Sarah A. Denzil

SILENT CHILD

В тот день, когда я потеряла Эйдена, я поняла, что такое лишаться контроля. Мы часто говорим о том, как теряем над собой контроль, перестаём владеть собой, когда выпили, или приняли наркотики, или поддались страсти или гневу. Но всё это не то — я говорю не о простых эмоциях, я имею в виду настоящую и полную потерю контроля, утрату способности управлять своей жизнью. А именно это и случилось — моя жизнь стала мне не подвластна. Всё вокруг просто разваливалось на куски, а я была способна лишь стоять и беспомощно наблюдать за происходящим.

Мне не единожды приходилось слышать о том, что управлять можно лишь собой, своим собственным поведением в соответствующей ситуации, окружающий же мир находится вне сферы твоего влияния. Тебе неподвластны реакции других людей, ты в силах контролировать лишь свои. И в этом заключается грандиозная драма всей жизни. Сейчас всё может быть замечательно, а уже через мгновение — пойти наперекосяк в силу причудливо сложившихся обстоятельств. Что, спрашивается, остаётся думать, когда у тебя отняли ребёнка?! Клясть судьбу? Бога? Сетовать на злой рок? А жить-то как дальше?!

Судьба была, несомненно, крайне благосклонна ко мне, определяя семью, в которой мне надлежало родиться. Я появилась на свет в обстановке пасторального умиротворения, которая с первых дней жизни внушает тебе: с тобой никогда не случится ничего плохого. Пускай грязь конфликтов и насилия наполняет выпуски новостей — в Бишоптауне-на-Узе ничего подобного быть не может. Наше уютное гнёздышко располагалось посреди масштабных, как на полотнах Джона Констебла, пейзажей с уходящими вдаль изумрудными лугами и каменными стенами, сложенными сухой кладкой. Мы были в безопасности. По крайней мере, я так думала.

Двадцать первого июня 2006-го, в два часа пополудни я нацепила большой непромокаемый плащ, натянула резиновые сапоги и вышла на улицу. В тот день в Бишоптауне-на-Узе началось самое грандиозное с 1857 года наводнение, вызванное сильными ливнями. Коттедж, в котором я жила с родителями и шестилетним сыном Эйденом, располагался на тихой улочке, на некотором удалении от проезжей части, и, выйдя в тот день из дому, я была поражена тем, сколь стремительный поток воды несётся по асфальту. Я никак не ожидала, что вода будет захлёстывать сапоги, а отдельные брызги — долетать почти до пояса. Пульс участился, я разволновалась, представляя, как придётся добираться до школы. Учителя обзвонили всех родителей и попросили забрать детей домой, поскольку крыша здания дала течь, к тому же река Уза вполне могла выйти из берегов. Нас заранее известили о надвигающихся проливных дождях, но никто не предполагал наводнения. Дождь шёл стеной, беспощадно заливая мое лицо и колошматя сверху по капюшону походной куртки.

Уза, выписывая змеиные полукольца, прошивала ими наш маленький городок. Можно даже сказать, речка была чересчур велика для него, но оттого не теряла в колорите и живописности видов. В Бишоптауне имелись два паба, мини-гостиница, церковь, школа, а также примерно 400 человек населения, что позволяло нам наслаждаться вторым местом в списке самых малочисленных населённых пунктов Англии и первенствовать по малочисленности в Йоркшире. Никто никогда не уезжал из Бишоптауна, как никому и не приходило в голову перебраться к нам жить, и если какой-нибудь дом выставляли на продажу, то причина могла быть только одна: хозяева отправились в мир иной.

Мы все знали друг друга. Мы вместе росли, вместе проживали жизнь, вместе воспитывали детей. Так что, когда зазвонил телефон и Эми Перри, учительница начальной школы и одновременно одна из моих старых школьных подруг, попросила прийти и забрать Эйдена, я сразу поняла, что дело плохо. Если бы всё было в порядке, Эми сама отвела бы детей по домам — вот так мы друг другу доверяли.

Я слышала, как по окнам забарабанил дождь, но на тот момент снова немного выпала из реальности, листая на MySpace фотографии школьных друзей, отучившихся в университете и теперь путешествующих по миру. Мне было двадцать четыре. Я сдавала школьные экзамены с Эйденом в животе, а потом наблюдала за тем, как мои друзья разъезжаются по вузам, строя грандиозные планы, в то время как я по-прежнему жила с родителями. Они покидали наш городок, начиная новую жизнь, а я всё так же глазела из окна своей комнаты на автобусную остановку, положив одну руку на раздувшийся живот. С того момента, нянчась с ребёнком, я много времени — возможно, даже слишком много — проводила в интернете, разыскивая там друзей и рассматривая всё новые их фото то из Таиланда, то из Парижа.

При такой погоде ехать на машине было решительно невозможно, и я решила идти в школу пешком. Из всех членов моей маленькой семьи ближе всё равно никого не было: отец Эйдена, Роб, работал на стройке в окрестностях Йорка[1], мои родители тоже были на работе. Все они были сейчас далеко и ввиду разыгравшейся непогоды помочь бы никак не смогли, и я даже не стала им звонить — что толку… В Бишоптауне всё рядом, до школы дойти — буквально десять минут. Правда, здание школы находилось на другом берегу Узы, что меня слегка беспокоило: если ливень и вправду столь силён, как говорили в новостях, река могла выйти из берегов.

Я с трудом шла по дороге сквозь потоки воды, и сердце выстукивало в грудной клетке быстрый ритм. Косые дождевые струи били прямо в лицо, практически не давая открыть глаза. Я склонила голову и вцепилась руками в ремешок сумки, перекинутый через плечо. Рукава промокли насквозь, и руки продрогли до костей.

— Эмма!

Оклик был едва слышен за шумом ливня. Я обернулась и увидела свою подругу Джози, которая махала мне рукой, спеша вверх по улице в моём направлении. Она работала бухгалтером в маленькой фирме, где я была секретаршей на полставки. Внешний вид её меня всерьёз напугал: вся всклокоченная, в отсутствии зонта мокрые волосы в беспорядке облепили голову, по щекам стекает макияж. На ней не было никакой верхней одежды, и юбка в обтяжку совершенно промокла.

— Господи, Джо! Тебе нужно срочно домой!

— Эмма, я только что ходила на тот берег. Река начала разливаться. Тебе бы тоже надо домой!

— Чёрт. Мне нужно забрать Эйдена из школы.

— Ничего, там он в безопасности, — сказала она. — А вот если наводнение застанет тебя у моста, может смыть. — Она жестом подозвала меня, но я осталась там, где стояла.

— Надо забрать Эйдена, — возразила я, покачав головой. Школа стояла слишком близко к реке, чтобы я была спокойна, оставив шестилетнего ребёнка на попечение учителей. Тем более в каком состоянии скоро окажется школа, если у них уже крыша протекает?!

— Тогда будь осторожна. Я слышала, что помощь идёт, но пока что у реки никого, ни полиции, ни спасателей, а выглядит там всё очень плохо, Эм, правда! По крайней мере, не возвращайся на этот берег, ладно? Посидите в «Белой лошади» или ещё где-нибудь. Возьми себе бокал шардонне, — попыталась пошутить Джози, состроив гримаску, хотя как по мне, так у неё вышла какая-то нервная полуулыбка. Она и вправду была сильно напугана, что было на неё совсем не похоже.

— Ладно. Давай-ка домой, и сама поосторожнее! Увидимся в офисе, когда эта долбаная свистопляска стихнет! — Настал мой черёд изобразить нервную улыбочку, стараясь не замечать, как противно засосало под ложечкой. Когда мой отец был помоложе, он волонтёрствовал в Королевском обществе спасения на водах и не уставал мне повторять: есть в мире одна вещь, с которой точно лучше не связываться, — это море.

Видимо, сегодня на Бишоптаун низверглась частичка этого самого моря. Когда я добралась до моста, от открывшейся картины перехватило дыхание. Джози была права: ещё чуть-чуть, и Уза выйдет из берегов. Обычно спокойная и медлительная, в тот день река вздыбилась и уже плескалась прямо под каменными арками моста. Вода словно карабкалась вверх по склонам берегов, пропитывая покрывающую их траву, и кое-где уже сочилась тонкими струйками, убегая от реки в сторону дома моих родителей. Я попятилась и достала мобильный телефон. В школе трубку не брали, что отнюдь не способствовало моему спокойствию, и я позвонила отцу.

— Эмма, ты в порядке? — спросил он. — Я в офисе, и с неба так хлещет, что, боюсь, я тут застрял надолго!

— Да, пап, лучше оставайся там, река может выйти из берегов. — Отец работал инженером-конструктором в строительной компании недалеко от Бишоптауна. — Я иду в школу и буду с Эйденом, пока не прибудет помощь.

— Эмма…

— Я в порядке. Короче, сиди пока на работе, ладно?

— Эмма, мост…

Я с тревогой посмотрела на короткий каменный мост.

— Я уже перешла на другую сторону. Иду по Аккер-Лейн в сторону школы.

Он с облегчением вздохнул:

— Я позвоню маме и велю ей не выходить пока из клиники.

— Хорошо, пап. Люблю тебя.

— И я тебя, детка.

Я знаю, это глупо, но когда я положила трубку, в глазах стояли слёзы. Часы на телефоне показывали 14:10 — за десять минут я прошла лишь половину пути. Нужно было спешить к сыну. Я зашла на мост и постаралась не обращать внимания на уровень воды, надеясь на то, что быстрые размашистые шаги каким-то образом уменьшат грозившую мне опасность.

Вода заливала мост почти по щиколотку. Непонятно было, дождевая ли это вода или речная, или их смесь, ясно было одно: нужно спешить. Не успела я сойти с моста на противоположном берегу, как речная волна посильнее крепко врезалась в мост, выбив из него кучу камней и обрушив секцию прямо у меня под ногами. Я потеряла равновесие, споткнулась и едва не упала вперёд, уронив телефон в воду. Холодная как лёд волна толкнула меня сбоку и, не давая вздохнуть, потянула прямо в бурлящий поток. Словно краб, я сделала максимально широкий шаг вбок, сопротивляясь сильному течению, стремящемуся утащить меня с собой.

К счастью, почва на берегу была достаточно мягкой, илистой, что дало возможность поглубже воткнуть каблук сапога в землю, и тот с чавканьем прочно зафиксировался в ней, позволив мне оттолкнуться и двинуться вперёд, выбираясь на дорогу. На левой ноге сапога уже не было.

Так я и выползла наверх, на дорогу, со сползающим с ноги носком, хватая ртом воздух под стеной дождя. Отойдя на несколько метров от моста, я обернулась и успела заметить, как сапог скрылся под водой. Я постаралась восстановить дыхание, несмотря на то, что промокла насквозь, до нижнего белья. Вместе с сапогом в потоке могла оказаться и вся я, и тогда кто бы позаботился об Эйдене? Нет, домой теперь не попасть, через реку не перейти. Придётся остаться с ним в школе. Какая же я идиотка, что не послушала папино предостережения насчёт воды. В горле возник тугой комок, и я повернулась к реке спиной. Один неверный шаг, и я свалилась бы в воду вместе с тем рассыпавшимся куском моста, телефоном и моим левым сапогом. Одна ошибка — и я бы плыла сейчас где-нибудь на глубине, где течение спокойно, и волосы мои развевались бы в воде вокруг головы, как у сказочной русалки, которой больше не требуется дышать.

Ещё одна мёртвая девушка. Часть статистики трагического наводнения. Эгоистка, которая наврала отцу и оставила шестилетнее дитя без матери. Я тряхнула головой и пошла по Аккер-Лейн, как и сказала папе. Улица с полтора километра шла вдоль реки, а затем сворачивала влево, чтобы ещё через километр подвести к парковке бишоптаунской школы. Подойдя к ней, я увидела, что парковка залита водой, доходящей некоторым машинам до середины колёс. Очень вряд ли, что все эти люди попадут сегодня домой… Я снова двинулась к школе — той самой, где училась сама и где в своё время вырезала на половицах актового зала своё имя, дабы произвести впечатление на Джейми Гловера, мальчика, который несколько лет спустя разбил мне сердце, принявшись целоваться с Фионой Кейтер прямо посреди регбийного поля. Но теперь это, конечно же, школа моего сына, и скоро придёт его черёд царапать своё имя на чём-нибудь деревянном острым концом стрелки от компаса.

Школа занимала небольшое здание в викторианском стиле, больше подходящее для скромной церквушки. Остроконечная крыша с крутыми скатами и старомодные витражные окна несли в себе изрядную долю готики.

Подтянув насквозь мокрый носок, я подбежала ко входу и влетела внутрь, чуть не сшибив кого-то в дверях. Выпрямившись, я обнаружила перед собой миссис Фитцуильям, занимавшую пост директора ещё со времён моего детства. Рассмотрев меня, она побледнела, отвела взгляд от моих глаз и уставилась куда-то поверх моей головы. В её переменившемся лице читалось нечто такое, от чего душа у меня ухнула в промокшие пятки:

— Что случилось?! — спросила я.

По стене за спиной миссис Фитцуильям стекала струйка дождевой воды. В мои школьные годы мы звали её миссис Фитц. Она всегда была, как говорится, строга, но справедлива, и мы немного побаивались её рыжей шевелюры, которая нынче стала совершенно седой. Она снова посмотрела мне в глаза, и теперь выражение её лица было не столь суровым, а на глазах появились слёзы, отчего сердце у меня снова забилось, норовя выскочить из груди. Я обхватила себя руками, силясь унять тревогу, а сердце остановилось — и снова пошло, будто от разряда дефибриллятора.

— Мисс Прайс… Эмма… Боже, мне так жаль…

Я подалась на шаг вперёд, и она тут же отступила назад: судя по её лицу, вид у меня был устрашающий. Она подняла обе руки и выставила их перед собой ладонями вперёд, будто капитулируя:

— Мы вызвали полицию, они скоро приедут.

— Да вы скажете, что случилось, или нет?! — потребовала я.

— Эйден пропал. Мисс Перри была с детьми в четвёртой аудитории и проверяла всех по списку — нам пришлось собрать там всех второклассников[2], потому что с потолка там текло поменьше. И в какой-то момент Эйден сбежал. Мы осмотрели все помещения и думаем, что он ушёл из школы.

Я схватилась за грудь в жалкой попытке сдержать боль, полившуюся из сердца:

— Почему он ушёл?!

— Не знаю, — покачала головой она. — Может быть, ему стало любопытно посмотреть на дождь…

Я вся сразу обмякла, скомкалась, будто бумага. Конечно, ему стало любопытно. Эйдену было интересно всё вокруг, в нём рос настоящий исследователь. Он излазил в парке все деревья, мигом перелезал через деревянные воротца и устремлялся в поле, где паслись коровы, прятался на вересковой пустоши у Бишоптауна и мог часами играть в прятки в ближайшем лесу. Я поощряла в нём всё это, я хотела, чтобы он вырос отважным и решительным. Да, я хотела этого, надеясь, что из него получится сильный мужчина с тягой ко всему новому и неизведанному. Можно сказать, я прививала ему свою неудовлетворённую жажду странствий.

Но я точно не хотела, чтобы она проявлялась вот так. Я не хотела, чтобы он, покинув безопасное место, отправился навстречу приключениям в разгар самого страшного наводнения за последние более чем сто лет.

— Вы всю школу обыскали? — спросила я.

— Ещё продолжаем искать… — ответила она.

— Я с вами.

Остаток дня прошёл как в тумане. Я сама проверила все аудитории и классные комнаты, спотыкаясь о вёдра, подставленные под протечки, и распахивая дверцы шкафов, выкрикивая его имя, пока не нагнала страху на других детей. Но всё было тщетно, в школе Эйдена не было. Я обыскала каждый закуток, каждую щёлку в здании, прочесала парковку и футбольное поле, пока, наконец, Эми не угомонила меня, усадив на стул и подав чашку горячего кофе, приготовленного миссис Фитцуильям.

Полицейские со спасателями явились лишь через несколько часов. Я не заметила, как среди этой кутерьмы на мне оказалась пара сухих ботинок. Эйдена так никто и не нашёл. У властей забот хватало и без этого, спасателям и полиции не хватало рук, и мой малыш, мой бедный мальчик так и остался в списках пропавших без вести.

Негодую ли я теперь по этому поводу? Ненавижу ли всех тех родителей, чьих детей эвакуировали в безопасное место на лодках и вертолётах, когда Уза разошлась вовсю и накрыла весь наш невеликий городок своими тёмными водами? Нет. Я не могу. Я не способна кидать камни в тех мужчин и женщин, которые без устали спасали всех, кто был в живых. Но в тот день, наблюдая за суматохой вокруг, за тем, как оставшиеся в школе дети обнимают своих родителей, и за тем, как чуть не утонувших жителей моего родного городка кутают в одеяла и поят горячим чаем, я осознала, что больше не управляю своей жизнью. В тот день вместе с Эйденом я потеряла контроль над своей жизнью, и с его исчезновением я потеряла и саму возможность вернуть себе этот контроль.

Столько неиспользованных возможностей. Это выражение мне довелось услышать много раз после того, как в последнем, 13 классе я забеременела Эйденом. Когда мне пришлось помочиться на заветную полоску, мне только-только исполнилось восемнадцать, и я как раз послала в UCAS[3] заявку на поступление в несколько университетов, которые, по моим расчётам, должны были принять меня на гуманитарное отделение. Мой тогдашний парень Роб Хартли, напротив, в университет поступать не собирался. Наши отношения висели на волоске, и когда я сообщила ему новость, волосок порвался окончательно.

Роб и в помине не был тем молодым человеком, которого можно радостно вести знакомить с родителями. В пятнадцать он уже играл в группе, в шестнадцать набил первую татуировку, а в семнадцать практически полностью забросил учёбу. Он не свалил из нашей школы совсем, чтобы всё-таки сдать выпускные экзамены, хотя сейчас, вспоминая то время, я склоняюсь к мысли, что, скорее всего, он не бросил школу ради того, чтобы быть рядом со мной. Мы были влюблены по уши, но любовь эта была юной, страстной и сумасшедшей, полной нелепых ошибок и драматических моментов. Ну и, конечно, самым драматическим поворотом стала моя беременность — Прайсы и Хартли устроили совместный семейный совет, дабы решить, что следует предпринять в свете обрушившегося на наши головы сурового испытания. В какой-то момент я даже стала подозревать, что они собираются отправить меня на девять месяцев куда-нибудь подальше, чтобы сохранить беременность и ребёнка в тайне. Ей-богу, можно было подумать, что на дворе начало двадцатого века, а не двадцать первого.

Жители нашего городка были хоть и провинциалами, но вполне зажиточными. Мать работала терапевтом, а семья Роба владела маленьким бутик-отелем в самом Бишоптауне и несколькими загородными домами под Йорком. У нас были самые радостные перспективы: наши семьи относились к среднему классу, а родители из кожи вон лезли ради нашего будущего. А мы просто спустили его в унитаз, как я — тест на беременность после использования…

Я могла сделать аборт, и честное слово, я размышляла над таким вариантом. Однажды мама даже усадила меня рядом с собой и спокойно, без лишних эмоций, описала, как происходит эта процедура. Такие девушки, как я, часто выбирают именно такой путь, считая аборт наилучшим выходом из положения. Но что-то было такое в этой горошине, которую я увидела на УЗИ, из-за чего мне стало жутко интересно, что за маленькое волшебство творится у меня внутри. В моей утробе зрела таинственная горошина, и мне было очень любопытно, что с ней станет дальше. Наверно, в моём решении была изрядная доля эгоизма… да может, в любом человеческом решении присутствует эгоизм. Но это был мой выбор.

Я выбрала Эйдена.

И ни разу об этом не пожалела.

Ни тогда, когда он, раздвинув мою плоть, появился на свет божий, ни тогда, когда он орал как резаный, вместо того чтобы мирно спать, ни даже тогда, когда через три дня после наводнения из Узы выловили его красную курточку. Нет, я никогда не жалела о сделанном выборе на протяжении семи долгих лет, прошедших со дня наводнения, пока, наконец, моего сына официально не объявили юридически мёртвым.

— Ну что, Эмма, может, теперь вот этот откроешь?

Я заморгала, и это помогло мне вернуться к реальности, в которой с сидела на одном из не слишком комфортных стульев, расставленных в учительской комнате вокруг маленького низкого столика. У стены слева располагался стеллаж с отделениями для каждого учителя, а за спиной у меня находились небольшой кухонный уголок с несколькими шкафчиками, наполненными неизвестно когда попавшими туда упаковками сухих завтраков, и раковиной, уставленной кружками с чайными ложками. Интересно, долго ли я пребывала в воспоминаниях об Эйдене? Судя по выражению лиц вокруг, я уже некоторое время ни на что не реагировала.

— Да, конечно! Прости, я что-то отключилась… — Я заткнула за ухо выбившуюся прядь волос, улыбнулась и склонила голову, принимая подарок из протянутой руки Эми.

Десять лет назад, когда вода поглотила Эйдена, я бы и представить себе не могла, что когда-либо буду работать рука об руку с той самой женщиной, что позволила моему сыну беспрепятственно покинуть школу. Но жизнь идёт своим чередом, и люди меняются. Несмотря на всё случившееся, я смогла простить Эми. В той экстренной ситуации она и так уже действовала за гранью своих возможностей, и стоило ей в какой-то момент отвернуться, мой ребёнок сделал, казалось, маловероятное: вышел из школы, пошёл прямиком к опасной реке и утонул, будучи не в силах сопротивляться мощному потоку. Таковы сухие факты. Но каждый раз, когда я думаю о них, я словно отключаюсь от той реальности, в которой они имели место. Иногда мне даже кажется, что моё сознание вообще не желает иметь ничего общего со смертью Эйдена. Отказывается верить в неё, будто он мог остаться в живых и превратиться в какого-нибудь дикаря, живущего где-то на йоркширских болотах и пугающего туристов, выпрыгивая из зарослей вереска и стремительно удирая в своё логово, словно Стиг-со-свалки[4].

Держа подарок на коленях, я поддела ногтем большого пальца клейкую ленту на упаковке и медленно развернула её. Подарок был упакован в милую розовую бумагу с изображениями птичек и цветочков и перевязан розовой же лентой. Бумага оказалась такой плотной, что надорвать её было непросто. Эми не просто заскочила в киоск на Бишоптаун-Хилл — за такой симпатичной и модной бумагой ей нужно было отправиться в Paperchase или Waterstones[5]. Под птичками скрывалась коробка с прозрачной пластиковой крышкой.

— Как красиво! — медленно выдохнула я, изо всех сил сдерживая наворачивающиеся слёзы.

— Годится? — спросила она слегка дрогнувшим от беспокойства голосом. — Я знаю, некоторым мамочкам не нравится, когда их дочкам приносят такие вот девчачьи игрушки, но когда я увидела эту прелесть, сразу поняла, что просто не могу её тебе не купить.

Наши увлажнившиеся взгляды встретились. Хоть мы и не были подругами, я знала Эми лет с тринадцати или четырнадцати. Она была не из тех, кому я бы стала звонить субботним вечером, чтобы позависать вместе перед телеком, просто крутилась она примерно в тех же компаниях, что и я. Ее, всегда чуть похожую на мышку, можно было бы даже назвать хорошенькой, если бы не длинные передние зубы, из-за которых Эми не могла полностью закрыть рот. Она держалась, словно типичный библиотекарь: тихая, неловкая, стеснительная с большинством людей, и я знаю, что смерть Эйдена все эти годы лежала на её плечах тяжким грузом. Со временем разрушительная скорбь во мне утихла, и параллельно сошло на нет и чувство жалости к ней.

— По-моему, прелесть! — проворковала Анджела, заведовавшая седьмым классом.

— Миленько, — прокомментировала Сумаира, учитель английского.

— Так и хочется превратиться обратно в девчонку и самой такой подарок получить! — поделилась ощущениями Триша, администратор из другой школы.

Я смотрела на коробку с куклой, которую держала на коленях, и что есть силы старалась прогнать прочь воспоминания об Эйдене, чтобы хоть раз наконец подумать о будущем.

Последние десять лет были тяжёлыми, и хоть я бы никогда не подумала, что может быть так тяжело, в жизни моей были не только страдания. Были в ней и прекрасные моменты — такие, как выход замуж за Джейка и беременность его ребёнком. Этот подарок должен стать ещё одним таким моментом, которым я хотела насладиться сполна. Я хотела жить настоящим. Поэтому, сказав безмолвное «прости», я выбросила из головы мысли об Эйдене и представила себе, как буду вручать дочке эту чудесную куклу. Она была фарфоровой, с нежным румянцем на щеках и волнистыми каштановыми волосами, падающими на плечи, и облачена в розовое тюлевое платье, подол которого был вышит маргаритками, а на бретельке красовалась бабочка.

— Она замечательная, Эми! Спасибо! Где ты нашла такое чудо?! — спросила я.

— Ну, есть один онлайн-магазин, — сообщила она. — Они делают их на заказ, но в продаже есть и уже готовые, вот среди них я эту и увидела. Я в неё сразу влюбилась и захотела тебе подарить.

Я осторожно положила куклу на столик рядом с огромной глянцевой открыткой с орнаментом из бельевой верёвки с вереницей сохнущих на ней малюсеньких ползунков, подалась вперёд и обвила Эми руками. Она похлопала меня по спине, обнимая в ответ и склонившись к моему большому круглому животу.

— Вот бы мне такое аккуратное пузико на восьмом месяце! — вставила Сумаира. — Так нет же, у меня вот такенное было! — Она подкрепила свои слова выразительной жестикуляцией, вызвавшей у всех взрыв хохота.

— А я всё думаю, что однажды утром проснусь и пойму, что в дверь не пролезаю, — сказала я, смеясь вместе со всеми. До беременности я вела активный образ жизни, бегала — это помогало справиться с печалью, так что в начале срока я продолжала пребывать в отличной форме, да и сейчас чувствовала в себе остатки той силы. Я совершенно точно не чувствовала себя какой-то немощной или согбенной тяжким бременем. Кое-какие классические признаки позднего срока, конечно, были — лодыжки распухли, а писать хотелось в два раза чаще — но на беременную матрону размером со слона, каких изображают в комедийных телешоу, я и близко не была похожа. На работе я не пускала слезу ни разу, и даже жажда солёных огурцов все эти восемь месяцев обходила меня стороной.

— Мы будем без тебя скучать, госпожа Прайс-Хьюитт! — сказала Триша, дождавшись своей очереди заключить меня в объятия.

— И я без вас, девочки! И не привыкайте тут слишком сильно к тому, кто меня подменит, потому что я вернусь быстрее, чем вы можете себе представить!

— Ты уж не торопись, — успокоила Анджела. — Чего горячку пороть. Побудь с малышкой в своё удовольствие.

Я кивнула, осмысливая её слова. Никто не упомянул об Эйдене, никто не вспомнил, что это мой второй ребёнок. Я закусила губу, борясь с нахлынувшим чувством вины, грозящим заполонить собой всё сознание.

— Ладно, пойду, а то Джейк ждёт. — Я поднялась немного поспешнее, чем следовало, и кровь тут же прилила к голове, а суставы дали о себе знать лёгкой болью. Однако доброта и поддержка коллег придали новых сил, и я была вполне готова идти сворачивать горы. Меня ждала новая трудная задача, но я знала, что у меня достаточно энергии, чтобы справиться с ней, особенно учитывая то, что на парковке в машине меня ждал Джейк. В тяжёлые моменты он был моей нерушимой скалой, настоящей опорой, стоял с распростёртыми руками, готовый подхватить меня, когда я стану падать. А падала я, уж поверьте, регулярно. Глубже всего — после смерти Эйдена.

— Позвони, когда родишь. Нам всем хочется с ней познакомиться! — сказала Эми. Она кусала губы, и я прекрасно видела, как в голове у неё кружится рой мыслей о моём пропавшем мальчике, который ускользнул от её внимания и больше не вернулся.

— Точно, и приноси малышку сюда, а? Сто лет младенца на руках не держала! В это сложно поверить, но моему Оливеру уже три… — сказала Триша, и глаза у неё увлажнились при мыслях о внуке.

— Обязательно! — заверила я. — Самой уже хочется побыстрее вам её представить.

Я сгребла все открытки и подарки в пакет и взяла в руки огромный букет цветов с аккуратно отклеенным от обёртки ценником. Мы неловко застыли у двери, и у них на лицах впервые появилось выражение некоторого смущения. Они все задумались о чём-то, и я даже знала, о чём именно.

Эми смахнула потёкшие по щекам слёзы. Пусть мы старательно не упоминали об Эйдене и приняли неосознанное решение не произносить вслух его имени, говоря о скором появлении новой жизни, но Эйден всё равно был рядом с нами. Он был настолько близко, что мне казалось, я вижу его — вон там, в тени, между стеллажом и угловым столом. Он прятался в слезах Эми и в понимающей улыбке Сумаиры, он жил в моём сердце и венах, был растворён в моей крови и встроен в мою ДНК… он присутствовал в каждой частичке меня.

Я попрощалась, спустилась по лестнице вниз и вышла к парковке — той самой, по которой бегала в тот жуткий день, хлюпая одним сапогом и рискуя потерять сползающий с другой ноги носок. Слава богу, почти в ту же секунду я увидела серебристый «Ауди» и улыбающегося Джейка на водительском месте.

— Как прошло? — спросил он, пока я складывала подарки и цветы на заднее сиденье. Скоро придётся позаботиться о детском кресле, размышляла я. До срока осталось всего три недели, и до этого надо было сделать кучу всего.

— Хорошо. Ты бы видел, какую шикарную куклу купила нашему карапузу Эми!

— Ты устало выглядишь, — нахмурился Джейк. — Я хотел предложить заехать куда-нибудь и выпить по чашечке чая, но тебе, похоже, лучше залезть в тёплую ванну и пораньше лечь спать. Закажем на дом что-нибудь из «Да Винчи»?

— Звучит отлично! — Я перегнулась через рычаг передач и запечатлела на щеке Джейка самый что ни на есть нежный поцелуй.

Мы выехали с парковки, и я не удержалась и оглянулась, чтобы кинуть на школьное здание прощальный взгляд. К тому моменту я проработала в школе пять лет и, казалось, должна была привыкнуть к виду этого викторианского строения, однако старые чувства почему-то опять всплыли на поверхность. И тут дочка пнула меня изнутри. Я схватилась за живот и почувствовала второй пинок.

Тихо, маленькая, я знаю, что ты там. В моём сердце есть место и для тебя.

Бишоптаунская школа предназначена для учеников начальных и средних классов. Около двадцати лет назад позади старого здания построили ещё одно. До одиннадцати лет дети учатся в старом здании, что стоит у дороги, а начиная с седьмого класса занимаются в новом, что в глубине. Джейка я встретила, ещё учась в средних классах.

Он был моим учителем.

Знаю, звучит жутко. Но нет.

Джейк приехал на работу в Бишоптаун незадолго до того, как я перешла в десятый класс, но на уроки к нему мы попали только в двенадцатом. Он преподавал рисование, это было по моему профилю. Он был молод, всего лишь двадцать восемь, и только что переехал в Бишоптаун из небольшого города близ Брайтона. Я тогда, конечно же, отметила его великолепный внешний вид — мы его так и звали: Милашка Хьюитт — но была слишком влюблена в своего красавчика Роба, чтобы присмотреться к учителю повнимательнее. А потом появился Эйден…

Шесть лет назад я пребывала в полном раздрае. После смерти Эйдена я толком и не работала, ну разве что подрабатывала в супермаркете, и жила исключительно на те средства, которые остались в виде наследства от родителей, погибших в автокатастрофе. Тогда-то Джейк и разыскал меня, устроил на работу в школу, вытащил из этого тёмного болота и наглядно продемонстрировал, что жизнь отнюдь не кончена и всегда можно щёлкнуть выключателем и зажечь свет. Найдя его — точнее, когда он нашёл меня, — я осознала, что я вовсе не проклята, просто мне очень не повезло, — менее чем за четыре года потерять и сына, и родителей.

За всё, что у меня было, я была обязана Джейку.

На подъезде к дому я посмотрела на него, позволив глазам наслаждаться этим зрелищем столько, сколько им будет угодно. Несмотря на то что он был на десять лет старше меня, он всё ещё сохранял свою особенную привлекательность. Морщины и седина не играли особой роли, в то время как его манера одеваться в соответствии с классическим образом учителя — вельветовый пиджак, галстук с узором — восхищала меня. На нём такая одежда выглядела модно и сексуально, а вовсе не безвкусно и неряшливо, как на каком-нибудь школьном учителе географии в летах.

Он, наконец, заметил мой пристальный взгляд и изобразил вопросительную гримасу:

— Что такое?

— Ничего, — пожала плечами я. Богатый на эмоции день плавно уступил место вечеру, принёсшему с собой ощущение, близкое к чувству полного счастья. Нет, в течение последних десяти лет мне случалось ловить проблески счастья, но они были мимолётны, совсем не похожи на то ширящееся внутри чувство, которое завладевало мной сейчас.

Означает ли это, что моя жизнь наконец налаживается, а позитивные аспекты бытия берут верх над скорбью по Эйдену и родителям? Говорят, время лечит, но я никогда в это не верила. После наводнения я считала себя бесповоротно разбитым сосудом — так неужели теперь черепки встают на свои места и склеиваются?

По крайней мере, так мне стало казаться.

Джейк занёс подарки в дом, а я налила в вазу воды и подрезала стебли роз. Джейк шуршал пластиковым пакетом, вынимая из него подарки и кладя их на обеденный стол, и от шума наших движений кухня сразу ожила. Отложив пакет, Джейк стал один за одним распаковывать подарки.

— А Джейн была? — поинтересовался он.

— Нет, она повредила спину.

— Опять?! — Он покачал головой. — Вот что получается, если ты себя доводишь до такого состояния. Как её угораздило?

Я слегка рассердилась на это нетактичное замечание. Джейн была средних лет женщиной с лишним весом, и половину прошлого полугодия её не было на работе из-за постоянных проблем со здоровьем. Было трудно удержаться от мысли, что стоит ей похудеть, как большинство проблем тут же улетучатся, но у Джейка зачастую было что на уме, то и на языке. Он говорил вслух то, что мало кто осмелился бы высказать.

— Она что-то там защемила, когда надевала лифчик.

— Да ладно?! — еле проговорил Джейк сквозь приступ раскатистого смеха.

— Ну, слушай, — парировала я. — Когда у тебя кожа ещё влажная после душа, надеть лифчик довольно трудно.

— Да, но всё равно… — Он упрямо покачал головой и вернулся к распаковке. — Вот эту куклу тебе Эми купила? И… она тебе понравилась? — Он взял в руки коробку с изящной куклой.

— Да, а что?

— А тебе не показалось, что она какая-то… страшноватая? — Он поднял коробку повыше, а я так и застыла, прислонившись бедром к столешнице, с ножницами в одной руке и розой в другой. Его пальцы буквально вонзились в пластиковую упаковку, и я уже хотела попросить его не сжимать так сильно. Пока он возился с этой коробкой, она неприятно хрустела, вызывая у меня неприятное ощущение.

Когда он наконец положил её на стол и оставил в покое, я выдохнула и даже сподобилась на что-то типа шутки:

— Ты что, из тех, кто бросался реветь, если на вечеринке по случаю дня рождения появлялся клоун?

Джейк поправил очки на носу и слегка улыбнулся в ответ:

— Клоуны кажутся смешными только психопатам. Научный факт. Один Джон Гейси чего стоит[6].

Я вздрогнула и сунула в вазу последнюю розу, затем собрала упаковку от цветов и обрезки.

— Не забудь вытереть, — сказал Джейк, кивком головы указывая на лужицу воды, оставшуюся на столе после моих манипуляций.

Я закатила глаза, но сняла с крючка посудное полотенце и промокнула им пролитую воду. Шутливый подкол на тему того, что Джейку надо было сразу научить меня убирать за собой, как только мы стали жить вместе, стал уже нашим дежурным. На это он обычно отвечал, что лучше будет потихоньку подталкивать меня в нужном направлении, используя комбинацию похвалы и лёгких пинков. Если я веду себя хорошо, он ведёт меня в ресторан, типа того. Первые полгода я не обращала на это никакого внимания и не собиралась подтирать каждую пролитую каплю и класть на место разбросанные накануне вечером носки. Но я стала жить в одном пространстве с таким аккуратистом, как Джейк, и всё изменилось. Возможно, после смерти Эйдена родители меня разбаловали, а я жила с ними вплоть до их гибели. Потом, когда у нас с Джейком всё стало серьёзно, я продала родительский коттедж и переехала к нему в роскошный дом с тремя спальнями на Фокс-Лейн, в двух шагах от школы.

Он был полной противоположностью пребывавшему в постоянном бедламе дому моих родителей. Их жилище было очаровательно-странным до той степени, до какой может себе позволить дойти английский сельский домик с соломенной крышей и узкими лестницами, набитый стопками книг и старинными предметами искусства. Дом Джейка был чистым, аккуратным и не мог похвастаться выразительными цветовыми решениями, зато обладал высокими потолками, дарящими ощущение простора. Дом родителей, напротив, был выкрашен во всевозможные оттенки красного и коричневого, потолки были низкими, однако множество окон пускали внутрь достаточно света. Кухня была до отказа наполнена чугунными сковородками, свисающими с потолочных балок, а на холодильнике вечно валялась куча корреспонденции. У Джейка кухня была совершенно лишена излишеств и оборудована современной мебелью и скрытым холодильником.

Я поставила розы на стол и отошла немного назад, раздумывая о том, как приятно иногда для разнообразия организовать на кухне яркое цветовое пятно. Время от времени я скучала по красным стенам своей прежней комнаты и узорчатым одеялам, перепутанная куча из которых неизменно лежала у моей кровати. Нынче же я спала — или, вернее, больше ворочалась с боку на бок — на идеальной чистоты простынях из египетского хлопка, которые могли быть лишь двух цветов: белого или бежевого.

— Пойдём на диван, посмотрим по телеку что-нибудь. — Джейк приобнял меня одной рукой и бережно повёл в направлении гостиной.

— А открытку мою ты не хочешь почитать?

— О, разумеется! — охотно согласился он. — Захвати её. Как сегодня день прошёл? Спина болела?

Я чуть не расхохоталась во весь голос: конечно, болела! Как и лодыжки. К тому же малышка постоянно колотила ножками по внутренним органам. Во время первой беременности мне становилось нехорошо от одной только мысли о том, что ребёнок там внутри находится бок о бок с моими почками, кишками и всеми остальными внутренностями, особенно когда я узнала о том, что тело на самом деле претерпевает изменения и органам приходится потесниться, давая место растущему плоду. На сей раз я была решительно настроена сполна насладиться состоянием беременности, однако этот радостный настрой просуществовал лишь до первого утреннего приступа токсикоза.

— Не больше обычного, — ответила я, устроившись на диване. Хоть я и старалась держаться бодрячком, вся эта дневная суета прилично утомила, и было очень приятно на время освободить ноги от нагрузки. На самом деле вставать снова не хотелось совсем, ну разве что в одно место сходить. Я передала открытку Джейку.

— Грустно это читать, — сказал Джейк, выпятив губу в ознаменование расстройства.

— Почему? Ну то есть я знаю, что историк Джон не понял, по какому поводу открытка, и написал «Мои соболезнования», но все остальные за нас рады. Ну, я надеюсь на то, что он просто не так понял. Может быть, у него просто очень специфическое мнение о людях, рожающих детей. — Весь юмор моей шутки улетучился, как только я произнесла слово «детей». И снова здравствуй, печаль моя… Я долгое время не могла даже смотреть на чужих детей, само это слово вымолвить была не в силах. Взглянув на свой живот, я с усилием прогнала нахлынувшие чувство. Пришло время получать от шуток удовольствие.

— Потому что в следующем году ты не сможешь работать со мной рядом, а мне не нужно будет отвозить тебя на работу, а потом домой. Мне бы так хотелось взять отпуск и побыть этот год с тобой. Но это же бред, да? Невозможно?

— Возможно, но пока мы есть не захотим, — ответила я. — Ты бы тогда ведь остался совсем без работы. Тебе не дадут отпуск на год, тем более одновременно со мной.

— Знаю. Но… чем ты будешь заниматься весь день?

— Ну, сдаётся мне, вот она без дела меня не оставит! — показала я, смеясь, на свой живот, но увидев его напряжённые скулы и то, как он сжал в руке открытку, я потянулась к нему через диван и взяла за руку. — Слушай, в нашей жизни многое изменится, я понимаю, но причина-то замечательная! Мы с тобой создали новую жизнь, и теперь у нас есть возможность понаблюдать за тем, как наше чудесное творение родится и будет расти! — Мой голос сорвался, и я взяла паузу, чтобы прийти в себя. — Это наше новое начало.

Джейк отложил открытку и накрыл мои пальцы ладонью:

— Ты права. Наша новая совместная жизнь. Прости, что-то я психанул.

Я тряхнула головой и сжала его руку. Я свято верила в каждое сказанное мной слово. Во мне была тёмная зона, в которой жили скорбь и печаль, и я не могла этого отрицать, но пространство за её пределами было полно надежд, сил и оптимизма по поводу ребёнка, по поводу этой новой жизни.

Мои размышления прервал звонок домашнего телефона.

— Мне подойти? — Джейк уже приподнялся, но я усадила его обратно и сама с усилием встала на ноги.

— Сиди, мне нужно немного размяться. Кажется, опять судороги. — Я подошла к телефону и сняла трубку. — Алло.

— Мисс Прайс! Эмма, это старший инспектор Стивенсон. Карл Стивенсон, помните меня?

Звук его голоса будто проколол иголкой шарик внутри меня и весь воздух вышел наружу. Я сдулась, словно вся скукожилась. Казалось, и комната вокруг меня съёжилась, ужалась в невидимую точку, и не осталось ничего, кроме пульсации крови в висках и маленького пятнышка света, в котором умещались я и телефон.

— Да, я вас помню, — промолвила я почти что одними губами, голосом чуть громче шёпота. Конечно, я его помнила. Глотнув воздуха, я проговорила: — Вы тогда были просто инспектором.

Сердце выстукивало по рёбрам свою дробь: дрын-дын-дын.

— Верно. — Он помедлил. — Эмма, вам нужно как можно скорее приехать в больницу Сент-Майклз.

Дрын-дын-дын!

Трудно дышать.

— Зачем?

— Думаю, мы нашли Эйдена.

За свою жизнь я провела в больницах много времени. В пятилетнем возрасте я пришла навестить прадедушку, находившегося при смерти, и отправилась на поиски торгового автомата. В итоге одна из медсестёр обнаружила меня в каком-то углу, где я сидела, скрючившись и рыдая из-за того, что все вокруг ходили со страшными надувными шариками — за них я приняла ёмкости с лекарством у капельниц.

Шестнадцать лет назад родился Эйден. Сестра всё твердила, что мне очень повезло родить так рано: будет легко вернуть стройную фигуру.

— А вот ты попробуй в сорок роди! — сокрушалась она в сотый раз.

Потом случилась та авария. Мама перед уходом в мир иной неделю пролежала в коме, папа же умер мгновенно: они ехали по М1, у машины отказали тормоза, и он вылетел через лобовое стекло. Из-за катастрофы на шоссе тогда образовалась пробка, которая не могла рассосаться три часа, и Твиттер распирало от гневных сообщений пригородных жителей, поносивших моего погибшего отца, который помешал им вовремя приехать на работу. Прекрасно помню, как я тогда плутала по больничным углам и закоулкам, сначала тщетно пытаясь вспомнить номер палаты, названный медсестрой, а потом выяснив, что маму перевели в другую. От всех их сокращений голова шла кругом — ОРИТ, ОСНП, СЛР…

По правде говоря, я испытала облегчение, когда она умерла. Врачи, учитывая характер полученных ею повреждений, на тот момент не были уверены, вернётся ли к ней когда-либо рассудочная деятельность, а я не хотела быть тем, кому придётся сообщить ей, что пока она пребывала без сознания, отец скончался. Но она не очнулась, и, таким образом, они ушли от меня практически одновременно.

Почти в один момент я потеряла и свою мудрую маму, и своего заботливого папу. А ранее в похожий момент я потеряла своего любопытного сына.

А в тот момент, когда я ворвалась в детское отделение больницы Сент-Майклз, по спине у меня пробежал холодок: я понимала сердцем, что вновь обрела сына. В какой-то момент мы теряем, в другой можем снова найти. Из таких моментов и состоит жизнь, так ведь? Моменты, скоротечные секунды — вот её строительный материал. Некоторые секунды проносятся без следа — секунды глупых мечтаний, или нарезки овощей для салата, или выноса мусора, или подстригания ногтей. Другие же запоминаются навсегда.

Инспектор Карл Стивенсон сидел на маленькой скамейке в крохотной комнатке справа от главного коридора. Едва я подошла, он вскочил на ноги, держа в руке пластиковый стаканчик, и открыл было рот, чтобы что-то сказать, но я его опередила:

— Где он? — с ходу выпалила я. — Это он вообще?

— Эмма, — сказал он, оставив формальности. — Нам нужно поговорить. Успокойтесь и присядьте. Мне нужно рассказать вам всё по порядку.

Я взглянула в его тёмно-карие глаза и на бородку с проседью — со времени нашей последней встречи проседь отвоевала новые территории — и задалась вопросом, как он вообще представляет себе перспективу спокойного разговора в подобный момент, когда мне объявили, что мой сын, по всей видимости, восстал из мёртвых! Господи, да при одной только мысли о таком можно было лишиться рассудка! Всё это ненормально… но всё же…

— Любимая, подумай о ребёнке, — сказал Джейк. — Он прав. Сядь и выслушай инспектора.

— Я должна знать! — сопротивлялась я. — Мне нужно его увидеть!

Как выглядит шестнадцатилетний Эйден? Появился ли у него на подбородке первый пушок, как у его сверстников в школе? Какой он — широкоплечий и высокий или приземистый да коренастый? Похож ли на меня или на Роба? Я решительно остановила поток мыслей. Пока вообще не факт, что это он. Может, просто какая-то ошибка — это было бы самым логичным объяснением всему происходящему.

— Понимаю, — заверил Стивенсон. — Но вам нужно отдышаться. Эйден… тот парень, которого мы нашли… пережил довольно серьёзные травмы и в данный момент чрезвычайно раним. Впрочем, врачи вам расскажут подробнее, но сначала я хотел с вами поговорить. Я подумал, что вы меня помните по расследованию после наводнения.

— Помню, — подтвердила я.

После того как стало известно об исчезновении Эйдена, спасатели обшарили в его поисках всю окрестность — каждый метр Узы, каждый кустик леса, каждый закоулок города. От Эйдена не было ни следа, хотя и тела тоже не нашли. Специалисты объяснили, что когда человек тонет при наводнении, тело его отнюдь не уплывает вниз по реке, как думают большинство. На самом деле тело погружается ниже уровня бурного потока, туда, где течение существенно тише, а потом всплывает на поверхность очень недалеко от того места, где человек утонул. Однако тела-то не было. Эйдена не нашли, поэтому сохранялась небольшая вероятность того, что он вовсе не утонул, и тогда для расследования этого случая был назначен инспектор Стивенсон.

Я присела на скамейку, и в этот момент слева от нас по коридору прошли три медсестры, которые странно посмотрели на меня — кажется, они подумали, что я пришла с требованием отдать мне пропавшего мальчика, словно речь шла о носке, забытом школьником на уроке физкультуры. Мои руки сжались в кулаки, в которых я скомкала ситец платья. Я была вся мокрая, потому что на улице шёл дождь, а я не подумала даже набросить куртку.

— Я слушаю, — сказала я.

— Когда обнаружили этого подростка, он брёл по просёлку между Бишоптауном и лесом в Дремучей Долине. На него наткнулась одна пара, ехавшая из города. Из одежды на нём были только джинсы — ни футболки, ни обуви — и он был весь в грязи. Они остановились и спросили у него, куда он идёт.

Как они сказали, вопрос он понял, но ничего не сказал. Он остановился, посмотрел им в глаза и взгляда не отводил, но так и не ответил. Им удалось усадить его в машину и отвезти в ближайший полицейский участок.

Протяжно выдохнув, я осознала, что всё это время сидела, затаив дыхание. Малышка внутри меня задвигалась, пихаясь и стараясь расположиться поудобнее. Я положила ладонь себе на живот, едва ощущая её барахтанье.

— И что дальше? — спросила я.

— Мои коллеги в участке прошлись по списку пропавших у нас в округе лиц, но парень не соответствовал данным ни на одного из них. После этого у него взяли анализ ДНК. — Стивенсон сделал паузу и потёр ладонями джинсы. Его, видимо, срочно вызвали на работу, догадалась я: он был не в том шикарном облачении, которое я запомнила по кошмарной неделе поисков Эйдена. — Вы же помните, мы занесли ДНК Эйдена в досье после его исчезновения?

— Да, — ответила я. Я наскребла все его волоски, какие только смогла найти дома, и передала их в распоряжение полиции вместе с одеждой, на которой отыскались следы засохшей крови. Эйден постоянно царапал колени, а потом расковыривал ранки, ну а я никогда не была чемпионом по стирке.

— Парень явно был в подавленном состоянии. Он так и не заговорил ни с одним из моих коллег в участке, и его отвезли в больницу. Вчера у него взяли анализ на ДНК, и несколько часов назад пришли результаты. В общем, парень, находящийся в этой комнате, — Эйден.

Я разжала кулаки, едва вздохнула и снова сжала пальцы. Как такое могло произойти? Как?! Всё тело у меня закололо, от головы до пяток.

— Вы в порядке, мисс Прайс? Принести вам что-нибудь?

Реплика Джейка дошла до меня словно через густой туман:

— Теперь она миссис Прайс-Хьюитт. Мы поженились.

— Прошу прощения. Эмма, вы меня слышите?

— Да, — прошептала я, закрыла глаза и прислонилась спиной к стене. Слова Стивенсона заполнили всю мою голову. ДНК. Подросток. Лес в Дремучей Долине. Неужели всё это правда?!

До меня дошло, что Стивенсон был прав, отведя меня в сторону и рассказав обо всём. Мне нужно было собраться перед тем как войти в эту комнату и встретиться с Эйденом лицом к лицу впервые за десять лет. А ведь я считала тебя мёртвым.

— Со мной всё хорошо, — заверила я. — Порядок. Просто всё это очень неожиданно, вы же понимаете. К нему сейчас можно? Мне нужно его увидеть.

— Я уточню у врача. — Стивенсон натянуто улыбнулся и поднялся на ноги.

— Чушь какая-то! — сказал Джейк после того, как Стивенсон покинул комнату. — Десять лет прошло! Где он был всё это время?! Могу поспорить, полиция где-то напортачила. Результаты анализа перепутали или что-то в этом роде.

— А если нет? — возразила я. — Что, если это действительно он, Джейк? Это значит, что мой сын снова будет со мной!

Джейк обнял меня за плечи и легонько сжал их:

— Я просто не хочу, чтобы ты зря надеялась, любимая. Не хочу, чтобы тебе снова разбили сердце. Вспомни, сколько времени тебе понадобилось, чтобы справиться со смертью Эйдена?

— Помню, — сказал я. И правда была в том, что сердце у меня было по-прежнему закрыто, причём я этого даже не осознавала. Я считала себя вполне открытой, без всяких крышек и замков, но это было далеко не так. На самом деле я была закрыта на все засовы и внутри вся иссушена.

Когда для разговора с нами подошёл врач, я встала и почувствовала себя просто карликом на фоне его роста, однако лицо у него было добрым и открытым, и напряжение, копившееся в груди, сразу спало.

— Миссис Прайс-Хьюитт, меня зовут доктор Шаффер, я возглавляю педиатрическое отделение нашей больницы. Мне хотелось бы рассказать вам кое о чём, прежде чем вы встретитесь с сыном. Инспектор Стивенсон ввёл меня в курс дела, поэтому я понимаю деликатный характер вашей ситуации. Ваш сын Эйден получил определённую психическую травму. В настоящее время он все ещё пребывает в шоковом состоянии, вызванном этой травмой, и по этой причине мы пока не провели полного обследования. Мы стараемся разнести процедуры во времени, чтобы они не доставляли ему беспокойства и не угнетали. Однако уже сейчас можно констатировать, что он физически вполне здоров. Он меньше ростом, чем большинство шестнадцатилетних, и нам нужно будет разобраться в причинах этого. С момента поступления он хранит молчание, но понимает, о чём ему говорят, и с удовольствием смотрит мультфильмы и детские телепередачи. Но прошу вас, не падайте духом, если он не отреагирует на вашу первую встречу.

Кровь отлила у меня от лица. Что, если он меня не узнает? Я потянулась к руке Джейка, и он сжал её в своей.

— Спасибо, доктор Шаффер! — сказала я неуверенно.

