно»?

– Ага, глотнул немного часов в шесть.

– Как вы себя чувствовали?

– Ну, когда с Элом сидел, то нормально. Голова малость кружилась, да желудок побаливал, но в целом прилично. Сидим мы, значит, с Элом, а он вдруг как заголосит: «Боже мой, голова!» Выбежал из бензоколонки, да там и упал прямо посреди улицы. Я и понятия не имел, что мне делать. Подумал, может, его удар какой хватил – но парень-то молодой, рано ему еще. Вышел к нему, да только он уже мертвый был. А затем… остальные повылазили. Сдается, первой вышла миссис Лэнгдон, за ней следом вдова Лэнгдон. А там и остальные пошли, всех не упомнить. Просто выбежали на улицу, хвать рукой за грудь – и падают замертво. Никто не поднялся, и слова даже не подал.

– Что же вы подумали?

– Да я уже знать не знал, чего думать. Чертовщина какая-то. Напугался я знатно, чего уж скрывать. Пытался сохранять спокойствие, но куда там: сердце, и без того старое, как заколотилось, грудь всю сдавило. Страху я натерпелся – а как иначе, когда все кругом помирают? Но тут услышал ребячий плач – и понял, что не я один такой остался. А потом увидел Генерала.

– Генерала?

– А, это мы его так прозвали. Никакой он не генерал, просто воевал в свое время, ему дай только волю вспомнить про былые деньки. Он меня постарше будет. Славный дед. Питер Арнольд. Крепкий как кремень, и всю жизнь таким был. Он стоял на крыльце в военной форме. Уже стемнело, но тут луна вышла, вот он меня и заметил: «Питер, ты ли это?» – спросил он. Тезки мы с ним, понимаешь. Я-то ему ответил, а он продолжает: «Что, черт возьми, происходит? Япошки, верно, напали?» Я понять не могу, что за ерунду он несет, но он никак не унимался: «Видать, япошки по нашу душу явились». Я его спросил: «Питер, ты что, рехнулся?» А он ответил, что нехорошо ему, и зашел внутрь. Но он как пить дать рехнулся, потому что мигом с собой кончил. Да и остальные все тоже рехнулись. Словно массовое помутнение.

– С чего вы так решили?

– Да кто ж в своем уме-то будет себя сжигать или топиться? Все жители нашего городка были славными, нормальными людьми. Пока с ума не посходили.

– Что вы сделали дальше?

– Решил было, что мне кошмар снится. Ну, перебрал слегка. Пошел домой и лег в постель. Надеялся, что утром полегчает. Вот только около десяти вечера услышал, как заехала машина, и вышел на улицу. В фургоне сидели два парня. Только я к ним подошел, как они тоже, черт побери, упали замертво. Ничего страшнее я в жизни не видывал. Хотя странно…

– Что именно?

– За весь вечер это была всего лишь вторая машина, которая проезжала мимо. Обычно-то их много бывает.

– Значит, была еще одна машина?

– Ага. Уиллис из дорожного патруля. Он проехал мимо примерно за полминуты до того, как все началось. Но он не остановился, бывает порой такое. Опаздывал, поди, куда-нибудь, он ведь по графику работает.

Джексон вздохнул и уронил голову на подушку.

– А теперь, если не возражаешь, я бы слегка соснул. Больше-то и добавить нечего.

С этими словами он закрыл глаза. Холл вернулся в лабораторию по туннелю и, не отрывая взгляда от Джексона и младенца, просидел так много времени.

Ангар был огромным, размером с целое футбольное поле, однако внутри размещалось всего несколько столов. Эхом разносились голоса перекликающихся между собой техников, которые раскладывали искореженные обломки «Призрака» в том же порядке, в каком их нашли в песке.

После этого они приступят к их тщательному изучению.

Уставший майор Менчик наблюдал за их работой с осоловелым взглядом, стоя в углу с чашкой кофе в руках. Развернувшаяся перед ним картина отдавала каким-то сюрреализмом: десяток мужчин в длинном, размалеванном известкой помещении в Топике восстанавливали место крушения.

К нему подбежал один из биофизиков с прозрачным полиэтиленовым пакетом в руках и помахал им перед носом у Менчика.

– Только что получили из лаборатории, – отчитался он.

– И что это?

– Ни за что не угадаете, – глаза ученого блестели от возбуждения.

«Нет так нет», – с раздражением подумал Менчик. Но вслух спросил только: – Так что это?

– Деполимеризованный полимер, – биохимик даже причмокнул губами. – Только из лаборатории.

– Что еще за полимер?

Полимер – многократно повторяющаяся молекула, состоящая из тысяч одинаковых частиц, нечто вроде домино. Большинство пластмассовых, нейлоновых, вискозных вещей, клетчатка и даже гликоген печени – все это полимеры.

– Пластик, из которого был создан воздушный шланг «Призрака». И лицевая маска пилота. По крайней мере, мы так считаем.

Менчик нахмурился и внимательно изучил черный порошок в мешке.

– Пластик?

– Именно. Полимер деполимеризовался, разрушился. Но не от вибрации. Мы подозреваем воздействие некоего биологического агента.

Менчик постепенно начал понимать.

– Хотите сказать, что-то уничтожило пластик?

– Да, можно и так выразиться, – ответил ученый. – Хотя это, конечно, чересчур упрощенное объяснение…

– Как же так вышло?

Биохимик пожал плечами.

– Какая-то химическая реакция. Кислота, высокая температура или…

– Или?

– Возможно, какой-нибудь микроорганизм. Если бы в мире существовал организм, разрушающий пластик. Если вы понимаете, к чему я клоню.

– Кажется, – ответил Менчик, – еще как понимаю.

Он вышел из ангара и направился к телеграфному аппарату, расположенному в другой части здания. Он передал сообщение команде «Лесного пожара» и заодно спросил:

– Ответа не было?

– Откуда, сэр? – растерялся телеграфист.

– Из «Лесного пожара», – сказал Менчик. Его поразило, что никто до сих пор не отреагировал на крушение «Призрака». Эти два происшествия определенно связаны друг с другом.

– «Лесной пожар», сэр? – телеграфист никак не мог понять, что он от него требует.

Менчик протер глаза. Усталость все-таки дает о себе знать: ему следует держать рот на замке.

– Не обращайте внимания, – ответил он.

После разговора со стариком Холл отправился к Бертону. Тот просматривал вчерашние срезы в секционной.

– Нашли что-нибудь? – спросил Холл.

– Ничего, – Бертон со вздохом оторвался от микроскопа.

– Я задумался насчет помешательства, – начал Холл. – Разговор с Джексоном навел меня на мысль. Большинство жителей Пидмонта сошли с ума – по крайней мере, покончили жизнь самоубийством – за один вечер. И почти все были пожилыми людьми.

Бертон нахмурился.

– К чему вы ведете?

– У стариков вроде Джексона всегда имеются хронические заболевания. Организм страдает по-разному. У кого-то проблемы с легкими, у кого-то – с сердцем. Патология печени, атеросклероз сосудов.

– И это меняет течение заболевания?

– Возможно. Я все думаю, что может так быстро свести человека с ума?

Бертон молча покачал головой.

– Еще кое-что, – вспомнил Холл. – Джексон сказал, что один из умерших перед смертью вскрикнул: «Боже, моя голова!»

– Прямо перед гибелью? – Бертон уставился в одну точку.

– Именно.

– Кровоизлияние?

Холл кивнул.

– Вполне логично. В любом случае, не помешает проверить.

Если штамм «Андромеда» действительно каким-то образом убивает путем кровоизлияния в мозг, то это могло бы объяснить мгновенные психические отклонения.

– Но мы ведь уже выяснили, что организм вызывает гибель путем свертывания…

– Да, – прервал его Холл, – у большинства людей. Но не у всех. Некоторые выжили, а другие сошли с ума.

Бертон покивал и внезапно пришел в возбуждение. Предположим, что организм поражает кровеносные сосуды, запуская процесс свертывания крови. Любое повреждение, порез, ожог стенки сосуда вызывает коагуляцию. Вокруг раны скапливаются тромбоциты, защищая ее и предотвращая потерю крови. Затем наступает очередь эритроцитов, после чего образуется фибриновый сгусток.

Так должно происходить в норме.

Но если повреждение обширное, если оно начинается в легких и переходит на…

– Интересно, – размышлял Холл, – а не поражает ли наш организм стенки сосудов, запуская при этом процесс коагуляции? Но если предотвратить свертывание крови, не вызовет ли это кровоизлияние?

– И безумие, – подхватил Бертон, перебирая срезы. Он нашел три мозговых среза и проверил их.

Разумеется.

Поразительно. Весь внутренний слой сосудов головного мозга был в зеленых вкраплениях. Бертон был уверен, что при большем увеличении они будут шестиугольной формы.

Он быстро проверил остальные срезы сосудов легких, печени и селезенки. Зеленые пятна нашлись на нескольких образцах, но нигде в таком большом количестве, как в сосудах головного мозга.

