Эта повесть о нашем с Челкашом путешествии. Представьте себе старый «Запорожец», который катит по просёлочным дорогам Подмосковья. За рулём машины сидит мужчина средних лет, рядом, на месте штурмана, восседает собака, тоже среднего собачьего возраста. Мужчина спокойно крутит «баранку», насвистывает лёгкий мотивчик, пёс тихонько подвывает, но время от времени выдаёт лай, что значит «Сбавь скорость, впереди — препятствие!» Или просто хмыкает — «Дальше ровный участок, поддай газку!»

Как вы догадались, шофёр легковушки — это я, а штурман — мой лохматый друг Челкаш.

Сразу предупреждаю — не подумайте, что наше путешествие было этакой беспечной поездкой, что мы только любовались пейзажами, набивали себя вкусной деревенской едой, что всюду встречали ликующее гостеприимство и нас не покидали тёплые чувства. Конечно, всё это было, но было и другое, когда мы попадали в жуткие передряги, а то и вовсе находились в двух шагах от гибели, но, смею вас заверить, в такие моменты мы не теряли самообладания и с честью выходили из всех ситуаций. Не стану скромничать — мы с Челкашом — бывалые путешественники, стреляные воробьи, пять лет ходили на байдарке по разным речкам и всего испытали сполна, нас ничем не удивишь, мы закалённые, выносливые и находчивые.

Однажды я подумал — что мы так привязались к байдарке, всё ходим по речкам да по речкам, пора сменить транспорт, тем более что у моего брата есть «Запорожец» — своего рода домишко на колёсах, с откидными сиденьями-лежаками, с печкой, со своим электричеством и радиоприёмником. Имея такое средство передвижения, как машина, не надо таскать тяжеловесные рюкзаки, отпадает надобность в палатке, спальных мешках: откинул сиденья и отдыхай сколько хочешь.

Я поделился своими мыслями с Челкашом, и он с жаром поддержал мою идею, даже лизнул меня в щёку, как бы говоря: «Ты придумал нечто гениальное».

В общем, мы решили совершить сухопутное путешествие — прокатиться на «Запорожце» по Подмосковью, пофотографировать ландшафты, набраться впечатлений.

Это была захватывающая поездка со множеством приключений. Сейчас обо всём расскажу и, в отличие от путешественников, которые многое преувеличивают, а то и просто привирают, расскажу так, как было на самом деле.

— Он тебя сразу принял за хозяина, — пожарный торопливо сунул мне в руки верёвку. — Бери, дёшево отдам! Хороший кобель, хоть и беспородный. Охранять будет. Ощенилась собака при нашей пожарной части, все щенки здоровые и жуть какие умные…

Действительно, Челкаш оказался на редкость сообразительным. Уже через два-три дня, чтобы сходить в туалет, он подбегал к входной двери и поскуливал — просился во двор. А когда мы возвращались с прогулки, подолгу вытирал лапы о коврик.

Сейчас, после прогулки в дождливые, слякотные дни, он сразу идёт в ванную и задирает то одну, то другую лапу, чтобы я отмывал их и вытирал, — такой чистюля. Он вообще следит за своим внешним видом: постоянно подходит к зеркалу в коридоре, разглядывает себя и так и сяк; заметит взбитую шерсть — прилизывает, обнаружит травинку — отряхивается. А если я нечаянно смахну на пол пепел от сигареты, сердито забурчит и не успокоится, пока я не замету пепел и не извинюсь перед ним.

Спустя месяц Челкаш уже выполнял все команды и вообще понимал около сотни слов.

Ко всему прочему, у него обнаружился отличный слух — по шагам в коридоре он безошибочно определял, кто подходит к двери: если кто-либо из моих приятелей — гавкает отрывисто и то высоко, звонко (значит, приятель весельчак), то низко (значит, приятель из числа мрачноватых), если мой брат — поднимает радостный лай, если какая-нибудь моя приятельница — заливается переливчатым воем и прыгает, как козёл (очень любит женщин, особенно красивых, благоухающих духами). По тому как Челкаш лает, я всегда точно знаю, кто позвонит в дверь.

Сейчас внешне Челкаш довольно крупный представитель беспородного собачьего племени. У него блестящая коричнево-чёрная шерсть, умные глаза и лёгкий, незлобивый характер; во дворе его называют не иначе, как добрым и ласковым. Действительно, он со всеми приветлив, ко всем подходит, кто его ни позовёт, готов к любому идти в гости. За все свои семь лет он ни разу не рыкнул ни на одного человека, не показал зубы ни одной собаке. Он вообще благородный миротворец — чуть где начнут ссориться мальчишки или затеют драку собаки, протискивается меж противников и мотает головой — мол, перестаньте! Как вам не стыдно!

И всякую несправедливость Челкаш воспринимает чрезвычайно остро. Например, однажды дворник Иннокентий стал отгонять кошек от помойки — посчитал, что именно они вытащили из контейнера пакеты с объедками, а накануне мы с Челкашом видели, что пакеты кинули рабочие со стройки. Заметив, что Иннокентий гонит кошек метлой, Челкаш пришёл в страшное волнение, затоптался на месте, бросил в сторону дворника осуждающий взгляд и негодующе буркнул.

Что и говорить, Челкаш — высокоморальный пёс. Его любят и взрослые, и дети, и все животные во дворе. Даже пёс Агат, который слишком много из себя воображает. Он живёт в элитном доме и презирает собак из наших пятиэтажек. Выходя из своего подъезда, Агат надменно и грозно осматривает двор — только и ищет, кому бы «набить морду». Даже кот здоровяк Федя из бойлерной — бандит из бандитов, который бросается на всех своих сородичей и на всех собак; его мясом не корми, только дай подраться. Представляете, что творится, когда встречаются Агат с Федей?! То-то и оно — страшная драка! Но Челкаша эти драчуны уважают — при встрече Агат подмигивает моему другу и виляет хвостом, а Федя, в знак почтения, непременно наклонит огромную, с кастрюлю, башку.

Особенно Челкаша любит маленький трусливый кобелёк Тобик; он по пятам ходит за моим другом и рядом с большим Челкашом чувствует себя уверенней. И Челкаш любит Тобика; их связывает братская любовь.

Обычно взрослые собаки не играют со щенками и вообще избегают общения с ними — не то что являются приверженцами суровых методов воспитания, просто требуют уважительного отношения к своему возрасту. Челкаш — исключение: он с удовольствием играет с молодёжью. Случается, щенки входят в раж и прямо-таки виснут на моём друге: один вцепится в загривок, другой — в заднюю лапу, третий — в хвост, но он всё терпит, только изредка стряхивет нападающих, чтобы перевести дух.

Ну а собаки-подростки, все до одного, любят Челкаша и во всём подражают ему.

По натуре Челкаш эстет — любит всё красивое: из игрушек превыше всего ценит резинового барана с роскошными рогами-завитушками, предпочитает лежать на коврике с орнаментом, а не на простой холщёвой подстилке, и с удовольствием слушает мелодичную музыку, особенно вальсы и арии из оперетт, а во время прогулки подолгу любуется цветами и бабочками. Он немного сентиментальный и тонкий, интеллигентный, несмотря на дворовое происхождение.

Недавно один мотоциклист-лихач на наших глазах сбил трясогузку. Обычно весёлый Челкаш вдруг сник, а потом заплакал. Его горе было очень велико; он долго обнюхивал птаху, теребил лапой — пытался оживить, но потом вздохнул и выразительно посмотрел на меня — мол, похорони бедолагу честь-честью.

Ну и конечно, будучи общительным, Челкаш безмерно любит компании. Когда у меня собираются приятели, он веселится хоть куда! И всегда старается быть в центре внимания — крутится волчком, демонстрирует акробатические прыжки, с разинутой пастью бегает от одного человека к другому, всем протягивает лапу, всех пытается лизнуть в лицо.

Если приятели приходят с жёнами, то Челкаш вертится около женщин; в их обществе корчит из себя светского льва — выпячивает грудь, держит хвост трубой, с важным видом гарцует взад-вперёд, принюхивается к духам, закатывает глаза, причмокивает — он актёр тот ещё! — в умении кого-то изображать ему не откажешь.

Иногда в компании мы фотографируемся, делаем групповой портрет. Взведём камеру на треноге и быстро собираемся в кучу. И Челкаш тут как тут — забежит впереди всех и скалится в объектив. Ужасно любит фотографироваться и, по-моему, не прочь сняться в кино, стать кинозвездой.

На прогулках, при встрече с собачниками, Челкаш прежде всего подбегает и здоровается с хозяином собаки, а уж потом со своим хвостатым сородичем. Челкаш познакомил меня со всеми владельцами собак в округе, многие из них стали моими друзьями.

Разумеется, и выходя на прогулку, Челкаш первым делом зорко осматривает всё дворовое пространство — не видно ли где дымка.

Как-то дворник Иннокентий запалил кучу опавшей листвы — мой друг тут же сморщил лоб, подбежал и, задрав лапу, пустил на костёр фонтан.

Ну, а уж если Челкаш услышит сирену пожарной машины, я с трудом удерживаю его на поводке — он непременно должен мчать на пожар.

— Челкаш — настоящий пожарник, — говорят ребята во дворе.

— Огнеборец, — кивает дворник Иннокентий. — Приходится жечь листву, когда он, настырный, сидит дома.

В прошлые годы, бывало, ребята, шутки ради, поджигали бумагу у помойки — специально, чтобы Челкаш её «тушил», но потом я пресёк эти штучки, объяснил ребятам, что мой друг сильно волнуется в подобные моменты и у него может случиться нервный срыв. А такое у животных бывает. Ведь животные, как и люди, всё переживают: так же огорчаются и радуются, так же любят и хотят быть любимыми — каждая собака и кошка, каждая птица, каждый мышонок.

Слова брата полностью подтвердились, как только я отъехал от его дома. Какой-то шофёр грузовика, обгоняя «Запорожец», крикнул:

— Эй, малявка! Не мешайся под колёсами! Возьми ближе к тротуару!

Ну, а когда с сухим треском, в облаке выхлопного газа, я въехал в наш двор и припарковался среди «Жигулей» и иномарок, то услышал и более неприятные словечки. Было воскресенье, и автолюбители копались в своих машинах, но, увидев меня, вылезающего из «Запорожца», с невероятной поспешностью забросили работу и обступили мой автотранспорт. Послышались насмешки:

— Груда железок! Консервная банка, а не машина! Ведро с гайками!

— Иметь такую колымагу — только выбрасывать деньги на ветер, — сказал владелец новенькой «восьмёрки».

— Металлолом на колёсах! — авторитетно заявил владелец иномарки. — Ни солидности, ни комфорта!

Даже дворник Иннокентий обозвал «Запорожец» «неказистой керосинкой».

Не скрою, было обидно это слышать, но я стойко перенёс все оскорбления в адрес Малыша и спокойно сказал:

— Зато машинка малогабаритная. На любом пятаке развернёшься, по любой тропе прокатишь. И она самая лёгкая из всех легковушек — если где застрянешь, любой подросток вытолкнет. А ещё она самая дешёвая и экономичная — в два раза меньше пьёт бензина, чем ваши машины. Меня «Запорожец» вполне устраивает.

Автовладельцы хмыкнули, пожали плечами и вернулись к своим машинам, а я пошёл за Челкашом, чтобы продемонстрировать ему наше новое транспортное средство.

Челкашу Малыш понравился; ему, вообще, нравится всё, что связано со мной: все мои вещи, все мои работы (к ним он относится с особым трепетом), все мои привычки, кроме курения, разумеется, всё, что я готовлю, и, конечно, все мои приятели. С сияющей мордой мой друг посидел за рулём (даже немного покрутил его) и на своём «штурманском» сиденье, и на заднем, а выпрыгнув из салона, пометил бампер Малыша и гордо посмотрел на автолюбителей, давая понять, что Малыш лучше всех машин в нашем дворе.

Чтобы Челкаш ещё больше освоился в Малыше, я решил дать пару кругов по двору. Выписывая круги, я вдруг понял ещё одно преимущество «Запорожца» перед другими машинами — его двигатель находился сзади, и газы не попадали в салон — для чувствительного носа Челкаша это было как нельзя кстати.

Закончив катание, мы с Челкашом уже были уверены, что Малыш лучше всех машин не только в нашем дворе, но и во всём мире. С этого момента Малыш стал для нас не просто механическим устройством, а живым существом, которое мы кормили бензином и машинным маслом, протирали и гладили и, конечно, разговаривали с ним.

Естественно, пока мы кружили по двору, Челкаш оценил моё шофёрское мастерство. Он вообще уверен, что я могу всё, и считает меня умнее всех моих приятелей. Но те почему-то придерживаются иного мнения. Например, когда я сообщил им, что собираюсь проехать на «Запорожце» по деревням, они назвали мой план «глупейшим из глупейших».

— Ты что, спятил?! — наперебой говорили они. — Ты что, не знаешь, что наши сельские дороги не дороги, а направления?! Там сплошные ухабы, бездонные лужи, там только на танке ездить. Твой драндулет застрянет на первом же километре. И что ты в деревнях не видел? Навоза хочешь понюхать? Лучше поезжай по «Золотому кольцу», там история России и гостиницы приличные.

Но, понятно, мы с Челкашом не отказались от своего плана.

На следующий день я погрузил в багажник Малыша канистру с бензином, топорик, котелок, чайник и фонарик. Перед сиденьем «штурмана» разместил пакет с алюминиевой посудой, двухлитровую бутылку воды и карту Подмосковья. Под своё сиденье, как и положено, запихнул огнетушитель. А на заднее положил байковое одеяло, две простыни и подушку, чтобы спать по-человечески; туда же пристроил аптечку, фотоаппарат, два пакета продуктов, кое-что из своей одежды и пирог, который нам испекла на дорогу соседка. Эта сорокалетняя дамочка ищет себе мужа, а этажом выше живу я — пятидесятилетний холостяк, и, ясное дело, она время от времени задаривает меня пирогами, а Челкаша — котлетами.

Как вы догадываетесь, соседка хочет составить с нами своё счастье. Но мы не хотим составлять своё счастье с ней. И Челкаш, и я всегда горячо благодарим соседку за её кулинарные изделия, с аппетитом уминаем пироги и котлеты, но относимся к соседке только как к доброй женщине, не больше. Мы оба дорожим своей свободой, мы счастливы вдвоём. Яснее ясного, если в нашей квартире поселится женщина, она взбаламутит всю нашу жизнь, всё переделает по-своему, всё перевернёт вверх дном — знаем мы этих женщин!

Но я отвлёкся. Значит так, пока я укладывал вещи в машину, Челкаш облизывался в предвкушении нашей поездки и с большим вниманием следил, чтобы я ничего не забыл, — прежде всего банки с тушёнкой. Он остался доволен тем, как я распределил груз, только под конец ему показалось, что на заднем сиденье я всё же немного небрежно раскидал вещи — впрыгнув в машину, он разложил их поаккуратней и покрасивей: аптечку вытащил на видное место — к заднему стеклу, где, кстати, облюбовал себе уголок маленький паук. Про этого пассажира ещё скажу.

Вы, конечно, поняли — Челкаш это проделал, чтобы было ясно, что мы не какие-то легкомысленные автотуристы, а серьёзные путешественники.

К сожалению, этого не поняли автолюбители нашего двора. Как и накануне, они обступили Малыша и начали едко посмеиваться, а узнав, что мы отправляемся в путешествие, попросту стали на меня наседать:

— Красивая идея, но невыполнимая, на такой малолитражке далеко не уедешь!

— Она развалится через десяток километров!

— У вас будут сплошные поломки!..

Челкаш, видя, что я хмурюсь, пытался сгладить ситуацию — крутился перед автолюбителями, старался их задобрить, хотел сказать, что мы неунывающие, находчивые и справимся с поломками, но автолюбителей уже охватили неуправляемые фантазии:

— Оглохните от тарахтенья!

— Растрясёт — кишки вылезут наружу!

Особенно старался дворник Иннокентий. Он прямо-таки давил на меня:

— Ты, Леонид, вроде, приличный мужик. Удобный в общении (он всех делит на «удобных в общении» и «неудобных»), и вдруг эта несерьёзная затея… Да и в твоём возрасте ездить на такой «керосинке» непрестижно.

В конце концов я не выдержал:

— Слушай, Иннокентий, ну что ты в самом деле? «Престижно — не престижно!» Чхать я хотел на престижность. Главное, чтобы машина была простая и удобная.

В общем, мы покидали наш двор не в лучшем настроении. Даже сейчас, вспомнив поучения автолюбителей, я немного расстроился и, простите, забыл сказать главное. Чтобы лишний раз не нервировать Челкаша — не разводить костры для приготовления пищи, — я взял в поездку маленький туристический примус (бензин-то не надо с собой таскать). Примус — очень удобная штука — работает в любую погоду, даже в ливень, не стреляет в лицо искрами и жужжит как-то уютно, по-домашнему.

Мы выехали со двора во второй половине дня. Перед отъездом автолюбители всё же пожелали нам «Счастливого пути», а дворник Иннокентий, засмеявшись, выдал напутствие:

— Не гони сто, а живи сто!

До шоссе мы добирались около часа — машин была тьма-тьмущая, и плелись они впритык, как цепочка муравьёв. В пригороде стало посвободнее. Описывать пригород не стану — вы наверняка там бывали. Напомню лишь, что дома там цвета горелого печенья и одинаковые, будто кто-то делал куличи. То тут, то там на обочине валялся мусор; иногда прямо рядом с мусорным контейнером — такое впечатление, что кому-то было лень сделать несколько лишних шагов. Чистоплотный Челкаш бурно возмущался: «Какая дикость! Таких нахалов штрафовать надо!»

Когда въехали в область, дома стали разнообразней, с палисадниками и садами, в которых дозревали яблоки, груши, сливы, а перед домами старушки продавали «дары огородов». Чуть не забыл — была середина июля, и погода стояла жаркая, не удушливо жаркая, но всё-таки пекло основательно; Челкаш постоянно высовывал голову наружу, чтобы обдувал встречный ветерок.

Асфальтовое покрытие было отличным, и Малыш катил без натуги. Нас обгоняли не только легковушки, но и грузовики — на их задних бортах красовались надписи вроде таких: «Я люблю ГАИ». Или предупреждение: «Не прижимайся ко мне, я не люблю целоваться!».

Но попадались и оскорбительные: «Чайник! Не мешай работать!». На одной иномарке шофёр-остряк написал: «Осторожно! В багажнике тёща!». А на другой, запылённой, было выведено: «Это не грязь, а загар».

Я слушал музыку и размышлял: «Машина — лучший способ передвижения; чувствуешь каждую выемку на дороге, каждый порыв ветра; заметишь красивое место — какое-нибудь озеро с ивами — поезд пронесётся, а ты свернул, посидел у воды, в тени деревьев, поразмышлял о том о сём». Единственно, чего хотелось бы на наших дорогах — чтобы их украшали рекламные щиты, примерно такие: «Ещё пять километров, и около шоссе появится река. Там песчаный пляж, вы сможете искупаться, позагорать». Или: «Потерпите! Через два километра будет кафе, где вас ждут приветливые официантки и вкусный обед!». Согласитесь, такая реклама скрашивала бы поездку, поднимала настроение.

Челкаш рассматривал дачные посёлки, которые появлялись чуть в стороне от шоссе, изредка прищёлкивал языком, оборачивался и подмигивал мне — явно выбирал дачу, которую купим, когда разбогатеем.

Ближе к вечеру мы оказались на границе области и свернули на узкую дорогу в западном направлении. И здесь внезапно прямо перед носом нашей машины появился какой-то бесшабашный пёс — он выскочил из-за кустов и побежал через дорогу.

Я нажал на педаль тормоза, крутанул руль к обочине и… мы полетели в кювет. Раздался грохот, Малыш три раза перевернулся, но снова встал на колеса, уткнувшись носом в кустарник.

— Ты жив? — обратился я к Челкашу. Он каким-то странным образом оказался на заднем сиденье вверх лапами.

— Живее не бывает, — откликнулся мой друг, стряхивая с себя постельные принадлежности. Он, как всегда, улыбался, в его глазах не было и тени страха.

Хотите верьте, хотите нет, но всё у нас обошлось не только без переломов и вывихов, но даже и без ушибов. Мы вылезли из машины, и Челкаш стал облаивать виновника аварии — тот стоял на противоположной стороне дороги и, разинув пасть, пялился на нас — похоже, подумал, что мы каскадёры и кувыркались, чтобы его повеселить.

— Дуралей! — бросил я ему в сердцах. — Надо смотреть по сторонам, когда выходишь на дорогу! Чуть не отправил нас на тот свет!

Пёс виновато поджал хвост и затрусил к ближайшему дому.

«Судя по всему «Запорожец» не уважают не только люди, но и животные», — подумал я, осматривая нашу машину.

Малыш легко отделался: только треснула одна из фар и чуть помялась крыша. А ведь могло быть и хуже, верно?

— Крепкий орешек наш Малыш, — сказал я Челкашу, запуская движок.

— Ага! — кивнул Челкаш. — И мы крепкие.

В общем, мы выехали на дорогу и, как ни в чём не бывало, продолжили путь. Кстати, дорога по-прежнему была ровной, без трещин и рытвин, Малыша совершенно не трясло и не сносило к обочине — можно было бросить руль и подремать, но, понятно, я этого не делал, да и Челкаш не позволил бы: он крайне осторожный. К тому же он ещё в детстве дал клятву преданности мне и нёс ответственность за мою жизнь — ведь каждая собака, у которой есть хозяин, считает себя прежде всего телохранителем.

Уже темнело, когда, миновав несколько деревень, мы очутились в редколесье.

— Отличное место для ночёвки, — проговорил я.

Челкаш понял меня с полуслова и указал лапой на светлевшую впереди просеку, где стелился туман, — верный признак хорошей погоды на следующий день.

Мы тихо ехали в узком коридоре меж тонких деревьев. Неожиданно Челкаш прищурился, подался вперёд и фыркнул — посреди просеки росло что-то красивое, похожее на персиковое дерево. «Около него и расположимся», — подумал я. Но по мере приближения дерево стало утолщаться, пока не превратилось в огромный баобаб. Я затормозил. И тут произошло невероятное — дерево вдруг закачалось и двинулось на нас! У меня по спине пробежали мурашки, а Челкаш вздрогнул, высунул голову из салона и забурчал, пытаясь остановить истукана. Но где там! Баобаб и не думал отступать. Я включил заднюю передачу, Малыш попятился. А дерево всё наседает, уже наклонило толстенные ветви, готовясь разбить лобовое стекло Малыша — оно явно нацелилось нас сокрушить, стереть в порошок. И что оно на нас ополчилось? Приглядевшись, я вдруг заметил, что ветви дерева без листьев, а под ними… два больших глаза!

— Да это же лось! — вырвалось у меня.

В двух шагах от Малыша действительно стоял могучий лось — должно быть он весил полтонны, не меньше, — и трудно представить, что от нас осталось бы, вздумай этот исполин растоптать Малыша. Но лось только обнюхал машину и скрылся за деревьями.

Похоже, в тот день встреча с лесным великаном была последним гвоздём программы, которую нам уготовила судьба; во всяком случае, больше неприятности на наши головы не сваливались. Мы спокойно поужинали, устроили в Малыше постель и легли спать.

Кстати, в городе мы обычно укладываемся спина к спине, но если слегка повздорим, что случается крайне редко (раз в год Челкаш за что-либо обижается на меня или я на него), то спим «валетом», ну а в минуты наивысшего дружелюбия — в обнимку. В ту ночь мы спали спина к спине.

Мы вылезли из машины. Я ополоснул лицо из бутылки с водой и стал на примусе готовить рисовую кашу.

Челкаш всегда начинает утро с гимнастики; не изменил себе и на этот раз: потянулся, сделал несколько приседаний, побегал для разминки взад-вперёд по просеке, затем вновь залез в машину, сложил постель и вообще навёл в салоне порядок — я же говорил, что он аккуратист, каких поискать.

После завтрака я сфотографировал место нашей ночёвки (сами понимаете, Челкаш не упустил возможности сняться на фоне редколесья); мы выехали на дорогу и помчали навстречу всходящему солнцу. Как все путешественники, мы хотели заглянуть за горизонт, увидеть что-то новое, неизвестное.

Ближе к полудню стало слишком жарко. Только когда мы подъехали к Верхнерузскому водохранилищу, потянуло прохладой.

Перед нами открылась потрясающая картина: сверкающая на солнце гладь воды, на противоположном берегу не просто деревья, а зелёные терема, и под ними, точно детские кубики, светлые домишки. К этому времени Малыш уже тянул не так резво, как утром, — в общем, просил передышки. Для несведущих в технике поясню. Дело в том, что у «Запорожца» нет водяной рубашки — то есть он охлаждается только воздухом и в жаркие дни немного перегревается. Зато в холодную погоду работает лучше всех машин, поверьте мне, лучше всяких иномарок.

Ну так вот, подъехали мы к водохранилищу и вытаращили глаза на открывшийся пейзаж.

— Красотища! — вымолвил Челкаш. (Я же говорил, его тонкая натура не может не отметить прекрасное.)

— В самом деле, потрясающий вид, — согласился я. — Не хватает только музыки.

Точно по волшебству музыка тут же появилась — от домов, стоящих за берёзами на нашем берегу, донёсся петушиный хор. Я взял фотоаппарат, мы вылезли из Малыша и направились в сторону деревни.

Мы шли по тропе среди высоких берёз; то и дело останавливались — я делал снимки, Челкаш обнюхивал цветы, рассматривал жуков на кочках — он без меры любопытный, во всё суёт свой нос. Сейчас-то он знает, что не всё ползущее и летающее безопасно, а в молодости не раз попадал впросак. Помню, как-то стал ловить осу — подумал, обычная муха. Ну оса и ужалила его. Нос Челкаша распух и превратился в малиновый кабачок. Дня три мой друг страдал от боли и я делал ему примочки.

Так вот, мы шли по тропе и внезапно увидели художника — парня, голого по пояс, в панаме. Он сидел на пригорке перед этюдником и писал водохранилище. Мы подошли поближе, но не очень близко, чтобы не спугнуть вдохновение художника. Парень заметил нас и махнул рукой:

— Подходите, не стесняйтесь, мне зрители не мешают, — и, когда мы подошли, спросил: — Как, ничего?

На мой взгляд, этюд был замечательным, и я искренне сказал:

— Красиво.

— Во всяком случае, реалистичный этюд, согласны? — парень отложил кисть. — Ведь красота — это то, что естественно. А есть красивость — это всё показное, нарочитое… По большому счёту, там, где нет реализма, правды, там обязательно есть уродство. Ну то есть я хочу сказать — искусство, в котором нет любви к природе, к человеку, — разрушительно… Настоящий художник никогда не хитрит, не ловчит, у него вообще нет таких черт, как хитрость, притворство, согласны?

Я кивнул, но тут же вспомнил сразу нескольких приятелей, первоклассных художников и хитрецов — будь здоров! Я уже открыл рот, чтобы возразить парню, но… вокруг была слишком прекрасная природа и затевать спор расхотелось. Странное дело — почему-то среди красоты хочется говорить только о хорошем, и кажется, что, вообще, в жизни хорошего гораздо больше, чем плохого, вы заметили?