Доктор улыбнулся и повёл нас по коридору. Я шла за ним, пошатываясь, но отчаянно пытаясь держать спину прямо, а голову — высоко, и держала одну руку на своём большом животе, стараясь утихомирить нерождённого ребёнка и одновременно саму себя. Сердце работало в удвоенном темпе, пульсируя и колотясь, как баскетбольный мяч в руках проворного игрока. Больничные стены сомкнулись вокруг меня в кольцо, и дала о себе знать клаустрофобия: внутри стало нехорошо, грудь сдавило, и мне пришлось напомнить себе о необходимости делать глубокие вдохи. Я сжала пальцы Джейка столь сильно, что ему, должно быть, стало больно, но он не выказал ни намёка на недовольство и руку не убрал.

Когда мы дошли до нужной палаты, доктор остановился, подождал, пока я кивну, и открыл дверь. В этих самых обыденных действиях заключался для меня один из тех моментов, тех эпизодов, которые помнишь потом всю жизнь, тот, который словно в замедленной съёмке сохраняется в памяти и не истирается в ней никогда.

В лежащем на больничной койке мальчике не было на вид ничего странного. Он опирался на подушки, а из-под синей пижамы торчала остро очерченная грудная клетка. Я так и не узнала, кто купил ему эту пижаму, но подозреваю, что это был инспектор Стивенсон. У мальчика были вьющиеся каштановые волосы, которые доходили ему до воротника пижамной рубашки. Он сидел, вцепившись руками в простыню и устремив взгляд в экран маленького больничного телевизора. Я робко шагнула вперёд, следуя за врачом, при этом едва осознавая, что в комнате находится кто-то ещё помимо мальчика на койке. Голова пациента повернулась в мою сторону, и сердце моё остановилось.

У него были глаза Роба.

У моего Эйдена — того маленького мальчика, которого я нянчила младенцем, — тоже были глаза Роба. Они были каштанового оттенка с небольшой карей областью возле зрачка. В сознании пронеслась целая вереница фотографий: первый день рождения Эйдена, размазанный по всем рукам и лицу клубничный мусс, купание, сказки на ночь… вот он сидит на коленках у бабушки, а дедушка строит рожицы… вот прыгает по лужам… и всё это с широкой улыбкой на лице и сиянием каштановых глаз.

— Вы уверены в правильности анализа ДНК? — услышала я голос Джейка. — Как нам убедиться в том, что ничего не перепутали?

— Не перепутали, — прошептала я, уже совершенно уверенная в том, что передо мной сидит Эйден.

— Это маловероятно, — ответил Стивенсон. — Однако для большей уверенности я как раз хотел предложить сопоставить результаты анализа его ДНК с ДНК Эммы. Это уже на сто процентов гарантирует, что перед нами Эйден Прайс.

Я похоронила тебя, думала я, глядя в глаза сыну. Я поставила на тебе крест в душе… Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня?

Заслуживала ли я прощения? Мать никогда не должна сдаваться. Когда по ходу какого-нибудь фильма пропадает ребёнок, мать ведь всегда знает, что на самом деле он жив, потому что если бы он был мёртв, она бы это почувствовала. Связь, эта магическая связь между матерью и ребёнком пропала бы, и этот разрыв сопровождался бы соответствующим ощущением. А я просто решила, что Эйдена больше нет в живых, когда увидела его выловленный из Узы красный анорак. Я закусила губу, чтобы сдержать слёзы.

— Эйден, — тихо сказала я, шагнув к кровати. — Привет! — и я улыбнулась этому мальчишке с тёмно-каштановыми волосами и маленьким аккуратным подбородком. Моё постаревшее, иссохшее сердце ёкнуло: до меня вдруг дошло, что он вообще очень маленький — на вид не дашь больше двенадцати, — а глазищи будто бы слишком велики для такого лица.

— Не волнуйтесь, что он не отвечает, — сказал доктор Шаффер. — Мы считаем, что он всё слышит и воспринимает, но ему потребуется некоторое время, чтобы осознать, что произошло. Хотите присесть, миссис Прайс-Хьюитт?

Я кивнула и немного подвинулась, а доктор пододвинул стул поближе к кровати Эйдена. Я села, и все мои мысли были о том, что же случилось с моим мальчиком. Где он пропадал? Целых десять лет… За десятилетие начинались и заканчивались войны, вступали в должность и уходили с постов премьер-министры и президенты, совершалась масса важных научных открытий. А мой мальчик… мой ребёнок… всё это время был потерян для нашего мира. Для моего мира, по крайней мере…

Подвинув стул ещё чуть ближе, я наклонилась к нему и занесла руку над его рукой, не касаясь. Эйден напряжённо посмотрел на мою руку и убрал свою, сдвинув брови.

— В данный момент он избегает физического контакта, — пояснил доктор Шаффер.

Я постаралась не замечать боль, которую причинили эти слова, и убрала руку, положив её на колени. Я дважды открывала рот, собираясь заговорить, но оба раза снова закрывала его. Динамик телевизора, по которому шёл мультфильм «Трансформеры», прорезал повисшую в палате тишину, но эти звуки нисколько не разбавляли наэлектризованную атмосферу.

— Эйден, ты меня помнишь? — вымолвила я наконец охрипшим голосом. — Ты знаешь, кто я?

Он моргнул. Он вёл себя так спокойно, что у меня по телу забегали мурашки. Маленький мальчик, которого я некогда знала, никогда не сидел на месте, и хотя я сразу поняла, что этот паренёк с карими глазами и есть мой сын, совместить в голове образ любопытного шестилетнего болтунишки с этим задумчивым, молчаливым подростком никак не получалось.

В жалкой попытке изобразить хорошее настроение я принудительным образом внесла в голос радостную тональность:

— Я твоя мама! Так вышло, что ты потерялся, но теперь я снова с тобой, и всё у нас будет хорошо, со мной ты в безопасности! — Я быстро заморгала и сделала глубокий вдох, изо всех сил стараясь потушить разгорающийся сноп эмоций, которые грозили спалить меня дотла. — Как только ты поправишься, я заберу тебя домой, и мы сможем заново познакомиться. Ты не против?

На его губах не появилось ни намёка на улыбку. Он просто медленно перевёл взгляд обратно на телевизор, а мне отчаянно захотелось обнять его узкие плечи и прижать к себе. Я в панике повернулась к доктору:

— Я не… не знаю, что делать. — Несмотря на все попытки сдержать слёзы, я всхлипнула, и это вернуло меня к реальности, сломав шумную звуковую декорацию мультика. Эйден не должен видеть меня сломленной, я нужна ему в виде прочной опоры, а не унылой развалины.

— Всё нормально! — подбодрил доктор Шаффер. — Продолжайте с ним разговаривать. Эйдену необходимо слышать голос матери.

Я сделала глубокий вдох и взяла себя в руки. От Эйдена пахло дезинфицирующими средствами и чем-то похожим на яйца. Мой взгляд упал на маленький столик рядом с его койкой: на нём лежала книжка-раскраска, но не было ни игрушек, ни подарков, ни цветов. У моего мальчика должны быть игрушки! Я подарю ему что-нибудь, и он сразу превратится в прежнего Эйдена, в живого, солнечного маленького выдумщика, которым он всегда был. Я глубоко вздохнула, закрыла глаза, и в голове тут же появился маленький Эйден, идущий в школу по парковке в ярко-красной куртке и с рюкзаком с «Могучими рейнджерами»[7] за спиной. Я открыла глаза и представила, что разговариваю с тем самым мальчиком:

— Тебе нравится этот мультик, Эйден? Я помню, когда ты был маленьким, у тебя была машинка-трансформер. Помнишь, красная такая? Она могла превращаться в робота. Ты любил играть с ним, устраивал ему сражения с мягкими игрушками. Плюшевых кроликов и мишек ты перерос быстро, тебе, как и большинству мальчиков твоего возраста, нравились роботы, машины и Могучие Рейнджеры. А ещё ты любил рисовать! Ты рисовал мне замечательные рисунки — это были не какие-нибудь там человечки из палочек, а вполне реалистичные цветные картины, на которых были я, бабушка и дедушка. Мы потом их развешивали на стенах по всему дому. — Я сделала паузу. Ничего этого больше не было: ни бабушки, ни дедушки, ни дома. Внезапно во рту у меня совершенно пересохло. — Может быть, тебе это всё больше не нравится, но ничего страшного. Многое изменилось. Мы можем заново выбрать то, что нам нравится, правда? Пойдём с тобой по магазинам, и ты купишь себе всё, что захочешь. Всё что угодно. — Я издала нервный смешок и откинулась на спинку стула. — А через несколько недель ты познакомишься со своей сестрой. Мы пока не знаем, как её назвать, так что можешь помочь мне выбрать имя. Мне бы очень этого хотелось! — Никакой реакции. Он даже не пошевелился. — Смотри-ка, а уши у тебя теперь нормальные! Я всё думала, придут ли с возрастом пропорции в норму или уши так и останутся в пол-лица… — Я зажала одну руку другой, чтобы окончательно не превратиться в идиота, несущего бессвязную чушь.

Эйден продолжал безотрывно смотреть в экран телевизора, и мне показалось, что я сплю. Я что, в самом деле разговаривала со своим сыном? А этот бледный, вялый подросток — это тот самый мальчик, который, как я полагала, утонул много лет назад? Голова была ясной, но на сердце от всех последних событий легла тяжесть. Я уткнулась в тупик и больше не в состоянии была придумать, что сказать.

К счастью, доктор Шаффер заметил моё замешательство и пришёл на помощь:

— Думаю, нам всем стоит сейчас выпить по чашечке чая, а Эйден пусть немного отдохнёт. А потом поговорим о том, что делать дальше. Эмма, мы бы хотели взять у вас образец крови для анализа, чтобы установить соответствие ваших ДНК и подтвердить результаты вчерашнего анализа. И ещё с вами должен поговорить представитель соцслужбы.

— Но ведь я смогу забрать его домой? — спросила я, а сердце мне будто сжали ледяными пальцами.

— Некоторое время ему нужно будет побыть под нашим присмотром, — сказал инспектор Стивенсон. — Эйден пока не говорит, а мы понятия не имеем, где он находился последние десять лет и с кем.

С кем. Меня словно молотом ударило. С кем. А с кем, действительно? И чего они от него добиваются? Меня резко затошнило, и я почувствовала, что меня сейчас вырвет прямо на больничную плитку. Я вцепилась пальцами в подлокотники и попыталась хоть немного успокоиться.

— У вас есть предположения, где он был? — спросила я, медленно и аккуратно произнося каждое слово.

Доктор с инспектором синхронно посмотрели на Эйдена, а затем вернулись взглядом ко мне.

— Думаю, об этом нам лучше поговорить наедине, — сказал Стивенсон.

После того как Эйден, по всей видимости, утонул, я долгое время страдала от постоянных ночных кошмаров. Два образа преследовали меня во снах, заставляя комкать простыни и просыпаться от ужаса. Первый — красная куртка Эйдена, которую вытащили из реки. Пресса с аппетитом сожрала её фотографию и с готовностью изрыгала на первые полосы всех газет. Смотрите: загублена невинная жизнь! Маленькая красная курточка с грязными рукавами на тёмном, мрачном фоне — просто идеальный контрастный образ для повышения продаж. Прямой намёк на самый большой страх любого родителя, да и основания вполне конкретные, можно смело печатать…

Что может продавать газеты лучше, чем смерть? Ну, может быть, секс и сработает эффективнее, при условии, что сама история интересна, но всё равно, смерть ребёнка всегда будет стоять на самой вершине башни нездорового человеческого любопытства, в которой находят приют сексуальные скандалы и истории о продажных женщинах и знаменитостях. Детская смерть правит бал, и непредвиденная трагическая смерть маленького ребёнка занимает в иерархии место лишь одной ступенькой ниже непосредственного детоубийства. Память об Эйдене была сведена к одной этой фотографии, и она едва не стёрла все мои воспоминания о нём. Не успевала я подумать о том, с каким забавным и сосредоточенным видом он читал книжки, высовывая язык от усердия, как в голову тут же лез красный анорак, испачканный речным илом. Стоило мне представить, как он проворно карабкается вверх по дереву в нашем саду в накидке супермена, в мыслях тут же начинали крутиться все эти газетные заголовки.

Второй образ был целиком и полностью плодом воображения, но я была не в силах от него отделаться: Эйден плывёт в воде, такой маленький и с бледной кожей. Тело моего сыночка глубоко под речной водой, раздувшееся, наполовину обглоданное рыбами, наполовину сгнившее. Мне снилось, как течение Узы несёт его навстречу Хамберу[8] меж заросших травой берегов, впопыхах перехлёстывая спины камней, подныривая под каменные мосты, огибая дома, вспениваясь на поворотах и торопясь к морю. Я наблюдала за тем, как река разделяет нас, словно смывая все свидетельства его существования в этом мире.

В ходе расследования специалисты из бригады спасателей рассказали о течениях и тех местах, где его тело могло выбросить на берег — с утопленниками так обычно и происходило. Одно дело, когда трагедия случается на море — там никто не удивится, если тело исчезнет, но когда речь идёт о реке, его, как правило, находят. Почему инспектору Стивенсону дело и поручили. Версия о похищении была почти полностью отвергнута, лишь когда обнаружили куртку Эйдена. Произошло наводнение, в его разгар Эйден куда-то ушёл — по всей видимости, к реке. Вскоре после его исчезновения из воды вытащили его куртку — всё, о чём ещё говорить? Есть логика, не правда ли?

Вот только куда подевалась вся логика теперь, когда мой ребёнок сидел передо мной на больничной койке, и на лице у него было то же выражение, что бывает у детей, которых вытащили из разрушенного землетрясением здания или эвакуировали из страны, раздираемой войной… Именно поэтому я знала, что кошмары почти наверняка вернутся ко мне, да и об их содержании прекрасно догадывалась.

Мы с Джейком последовали за доктором Шаффером и инспектором Стивенсоном в небольшой кабинет. Доктор Шаффер сел за стол, предложил мне стул, а Стивенсон закрыл за нами дверь. Больничный запах антисептика просочился даже сюда, и закрытое оконце позади стола отсекало нас от внешнего мира, держа в этой нездоровой атмосфере, от которой уже начинала кружиться голова. Я уже было разинула рот, чтобы попросить доктора Шаффера открыть окно и впустить в помещение немного свежего воздуха, но передумала: нечего дурью маяться, пора вернуться к делу.

Стивенсон подошёл к столу и остался стоять, а Джейк занял стул слева от меня, барабаня пальцами по серой шерсти штанины. Я вдруг почувствовала себя рядом с ними всеми такой маленькой, несмотря на вздутый живот: вот она я, беременная женщина, а вокруг одни мужики. Горстка женского естества, брошенного в комнату, полную тестостерона. Несмотря на такое положение, я что есть мочи старалась не потерять самообладания, боясь расклеиться прямо перед ними. Я была практически уверена, что даже если бы так и случилось, меня бы никто не осудил, просто это было бы лишней тратой времени, а мне нужна была вся информация о моём сыне, которой они владеют.

Доктор Шаффер отпихнул от себя папку, лежащую на столе, затем притянул её обратно к себе и откашлялся. Он склонил голову, вперив взгляд в папку и не поднимая на меня глаз. Он выглядел высоким, даже сидя у себя в кресле. По его склонённой голове можно было изучать процесс истончения волос, мягких и уже седеющих, которые обрамляли голую, слегка отсвечивающую розовую макушку.

— Случай весьма сложный, — начал доктор Шаффер. — И разобраться в нём, не поговорив с Эйденом, очень трудно.

— Просто расскажите мне всё, что знаете, и о чём, по-вашему, это говорит, — сказала я, повернулась к Стивенсону и добавила: — Только пожалуйста, не скрывайте ничего.

Доктор наконец поднял голову, и я поняла, что, как и подобает профессионалу, он полностью взял свои эмоции под контроль. Он положил руки на папку и сцепил пальцы.

— Эйден слишком мал для своего возраста, что наводит на мысль о недоедании. Когда его нашли, он очень медленно шёл по дороге, прихрамывал и тяжело дышал. При ходьбе он немного подгибает ноги — вероятно, так ему удобнее справляться с хромотой. Во время осмотра мы обнаружили, что у него недоразвиты икроножные и бедренные мышцы, а также есть признаки давних повреждений голеностопных суставов, но чтобы определить серьёзность этих повреждений, нам необходимо провести дополнительный осмотр и сделать анализы. На данный момент все травмы зажили.

— Зубы у Эйдена довольно неровные. Я в этой области не специалист, но полагаю, что о них не особенно заботились, хотя у него, возможно, и была зубная щётка. Кожа имеет очень бледный оттенок, а глаза чрезвычайно чувствительны к яркому свету.

В этот момент шум крови у меня в жилах и стук сердца окончательно заглушили звук голоса доктора, и я испугалась, что потеряю сознание, прямо сидя на этом стуле. Я сделала глубокий вдох, погладила живот и приказала себе оставаться в сознании. Проблема была в том, что я уже догадалась, о чём он собирался рассказать дальше, и не хотела этого слышать. Хотелось встать на свои дрожащие ноги с опухшими лодыжками и побежать настолько быстро, насколько позволял мой восьмой месяц. Мне захотелось побыстрее убраться отсюда прочь — в том числе прочь от Эйдена, как бы странно это ни звучало, — и никогда больше даже не думать об этом. Но я не могла. Я родила Эйдена. Он существовал. И он был здесь, рядом. Где-то в глубине души он хранил историю, которую его мать должна была услышать и понять.

— Эмма, — тихо сказал Джейк, сжав мою руку. — С тобой всё в порядке, любимая?

— Может, сделаем перерыв? — предложил Стивенсон.

— Продолжайте. — Я покачала головой. — Я в норме. Расскажите мне всё, что знаете.

На это доктор Шаффер улыбнулся той улыбкой, каковой исполненные гордости родители одаривают на спортивных мероприятиях своих взволнованных чад, но затем опустил взгляд на свою папку и глубоко вздохнул. Худшее было впереди.

— Мы нашли у Эйдена признаки повреждения дёсен, а на теле присутствуют следы рваных ран, свидетельствующих о сексуальном насилии.

Я перегнулась вперёд и вытошнила небольшим количеством прозрачной субстанции прямо на пол кабинета. Джейк убрал мне волосы со лба и помог снова сесть ровно, а инспектор Стивенсон быстро вытер лужицу своим носовым платком, который потом выбросил в мусорную корзину.

— Не беспокойтесь! — сказал доктор Шаффер. — Мне всё равно нужна новая корзина! — Он принуждённо улыбнулся.

— Простите ради бога! — сказала я.

— Да всё нормально!

— Я отдам это медсестре, — сказал Стивенсон. — И схожу за водой. Кажется, нам всем не помешают несколько глотков.

Я слабо улыбнулась и мысленно поблагодарила его за эту небольшую инсценировку, будто вода нужна нам всем. Будто я была не единственной в кабинете, кто оказался неспособным контролировать свою физиологию.

Я так и знала. К этому дело и шло. Маленьких мальчиков без причины не похищают. Вскоре после наводнения, когда стало ясно, что поиски тела Эйдена закончились безрезультатно, я передумала обо всех возможных версиях исчезновения ребёнка — от падения в глубокий колодец до продажи в сексуальное рабство. Я всё это пропустила через себя. Я представляла себе усатых мужиков, ведущих моего сыночка за руку в какие-то мрачные казематы, где другие мужики, толстые и плотоядные, с похотливыми улыбками на лицах отсчитывали им купюры. Я рисовала себе самые жуткие картины, пока мне не стало противно и мерзко даже думать об этом. Но теперь никакой водой эти картины из памяти не смоешь.

И вот мои наихудшие опасения подтвердились. Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза.

— Постарайся успокоиться, дорогая, — проворковал Джейк. — Думай о ребёнке. Такие стрессы ему явно не на пользу.

А я и думала о ребёнке — о том, который сидел в больничной палате и смотрел мультики, и всё моё тело ныло от беспомощности. Что сейчас ни делай, прошлого не воротишь. Я никогда не смогу вернуться в тот день и не пустить его в школу. Никогда. Я едва могла дышать.

— Вот, держите. — Инспектор Стивенсон вручил всем присутствующим по бутылке с водой, причём на моей бутылке крышка была откручена. И когда я протянула руку, чтобы взять бутылку, я поняла, почему: руки у меня тряслись так сильно, что некоторое количество воды расплескалось по одежде. Я обхватила пластиковую бутылку обеими руками и осторожно поднесла к губам. Это оказалось очень кстати: от прохладной жидкости, полившейся по горлу, я почувствовала себя лучше. Стивенсон открыл окно позади стола, и по моему покрывшемуся испариной лбу прокатился свежий ветерок.

— Спасибо, — сказала я и постаралась с максимальным удобством устроиться на стуле, готовясь выслушать от доктора Шаффера оставшуюся порцию новостей.

Но первым нарушил тишину Джейк:

— Вы уверены? — Услышать его голос в этот момент было неожиданно, ведь помимо вопросов о том, всё ли у меня в порядке, он с самого начала нашего визита в больницу вёл себя очень тихо. — В том смысле, что… то, что вы говорите…

— Пока Эйден не сможет рассказать нам обо всём сам, полной уверенности быть не может, но результаты осмотра говорят именно об этом. — Руки доктора Шаффера, придавившие картонную папку, так напряглись, что я заметила, как побелели костяшки его пальцев. Как только он расслабил сцепленные пальцы, плечи его слегка опустились.

Я закрыла глаза, стараясь не думать о том, как именно проходил осмотр. Я должна была быть рядом и держать его за руку, пока врачи ощупывали и тыкали в него разными своими инструментами.

— Скажите, его что-то беспокоило? — спросила я. — Плакал ли он, кричал, был напуган?

— Нет, — сказал доктор Шаффер. — Он был очень спокоен. При прикосновении он испытывал некоторый дискомфорт, но позволил осмотреть себя, а также умыть и одеть. Мы были очень осторожны и рассказывали о порядке и цели каждой из процедур.

— Вам нужно было дождаться меня. — Я сжала бутылку. — Я должна была быть рядом с ним.

— Понимаю ваши чувства, — сказал Стивенсон всё тем же спокойным голосом, что и много лет назад. — Мы попросили врачей найти на теле Эйдена улики. Если бы мы с этим затянули, некоторых улик уже не было бы.

— И что это за улики такие? — огрызнулась я.

— Ночь была дождливой. — Инспектор Стивенсон оттянул пальцем воротник рубашки. — Похоже, что если на теле и были какие-либо следы похитителя Эйдена, то их смыло. В слюне также никаких следов не обнаружили.

Я и сначала-то не знала, как быть, а теперь, когда в голове был полный хаос от всей этой информации, я тем более не представляла, что делать. Сделала несколько глотков воды.

Пришёл черёд Стивенсона рассказывать. Он посмотрел мне в глаза терпеливым, пристальным взглядом учителя, что-то объясняющего ребёнку:

— Результаты медицинского обследования Эйдена и те обстоятельства, при которых его нашли, позволяют предположить, что в течение последних десяти лет Эйдена держали в заключении — скорее всего, в небольшом помещении со скудным освещением. Доктор Шаффер считает, что отметины у него на лодыжках указывают на то, что какое-то время он сидел на цепи.

К горлу снова подступила тошнота, но на этот раз я смогла подавить позыв. На цепи. В заключении. Как животное в клетке. Я изучала психологию и прекрасно понимала, как это может отразиться на ребёнке, достаточно вспомнить о детях-маугли или девочке, выросшей в курятнике. Все они походили на зверей и были психически изуродованы, практически не могли выполнять элементарные действия и, без сомнения, были совершенно потеряны для общества, оказываясь неспособными в него интегрироваться.

— Но это же… это… — Джейк потёр глаза, словно не веря им. — Это же дико! Кому может прийти в голову так издеваться над ребёнком?!

— Это мы и намерены выяснить, — заверил Стивенсон. — Потому что кем бы ни оказался этот изувер, он должен сидеть в тюрьме.

Когда я была ребёнком, я видела совсем иные кошмарные сновидения, нежели те, что стали мучить меня во взрослом возрасте. В них я плутала по лабиринту узких запутанных туннелей, следуя за маленьким пятнышком света, маячившим где-то впереди. Это сияющее, искрящееся оранжевое пятно чем-то манило меня, и я с удовольствием шла к нему, воспринимая это как некую игру. Но по мере продвижения вперёд туннель начинал сужаться, а яркое оранжевое сияние — тускнеть. Я всё больше приближалась к панике и бежала уже не за пятнышком света, а унося ноги от кого-то очень страшного и желающего меня погубить. Я всё бежала и бежала, сворачивая в один проход за другим, и проходы эти становились всё уже, а потолок — всё ниже. Пространство продолжало сжиматься, пока стены не начинали скрести по моей коже — и вот уже я вынуждена встать на четвереньки и ползти в кромешной тьме…

Я всегда просыпалась ровно перед тем, как застрять.

Сколько себя помню, не было для меня большего страха, чем сидеть взаперти. Именно поэтому ещё в школе я открыла клетку и выпустила на волю морскую свинку, а папу заставила вернуть подаренную клетку с кроликом. Поэтому я даже в общественном туалете оставляю дверь на щёлочку приоткрытой.

Так что теперь мысль об Эйдене, посаженном в тесный чулан и прикованном цепью, словно зверь… Эта мысль пробудила во мне какую-то первобытную материнскую ярость. Мне хотелось найти того, кто это сделал, и разорвать его на части зубами и когтями, как бешеная тигрица, — уверена, я смогла бы.

Есть много проницательных выражений о гневе отвергнутой женщины. Отвергнутой. Вы серьёзно?! Да никогда на свете гнев ревнивицы не сможет конкурировать с неистовством матери! Я провела пальцами сквозь волосы и ощутила, что именно сейчас, в этом дурно пахнущем кабинете, напиталась той яростью, которой буду питаться и которая будет держать меня на плаву в течение следующих нескольких недель.

— Какие шаги вы предпринимаете для поимки этого человека? — спросила я.

— Мы прочёсываем тот район, где нашли Эйдена, и опрашиваем свидетелей. Но… дело щекотливое, Эмма, и вы знаете, почему. Стоит нам зашевелиться поактивнее, пресса тут же пронюхает. Стоит только вызвать в полицию одного очевидца, они сразу поймут, что что-то происходит. Вам нужно подготовиться к тому, что будет дальше.

Я не удержалась и зарылась лицом себе в ладони. Испытывала ли я радость? Могла ли позволить себе быть счастливой от того, что Эйден жив? Способна ли я вообще чувствовать счастье в такой момент? И должна ли?

— Ублюдки, — пробурчал Джейк. — Мало они после потопа резвились! Чуть родителей Эммы в могилу не отправили раньше времени.

— Нужно позвонить Соне и Питеру, — сказала я. — Они бабушка и дедушка Эйдена. Им надо взглянуть на него, особенно учитывая то, что СМИ снова могут устроить грязную вакханалию.

— Это правильно, — согласно кивнул Стивенсон. — Эйдену сейчас очень нужно, чтобы рядом с ним были любящие родители, бабушка и дедушка.

Инспектор не сказал этого напрямую, но я знала, о чём он думает: он надеялся, что Эйден с помощью родственников выйдет из своего состояния и заговорит. На сегодняшний день расследование этого дела становилось для полиции приоритетным, особенно с началом его освещения в прессе. Мой пустой желудок рядом с растущим плодом судорожно сжался.

— Можно я ещё раз посмотрю на него? — попросила я.

— Разумеется, — улыбнулся доктор Шаффер. — Но сначала мы должны поговорить о том, что нужно сделать, чтобы помочь Эйдену поправиться. Случай очень необычный, прецедентов не существует. Эйдена держали вне общества в течение десяти лет, и теперь ему нужна помощь, чтобы снова влиться в него.

— Я понимаю, — сказала я, комкая подол платья в левой руке.

— Мы считаем, что лучше всего было бы оставить Эйдена под наблюдением в больнице ещё на несколько дней. При его поступлении мы не были в курсе ситуации, в противном случае Эйдена поместили бы в карантин, чтобы он не подхватил инфекцию, к которой у него, возможно, не выработался иммунитет. Однако он контактировал с несколькими медсёстрами и посетителями и, похоже, ничем не заболел. Тем не менее нам необходимо поговорить о том, какие прививки ему делали до похищения, чтобы решить, нужно ли сделать какие-то ещё перед тем, как он вернётся домой.

— Конечно. — Я продолжала теребить несчастное платье, злясь, что моему сыну вообще нужно какое-то специальное обращение.

— С социальной службой связались незамедлительно, так что вам нужно будет с ними переговорить. Лично я считаю, что Эйдену нужно кое-что подлечить… возможно, потребуется логопед, чтобы помочь ему восстановить речевые навыки, и кое-какая физиотерапия для ног. Да, и приём у стоматолога необходим. Ещё, возможно, диетолог…

— Ух, как много народу, и все вокруг моего сына бегают! — сказала я. — Слушайте, я понимаю, всё это нужно. Я правда хочу, чтобы он быстрее поправился и смог жить нормальной жизнью, но вы не думаете, что сейчас всё это для него перебор?

— Согласен, — вздохнул доктор Шаффер. — Думаю, процесс адаптации к нормальной жизни будет медленным и долгим. Всё сразу сделать не получится. Для начала, я считаю, Эйдена нужно показать врачам физиотерапевтического отделения йоркской больницы, причём перед этим придётся сделать рентген. — Он помедлил. — Но там всё равно очередь. Я могу помочь составить для него диету, а через несколько недель мы посмотрим, как идут дела. И ещё… Эйден ведь был признан умершим. У него нет ни удостоверения личности, ни паспорта.

— У меня есть свидетельство о рождении, — возразила я.

— Как и свидетельство о смерти, — продолжал доктор Шаффер. — Я тут не специалист, но знаю, что поначалу может быть много сложностей. Во всех документах и данных на Эйдена сейчас указано, что он умер, и это будет замедлять все процессы. Но несмотря на это мы здесь сможем проверить его зрение, слух и жизненно важные показатели, а после этого, когда разберётесь с документами, сможете уже записаться на приём к любому стоматологу, окулисту и физиотерапевту.

Я выпустила из рук истерзанную ткань:

— Спасибо, большое спасибо! Можно теперь зайти к нему?

Мне нужно было побыть с ним несколько минут перед тем, как звонить родителям Роба. Эгоистично это было или, напротив, вполне разумно — я в то время не знала да и знать не хотела. Я не особо думала о своих чувствах, а защищала своего сына. Меньше всего ему были нужны толпы исполненных благих намерений посетителей и врачей. Я следовала за Шаффером и Стивенсоном по коридору, избегая пристальных взглядов снующих туда-сюда медсестёр, и впервые заметила, что в отделении находились и другие дети. Проходя мимо палат, я старалась не глазеть внутрь, но через открытые двери я успевала увидеть хихикающих ребятишек и их отцов, корчащих им смешные рожицы. На руках и ногах у детей был гипс. Сломанная конечность — обычная причина пребывания ребёнка в больнице. Вернувшись в школу, они соберут на своих повязках подписи и дурацкие рисунки всех своих друзей и станут рассказывать прикольные истории («…а потом соседский доберман погнал меня к забору, и я почти уже перелез, но тут джинсами за что-то зацепился и ка-ак шмякнулся на землю!») и хвастаться шрамами. Какое-то время они будут вести себя особенно шумно и весело, поймав кураж после своего счастливого спасения от «смерти». Но только не мой сын.

— Ну что, Эйден? — Входя в палату, я постаралась сохранить в голосе бодрые и весёлые интонации. Эйден сидел, привалившись спиной к спинке кровати и держа в руке кружку с соком, который отпивал маленькими глотками. Я подошла к кровати и, придвигая стул поближе к ней, пресекла ещё один порыв зарыдать и откашлялась. Я была полна решимости прекратить думать о том, через что ему пришлось пройти. Всё, больше не могу и не буду. — Тебе уже, наверно, люди осточертели, постоянно мешают мультфильмы смотреть! — На этот раз я позволила себе повнимательнее взглянуть на него, не упуская ни одной детали: пышные тёмные ресницы, щуплые плеч, густые прямые волосы. Они наконец слились с тем образом темноволосого мальчугана с царапинами на коленках и улыбкой на лице, сохранившимся в моей памяти. Выражение его лица сейчас было спокойным и безмятежным, а все движения он совершал не спеша: медленно поворачивал голову, моргал, ставил на прикроватный столик кружку.

Малышка у меня в животе снова засучила ножками. Мне очень захотелось взять руку Эйдена и положить её на живот, чтобы он почувствовал сам, но вместо этого я прижала к животу лишь свою:

— Это твоя младшая сестра говорит тебе привет. Видишь, как много людей хотят с тобой поздороваться! Знаешь, я бы пришла пораньше, но я не знала, где ты был. Прости меня, Эйден. Мне так жаль, что я этого не знала. Но теперь я всегда буду это знать, обещаю! Всё у нас с тобой наладится. Мы вместе всё сделаем, ты и я. Мы снова будем одной командой, как тогда, когда жили у бабушки в доме, помнишь? Мы с тобой боролись с преступностью: ты был суперменом и, естественно, носил плащ, а я была твоим помощником, и тебе каждый раз удавалось сделать так, чтобы злодеи не улизнули. Мы снова займёмся злодеями, обещаю!

Это всё, на что хватило моей бодрости — дольше моя маска не выдержала бы. Следующие пять минут мы с сыном просто смотрели мультики. Я опустила руку на кровать рядом с ним — в этот момент он стрельнул глазами на мой жест, но не вздрогнул и не отшатнулся. Тем не менее я пока не решалась прикоснуться к нему.

Я тогда подумала: он ведёт себя удивительно хладнокровно. Да, врачи уверяли, что он в шоке, но он вовсе не казался мне шокированным или напуганным. Он выглядел вполне уверенным в себе и держался совершенно непринуждённо, игнорируя всех и устремив всё своё внимание только на то, что для него сейчас имело наибольшее значение: на мультфильмы. Ну а кто бы стал его винить? Он сильно пострадал от рук какого-то взрослого — так зачем ему после этого общаться с другими взрослыми? Я была далека от мысли, чтобы обвинять его в отсутствии желания общаться с кем-либо из нас.

От чар, под действием которых я оказалась в этой тихой палате, меня освободил Джейк:

— Эмма, солнышко, нужно им позвонить.

Я кивнула. Который час? По-моему, я уже несколько часов не смотрела на часы на телефоне. Отдала Джейку сумочку и забыла обо всём. Нетвёрдой походкой я пересекла палату и взяла у него сумку. Убрав волосы с липкого лба, я нашарила телефон в недрах сумки: было почти семь. Мы провели здесь чуть менее трёх часов. В это время Соня и Питер обычно садились поужинать на кухне своей гостиницы. Питер был высок и широкоплеч, как и Роб — телосложение боксёра, в молодости бокс и был его хобби. Соня была женщиной миниатюрной: худые, чуть сутулые плечи и тонкие как щепки ноги, что в сочетании с объёмным блондинистым каре делало её похожей на леденец на палочке. Одетые обычно в кашемировые свитеры Marks & Spencer и тщательно выглаженные джинсы, они были воплощением милой среднестатистической сельской четы.

От мысли о том, что мне придётся сказать им то, что нужно сказать, я тут же почувствовала головокружение и тошноту. Но я вспомнила, как они сразу же полюбили Эйдена. После школы мы, бывало, заходили в гостиницу, и Соня выбегала навстречу с коробкой лакричного ассорти и книжкой комиксов. Эйдену никогда особо не нравилась лакрица, да и с комиксами они вечно промахивались, но он всегда благодарил их и смеялся над неудачными шутками Питера. Они брали его на ферму, находившуюся за пределами города, чтобы показать ягнят, и на проходившие в окрестностях сельские ярмарки. Они держали его за ручки и показывали всё самое интересное, ничего не пропуская, угощали сахарной ватой и дарили разные маленькие безделушки. Я вышла из палаты, нашла тихое место для звонка, поднесла телефон к уху и заплакала.

— Гостиница «Бишоптаун»! — сказала в трубку Соня.

— Соня, это Эмма.

— Эмма, дорогая, что у тебя с голосом?! — Она затаила дыхание. — Что-то про Эйдена?

— Да.

На том конце линии раздались всхлипы.

— Питер! Питер, это Эмма. Она хочет что-то сказать про Эйдена.

Я представила себе, как он спешит к телефону в своих шерстяных носках, закрыла глаза и глубоко вздохнула.

— Соня, вы меня не так поняли. Тело не нашли. Нашли самого Эйдена, он жив!

В трубке установилась тишина, а потом на заднем плане раздался голос отца Роба: «Соня! Что она сказала, Соня? Расскажи мне!»

— Он… жив?!

— Жив и находится в больнице Сент-Майклз. Мне сложно объяснить всё по телефону, трудно… Вам с ним просто нужно увидеться. — Я решила, что предупрежу их при личной встрече, а по телефону не стану. — И… ну… в общем, нужно позвонить Робу. Ему тоже надо прийти.

— Ладно. Хорошо… Я… А ты уверена?

— Я уверена, Соня.

— Ох… О боже, это…

— Мне надо идти. Встретимся здесь, в больнице.

Я отняла телефон от уха и завершила звонок, сделав глубокий вдох, которому никто не помешал. Прислонившись к стене пустынной комнаты ожидания, я на секунду закрыла глаза.

— Эээ, миссис Прайс-Хьюитт!

Я открыла глаза, резко бросив плечи вниз. В дверях, засунув руки глубоко в карманы халата, стоял доктор Шаффер.

— Если у вас есть пара минут, то сейчас бы самое время взять у вас кровь на анализ. Чем быстрее мы сделаем анализы, тем лучше.

— Конечно, — с готовностью согласилась я.

— Как вы себя чувствуете? Вы готовы? — спросил он, имея в виду забор крови.

Но, покинув комнату ожидания и следуя за доктором, я всё размышляла над этим вопросом и сколько ни пыталась, ответить на него не могла.

Мне предложили чашку чая, бутерброд и план дальнейших действий. Предстояло ещё несколько процедур: рентген, УЗИ, психодиагностика, потом осмотр у терапевта. Также могло потребоваться осмотреть наш дом на предмет его «соответствия» положению вещей. В общем, очень много всего. С перебором.

Увидев Эйдена, Соня и Питер не смогли сдержать слёз, но Соня всё-таки повернулась ко мне и кивнула — они признали его. Как и я, они увидели в нём Роба. Флеботомист взял у меня порцию крови, но лично мне это уже было не нужно. Мальчик, находившийся в этой палате, был Эйденом, и мы все это знали.

Я почти уснула, когда для разговора со мной пришёл социальный работник, но в итоге говорил с ним в основном Джейк. К этому моменту мало что, кроме Эйдена, имело для меня значение, и уж точно не этот допрос с пристрастием, который мне устроили, чтобы выяснить, какая я мать. К десяти часам вечера голова у меня кружилась кругом, но соцработник был, по всей видимости, доволен собеседованием и сообщил нам, что ещё «заскочит» к нам домой, когда Эйдена выпишут из больницы. Я неохотно вышла из палаты Эйдена, чтобы оставить его в покое, и, ускользнув от остальных, раздобыла бутылку воды. Выйдя за двери больницы, я пристроилась на неудобной каменной скамье, не обращая внимания на мелкий дождик, орошающий мне волосы. Они тут же закучерявятся, но мне было все равно.

— Я позвонила Робу.

Я вздрогнула: Соня двигалась бесшумно, словно кошка. Её голос прорезал толщу моих тягостных мыслей, заставив вернуться к реальности.

— Спасибо.

Она села рядом со мной, оставив между нами достаточно места для того, чтобы там разместился ещё один человек, и обхватила себя руками:

— Это точно он. Даже не знаю, радоваться или плакать от того, что ему довелось испытать…

— Знакомое чувство.

— Не сомневаюсь. — Она повернулась ко мне лицом. — Хотелось бы сказать, что это подарок судьбы, но… не могу. Он такой странный… сидит там, почти не шевелится… — Она прикрыла рот рукой. — Он никогда не был таким спокойным. Питер звал его Тарахтелкой. Он нам рассказывал о каждом паучке, о каждом червячке, которого в саду нашёл… Прямо такой мальчик-мальчик!

— Я помню, — кивнула я.

— Роб приедет завтра утром. — Она поёрзала, почувствовав себя не слишком комфортно. — Он взял отгул.

— Здорово. Он нужен Эйдену. Мы все ему нужны.

Соня кивнула и погрызла ноготь на большом пальце.

— Где Эйден будет жить после больницы?

Я с удивлением посмотрела на неё:

— Со мной, разумеется. Я его мать.

Соня подняла руку, словно успокаивая:

— О, конечно, я просто… Ты же в родительском доме больше не живёшь, а я подумала, может, ему будет лучше в знакомом месте, например, у нас в гостинице…

Я жёстко и холодно хохотнула:

— Ни за что. Эйден — мой сын, и он будет жить со мной у меня дома.

— Ладно. — Её губы сжались в одну тонкую линию. — Раз так лучше для Эйдена… Я сейчас думаю только о нём, больше меня ничего не волнует.

— А я что, не думаю?! — Я рефлекторно вскинула голову, глядя на неё в тусклом свечении окружавших нас больничных окон.

— Эмма, я такого не говорила. Просто я понимаю, что у тебя скоро родится ребёнок, а Джейк для Эйдена — совершенно незнакомый человек, не так ли? А вот нас он знает. И Роба, и гостиницу.

— Но рос он не с вами, — сказала я. Как ни противно было признавать, кое-что из сказанного ею имело смысл, но я отогнала эту мысль. Во мне Эйден нуждался гораздо больше, чем в Робе, Соне или Питере. — Я присутствовала в его жизни больше, чем кто-либо другой, я была для него постоянной величиной, пока он не… — Я осеклась, стараясь взять себя в руки. — Понятное дело, сейчас в моей жизни наступили перемены, но именно я его растила, и не имеет значения, где мы будем жить и кто будет жить со мной — я его мать, и он поедет домой со мной. — Я сделала паузу и смахнула случайную слезу. — Если бы там лежал Роб, вы бы позволили кому-нибудь забрать его к себе?

— Нет, ни в коем случае, — вздохнула Соня. — Ты права.

Но в её голосе слышна была нотка несогласия. Она совсем не считала, что я права, но почему — я не понимала.

Той ночью я уснула прямо на стуле в больничной палате Эйдена. Ума не приложу, как это у меня получилось, ведь стул был, мягко говоря, не самым удобным для этого местом, да и беременный живот не прибавлял удобств. Но тело заставляет сделать то, что ему нужно, а нужно ему было поспать. В двенадцатом часу ночи доктор Шаффер разбудил меня, Джейк накинул на меня пальто, и они вывели меня из палаты. Эйдену нужен отдых, у него был длинный день. Пока я спала, Эйден не сомкнул глаз и смотрел либо на меня, либо в телевизор.

Я думала, что после ночи в собственной постели, горячего душа и нормальной еды — а не того, чем потчевала больничная столовая, — я почувствую себя более-менее по-человечески. Однако после пробуждения на следующий день, в пятницу, я снова была в полубессознательном состоянии, словно находясь в каком-то сказочном мире, и лишь моя неугомонная малышка в животе напомнила, что всё вокруг вполне реально. Эйден действительно жив, его действительно похитили и держали на привязи, как циркового медведя. Каждый раз, когда я думала об этом, у меня начинало противно сосать под ложечкой.

Джейк отпросился в школе и отвёз меня в больницу. Сегодня предстояло сделать рентгеновские снимки и пройти ультразвуковые исследования. Я впервые увидела Эйдена стоящим на ногах, и у меня перехватило дыхание от осознания того, насколько он мал ростом. В его походке была какая-то скованность, будто он не знал, что делать с ногами. Я рискнула пошутить на тему своей смешной в силу беременности походки, но Эйден даже не улыбнулся, хоть я намеренно и пошла вперевалку, изображая из себя человека намного грузнее, чем была на самом деле.

— Мы сегодня хотели бы подвергнуть более углублённому осмотру лодыжку Эйдена, — сказал доктор Шаффер. — Нужно также проверить и некоторые другие кости, а для этого потребуется несколько рентгеновских снимков. Затем возьмём кровь, а потом с ним проведёт некоторое время детский психолог.

По моему телу пробежали десятки маленьких иголочек.

— Я не хочу, чтобы он превратился в объект исследования. Он же не какой-то дикий ребёнок, воспитанный волчьей стаей. Он мой сын, а не просто имя в газете.

— Совершенно с вами согласен! — заверил доктор Шаффер, для солидности склонив голову. — Но я очень надеюсь на помощь психолога. В конце концов, без лечения Эйдена оставлять нельзя.

С этим не поспоришь.

— Могу ли я находиться рядом с ним во время рентгена? — спросила я.

Не успела я получить ответ, как дверь в палату распахнулась, и я резко выдохнула от изумления. Краем глаза я увидела, как Джейк обратил ко мне своё лицо с хмурой гримасой, а я так и осталась стоять, уставившись на вошедшего мужчину. Последний раз я видела Роба почти восемь лет назад — мы обсудили кое-что в те дни, когда Эйден был признан юридически мёртвым, и после того случая контактировали редко. Это ничуть не мешало Соне держать меня в курсе того, как идут его дела в армии, куда он пошёл вскоре после исчезновения Эйдена.

Роб замер, едва переступив порог. Его взгляд целиком сконцентрировался на Эйдене, и я увидела, как заблестели от влаги у него глаза, словно превратившись в стёклышки. Как до этого и я, и Соня, он всё сразу понял. Понял, что это его сын.

— Эйден… — прошептал он.

Мне удалось справиться с дыханием, но сердце отчаянно забилось. Роб был крупным мужчиной и заполнил своей фигурой весь дверной проём. Армия сделала его ещё более мускулистым по сравнению с нашей последней встречей. На нем были сапоги, джинсы и чёрная потёртая кожаная куртка с истрёпанными краями, каштановые волосы были острижены короче обыкновенного, а карие глаза были точь-в-точь как у Эйдена.

— Это он, Роб, — сказала я. — Это правда он.

Мой бывший возлюбленный наконец перевёл взгляд с нашего сына на меня, и по спине у меня сверху донизу пробежали мурашки. В этот момент я поняла, что он чувствует ровно то же, что ощутила я, войдя в эту самую комнату и увидев своего сына восставшим из мёртвых, и это переживание с одинаковой силой воздействовало на наши души. Колени у Роба начали подгибаться, и я бросилась к нему и обхватила руками его плечи. В тот момент я не думала о своих действиях и совершенно позабыла о Джейке, который наверняка чувствовал себя лишним, стоя где-то позади и наблюдая, как жена обнимает другого мужчину. Но что поделать — Джейк понятия не имел, что мы с Робом испытывали в те секунды и почему мне так нужны были объятия Роба. Не успел он и глазом моргнуть, как я уже плакала на плече у Роба, а он на моём, и на какое-то одно самое мимолётное из мгновений у меня возникло ощущение, будто я заново обрела прежнюю семью.

— Мама мне уже всё рассказала, — сказал он, отступая на шаг.

— Всё? — спросила я, вытирая слёзы и откашливаясь.

Он кивнул:

— Я порву выродка в клочья, когда найду!

Я нервно оглянулась на Эйдена.

— Не здесь, Роб, — предостерегла я строгим голосом.

— Да, хорошо. — Он провёл ладонями по лицу. Эйден видел достаточно насилия, и нам не стоило множить его посредством таких слов. Роб наклонился и развёл руки в сторону, двинувшись в сторону сына, который робко стоял рядом с доктором Шаффером в другом конце палаты. — Приветик, приятель, как дела? Помнишь меня? Тебе не нужно ничего говорить, дружище, всё в порядке! Я твой папа, понимаешь? Прости, что не смог вчера приехать. Знаешь, а я теперь на вертолётах летаю! Помнишь, я тебе вертолёт подарил? Он ещё застрял у мамы в волосах, и нам с тобой запретили играть с ним дома, помнишь? — Вспомнив этот случай, он коротко рассмеялся. Я тоже его хорошо запомнила: пропеллер выдрал мне целую прядь! Я слегка покачала головой и поддержала его смех. Я тогда сильно разозлилась на них обоих, но оба смотрели на меня с такими выражениями на лицах, что я вмиг растаяла.

— Эйдену пора идти на рентген, — сказал доктор Шаффер, заставив меня вернуться из прошлого в настоящее.

— Конечно, — сказал Роб и повернулся к Эйдену. — Надо нам тебя подлатать, малыш. Скоро будешь как огурчик! Может, потом купим тебе новый вертолёт, идёт? — Он глянул на меня и заговорщицки прикрыл рот рукой. — Только на этот раз маме не скажем!

Как бы я хотела, чтобы Эйден посмеялся, улыбнулся или хотя бы просто кивнул! Но реакция была нулевой, а на лице у него по-прежнему было пустое и застывшее, как у куклы, выражение. Я обхватила плечи руками и вышла в коридор вслед за доктором и Эйденом. Соня и Питер ждали снаружи и поприветствовали Эйдена нерешительным взмахом рук, когда тот проходил мимо. Этот жест Эйден тоже оставил без всякого внимания. Когда он, смотря совсем в другую сторону, миновал их, Соня нервно поднесла руку к губам и юркнула в объятия Питера, вся словно съёжившись. Мне же казалось, что мы конвоировали сына к месту его казни — столь мрачной была атмосфера.

— Привет, вот наконец-то мы и встретились! — неожиданно сказал Джейк, нарушив тишину чересчур жизнерадостным, учитывая всеобщий настрой, голосом.

— Да, привет, — ответил Роб, едва взглянув на Джейка.

Я вся напряглась при виде залившегося пунцовой краской лица Джейка и протянутой для рукопожатия руки. Мы все вместе, неловко задевая друг друга, пошли по коридору.

— Мне кажется, вы были у меня на уроках по искусству! Яблоко из колючей проволоки. — Уголок его рта изогнулся в саркастической улыбке. — Ага, точно!

— Да, это была моя экзаменационная работа, и вы влепили мне тройбан. Не расщедрились, мягко говоря. А я, между прочим, этой штукой все руки себе разодрал!

— Ну, просто ваша работа показалась мне несколько банальной, — ответил Джейк, пристраивая пальцем очки поближе к переносице.

Роб покачал головой и ничего не сказал, а я плотно сжала губы. Я понимала, почему Джейк почувствовал себя как бы «вне игры», когда мы с Робом стали обниматься в палате, но ему следовало осознать всю сложность ситуации. Вспоминать в такой момент о событиях давно минувших дней, да ещё столь незначительных — это выглядело как-то совсем мелко.

— Итак, мы с Эйденом идём в рентгеновскую лабораторию, и я думаю, что с ним лучше отправиться только одному из вас.

— Я пойду, — сказала я, делая шаг вперёд.

— На самом деле я полагаю, что на этот раз лучше пойти мистеру Хартли. Мы всегда стараемся оберегать беременных женщин от воздействия вредного излучения, да и Эйдену пошло бы на пользу провести немного времени с отцом, — сдержанно и слегка виновато улыбнулся доктор Шаффер.

— Эм, ты не против? — спросил Роб.

— Конечно, — ответила я, но это его близкородственное «Эм» стало для меня некоторым сюрпризом. Я наклонилась, чтобы шепнуть Эйдену: — Я буду ждать здесь, а папа пойдёт с тобой. Не волнуйся, всё будет в порядке.

Сложно было перестать разговаривать с ним так, будто ему всё ещё шесть. А ведь он уже юноша шестнадцати лет от роду, может на законных основаниях вступать в интимные отношения, равно как и жениться и стать отцом. От этой мысли я снова почувствовала приступ дурноты.

— Ему не нравится, когда его трогают, Роб. Но ты всё равно будь с ним рядом, ладно? Я хочу, чтоб ты был рядом, и он знал, что мы его любим.

Роб кивнул и вслед за доктором и сыном вошёл в двустворчатые двери, а мне захотелось упасть на пол прямо тут.

— Да ладно тебе, — сказал Джейк. — Давай пока присядем, чаю выпьем.

Мне хотелось накричать на Джейка за то, что он сказал Робу, но вместо этого я позволила ему положить руку мне на поясницу и увести в сторону. То ли сил ругаться совсем не осталось, то ли мне просто нужен был человек, который покажет мне, куда идти и что делать. Самой справиться с такой умственной задачей у меня бы сейчас не вышло, ибо всё, о чём я способна была думать на тот момент, это о безвольном выражении лица Эйдена.

Легче всего было бы представить дело так, что всё моё внимание было сосредоточено на факте возвращении Эйдена в мою жизнь и на том, через что ему довелось пройти за время отсутствия, и в силу этого я едва заметила, как в моей жизни снова появился и Роб, однако это было бы неправдой. Присутствие Роба влияло на меня больше, чем я на тот момент готова был признать, — начать хотя бы с того, что от одного только его вида я испытала некоторое успокоение. Одно время сходство Роба с Эйденом приносило мне только боль, и это стало одной из главных причин его ухода. А теперь я смотрела на него и видела именно такого мужчину, которого я надеялась увидеть в будущем в Эйдене: уверенного в себе, привлекательного и в целом доброжелательного.

Да, у Роба был период бунтарства, и нет, он был не из тех парней, которых ведут домой для знакомства с родителями, но в нём определённо было что-то от творческой личности — хотя всё остальное пространство в нём занимал великий викинг. Он заводился с пол-оборота и, наверное, чувствовал бы себя в том старобытном обществе кровавых сражений и неприкрытой похоти как рыба в воде, но в глубине его души крылись довольно деликатная натура и крепкие понятия о верности. В его присутствии я чувствовала, что нахожусь под надёжной защитой. По крайней мере, так было до тех пор, пока не исчез Эйден.