Судя по всему, штамм «Андромеда» испытывал особое пристрастие к мозговой сосудистой системе. Сложно сказать почему, однако давно известно, что мозговые сосуды отличаются от других сосудов нашего организма. Например, когда остальные кровеносные сосуды расширяются или сужаются от воздействия холода или физической нагрузки, церебральные сосуды не меняются, поддерживая стабильное кровоснабжение мозга.

Во время физических упражнений кровоснабжение мышечной мускулатуры может увеличиваться от пяти до двадцати раз. Однако мозг всегда работает стабильно, вне зависимости от того, сдает ли человек экзамен, рубит дрова или смотрит телевизор. Мозг получает постоянное количество крови ежеминутно, ежечасно, ежедневно.

Ученые не могут объяснить, почему так происходит и как именно регулируется система кровоснабжения мозга. И все же эти данные давно подтверждены, и сосуды головного мозга считаются особым случаем среди остальных артерий и вен тела. Чем-то они все-таки отличаются – но чем именно?

И вот появился организм, который поражает именно эти сосуды.

Впрочем, Бертон решил, что ничего необычного в этом не было. Например, сифилис приводит к воспалению аорты – крайне специфической и своеобразной реакции. Паразитарная инфекция шистосомоз в зависимости от вида отдает предпочтение мочевому пузырю, кишечному тракту или сосудам толстой кишки. Так что подобная специфичность не являлась чем-то особенным.

– Но есть еще одна проблема, – сказал он. – Как нам доподлинно известно, у большинства людей свертывание крови начинается в легких. Предположительно, там же происходит и повреждение сосудов. В чем же отличие…

Он вспомнил крыс, которым ввел антикоагулянт. Он ведь так и не вскрыл тела погибших крыс.

– Боже мой, – выдавил он.

Он вскрыл труп одной из крыс, которые хранились в холодильнике. Все было в крови. Он быстро вскрыл черепную коробку, обнажив мозг, – по всей поверхности виднелись участки обширного кровоизлияния.

– Вот оно, – сказал Холл.

– Если у живого существа нет сопутствующей патологии, оно умирает от свертывания крови. Но если предотвратить развитие коагуляции, «Андромеда» поражает церебральные сосуды, вызывая кровоизлияние.

– И безумие.

– Именно. – Бертон пришел в состояние крайнего возбуждения. – Но проблемы со свертыванием может вызвать любое заболевание крови – недостаток витамина К, синдром мальабсорбции, нарушение работы печени, синтеза белка. Десятки других патологий.

– Которые чаще встречаются у пожилых людей, – отметил Холл.

– Джексон болел чем-нибудь из этого?

Холл задумался, прежде чем ответить на вопрос.

– Нет. У него есть проблемы с печенью, но ничего существенного.

– Вот мы и вернулись, с чего начали, – вздохнул Бертон.

– Не совсем. Потому что Джексон с младенцем выжили. Насколько нам известно, у них не было кровоизлияния – и все же они остались в живых. Болезнь никак их не затронула.

– К чему вы ведете?

– Значит, их организм каким-то образом справился с первичным процессом внедрения штамма в стенки сосудов. «Андромеда» не попала ни в легкие, ни в мозг. Она вообще не проникла внутрь.

– Но почему?

– Выясним, когда поймем, чем связаны шестидесятидевятилетний старик с язвой, прикладывающийся к «Стерно», и двухмесячный младенец, – ответил Холл.

– Но ведь они полные противоположности, – заметил Бертон.

– Именно, – ответил Холл. Пройдет еще несколько часов, прежде чем Холл поймет, что Бертон уже дал ответ на его вопрос – но к тому времени будет поздно.

Сэр Уинстон Черчилль однажды сказал, что «истинная гениальность заключается в способности правильно оценить недостоверную, щекотливую и противоречивую информацию». Однако, несмотря на выдающиеся способности всех до единого членов команды «Лесного пожара», они, к сожалению, допустили несколько огромных ошибок.

На ум сразу приходит колкая фраза Монтеня: «Люди, страдающие от сильного напряжения, совершают ошибки и обманывают сами себя». Разумеется, над учеными из «Лесного пожара» нависал огромный груз ответственности, но они понимали, что полностью ошибок не избежать, даже ожидали, что такое все-таки произойдет.

Однако они не могли даже представить значимость и невероятный размах своей ошибки. Они и понятия не имели, что их окончательная ошибка – результат целого десятка мелких просчетов и оплошностей.

Позднее Стоун так описал их слабое место: «Мы изучали определенный вопрос. Все наши усилия были направлены на поиск лекарства от «Андромеды». Конечно, мы не забывали о том, что произошло в Пидмонте. Мы понимали, что если не достигнем своей цели, то все будет напрасно – ведь в таком случае судьбу Пидмонта повторит весь мир. Мы просто не смогли думать в другом ключе».

Результаты высеянных культур только усугубили масштабы проблемы.

Стоун и Ливитт высеяли тысячи культур из образцов капсулы; каждую – в различных условиях атмосферы, температуры и давления. Оценку результатов возложили на ЭВМ.

Однако аппарат, следуя заложенной программе «Рост/Трансматрица», распечатал далеко не все результаты исследования, а только самые значимые положительные и отрицательные. Показатели были готовы после первого взвешивания каждой чашки Петри и отслеживания роста культуры с помощью фотоэлектрического глазка.

Когда Стоун и Ливитт приступили к изучению результатов, они обнаружили несколько занятных закономерностей. Первая заключалась в том, что питательные среды вообще не имеют никакого значения – организм одинаково хорошо рос как на сахаре, так и на крови, шоколадном агаре, агар-агаре или даже на голом стекле.

Куда больший интерес представляли условия газа и света, в которых были высеяны эти культуры.

Ультрафиолетовое освещение стимулировало рост при любых обстоятельствах. Полная темнота и в меньшей степени инфракрасное освещение его тормозили.

Кислород подавил рост во всех культурах, углекислый газ его стимулировал. Азот не давал никакого дополнительного эффекта.

Таким образом, идеальными условиями для развития «Андромеды» можно было назвать углекислый газ, освещенный ультрафиолетом. Хуже всего штамм переносил чистый кислород и полную темноту.

Пример распечатки сканера фотоэлектрического глазка, с помощью которого проводилось исследование питательных средств. В круглой чашке Петри ЭВМ выделила наличие двух отдельных колоний. Они «считываются» в сегментах размерами 2 кв. мм и оцениваются по плотности по шкале от 1 до 9.

– Что вы об этом думаете? – спросил Стоун.

– Настоящая система преобразования энергии, – сказал Ливитт.

– Возможно, – задумался Стоун.

Он ввел координаты замкнутой системы роста. Подобные системы использовали для изучения метаболизма бактерий, измеряя потребление газов и питательных веществ, а также выброса продуктов жизнедеятельности. Они были полностью герметичны и автоматизированы. Например, растения в данных условиях будут поглощать углекислый газ и выделять воду и кислород.

Однако, увидев показатели штамма «Андромеда», они поняли, что обнаружили нечто невероятное. Организм ничего не выделял. В условиях обильного поступления углекислого газа и ультрафиолетового света он продолжал воспроизводиться до полного поглощения газа, после чего рост прекращался. Ни следа выделений, газов или каких-либо продуктов жизнедеятельности.

Никаких отходов.

– Крайне эффективная система, – заметил Стоун.

– Чего и следовало ожидать, – поддакнул Ливитт.

Этот организм отлично приспособился к выживанию в окружающей системе. Он поглощал все, что мог, при этом не теряя ничего понапрасну. Он идеально подходил для существования в бесплодном космосе.

Стоун на мгновение задумался, затем его неожиданно осенило. Ливитт тоже потянулся к телефонной трубке с криком:

– Черт возьми! Робертсона, да побыстрее.

– Невероятно, – тихо произнес Стоун. – Никаких отходов. Ему даже питательной среды для роста не требуется – спокойно проживет на углероде, кислороде и солнечном свете. И точка.

– Надеюсь, мы не опоздали, – Ливитт с нетерпением поглядывал на телевизионный экран ЭВМ.

Стоун покивал.

– Если организм действительно напрямую преобразует материю в энергию, а энергию – в материю… значит, он работает по принципу маленького реактора.

– И ядерный взрыв…

– Невероятно, – произнес Стоун. – Просто невероятно.

На экране появилось изображение уставшего Робертсона с сигаретой в зубах.

– Джереми, не торопите меня. Я не могу дозвониться…

– Послушайте, – прервал его Стоун. – Ни в коем случае не приводите в действие директиву семь-двенадцать. Это ваша первостепенная задача. Не допустить взрыва любых ядерных устройств рядом с организмом. Это в буквальном смысле будет последнее, чего мы добьемся.

Он вкратце объяснил их выводы.

Робертсон даже присвистнул:

– И мы бы предоставили ему невероятно питательную среду для роста.

– Именно, – ответил Стоун.

Команду «Лесного пожара» крайне беспокоила проблема бесконтрольной питательной среды. Как известно, в обычных условиях окружающей среды существует множество факторов, которые подавляют избыточный рост бактерий.