Парень встал, представился Володей, достал из брюк сигареты, предложил мне закурить. Покуривая, мы спустились к воде, и парень продолжил:

— Сейчас полно всяких формалистов. Смотришь на их картины и ничего не понимаешь — какие-то квадратики, загогулины. Но некоторые внушают нам: «Это гениально!». Чепуха! Лев Николаевич Толстой говорил: «Великие произведения искусства потому и великие, что понятны всем».

Я с готовностью согласился и с парнем, и с Львом Николаевичем.

— Хотя, — парень вдруг засмеялся, — формалисты со своей красивостью нужны — после них особенно ценишь реалистов, согласны?

Я подтвердил, что всё жизненное, правдивое мне гораздо интересней самой захватывающей выдумки.

— Потому вот и катаюсь по Подмосковью со своим другом, — заключил я и, обернувшись, показал на Челкаша, а он… он сидел перед этюдником и, высунув язык от усердия, что-то старательно выводил лапой на работе художника.

Мы подбежали к нему и ахнули — на почти законченном этюде темнели отпечатки лап. Челкаш так увлёкся, что я с трудом оттащил его от этюдника.

— Ты что делаешь?! Кто тебя просил?! Всю работу испортил! — я и смеялся и отчитывал «новоиспечённого художника».

Парень тоже смеялся:

— Решил подрисовать что-то. Ничего, сейчас исправим. Не ругайте его, не такая уж провинность с его стороны.

А Челкаш и не чувствовал себя провинившимся, он чувствовал себя обиженным — он не любит, когда над ним смеются (как и многие люди, кстати).

В общем, в тот день Челкаш открылся в новом качестве, и по возвращении в Москву, чтобы поощрить его склонность к творчеству, я купил ему гуашь. С того дня он рисовал каждый день; я открывал банки с краской, стелил на полу лист бумаги, и он начинал рисовать: поочерёдно окунал лапу в банки и выводил на бумаге разноцветные линии; когда они пересекались, получалось нечто таинственное. Закончив очередную «картину», Челкаш на трёх лапах скакал в ванную, и я тщательно отмывал его лапу-«кисть». А его «картину» вешал на стену.

Скоро Челкаш натворил столько «картин», что квартира превратилась в галерею. Приятелям я подробно объяснял тайный смысл творений Челкаша.

— Ладно врать-то! — возмущались приятели. — Если занялся абстрактной живописью, так и скажи! Нечего всё валить на собаку.

Челкаш возмущался — выходил на середину комнаты и гавкал, подтверждая, что именно он, а не кто иной, автор «картин». В конце концов приятели ему поверили — все, кроме писателя-историка Михаила Никитича Ишкова.

— Не верю, хоть лопни! — кричал писатель.

Пришлось Челкашу при нём продемонстрировать своё мастерство. Он выдал одну из лучших своих «картин» — что-то очень похожее на водохранилище, где «подправил» этюд художника. Писатель-историк был ошеломлён и сразу купил эту «картину» за довольно приличную сумму — на десять котлет Челкашу. Ну да ладно, хватит об этом, вернусь на водохранилище.

— Твой котёнок?

— Нет. Я хочу его спрятать от Полкана, он выбежал со двора. Он кошконенавистник. А котёнок Муркин. Она в продмаге живёт, — девчонка махнула в конец деревни.

Так мы узнали местонахождение магазина и по пути к нему встретили, по всей видимости, «кошконенавистника» — пса непонятной масти, обладателя тёмной гривы. Он изображал хозяина деревни — гордо задрав голову, величественной походкой обходил дворы и кого-то высматривал. Увидев Челкаша, нахмурился, но тут же вильнул хвостом — я же говорил, что Челкаш прямо излучал дружелюбие.

Купить что-либо мы не смогли — на двери магазина висела записка: «Перерыв с 12 до 16 часов». Мы направились к Малышу, но в середине деревни нас окликнул мужчина в ковбойке:

— Можно вас на минутку?

Когда я подошёл, мужчина попросил:

— Помогите, пожалуйста, поставить бревно, — он показал на свежеошкуренный кругляк, лежащий у недостроенного сруба; брёвна были пахучие, с прожилками смолы, будто сливочные, как пирожные «Наполеон».

— Собираете второй дом? — поинтересовался я.

— Нет, берите выше. Баньку! Вы небось горожанин. У вас ванна, душ, но это так — поплескаться, а русская банька — для здоровья. Я большой любитель баньки. Да вот помощник в отъезде. Сын с женой в город поехали, а мы с дочуркой при хозяйстве, — мужчина показал на палисадник, где босоногая девчонка раскачивала качели с куклой.

На раз, два, три мы с мужчиной подняли кругляк и поставили на сруб.

— Ну вот, венец замкнули, спасибочко! — вздохнул мужчина. — Потом обошью сруб изнутри доской из осины, и банька будет у-у! Поддам парку, от досок запах у-у!.. Несведущие говорят: «Осина не горит без керосина». А я вам скажу: осина — самое полезное дерево… Ею чистят и самовар, и печку. Пару полешек положил — и нагар счищает.

Мужчина ещё раз поблагодарил меня и пожал лапу Челкашу, который пялился на сруб, причмокивал и пускал слюну от восторга.

— Вот закончу баньку, приезжайте. Попаритесь, потом на себя ведро холодной воды ба-бах! — сразу годков десять скинете.

— Если окажемся в этих местах, обязательно к вам заглянем, — сказал я, и мы с Челкашом затопали по дороге. Сделали несколько шагов и услышали:

— Дядя! — к нам бежала дочь любителя банного дела; подбежала и протянула мне яблоко, а Челкашу баранку.

Я горячо поблагодарил девчушку за угощение; Челкаш собрался лизнуть ей руку, но, пока грыз баранку, девчушка убежала.

Я уже говорил, что Челкаш со всеми излишне ласков, всем навязывает свою дружбу — и не только людям, но и животным. Такой у него характер и стиль общения.

Как известно, открытому ко всем человеку достаётся немало неприятностей. То же самое и собаке. Выходя из деревни, Челкаш увидел гусей, заулыбался и в расчёте на отзывчивость птиц направился к ним виляющей походкой; и поплатился за своё дружелюбие: гусак принял враждебную позу, грозно загоготал и ущипнул Челкаша за хвост — возможно, решил, что мой друг хочет увести одну из его гусынь.

Потом Челкаш заметил поросёнка — тот лежал в луже и похрюкивал от удовольствия. В знак особого расположения Челкаш лизнул толстяка в ухо, но тот не оценил душевный порыв моего друга — вскочил и со всех ног помчался к дому.

И всё же Челкаш подружился с одним представителем деревенской живности — с индюком. Даже подвёл его ко мне и попросил прокатить своего нового друга на Малыше.

— Пожалуйста! — я открыл дверь машины, но индюк попятился — испугался.

В общем, мы покидали деревню в благодушном настроении, не считая синяка на моей ноге — в какой-то момент меня сзади боднул козёл. Не знаю, что на него нашло, чем я ему не понравился? Возможно, принял меня за иностранного шпиона, ведь я время от времени кое-что фотографировал. А может, как блюститель нравственности, посчитал, что у меня чересчур легкомысленные брюки (я был в шортах), а на спине моей майки была и вовсе оскорбительная для него надпись: «Не будь козлом!». Понятно, майку с такой надписью я никогда бы не купил — её подарил мне писатель-историк Ишков перед нашей поездкой, сказав:

— Майка — предупреждение нахальным водителям, её надпись читается через стекло. Учти, не будешь её носить — обидишь меня смертельно!

— А я ходила на шоссе, продавала садовую ягоду да что-то притомилась, — глубоко вздохнув, сказала женщина, когда я запихнул её вёдра в багажник, и мы тронулись. — Сегодня мало проезжающих, но я всё продала. Оберег помог, — она достала из кармана маленький мешочек. — Здесь особые травы. У меня дома есть ещё такой сбор, я вам вынесу. Обычно женщину с пустыми вёдрами никто не подвозит. Плохая примета. А вы решились помочь.

— Я не верю в приметы, — храбро заявил я.

— Но в оберег все верят. Он приносит удачу.

— Очень вам благодарен, но я и в талисманы не верю, — дальше я развил свою теорию о том, что есть внушаемые люди, которым дай гвоздь и скажи — он приносит счастье, и они поверят. А есть невнушаемые, вроде меня, которые надеются только на свои силы.

Я давал женщине понять, что являюсь сильным, мужественным, несгибаемым и не нуждаюсь ни в каких магических штучках-дрючках. Неожиданно моё красноречие прервал Челкаш, он многозначительно кашлянул — «Возьми! Не помешает!» Мой доверчивый друг оказался внушаемым.

До деревни наша пассажирка немного рассказала о себе: зовут Дарья, живёт с отцом-фронтовиком, сын учится в институте в Твери, муж погиб три года назад на стройке.

— …Он был работящий, непьющий, весёлый, — вздохнула Дарья. — Подруги завидовали мне… Теперь говорят: «Ты хотя бы недолго была счастливой, а некоторые не бывают и за всю жизнь». И то правда, я была счастливой.

— И ещё будете. Вы молодая, красивая.

— Нет, уже не молодая. А красивой бываю по субботам, когда принаряжаюсь и хожу в клуб смотреть фильмы.

Мы въехали в небольшую деревню (судя по количеству домов, все её жители уместились бы в одном автобусе) и остановились около дома Дарьи. Перед домом плотный старик, прихрамывая, ходил вокруг инвалидной мотоколяски, что-то подкручивал, подтягивал.

— Отец, — пояснила Дарья. — Подождите меня, я сейчас, — взяв вёдра, которые я достал из багажника, она исчезла в доме.

Челкаш подбежал к старику, растянул пасть в улыбке, завертел хвостом.

— Что, парень, решил помочь мне? — хрипловато обратился старик к Челкашу, а меня поприветствовал: — Моё почтение москвичу. Вижу по номеру «Запорожца» из столицы нашей родины. Ты как нельзя кстати, подсоби-ка малость.

Я подошёл, представился.

— Фёдор Фомич, — назвался старик. — Не могу пожать твою добрую руку — видишь, весь в солидоле. Спасибо, что Дашу мою подбросил. Подержи-ка вот здесь пассатижами да расскажи, как сам-то?

Я всё больше входил в роль подсобного рабочего; даже подумал: «Если дело так пойдёт и дальше, к концу поездки стану мастером на все руки». Помогая старику, я рассказал о цели нашей поездки. Фёдор Фомич выслушал и сказал, понизив голос:

— Такой, как у тебя, «Запорожец» мне ведь тоже должны были дать. С ручным управлением, как инвалиду. У меня после ранения пальцы на ступне ампутировали. Но в медкомиссии сказали: «Ступня на сантиметр больше, чем положено для получения «Запорожца». Дали вот коляску. Знал бы, сам сантиметр оттяпал, — Фёдор Фомич засмеялся. — Но, честно говоря, мне и этой коляски хватает. Только она, каналья, бензина много жрёт. Как Ванька влаголюбивый.

— Кто это? — спросил я.

— А вон он в горшке, — Фёдор Фомич кивнул на террасу, где виднелся невзрачный цветок. — По кастрюле воды в день пьёт.

Челкаш, который до этого внимательно слушал старика, взглянул на «Ваньку» и прищёлкнул языком — «Лихо!».

Лицо Фёдора Фомича было в морщинах и складках, но глаза искрились, а на губах играла улыбка — от него нельзя было оторвать взгляд. Сами знаете, есть такие люди — через пять минут общения попадаешь под их влияние. Фёдор Фомич был именно таким.

Вернулась Дарья и протянула мне такой же мешочек с травами, какой носила с собой. Я принюхался.

— Спасибо! Пахнут сладко. Буду его беречь.

— Вот что. Мы с папой сейчас будем обедать, и я вас без обеда не отпущу. Пойдёмте!

Я начал было отказываться, но Челкаш потянул меня за рукав: «Пойдём, чего там! Я уже проголодался!».

— Без обеда никак нельзя, — сказал Фёдор Фомич. — Сейчас сложу инструмент и за стол, но вначале к рукомойнику.

Дарья накрыла стол на террасе и поставила перед отцом и мной по тарелке свекольника, а Челкашу вынесла на крыльцо миску пшённой каши с мясом, которую он быстро умял и с восхищением стал рассматривать «Ваньку».

За обедом Фёдор Фомич продолжил разговор о «Запорожце», который ему не дали.

— …Но никуда писать не буду, не стану ничего просить. У меня, понимаешь ли, есть своя стариковская гордость, — говорил он с прежней улыбкой, давая понять, что старость надо встречать с достоинством.

На второе Дарья подала пшённую кашу с тыквой и кисель из смородины. В общем, я еле встал из-за стола и долго благодарил Дарью за обед, а потом сходил за фотоаппаратом и сделал снимок гостеприимных хозяев на фоне их дома.

Челкаш к этому времени уже нёс вахту в тени Малыша, но, увидев, что я фотографирую хозяев, тут же подбежал и встал между ними, и кивнул мне, чтобы я снял ещё раз. Пообещав выслать фотокарточки (и позднее, разумеется, выслал), я распрощался с Фёдором Фомичом и Дарьей, завёл Малыша, и мы покинули деревню. Челкаш, высунувшись из окна, ещё долго махал лапой в сторону дома наших новых знакомых.

Челкаш замотал головой и стал пристально смотреть по сторонам; но местность тянулась безрадостная; за пятьдесят километров мы так и не увидели более-менее уютного места; назад проносились рабочие посёлки, какие-то фермы, мосты; потом дорога потянулась через болотистую равнину. Внезапно Челкаш насторожился, а в следующую секунду и я увидел, что параллельно нам над болотами в тумане плывёт огненный шар, величиной с футбольный мяч.

— Шаровая молния! — пробормотал я и прибавил газу. — Ещё, чего доброго, врежется в нас!

Сами понимаете, соседство такой страшной штуковины вселяет не очень-то приятные ощущения.

Но молния и не собиралась отставать, наоборот, приблизилась к нам на критическое расстояние, Малыш её притягивал, словно магнит. Сквозь сетку дождя уже чётко виднелись крутящиеся искры на поверхности шара. Я резко затормозил в надежде, что шар пронесётся вперед, но где там! Он, злодей, закружил вокруг нас да ещё, к нашему ужасу, с каждым разом сужал виток. Светящаяся бомба явно вознамерилась нас взорвать, спалить дотла.

Не скрою, меня охватил нешуточный страх; Челкаша тоже забила дрожь — шаровую молнию мы видели впервые. И всё же мне удалось от неё избавиться. Я выбрал момент, когда она оказалась сзади нас, и резко дал газу, и… мы вырвались из смертельного круга. Молния в растерянности так и осталась висеть над дорогой. Челкаш лизнул мне руку, давая понять, что я совершил нечто героическое. Впрочем, он считает, что я вообще всё могу.

Наконец дорога углубилась в лес. К этому времени дождь уже разыгрался вовсю, а тут ещё на асфальте появились заплаты и вмятины — дорога напоминала лоскутное одеяло; потом «одеяло» кончилось, и дальше мы покатили по глинистой колее в рытвинах и буграх — по настоящему танкодрому; Малыш то и дело подпрыгивал и дёргался, словно ему давали пинка. «И когда у нас повсюду сделают отличные дороги? — подумал я. — Ведь дороги — это лицо страны!»

Мы въехали в сосновый бор и сразу почувствовали густой запах смолы и хвои. Остановились на ровной низине; Челкаш заикнулся про ужин, но вдруг тёмное небо разорвала молния — уже обычная, зигзагообразная — и тут же ударил гром, да так, что Малыша подбросило, а верхушка стоящей невдалеке тонкой сосны заполыхала, точно бочка с керосином. Челкаш открыл дверь машины, выскочил наружу и заорал не своим голосом. Он то подбегал к сосне, то возвращался и просто требовал от меня сделать что-нибудь.

Я знал, что дождь вскоре потушит пламя, но, чтобы успокоить друга, взял топорик и стал подрубать сосну. Вскоре она рухнула; при падении пламя сбилось, в воздух поднялся сноп искр — через минуту всё погасло. Но Челкаш ещё долго нервничал, пыхтел и фыркал, даже дождь не мог его успокоить.

Понятно, пока я возился с сосной, а Челкаш носился и надрывал глотку, мы промокли до костей. Я-то сразу переоделся в машине, а Челкаша пришлось вытирать полотенцем и специально для него включать печку. Ну а потом мы уминали бутерброды, слушали музыку и радовались своему передвижному жилищу, его удобствам, и особенно непромокаемой крыше.

Грозу пронесло, но дождь продолжался. Он лил всю ночь. Нас это не очень огорчило — как известно, именно в дождь особенно крепко спится — монотонный шум убаюкивает лучше любой колыбельной.

Я последовал совету друга и вставил ключ в замок зажигания. Но Малыш закапризничал. Точнее, несколько раз чихнул, кашлянул, поплевал из выхлопной трубы и смолк. Стало ясно — он готов работать, но в его механизмы попала вода и ему надо время, чтобы обсохнуть; он прямо говорил: «Господа путешественники, я всё же машина, а не катер».

Челкаш прыгнул в воду, подплыл к Малышу со стороны двигателя и, встав на задние лапы, передними упёрся в кузов машины. И выразительно посмотрел на меня. Я понял его и пристроился рядом; шлёпая по воде, кряхтя и сопя, мы покатили Малыша к «берегу», то есть к насыпи дороги. Когда выкатили и отдышались, стали готовить завтрак.

Над лесом поднялось солнце — точнее, некий бледный диск — утро было облачное, пасмурное, хмурое. И собственно, настроение у нас было неважнецкое; даже неисправимый оптимист Челкаш улыбался как-то натянуто.

Если вы думаете, что после того как мы перекусили, у нас поднялось настроение и всё вокруг окрасилось в радужные тона, то ошибаетесь. К тому же грунтовую дорогу, по которой нам предстояло ехать, сильно размыло, и я уже представлял трудности в пути.

Движения на той районной дороге почти не было, но всё же два грузовика проехали.

— Они-то проедут по любой хляби, любым колдобинам, а каково будет нам, — сказал я Челкашу, запуская движок Малыша.

Челкаш только хмыкнул — дескать, чего тут говорить — и мы проедем!

Он-то считает меня искусным водителем, можно сказать — асом, лучшим из лучших. Каким-то странным образом он и мне это внушил, но в тот день моя самоуверенность была наказана.

Мы действительно проехали по размытой дороге; правда, два раза приходилось выталкивать Малыша из глубоких луж и, когда застряли в скользкой яме, подкладывать под колёса ветки. А остановились мы перед бревенчатым мостом через речку Песочную. Несмотря на красивое название, река выглядела устрашающе — никакого песка на её берегах не было, от затяжного дождя вода поднялась и затопила всё, что можно было затопить.

Мост представлял собой обычный дощатый настил, который под напором течения просто-напросто ходил ходуном. Наблюдательный Челкаш это заметил сразу и буркнул, предупреждая меня об опасности — мол, здесь и твоё высокое мастерство не поможет. Он, благоразумный, никогда зря не рискует, но я решил проскочить, подумал: «Грузовики-то проехали». И невдомёк мне было, что грузовики могли прокатить и в объезд или знали местный брод. А если и проехали, то намного раньше, когда вода ещё не была такой высокой, а течение таким мощным. Короче, я бросил Челкашу:

— Не преувеличивай опасность! — и направил Малыша на мост.

Мы уже миновали середину моста, как вдруг раздался треск, и настил вместе с Малышом рухнул в бурлящий поток.

Некоторое время мы, точно на плоту, неслись вниз по течению реки, но потом доски под нами стали проседать и одна за другой расходиться, а Малыш всё больше погружался в воду.

Сами знаете, есть трусливые люди, которые в подобные мгновения просто опускают руки и закрывают глаза. Я не из их числа, страх не сковал мои мышцы, но, если говорить начистоту, всё же я немного растерялся — не знал, что делать.

Но Челкаш в этот драматический момент проявил себя блестяще: положил мне лапу на плечо и внятно произнёс: «Без паники! Сейчас нас прибьёт к берегу или мы сядем на мель!»

Но похоже, река решила с нами разделаться — Малыш стал быстро заполняться водой и вскоре пошёл ко дну. Мы с Челкашом одновременно вытянули шеи и дышали в воздушной подушке у потолка Малыша. Я успел заметить, что за стеклами вода потемнела и к нам сплываются рыбы. Потом почувствовал удар о дно, и сразу поднялось мутное облако песка.

— Давай вылезать, набери побольше воздуху! — сказал я Челкашу, открывая дверь.

Мы выскочили из воды, словно надувные шары, и дунули к берегу.

На берегу, среди высокой травы, отряхнувшись, Челкаш стал озираться в поисках жилья — надо было кого-то звать на помощь, вытаскивать Малыша. Трава была очень высокой, и Челкашу приходилось подпрыгивать, чтобы разглядеть округу. К нашему огорчению, вокруг не было не только строений, но и вообще никаких признаков человеческой деятельности.

Я снял куртку, чтобы выжать из неё воду, и обнаружил в карманах сигареты, зажигалку и дорожную карту. Понятно, от сигарет осталась труха, зажигалка не работала, но карта имела вполне сносный вид, только немного измялась, будто из неё делали бумажного голубя. Развернув её, я увидел, что до ближайших деревень три-четыре километра от моста (уже бывшего). С одной стороны находилась Глуховка и Бородавкино, с другой — Волосково. Я усмехнулся — названия деревень как нельзя лучше подчёркивали ситуацию: места были глухие, на прибрежных кустах висели бородавки, и только что мы были на волосок от гибели.

Челкаш кивнул и вдруг, завиляв хвостом, побежал к огороду, где было целых четыре пугала. «Его дружелюбие не знает границ, решил познакомиться поближе с «Матрёнами» и «Ванями», — подумал я, но, приглядевшись, заметил, что два пугала вовсе не пугала, а старик со старухой, которые застыли с мотыгами в руках и смотрят на нас во все глаза. Переступая через кочаны капусты, я направился к ним вслед за Челкашом.

Поздоровавшись, я рассказал старикам о нашем бедственном положении и спросил, есть ли в деревне тракторист, чтобы вытащить нашего утонувшего Малыша.

— Тракторист есть. Паша. Вон его изба, — старуха показала на дом, рядом с которым стояло особенно огромное пугало в красной рубахе с чугуном вместо головы — оно звенело бутылками.

— Паша в нашей Глуховке — главный человек, — пояснил старик. — Он в бездорожье куда хочешь довезёт. Он парень что надо. Не только вашего Малыша, он кого хочешь вытащит из реки, хоть самого чёрта. Но не знаю, в каком он сейчас самочувствии. Он, голубчик, вчера праздновал.

К Паше я достучался с трудом. Вначале в проёме двери показалось его скуластое небритое лицо, затем большой, с бочонок, живот, и наконец он вышел на порог весь — босиком, в трусах и майке; взгляд у него был мутный, а лицо зелёного цвета — чувствовалось, Паша «праздновал» обстоятельно. Я объяснил ему суть дела.

Тяжеловес Паша (так я про себя его назвал) зевнул, погладил живот и протянул:

— Ясненько. Поедем покопаемся. Щас оденусь и заведу агрегат.

Паша надел только ботинки. Привязал к «руке» пугала ещё одну бутылку и направился к сараю. Раздались выхлопы, тарахтение, лязг и грохот — к воротам подкатил гусеничный трактор. Челкаш на всякий случай выбежал на улицу. Паша открыл ворота и бросил нам с Челкашом:

— Садитесь!

Но Челкаш наотрез отказался забираться в кабину страшной машины и побежал в сторону реки, давая понять, что, как штурман, будет указывать нам дорогу.

По пути, чтобы наладить с Пашей контакт, я спросил, почему в их деревне так много пугал?

— А-а, по привычке, — погладил живот Паша. — Птицы их не боятся, всё одно — клюют ягоду. Нажрутся, сядут на пугало и чистят клювы… Только моего Васю и опасаются.

— Какого Васю?

— Ну моё пугало. Я его от коршуна поставил, тот цыплят таскает. Вася заметит коршуна, начинает изо всей мочи греметь бутылками.

Я посмотрел на Пашу — в своём ли он уме?

— Не веришь? — усмехнулся Паша. — Спроси у кого хочешь из наших глуховских.

Я вздохнул, подумав: «Вот к чему приводят «празднества», но, как выяснилось позднее, ошибся.

— Так говоришь, мост смыло? — помолчав, спросил Паша.

Я подтвердил, что от моста остались одни сваи.

— Вот так каждый год, — ухмыльнулся Паша. — Районные власти всё обещают навести мост из железа… А потом пригонят рабочих, те сколотят настилы и привет!.. А гробанулся бы кто-нибудь из начальства, сразу зашевелились бы. Не только железный, отгрохали бы стальной.

Когда мы подъехали к полуснесённому мосту, там уже стоял Челкаш и показывал, где затонул наш Малыш. Паша не понял моего друга, а может, усомнился в его умственных способностях и, заглушив двигатель трактора, спросил:

— Где лежит ваша коробочка?

С гордостью за Челкаша я ответил:

— Мой друг указывает место точно. Он никогда не ошибается.

— Ясненько, — вновь погладил живот Паша. — Прям как мой Вася… Щас размотаю трос, ты нырни к машинке и зацепи её за форкоп (ушко под бампером), тебе лучше знать, где он там. И мой агрегат машинку сразу выволочит. Ему это раз плюнуть. Автобус тащит, а то такую мелюзгу!

За время, пока мы ходили в деревню и ехали обратно, погода так и не разгулялась. Вода в реке немного спала, но оставалась мутной, так что мне пришлось раз пять нырять, прежде чем я нащупал ушко и зацепил за него трос — словом, вылез из воды жутко измотанным и долго прыгал на одной ноге, вытряхивая воду из ушей.

Ну а потом Паша залез в кабину трактора, запустил двигатель, и его «агрегат» попятился от реки. Трос натянулся, и вскоре из воды показалась жёлтая крыша Малыша, а затем и он весь, в тине и ракушках, — изо всех его щелей стекали водяные струи. Честное слово, вокруг сразу посветлело, точно взошло солнце. Челкаш обрадовался, подбежал и поцеловал нашего железного друга.

Открыв двери Малыша, я первым делом вытащил из «бардачка» документы. К сожалению, они намокли, хотя и были завязаны в полиэтиленовый пакет (в паспорте и правах так и остались по две печати на каждом листке).

Что меня удивило — наш спутник паучок, несмотря на долгое пребывание Малыша под водой, оказался целым и невредимым — то ли отсиделся у потолка, где оставалась сухая полоска, то ли на время стал водолазом, но факт остаётся фактом — он спокойно ползал по стеклу!

— Аккумулятор, ясненько, разрядился, — сказал Паша. — Снимай его, повезём ко мне заряжать.

Пока я возился с аккумулятором, Паша окунулся в реке — как я понял, чтобы окончательно прийти в себя после «празднества». Челкаш за это время вытащил из машины все наши вещи и разложил их на траве в надежде, что солнце всё-таки появится и вещи просохнут; а потом вдруг подбежал и шлёпнул меня лапой по ноге — в зубах он держал мешочек Дарьи.

— Тебе же сказали, его надо держать при себе! — укоризненно прогундосил мой друг.