Мы видели Эйдена друг в друге, и это сводило нас обоих с ума. Поняв, что Эйден утонул во время наводнения, я почувствовала себя так, будто с ним ушла в небытие половина меня, и мне кажется, что Роб ощущал то же самое. Нам бы в этот момент объединиться, сложить вместе наши несчастные половинки и превратить их в одно целое, но… по какой-то причине не вышло. Мы стали друг для друга лишь напоминанием о нашей потере, и в конце концов нам пришлось расстаться. Пары, потерявшие ребёнка, часто разлучаются, и мы стали одной из них.

И вот наш ребёнок снова с нами. Что это означает для нас?

Вот какие мысли роились у меня в голове, пока я со своим мужем Джейком ждала окончания предписанных Эйдену процедур. Джейк вручил мне чашку слабозаваренного чая, и я заставила себя прекратить думать о Робе и сосредоточиться на человеке, находившемся рядом со мной, чью дочь я носила под сердцем, и который вернул меня к жизни в тот момент, когда я была сломлена, а не сбежал. Вот о ком мне следует думать. Вот из-за кого у меня должно ёкать сердце…

— Скорее бы уже всё это закончилось, и мы могли отвезти Эйдена домой, — сказала я, пробуя чай. Он обжёг мне язык, я дёрнулась и стала осторожно дуть над жидкость.

Джейк взял меня за руку и отвёл в больничную столовую. Я испытывала чувство вины за то, что отпустила Эйдена так далеко от себя, но вместе с тем радовалась тому, что смогла улизнуть из этих сурового вида коридоров. Мы сидели за шатким столиком и смотрели, как посетители покупают для своих пожилых родственников кофе в стаканчиках. Уже отчаявшаяся мать из последних сил пыталась урезонить своё чадо, раскрасневшееся и вопящее что есть мочи от недовольства.

— А это вообще правильно? — Джейк скрестил ноги и разгладил ткань брюк. — В смысле вот прямо сейчас? Мы же не знаем, какого рода психологическую травму получил Эйден. Сможем ли мы справиться с ней?

Я уставилась на Джейка, теряясь в попытках найти верные слова, которые могли бы передать, сколь нелепым мне представлялось это соображение. Я его мать — разве мог он нуждаться в ком-либо больше?! Должно быть, я сверлила Джейка столь свирепым взглядом, что он стал запинаться, стараясь пояснить свою мысль:

— Я имею в виду… Эйден… ну, он сейчас требует большого внимания со стороны врачей, и нам нужно быть очень внимательными и следить за тем, чтобы он находился в максимально подходящих для выздоровления условиях. Не просто же так он всё ещё пребывает в состоянии шока и не говорит о том, что с ним случилось, — тому есть веская причина. Давай не будем торопить события и внимательно отнесёмся к словам специалистов. Я имею в виду, что его возвращение домой может даже представлять некую опасность, особенно с учётом скорых родов.

— Ты думаешь, Эйден опасен? — Я потёрла затылок, пытаясь собрать пазл из слов Джейка, насколько позволяло состояние мутного изнеможения. — Он совсем не опасен.

Джейк потянулся и взял мою руку в свою:

— Солнышко, ну сама подумай. Ты не виделась с Эйденом десять лет. Целых десять лет, Эмма! Он уже не тот милый шестилетний ребёнок, которого ты знала. Он уже почти взрослый мужчина, о котором мы ничего не знаем!

Я осторожно высвободила свою руку. Была ли в его словах правда? Может ли Эйден действительно представлять опасность? Когда я увидела его там, на больничной койке, всё, о чём я могла думать, — это мальчишка в красном анораке, целующий меня на прощание на школьной парковке. Быть может, Джейк был прав: я не знаю его, больше не знаю.

— Хорошо, мы не будем торопиться, — промолвила я. — Но я всё-таки хочу, чтобы Эйден вернулся с нами домой. Он имеет право занять своё место в нашей семье. Он мой сын, Джейк! Мой мальчик. Я не уследила за ним, и он прожил десять лет в аду, и теперь я должна сделать всё, чтобы у него была здоровая и счастливая семейная жизнь. А это значит, что он и твой сын тоже, и тебе нужно вести себя, как подобает его отцу.

Джейк резко убрал руку и нахмурился:

— А тебе не кажется, что я уже так себя и веду? Поэтому я тут и распинаюсь…

— Я не… то есть… конечно…

— Ты думаешь, я не готов стать ему папой? Да нет же, Эмма, готов! — Его щёки залились краской, а голос становился всё громче, что было удивительно, потому что говорил Джейк, как правило, довольно тихо. — Ради бога, Эмма, на свете не так уж много мужчин, которым по силам справиться с такой ситуацией! Шутка ли, твой парнишка только что из мёртвых воскрес! — всё более взволнованно говорил он, а я только и могла сидеть и оторопело открывать и закрывать рот. — А ведь у нас всё было идеально. Малышка на подходе, дом с иголочки, полностью готов к новому жильцу. У тебя с работой всё в порядке, меня повысили, я теперь ведущий преподаватель. Всё идеально было! — Он сдвинул очки вверх и потёр глаза.

— Послушай. — Я встала, придвинулась к нему сзади и обняла за плечи. — Всё и будет идеально, просто теперь нас немного больше, чем ожидалось, что тут страшного? С Эйденом, наоборот, будет только лучше. У малышки будет старший брат! — Я погладила его по плечам, осознавая, что произошедшее стало большим стрессом не только для меня, но и для него. Без всякого преувеличения. Так что нужно дать ему немного времени освоиться в новой реальности.

Джейк поднял руки, провёл ими по моим, крепко их сжав, и мы замерли в своеобразном двойном объятии:

— Главное, что ты моя, всё остальное неважно. — Он стал целовать мне руки, живот прижался к спинке стула, и я в который раз почувствовала, как внутри зашевелилась наша малышка. Она так сильно упиралась своими маленькими ножками, что стало больно, и я слегка застонала из-за неудобного положения.

— Похоже, малышка с тобой согласна! — засмеялась я.

Я с некоторым усилием высвободилась из объятий Джейка и вернулась на своё место за столом, попутно пытаясь разобраться в выражении его лица. Он имел слегка насупленный вид, и мне ужасно захотелось заглянуть к нему в голову и выяснить, о чём он думает. Мне представлялось, что там у него темно, холодно и страшно и мысли его далеки от остального мира, словно у мальчика, одиноко стоящего на вершине заснеженной горы и сопротивляющегося морозному ветру.

— Сколько Роб здесь пробудет? — спросил он. — Ему же нужно обратно в часть?

— Не знаю, — ответила я, снова присаживаясь на стул. — Ему нужно заново знакомиться с Эйденом, а сколько времени это займёт…

— Думаешь, так и надо? — Джейк забарабанил пальцами по поверхности стола.

— Ты о чём?

— Ну, Эйден десять лет терпел адские муки. Теперь всё закончилось, он у нас, видит папу, а потом… — он поднял руки и как-то чересчур картинно пожал плечами, — …отец опять пропадает. То ли в армию вернётся, то ли ещё куда сорвётся в произвольный момент…

— Роб обычно вот так не срывается.

— Но в прошлый раз ровно так и было.

— Нет, в тот раз… — Я осеклась и нахмурилась. А правда, серьёзно ли он был настроен насчёт службы? До исчезновения Эйдена Роб никогда не выказывал ни малейшего желания идти в армию, шатаясь без дела и время от времени подрабатывая то в родительской гостинице, то каменщиком на местных стройках.

— Что, по-другому было? Да уж, по-другому: ты сына потеряла, а он тебя бросил именно тогда, когда тебе так нужна была поддержка. Знаешь, я иногда думаю: память у тебя девичья. Совсем забыла, как всё было хреново.

— Я не забыла, уж поверь. — Куда там! Я отвела глаза, отгоняя мысли о том времени и обречённо уставившись на стакан с чаем. Как бы я хотела, чтобы все эти воспоминания просто исчезли, сгинули раз и навсегда в какой-нибудь чёрной дыре!

— Я тогда привёл тебя в чувство, Эмма.

— Знаю.

— Только не подумай, что я о чём-то жалею. Ну правда, твоё появление — это лучшее событие в моей жизни! Серьёзно.

— Ну видишь, так уж случилось, что я появилась не одна, — сказала я. — Со мной воскресший сын. Так уж у меня жизнь повернулась. — Я почувствовала, как во мне зреет приступ какого-то маниакального смеха, грозя вот-вот прорваться наружу, но мне всё же удалось взять себя в руки. Я взглянула на двух пожилых женщин, помешивавших ложечками чай. Сейчас не время и не место терять над собой контроль.

Он вздохнул, протянул руки и снова стиснул мне пальцы:

— Я люблю тебя больше всего на свете. Ты, наша малышка, а теперь и Эйден — это моя семья, а моей семье никто не посмеет причинить вред.

Эйден вышел из рентгеновского отделения с уже привычным пустым выражением на лице. Ну а что ещё я надеялась увидеть?! Слёзы? Глупую улыбку во весь рот? Хиханьки? Я перевела взгляд на Роба: вид его был мрачен.

— Ну, как мой храбрец? — поинтересовалась я, и мне самой стало не по себе от своего нарочито бодрого, неестественно радостного голоса. Да и вообще, как-то чересчур покровительственно вышло. Глядя то на одного, то на другого, я нервно потёрла ладони: дурацкая привычка, которая появилась с исчезновением Эйдена.

— Он молодцом! — ответил доктор Шаффер.

Вот только Роб не спешил посмотреть мне в глаза, и от волнения в животе возникло нехорошее чувство. На минуту все замолчали, стоя посреди стерильного больничного коридора неудобной кучкой, которую проходящие мимо вынуждены были огибать. Ненавижу такое молчание. Мне так хотелось, чтобы сын сказал хоть что-нибудь, и хотя я изо всех сил старалась сохранять терпение, внутри меня уже начинало большими тяжёлыми каплями растекаться отчаяние.

— Мы сейчас отведём его обратно в палату, там ему уже привычно и хорошо, а потом ещё кое-что с вами обсудим, — сказал доктор, и от его интонации по коже поползли жуткие тягучие мурашки.

Оставив Эйден в палате, доктор Шаффер вывел нас в коридор и деловым, профессиональным голосом рассказал о результатах рентгеновского исследования:

— Снимки подтвердили то, что я и ожидал увидеть. На латеральной лодыжке присутствует давняя линия перелома, но этот перелом зажил весьма удачно. Мне представляется, что данную травму, скорее всего, целенаправленно лечили.

— В больнице? — спросила я.

— Трудно сказать, не зная, в каком состоянии нога была вначале. Возможно, похититель Эйдена лечил его самостоятельно, но наверняка утверждать не могу.

— И как всё это может сказаться в будущем? — спросила я.

— Он может испытывать некоторую скованность движений в лодыжке, что может проявляться в виде небольшой хромоты.

Я прижала основания ладоней к глазам, стараясь не думать об Эйдене, томящемся в клетке на цепи, словно собака, и страдающем от боли в сломанной лодыжке. Почему он сломал ногу — пытался бежать? Или это дело рук похитителя? Давали ли ему таблетки от боли? Хотелось порвать все ниточки, связывающие этого столько пережившего мальчика в больничной палате с тем ребёнком, которого я родила и растила, но не получалось.

— Это всё, что вы обнаружили? — спросила я. — Других переломов нет? — Бил ли он его? Сколько раз он насиловал и избивал моего мальчика?

— Нет, — обрадовал доктор Шаффер. — Понимаю, что, учитывая обстоятельства, на хорошую новость это мало похоже, но я думаю, что нам следует воспринимать это именно так. Перелом лодыжки — наиболее серьёзная из его травм.

Что ж, по крайней мере его не били до такой степени, чтобы ломать кости, хотя никто не знает, сколько на его теле было синяков. Никто не мешал похитителю снова и снова упражняться кулаками на неокрепшей плоти моего сына, причиняя ему боль и заставляя кричать. Это было более чем вероятно, не стоит об этом забывать. Теперь я находилась в реальности, в которой новость о том, что у моего сына по милости похитителя-садиста была лишь одна сломанная кость, была хорошей новостью.

Доктор Шаффер сообщил, что после того, как Эйден отдохнёт, с нами всеми поработает детский психолог, и удалился, оставив нас ждать у палаты в коридоре.

— Как там всё прошло, Роб? — спросила я, как только доктор отошёл подальше.

— Да никак, — сказал он, пожав плечами. — Эйден не издал ни звука. Он вообще ни на что не реагировал, только слегка вздрогнул, когда почувствовал прикосновение, а в остальном ничего — ни слёз, ни крика. — Сжав челюсти, он упёр кулак в стену. — У меня, блин, в голове не укладывается… Какой-то козёл посадил моего сына со сломанной лодыжкой на цепь и так и оставил! Грёбаный…

Прошедшая мимо медсестра, взглянув на Роба, который всё ещё пытался продавить стену костяшками пальцев, многозначительно приподняла бровь, и мне пришлось адресовать ей короткую примирительную улыбку.

— Эй, — сказала я, кладя руку Робу на плечо. — Ты давайка держись. Не время психовать. Нам всем тяжело, но ради Эйдена нужно быть сильными!

Роб вздохнул и уткнулся лбом в стену. Он всегда выражал свои чувства с размахом, немного театрально, хотя на этот раз, пожалуй, преувеличения тут не было. Ни в одной пьесе не пропишешь тех эмоций, что обрушились на нас за последние два дня.

— Прости, я просто…

— Я знаю. — Я слегка потёрла его по плечу, стараясь не обращать внимания на то, как Джейк наблюдал за мной. — Давай потихоньку. Мы здесь ради Эйдена. Он придёт в себя, Роб, я знаю точно! Всё это временно. — Сказав это, я попыталась сглотнуть, но не смогла: в горле было сухо, как в пустыне. Глаза болели, и по всему телу разлилась усталость: я была слишком измотана, чтобы самой в это верить.

После обеда в больницу приехал инспектор Стивенсон. На лице он нёс то каменное выражение, какое обычно служит аккомпанементом плохими новостями.

— Эти стервятники уже тут как тут. Журналюги пронюхали, что в лесу кого-то искали, так что в скорости кто-нибудь из свидетелей доложит им о встрече с Эйденом, это лишь вопрос времени. Мы велели им ни с кем не разговаривать об этом, но подобные вещи никогда не удаётся сохранить в тайне.

— В лесу что-нибудь нашли? — На журналистов мне было наплевать, а вот справедливости в отношении Эйдена очень хотелось.

— В ту ночь, когда Эйден выбрался на дорогу и наткнулся на людей, сильно лило, — покачал головой Стивенсон. — Все следы смыло. Мы взяли собак-ищеек, дали им понюхать одежду, которая была на нём, но они довольно быстро потеряли след. У меня достаточно людей, чтобы прочесать весь лес. Что-нибудь да найдём, просто на это может уйти больше времени, чем хотелось бы.

— Долбаная пресса, — пробормотал Джейк. — Если новости попадут в их лапы, эта история будет на первой полосе во всех газетах. Это же будет просто кошмар! Неужели ничего нельзя сделать?!

Стивенсон покачал головой:

— Такие истории всегда выходят наружу. Десять лет назад гибель Эйдена наделала много шума, так что его «воскрешение» станет настоящей сенсацией. Я понимаю, что за это время вам пришлось пройти через настоящий ад, но как бы ни неприятно мне было это говорить, вам нужно собраться с духом. На этот раз будет ещё труднее.

По крайней мере с полминуты мы провели в полном молчании. Наверное, все мы по-своему задумались над тем, как изменится наш мир, как только пресса нападёт на след истории о возвращении Эйдена из небытия. Сегодня, вероятно, последний день, когда Эйден нужен только нам, и уже завтра СМИ могут сесть на хвост и лишить нас покоя что днём, что ночью. Мы провели этот день, сидя в палате рядом с ним, в то время как он равнодушно позволял врачам и медсёстрам тыкать в себя пальцами и колоть иглами. В какой-то момент, когда у него брали кровь, я даже решилась на то, чтобы взять его за руку, и силилась не вздрогнуть, когда игла пронзила ему кожу. На его долю выпали испытания много хуже, и в те ужасные времена меня рядом не было.

Детским психологом оказалась женщина лет сорока с небольшим в свободной одежде: длинной фиолетовой юбке и шали, наброшенной на плечи, которые дополняли массивные ботинки, похожие на сабо. Её внешний вид был не особенно похож на деловой, однако её присутствие сразу как-то успокаивало, будто в гости пришла любимая тётушка. Голос её звучал мягко и спокойно, но вместе с тем вполне чётко.

— Привет, Эйден! Меня зовут Кэти, я пришла спросить тебя кое о чём и вообще посмотреть, как у тебя дела. Не возражаешь?

Эйден молчал.

— Эээ… а доктор Шаффер разве не предупредил вас о том, в каком состоянии сейчас Эйден? — осторожно поинтересовалась я.

Кэти, представившаяся мне доктором Фостер, кивнула и улыбнулась:

— Предупредил. Всё нормально. С Эйденом мы никуда спешить не будем. — Она снова повернулась к нему. Утром я успела купить Эйдену кое-какие новые вещи, и на нём были джинсы и простой синий джемпер. Я хотела купить что-то модное, чему бы порадовался обычный подросток, но понятия не имела, что сейчас носят шестнадцатилетние. Когда мне было шестнадцать, я носила только чёрное. Папа был не в восторге от длины моей юбки и густого слоя подводки вокруг глаз, мама же просто молчала и закатывала глаза, но мне почему-то казалось, что Эйдену сейчас ещё вряд ли было бы интересно поднимать против меня восстание.

Эйден тихо сидел за маленьким столиком в углу палаты. Доктор Фостер присела к нему за стол, расположившись ровно напротив, и извлекла из сумки блокнот и ручку.

— Эйден, хочешь что-нибудь написать или нарисовать?

Я с любопытством наблюдала, как доктор Фостер положила блокнот с ручкой на стол и подтолкнула их к Эйдену. Я нервно потёрла одну руку другой, очень надеясь на то, что он возьмётся за ручку — если бы он только мог общаться с нами хоть как-то, пускай даже в самом ограниченном виде, это уже было бы что-то! Это было бы просто прекрасно!

Эйден вперил взгляд в блокнот, но и пальцем не пошевелил, не говоря о том, чтобы взять ручку в руку. Стоя между Робом и Джейком, я закусила нижнюю губу. Инспектор Стивенсон отбыл в участок, чтобы возобновить работу над делом, оставив нас на попечении двух сотрудников по связям с семьёй[9], которые остались ждать в коридоре, чтобы не создавать толкучку. Звали их Дениз и Маркус. Доктор Шаффер совершал обход во вверенном ему отделении: мы могли сколько угодно думать, что Эйден единственный ребёнок в мире, но это было далеко не так. Он даже не был единственным ребёнком в мире, на долю которого выпали подобные страдания.

— Как насчёт нарисовать нам что-нибудь интересное? — продолжила доктор Фостер. — Неважно, что — просто что в голову придёт.

Он не отрывал взгляда от ручки и бумаги, а я представила себе, будто он и правда хочет взять ручку. Я снова потёрла руки, надеясь и молясь, чтобы он сделал это. Он наклонился вперёд, и я стала клониться вперёд вместе с ним, едва не шагнув в направлении стола, но успела сдержаться и подалась назад, чтобы не лезть им на глаза. Кто угодно смутится, когда все вот так на него смотрят, но я всё равно никогда в жизни не позволила бы психологу остаться в палате с сыном без моего присутствия.

И тут вдруг он ловко и проворно схватил ручку и притянул блокнот к себе. Я выдохнула, только в этот момент осознав, что до этого стояла, затаив дыхание, и доктор Фостер посмотрела на меня с робкой, но оптимистической улыбкой. Может, Эйден в состоянии что-то написать? До похищения он был хорошо развит для своих шести, однако я понятия не имела, чему его учили и учили ли вообще в течение всего этого времени. Было ли у него там что почитать? Может, он даже вёл дневник… Я сжала веки и снова открыла глаза: Эйден что-то рисовал в блокноте.

Я посмотрела на Роба, потом на Джейка, грудная клетка у меня ходила ходуном. Это хорошо, это точно хорошо! Наконец-то шаг в нужном направлении! Но сколько ещё ждать, пока он сможет говорить… Пока сможет рассказать нам, что с ним случилось. Тогда мы найдём похитителя и засадим его за решётку — если, правда, я до этого его лично не придушу. Эх, если б не эти законы… Я тряхнула головой, отгоняя чёрные мысли, и только один вопрос продолжил мучать меня: а смогла бы я?

Пока Эйден водил ручкой по бумаге, я боролась с сильнейшим желанием подойти поближе и заглянуть через плечо, но нужно было дать Эйдену спокойно выразить свои чувства. Он носил внутри себя страшную историю, которую ему однажды придётся рассказать миру. Нельзя на него давить, думала я про себя.

Рука Эйдена двигалась всё медленнее, пока совсем не замерла. Я стояла недостаточно близко, чтобы увидеть, что он нарисовал, но я заметила, что он довольно быстро водил кулачком с зажатой в нём ручкой от одного края листа к другому.

— Прекрасно, Эйден! — сказала доктор Фостер, когда Эйден толкнул блокнот к ней. — Что же ты нарисовал? Это место, где ты был?

У меня замерло сердце, но на лице Эйдена не дрогнул ни один мускул: его выражение оставалось столь же спокойным и безучастным, как и всегда.

— Покажем твоей маме? — спросила доктор Фостер.

Он, конечно же, не ответил, но я всё равно шагнула к столу. С бледным как полотно лицом доктор Фостер вырвала лист из блокнота и показала его мне. Лист был почти полностью заполнен одинаковыми неряшливыми чёрными каракулями, сделанными яростно впивавшейся в бумагу ручкой.

Мне хотелось как следует наподдать самой себе за то, что не додумалась сразу дать Эйдену ручку и бумагу, ещё до прихода психолога, ведь в нём с рождения была сильна визуальная составляющая. В детстве он не любил книжки-раскраски, зато обожал писать или рисовать на чистых листах бумаги. Когда ему было четыре, я купила первый акварельный набор. В Бишоптауне-на-Узе множество мест, которые как нельзя лучше подходят для того, чтобы молодые мамочки со своими чадами, вооружённые наборами для рисования, вели там свои художественные изыскания. Мы отыскали огромный дуб, который превратился в резиденцию сказочного короля-плохиша, и Эйден пририсовывал к толстому коричневому стволу оранжевые и красные листья. На берегу Узы можно было запросто представить себе цунами, и я изображала маленькие фигурки сёрферов, катящиеся по его голубым волнам. Эйден любил рисовать разными красками. Он копировал картинки из своих любимых комиксов, производя на свет свои собственные чумазые версии Супермена и Человека-паука.

Он рос с родителями, которые любили искусство и сами с удовольствием рисовали хоть карандашом, хоть кисточкой. И, конечно же, сейчас ему нужна была эта возможность выпустить наружу то, что накопилось внутри. Однако рисунок, родившийся в больничной палате, был совсем не похож на рисунки Эйдена. Он состоял из колючих и резких линий, на которые даже смотреть было больно. Доктор Фостер отдала мне его, и пока мы ехали из больницы домой, я достала листок с каракулями и рассматривала его, водя пальцем по жёстким линиям.

Каких-либо узнаваемых фигур на рисунке не было. На нём не было ровным счётом ничего, что могло бы дать хоть какую-то зацепку в расследовании. Эйден не подарил нам ни милой зарисовки с изображением своей тюрьмы, ни карты, по которой можно было бы определить место в лесу, из которого он выбрался. В его рисунке не было ничего, кроме боли и гнева, и чтобы это понять, не нужно быть психотерапевтом. При этом у меня появилось стойкое ощущение, что с доктором Фостер стоит встретиться снова, поэтому мы договорились о нескольких консультациях в течение ближайших нескольких недель. Я была очень благодарна ей за то, что она, поколдовав над своим плотным рабочим графиком, сумела уделить Эйдену первоочередное внимание, отчасти пожертвовав удобством других клиентов.

На следующий день доктор Шаффер сообщил, что держать Эйдена в больнице больше нет особого смысла. Других повреждений, кроме давней травмы лодыжки, не обнаружили, и несмотря на некоторую задержку в физическом развитии, здоровье у него было в целом в порядке. Завтра предстояло забирать его домой.

Я не успела заметить, как прошла та суббота: я помчалась домой, застелила кровать в свободной комнате и принесла ту единственную мягкую игрушку, которую я позволила себе оставить после признания сына погибшим. Это был маленький плюшевый дракон с красными чешуйками, которые начинали переливаться, когда на них падал свет. Мама подарила его Эйдену ещё в младенчестве в знак его валлийского происхождения[10]. Я положила его на подушку и накрыла одеялом таким образом, будто его только что уложили спать. Глупо, но я всегда так делала, когда Эйден был совсем маленьким. Потом я достала из магазинных сумок, разбросанных по комнате, новую одежду и разложила её по ящикам и шкафам. Бедный Джейк! Он дал мне свою кредитку, а я слегка вышла за рамки, пытаясь как-то наверстать упущенное и компенсировать десять лет страданий Эйдена дорогими джинсами.

В довершение всего я откопала пару его давних рисунков и повесила их на стену, но через некоторое время, подумав хорошенько, убрала восвояси: Эйден больше не маленький мальчик. Впрочем, дракона я оставила — так нужно. В детстве он никогда не ложился без него, и ему лучше знать о том, что я об этом помнила.

Как только я проснулась на следующее утро и подумала о том, что сегодня я заберу моего сыночка домой, меня охватила нервная дрожь. Воскресенье, у Джейка, разумеется, выходной, но я попросила его ради спокойствия Эйдена во время переезда позволить нам с сыном побыть в этот день наедине. Он согласился, стремясь сделать всё только так, как было лучше для Эйдена, и, мне кажется, ещё и испытывая лёгкое чувство вины за своё поведение в больнице.

Роб заехал за мной на машине отца, и мы направились в больницу, посчитав, что брать с собой Соню и Питера было бы уже слишком. Мы хотели сделать всё максимально быстро и тихо. Где-то рядом шныряли репортёры, угрожая наброситься на нас, как только узнают о происшествии, — в этом не было никаких сомнений. Много ли их набежит и когда — этого мы не знали, но, образно говоря, топор над нами уже занесли.

— Готова? — спросил Роб, когда я защёлкнула ремень безопасности.

— А ты? — ответила я вопросом на вопрос.

Он закатал рукава рубашки, и я заметила татуировку у него на руке, выглядывающую из-под рукава. Это было что-то чёрное, с небольшим хвостиком, петлями спускающимся вниз.

— Дракон? — спросила я.

— Как у Эйдена, — ответил он.

— Я нашла его и положила ему на кровать.

— Он всегда спал с ним, — вспомнил Роб.

— Ага. — Я зажала пальцами краешки глаз, изо всех сил стараясь остановить навернувшиеся слёзы. — Нет, я не готова. Но я не собираюсь это демонстрировать. Ни за что.

— Всё нормально, Эм. Ты всё делаешь правильно. Чёрт, да ты вообще молодец, не то что я. У тебя ещё и… — Он бросил взгляд на мой живот.

— Ребёнок? Не стесняйся, говори прямо, ты её не сглазишь.

— Её? Так у Эйдена будет сестрёнка! Замечательно. Для него это просто супер!

— Надеюсь.

Остаток пути Роб хранил молчание, а я терялась в догадках, что у него на уме, но в итоге мне это надоело, и я стала думать об Эйдене. Когда мы заняли место на больничной парковке, под ложечкой у меня противно засосало. Было начало октября, и листья старых платановых деревьев, окаймлявших мощёную площадку, постепенно окрашивались в янтарно-золотые оттенки. Приземистый туман размывал яркие осенние краски и сглаживал очертания припаркованных машин, а дворники скрипели по лобовому стеклу, размазывая по нему моросящий дождь и оставляя на стекле молочные полосы.

— Ну и как он? — спросил Роб, расстёгивая ремень безопасности.

Я посмотрела на него, будто спрашивая: «Кто?» Пока Эйден находился в больнице, я успела провести какое-то время с Робом и уже сильно не напрягалась в его присутствии. Я прекрасно помнила, как сотни раз вот так смотрела на Роба, когда мы были вместе — он постоянно испытывал моё терпение, но в былые времена я скорее воспринимала это как нечто интригующее.

— Хьюитт.

— Поддерживает, — сказала я. — Он надёжный. Хороший муж и будет прекрасным папой.

— Видать, лучше, чем я.

— Перестань, прошу тебя, — прохрипела я, борясь с дверью Форда. — Какое это имеет значение? Повзрослей уже, Роб! Ты ушёл, мне надо было жить дальше. Я вполне счастлива, понял? Что сделано, то сделано, и не стоит в этом ковыряться. Никакого смысла нет. Сейчас значение имеет только Эйден. — Я оставила дверную ручку в покое и вздохнула. — Так что, мне на тебя рассчитывать? Ты сможешь покончить с этими своими несчастными заморочками и вести себя как мужчина? И как отец? Просто если нет, то будь добр, заводи машину и уезжай отсюда прямо сейчас и больше никогда не появляйся в жизни Эйдена. Ему нужна стабильность, ему нужна любовь, и это не та ситуация, когда можно или-или. Мне нужно, чтобы ты мог обеспечить ему и то, и другое.

Роб поднял руки, изображая капитуляцию:

— Ладно, ладно. Хорошо, понял. Я знаю, что именно это ему и нужно от меня. Так и буду себя вести, ради вас обоих. Обещаю.

От его заверений мне стало немного легче, будто с моей груди сняли часть груза, не дававшего нормально дышать. Кто мог знать, что больше всего мне нужно было услышать его слова о том, что он будет помогать?! Видимо, я взвалила на себя слишком много, и это бремя стало меня душить.

Выбравшись из машины, я в полной мере ощутила, что воздух был буквально пронизан моросью, а крепкие порывы ветра заставляли шуршать листья каштанов. Сент-Майклз была небольшой больницей и располагалась в богатом районе, но, тем не менее, имела типичный для подобных заведений унылый антураж со своим фасадом, выкрашенным грязно-бежевой краской, и поросшей мхом лестницей, ведущей к главному входу. Борясь с пробирающим холодом, я укрыла шею отворотами шерстяного кардигана.

Мы прошли знакомым путём в отделение и обменялись любезностями с доктором Шаффером. Сотрудники по связям с семьёй, присланные из полиции, уже нас поджидали. Констебль Дениз Эллис была невысокой, но крепко сбитой женщиной афро-карибского происхождения, а констебль Маркус Хоторн — долговязым мужчиной с бледным лицом и тусклыми рыжими волосами. Я бы, честно говоря, предпочла и дальше общаться с инспектором Стивенсоном, однако эти двое оказались вполне учтивыми и знающими своё дело полицейскими, которые ни разу не повысили голос и не упустили возможность предложить нам чашку чая или кофе.

Войдя в палату Эйдена, мы обнаружили его стоящим у окна и неподвижно смотрящим на улицу. На нём были джинсы и полосатый джемпер, которые я до этого завезла в больницу; волосы так и не подстригли, и они уже касались плеч, спадая беспорядочными прядями. Глаза слегка покраснели, но это вряд ли было от слёз — скорее, он плохо спал ночью. Я могла лишь надеяться, что во сне его не мучали кошмары, хотя была практически уверена, что без них не обходилось.

— Ну что, готов? — Я снова включила бодрый и радостный голос, хоть и звучал он довольно принуждённо, напоминая дурацких лучезарных светловолосых ведущих на детском канале с вечной улыбкой на лицах.

Эйден отлип от окна и, не проронив ни слова, подошёл ко мне. Он не только молчал, он даже не поднял на меня глаз, но, по крайней мере, приблизился — для начала неплохо. Он хотя бы признал моё существование — уже лучше, чем ничего.

— Нам пора, приятель! — сказал Роб. — Так что тебе самое время попрощаться с доктором Шаффером и всеми остальными. Едем домой! Мама говорит, Ореховый Дракон тебя уже заждался!

Я уж почти и забыла про это! Эйден настоял на том, чтобы его игрушку звали Ореховым Драконом и никак иначе. Мама обожала Уолнат Уипс[11], а я постоянно поддразнивала её на тему пристрастия к грецким орехам, и связь бабушки с орехами каким-то образом прочно засела у Эйдена в голове. Услышав подзабытое имя, сознание отреагировало бурей эмоций, которые, словно вырвавшись из клетки, фейерверком прошлись по всему телу, до самых кончиков пальцев. Это что-то из прошлого, из того замечательного, счастливого времени.

Мы пошли по больничным закоулкам к выходу и дальше к машине, и Эйден молча следовал за нами. Он ступал очень тихо, хотя походка была всё ещё неуклюжей. Джинсы и джемпер, которые я ему купила, были вообще-то для ребёнка поменьше возрастом, но они всё равно на нём болтались. Для того, чтобы нарастить мускулы, доктор Шаффер рекомендовал давать ему побольше еды, богатой протеином, типа курицы и рыбы.

Мне очень хотелось взять его за руку, но я сдерживала свой порыв, памятуя о том, как сильно ему не нравятся любые прикосновения. Вместо этого я приспособилась к его шагу, чтобы идти в ногу, и мы все вместе вышли из дверей больницы, миновав десятки любопытных глаз. Весь персонал, встречавшийся нам на пути, бросал свои занятия, дабы поглазеть на мальчика, воскресшего из мёртвых, из каждой палаты выглядывали пациенты и пришедшие к ним родственники. И чем ближе мы подходили к главному входу, тем больше разрасталось у меня внутри чувство страха. Я взглянула на Дениз и увидела, с какой силой сжаты у неё зубы — она чувствовала то же самое.

Всё ясно: слухи вырвались на свободу.

Если уж персонал больницы и пациенты были в курсе, кто такой Эйден, то это могло значить лишь одно: сплетни о невероятном появлении Эйдена начали циркулировать в обществе. Насколько широко они успели расползтись, интересно?

Не успели мы отойти и двух-трёх шагов от стеклянных дверей, как путь нам преградил жилистый мужчина с крючковатым носом:

— Мэтью Грей из «Йоркшир Пост». Это Эйден Прайс?

Маркус шагнул вперёд, прикрывая Эйдена от бесцеремонного репортёра, а Дениз прошептала мне на ухо:

— Ничего не говорите.

Мы с Робом опустили головы и двинулись дальше, мягко придерживая Эйдена, однако репортёр быстро обошёл Маркуса сбоку и подскочил прямо к Эйдену:

— Ты Эйден Прайс?

— Отойди от него! — сказала я сквозь зубы и всё-таки взяла Эйдена за руку. Оттянув его от репортёра, я с колотящимся сердцем и тяжестью в груди устремилась к машине.

На первый раз только один. В следующий раз их будет целая толпа.

Как только мы вошли в дом, констебль Дениз Эллис включила чайник.

— Скоро они разузнают, где вы живёте, — предостерегла она. — Они не имеют права заходить к вам на участок, но будут непременно болтаться со своими камерами за забором. Но мы, конечно, постараемся сделать всё, чтобы они держались подальше. Возможно, вам стоит нанять адвоката или кого-нибудь, у кого есть выход на прессу и кто может помочь в этой ситуации.

Мне совершенно не хотелось заниматься всем этим. Эйден едва успел снять обувь — не зная, сможет ли он справиться со шнурками, я купила ему кроссовки на липучках, чтобы не ставить его в неудобное положение. Мы неловко толпились на кухне, и в голову мне лезли лишь мысли о том, что констебль Эллис вынула из чашки чайный пакетик и плюхнула его на дорогущий боковой столик из ясеня, на котором запросто может остаться пятно, а констебль Хоторн до сих пор не снял ботинки.

— Думаете, без этого не обойтись? — спросила я. Руки мои снова принялись за своё: одна яростно тёрла другую. — Это же, наверно, дорого?

Дениз добавила в чай молока:

— Да, но по идее вы и заработать можете очень неплохо, знаете ли. Можно устроить кучу интервью газетам, телеканалам и так далее — они всегда хорошо платят, а вам всё равно лучше рассказать обо всём. — Она перестала болтать ложкой в чашке и посмотрела на меня. — Только никаких интервью до окончания расследования! Общаться с прессой можно начинать только после того, как похититель окажется за решёткой.

— Рассказать обо всём способен только Эйден.

— Я знаю, но пресса будет охотиться именно за вами. Мы можем лишь, если вы пожелаете, выпустить обращение с просьбой не беспокоить вашу семью в этот трудный период. Сама по себе такая просьба эффекта никогда не даёт, однако в том случае, если кто-то перейдёт черту — вы их предупреждали.

Она передала мне чашку чая, горячего настолько, что мне пришлось дуть на него, чтобы немного охладить.

— Им лучше оставить Эйдена в покое, — отрезал Роб. — Какое у них право к нему лезть? Он же несовершеннолетний! Он ребёнок!

— Проблема в том, — сказал Маркус, — что они уже знают, кто такой Эйден. Мы старались не допустить попадания его имени в газеты, но во время наводнения оно всё-таки всплыло. В общем, Эйдена теперь каждая собака знает.

У меня замерло сердце. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы после всего пережитого Эйден наконец обрёл нормальный дом, где он был бы счастлив. Но он уже стал знаменитостью, причём сам об этом даже не догадывался.

— В любом случае, мы поможем разобраться со всеми проблемами! — Дениз попыталась успокоить нас своей улыбкой, но ни Роб, ни я не смогли улыбнуться ей в ответ.

Пока мы показывали Эйдену его новый дом, чай на столе совсем остыл. Эйден покорно ходил за нами, переставляя словно закостенелые ноги маленькими шажками, а я в какой-то момент обнаружила, что говорю уже всякие бессвязные глупости, лишь бы только не дать тишине взять верх:

— Ковры выбирал Джейк, он любит белый с кремовым. Он хороший! Ты скоро с ним познакомишься поближе, просто я подумала, что сначала тебе будет спокойнее здесь осмотреться. Но Джейк скоро вернётся! У него сейчас дела, а потом он ещё зайдёт купить нам продуктов. Так что не переживай, у нас тут скоро всё будет забито под завязку, у тебя будет всё что пожелаешь, как в лучших домах!

— Что будет, если в этом доме кто-нибудь что-нибудь прольёт?! — Роб саркастически приподнял бровь, блуждая глазами по роскошным кремовым покрывалам, укрывавшим диваны. Я решила пропустить его слова мимо ушей.

— А вот моя картина. Джейк решил, что она будет хорошо смотреться на стене. — Я жестом показала на большое полотно в абстрактном стиле, укреплённом на стене коридора. Написала я её вскоре после наводнения, выплеснув всю свою боль на холст, где красные вихри переходили в синие, однако Джейк настоял на том, чтобы выставить её на обозрение. Он объявил, что в жизни не видел более потрясающего произведения, и я не могла устоять перед его восхищённой улыбкой и со временем, глядя на картину, я стала видеть эту улыбку, а не красную куртку Эйдена в синей воде. Теперь, когда Эйден вернулся, я, возможно, рассмотрю в этом цветном водовороте что-нибудь ещё.

— Красиво, Эм! — прокомментировал Роб.

Я никогда не показывала ему эту картину, храня её чисто для себя. Первым человеком, увидевшим её, был Джейк — это случилось после того, как однажды он обнаружил меня с вымазанными красным руками и ножом, зажатым в одной из них, и опустился на пол рядом с кучей разодранных в клочья холстов.

— Ладно, а вот здесь у нас слева — нижняя уборная, — продолжила я, отвернувшись от Роба, чтобы скрыть красные пятна, которые пошли у меня по щекам.

— «Нижняя уборная»? Боже, сколько пафоса!

Я посмотрела на Роба, закатив глаза. Нет, у его родителей тоже был очень милый дом, но сам он был эдаким «снобом наоборот». Когда мы были подростками, это было прикольно, мне нравились эти его бунтарские проявления и то, как он пытался противостоять воспитанию в духе благообразного среднего класса, но теперь всё это выглядело каким-то неуместным юношеским максимализмом.

— Да не, ты не подумай, в принципе всё нормально, — поспешно добавил Роб, почувствовав моё раздражение.

— А наверху, на втором этаже — твоя комната и наша с Джейком спальня. Там тоже есть и ванная, и туалет. — Я уже поднялась по лестнице на пару ступенек и тут оглянулась и увидела, что Эйден замер на месте. — Всё в порядке, не торопись!

Я переглянулась с Робом. К чаю, который заварила мне Дениз, присоединился у меня в животе тяжкий груз тревоги: я ведь до сих пор и не думала об этом. Я видела, как неловко ходит Эйден, и понимала, что в течение десяти лет, проведённых в плену, у него не было особой возможности активно двигаться, но я совершенно упустила из виду, что он, вероятно, и по лестнице долгие годы не ходил. В такие моменты я в полной мере осознавала, каковы травматические последствия пребывания Эйдена в заложниках. Вот оно, наглядное свидетельство того, через что ему довелось пройти, что ему пришлось пережить. Вот это самое — ему трудно даже просто подняться по лестнице. Любой шестнадцатилетний пацан взлетел бы вверх за две секунды, перепрыгивая через ступеньку — я это сама регулярно наблюдала в школе, где дети постоянно носятся вверх-вниз по лестнице и отвечают дежурным «Извините, мисс!», когда, как обычно, пытаешься сделать им внушение на сей счёт.

Эйден по-прежнему стоял у лестницы, гипнотизируя взглядом нижнюю ступеньку. Я спустилась к нему и нерешительно взяла его руку в свою.

— Ну давай, тихонечко, по шажочку! — Мягко, но решительно я уговорила его преодолеть первые несколько ступенек. Кожа у него на лбу, на котором проступили капельки пота, вся сморщилась от напряжения, но уже после первых нескольких шагов он приноровился, дело пошло лучше, и я отпустила его руку.

Роб ждал нас наверху со сложенными на груди руками и губами, сжатыми в тонкую тугую линию. Я знала, о чём он думал. Он думал о том, что следует сделать с человеком, похитившим нашего сына.

— Сюда, Эйден. — Меня уже начинало тошнить от звука собственного голоса, потому что из-под лака весёлых и жизнерадостных интонаций со всей очевидностью проступали трещины моего беспокойства. На самом деле я говорила как слабый, больной человек, который готов был в любой момент разрыдаться, но изо всех сил сдерживался. В какой-то степени я даже хотела, чтобы Эйден остался в больнице, и мне не пришлось бы видеть застывшее выражение его лица: здесь, дома, от него становилось ещё печальнее. В больнице и так полно грустных, тусклых лиц, но дома-то все должны быть счастливы. Вынося за скобки случающиеся порой конфликты и разногласия, дом должен полниться улыбками на лицах и смехом, а не жутковатым молчанием пострадавших душ. — Вот твоя комната. Надеюсь, она тебе понравится. Смотри, я разложила по ящикам кое-какую одежду, кое-что повесила в шкаф, вот тут джинсы, а здесь нижнее бельё. Полотенца в шкафчике в коридоре. И… наверно, это глупо, но… вот Ореховый Дракон. — Я вытащила дракона из его укрытия и торжественно показала Эйдену, будто какую-то драгоценную старую вещицу. Эйден смотрел, но никак не реагировал.

— Да ладно, приятель, неужто ты забыл Орехового Дракона?! — удивился Роб. — Ты же всегда с ним спал!

— Папа иногда звал его Дракошей, а дедушка… — Я осеклась, вспомнив, что до сих пор не сказала Эйдену о смерти бабушки и дедушки.

Не успела я продолжить свою мысль, как Эйден вдруг сделал шаг вперёд и быстрым движением выхватил дракона у меня из рук — на фоне его обычной малоподвижности это движение показалось молниеносным. Он уставился на дракона, и у меня перехватило дыхание: неужели настал тот момент, когда он нарушит своё долгое молчание? Я наблюдала, как он вертит дракона в руках, сгорая от нетерпения в ожидании хоть какой-то реакции… абсолютно любой. Любого звука в ответ было бы достаточно — крика, невнятного стона, одного слова, одной буквы. Чего угодно, что дало бы мне знать, что мой Эйден всё ещё на этом свете, жив-здоров и скоро сможет рассказать мамочке обо всех тех плохих вещах, что с ним приключились.

Но он поднял голову и посмотрел на меня с таким же, как и прежде, пустым выражением на лице. Ничто не изменилось в его карих глазах, они не выражали ни тени эмоции.

— Что ж, ладно, пойдём, я покажу тебе свою комнату, — сказала я, на сей раз не в силах замаскировать прорезавшую голос хрипоту.

Когда борьба моего голоса с тишиной вконец его обессилила, а воображение Роба перестало подсказывать ему интересные для разговора темы, мы усадили Эйдена на диван в гостиной, включив на телевизоре канал для детей. Я приготовила ему чашку чая с молоком и тосты с «Нутеллой» и оставила его наедине с ярким мельтешением на экране.

Выйдя на кухню, я дала волю чувствам. Я не сдерживала слёз и рыдала Робу в футболку ровно до тех пор, пока не слёзы не закончились. Он сделал чай с мятой и усадил меня на скамейку у стола. Дениз неуклюже крутилась рядом, вытирая пролитый чай и моя те несколько тарелок, которыми мы успели воспользоваться с момента возвращения домой, а Маркус большую часть времени провёл, уткнувшись в телефон и опираясь на стул в какой-то странной позе. Роб некоторое время сверлил взглядом их обоих, после чего Дениз не выдержала и, извинившись, вышла из кухни, прихватив с собой Маркуса.

— Что, чёрт подери, мне теперь делать?! — Я провела рукой по животу и вспомнила о том, как носила Эйдена: это был просто ад. Меня рвало, спина постоянно болела, роды были очень тяжёлыми. Я думала, что после такого никогда не смогу нормально общаться с Эйденом, но как только акушерка дала его мне на руки, я поняла, что до этого момента понятия не имела, что такое любовь. Всю боль и неприятные ощущения как рукой сняло, будто бы это кого-то другого рвало в мусорное ведро рядом со школьным актовым залом, и кто-то другой почти двадцать часов провёл в родовых муках. Ничего плохого больше не существовало; мой прекрасный малыш явился на свет и плюхнулся ко мне на ручки, и так оно и будет всю оставшуюся жизнь.

— Ему просто нужно время. — Роб отхлебнул чаю и скривил лицо. — Что это за хрень?!

— Плохо заваренный травяной чай. Долго у тебя пакетик в кипятке?

— Не знаю, Эм. Ты стала другой. Ковры кремового цвета, травяной чай? Это разве про тебя? Помнишь, как мы праздновали рождение Эйдена?

— Полбутылки водки на скамейке у Дремучей Долины. Помню. Мне пришлось сидеть на подушке, потому что швы всё ещё болели. Эйден был в слинге, и мы просидели до тех пор, пока не стало холодно, а потом ели мятные конфеты перед тем, как вернуться домой к моим родителям. Хорошо было, тем более что я заблаговременно сцедила молоко, так что можно было выпить. Но если честно, Роб, ты правда думаешь, что мы тогда вели себя правильно? Мы были больше похожи на каких-то испорченных детишек. Представляешь, если бы мы до сих пор сидели и пили водку… А Эйдену сейчас нужна крепкая опора.

— Знаю. — Роб постучал пальцем по керамической кружке, уставившись на чай. — Как же ты сильно изменилась. Ты… как бы…

— Что?

— Ты в самом деле счастлива с этим всем? — воскликнул Роб, обводя рукой пространство кухни и тыкая в аккуратные полки и идеальную отделку шкафчиков. — Где твой характер? В чём проявляешься ты? Ведь это всё он! Из твоего тут только одна картина, которая, кстати, единственное цветное пятно во всём доме, а всё остальное просто какое-то… стерильное!

Правду в его словах выслушивать было тяжело, и в тот момент я его ненавидела. Я встала, взяла его кружку и вылила её содержимое в раковину — всё равно он не станет это пить.

— Тебе лучше уйти.

— Не забудь кружечку прополоскать. — Он вышел из-за стола, проскрежетав стулом по полу, схватил куртку со спинки и раздражённо впихнул руки в рукава. — Проверь, не дай бог тут на этой кремовой чистоте останутся пятна от чая! И чёрт тебя дери, не вздумай пролить хоть каплю на одно из своих серых платьев в этом бежевом доме! Пойду попрощаюсь с Эйденом.

Я поставила кружку в раковину и вздохнула:

— Не уходи.

Он замешкался, а потом сорвал с себя куртку и в одно мгновение обхватил меня руками за талию и притянул к себе, насколько позволял мой большой живот. Его голова легла на моё плечо.

— Я скучал по тебе, Эмма.

— Нет, не надо… Я не то имела в виду, — отстранилась я, отцепив от себя его руки. — Нет. Мы… Нам нужно понять, как вести себя дальше. — Я зашла ему за спину, избегая смотреть в глаза и чувствуя, как запылали от смущения щёки. — Я имею в виду, что нам нужно придумать, как разобраться с прессой и как обращаться с Эйденом, пока ему не станет лучше. — Я наконец подняла голову и посмотрела на него. — Я ношу его ребёнка, Роб. Я не могу.

Хотите верьте, хотите нет, но до того наводнения и до похищения Эйдена я не считала себя плохой матерью. Даже когда мне было восемнадцать, а на руках у меня был младенец, я и не думала беспокоиться на предмет того, хорошая ли я мать или плохая. Я просто принимала всё как данность. Когда хотела, возилась с ребёнком, когда хотела — веселилась. Когда была в настроении, придумывала что-нибудь. Бывало, что Эйден пускался в плач или закатывал истерику, и в такие моменты я глубоко вздыхала и с тоской вспоминала о бутылке водки, выпитой с Робом на скамейке у опушки Дремучей Долины, но такое случалось редко, и я не заостряла на этом внимание.

Я никогда не была похожа на тех мамаш, которые, стремясь ублажить своих ненаглядных чад, покупают им все новомодные гаджеты и игрушки, едва они появляются в магазинах. Я никогда не бросалась с перехлёстом задабривать своего драгоценного сыночка, если, не дай бог, позволила себе на него рявкнуть или вспылила, слегка потеряв контроль из-за лишнего бокала шардонне. Нет, я не осуждаю таких людей — каждый крутится в этой жизни как умеет — и я не собираюсь критиковать кого бы то ни было за их методы преодоления трудностей, просто мои методы были другие. Несмотря на мой возраст (а может, как раз из-за него), я всегда чувствовала уверенность в своих родительских талантах, а моя мама всегда была готова оказать помощь в своём фирменном непринуждённом стиле.

Но сейчас… В общем, теперь всё было наоборот: я превратилась в настоящую потакательницу. Теперь я была обязана готовить Эйдену еду в соответствии с рекомендациями доктора Шаффера — правильное питание было частью программы его реабилитации. Я не собиралась нарушать предписания, но вместе с тем во мне поселилось стойкое желание каким-то образом компенсировать Эйдену страдания, выпавшие на его долю, мне страстно хотелось убедить его, что в мире по-прежнему существует добро. Я уже всю голову себе сломала относительно его любимых блюд. Прежде он был настоящим сладкоежкой, и я время от времени позволяла ему некоторые лакомства, теперь же лакомства эти посыпались на него дождём: батончики «Марс» и «Сникерс», «Киндер Сюрпризы» с игрушками из «Звёздных войн» внутри — я сделала обширные запасы. Я приготовила ему какао и тосты с маслом, а когда вечером того воскресенья вернулся домой Джейк, сделала запеканку из хотдогов с большими кусками белого хлеба по краям и немного чипсов, потому что помнила, как он раньше любил чипсы. За готовкой у меня по лицу постоянно блуждала какая-то нелепая улыбка, и, периодически ловя своё отражение в блестящей дверце микроволновки, я уже начала задаваться вопросом, а не вселился ли в меня Джокер из фильмов про Бэтмена.

Я обнаружила, что полна похожей на электричество нервной энергии, которая выплёскивалась из меня, пока я суетилась на кухне, и даже простое мытьё рук вместо обычного «всполоснуть — вытереть» превратилось в остервенелую чистку.

— Ну, Эйден, я хочу, чтобы ты знал, что это твой дом, и мы тебе очень рады, — сказал Джейк, пока я хлопотала рядом с двумя главными мужчинами своей жизни, стараясь не вспоминать о том моменте, когда Роб в этом самом месте сгрёб меня в свои объятия. — Но у нас есть некоторые правила. — Я обернулась и посмотрела на Эйдена: тот выглядел так, будто внимательно слушал. Я было собиралась сказать Джейку, чтобы он не перебарщивал, но ему явно удалось привлечь к себе внимание Эйдена, и хотя я и не считала, что с ним уже пора заводить разговор о правилах, было приятно видеть, что сын действительно слушает. Так что я позволила ему продолжить. — Мы держим дом в чистоте, моем посуду сразу после использования и всё за собой убираем. Но ты не переживай по этому поводу, ладно? Не волнуйся, мы будем тебе помогать. Договорились, малыш?

Я не смогла удержаться от улыбки: Джейк и правда изо всех сил старался справиться с ситуацией.