Математическая формула неконтролируемого роста пугает своими цифрами. В идеальных условиях одна клетка E. coli делится каждые двадцать минут. Казалось бы, не такие и пугающие показатели, если не брать в расчет тот факт, что бактерии делятся в геометрической прогрессии: из одной бактерии получается две, из четырех – восемь и так далее. Таким образом, за одни сутки единственная клетка E. coli способна превратиться в суперколонию, сопоставимую по размерам и весу с нашей планетой.

Однако до этого не доходит по совершенно простой причине: бесконечных «идеальных условий» не существует. Еда заканчивается. Кислород расходуется. Условия внутри колонии также могут контролировать рост организмов.

С другой стороны, если бы в природе существовал организм, способный напрямую преобразовывать энергию в материю, и вы могли подпитать его внушительным источником энергии, например атомным взрывом…

– Я передам президенту ваш совет, – сказал Робертсон. – Он будет рад узнать, что принял правильное решение по поводу семь-двенадцать.

– Поздравьте его от моего лица, – попросил Стоун. – Он проявил отличную научную прозорливость.

Робертсон почесал голову.

– У меня есть новые сведения о «Призраке». Он потерпел крушение к западу от Пидмонта на высоте семи тысяч километров. Комиссия нашла следы разрушения, о которых доложил пилот. Это был пластик – он деполимеризовался.

– Что по этому поводу думает комиссия?

– Они и понятия не имеют, что думать, – признался Робертсон. – И еще кое-что. Они нашли два фрагмента костей, которые идентифицировали как человеческие. Плечевая и большеберцовая. Примечательно, что они абсолютно чистые – отполированы подчистую.

– Плоть сгорела?

– Не похоже, – ответил Робертсон.

Стоун бросил хмурый взгляд на Ливитта.

– Тогда на что это похоже?

– На чистую, отполированную кость, – произнес Робертсон. – Они даже предположить ничего не могут. И последнее: мы проверили всех членов Национальной гвардии, оцепившей Пидмонт. Сто двенадцатый полк расположен в радиусе ста шестидесяти километров от Пидмонта, также выяснилось, что во время патрулирования около сотни человек приближались к городу на расстояние до восьмидесяти километров. Все живы.

– Точно? Вы уверены?

– Абсолютно.

– В районе, над которыми пролетел «Призрак», находились люди?

– Да. Двенадцать человек. Они о нем и доложили.

– Судя по всему, авиакатастрофа – не более чем обычное совпадение, – предположил Ливитт.

Стоун кивнул.

– Я согласен с Питером. Учитывая отсутствие жертв среди людей на поверхности…

– Может, организм находится в верхних слоях атмосферы?

– Возможно. Но мы точно знаем, что «Андромеда» убивает, вызывая свертывание крови. Она не разрушает ткани и не полирует кости. Только свертывание.

– Понятно, – ответил Робертсон. – Про самолет пока забудем.

На этом разговор подошел к концу.

– Предлагаю проверить наши посевы на биологическую активность, – подал голос Стоун.

– Испытания на крысах?

– Нужно убедиться, что организм еще вирулентен и не изменился, – кивнул Стоун.

Ливитт согласился. Им было необходимо проявлять осторожность на предмет мутации организма и изменения его свойств.

Они уже было приступили к работе, как щелкнул динамик внутренней связи:

– Доктор Ливитт. Доктор Ливитт?

На телевизионном экране появилось изображение приятного молодого человека в белом халате.

– Да? – спросил Ливитт.

– Доктор Ливитт, мы получили результаты вашей электроэнцефалограммы. Уверен, здесь закралась какая-то ошибка, но…

Он замолк.

– Да? Что-то не так?

– Кхм, сэр, результаты вашей энцефалограммы можно отнести к четвертому классу. Ничего серьезного, но мы советуем провести исследование еще раз.

– Должно быть, какая-то ошибка, – сказал Стоун.

– Да, – добавил Ливитт, – конечно, ошибка.

– Несомненно, сэр, – ответил молодой человек. – Но нам все же требуется повторная запись.

– Я сейчас занят, – сказал Ливитт.

На этот раз Стоун обратился напрямую к лаборанту.

– Доктор Ливитт пройдет исследование повторно, как только освободится.

– Хорошо, сэр, – и с этими словами экран погас.

– Порой эта проклятая рутина крайне действует на нервы, – заметил Стоун.

– Вот-вот, – ответил Ливитт.

И вновь, стоило им приступить к биологическому тестированию различных питательных сред, ЭВМ оповестил их о готовности предварительных отчетов рентгеновской кристаллографии. Стоун с Ливиттом решили проверить полученные данные, отложив биологическую проверку. Это было крайне неудачное решение, ведь в противном случае они бы осознали, что уже сбились с пути и пошли по ложному следу.

Согласно данным рентгеновской кристаллографии, в организме «Андромеды» не было никаких внутренних элементов – например, привычных митохондрий, рибосом и ядра. Ни субъединиц, ни иных мелких частиц. Казалось, внутренняя часть организма состоит из того же вещества, что и наружная. Оно и давало характерную картину прецессионного колебания или, иными словами, рассеивания рентгеновских лучей.

– Всего лишь группа шестигранников, – отметил Стоун, изучая результаты.

– И на этом все, – сказал Ливитт. – Как, черт побери, оно вообще существует?

У мужчин не было ни единого предположения, как такой простой организм использует энергию для своего роста.

– Структура кольца совершенно простейшая, – заметил Ливитт. – Обычная фенольная группа. Она должна быть инертной.

– И все же каким-то образом превращает энергию в материю.

Ливитт почесал затылок. Он вспомнил свою аналогию с городом и мозговой клеткой. Молекула в простоте своей состояла из обычных строительных блоков. Отдельно взятая молекула не обладает какими-то примечательными способностями, однако в совокупности приобретает огромную силу.

– Возможно, существует некий критический уровень, – предположил Ливитт. – Усложнение структуры определяет свойства, которые не проявляются в простой форме.

– Давний аргумент про шимпанзе, – отметил Стоун.

Ливитт кивнул. Насколько можно было определить, мозг шимпанзе настолько же сложен по своему строению, как и у человека. Разумеется, существуют незначительные различия, однако главное отличие заключалось в размерах – человеческий мозг куда крупнее, в связи с чем в нем больше как мозговых клеток, так и образующихся между ними нейронных связей.

Данная особенность каким-то образом и отличает мозг человека от шимпанзе. (Нейрофизиолог Томас Уолдрен однажды в шутку заметил, что единственное различие между мозгом шимпанзе и человека состоит лишь в том, что «это мы ставим над шимпанзе опыты, а не они над нами».)

Стоун с Ливиттом несколько минут ломали голову над этой проблемой, но в итоге перешли к анализу электронной плотности, базирующейся на преобразовании Фурье. Вероятностное положение электронов изображено на представленной схеме, больше напоминающей топографическую карту.

И обнаружили нечто странное. Структура отображалась, но величина коэффициентов Фурье оказалась неодинакова.

– Выглядит так, – произнес Стоун, – словно часть конструкции каким-то образом отключили.

– Как бы то ни было, структура неоднородная, – заметил Ливитт.

Стоун вздохнул, глядя на изображение.

– Черт побери, надо было взять в команду физика-химика.

«Вместо Холла», – добавил он про себя.

Холл устало протер глаза и пригубил кофе, сожалея о запрете на употребление сахара. В столовой, кроме него, больше никого не было. Стояла тишина, которую нарушало лишь едва доносившееся из угла тиканье телетайпа.

Спустя какое-то время он подошел к телетайпу и просмотрел рулоны распечатанной бумаги. Большую часть полученных данных он даже не разобрал.

Затем он заметил сообщение из компьютерной программы «Обзор смертей», которая регистрировала все смертельные случаи согласно заложенным в программу параметрам. В данном случае ЭВМ отслеживала и распечатывала данные обо всех смертях в Аризоне, Неваде и Калифорнии.

Холл пропустил бы и это сообщение, если бы не разговор с Джексоном. На тот момент слова старика показались ему какой-то бессмыслицей и пустой тратой времени.

Однако сейчас он задумался.

Мисс Коновер сообщила следователям, что сегодня в 02:40 ночи полицейский Мартин Уиллис зашел в закусочную и заказал кофе с пончиками. Полицейский Уиллис был постоянным посетителем данного заведения. После перекуса он сказал, что у него болит голова и «язва прихватила». Мисс Коновер дала ему две таблетки аспирина и столовую ложку пищевой соды. Затем Уиллис с подозрением осмотрел остальных посетителей закусочной и прошептал: «Они за мной охотятся».

Прежде чем официантка успела ответить, Уиллис выхватил револьвер и методично, друг за другом, убил всех посетителей, пустив им пулю в лоб. Затем якобы повернулся к мисс Коновер и с улыбкой произнес: «Я люблю тебя, Ширли Темпл», после чего сунул дуло в рот и застрелился сам.