— Да-да, Челкашка, — кивнул я, запихивая оберег в карман рубашки. — Теперь с ним не буду расставаться. Но ты сиди здесь, я скоро вернусь.

Мы с Пашей поехали в деревню; после купания спаситель Малыша выглядел бодрым, посвежевшим.

— Хороший пёс твой Алкаш, — сказал тракторист.

— Челкаш, — поправил я.

— Ну Челкаш, всё одно… У меня тоже один живёт. Джек. Сегодня куда-то запропастился. Небось мышкует в поле… А был ещё Трезор. Матёрый, настоящий мужик. Слов на ветер не бросал, лаял редко и только по делу. И то правда, чего зря глотку драть… Так и жил с двумя собаками. Жил хорошо, но потом у меня появилась одна женщина из соседней деревни Бородавкино. Женщина — огонь. Даже хохотала громче всех. Ну она и говорит как-то: «Если б у тебя была одна собака, я взяла бы тебя к себе». А я ей говорю: «Ты чего вообще? А если б у тебя было двое пацанов и я сказал бы: «Был бы у тебя один пацан, взял бы тебя к себе, а так извини». Ну всё у нас и сошло на нет. А теперь, когда я остался с Джеком, она зовёт к себе. Наверно, переберусь, пора обзаводиться семьёй.

— А куда же делся Трезор? — спросил я.

— Погиб пять лет назад… Всё бегал через лес в Бородавкино. Там у него любовь была с одной Жучкой. Ну и однажды зимой пропал. А весной я нашел его ошейник, череп да кости… Волки сожрали. Так вот получилось, да.

— Здесь и волки есть?

— Были. Потом-то всех перестреляли.

Мы подъехали к дому Паши; он загнал трактор в сарай и там же, в сарае, поставил аккумулятор на зарядку, а меня пригласил отведать его ягодной наливки.

Мы расположились на лавке под яблоней, и Паша вновь завёл разговор об «огненной» женщине, к которой собирается переехать: какая она красивая и варит борщ, как бог, но в то же время уж больно шумная, суматошная. Было ясно, Паша почти готов к серьёзному испытанию, хотя и колеблется — делать последний шаг или повременить?

Паша разговорился не на шутку, но в какой-то момент объявился его Джек, обнюхал меня и уселся напротив хозяина — приготовился слушать. Тут уж, понятно, Паша переключился на своего четвероногого друга — о нём говорил только похвальные слова.

Когда аккумулятор зарядился, Паша спросил:

— Дотащишь или отвезти на агрегате? Штучка ведь увесистая. Да и припекает.

В самом деле, как-то незаметно появилось солнце и уже палило вовсю.

— Дотащу. Сколько я тебе должен?

— Ничего не должен. Мы все должны выручать друг друга, ведь так? — Паша немного помялся, погладил живот. — Ну, если не жалко… на пузырёк… не откажусь.

Паша проводил меня до ворот и, прощаясь, дал ценные географические сведения:

— Там дальше, через тридцать километров, Можайское водохранилище. На нём остановись. Там места классные.

Мы уже пожали друг другу руки, как вдруг его «Вася» зашатался и отчаянно зазвенел бутылками. Мы одновременно вскинули головы — над домом кружил коршун.

Тракторист Паша не преувеличивал — места на водохранилище оказались живописными, но слишком обжитыми — только заканчивалась деревня, начинался посёлок и повсюду турбазы, палатки; мы не без труда нашли у воды свободный клочок земли — лужайку среди сосен и кустов бузины.

Само собой, искупались и легли на траву обсохнуть. И тут Челкаш что-то учуял, вскочил и скрылся за кустами. Я ринулся за ним и на соседней поляне увидел белобрысых подростков, играющих в карты; выкрикивая ругательства, они бросали в Челкаша шишки, а мой друг, нахмурившись и ворча, задрав лапу, «тушил» небольшой костёр.

Я извинился перед ребятами за «пожарного», объяснил его пристрастие и был уверен, что конфликт уладил, но просчитался.

Вернувшись на свою лужайку, разгорячённый Челкаш ещё раз полез в воду, чтобы немного успокоиться. Я тоже последовал за ним и сделал второй заплыв, а возвращаясь к берегу, заметил, как от Малыша отбегает один из белобрысых. Мне это показалось странным.

Когда я осмотрел нашего железного друга, одно из его колёс оказалось спущенным — на покрышке отчётливо виднелся порез. Челкаш, принюхавшись, сразу понял, чьих рук это дело, и грозно кашлянул. Мы одновременно бросились к картёжникам, чтобы надрать им уши, но они исчезли. Челкаш зарычал от негодования и уже кинулся по следам догонять негодяев, но я его остановил.

Вы, наверно, уже решили, что Челкаш бесхарактерный слюнтяй, этакий простодушный добрячок. Как бы не так! Я же говорил — у него чувство справедливости на первом месте, и он строг и непреклонен со всякими любителями огня; но здесь он впервые столкнулся с негодяйством и, естественно, вышел из себя. Я его прекрасно понимаю. Надеюсь, и вы понимаете.

В общем, пришлось менять спущенное колесо на запасное. Пока я его менял, в голове крутилось только одно — «Мелкая месть! Вот подлецы!». Кто бы мог подумать, что спустя час мелкая месть перейдёт в серьёзное злодеяние.

Выехав на дорогу, мы закрыли Малыша и пошли обедать в придорожную столовую (столовые, кафе и павильоны там красовались на каждом шагу — ясное дело, разгар сезона, полно отдыхающих). Я заказал себе обед из трёх блюд, а Челкашу три вторых — котлеты с гречкой; после купания почему-то всегда зверский аппетит. С разрешения официантки, Челкаш ел под столом.

Закончив трапезу, мы вышли из столовой и вздрогнули — Малыша на месте не было! В замешательстве мы стали бегать взад-вперёд, выспрашивать у прохожих — может, они видели жёлтый «Запорожец»? Но никто не видел. Одна из женщин, продающих цветы у столовой, сказала:

— По-моему, какой-то мужчина уехал на жёлтой машине.

Но тут же нам издали махнул таксист, который стоял на перекрёстке у машины с шашечками. Когда мы подбежали, он спросил:

— Вы ищете жёлтый «Запорожец»? На нём уехали пацаны минут пятнадцать назад в сторону Лыково. Я ещё подумал — не угоняют ли? Уж очень долго возились, не могли завести. Да и по возрасту вряд ли имеют права.

— Отвезёте нас туда? — задыхаясь проговорил я. — За двойную плату?

— Не могу, — развёл руками таксист. — Я здесь по вызову, жду клиента. Ловите попутку.

Мы с Челкашом встали на дороге на Лыково, но машин в ту сторону, как назло, не было. Уже вечерело, дома и деревья покрывала предзакатная мгла, и меня всё сильнее охватывало беспокойство, временами даже трясло, а Челкаш растерянно оглядывался по сторонам и глубоко вздыхал, не в силах понять, куда подевался наш железный друг. Без Малыша мы не просто испытывали жгучее одиночество, для нас попросту изменился весь мир, ведь за прошедшие дни Малыш стал для нас совсем родным.

Наконец в сторону Лыково повернул грузовик. Я поднял руку, шофёр притормозил, и, узнав в чём дело, кивнул на сиденье. Мы с Челкашом забрались в кабину.

— Успокойся, никуда пацаны не денутся, — сказал шофёр, видя, что я разволновался сверх всякой меры. — Машина ведь не лопата, её просто так не спрячешь. Через день-два этих сопляков поймают.

Эти слова не добавили мне энтузиазма.

— Хм, поймают! А если не поймают?

— Поймают. Они, ясно, скажут «взяли покататься», и их отпустят. По возрасту их не могут судить.

— А надо бы, — выдавил я. — Вскрыл чужую машину — даже не поехал, просто влез — всё! Под суд! Нечего церемониться с негодяями! (В тот момент меня прямо душила злость — думаю, друзья, вам понятно моё состояние.)

Челкаш пытливо вслушивался в наш разговор, смотрел то на шофёра, то на меня — он уже понимал, о чём идёт речь, и был готов ловить угонщиков.

Около Лыково шофёр сворачивал в сторону. Остановившись, он наотрез отказался брать у меня деньги и пожелал нам побыстрей разыскать «Запорожец».

— …И потом сообщите о пацанах в районную милицию, — в заключение посоветовал он. — Если они уже на заметке, им не поздоровится, могут отправить и в колонию.

В деревне уже зажигались фонари. У крайнего двора я наказал Челкашу стоять около калитки, сам подошёл к дому и постучал в окно.

На крыльцо вышла женщина средних лет. Я сказал ей, что нашу машину подростки угнали от водохранилища и будто бы ребята поехали в Лыково.

— Наши лыковские ребята не балуют, — твёрдо заявила женщина. — Это валуевские. Те балуют. В Валуево ищите свою машину.

— Где это?

— Семь километров отсюда. Валуевские то велосипед, то мотоцикл угонят.

— Куда ж милиция смотрит?

— Хм, милиция! Здесь один милиционер на пять деревень, ему за всем не уследить.

— Семь километров, — пробормотал я. — Это мы только к ночи туда доберёмся. У кого-нибудь можно одолжить велосипед?

— Да вон возьми, в сенях стоит. Сыну всё равно сегодня не понадобится. Он сегодня в райцентре у своей симпатии.

Со словами благодарности я выкатил велосипед за калитку и вскочил на сиденье; Челкаш тоже рванул с места.

За деревней дорога уходила в поля, в тёмную дремучую даль. Я вёл велосипед по еле различимой тропе, среди пыльного бурьяна, Челкаш бежал рядом по дороге; мы спешили, не жалея сил. Велосипед был допотопной конструкции — скрипел, трещал, гудел и выл (только что не лаял и не мяукал); с него постоянно слетала цепь, и приходилось её ставить на место; два раза дорога и тропа уходили в ржавые трясины, в которые мы влетали с ходу и потом долго, помогая друг другу, выбирались. До Валуево добрались, когда на небе уже было полно звёзд.

Деревня спала, лишь один-единственный фонарь тускло освещал пустынную улицу. Еле переводя дыхание после тяжёлой гонки, мы обошли все дома, но ни во дворах, ни в палисадниках Малыша не увидели.

Челкаш почему-то был уверен, что Малыш всё же находится в деревне и продолжил шастать вдоль домов, а я присел у фонарного столба, закурил и стал прикидывать, что делать дальше: будить всех подряд жителей и спрашивать, не проезжала ли по деревне жёлтая машина? Или сразу катить дальше в следующую деревню? Размышляя об этом, я заметил, что Челкаш свернул в какой-то дальний проулок. «Ещё не хватало, чтоб мы потерялись!» — мелькнуло в голове, и, вскочив, я стал негромко звать друга, но его и след простыл.

Оставив велосипед у столба, я пошёл в конец деревни, то и дело подзывая Челкаша и посвистывая, и вдруг услышал сзади топот. Обернулся — мой друг мчался ко мне во всю прыть. Подбежал, схватил меня за рукав и привёл на зады деревни, и там ринулся в заросли. Я поспешил за ним.

В полной темноте, под треск кузнечиков и шуршание полевых мышат, я несколько минут продирался среди цепких ветвей, пока передо мной не возник старый, покосившийся сарай. Около его ворот стоял Челкаш — он нетерпеливо топтался и радостно повизгивал. На воротах висел огромный, с утюг, замок. Я заглянул в щель между створами ворот — внутри тёмного сарая светлел жёлтый кузов Малыша.

— Всё, ребята, поорали и хватит! Отправляйтесь по домам! — с этими словами машинально, сам не знаю почему, достал зажигалку и, чиркнув, выпустил длинное пламя.

Челкаш сразу же дунул на огонь и погасил его. Это его действие оказалось ключевым в нашем выступлении — собаки тут же смолкли и замерли в немом удивлении. А потом поджали хвосты и удалились — очевидно, приняли Челкаша за волшебника, который при желании может и их сдуть.

Я снова стал искать какой-нибудь железный прут, но вдруг заметил: Челкаш нашёл лазейку в сарай, узкую щель меж досок, и умудрился пролезть к Малышу.

— Челкашка! Открой багажник и притащи мне пассатижи, — сказал я, прильнув к щели.

Челкаш перестарался — притащил всю сумку с инструментом. Теперь я мог и сбить замок молотком и спилить его ножовкой, но выбрал самый простой и надёжный способ — пассатижами без особых усилий вытащил гвозди из петель, и замок шмякнулся мне под ноги.

Распахнув ворота, я увидел, что Челкаш, высунув язык от счастья, уже сидит на своём «штурманском» месте и ждёт, когда я заведу Малыша, — он не знал, что мне ещё надо вставить болтающиеся провода в замок зажигания (при угоне пацаны их просто вырвали и соединили), но в темноте это было не так-то просто, а фонарик, после нашего пребывания под водой, естественно, не работал. Пришлось левой рукой светить зажигалкой, правой — возиться с проводами (на этот раз Челкаш не дул на пламя — такой умный пёс).

Прежде чем заводить Малыша, я выкатил его из сарая, затем авторучкой на картоне от пачки с крупой написал:

«Немедленно явитесь в отделение милиции и признайтесь в угоне «Запорожца»! Придёте добровольно — наложу штраф. Не придёте — вас ждёт тюрьма! Лейтенант Челкаш».

Картон я положил посреди сарая, после чего закрыл ворота и вновь прибил петли с замком.

Мне предстояло ещё сбегать за велосипедом, отвинтить у него колеса — иначе он не влезал в салон — и в разобранном виде укладывать велосипед на заднее сиденье. Только после всех этих действий я запустил движок нашего железного друга, включил фары и мы через кусты, подпрыгивая на кочках, погнали по задворкам деревни к дороге. Малыш, радуясь освобождению из плена, нёсся так, будто его двигатель стал реактивным.

В Лыково мы очутились меньше, чем за полчаса. Я разбудил хозяйку велосипеда, от всей души поблагодарил её за «железного коня» и подтвердил её слова, что валуевские ребята балуют, только их «баловство» я назвал более точно — преступлением.

Вернувшись, я плюхнулся на своё шофёрское место — именно плюхнулся, потому что жутко устал, ведь нам в тот день досталось, — и сказал Челкашу:

— Ну а теперь гоним подальше от этих злополучных мест!

Потом обратился к нашему железному другу:

— Давай, Малыш, поднатужься! Разорви ночную тьму!

Мы съехали с дороги к реке и, заглушив движок, я достал из багажника примус, чтобы приготовить уже не ужин, а скорее завтрак, поскольку небо уже светлело.

Взяв котелок, я собрался зачерпнуть воды, нагнулся и отпрянул — среди травы на дне реки лежал… утопленник! Я весь покрылся холодным потом. Но что странно, Челкаш, который с сонным видом крутился около меня, почему-то не замечал утопленника, хотя обычно на всё реагирует гораздо раньше меня.

Я уже бросил котелок и протянул руки, чтобы вытащить мертвеца, как вдруг заметил, что утопленник — не что иное, как белёсое бревно-топляк. Так обманулся от переутомления.

Но в чём я не обманулся, так это в муравьях, больших рыжих муравьях. Пока готовилась каша с тушёнкой и мы с Челкашом сидели у примуса, на нас набросились полчища муравьёв (и чего они проснулись в такую рань?). К сожалению, мы поздно заметили, что облеплены насекомыми с головы до ног. Мне пришлось снимать одежду и отряхивать её, а Челкашу ничего не оставалось, как лезть в воду.

Проглотив кашу, устроили в Малыше постель и легли. И вовремя — порывы ветра усилились и уже хлестали по автомобилю так, что нас раскачивало, словно лодку на стремнине. Спустя некоторое время ветер перешёл в ураган. Я испугался — как бы нас не сдуло в воду, не хватало ещё раз оказаться на дне реки! На всякий случай я завёл Малыша и отогнал его подальше от воды, но не успел снова забраться под одеяло, как заметил — со стороны дороги, словно чёрная стена, приближается смерч.

Через минуту небо потемнело и вокруг нас завертелась неистовая карусель из пыли, камней, листвы и сучьев; потом закрутились стоящие рядом деревья, а за ними и наш Малыш. Казалось, мы попали в гигантскую бетономешалку. Какая-то невероятная сила подняла нас над землёй и в мутном облаке понесла куда-то на юг; далеко внизу за серой пеленой мелькнул зигзаг реки, пятна леса, какие-то откосы, уклоны и то ли избы, то ли стога сена, потом всё пропало.

Не знаю, сколько времени мы летели по воздуху, но, когда Малыш стал снижаться, я увидел — под нами какой-то тёмный остров посреди бушующего океана.

Я думал, мы хотя бы приземлимся более-менее плавно на какую-нибудь мягкую ярко-зелёную поляну, но надо же такому случиться! — мы грохнулись на каменистое плато. Удар был такой силы, что Малыш разлетелся вдребезги.

Каким-то странным образом мы с Челкашом не пострадали — как лежали на откидных сиденьях, так и продолжали лежать среди кусков железа, шестерёнок, болтов и гаек — всего того, что осталось от нашего дорогого Малыша; лежали ошеломлённые, подавленные, не в силах осознать, что произошло. Когда же пришли в себя, поднялись и осмотрелись, в нас вселился страх — плато представляло собой нагромождение каменистых глыб в пыльной фиолетовой атмосфере; из трещин меж камней прямо на наших глазах вылезала какая-то чёрная растительность, похожая на рыболовные крючки, пики, секиры; а всё плато обрамляли гигантские холмы.

«Что за остров? Как нам отсюда выбираться?» — крутилось в голове, я пребывал в жуткой растерянности.

Челкаш с тревогой посматривал на меня, и даже, как мне показалось, с некоторым презрением — он-то думал, что я всё могу, и вдруг видит мою полную беспомощность.

Наконец я очухался и предложил Челкашу обойти плато в надежде найти — нет, не гостиницу, конечно, но хотя бы какое-нибудь жилище, встретить людей, которые непременно помогут нам вернуться в нашу страну; на худой конец — найти радиопередатчик, чтобы послать сигнал SOS!

Но не успели мы сделать и двух шагов, как заметили, что холмы, стоящие на краю плато, шевелятся! И даже перемещаются с места на место! И вдруг они двинулись на нас! Через секунду мы с ужасом увидели, что холмы не что иное, как исполинские доисторические чудовища, каждое величиной с десятиэтажный дом, в панцире, с невероятно толстыми ногами и маленькой головой.

Монстры подходили всё ближе, уже различались их красные глаза и зубастые пасти; они рычали и топали так, что тряслась земля, и, подогревая свой кровожадный настрой, пинали камни — огромные, с Малыша, нашего несчастного погибшего Малыша. Было ясно — чудовища вот-вот растерзают нас и сожрут с потрохами.

Нас охватила паника, но куда бежать, если монстры приближались со всех сторон!

В это последнее мгновение нашей жизни, ни с того ни с сего, я вспомнил автолюбителей нашего двора и дворника Иннокентия, их насмешки над нами и подумал: «Пусть теперь они пригорюнятся, пусть узнают, кого они потеряли, каких друзей!»

…Я проснулся весь в поту. В стёкла Малыша вовсю лупило солнце. Челкаш мирно посапывал и во сне вилял хвостом — ему снилось что-то весёлое.

Буквально через час мы въехали в Серпухов.

Хочу вам напомнить — отправляясь в поездку, я хотел побывать в сельской глубинке, подальше от туристических маршрутов. Поэтому Серпухов решил проскочить не останавливаясь, но пришлось остановиться.

На углу одной из улиц, пока мы стояли у светофора, Челкаш увидел человека, который чудодействовал ножницами — из чёрной бумаги вырезал профиль позирующей ему девушки. Я уже говорил, что Челкаш любит фотографироваться, а здесь такой необычный портретист! Мой штурман прямо готов был выпрыгнуть из машины.

В общем, мы остановились, и, как только девушка получила своё изображение, Челкаш уселся на её место.

Мастер не удивился необычному натурщику и спокойно взял новый лист бумаги. Вокруг моментально собрались любопытные; они подмигивали друг другу и хихикали, чем немало смущали моего друга, тем не менее он держался достойно.

Бросив взгляд на Челкаша, мастер одним движением ножниц вырезал его профиль; затем капнул на своё произведение клеем из тюбика и, приклеив на картонку, протянул моему другу.

Челкаш, сияя от счастья, предельно аккуратно, одними губами, взял картонку и передал мне.

— Как, похоже? — спросил меня мастер.

— Очень даже. Вылитый мой друг.

— Моя профессия — моменталист, — пояснил мастер. — Редчайшая профессия. Зарабатываю немного, но постоянно. Зимой, правда, пальцы мёрзнут, но ничего, терпимо… Я, вообще, богатый. У меня нет квартиры, только комната в коммуналке. И нет машины, как у вас. И нет жены. Но я богат талантом, — мастер подмигнул мне и засмеялся. — Скажи серьёзно, профиль впечатляет?

— Ещё как! — искренне кивнул я и расплатился с «богатеем».

За Серпуховым дорога потянулась по берегу Оки. Берег был открытым, местность просматривалась далеко, с реки тянул приятный ветерок. Мы ехали медленно, изредка останавливались, я делал снимки, Челкаш заводил новые знакомства среди рыбаков и отдыхающих.

С одними отдыхающими, пожилой супружеской парой, он особенно сдружился. Точнее, сдружился с их собачонкой — серой, с белыми и жёлтыми пятнами. Вначале он только умилённо взирал на это трёхцветное существо, и было ясно — его переполняют возвышенные чувства. Потом он начал с собачонкой играть в догонялы, всячески выказывая неотразимое дружелюбие. Бегая за своей новой приятельницей, он прямо расцвёл; по-моему, даже посветлела его шерсть.

Когда я подошёл к супругам и мы поприветствовали друг друга, женщина сказала:

— Ваш друг влюбился в нашу Марту.

— Ну что ж, придётся к вам время от времени приезжать, — лучше я ничего не смог придумать.

— Всегда рады гостям, — сказал мужчина.

— Нам нравится ваш друг, — женщина кивнула на Челкаша, который с Мартой уже играл в прятки. — Он такой симпатичный.

— Его зовут Челкаш, — сказал я.

— И ваша жёлтая машинка очень симпатичная, — продолжала женщина.

— А её зовут Малыш, — пояснил я.

— Тогда уж и вы представьтесь, — улыбнулся мужчина.

Я назвал себя, супруги — Владимир Васильевич и Анна Ивановна — были медиками, жили в Серпухове, а здесь имели дачу, куда нас с Челкашом сразу и пригласили. Я не долго сопротивлялся, ведь мы никуда не спешили, свободного времени у нас было в избытке. А о Челкаше и говорить нечего; как только он услышал о приглашении, сразу же гавкнул мне в лицо: «И не раздумывай! Замечательные люди! А Марта — просто прелесть, никогда таких собак не видел!»

Дача супругов находилась в двух шагах от берега — обычный летний щитовой дом на крохотном участке; в палисаднике среди цветов стояли складной стол и стулья; на столе лежали принадлежности игры в лото — было ясно, супруги — любители спокойных, «интеллигентных» игр.

Пока Анна Ивановна убирала со стола лото и ставила чайные чашки, Владимир Васильевич вынес медный самовар.

— Вот какие вещи делали старые мастера. Настоящее произведение искусства, — Владимир Васильевич поставил самовар на садовую дорожку, погладил его и со значением посмотрел на меня. — Хорошие вещи создают от любви, а плохие — от злости, не так ли?

Я полностью согласился с обладателем старинного самовара и добавил, что наш Малыш тоже создавали от любви к технике, что он, хоть и маленький, но крепкий, выносливый, удобный.

Владимир Васильевич стал разжигать самовар. Челкаш, естественно, тут же бросился его «тушить», при этом торжествующе поглядывал на Марту, демонстрируя ей свои фирменные способности. Но Марта, молодец, сразу увела «пожарника» за дом, предложив какую-то новую игру.

— Вот проказник! — засмеялся Владимир Васильевич.

В очередной раз мне пришлось объяснять, что мой друг в отношении огня никогда не теряет бдительность, что огонь для него — враг номер один.

За чаепитием Анна Ивановна обратила моё внимание на двух кошек, сидящих в открытом окне.

— Посмотрите на наших любимцев. Тот рыжий — Гаврюша, а чёрный — Феликс. Они от одной матери, а такие разные, просто удивительно. Гаврюша ласковый, немного застенчивый, но умеет давать лапу. А Феликс угрюмый.

— Он философ, — вставил Владимир Васильевич. — Крайне ленивый и первостепенный соня.

— Да, — кивнула его супруга. — Но они друг без друга никуда не ходят.

— В мае здесь кошачья свадьба, — засмеялся Владимир Васильевич. — Это весёлое зрелище. Один кот умывается, прихорашивается, другой гипнотизирует кошек взглядом, третий изображает романтического, загадочного героя. Вся их гвардия собирается на берегу Оки. И Гаврюша с Феликсом туда приходят, но Феликс делает вид, что всё происходящее там его не касается, он смотрит на воробьёв.

— Прошлой осенью у нас случилась неприятность, — продолжила Анна Ивановна. — Мы собирались съезжать с дачи, а Феликса нигде нет. Весь посёлок обыскали. Так и уехали с одним Гаврюшей. Через неделю снова поехали Феликса искать. Уже наступили холода, выпал снег. Смотрим — цепочка следов и он под террасой. Худой, трясётся от холода. Привезли его в Серпухов, они с Гаврюшей встретились, обрадовались, вылизывали друг друга.

Врачи-дачники были готовы рассказывать о своих любимцах до бесконечности (те безучастно дремали на подоконнике), но прибежали Челкаш с Мартой, и я поднялся.

— Спасибо за чай и рассказ о Гаврюше и Феликсе.

Мы договорились ещё встретиться, обменялись адресами, и, позвав Челкаша, я направился к Малышу.

Но Челкаш и не думал никуда уезжать, он настроился остаться здесь навсегда. Пришлось его уговаривать; и не только мне, но и хозяевам дачи. С полчаса его уламывали, а он, насупившись, обиженно смотрел на нас и мотал головой. Он согласился ехать только после того, как Марта что-то шепнула ему на ухо. Вот такая у него случилась любовь с первого взгляда.

— Шапошников, работник обстановочного поста, — представился он, пожимая мне руку. (У него была не кисть, а лапа — огромная, с перчатку хоккейного вратаря.)

Мы присели на настиле перед его домом, и я начал рассказывать, как в детстве завидовал романтической профессии бакенщика.

— Романтики мало. В основном тяжёлый труд, — бакенщик пожаловался на рыбаков-браконьеров и на мальчишек, которые угоняют лодки. — Берут покататься, а потом бросают за много километров от посёлков…

Я рассказал, как подростки угнали нашего Малыша и как мы его разыскивали. Челкаш, который до этого спокойно сидел рядом и разглядывал гулявших по песку чаек, при этих моих словах встрепенулся, гавкнул и выпятил грудь, давая понять, что основную роль в этой истории сыграл именно он — вот бахвалец!

— Эти балбесы-угонщики ещё ладно, они ничего с машиной не сделали бы, — поморщился бакенщик. — А вот в Коломне орудуют серьёзные мужики. Банда Егора Татуированного. Это — зловещие фигуры. Угоняют машины и раздевают, а запчасти продают. Бывает, и перекрашивают машины, перебивают номера и продают в соседних областях.