Пока я возилась с запеканкой, Джейк приобщал Эйдена к сервировке стола. Они вместе развернули скатерть и разложили подставки под тарелки. Я украдкой наблюдала за ними, и моё старое больное сердце словно воспряло. Эх, если бы только Эйден ещё и улыбнулся или сказал что-нибудь! Впрочем, ладно, уже то, что он слышал, что ему говорили, было на данный момент хорошо, а то, как прилежно Эйден следовал указаниям Джейка, вообще было похоже на настоящий прогресс. Джейк замечательно обходился с моим страдающим от психологической травмы сыном, и оттого моя любовь к Джейку крепла с каждой минутой.

— Ну что, кто хочет хот-догов?

Джейк с готовностью выбросил руку вверх, словно школьник-отличник:

— Я хочу! А ты, Эйден?

— Надеюсь, вы оба проголодались, — сказала я, заполняя тишину, повисшую после того, как Эйден проигнорировал вопрос.

В тот момент, когда я поставила горячую тарелку на стол, раздался звонок телефона.

— Я подойду. — Джейк приподнялся со стула, но я махнула ему рукой и качнула головой.

— Сиди, я всё равно на ногах. А вы двое пейте чай, пока не остыл.

Я вышла в коридор и подняла трубку стационарного телефона. Тех, кто стал бы звонить по городскому телефону, можно было пересчитать по пальцам, и поэтому сердце у меня под серым шерстяным джемпером забарабанило вовсю. Я тряхнула головой, стараясь не замечать необъяснимую тревогу, с жаром пробирающуюся по венам.

— Алло!

— Эмма, это старший инспектор Стивенсон! Как ваши дела?

— У меня всё хорошо. Что случилось?

— Ничего особенного, Эмма. Просто хотел обсудить с вами одну свою идею.

На следующее утро я стояла на опушке Дремучей Долины с Эйденом по правую руку и доктором Фостер по левую. Будучи подростками, на нашем секретном языке мы называли вылазки в лес «пойти подремать», и пока мы там «дремали», частенько напивались на «слабо» до умопомрачения. Для меня лес всегда был символом несмышлёной, безответственной молодости. Но в тот день, стоя рядом с Эйденом, я отчётливо понимала, что на этот раз мы пришли сюда совсем не дремать. Я мать, и передо мной стояла ответственная задача.

Мы со старшим инспектором Стивенсоном договорились сохранить наши намерения в тайне. Джейк хотел пойти с нами, но я уговорила его отправиться в школу: чем меньше суеты, тем лучше. Робу я даже не звонила, стараясь вообще не думать о нём. Не знаю, понял бы он меня. Я точно знала, что он бы захотел к нам присоединиться, но мне не нравилась мысль о толпе народу, ошивающейся вокруг Эйдена.

Мы все надели дождевики — у Эйдена был совершенно новый, купленный буквально несколько дней назад, только вот резиновые сапожки купить я не додумалась. Но ничего, в кроссовках должно быть нормально.

День был серым и скучным, проще говоря — никаким. Такой день не мигает красным пятнышком на экране вашего жизненного радара, и всё же… что-то было в этом дне, и придавало ему смысл именно то, что мы задумали, а нависший над лесной чащей туман даже намекал на некоторое его очарование. Капли дождя барабанили по капюшону куртки, в воздухе не ощущалось ни дуновения, и влага с небес падала совершенно отвесно. Туман цеплялся за ветви и перекрывал тропу, ведущую к лесу.

— Я бы с этим повременил, — пояснил Стивенсон. — Но слухи стали расползаться, и я подумал, что лучше попробовать сейчас, пока пресса ещё не начала преследовать нас всюду, куда бы мы ни отправились. Как дела у Эйдена?

Вопрос был провокационный, и мы оба это знали. Старшему инспектору Стивенсону, конечно же, отчаянно хотелось, чтобы Эйден заговорил. Впрочем, этого хотелось всем нам.

— Потихоньку, — ответила я, а потом добавила: — Но пока ни слова.

— Это небыстрый процесс, инспектор, — сказала доктор Фостер. Я была рада, что она с нами, хоть она до этого момента доктор по большей части хранила молчание. Приятно бывает, когда рядом ещё одна женщина, особенно если она время от времени оказывает тебе поддержку.

Стивенсон кивнул, и его тонкие губы ещё более истончились на фоне мрачного выражения лица, на котором можно было с лёгкостью рассмотреть горькое разочарование.

— Итак, вам понятно, чего бы я хотел сегодня от Эйдена?

Я окинула взглядом собранную им команду. В неё вошли только лишь ещё двое полицейских, поскольку он стремился не привлекать много народу, который может напугать Эйдена. Они были готовы обшарить каждый клочок земли, не упустив ни одной улики. Я сжимала и разжимала кулаки, стараясь покончить с привычкой скрести себе руки, на которых и так уже возникло болезненное раздражение, и от непрестанного потирания состояние кожи только ухудшалось.

— Понятно. Хоть я и считаю, что ему пока рановато. — Так мне подсказывала интуиция. Если уж Эйден даже говорить был пока не готов, то стоит ли ждать от него готовности что-либо показать? В надежде на изменения я продолжала давать ему ручки и бумагу, однако он пока что рисовал исключительно каракули.

— Нужно попробовать, — сказал инспектор Стивенсон. — Но торопиться не будем.

Я перевела взгляд с леса на узкую дорожку слева от нас. Мы умышленно подъехали вплотную к тому месту, где люди, подобравшие Эйдена, увидели, как он, пошатываясь, вышел из леса. Здесь они усадили его в машину и отвезли в полицейский участок. «А что, если это они и есть?», — подумала я, но быстро прогнала эту мысль: полиция, без сомнения, уже проверила эту версию. Кроме того, зачем похитителю привозить Эйдена в полицейский участок? Я отругала себя за собственную глупость. Нужно включить логику, иначе от меня будет совсем мало толку.

Я повернулась к Эйдену, который, как всегда, тихо стоял, уставившись на окутанные туманом деревья. Он не выказывал никаких признаков узнавания этого места, ничего, что бы свидетельствовало о пережитом психологическом срыве после травматического события. Это произошло прямо здесь, в этом самом месте. Если только… если только он не перестал говорить ещё раньше. Врачи сделали ему МРТ мозга, чтобы выяснить, нет ли в нём повреждений — нет, физически мозг в полном порядке. Он не разговаривал, но прекрасно нас понимал, к тому же самостоятельно ходил, одевался, чистил зубы и при этом не испытывал проблем с координацией. Также ничто не говорило о потенциальных проблемах с обучением. Врачи сказали, что существует вероятность аутизма, но я в глубине души знала, что это никакой не аутизм. До похищения, когда ему было шесть, Эйден не демонстрировал никаких признаков аутизма, так что эта немота была вызвана исключительно годами психологического стресса. Годами. Свыкнусь ли я с этим когда-нибудь? Годы систематического насилия… Как ему вообще удалось остаться человеком?!

Я вытерла блестящий от пота лоб и взяла себя в руки:

— Ты готов?

Эйден глубоко надвинул капюшон, и я не видела его глаз. Куртка была ему слегка велика, и рукава полностью скрывали кисти рук, но я представляла себе, как Эйден сжал кулаки внутри рукавов. Он вытянулся в струнку, стоя прямее, чем обычно. А может, я и ошибалась, и его реакция на вид леса была больше, чем я себе рисовала.

— Эйден, можешь показать, откуда ты пришёл? Помнишь ту ночь, когда ты выбрался из леса? Ты шёл вот по этой дороге. Тогда тоже шёл дождь, но это было ночью и было темно. Как и сейчас, на тебе тогда не было куртки… вообще ничего, кроме джинсов. — Стивенсон велел мне постараться пробудить в Эйдене память, упомянув как можно больше деталей. — Ты вышел из леса во-он там. — Я повернулась и показала направление рукой. — Потом пошёл по дороге, идти тебе было трудно, так что едва ли ты успел пройти большое расстояние. — Я остановилась, чтобы перевести дыхание.

— Вы молодец, Эмма. Продолжайте, — ободряюще кивнула мне доктор Фостер.

Я сделала глубокий вдох. Старший инспектор Стивенсон внимательно наблюдал за нами, засунув руки в карманы. Несмотря на гигантские усилия, которые он употребил на то, чтобы сохранять как можно более нейтральное выражение лица, я заметила, в каком напряжении он находится, и понимала, как много для него будет значить сегодняшняя удача. Я тоже очень хотела, чтобы у нас получилось, но меня терзали сомнения.

— Может, мне немного пройтись по лесу? Пойдём со мной, прогуляемся? — предложила я. Чуда не случилось — Эйден не ответил, и я сделала несколько пробных шагов. Никакой реакции. Я протянула ему руку. — Пойдём погуляем с мамочкой! — Голос у меня задрожал от отчаяния, я заморгала, сдерживая чувства, грозившие фонтаном прорваться наружу. — Мне правда будет очень приятно, если ты согласишься со мной погулять. Мне очень хочется узнать обо всём, Эйден. Я хочу знать, что с тобой случилось и где ты был. Покажешь?

Он медленно двинул вперёд левую ногу, и у меня зашлось сердце. Он сделал ещё шаг. Его движения были ещё более скованными, чем обычно, словно у робота, делающего свои первые шаги. И вот ещё шаг. Я одобрительно кивнула, поддерживая его решимость и улыбаясь так широко, что кожа в уголках рта едва не треснула. Щёки заболели. Ещё шаг. Но что-то было не так — он начал тяжело дышать.

— Всё в порядке! — поспешила успокоить я. — Я здесь, и с тобой ничего плохого не случится. Поверь, ты в полной безопасности! Старший инспектор Стивенсон обо всём позаботится, он будет нас охранять. Он сильный, как Супермен! — Я избегала смотреть Стивенсону в глаза, боясь увидеть усмешку или, что более вероятно, кривую гримасу. — Так что всё в порядке, сынок.

Дождь продолжал поливать, набирая темп и почти уже заглушая голоса. Я продвинулась ещё на несколько шагов и миновала первую шеренгу деревьев, войдя в лес. Лес у нас большой и по площади вполне тянет на масштаб национального парка, хотя официально этим статусом не обладает. Ходят слухи, что в лесу есть участки частной земли, а какой-то кусок принадлежит владельцу внушительного особняка, стоящего на холме у города. Мы с Робом часто бродили по лесу, прихватив с собой водку, сигареты, а то ещё и кое-что похуже и забираясь в самую чащу. Там было холодно и темно, но Роб был рядом, и это вызывало лишь лёгкое чувство опасности, приятно щекотавшего меня изнутри. Теперь же всё было иначе. За этими деревьями я не видела ничего, кроме боли — той боли, которую испытывал мой сын, и той, которая мучила меня после его исчезновения.

Меж тем мои уговоры, похоже, сработали. Шаркая, Эйден двигался по тропе и в итоге добрался до меня. Я тут же взяла его за маленькую ручку и обнаружила, что она холодна, как кусок льда. Я немедленно стала растирать её между своих ладоней, согревая холодные пальцы бледного как смерть Эйдена. Из-под капюшона на меня смотрели два будто подбитых глаза, и всего этого по идее было вполне достаточно, чтобы повернуть обратно. Но я этого не сделала.

— Всё будет хорошо! — сказала я.

Я хотела, чтобы наша затея принесла результат, хотела этого больше всего на свете. Хотела найти похитителя Эйдена и добиться справедливости не только по отношению к Эйдену, но и к себе самой. Я не могла спокойно спать по ночам, зная, что он разгуливает на свободе. Поэтому я потянула его дальше в лес. Он стал упираться и тянуть меня назад, но я была непреклонна. Я двинулась внутрь чащи, держа Эйдена за руку, и была исполнена уверенности в том, что он покажет нам путь. Это страшное место точно было где-то там, в глубине леса. Там, за семью замками скрывалось всё то, что нам было нужно на данный момент. Мне просто нужен был ключ от этих замков, и я была убеждена, что спрятан он среди нагромождения буковых деревьев Дремучей Долины.

— Пошли! — настаивала я всё более холодным голосом, а который начало пробираться разочарование.

Однако Эйден сопротивлялся, отказываясь сдвинуться хоть на сантиметр и всё глубже закапываясь задниками кроссовок в размокшей земле.

— Ну пожалуйста, Эйден! — убеждала я. Переборов себя сейчас, он мог бы одним махом преодолеть все свои проблемы. Я была готова разрыдаться, думая о том чудовище, что по-прежнему скрывается где-то и было бы не прочь снова заполучить моего сына в свои лапы. Я не могла этого допустить, но все ответы были у Эйдена, я это точно знала, а он отказывался говорить. Мне оставалось только умолять. — Эйден! — Я смахнула со щеки слезу, понимая, что все смотрят на нас, испытывая замешательство, близкое к отчаянию, и чувствуя, что скоро сломаюсь.

— Эмма, может быть, нам стоит на этом прерваться? — предложила доктор Фостер, однако на сей раз мне было неинтересно её мнение. Она ведь вроде как меня должна поддерживать, правильно? Женская солидарность и всё такое?

— Нет! — Я не узнала свой голос, который был больше похож на рычание. В нём было что-то от дикого животного, при этом я продолжала крепко держать Эйдена за руку, тогда как он пытался вывернуться, уже не молча, а часто и с шумом дыша. — Нет, Эйден, ты покажешь нам. Ты сделаешь это!

Инспектор Стивенсон поднял руки:

— Это была ошибка. Вы были правы, Эмма, он не готов. Отпустите его.

— Нет. — Мои губы задрожали, а голос стал совершенно чужим. Я больше не понимала, кто я. Лицо было мокрым, но я не знала, от дождя ли это или от слёз. — Эйден, пожалуйста!

— Эмма, отпустите парня!

— Нет!

— Эмма, посмотрите на его лицо! — На этот раз голос доктора Фостер была твёрже. — Вы же его мучаете!

Я заморгала, пытаясь восстановить зрение. Эйден, где мой Эйден?! Я тряхнула головой и попыталась сосредоточиться. Вот он — выросший, повзрослевший, совсем не тот, каким был до исчезновения: лицо раскраснелось, глаза широко распахнуты, голова раскачивается туда-сюда в такт попыткам вырваться от меня, а пятки уже глубоко закопались в землю.

— Эйден… — Я выпустила его руку, и ноги у меня подогнулись.

Я всё испортила. Бездарно профукала отличный шанс узнать побольше о том, что Эйден держал в сейфе своей души, а, возможно, и разрушила доверие, которое стало возникать между нами.

Даже после того, как Эйден посидел в полицейской машине с чашкой дымящегося чая в ожидании прекращения ливня, страх по отношению к лесу у него не прошёл. Он стал бояться и меня: вздрагивал, когда я пыталась взять его за руку, отступал назад, когда я подходила, и отворачивался, когда я с ним заговаривала. Я своими руками сделала всё в сто раз хуже.

Я чувствовала себя законченной дрянью, недалеко ушедшей от свихнувшегося маньяка, похитившего его. Мерзкая, никчёмная плесень, вот я кто. Мне хотелось броситься домой и залезть под воду, чтобы отскоблить от тела всю эту мерзость… Что за человеком надо быть, чтобы поступить так с собственным ребёнком, не оправившимся от травмы?!

— Держите. — Доктор Фостер вручила мне пластмассовый стаканчик от термоса, наполненный кофе с молоком. — Не зацикливайтесь на событиях сегодняшнего дня. Мы с вами поговорим об этом на сеансе в четверг, ладно?

Я обхватила стаканчик обеими руками, впитывая в себя столь необходимое тепло, и кивнула. Сказать мне было нечего. Ей не удалось бы ни приободрить, ни успокоить меня, и никому другому не удалось бы. Я наломала дров, столь неоправданно агрессивно ведя себя с собственным сыном. Я прокручивала в голове, как пыталась тащить его за собой, словно фермер строптивого бычка, и мечтала сию же секунду провалиться сквозь землю.

Старший инспектор Стивенсон стоял рядом со мной, привалившись к боковой стороне полицейской машины. Эйден тихо сидел на переднем сиденье.

— Не надо было мне настаивать. Простите.

— Мы были обязаны попробовать. Это я всё испортила.

— Думаю, он бы ни за что не пошёл в лес, — покачал головой Стивенсон. — Он просто пока не готов. Езжайте домой, отдохните, помиритесь. Попробуем в другой раз.

— Что вы будете делать дальше? Поиски в лесу ещё идут?

Он задумчиво поскрёб себя по челюсти. Тяжёлые мешки у него под глазами красноречиво говорили о том, сколько нервов уже отняло у него это трудное дело.

— По мере возможности. Там много участков, проданных в частную собственность, и при обращении к их владельцам возникает масса сложностей — в частности, чтобы осмотреть эти территории, нам нужны ордера на обыск. Мы изучаем разрешения на строительство, выданные за последние десять лет — возможно, так у нас получится выявить недавно построенные в этом районе небольшие сооружения. Но нужно иметь в виду, что Эйден мог проделать длинный путь до той точки, как его подобрали, а кроме того, мы не можем быть на сто процентов уверены, что его всё это время держали именно в лесу.

— Понятно. Держите меня в курсе, хорошо?

— Я всегда на связи, — сказал он, — но работа над этим делом для меня сейчас главный приоритет. С этого момента с вами постоянно будет либо Дениз, либо Маркус, и они помогут контактировать с полицией.

Звучало разумно. Инспектору Стивенсону лучше было сосредоточить все усилия на расследовании, но мне будет недоставать присутствия знакомого человека, на столь обнадёживающее спокойствие которого я отчасти уже привыкла полагаться.

— Отвезите Эйдена домой, чтобы он не мёрз, — сказал он тихим, спокойным голосом. — Как только что-нибудь выясню, я позвоню.

Он был прав: мне нужно было расслабиться и отойти от стресса последних дней, который привёл к сегодняшнему жуткому срыву. Это не должно больше повториться. «Надо быть сильной ради Эйдена», — думала я про себя, повторяя эту фразу, словно мантру. Прежде всего я мать, а у матери всегда найдутся силы для своих детей. Это уж точно.

Когда мы сели в машину, Эйдена не пришлось просить снял куртку и пристегнуться — он всё сделал сам. Я больше не пыталась заполнить тишину своей болтовнёй, включив вместо этого радио. Щёки Эйдена постепенно порозовели, с него слетело оцепенение, из глаз пропало напряжение, и казалось, он совсем расслабился.

Пока мы не свернули на нашу улицу.

— Мать вашу!

Тем утром у меня не было времени посмотреть новости и заглянуть в газеты, а если бы я это сделала, то увидела бы первые полосы с рассказом о маленьком мальчике, который десять лет назад пропал во время самого ужасного за последнее время наводнения и считался погибшим, а на днях вдруг явился из леса живёхоньким. Я всё это проворонила. Звук на телефоне был выключен, и я не заглядывала в него после того, как мы выехали в направлении Дремучей Долины. Репортёры уже дежурили в полной готовности, устроив нам у дома засаду и забив всю улицу своими фургонами. Один из них в сопровождении оператора брал интервью у наших соседей.

— Вот чёрт!

Прежде чем они успели меня засечь, я развернулась и погнала в другую сторону.

— Почему ты раньше не сказала?! — Джози стояла в дверях с открытым ртом, а её взгляд метался от меня к Эйдену и обратно.

— Всё так закрутилось, Джо… Можно войти?

— Да-да, конечно! — Она посторонилась, пропустив нас в огромные деревянные двери, и во все глаза смотря на Эйдена. — Он так похож на Роба… — Она закрыла за нами дверь, продолжая рассматривать моего сына, и только когда я несколько раз выразительно покашляла, очнулась от своего мини-транса. — Я пойду поставлю чайник.

Джози прошествовала через просторную современную прихожую и скрылась на ещё более вместительной и современной кухне. Джейк был большим поклонником этой кухни и часами допрашивал Хью, мужа Джози, на предмет строительной бригады, которая её делала. Он очень уважал чистые белые линии и мягко закрывающиеся ящики и просто млел от вращающегося винного шкафа, который подсвечивался маленькими голубыми светодиодами.

— Хью в командировке в Лондоне, так что в доме больше никого. Сто процентов, он сегодня позвонит, вы же во всех новостях! Он будет так рад увидеть Эйдена! — Джози засуетилась, щёлкнула выключателем на чайнике и достала из шкафчика белые фарфоровые чашки. — Боже, вот это да! Столько лет прошло…

Я сидела на высоком стуле у кухонной стойки, а Эйден стоял, скособочась, на некотором расстоянии от меня. Я пододвинула другой стул для него, но он продолжал стоять, и мне не оставалось ничего иного, как притвориться, что я не почувствовала этого удара под дых. Мне предстояло заглаживать свою вину.

— Всё очень сложно, — сказал я. — Просто… очень много всего. — Я сделала глубокий вздох.

— Ничего, всё наладится! — подбодрила Джози, перегнувшись через стойку.

Я качнула головой. Не очень-то в это верилось, но сказать это вслух при находящемся рядом Эйдене я не могла.

— Эйден, хочешь чаю? Когда ты был маленький, ты часто приходил к нам в гости, помнишь? Тебе нравился чай с молоком и тосты с клубничным джемом.

Эйден лишь моргнул.

— Он пока не разговаривает, — объяснила я. — Но с ним надо продолжать говорить, это должно помочь. Мы только что приехали из Дремучей Долины. Я облажалась, Джо.

Джози уловила моё настроение, встала и обошла вокруг стойки.

— Эйден, у меня тут, кажется, остался диск с «Книгой джунглей». Ты, конечно, уже совсем взрослый, но тебе нравилось смотреть его у нас, помнишь? Вы с дядей Хью плюхались на диван и смотрели. Давай я его поставлю?

— Иди, он пойдёт за тобой, — сказала я. — Он не скажет ни слова, но телевизор смотреть любит, так что должно сработать.

Вернувшись на кухню, Джози залила кипятком чайные пакетики.

— Что случилось, Эм?

Я сидела, опустив глаза и водя пальцем по узору на поверхности столешницы.

— Его похитили. Кто-то схватил Эйдена, посадил на цепь в каком-нибудь подвале или типа того и вытворял с ним такое… — У меня не хватило сил закончить фразу.

Джо крепко обняла меня за плечи. Через несколько мгновений она громко всхлипнула, и я поняла, что она тоже заплакала.

— Господи, кошмар какой… — Она отпустила меня, промокнула глаза салфеткой и пододвинула мне чашку с чаем, который получился крепким и густо-коричневым.

— У дома торчат репортёры, меня поджидают, попутно снимая дом. У меня на телефоне пятьдесят пропущенных звонков, большинство из них с неизвестных номеров. Я никому не звонила: ни Джейку, ни Робу, ни Соне. Они все ждут, что я им скажу, что делать, и Эйдену бы сейчас не помешало знать, что я знаю, что делать, а я думаешь знаю?! Только испортила всё…

— Каким образом, подруга?

Я шмыгнула носом и попыталась взять себя в руки — в том, чтобы сидеть тут и распускать нюни, толку будет мало.

— Инспектор убедил меня в качестве эксперимента попробовать попросить Эйдена повторить свой путь из леса в обратном направлении в надежде, что он приведёт нас к месту своего заточения, но из-за меня всё сорвалось. Я стала насильно тащить его в лес, Джо. Просто схватила его за руку и принуждала сделать то, чего он не хотел. Я ничем не лучше того урода, который его похитил.

— Глупость какая! — Джози сунула мне в руки коробку салфеток, и я смогла вытереть слёзы. — Даже не смей так думать! Тот, кто издевался над Эйденом, настоящее чудовище, которое и человеком-то сложно назвать. У таких с головой что-то сильно не в порядке, Эм. Это совсем не одно и то же.

Ближе к середине фильма мы перебрались из кухни в гостиную: Эйден сидел на диване и смиренно взирал на экран. Джози кивнула мне, чтобы я села, и я, вместо того чтобы сесть рядом с сыном, устроилась в удобном кресле рядом с диваном, а Джози расположилась в кресле-мешке, подтащив его поближе ко мне.

При её поддержке я обзвонила Джейка, Роба и Соню, рассказав о ситуации с репортёрами, а затем прослушала голосовые сообщения от инспектора Стивенсона, предупреждавшего о том, что информация о нас вышла наружу и пошла гулять по новостям, нескольких журналистов, сотрудницы какой-то рекламной компании и Дениз, прикреплённого к нам сотрудника по связям с семьёй. После второй чашки чая я наконец-то отогрелась, и холод, не отпускавший меня с начала нашего лесного эксперимента, растаял. Я почти совсем успокоилась, впервые за несколько дней почувствовав приятную расслабленность.

— Как малышка? — поинтересовалась Джози.

— Брыкается просто постоянно! — Я погладила себя по большому животу. — Футболистка, что ли, подрастает?!

Джози так задорно рассмеялась, что я присоединилась к ней и почувствовала себя уже совсем хорошо.

— Ну, а как у вас с Хью?

Джози подобрала ноги под себя и обхватила чашку обеими ладонями — в этих движениях не было ничего особенного, но тем не менее мне показалось, что она немного замешкалась с ответом на вопрос.

— Да в общем-то всё по-старому…

— Понятно. — На протяжении последних нескольких лет Джози и Хью начали испытывать определённые семейные проблемы. Поженившись семнадцать лет назад, они поначалу были просто воплощением счастливой пары, но со временем их отношения стали неуклонно ухудшаться.

Джози была немного старше меня. Она вышла замуж за Хью сразу после окончания университета, в честь чего в церкви была устроена красивая церемония. Хью не из Бишоптауна, но вить своё семейное гнёздышко они решили у нас в городке. Семья Хью уже много поколений подряд числилась среди богатеев, семья Джози тоже не бедствовала, имея хороший доход от раскрученной сети мебельных магазинов. Джози никак не удавалось зачать, и в их просторном особняке гуляло пустое эхо, чему способствовала и новая привычка Хью подолгу оставлять Джози одну, уезжая в Лондон на разные конференции и в другие командировки, связанные с его деятельностью в инвестиционной корпорации своего брата.

— Он не вылезает из этих своих командировок и звонит всё реже и реже. Вначале звонил дважды в день, потом один раз, а теперь я его слышу в лучшем случае раз в два-три дня. Не утруждается даже позвонить, что доехал до места.

— А ты ему звонишь?

— Раньше звонила, а теперь и сама особой потребности не ощущаю. Похоже, мне тоже стало наплевать.

— Джо…

— Я знаю. Это ужасно. — Она свернулась клубочком на своём мешке, крепко обхватив себя руками.

— Как же ты тут одна в этом доме, — вздохнула я, — и даже по телефону с Хью не общаешься. Нужно иногда брать трубку и звонить, Джо! Хотя бы мне звони, я буду приезжать, чтоб ты не сидела в одиночестве.

Она вяло махнула рукой, изображая непринуждённый отказ, но я точно знала, что на самом деле она изо всех сил старалась не заплакать.

— Мало того, что у тебя малыш на подходе, так ещё и всё это с Эйденом. Куда тебе ещё и мои проблемы…

— Не смей так говорить! Для меня важно, что с тобой происходит!

С Джози случилось что-то такое, о чём она не говорила. Даже со мной. Возможно, именно поэтому я сразу подумала о ней. Я могла бы отвезти Эйдена к Робу — в конце концов, он его отец. Наверно, мне просто не хотелось сейчас общаться с матерью Роба. Но как бы там ни было, постучалась я именно в дверь Джози, поскольку именно в ней, по моим ощущениям, было нечто очень родственное Эйдену и испытаниям, выпавшим на его долю. Джози ни разу по-настоящему не открылась мне, но я чувствовала, что под её натянутой улыбкой скрывается какая-то тёмная история. Я всегда об этом знала. За все годы нашей дружбы она не допустила ни намёка — во всяком случае, ничего конкретного, — но у меня было чёткое ощущение, что она способна понять чувства Эйдена глубже, чем кто-либо из моих знакомых.

Я пошла в туалет и вдруг обнаружила, что просто брожу по дому Барратов, вспоминая былые счастливые времена. Мы с Джози ходили в школу вместе, но она на несколько лет старше, и компании у нас были разные. А однажды Джози застала меня с Эйденом в местном кафе — ему было четыре года, он уронил на пол мороженое и расстроился, и пока я пыталась его урезонить, какая-то не слишком приятная старушка налетела на меня с требованиями «заткнуть своего отпрыска», тут-то Джози и пришла на помощь. Она поставила на место пожилую леди, быстро организовала Эйдену вторую порцию мороженого и плюхнулась на стул рядом со мной. С этого самого момента мы стали подругами. Она даже помогла мне устроиться на подработку в бухгалтерскую фирму на окраине Бишоптауна, в которой работала. Я не нуждалась в деньгах, но очень хотела иметь в жизни что-то помимо Эйдена, и эта работа дала мне новое ощущение цели. Я достигла высот на поприще материнства, но для полного удовлетворения жизнью отчаянно не хватало добиться чего-то в плане работы. Мне было необходимо освоиться и в этой сфере, чтобы отыскать свой собственный рецепт счастья. Быть матерью — это прекрасно, но работа приносила совсем иное ощущение наполненности.

Джози и Хью всегда встречали нас в своём доме с распростёртыми объятиями. Когда я вспоминаю теперь то время, мне кажется, что они испытывали тогда чувство отчаяния. Они тогда уже около года пытались завести ребёнка, и ничего не получалось. Их дом вдруг стал раздражать своей пустотой, и им хотелось наполнить его гостями. Я всегда считала, что Эйден был как напоминанием, так и отдушиной, поводом отвлечься от тягостных мыслей. Я брела по коридорам, вспоминая, как мы с Робом и Эйденом с трудом разместились в одной из свободных комнат: их было много, и мы могли не тесниться, но решили спать все вместе в одной кровати.

После исчезновения Эйдена Джози с Хью очень помогли мне: и еду привозили, и плечо подставляли, на котором можно было поплакать, а Хью даже нанял за свой счёт специальных людей, которые повторно облазили всю реку после того, как поисково-спасательная группа прекратила работу. Они были моими лучшими друзьями, единственными настоящими друзьями.

Я остановилась и уставилась на Уэтерингтон-Хаус — тот самый особняк, который стоял на вершине холма, возвышающегося над Дремучей Долиной. Городок Бишоптаун уютно устроился в долине меж трёх холмов, доходя непосредственно до подножия двух из них: того, на котором стоял дом Джози и Хью Барратов, и холма покрупнее, на котором и располагалось величественное поместье герцога Хардвикского. Пространство долины между домом Барратов и Уэтерингтон-Хаусом было частично оккупировано отростками дремучедолинского леса. Я глядела на этот пейзаж, и в груди заныла тупая боль. Кто знает, держали ли Эйдена прямо в лесу или он продирался сквозь чащу, убегая откуда-то из совсем другого места? Никто ведь не знал, как долго ему пришлось идти. Никто не знал, откуда он пришёл.

У меня запиликал телефон. Проведя пальцем по экрану, я увидела знакомый номер.

— Привет, как дела?

— Эти уроды меня сфоткали!

— Какие уроды, Роб?

— Грёбаные журналюги, кто ж ещё, мать их!

— Так, спокойно! Я у Джози. Дуй сюда, я тут прячусь от журналистов. Они у моего дома целый лагерь разбили.

— Ладно, еду.

Не прошло и десяти минут, как в дверях появился всклокоченный и раскрасневшийся Роб, от него валил пар. Он запустил пятерню во влажные волосы и поспешно проскользнул мимо меня в дом.

— Вот ведь, блин, скотина! Он ткнул мне эту штуковину прямо в морду, я чуть с катушек не слетел!

Джози уперлась лбом в дверь кухни:

— Я поставлю чайник, Роб.

Не слыша её слов, он прошёлся по всем углам прихожей.

— Где Эйден?

— В гостиной, смотрит «Книгу джунглей». Слушай, Роб, мне нужно тебе кое-что рассказать про сегодняшнее утро. — Я колебалась: говорить ему не хотелось вообще, а если уж рассказывать, то не в такой вот обстановке, но если не сказать сейчас, будет только хуже.

— Что-о? Эти ублюдки и до тебя добрались?! — Когда Роб был чем-то взволнован, он становился совсем диким, начинал суетиться и бегать с выпученными глазами, как наркоман в поиске дозы. Он расчёсывал себе руки и тёр глаза, будто был не в состоянии удерживать внутри всю свою энергию, в то же время чувствуя себя совершенно измотанным.

— Нет-нет, я о другом. Я про себя и Эйдена. Я сделала одну ужасную глупость.

Он прекратил мерить шагами коридор и подошёл ближе, протянул было ко мне руки, но потом их опустил.

— Ты о чём? Быть этого не может! Ты никогда не делаешь глупостей, Эм. Готов спорить, что позволить мерзким папарацци сфоткать свою рожу крупным планом гораздо глупее!

Я покачала головой и подалась назад:

— Да нет, тут похуже.

— Кто-нибудь хочет чашечку? — крикнула Джози, не давая мне выложить всю историю Робу.

— Иду! — громко сказала я. — Пойди присядь на минутку. Полегчает.

— Так ты скажешь, что случилось-то?!

Я закусила нижнюю губу и поскребла ногтями сухую кожу на руке. Тревоги последних дней наконец настигли меня в полной мере, вызывая физические изменения. Недостаток сна, постоянное беспокойство и куча дел, вдруг появившихся у меня на позднем сроке беременности, привели лишь к тому, что на коже возникло раздражение, под глазами — огромные круги. Я даже немного похудела.

— Давненько не виделись, Хартли. — Мы вошли в кухню, и Джози поставила на стойку кружку свежезаваренного чая. — Что я вижу, это седина? Да ещё и гусиные лапки?! — Она показала на его глаза.

Роб хлопнул Джози по руке, но не смог скрыть улыбку:

— Ага, а эти прекрасные усы замечаешь?

— Наглая ты задница! — Джози картинно закатила глаза, повернувшись ко мне.

Я одними губами произнесла «спасибо» за то, что она помогла успокоить его. В горле у меня было по-прежнему сухо, как в пустыне: я всё-таки жутко боялась рассказывать Робу о происшествии в лесу.

— Они ведь решат, что это моих рук дело. — Тот протяжно и тягостно вздохнул. — Они подумают, что это я издевался над собственным сыном. У них всегда все мысли в эту сторону.

— Они что, совсем придурки? Ты же служил! У тебя алиби — надёжнее не придумаешь! — заверила я. Я и понятия не имела, о чём он переживает.

— Знаю, но они-то пока об этом не знают! Они решат, что я скрывался где-нибудь или что-то в этом роде, или даже что у меня был сообщник-психопат. Они всегда первым делом записывают в преступники отца. — Он сделал глоток чая. — К чёрту всё это! Не хочу больше об этом думать. Что ты хотела мне сказать? Хорошие новости? Плохие? Насильника поймали?

— Да нет, правда, не хорошие и не плохие… — Я поставила кружку на стол и рассказала Робу о том, как мы водили Эйдена в лес. Я избегала смотреть прямо на него, но периферическим зрением видела, как он стал раскачиваться на табуретке, а потом замер с выпрямленной спиной.

Конец моего повествования растворился в гробовой тишине.

— Я сорвалась, — виновато сказала я, пряча лицо в ладони.

— Всё в порядке, Эм, — успокоила меня Джози.

— Нет, не в порядке! — Роб довольно сильно стукнул кружкой по столу. — Почему ты мне ничего не сказала?! Почему не позвонила, а? Ты в курсе, что на свете существует долбаный телефон, Эмма?

— Говори тише. Эйден в соседней комнате, и меньше всего ему нужно слышать твои гневные тирады, — сказала я.

— Да, я знаю, но я вне себя, понятно? Я, чёрт возьми, очень зол, потому что ты взяла нашего сына и решила забацать чёртову реконструкцию того дня, когда он смог выбраться из десятилетнего плена!

— Всё как-то очень быстро пошло. Мы хотели сделать всё с как можно меньшим количеством народа, мне сказали, что лучше, чтобы я была одна. Я знала, что если скажу тебе, ты обязательно пожелаешь участвовать.

— А-а, так ты знала?! То есть ты у нас телепат, мысли чужие читаешь? Надо будет, чтоб ты как-нибудь продемонстрировала этот фокус!

Я покачала головой. Сколько воды утекло, а его дурацкая привычка выходить из себя никуда не делась.

— Не будь ребёнком, Роб!

— Ребят, — вмешалась Джози. — Помните о главном. Ребёнок в соседней комнате, который смотрит кино, — это всё, что сейчас имеет значение.

— Именно, — сказал Роб. — И поэтому ты поступила неправильно, Эмма. Неужели ты этого не понимаешь?

Он поднялся со стула, и до меня дошло, что я совершила огромную ошибку, выбрав именно этот момент, чтобы рассказать Робу о случившемся утром. Он был слишком взвинчен, слишком встревожен. Он был на грани, и мне следовало бы принять это во внимание.

— Прости.

Но он больше меня не слушал.

— Думаю, мне стоит взять его к себе домой. Это будет лучше всего. Ты не в себе, Эмма. Ты творишь чёрт-те что. Ты, мать твою, пыталась затащить Эйдена в лес! Да ещё репортёры около дома. Так что лучше ко мне.

Теперь и я встала на ноги.

— Ещё чего! Так легко я не сдамся! Он мой сын, и он будет у меня дома…

— Но и мой тоже! — Роб широко распахнул глаза, в которых появилась мольба, как у маленького мальчика. С одной стороны, от одного его присутствия на кухне у Барратов было не по себе, но с другой, что-то в нём напоминало большого ребёнка. В нём всегда была какая-то детская беззащитность.

— Я не об этом. Я его мать…

— Вот оно что. К этому всё сводится. Мать. Я прекрасно помню весь этот балаган, устроенный в прессе десять лет назад, на всех фото была только ты! Бедная, убитая горем мать. Отцам горевать не разрешается, да? Во всяком случае, так, как матерям. Такая роскошь, как убитость горем — она исключительно для матерей. Все права у матерей, и при этом им ещё и позволено лажать ровно столько, сколько им заблагорассудится!

— Это несправедливо, Роб, — возразила Джози.

Я нервно потёрла руки, отчаянно пытаясь стереть с них то, что случилось утром. Он в некотором смысле был прав. Мать, сломленная ударами судьбы, — это было в порядке вещей. Возможно, мне слишком долго позволили горевать после исчезновения Эйдена, но на этот раз я не имела на это права. Мне ни в коем случае нельзя было снова терять над собой контроль.

Я уже открыла рот, чтобы дать достойный ответ на его упрёки, но мгновенно сбилась с мысли, услышав странный высокий звук, доносившийся из гостиной. Остаётся только догадываться, что было написано у меня на лице, когда я спрыгнула со стула и устремилась из кухни. Роб так и уставился мне вслед с вопросом, застывшим на губах, наблюдая, как я, не вполне вписавшись в проём кухонной двери, ударилась бедром о дверную коробку, а ноги в носках заскользили по гладким деревянным половицам.

Добравшись до гостиной, я чуть не задохнулась. Эйден сидел ровно там, где мы его и оставили, но смотрел уже другой фильм — «Коты-Аристократы» — с выключенным звуком. Он обернулся на меня, когда я вошла, но не сказал ни слова. Даже звука не издал.

Позади меня послышались шаги, и в гостиную вошёл Роб:

— В чём дело?

— Мне показалось… мне показалось, что он поёт.

Три часа спустя я позвонила Джейку и сказала, что возвращаюсь домой. Джози любезно сделала нам несколько сэндвичей и ещё пару чашек чая, хотя на самом деле после выдавшегося денёчка мы все мечтали о водке с кока-колой. Роб успокоился и посмотрел ещё один диснеевский мультик, а потом мы договорились оставить всё как было: то есть Эйдена у меня, но при оповещении друг друга обо всех событиях. Мы были лишь в начале пути, никто не знал, насколько хорошо или плохо он закончится, но понятно было одно: будет трудно, и мы нужны друг другу.

А мне, кроме всего прочего, был нужен Джейк. Я уже передумала о массе вещей, о которых хотела ему рассказать, и о другой куче вещей, о которых мне хотелось бы знать его мнение. Одним из таких был вопрос о том, нужна ли нам помощь во взаимодействии с прессой: никто из нас в этом не разбирался. Видит Бог, в первом столкновении с журналистами я потерпела неудачу. Вздрогнув, я вспомнила заголовки таблоидов. У Роба остались одни воспоминания об этом, у меня же были совсем другие. «Мама-тинэйджер не уследила за малышом Эйденом», «В ночь перед наводнением молодая мамаша прилично выпила» — они основательно прочесали все мои страницы на MySpace и Facebook, вытащив на свет все фотографии с друзьями, какие смогли найти. О том, что Эйден, заботливо укутанный, мирно спал у себя в кроватке под присмотром бабушки и дедушки, не было сказано ни слова. Как не было на фото и того, как я вожу Эйдена на прививки и кормлю грудью в ранний утренний час.

Но нет, я у них была «молодой» мамой или даже «мамой-подростком», хотя на момент исчезновения Эйдена мне было двадцать четыре. Если ты молодая, значит, ты точно плохая — вот что они хотели сказать на самом деле. Я плохая мать, и только я одна виновата, что он убежал из школы.

Бедную Эми Перри тоже крепко посадили на крючок. Даже нашли нашу совместную фотографию в местном пабе с пинтами пива в руках. Мы были «гулящей парочкой», позволяющей себе наслаждаться жизнью, несмотря на смерть ребёнка. Вот что они имели в виду, на что намекали. Да, я способна сойти с ума от горя. Я могла находиться в подавленном состоянии, в отличие от Роба, но меня преследовали за то, что я отказывалась прикрывать ноги, когда я была подростком, а теперь устраивали выволочку за то, что у меня была личная жизнь, несмотря на сына-младенца.

Я ненавидела их. Ненавидела почти так же сильно, как и того, кто похитил Эйдена много лет назад. Я продолжала ненавидеть их, свернув на свою улицу и увидев какой-то всё ещё торчащий у дома фургон, хоть я и выждала, пока сядет солнце, в надежде, что нам удастся проникнуть в дом незамеченными.

Сворачивая на подъездную дорожку к дому, я затаила дыхание. Сердце колотилось, а рука, которой я отстегнула ремень безопасности, дрожала.

— Держись рядом со мной, Эйден, ладно?

Я была взволнована гораздо сильнее него — просьба сохранять спокойствие была для него абсолютно неактуальна. Утренние события, казалось, ушли в прошлое, и он, по крайней мере, был теперь немного более расслаблен, а вот я на всю оставшуюся жизнь запомню гримасу ужаса на его лице в тот момент, когда мы стояли на окраине дремучедолинского леса. Я глубоко вздохнула и открыла дверь машины, под ногами захрустел гравий.

— Миссис Прайс-Хьюитт, Саймон Гэри из «News of the World». Не хотели бы вы рассказать о том, что случилось с Эйденом?

— Нет, спасибо.

Я торопливо обошла вокруг машины, избегая взгляда невысокого лысого мужчины, следующего за мной по пятам.

— Где находился Эйден всё это время?

Я плотно сжала зубы, открыла дверь пассажирского сиденья, где сидел Эйден, и взяла его за руку. Хорошо хоть нет ни фотографа, ни оператора.

— Что с ним произошло? Где он был?

— Думаю, вам следует уйти. Вы находитесь на частной территории. — Я нашарила в сумке ключи и чуть не выронила на землю.

Не успела я вставить ключ в замок, как дверь распахнулась, и Джейк втащил нас обоих в дом. Я тут же крепко обняла его за шею.

— Спасибо.

— Наконец-то, — пробормотал он, зарывшись лицом в мои волосы. Когда в его голосе появлялась хрипотца, в нём сразу считывались нотки южного акцента. — Наконец-то ты со мной.

Он привёл меня на кухню и усадил за стол.

— Эйден, налей-ка маме стакан воды, — попросил Джейк, кивнув головой в сторону нужного шкафчика.

Я заметила, что даже на кухне занавески были закрыты, в то время как обычно мы не обращали на них внимания. К кухне примыкал расположенный за домом укромный сад, почти полностью изолированный от мира рядом высоких елей. Эйден не спеша подошёл к шкафчику, достал из него стакан, налил в него воды из-под крана и аккуратно поставил полный стакан на стол передо мной.

— Молодец! А теперь тебе лучше подняться наверх в свою комнату, я принёс тебе несколько книг и положил на тумбочку, если тебе захочется почитать. — Выдавая Эйдену указания, Джейк улыбался. Он словно переключился в режим учителя, и что-то в Эйдене на это откликалось. Эйден следовал его инструкциям будто робот, и я с интересом наблюдала, как он выходит из кухни.

— Вот как это понимать? — озадаченно спросил Джейк.

— Не знаю. Может и никак…

Джейк склонил голову набок и вопросительно посмотрел на меня.

— Вот так Эйден реагирует на твои указания. Не совсем нормально, конечно…

— О чём ты?! — усмехнулся Джейк. — Когда ты ему говоришь, он тоже всё делает.

— Нет, разница есть. С тобой он ведёт себя как-то… иначе. — Я пожала плечами и сделала глоток воды. — А может, всё это ерунда, о которой и думать глупо.

— Не глупо. Просто ты хорошая мама, вот и думаешь о таких вещах. — Джейк обошёл вокруг стола и потёр мне поясницу. — А ещё ты, вероятно, напрягаешься, когда видишь рядом с Эйденом мужчину после того, что с ним случилось, и как бы переходишь в режим защиты.

Но я так не думала. Ни разу не замечала, чтобы что-то менялось в поведении Эйдена, когда он находился рядом с Робом.

— А как сегодня наша малышка?

Чтобы ответить, мне пришлось прервать поток своих мыслей:

— Она в полном порядке.

— Ты выглядишь очень устало, Эмма Хьюитт. Давай-ка со мной на диван. Думаю, самое время для массажа ног.

— Звучит неплохо. А как же Эйден?

— Ему нужно немного побыть одному, Эм. Оставь его в покое. — Джейк взял меня за руку и сопроводил из кухни в гостиную. Лишь много позже я осознала, что в тот момент он впервые назвал меня Эм.

В последующие дни наш дом превратился в нашу собственную маленькую вселенную. Мы не включали телевизор, не интересовались газетами, перевели телефоны в беззвучный режим. Только Джейк выказал достаточную смелость, чтобы выйти из дома и добыть продукты в соответствии с рекомендациями, выданными доктором Шаффером. Но я позволила себе добавить к его списку и кое-что вкусненькое: шоколад, мороженое, белый хлеб… Ничего не могла с собой поделать. Мы задёрнули шторы и вынули из розетки шнур городского телефона. Приставленные к нам полицейские исправно нас навещали, задавая не слишком уместные вопросы, которые касались наших будничных дел. После того, как вопросов не оставалось, они, как правило, в некотором смущении болтались у нас до вечера. Они были по большей части бесполезны, так как у полиции не наблюдалось никаких подвижек.

Единственными людьми, с которыми я общалась по телефону, были Роб и не в меру жизнерадостная женщина из рекламной компании, которая предложила помощь в написании заявления для прессы. Я решила, что общего «Пожалуйста, уважайте наше право на частную жизнь в это трудное для нас время» будет достаточно, а когда речь зашла о предложении выступить по телевидению, я в качестве наилучшего варианта выбрала молчание. Я не могла спокойно думать о том, что интервью, появившееся на YouTube после выхода в новостях, будет затем находиться в свободном доступе, и толпа людей, следящих за делом Эйдена, будет вольна высказывать свои суждения. Вместо этого после разговора с инспектором Стивенсоном было решено, что он выпустит обращение ко всем свидетелям того ночного происшествия, когда на просёлочной дороге был обнаружен бредущий вдоль неё Эйден.

— Мы расширяем область поисков, — рассказал он. — Мы начали осмотр всех домов с большими подвалами, а также формируем список землевладельцев, подававших десять лет назад заявку на строительство нестандартных сооружений. Это займёт какое-то время.

Местность у нас здесь сельская, богатых семей много, а у них на участках сплошь и рядом встречаются пристройки, различные хозяйственные постройки и погреба.

— Как Эйден? — спросил он с мучительной и тщательно маскируемой надеждой, хотя я прекрасно знала о его чаяниях.

— Он всё ещё молчит, — ответила я.

Повесив трубку, я закрыла глаза и от всей души пожелала, чтобы всё это поскорее закончилось. На какое-то время мне даже удалось воплотить это желание в реальность. Все наши проблемы вдруг утратили значение, а наш дом превратился в остров посреди Индийского океана, где-то ближе к побережью Австралии, и потому каждое утро я приветствовала Эйдена фирменным австралийским «Приве-е-ет, прия-я-ятель!» Потом мы расстилали подстилку для пикника, врубали Netflix и делали вид, что сидим на вершине самой высокой горы, а весь мир там, внизу, под нами. Я взяла несколько любимых фильмов, которые мне всегда хотелось посмотреть вместе с Эйденом, но нужно было подождать, когда он немного подрастёт. «Бесконечная история», «Багси Мэлоун», «Балбесы». Я не раз порывалась выключить проигрыватель — фильмы были вполне безобидными, но персонажи иногда оказывались в опасности. В такие моменты сердце у меня начинало колотиться, я протягивала руку к пульту, но Эйден ни разу не среагировал. Он просто сидел, жуя свою еду и не издавая ни звука.

— Не станешь же ты всю жизнь это делать, — сказал Джейк, сидя на диване. В руках у него был учебник по истории искусств, а очки надвинуты на самую переносицу.

— Угу. — Я поболтала ложкой в коробке с мороженым. — А не сыграть ли нам в баскетбол? — У нас была такая игра, когда Эйден был маленьким. Я брала листы бумаги и сминала их в комочки, которыми мы и играли, забрасывая в кольцо, сделанное из проволочной вешалки для пальто. Вообще-то, все наши теперешние игры были всего лишь чуть видоизменёнными вариантами тех, которыми развлекали малыша Эйдена, и тот же пикник в помещении был из этой серии: мы представляли себя то на Великой Китайской стене, то на склонах Килиманджаро, то в Каире — да где угодно, лишь бы не в Бишоптауне-на-Узе. Я же была мамой-подростком, которая не могла похвастаться такими же перспективами, как у моих друзей, и это было единственным способом хоть как-то заглушить мою тягу к путешествиям.

— Он вряд ли захочет играть в баскетбол. — Джейк распрямил ноги и посмотрел на нас сверху вниз. — Глянь на него.

— Ну и что мне делать?

— Во-первых, я не думаю, что тебе полезно на восьмом месяце беременности сидеть на полу на этой тщедушной подстилке. Во-вторых, ты уже второй день не ешь ничего, кроме мороженого. Вряд ли это сильно полезно для малыша. Вставай, перестань валять дурака и прими ситуацию такой, какая она есть.

Мои щёки залило жаркой краской. Он считал, что я не принимаю нашу грустную реальность, однако он ошибался.

Я прекрасно понимала, что происходит, и просто пыталась оградить от этого Эйдена. Он ещё не был готов. Как можно быть готовым к тому, что ждёт впереди? Если я, взрослая женщина, не была готова, то каково было моему травмированному и беззащитному сыну?!

— Баскетбол, — сказала я. С трудом встав на ноги, я сходила в кабинет Джейка и взяла со стола несколько листов бумаги.

Когда я вернулась в гостиную, Джейк стоял на коленях и разговаривал с Эйденом.

— Что происходит?!

— Да просто болтаем по-дружески. — Джейк улыбнулся и похлопал Эйдена по плечу. — Я ему сказал, что неплохо бы ему проводить какое-то время с отцом, бабушкой и дедушкой.

У меня бумага выпала из рук:

— Что-о? Зачем?! Как ты смеешь говорить такое Эйдену, не обсудив сначала со мной?

— А в чём, собственно, проблема? — пожал плечами он. — Он сто лет их не видел. Это несправедливо, ты держишь его здесь взаперти!

— Нет, я стараюсь защитить его и попросила Роба, Соню и Питера не приходить. Ты же знаешь, какой у Роба характер. Нам что, нужно, чтобы он тут закатывал истерики и устраивал перепалки с репортёрами?! Я знаю, что Соня горит желанием помочь, но что она реально может сделать? Нет уж, Эйдену весь этот цирк не нужен. Ему нужно какое-то время провести с нами наедине, без посторонних, и привыкнуть. Там, где он так долго пробыл, он, скорее всего, пребывал в одиночестве, и толпа людей его только напугает.

— Ему нужно проводить какое-то время вне нашего дома.

— Сдаётся мне, ты просто хочешь спровадить его отсюда, — еле слышно пробормотала я.

— Это ещё как понимать? — Джейк поднялся на ноги.

Я попятилась из гостиной, потом повернулась и пошла на кухню, покачивая головой: ну что за смехотворные препирательства!

— Слушай, я знаю, что ты стараешься сделать всё наилучшим образом, но уж больно очевидно, что ты не хочешь присутствия Эйдена. Ты всё время подходишь к нему и просишь его уйти — ну и что дальше?

— Эмма, я не знаю, как мне ещё сказать, чтобы ты поняла: у меня нет желания убрать Эйдена из моего дома! Я просто хочу, чтобы он подышал свежим воздухом, увидел других людей, кроме нас с тобой, и вообще как-то начал соприкасаться с реальной жизнью. Ничего хорошего в том, что он постоянно находится здесь, с нами.