Мисс Коновер отпустили после допроса. Имена погибших пока неизвестны.

Холл вспомнил, что тем вечером полицейский Уиллис проезжал через Пидмонт – всего за несколько минут до начала вспышки болезни. Он просто проехал мимо.

А затем сошел с ума.

Связаны ли эти события?

Холл задумался. Вполне может быть. Он не мог не отметить схожие моменты: Уиллис также страдал язвой, принимал аспирин и в конце концов покончил жизнь самоубийством.

Разумеется, это ничего не доказывало. Эти события могли быть никак не связаны друг с другом. Но проверить все же стоило.

Он нажал кнопку на консоли ЭВМ. Телеэкран загорелся, на нем появилось изображение улыбающейся девушки с наушником в ухе поверх прически.

– Мне нужен главный врач дорожной полиции Аризоны, – попросил Холл. – Желательно из западного сектора штата.

– Сейчас, сэр, – коротко ответила девушка.

Спустя несколько секунд она вновь появилась на экране.

– Мы нашли доктора Смитсона, врача из дорожного патруля Аризоны к югу от Флагстаффа. У него нет телевизионного экрана, но вы можете общаться по аудиосвязи.

– Отлично, – ответил Холл.

Далее последовало потрескивание и механический гул. Холл не отрывал взгляда от экрана, но девушка уже отключила у себя звук и отвечала на другой звонок. Вдруг он услышал низкий протяжный голос:

– Здравствуйте?

– Здравствуйте, доктор, – начал Холл. – Вас беспокоит доктор Марк Холл из… Финикса. Я хотел бы кое-что уточнить по поводу Уиллиса, одного из ваших патрульных.

– Девушка сказала, что это правительственный звонок, – протянул Смитсон. – Это правда?

– Да. Нам требуется…

– Доктор Холл, – все так же подчеркнуто медленно продолжал Смитсон, – для начала представьтесь полностью и назовите свое агентство.

Холлу пришло в голову, что, вероятно, смерть Уиллиса повлечет за собой вопросы юридического характера, что и беспокоит Смитсона.

– К сожалению, мне запрещено разглашать…

– Что ж, доктор, дело такое. По телефону я говорить ничего не собираюсь, особенно если человек на другом конце провода отказывается объяснять, в чем дело.

Холл шумно вздохнул.

– Доктор Смитсон, вынужден попросить…

– Просите сколько душе угодно. Уж извините, но я не…

В этот момент в трубке неожиданно прозвенел звонок и бесстрастный механический голос произнес:

– Внимание. Это запись. Согласно результатам автоматизированной проверки телефонной линии, данный разговор записывается внешней стороной. Предупреждаем всех участников телефонного разговора, что несанкционированная запись секретных правительственных разговоров карается тюремным заключением до пяти лет. В случае, если запись не будет прекращена, связь автоматически прервется. Это запись. Благодарим за внимание.

Последовала долгая пауза. Холл мог только представить себе удивление Смитсона. Он и сам крайне изумился.

– Откуда вы, черт возьми, звоните? – наконец спросил Смитсон.

– Выключите запись, – приказал Холл.

Вновь последовало молчание. Затем раздался щелчок.

– Хорошо. Выключил.

– Я звоню из секретного правительственного объекта… – начал было Холл.

– Слушайте, мистер…

– Позвольте начистоту, – прервал его Холл. – Дело крайне важное, и касается оно полицейского Уиллиса. Разумеется, в его отношении возбудят судебное расследование, которое затронет и вашу персону. Мы можем доказать, что Уиллис не отвечал за свои поступки по медицинским причинам. Однако мы не сможем вам помочь, если вы сейчас же не расскажете нам все, что знаете, о его здоровье. Если вы откажетесь сотрудничать, мы вправе засадить вас за решетку на двенадцать лет за препятствование официальному правительственному расследованию. И плевать, верите вы мне или нет. Но я рекомендую вам отнестись к моим словам серьезно.

Еще одна очень долгая пауза. Затем протяжный голос произнес:

– Не стоит горячиться, доктор. Теперь-то ситуация прояснилась…

– Уиллис страдал язвой?

– Что? Нет. Он просто так выразился, по крайней мере так сообщили следователям. Насколько мне известно, язвой он не страдал.

– А какие-нибудь проблемы со здоровьем были?

– У него был диабет.

– Сахарный диабет?

– Именно. Но относился он к нему довольно небрежно. Диагноз мы поставили около пяти-шести лет назад, ему тогда едва исполнилось тридцать. Случай был запущенный. Мы прописали ему инсулинотерапию – целых пятьдесят единиц в сутки, но, как я уже сказал, он не воспринимал заболевание всерьез. Пару раз попадал в больницу в коме из-за того, что не ставил инсулин. Иголки ему, видите ли, не нравились. Мы его чуть от службы не отстранили, потому что боялись за руль пускать – еще впадет в ацидоз во время езды. Мы здорово его тогда напугали, и он божился, что начнет за собой следить. Это было года три назад, и, насколько мне известно, с тех пор он регулярно ставил себе инсулин.

– Вы в этом уверены?

– Ну, скорее всего. Официантка из забегаловки сказала следователю, что Уиллис был пьян – потому что от него несло спиртным. Но я-то знаю, что он и капли в рот не брал. Он и в церковь ходил, не пил, не курил. Вел праведную жизнь. Поэтому его так беспокоил диабет: он считал, что не заслужил его.

Холл откинулся в своем кресле. Ответ был так близок, только рукой подать. Окончательный ответ, ключ ко всему.

– И последний вопрос, – сказал он. – Уиллис проезжал через Пидмонт в тот вечер?

– Да. Он сообщил об этом по рации. Он немного отстал от графика, но все же заехал туда. А что? Это как-то связано с теми правительственными испытаниями?

– Нет, – ответил Холл, хотя собеседник наверняка ему не поверил.

– Но послушайте, дело плохо, и если вы можете нам помочь…

– Мы еще с вами свяжемся, – сказал Холл и отключился.

На связь сразу вышла девушка у коммутатора.

– Вы закончили разговор, доктор Холл?

– Да, но мне нужно кое-что уточнить.

– Что именно?

– Есть ли у меня право арестовать человека?

– Сейчас узнаю, сэр. За что именно?

– Неважно. Просто уточните.

Девушка какое-то время изучала информацию на своем экране.

– Доктор Холл, вы имеете право вызвать на официальный военный допрос любого гражданина, так или иначе связанного с вашим ведомством, на срок, не превышающий сорок восемь часов.

– Отлично, – обрадовался Холл. – Сможете устроить?

– Да, сэр. Кому именно?

– Доктору Смитсону.

Девушка кивнула, и экран погас. Холл сначала даже пожалел Смитсона; но решил, что ничего страшного с ним не случится, ну попотеет пару часов со страху, делов-то. Куда важнее было пресечь распространение слухов про Пидмонт.

Холл откинулся на спинку стула и начал размышлять о том, что узнал. Он был взволнован и чувствовал, что находится на пороге важного открытия.

Три человека:

Диабетик, страдающий ацидозом из-за отказа приема инсулина.

Старик, запивающий аспирин денатуратом, тоже страдает ацидозом.

Младенец.

Один прожил несколько часов, остальные – судя по всему, так и останутся в живых. Один сошел с ума, те двое – нет. Все это каким-то образом взаимосвязано.

И ответ наверняка простой.

Ацидоз. Учащенное дыхание. Повышенное выделение углекислого газа. Насыщение крови кислородом. Головокружение. Усталость. Каким-то образом все логически взаимосвязано. И где-то здесь таится ключ к победе над «Андромедой».

В этот момент громко и настойчиво прозвенел сигнал тревоги, сопровождаемый миганием ярко-желтых ламп.

Холл вскочил на ноги и выбежал из помещения.

В коридоре мигала панель, указывающая на место аварии: «Секционная». Холл догадался, что проблема в разрыве герметичного уплотнителя и заражении целого помещения. Тревогу могло запустить только это событие.

Пока он бежал по коридору, из громкоговорителя донесся тихий успокаивающий голос:

– В секционной разгерметизация. В секционной разгерметизация. Чрезвычайная ситуация.

Из лаборатории выглянула уже знакомая Холлу лаборантка.

– В чем дело?

– Кажется, у Бертона произошло заражение.

– Он в порядке?

– Сомневаюсь, – Холл уже бежал дальше. Лаборантка бросилась за ним.

Ливитт вышел из своей морфологической лаборатории и тоже побежал по пологому коридору. Стоило Холлу подумать, что для своего возраста Ливитт в хорошей форме, как тот резко остановился как вкопанный. Он, не отрываясь, смотрел на мигающую панель и нависающую над ней лампу, которая то загоралась, то гасла.

– Быстрее, – оглянулся Холл.

– Доктор Холл, с ним что-то не так, – позвала его лаборантка.

Ливитт не шевелился. Он просто стоял с открытыми глазами, но выглядел так, словно спит. Руки свободно свисали по бокам.

– Доктор Холл?

Холл остановился и вернулся к Ливитту.