Челкаш возмущённо рыкнул, и я перевёл его слова — «Почему же их не поймают?».

— Татуированный и его дружки шуруют быстро и чётко, улик не оставляют. Надо же их застать на месте преступления, а попробуй застань!

— Татуированный — это фамилия? — спросил я.

— Да нет. Прозвище. Он весь в наколках.

Докурив сигарету, бакенщик извинился и, сославшись на дела, начал заправлять фонари для бакенов. Я попрощался, кивнул Челкашу, и мы направились к Малышу.

Некоторое время дорога петляла в лесу, потом тянулась через поля и перелески, а часа через два снова подошла к Оке, и мы подъехали к посёлку Озёры.

На окраине посёлка стояла чёрная «Волга»; рядом несколько молодых крепких коротко стриженных мужчин азартно что-то кричали, размахивали руками и топали, а перед ними на земле происходила возня каких-то белых существ.

Мы с Челкашом вышли из Малыша и стали свидетелями отвратительного зрелища — петушиного боя. Два петуха, раскинув крылья и распушив оперение, чтобы казаться крупнее и запугать противника, то и дело подпрыгивали и яростно клевали и били шпорами друг друга. Обе птицы были изранены, но мужики и не думали прекращать схватку — знай себе гогочут и криками подзадоривают бойцов.

Я уже говорил, Челкаш не переносит драк, а здесь такое кровавое побоище! Он залаял, требуя прекратить бой, но на него зашикали, а крепкий мужчина с квадратным лицом скривился и топнул:

— Проваливай! Пошёл вон!

Петушиный бой продолжался до тех пор, пока один из петухов не упал на бок; но и после этого победитель продолжал его клевать.

— Мужики, прекратите! — сказал я. — Неужели вам не жалко этих красивых птиц?! Неужели вам нечем заняться, чем-то серьёзным, полезным?

— Мы же ставки на них делаем, не понимаешь, что ли? Петушиные бои — наши традиции, — буркнул один из коротко стриженных.

— Традиции! Но в традициях и детей приносили в жертву! Надо покончить с дикими традициями.

— Отец, не цепляйся к нам! — мужчина с квадратным лицом бросил в мою сторону презрительный взгляд. — Не лечи нас! Вали отсюда, пока твою тачку не скинули в воду! Два раза я не повторяю!

Атмосфера становилась взрывоопасной, но, понятно, мы не могли противостоять этой ораве — силы были слишком неравные. Тем не менее Челкаш отважно подбежал к петухам и рявкнул. Птицы тут же, прихрамывая, побежали в разные стороны. После этого мы спешно сели в наш «Запорожец» и въехали в посёлок.

Посёлок Озёры не зря имеет красивое название. Представьте себе берег Оки с белым сыпучим песком, аккуратные дома и палисадники со множеством цветов. В одном из палисадников мы увидели старушку и остановились, чтобы спросить, есть ли в посёлке бензоколонка (Малыш уже выпил почти весь бензин, оставался только запас в канистре).

— Бензоколонки, сынок, в Коломне, — ответила старушка, когда мы подошли к калитке. — И больницы у нас нет. Одна медсанчасть. Чуть болезнь прихватит, приходится ехать в Коломну, а это почти час на автобусе.

— Надо же, такой красивый посёлок и нет больницы, — посочувствовал я пожилой женщине.

— Посёлок у нас приглядный. Сюда многие приезжают отдыхать. И люди у нас хорошие, но вот больницы нет.

— Люди не очень хорошие. Жестокие, — заявил я и рассказал про петушиный бой.

— Это небось Татуированный с дружками. Они не местные. Они из Коломны. А сюда приезжают купаться. На берегу делают шашлыки, пьют водку, безобразничают… И петухов с собой привозят, и собак стравливают забавы ради… Накидают бутылок, окурков, бумаг всяких, ничего не уберут, — старушка вдруг зашмыгала носом. — В прошлом году у меня Катьку украли.

— Какую Катьку?

— Козу. Мою кормилицу… Она вон там паслась, — старушка показала на пригорок. — Я привязывала её на верёвке к колышку. А Татуированный с дружками… обрезали верёвку, затащили Катьку в машину и увезли… Потом убили, — старушка смахнула слёзы. — Участковый сказал «сделали из Катьки шашлыки»… Ну судили их, а толку-то что? Присудили штраф, а кто мне вернёт Катьку?.. Она мне была, как дочка…

Мы с Челкашом стиснули зубы и процедили:

— Негодяи!

— Вот теперь с Барсиком остались вдвоём, — старушка кивнула на кота, который сидел около её ног и хмуро посматривал на Челкаша. — Барсик любил Катьку. Когда её не стало, две недели ничего не ел. И спал на её месте в сарае. В дом не заходил…

Я как мог успокоил старушку и с тяжёлым сердцем пошёл к Малышу. Челкаш, понуро опустив голову, поплёлся рядом. Всегда весёлый, на этот раз он даже отвернулся от меня, чтобы я не видел его глаз, но я догадывался, что он плачет. Он, сентиментальный, чувствительный, ранимый, и наверняка в тот момент думал о бедняге Катьке.

В общем, вокруг простирался прекрасный пейзаж и погода стояла отличная, а вот настроение было хуже нельзя придумать. И в голову лезли мрачные мысли; примерно такие: «Всё-таки ещё немало у нас негодяев. И законы слишком мягкие. Какой-то штраф за убийство животного! Таких, как подростки-угонщики и Татуированный, надо сажать в тюрьму. А суд над ними показывать по телевидению на всю страну, чтобы другим было неповадно. Правильно говорил Бернард Шоу: «Самое большое преступление — это безнаказанность».

К счастью, вскоре мы поняли, что в тех краях негодяев можно пересчитать по пальцам, а большинство — замечательные люди, как, впрочем, и всюду.

Есть люди, и притом их немало, которые больше всего на свете любят деньги. Понятно — это недостойная любовь. И глупая. Ведь далеко не всё можно купить за деньги. Нельзя же купить дружбу, любовь, талант, здоровье, хороший характер и многое другое.

Но есть отдельные люди с каким-то пустым сердцем, которые никого и ничего не любят; бывает, они даже не любят самих себя и страдают от недовольства собой. Это самые несчастные люди — они не умеют видеть хорошее.

В тот день мы познакомились с по-настоящему счастливой семьёй. На полпути к Коломне дорога пролегала в берёзовой роще. Берёзки, русские красавицы, прямо-таки слепили белизной. Как только мы въехали в рощу, к Малышу слетелось множество бабочек — видимо, приняли нашу жёлтую машину за гигантский цветок. Челкаш любовался ими, прищёлкивал языком от восторга — вы же помните, он любит всё красивое.

Бабочки сопровождали нас, пока мы не проехали всю рощу; после тенистой прохлады мы выехали в луга и сразу попали на солнцепёк. Воздух в лугах был насыщен терпкими сладкими запахами. Это был даже не воздух, а скорее — горячий компот.

Мы остановились около пасеки — небольшого садового участка с ульями и летним домишком. За ним виднелось ещё несколько немудрёных строений — все среди фруктовых деревьев. И что поражало — участки разделяли не заборы, а всего лишь мелкий кустарник; местами и его не было. «Вот это настоящее добрососедство», — подумалось мне. Я решил запечатлеть этот уголок природы.

Мы с Челкашом вышли из машины, и, пока я готовил камеру к съёмке, а Челкаш обследовал близлежащую растительность, к нам подбежал мальчуган лет семи-восьми.

— Сфотографируйте и меня тоже.

— Нет вопросов. Тебя как зовут?

— Коля.

Я «щёлкнул» паренька с Челкашом (как же без него?! Он такие моменты не упускает из поля зрения. Попробуй кого-нибудь снять без него — обидится).

— Ты с кем здесь живёшь? — спросил я мальчугана.

— С папкой и мамкой, — он кивнул в сторону дома; от него к нам шёл молодой мужчина в белом костюме, улыбался и приветливо махал рукой.

Бывает редко, но бывает, — незнакомые люди сразу становятся друзьями, с первого рукопожатия. Так у меня случилось и с пасечником Геннадием (так звали мужчину) — своей открытостью, простотой и прямо-таки обжигающим дружелюбием он сразу располагал к себе.

— Привет доблестным автолюбителям! — сказал он, пожимая мне руку. — Какие-нибудь неполадки с машиной? У меня в сарае мастерская, есть всё необходимое.

Челкаш усмехнулся, со всей ясностью давая понять, что наш Малыш работает как часы.

— Спасибо, но с машиной у нас нет проблем, — сказал я. — Просто понравился ваш посёлок, хочу его запечатлеть.

— Здесь прекрасное место. Берёзовую рощу проезжали? А за посёлком ельник, там речка. Ну а цветов здесь, сами видите, сколько. Чувствуете, воздух какой? Я люблю нашу среднюю полосу. Природа здесь не такая холодно-строгая, как на севере, и не такая крикливо-яркая, как на юге. Она скромная, мягкая… И соседи у нас прекрасные, открытые и честные… Приглашаю вас отведать цветочного меду, лучшего в Московской области.

— Не откажусь, — проговорил я. — Мы с моим другом Челкашом никуда не спешим. Мы путешественники, для нас, горожан, вылазка на природу — отдых для души.

По пути к дому мы познакомились. Челкаш с Колькой сразу подружились и уже бегали перед домом, играли в «салки».

— Мы здесь живём с ранней весны до поздней осени, — рассказывал Геннадий. — Занимаемся пчеловодством. Ну и огородом. Хозяйство у нас немалое, трудновато, конечно, но всё это в радость. Когда занимаешься любимым делом, всё в радость. Вот только времени не хватает. Эх, если б в сутках было побольше часов, — Геннадий засмеялся. — А в городе суета. Для меня десять человек — это уже толпа. В городе постоянное напряжение, часто разлад с самим собой, а здесь согласие, внутренний комфорт.

В доме повсюду были кружева: над дверью, на окнах, на столе, на кровати. Геннадий с гордостью показывал белые узорчатые изделия:

— Моя жена — отличная кружевница. Многие просят продать её изделия, но разве можно продавать такую красоту?! Её можно только дарить, ведь так? У моей Леночки золотые руки, и вообще она золотая жена.

В дом вошла красивая молодая женщина с младенцем на руках. Поздоровалась со мной и сказала:

— Сейчас уложу дочку и будем пить чай.

— Посмотрите на эту троицу, — Геннадий кивнул за открытую дверь — перед домом к играющим Челкашу и Кольке присоединился серый кот. — Надо же, ваш Челкаш не гоняет нашего Сапфира.

— Он любит кошек, — сказал я. — Вообще, всех животных любит, он самый дружелюбный на свете.

Чай мы пили на террасе. Разливая мёд в розетки, Геннадий говорил:

— Вот он, наш драгоценный медок, золотистый, лечебный, от всех болезней вылечивает. Чувствуете, в нём весь букет полевых цветов? А вообще, самый вкусный мёд — шмелиный. Ведь мёд собирают и осы, и шмели. Шмелиный — самый ароматный и полезный…

Солнце скрылось за берёзовой рощей, и стало темнеть.

— Вы, конечно, заночуете у нас? — обратился ко мне Геннадий. — Куда на ночь глядя ехать? А утром я покажу вам наши достопримечательности. В ельнике гигантский муравейник, побольше вашей машины. А у речки водопад и дальше запруда и хатка бобров. У нас много интересного! Оставайтесь! Леночка постелит вам на террасе.

— Спасибо, но у нас в машине все удобства и широкая постель. С вашего разрешения, я только подгоню её к дому.

После того как я подогнал Малыша к дому, мы с Геннадием ещё некоторое время сидели на скамье в саду; Геннадий рассказывал о своей пасеке. Кольку Лена уложила в постель, Сапфир уже давно исчез в доме, но в Челкаше по-прежнему бурлила энергия — он нашёл себе новое развлечение — катал голыши по садовой дорожке.

— А вон паук-рыболов, — Геннадий показал на куст смородины. — Видите, выпускает блестящую нить? Сейчас заметит какого-нибудь мотылька, начнёт раскачивать нить, как леску. Мотылёк полетит на блеск и приклеится.

— У вас здесь сплошные чудеса, — сказал я. — А у нас в машине тоже обитает паучок. Ловит комаров и мошек. Вместе с нами он уже пережил немало приключений. Наверняка ему наша поездка кажется кругосветным путешествием.

— Не сомневаюсь, — улыбнулся Геннадий.

(Кстати, по возвращении в Москву я поселил паучка у нас на балконе, и уже на следующий день он там обосновался по-хозяйски: сплёл паутину, под жильё выбрал щель в оконной раме, но стоило мне выйти на балкон и изобразить тарахтение Малыша и «бибикнуть», как он вылезал из укрытия — явно был готов снова ехать с нами куда угодно.)

Я проснулся от женской песни, прекрасной колыбельной, явно собственного сочинения, поскольку в неё вплеталось всё, что окружало женщину. В песне были приблизительно такие слова: «Я люблю свою дочку, как птица любит своего птенца, как белька — бельчонка, как цветы любят солнце, как пчёлы — нектар, как крольчиха — морковку, как козлёнок — зелёную лужайку»…

Опустив дверное стекло, я увидел Лену, качающую коляску с дочкой. Прямо из машины я сфотографировал их. Позднее выяснилось — это была лучшая фотография за всю поездку, и вообще лучшая из всех, которые я когда-либо сделал.

— Доброе утро! Как спалось на нашей пасеке? — улыбнулась Лена, когда мы с Челкашом выбрались из машины.

— Отлично, как никогда!

Из-за кустов смородины выскочил Колька, и они с Челкашом сразу затеяли возню, словно и не расставались на ночь.

— Коля давно ждёт вашего друга, — сказала Лена. — Несколько раз даже хотел подойти к машине позвать его. Он такой сорванец, часто убегает к водопаду и в рощу. Я всё боюсь — заблудится, не дай Бог!.. Но мы слишком-то не ругаем его. Дети должны жить в любви, без раздоров и наказаний. Тогда из них вырастут добрые люди.

— Да, наверное. Вы с Геннадием — отличная пара, и я желаю вам побольше детей. Счастливые люди должны иметь много детей, ведь от счастья и дети рождаются красивыми, талантливыми. Кстати, а где Геннадий? Он ещё спит?

— Что вы! Он встаёт вместе с птичками и уже давно около ульев, — Лена показала в глубину сада, где за яблонями и сливами виднелись домики пчёл.

К завтраку Лена напекла ватрушек; мы уплетали их с мёдом, запивая чаем (Челкаш лопал из миски).

После завтрака Геннадий повёл меня к ельнику. Челкаш решил остаться на участке, предпочёл играть с Колькой и Сапфиром в «прятки». Мы шли по тропе среди множества цветов, и Геннадий то и дело обращал моё внимание на всякую живность:

— Смотрите, с пучком травы побежала полёвка… Вон по осыпной воронке карабкается жужелица… А вон мои пчёлы кружат над головками цветов, выписывают пируэты в воздухе, — Геннадий смеялся, вздыхал: — Повсюду своя жизнь… Я иногда представляю, как сейчас в протоках бобриха обучает бобрёнка подрезать деревца, сплавлять их к хатке… А в лесной норе сидят, прижавшись друг к другу, лисята — ждут родителей… Но с каждым годом животным всё труднее уйти от человеческого жилья, найти необжитое место. Человек теснит зверьё, они уже и не знают, куда податься.

В ельнике Геннадий показал мне высоченный муравейник, а на реке — водопад и хатку бобров — от этих чудес природы захватывало дух. Но что меня особенно поразило, так это загородка вокруг муравейника, а около хатки бобров — прибитая фанерка с надписью: «Пожалуйста, не тревожьте лесных тружеников!».

— Твоя работа? — спросил я у Геннадия.

Он кивнул:

— Надо же кому-то о них позаботиться.

Перед нашим отъездом Геннадий сходил в сарай и вернулся с банкой мёду.

— Это вам на дорогу от всего сердца.

А Лена принесла из комнаты кружевную накидку на подушку и с улыбкой сказала:

— Чтобы вам снились хорошие сны.

На прощание я сфотографировал счастливое семейство, вместе с котом Сапфиром.

Именно в тот день я задумал устроить выставку портретов счастливых людей. Сейчас у меня уже целый альбом счастливцев.

На пасеке я чувствовал себя прекрасно. И не столько от необыкновенного воздуха и лечебного мёда, сколько благодаря Геннадию и Лене; они сразу излечили меня от мрачных мыслей, ведь, общаясь с такими людьми, получаешь заряд душевных сил.

— Ничего страшного, — сказал я. — Потихоньку до ближайшего посёлка дотянете, а там на трубу положите жесть и обмотайте проволокой.

— Да-да, — удручённо выдохнул мужчина.

В этот момент из Малыша выскочил Челкаш — по земле за ручку он волочил огнетушитель (он всегда под моим сиденьем); подбежал, направил его на «Москвича» и нажал на рычаг. Струя пены ударила в глушитель машины; послышалось шипение, потом всё стихло, дым рассеялся. У мужчины глаза полезли на лоб.

— Вот это пожарный!

— Да, он умеет бороться с огнём, — спокойно подтвердил я.

Пожелав незадачливому водителю удачи, мы с Челкашом продолжили путь.

Так уж устроена наша жизнь: радость и печаль всегда рядом, всегда соседствуют счастье и трагедия. Через несколько километров, у посёлка Ёлкино, прямо на шоссе, на открытом участке, мы увидели двух чёрных собак, одна из них неподвижно лежала на асфальте, другая теребила её лапой. Остановившись, я направился к ним. Челкашу наказал сидеть в машине.

Лежащей собакой оказалась молодая сучка; стоящий над ней кобелёк с жутко испуганными глазами, поскуливая, пытался приподнять свою подружку. Но она была мертва; её явно сбила машина — вокруг головы виднелась кровь.

Кобелёк посмотрел на меня — прямо умоляя вернуть к жизни его подружку.

— Прости, дружище, — вздохнул я. — Здесь уже ничего не сделаешь. Надо её убрать отсюда, а то ещё, не дай Бог, и тебя собьют.

Я отнёс погибшую собачонку в придорожные кусты, прикрыл её ветвями и листвой и пошёл к машине. Кобелёк так и остался скулить около могилы.

Челкаш всё видел; он сидел, понурив голову, из его глаз капали слёзы.

Я завёл Малыша.

— Да, Челкашка, тонкая грань между жизнью и смертью. Только что эта парочка радовалась жизни и вот — на тебе! Такая у них горькая судьба.

А про себя я подумал: «Все несутся на шоссе, как сумасшедшие, не думают о животных, не понимают, что в их руках опасный транспорт. И почему в городе есть знаки «Осторожно — дети!», а в сельской местности не поставят «Осторожно — братья наши меньшие!»?

Потом вспомнил, что у профессиональных шофёров есть примета: задавишь какое-нибудь животное — в твоей жизни произойдёт несчастье, и подумал, что негодяя, который сбил собачонку и даже не отнёс её в кювет, не похоронил, постигнет кара. На открытом участке он не мог не заметить собак — значит, гнал, как угорелый, а перед населённым пунктом вообще надо сбрасывать скорость.

«И что за радость в бешеной гонке? — продолжал я размышлять. — Всё мелькает перед глазами, а твои пассажиры только и ждут, когда ты во что-нибудь врежешься?! Не случайно у профессиональных водителей есть закон: «За рулём спешить нельзя!».

Спустя некоторое время после этой поездки я купил подержанный «Москвич» и несколько лет ездил на нём с Челкашом на садовый участок. И представляете, ни разу не доехал до участка и обратно в город, чтобы не увидеть на шоссе сбитых птиц, ежей, кошек и собак. Ни разу!

Теперь я езжу на участок только на электричках — не могу смотреть на сбитых животных.

Подъезжающие к бензозаправке водители с интересом рассматривали его разрисованное тело — понятно, не каждый день встретишь такой экземпляр. В свою очередь Татуированный и его дружки разглядывали машины водителей. Мне это показалось подозрительным. «Неспроста разглядывают», — подумал я и остановил Малыша недалеко от «Волги». Не выходя из машины, я решил понаблюдать за подозрительной компанией.

Челкаш, выпучив глаза, таращился на Татуированного и недовольно бурчал — он прекрасно помнил встречу у посёлка.

В этот момент к бензозаправке подъехал старенький «форд», за рулём сидел парень в очках. Татуированный и его дружки заговорщически переглянулись, кивая на иномарку. То, что произошло дальше, следовало бы запечатлеть на снимках, но от растерянности я забыл про фотоаппарат.

Пока водитель «форда» подходил к кассе, один из коротко стриженных привязал к заднему бамперу «форда» консервную банку. Я подумал — глупая шутка, а между тем это был чётко продуманный отвлекающий трюк. Отъезжая от колонки, парень в очках услышал сзади страшный грохот и вышел из машины, чтобы узнать, в чём дело. Но, пока он отвязывал банку, в его машину вскочил Татуированный и рванул с места. Парень бросился за машиной, закричал:

— Стой! Стой! Милиция!

Внезапно он подбежал к коротко стриженным.

— Вы все видели! Помогите! Давайте догоним его на вашей «Волге»!

— Ничего не видели. Нам некогда. У нас дела, — дружки Татуированного сели в «Волгу» и покатили вслед за «фордом», который, как я заметил, свернул на шоссе с указателем «На Егорьевск».

— Садись! — крикнул я парню, открывая дверь Малыша.

Но он отмахнулся:

— На вашем клопе не догнать! Надо сообщить в милицию! Где здесь телефон? — парень побежал к бензоколонке.

— А мы всё же попытаемся догнать Татуированного! — отчеканил я. — Узнаем, куда он пригонит «форд», и сообщим в милицию!

Челкаш зашмыгал носом, закипятился — «Догоним как пить дать! Всё узнаем и сообщим кому следует!».

— Ну, Малыш, давай жми, не подкачай! Покажи всё, на что ты способен! — с этими словами я завёл нашего железного друга, и мы бросились в погоню за «Волгой» и «фордом».

Челкаш уже не кипятился — бушевал; нетерпеливо елозил на сиденье, в его глазах появилась беспощадная злость.

Второй раз мы столкнулись с угонщиками, но если первый раз просто с хулиганами, то сейчас с профессионалами, можно сказать с акулами криминального мира. Любители петушиных боёв оказались уголовниками! И главное — всё произошло на наших глазах. Я уже представлял, как мы догоняем преступников, узнаём место, где они прячут украденные машины, — так называемый отстойник, и сообщаем об этом в милицию. Я даже предположил, что угонщики распознают мой план и захотят избавиться от нас, как от свидетелей, и готовил себя к серьёзному испытанию, а Челкаш, как вы поняли, раньше меня настроился на борьбу.

В общем, на этот раз мы решили сражаться с Татуированным и его дружками. Вдвоём против всей банды! Я был уверен, что просто так мы не сдадимся, будем стойко держать оборону; будем, как Ванька-встанька, которого бьют, а он встаёт и встаёт.

Это была сумасшедшая гонка, изнурительная погоня. Малыш ревел, как зверь, и нёсся на пределе сил, не сбавляя скорости даже на поворотах, стрелка спидометра прыгала у сотни. Мы обгоняли не только грузовики, но и некоторые легковушки; в салон врывался ветер, но слишком горячий, чтобы охладить нас с Челкашом — я не успевал смахивать со лба пот, Челкаш от напряжения сглатывал слюну и то и дело подпрыгивал, словно сиденье превратилось в раскалённую сковороду.

Конечно, маломощному Малышу было крайне трудно тягаться с «Волгой» и «фордом», но нам повезло. Первый раз мы догнали угонщиков у железнодорожного переезда, где с десяток машин стояло перед закрытым шлагбаумом, пропуская товарный состав.

Второй раз — когда и «Волга», и «форд» остановились у обочины и Татуированный с дружками, выйдя из машин, о чём-то договаривались. Чтобы остаться незамеченными, мы не стали подъезжать к ним вплотную и притормозили недалеко от их сборища.

Через несколько минут угонщики покатили дальше, но в том месте на шоссе было много машин и далеко оторваться от нас они не могли, так что мы отлично увидели, как они свернули к посёлку Елино. Проехав главную улицу до конца, «форд» въехал в один из гаражей, а «Волга» остановилась на улице.

Челкаш многозначительно кашлянул — ему всё стало ясно. Мне — тоже.

Развернув Малыша, я направил его к шоссе и, как только мы достигли перекрёстка, остановил первую попавшуюся машину.

— Где здесь ближайший пост ГАИ или милиция? — спросил у шофёра.

— В Егорьевске. Туда километров пятнадцать.

Это расстояние мы отмахали за считаные минуты и остановились у поста ГАИ, где двое постовых, помахивая жезлами, пристально рассматривали каждую проезжающую машину. Я подошёл к постовым и рассказал о банде Татуированного и о «форде», который они угнали и спрятали в гараже Елино, и о владельце «форда», парне в очках, который остался на бензозаправке в Коломне. Каждое моё сообщение Челкаш из машины подтверждал громким лаем — попросту орал до хрипоты.

— Татуированный у нас давно на заметке. Сейчас его возьмём с поличным, — сказал один из постовых, направляясь к патрульной машине, где сидели ещё двое сотрудников поста. — В Елино! — отдал он команду, и патрульная машина, включив сирену, помчалась по шоссе.

— Вы заслуживаете всяческого уважения, — сказал второй постовой. — Но как вам удалось выследить угонщиков на такой малолитражке? Вы что, профессиональный гонщик?

— Да моей заслуги здесь мало, — скромно потупился я. — Вот он молодец, — я кивнул на Малыша, в котором гордо восседал Челкаш.

— Ну и пёс, конечно, молодец, — кивнул постовой. — Можно сказать — мастер своего дела, ас на шоссе.

— Челкаш, бесспорно, молодец, но в основном молодец он, — я вновь кивнул на Малыша.

— Кто у вас там ещё?

— Сам «Запорожец»! — выпалил я.

— А, ну само собой, — усмехнулся постовой.

Усаживаясь на водительское место, я сказал Челкашу:

— Ну вот, Челкашка, мы с тобой свой план выполнили на «отлично». Мы становимся классными сыщиками. Как Шерлок Холмс. И Малыша разыскали, и «форд».

Челкаш сморщил нос: «И что угодно найдём! И любого преступника выведем на чистую воду!».

Остановив проезжавшего мимо велосипедиста, я узнал, что в трёх-четырёх километрах от нас есть мотель и там, в ремонтных мастерских, найдётся любой подшипник.

Мотель оказался вполне современным: гостиничные номера, душевая, столовая; и назывался он в духе времени «Усталые колёса». При мотеле находились мастерские, где в боксах слесари возились с легковушками разных марок.

Я поставил Малыша около мастерских, снял его «больное» колесо и, убедившись, что действительно подшипник вышел из строя, обратился к одному из слесарей:

— Нельзя ли у вас купить подшипник для моего Малыша?

— Покупать ничего нельзя, у нас не магазин. Отремонтировать можно всё, — слесарь кивнул на дверь в углу помещения. — Иди к мастеру.

За дверью слышался храп: хрр-пфф! Хрр-пфф!