— Ему становится лучше, — настаивала я. — Я же вижу. Он стал слышать меня. Он всё понимает.

— Тебе видится то, чего нет. Я, знаешь ли, со своей колокольни вижу всё несколько иначе. Ему не становится лучше, Эмма, он по-прежнему похож на овощ. Он сидит без малейших признаков человеческих эмоций на лице. На днях был случай — выхожу я из ванной, а он стоит в коридоре. Просто стоит и смотрит в одну точку, и всё.

Я потёрла участок сухой кожи на руке и стала нервно расхаживать по кухне.

— Овощ? Какого хрена, Джейк? Как ты можешь так говорить?!

Он снял очки и сдавил пальцами переносицу:

— Неудачно выразился…

Но было слишком поздно. Его слова были не просто резкими — в них крылась какая-то жестокость, но это никак не меняло то, что они были правдой. Когда я заговорила, голос у меня задрожал от неуверенности:

— Но… ты правда думаешь, что он овощ? Ведь он вроде бы… осознаёт, что творится вокруг. Разве нет?

Джейк придвинулся ко мне, взял меня за плечи и заглянул глубоко в глаза:

— Эмма, у него глубокая психологическая травма. Сколь бы сильно ты ни хотела, у тебя не получится справиться с этим в одиночку.

Всё убранство в кабинете доктора Фостер было призвано искупать посетителя в волнах безудержного жизнелюбия, едва не переходящего рамки разумного. В подростковом возрасте я бы подобную комнату возненавидела. Я села на ярко-красный диван и посмотрела на абстрактную картину, висевшую на стене напротив: на ней в бурном танце кружили большие, щедрые мазки всех возможных оттенков жёлтого, какие только были известны художнику. Узор на ковре напоминал дизайн коробок для завтрака 80-х годов: переплетающиеся петельки основных цветов.

Был четверг, я решила покончить с нашим затворничеством и выползти в мир, и вот мы двое выбрались из дома, как медведи из берлоги после спячки, потирая глаза и щурясь от солнечного света. Пока мы ехали в клинику, я старательно пыталась унять дрожь в руках, которая появлялась, как только я бралась за руль, и избегая смотреть в глаза окружающим. Эйдена нужно было показать психотерапевту: он потихоньку приспосабливался к жизни вне больницы, и теперь было самое время прислушаться к увещеваниям Джейка. К счастью, доктор Фостер выразила готовность заниматься с Эйденом даже до того, как он будет официально переведён в разряд живых.

Открываясь, дверь проскребла по деревянным половицам, издав пронзительный скрип, и Эйден, хватанув вдруг ртом воздух, вытянулся в струнку. Его лицо побледнело так, как мне ещё не доводилось видеть с тех пор, как мы пытались заставить его войти в лес. Я накрыла его руку своей, делая это очень медленно, как и всегда, когда касалась его.

— Здравствуйте, Эмма! Доброе утро, Эйден! — Доктор Фостер была такой же жизнерадостной, как и её приёмная, но в ней это качество было вполне органично и не производило впечатления искусственности — её фото отлично бы смотрелось на коробке с мюсли для здорового питания. Она излучала естественность и лёгкость — эдакая душа компании. — Проходите!

Эйден последовал за мной в кабинет. После исчезновения Эйдена во время наводнения я одно время ездила в Йорк на психотерапию. Вот там кабинет был именно таким, каким я представляла себе типичный кабинет психолога: просторный и с минималистской обстановкой, состоящей из удобных кресел, книжного шкафа и большого деревянного стола. У доктора Фостер всё было наоборот — кабинет был полон разных красок и деталей интерьера, от корзин с игрушками и художественных работ на стенах до пары букетов свежих цветов на подоконнике.

— Садитесь, где вам удобнее.

Я задержалась взглядом на кресле-мешке, но в итоге решила, что если сяду в него, то уже никогда не встану, поэтому выбрала пластиковый стул с вертикальной спинкой, а другой стул пододвинула Эйдену.

— Очень рада, что вы решили меня навестить! Думаю, это очень полезно для того, чтобы Эйден двигался вперёд.

Я не знала, что сказать, поэтому просто кивнула. Не то чтобы я была с ней не согласна — нет, я с радостью ехала на приём, просто добраться до клиники было тем ещё мучением. Мне пришлось накинуть Эйдену на голову одеяло, чтобы не дать папарацци делать фотографии — я не могла допустить, чтобы их печатали без моего согласия.

— Приятно видеть тебя снова, Эйден! Вижу, ты постригся.

— Это я постаралась… тупыми ножницами над раковиной в ванной, — со смехом призналась я, но смех вышел не слишком естественным. — Мда. Не самая лучшая стрижка в мире.

— О, что вы, выглядит весьма привлекательно! — Приятные йоркширские нотки в её голосе благотворно подействовали на мои нервы: она говорила как старая добрая подруга. У бишоптаунцев своеобразный, немного напыщенный говор, и хотя среди них попадаются и обладатели сильного йоркширского акцента, чаще всего местные обитатели говорят как ведущие на канале BBC.

Я улыбнулась, глядя на Эйдена:

— Думаю, ему нравится. Он пока не может сказать мне об этом, но мне нравится думать, что если бы он мог, то сказал бы.

В ответной улыбке доктора Фостер мне почудился едва заметный намёк на сарказм, и не уверена, что я была в восторге от её последующей реакции, сопровождавшейся неспешным кивком головы:

— Непременно. Что ж, Эйден, я бы хотела, чтобы сегодня ты нарисовал мне ещё несколько картинок. Ты не против? Прекрасно, — быстро ответила она сама себе, чтобы не акцентировать внимание на отсутствии реакции Эйдена. — Давай-ка я устрою тебя вот за этим столом. Тут много цветных карандашей и бумаги, рисуй всё, что придёт тебе в голову. Вот так. Замечательно.

Усадив Эйдена за стол, доктор Фостер села рядом со мной.

— Прошу прощения, если вам показалось, что я разговариваю с ним как с маленьким ребёнком, но я полагаю, что пока с ним лучше обращаться понежнее.

— Я делаю так же. Он и правда не похож на шестнадцатилетнего. — Я вспомнила о том, как ведут себя дети в школе: эдакие самоуверенные и громкоголосые петухи, считающие себя центром Вселенной и искренне верящие в то, что вся эта Вселенная им подвластна.

— Это верно, но со временем он компенсирует отставание, — заверила она. — Отмечаете ли вы в нём какие-нибудь изменения к лучшему?

— До сих пор он не сказал ни слова. Вообще ничего. Правда вот…

— Продолжайте, — сказала она.

— Мне кажется, что один раз он запел.

Доктор Фостер всем телом подалась вперёд, и мне не понравилось какое-то нехорошее возбуждение, блеснувшее у неё в глазах. Я уже представила, как у себя в воображении, наполненном танцующими от радости фунтами стерлингов, она сдаёт в печать статью под названием «Дикое дитя из Йоркшира».

— В самом деле? Что же спровоцировало его на это?

Я сложила ладони и зажала их ногами, чтобы перестать, наконец, растирать сухие корки на коже, которые уже покраснели от постоянного раздражения.

— Мы с мужем слегка повздорили. — Я взглянула на доктора Фостер, ожидая встретить в её глазах неодобрение.

— Я вас не осуждаю. Всю последнюю неделю ваша семья пребывает в крайне стрессовой ситуации, а посему небольшие конфликты более чем ожидаемы.

— Эйден находился в другой комнате. Это было в тот день, когда мы ездили к лесу, и я была… не в своей тарелке. Подъезжая к дому, я увидела толпу журналистов и решила поехать к своей лучшей подруге. Позже туда приехал Роб, он был весь на нервах: какому-то репортёру удалось его сфотографировать, а ещё он вбил себе в голову, что в похищении непременно обвинят его. Он сказал, что в таких ситуациях пресса всегда кидается на отцов. Потом я рассказала ему о нашей с инспектором затее, и он окончательно вышел из себя.

— Он распускал руки?

— Нет. Просто говорил на повышенных. А потом, когда он на секунду утих, я вдруг услышала, будто в гостиной кто-то поёт тоненьким голосом. Мне кажется, это был Эйден. Мы были на кухне, а он сидел там один и смотрел диснеевские мультики.

— А вы уверены, что это был именно Эйден? Может, эти звуки издавал кто-то из персонажей?

— Вроде не похоже ни на одного из них, — пожала плечами я. — К тому же когда я вошла в гостиную, звук на телевизоре был выключен.

— Вы смогли разобрать слова или мелодию?

Я покачала головой:

— Слов я не слышала, лишь тихий голос. Знаете… будто бы призрак пел, как в этих ужастиках, когда призрак в ребёнка вселяется, или кукла оживает, и на фоне какая-нибудь жуткая песенка звучит…

Её губы тронула лёгкая улыбка:

— У меня муж такое смотрит, так что могу себе представить.

— В общем, что-то в этом роде. Жуткая детская песенка. — Я содрогнулась всем телом. Вернувшись домой от Джози, я особо не вспоминала о песне — думать больше приходилось о толпе репортёров и о том, чтобы на время изолироваться от внешнего мира. Может быть, Джейк был прав и я с этим перегнула палку.

— А после этого случая? — спросила она.

— Ничего, — покачала головой я. — Ни звука. Даже всхлипа не издал.

— В тот раз, когда вы слышали пение, кто-нибудь ещё слышал его голос?

— Вообще-то, нет. Только я. Вы думаете, это плод моего воображения?

— Нет, — ответила она таким тоном, который не исключал того, что именно так она и думала. — Совсем не обязательно, однако мы не можем исключить и такое объяснение. Так, теперь расскажите мне, пожалуйста, хорошо ли Эйден спит после возвращения из больницы?

— Он каждый день отправляется в постель в восемь вечера, а в девять я к нему заглядываю. Он всегда лежит с закрытыми глазами, но я не уверена, спит он или нет. Иногда мне кажется, что он притворяется.

— Почему вы так думаете?

— Просто из-за позы. Он лежит на спине, вытянув руки вдоль тела — выглядит как-то не очень естественно. Иногда я захожу его проверить попозже, уже ночью, и вижу, что он повернулся на бок — вот это уже более нормально.

— А кошмары не мучают?

— Он спит с открытой дверью. Всегда. Я никогда не закрываю дверь в ту комнату, где он находится. Думаю, это ему помогает, ведь после возвращения домой он спит хорошо. Один раз видела, как он ворочался во сне, но не стала будить, потому что знаю, что он не любит, когда его часто трогают. Это продолжалось буквально полминуты, а потом он погрузился в глубокий сон, и всё было нормально.

Доктор Фостер постучала ручкой по раскрытому блокноту:

— Это очень хороший знак. Он отдыхает и явно прибавил в весе. Всё идёт как надо, миссис Прайс-Хьюитт, вы всё делаете правильно!

— И вы это говорите, несмотря на то, что лицезрели на днях в лесу? — делано хохотнула я.

— Да, конечно. Это нормальное человеческое поведение, Эмма, постарайтесь не корить себя из-за того случая. Все были под сильным стрессом. Для Эйдена подобный эксперимент оказался немного преждевременен, вот и всё. — Она откинулась на спинку кресла. — Ну а как у вас дела? Может, вас тоже направить психотерапевту? Вы пережили из ряда вон выходящее событие, и его обсуждение может помочь вам прийти в себя.

— Нет, спасибо. Я уже проходила терапию после того, как узнала, что Эйден утонул. В какой-то степени она помогла, но далеко не во всём. Я в порядке. Я думала, Эйдена нет в живых. Я уже пережила самую страшную боль, с какой только может справиться человек, так что всё, что бы теперь ни случилось, будет лишь бледной тенью того ужаса. Справлюсь, всё будет нормально.

— Есть большая разница между «нормально» и «хорошо», Эмма, — мягко произнесла доктор Фостер, уткнув подбородок в сложенный кулак. — Вы всем нужны здоровой и счастливой, особенно Эйдену. Помните об этом. — Она с глубоким стоном встала на ноги, потирая колени. — Возраст не шутка. Скоро похолодает, вот увидите! — подмигнула она. — Ну, Эйден, как у тебя дела? Что ты для меня нарисовал?

Эйден протянул руку с листом бумаги, и я расплылась в улыбке: одного лишь того факта, что мой сын держал в руке свой рисунок, мне было достаточно, чтобы испытывать радость. Только вот доктор Фостер совсем не улыбалась. Я встала, поддерживая рукой живот, и перешла на другую сторону комнаты. Тогда-то я и увидела, что нарисовал Эйден.

Как и в его первом произведении, на рисунке не было ни одной фигуры — только полный хаос. На этот раз он избрал в качестве инструмента два красных карандаша, и весь бумажный лист от края до края был заполнен беспорядочными красными линиями, как и на его первом рисунке, сделанном в больнице. Но было и одно отличие. В центре рисунка Эйден изобразил два ряда острых белых зубов. Челюсти были широко распахнуты, готовые схватить добычу. Моим первым инстинктивным желанием было вырвать рисунок у него из рук, порвать на мелкие кусочки и выбросить. Но я этого не сделала. Я кивнула и улыбнулась, несмотря на то, что по всему телу у меня ползали огромные мурашки.

Я не стала забирать у доктора Фостер жуткое художество Эйдена, не желая впускать к себе в дом зло ни в каком виде. Но как она сообщила мне, когда мы выходили из кабинета, у Эйдена должен был быть хоть какой-то способ выразить свои эмоции, и поскольку в устной форме у него это не получалось, нужен был другой вариант. В этом смысле рисование обещало хороший терапевтический эффект. Вернувшись в машину, я некоторое время просидела, обняв руль и стараясь взять себя в руки. Я знала, что мне надо было сделать, но была отнюдь не уверена, что хочу этого.

— Ладно, Эйден, поехали домой.

Заходя в дом, нам удалось увернуться от журналистов, и после обеда, состоявшего из сэндвичей с мясным салатом — я последовала совету Джейка насчёт здорового питания, я сделала глубокий вдох и открыла дверь гаража.

Наша машина всегда стояла на дорожке возле дома не просто так. Дело было не в том, что мы не пользовались гаражом, а в том, что машина туда просто не помещалась. Роб прав, внутри дома красок было мало — а всё потому, что все остальные краски прятались в гараже. Здесь мы отдавались творческим порывам, здесь была наша художественная мастерская.

Я щёлкнула выключателем, и всё вокруг ожило.

— Всё хорошо, Эйден, можешь заходить. Не бойся. — Я хотела было поднять внешнюю дверь гаража и впустить внутрь дневной свет, но вокруг дома продолжали ошиваться репортёры — куда они денутся?! Поэтому пришлось довольствоваться светом, проникавшим через дверь в кухню. — Хочу тебе кое-что показать.

Стены были увешаны холстами. Большинство картин были мои, которые я начала рисовать сразу после наводнения и не могла остановиться, пока наконец несколько лет назад меня не отпустило, и я не смирилась со «смертью» Эйдена. Глубоко вздохнув, я взяла Эйдена за руку и повела по гаражу. Ощущать его руку в своей было необычно: она была намного больше той детской ручки, которую я держала десять лет назад. Несмотря на то, что на вид он был намного младше его сверстников-школьников, нельзя было забывать, что он уже подросток. Почти что взрослый человек.

— Это мы с тобой, — сказала я, показывая на портрет молодой девушки с большими глазами, держащей на руках младенца. — Когда ты появился на свет, я боялась всего подряд, но так тебя любила, что страхи отступили на задний план. А вот ты в плаще Супермена. — Я улыбнулась: картина была нарисована по памяти через полгода после исчезновения Эйдена. За агрессивными мазками и обилием красного скрывалась мучительная боль, но нахальную физиономию Эйдена мне удалось запечатлеть идеально. Мы перешли к следующему портрету, и улыбка улетучилась. — А вот с этой всё сложнее. Мне было плохо, я очень скучала по тебе и не знала, куда себя девать. Чувствовала себя такой никчёмной… — Это был мой собственный портрет крупным планом. Та я, что была на картине, ощерилась, глаза глубоко запали, кожа была покрыта красными пятнами, а над скулами расплылись тёмные синяки. После наводнения прошёл год, и я переживала период сильной злости.

Я сжала руку Эйдена и двинулась дальше. По крайней мере, он потихоньку привыкал к моим прикосновениям. В следующей группе картин одна была похожа на другую.

— Видишь? — тыкала я пальцем в каждую по очереди. — Эти торты я делала каждый год на твой день рождения, ни одного не пропустила. Третье апреля. Вот первый год, я испекла для тебя торт с Железным СуперБэтменом[12]. Смотри, у него плащ, железная броня и ушки, как у Бэтмена. Тебе бы понравилось. В тот год было солнечно. А вот этот был в виде «Феррари» с крыльями. Ты каждый раз говорил, что хотел бы на день рождения летающую машину. Потом я сделала тебе торт с драконом, совсем как твой Ореховый. Там и внутри были грецкие орехи с ванильным кремом. — Мне пришлось сделать паузу и откашляться, чтобы не дать волю чувствам. — Понимаешь, зачем я всё это рисовала? Я хотела выразить красками свои чувства. Когда ты пропал, я стала рисовать. Всё это нарисовала. — Я пробежалась глазами вдоль всей плотно увешанной картинами стены, дойдя до самой последней. Той, что с одной стороны была вся разорвана в клочья. Задерживаться на ней я не стала. — Так что ничего страшного, если тебе тоже хочется нарисовать то, что ты чувствуешь. Я поставлю тебе мольберт. Здесь у нас есть краски, и я буду рада, если ты снова будешь рисовать, как в детстве.

Я переставила мольберт в центр помещения, опустила подставку до высоты, удобной для Эйдена, подтащила к нему маленький столик, а прямо перед мольбертом поставила стул. Затем я принесла пару банок из-под варенья, наполненных водой, а рядом с ними разложила краски и кисти — все, какие были.

Где-то в душе я горела желанием присоединиться к нему и размышляла над тем, послужит ли для него стимулом, если он увидит, что кого-то ещё рядом с ним занимается творчеством, но в конце концов решила, что это целиком и полностью его дело. Он имел право побыть наедине с самим собой, и поэтому, как только я всё приготовила, я удалилась на кухню и заварила чашку чая. Через некоторое время, осторожно высунув голову в проём двери в гараж, я увидела, что Эйден сидит, склонившись над полотном и совершая кистью дугообразные движения. Я улыбнулась и сделала глоток чая.

Временами у меня появлялось явственное ощущение, что Эйден вот-вот заговорит, и один из таких моментов наступил, когда он закончил свой рисунок. Он подошёл к двери в кухню и застыл прямо на пороге.

— Ты закончил? — спросила я.

На этот раз я сделала паузу. Я ясно чувствовала, что он хочет что-то сказать. Он хотел сказать, что закончил работу и доволен собой, я поняла это. Вместо всего этого всё, чем он меня удостоил, был очень робкий, едва заметный кивок, но и его было достаточно, чтобы сердце у меня потеплело от счастья: наконец хоть какой-то прогресс!

Я направилась за ним в гараж, где он с гордостью представил ещё одно своё внушающее ужас творение, и я сделала всё возможное, чтобы не выглядеть напуганной. На этот раз он использовал краски синих и зелёных оттенков, которые смешивались на холсте в вихрь мазков, спиралью сходящийся к центру, к маленькой чёрной точке. Глядя на картину, я мгновенно вспомнила о туннелях в своих ночных кошмарах.

— Очень красиво, солнышко! — резюмировала я.

Чуть позже, пока Джейк всё ещё был в школе — он брал отгулы на первые несколько дней, когда репортёры особенно досаждали, но было очевидно, что он рвётся на работу, и я решила его отпустить, — я повезла Эйдена повидаться с отцом и бабушкой. Я сделала это не только чтобы просто вытащить Эйдена из дома, но и чтобы не видеть Дениз, которая каждый день являлась к нам со своей вымученной улыбкой, от которой у меня уже началась чесотка.

Соня усадила Эйдена в общей комнате мини-гостиницы и принялась читать ему «Хоббита». В соседней комнате сидел Роб, изучая разложенные по всему столу газеты.

— Ты только посмотри, что пишут эти подонки! — ткнул Роб на прессу.

— Что-то нет особого желания, Роб. Я стараюсь держать Эйдена подальше от всего этого, если честно. Какая ему с этого польза? — Малышка пихнула ножкой где-то в районе мочевого пузыря, и я поменяла позу, поглаживая верхнюю часть живота.

— Я же не собираюсь ему показывать, Эм, за кого ты меня принимаешь?!

— Ладно, но учти, что он буквально за стенкой.

Роб пронзил меня взглядом своих пылких карих глаз:

— Я в курсе. Просто хотел тебе показать.

Ясное дело. Роб говорун, когда его что-то беспокоит, ему нужно выговориться, поделиться с кем-то тем, что у него на душе. А у меня всегда было наоборот: я всё держу внутри до тех пор, пока не почувствую, что вулкан готов взорваться. Я предпочитаю не вспоминать о том случае, когда я допустила такое извержение — оно имело место лишь раз в жизни, но это было крайне непривлекательное зрелище.

— Глянь, вот то самое моё фото. Подписали «Отставной офицер Роберт Хартли». Какой я отставной?! Они хотят, чтобы выглядело так, будто я уволен. А тебя изображают как какую-то святую. Все тебе сочувствуют.

— Ой, Роб, да мне без разницы.

— А ещё вот, взгляни, они напечатали рисунок, который Эйден сделал в больнице.

Я вырвала газету у него из рук:

— Что-о?! Как они его достали?

— Скорее всего, кто-то из медсестёр подсуетился. Держу пари, она на этом неплохо наварила! Кто ж упустит возможность срубить бабла по-быстрому! Блин, мне надо выпить. Они думают, что он сошёл с ума. Нашего сына называют психом! А про Джейка ты видела что пишут?!

Я продолжала смотреть на тревожный больничный рисунок Эйдена, отпечатанный во всю страницу, но от меня не ускользнуло то, что голос Роба вдруг поменялся: он стал тише, не таким взбудораженным. Не это ли то главное, что он больше всего хотел мне показать?

— И что же пишут?

Роб лизнул палец и зашелестел страницами, ища нужную. Первое, что бросилось мне в глаза — фотография Джейка в молодые годы, обнимающего за плечо ещё более молодую девицу.

— Это кто? — прошептала я, изо всех сил стараясь не выпустить наружу дрожащие нотки и терпя позорную неудачу.

— Видимо, одна из его учениц. Пишут, что он довольно поспешно уволился с работы в Борнмуте после того, как директору школы стало известно о его общении с несколькими студентками в мессенджере MSN, а также по электронной почте. Говорят, потом они стали друзьями в Фейсбуке.

Я побледнела и свернула газету, не желая больше смотреть на рисунок и почувствовав внезапный приступ головокружения. Джейк нечасто рассказывал о своей жизни в Борнмуте и вообще почти не упоминал ни о чём, что с ним было до переезда в Бишоптаун. Насколько я знала, в Борнмуте он проходил последипломное педагогическое обучение и работал в школе, но больше я, по сути, не знала ничего. Его семья тоже была из тех краёв, но с родителями я виделась лишь раз, когда они однажды навестили нас на Рождество, и поэтому вспоминала о них нечасто.

Они, должна признаться, казались мне странными. Подкатывали в своём «Лэндровере», разодетые в наряды, больше уместные для охоты на фазанов где-нибудь в окрестностях Уэтерингтон-Хауса, и хоть на них и были сапоги от Wellington и куртки от Barbour, каждый предмет одежды был девственно чистым, будто только что с магазинной полки. Да и машина была натёрта до блеска.

Мать Джейка, Кристина, привезла с собой какой-то особый портвейн и пила его одна, ни капли никому не предложив. Она примостила свою порцию индейки у краешка тарелки и осведомилась, нет ли у нас случайно другого варианта жаркого, желательно гуся. Отец Джейка почти весь вечер промолчал, за исключением того времени, когда они с Джейком распивали в гостиной бренди, пока «дамы» убирали со стола. За этим занятием Кристина спросила у меня, готовила ли я трайфл[13] на десерт сама или купила его в «Теско» или в каком-либо другом из «этих мест», будто она понятия не имела о существовании слова «супермаркет».

Я знала, что родители Джейка богаты, но никак не ожидала такого снобизма. Аналогичным образом мне было известно кое-что о прошлом Джейка в Борнмуте, но он никогда не рассказывал о том, почему решил уехать так далеко на север[14]. Я привыкла считать, что причина была просто в том, что появилась благоприятная возможность продолжить карьеру, хотя переезд так далеко от дома всё равно казался странным. Может, всё дело было в том, что он от чего-то убегал?

Чего ещё я не знала о своём муже?

— Ага, ты об этом не знала! — заметил Роб. — Он ни о чём таком не говорил?

— Разумеется, знала! — огрызнулась я. — Всё это полная чушь!

Но глаза Роба сузились:

— О чём ещё он тебе врал?

— Ни о чём! — тряхнула головой я. — Он не врун. В отличие от тебя.

Щёки Роба залились краской:

— Не надо, Эм. Давай не будем сейчас об этом.

— Ладно, Эйдену пора домой. Можешь навещать его, когда захочешь. — Я сунула газету под мышку и через дверь в гостиную помахала Эйдену, сигнализируя о том, что пора идти.

— Эм, ты уверена? — Роб переместился к передней двери кухни. Мы находились в частной зоне гостиницы, прямо за стойкой регистрации.

— Нам пора.

— Эм, послушай меня! Просто выслушай. Если заметишь какие-то странности в его поведении, не молчи, скажи об этом. Знаю, ты сейчас подумаешь, что я просто ревную или типа того, но нет, это не так! Я не доверяю этому человеку, Эмма. И никогда не доверял.

Возвращаясь от Роба, я остановилась у «Сэйнсбери»[15] и скупила все имевшиеся на стеллажах газеты, уворачиваясь по пути в кассу от знакомых лиц. Но, вынырнув из магазина и спеша к машине, я не устояла и оглянулась назад посмотреть, говорит ли кто-нибудь обо мне. Ну так и есть: вон стоят две знакомые — Кэрол, барменша из «Куинс-Хэд», и Барбара, которая живёт на холме чуть ниже школы, — и шепчутся вовсю, прикрыв рот сложенными в пригоршню ладонями и кивая в мою сторону.

Второпях доставая ключи от машины, я вспомнила, что после наводнения всё было точно так же: торопливые побеги из магазинов, едва не выпадающие из трясущихся рук ключи, судорожное шараханье в сторону от шепчущихся людей и их жалостливых взглядов. Поэтому я не ответила ни на один телефонный звонок от коллег из школы, хоть и прослушала все голосовые сообщения. Присланный ими букет цветов так и стоял в вазе, в которую его бросил Джейк, прямо в целлофановой обёртке. Возиться с ним мне не хотелось.

После публикаций в прессе на нас обрушилась лавина открыток и подарков, но у меня не было сил с ними разбираться. Я попросила заняться ими Дениз, что вышло как нельзя кстати, так как у неё появилась хоть какая-то работа, благодаря которой она перестала путаться у меня под ногами. Она распечатывала корреспонденцию и складывала на камин открытки, в которых нам выражали поддержку и желали всего хорошего, а послания от всяких сумасшедших, наполненные угрозами расправы и прочими мерзостями, тут же шли в мусорное ведро. Она стояла в ожидании мусорщиков у мусорных баков и охраняла их, не давая пронырливым журналюгам копаться в мусоре, пытаясь найти новые жареные факты. За это я была ей очень благодарна: с её помощью мне удалось довольно долго не обращать на всё это никакого внимания.

Такой у меня был метод: отгородиться от внешнего мира. Когда Бишоптаун накрыл тот потоп и я решила, что Эйден утонул, я чётко усвоила урок: доверять нельзя никому. Я порвала отношения со многими друзьями, в разговоре с которыми я упоминала о какой-нибудь незначительной детали — а на следующий день о ней уже писали в газетах. Лучше бы я ни с кем не разговаривала, кроме самых близких родственников, ибо никогда не знаешь, кто после разговора побежит продавать журналистам наши секретики.

Я подъехала к дому и выпустила Эйдена из машины. Его походка после чудодейственной гаражной арт-терапии стала полегче — он ступал мягче, шаги уже не были столь закостенелыми. Он по-прежнему молчал, но у меня возникло ощущение, что рядом со мной он начал чувствовать себя менее напряжённо, и это поистине можно было считать настоящим достижением в свете того, что произошло в ходе нашего с инспектором эксперимента. Когда он шёл, он теперь расслабленно опускал плечи, а не держал их сгорбленно-зажатыми, как прежде. Он явно начинал чувствовать себя свободнее и даже казался чуть выше, хотя с тех пор, как я впервые узнала, что он жив, прошла всего неделя. В целом его поведение мало изменилось, однако нового ощущения было не отнять: со мной он начинает расслабляться, а может и наоборот, я начинаю расслабляться с ним.

Я помахала Дениз, которая терпеливо стояла у двери и дожидалась меня.

— Думаю, мы сейчас наверстаем, — сказала она.

— Безусловно, — ответила я. — Новости есть?

— Нет, — ответила она каким-то более отрывистым, более резким, чем обычно, тоном. Возможно, ей надоел сам этот вопрос или то, что отвечать на него ей приходится из раза в раз одинаково.

На фоне гостиничного оживления дом выглядел абсолютно тихим и спокойным местом, в котором вздрагиваешь от каждого скрипа половицы. Я повесила куртку Эйдена на вешалку, оставляя с ней в прихожей прохладу октябрьского ветра. Под мышкой у меня была пачка газет, на другом плече висела сумка. Оказавшись на кухне, я разложила газеты на столе и принялась их изучать.

Дениз вытащила из мешка плюшевого медведя.

— Что будем делать с медвежонком? — спросила она. — Доставили вместе с кучей писем. Что скажешь, Эйден?

Я посмотрела на сына, но никакой реакции на плюшевую игрушку со стеклянными бусинками глаз он не выдал. Игрушка была милая, но он уже вырос, и она была явно не по возрасту.

— Отдадим кому-нибудь, — решила я.

— Поняла, — ответила Дениз.

— А где сегодня Маркус?

— Работает сегодня в участке. Мы так поняли, что больше мы вам оба не нужны.

— А, понятно. Эйден, иди пока посмотри телевизор с Дениз. — Я перевела взгляд на Дениз. — Или вы хотели со мной ещё о чём-нибудь поговорить?

— Ну… — протянула она.

— Хорошо, нет так нет. Идите развлекайтесь! — улыбнулась я как можно более естественной улыбкой, а Эйден направился в гостиную.

— У вас всё в порядке? — забеспокоилась Дениз.

— Угу, — соврала я.

Она окинула взглядом кипу газет, но больше ничего не сказала.

— Что ж, в таком случае оставляю вас наедине с прессой. — Многозначительный взгляд, которым она меня одарила, выходя из кухни, породил во мне подозрение, что истинная цель её сегодняшнего визита — сообщить дурные вести о том, что мой муж совсем не тот, кем кажется. А ещё вероятнее — наблюдать за нашей семейной жизнью и выяснить, нет ли в поведении Джейка чего-то подозрительного с учётом той истории, когда пресса положила конец его электронной дружбе со студенткой.

Как только дверь за ней закрылась, я углубилась в чтение и оторвалась от газет, лишь когда услышала, как Джейк вставляет ключ в дверной замок. За это время я прочитала обо всех возможных версиях того, что могло случиться с моим сыном, включая самые невероятные. Его совершенно точно похитил некий «педофил-садист» и держал у себя в темнице на цепи в качестве «секс-раба», а я в это время шлялась чёрт знает где с бокалом шардонне в руке. Приговор сопровождался фотографией, на которой мы с Джейком были запечатлены во время медового месяца с улыбками довольных котов на физиономиях. Не обошлось и без фотографий Роба, которого местный писака снабдил эпитетом «тупой гопник». Джейка же характеризовали как учителя с сомнительной квалификацией и тёмным прошлым, который оставил предыдущее место работы в школе в целом облаке подозрений в недозволенных отношениях с несовершеннолетними школьницами.

Пресса была достаточно осторожна в формулировках, чтобы избежать каких бы то ни было обвинений, но авторы статей знали, что делают. Намёки были вполне прозрачными. Если мой муж мог запросто присунуть молоденькой девушке, то на что ещё он был способен? Ну и обо мне, конечно, отзывались не лучше. Напоминали, что я снова беременна, причём от мужчины, которого, без всяких на то доказательств, записали в извращенцы, мой первый парень, по-видимому, промышлял тёмными делишками, а сама я в своём нынешнем состоянии не вылезаю из тусовок — ну конечно, что ещё ждать от «молодой да неопытной».

Заслышав звук открываемой двери, я тут же свернула все газеты.

— Есть кто дома? Тихо-то как. О, привет, Эйден! Дениз. Можно было бы и звук включить, вообще-то. Вот так. А где мама? Ладно, сам найду. — Зайдя на кухню, Джейк поприветствовал меня вялым взмахом руки и поставил свой портфель на стол. — Сэм Саттон наконец-то удосужился сдать домашнее задание, о котором я тебе рассказывал. Тянул неделю, а теперь рассчитывает на оценку. Смешно! Я вообще-то могу к директору пойти. А чем ты занимаешься, ты… — Джейк посмотрел на разложенные на столе газеты. — Упс…

— Упс? Это всё, что ты можешь сказать?! — требовательно сказала я, опустив руки и сжимая и разжимая кулаки.

— Я ведь говорил, что тебе следует почитать прессу, — сказал он, выговаривая мне, словно ребёнку. — Ты должна понимать, что происходит. Должна знать, какую ложь они распространяют.

Тактично покашляв, в дверном проёме возникла Дениз с курткой в руках:

— Я, пожалуй, пойду на сегодня. Звоните, если понадоблюсь.

Я ждала, пока Дениз не покинет кухню, и сердце у меня колотилось что есть силы. Как только дверь закрылась, я снова вцепилась в Джейка:

— Это какую же? Не вот эту ли? — Я продемонстрировала ему газетную полосу с фотографией Джейка, обнимающего молодую девушку. — Это не ложь, Джейк. Это настоящее фото, и на нём ты лапаешь какую-то пигалицу!

— Лапаю?! Да ты сошла с ума! Это был конец учебного года, и она захотела сфотографироваться со мной перед тем, как уехать на экзамены в колледж. Они находят порок там, где его нет. Честно говоря, я думал, что моя чёртова жена будет на моей стороне.

Его повышенный голос вызвал во мне тревожную волну, прокатившуюся вдоль позвоночника. Вероятно, причиной тому был его всегда такие мягкие интонации, на фоне которых слышать ноты ярости было страшновато. Я сразу почувствовала себя плохо.

— Джейк, я в шоке от того, что прочитала. Почему ты не предупредил меня об этом раньше?

— Я пытался, но ты застряла в своём маленьком мирке с Эйденом. Ты такая наивная, Эмма! То, что было в прошлый раз, тебя ничему на научило. Как тебя тогда называли, шалавой? Повесили на тебя ярлык потаскушки только за то, что забеременела в восемнадцать.

— Ну, не настолько уж плохо всё было, — заметила я. — Писали просто, что я плохая мать, причём вывод такой сделали исключительно на основании моей молодости. — И я их за это ненавидела лютой ненавистью. А вот таких уничижительных эпитетов, как «шалава», я что-то не припоминала. Что это, выдумка Джейка? Или он больше моего вчитывался в газеты? Или я всё позабыла? Чёрт его знает…

— Нет-нет-нет, ты всё неправильно помнишь! Эти лживые писаки сделали из тебя маленькую шлюшку, а на самом деле в школе ты была примерной девочкой. Это всё было дико несправедливо! — Джейк мерил шагами кухню, и над бровями у него проступили капельки пота, день был довольно прохладный. Что это ему так жарко? Ботинки и пальто ведь он уже снял.

— Джейк, ты выпил?

Он повернулся ко мне лицом, слегка покачиваясь и для страховки держась за спинку стула:

— Нет!

— Не ври мне!

— Ну… я пропустил стаканчик по дороге домой.

— Думаю, ты пропустил побольше, — покачала головой я. — Может, тебе стоит пойти в кровать и выспаться? Поговорим обо всём утром.

Но Джейк больше меня не слушал. Он стал вытаскивать из кухонных шкафов неизвестно сколько стоявшие там бутылки виски, большинство из которых было ещё запечатано. Это были позаброшенные подарки на Рождество — те, что обычно собирают пыль в задних рядах обильного домашнего бара.

— Я эту девицу ни разу пальцем не тронул. По крайней мере, в этом самом смысле. В газетах всё перекручивают. Всё в грязь превращают. Понимаешь, о чём я? Я просто поздравлял её, вот и всё!

— Джейк! — сказал я предостерегающе. — Не думаю, что виски тебе сейчас поможет. Сядь, я сделаю кофе.

— Вот уж нет! Это ты у нас беременная, так что это ты сядь, я сам сделаю. — Он захлопнул дверцу шкафа. — Я хозяин в доме. Я тот, кто всегда помогает своей жене. Нужно заботиться о своей беременной жене, раз она носит моего ребёнка.

— Джейк, ты не в себе. Ты говоришь, как совершенно вымотавшийся человек подшофе. Сядь хоть на минуту! Потом можешь мне ноги помассировать. Идёт? — Я пыталась усадить его на стул, но, едва присев, он снова вскочил и принялся расхаживать по кухне.

— Я ведь тебя обеспечиваю, так? Эта кухня специально для тебя спроектирована. Я ради тебя этот дом купил, всё думал, как нам будет здесь жить и растить детей. Я всё ради тебя делал!

— Я знаю, знаю… — Я обхватила голову руками. Этого не должно было случиться. По крайней мере, не сейчас. Моя нерушимая скала треснула, как яичная скорлупа.

— Мы были так близки… Так близко, чёрт подери! А теперь…

— Молчи! — стала умолять я. — Не говори, что отвергаешь моего ребёнка! Если ты сейчас это скажешь, ты уже никогда не сможешь взять свои слова назад.

Я подняла голову, и мы вцепились друг в друга глазами. Ему не нужно было произносить ни слова: всё было написано у него на лице. Он был бледен как смерть, но в направлении мертвенно-холодного лица из-под воротника рубашки начинал пробиваться багрянец. Руки были плотно прижаты к боками, глаза расширились и наполнились диким огнём. Он выдохнул, и сквозь стиснутые зубы из рта вырвались брызги слюны.

— Ты ненавидишь его. С того самого момента, как мы привезли его домой, — печально проговорила я, чувствуя, как быстро холодеют руки и ноги.

— Замолчи, сделай милость! Я думать не могу. Мне нужно подумать. — Он снял очки, сжал пальцами переносицу и снова принялся ходить из угла в угол. — Мне нужно подумать.

— О чём ты собрался думать? — Я уже встала на ноги, а гнев и разочарование большими пузырями поднимались на поверхность. Он должен был сыграть роль моего спасителя — и вот он стоит передо мной, со всеми своими секретами и плохо замаскированной враждебностью по отношению к моему сыну, и у меня нет никакого желания смотреть на него.

Он повернулся ко мне лицом:

— Ты вообще помнишь тот день?

— Конечно, помню! — Я подняла руку, чтобы прервать его. — Но говорить об этом не хочу.

— Два ножа, помнишь? Один ты засадила в картину, а другим порезала себе запястье. Помнишь, как я обнаружил тебя в доме у матери? Помнишь, что ты из себя представляла до того, как я тобой занялся? Я же тебя спас! Да если бы не я, ты бы уже в могиле была! И рядом с Эйденом тебя бы сейчас не было.

Мой самый позорный день начался с бокала пино гриджо. Тогда я думала, что пить вино и быть алкоголиком — совершенно разные вещи, поскольку алкаши — это те, кто увлекается водкой и виски. А не белым вином, признаком высокой культуры. Нельзя же, в самом деле, сидеть в парке на лавке и прихлёбывать совиньон-блан из бутылки, помещённой в коричневый бумажный пакет.

Я была дома одна. Полгода назад умерли родители. Я сидела в гостиной родительского коттеджа на полу, по которому был разбросан богатый ассортимент всяких малоприятных вещей: картонные упаковки с китайской едой, к которой я едва прикоснулась, с корочкой застывшего жира вдоль края; миски с хлопьями, перемешанными с тяжёлыми сгустками закисшего молока; полусъеденные сэндвичи, привлекающие мух. Я сидела в центре всего этого безобразия и попивала винцо. Кого я обманывала?! У меня не было иллюзий относительно себя. Я вполне осознавала, какой бардак развела, и понимала, что скатилась на самое дно. Я затарилась вином и купила в газетном киоске пару тёмных очков, которые тут же нацепила на нос, спрятав глаза с размазанными тенями, — настоящая алкоголичка. Депрессия и хаос.

Прикончив бутылку, я пошла в комнату Эйдена. Я там ни к чему не прикасалась, лишь изредка заходя и смахивая с углов паутину. Я садилась на его кровать, брала в руки Орехового Дракона и вдыхала слабый запах, оставшийся от сына. Я уже давно не убиралась в его комнате, и на подоконнике образовался толстый слой пыли, и, что ещё хуже, на его подушке сидел большой толстый паук. Это было настолько странно, настолько неправильно, что я изо всей силы вмазала кулаком по подушке. Паук успел удрать прежде, чем кулак коснулся того места, где он сидел, видимо, спрятавшись под кроватью. Но меня понесло. Я колотила по подушке, пока из неё не полезли внутренности, потом откинула пододеяльник и швырнула в сторону матрас. Со звериным рыком, вырвавшимся из груди, я прошлась руками по подоконнику, сшибая на пол его кубок за третье место в забеге с яйцом на ложке и фотографию в рамке, на которой он был запечатлён со свои любимым футболистом.

Я сорвала со стены плакат с «Железным человеком». Выбросила из шкафа всю одежду. И даже оторвала обложки его книжкам. И только тогда остановилась и вытерла глаза. В этот момент меня вдруг охватило чувство полного спокойствия, и я поняла, что нужно делать.

Я достала из холодильника вторую бутылку вина, откупорила её и долго пила. Бокалы были больше не нужны — на кого производить впечатление? Никому не было до меня дела. У меня никого не осталось. Идя по дому, я подобрала фотографию, на которой мы все были вместе: Эйден в плаще Супермена на переднем плане, я за ним, опустив руки ему на плечи, а по обеим сторонам от меня — родители, папа слева, мама справа. Я не заплакала, просто улыбнулась и прижала фото к груди.

Я уже превратила свою спальню во что-то наподобие мастерской. Там была дюжина с лишним картин, развешанных по стенам. Я сняла одну с крючка: это был автопортрет. Я ненавидела его. Я была на нём в смятении и одновременно в ярости, чему идеально соответствовали красные и чёрные тона. С портрета, скаля зубы, взирала уродливая, больная на вид женщина с пропитанными выпивкой глазами — я рисовала этот ужас в совершенно пьяном виде, едва различая холст сквозь плывущее перед глазами марево. Я ненавидела эту картину. Поставив на пол бутылку, я взяла канцелярский нож, которым обычно обрезала холсты, и воткнула его прямо в собственный нарисованный лоб, не торопясь разрезав полотно сверху донизу.

Внутри меня бушевало пламя, и я поняла: пришло время его потушить. Какой смысл в жизни, если в ней нет ничего, кроме боли? Я чувствовала себя так, будто стояла внутри горящего здания, и выбор передо мной стоял простой: либо прыгнуть в окно, либо позволить огню поглотить меня.

От огня меня смертельно тошнило.

Я рухнула на пол рядом с рассечённым холстом, вытащила второй нож и положила его себе на колени. Я была уже настолько пьяна, что почти ничего не чувствовала и решила, что самое время разделаться со второй бутылкой. Я думала о пожаре, полыхающем внутри меня. Обо всём том дерьме, через которое мне пришлось пройти. О куртке Эйдена, выловленной из реки, и о том, как река продолжала спокойно катить свои воды по лесам и долам, в то время как на какой-нибудь излучине гнило тело моего сына. Я даже не смогла его похоронить. Даже такой малости меня лишили.

Я закричала ещё до того, как вонзить нож в запястье. Ещё до того, как почувствовала боль. И боль была не от раны, из которой фонтаном хлынула кровь, а от пламени внутри меня.

Пляска яростного огня, вся моя кожа горела. Я продолжала кричать до тех пор, пока пламя наконец не утихло. Посмотрев вниз, я увидела кровь, льющуюся из раны, и в этот момент ощутила приятное помутнение сознания: вот оно! Вот как я потушила пожар! Знать бы раньше, что всё так просто… Я с улыбкой упала спиной на кровать: боль всё-таки побеждена, и я всё-таки нашла в себе силы выпрыгнуть из горящего здания.

В своём одурманенном состоянии я не услышала ни стука в дверь, ни голоса, исступлённо повторяющего моё имя. Дверь, наверное, была открыта, потому что Джейку потребовалось всего несколько секунд, чтобы попасть в дом. По коридору застучали торопливые шаги, и дверь в мою комнату распахнулась. Его лицо расплывалось у меня в глазах, а он снова и снова произносил моё имя, обхватив меня руками и подсунув их под меня. Он сдавил мне запястье, и я смутно представляла себе, как кровь сочится у него между пальцев. Сквозь уютную пелену до меня дошёл его голос, бормочущий «Нет, нет, нет, это всё неправильно, так не должно быть!» — а потом я очнулась на больничной койке.

Прошло изрядное количество времени, прежде чем я смогла отыскать в себе чувство благодарности Джейку за то, что он сделал в тот день. Когда я проснулась в больничной палате, ненависть к нему переполняла меня — такой ненависти я не испытывала прежде никогда и ни к кому. До пропажи Эйдена во время наводнения ненависть как собственное чувство была вообще мне незнакома. Если тебе удалось прожить жизнь, не познав ненависти, — ты настоящий счастливчик. Тебе несказанно повезло. Никто не жаждет её, никто не ждёт её прихода. Никогда не говори, что кого-то или что-то ненавидишь, если только это не твоё истинное чувство, потому что ненависть — это совсем не раздражение по поводу несущего чушь телеведущего и вовсе не неприятные ощущения, оставшиеся после склоки с сестрой. Это всепоглощающее живое существо, которое поселяется где-то у тебя во внутренностях, проникает в кровь и отравляет весь организм до тех пор, пока у тебя не почернеет сердце.

А ненавидела я в основном себя — и это худший вид ненависти.

Какое-то время я провела в рыданиях. Пока алкоголь выходил из организма, меня трясло и знобило, я раздирала бинты и отказывалась разговаривать с Джейком, а он сидел у койки и читал что-то из своих книг по искусствоведению. Он приходил изо дня в день и читал, а я сидела в угрюмом молчании, отвернув от него голову. Он читал о Ренессансе, о Караваджо с его брутальными наклонностями и в буквальном смысле убийственным нравом. Он читал о Пикассо и его знаменитой «Гернике». Он читал мне каждый день, и вскоре я начала слушать.

Вместо того чтобы ковыряться в еде вилкой, я начала её есть. Когда пересыхало в горле, я стала просить воды или апельсинового сока, а не просто пила то, что было в стакане на тумбочке. Когда в больнице делалось слишком тихо, я включала телевизор и смотрела какие-нибудь сериалы для домохозяек. Я даже начала отвечать медсёстрам, осведомлявшимся, как я себя чувствую.

После выписки я обнаружила, что в родительском доме наведён идеальный порядок, всё блестит и сверкает. Джейк обо всём позаботился: вычистил всю грязь, которую я развела, убрал из дома весь алкоголь, пропылесосил и выбросил всё, что я разбила. Он даже смог починить несколько фоторамок, которые я поломала в припадке ярости.

На журнальном столике лежала стопка книг о Пикассо, Караваджо, Моне и других художниках — Джоне Сингере Сардженте, Рембрандте, да Винчи. Рядом с DVD-плеером появились новенькие диски той же тематики. Я листала книги, пропуская текст и останавливаясь на великолепных портретах, некоторые из которых я никогда в жизни не видела. Потом на обеденном столе я обнаружила новый набор красок, а рядом — открытку с пожеланиями скорейшего выздоровления. С другой стороны от коробки с красками лежал бланк заявления на позицию администратора по совместительству в школе, который я тут же заполнила.

Я понимаю, что некоторым людям, возможно, даже пришлось несладко в результате тех неимоверных усилий, что приложил Джейк ради моего выздоровления. На кого-то из женщин его властность производит отталкивающее впечатление, но мне только этого и надо было. Не имея ни капли надежды на нечто большее, чем платонические отношения, этот мужчина потратил всё своё время на то, чтобы помочь мне преодолеть, вероятно, наихудший во всей моей жизни период. В то время я не была способна на любовь — ненависть, долгое время полыхавшая во мне, иссушила мне душу, однако через некоторое время я стала испытывать чувство, похожее на любовь. Сквозь мою закопчённую оболочку стали пробиваться ростки сильной привязанности.

Именно поэтому я позволила себе так быстро стать частью его жизни. И именно поэтому мне не удалось рассмотреть того, кем он был на самом деле.

Наступила пятница, а у полиции всё так же не было никаких зацепок в деле Эйдена. Маркус, сотрудник по связям с семьёй, сообщил, что они собирают отпечатки пальцев и образцы ДНК у различных мужчин из нашего района, Джейк и Роб также должны были пройти эту процедуру. Я не очень понимала, почему полиция так увлеклась этим мероприятием, ведь в ночь, когда нашли Эйдена, никаких биологических следов у него на теле не обнаружили. И Джейк, и Роб побывали на допросе по поводу того дня, когда пропал Эйден. У Джейка в тот день были уроки в средних классах, а кроме того, он ходил по школе, пытаясь найти протечки в крыше, и многие учителя и другие школьные сотрудники видели его за этим занятием. Роб ехал домой со стройки и застрял в пробке недалеко от Бишоптауна. У меня лично не было никаких подозрений в отношении их обоих, но было понятно, что первыми подозреваемыми станут те, кто теснее всего общался с Эйденом.

Однако факт вызова их на допрос вдруг заставил меня посмотреть на дело под иным углом: а ведь похитителем наверняка был кто-то из местных! То есть это вполне мог быть кто-то, кого я хорошо знаю.

Эйден был похищен где-то между нашей школой и Узой от 13:15 до 14:10. Я прошла мост примерно в 14:10, то есть ещё бы чуть-чуть — и я могла собственными глазами увидеть, как увозят моего сына! Я до сих пор иногда лежу ночью без сна и размышляю: эх, если бы я тогда успела, я бы могла найти его раньше похитителя, схватила бы его за руку и ни за что бы не отпустила… Но вернуться назад и заново прожить тот день невозможно. Время вспять не повернёшь, и побежать к реке и остановить насильника, похитившего моего сына, уже не получится. Вот так, прямо посреди ночи, на тебя обрушивается осознание полной беспомощности, и ты осознаёшь тот факт, что будь ты хоть трижды уверен в безопасности своего ребёнка в данный конкретный момент времени, всегда может найтись некто, кто захочет сделать с ним что-нибудь нехорошее.

В последующие дни я была занята борьбой с бюрократией, восстанавливая документы Эйдена, а в свободное время начала формировать свой собственный список возможных подозреваемых. В школе было пять учителей мужского пола, двоих из которых я всегда находила, скажем так, личностями малоприятными — это были Саймон, учитель информатики, разменявший шестой десяток, обладатель приличного пуза и вечно грязных ногтей, и Крис, молодой учитель физкультуры, имевший обыкновение развлекать коллег в учительской похабными, нетактичными шутками. А ещё у Гейл был немного ненормальный сынок по имени Дерек, с которым они вдвоём управлялись с местной пекарней. Ему было сорок, но он так и жил в родительском доме и не имел никаких отношений ни с женщинами, ни с мужчинами.

Думать над всем этим было ужасно и напоминало обсасывание каких-то грязных сплетен, но я ничего не могла с собой поделать. Как только я потянула за ниточку, клубок стал разматываться сам собой. Я провела выходные дома взаперти, всё ещё злясь на Джейка из-за его очевидного предательства и диктуя имена из моего списка подозреваемых Дениз и Маркусу, поясняя им виноватым шёпотом, почему тот или иной человек был способен на подобное преступление. Дениз почти всё своё время проводила с нами и стала моей главной поверенной, которой я могла поведать о внезапно озарившей меня догадке относительно ещё одного местного жителя. Ответом мне было её всегдашнее «Это мог быть кто угодно. Мы делаем всё, что в наших силах». Однажды она также сказала: «Мы даже не можем быть до конца уверены, что подозреваемый — мужчина». Я, конечно, тоже предполагала, что это был мужчина, но в её словах был резон! Доказательства сексуального насилия наличествовали, однако при этом полиция не нашла следов спермы ни на одежде Эйдена, ни на его теле, и поскольку место его заключения было неизвестно, утверждать наверняка, что он подвергался насилию именно со стороны мужчины, было невозможно. Мне доставляла реальную боль сама эта мысль, но существовала вероятность, что похититель — женщина. Отчасти это могло даже объяснить, каким образом Эйдену удалось сбежать: против женщины у него было физически больше шансов, чем против мужчины.