– Питер, ей-богу, хватит, нам без вас…

И замолчал, потому что Ливитт его не слышал. Он не отрывал взгляда от мигающего света. Холл провел рукой перед его лицом, но тот никак не отреагировал. Тут Холл вспомнил, как совсем недавно Ливитт, отшучиваясь, отвернулся от мигающего света.

– Сукин сын. Как назло, именно сейчас.

– В чем дело? – спросила лаборантка.

Из угла рта Ливитта тем временем потекла струйка слюны. Холл быстро зашел ему за спину.

– Встаньте перед ним и закройте ему глаза. Ему нельзя смотреть на мигающую лампу.

– Почему?

– Потому что она мигает три раза в секунду, – ответил Холл.

– То есть…

– С секунды на секунду начнется припадок.

Так и произошло.

Колени Ливитта вдруг подкосились, и он рухнул спиной на пол. Все его тело задрожало. Припадок начался с рук и стоп, затем перешел на верхние и нижние конечности, после чего на тело. Он стиснул зубы и громко застонал, ударившись при этом головой. Холл подставил ногу, и тот забился о его пальцы. Все лучше, чем о твердый пол.

– Не пытайтесь разжать ему рот, – сказал Холл. – У вас все равно не получится. Челюсти сжимаются очень крепко.

Тем временем на брюках Ливитта разлилось желтое пятно.

– Сейчас припадок может перейти в эпиприступ, – сказал Холл. – Принесите мне сто миллиграмм фенобарбитала из аптечки. Быстрее. В шприце. Дилантин, если понадобится, введем позже.

Ливитт издавал нечеловеческие звуки сквозь сжатые зубы. Тело билось по полу, как напряженный прут.

Лаборантка со шприцем в руке вернулась уже спустя пару минут. Холл подождал, пока тело Ливитта не расслабится, затем ввел барбитурат.

– Оставайтесь с ним, – сказал он девушке. – Если начнется еще один припадок, просто подставьте ему ногу под голову. С ним все будет в порядке. И никуда его не передвигайте.

Затем Холл побежал в секционную.

Он несколько секунд бился в закрытую дверь, пока не догадался, что та наглухо закрыта, ведь секционная заражена. Он добежал до комнаты управления, в которой Стоун уже разговаривал с Бертоном через телевизионную внутреннюю связь.

Бертон был в ужасе. Он весь побледнел, дышал неглубоко и часто и не мог вымолвить ни слова. Он выглядел так, словно его вот-вот хватит удар – можно сказать, так оно и было.

Стоун пытался его успокоить.

– Успокойтесь же, успокойтесь. С вами все будет в порядке. Спокойнее.

– Мне страшно, – выдавил Бертон. – Боже, как же страшно…

– Успокойтесь, – медленно произнес Стоун. – Мы знаем, что «Андромеда» не любит кислород. Прямо сейчас мы закачиваем в лабораторию чистый кислород. Это поможет.

Он повернулся к Холлу.

– А вы не очень-то торопились. Где Ливитт?

– Славно устроился на полу, – ответил Холл.

– Не понял?

– Ваши лампы мигают с частотой три раза в секунду, что вызвало припадок.

– Что?

– Petit mal перешел в сильный тонический приступ, сопровождающийся недержанием мочи и прочим. Я ввел ему фенобарбитал и прибежал, как только смог.

– Ливитт страдает эпилепсией?

– Именно.

– Должно быть, он не знал. Не понимал, – предположил Стоун, но почти сразу вспомнил про результаты электроэнцефалограммы.

– О, еще как знал, – сказал Холл. – Он избегал мигающего света, ведь тот мог вызвать приступ. Я уверен, что он был в курсе. Наверняка у него случались приступы, когда он не мог вспомнить, что с ним происходило в последние несколько минут, когда он забывал, что только что произошло.

– Сейчас он в порядке?

– Мы продолжим вводить ему успокоительное.

– К Бертону поступает чистый кислород. Это поможет, пока мы что-нибудь не придумаем, – Стоун выключил микрофон. – На самом деле нам требуется еще несколько минут, но я сказал ему, что мы уже начали. Он заперт внутри, так что дальнейшее заражение мы остановили. По крайней мере, остальная база в порядке.

– Что произошло? Откуда утечка?

– Должно быть, где-то порвался уплотнитель, – предположил Стоун. Затем шепотом добавил: – Мы знали, что рано или поздно нечто подобное должно было произойти. Все изоляционные материалы со временем выходят из строя.

– Считаете, это всего лишь случайность?

– Да, просто несчастный случай. Внутри столько уплотнителей из резины разной толщины. Все они рвутся. Бертон случайно оказался внутри, когда это произошло.

Холл считал иначе. Он взглянул на Бертона. Его грудь вздымалась от ужаса и тяжелого дыхания.

– Давно это произошло?

Стоун взглянул на секундомер. Специальные хронометры автоматически включались во время аварийных ситуаций. Секундомер отсчитывал время с момента разгерметизации.

– Четыре минуты.

– Но Бертон еще жив.

– Да, слава богу, – Стоун замолчал. Он понял, к чему вел Холл.

– Почему он еще жив?

– Кислород…

– Вы сами сказали, что кислород еще не подключили. Что сейчас защищает Бертона?

В этот момент Бертон подал голос:

– Послушайте. Я хочу, чтобы вы кое-что попробовали.

– Что именно? – Стоун включил микрофон.

– Калоцин, – сказал Бертон.

– Нет, – категорично ответил Стоун.

– Может, хотя бы попробуем…

– Ну уж нет. Ни в коем случае. Даже пробовать не будем.

Калоцин был, пожалуй, самой тщательно охраняемой американской тайной за последнее десятилетие. Этот экспериментальный лекарственный препарат был создан весной 1965 года компанией Jensen Pharmaceuticals и закодирован как UJ44759W, или сокращенно K‑9. Он был создан в результате планового изучения новых химических соединений.

В стандартную практику большинства фармацевтических компаний входит тестирование всех новых лекарственных препаратов на биологическую активность методом точечного оценивания. Эти тесты проводятся на лабораторных животных – крысах, собаках и обезьянах. Всего их насчитывается двадцать четыре.

Действие К‑9, как выяснилось, было весьма необычным – препарат подавлял рост организма. Детеныши животных, которым его вводили, в дальнейшем не достигали взрослых размеров.

Это открытие подтолкнуло ученых к проведению новых испытаний, результаты которых интриговали еще больше. Как выяснилось, этот препарат подавлял метаплазию, то есть превращение нормальных клеток организма в клетки – предшественники рака. Руководство компании пришло в полный восторг и приступило к полноценному изучению данного препарата.

К сентябрю 1965 года уже не оставалось никаких сомнений: калоцин останавливал развитие рака. Несмотря на то что никто не мог объяснить механизм его действия, это лекарство подавляло размножение вируса, вызывающего миелоидный лейкоз. Животные, которым вводили препарат, вообще не заболевали, а у заболевших наблюдалось заметное улучшение состояния.

Все работники компании пришли в полный восторг. Вскоре выяснилось, что этот препарат – противовирусное средство широчайшего спектра действия. Он уничтожал вирус полиомиелита, бешенства, лейкемии и даже бородавок. Более того, калоцин убивал и бактерии.

И грибки.

Даже паразитов.

Каким-то образом препарат уничтожал все одноклеточные и простые организмы, никоим образом не влияя на группы клеток, образующих системы органов. В этом смысле он проявлял крайнюю избирательность.

Также калоцин был универсальным антибиотиком. Он уничтожал все микробы, даже те, что вызывают простуду. Но, разумеется, не обошлось и без побочных действий: погибали и полезные бактерии, проживающие в кишечнике, что проявлялось развитием тяжелой формы диареи. Но это проявление посчитали небольшой платой за лекарство от рака.

В декабре 1965 года о калоцине в частном порядке известили несколько государственных учреждений и главных представителей Министерства здравоохранения. Но тогда же против применения данного препарата выступила оппозиция. Многие лица, в том числе Джереми Стоун, требовали запретить препарат.

Однако аргументы в пользу запрета калоцина, как показалось правительству, носили чисто теоретический характер, и компания, почуяв предстоящую прибыль, упорно настаивала на клинических испытаниях. В конце концов правительство, Министерство здравоохранения, образования и социального обеспечения, а также Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов разрешили дальнейшие клинические испытания, несмотря на протесты противников препарата.

Первый этап испытаний начался в феврале 1966 года. В нем приняли участие двадцать пациентов с неизлечимой формой рака и двадцать добровольцев из тюрьмы штата Алабама. Все сорок испытуемых в течение одного месяца ежедневно принимали препарат. Результаты были ожидаемы: здоровые добровольцы страдали от неприятных, но легких побочных эффектов, а у больных раком отмечался значительный регресс симптомов, свидетельствующий об излечении.

1 марта 1966 года все сорок испытуемых прекратили прием препарата. Спустя шесть часов все до единого умерли.