Я постучал. Храп не смолкал, да ещё прибавилось посвистывание и улюлюканье. Открыв дверь, я увидел спящего на тахте толстяка в промасленном комбинезоне. Он проснулся, только когда я вначале постучал, а затем и побарабанил по столу. Приподнявшись, растирая набрякшее лицо, он выслушал меня, спросил, какая машина, и торопливо заговорил:

— Всё сделаем на высшем уровне. Как освободится кто из слесарей, сразу загоним твоего «козла» в бокс. Запчасти у нас имеются, инструмент немецкий. В нём металла ровно столько, сколько надо, — и руку не тяжелит, и весом даёт хорошую натяжку… И слесаря ребята знающие. Я, прежде чем кого взять на работу, смотрю, как парень обращается с инструментом, есть у него слесарская хватка или нет. Уважает технику или относится к ней варварски. Так что всё будет в норме. А ты сам покамест сходи в мотель. Там душ, столовая.

Я подумал, что после длительной гонки за бандой Татуированного в самом деле не мешает снять нервное напряжение, отмыться под душем от пыли, побриться, съесть хороший обед.

— Но со мной собака, мой друг Челкаш, — сказал я мастеру. — Вряд ли с ним пустят в гостиницу.

— А его пока посади в кабину моего Пети, — мастер показал за окно — впритык к мастерским стоял видавший виды грузовик-пятитонка, весь в заплатах и вмятинах. — Мой Петя — красавчик. Я собрал его по деталькам. Сейчас мне за него предлагают бешеные деньги, но я не отдаю.

— Понятно, раритет, — кивнул я. — Сейчас старина в моде. Но мой друг смертельно обидится, если я запру его в кабине, а сам пойду плескаться под душем, объедаться в столовой. Мы с ним лучше посидим где-нибудь на лавке.

— Ну как знаешь.

Лавки мы с Челкашом обнаружили чуть в стороне от мотеля; там было что-то вроде зоны отдыха — прогуливались парочки, мамаши с детьми, старики. Я опустился на одну из лавок под кустом орешника; Челкаш, засидевшись в Малыше, обрадовался возможности побегать, завести новые знакомства. Уже через пять минут он подвёл к лавке парня с девушкой. Молодые люди были радостно возбуждены, их лица светились счастьем, они крепко держались за руки — похоже, боялись потерять друг друга.

— Это ваш такой дружелюбный пёс? — спросил парень.

— Такая очаровательная собачка, — пропела девушка. — Ко всем подбегает, всем виляет хвостом, улыбается, прямо хочет сказать — я вас всех люблю.

— У него хороший характер, — кивнул я. — Но иногда он становится твёрдым. Когда разыскивает преступников. Про банду Татуированного из Коломны слышали?

Девушка испуганно прижалась к парню, а он протянул:

— Я что-то слышал. Кажется, они угоняют автомашины.

— Больше не будут угонять. Мы их выследили. Сейчас ими занимается милиция, — не очень скромно объявил я.

— Так вы герои, — тихо произнесла девушка. — Надо же, первый раз вижу настоящих героев! — она погладила Челкаша, а на меня посмотрела с восхищением — конечно, не так, как смотрела на парня, с восхищением другого рода, иначе говоря — с почтением.

Спустя несколько минут после того, как молодые люди ушли, Челкаш привёл старичка с палкой. В полном смысле слова — привёл старичка за его палку, украшенную резьбой.

— Ах, вот кто твой хозяин! — проговорил новый знакомый Челкаша. — Очень рад, очень рад. Александр Иванович, — дедуля приподнял белую кепку. — Позволите присесть?

Я тоже назвал себя и Челкаша и сказал, что всегда с удовольствием беседую с людьми старше себя, всегда у них учусь уму-разуму, и не забыл похвалить резьбу на палке старичка.

— Сам вырезал, — похвастался он. — Теперь-то многие деды себе такие же сделали… А вы, наверное, остановились в мотеле?

Я рассказал о поломке Малыша, кратко изложил нашу поездку и заключил:

— Надеюсь, у нас эта поломка — последнее звено в цепи неприятностей.

— Дай Бог! — сказал старичок. — Но вообще, скажу вам, неприятности закаляют нас, а удачи расслабляют. У меня этих самых неприятностей было — ого сколько! Ещё в детстве помню, до войны, отец доверил мне пасти коз. Мы жили тогда в Кинешме. Там места похожи на эти, егорьевские. Я потому и гуляю здесь, вспоминаю детство. В старости, знаете ли, почему-то чаще всего вспоминается детство.

Рассказ старичка мы с Челкашом выслушали предельно внимательно.

— Так вот, значит, отец доверил мне пасти коз. Их надо было пасти на опушке леса. А рядом находилось поле овса. Козы всё время принюхивались к посевам, но я отгонял их. Не дай Бог, забредут в овёс. За этим следил обходчик заика Иван, мужик с хищным носом. Он ходил с хлыстом, от него всегда разило самогонкой. Выпьет и горланит разухабистые песни… Ну и однажды я закоптил стёклышко и стал смотреть солнечное затмение. Смотрел, смотрел, вдруг слышу: «Ну и что ты там увидел? Щас тебе покажу, куда смотреть надо! Козы твои видишь где?». Я взглянул в сторону, куда Иван указал хлыстом, и увидел, что козы вошли в полосу овса. Я бросился к ним, но Иван схватил меня за рубашку, повалил, начал стегать кнутом…

Челкаш положил лапу на колено старичка, давая понять, что если бы он был в тот момент рядом с ним, то показал бы этому Ивану где раки зимуют.

— Спина у меня потом болела страшно, — продолжил старичок, — но отцу я ничего не сказал. И как ни странно, Иван не донёс на меня…

Помолчав, старичок припомнил ещё несколько неприятностей из детства, потом вспомнил, как в юности страдал, когда его не любила какая-то девушка. Этот грустный эпизод из его жизни Челкаш не стал слушать — он заметил среди гуляющих женщину с пуделем и побежал знакомиться.

— …Но, скажу вам, все эти неприятности закалили меня, — старичок твёрдым жестом воткнул палку в землю. — Я теперь неприятности встречаю, знаете как?

— Как?

— Весело, вот как! Я им, неприятностям то есть, говорю: «Вы меня хотите скрутить, но у вас ничего не получится. Я с вами поборюсь и разделаю под орех!».

— Мы с Челкашом точно так же относимся к неприятностям, — вставил я.

— А потом, скажу вам, в жизни всё уравновешено, — старичок снова вынул палку из земли. — Ну то есть я хочу сказать, что в жизни радостей никак не меньше, чем неприятностей. Надо только уметь видеть хорошее. Всё зависит от нашего взгляда, ведь так? — старичок встал и, приподняв кепку, попрощался. — Моя жёнушка уже задалась меня к обеду. А вам удачи в дальнейшем пути.

Он отошёл на несколько шагов, но вдруг обернулся:

— Надо тоже завести собачку, чтоб знакомила меня с интересными людьми.

Когда мы с Челкашом вернулись к мастерским, Малыша уже отремонтировали. Я оплатил в кассе замену подшипника и поблагодарил мастера за проделанную работу.

— Всё сделали на высшем уровне, — сказал он и погладил нашу машину, и вдруг назвал её ласково «карапуз». Так и сказал: «Хороший у вас карапуз» (а ведь вначале отозвался о Малыше пренебрежительно — «козлом» обозвал).

Дальше, судя по карте, на нашем пути не было крупных населённых пунктов — только небольшие деревушки, окружённые лесными массивами. Поэтому, пока Челкаш устраивался в Малыше, я сходил в столовую и набил полный котелок сосисками с макаронами.

Челкаш первым прикончил обед и побежал обследовать опушку леса.

Я вымыл в озерце посуду и только собирался прилечь в мягкую траву, как услышал радостный лай своего друга и детский смех.

Я пошёл на голоса и сразу обнаружил среди сосен дорогу, посыпанную красным толчёным кирпичом. Через несколько шагов по обеим сторонам дороги появились ухоженные цветники — дорога превратилась в парковую аллею. Ещё через десяток шагов передо мной открылась широкая поляна с голубыми домиками, огороженными невысоким штакетником. На одном из домов виднелась надпись: «Детский оздоровительный лагерь «Подсолнушек», а перед домом двое мальчишек кидали Челкашу мяч и визжали от радости, когда мой друг приносил его ребятам. (Чтобы поиграть с ребятами, он не постеснялся перемахнуть через штакетник!)

Мальчишкам было лет по десять, но двигались они как-то странно — переваливаясь, точно гусята. Подойдя ближе, я увидел, что у одного из них корсет, а ногу другого стягивают железные скобы.

«Похоже, это специнтернат», — мелькнуло в голове.

— Вижу, вы уже подружились с моим другом, — перешагнув через загородку, сказал я.

— Очень даже подружились! — весело откликнулся мальчишка в корсете.

— Его зовут Челкаш, а меня дядя Лёня. А вас как?

— Меня Саша, а его Миша, — мальчишка в корсете обнял Челкаша, который в очередной раз притащил мяч. — А вы к нам надолго?

— Мы здесь проездом, нас просто занесло ветром. Там, у озера, наша машина. Знаете озеро?

— Знаем! — вразнобой ответили ребята. — Там плавают головастики… А вы подождёте нас? У нас сейчас будет полдник, а потом мы хотим ещё поиграть с Челкашом, — ребята с надеждой посмотрели мне в глаза.

— Конечно, подождём. О чём тут говорить. Сейчас схожу за фотоаппаратом. Сфотографирую вас с Челкашом. Он подождёт вас здесь. Сиди, Челкаш, там, у изгороди!

Ребята заспешили в голубой дом.

Когда я вернулся с фотоаппаратом, Челкаш уже носился среди стайки ребят-инвалидов, играл с ними в мяч, делал «свечу», всем улыбался, подавал лапу, кое с кем даже понарошку боролся. Похоже, Саша с Мишей рассказали ребятам о Челкаше, и те просто проглотили полдник.

За игрой Челкаша наблюдала женщина в сером костюме.

— Я в курсе. Вас зовут дядя Лёня, а вашу собаку — Челкаш, — сказала она и с улыбкой протянула мне руку. — Заведующая спец-интернатом Лидия Васильевна. Вообще-то посторонним находиться на территории нашего лагеря запрещено. У нас дети с ограниченной подвижностью. Но ваш Челкаш такой весёлый и добрый, дети получают огромное удовольствие от общения с ним.

К нам подошла женщина в белом халате, и заведующая представила её:

— Нина Павловна, наш главный врач.

Сославшись на дела, заведующая направилась в один из голубых домов.

— Хочу вам сказать, у вашей собаки удивительная энергия, — очень серьёзно заявила врач. — Его зовут Челкаш, да? С ним можно очень успешно заниматься лечебной кинологией. Саша с Мишей после общения с ним чувствовали себя, как никогда хорошо. Многие животные оказывают положительное психотерапевтическое воздействие на людей. Снимают стрессы, устанавливают душевный покой. Особенно это заметно по больным детям. Контакт с живым существом активизирует эмоциональность ребёнка, побуждает его больше двигаться. У нас здесь жила собака Машка, но куда-то убежала. А вообще, мы давно хотим приобрести ослика, но наши городские власти говорят «нет денег». Наш интернат в Коломне, а сюда мы выезжаем на лето…

Челкаш продолжал играть с детьми. Слышался его лай, голоса ребят:

— Челкаш, лови!

— Челкаш, подай!

— Челкаш, ко мне!

Каждому мальчишке и девчонке хотелось кинуть ему мяч, палку. И он, будучи в центре внимания, разошёлся вовсю: ползал на животе, катался на спине, то и дело вытворял цирковые номера — подпрыгивал, вставал на задние лапы и вертелся, исполнял зажигательные танцы. А в перерыве между трюками и танцами демонстрировал ребятам свой главный талант — рисовал на песке «картины».

Ребята гудели, гоготали, давились смехом; после каждой «картины» хвалили «художника», обнимали, висли на нём, прямо душили в объятиях, а он только пыхтел и отдувался — улыбка не сходила с его мордахи.

— Дети с вашим Челкашом просто счастливы, — сказала врач. — Давно не видела их такими весёлыми, подвижными. Было бы замечательно, если б вы и завтра к нам пришли.

— Конечно, придём. У нас свободного времени полно. С вашего разрешения, сделаю несколько снимков.

— Пожалуйста. И если сможете, пришлите фотокарточки в интернат, в Коломну.

— Конечно, пришлю.

Я начал фотографировать детвору с Челкашом, и вдруг увидел мальчишку на костылях. Он стоял, прислонившись к двери крайнего голубого дома, и хлопал в ладоши, радуясь за своих друзей, которые ватагой крутились вокруг Челкаша, прихрамывая и спотыкаясь, пытались его погладить, обнять.

— Надо, чтобы и этот мальчуган поиграл с моим другом, — обратился я к врачу.

— Кирилл ходит с большим трудом. Он перенёс полиомиелит. Он очень способный мальчик, хорошо рисует…

Я подозвал к себе Челкаша и шепнул ему на ухо, указав на Кирилла:

— Иди поиграй с мальчиком!

Челкаш схватил мяч, подбежал к Кириллу и предельно осторожно вложил мяч в его руку. Кирилл подкинул мяч, Челкаш ловко поймал его и снова сунул игрушку мальчугану.

Челкаш играл с ребятами часа три, играл без устали, откликаясь на каждый зов. За это время я сделал множество снимков, врач Нина Павловна несколько раз уходила и снова возвращалась. Наконец она громко объявила:

— Всё, ребята! На сегодня хватит! Всем мыть руки и готовиться к ужину! Завтра Челкаш снова придёт к вам!

Ко мне подбежали Саша с Мишей:

— Дядь Лёнь! Вы правда завтра придёте?

— Придём сразу же после вашего завтрака. Даю слово!

Челкаш всё же устал бегать с ребятами и по пути к нашей стоянке еле волочил лапы, а как только мы подошли к Малышу, окунулся в озерцо и некоторое время отлёживался на траве. Тем не менее его мордаху по-прежнему не покидала улыбка; он-то прекрасно понимал — ничего нет лучше, чем доставлять радость другим.

На ужин я приготовил пшённую кашу с тушёнкой. Каша получилась вкусной. Чтобы она казалась ещё вкуснее, я включил в Малыше радиоприёмник и настроил музыку, но, когда мы принялись за трапезу, музыка неожиданно прервалась, и мы услышали сообщение:

«Сегодня в Егорьевском районе арестована банда угонщиков автомашин, которую давно разыскивала милиция Подмосковья. Милиционеры объявляют благодарность неизвестному автотуристу и его собаке на жёлтом «Запорожце», которые помогли задержать преступников».

Челкаш перестал жевать и замер с полной пастью каши. Потом всё же сообразил что к чему, проглотил кашу и, подмигнув мне, скорчил презрительную гримасу — «Хм, неизвестному! Надо сообщить им твоё имя. И моё тоже. Пусть о нас напечатают в газете. С портретами».

— Нам с тобой слава не нужна, — сказал я ему.

— Нет нужна! — выдохнул Челкаш и снова принялся уминать кашу. Он любил не только фотографироваться для домашнего альбома, но и хотел бы увидеть своё фото в газетах. Такой тщеславный парень!

— Как мы можем забыть?! Скажете тоже! Мы с Челкашом крепко держим слово, верно, Челкаш?

Мой друг кивнул и протянул мальчишкам лапу для пожатия. Обняв и погладив Челкаша, Саша с Мишей стали осматривать Малыша, дотошно расспрашивать:

— Зачем это? Зачем то?

Я объяснял, но вдруг спохватился:

— Опоздаете на завтрак! И тогда и вам, и нам влетит от Лидии Васильевны! Забирайтесь в машину, подвезём вас к лагерю! И мы с Челкашом ещё не завтракали. Как только перекусим, сразу к вам.

Но свой завтрак мы отложили — я предложил Челкашу сгонять обратно в мотель и купить ребятам подарки. Челкаш почесал лапой ухо, вздохнул, но согласился.

Мы купили полную сумку печенья, конфет, мармелада, и, когда подъехали к голубым домам, нас уже поджидала вся детвора: ребята, как ласточки на проводах, облепили штакетник и вглядывались в дорогу. Когда мы вышли из машины, раздался ликующий визг. Понятно, в основном они приветствовали моего друга, а я был как бы его личным шофёром. Особый восторг у ребят вызвало то, что Челкаш самолично каждому из них вручил подарок.

В тот день мой друг был в ударе — ещё азартней, чем накануне, играл с ребятами, и в какой-то момент свершилось чудо — парализованный мальчик Кирилл пошёл рядом с Челкашом… без костылей! Да-да, держась за холку Челкаша, очень медленно, с усилием передвигая ноги, но шёл рядом с моим другом! Челкаш, молодец, двигался предельно аккуратно, искоса поглядывая на своего ведомого, боясь нечаянно его толкнуть.

На крыльцо дома выбежали и застыли поражённые все работники лагеря, они охали и ахали, прикладывая ладони к щекам.

— Ваш Челкаш творит чудеса! — воскликнула заведующая Лидия Васильевна, когда я подошёл к ним. — Придётся вам приходить к нам ежедневно.

— Действительно он обладает необычной лечебной энергией, — сказала врач Нина Павловна.

Я кивнул с важным видом.

— Я давно это замечал, но думал, что он лечит только простуду, радикулит, головную боль, оказывается, и более серьёзные болезни. Сегодня мы уедем, но обещаю вам, что мы будем часто приезжать в ваш интернат в Коломне, ведь до Коломны всего-то два-три часа езды.

— А пока нам надо срочно найти замену Челкашу, — сказала Лидия Васильевна, обращаясь к Нине Павловне. — Завтра же пойду в соседний посёлок, там мне говорили про каких-то щенков. Наверняка у щенков нет таких лечебных способностей, но всё же они доставят детям радость.

Забегая вперёд, скажу, что осенью и зимой мы регулярно приезжали в интернат и Челкаш вылечил многих ребят; во всяком случае, все без исключения стали чувствовать себя лучше.

Ну а в тот день заведующая Лидия Васильевна выдала Челкашу «Диплом лечащего врача широкого профиля» — не взаправдашний — просто картонку со словами благодарности, но Челкаш был безмерно счастлив, даже залился продолжительным лаем — вроде давал клятву Гиппократа. Так что теперь мой друг — единственный пёс, который имеет такой диплом. Единственный в нашей стране, а может быть, и во всём мире.

Мои приятели теперь приходят к нам лечиться. Полежат с Челкашом часик на тахте и встают здоровенькие, свеженькие, как огурчики, от их болезней не остаётся и следа. Каждый раз они горячо благодарят моего друга, а он отмахивается — мол, мне ничего не стоит, заходите ещё, если прищучат болезни, всегда готов вам помочь.

Кстати, друзья, если и у вас что-то заболит, заходите, не стесняйтесь. На двери я уже прибил дощечку: «Врач широкого профиля Челкаш. Приём круглосуточно и бесплатно».

Мы поплавали и повалялись в траве, а поскольку уже вечерело, я принялся готовить ужин.

Внезапно Челкаш задрал нос кверху и засопел, и тут же на его загривке вздыбилась шерсть. Он не залаял — он захрипел, нервно, тревожно.

Я тоже принюхался и уловил запах гари. Дым тянул от ближайшего дома; мы заспешили к нему.

Когда мы поднялись на пригорок, из окон дома уже поднимались огромные клубы дыма. Огня видно не было, но внутри дома явно что-то горело — в окнах отражались яркие отблески. Около дома две пожилые женщины размахивали руками и истошно вопили:

— Пожар! Пожар!

— Там есть люди? — подбегая крикнул я.

— Есть! Петровна! И её внучка!

Я вышиб ногой дверь и шагнул в избу, и сразу мне в лицо ударило жаром; сквозь дымное облако я разглядел печь и рядом горящую перегородку во вторую комнату. Нагнувшись и вытянув руки, я стал шарить по сторонам и сразу наткнулся на лежащее на полу тело женщины; она была без сознания. Обхватив женщину, я вынес её наружу и положил на траву, где уже толпились местные жители — женщины, старики и дети, но к дому уже спешили мужчины с вёдрами воды.

Я снова бросился в дом, но на крыльце столкнулся с Челкашом — он за платье волочил ребёнка двух-трёх лет; девчушка шевелила руками, её глаза были полуоткрыты; надышавшись дыма, она даже не плакала — только всхлипывала. Я поднял её и передал женщинам. А Челкаш снова исчез в доме и через минуту выбежал… с котёнком в зубах. Его спасёныш отчаянно мяукал, в его глазах была паника. Как только Челкаш положил его на траву, он стремглав кинулся к людям, прыгнул на руки к одному из мальчишек и затих.

Угоревшая Петровна, придя в чувство и узнав, что именно я вынес её из избы, долго обнимала меня:

— Спасибо, милый человек! Доброго тебе здоровья! Спасибо за внучку! — она вытирала слёзы и снова обнимала меня: — Я-то ладно, сгорела б — не велика потеря, я своё отжила, а вот внучка… Долгих лет жизни тебе! Буду за тебя молиться!

— Её вынес не я, а мой друг, — я показал на Челкаша, который с лаем бегал от одного мужчины с вёдрами к другому, торопил их, указывал, куда именно надо лить воду (как-никак — он профессионал в этом деле).

Когда пожар потушили и все более-менее успокоились, Челкаш подбежал ко мне.

— Ты настоящий герой, — погладил я друга и тут заметил, что местами его шерсть подпалилась, а на морде с левой стороны не было ни усов, ни бровей.

— Ничего, отрастут, — проговорил я.

— И у тебя тоже, — хмыкнул Челкаш.

Я провел ладонью по лицу и обнаружил, что и у меня, но с правой стороны, исчезли брови и волосы над ухом.

До темноты я вместе с мужчинами выносил во двор сгоревшую перегородку, а наутро помогал восстанавливать стену, очищать от гари потолок и печь.

Всё это время погорельцы — Петровна и её внучка (их на ночь приютили соседи) не отходили от Челкаша: гладили и обнимали, угощали пряниками, называли самым бесстрашным, отважным, удалым и, конечно, самым умным.

От такого обилия комплиментов Челкаш вначале смущался, но вскоре уже воспринимал их, как должное, а потом в нём разгорелся пожар другого рода — эмоциональный, его стала распирать гордость за свой поступок. Выпятив грудь и надув щёки (давая понять, что является бывалым пожарным), он прошёлся мимо местных собак, которые, кстати, как только загорелась изба, поджали хвосты и разбежались по дворам, а теперь с несчастным видом сидели в стороне и восхищённо глазели на моего друга.

— Ты начал свой путь к славе, — улучив момент, шепнул я ему.

— Ага! — откликнулся он.

Мы уже собирались уезжать из деревни, как к Малышу подошли Петровна с внучкой. Бабуся подарила мне корзинку огурцов, а внучка протянула Челкашу вырезанную из бумаги «Медаль за спасение на пожаре». Челкаш в свою очередь передал «медаль» мне, чтобы я прикрепил её к ошейнику, что я и сделал, и мой дружище сразу отправился хвастаться наградой перед собаками.

Он и в дальнейшем, уже в Москве, когда к нам кто-нибудь приходил, притаскивал «медаль» и демонстрировал её гостю, при этом закатывал глаза и завывал — подробно рассказывал, какой ужасный был пожар, как в полном дыму отыскал ребёнка, а потом и котёнка. И никому не разрешал трогать «медаль» — смотреть, смотрите, но не трогайте, а то ещё случайно порвёте!

И хранил он «медаль» в отдельной коробке из-под обуви, где лежали щётка и крем. Я предложил ему положить «медаль» в стол, рядом с моей медалью «Ветеран труда», но он отказался — видимо, посчитал, что драгоценность особенно сверкает среди чепуховин, а среди других драгоценностей тускнеет.

Челкаш просиял — «И мы утёрли!»

Мы подъехали к Ленинградскому шоссе в том месте, откуда неделю назад свернули на просёлочную дорогу, только, понятно, с противоположной стороны. До Москвы открывалась прямая широкая автострада.

И здесь произошло самое интересное — Малыш самостоятельно, без моего участия, влился в транспортный поток! Выбрал момент, когда между машинами образовался просвет, и въехал на трассу! И дальше покатил, чётко выдерживая дистанцию между собой и впереди идущей машиной! Поверите ли, Малыш и притормаживал и увеличивал скорость сам по себе — я совершенно не трогал руль, не нажимал на педали!

Но и это не всё. Малыш остановился перед светофором на красный свет! Оказалось, он прекрасно знал правила дорожного движения!

Такой поворот событий меня поразил до глубины души. Наверняка и вы сейчас поражены. А Челкаш — хоть бы хны; он не только не удивился, но и подмигнул мне — «Отсюда до дома Малыш помнит дорогу и спокойно нас довезёт. Так что можешь отдыхать, но на всякий случай давай я сяду за руль, буду контролировать действия Малыша».

— Пожалуйста, давай! — согласился я, и мы поменялись местами.

Челкаш сел на моё сиденье и положил лапы на руль; я развалился на его «штурманском месте» и, включив радиоприёмник, настроил музыку.

Из идущих навстречу и обгоняющих нас машин то и дело кто-нибудь выглядывал, показывал на Челкаша и улыбался. Ещё бы! Не каждый день увидишь собаку-водителя, да с медалью!

И до самой Москвы на всех постах ГАИ, завидев моего друга, постовые вытягивались в струнку и отдавали ему честь. И тоже улыбались.

…Когда мы въехали в наш двор, автолюбители разинули рты от удивления (дворник Иннокентий выронил из рук метлу) — они были уверены, что наш «Запорожец» привезут в кузове грузовика; в лучшем случае — притащат на тросе; а скорее всего — мы вернёмся пешком, поскольку «Запорожец» на полпути развалится. И вдруг наша машинка вкатывает целёхонькая, а за рулём сияющий Челкаш с медалью! Автомобилисты сразу стушевались, съёжились, кивнули мне с жалкими улыбками и стали копаться в своих машинах. Лицо Иннокентия вытянулось в кувшин; прихватив метлу, он торопливо заковылял в конец двора.

Автор исторических романов Михаил Никитич Ишков, узнав, что наше путешествие закончилось благополучно, тут же примчался проверить, так ли это? Он долго осматривал Малыша (даже заглядывал под днище), поднимал брови, поджимал губы, раз пять пробормотал «Хм, странно!» — всё никак не верил, что Малыш без поломок преодолел тысячу километров.

Как только мы вошли в квартиру, Челкаш показал Ишкову «диплом врача» и «медаль». Писатель-историк опять взялся за своё:

— Не верю! — выпалил он и присвистнул. — Небось сам состряпал, — он показал мне кулак. — Что вы меня дурачите!

Челкаш воспринял эти слова, как оскорбление и возмущённо залаял.

— Не кричи! — Ишков повернулся в сторону моего друга. — Криком ничего не докажешь. Вот у меня третий день кисть болит. Мази не помогают. Давай вылечи прямо сейчас! Слабо? Ты же врач широкого профиля, хе-хе! — писатель плюхнулся на стул и протянул руку Челкашу.

Челкаш присел и передними лапами стал массировать пятерню романиста.

Уже через минуту на лице Ишкова насмешливый взгляд и ухмылка уступили место удивлённой гримасе, а через десять минут на его физиономии появилась широкая улыбка.