В те дни я редко выходила из дома, но время от времени на то возникала неизбежная потребность. В понедельник я отвезла Эйдена на второй сеанс терапии, и на протяжении всего пути по нашему городку я ничего не могла поделать с собственной головой, которая упорно продолжала пополнять список подозреваемых новыми фамилиями.

Доктор Фостер встретила нас широкой улыбкой, но взгляд её задержался на мне чуть дольше обычного. Наверное, она могла бы описать моё состояние как несколько возбуждённое. Она предложила мне сесть, посадила Эйдена рисовать, а я, когда он устроился за столом, вытащила из сумки его очередные рисунки и показала ей. Она разложила художества на другом столе, однако я, по всей видимости, интересовала её больше.

— Что-то случилось, Эмма? — спросила она. — Вы, кажется, немного на взводе…

Я потёрла одной рукой другую:

— Начиталась газет. Я, наверно, все прочитала, какие были… Там такое пишут! Продолжают обсасывать версию, что это, мол, мой муж Джейк похитил Эйдена. — Я попыталась сглотнуть, но во рту совершенно пересохло. — Но это полный бред. Я-то его знаю!

— Не спешите, Эмма. Только помните: мы здесь никого не осуждаем. Если хотите, можете рассказать всё подробно.

— Дело не в том, считаю ли я эту версию правдой. Она просто не может быть правдой! — покачала головой я. — У него есть алиби: во время похищения он был на работе, в школе. Он физически не мог совершить это преступление, но в него всё равно продолжают тыкать пальцем и ворошить всякие дурацкие истории, прилипшие к нему со времени работы в прежней школе.

— Что это за истории? — поинтересовалась доктор Фостер.

— Да это всё та дурацкая фотография, на которой он обнимает свою ученицу. Если верить газетам, он болтал с ней в интернете, они были друзьями на Фейсбуке. Но что в этом такого?!

— Вы думаете, это ничего не значит? — терпеливо спросила доктор Фостер.

— Конечно, нет! Пресса играет в свою обычную игру, в которую лучше бы не втягиваться. Печатаются и раздуваются те сюжеты, которые будут обеспечивать продажи, корень зла ищут в тех людях, которые совершенно не заслуживают обвинений, рассказывают небылицы о нашей семье. — Я глубоко вздохнула и погладила живот. Спина болит, ноги отваливаются, и вообще я ужасно устала.

— Я понимаю, как вам сейчас тяжело. Но необходимо попытаться расслабиться. Такой уровень стресса вреден для плода. Вы давно врача навещали? — Я кивнула. — Нужно сходить! Просто провериться.

Я снова кивнула и потёрла глаза, понимая, что она права. На фоне последних событий я совсем позабыла про себя и свою малышку, совсем перестала думать и заботиться о нашем ещё не родившемся ребёнке. Я совсем перестала обращать внимание даже на то, как кроха пинается у меня в животе.

— Что же касается рисунков Эйдена… — Доктор Фостер внимательно просмотрела изрисованные листы. — Могу сказать, что он стал активнее выражать свои чувства и изображать больше осмысленных фигур, чем раньше. Вот, например, очень похоже на дверь.

Я пригляделась к рисунку, на который она показывала: выходит, я до этого неправильно на него смотрела, расположив горизонтально, а надо было повернуть его вертикально. Я повернула лист бумаги и впервые взглянула на рисунок так, как смотрел на него автор. Она была права! Ручки не было, но это определённо была дверь. Эйден изобразил её светло-серой краской почти во всю ширь листа, а сбоку были какие-то более тёмные участки — видимо, дверные петли. Куда бы ни вела эта дверь, она почти наверняка была сделана из какого-нибудь полированного металла, наподобие дверцы большого холодильника на ресторанной кухне.

На следующее утро мне удалось добраться до врача, когда не было ещё десяти часов, и попасть на незапланированный приём. Эйден сидел рядом со мной на стуле, тихо листая какой-то женский журнал. Рядом с нами ждала очереди мать с тремя детьми, которые как обезьянки неугомонно лазали по сиденьям и разбрасывали по всему полу игрушки из игровой зоны. Началось с того, что эта мамаша время от времени поглядывала на меня, словно пытаясь понять, откуда она меня знает. Потом её взгляд стал более пристальным, и в конце концов глаза расширились: узнала! Я вжалась в сиденье, пытаясь уменьшиться в размерах и проигнорировать её не в меру любопытный взгляд, которым она буравила меня со своего места у противоположной стены помещения.

— Жуть какая с вами приключилась! — изрекла она.

Вступать с ней в диалог я была не обязана, но не смогла удержаться от строгой улыбки в ответ.

— Значит, это он и есть? — ткнула она подбородком, обильно покрытым прыщами, в направлении Эйдена. Он никак не отреагировал, и она неопределённо махнула рукой в сторону своих детей, делая им знак подойти. — Страшно и представить, что с ним было.

Кровь туго забилась у меня в висках, но я постаралась сохранить спокойствие. Какое право имеет эта женщина задавать вопросы об Эйдене?! Кем она себя возомнила? Я проигнорировала её бесцеремонность, обнаружив, однако, что стала ещё яростнее растирать себе руки, и ещё сильнее стиснула челюсти.

— Киран, а ну пойди сюда! — скомандовала она, собирая свой выводок вокруг себя и явно не желая, чтобы дети контактировали с Эйденом. Она то и дело бросала на Эйдена быстрый взгляд, и в эти мгновения в её глазах я видела страх. Вероятно, она решила, что после пережитого Эйден и сам превратился в непонятное чудище, а может, считала, что он представляет опасность для детей, неся на себе печать своего мучителя-педофила.

Пока она разбиралась с детьми, не позволяя им приближаться к нам, я была не в состоянии оторвать глаз от неё и от тугого хвоста, в который она так старательно убрала свои засаленные волосы, что кожа на лице вся натянулась и лоснилась, как полированная. Поведение детей оставляло желать лучшего, и она не стеснялась отпускать в их адрес крепкие словечки.

— А кто ты, собственно, такая?!

В помещении вдруг стало очень тихо, а пожилой мужчина, сидевший по соседству, опустил газету на колени и уставился на меня. Вообще-то я не планировала говорить этого вслух, а если и планировала, то уж точно не с такой язвительной интонацией, какая вышла. Просто рассматривая эту женщину, я диву давалась, как такое могло случиться, что ей повезло иметь нормальных, здоровых детей, а на долю моего сына выпали столь адские «приключения».

— Что-что, милочка? — удивлённо спросила она своим противным надтреснутым голосом.

— Я говорю, что в тебе такого особенного? За что тебе это всё?

— Ты чё, подруга, кукухой двинулась?!

Я отвернулась и стала насупленно рассматривать медицинские брошюры и плакат о болезнях сердца. В этот момент из-за двери кабинета выглянул доктор и назвал моё имя. Мы с Эйденом встали и направились к кабинету, и, проходя мимо женщины, я изо всех сил старалась не смотреть на неё.

— Я вообще-то хотела просто тебя поддержать, овца ты убогая, — вполголоса пробормотала она — ну да, ну да, вполне в духе британской общественности. Поддержку они выражают, понимаешь, а ты их ещё и благодари, будь любезен… Тут малыша похитили и десять лет истязали — а они, видите ли, опечалены! Ну допустим, и дальше что? Напечалившись всласть, они вдруг где-то встречают этого самого мальчика с мамой и просто считают своим долгом засвидетельствовать, сколь велика их печаль. Охренеть, да?! Да-да, всё это крайне печально и невообразимо ужасно, спасибо за сочувствие. И не дай тебе бог среагировать без должной смиренной благодарности — будешь тотчас послана вместе со своим сыном далеко и надолго. Иди в жопу, и так тебе и надо.

Ничто так не переменчиво, как настроение публики, и причина его непостоянства в том, что это средства массовой информации диктуют всем, как им думать и что чувствовать. Именно поэтому в различных «шоу талантов» так обильно используется музыкальное оформление, несущее сильнейший эмоциональный заряд и подобранное именно таким образом, чтобы заставить тебя почувствовать боль и разбить тебе сердце в тот момент, когда очередному одарённому конкурсанту не удаётся пройти в следующий этап. Именно поэтому во время исполнения грустной песни или рассказа о трагической истории участника на экране всегда демонстрируются крупные планы готовых зарыдать зрителей. Все это делается вполне намеренно, и цель одна: обеспечить продажи. Что бы ни было объектом торговли — автомобиль, стиль жизни или газета, вы покупаете не столько сам товар, сколько историю, рассказанную о нём, вот в чём соль. И в тот момент, когда эта женщина вывела меня из себя, случилось так, что я вдребезги разбила ту историю, на которую она купилась, и заставила её задуматься над тем, во что она поверила.

Впрочем, я не возмущалась по поводу того, что люди покупались на историю про Эйдена, и не особо переживала насчёт их печали относительно трагического поворота в его жизни. Что меня бесило, так это ожидание идеального поведения с моей стороны, и стоило мне сделать что-то не столь образцово-показательное, вся их печаль незамедлительно испарялась. Ух, как я негодовала по этому поводу! Я переживала болезненный период и имела полное право и срываться, и совершать ошибки, и вообще делать всё, что бы ни пришло в голову. Я человек, а не персонаж выдуманной истории, но мир об этом совсем позабыл.

Проходя мимо той женщины на пути к кабинету врача, я успела передумать и всё это, и многое другое. Всё тело пропиталось жуткой усталостью, и я задавалась вопросом, когда же всё это закончится и я смогу вернуться к нормальной жизни — если, конечно, вообще смогу.

— Здравствуй, Эмма, как твои дела? Привет, Эйден! — Она не подала и вида, что меня весьма обрадовало. Доктор Фиона Уотсон наблюдала меня практически с рождения, став некой постоянной величиной в моей жизни, хоть и в чисто медицинском плане. Мама с Фионой не были друзьями, но питали друг к другу взаимное уважение, и мама была бы рада знать, что Фиона взяла на себя руководство клиникой после её смерти.

— Да в общем всё так, как и должно быть.

— Я сожалею о том, что тебе пришлось испытать, но в любом случае очень рада снова видеть Эйдена! — Она улыбнулась Эйдену, но тот никак не отреагировал. Она опустила глаза и больше этой темы, к моей радости, не касалась.

Осмотрев меня самым тщательным образом, доктор Уотсон вздохнула:

— Давление у тебя высокое. Когда Эйден… В общем, после наводнения у тебя такие же проблемы были. Думаю, это опять на фоне стресса. Я пропишу те же таблетки, что ты тогда принимали, они безопасны для беременных. Как малышка себя ведёт, пихается?

— Не то слово, та ещё брыкунья! — сказала я. — Но в остальном вроде всё в порядке.

— Ты была у акушерки? К родам всё готово?

— Я несколько месяцев назад сдавала кровь на анализ, и мы заодно всё обсудили. А на прошлой неделе всё так закрутилось…

— Хорошо, что ты ко мне пришла, — кивнула она, что-то нацарапала в блокноте и оторвала верхний листок. — Постарайся расслабиться насколько возможно. Понимаю, в твоей ситуации это непросто, но это очень важно. Джейк заботится о тебе?

— Да, конечно, — улыбнулась я. — Он просто молодчина!

Она кивнула:

— Я очень тебе сочувствую. Если… — Она осеклась, и я заметила, как желание остаться в профессиональных рамках борется в ней с иными чувствами, естественными для встречи с человеком, которого знаешь более тридцати лет. — Если тебе что-нибудь будет нужно, я рядом.

Я поблагодарила её и поспешила прочь из офиса, опасаясь, что снова начну плакать. Эти рыдания уже осточертели.

Когда я выходила из клиники, женщины с детьми уже не было, но добравшись до парковки и своего «Фокуса», я обнаружила, что всю боковину машины украшает свежая царапина.

По дороге в аптеку я с трудом держала себя в руках, заставляя себя рулить спокойно и не поддаваться зову адреналина, струящегося по венам, который требовал прибавить газу. Вообще-то я всегда водила осторожно, но когда была на нервах, единственное, чего мне хотелось — это вдавить педаль газа в пол и уйти за горизонт на максимальной скорости. Но с Эйденом в машине этот вариант был исключён.

Перевалив через самый крутой холм Бишоптауна, я глянула в зеркало заднего вида и заметила следующий за мной чёрный фургон. Свернув направо, на мост, я снова бросила взгляд в зеркало — фургон по-прежнему маячил позади. Не отстал он и тогда, когда я повернула налево, на главную торговую улицу. Нахмурившись, я задумалась, а не репортёры ли это… Впрочем, Бишоптаун — городок маленький, и это вполне мог быть кто-то ещё, кто едет по нему тем же самым маршрутом.

Когда я остановилась у аптеки, чёрный фургон на мгновение притормозил, а затем поехал дальше по улице. Это усилило мои подозрения, хотя водитель, возможно, просто искал, где можно припарковаться, но свободного места не нашлось.

— Посиди пока, я первая выйду, — сказала я Эйдену, следя за движением на встречной полосе. У меня ещё не улёгся испуг, вызванный фургоном, а кроме того, пребывание Эйдена в заточении привело к тому, что из его жизни выпал целый этап развития, на котором дети осваивают, так сказать, «законы улиц», к шестнадцати годам уже прекрасно усвоенные большинством мальчишек. Я не решалась даже позволить ему выйти из машины на тротуар, если меня не было рядом, — пока рановато для этого.

Эйден, как обычно, молчал, и я вышла из машины и поспешила обойти её, подбежав к его двери. Он самостоятельно открыл дверь, и я взяла его за руку, помогая выбраться наружу, а свободной рукой поплотнее запахивая кардиган. День был прохладный, но от плотного трикотажа и гнева, всё ещё булькавшего во всём теле, меня бросало в пот, и я чувствовала себя каким-то бомжом. Сердце всё ещё колотилось от неприятной встречи с той женщиной у кабинета врача и от странного фургона, ехавшего за нами. Я была настолько в своих мыслях, что чуть не прошла мимо аптеки. По улицам нашего городка бродили какие-то приезжие — без сомнения, туристы, но я инстинктивно продолжала вглядываться в их лица, не в силах перестать думать о том, кто похитил Эйдена. Что, если Эйден уже встретился лицом к лицу с похитителем, только не мог сказать об этом мне? А вдруг насильник вернётся и снова унесёт его к себе в нору?!

Аптека в Бишоптауне ничем не отличалась от всех остальных магазинов: небольшое здание из известняка в тесном ряду себе подобных, которое больше походило на жилой дом, нежели на место коммерческой направленности. Большинство магазинов было украшено старомодными подвесными корзинами с недотрогами и бархатцами, но на здании аптеки цветов не было — лишь одно широкое окно и деревянная дверь с колокольчиком.

Я уже расплачивалась за выписанное мне лекарство, когда на двери звякнул колокольчик, возвещая о приходе ещё одного покупателя. Желая побыстрее выскочить из уютной аптечной лавки, я поспешно бросила сдачу в бумажник и ринулась к двери.

— Эмма?

Адреналин всё ещё плескался у меня внутри, и я слишком резко обернулась на голос, чуть не сбив с ног Эйдена.

— А, привет, Эми! Не ожидала тебя здесь встретить. — Был вторник, а у учителей никогда не было выходных посреди рабочей недели. — Как у тебя… — осеклась я: Эми совсем меня не слушала, во все глаза уставившись на сына.

— У меня перерыв, — пробормотала она. — Думаю, схожу пока в аптеку… — Она так на меня и не взглянула, настолько пристально рассматривая сына, что я чуть не притянула его резко к себе, подальше от неё. — Бог мой, Эйден… это правда ты?! — Вытянув руку, Эми шагнула вперёд, но он увернулся и спрятался за мной. Тогда Эми наконец подняла глаза, наши взгляды встретились, она заморгала, смахивая ресницами несколько слёз, и только после этого смогла взять себя в руки. — Я не… Ну в смысле я слышала в новостях, что случилось, и хотела позвонить тебе, но…

Спина у меня сама по себе распрямилась. Передо мной стояла женщина, чья нерадивость привела к тому, что у меня украли ребёнка, и неудивительно, что при её появлении Эйден съёжился где-то позади меня. — Не стоит, Эми, сейчас не до этого. — У меня покалывало кончики пальцев. Я думала, что спустя столько лет простила её, но, выходит, ошибалась. Мне удалось лишь подавить в себе чувства ради того, чтобы иметь возможность жить дальше, а теперь, когда Эйден снова был со мной, старые переживания выплыли наружу. Возможно, это инцидент с женщиной в клинике на меня так подействовал, а может, увязавшийся за нами странный чёрный фургон, но я была не в настроении нежничать с той, которая не проследила за моим сыном и позволила ему уйти из школы.

Она спала с лица:

— Ты права. Прости. Так глупо… Я просто… Я так рада, что Эйден жив! В смысле я представляю, что он пережил…

— Это был ад, — уточнила я. — Он прошёл через ад. — Пока мы стояли там и смотрели друг на друга, все те годы, что мы бок о бок проработали в школе, словно улетучились, оставив во мне лишь горечь и обиду на эту женщину. Я позабыла и о кукле, которую она преподнесла для моего ещё не рождённого ребёнка, и о той шаткой дружбе, которую мы осторожно выстраивали на протяжении последних нескольких лет. Мне отчаянно хотелось назначить кого-нибудь виновным — тут-то она и подвернулась.

— Мне очень жаль, Эмма, — сказала она. Лицо её стремительно заливало красной краской, а нижняя губа задрожала, предвещая скорые рыдания.

— Нам пора, — бросила я, поворачиваясь.

— Погоди! — сказала она. — Я бы не хотела… Эмма, мы же давно дружим. Я думала, мы оставили в прошлом то, что случилось.

Я покачала головой:

— Всё изменилось. Я скорбела о нём и в конце концов отпустила — это было единственным способом закрыть глаза на то, что ты сделала. Но теперь он снова со мной, и ему плохо, и мне не остаётся ничего, кроме… — Я помедлила и впервые внимательно посмотрела на неё. Откуда вдруг все эти эмоции? Одинокая слеза, стекающая по щеке… Всё это казалось каким-то… наигранным. Как мне теперь ей верить, что бы она ни говорила?

Я поспешила к машине, увлекая за собой Эйдена. Вспоминая ворох отчётов и показаний очевидцев, прочитанных в день исчезновения Эйдена, я силилась понять, не было ли каких-либо нестыковок в показаниях Эми. Я вспомнила, что после того, как она заметила пропажу Эйдена, она попросила кого-то из учителей присмотреть за её классом, а сама отправилась на поиски Эйдена и какое-то время была одна. А что, если?.. Я открыла дверь машины, и Эйден залез на своё место. Инспектор Стивенсон признал, что похититель не обязательно мужчина, хотя, скорее всего, это был именно мужчина. Я вставила ключ в замок зажигания. Всё-таки Эйден предпринял бы что-нибудь, оказавшись лицом к лицу с похитителем, а раз не предпринял — значит, не узнал преступника.

Знаете, почему я стала подозревать всех? Почему вдруг у меня возникла мысль, что Эми, миниатюрная, застенчивая женщина, могла украсть моего сына и держать его в неволе? Потому что я начала верить, что люди на самом деле способны на что угодно. Они многогранны. У любого в шкафу может прятаться скелет, у любого могут быть свои тёмные, страшные тайны. Ваш доктор может оказаться садистом, учитель из начальной школы — педофилом, а косметолог — убийцей. Всё это вполне возможно.

Я смотрела, как Эйден застёгивает ремень безопасности, и мысленно спрашивала себя: а помнит ли он хоть что-то о своём заточении? Я только и знала, что он боится Дремучей Долины и тамошнего леса, и это было вполне понятно, а вот помнит ли он своего похитителя, и как бы он себя повёл, если бы столкнулся с ними лицом к лицу?

Резко рванув с парковочного места, я вынудила следующий мимо чёрный «Рено Клио» экстренно затормозить, дабы не въехать прямо в нас. Водитель «Клио» раздражённо засигналил, а я по-идиотски помахала ему рукой, неуклюже дёрнула рычаг переключения передач и дрожащими руками вывела машину на полосу движения.

— Может, радио включим? — чересчур весело сказала я.

Эйден не ответил. Он как и обычно смотрел прямо перед собой, сохраняя всё то же безразличное выражение. Я включила радио и попыталась перестать думать о том, что у него на уме. Всё, что нам так нужно было знать, скрывалось там, в его голове, и он не хотел ничем делиться. Именно в тот момент я поняла, что злюсь на него и ничего не могу с этим поделать. Я злилась на Эйдена за то, что он не желал общаться со мной. И это в то время, как я была полна подозрений в отношении всего и вся.

— Почему ты молчишь?! — воскликнула я, стукнув по рулю. — Почему ты ничего мне не рассказываешь?

Я проехала перекрёсток на красный. Если бы с нами ехал Джейк, он заставил бы меня остановиться, сел за руль и довёз бы нас до дома сам. Он терпеть не мог видеть меня в подобном состоянии, но его со мной не было. Со мной был только Эйден, которого ни в малейшей степени не волновала моя слегка поехавшая крыша. Его единственным занятием было смотреть вперёд сквозь лобовое стекло — он смотрел, думал о чём-то своём и не реагировал ни на что вокруг себя. Возможно, Джейк прав и он действительно в состоянии овоща.

Хотя нет, о чём это я — овощ не в состоянии рисовать! Как и понимать то, что ему говорят. Кроме того, один раз он мне кивнул в ответ, а в другой раз я вроде бы слышала его пение — если только это не было плодом моего воображения…

Вынырнув из череды улиц на свою, я сделала несколько глубоких вдохов и убрала ноги с педалей. Бумажный аптечный пакет лежал на коленях у Эйдена. Всю дорогу сердце у меня колотилось, потому что в зеркале заднего вида снова маячил чёрный фургон. Я въехала на свою дорожку и чертыхнулась: вокруг дома торчало ещё несколько репортёрских машин.

Чёрный фургон припарковался у обочины чуть поодаль. Подозрения оправдались — пока я занималась повседневными делами, они следовали за мной по пятам, словно мафиози, преследующие свою цель.

Входная дверь распахнулась, и из дома выскочила Дениз. Не успела она подбежать к машине и открыть дверь со стороны Эйдена, как на нас налетел целый рой людей с камерами и микрофонами.

— Что происходит? — прокричала я. — Как вы попали в дом?

— Я пришла чуть раньше, и Джейк меня впустил.

— А где он сейчас? — спросила я.

— Пойдёмте в дом. Кое-что случилось, — прошептала она.

— Видимо, что-то серьёзное?

— Да, — кивком подтвердила она.

— Эйден, как тебе реальный мир? Эйден, ты всё ещё испытываешь привязанность к похитителю? — выкрикнул кто-то из репортёров.

Я повернулась к толпе журналистов и сделала пару шагов по дорожке в их сторону, сжимая оба кулака. Меня бросило в жар, несмотря на то, что на улице было прохладно.

— Да пошли вы все на хрен! Оставьте нас в покое! Это, блин, частная территория, и ваше вторжение незаконно! Я не шучу! Оставьте нас в покое, слышите?! ОСТАВЬТЕ НАС В ПОКОЕ!

Когда Дениз подошла и обхватила меня рукой за плечи, уводя к двери в дом, меня всю трясло.

— Я поставлю чайник, — сообщила Дениз. — Присядьте на минуту, пожалуйста, и попытайтесь успокоиться.

Я мерила шагами кухню, потирая круговыми движениями живот. До родов оставалось меньше двух недель, и мне надлежало обустраивать своё гнёздышко, а не в перепалки с репортёрами вступать. Мне сейчас пристало украшать дом, покупать розовые пинетки и вешать над кроваткой карусельку с погремушками, как в сценах приготовления к родам из романтических комедий 80-х годов.

— Так что случилось? Почему репортёры опять набрасываются, как бешеные собаки?

— Присядьте на минутку, Эмма. — Дениз щёлкнула кнопкой чайника.

Сгорая от нетерпения и желая поскорее узнать новости, я плюхнулась на кухонный стул и развела руки в стороны, поведя плечами и всячески демонстрируя, что она может продолжать.

— В полиции попросили Джейка приехать в отделение для дачи показаний.

— В смысле?! — Я физически ощутила, как полезло вверх давление. — На каком основании?!

Она говорила медленно, наподобие того, как разговаривают с не в меру разгорячёнными учениками школьные учителя:

— Я не знаю подробностей. Думаю, они хотят заново пройтись по показаниям Джейка, которые он дал в день исчезновения Эйдена.

— Это точно не Джейк. Эйден прожил с ним здесь уже много дней — не думаете же вы, что Эйден никак не отреагировал бы, будь Джейк похитителем?! Быть этого не может. Я его знаю, он мой муж, и я ношу его ребёнка. Да у Джейка просто нет времени на то, чтобы десять лет держать где-то взаперти мальчика!

— Я и не утверждаю, что это Джейк. Вовсе нет. Однако существует множество примеров тому, как мужья врут своим жёнам и прекрасно находят способы тайно заниматься самыми разными отвратительными делишками, на которые требуется изрядное время. — Она разлила воду по двум кружкам. — Но учтите, я не говорю, что это сделал Джейк. Всё, что я знаю, это то, что его попросили ответить на несколько вопросов в рамках помощи расследованию. Может, это вообще ничего не значит.

— Нда, толку от вас как от козла молока. — Ввиду сегодняшних нервов на самоконтроль меня уже не хватало, что думала, то и говорила. — Раз вы даже не можете сказать, почему Джейка поволокли на допрос…

Вливая в чай молоко, Дениз хранила гробовое молчание.

— А может знаете, но не скажете? Похоже на то…

— Моя задача — помочь вам пережить этот трудный период. Это главное, и скорее всего, именно по этой причине мои коллеги полагают, что в такой момент целесообразно попридержать разные подробности. А я здесь лишь затем, чтобы помочь вам, поймите. Я знаю, насколько вам тяжело. Вот, выпейте чашку чая и постарайтесь расслабиться. Вам нужно думать о малышке.

— Ой, а я и забыла, что я ходячий инкубатор! — выпалила я, забрав у неё чай, но тут же остыла, пожала плечами и вздохнула. — Простите. Трудный день. Сыта по горло тем, что все ждут от меня, что я буду всегда ставить ребёнка на первое место. Это, конечно, правильно, но я и о себе имею право подумать, знаете ли.

— Конечно, имеете. Извините, я совсем не хотела сказать, что это не так.

Я натянуто улыбнулась.

— Наверняка не хотели. Я просто сейчас гиперчувствительна.

— Не удивительно. Но вы сильная женщина и способны пройти через это испытание. И никому не позволяйте уверять вас в обратном.

— Я так наорала на этих репортёров…

— Они слышали тирады и похуже! — хихикнула она, потягивая чай.

— Боже, бедный Джейк! Один в отделении… Нужно поехать к нему, но Эйдена я туда взять не могу, не продираться же с ним снова через этих репортёров… — рассуждала я, кусая нижнюю губу и раздумывая, нельзя ли послать к нему кого-нибудь ещё. У нас был юрист, но я боялась, что его приезд могут неверно истолковать. Можно было попросить Соню или Джози, но Джейк был далеко не настолько близок с Джози, как я, а Соня была матерью Роба, и это создавало определённую неловкость. Среди мужчин у Джейка друзей не было, так что ему даже не надо было беспокоиться о мальчишнике перед свадьбой. — Вы не могли бы позвонить и спросить, как долго он там пробудет и можно ли мне поговорить с ним по телефону?

Не успела Дениз ответить, как зазвонил мой мобильный. Я выудила его со дна сумки и разочарованно нахмурилась: я понадеялась, что это будет Джейк из отделения полиции, а это оказался Роб.

— Привет.

— Эмма, я слышал, что Джейка допрашивают. Как это понимать?! — спросил он.

— Ему просто хотят задать ещё несколько вопросов о том дне, когда похитили Эйдена. Ничего страшного, Роб. Я имею в виду, они ведь и тебя допрашивали. В полиции половина города перебывала.

— Нет, тут особый случай. — Было слышно, как он двигается во время разговора, будто он не мог стоять на месте, и речь сопровождалась одышкой. Я сразу отчётливо представляла себе, как он расхаживает туда-сюда, а его энергия просачивается наружу в виде нервного тика. — Пресса уцепилась за него, как за важную птицу. Раньше такого не было.

— Да они за любую мелочь цепляются, Роб, — возразила я. — На том конце трубки последовала пауза. — Ты что, в самом деле думаешь, что Джейк мог похитить Эйдена, а потом десять лет водить меня за нос? Как бы ему удалось это провернуть, а, Роб? Как??? Каким образом он мог взять моего сына и посадить его под замок на долгие годы, одновременно крутя со мной роман, а потом женившись на мне и заделав мне ребёнка?! Тебе не кажется, что я бы всё равно узнала?

— Эм…

— Думаешь, я настолько слепа?

— Эмма! — сказал он уже более спокойным, низким голосом, который сразу завладел моим вниманием, и даже тело отреагировало на него: я тряхнула головой, выдавая в себе остатки чувств, переполнявших меня, когда мы были подростками. Мне всегда нравился глубокий бархатистый голос Роба. — Ты не слепа, и я тебе верю. Ты один из немногих людей в этом мире, кому я бы доверил свою жизнь.

— Чувствую, сейчас последует «но»…

— Но я думаю, что ты смотришь на него другими глазами, не так, как все. Неужели не помнишь, как в школе некоторые девчонки называли его «извратом» всего лишь из-за того, как он на них смотрел?

— Чего-о?! Нет! И вообще, при чём тут…

— Эмма, послушай меня. Я говорю об этом не из ревности, клянусь тебе. Бог свидетель, я ненавижу его, потому что ты его любишь, но на этот раз я просто трезво размышляю. Такой вариант возможен. Я знаю, ты даже мысли такой не хочешь допускать, но если у него нет железобетонного алиби на время исчезновения Эйдена, то это действительно мог быть он. Ты же не можешь знать, где он находится все 24 часа в сутки.

— Нет, но…

— В таком случае, это возможно.

— Ты забываешь кое о чём, Роб.

— О чём?

— Об Эйдене. Он был напуган, когда мы пошли в лес, из чего следует, что он испытывает страх перед тем местом, где его держали в плену, верно?

— Ну видимо, да.

— По этой логике он должен был бы бояться и человека, похитившего его.

Роб вздохнул.

— Эйден и Джейк уже много дней прожили вместе в одном доме, и у него ни разу не было никакого страха в отношении Джейка. В первый же день они вместе накрыли стол к ужину. И вообще Эйдену, похоже, Джейк очень нравится, он везде за ним ходит и делает всё, что он скажет.

— Эмма, неужели ты не понимаешь, что это довольно странно?! Вот как раз то, что Эйден больше крутится именно вокруг Джейка, и есть, мягко говоря, странно! Короче, я хочу тебе кое-что сказать, хоть мне и трудно говорить об этом.

— О чём?

— Эйден провёл с этим человеком десять лет, и что там у них было, мы не знаем. Я интересовался стокгольмским синдромом и всем остальным про заложников, почитал кое-что и могу сказать, что между преступником и его жертвой порой возникают сложные отношения…

— Ну уж нет. У нас ничего подобного, нет-нет, — решительно покачала головой я, вскочив на ноги и то и дело сжимая и разжимая кулак. Дениз внимательно наблюдала за мной, так что пришлось повернуться к ней спиной.

— Существует вероятность, что в течение долгого времени Эйден не видел никого, кроме похитителя, как в случае с той немецкой девочкой и не только. То есть может такое быть, что похитивший его урод был единственным человеком, которого Эйден знал за всё детство, и поэтому вполне вероятно, что Эйден постепенно полюбил его.

— Иди в баню, Роб. Я не могу…

— Я считаю, тебе стоит пожить у меня.

— Нет. Это не он. — Из глаз у меня крупными каплями покатились слёзы.

— Я думаю, что вам обоим там небезопасно. Переезжай ко мне. Пожалуйста, Эмма!

— Это не он.

— Ты не можешь этого знать. А если он?

— Роб, он мой муж. Я его знаю.

— Ага, ага. Знаешь, как много раз эти слова оказывались последними в жизни добропорядочных жён? Все эти «Я его знаю, он не такой, я его люблю». Я не хочу, чтоб ты стала очередной жертвой!

Я сделала глубокий прерывистый вдох.

— А чем ты лучше его? Кто-то может поручиться, что это не ты похитил ребёнка, а? Я вот никого не знаю. Преступником может быть кто угодно, — отрезала я и повесила трубку.

— Вы в порядке, Эмма? — спросила Дениз.

Я смахнула слёзы и тряхнула головой. Подойдя к окну, я на сантиметр сдвинула занавеску в сторону: репортёры по-прежнему ошивались на тротуаре прямо у дома. Я испытывала к ним настоящую ненависть — это из-за них я чувствовала себя в собственном доме как в ловушке. Осторожно вернув краешек занавески на место, я отступила от окна. Что же делать? Эйден сидел на диване в гостиной, положив руки на колени и вперив взгляд в телевизор, — только посмотрев на него, я осознала, что телевизор выключен, а Эйден сидит в полной тишине, созерцая пустой экран.

Хоть температура в доме и контролировалась автоматическим термореле, по спине у меня всё ещё бегали холодные мурашки, а тело била мелкая дрожь. Я думала о словах Роба о похитителях, примеряя их не только к Джейку, но и к Эйдену. До сего момента я была абсолютно уверена, что, столкнись Эйден со своим мучителем, он будет в ужасе. Мы знали, что Эйдена держали на цепи и что он подвергался насилию, но чего мы не знали — так это того, о чём они с похитителем говорили. Насколько ему удалось запудрить моему сыну мозги? А может, он все эти десять лет убеждал Эйдена, что он единственный человек, который его любит? Что сделали с моим малышом?

Я почувствовала, что просто не могу находиться в одной комнате с сыном. Не сейчас. Я бросилась прочь из гостиной и взбежала на второй этаж, чтобы прилечь, но, войдя в спальню и посмотрев на кровать, которую делила с мужем, поняла, что не могу перестать думать о том, что сказал Роб. Его доводы поселились у меня в голове, посеяв семя сомнения. Он бы прав: я сто раз видела в газетах интервью с теми несчастными жёнами, которые понятия не имели, что их муж — серийный насильник или педофил, и да, были случаи, когда мужчина держал молодую девушку или женщину взаперти в собственном звукоизолированном подвале, ухитряясь жить одной жизнью наверху и совсем другой — внизу. Но у нас-то не так было. В нашем случае речь о десяти годах! Невозможный срок! Где бы ни держали Эйдена, это место точно было на изрядном расстоянии от дома Джейка. И Джейку нужно было бы ходить туда каждый день, или, по крайней мере, через день, а Джейк покидал меня лишь дважды в неделю, когда ездил в Йорк вести художественный кружок для взрослых. У него попросту не было бы времени.

Ребёнок пихнул ножкой, и я опустилась на кровать и потёрла живот. Голова кружилась от взаимоисключающих версий, а усталость в ногах переходила в боль в районе лодыжек. Я знала, что стоит мне лечь, я мгновенно отключусь, несмотря на все дневные тревоги. Но я этого себе не позволила, взяла телефон и набрала номер йоркского учебного центра для взрослых. Поднявшего трубку менеджера я спросила, можно ли записаться на курс «Введение в историю искусств», с занятиями по вторникам и четвергам.

— Конечно. Как вас зовут?

— Эми Перри, — соврала я.

— Только я должна предупредить, что наш основной преподаватель находится в небольшом отпуске, и занятия временно ведёт другой.

— Ничего страшного. А кто ваш основной преподаватель? — осведомилась я.

— О, простите, ради бога, я здесь работаю недавно, и у меня нет сейчас под рукой этой информации, да к тому же нам тут меняют компьютеры, что порядка не добавляет. Если хотите, я скажу, чтобы вам выслали наш буклет, в котором есть вся информация о курсах и контактные данные преподавателей.

Я попросила выслать буклет как можно быстрее.

Стараясь как можно быстрее исчезнуть из поля зрения репортёров, в дом ввалился Джейк. Я наблюдала за тем, как он подъезжает к дому, через просвет между занавесками, и хлопок дверью вышел таким сильным, что я испугалась за стеклянную вставку в ней. Эйден плохо воспринимал любой громкий звук, и Дениз поспешила к нему с кухни. Я отметила про себя, что сегодня она задержалась у нас позже обычного — на улице уже стемнело, и в это время она, как правило, уже ехала домой.

— Говнюки сраные! — вскричал Джейк. — Мало того, что полиция прессует, так ещё и от этих бегать!

Когда он влетел в гостиную, я вгрызлась зубами в ноготь большого пальца. Волосы у него были взъерошены, рубашка расстёгнута у воротника, кожа покраснела, а глаза выпрыгивали из орбит.

— Джейк, — попросила я. — Только не в присутствии Эйдена!

Он сузил глаза и, прежде чем кивнуть, кинул взгляд на Эйдена.

— Ты как вообще? — спросила я, понимая, что голос мой звучит излишне жёстко.

— Вы что-нибудь говорили журналистам? — спросила Дениз.

— Этим ублюдками только того и надо было, но я им такого удовольствия не дал, — покачал головой Джейк. — И я в порядке, спасибо, что спросила.

Я снова поймала себя на том, что растираю сухую кожу рук, а потом не смогла удержаться и принялась расчёсывать болячку на сгибе рядом с большим пальцем. Пришлось засунуть руки поглубже в карманы джинсов.

— Я из-за них не смогла к тебе приехать, какой-то чёрный фургон весь день за мной ездил.

— Ничего страшного, — сказал Джейк. — Я всё понимаю. — Он заключил меня в тесные объятия и прошептал прямо в волосы: — Я так рад тебя видеть. Мне весь день тебя не хватало. — Потом он взял меня за руку, подвёл к дивану и усадил рядом с собой. — Эмма, это был просто ужас! Они ковыряются и ковыряются в моих показаниях, чуть ли не на атомы их разбирают. Это же десять лет назад было, я практически ничего не помню! У меня и тогда-то всё было как в тумане, во время наводнения… Я никак понять не могу, какого чёрта они продолжают меня долбать своими вопросами?!

— Успокойся, — ответила я и притянула его поближе к себе, несмотря на то, что разыгравшийся во мне за пару минут до этого адреналин всё ещё носился по венам. Другая часть моего сознания требовала немедленно оттолкнуть его подальше, а не прижимать к себе, и там, где он прикасался ко мне, по коже начали бегать противные мурашки. — Всё позади. Тебя ни в чём не обвиняют, так что ты, видимо, развеял все их подозрения.

— У них ничего на меня нет, потому что я не преступник. — Джейк воззрился на Дениз. — Вы не могли бы объяснить это своим коллегам?

Дениз неловко переминалась с ноги на ногу.

— Пожалуй, мне пора домой. Рада, что всё в порядке, мистер Хьюитт.

Я отметила, что Дениз никогда не называла его Джейком. Возможно, причиной тому была аура учителя, которую Джейк распространял вокруг себя даже за пределами школы, а может, дело было в том, что рядом с ним Дениз не испытывала особого комфорта. Хотя вполне вероятно, что это было лишь одним из проявлений её усилий, местами излишних, направленных на то, чтобы сдружиться со мной. Всегда называть меня Эммой и «ставить чайник». Маркус в то же время периодически затевал разговор о машинах или футболе — вероятно, в надежде хоть как-то расшевелить Джейка и расположить его к себе. Временами выглядело это отвратительно.

Когда дверь за Дениз закрылась, я услышала, как несколько репортёров набросились на неё с вопросами и продолжали атаковать, пока она шла к своей машине.

— Скоро им наскучит, — сказала я. — И они в любом случае перестанут здесь болтаться после наступления темноты.

Джейк притянул меня поближе к себе:

— Я так рад, что ты здесь, со мной!

Я пыталась стряхнуть напряжение, которое сковывало всё тело, но, по сути, могла думать только об Эйдене, который сидел в противоположном углу комнаты.

— Слушай, ну Эйден же здесь, ты в курсе вообще?! — воскликнула я, стараясь высвободиться из объятий Джейка.

— Мда, — буркнул Джейк, послав в его сторону совершенно пустой взгляд.

— Может, телек включим ненадолго?

— И что, опять на Диснее зависнем? Что на этот раз? Аладдин? Спящая красавица? Парню шестнадцать лет! Хватит ему всю эту белиберду смотреть!

— Как всё прошло в полиции? — поинтересовалась я. — Если бы меня попросили ответить на несколько простых вопросов, я была бы гораздо менее взбудоражена, чем ты сейчас…

— А ты как думаешь?! — резко ответил он, так что несколько капелек слюны вылетело изо рта. — Знаю я, что у них на уме, и почему мне все эти вопросы задавали: хотят вывернуть так, будто я это сделал. Думают, что я способен похитить шестилетнего мальчика. Гадость какая.

— И о чём спрашивали?

— Да о чём только не спрашивали… — вздохнул он. — Будто я упираюсь, а им меня расколоть надо. Требовали, чтоб я им посекундно разложил, где находился в течение дня, что мне, естественно, не удалось: это же десять лет тому назад было, да ещё тогда все как подорванные носились, пытаясь найти хоть одну сухую аудиторию в этой помойке, в которую превратилась школа, когда крыша протекла. Мне казалось, что большую часть дня я пробыл с Саймоном, компьютерщиком, но он, видимо, утверждает, что это не так. Я отчётливо помню, как мы зашли в класс E6 проверить, что там с крышей. Всё это просто нелепо! У меня элементарно не было бы на это времени! Десять лет!

— Вот я так и сказала!

Он притянул меня к себе и поцеловал в губы:

— Эммочка моя! Жена моя прекрасная! Подумать только, мы скоро увидимся с нашей маленькой дочуркой…

— Джейк! — воскликнула я, отстранившись. — Ну Эйден же видит!

— Эйден, мальчик мой! — сказал он, подражая стандартной манере учителя государственной школы. — Не пора ли тебе отправиться в кровать? Нам с мамой нужно кое-что обсудить.

— Вообще-то правда уже поздно, — сказала я. — Давайте-ка все по кроватям!

— Он поел?

— Дениз сделала ему бутерброд.

Эйден вышел из комнаты, закрыв за собой дверь, а у меня сжимало сердце, пока я наблюдала, как он медленно плёлся к двери на негнущихся, неповоротливых ногах. Походка с каждым днём улучшалась, но я с тревогой думала о том, сможет ли он когда-нибудь снова ходить и бегать так же, как его здоровые ровесники.

— На чём мы остановились, миссис Прайс-Хьюитт? Ммм, когда же мы наконец сможем избавиться от этого «Прайс»… — Он запечатлел у меня на шее несколько лёгких поцелуев.

— Джейк, перестань. Сегодня такой тяжёлый день. Хочется просто посидеть спокойно и прийти в себя — он отодвинулся и плавным движением закинул ногу на ногу, но во всей его позе сквозило раздражение. — Просто… Я так разнервничалась, и… Слушай, давай съедим по бутерброду, посмотрим часик телевизор, а там видно будет? Мне просто нужно немного расслабиться. — Я снова принялась тереть руки. — Мне кто-то машину поцарапал. Специально. Я была у врача, а в клинике одна женщина была, пациентка, мы с ней…

— Кто поцарапал? И зачем тебе понадобилось к врачу?

— Ну, вчера я возила Эйдена на осмотр, и доктор Фостер убедила меня в том, что мне и самой осмотр не помешает, и вот, пока мы сидели ждали в клинике, та женщина заговорила со мной об Эйдене и… я не знаю… В общем, я на неё немного сорвалась. Ну и она, видимо, прошлась ключом мне по борту, когда уезжала. А потом меня преследовал какой-то фургон — наверно, репортёры. Я на них накричала здесь у входа. — Я так и продолжала расчёсывать кожу на руках. Джейк подался вперёд и взял мои руки в свои.

— Ну а что доктор? Что сказал? У тебя всё в порядке? Как ребёнок?

— Да, я в порядке. Немножко давление повышенное, нужно таблетки пропить.

Он поцеловал мне обе руки и отпустил их.

— Тебе нужно отдохнуть. Может, попросишь Роба взять Эйдена на несколько дней? Он мог бы для разнообразия внести свою лепту.

Упоминание о Робе сразу же напомнило о том, что тот сказал по телефону. Мне было тяжело думать, что между Эйденом и похитителем, вероятно, всё ещё существует некая связь, но ведь это могло быть правдой. Возможно, они всё ещё находятся в непосредственном контакте. Знал ли Эйден, как пользоваться телефоном? Мог ли он говорить в моё отсутствие? Я потёрла глаза и взъерошила себе волосы. Джейк потянулся ко мне и взял мои руки в свои, привлекая к себе.

Когда он стал целовать меня, я откликнулась автоматически: тело действовало по собственной инициативе, в то время как голову интересовали совсем другие вещи. Я пыталась мысленно свести воедино всё, о чём знала на данный момент. Я знала, что Джейка вызывали на допрос. Знала, что в учебном центре для взрослых мне не смогли подтвердить, что он там работает, хотя и рассказали историю, вполне соответствующую обстоятельствам жизни Джейка: он не работал в центре ровно с тех пор, как нашёлся Эйден. Он собирался работать в школе на полставки, но на этом всё. Но у меня никак не получалось перестать думать о том, что было в жизни у Джейка до того, как всё это началось, — то бишь, до того, как я узнала, что беременна.

Мы были женаты год, и хоть и говорили о детях, Джейк всегда добавлял, что спешки никакой нет. Он хотел удостовериться в том, что я готова к этому после трагедии с Эйденом, а я посчитала это чрезвычайно милым с его стороны и поддержала такой подход. Собственно говоря, я была не совсем уверена, что вообще хочу ещё одного ребёнка, поскольку это представлялось мне своего рода поиском замены Эйдену.

Однако медовый месяц закончился, и многое изменилось. Свадебные фотографии были определены на свои законные места в альбоме, нас закрутил вихрь повседневной жизни, и тотчас что-то между нами пошло не так. У Джейка были очень чёткие представления о том, как должен выглядеть дом, и всякий раз, когда я пыталась украсить интерьер какой-нибудь новой вещицей или просто переставить мебель, чтобы удобнее расположить что-то из своего, ему это не нравилось. Некоторое время я наблюдала за тем, как он пытается смириться с нововведениями, бросая особенно долгие недовольные взгляды на старый сосновый стол, который я перевезла из дома родителей. Он сделал кучу пренебрежительных замечаний о следах краски и кругах от кружек на его поверхности и не раз как бы в шутку предлагал отнести его в гараж.

В итоге однажды я вернулась домой и обнаружила на месте моего с детства любимого стола какое-то новёхонькое чудовище со стеклянной столешницей.

— Па-бам! — возгласил он, стоя рядом со столом с широко растопыренными руками.

Помню, была суббота, и утром я ездила с Джози в Йорк, причём поехать мне активно предлагал сам Джейк — он явно хотел, чтобы я не мешала ему заменять стол. Я так и замерла на месте, стиснув зубы и сжав кулаки так, что ногти вонзились глубоко в ладони.

— Где мой стол? — спросила я.

— Я купил тебе новый. Он…

— Где мой стол???

Это была, наверное, самая жуткая ссора за всё время наших отношений. Джейк не выбросил старый стол, чего я вначале испугалась, нет — он соорудил в гараже целую художественную мастерскую, где теперь находился и стол, и краски, и мольберт, и куча моих картин. Поостыв, я поняла, что теперь у меня есть своё собственное пространство, и это здорово, хоть и находится оно в ссылке, в гараже. Летом гараж, освещаемый солнечным светом через открытую гаражную дверь-жалюзи, — идеальное место для рисования.

Но после этой стычки из-за стола стало ещё очевиднее, что медовый месяц остался далеко позади. И, хотя Джейк всегда был ненасытен в постели, наши ночные развлечения быстро стали походить на отчаянные попытки убедить себя и друг друга в том, что, несмотря на постоянные препирательства на тему мытья посуды и выноса мусора, в основе наших отношений лежит любовь.

Через несколько месяцев после этого я умудрилась забеременеть, хотя ежедневно принимала противозачаточные таблетки. Мы отнесли это происшествие на счёт божественного провидения, ибо происшествие было всё же счастливым, но с этого момента Джейк практически перестал ко мне прикасаться. Что-то в моей беременности его отталкивало. Даже когда гормоны требовали секса, и я начинала беситься от неудовлетворённости, он меня совершенно игнорировал и даже раз пять спал в другой комнате, объясняя это желанием «пораскидывать руки-ноги попросторнее», что я для себя расшифровывала как «Дорогая, сегодня тебе придётся позаботиться о себе самой, я не в настроении».

Джейку не нравилось, как я выглядела во время беременности. Он всячески меня поддерживал, растирал мне ступни и заварил бесчисленное количество чая. Постоянно спрашивал, как там наша малышка и хорошо ли я себя чувствую. Но он ни разу не прикоснулся к животу. Ни разу! Так и не проверил своей рукой, как ребёнок пинается… Нет, он радовался, когда я сказала, что она пинается, но дотронуться до живота было почему-то выше его сил, и когда я как-то раз решила выяснить, что не так, сказал лишь, что его от этого мутит, отказавшись вдаваться в подробности. Это, конечно, было немного странным, но я и так была напугана беременностью, к тому же, что касалось всего остального, он был готов помочь по первому зову. Он ходил со мной на все УЗИ и не выпускал мою руку, ознакомился с планом родов и стал выяснять, что ещё можно сделать, чтобы всё было максимально безопасно и комфортно для меня. Он постоянно следил за тем, чтобы я не таскала тяжёлые вещи, чтобы я не бегала и не делала резких движений. До беременности я бегала три раза в неделю, но как только живот стал заметен, он объявил, что мысль о том, как я спотыкаюсь на пробежке и падаю прямо на живот, для него невыносима, и в итоге мне пришлось сменить бег на йогу.

Джейк всегда был человеком непростым. Но в тот вечер, когда он вернулся домой из полиции и выказал ко мне, скажем так, доселе невиданное желание… пожалуй, в тот момент я поняла, что и сама женщина далеко не простая, потому что моё ответное желание оказалось вполне под стать.

На следующий день, в среду, я открыла для себя тот факт, что если женщина позволит себе пошуметь, бесследно это не пройдёт — придётся платить. На YouTube я просто выстрелила: ролик, где я орала на репортёров, стал вирусным и собрал кучу злобных комментариев.

Женщинам срываться нельзя, потому что женский визг действует на мужчин чисто физически — их аж передёргивает, словно от удара в чувствительное место. Я много раз видела, какая гримаса отражается у Джейка на лице, стоит мне немного повысить голос, и какую реакцию вызывают в интернете популярные телепередачи, главный герой которых — точнее, злобный «антигерой» — мужчина, чья жена иногда на него покрикивает. Угадайте, кого из них двоих ненавидят больше…

Время общественной жалости по отношению к трагическим событиям в моей жизни прошло, и представители СМИ сбросили маски и засучили рукава.

От газетных заголовков я сама начинала просто сходить с ума: «Мать восставшего из мёртвых кричит как банши[16]», «Мама Эйдена совсем спятила», «Она потеряла рассудок!», «И это лицо добропорядочной матери?!». Журналюги откопали в соцсетях все самые неприглядные фотографии, которые только смогли найти, и напихали их в статьи своих сетевых изданий, разбавляя посредственно написанные абзацы текста. Почти на всех у меня в руках был алкоголь. Они отрыли даже фото, где я, пьяная в стельку, была на заднем плане, случайно попав в кадр — мои мутные глаза даже не смотрели в объектив. Тот снимок был сделан вскоре после смерти родителей, я чувствовала себя совершенно жутким образом, но, конечно, это никого не волновало.

Было предельно ясно, что журналюги считали похитителем Джейка, причём они зашли с новой позиции: я у них теперь проходила как сообщница. Они каким-то загадочным образом находили вполне логичной версию, согласно которой я заставила своего «хахаля» похитить своего собственного сына и посадить его на десять лет под замок, а потом освободить и привести обратно домой.

В то утро домашний телефон звонил не переставая, пока я не выдернула шнур из розетки. Что касается мобильника, то единственный звонок, на который я ответила, был от Джози.

— Мне так жаль, — сказала она. Между прочим, уже в третий раз. — На самом деле, ты не сделала ничего плохого. Ты ещё мало на этих ублюдков наорала! Или что теперь тебе, о вежливости думать?!

— Да всё в порядке. Меня больше не волнует, кто что думает по этому поводу. Что бы они ни делали и ни болтали, на моё мнение это никак не повлияет.

— Ты там береги себя, ладно? Хочешь, я тебе еды принесу? Не будешь выходить, и они оставят тебя в покое.

— Всё хорошо, Джо, честно. У нас полный холодильник. Мы тут с Дениз и Маркусом как за каменной стеной.

— Кто это?

Я закатила глаза:

— Сотрудники по связям с семьёй, которых к нам приставили.

Джози знала меня прекрасно, и я могу утверждать с уверенностью: моё закатывание глаз не было для неё секретом.

— Поняла. Везде свой нос суют, да?

Я бросила взгляд через плечо:

— Я уверена на сто процентов: они здесь толкутся только для того, чтобы выяснить, не скрываю ли я чего-нибудь. Кажется, Дениз подозревает Джейка.

Наступила пауза.

— Давай, спрашивай, если хочешь, — сказала я.