Стоун с самого начала предсказывал подобный исход событий. Он указывал, что за прошедшие столетия человечество выработало тщательно выверенный иммунитет к большинству микроорганизмов. На нашей коже, во вдыхаемом воздухе, в легких, кишечнике и даже в кровотоке обитают сотни различных вирусов и бактерий. Все они потенциально опасны для человека, но за долгие годы наш организм адаптировался к их воздействию, и теперь лишь некоторые из них способны вызвать болезнь.

В нашем организме все сбалансировано. Создание нового препарата, убивающего все бактерии, нарушает равновесие и уничтожает работу многих веков эволюции. Более того, оно открывает путь суперинфекциям и появлению новых микроорганизмов, вызывающих новые заболевания.

Стоун был прав: все сорок добровольцев умерли от таинственных и ужасных болезней, с которыми никто ранее не сталкивался. Тело одного мужчины раздувалось с головы до ног, пока он не погиб от отека легких. Желудок другого пациента за несколько часов разъел неизвестный организм. Третьего поразил вирус, который превратил его мозг в студень.

И так далее.

Компания с неохотой завершила испытания препарата. Правительство, осознав, что Стоун каким-то образом сразу понял, к чему идет дело, согласилось с его предложениями и запретило дальнейшее изучение калоцина.

С тех пор прошло два года.

И вот Бертон попросил дать ему этот препарат.

– Нет, – отрезал Стоун. – У вас не будет ни единого шанса. Мы только отсрочим гибель, ведь при отмене калоцина вы все равно умрете.

– Вам-то легко говорить.

– Вовсе не легко, уж поверьте.

Стоун снова прикрыл микрофон рукой и обратился к Холлу:

– Итак, кислород подавляет рост «Андромеды». Мы пустим к Бертону чистый кислород – это ему поможет. Голова, конечно, покружится да в сон потянет, но хоть дыхание переведет. Бедняга напуган до смерти.

Холл кивнул. Почему-то слова Стоуна засели в мозгу. «Напуган до смерти». Эта фраза так и крутилась в голове, пока Холл не догадался, что Стоун попал в точку. Эти слова – ключ к разгадке. Ответ.

Он направился к выходу.

– Вы куда?

– Мне нужно подумать.

– О чем?

– О том, что такое – «напуган до смерти».

Холл вернулся в свою лабораторию и уставился через стекло на старика и младенца. Он смотрел на них и пытался хорошенько подумать, но мысли словно обезумели и лихорадочно кружились в голове. Он никак не мог довести свою идею до логического конца, и ощущение того, что он находился на пороге открытия, безвозвратно исчезло.

Он несколько минут смотрел на старика, но перед глазами то и дело вспыхивали яркие картинки: умирающий Бертон, схватившийся рукой за грудь. Лос-Анджелес поглотила паника, тела по всему городу, искореженные машины…

Именно тогда он осознал, что и сам напуган. Напуган до смерти. Слова сами выплыли на поверхность.

Напуган до смерти.

Ответ скрывался именно в этих словах.

Медленно, пытаясь методично раскрутить мысль, он еще раз обдумал все, что знал.

Полицейский с сахарным диабетом. Полицейский, который отказывался ставить себе инсулин и впадал в ацидоз.

Старик, прикладывающийся к «Стерно», что привело к повышению уровня метанола в крови и ацидозу.

Младенец, который… а что, собственно, младенец? У него-то откуда ацидоз?

Холл встряхнул голову. Он всегда так или иначе приходил к тому, что у младенца не было никакого ацидоза. Он тяжело вздохнул.

«Начни с начала, – сказал он сам себе. – Используй логику. Если у человека метаболический ацидоз – да любой ацидоз, – как отреагирует его организм?»

В теле накопится слишком много кислоты. Большое количество кислоты может привести к смерти, как при введении соляной кислоты в вену.

Это приведет к смерти.

Но организм может компенсировать избыток кислоты с помощью учащенного дыхания. Легкие усиленно выводят углекислый газ, соответственно концентрация углекислоты в крови также снизится.

Так организм справляется с повышенной кислотностью.

Учащенное дыхание.

А «Андромеда»? Что происходит с организмом, если у вас ацидоз и учащенное дыхание?

Возможно, учащенное дыхание защищает организм от попадания «Андромеды» в кровеносные сосуды из легких? Может быть. Но стоило ему обдумать эту мысль, он покачал головой. Нет, здесь что-то другое. Что-то совсем простое. Они знали ответ, просто пока не догадались.

Организм проникает в тело через легкие.

Далее попадает в кровоток.

Локализуется на стенках артерий и вен, особенно мозговых.

Разрушает стенку.

И запускает систему свертывания крови по всему организму, или же приводит к кровотечению, безумию и смерти.

Но для того чтобы вызвать настолько быстрый и серьезный ущерб, требуется огромное множество организмов. Для поражения кровеносных сосудов понадобятся миллионы миллионов микроорганизмов. Столько и вдохнуть-то не получится.

Значит, они размножаются в кровотоке.

С огромной, невероятной скоростью.

А при ацидозе? Разве ацидоз остановит размножение?

Возможно.

Он снова тряхнул головой. Да, у Джексона или Уиллиса имеется ацидоз, но как же младенец?

Младенец здоров. При учащенном дыхании он будет страдать от алкалоза, то есть избытка щелочи и снижения уровня кислотности. Это противоположное ацидозу состояние.

Холл посмотрел сквозь стекло, и в это мгновение ребенок проснулся и почти сразу ударился в плач. Личико побагровело, глазки сморщились, беззубый рот обнажился в крике.

Напуган до смерти.

У тех же птиц быстрый метаболизм, учащенный пульс и дыхание. У птиц ускорены все процессы. Они тоже выжили.

Учащенное дыхание?

Неужели все так просто?

Холл покачал головой. Не может быть.

Он сел и протер глаза. Голова раскалывалась от боли, на него вдруг накатила усталость. Он подумал о Бертоне, который мог умереть в любую минуту в своей запечатанной лаборатории.

Напряжение переполняло Холла. Внезапно он почувствовал непреодолимое желание сбежать, передохнуть от происходящего.

На экране телевизора появилось изображение лаборантки.

– Доктор Холл, мы перенесли доктора Ливитта в лазарет.

– Сейчас приду, – вырвалось у Холла.

Он понимал, что ведет себя странно. Ливитт был в полном порядке, опасности для его жизни уже не было, в осмотре он точно не нуждался. Холл понимал, что всего лишь пытается уклониться от насущных проблем. Когда он вошел в лазарет, его накрыло чувство вины.

– Он спит, – сказала лаборантка.

– Постиктальное состояние, – ответил Холл. После приступа люди обычно спят.

– Вводить дилантин?

– Нет. Пока понаблюдаем. Возможно, хватит и фенобарбитала.

Он медленно и тщательно осмотрел Ливитта.

– Вы устали, – заметила лаборантка.

– Верно, – сказал Холл. – Обычно в это время я уже сплю.

А ведь он мог ехать домой по скоростной автомагистрали. Да и Ливитт тоже мчался бы к семье в Пасифик-Палисейдс по автомагистрали Санта-Моника.

На мгновение перед глазами появилось изображение длинной вереницы медленно ползущих машин.

И дорожные знаки на обочине. Ограничение скорости: максимум 100 километров в час, минимум 60 километров в час. В час пик эти ограничения воспринимались как злая шутка.

Максимум и минимум.

Медленная езда на машине представляет опасность. Нужно придерживаться постоянной скорости, чтобы не выбиваться из потока и держаться где-то между максимальной и минимальной скоростью. Нужно…

Он застыл на месте.

– Какой же я дурак!

И бросился к ЭВМ.

В последующем Холл называл свою мысль «дорожным диагнозом». Этот принцип был так прост, ясен и очевиден, что остается только удивляться, что никто раньше до этого не додумался.

Он был так взволнован, что из-за дрожащих пальцев ему пришлось три раза перепечатывать задание для программы «Рост».

Наконец-то ему это удалось, и на экране появились запрошенные им данные: рост «Андромеды» в зависимости от кислотно-щелочного равновесия pH.

Результаты были очевидны:

Штамм «Андромеда» мог расти только в крайне узком диапазоне pH. Если среда для роста была слишком кислой или, наоборот, щелочной, организм не размножался. Он чувствовал себя отлично только в диапазоне pH от 7,39 до 7,43.

Он некоторое время не отрывал взгляда от графика, затем побежал к выходу. У двери он обернулся и улыбнулся лаборантке:

– Вот и все. Конец нашим проблемам.

Как же он ошибался!

В комнате управления Стоун все так же следил за Бертоном по видеоэкрану.

– Кислород уже поступает внутрь, – сказал Стоун.

– Прекращайте, – попросил Холл.

– Что?

– Сейчас же. Пусть дышит обычным воздухом.

Холл взглянул на Бертона. Было очевидно, что кислород уже начал действовать – тот дышал размеренно, грудная клетка двигалась спокойно.

Холл схватил микрофон.