— Слушай, Челкаш, ты гений! — проворковал он и чмокнул моего друга в нос. — Надо же! Только что я не мог рукой пошевелить и вот… пожалуйста! — его пальцы пробежали по невидимым клавишам. — Теперь верю, что и медаль ты получил по делу.

Способности Челкаша произвели на автора исторических романов сильное впечатление. Во время чаепития, когда я рассказывал о нашей поездке, он уже верил каждому моему слову, а перед тем, как уйти, заявил:

— Пожалуй, напишу повесть о вашем путешествии.

Мне понравилось это его заявление, но я подумал: «А ведь он, как это принято у профессиональных литераторов, напридумывает всякой всячины, чего и в помине не было. Например, сделает из меня какого-нибудь десантника, из Челкаша — волкодава, из Малыша — вездеход и отправит нас не по Подмосковью, а куда-нибудь в Африку. Знаю я этих писателей! Их фантазия может завести слишком далеко. Поэтому я быстренько записал, как всё обстояло на самом деле.

В моих записях, друзья, всё — чистая правда. Спросите у Челкаша, если не верите, он не даст соврать, ведь он не только самый дружелюбный и самый справедливый, но и самый честный пёс на свете.

2005 г.

Не жалует Пузан и дворников с их мётлами, вёдрами, тележками. И портят ему кровь воробьи и голуби, и, само собой, кошки. Всю эту живность он неистово облаивает и ближе, чем на десяток метров, к дому не подпускает. Ну а увидев знакомых кобелей, Пузан просто приходит в ярость: скалится, рычит, подпрыгивает на месте — всем своим видом показывает, что сейчас сиганёт с балкона и разорвёт всех в клочья. Другое дело сучки. Заметив собаку-девицу, Пузан преображается: его мордаху озаряет улыбка, он возбуждённо топчется на месте — почти танцует, ласково поскуливает — почти поёт. Со стороны подумаешь он самый галантный парень в округе. Местные сучки прекрасно знают, каков он на самом деле, и на его потуги не обращают ни малейшего внимания. Но приблудные… те, дурёхи, подойдут к балкону, разинут пасть и пялятся на моего лопоухого соседа, внимают его «песенкам».

Пузан — коротконогий, вытянутый, как кабачок, с длинными висячими ушами. У него белые лапы, живот и грудь; на спине коричневая полоса, словно накидка, а на серьёзной физиономии под глазами набрякшие мешки. Как все толстяки, Пузан выглядит неуклюжим; на самом деле, если надо, скачет хоть куда!

Уходя на работу, хозяева Пузана, чтобы он не залёживался и делал разминки, оставляют открытым балкон; чтобы не скучал, включают ему радио, а чтобы не пугался, когда стемнеет, в прихожей зажигают свет. Но Пузан всё равно тяжело переносит одиночество. Наведёт порядок во дворе, послушает радио и мучается от безделья, то и дело с сиротским видом заглядывает в мою комнату (наши балконы смежные).

— Ну что, разбойник, поднял весь дом чуть свет, — брошу я.

И Пузан немного сконфузится, зашмыгает носом, потом довольный, что я заговорил с ним, повертится на месте, заберётся лапами на разделительную перегородку и начнет стонать, канючить — прямо говорит: хочу к тебе.

— Ладно, — машу рукой, — залезай. Но уговор такой: ко мне не приставай. Учти, у меня нет времени тебя развлекать. Я человек занятой, мне картинки надо рисовать, зарабатывать на жизнь.

Я помогаю Пузану — нескладёхе перелезть ко мне. В благодарность он лижет мне руки, трётся башкой о брюки, но я продолжаю объяснять ему что к чему.

— Ты же прекрасно знаешь, я теперь живу один и помощи мне ждать не от кого. Жена меня бросила. Ей, видишь ли, надоел я бессребреник… Где ей понять меня? Так что теперь я, можно сказать, покинутый…

Пузан сочувственно выслушивает меня и бодается — брось, мол, всё перемелется.

— Ну иди ложись у шкафа, смотри телевизор, — я включаю Пузану мультфильмы, сам возвращаюсь к столу.

Пузан минут пять без особого интереса смотрит на экран, потом подходит, теребит меня лапой, корчит гримасы, закатывает глаза — это означает «давай повозимся» — поборемся или побегаем, или потянем тряпку, что ты, в самом деле, уткнулся в свои бумажки!

Я немного почешу его за ушами и хмурюсь.

— Слушай, Пузан, я же тебе сказал, у меня работа. И ещё надо в магазин сходить, купить еду, приготовить. Так что дел по горло. А тебе лишь бы валять дурака. Лучше почитай книжки. Ты всё же личность, а не пустоголовый оболтус!

Я раскладываю на полу книги с цветными иллюстрациями. Пузан ложится, внимательно рассматривает страницы, делает вид, что читает. На его лбу собираются складки, время от времени он многозначительно причмокивает и, как бы размышляя, тянет:

— Да-а!

Корчит из себя философа. Если в этот момент в коридоре зазвонит телефон, Пузан вскакивает и, опережая меня, подбегает к аппарату, носом сбрасывает трубку и сипло тявкает.

Так проходит два-три часа, затем я собираюсь в магазин, а Пузана зову на балкон.

— Всё, пообщались, скрасили друг другу одиночество и хватит, полезай к себе.

Но пёс посмотрит на меня таким страдальческим взглядом, что мне ничего не остаётся, как выдавить:

— Ну так и быть, тащи ошейник с поводком.

На радостях Пузан почти самостоятельно преодолевает разделительную перегородку и в своей комнате, сшибая стулья, несётся в прихожую. Я слышу, как он подпрыгивает, шлёпается, зло урчит оттого, что не может достать свои причиндалы. Наконец раздаётся грохот — явно рухнула вешалка — и в проёме балконной двери появляется запыхавшийся Пузан с ошейником и поводком в зубах, при этом он ещё умудряется изобразить победоносную улыбку.

На улице Пузан ликует от счастья: высунув язык, безудержно вертится из стороны в сторону, отчаянно виляет хвостом; точно узник, внезапно получивший свободу, радуется абсолютно любой погоде и уже не бурчит на велосипедистов, а ко всем прохожим просто-напросто лезет целоваться. Особенно к девушкам.

На «ничейной территории» он великодушно позволяет разгуливать голубям и кошкам; при встрече с соперниками-кобелями только гордо отворачивается, а сучкам выказывает безмерную любовь, при этом бахвалится мускулатурой, выпячивает грудь — паясничает, одним словом. Что меня удивляет — Пузан издали безошибочно определяет пол собаки — по походке и «выражению лица». Я, пока не подойду и не загляну под живот, не установлю, а он определяет без промаха.

На улице Пузан не просто чересчур общителен, его охватывает чувство всеобщего братства. Заметив, что у школы ребята занимаются физкультурой, рвётся к ним, умоляет меня спустить его с поводка. Я не выдерживаю: «Ну что, — думаю, — он целыми днями сидит в четырёх стенах. Ведь он молодой и ему побегать хочется».

— Иди дай кружок с ребятами, но тут же назад, ко мне, — я хлопаю Пузана по загривку и отстёгиваю поводок.

Надо отдать должное моему дружку, он не злоупотребляет доверием: пробежится с ребятами вокруг школы, расцелуется с девчонками и дует ко мне — только уши хлопают по лопаткам. Случается, подбежит ко мне, в глазах тревога, паника — оказывается, к нему прицепилась колючка — тут же заваливается на бок и, брезгливо ощерившись, начинает выкусывать колючку, при этом визжит, словно в него вцепилась змея. Пузан не боится даже грохочущих грузовиков, но вот колючки, липкие почки, хвоинки в него вселяют немалый страх. Такая у моего дружка повышенная чувствительность. Что и говорить, он парень нервный, впечатлительный, эмоциональный. Потому и одиночество переживает крайне тяжело; порой даже озлобляется, а ведь он, в сущности, дружелюбный и ласковый пёс.

У магазина я даю Пузану наказ: сидеть смирно, ни на что не отвлекаться. Он исполнительный: пока делаю покупки, послушно ждёт меня, вглядывается в полуоткрытую дверь и ни к кому не подбегает знакомиться, даже к красивым собакам-девицам, правда, провожает их взглядом. Я выйду из магазина, Пузан сразу хватает ручки сумки — дай, мол, понесу. Если сумка не тяжёлая, даю, и Пузан, задрав башку, с невероятным старанием и важностью волочит сумку по земле.

Мы возвращаемся домой, я готовлю обед, Пузан крутится рядом — вроде, помогает. И дегустирует всё подряд: сырую картошку, морковь — хрустает за обе щёки, как козел. Понятно, ему надоели всякие сухие заграничные корма, которыми его пичкают.

Потом мы едим суп или кашу с тушёнкой — смотря что я сварю. Слопав свою порцию, Пузан раздуется — из кабачка превратится в тыкву; пыхтя и переваливаясь, семенит в комнату, запрыгивает на тахту и вытирает морду о покрывало: кувыркается, закатывает глаза, хрипит. Этот впечатляющий ритуал он проделывает самым серьёзнейшим образом; совершенно не терпит, если на морде осталась хоть крошка пищи. Опять-таки из-за повышенной чувствительности, а вовсе не потому, что такой уж аккуратист. Дома за подобные трюки ему достается от хозяев — я не раз слышал суровые окрики хозяйки, шлепки и визг Пузана, — ну а у меня-то всё можно. К тому же я специально для Пузана на тахту заранее стелю клеёнку и никак в толк не возьму, почему этого не делают его хозяева, почему не уважают его природные наклонности, ведь он, по моим понятиям, является полноправным членом семьи.

Пузан вытирается до тех пор, пока сам себя не укачает и не начинает зевать, тогда призывным взглядом просит почесать ему живот. Что мне стоит сделать приятное толстяку? Опять же уснёт — даст мне возможность спокойно поработать. Я чешу ему пузо, и «диванный атлет» почти засыпает, но только почти. Стоит мне привстать, как он встрепенётся, вцепится лапами в мою руку и просто требует (на правах друга), чтобы я продолжал чесать. Он даже хмурится и недовольно сопит — всячески показывает, что я отношусь к чесанию безответственно и только и думаю, как бы от него, Пузана, отделаться. И всё же в конце концов он засыпает, а я сажусь работать.

Спустя час-полтора Пузан просыпается, потягивается, подходит ко мне засвидетельствовать дружеское расположение и напомнить, что он ведёт себя вполне прилично, совершенно не мешает мне и в некотором смысле своим ненавязчивым присутствием способствует моему рабочему настрою. Это в самом деле так. Ещё недолго, пока Пузан окончательно не очухается от сна, мне удаётся плодотворно поработать, ну а потом он настырно тычется в мои колени — зовёт играть. Я от него отмахиваюсь, ворчу, покрикиваю:

— Отстань! Надо доделать картинку!

Пузан тяжело вздыхает, обиженный отходит к шкафу, ложится и смотрит на меня мученическим взглядом.

Закончив рисовать, я откидываюсь на стуле. Пузан срывается с места, прыгает на меня и целует в лицо — ну теперь-то мы поиграем! — прямо говорит и растягивает пасть.

Наши с Пузаном игры сводятся к противоборству: будь то перетягивание тряпки, бег наперегонки до кухни и обратно или пугание друг друга рыком — всё это заканчивается одним и тем же — борьбой, кто кого положит на лопатки. Конечно, мы боремся вполсилы. Наша борьба, скорее, похожа на дружеские объятия, но эти объятия бывают крепкими. В борьбе Пузан неутомим, но никогда не теряет голову и сильно меня не кусает, как бы я его ни прижал.

В разгар наших игр Пузан вдруг настораживается, прислушивается — а слух у него отменный — и, заслышав отпирающийся замок в своей квартире, сникает, пригибается и спешит на балкон.

— Не забудь ошейник! — я торопливо сую Пузану ошейник с поводком, подсаживаю его на разделительную перегородку, и он встречает хозяев как ни в чём не бывало.

Но, радостно поприветствовав хозяев, Пузан тут же возвращается к балкону и некоторое время его взгляд мечется между своей квартирой и моим балконом, на его морде растерянная гримаса — какую из двух радостей выбрать? Но долг перед хозяевами побеждает: он посылает в мою сторону виноватую улыбку и подбегает к хозяину. Тот отчитывает его за вешалку, называет негодяем, стегает поводком. Затем, чертыхаясь, прикрепляет вешалку и зло кричит:

— Ко мне! — и ведёт «негодяя» во двор.

Хозяйка долго охает и ахает, ругает Пузана на чём свет стоит:

— Опять набедокурил, паршивец! Наводишь, наводишь чистоту — и всё насмарку! Не собака, а не знаю что!..

Возвращаются хозяин с Пузаном, — больше десяти минут они не гуляют, — я слышу, как в миску сыплется сухой корм. Ещё через десять минут раздаётся грозная команда:

— На место!

И я догадываюсь: теперь Пузан весь вечер пролежит у входной двери.

Хозяева Пузана мне постоянно жалуются на него: то объел комнатные цветы, то порвал обои и прогрыз тапочки, то с грязными лапами забрался на тахту…

— …Место своё знает плохо, команды выполняет нехотя, — ворчит хозяин. — И злопамятный чертёнок. Недавно его отлупил, так он в отместку сделал лужу на ковре.

— Он грязнуля, каких поискать, — вторит ему хозяйка. — Не может даже аккуратно поесть. Вокруг миски всегда крошки — прямо устроил свинарник. Он самый невоспитанный пёс на свете.

— Не преувеличивайте, — говорю я. — По-моему, он неплохой парень. И главное — добросовестно охраняет вашу квартиру.

— Только поэтому и держим, — бурчат хозяева.

«Недалекие люди, — думаю я. — Они не стоят преданности Пузана, не достойны его любви». Кстати, хозяева зовут его Рэм, а я — Пузан. Моя кличка ему нравится больше, вне всякого сомнения.

Деревня лежала среди сосняка с пыльными просёлками, наполненными крепкими лесными настоями. Те приволжские земли были плодородными, и люди даже после войны жили, по понятиям горожан, богато: в садах дозревали фрукты, в огородах — овощи.

В доме деда — большой избе — все вещи были простыми и добротными. В сенях стояла лавка с вёдрами колодезной воды, бочка, таз, черпак, садовый и огородный инструмент, горшки, корзины. Середину избы занимала побелённая печь с набором кухонной утвари; в маленькой комнате за ситцевой занавеской стояли две кровати, застеленные покрывалами из разноцветных лоскутов; на кроватях лежали подушки с кружевными накидками. В большой комнате размещался старый буфет с фарфоровой посудой, отполированные временем стол и стулья, на подоконнике красовался медный самовар.

За домом находился сарай, к которому примыкала пристройка-мастерская, где дед ремонтировал инструмент и занимался гончарным делом. Дед слыл хорошим мастером, за его глиняными изделиями приезжали даже из соседних деревень. До сих пор так и вижу, как дед тщательно перемешивает глину в корыте, как крутит ногой круг и под его мокрыми узловатыми пальцами кусок глины пластично выгибается и вытягивается в прямо-таки глянцевый кувшин. Дед чуть изменит положение ладони, и кувшин на глазах оседает, превращаясь в широкий сосуд. Не останавливая вращения, дед помочит руку в ведре с водой и одним пальцем еле заметным движением придаст сосуду законченную форму горшка. Меня поражало, что за работой дед не делал ничего лишнего: каждое его движение было неторопливо, экономно, точно рассчитано, выверено опытом.

Все изделия дед обжигал в печи и, уже прозрачные и звонкие, выставлял в сени. Тогда горшки деда на меня не производили особого впечатления — мне нравилась алюминиевая посуда, — но теперь-то в скупых и точных формах горшков я вижу настоящее совершенство, ведь как ни рассуждай, а красота вещей в их полезности. Дед не раз говорил мне, что в глине есть спокойствие, что глина самый податливый и надёжный материал, что его горшки «дышат»; то есть пропускают воздух, но держат воду. Теперь, где бы я ни увидел горшки, я всегда вспоминаю деда и чувствую потребность заняться гончарным делом, тем более что дед успел мне передать кое-какие секреты своего мастерства, хотя и говорил:

— Нет никаких секретов, есть любовь к ремеслу.

В то время дед рядом с дряхлой бабкой выглядел крепким стариком, немногословным, с глуховатым голосом и добрым взглядом.

— Так вот ты какой стал! — встретил он меня. — Ишь, вымахал. Совсем молодец. Пойдём-ка, кое-что тебе покажу.

Дед распахнул передо мной калитку в сад и подтолкнул вперёд. В саду росли яблони и сливы, а в глубине, за прямыми, как свечи, берёзами, виднелся затянутый ряской пруд.

Не успел я сделать и двух шагов, как к нам радостно бросилась маленькая, облезлая от линьки собачонка с чёрной кляксой на ухе. Дед познакомил нас, назвав собаку Куклой, и пояснил:

— Кукла — умница. Следит за порядком в саду. Всех кур знает, а чужих не подпускает. Я не могу распознать, какие свои, какие чужие, а она различает… И куры её любят. Когда она спит, прямо садятся на неё, а цыплята — те прямо в шерсть к ней забиваются.

Поняв, что о ней говорят, Кукла завиляла хвостом и стала прислушиваться, что творится в саду, как бы подтверждая слова деда о своей ответственности за всё происходящее там, среди деревьев.

Откуда-то из-под ног собаки вынырнул огромный серый кот. Он потянулся, выпустив когти из мягких лап, и стал тереться о дедов ботинок.

— Васька, — сообщил дед, наклонился, погладил кота, и тот зажмурился, выгнул спину, замурлыкал.

Мы вошли в сад, и я увидел петуха и десяток кур. Когда я приблизился, петуха охватило неясное волнение, он подскочил на месте, словно его подбросила пружина, громко закудахтал, принял вызывающую позу и бросил в мою сторону грозный, пронизывающий взгляд. Заслышав петушиный крик, куры сбежались к своему повелителю и с рабской покорностью стали заглядывать ему в глаза. Одна из кур замешкалась и подбежала к петуху несколько запоздало. Петух оттопырил крыло, недовольно потоптался и клюнул нерасторопу.

Тогда я подумал, что петух попросту безжалостный тиран, но на следующий день заметил, как одна из его легковесных дам подлезла под изгородь и стала красоваться перед соседским петухом, а когда вернулась, петух деда проявил удивительное милосердие: не стал её клевать, а только поучительно побурчал, как бы давая возможность исправиться.

А ещё через несколько дней я сделал открытие, что куры вовсе и не трепещут перед петухом, а спешат на его голос, думая, что он зовёт их на праздник, который у них сводился к найденным зёрнам.

Дед подвёл меня к отгороженному сеткой выгону, где кролики грызли капустные кочерыжки, рассказал, как в прошлом году крольчата подкопали выгон и разбежались по саду и как он ловил их сачком среди высокой травы. Выгон был достаточно просторным, в одном углу виднелся навес с кормом, в другом — клетки с настеленной соломой. Наевшись кочерыжек, некоторые кролики завалились на спину и стали передними лапами разглаживать уши, а задними болтать в воздухе — явно показывали, что вполне довольны своей жизнью.

Мы стояли около выгона, смотрели на кроликов, как вдруг сзади я услышал топот и сопение. Обернулся — передо мной стоит бычок, а из-за его спины выглядывает лосёнок.

— Неразлучные друзья, — сказал дед и почесал бычка за ухом, а лосёнка потрепал по загривку. — Петьку, лосёнка, я подобрал весной. Вытащил из болота. Уже захлёбывался. Ещё сосунком был. Слабый, еле стоял на ногах, но пошёл за мной. Видно, мать потерял. Так и пришли в деревню: я впереди, он за мной. Выходил его, отвёл в лес, а он вернулся. Вот уж третий месяц живёт. С Борькой подружился.

Вначале я подумал, что у телят крепкая дружба: пока дед их ласкал, они стояли, прижавшись бок о бок, но стоило деду достать из кармана ломоть хлеба, как начали отталкивать друг друга, причём напористый Борька явно теснил своего длинноногого собрата. Здесь надо отдать должное деду — он разделил лакомство поровну и Петьке первому протянул кусок, придав этому жесту определённое воспитательное значение, как бы поощряя скромность и пресекая настырность.

Но через несколько дней я оценил глубину дружбы этих телят. Я вывел их попастись на окраину деревни, и внезапно Петьку начал облаивать какой-то пёс; Борька тут же подбежал и выставил навстречу собаке лоб с вздувшимися бугорками.

В нескольких шагах от выгона за деревьями возвышался сарай; когда мы к нему подошли, с крыши прямо деду на плечо прыгнула ворона. Истошно прокаркав, она стала клювом тихонько пощипывать дедово ухо, прямо говорила: «Обо мне не забудь!» Дед достал из кармана тыквенные семечки и рассыпал их перед сараем. Ворона спрыгнула на землю и, прижав одно семечко лапой, начала его размашисто долбить.

— Кворушка, — улыбнулся дед. — Очень смышлёная птица: сухарик в воде размочит, ежели сыта, отнесёт в укромное местечко, прикроет пучками травы, про запас… Купаться любит в пруду. На гусят покрикивает, ежели те расшалятся, помогает Кукле следить за порядком… А под сараем у погреба живёт ёж, — продолжал дед, когда мы отошли. — Он здесь вместо кошки. Прижился, потому что в сарае мышей полно. Наш Васька-то старый, мышей уже не ловит. Ёж и пчёл пугает. Подбежит к соседскому улью и начнёт топать задними лапами да ещё сопит и фыркает, а то и дует в леток. Осерчают пчёлы, набросятся на него, а он хитрый. Свернётся и ждёт, пока их побольше усядется на иголки. Потом и стряхнёт всех в пыль и начнёт на них кататься проказник. Раз я застал его за этим занятием, отругал как следует.

Посреди сада мы повстречали поросёнка Мишку, лежавшего в свежевырытой прохладной яме и блаженно дремавшего. Он проявил потрясающую невежливость: когда мы подошли, даже не привстал, только хрюкнул и перевалился на бок, чтобы его почесали.

Позднее я заметил, что Мишка вообще закоренелый лентяй с простодушно весёлым характером. Большую часть суток он спал, просыпался, только когда бабка выносила ему таз с отрубями; налопавшись, переворачивал таз и пытался на него прилечь, как бы оповещая всех, что с едой покончено, настроение у него отличное и он не прочь повалять дурака. Желающих поиграть с Мишкой не находилось, тогда он сам начинал ко всем приставать: то подбегал к телятам и мощным рывком своего пятака обсыпал их землёй, то, дружелюбно похрюкивая, лез с нежностями к курам. Эти неуклюжие заигрывания заканчивались тем, что к нему подкрадывалась Кукла и, оскалившись, показывала, что может куснуть всякого, кто выходит за рамки приличия и делает всё, что ему заблагорассудится.

Около пруда отдыхал гусак со своим семейством; весь его вид выражал гордое высокомерие. Как и петух, заметив наше приближение, гусак принял устрашающий вид, зашипел и нахально пошёл на меня. Это не ускользнуло от внимания Куклы, которая сопровождала нас; она на минуту онемела от возмущения, потом рявкнула на негостеприимного гусака, и тот сразу стушевался.

Кукла вообще оказалась сообразительной собакой с высокоразвитым чувством долга. После того как мы с дедом обошли все его владения и дед рассказал мне о каждом дереве и каждом кусте и познакомил со всеми обитателями сада, Кукла легла у сарая в тень и сделала вид, что спит, но искоса, одним глазом, присматривала за всей живностью. Стоило бычку с лосёнком затеять беготню, как Кукла вскочила, рыкнула и от негодования начала копать землю лапой. Только петух нахохлился на гусака, как Кукла подбежала и отогнала драчуна.

С Куклой мы сразу стали друзьями. Она не блистала родословной, но в дальнейшем ежедневно доказывала мне образцовое мужество и преданность.

В тот вечер, переполненный впечатлениями, я долго не мог уснуть, но дед разбудил меня чуть свет, и сразу же после завтрака мы начали разносить животным корм и воду, потом чистили крольчатник, убирали помёт в саду, подправляли изгородь. После обеда пилили дрова, раскалывали чурбаки и складывали поленья в сарай; перед заходом солнца поливали фруктовые деревья. Устал я жутко — во время ужина чуть не уснул за столом, а дед только отдувался и растирал натруженные руки. Он никогда не сидел без дела: то за одно принимался, то за другое и ни разу не остановился, не передохнул.

Первое время в деревне я с трудом ходил босиком, постоянно сбивал пальцы и прыгал, как цапля, поджимая то одну, то другую ногу. Местные ребята надо мной смеялись до колик в животе, но уже через неделю мои подошвы так загрубели, что я мог спокойно ходить даже по шлаку.

Ходить босиком невероятно интересно: ощущаешь каждую выемку на земле. По утрам мы с дедом косили траву на опушке соснового бора, мокрая от росы трава приятно холодила ноги. Днём, когда я «работал» пастухом (дед сразу доверил мне гусей, а позднее и Борьку с Петькой), было приятно шлёпать по горячему пышному слою дорожной пыли. Дед говорил, что ходить босиком полезно — земля забирает накопленное в теле электричество.

Втянувшись в размеренную деревенскую жизнь, я заметно окреп, стал меньше суетиться, но главное — в меня вселилась нешуточная любовь к животным. Я даже решил на время забрать лосёнка в город, замерил его бечёвкой, вложил мерку в конверт и написал родителям письмо: «Замерьте балкон, уместится ли Петька?». Видимо, отец без меня тоже успокоился, потому что прислал недвусмысленный ответ: «Твой Петька войдёт. Хвост не умещается».

В воскресенье дед впряг Борьку в тележку и мы отправились через лес к пристани, где по выходным устраивался базар. На базаре дед закупал овощные отходы для животных. Мешок с отходами вёз Борька.

В тот выходной день дед ещё купил корзину маленьких астраханских дынь, но, прежде чем их купить, попросил продавца разрезать одну дыню и дал нам с Борькой попробовать по дольке. Я запустил зубы в белую вяжущую мякоть, втянул в себя сладкий прохладный сок и зажмурился от удовольствия. Борька счавкал свою порцию без всяких эмоций, но закивал башкой, требуя всю дыню.

— Кивает, значит, надо брать, — подмигнул дед продавцу и расплатился.

Позднее я заметил, что дед и в других делах использовал Борьку как индикатор. Например, когда мы убирали высохшую траву или выкапывали овощи. Тогда я не мог оценить чувство юмора деда — ведь он специально для меня очеловечивал животных; впрочем, кто знает, быть может, он искренне верил в их ум и таланты.

На обратном пути от пристани на лесной дороге мы натолкнулись на молодую иву — она лежала на дороге, её ствол был перекручен, нижние листья скрючились, омертвели, но верхние продолжали зеленеть.

— Ишь, какой-то дуралей раскручивал, — строго проговорил дед, подправил деревце, прижал распоркой. — А оно не сдаётся, тоже жить хочет.

Около деревни мы подобрали трясогузку с переломанной лапой. Дома дед перевязал птицу, и она стала жить на террасе… в бабкином букете цветов. Трясогузка мелодично пищала и смешно ловила мух: увидит, муха кружит над букетом, спрячется за головки цветов, но, только муха присядет — раз! — и схватит. Несколько дней птаха жила в букете, потом улетела.