— Ладно. Но учти, я спрашиваю только потому, что беспокоюсь о тебе!

— Я его ни в чём не подозреваю. Правда. Если подумать, у него и времени-то не было. Да, я в курсе, женщины всегда говорят: «Я его знаю как облупленного!» — и я не исключение, но дело в том, что он просто физически не мог бы этого сделать.

— Понимаю. — Она издала долгий вздох. — Думаю, ты права. Джейк просто… не такой. Точно не такой.

— Есть ли новости от Хью? — Джози сделала паузу, и в трубке послышался всхлип. — Джо! Джо, что случилось?!

— Я не хотела тебе говорить, у тебя своего хватает… Я думаю, Хью меня бросил. — Её голос звучал как-то сдавленно, но на самом деле она плакала навзрыд.

— Что-о? О боже, Джо! Когда это случилось?

— Я пыталась дозвониться до него, чтобы рассказать об Эйдене, но не получилось. Он сказал перед отъездом в Лондон, что у него дела с братом и займёт всё по меньшей мере месяц — но это нормально, у него всё время так. Только раньше он хотя бы приезжал ко мне раз в неделю, но это давно в прошлом, сейчас он даже не звонит, а мне до него дозвониться практически невозможно. Поэтому я позвонила его брату, и Стивен сказал, что Хью всю неделю в офисе не было.

— Как это?!

— Хью сказал Стивену, что съездит на несколько дней домой, и Стивен решил, что он со мной.

— А что на самом деле, Джо?

— У него точно роман на стороне. Я уже давно знаю. Моя подруга видела его в Лондоне с какой-то женщиной. Блондинистая сучка, судя по всему. Короче, я проверила наш общий счёт — на нём остались какие-то копейки. А было примерно десять тысяч.

— Вот чёрт!

— Да уж, — проговорила она. Я услышала, как она шмыгнула носом и глубоко вздохнула. — У меня достаточно средств на своём счету, Эмма, я была предусмотрительной, не волнуйся. Я бы никогда не позволила себе остаться без средств к существованию. Я могу даже ипотеку взять, но, скорее всего, продам этот чёртов дом. Мне он никогда не нравился.

Я знала, что это ложь, но промолчала.

— Жаль, что я не могу приехать к тебе. Вокруг дома просто толпа репортёров…

— Не смеши меня, Эм. Всё в порядке. Тебе нужно быть с Эйденом. Боже правый, у тебя и без этого дерьма со мной и Хью хватает забот! Слушай, он просто пустое место, нечего и говорить. Надеюсь, он сюда больше не вернётся! Хотя, скорее всего, приедет… Стивен убьёт его, если он запорет семейный бизнес, увязавшись за какой-то смазливой блондинкой.

— О, Джо! Я просто не знаю, что сказать…

— А что тут скажешь…

— Угу. Слушай, у меня к тебе огромная просьба.

— Конечно, Эм, всё что угодно.

— Как бы хреново ты себя ни чувствовала, встань, прими душ и иди на работу. Не позволяй этому засранцу доводить тебя до депрессии. Боже, после смерти родителей я была совершенно разобранной — ты хотя бы такой не будь!

— Эмма, прости, что так вышло тогда. Если бы я знала, как тебе тяжело…

— Джо, ты тут ни при чём.

— Я слишком много работала. Я погрязла в работе по уши и совсем забыла о своих друзьях.

— Ты опять за своё, — сказала я с улыбкой. — Устраиваешь самой себе разнос. Ты всегда так делаешь. Перестань винить себя за то, что другие облажались!

— Ты права, — засмеялась она. — Засранец у нас он, а я супер!

— Так-то лучше.

Всё было не так, как в тот первый раз, когда мы скрылись от всех, играли в разные игры и смотрели DVD. В этот раз в доме было совсем неуютно. Дениз хлопотала c чаем и бутербродами — её стало намного больше, чем в начале следствия. Маркус приходил, потом убегал на какие-то встречи в полицейский участок и приходил снова. Пока он был у нас, то о чём-то вполголоса беседовал с Дениз. Джейк взял себе отгул, но уже в четверг утром снова был в школе. Дома он метался туда-сюда, словно покусанный пчёлами: то и дело открывал и закрывал дверцы шкафчиков, а я часто заставала его смотрящим на Эйдена сузившимися глазами. Он не раз предлагал отправить Эйдена в гостиницу к родителям Роба на недельку, но адвокат Джейка, узнав об этой идее, настоял, чтобы мы этого не делали. Поступив так, мы бы наверняка навлекли на себя подозрения.

Однако Роб сам навестил нас в четверг днём, что, честно говоря, стало огромным подспорьем. Он посидел и порисовал с Эйденом, не акцентируя внимание на странном хаосе чёрных спиралевидных завитков, которые так любил выводить Эйден. Он захватил с собой DVD-диски, которые мы смотрели, будучи подростками, — никакого насилия, никаких ужасов, исключительно фильмы вроде «Клуб «Завтрак» и «Один дома». Кроме того, он принёс пиццу и свои обычные глупые шутки: Зачем банан намазался солнцезащитным кремом перед тем, как идти на пляж? А чтоб кожура не слезла!

— Ты вроде получше, — сказал он. С тех пор, как моё «истерическое» видео разлетелось по Всемирной паутине, прошло всего несколько дней. — Вон, щёчки-то порозовели! Но я всё равно считаю, что тебе нужно съезжать отсюда.

— Завтра веду Эйдена на очередной сеанс.

— Хорошо, — сказал он, кивнув. — Только будь осторожна, хорошо? Ты подумала о том, что я сказал? О Джейке?

Я кивнула:

— Это не он, Роб. Я бы знала.

Он взял меня за руки и улыбнулся:

— Ну ладно, больше не буду об этом. Но если тебе что-нибудь будет нужно — реально, всё что угодно! — звони смело. Ну то есть даже если сникерс захочешь посреди ночи, поняла? Помнишь, как ты меня в четыре утра послала за банкой «Нутеллы», когда была беременна Эйденом?

— Да уж как не помнить, — заверила я. — Я тогда даже на хлеб её не стала намазывать, сразу взялась за ложку.

— Банку ожидала жестокая расправа!

Давненько я не смеялась. Собственно, уже много дней не возникало даже желания улыбнуться. Мы стояли на кухне и сквозь прихожую наблюдали за Эйденом, сидящим на диване. Телевизор работал, но у меня было стойкое ощущение, что он его не смотрит, и от этого по рукам бегали мурашки.

— Как ты думаешь, он когда-нибудь заговорит? — спросил Роб.

— Заговорит, когда захочет рассказать, что с ним случилось, — ответила я. Я так всегда отвечала на этот вопрос. — А пока мне просто хочется услышать его голос, хочется знать, как он звучит. Он будет явно не похож на голос того маленького мальчика, который пропал много лет назад, я это знаю. Скорее всего он уже басит, почти как взрослый мужчина. Но пока он скорее похож не на человека, а на оболочку от него…

— Уверен, Эйден прячется внутри этой оболочки. — Роб поставил кружку на стол и обнял меня за талию, и это было абсолютно естественно: отец моего ребёнка утешает меня, так оно и должно быть. — Ему просто нужно время.

— Меня уже достало это время, — тряхнула головой я. — У меня и так уже украли кучу времени, которое я могла провести с сыном. Я могла бы покупать ему футбольные бутсы, когда бы он вырос из старых, ругаться с ним из-за бардака в комнате, наблюдать, как он делает робкие попытки флиртовать с девушками.

— Ты ещё увидишь, как он этим занимается! — рассмеялся Роб в нос.

— Правда? Роб, он когда-нибудь придёт в норму? Я знаю, рановато об этом, но ты можешь представить его в школе или в университете? Не могу сейчас себе представить, что он вообще с кем-то общается. — Говорить это было легко, но слова оставляли горький вкус во рту, потому что в глубине души я знала, что это чистая правда. У Эйдена тяжёлая травма, и он никогда не будет таким, как обычные дети.

Рука Роба ещё крепче прихватила меня за талию. Он прильнул ко мне всем телом и прислонился лбом к моей голове.

— Мы разберёмся с этим, Эм.

В тот момент, когда мы стояли, держась за руки, на кухне у Джейка, я искренне верила, что именно мы с Робом призваны отыскать наилучший способ поднять Эйдена на ноги. Мы его родители, и кому как не нам знать, что лучше для нашего ребёнка. В тот момент я нисколько не думала о Джейке, хотя позже, предаваясь воспоминаниям, корила себя за это.

Звук открывающейся двери вернул нас к реальности: пришла Дениз:

— На улице прохладно. Осень наступает. Как дела у Эйдена?

Дениз вошла на кухню, и мы отстранились друг от друга. Точно так же мы бессчётное количество раз нервически разнимали руки, будучи влюблёнными подростками, — это происходило каждый раз, когда мама забегала ко мне в спальню, принося выстиранную одежду. Что ж, мы снова глупые тинейджеры…

— Он в порядке, — отрапортовала я. — Есть новости от инспектора Стивенсона? — Я машинально погладила рукой живот.

— Думаю, вам стоит самой позвонить ему и поговорить, — сказала Дениз.

— Попробуй ещё раз! — настаивал Роб.

— Я уже три раза набирала! — возразила я.

— У него сегодня несколько важных встреч, — вклинилась Дениз.

— А в чём дело, вы нам не можете сказать? — попыталась потребовать я.

Однако Дениз лишь покачала головой:

— Лучше, если он сам скажет. Позвоните снова через какое-то время. Поставить…

— …чайник? — передразнила я. — Нет, спасибо, в меня уже этот чёртов чай не лезет.

Роб ухмыльнулся. Я поскребла руки и постаралась прогнать мысли о высоком давлении, потом взяла мобильник с кухонного стола и нашла номер инспектора Стивенсона в списке последних набранных номеров.

На этот раз он взял трубку, и от неожиданности я чуть не выронила телефон из рук. К пятой попытке дозвониться я уже практически уверена, что он не ответит.

— Эмма, вы немного не вовремя.

— Дениз намекает, что что-то случилось, — сказала я. — Вы можете рассказать?

— Мы задержали одного человека, который может иметь отношение к вашему делу. А может не иметь. Только, Эмма, поймите, это конфиденциальная информация, и на данном этапе вам лучше в неё не углубляться, так пока не понятно, насколько это связано с делом.

— Так будьте добры, перестаньте мне рассказывать прописные истины и просто скажите, что произошло! — огрызнулась я.

— Прошу прощения. Мы арестовали Джеймса Грэма-Леннокса за хранение детской порнографии.

— Что-о?!

— Один компьютерный мастер нашёл у него на компьютере фотографии и сообщил в полицию.

— Герцог Хардвикский?!

— Да.

— Вот чёрт! — И тут же мне в голову пришла жуткая мысль. — А на них… на них есть…

— Нет, Эйдена на фотографиях не оказалось. — Я протяжно выдохнула. — Это совершенно секретная информация! Не говорите об этом ни с кем, кроме членов семьи, вы поняли? Нам нужно действовать крайне осторожно.

— Разумеется. Чёрт, ведь у него и деньги есть, и возможность была всё это сделать. Господи…

— Эмма, погодите, не теряйте головы. У нас нет никаких улик, которые бы связывали герцога с Эйденом. Во всяком случае, пока.

Положив трубку, я по выражению лица Роба поняла, что в течение разговора, видимо, смертельно побледнела.

— В чём дело? — спросил он. — Арестовали кого-то?

Я физически ощущала близкое присутствие Дениз. Хотелось поговорить с Робом, но она постоянно была рядом и ловила каждый звук, а доверия к ней я не испытывала — она полицейский, а не родственник, и действует прежде всего в интересах полиции. Это было для меня непреодолимым барьером.

— Дениз, не могли бы вы посмотреть, как там Эйден? — попросила я.

— Вас что-то беспокоит? — отозвалась она, широко улыбаясь.

— Нет-нет, просто на всякий случай.

Она несколько секунд колебалась, но в итоге всё же направилась в гостиную. Наконец-то!

— Они кое-кого арестовали, найдя у него на компьютере детскую порнографию, но Эйдена на фотографиях нет.

Роб с такой силой схватился за кухонный стол, что костяшки пальцев полностью побелели:

— Это тот герцог, да? Который живёт в усадьбе на холме, демонстрируя всем свою долбаную аристократичность? Это он?

— Да, — подтвердила я его догадку.

Глаза у него расширились, челюсть съехала вниз, и я поняла, что в голове у него пронеслись точно те же мысли, что и у меня во время разговора с инспектором Стивенсоном. Пошатываясь, он оттолкнулся от стола и запустил пальцы в волосы.

— Блин.

— Пока никакой связи с Эйденом.

— Он педофил, и он живёт рядом с нами. Какие ещё связи им нужны?!

— Нужно гораздо больше, Роб. Нужно найти то место, где его держали. Нужны веские доказательства.

— Это он, — сказал Роб. — Я точно знаю, это он!

— Эмма!

От тревожного зова Дениз у меня по спине пробежал холодок. Обхватив живот руками, я бросилась через коридор в гостиную. Дениз стояла в одном углу комнаты, а Эйден напротив неё, в другом, сжимая в высоко поднятой руке ножницы — жест выглядел угрожающе. Шторы у Эйдена за спиной были разрезаны на мелкие клочки.

— Извините, я просто хотела поставить ему другой диск и не видела, чем он занят, а когда увидела, попыталась его остановить, — объяснилась Дениз. — Но он меня проигнорировал.

— Эйден, дорогой, положи ножницы. — Только сейчас я поняла, как он успел окрепнуть за время, проведённое с нами. Ростом он был по-прежнему ниже, чем обычный шестнадцатилетний пацан, зато набрал вес и словно округлился — грудная клетка развернулась, плечи стали шире. Теперь он выглядел гораздо более грозно, чем неделю назад.

— Малой, всё в порядке, всё хорошо! Опусти, пожалуйста, ножницы, ладно, приятель? — уговаривал его Роб.

Однако Эйден проигнорировал и нас. Он повернулся и продолжил хаотичную нарезку штор на лоскуты, открывая миру внутренности нашего дома.

Пресса пировала от обилия новостей. Полагаю, у редакторов мозги кипели, когда они пытались сообразить, о чём следует сообщить в первую очередь. В их распоряжении были: арест герцога Хардвикского и ордер на обыск Уэтерингтон-Хауса; фото Эйдена, режущего шторы на кусочки, и нас с Робом, в ужасе стоящих на заднем плане, как полные идиоты; последствия «крик-гейта» и ролик с YouTube, пока не теряющий популярности у пользователей Facebook — а я ещё и подлила масла в этот ворох ядовитых дровишек, отправившись с Эйденом к врачу вместе с Маркусом, выполнявшим роль полицейского сопровождения.

— Как вы думаете, что могло послужить причиной этого его нового поведения? — спросила доктор Фостер. — Ранее Эйден не проявлял никаких признаков деструктивного поведения. Что же изменилось?

— Возможно, он слышал, как я рассказывала Робу об аресте, и это спровоцировало его реакцию. А может быть, всё дело в репортёрах, дежурящих у дома. Я пыталась спросить его, но… — Я пожала плечами.

Сегодня Эйден нарисовал нечто чёрно-красное на сером фоне, а потом на этом тёмном фоне изобразил что-то очень напоминающее толстые железные прутья.

— Может быть, это та клетка, где его держали? — предположила я, показывая рисунок доктору Фостер.

— Жаль, что полиция дала так мало информации.

Я согласилась. Рисунки Эйдена всегда были лаконичны, без лишних деталей, и если мы просили его нарисовать что-нибудь ещё, он просто молча откладывал карандаши в сторону.

— А как ведёт себя по ночам? — поинтересовалась доктор Фостер. — Что-нибудь изменилось?

— Нет, всё по-старому. Я захожу к нему в девять, и он вроде бы спит. Утром прихожу часов в 7–8 — он обычно уже проснулся, но лежит в постели. Потом он идёт душ, при этом оставляет дверь в ванную открытой. После этого мы завтракаем, а после завтрака он обычно сидит и смотрит телевизор. Он смотрит всё подряд, что показывают, и не выказывает никаких эмоций, поэтому я перестала включать ему разные детские передачи — он с тем же успехом смотрит взрослые дневные передачи.

— Любопытный распорядок дня. Когда люди освобождаются из тюрьмы, то часто продолжают жить по заведённому в тюрьме обязательному распорядку. Я хочу сказать, что где бы Эйдена ни держали, у него был подобный обязательный распорядок: он просыпался, принимал пищу и ложился спать в строго определённое время.

— И за соблюдением этого распорядка следил похититель?

Доктор Фостер пожала плечами:

— Возможно, Эйден сам так строил свой день, чтобы в меру возможности оставаться в здравом уме, а может это инициатива похитителя, который таким образом поддерживал дисциплину.

— Роб сказал, что у Эйдена может быть стокгольмский синдром, то есть он сочувствует похитителю. И возможно… возможно, он до сих пор на стороне похитителя и препятствует нам. Может такое быть?

Доктор Фостер помедлила, на лице у неё отразилась неуверенность. Она немного покашляла в кулак и разжала руку — мне казалось, что она тянет время. Она явно не хотела отвечать. Но в итоге она всё же решила высказаться, взяв со стола мягкую игрушку и ткнув ей в глаз большим пальцем:

— Думаю, есть такая вероятность. Да, это не очень приятная версия, но дело в том, что Эйден провёл целых десять лет в обществе этого человека, и мы не знаем, каковы были их взаимоотношения. Мы видим, что обращались с Эйденом жестоко и неуважительно, но, к сожалению, многим детям знакомо такое отношение со стороны собственных родителей. Когда такие дети взрослеют, у них возникают большие сложности с родителями.

Я бросила взгляд на Эйдена, работающего над очередным произведением искусства. Он наклонил голову так, что со лба свисал кудрявый локон.

— Значит ли это, что мне не стоит ему доверять?

— Честно говоря, не знаю. Случай Эйдена уникален. — Она подалась вперёд. — Если вы почувствуете опасность, то знайте, что вы в этом не виноваты, и вам нужно сразу же позвонить мне или инспектору Стивенсону.

Её слова эхом отдавались у меня в голове, походившей на большой надутый шар. «Если вы почувствуете опасность…» Получается, я не могу доверять собственному сыну? В тот день я сильно устала — организм и так тратил много сил на развитие плода, а тут ещё стресс и напряжение по поводу Эйдена — и единственным желанием было свернуться калачиком в постели и натянуть одеяло на голову. Всё это время я держалась исключительно на адреналине и силе воли. Вместо того чтобы обустраивать гнёздышко перед появлением второго ребёнка, я возила сына на сеансы к психотерапевту и раздумывала о находящемся под стражей педофиле, который, возможно, и похитил моего ребёнка. Меня постоянно сопровождало какое-то тошнотворное ощущение, а весь окружающий мир казался отвратительным. Проще сказать, что не вызывало во мне негативных эмоций, и даже насчёт того, хочу ли я второго ребёнка, периодически проскакивали сомнения. Как мне потом рассказывать дочери о том, что случилось с её братом?!

От психотерапевта я повезла Эйдена к стоматологу. Наконец-то нашёлся дантист, который согласился осмотреть его без документов. В нынешней ситуации слово «удача» максимально не вязалось с сыном, но ему и правда повезло, что зубы сформировались вполне ровно и были почти здоровы.

Но пару пломб поставить было нужно.

Потребовалось трое человек, чтобы держать его, пока доктор вкалывал анестезию в десну.

После этого мероприятия меня всю трясло, а Эйден, как всегда спокойный, бодро топал из клиники, держа руки неподвижно по швам, потом сел в машину и пристегнул ремень безопасности. Я не могла точно понять, в чём дело, но была уверена, что он злится.

— Прости, солнышко, — сказала я раз в пятидесятый с тех пор, как мы ступили на порог стоматологического кабинета. — Это всё ради твоего же блага!

Но Эйден не смотрел на меня. Он отвернулся и смотрел в окно на проносящийся мимо туманный Бишоптаун.

— Прости, — снова повторила я с отчётливым ощущением, что останусь неуслышанной. — Я не хочу тебя бояться. Если бы ты только заговорил! Мне так нужно знать, о чём ты думаешь… — Пока мы были одни, я всегда так делала. Все преграды на пути от мозга до рта пропадали, и я начинала трещать без умолку. — Это был герцог? Это был он, да? Если бы я показала тебе фотографию, ты бы дал знать? Нет, конечно. Вы с ним случайно не общаетесь до сих пор? Может, ты тайком пробираешься к домашнему телефону и звонишь ему? Что же мне теперь, заказать детализацию звонков и проверить, не замышляешь ли ты что-нибудь против меня? Зачем ты изрезал все шторы? Теперь кто угодно может заглянуть к нам в окно. Зачем ты это сделал? — Я ударила ладонями по рулю. — Для чего тебе это понадобилось?!

Прямо передо мной на дорогу выскочила машина, и я взяла резко вправо, чуть не вылетев на встречку[17]. Вернувшись обратно на свою полосу, я глубоко вздохнула и отёрла пот со лба.

— Извини, что нам пришлось держать тебя у зубного. Я понимаю, тебя, наверное, очень пугают такие моменты, но Эйден, ты не должен обижаться на меня это! Обещаешь, что не будешь? — вздохнула я. — Иногда нам с тобой приходится принимать тяжёлые решения, но знай, что я люблю тебя, и со мной ты всегда будешь в безопасности. Несмотря ни на что. Я готова отдать жизнь, лишь бы ты остался цел, правда!

М не трудно вспоминать то время, когда я была обычным подростком. Когда мне было шестнадцать, передо мной открывалось будущее. У меня был выбор, а ведь ничто не может сравниться с возможностью выбирать свой дальнейший путь. Мои родители не были богачами, но мы жили вполне обеспеченно, что означало, что я могла поступить в любой университет по своему желанию. Я получала как пятёрки, так и четвёрки с тройками. Вот только вместо будущего я думала исключительно о настоящем. Я хотела веселиться, умирать со смеху, дружить и любить — кто же этого не хочет?! Я не осознавала, какие могут быть последствия — ну, по крайней мере, не до конца осознавала. Я просто хотела, чтобы Роб держал меня в своих объятиях и мы вместе познавали этот мир сквозь призму наших чувств.

После рождения Эйдена всё стало сложнее, но мне всё равно удавалось жить настоящим моментом. Мы оба так жили. Так мы и открывали для себя друг друга — забавляясь, корча глупые рожицы и бегая по парку. Можно сказать, что в каком-то смысле моя жизнь остановилась, но при этом началась совсем другая. Так что не то чтобы моя жизнь вертелась вокруг каждодневных потребностей сына — да, Эйден был самой важной её частью, но до его появления на свет я не сидела на месте, у меня был прекрасный, яркий, наполненный общением с друзьями период.

У нас была тёплая компания: Роб, я, пять-шесть других ребят, которые в итоге разъехались по университетам и пропали с концами, и, наконец, Эми. Она никогда не была моей лучшей подругой, но являлась неотъемлемым членом нашей компашки. В то время она была тихоней, что-то типа серой мышки. Думаю, она была влюблена в Роба, но никогда на этот счёт не распространялась. Её застенчивое присутствие было столь неприметным, что иной раз её просто не замечали, но для вечера в пабе она была практически идеальным спутником. Пресса упорно подчёркивала её связь с исчезновением Эйдена, часто публикуя фотографии, на которых мы потягивали лагер в местном заведении, выгуливая новые не слишком аккуратно сделанные причёски с мелированием.

Я всегда думала, что ей неприятно подобное внимание.

Но я ошибалась.

На следующий день после нашего с Эйденом похода к зубному — той унылой субботой полиция всё ещё вела обыск в Уэтерингтон-Хаус — я взяла почитать газету и обнаружила в ней исповедь Эми, чёрным по белому. Может быть, она восприняла то, как я набросилась на неё на улице, ближе к сердцу, чем я предполагала. Возможно, Эми вообще не была такой уж тихоней, как я думала. А может быть, и кукла, которую она подарила мне на предрожденчик, была не знаком раскаяния, а свидетельством какой-то нездоровой одержимости… Иначе зачем ей продавать свой рассказ таблоидам?!

По её словам, Эйден был проблемным ребёнком. В школе от него были одни неприятности, в классе он был главным заводилой и рискованным острословом. Он был упрям и не осознавал опасностей. Вот что меня больше всего расстроило: она намекала на то, что я вообще не озадачилась тем, чтобы втолковать сыну, в чём следует проявлять осторожность.

«Эйден словно не замечал никаких опасностей. Во время школьных экскурсий я всегда вполглаза следила за ним, с ним было тяжело переходить дорогу, поскольку он мог броситься прямо под колёса машинам, — говорилось в статье. — Но ещё хуже была его способность убеждать других слепо следовать за ним. Однажды он уговорил пятилетнюю девочку залезть на самое высокое дерево на детской площадке. По счастью, нам с другими учителями удалось спустить её вниз целой и невредимой, но она могла пораниться. А Эйден всё это время спокойно стоял на земле у дерева».

Когда Джейк пришёл на кухню, я сидела, обхватив голову руками, склонившись над столом, на которым были разложены газеты. Было 7:30 утра, и Дениз уже хлопотала со свежей выпечкой и кофе. Я хотела, чтобы она исчезла, меня от неё уже тошнило. Полицейскому не пристало видеть моего мужа в халате, но она принесла с собой вкусняшки, прекрасно зная, что я уже не сплю. В те дни я вставала задолго до восхода солнца.

— Что случилось? — спросил он.

Я пододвинула к нему раскрытую газету и ткнула пальцем в лицо Эми.

Джейк потёр глаза, надел очки и принялся читать.

— Вот ведь сучка!

— Ну Джейк… — Я виновато посмотрела в сторону Дениз.

— С какого рожна она делает подобные заявления?!

— Наверное, из-за денег, — ответила я. Внутри я вся кипела, но категорически не хотела, чтобы Дениз снова лицезрела неприятные стороны моего темперамента. — Интересно, сколько они ей заплатили.

— Всё, что она говорит про Эйдена, — правда?

Позади нас Дениз продолжала возиться с тарелками и завтраком. Я знала о её присутствии и не хотела выглядеть так, будто мне есть что скрывать.

— Я помню тот случай с деревом, но тогда он не казался таким уж страшным. Эйден сказал, что наоборот, уговаривал её спуститься. — Рози Дэниэлс была чрезвычайно любопытным ребёнком и обожала забираться на самые высокие ветки. Я всегда думала, что она была неравнодушна к Эйдену и решила устроить показательное выступление, чтобы произвести на него впечатление. В свои пять лет Эйден, безусловно, был похож на маленькую обезьянку, тут не поспоришь: ему нравилось лазить по деревьям, он был авантюристом, но отнюдь не безрассудным, и не проявлял беспечности при переходе проезжей части. Я всегда держала его за руку.

Дочитав статью и свернув газету, Джейк ещё больше помрачнел:

— Только этого нам сейчас и не хватало.

— Почему они вообще пишут об Эйдене?! Лучше бы взялись как следует за этого герцога! Это он преступник! Он похитил моего сына. Он чудовище! — Сердце у меня забилось раза в два быстрее, в ушах зашумело. Малышка в животе задвигалась, и я наклонилась вперёд. Плод давил на мочевой пузырь, и за ночь приходилось два или три раза вставать в туалет, а это прилично изматывало.

— Вам без кофеина? — бодро осведомилась Дениз.

Я покачала головой и изо всех сил постаралась не смотреть на неё.

— Вы что-нибудь слышали о герцоге?

— Ещё нет, извините.

Всякий раз, когда я думала о Уэтерингтон-Хаус, нависавшем над Бишоптауном, у меня начинался столь сильный приступ ярости, что я в одиночку могла бы разнести его до основания. Грэм-Ленноксы были богаты, в этом не было никаких сомнений. Мы никогда не видели их в городе, а Уэтерингтон-Хаус был частично открыт для публики, и только некоторые части здания были отгорожены, создавая приватное жилое пространство. У герцога было достаточно денег, чтобы творить всё что ни пожелает — например, забить свои подземелья детьми под завязку.

— Эмма! Эмма, что с вами? — спросила Дениз.

Колени у меня слегка подкосились, и Джейк бросился ко мне:

— Сядь.

— Я в порядке. Просто устала.

— Съешьте круассан. — Дениз протянула мне золотисто-коричневый круассан на тарелке из тех, которые Джейк обычно приберегал для особых случаев, так что прежде чем взять тарелку в руки, я взглянула на Джейка. Он, по всей видимости, разрывался между желанием сделать всё для моего комфорта и желанием сделать Дениз внушение относительно того, чтобы она убрала эту тарелку на место и взяла вместо неё одну из тарелок для повседневного использования, покоящихся в передней части шкафчика с посудой.

— Ты сегодня давай поосторожнее, — сказал Джейк. — У меня должно быть совещание, мне по идее там надо быть, но я позвоню в школу и скажу, что не смогу.

— Нет, не делай этого! Пресса подумает, что это из-за Эми, а я не хочу, чтобы они решили, что она может на нас как-то влиять.

— Не хочу, чтобы ты сегодня была одна, — возразил Джейк.

— Ну, я попрошу Роба присмотреть за Эйденом, а сама прилягу.

— Может, лучше Джози? — предложил он.

— У Джо сейчас свои дела. Что-то там с Хью.

Джейк приподнял одну бровь, но ни о чём не спросил:

— Хорошо. Но только обязательно поспи. Дениз, вы приглядите за ней?

— Конечно! — И она снова пошла ставить чайник.

В тот день у меня не было повода выходить из дома, да я и сама, признаться, не хотела. В откровениях Эми упоминались люди из нашего городка, которые знали меня и которых знала я. Мама Рози Дэниэлс наверняка не очень обрадовалась насчёт того, что случай с её ребёнком фигурирует в газетном материале — хорошо хоть Эми проявила некоторую осторожность и не стала упоминать имена девочки или ее родителей.

Джейк позвонил примерно через час после своего ухода из дома: Эми отстранили от уроков и отправили домой. Это не доставило мне никакого удовольствия, но принесло некоторое облегчение. Я боялась, что у Джейка с Эми случится какой-нибудь конфликт из-за статьи.

Роб пришёл с футбольным мячом:

— Я подумал, мы с Эйденом могли бы попинать мячик во дворе.

— Хорошая мысль! — В самом деле, ну почему мне раньше не пришло в голову попробовать позаниматься с Эйденом какой-нибудь физической активностью? Врач сказал, что лёгкие физические нагрузки были бы ему полезны, и у меня возникла мысль ходить с ним гулять, но этому препятствовало пристальное внимание со стороны СМИ.

День выдался ветреным, и газон во дворе замело листвой. На Эйдене была синяя дутая куртка, которую я купила, когда обставляла его комнату и наполняла шкаф новой одеждой. На улице было чудесно, и стало ещё лучше, когда Дениз принесла мне стул.

— Вся эта история разделила город на две части, — рассказал Роб, печально покачивая головой. — Я заходил в магазинчик и услышал, как один покупатель назвал Эми предателем и сказал, что её и этого герцога следует вздёрнуть. Потом на улице прохожие спорили о том, хорошие мы родители или нет. Когда Эйден только нашёлся, некоторые мои приятели звонили узнать, как дела, а теперь они переходят на другую сторону дороги, лишь бы не столкнуться со мной. Я… — он понизил голос, — …я уже дошёл до точки, Эм. Наступит этому всем конец или нет?!

Роб бросил мяч на влажную от росы траву и легонько пнул его Эйдену. У меня сердце зашлось в ожидании: что сделает Эйден при виде чужеродного предмета? Откажется ли он от игры напрочь, убежит ли в дом, к своему любимому телевизору? Или расплывётся в улыбке и отправит мяч обратно отцу, и рассмеётся, когда угодит Робу в пах? Второй вариант — это то, как сделал бы прежний Эйден. Ему нравилось шалить и нравилось играть в футбол с Робом. По этой части мы точно были хорошими родителями — молодыми и энергичными, всё делающими вприпрыжку, и по той весёлой кутерьме я скучала так сильно, что буквально ощущала боль.

Я затаила дыхание, ожидая реакции Эйдена. Любой. Сначала он стоял и смотрел на мяч, будто на инопланетянина, но через некоторое время сделал шаг вперёд и слегка толкнул его носком кроссовка.

— Во-от, молодец. Пасуй мне! — подбодрил его Роб.

На этот раз Эйден размахнулся и со всей силы пнул мяч в сторону Роба. Не так бодро, как бывало раньше, но для начала неплохо! Я с удивлением отметила, что наклоняюсь вперёд и аплодирую, словно эти смешные «настырные мамаши» на детском спортивном празднике.

— Класс! — воскликнул Роб, прыгая вперёд и останавливая мяч боковой стороной стопы, чтобы переправить его обратно Эйдену.

На лице сына не отобразилось ни тени улыбки, но в какой-то момент мне показалось, что с игрой к нам вернулась частичка прежней жизни. Жаль, что прежняя я не могла вскочить и присоединиться к забаве — из-за стресса последних двух недель, а также из-за беременности я была в тот день совершенно без сил. Я вымоталась до такой степени, что даже просто держать глаза открытыми уже было сложной задачей. Мне оставалось только сидеть и смотреть, а мой большой живот постоянно напоминал о том, что дней через десять меня ждёт следующая сложная задача.

Это ужасно, но именно так я воспринимала будущего ребёнка. Сложная задача. Я уже начинала думать, что я создана именно для того, чтобы регулярно проходить трудные испытания, которые, честно говоря, мне порядком поднадоели. Малышка вдруг зашевелилась внутри меня, я вздрогнула и нежно погладила живот.

— Как вы? — спросила Дениз.

Я не слышала, как она подошла, и аж подпрыгнула от звука её голоса.

— Просто ребёнок пошевелился.

— Уже недолго осталось, — сказала она.

— Ага.

Возникла неловкая пауза. Что сказать женщине, которой осталась до родов всего неделя, и чей сын недавно воскрес из мёртвых?! Стандартных фраз для такой ситуации не существует.

— Сочувствую вам, сейчас у вас непростой период, — изрекла она в конце концов. — Зато у Эйдена скоро будет маленькая сестрёнка. Уверена, это очень поспособствует его… прогрессу.

Я сидела и следила за тем, как Эйден отбивает мяч, посланный Робом: все его удары были совершенно одинаковыми. В его движениях не было ни радости, ни энергии. Я постоянно напоминала себе, что Эйден слабее большинства шестнадцатилетних мальчишек, но всё равно больно было видеть, как он в ситуации, обыкновенной для подростка его возраста, ведёт себя так, будто ничего страннее в жизни не делал. С каждым его ударом по мячу мимолётный луч надежды улетал всё дальше: он действовал как робот, отводя ногу назад и отбивая мяч одинаковым медленным движением. Я сидела и смотрела, и улыбка постепенно сползала у меня с лица.

Вся штука в том, что мне следовало бы радоваться предстоящим родам и возвращению Эйдена, а тот факт, что Эйден решил присоединиться к игре, должен был воодушевлять. Но я ничего этого не чувствовала. Глядя на безжизненное и пустое выражение лица Эйдена, я не чувствовала ничего, кроме страха.

На передовице «The Sun»[18] был запечатлён герцог Хардвикский, выходящий из йоркского полицейского участка с красным, покрывшимся пятнами лицом. Рядом были помещены его фотографии на отдыхе с детьми. Пресса взялась и за него и ворошила старый костерок, припоминая давние обвинения в сексуальном насилии и публикуя фото с вечеринок, на которых он дефилировал, окружив себя женщинами в бикини. Я не могла смотреть на их ухмыляющиеся лица. Фотографии, на которых он позировал в обществе женщин в откровенных нарядах, были сделаны в 70-х, и в его развратной ухмылке было нечто такое, от чего у меня неприятно сосало под ложечкой. Похожие чувства возникали, когда в прессе встречались фотографии радиодиджеев 70-х годов: от них словно веяло грязной похотью и насилием[19]. Глядя на этих старых извращенцев, хотелось немедленно помыться.

Однако взглянув на красное пятнистое лицо герцога на фото, я поняла одну важную вещь: он старик, которому для ходьбы нужна палочка, а волосы белы как снег. Неизвестно, в каком физическом состоянии он был десять лет назад, но что известно точно, так это то, что для похищения ребёнка нужно быть довольно крепким. Хотя, конечно, у него мог быть помощник — не только при похищении, но и на протяжении всех этих десяти лет, пока сына держали в заключении. Я мысленно погрузилась в мутные глубины общества педофилов — ведь герцог такой не один, и я была почти уверена, что ему помогали. Я протянула руку к фотографии герцога и впилась ногтями в его лицо.

Его выпустили под залог.

Обыск в Уэтерингтон-Хаусе оказался безрезультатным: никаких дополнительных улик, помимо компьютера, найти не удалось. Не было никакого секретного подземелья, никаких потайных ходов и комнат — полиция обследовала каждый закуток. По крайней мере, так они утверждали. У меня же были некоторые сомнения. Человек с такими деньгами и связями, конечно, мог позволить себе заплатить строителям за то, чтобы те держали рот на замке. Однако как сказал инспектор Стивенсон во время короткого телефонного разговора, сообщая о выпуске герцога под залог, любая переделка Уэтерингтон-Хауса означала бы для герцога и его супруги грандиозную головную боль. В отличие от простых смертных им в подобном случае пришлось бы приложить титанические усилия для выполнения всех требований и соблюдения должного регламента. Существовала, конечно, вероятность, что с помощью своих денег и влияния он подмаслил кого нужно, но даже в этом случае ему пришлось бы держать всё в тайне от членов семьи.

Так что я начала сомневаться. У герцога были очевидные отклонения, и он, вероятно, не единожды был не в ладах с законом, но я больше не была уверена, что именно он похитил и мучал Эйдена.

Я рассказала Джейку о своих мыслях за завтраком. Мы наслаждались редким утром без полицейских — их вызвали в участок на какое-то совещание. Как пить дать, докладывают сейчас о нас, шпионы.

— Это точно он. — Джейк поправил очки, что у него было признаком волнения. — У него полно фотографий на ноутбуке. Держу пари, что с его деньгами он спокойно может откупиться от кого угодно!

— Не говори так, — поморщилась я.

— Почему? Так оно и есть.

— Мне невыносимо думать, что похититель Эйдена наслаждается жизнью и свободен делать всё что пожелает…

— Эх, если бы только Эйден собрался с духом и заговорил, вся эта канитель сразу бы закончилась.

Я с тихим негодованием намазала себе тост маслом.

— Ну а что, не так, что ли? — сказал Джейк, сам явно не осознавая, когда лучше говорить, а когда и промолчать. — Всё, что требуется от Эйдена — это рассказать, как дело было.

— Думаю, он блокирует свои переживания, и это ещё вопрос, много ли он вообще помнит, — ответила я. — И я не уверена, что это был герцог. Он слишком старый, и если это и вправду его рук дело, то тут не обошлось без сообщников. Может, он заплатил каким-нибудь утыркам, чтобы они всё устроили, может даже кому-то из местных. — У меня заурчало в животе, и я вернула тост на тарелку.

— Тебе нужно поесть, — взволновался Джейк. — Ребёнку важно, чтобы ты была здорова!

— Я знаю. — Я отломила и положила в рот кусочек хлебной корочки, не почувствовав никакого вкуса.

— Детская готова? — спросил Джейк.

— Мы почти всё сделали ещё до… до того, как вернулся Эйден, но часть игрушек и одежды пока не распакована.

— Может быть, займёшься распаковкой сегодня? — предложил Джейк. — Мне нужно отвезти машину на ТО, и на это, видимо, уйдёт весь день. А ты заодно вспомнишь, что у тебя двое детей, а не один.

Лицо у меня покраснело от нахлынувших стыда и гнева. Его правда, в мыслях у меня был в основном Эйден, но с его стороны было нечестно говорить мне об этом. Меньше всего мне сейчас было нужно напоминание о том, что я уже превращаюсь в плохую мать для девочки, растущей у меня в утробе.

В ответ на мой суровый взгляд Джейк лишь пожал плечами:

— А что? Прости, дорогая, ты же знаешь, я говорю, что думаю, и я ни капельки не преувеличиваю. С Эйденом действительно случились ужасные вещи, но мы все, слава богу, живы. Надо жить, а мы словно замерли в ожидании, пока он придёт в себя! — Он встал и убрал свою миску для мюсли.

— Ты серьёзно? — Я оторвала от тоста ещё одну корочку и со злостью швырнула её обратно.

— Да, я серьёзно. Слушай, я понимаю, что расследование дела Эйдена стоит на первом месте, но… но ты сейчас перестала быть той женщиной, на которой я женился. Посмотри на себя, Эмма! Ты постоянно в каком-то взвинченном, возбуждённом состоянии, стала раздражительной. Сказать честно, ты ведёшь себя просто ужасно. Как ты кричала на тех репортёров, это…

— Ты видел этот ролик?

— Весь мир его видел. И все думают, что ты совсем съехала с катушек, черт возьми. И то, что ты не понимаешь, что дело не только в травме Эйдена…

— Это ещё что значит?!

— Перестань. Ты же читала статью Эми. Я понимаю, я не был столь же близко знаком с вами с Эйденом до похищения, но ты сама признала, что многое из написанного ею — правда. Эйден не отличался примерным поведением…

— Это не так!

— Ты просто игнорировала все плохие черты и считала его чуть ли не ангелом. Но правда в том, что он был неуправляем, не так ли?

— Заткнись!

— Я бы с радостью, дорогая, но тебе необходимо это услышать. Очнись и пойми, что мы не будем в безопасности, пока у нас в доме находится Эйден. Наша новорождённая малышка не должна жить с ним под одной крышей! Судя по тому, что мы видим, он может быть заодно с похитителем — подростки порой вступают в странные отношения с людьми.

— Джейк!

— Извини. Я ненавижу говорить такие вещи, но их нужно было сказать.

Я ахнула от изумления, сжимая руками кромку стола так сильно, что один ноготь изогнулся в обратную сторону. Я сунула пострадавший палец в рот и посасывала его, пока Джейк не вымыл свою миску и не вернулся к столу.

— И долго ты гоняешь в голове подобные мысли? — Я вытащила палец изо рта.

Он как всегда нежно взял в руку мой бедный палец.

— С тех пор, как мы привезли Эйдена домой. Я надеялся, что он выйдет из этого состояния, но Эмма, честно, мне кажется, она останется таким навсегда. Думаю, у него какие-то такие проблемы, которые в принципе невозможно разрешить. Ни тебе, ни кому бы то ни было ещё. Но, тем не менее, не кажется ли тебе, что его надо показать опытному специалисту? Ты не думаешь, что держать его дома, при себе — своего рода эгоизм?

Палец саднил из-за сломанного ногтя, но слёзы навернулись у меня на глаза совсем от иной боли. Джейк пошёл за пластырем, а я сидела и поджаривалась на огне его жгучих слов. Неужели он прав?!

На кухню, бесшумно двигаясь, пришёл Эйден. Он достал из буфета кусок хлеба и зарядил его в тостер, потом взял из холодильника масло и, вооружившись ножом, застыл у тостера, глядя в кухонное окно, в такой обыденной и вместе с тем жуткой позе, какая характерна для лунатиков.

— Я поранила палец, — сообщила я. — Джейк сейчас принесёт пластырь. Ты хочешь сделать себе тост на завтрак? — Я снова начала тараторить, и чем больше я говорила, тем более трескучим становился голос. — А Дениз и Маркуса сегодня нет, и никто не заваривает нам чай, правда странно? Они в полиции на совещании. Они очень стараются выяснить, кто тебя похитил. Жаль, что ты не можешь мне ничего рассказать, ведь если бы ты поговорил с нами, то сэкономил бы многим людям кучу времени и сил. Я знаю, зайка, это трудно, но тебе нужно попытаться.

Тостер выплюнул поджаренный хлебец, и Эйден спокойно взял его пальцами. Если хлеб и был горячим, на Эйдене это никак не отразилось. Он намазал хлеб маслом и положил нож в раковину. Я со слезами на глазах смотрела, как мой сын-робот поглощает тост, даже не замечая моего присутствия.

Что ж, Джейк всё-таки прав, и держать Эйдена дома — эгоизм?

Слова Джейка крутились в моей голове весь день, и в итоге я поступила так, как он и просил — пошла в детскую и вскрыла картонные упаковки с мягкими игрушками и целлофановые с новыми, с иголочки, детскими вещами. Аккуратно сложив вещи для малютки, я распределила их по полкам шкафчика, который Джейк собрал месяц назад. Только уже собирая в кучу пустые пакеты и коробки, я увидела куклу, подаренную Эми.

Она лежала в своей пластиковой коробке, блестя идеальной фарфоровой кожей, словно насмехаясь надо мной. Хуже всего было то, что при виде этой куклы эмоции нахлынули на меня с новой силой. До этого момента я была очень благодарна Эми за этот подарок и чувствовала себя сильной и совершенно готовой к рождению ребёнка, теперь же все эти ощущения пошли прахом, оставив меня наедине со смесью растерянности и гнева, контролировать который было практически невозможно. Радость от приближающегося знакомства с малышкой? Нет, ровно наоборот — я была просто в ужасе! С появлением Эйдена от гармонии в душе не осталось и следа. Что мне теперь делать? Как мне найти достаточное количество любви в иссохшем сердце?

Я в ярости занесла ногу и что есть силы долбанула пяткой по коробке с куклой. Треск фарфора был настолько тошнотворным, что я судорожно вздохнула и моментально отдёрнула ногу, отступив назад. Из ступни у меня торчал маленький фарфоровый осколок. Я неуклюже отпрыгнула, потеряла равновесие и упала на спину, инстинктивно обхватив обеими руками живот — и в этот момент увидела Эйдена, который стоял в дверях и наблюдал за мной.

— Помоги мамочке подняться! — попросила я. Не знаю, почему я сказала именно так. Считать его маленьким мальчиком я перестала несколько дней назад, когда увидела, как он поправился от хорошей еды и нормальной физической нагрузки, но, растянувшись на полу, я испытала прилив такого отчаяния, что, видимо, не удержалась от попытки заставить его проникнуться ко мне любовью, назвав себя «мамочкой».

Я протянула ему руку, а он просто стоял в полутора метрах от меня в дверном проёме и смотрел с тем же бесстрастным выражением на лице, что и всегда. Пустым, как у куклы. И всё же… а вдруг где-то там, в глубине сознания, он насмехался надо мной? Это пустое выражение и медленные движения век… Эта прямая линия, которую неизменно образовывали его губы… Руки, как плети висящие по бокам, никакой жестикуляции, они практически не двигались… Это он всё специально, чтобы посмеяться надо мной. Он испытывал моё терпение. По какой-то неведомой причине я была уверена, что он делает всё это умышленно. Почему я была так уверена? Почему?! Ужасно так думать. Эйден пережил страшные вещи, а я позволяла себе думать, что всё это притворство и он надо мной издевается.

Эйден! — позвала я севшим голосом, в котором зазвучали суровые нотки. — Помоги мне подняться. Возьми меня за руку и помоги мне подняться.

У меня и так уже пластырь на пальце, а теперь ещё и ногу повредила: в том месте, куда пришёлся удар по этой дурацкой кукле, сочилась кровь. Будь Джейк дома, он бы отругал меня за неуклюжесть, ворча о том, как я заставляю его волноваться и как он не любит оставлять меня дома одну, особенно в обществе Эйдена.

— Помоги мне встать на ноги! — взмолилась я. — Я упала, и мне трудно подняться. Ты понимаешь меня? Ты понимаешь, что я говорю?

Вполголоса зарычав от досады, я постаралась сесть, осторожно двигая травмированной ногой. Сначала нужно вытащить осколок из ступни — чтобы встать, мне понадобятся обе ноги, поэтому я изо всех сил пыталась дотянуться до торчащего осколка. К этому моменту я больше походила на посетительницу парной: ко лбу прилипли пряди мокрых волос, а платье для беременных, которое было на мне, промокло на спине.

— Если бы ты, чёрт возьми, мне помог, было бы намного проще! — пробурчала я. Почему он не помог мне, ведь он понимал другие просьбы! Он знал, что нужно закрывать дверцы кухонных шкафов и ставить тарелку в раковину после ужина. Он исполнял всё, о чём просил Джейк. Он всегда слушался его. Почему бы ему теперь не помочь мне?!

Когда я наконец дотянулась до ступни, Эйден отступил на шаг. Стиснув зубы, я ухватилась за осколок большим и указательным пальцами и выдернула его, выдохнув одновременно с облегчением и болью. Затем я отбросила противный кусок фарфора в сторону и легла на ковёр перевести дух.

Эйден по-прежнему стоял возле меня. Я осмотрела рану и заключила, что всё не так плохо: кровь сочилась, но всё можно исправить, смыв её и заклеив ранку пластырем. Увы, немного крови попало на ковёр, нужно отчистить её до прихода Джейка.

Поморщившись, я поставила пострадавшую ногу на пол и стала подниматься, пыхтя и отдуваясь, а сын всё это время стоял и наблюдал за мной. Вернувшись, наконец, в вертикальное положение, я изрядно намучилась и кипела от злости.

Уйди с глаз долой! — прошипела я.

Этому посылу он повиновался и побежал по коридору, как потревоженное насекомое. Я покачала головой: какая-то ерунда! Почему Эйден не помог мне? После неприятного разговора с Джейком я действительно задалась вопросом, а не хочет ли Эйден причинить мне боль или, по крайней мере, насладиться видом моих страданий — а иначе с чего бы ему игнорировать простую просьбу о помощи? Нет, надо гнать эти мысли прочь. Если бы он хотел, например, меня стукнуть, то у него только что была прекрасная возможность, которой он не воспользовался, ведь я валялась на полу совершенно беспомощная. Да, он не пытался помочь, просто стоял и смотрел, как я барахтаюсь, но не предпринимал и активных попыток причинить мне вред.

Я вздохнула. Как нелепо всё это выглядит… Я в самом деле была рада, что мой собственный сын не стал бить меня в тот момент, когда я не могла защититься — вот до чего я докатилась! Благодарна уже за то, что меня не пытались задушить, пока я трепыхалась на полу подобно упавшему на спину жуку!

Прихрамывая, я поплелась в ванную, промыла ногу и заклеила порез пластырем. Я не обладала большими медицинскими познаниями, но была уверена, что дело не настолько серьёзно, чтобы накладывать швы, и считала, что кровотечение под пластырем должно остановиться. После этого я спустилась вниз достала разные чистящие средства для ковров. В тот день я была с Эйденом наедине. Интерес прессы к нам наконец-то стал ослабевать, полиция больше интересовалась герцогом, чем Джейком, а посему острая необходимость держать полицейских у нас дома в течение всего дня отпала. Я была рада этому, и полицейские, скорее всего, радовались не меньше.

Когда я вернулась наверх, Эйден был в своей комнате. Преодолев секундную нерешительность, я решила заглянуть и узнать, что он делает.

Ничего.

Вот чем он занимался. Ничем. Он не смотрел фильмы на маленьком телевизоре с плоским экраном, который мы для него купили; не рисовал красивыми ручками и карандашами, купленными в местном магазине для художников (они обошлись мне в целое состояние!); не читал книги, которыми снабдил его Джейк, он игнорировал даже мяч, подаренный Робом. Он сидел и смотрел в окно.

— Что ты видишь в окне, Эйден? — поинтересовалась я. — Его? Того человека, который тебя забрал? Ты видишь его? Расскажи мне, как он выглядит, ну пожалуйста, скажи мне! Можешь нарисовать его лицо? — Продолжая хромать, я вошла в комнату и взяла со стола блокнот для рисования и карандаш. Я подошла к Эйдену и взяла его за руку, с усилием разогнув пальцы, сжатые в кулак, и вложив в них карандаш. — Нарисуй его. Я знаю, ты можешь. Десять лет, Эйден. Десять лет. Ты его хорошо знаешь. Ты знаешь, кто он. Нарисуй!

С силой, о которой я и не подозревала, Эйден вырвал у меня из рук блокнот и бросил его на ковёр вместе с карандашом. Потом он молча встал и отошёл в другой конец комнаты.

Добрый час ушёл у меня на то, чтобы, стоя на коленях, оттереть пятна от ковра. Покончив со следами крови, я подобрала осколки куклы и кучу упаковок от вещей для новорожденной и привела детскую в порядок. Комната выглядела просто идеально. Мы подобрали жёлтые в полоску обои с бордюром, на котором резвились разные домашние животные. Внутри кроватки из сосны был уложен маленький матрас, укрытый мягким белым одеяльцем, а над кроваткой висел мобиль с разноцветными звёздами из ткани с металлическим отблеском. До возвращения Эйдена мы с Джейком потратили целое состояние на то, чтобы подобрать шторы в тон обоям и ковру, а также идеально смотрящийся шкаф и добротный пеленальный столик.

Стоя на том самом месте, с которого Эйден наблюдал за моими мучениями, я с облегчением вздохнула: подготовка завершена. Комната готова к приёму нового жителя. Я погладила себя по животу и глубоко вдохнула, чтобы прочувствовать запах новизны. В воздухе ещё витали остатки аромата чистящего средства, но он не мог заглушить запах новой мебели, приятный и свежий. Комната получилась просторной и светлой — большое окно позволяло солнечному свету беспрепятственно проникать внутрь. Я закрыла дверь и пошла готовить ужин. Всю неделю мы питались готовой едой из магазина: рыбными палочками да курицей в панировке, которые надо только разогреть, дополняя их чипсами и кетчупом, а сегодня я решила приготовить мясное рагу — Джейк как раз купил вчера кусок говядины.