– Бертон, это Холл. Я нашел ответ. Штамм «Андромеда» растет только в узком диапазоне pH. Понимаете? В очень узком диапазоне. С вами ничего не случится только в случае повышенной кислотности или щелочности. Вы должны довести себя до состояния респираторного алкалоза. Дышите как можно чаще.

– Но ведь это чистый кислород, – ответил Бертон. – Я просто потеряю сознание из-за гипервентиляции. У меня и так голова уже кружится.

– Нет. Мы вернули вам обычный воздух. Дышите как можно интенсивнее.

Холл повернулся к Стоуну.

– Дайте воздух с повышенным содержанием углекислого газа.

– Но ведь организм растет лучше всего именно в углекислой среде!

– Я знаю, но не при неблагоприятной pH крови. Дело не в воздухе, а в составе крови. Мы должны обеспечить неблагоприятный кислотный состав в крови Бертона.

– Младенец, – наконец осенило Стоуна. – Он же плачет.

– Да.

– Старик на аспирине тоже страдал от одышки.

– Вот-вот, да еще пил «Стерно».

– У обоих имеется нарушение кислотно-щелочного равновесия, – заключил Стоун.

– Именно, – подтвердил Холл. – Я допустил ошибку, чересчур зациклившись на ацидозе. Я не понимал, откуда у младенца взяться ацидозу. Проблема в том, что никакого ацидоза у него не было. Наоборот, он страдал от избыточной щелочности. Разницы нет, повышена кислотность или щелочность, главное – выйти за пределы диапазона роста «Андромеды».

Он снова обратился к Бертону.

– Отлично. Продолжайте в том же духе. Не останавливайтесь. Дышите. Снижайте уровень углекислого газа. Как вы себя чувствуете?

– Нормально, – выдохнул Бертон. – Мне страшно… но… сойдет.

– Отлично.

– Слушайте, – вмешался Стоун. – Долго Бертон не протянет. Рано или поздно…

– Согласен. Ему нужен дополнительный источник щелочи, – Холл задумался. – Бертон! Осмотритесь кругом. Есть рядом что-нибудь, что может повысить ваш pH?

– Ничего не вижу, – ответил Бертон.

– Пищевая сода? Аскорбиновая кислота? Уксус?

Бертон лихорадочно изучил все бутыли и реактивы на полке и наконец покачал головой:

– Здесь ничего нет.

Холл уже не слушал Бертона. Он подсчитывал частоту дыхательных движений – около тридцати пяти в минуту. Он дышал глубоко. Это спасет его на какое-то время, но рано или поздно он устанет или потеряет сознание.

Он осмотрел лабораторию со своей позиции и заметил крысу. Черная норвежская спокойно сидела в своей клетке в углу помещения и наблюдала за Бертоном.

Тот замер.

– Но ведь крыса…

Крыса дышала медленно и спокойно. Стоун тоже уставился на крысу.

– Какого черта…

Неожиданно вновь замигали лампочки, и на экране появилась надпись:

– Боже мой, – простонал Стоун.

– Куда она ведет?

– Эта прокладка одна из основных, она проходит через все лаборатории. Уплотнитель обеспечивает герметичность…

Экран вновь загорелся.

Они с удивлением уставились на экран.

– Что-то не так, – сказал Стоун. – Совсем не так.

ЭВМ последовательно показала еще девять вышедших из строя прокладок.

– Ничего не понимаю…

– Младенец, – вдруг воскликнул Холл. – Ну конечно!

– Младенец?

– И тот чертов самолет. Все сходится.

– О чем вы вообще? – спросил Стоун.

– Ребенок здоров, – приступил к объяснению Холл. – Он плачет, тем самым нарушая кислотно-щелочное равновесие. Это здорово, потому что препятствует проникновению «Андромеды» в кровоток, его дальнейшему размножению и гибели жертвы.

– Да, да, вы уже объяснили.

– Но что происходит, когда ребенок прекращает плакать?

Стоун молча уставился на Холла.

– К чему я веду? Рано или поздно младенец устанет кричать, не может же он плакать вечно. Он остановится, и кислотно-щелочное равновесие вернется в норму. Он вновь уязвим для «Андромеды».

– Действительно.

– Однако он еще жив.

– Возможно, какая-то форма быстрого иммунитета?

– Нет, маловероятно. Есть только два объяснения. Когда младенец перестал плакать, либо организма уже не было рядом – например, унесло ветром и воздух очистился, – либо организм…

– Изменился, – закончил фразу Стоун. – Мутировал.

– Именно. Мутировал в неинфекционную форму. И, возможно, продолжает мутировать. Теперь он не опасен для человеческого организма, но уничтожает резиновые прокладки.

– Самолет.

Холл кивнул.

– Национальная гвардия, окружившая Пидмонт, никак не пострадала. Но самолет разбился, потому что пластик растворился прямо на глазах у пилота.

– Значит, Бертон подвергся воздействию уже безвредного организма. Поэтому крыса тоже жива.

– Как и Бертон. Можно прекратить так часто дышать. Он жив только потому, что изменилась «Андромеда».

– И может мутировать еще раз, – предположил Стоун. – Но если большинство мутаций происходит во время размножения, когда организм…

Взвыли сирены, и на экране появилась красная надпись:

– Быстрее, – Стоун оглянулся на Холла. – Бегите отсюда. В этой лаборатории нет подстанции. Вам нужно попасть в следующий сектор.

До Холла дошло не сразу. Он так и сидел на своем месте, пока его не осенило. Он бросился к двери, но из стены с шипением выскользнула массивная стальная плита и наглухо закрыла проход в коридор.

Стоун выругался.

– Вот и все. Мы в ловушке. Если бомба взорвется, организм распространится по всей внешней поверхности. Произойдет тысяча мутаций, каждая из которых будет убивать по-разному. Мы никогда не избавимся от «Андромеды».

Из громкоговорителя донесся бесстрастный механический голос:

– Уровень закрыт. Уровень закрыт. Чрезвычайная ситуация. Уровень закрыт.

На мгновение наступила тишина, затем спокойный голос мисс Глэдис Стивенс из Омахи произнес:

– До самоуничтожения осталось три минуты.

Сирена взвыла еще раз, стрелки всех часов переместились на 12:00, и секундные стрелки начали отсчитывать время. Все секундомеры загорелись красным светом, а зеленая линия указывала на время детонации ядерной бомбы.

Механический голос спокойно повторил:

– До самоуничтожения три минуты.

– Автоматика, – тихо произнес Стоун. – Система срабатывает автоматически при заражении уровня. Мы не можем этого допустить.

Холл вытащил ключ.

– Как же добраться до подстанции?

– На этом уровне уже не выйдет. Все секторы изолированы друг от друга.

– Но ведь на других уровнях подстанции тоже установлены?

– Да…

– И как мне туда попасть?

– Никак. Все пути закрыты.

– А что насчет центрального ядра?

Центральное служебное ядро связывало все уровни.

– Там установлена защитная система… – Стоун пожал плечами.

Бертон как-то объяснял Холлу устройство системы защиты центрального ядра. Теоретически, попав в центральное ядро, можно напрямую добраться до первого уровня. На практике же этому мешали установленные вокруг ядра лигаминовые датчики. Изначально они были спроектированы для предотвращения побега лабораторных животных. Эти датчики выделяли лигамин – водорастворимое производное яда кураре в виде газа. Также в распоряжении «Лесного пожара» имелись автоматические пистолеты, стреляющие лигаминовыми дротиками.

– До самоуничтожения две минуты сорок пять секунд, – оповестил механический голос.

Холл изучил рабочую зону, скрывающуюся за стеклом. Внутри скрывалось центральное ядро.

– Какие у меня шансы? – спросил Холл.

– Никаких, – ответил Стоун.

Холл наклонился и по туннелю залез в пластиковый костюм. Он подождал, пока за ним закроется вход, затем с помощью ножа отрезал шланг. Он вдохнул прохладный и свежий воздух, наполненный «Андромедой».

Ничего не произошло.

Стоун вернулся в лабораторию и наблюдал за Холлом через стекло. Холл тем временем видел, как шевелятся его губы, но ничего не слышал; мгновение спустя включились динамики, и он разобрал:

– …лучшую, какую мы могли позволить.

– Что именно?

– Систему защиты.

– Огромное вам за это спасибо, – ответил Холл, подбираясь к резиновой прокладке, ведущей к центральному ядру. Она была круглой формы и довольно маленькой.

– У вас есть одна возможность, – сказал Стоун. – Доза яда низкая, она рассчитана на десятикилограммовое животное, например большую обезьяну, а вы весите около семидесяти. Сможете выдержать довольно большую дозировку, прежде чем…

– Перестану дышать, – подхватил Холл. Жертвы кураре задыхаются от паралича грудных мышц и диафрагмы. Холл догадывался, что это не самый приятный способ умереть.

– Пожелайте мне удачи, – сказал он.

– До самоуничтожения две минуты тридцать секунд, – произнесла Глэдис Стивенс.

Холл ударил по прокладке, которая сразу же рассыпалась пыльным облаком, и забрался в центральное ядро.