К концу моего пребывания у деда я сильно привязался ко всем его животным, и со всеми у меня установились самые тёплые отношения, только к сердцу петуха я так и не смог подобрать ключ. С первого дня петух оставался для меня загадочным созданием. По несколько раз в день он вставал на носки и, задрав глотку, изо всей мочи голосил, при этом так неистово хлопал крыльями, что казалось, ещё немного — взлетит и исчезнет в небе. Но, пропев песню, петух снова начинал топтаться на месте и что-то стыдливо бормотать.

Вначале я был уверен, что петух просто-напросто издевается надо мной, что он отличный летун, но, принимая меня за чужого, не хочет прилюдно показывать своё мастерство — я был для него не тот зритель — всего-навсего безмозглый горожанин. Но вскоре я заметил, что петух и без меня проделывает те же показные трюки. Тогда я всерьёз задумался — умеет он летать или нет? Этот вопрос мучил меня несколько дней.

Наконец втайне от деда я поймал петуха, залез с ним на сарай и подкинул птицу в воздух. Петух неумело захлопал крыльями и шлёпнулся в центре сада. Когда я подбежал, около него уже толпились цесарки, они взволнованно кудахтали и укоризненно посматривали в мою сторону. Тут же подбежала Кукла, прорычала что-то, небольно покусала меня за штанину, как бы напоминая про определённую систему запретов в саду, и, чихнув, отошла. К счастью, петух быстро отдышался и, когда дед появился в саду, он уже как ни в чём не бывало вышагивал среди кур.

И ещё одно существо казалось мне таинственным. По утрам в сад прилетала необыкновенно красивая бабочка. Некоторое время, расцвечивая воздух, она летала меж деревьев, потом усаживалась на какой-нибудь цветок и замирала. Несколько раз я подкрадывался к ней и разглядывал тончайшие чешуйки рисунка на подрагивающих крылышках, покрытое волосками брюшко, длинные антенны-усики. Я всё удивлялся: «Какой же волшебник мог создать такое чудо?»

Бабочка не боялась меня, даже наоборот, подставляла себя для обозрения, точно была уверена, что занимает в этом мире особое, возвышенное и неприкосновенное место. Со временем она настолько привыкла ко мне, что подлетала и садилась мне на руку, как бы одаривая своим присутствием.

Целый день бабочка беззаботно порхала над цветами, прямо-таки излучая безоблачное счастье. В её времяпровождении была какая-то одухотворённость, отстранённость от повседневных мелочных забот, этакий гимн самому существованию на земле. Бабочка казалась мне безмятежной красоткой, уверенной, что она создана только для того, чтобы любить и быть любимой.

Но однажды я вернулся с рыбалки и повесил кукан с двумя пескарями в холодке за террасой. Потом заработался с дедом и забыл о рыбёшках; вспомнил о них только через несколько дней, заглянул за террасу, а на кукане сидит моя бабочка и лакомится протухшей рыбой. Красавица сразу померкла в моих глазах и стала уродиной. Оказалось, в природе всё уравновешено, одно всегда за счёт другого: напыщенный петух не умел летать, и ему явно не хватало ума, невзрачная Кукла, наоборот, отличалась редкой сообразительностью и безупречным поведением, красавица бабочка обнаружила ужасный вкус.

Зоосад деда был первым зверинцем, который я увидел. Он совершил переворот в моих взглядах на связь между всем живым на земле. С того момента я полюбил даже крыс, лягушек и змей, к которым раньше относился с неприязнью. Я притаскивал домой выпавших из гнезда птенцов, бездомных собак и кошек, собирал на дорогах жуков и червей и относил их в сторону, чтобы не раздавили.

Много позже, когда мы из нашего городка переехали в Казань, я побывал в настоящем зоопарке. Помню, был летний знойный день, и звери в клетках изнывали от жары, тяжело дышали и жались к теневым, прохладным углам. Особенно доставалось белому медведю: он стоял в тесной клетке и из стороны в сторону качал головой. Взгляд у него был мутным, отсутствующим. Какой-то мальчишка бросил в его клетку кусок мороженого. Медведь нагнулся, лизнул расплывающееся пятно, на минуту перестал раскачиваться, и в его глазах появились какие-то искорки, но они быстро потухли, и белая голова снова закачалась, точно большой маятник. И мне сразу вспомнился сад деда: берёзы, заросший пруд и гуляющие среди трав животные.

— Никогда таких не ел! — смаковал какую-нибудь морковь, причмокивал и облизывался.

Змей, которого мы запускали, ему вообще казался лучшим в мире.

— Чудо, а не змей! — вопил и весь дрожал от возбуждения.

Я не любил Женьку — он слишком всем восторгался. И главное — не тем, чем надо. А вот футбол почему-то не очень любил и почему-то не ездил с нами на рыбалку.

С Женькой я никогда не разговаривал на серьёзные темы — только о погоде.

— Ну как погодка? — спрошу и усмехаюсь.

— Красота! — заулыбается Женька. — Красота погодка! — и помашет ладонью на раскрасневшееся лицо (если жара невыносимая) или подышит на варежки (если мороз трескучий).

Как-то мы с Вовкой собрались на рыбалку. С вечера, как всегда, накопали червей, положили в садок хлеб, помидоры, огурцы, соль. Только упаковались, вдруг выяснилось — назавтра Вовкину мать вызывают на работу, и Вовке придётся сидеть с младшим братом.

Взял я удочки (мы собирались у Вовки), пошёл, расстроенный, домой. Бреду по улице и рассуждаю: «Идти на рыбалку одному или нет?». Вроде бы идти надо — целую банку червяков накопали. В то же время одному идти скучно. Иду так, рассуждаю, вдруг навстречу топает Женька.

— Ого! — выпалил он, уставившись на удочки. — На рыбалку собрался?

— Как погодка будет? — обрезал я его.

— Красота погодка будет! Погодка будет что надо! Вот увидишь!.. Эх, — вздохнул он и поплёлся рядом. — Мне бы с тобой.

— Куда тебе! Мамаша небось не пустит!

— Не пустит, точно, — откликнулся Женька. — А знаешь что? Я удеру! — он схватил меня за руку, и его глаза совсем полезли из орбит.

Я встрепенулся:

— Как так?

— А так! — воскликнул Женька и, наклонившись ко мне, проговорил заговорщическим тоном: — Ты свистни под нашим окном, когда пойдёшь. Я незаметно и вылезу. Вот только удочек у меня нет. Дашь одну?

Я подумал, что идти на рыбалку с таким мямлей, как Женька, хорошего мало. «Но всё ж вдвоём, — решил. — Говорить с ним ни о чем не буду, а станет мешать — уйду в другое место».

— Ладно, дам, — сказал я. — И смотри! Свистну рано, если сразу не вылезешь, больше свистеть не буду.

— Вылезу, — заверил Женька.

Будильник загремел, когда в открытое окно ещё тянуло сыростью и в палисаднике зеленел полумрак. Вскочив, я быстро оделся, взял снасти и вышел на улицу.

Солнце ещё не всходило, но в берёзах уже кричали птицы. Я направился к дому Женьки. Я был уверен, что он не пойдёт, и спешил в этом убедиться, чтобы потом обозвать его болтуном и трусом. Подойдя к его дому, засунул в рот пальцы и свистнул. Как и ожидал, из окна никто не выглянул.

«Дрыхнет трепач», — усмехнулся я и только хотел свистнуть ещё раз — потрясти воздух как следует, как вдруг из-за угла дома выглянула его голова. Приложив палец к губам, он процедил:

— Тс-с-с!.. — и, перешагивая через мокрые от росы цветы, заспешил ко мне. — Я давно тебя ищу, — поёживаясь, прошептал Женька. — Только мои уснули, я сразу драпака. В сарае отсиделся, замёрз…

«Надо же!» — удивился я про себя, сунул Женьке одну удочку, и мы повернули к реке.

— Видал, сколько росы? — подтолкнул меня Женька. — Значит, погодка будет отличная… Ух, и половим!.. Как ты думаешь, мы много поймаем?

Я только пожал плечами.

Когда мы спустились к реке, уже взошло солнце и туман над водой стал рассеиваться. Я начал готовить снасть.

— Ух ты! Кто-то рисует водяные знаки! — вдруг громко поразился Женька и показал на зигзаги, которые чертили на поверхности воды плавники мальков.

— Тише, ты! Рыбу распугаешь! — прохрипел я и зло посмотрел на горе-рыболова.

Женька закрыл рот и стал спешно разматывать удочку. Только я забросил снасть, как Женька увидел водомерок, и у него опять вырвалось:

— Ух ты, как конькобежцы!

Я показал ему кулак и, сдерживая голос, бросил:

— Ещё слово — и получишь!

Женька смутился и тоже забросил удочку. Минут десять он стоял молча, только таращил глаза по сторонам и строил мне гримасы, как бы говорил: «Видел это?» или «Заметил то?».

«Никак не поймёт, дуралей, что это я видел тысячу раз», — усмехнулся я про себя, и в этот момент мой поплавок задёргался. Сделав подсечку, я потянул удилище, и на песок плюхнулся полосатый окунь. Женька сразу бросил свою удочку, подбежал ко мне и тихо затараторил:

— Ай-я-яй! Ой-ё-ёй!

Пока он рассматривал окуня, его поплавок резко поплыл в сторону.

— Смотри! — я толкнул его в плечо.

Женька метнулся к удилищу, схватил его обеими руками и попятился от воды. Он семенил до тех пор, пока на мелководье не плеснуло и в песке не затрепетал небольшой голавль. Бросив удилище, он подбежал к рыбе, схватил её и, прижав к животу, затанцевал от радости. Он успокоился, только когда я стукнул его между лопатками; тогда снова взял удочку и притих.

Солнце поднялось выше, и по воде прямо на нас побежала слепящая полоса; у наших ног она обрывалась в прыгающие блики. Женька опять засиял, растянул рот в улыбке.

— Чудо! Настоящее чудо! — забормотал он.

«Вот олух, — злился я. — Солнце, что ли, никогда не видел? Где там чудо?.. Всё такое обычное».

Через час я поймал ещё трёх окуней и одну плотвичку. Женька выудил крупного ерша. Каждую мою рыбу он встречал восторгом, рассматривал и так и сяк, щёлкал языком, а отцепив своего ерша, сказал:

— Спасибо, что взял меня на рыбалку… И вообще здорово, что я убежал!

Стало припекать. Потянул ветерок. На другой стороне реки закружил коршун.

— Высматривает мышь на земле? — тихо спросил Женька, но я ничего не ответил.

После рыбалки, не переставая улыбаться, Женька сказал:

— Давай пойдём через лес? Мои всё равно уже встали, всё равно мне влетит. Пойдём, а?

Дорога через лес была длиннее, но зато по пути можно было набрести на куст малины или россыпь ежевики.

— Ладно, пойдём, — нехотя согласился я. — Только не скачи, как козёл. Иди спокойно!

В лесу было ещё холодно и от деревьев падали длинные тени. Вначале мы прошли редкий осинник, в котором бродили овцы и щипали тонкую траву. Потом вступили в сосновый бор с высокими замшелыми стволами.

— Какой-то сказочный, совсем сказочный лес, — тихо вторил Женька. — Наверное, в нём полно разных леших?

Я презрительно фыркнул, и Женька стушевался, покраснел…

Через два дня мы рыбачили с Вовкой. Как всегда, Вовка удил сосредоточенно, молча; сидел, впившись взглядом в поплавок, и только подсекал. Он вытаскивал одну рыбину за другой, деловито снимал с крючка и, опустив в садок, наживлял нового червя. Вовка поймал штук двадцать рыбин, а у меня что-то ловля не клеилась. Вначале я засмотрелся на восходящее солнце и на его отражение в воде — оно выглядело, как расплавленное золото. Потом заметил множество маленьких солнц в каплях росы, в мокрой листве, в ракушках, в паутине. Потом стал разглядывать распускающиеся цветы, из которых вылетали жуки; потом — ласточек, проносившихся над водой, и высокие кучевые облака, похожие на белый каракуль.

Заслышав эти звуки, я вскакивал с кровати, вылезал через окно в палисадник и, раздвигая высокую траву, подползал к невидимому музыканту. Увлечённый игрой, он забывал про осторожность и подпускал меня совсем близко — играл где-то в травах прямо перед моим лицом, но где, я так и не мог разглядеть. «Фантастика! — думал я. — Музыкант-невидимка!»

Отец был в командировке, и я спросил о сверчке у матери.

— Не знаю, не видела, — сказала она. — Говорят, он поселяется только у семейных людей, у одиноких почему-то не живёт.

Такая разборчивость сверчка сделала его ещё более загадочным. Эта загадка не давала мне покоя.

Светлячка я представлял сторожем, который по ночам зажигает крохотный фонарик и освещает травы и цветы — охраняет разных букашек или летает и рисует в небе светящиеся зигзаги. Каждый вечер я подбегал к окну и вглядывался в зеленоватую темноту — всё хотел увидеть светлое пятнышко, но мне это никак не удавалось.

— Ну а светлячок, — спросил я у матери, — он какой?

— Не видела, — сказала она. — Знаю только, что он живёт у дороги.

Это была вторая загадка, не менее сложная, чем первая. «Что за палисадник? — думал я. — Сплошные загадки! И травы, как джунгли!» Я был в полном смятении.

Однажды поздно вечером, возвращаясь с рыбалки, я заблудился в перелеске. Долго ходил взад-вперёд, никак не мог отыскать тропу к посёлку, как вдруг заметил в траве синеватый огонёк, мерцавший, точно маленькая звёздочка. Подошёл ближе, нагнулся и увидел жучка со светящимся брюшком. Взял его в руки и тут же чуть дальше заметил другого. Направился к этому второму жучку и внезапно заметил, что иду по тропе. Передо мной зажигался один светлячок за другим — целая россыпь огоньков освещала мне путь. Так и подошёл к дому по светящейся цепочке.

А через несколько дней из командировки вернулся отец, и стрекотавший под окном сверчок сразу перебрался к нам в дом — он оказался кузнечиком с длинными усами. Теперь целыми днями «музыкант» стрекотал и «дринькал» в комнате за шкафом.

— Почему сверчок живёт только у семейных людей? — спросил я у отца.

— Не в каждой семье, — засмеялся отец. — Только в семьях, где уют и покой и во всём согласие. Ведь он музыкант, а для музыканта главное что? Хорошее настроение!

— Дрозда зовут Пересмешником, — начала тётя Зина. — Он подражает всем звукам: пению петуха, кудахтанью кур, кваканью лягушек и скрипу телеги, и визгу пилы — да он многое может, когда в настроении. Как-нибудь приходи, послушаешь…

— Зачем как-нибудь? — удивился я. — Сейчас пойду.

— Ну пойдём, — улыбнулась тётя Зина. — Но сегодня он что-то не в настроении. Не знаю, станет ли кого-нибудь изображать.

Дрозд в самом деле был не в настроении. А увидев меня, и вовсе нахохлился и что-то неприветливо пробурчал. Тётя Зина ласково заговорила с ним, погладила, и он оживился: промяукал, как кошка, и пролаял точь-в-точь, как собака.

— Здорово! — сказал я. — А говорить он умеет?

— Нет, — покачала головой тётя Зина. — Он всё же не попугай. Но с него и этих талантов хватит. У него необыкновенный слух — не то что у некоторых людей, которые ни одной песни не могут спеть правильно, — тётя Зина запела: — Где много пташек… — видимо, давая мне понять, что у неё-то со слухом всё в порядке.

Одно время поляковская сова повадилась разорять птичьи гнёзда в садах. По ночам вылетала из сарая и разбойничала. Но однажды случайно — возможно спросонья, вылетела днём, и птицы отомстили ей. Пока сова медленно пролетала над посёлком, трясогузки, скворцы, ласточки — все пернатые с отчаянным писком носились над ней, подлетали и клевали слепую, беспомощную толстуху.

Весь посёлок пришёл в движение, над садами происходил настоящий воздушный бой. Даже воробьи кружили над совой, правда, близко не подлетали — только громко чирикали, как бы насмехались над грозной разбойницей. Еле спряталась сова под террасой поляковского дома.

— Сова любит ночью купаться и ловить рыбу, — рассказывала тётя Зина. — Сядет в речке на мелководье, раскинет крылья против течения — получится запруда, в ней и ловит мальков. Подолгу сидит, иногда до рассвета…

Вот так сова и погибла. Поздней осенью примёрзла на мелководье. Тётя Зина прибежала на речку, а сова уже вся заснежена. Но об этом я узнал уже на следующий год. А в то лето случилась другая захватывающая история.

Когда мы только приехали в посёлок, во всех скворечнях обитали скворцы, но наша по какой-то странной причине пустовала. И домик был не хуже других, и прибит в хорошем месте — на берёзе, среди зелёных метёлок, но вот никто в нём не поселился.

Я никак не мог понять, в чём дело, но вскоре стал свидетелем невероятного события. К скворечне залез кот Васька и только хотел запустить в неё лапу, как вдруг отпрыгнул точно ошпаренный; соскочил с дерева — и наутёк. «Вот это да, фокус!» — подумал я и полез на берёзу. Добрался до скворечни, заглянул в отверстие, а оттуда… змея! Извивается, шипит. Я чуть не свалился от страха, но, отпрянув, всё же удержался на ветвях и стал разглядывать змею. А она странная какая-то: серо-бурая, с белыми крапинками и глазищи уж слишком огромные.

Стал я слезать с дерева, а из скворечни — раз! — и вылетела птица. Пискнула «Ти-ти-ти!» и исчезла в кустарнике.

У меня совсем глаза полезли на лоб от удивления.

Примчал к тёте Зине.

— Тёть Зин! — крикнул. — Удивительная история! Настоящее чудо! Представляете, в нашей скворечне змея и птица живут вместе!

— Не может быть! — твёрдо сказала тётя Зина.

— Не верите? Пойдёмте, покажу, — я потянул тётю Зину за рукав.

— Так-так, — задумалась она. — Послушай, а змея какая? Не бурая с белыми крапинками?

— Точно! — выпалил я.

— Ах, вон оно что! — засмеялась тётя Зина. — Ну конечно, это вертишейка. Твоя змея и птица — одно и то же. Вертишейка — птица, которая подражает змее. Она угрожающе вертит головой, изгибает шею, шипит. Любой зверь остановится ошарашенный, сбитый с толку, а плутовка в это время и улетит… Иногда начинает корчить из себя змею, когда вообще видит что-нибудь необычное, но это уже просто так, пугает на всякий случай.

В жаркие дни Иван часто отлучался к пивному ларьку и доверял упряжку своему малолетнему напарнику. Лёшка подъезжал к будке-кассе, а там уже в нетерпении бурлила детвора. Ребята усаживались в тележку, и Лёшка гнал лошадь рысцой по аллеям. Обогнув болото, упряжка легко вбегала на покатое взгорье, и лошадь на мгновение останавливалась, как бы оглядывая открывающееся пространство, потом, запрокинув голову, неслась вниз; ребята визжали, захлёбываясь встречным ветром, а Лёшка, степенный, важный, покрикивал на лошадь и хлопал вожжами. На пятаке у будки-кассы притормаживал, кричал:

— Вытряхайтесь!

Ребята прыгали с тележки и, покачиваясь, ошалелые от гонки, снова бежали в очередь.

Парк имел двух жеребцов: списанного с бегов Голоса и степного табунного Сиваша. Голос был тихий, доверчивый, всё время лез к Лёшке целоваться, обжигая лицо горячим дыханием. Когда-то Голос бегал по ипподрому и считался одним из фаворитов, но потом его подвело зрение. Год от года он видел всё хуже; в конце концов его и приобрели для работы в парке. После ипподрома, широких дорожек, шумных трибун и былой славы бег на тихих аллеях казался Голосу скучным и постыдным занятием — неким тихим прозябанием, поэтому к катанию по кругу он относился безответственно и постоянно отлынивал от работы. Бывало, Иван его зовёт, а он, хитрец, прикидывается, что не слышит, хотя имел отличный слух, а если и подходил, то симулировал болезнь, разыгрывал хромоту.

Любимец детворы Сиваш привык к вольной жизни и, несмотря на четырёхлетний возраст, так и остался диковатым, строптивым; постоянно задирался к Голосу, доказывал своё главенство, при случае мог прижать, куснуть; завидев собаку или кошку, так и норовил ударить копытом. Из табуна Сиваша взяли в школу верховой езды, но там от перенапряжения он потянул ноги, и его списали за негодность. Некоторое время он возил мелкие грузы на деревообрабатывающем заводе, потом его купил директор парка.

Сивашу было тяжело бегать, на ночь он ложился на больные ноги; Лёшка делал ему массаж, растирал мазями, ставил спиртовые компрессы, но как бы Сиваш себя ни чувствовал, работу выполнял добросовестно, и никто, кроме Ивана и Лёшки, не видел его в унынии. Этот несломленный дух, внутреннюю силу Сиваша чувствовал и Голос — куда бы Сиваш ни шёл, безропотно следовал за ним.

Иван всячески поощрял Лёшкину любовь к лошадям.

— Ты смекалистый, — говорил. — Но учти, в спешке многое теряется. А в нашем деле мелочей нет. Важно всё: и как упряжку содержишь — смазал ли кожу, чтоб была податливой, не задубела, не потрескалась… И конечно, лошадь всегда должна быть чистой, выхоленной.

Лёшка воспринимал эти слова как приказ и всё делал без колебаний, без оглядки. А старый возчик всё наставлял:

— Учиться тебе надо, а то будешь всю жизнь на побегушках. Техникум — хорошая задумка, но ты смотри дальше, не мешало б и в институт поступить. Цель ставь большую и иди к ней упорно. Я в тебя верю.

— Ерунда все эти институты, — брезгливо поджимал губы Эдик, заведующий аттракционами, большой любитель заграничных сигарет и вообще всего заграничного. — Век живи, век учись и дураком умрёшь. Я без всякого высшего образования живу неплохо. Главное — вести здоровый образ жизни. Занимайся, Лёха, спортом. Найди свой вид спорта. Спорт готовит к жизни, учит преодолевать трудности, дисциплинирует и вообще закаляет дух. Ну и само собой, расширяет круг интересов, общаешься с новыми людьми. А всю жизнь быть лошадником — нет, извините. Верховая езда — это ещё туда-сюда. Это престижно, отвечает духу времени. А всю жизнь проторчать в конюшне — нет уж, извините.

Эдику было двадцать пять лет; хвастливый, нахальный, он ходил насвистывая, на его лице так и читался вызов всему и всем; от него резко пахло одеколоном — так резко, что при его появлении лошади чихали и фыркали. Целый день Эдик шастал от аттракциона к аттракциону — «давал ценные указания»; заметит девушек, подходит, рисуется:

— И как вам, ласточки, у нас нравится? Советую посетить павильон смеха. Могу проводить.

Жизнь Эдика текла как вечный праздник. К подчинённым он относился бесцеремонно и жёстко. Как все тупоумные люди, наделённые властью, требовал безоговорочного исполнения своих указаний, всякое неповиновение вызывало у него озлобление.

Однажды без ведома старого возчика и юного конюха Эдик взял лошадей покататься с девицами. Вечером, когда сторож закрыл парк, Эдик пришёл с двумя подружками, взял у сторожа ключи, оседлал лошадей и чуть ли не до утра гонял усталых после дневной работы животных. Он загнал лошадей: на их мокрые от пота тела насели мухи, у Голоса изо рта шла пена, Сиваш еле стоял на дрожащих ногах.

Придя в конюшню, Лёшка сразу увидел, что головы у лошадей опущены, шерсть взъерошена, ноги сбиты.

Лёшка разыскал сторожа и, когда тот изложил суть дела, бросился к Эдику. Заведующий аттракционами встретил его подозрительным взглядом и, не успел Лёшка открыть рот, отчеканил:

— Ты почему не на рабочем месте?

— Вы почему катались на лошадях? Кто вам разрешил? Какое вы имели право? — вскричал Лёшка.

Эдик от неожиданности часто заморгал; он не привык, чтобы на него повышали голос, но подумал, что Лёшка может пожаловаться директору, и неуклюже попытался вывернуться:

— Понимаешь, так получилось… Но ты об этом, смотри, никому…

Задыхаясь от негодования, Лёшка направился к директору.

— Постой! — Эдик схватил его за руку. — Если пожалуешься, тебе здесь не работать, так и знай.

Лёшка никого не боялся, кроме отъявленных бандитов. Эдик не был бандитом, тем более отъявленным; он был всего-навсего показушником, мелким показушником и болтуном. Поэтому Лёшка всё рассказал директору, и Эдику влепили строгий выговор. Но потом в конюшне пропало седло, оказалось продырявленным корыто. Лёшка догадывался, кто это делает. «Но одно дело догадываться, другое — застать на месте преступления», — именно так заявил директор и добавил, что он, Лёшка, попросту стал плохо относиться к своим обязанностям.

От такой несправедливости Лёшка чуть не разревелся. Известно — сильные люди, если и плачут, то лишь от незаслуженных обид, а Лёшка был сильным, вне всякого сомнения.

— Возьми себя в руки, — спокойно сказал Иван Лёшке. — Всё наладится. Знаешь, что я тебе скажу — бывает не одна неудача, а сразу несколько свалится, но я заметил — за каждой десятой неудачей обязательно идёт удача. Как пить дать… И куда директор без тебя денется?! Он прекрасно знает — ты работящий, добросовестный парень. А негодяя, который здесь портачит, мы отыщем и взгреем как следует.

Всё плохое имеет конец. Конечно, Эдик попался — его застал на месте преступления Иван, и заведующего аттракционами с треском выгнали из парка.

День шёл за днём. Лёшка поступил в техникум, у него появились друзья, такие же любители животных, как он. Но были в техникуме и случайные учащиеся, которых пристроили по знакомству; они не любили животных — им нужен был только диплом.

Давно подмечено — такие случайные люди есть всюду; они сразу видны по отношению к своему делу. Случайных учащихся поддерживал завуч Канатов, человек с неуёмным темпераментом, которого в одной газете назвали «устремлённым в завтрашний день». Худой, какой-то скрюченный, завуч, точно плот, сорванный бурей с якоря, носился по училищу и гремел:

— Народному хозяйству нужны только животные, дающие мясо и молоко. Остальных домашних животных, разных собак и кошек я бы — в ров. Баловство это. Развели, понимаешь!.. А бродячие, ничейные животные подлежат уничтожению.

Завуч был теоретиком без практики, и потому большинство учащихся считали его главной фигурой случайных людей. А среди неслучайных главным и любимым был преподаватель Матвеев — плотный мужчина с вечной улыбкой на широком, сизовато-лиловом от бритья лице. За глаза его звали ласково — Пончик. Пончик был практик; он лечил абсолютно всех животных: от цирковых слонов до комнатных попугаев и рыбок. Причём лечил бесплатно, что встречается крайне редко среди таких специалистов.

— Издревле животные соседствуют с человеком, — с улыбкой говорил Пончик. — Обитающие в городах собаки, кошки, птицы являются кем? В некотором смысле представителями природы!

Дальше улыбка с лица Пончика исчезла.

— Позор, что мы входим в шестёрку стран, где нет закона об охране бездомных животных! Должен сказать, Россию всегда отличало милосердие и сострадание. Где они теперь?! И если мы не хотим прослыть безнравственными дикарями, нам нужен такой закон.