Внутри было тихо. Сирены и мигающие лампы остались позади, теперь его окружало холодное, металлическое, гулкое пространство. Центральное ядро было около десяти метров в ширину и выкрашено в прагматичный серый цвет; состояло оно из цилиндрической шахты с кабелями и различными механизмами. На стене была закреплена лестница, ведущая на Уровень № 4.

– Я вижу вас на телеэкране, – послышался голос Стоуна. – Поднимайтесь наверх по лестнице. С секунды на секунду выпустят газ.

Раздался новый механический голос:

– Заражение центрального ядра. Уполномоченному обслуживающему персоналу рекомендуется немедленно покинуть территорию.

– Поднимайтесь! – повторопил Стоун.

Холл начал карабкаться вверх. Поднявшись чуть выше, он бросил взгляд вниз и увидел, что пол уже скрылся за клубами белого дыма.

– Это газ, – сказал Стоун. – Не останавливайтесь.

Холл ускорился, быстро перебирая руками. Он тяжело дышал от напряжения и переполнявших его эмоций.

– Датчики вас засекли, – глухо произнес Стоун.

Он следил за Холлом из лаборатории на Уровне № 5. На экране было видно, как автоматизированные электронные датчики засекли и очертили поднимающегося вверх Холла. Отсюда Холл казался крайне беззащитным. Стоун взглянул на третий экран: пневматические орудия поворачивались на настенных кронштейнах, прицеливаясь своими тонкими дулами.

– Быстрее!

На экране тело Холла было обведено красным на ярко-зеленом фоне. В перекрестие прицела попала шея. Согласно заложенной программе ЭВМ выбирала самую кровоснабжаемую область; у многих животных шея была предпочтительнее спины.

Холл, который все взбирался наверх, думал только о пройденном расстоянии и усталости. Он чувствовал себя до удивления измотанным, словно поднимался уже много часов подряд. Затем он понял, что так сказывалось действие газа.

– Датчики засекли вас, – сказал Стоун. – Но вам осталось метров девять.

Холл оглянулся и увидел один из датчиков, который был направлен прямо на него. Он выстрелил, со свистящим звуком выпустив облачко голубоватого дыма, затем что-то ударилось о стену рядом с Холлом и упало вниз.

– На этот раз промазал. Вперед.

Мимо шеи просвистел еще один дротик. Он пытался ускориться, подниматься быстрее. Он уже видел впереди дверь с белыми буквами: «Уровень № 4». Стоун был прав; осталось меньше девяти метров.

Третий дротик, затем четвертый. Пока ему везло. Однако стоило ему с раздражением подумать, что чертова автоматика не стоит своих денег – никак не может поразить даже такую простую цель… как следующий дротик тут же вонзился ему в плечо. Боль пронзила его еще раз, когда яд попал в организм. Холл выругался.

Стоун следил за происходящим через экран. Камеры записали попадание, после чего аппаратура трижды воспроизвела запись, на которой можно было разглядеть полет дротика и удар о плечо Холла.

– До самоуничтожения две минуты, – произнес голос.

– Доза маленькая, – сказал Стоун. – Быстрее.

Холл полез дальше. Он чувствовал тяжесть, словно весил все двести килограммов, но не сдавался. Он уже добрался до двери, когда очередной дротик едва не задел его челюсть.

– Поганец.

– Быстрее! Быстрее!

Дверь была герметично запечатана. Он дернул за ручку, и в стену попал еще один дротик.

– Вот так, вот так, вы справитесь, – надрывался Стоун.

– До самоуничтожения девяносто секунд.

Он повернул ручку двери, и та с шипением открылась. Он вошел внутрь именно в тот момент, когда в ногу, вызвав краткую обжигающую волну тепла, вонзился дротик. Холл вдруг стал на сотню килограмм тяжелее. Он очень медленно потянулся к двери и захлопнул ее за собой.

– Вы находитесь в воздушном шлюзе, – сказал Стоун. – Пройдите в следующую дверь.

Холл направился к внутренней двери. Казалось, она находилась от него в нескольких километрах, бесконечно и безнадежно далеко впереди. Ноги словно налились свинцом, увязли в бетоне. Его одолевали сонливость и болезненная усталость. Он пытался сделать шаг, второй. Еще.

– До самоуничтожения шестьдесят секунд.

Время летело незаметно. Он не мог понять почему; все вокруг мчалось с огромной скоростью, а он шел так медленно.

Ручка. Он обхватил ее пальцами словно во сне и повернул.

– Боритесь. У вас получится, – донесся до него голос Стоуна.

Он едва ли запомнил, что произошло дальше. Он повернул ручку и открыл дверь; заметил девушку-лаборантку, когда, пошатываясь, попал в коридор. Она испуганными глазами смотрела, как он неловко сделал шаг вперед.

– Помогите, – попросил он.

Она сначала заколебалась, однако с выпученными глазами убежала от него прочь по коридору.

Холл тупо смотрел ей вслед и свалился на пол. Подстанция находилась всего в нескольких метрах от него – блестящая металлическая пластина на стене.

– До самоуничтожения сорок пять секунд, – подсказал голос.

И тут Холл разозлился, потому что этот соблазнительный женский голос был всего лишь аудиозаписью, потому что кто-то продумал последовательность этих событий, сценарий, которому следовали автоматизированные системы вместе с этим совершенным лабораторным оборудованием. Словно так было предначертано с самого его рождения.

Как же он разозлился!

Холл не помнил, как ему удалось проползти оставшиеся метры, подняться на ноги и вставить ключ. Однако запомнил, как повернул ключ в замке и увидел, что загорелся зеленый свет.

– Система самоуничтожения выключена, – объявил голос так, словно ничего не произошло.

Измученный Холл соскользнул на пол и упал в объятия темноты.

Откуда-то издалека послышались слова:

– Он сопротивляется.

– Правда?

– Да. Смотрите.

Мгновение спустя Холл зашелся в кашле, потому что из его горла что-то вытащили. Он снова прокашлялся, жадно заглатывая воздух, затем открыл глаза.

На него с беспокойством смотрела женщина.

– Как вы себя чувствуете? Сейчас все пройдет.

Холл попытался ей ответить, но ничего не вышло. Он не мог даже пошевелиться, но хотя бы дышал. Сначала было тяжело, но постепенно ему полегчало, грудная клетка двигалась вверх-вниз без особых усилий. Он повернул голову и спросил:

– И как долго?

– Плюс-минус сорок секунд, – ответила девушка. – Сорок секунд без дыхания. Вы уже начали синеть, когда мы вас нашли, но тут же интубировали и подключили кислород.

– Когда это было?

– Двенадцать, даже пятнадцать минут назад. Лигамин – препарат короткого действия, но мы все равно за вас беспокоились… Как вы себя чувствуете?

– Отлично.

Он осмотрел комнату. Кажется, он находился в лазарете на Уровне № 4. На дальней стене висел телеэкран, на котором появилось лицо Стоуна.

– Здравствуйте, – сказал Холл.

Стоун широко улыбнулся.

– Поздравляю.

– Судя по всему, бомба не взорвалась?

– Не взорвалась, – ответил Стоун.

– Хорошо, – выдавил из себя Холл и закрыл глаза. Он проспал больше часа, а когда наконец пришел в себя, телеэкран был выключен. Медсестра сообщила, что доктор Стоун отчитывается Ванденбергу.

– Что произошло?

– По нашим подсчетам, организм сейчас где-то над Лос-Анджелесом.

– И?

– Ничего, – сестра пожала плечами. – Кажется, он вообще ни на что не действует.

– Вообще никак, – резюмировал позже Стоун. – По-видимому, микроорганизм мутировал в доброкачественную форму. Мы все еще ждем сообщений о странных смертях или новом заболевании, но прошло уже шесть часов, и с каждой минутой вероятность подобного развития событий уменьшается. Мы предполагаем, что в итоге организм покинет пределы атмосферы, так как здесь слишком много кислорода. Но если бы комплекс «Лесной пожар» взорвался…

– А сколько оставалось времени до взрыва? – спросил Холл.

– Когда вы повернули ключ? Кажется, тридцать четыре секунды.

Холл расслабился.

– Целая куча времени. Было бы из-за чего волноваться.

– Вам, может, и нет, – заметил Стоун. – А вот мы на пятом уровне все извелись. Я забыл упомянуть, что для улучшения взрывных характеристик за тридцать секунд до взрыва с пятого уровня должны были откачать весь воздух.

– Ох, – вырвалось у Холла.

– Но сейчас все под контролем, – успокоил его Стоун. – Организм все еще у нас, и мы продолжим его изучать. Мы уже начали описывать новые формы мутаций. До чего же удивительный и приспособляемый организм! Мы вполне уверены, что организм переместится в верхние слои атмосферы, не вызвав особых проблем на поверхности. А что до нас, здесь, под землей, мы хотя бы поняли, что происходит. Организм мутирует. Это очень важная информация. Но мы догадались.

– Догадались, – повторил Холл.

– Уж пришлось, – сказал Стоун.