Улыбка снова озаряла Пончика.

— Я надеюсь, вы его добьётесь. Если не вы, то кто же?

На практических занятиях, когда проводились опыты на лягушках и кроликах, Пончик усмехался:

— Во многих странах подобные опыты проводят на муляжах, а мы в бедственном положении… Должен сказать, вам предстоит нелёгкая работа. К ветеринарии у нас отношение какое? В некотором смысле никакое! Лекарств и перевязочных средств выделяют мало. Никому нет дела до наших нужд. Так что надейтесь, молодые люди, только на себя. Но должен сказать, если вы чего-то очень хотите — добивайтесь! Здесь, в смысле на этом пути, напрасных трат не бывает. Всё идёт на пользу дела…

На втором курсе техникума Лёшку — уже Алексея — направили на практику в совхоз Калужской области, в знаменитые Брянские леса.

Директор совхоза встретил Алексея приветливо и некоторое время о работе не говорил, давая гостю освоиться, отдохнуть после дороги. Привёл к себе домой и вначале предложил принять баню, которую тут же и приготовил: разжёг печь, достал с чердака берёзовые веники.

Надышался Алексей горячего пара, настегал себя веником; вылез из бани румяный, разомлевший, пропахший листвой, и почувствовал себя посвежевшим и помолодевшим, хотя и так был молод — дальше некуда.

За обедом директор рассказал Алексею о своём хозяйстве и посоветовал обосноваться в деревне Полушки, где жил старый ветеринар-самоучка Кузьма Кузьмич, гомеопат-травознай, «великий зельник», как назвал его директор.

Деревня располагалась на берегу Жиздры, полноводной реки. Алексею предоставили избу, хозяева которой перебрались в город. Изба была в хорошем состоянии, светлая и чистая, с простой мебелью.

Не успел Алексей разложить вещи, как явился Кузьмич, старик с живым взглядом и располагающей улыбкой. Он чем-то напоминал Пончика. Это и понятно — у хороших людей много общего — ну хотя бы то, что они доброжелательны к другим, никому не завидуют и радуются чужим успехам не меньше, чем своим собственным.

Кузьмич сразу же объявил, что рад приезду молодого специалиста и что теперь ему, необразованному старому хрычу, самое время отправляться на пенсию.

— Посмотрим, посмотрим, чему вас там учили, — добродушно бормотал он, но, заметив, что Алексей покраснел, мягко добавил: — Не пугайся. Введу тебя в курс дела, открою тайны трав…

Кузьмич показал Алексею коровник и ферму, где содержались поросята, амбар для комбикормов, силосные ямы; по дороге перекидывался шуточками с доярками и работницами ферм.

— Вот жениха вам доставил, — и, наклонясь к Алексею, шептал: — Наши девчата самые красивые в области, а может, и во всей России.

Таинственное превращение в бане, таинственные травы Кузьмича, и особенно таинственные девушки, — всё это вселило в Алексея некоторое волнение. «К счастью, — подумал он, — Кузьмич совсем не таинственный, простой, знающий своё дело».

— С пастухами у меня уговор, — говорил Кузьмич. — Вечером они пригоняют стадо и сообщают мне, какая корова кашляет, какая подвернула ногу.

Теперь по утрам Алексей отправлялся в ветпункт, где его уже поджидал Кузьмич; они шли в коровник, осматривали и лечили больных животных. Алексей назначал лечение по науке, Кузьмич одобрительно кивал, но к химии добавлял дедовских средств — настойки трав, подробно объясняя молодому напарнику их сбор.

— С любым животным надобно разговаривать, — сообщал Кузьмич. — Они ласку понимают. Самое приятное для них — поглаживание…

Первой, кого Алексей вылечил самостоятельно, была корова Машка. Простуженная Машка несколько дней понуро лежала в коровнике и не принимала никакой пищи, но после того, как Алексей её вылечил, пришла в невероятное возбуждение: бегала по загону с пучком сена в губах и игриво брыкалась задними ногами, словно молодая тёлка, а её телёнок изумлённо смотрел на мать, не в силах понять, что с ней происходит.

После Машки Алексей вылечил Мишку, огромного хряка, который вдруг стал забиваться в тёмный угол и виновато сопеть, точно стеснялся показаться не в форме перед хавроньями, — оказалось, у него от ссадин воспалились копыта.

Неделю Алексей лечил хряка, и всё это время тот радостно похрюкивал, только что не говорил: «Ты уж, дружище, побыстрей вылечи мои сбитые ноги, мне никак нельзя залёживаться, без меня эти безмозглые толстухи натворят чудес, да ещё, чего доброго, свинарки спишут меня и погонят на убой; глупо ведь умирать из-за такой чепухи». Поправившись, хряк стал ходить за Алексеем, точно приблудный пёс. Только ветеринар войдёт в свинарник, хряк, расталкивая сородичей, спешил к нему и начинал чесаться о сапоги.

Из всех животных Алексей особенно заботился о телятах. И они чувствовали эту заботу и доверялись молодому врачу. Длинноногие, с большими тёмными глазами и влажными сливовыми носами, завидев Алексея, они обступали его и клянчили лакомство — морковь. Алексей знал всех телят «в лицо» и одинаково любил застенчивых тихонь и скромников, и шалунов, которые лезли бодаться.

Жители Полушек сразу признали Алексея за своего. Все сошлись на том, что он знающий, серьёзный и скромный и, несмотря на диплом, не считает зазорным учиться уму-разуму у необразованного Кузьмича и не гнушается советоваться с пастухами и доярками.

Особенно деревенским нравилось, что он, горожанин, не кичился городским происхождением, вроде бы даже стеснялся этого, как бы испытывая неловкость за ту часть населения, которая оторвалась от земли. Мужчины старались незаметно, по пути, подбросить Алексею дровишек, отправляясь в район, заходили узнать, не надо ли чего? Женщины, то одна, то другая, приносили отведать домашних харчей, предлагали прибрать в доме, постирать, подшить. Но особое замешательство Алексей вызвал у девушек. В день приезда он заметил, что все деревенские девушки одеты плохо и небрежно, кое-как. Кузьмич объяснил:

— Не для кого им наряжаться. Парней-то почти нет. Парни после армии идут в город. И деньги хорошие можно заработать и вообще веселее. Вот и танцуют девчата в клубе друг с дружкой…

Но на следующий день, где бы Алексей ни появился, его встречали уже принаряженные девушки. Кузьмич был прав — молодые жительницы Полушек оказались красавицами. Узнав, что Алексей холостяк, девушки сразу пригласили его в клуб на танцы. От танцев Алексей вежливо отказался, признался, что танцевать не умеет, но кинофильмы обещал смотреть все подряд и впоследствии сдержал своё слово.

Однажды Алексея с Кузьмичом вызвали в дальнюю деревню. За ними приехал «газик», но на раскисшей после дождя дороге машина то и дело застревала.

— Машина не везде удобна, — вздохнул Кузьмич. — Здесь на лошади сподручней. Только сейчас в совхозе почти нет лошадей. Всех техника вытеснила. Даже конный инвентарь выпускать перестали. А лошадь — незаменимая помощница. Доставлять молоко с фермы, съездить на почту, вспахать людям огороды, подсобить в чём другом… На машине едешь, надо за дорогой следить, а на лошади — смотришь по сторонам, любуешься природой… Лет семь назад наш совхоз выкинул старую клячу — её венозные ноги разъезжались, кожа кровоточила, живот был больной, квадратный. Я подобрал её, начал выхаживать. Ночевал с ней в сарае, глаз не смыкал. Прикладывал к её ногам лопухи и заячью капусту. Тыльной стороной. Верное средство… Вылечил, и она расцвела, стала такой кобылицей!.. С её помощью я и землю обрабатывал, и урожай вывозил, и дрова заготавливал, и ещё соседям помогал в подсобных хозяйствах… Сейчас она в центральной усадьбе, пасётся сама по себе. Совсем дряхлая стала, но в работу так и рвётся. Благодарное животное!

Алексей, в свою очередь, рассказал Кузьмичу про парк, Голоса и Сиваша, возчика Ивана, катание на кругу…

— Что говорить! — вздыхал Кузьмич. — Раньше ведь ни один праздник без лошадей не обходился. И на тройках катались, и соревнования устраивали. А сейчас так и норовят от последних лошадей отказаться.

По вечерам после работы Алексей заходил к Кузьмичу в его старую избу с замшелыми брёвнами. В том доме стоял какой-то особый древесный дух… Старик угощал Алексея своим чаем.

— Такого чая ты нигде не попьёшь, — хвастался Кузьмич. — Лучшая заварка — застывший берёзовый сок. Можно ещё добавить листок смородины или бросить листок кислицы. Кислица лучше всякого лимона… Может, и поешь чего? У меня тут окуньки есть, утречком в вершу забрели. Отведаешь? Ты окуня как, уважаешь? Я вмиг пожарю. Его чистить муторно, но надо вначале ошпарить, тогда он легко чистится. Не хочешь? Ну смотри, а то быстренько сготовлю. Я уж один-то давно живу, научился хозяйствовать. Моих-то ведь всех немцы расстреляли, когда я партизанил… Здесь ведь бои были страшные. Сколько народу полегло и не счесть. Вон над лугами ночью до сих пор идёт свечение от костей, — Кузьмич помахал рукой в сторону Жиздры. — А от деревень одни трубы остались. Это всё заново отстроили…

Ветеринары пили душистый чай, Кузьмич рассказывал о военном времени и последующей разрухе, потом переводил разговор на животных:

— Зверя было много… Раз, помню, мы с отцом плыли по Жиздре в половодье, ракиту неломучую срезали — из неё отец корзины плёл. Вот плывём, значит, вдруг лодка накренилась, смотрим — за борт медведь ухватился и карабкается. Видать, долго плавал, выбился из сил. Залез на корму, сидит, отдышаться не может. Ну а как подошли к берегу, он снова бултых в воду! И в лес. Вот оно как было! Да что там! Один год по деревне бегали лисицы. А сейчас леса пустые. Лисиц всех перебили. Зайцев мало. Несколько лет назад под Каменкой убили последнего медведя. Городские. Приехали зимой, нашли берлогу и давай расталкивать спящее животное. Ну и когда показалась сонная голова, всадили в неё несколько пуль. Вот такие дела… Я слыхал, одна городская дамочка завела в квартире щенка-лисицу, растила себе на воротник! Вот до чего люди дошли. До какой жестокости. Синтетики им мало, что ли? Одно дело, когда выращиваем бычков на убой. Это — необходимость. Так уж устроен мир. Другое дело, когда забавы ради или для обогащения, — Кузьмич с огорчения махнул рукой. — У нас-то животных любят. Видал, сколько по деревне собак бегает, сопровождает ребятишек? Как ни посмотришь, смешанная ватага мальчишек и дворняжек. В каждом дворе собака, в каждом доме кошка. Я всем сызмальства прививаю любовь к братьям нашим меньшим.

Летние дни пролетели быстро. Во время листопада Полушки скрыл занавес из дождя и тумана. В один из дождливых дней бычков-двухлеток отправляли на бойню. Кузьмич сказал Алексею:

— Ты это… иди в усадьбу, заполняй бумажки, а я прослежу за сдачей молодняка. Я жуть как не люблю всякой писанины.

Но неожиданно подъехал «газик», и шофёр объявил, что старого ветеринара срочно вызывают в район — у какого-то большого начальника очумилась собака-медалистка и только он, Кузьмич, может её спасти.

— Ничего не поделаешь, — вздохнул Кузьмич. — Придётся тебе, Алексей, следить за сдачей. Нашему брату предписано присутствовать.

Бычков грузили в фургоны. Крича и ругаясь, пастухи загоняли мокрых, забрызганных грязью животных на настил. Бычки упирались, прятались друг за друга, тревожно мычали.

«Неужели я лечил этих бычков только для того, чтобы, вылечив, отправить на убой?» — подумал Алексей и сразу догадался, почему Кузьмич посылал его на «писанину».

Во время погрузки выяснилось, что план по мясу совхоз не выполняет, и директор распорядился пригнать телят-молочников.

Их оторвали прямо от коров. Они были ещё совсем несмышлёными, им даже не передался страх остального стада: одни топтались и с любопытством рассматривали фургоны, другие вытягивали шеи и чмокали губами — искали матерей.

Увидев этих неокрепших, недоигравших сосунков, Алексей не выдержал и быстро зашагал к дому. Внезапно он вспомнил Пончика — преподавателя в техникуме, который лечил цирковых и домашних животных, и ему захотелось вернуться в город, работать в ветеринарной лечебнице, лечить собак и кошек, морских свинок и певчих птиц. Потом он вспомнил возчика Ивана и его завет: «Цель ставь большую». «Надо поступить в институт, — решил Алексей, — чтобы стать настоящим мастером своего дела. Мне будет легко учиться. Практику имею, знаю тайны лечебных трав, спасибо Кузьмичу».

На следующий день у Алексея заканчивалась практика. Прощаясь с Кузьмичом, он рассказал о своей большой цели.

— Одобряю, — кивнул старый ветеринар. — Институт молодому специалисту не помещает. И ясное дело, в городе нашему брату работать интересней.

— Жаль, что уезжаешь, — сказали Алексею работницы фермы и доярки. — Оставь адресок, может, свидимся. Мы ж бываем в городе.

А полушкинские девушки ничего не сказали, только загрустили.

…После окончания техникума Алексей поступил в институт и, пока учился, часто вспоминал Кузьмича. И вспоминал Полушки, пойменные луга, Жиздру, смешанный лес, поляны, усыпанные жёлтыми шариками купав. Перед его глазами вставали знакомые лица и животные, он слышал мычание коров, лай собак, пение петухов, вдыхал горячий воздух, пропитанный запахами коровьего молока, свежескошенных трав…

Мой прекрасный друг — десятикратный счастливчик, ему во всём везёт: выходит на улицу — прекращается дождь, направится к остановке — тут же подъезжает автобус; другие ждут полчаса, а он только подошёл — пожалуйста, транспорт к его услугам.

— Боюсь произносить желания, — признаётся мой справедливый друг, — они сбываются! Думаю, я обладаю мистическими силами.

Мой дорогой друг — высокодаровитый человек: мечтает разводить павлинов и выращивать гигантскую цветную капусту — с бочку, и строит фантастические планы: ловить кометы и держать их в железных сейфах до нужного времени, когда понадобится дополнительная энергия. Но главное — мой друг любит животных и знает их повадки как никто другой. Это и не удивительно — он работает в зоопарке, правда, всего лишь сторожем, но ведь не место красит человека!

Однажды я получил письмо от моего незаурядного друга. Почерк у него жуткий — случалось, что-нибудь напишет, потом сам полчаса разбирает. Я в его письме разобрал только три слова: «…приезжай, хорошо отдохнёшь!» Забросив работу (я работаю «свободным художником»), я приехал в небольшой зелёный, цветущий городок.

— Ну наконец-то объявился! — встретил меня закадычный друг, накрыл стол под маслиновым деревом, перекрученным вокруг своей оси, заварил зелёный чай, добавив в него «царя среди трав» — корень женьшеня. За чаем друг сообщил нечто захватывающее:

— У нас весной была гроза, потом ударил мороз. Я замёрз на ходу и ненадолго превратился в статую…

Я не притворился, не сделал вид, что верю, и просто сказал:

— Это лучшая шутка года.

— А недавно было землетрясение, — храбро продолжал друг, не обращая внимания на мою реплику, — так на поверхность вышли реки, текущие под землёй. На моих глазах упал дом: балконы, карнизы отлетели, как щепки… Рядом с этой катастрофой гроза и мороз выглядят детскими хлопушками.

Я поёжился, а мой драгоценный друг посчитал своё выступление недостаточным и решил о землетрясении рассказать полнее:

— На кладбище гробы выскакивали из могил, мертвецы вставали на ноги и скалились.

Тут уж я не выдержал:

— Твои ужасные слова погубят меня! Расскажи что-нибудь светлое, про красивый отрезок своей жизни! Сделай нашу беседу исторической!

Мой тактичный друг сразу переменил тему и высокоторжественно объявил:

— Самое светлое — в нашем зоопарке появился Алдан, — с этими словами он вскочил и повёл меня в зоопарк смотреть на корабль пустыни.

Верблюд был очень старый: морда в морщинах и складках, ноги сбиты, шерсть облезла, только на горбах висели бурые клочья; он неподвижно стоял под деревьями, огромный, величественный; стоял с закрытыми глазами, тяжело дышал, раздувая ноздри, и жевал жвачку. Мой друг подошёл к верблюду, погладил по шее; исполин приоткрыл глаза, принюхался и, уловив знакомый запах, уткнул морду в полы пиджака моего друга.

— У Алдана необычная судьба, послушай! — друг закурил сандаловую папиросу и рассказал всю долгую жизнь Алдана.

…Его матери, игривой верблюдице, в мужья предназначался вожак верблюжьего стада — злой, надменный самец с чёрной шерстью и отвислыми губами. Так решили «уважаемые люди» городка, которые мало в чём смыслили, но во всё совали носы и командовали. В эту спаянную компанию входили: директор совхоза, капитан милиции, судья и ещё два-три крупных начальника. Но погонщик верблюдов, тонкий знаток своего дела, заметил, что игривую верблюдицу обхаживает молодой верблюд. Этот верблюд в караване то и дело выглядывал, высматривал будущую мать Алдана, а на привале ложился рядом с ней, вздыхал, таращил на неё глаза, словно зачарованный, и целовал ноги своей избранницы. Он ухаживал за ней деликатно, старомодно, по-рыцарски. Мать Алдана отвечала ему взаимностью; на глазах всего стада влюблённые обвивали шеи друг друга. Погонщик их и свёл в один прекрасный день. За самоуправный поступок «уважаемые люди» уволили погонщика, но на свет появился самый красивый и сильный верблюжонок из всех, каких видели в той местности. Известное дело — от любви и дети рождаются красивые, талантливые. (Кстати, тем погонщиком был мой талантливый друг в молодости. Талантливый — даже не то слово. Слабое слово. Непревзойдённый! Вот подходящее слово!)

Длинноногий, большеглазый, с рыжей шёрсткой верблюжонок стал всеобщим любимцем. Веселяга и игрун, он унаследовал от матери лёгкий общительный характер, а от отца — терпеливость и выносливость. У него была одна особенность — когда он улыбался, на его щеках появлялись ямочки. Верблюжонка назвали Алдан. Это имя придумал мой неиссякаемый на выдумки друг. Он же повесил на шею Алдана медный колокольчик, который верблюжонок носил с некоторым шиком.

С раннего детства Алдана брали в многодневные переходы по степи; он шёл за матерью и никогда не хныкал от тягостей похода, только на привале дольше обычного пил материнское молоко — самое вкусное и полезное в мире. Когда Алдан подрос, у него появилась густая, длинная шерсть, на ногах образовались мозолистые подошвы. Сильный, резвый, на соревнованиях молодняка во время праздников он обгонял всех соперников.

— Это не корабль пустыни, это — смерч в пустыне! — восторженно восклицали зрители, в том числе и «уважаемые люди» (они начисто забыли, кому обязаны появлением Алдана на свет).

После победы на соревнованиях Алдан не задирал голову, как поступали некоторые победители до него, он просто стоял и улыбался, правда, при этом ямочки на его щеках превращались в ямы.

Наконец наступил день, когда Алдана поставили в караван и доверили самостоятельно нести поклажу. Он очень гордился своей ношей, и когда на привале погонщики решили несколько облегчить его груз, замотал головой и даже плюнул (не в погонщиков, конечно, — в сторону). Алдан и в дальнейшем в этом вопросе проявлял строптивость. Когда стал совсем взрослым, мощным верблюдом, с массивным корпусом, когда таскал самые тяжёлые мешки, бывало, где-нибудь на водопое после привала ему пытались заменить груз, но он наотрез отказывался — хотел нести только то, что нёс. Во всём остальном Алдан оставался неприхотливым и послушным.

В это время у Алдана появилась ещё одна особенность — дружелюбное отношение к козлу. Как поведал мне мой всезнающий, мудрый друг, перед караваном обычно шествует осёл, на нём едет один из погонщиков; но весной, когда в степи появляются скорпионы и фаланги, перед караваном пускают козла — у него иммунитет к яду насекомых, он их спокойно пожирает, как опавшие ягоды. Так вот почему-то большинство верблюдов относятся к козлу равнодушно, не понимают, кто их спасает от болезненных укусов, но Алдан понимал — в конце перехода непременно подходил к козлу и благодарно лизал в затылок.

В пятилетнем возрасте Алдан влюбился в молодую верблюдицу Зиган, холодную красавицу с гордой осанкой. Зиган не обращала на Алдана никакого внимания; она вообще ни на кого не обращала внимания — была занята собой; только и знала, что любовалась своим отражением в лужах на водопое. Немного пощиплет полынь, солянку и скорее спешит к луже — прямо помешалась на своей красоте. Алдан остро переживал пренебрежительное отношение Зиган, хотя и пытался скрыть свои чувства. Но вскоре судьба повернулась к нему счастливой стороной. В тот день на бегах он в очередной раз выиграл приз и его отметили венком из верблюжьей колючки. Неожиданно и Зиган отметила победителя — подбежала к Алдану, поцеловала и тут же согласилась стать его подругой.

Через несколько лет Алдана забрали на озеро Арал — таскать рыболовные сети. Новые хозяева Алдана были грубыми людьми, меж собой общались посредством изобретательной полновесной ругани и всю свою злость за тяжёлый труд вымещали на верблюде: когда он тянул из воды сети, лупили его палками. С утра до вечера без передышки работал Алдан; от верёвок шерсть на его боках вытерлась, ноги от воды распухли. По ночам, отлёживаясь под навесом, он зализывал раны и ссадины и тихо стонал. Теперь караван, погонщики и Зиган ему вспоминались как прекрасный сон.

Однажды поздней осенью на Арале появился торговец из далёкого сибирского города; при нём было шесть крикливо размалёванных чемоданов. Этот человек умел всё покупать и всё продавать, деньги были его страстью, денежные заботы не давали ему покоя. Увидев Алдана, торговец быстро смекнул, что на энергичном, напористом верблюде можно погреть руки, как он выражался.

— Я дико извиняюсь, — сказал он рыбакам, — но зачем вам этот больной верблюд? Отдайте его мне. Ставлю ящик вина.

Рыбаки, не раздумывая, согласились.

Алдана повезли на Север в крытом грузовике, потом в вагоне по «железке». Он не видел, куда его везут, только чувствовал, что с каждым днём становится всё холоднее. Наконец товарняк встал на окраине большого города, Алдана вывели из вагона, и он впервые увидел снег. Посмотреть на верблюда сбежалось полгорода, Алдан даже немного стушевался от такого внимания. (И в дальнейшем, за всё время пребывания в городе, Алдана сопровождала толпа зевак.)

Торговец решил продать Алдана в городской зоопарк, но заломил такую сумму, которая оказалась зоопарку не по карману — то пристанище животных вообще было крайне бедным и находилось в плачевном состоянии. Тогда торговец привёл Алдана в городской цирк.

— Я дико извиняюсь, — сказал он директору цирка. — Готов вам для представлений продать верблюда, — и снова заломил баснословную сумму.

— Понимаете какая штука, — вежливо ответил директор цирка, — верблюд — замечательное животное, но его надо готовить к выступлению с раннего возраста, а вашему уже не менее пятнадцати лет. Так что тоже извиняюсь.

Бойкий торговец немного приуныл и стал в голове перебирать другие варианты, куда повыгоднее пристроить верблюда — «урвать кусок», как он выражался. Он рассуждал примерно так: «Верблюд сильнее лошади, значит, может везти больший груз». С этими мыслями торговец привёл Алдана на кирпичный завод.

На кирпичном заводе не успевали вывозить кирпич по причине отсутствия запасных частей для грузовиков, поэтому дирекция завода с радостью встретила предложение торговца.

— Опять же реклама нашей продукции, — сказали кирпичных дел мастера и купили Алдана, только за меньшую сумму, чем просил торговец.

Пять лет отработал Алдан на кирпичном заводе. Летом, задыхаясь от красной раскалённой пыли, возил тяжёлые телеги, зимой, под снегопадом и в метель — огромные сани-розвальни. Не раз зимой Алдан простужался и болел, но и тогда продолжал работать. В конце концов кирпичный завод достал запасные части, починил грузовики, а Алдана перепродал в леспромхоз.

В леспромхозе верблюд оказался как нельзя кстати. На заготовке леса работало несколько лошадей — они лучше всяких тракторов меж пней и завалов тащили спиленные деревья из чащи к дороге. Тащили волоком связанные цепью два ствола. Алдан сразу же вывез четыре.

Вначале после работы Алдана вместе с лошадьми заводили в конюшню, но лошадям не нравилось такое соседство, жеребцы так и норовили куснуть Алдана — похоже, лошади завидовали его силе и побаивались, как бы их всех не заменили на верблюдов. Тогда на ночь Алдана стали приводить в сарай, где стояла корова. Машка (так звали корову) довольно приветливо встретила Алдана — немного одичала от одиночества, к тому же она боялась мышей, а Алдан их совершенно не боялся и тем самым как бы успокаивал её, трусиху. И хозяйка Машки обрадовалась новому пополнению. Да и как тут не радоваться? Во-первых, Алдану приносили сено, и кое-что перепадало Машке, во-вторых, в свободное время Алдан помогал по хозяйству: возил дрова, бочку с водой.

Слухи о том, что Алдана с Арала увезли куда-то в холодную Сибирь пришли в цветущий городок запоздало. Мой благородный, чуткий друг разволновался не на шутку, приехал на Арал и узнал от рыбаков о торговце. Он написал ему письмо, в котором просил сообщить о судьбе Алдана. Торговец ответил: «Судя по письму ты — великий человек, а великий человек должен быть богатым. Готов дать информацию о местонахождении верблюда, но за определённую мизерную плату». В скобках стояла приличная сумма. Мой щедрый друг выслал деньги, а получив адрес леспромхоза, направил телеграмму, что готов выкупить Алдана.

К этому времени Алдан уже постарел, его походка стала тяжёлой, по количеству вывозимых деревьев он сравнялся с молодыми лошадьми, а тут ещё на заготовку леса прислали японские тракторы, маленькие, юркие, грузоподъёмные. Короче, начальство леспромхоза выразило готовность продать Алдана, а заодно и лошадей. «Один верблюд — не то не сё, — говорилось в ответной телеграмме, — забирайте вместе с лошадьми, их всего пять штук, отдадим дёшево». Мой добросердечный друг обратился за помощью к соседям и встретил ответную сердечную поддержку. «Нам нетрудно», — откликнулись соседи, и каждый принёс деньги, кто сколько мог. Но ещё предстояло нанимать грузовик, оплачивать железную дорогу… И тогда мой отзывчивый друг продал свой дом, мебель и грандиозную идею насчёт комет (её приобрели «уважаемые люди» в надежде послать в Москву и прославиться).

Таким образом, теперь мой великий друг живёт в ветхой лачуге. Впрочем, это его ничуть не огорчает.

— Главное — Алдан на заслуженном отдыхе, — ликует он и улыбается так широко, что его усы из щёток превращаются в цветущие кусты саксаула.