К приходу Джейка дом благоухал сочным мясным духом и лавровыми листьями.

— Зрелище потрясающее! Жена босая, беременная и на кухне! — поддел меня он.

— Смотри не привыкни, — съязвила я, хотя на самом деле сделать для него в качестве разнообразия что-то особенное было приятно. Возвращения Роба в Бишоптаун вызвало у меня смешанные чувства, так что было приятно снова почувствовать себя женой. Я вряд ли когда-нибудь буду соответствовать общественным стереотипам, особенно тем, которые дискриминируют женщин, но побыть в определённой роли — это даже как-то придаёт уверенности. Жена. Лучше, чем «мать-неудачница».

— Ты разобралась с детской? — спросил он.

— Ой, Джейк, так красиво получилось! Я уже и забыла, какие там красивые обои.

— Конечно, как же иначе. Они стоили кучу денег! Схожу посмотрю, пока чай заваривается.

Джейк выскочил из кухни, как весёлый щенок, и взлетел вверх по лестнице, а я улыбалась про себя, слушая его тяжёлые шаги. Было приятно видеть, что он снова радуется будущему малышу. Одно время я стала волноваться, что он передумал заводить детей, особенно после того, как его так испугал вид моего беременного живота. Но вот он уже несётся по коридору, стремясь поскорее увидеть готовую детскую. Это очень мило, и это напомнило мне, почему я его люблю.

— Эмма!

От тревоги, звучавшей в его голосе, я уронила деревянную ложку прямиком в жаркое, и брызги подливки обдали мне всю грудь.

— Эмма, иди сюда!

У меня ёкнуло сердце: что там такое? Судя по интонации, Джейк был чем-то всерьёз расстроен или… раздражён и… что-то ещё… Напуган? С колотящимся сердцем я оставила рагу и выбежала из кухни. Что случилось? Кое-как, хватая ртом воздух и всё ещё прихрамывая на повреждённую ногу, я преодолела лестницу и коридор и влетела в детскую.

— Что за фигня тут стряслась?! — спросил Джейк, показывая на кроватку.

— Я… Это… — Слов у меня не нашлось.

— И ты по-прежнему думаешь, что нашей малышке ничего не грозит в доме, в котором живёт этот парень?

— Я… — Я почему-то не могла вымолвить ни слова.

Джейк резко вышел из комнаты, и я в одиночестве взирала на погубленный мобиль. Его разрезали ножницами на мелкие кусочки, которые были разбросаны по всему одеялу, а само новое белоснежное одеяльце было покрыто брызгами красной краски, которая очень напоминала кровь.

В тот день, когда произошло наводнение, я поняла, что я не в состоянии управлять своей жизнью. Можно было бы предположить: что бы ни случилось, я смогу примириться с мыслью, что держать под контролем окружающий мир невозможно, ты можешь контролировать только себя, — но на самом деле не думаю, что найдётся хоть кто-то, у кого получилось свыкнуться с таким положением вещей. Может быть, после долгих часов, проведённых в медитации, вы и сможете обрести внутренний покой, а вот я вряд ли когда-нибудь поверю в такую возможность. Глядя на красную краску, которой была сплошь забрызгана новая кроватка для ещё не рождённого ребенка, я снова убедилась, что бессильна что-либо контролировать, а особенно своего сына.

Чтобы уговорить Джейка в понедельник утром пойти на работу, потребовались некоторые усилия. По правде говоря, я просто хотела спровадить его из дома. Он всю ночь ворочался, сердито натягивал на себя одеяло и вздыхал, а между нами висело облако невысказанных слов. Я бы очень не хотела, чтобы он находился рядом с Эйденом в таком настроении — это было бы всё равно что лить воду в сковородку с кипящим маслом.

Вопреки всем увещеваниям Джейка я хотела оставить Эйдена с нами. Обвинения в эгоизме сильно меня задели, но более насущным, опять же, был вопрос контроля. Если Эйден угодит в какую-нибудь психбольницу, он окажется вне зоны моего влияния. Я так и представляла его в комнате с психологами, где он проходит один тест за другим, показывая пальцем на их дурацкие карточки и раз за разом игнорируя вопросы, принимает отупляющие таблетки и, что хуже всего, становится объектом исследования для чьей-нибудь новой книги. Нет, я должна была уберечь Эйдена от всего этого, но одновременно необходимо было уберечь от действий самого Эйдена и малышку.

После завтрака я, потянувшись через кухонный стол, взяла его руки в свои. Эйдену по-прежнему не особенно нравились прикосновения, но он стал относиться к ним с бо́льшим терпением. Он не ёрзал и не вздрагивал, как раньше, позволяя мне больше касаний, чем кому-либо другому. Стоило Джейку или Робу пусть даже легчайшим образом тронуть его за плечо, он тут же отстранялся.

— Эйден, я знаю, ты понимаешь, что через неделю родится твоя сестра. Я не понимаю, что случилось в детской. Ты так напугался из-за того, что я упала? — Я тряхнула головой. — Ладно, неважно. Слушай, я хочу, чтобы ты знал, что твоя сестрёнка будет тебя очень любить. Мы все тебя очень любим. Я, твой папа, Джейк, бабушка и дедушка — мы все одна большая семья. Идём, я тебе кое-что покажу. — Эйден послушно последовал за мной вверх по лестнице, двигаясь со своей обычной скованностью. Я постоянно оглядывалась, надеясь прочитать что-нибудь новое у него на лице, но оно как всегда сохраняло бесстрастное выражение.

Я не раз представляла себе, как он хватает меня за плечо и тянет назад, и не раз ускоряла шаг, желая поскорее добраться до верхнего конца лестницы и оказаться в безопасности коридора. Как я ненавидела себя за эти мысли!

— Помнишь, что вчера было, Эйден? — спросила я, ведя его в детскую. — Я упала, а ты не помог мне подняться. Так с людьми поступать не очень-то хорошо, нужно всегда стараться помочь друг другу. Вот если ты вдруг упадёшь, я подам тебе руку и помогу встать, а если упаду я, ты тоже должен мне помочь, особенно сейчас, потому что я беременна. — Я глянула вниз на свой большой живот и улыбнулась, но взгляд Эйдена за моим не последовал. Я откашлялась и продолжила: — Мне трудно об этом говорить, Эйден, потому что я не знаю, почему ты так поступил. Зачем ты испортил мобиль и залил кровать краской? — Я чуть отступила от места преступления, чтобы он мог полюбоваться на результат своего бесчинства. — То, что ты натворил, мягко говоря, не очень хорошо. Скоро здесь появится твоя сестрёнка, и встречать её следовало бы совсем иначе. Ты меня слушаешь, Эйден? Я даже не знаю, слышишь ли ты…

Я прервала нравоучения: впервые с момента возвращения из больницы Эйден нахмурился. Он смотрел вниз, на кроватку, и меж бровей у него образовалась складка. Через несколько секунд он медленно покачал головой и попятился.

— Эйден, — проговорила я шёпотом.

Он, как обычно, проигнорировал моё обращение, но на сей раз выглядело это по-другому: казалось, он был поражён видом искромсанного мобиля и брызг красной краски, словно испугавшись. По спине у меня пробежал холодок, и кровь отхлынула от лица. Почему он так испугался, ведь он сам это сделал?! К чему теперь этот ужас?

И тут меня осенило: он просто не помнит содеянного.

Нервничая по поводу реакции Эйдена на красные художества (хоть и не желая самой себе в этом признаваться), я позвонила Робу и попросила его приехать. Он прибыл в компании своих родителей, которые сели с Эйденом в гостиной смотреть какую-то глупую комедию, а мы с моим бывшим в это время распили на двоих чайник чая. Сегодня Роб выглядел уставшим. Он и так был весьма привлекательным мужчиной, а небольшая усталость, небритость и наметившиеся под глазами мешки только добавляли ему сексуальности. Я изо всех сил старалась не вспоминать о былом, но противостоять картинкам из прошлого было тяжело.

— Ты читал интервью Эми? — спросила я. Мы уже успели обсудить успехи Эйдена, при этом про случай с кроваткой я решила ему не говорить, и обменяться дежурными любезностями с родителями Роба: «На улице вполне сносно для этого времени года, не правда ли? — Тепло не по сезону. — Только и думаешь: не надвигается ли гроза, которая положит конец этой красоте?»

— Да, — лаконично ответил он, что для него было столь нетипично, что я невольно задумалась, не удерживается ли он специально от более пространного высказывания.

— И? Что думаешь по этому поводу?

— Тебе не понравится. — Роб сидел, сгорбившись над кружкой, и ему потребовалось приподнять голову, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Говори уже!

— Думаю, она права.

— Что?! — быстро выдохнула я.

— Выслушай меня, ладно? И не делай поспешных выводов о том, что я собираюсь записать тебя в плохие матери.

— Даже не думала об этом, пока ты не сказал.

— Упс. Ну ладно, в любом случае знай, что я не считаю тебя плохой матерью. — Он покраснел и снова воззрился на свой чай. — Просто… кое-что из сказанного ею похоже на правду. Эйден был малость шальным, и нам обоим казалось, что это круто. Он был смелым и активным ребёнком. Мне нравилось, что Эйден мог запросто залезть на дерево или целыми днями играть в саду, ловя пауков. Не знаю, может, это какой-то дурацкий мужской предрассудок, но мне было приятно, что он настоящий пацан, понимаешь?

— Да, — ответила я. — И да, это дурацкий мужской предрассудок.

Он вовсю распахнул ресницы и закатил глаза:

— То, что сказала Эми, подло и мерзко. Она намекает на то, что мы бросили Эйдена в беде, что, конечно же, не так.

Я закусила губу: меня мучил один вопрос, но каждый раз, когда я порывалась его задать, на глаза наворачивались слезы, и я боялась, что просто не смогу произнести этих слов.

— Скажи… Эйден правда был таким ужасным ребёнком? — Тяжёлый камень спал у меня с плеч, и я медленно, протяжно выдохнула.

— Нет, Эмма, что ты, он не был ужасным ребёнком. Он просто под настроение превращался в маленького сорванца, вот и всё. Думаю, он никогда ничего не делал со зла. Согласна?

Я пожала плечами, стараясь не обращать внимания на дрожь, которая начинала охватывать всё тело, и отчаянно борясь с желанием разрыдаться. На меня давило бремя заботы о больном сыне, и усталость уже гнездилась буквально в каждой клеточке, хотя в тот момент я не хотела себе в этом признаваться. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что следовало бы обратиться за помощью, но я была упряма и настроена держать всё под контролем. Проблема заключалась в том, что, стараясь сохранить этот самый контроль, я не осознавала, что преуспеть в этом мне не суждено.

— Помнишь тот поход по Бретани? — спросил Роб.

Я кивнула, сжимая чашку с чаем в руках, чтобы они не дрожали, и вполуха слушая Роба.

— Мы тогда взяли с собой Джози и Хью. Господи, как же Эйден сходил с ума, пока мы ехали! Я думал, у меня барабанные перепонки полопаются. Хью взял огромную палатку с маленькими окошками и тамбуром, мы неделю не ели ничего, кроме сосисок с фасолью. Но я не об этом — помнишь, как Эйден подшутил над немецкой парочкой, которые жили через две палатки от нас?

Я покачала головой. Та неделя прошла как в тумане. Джози и Хью как раз покатились вниз по опасной дорожке к тому, что зовётся «неудачным браком», так что мы с Джози провели всю неделю, потягивая шардонне. Сколько я ни пыталась уклониться от этого инициированного ею маленького запоя, ей всякий раз удавалось втянуть меня обратно. Понятно, что при таком раскладе Роб и Хью остались за старших.

Что я отлично запомнила, так это то, как мы хохотали. Мы засиживались у костра до поздней ночи, болтая обо всём подряд, и Эйден сидел с нами. Хью нравилось развлекать нас, рассказывая истории о первых годах обучения в школе для мальчиков, а я только и успевала закрывать Эйдену уши, когда наш комик рассказывал о том, как они заставали других мальчишек за разными неподобающими занятиями. Мы просто умирали со смеху от его историй, которые он рассказывал, приправляя повествование изображением забавной дикции и дурашливых гримас.

— Помнишь, в кемпинге стоял маленький нелепый флагшток с французским флагом? Он был наверно раза в два меньше обычного. Ну и Эйден стащил у немцев из палатки пару лифчиков, залез на флагшток и привязал их наверху. Обладательница белья была женщиной крупной, и лифчики сразу стали хлопать на ветру, словно флаги.

— Странно, но я этого не помню… Сколько же ему тогда было?

— Чуть больше пяти, — напомнил Роб. — Маленький проказник.

Роб, казалось, был в восторге от озорства своего сына, однако я не могла разделить его чувств. Почему я не помню, чтобы он так себя вёл?! В голове вертелись различные воспоминания, но во всех них Эйден был милым, умным мальчиком. Но в нем были и другие черты: иногда он становился непослушным. Когда ему было три, он пристрастился к воровству — например, хватал шоколадки с полок супермаркета, но в нашу тележку их не клал. Однажды я засекла, как он тайком положил их в чужую тележку, пока покупатель не смотрел. Я поймала его, отчитала и забыла об этом случае, и только интервью Эми снова напомнило мне о некоторых ещё более озорных поступках Эйдена. Можно ли подобное поведение считать нормальным для трёхлетнего ребёнка? Теперь я ничего не могла с собой поделать и, похоже, занималась активным поиском в памяти примеров его плохого поведения.

— Ты в порядке? — забеспокоился Роб.

— Да, — соврала я.

— Как дела у Джози? Есть новости от Хью?

— Я ей не звонила. — Я наконец оставила свою кружку в покое и провела тёплыми руками по лицу. Стыдно, что я не пообщалась с лучшей подругой после случившегося у неё тяжёлого разрыва.

— Давай ты оставишь Эйдена на нас на несколько часов, а сама съездишь к ней? — предложил Роб. — Эйден и так круглосуточно с тобой с тех пор, как он нашёлся, тебе нужен перерыв.

На тот момент перспектива провести хоть несколько часов без Эйдена казалась райским блаженством. Как бы я ни хотела полностью контролировать ситуацию с травмированным сыном, мне было необходимо побыть вдали от него, нужно было отдышаться.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

Я тут же вскочила со стула и полезла за ключами от машины.

В коротком телефонном разговоре Джози сообщила, что она дома и не ходит на работу уже несколько дней. Хоть я и взяла с неё обещание не бросать работу, это было вполне ожидаемо. По правде говоря, если бы Джейк бросил меня, не сказав ни слова, мысли мои тоже были бы далеки от работы. Поэтому я села в машину, пересекла город и поехала вверх по извилистой дороге, ведущей к дому Барратов. Было необычайно тепло для середины октября, что позволяло выйти из дома без куртки, а голубое небо над головой казалось каким-то искусственным или, по меньшей мере, недолговечным — было ощущение, что мрачные тучи на подходе и скоро погрузят нас во тьму. На фоне моих мытарств погода была ясной и мягкой, резко контрастируя с тем, что творилось у меня внутри.

Мир решил предать меня еще и таким способом.

Я уверенно проделала весь путь по узкой дороге, предусмотрительно притормаживая перед встречными машинами.

От дома Барратов, казалось, веяло каким-то жутким спокойствием. Ввиду хорошей погоды жёлтые анютины глазки Джози в красивых горшках у входной двери были по-прежнему в цвету, но я лишь скользнула по ним взглядом. В те дни мне было трудно даже просто смотреть на всякие красоты.

Джози открыла дверь после первого же стука. Её большие голубые глаза припухли и покраснели, а в одной руке она сжимала мобильник. На ней были легинсы и джемпер-оверсайз.

— Прости, что не пришла раньше, — повинилась я.

— Шутишь, что ли? — возразила она. — Это я должна прощения просить, что не приходила к тебе! В смысле, я понимаю, ты сказала, что ты в порядке, только отдохнуть не мешало бы, но всё равно, мои проблемы — ничто по сравнению с твоими.

— Он выходил на связь?

Джози вздохнула и повела меня на кухню. Она медленно шагала по ковру, и неухоженный пучок волос у неё на голове покачивался вверх-вниз в такт шагам. Внешне она выглядела расслабленной и даже вальяжной, но, похоже, притворялась, испытывая в глубине души настоящее смятение. Я знала её достаточно хорошо и давно поняла, что это её метод справляться со стрессом — притвориться, что ничего не происходит, или, по крайней мере, сделать вид, что она не особо переживает. Такой уж Джози человек — и виду не подаст до самого победного конца. Она предпочитает видеть лишь светлую сторону, и мне интересно, работает ли этот принцип, когда она остаётся одна во тьме.

— Нет, тишина. Даже смс не прислал. Но знаешь что? Он кое-что выложил на Фейсбуке.

— Что?

Кивком головы она указала на открытый ноутбук на кухонной стойке. На экране был профиль Хью, и я вдруг поняла, что он сменил фотографию на аватаре: раньше там было их совместное с Джози фото с горнолыжного курорта, а теперь на аватаре был он один, верхом на гидроцикле и с улыбкой до ушей. В статусе рядом с фотографией была отметка о посещении аэропорта Маккарран в Лас-Вегасе.

— Что за фигня?! — воскликнула я. — Что он там делает?!

— Я ещё раз поговорила со Стивеном. Он, видимо, не отвечает никому из членов семьи. Стивен признался, что знал об интрижке, но не подозревал её масштабов. Пока мы тут беседуем, они там спускают все наши деньги, сто процентов! Блин, Эмма, какого чёрта ты беременна?! Мне необходимо хорошенько выпить.

— Прекрати, я не собираюсь тебя осуждать! — улыбнулась я. Было приятно поговорить о чём-то ещё, кроме расследования похищения. — Однако всё это всё равно на него не похоже. За ним раньше такое водилось?

— В том-то и дело, — сказала Джози, и в глазах у неё заблестели гневные огоньки. — Стивен сказал, что он уже занимался подобными делишками, при моём полном неведении. В частности, ездил с какой-то секретаршей в Корнуолл на выходные, «поразвлечься». — Она откупорила бутылку мальбека и налила себе бокал.

— Чёрт. — Я оглядела кухню в поисках доказательств того, что Джози в порядке. Большинство людей обрадовались бы тому, что на столе не было картонных коробок из-под китайской еды, а в раковине — грязной посуды, но всё было настолько чисто, что это несколько озадачивало. Так ли уж сильно она переживала из-за недостойного поведения мужа? — Мне очень жаль, Джо.

— Я знала, что так будет, — пожала плечами она. — Честно говоря, мне кажется, что стало даже легче. — Она глотнула мальбека. — И не смотри на меня своими большими щенячьими глазами. Я знаю, ты думаешь, что я сейчас распсихуюсь, но беспокоишься ты зря.

— Ты уверена? Ведь ты…

— Всё уже в прошлом. — Джози поставила бокал с вином на стол с такой уверенностью, что я сразу поняла: углубляться в туманное прошлое не стоит. — Ладно, ты хочешь чего-нибудь? Травяного чаю или минералки?

— Сейчас бы всё отдала за хороший джин с тоником, — простонала я. — Или за порцию виски. — Я подняла руку и показала большим и указательным пальцами миллиметр. — Вот столечко мне не хватило, чтобы открыть бутылку водки в день возвращения Эйдена! Но дальше с каждым днём становилось всё хуже. Ты слышала, что этого герцога арестовали?

— Ну и засранец! — сказала она с максимально ядовитым выражением. — Ты думаешь, это он… — Она сглотнула, не зная, что лучше: сказать или предоставить окончанию вопроса висеть в воздухе.

— Вот честно: не знаю, и это хуже всего. Я просто хочу, чтобы человек, который причинил боль Эйдену, сидел за решёткой, и всё это закончилось.

— Что ж, я всегда считала его хитрожопым ублюдком, — кивнула головой Джози. — Не волнуйся, Эм, если это его рук дело, полиция найдёт доказательства, и он будет сидеть. Как у них там с расследованием?

— Вроде бы прочёсывают окрестности на предмет разных подозрительных старых построек и погребов, в которых можно было бы устроить что-то типа тюрьмы, но инспектор Стивенсон сказал, что сведения о таких постройках не всегда присутствуют в документах, а лес очень густой, так что дело движется туго. У полиции много сил уходит на герцога: на обыск одного только Уэтерингтон-Хауса ушла целая вечность, а с картинками на его компьютере они всё ещё работают. — Я не сказала, что полиция ищет среди фотографий именно изображения Эйдена, потому что стоило мне подумать об этом, тут же становилось не по себе.

— Его найдут, Эмма, я точно знаю. — Джози потянулась, взяла меня за руку и легонько сжала её, а потом, нахмурившись, отстранилась. — Ещё какие-то проблемы? Ты выглядишь немного взвинченной.

— Знаешь… это, наверно, глупо…

— Ничего не глупо! — засмеялась она. — Помнишь, я думала, что Аргентина находится в Европе?

— О да, вот это было реально глупо.

— Хуже и быть не может, правда? — предположила она.

— Короче, я про Эйдена. В последнее время он ведёт себя очень странно, я нервничаю.

— В смысле?

Я устроилась на высоком стуле за стойкой.

— Я, конечно не рассчитывала, что он будет здоров после всего того, через что ему пришлось пройти. Конечно, он ещё долго не сможет оправиться от всех этих ужасов, но дело в том, что я начинаю подумывать, а не нужна ли тут помощь посерьёзнее, вдруг я не справлюсь? Его поведение стало немного… выходить за рамки. Сначала он изрезал ножницами шторы, потом разодрал мобиль для новорожденных и заляпал красной краской всю кроватку.

— Вот чёрт, Эмма! Это и правда страшно.

— Вот именно. Джейк считает, что наша малышка не будет в безопасности в одном доме с Эйденом, но я просто не могу себя заставить отправить его жить куда-то ещё.

— Понимаю тебя. Его же у тебя похитили…

— Только вот я начинаю думать, что, возможно, Джейк-то прав. Что, если я не смогу справиться с Эйденом и действительно поступаю эгоистично, действуя так, будто всё в порядке?

— Эгоистично в каком отношении? Эмма, таких альтруистов, как ты, ещё поискать!

— Но если я не в состоянии переселить сына и тем самым подвергаю опасности Джейка и будущего ребёнка, то это, получается, эгоизм!

Джози сделала ещё один глоток из своего бокала.

— Я бы не сказала, что это эгоизм. Но если ты боишься, то тебе и правда нужна помощь. Джейк, вероятно, прав в том, что оставлять Эйдена небезопасно для новорожденного. Только это не твоя вина и не Эйдена, это вина того ублюдка, который его похитил.

— А ты помнишь, чтобы у него в детстве были проблемы с поведением? Просто я помню только хорошее, но, может быть, это из-за того, что с ним случилось, может, я не помню ничего плохого, потому что просто не в состоянии думать ни о чём плохом.

— Честно? — вздохнула Джози. — Вот Хью был с ним более терпелив, чем я. Не пойми меня неправильно, с ним было очень весело, но он немного… утомлял.

— И? — продолжила я, чувствуя, что она что-то недоговаривает.

— Он был довольно капризным, Эм, и у него иногда случались вспышки раздражения.

Я нахмурилась и вспомнила, как он однажды закатил истерику в супермаркете, но ведь всё было более-менее в рамках, он никогда не вёл себя уж совсем из рук вон плохо! Получается, я докатилась до того, что не могла доверять собственному рассудку. Почему я так упорно гнала прочь плохие моменты?!

Час спустя я покинула дом Джози и пошла по гравийной дорожке к машине. На улице поднялся ветер, с завываниями хозяйничая в лесу Дремучей Долины у подножия холма. Я посмотрела в сторону соседнего холма, возвышающегося над Бишоптауном: вот он, Уэтерингтон-Хаус, гордо парит над нашим городком. Когда-то он целиком принадлежал герцогу Хардвикскому, но со временем его семья продала большую часть земель. На время полицейского расследования дом был закрыт для посещения, но я знала удобный проход в задней части участка — однажды мы с Робом пробрались на территорию и обнаглели настолько, что распили бутылку «Ламбрини»[20] прямо на герцогской лужайке.

Я села в машину и запустила двигатель. У меня слегка засосало под ложечкой, но мне нужно было найти ответы на некоторые вопросы. Нервы давали о себе знать, но постаралась максимально аккуратно вывести машину задним ходом на дорогу и дала себе установку не позволять адреналину взять верх, как в тот день, когда была на приёме у терапевта. Нет-нет, сейчас мне нужна холодная голова.

До Уэтерингтона было рукой подать. Под холмами расстилался идиллический пейзаж Бишоптауна: лоскутное одеяло зелёных полей и лесов, усеянное маленькими домиками, пабами и магазинчиками. Кто бы мог подумать, что в этом прекрасном месте живёт чудовище? Самым ужасным во всей этой печальной истории было то, что никто ничего не подозревал — ровно до того дня, когда Эйден, спотыкаясь, вышел из леса. Он явил нам последствия насилия, свершённого над ним, но подробности случившегося держал в голове за семью печатями.

И раз уж Эйден не хочет рассказывать о том, что с ним произошло, то, возможно, об этом поведает кто-то другой.

Петляя по извилистой подъездной дорожке, я подъехала к величественного вида дому. Чтобы всё получилось, мне нужно было попасть в ту часть грандиозного здания, что занимали жилые помещения. Я понятия не имела, находятся ли в данный момент герцог с герцогиней в особняке или отбыли в свою частную резиденцию в Хайленде или в летний домик в Девоне — инспектор Стивенсон не вдавался в подробности условий освобождения герцога под залог.

Поставив машину на ручник, я на мгновение замешкалась. Что я делаю?! А если меня арестуют?! Набираясь смелости, я почесала место между большим и указательным пальцами, покрытое болезненной красной сыпью, и открыла дверь. Тут дело не только в Эйдене, это нужно и мне самой. Нужно поговорить хоть с кем-то, у кого могут быть ответы.

Прежде чем выйти из машины, я стянула с себя тёплый кардиган, и так уже вся вспотела — даже несмотря на ветер, дополнительного утепления не нужно было. По гравию дорожки, ведшей к чёрному ходу, идти было трудно, особенно в моём положении, с дополнительным весом на животе, и я еле держалась на ногах, неровным шагом продвигаясь к двери. За весь путь меня никто не окликнул и не приказал убираться с частной территории, я благополучно добралась до цели и постучала по старинной дубовой двери. Три раза.

Я представляла себе Уэтерингтон-Хаус чем-то вроде аббатства Даунтон, с дворецким, в любую секунду готовым открыть дверь, но на деле всё было совсем иначе. Дверь открыла невысокая ссутулившаяся женщина с седеющими, но аккуратно уложенными волосами. Она оглядела меня с головы до ног, несомненно, отметив удивлённое выражение у меня на лице, и сжала губы в жёсткую тонкую линию.

— Вы знаете, кто я? — выпалила я. В моих устах эти слова звучали странно, особенно учитывая, кто стоял передо мной, но мне хотелось, чтобы она знала. Мне хотелось, чтобы она знала, на кого сейчас смотрит.

— Знаю, — ответила она. — Вам лучше зайти.

Следуя за её кашемировым кардиганом приятного кремового цвета, я вдруг осознала, что представления не имею, как обращаться к этой женщине. Герцогиня? Или миссис Грэм-Леннокс? А может, просто по имени — Мейв?

— Его здесь нет, — сказала она. — Если вы хотели знать.

Я как раз думала об этом. Едва переступив порог, я задалась вопросом, дышу ли я сейчас одним воздухом с человеком, похитившим моего сына — то есть если это он его похитил.

— Я попросила его уехать, — сказала она, проходя через изысканно украшенный раствор двери в небольшую, но милую гостиную со старинными комодами и картинами скаковых лошадей на стенах. — После всего того, что полиция нашла у него на компьютере, я не смогла бы выдержать его присутствия в этом доме. Более пятидесяти лет я делила с этим человеком постель, но отныне этому не бывать. Не хотите ли чаю?

— Нет, спасибо, — сказала я. Чем дольше я находилась в этом доме, тем больше чувствовала себя девушкой-подростком, «на слабо» пробравшейся со своим парнем на территорию чужого имения. Я вцепилась в свою сумку и как ребёнок в дорогом магазине смотрела во все глаза на прекрасную антикварную мебель. Меньше всего мне хотелось что-нибудь здесь пролить.

— Устраивайтесь поудобнее, — предложила она, указывая на диван с цветочным рисунком и ножками из красного дерева.

— Спасибо, что пригласили меня в дом. Неожиданно.

Она коротко рассмеялась, устраиваясь в красном бархатном кресле напротив дивана.

— Понимаю. — Макияж на ней был идеальным: розовая помада и немного румян на покрытых морщинками щеках. Она сидела, скрестив ноги, в позе женщины, у которой всё под контролем. — Я хотела встретиться с вами. Я хотела встретиться с вами ровно с того момента, как арестовали моего мужа. Понимаете, я чувствую себя в какой-то степени ответственной. Хоть я и понятия не имею о том, как долго у моего мужа это… эта мания, подозрения зародились уже давно, но я предпочитала их игнорировать. — Она сделала неопределённый жест рукой, словно отмахиваясь от чего-то. — Уверенности у меня никогда не было, и я не знала, в чём именно проблема, но я всегда подозревала, что у мужа есть свои скелеты в шкафу. Вам может показаться это сущим пустяком по сравнению со своими испытаниями, но вы не представляете, какому давлению я подвергалась на протяжении всего брака в плане следования определённым стандартам. Развод с самого начала не был вариантом, так что даже когда я поняла, что вышла замуж за ничтожество, назад пути уже не было.

— Но если вы думали, что он чудовище…

— А что такое чудовище? — спросила она. — Вурдалак из кошмаров, таящийся за дверью спальни? Или ужасный зверь с острыми клыками? Нет, таких монстров в природе не существует. Чудовища — это обычные мужчины и женщины, но они обладают способностью скрывать своё истинное лицо. Нет, я не думала, что вышла замуж за чудовище, я стала подозревать, что вышла за гомосексуалиста. Я не замечала, чтобы Джеймс заглядывался на детей в этом смысле, просто понимала, что я его не особенно интересовала. Мы решили вопрос с продолжением рода, но этим всё и ограничилось.

— А ваши дети?

Она нервно поёжилась и сняла очки, словно тянула время.

— У меня с ними был разговор на эту тему. Никто не смог вспомнить ничего… предосудительного. — Она прикрыла глаза, и я поняла, что очки она сняла для того, чтобы отвлечь меня от своих попыток сдержать слёзы.

— Если вы ничего не знали, то это не ваша вина, — заверила я.

Герцогиня откинулась в кресле и тихонько рассмеялась.

— Разве так о вас пишут в газетах? О, мать виновата всегда, как, в общем-то, и жена. Предполагается, что женщины управляют мужчинами, не так ли? Как там говорится: «За каждым великим мужчиной стоит великая женщина». Нам отведена роль тех, кто поддерживает их, а иногда и сдерживает их порывы. Забудьте о своей собственной жизни, забудьте о карьере, любви и горестях, мы — матриархи! — Когда она произносила слово «матриархи», глаза у неё сузились, а руки сжались в кулаки. Затем она подалась вперёд, и вся её фигура внезапно приобрела уставший вид. — Если уж на то пошло, не думаю, что Джеймс вообще прикасался к вашему мальчику. Последний десяток лет он был малоактивен, его мучили подагра и рак кишечника, который, впрочем, сейчас в стадии ремиссии, так что здоровым человеком мужа никак не назовёшь. Если он когда-либо и приставал к детям — в чём я не уверена — то, по всей видимости, довольно давно. Задолго до пропажи вашего сына. — Она вся съёжилась, повиснув на подлокотниках, как дряхлая старуха. За время нашего разговора она словно постарела лет на десять.

— Спасибо, что уделили мне время. — Я встала и взяла в руки сумку, на мгновение замешкавшись в поисках слов утешения. На ум ничего не приходило.

Я повернулась и вышла, оставив её сгорбленно сидеть в старинном кресле посреди величественного дома. Герцогиня даже не взглянула мне вослед.

После встречи с герцогиней я не переставала периодически видеть во снах её поникший в кресле силуэт. Её образ преследовал меня. Расследование окончилось, и не прошло и трёх лет со дня нашей встречи тем тёплым октябрьским днём, как герцогиня Хардвикская отошла в мир иной. Я была вместе с Эйденом на её похоронах, которые прошли без всякого шума, с участием удивительно небольшого числа скорбящих. Присутствовавшие говорили о её силе как матери и жены и о том, как эффективно она организовала повседневный быт и работу в Уэтерингтон-Хаусе.

Её дети решили продать дом, и, насколько я слышала, его собирались превратить в музей, а многие предметы антиквариата выставить на аукцион Уэтербис.

Её муж скончался много позже.

Эйден был с Робом и его родителями дольше, чем я планировала, но возвращаться домой я не спешила: нужно было время, чтобы обдумать слова Мейв Грэм-Леннокс. Мне было жаль её, и я сочувствовала превратностям её судьбы. Столь грязные делишки не приличествуют подобным семьям, для них это скандал, в результате которого их блестящая репутация оказывается вывалянной в дерьме. Репутация для них — всё. Не иссякнет ли поток посетителей Уэтерингтон-Хауса, исправно платящих за вход? Возможно, посетители будут, но их визит теперь будет сопровождаться нездоровым любопытством: «А вот это, дамы и господа, тот самый компьютер, на котором герцог тайно хранил детское порно». Чем больше я думала об этом, тем лучше осознавала, что все мы чудовища. Да-да, все мы! Мы — монстры, ведь нам так нравится читать все эти истории. Нам нравится наблюдать за человеческими страданиями.

Подъехав к дому, я испытала то неприятно-щекочущее чувство, которое возникает, когда что-то не так. Входная дверь дома была распахнута. Не успела я припарковаться, отстегнуть ремень безопасности и выскочить из машины, как меня чуть не сбила с ног светловолосая женщина, тащившая за собой плачущего мальчика лет десяти, который одной рукой держал другую, перебинтованную. За ней выбежал Роб.

— Простите ради бога, что так получилось! — сказал он, протягивая к женщине руки в знак сочувствия. Чтобы не отстать от неё, ему пришлось перейти на лёгкий бег.

Только по прошествии какого-то времени, которое потребовалось, чтобы осознать, что происходит, я поняла, что знаю эту женщину: это была Шивон Майклс. Её сын Билли учился в начальной школе Бишоптауна, а сама она работала менеджером у Сони и Питера.

— Мне неприятно это говорить, Роб, но газеты правы. С ним небезопасно.

— Это с кем небезопасно?! — огрызнулась я, вступая в переполох.

Шивон отпряла от меня:

— Извини, Эмма, то, что случилось с Эйденом, конечно, ужасно, но ему явно нельзя находиться рядом с детьми.

— Ну сейчас да, — сказала я. — Он пока ещё не оправился после всех ужасов. Роб, что, черт возьми, ты тут наделал?

Лицо Роба, искажённое страшной гримасой, было бледным и потным, челюсти плотно сжаты. Его взгляд метался по окрестностям дома, словно пытаясь засечь репортёров, и это не укрылось от моих глаз.

— Я тут ни при чём! Он застал меня врасплох, поняла?

Пока Шивон с плачущим ребёнком садилась в машину, я схватила Роба за руку и заставила его посмотреть мне в глаза.

— Это твои родители затеяли?

— Они просто пытались помочь. Они решили, что если Эйдену будет с кем играть, это поможет его… выздоровлению.

— Что вообще произошло? — спросила я с чуть было не остановившимся сердцем.

— Он ткнул Билли ножницами в руку.

Я отпустила руку Роба и пошатнулась:

— Вот чёрт…

— Билли всё игрался с пультом от телевизора, постоянно выхватывал его из рук Эйдена. Я велел ему прекратить, но, похоже, Шивон избаловала этого маленького засранца, потому что он меня и слушать не хотел. Потом пацан взял и дёрнул Эйдена за волосы, и тогда Эйден взял ножницы со столика и ударил ему по руке. Ножницы-то детские, ими ничего особенного не сделаешь, так, просто кожу поцарапали. — Он закатил глаза. — А реакцию парень выдал такую, будто пулю схлопотал.

— Господи, Роб. Как ты мог это допустить?!

— Прости…

— Давай бери родителей и вали отсюда, — грубо проговорила я.

— Что-о?!

— Я серьёзно. Ты облажался, и вам самое время уйти. — Я повернулась к нему спиной и поспешила в дом.

После этого случая я уже не была уверена, был ли у Сони злой умысел или она просто идиотка. Каким-то образом в её твердолобой голове созрела мысль, что приглашение Шивон ко мне домой убьёт одним выстрелом двух зайцев. С одной стороны, Роб побудет хоть с какой-то ещё женщиной, кроме меня, а с другой, Эйден познакомится с другим ребёнком, что, как я искренне считаю, по её мнению должно было пойти ему на пользу и к тому же позволить ей заработать дополнительные очки как идеальной сиделке. Цель игры, затеянной Соней, заключалась в том, чтобы Роб и Эйден оказались под одной крышей, а я была вольна жить в «другой семье». Я была уверена в этом.

Я не рассказала Джейку об инциденте с ножницами и уж тем более о встрече с Мейв Грэм-Леннокс. Насколько я знаю, наша встреча так и осталась моей и её тайной.

На следующий день — серым октябрьским вторником — позвонил инспектор Стивенсон и подтвердил то, что я и так уже знала: герцог не похищал Эйдена. В течение последних десяти лет герцог проводил много времени в больницах, никаких следов комнаты, в которой могли бы держать Эйдена, не нашли, и в довершение всего на тот день, когда похитили Эйдена, у него было алиби: фотосессия в другом знатном йоркширском имении, хозяин которого мог подтвердить его местонахождение. Что ж, пришлось вернуться к началу. Кто похитил моего сына? Чьих рук это дело? Кто издевался над ним?

Я больше не устраивала пикники, изображая, будто мы трапезничаем на Килиманджаро. Больше не показывала ему свои любимые детские фильмы и телепередачи, не держала его за руку, когда мы где-то в городе переходили улицу, и уж точно не разговаривала с ним как с тем самым маленьким Эйденом, которого знала десять лет назад, если тот мальчик вообще существовал. Я постепенно отдалялась, хотя в тот момент не осознавала этого. Да, меня по-прежнему подташнивало от одной мысли о том, что похититель Эйдена всё ещё на свободе, и я желала, чтобы этот человек как минимум оказался за решёткой — если о нём вообще можно говорить как о человеке. Я помню, как разговаривала по телефону с инспектором Стивенсоном, умоляя его искать как следует. Кто это мог быть? Кто это был?

Я отстранялась от них от всех: от Джейка, от Эйдена, от Роба, да и от всех остальных. В моих снах чередовались кошмары на тему напавшего на Эйдена человека и аварии, в которой погибли родители, и тревожные, но вместе с тем полные эротики сцены с участием Роба и Джейка. В некоторых из них Джейк сжимал мне горло руками и ждал, пока я не перестану дышать.

В тот вторник я пыталась дозвониться инспектору Стивенсону более пяти раз, передавая ему через какого-то сотрудника полицейского участка немного странные сообщения типа «Проверьте Брайана, хозяина Уайт-Харт» и «А вы общались с Джеффом с фермы недалеко от Бишоптауна?». На этих фермах можно было спрятать массу всего, потому что они изобиловали разными хозяйственными постройками. Эта мысль показалась мне гениальной — и почему только я раньше не подумала о фермах? Я даже прокатила Эйдена по всем окрестностям в надежде, что он как-то необычно отреагирует на какое-нибудь строение. Вспоминая сейчас тот момент, я, конечно, понимаю, что особого смысла в этой идее не было, ведь ферма Джеффа находилась в нескольких километрах от леса, так что на роль похитителя он годился, только если специально отвёз Эйдена в лес и там бросил.

Я стала писать Эйдену письма, сидя в тишине за кухонным столом и расположившись таким образом, чтобы не упускать его из вида. Он смотрел телевизор — какое-то дневное шоу, участники которого обсуждали вопросы, в которых были совершенно некомпетентны. Я писала ему, чтобы избежать разговора. «Когда ты был маленьким, ты делал пирожки из грязи и кидал их в бабушку, хотя она, в отличие от тебя, совсем не была от этого в восторге, помнишь? А когда тебе было четыре года, я читала тебе “Зов предков”[21], по несколько глав каждый вечер перед сном. Когда ты был совсем маленьким, ты боялся собственных подгузников! Ты начинал плакать после того, как я снимала их с тебя, а не до этого. А когда тебе пошёл четвёртый год, у тебя появилась идея-фикс — обнимать всех и вся, невзирая на их желание: ногу незнакомца в “Коста”[22], дерево в парке, бездомную кошку, бродившую по городу. Ты обнимал всех, и тебе было всё равно, кто они и откуда. Вот что я знаю». Так я подписывала каждое письмо, словно напоминая себе, что я помню его в детстве.

«Я знаю тебя», — шептала я себе.

Но это было ложью, потому что я совсем не знала Эйдена. Теперь он был для меня чужим и незнакомым. Жестокое обращение превратило его в совершенно другого человека, и я не могла простить себе, что так боялась его — ведь это то, что называется «обвинением жертвы», правда? Жертвы не обязаны давать объяснение своим странным поступкам вследствие полученной травмы, но как же трудно другим людям понять, почему они ведут себя таким образом! Если взрослую женщину насилуют, а она не зовёт на помощь — то почему она не зовёт? Вот чего не могут взять в толк присяжные. Почему она не кричала? Почему Эйден не говорит, кто его похитил? Почему он вообще не говорит?

Наш дом был полон невысказанных слов. Во избежание продолжения препирательств на тему присутствии Эйдена мои разговоры с Джейком свелись к обмену любезностями. Он с энтузиазмом воспринял предложение Сони взять Эйдена к себе, но я твёрдо стояла на своём. Как бы я ни опасалась своего сына, я не могла смириться с тем, что не смогу видеть его каждый день. Кроме того, он находился в зоне моей ответственности, хорошо это или плохо. Мать не имеет права сдать ребёнка обратно, будто неработающую игрушку. Мне нужно было присматривать за ним, чтобы он никому не причинил вреда. Это мой крест.

В довершение всего некоторое время спустя, сидя за кухонным столом и сочиняя очередное маниакальное письмо сыну, сидевшему всего в нескольких метрах от меня, я вдруг услышала знакомый голос. Эми.

Я резко поднялась с места, и стул скрипнул о плитку на полу. Примчавшись в гостиную, я плюхнулась на диван рядом с Эйденом. К тому моменту я уже практически прекратила попытки защитить Эйдена от влияния СМИ. Он не был дурачком и всё равно уже знал, что происходит, по крайней мере, мне так казалось. Он почти никак ни на что не реагировал, но я заметила, как он пробегает глазами заголовки новостей. Однажды я застала его в тот момент, когда он развернул газету на странице со своей фотографией: он не показывал на неё пальцем, не делал судорожных вдохов и вообще никак не реагировал, но могу поспорить, он понимал, что происходит.

Я сделала телевизор погромче. Эми сидела, плотно сдвинув ноги и положив руки на колени, как правильная маленькая девочка, позирующая в фотостудии. Выражение лица у неё было почти бесстрастным, но в положении подбородка чувствовалась некоторая надменность, причину которой я быстро поняла: гнев. Эта Эми не была похожа ни на кроткую, робкую девушку, с которой я проработала много лет, ни на ту, которую я помнила по школе. Я вспомнила, как она рыдала, умоляя меня о прощении, после того, как мы решили, что Эйден утонул, я вспомнила размазанную по всему лицу тушь… Все это было фальшью. Эта девушка, эта женщина в юбке с жилетом и тёмно-синей блузке — хороший выбор, чтобы подчеркнуть глаза, — была ни кем иным, как ревнивой сучкой, стремящейся привлечь к себе внимание.

— Итак, мы сегодня говорим о шокирующей истории Эйдена Прайса, — объявил седовласый ведущий. — Три года назад, после долгих поисков, Эйден был объявлен мёртвым, а недавно его обнаружили на улице в дезориентированном состоянии, и полиция полагает, что его в течение десяти лет держали в заложниках. Пожалуй, это самое ужасное преступление, о котором я когда-либо слышал, и, вероятно, самая трагическая история. Природу этого преступления понять трудно, а в отдельных моментах трудно понять и поведение Эйдена и его матери. Сегодня к нам присоединяется Эми Перри, подруга Эммы Прайс-Хьюитт и школьная учительница Эйдена Прайса. Спасибо, что пришли к нам сегодня.

— Спасибо за приглашение, хотя мне хотелось бы быть здесь при менее трагических обстоятельствах. — Она улыбнулась в камеру, обнажив белые зубы. В этот момент я поняла, что подготовилась она основательно: отбелила зубы перед приходом на телевидение.

— Вы знакомы с Эммой Прайс-Хьюитт много лет, не так ли?

— Да. Мы вместе ходили в школу.

— Вы дружили?

— В общем, да, — сказала Эми, стрельнув глазами в камеру. — У нас был один круг общения, но Эмма пользовалась намного большей популярностью. Бишоптаун-на-Узе, вообще-то, очень маленький городок, все друг друга знают.

— Нам известно, что Эмма забеременела, когда ей было восемнадцать. По всей видимости, ей пришлось непросто.

— О, да, — сказала Эми так, будто могла понять, что я думала и чувствовала в то время. — Она приходила в школу с красными глазами и поплывшим макияжем. Думаю, ей было очень тяжело.

— Как вы считаете, стресс, вызванный родами в столь юном возрасте, повлиял на малыша Эйдена?

— Пожалуй, да, — ответила Эми, покивав головой, пока слушала вопрос. — Эйден был беспокойным ребёнком. Во время прогулок по городу он часто плакал.

Лживая свинья.

— И вы преподавали в классе, где учился Эйден, правильно? — спросил ведущий.

— Правильно. Я была его учителем с пяти до шести лет.

— Он был послушным мальчиком?

Эми сделала паузу.

— Ну, о полном послушании вряд ли можно говорить. Я бы сказала, у него были некоторые проблемы с поведением. Он был очень… энергичным мальчиком с большим интересом к жизни.

— В вашем интервью The Mail вы упомянули, что Эйден был довольно бесшабашным ребёнком и что вы полагаете, что его не научили осторожности.

— Да, я глубоко убеждена, что ему плохо объяснили, как действовать в опасных ситуациях. Это правда печально. В смысле я люблю Эмму как сестру и далека от того, чтобы обвинять её в нерадивости, но вы должны задуматься… Если бы она не позволяла Эйдену такого безрассудного поведения, то, может быть, он не ушёл бы из школы в тот день и не был бы похищен неизвестным.

Я встала и прошлась по комнате, сжимая и разжимая кулаки. Сердце бешено стучало, а на самодовольном лице Эми, прямо на лбу, появилась огромная мишень. Я хотела разбить телевизор, но сдержалась: интересно было послушать, что ещё она скажет.

— Итак, наш сегодняшний прямой эфир посвящён теме безопасности наших детей, поэтому с нами на диване специалист по детскому поведению Радж Патель. Ждём ваших звонков в студию по номеру…

Я уже набирала указанный номер и ничего не могла с собой поделать. Сначала я поговорила с кем-то из администраторов, который велел выключить телевизор перед выходом в прямой эфир. Я не сказала, кто я. Я соврала, представившись Эмили из Йоркшира. Я прождала несколько секунд, в течение которых кровь у меня закипела так, что пульс чувствовался даже в кончиках пальцев. Не успела я опомниться, как ведущий уже обратился ко мне:

— Эмили из Йоркшира, какой у вас вопрос?

— У меня вопрос к Эми. Кем вы себя возомнили? Почему вы обвиняете Эмму Прайс, тогда как именно вы должны были следить за Эйденом в тот момент, когда его похитили? Он ушёл из школы, находясь под вашим присмотром, Эми, а не под присмотром его матери. Когда дети находятся в школе, родители рассчитывают на то, что о них позаботятся…

— Но учителя — не родители. Детей нужно научить… — начала она.

— Заткнись, Эми, ты лживая свинья! Ты сидела, подарив мне ту куклу и притворяясь моей подругой…

— Погодите, кто это?!

— …А ты помнишь, как явилась ко мне домой через два месяца после похищения Эйдена? Помнишь, как встала на колени и просила у меня прощения? Я обняла тебя и сказала, что прощаю за всё, хотя следовало бы воткнуть нож тебе в спину, как ты воткнула в мою.

Мейв Грэм-Леннокс сказала мне о том, что и обычные на вид мужчины и женщины могут носить маски, и под этой маской любой из нас может оказаться чудовищем. Я видела, как маска Эми падает с лица, и понимала, что она такое же чудовище, как и все остальные. В тот момент я её ненавидела. Ненавидела её свежевыглаженную шёлковую блузку и свежеотбеленные зубы, ненавидела её волосы, уложенные специально для телеэфира, и правильную позу. И я была абсолютно уверена, что именно она и похитила Эйдена.

Я позвонила Дениз и инспектору Стивенсону и умоляла их проверить её ещё раз, но они сказали, что она выведена из числа подозреваемых. Во время непогоды она была на виду и осталась одна всего на пять минут, а этого времени бы явно не хватило, чтобы отвезти Эйдена в его узилище, где бы оно ни находилось. Но всё равно я не могла это так оставить. На моих глазах эта женщина превратилась в другого человека. Как долго на самом деле существовал этот другой человек? Как давно она планировала обратиться к прессе со своей историей?

Джейк считал меня сумасшедшей:

— Ни один человек, похитивший мальчика, державший его взаперти десять лет… — он понизил голос, — …и делавший с ним все эти вещи, никогда не пойдёт на телевидение и не станет привлекать к себе внимание. — Даже Роб согласился с этим, а он вообще ко всему относился с подозрением.

Не смотря на всю эту нервотрёпку, в среду я всё же отвела Эйдена на сеанс к доктору Фостер.

— Как дела у Эйдена? — осведомилась она.

— Всё по-прежнему. Никаких изменений.

— А у вас? — спросила она.

— Через неделю роды, — сказала я. — Так что мне есть о чём позаботиться.

— Но вы такая маленькая! — заметила она. — Когда я была на девятом месяце, я больше напоминала корову или кита. Вам… — она запнулась и улыбнулась — вероятно, чтобы замаскировать свою бестактность.

— …Повезло? — закончила я. — В некотором смысле да.

— Ладно. У вас всё готово? — спросила она, меняя тему.

— Нам осталось только собрать кроватку, и тогда всё будет готово, — нахмурилась я.

— Как Эйден воспринимает изменения, происходящие в доме?

Это был удачный момент, чтобы рассказать доктору Фостер о том, что случилось с кроваткой, но материнский инстинкт заставил меня сдержаться. Хотя доктор Фостер мне нравилась, полностью я ей не доверяла и, конечно же, не хотела, чтобы она рекомендовала отселить сына.

— Нормально. Он заходил в детскую и понимает, что происходит, но он всё ещё молчит, так что сообщить мне пока нечего.

— Что он рисует?

Насилие, подумала я. В рисунках появлялось всё больше жестокости. Он рисовал кровь на стали, кровь на листьях, кровь в кроватке… Он исписал красный карандаш до основания, а тюбик с красной краской был выжат до последней капли.

— Как обычно. — Я нервно взглянула в сторону, где на некотором отдалении от нас сидел и рисовал Эйден. Посторонним — вот каким он сейчас был.

— Я размышляла об Эйдене и пришла к выводу, что пришло время рассмотреть другие варианты действий.

Я выпрямилась. Раньше никто не говорил ни о каких других вариантах.

Доктор Фостер подняла руки, успокаивая меня:

— Не волнуйтесь, это не слишком обременительно и при этом очень важно. Я бы хотела, чтобы Эйден начал посещать логопеда, который сможет помочь ему. Полагаю, что теперь, когда он освоился в обстановке, пришло время активно помогать ему заговорить.

— Хорошо.

— Прошло уже более двух недель, а случаи столь продолжительного мутизма[23] крайне редки. Мы с инспектором Стивенсоном решили, что будет лучше немного подтолкнуть Эйдена, однако переусердствовать я бы не хотела, поэтому и предлагаю обратиться к логопеду.

— Понимаю, — сказала я.

— Прекрасно. Сейчас посмотрю свои записи и предложу вам несколько вариантов.

Я почесала болячку на руке и задумалась над тем, чего доктор Фостер не сказала во время нашего разговора. Пришло время Эйдену заговорить, иначе мы никогда не узнаем, кто похитил его десять лет назад.

В тот день малышка в моём животе разошлась не на шутку. Когда ребёнок брыкается, меньше всего хочется оказаться за рулём, и я очень хотела поскорее очутиться дома. Когда я приехала, Эйден скрылся в гараже, а я поспешила на кухню, чтобы выпить стакан воды с печеньем.

Вдруг зажужжал телефон, и на экране высветился номер Роба.

— Алло?

— Эмма, папу забрали на допрос.

— Что?!

Он говорил быстро, задыхающимся от волнения голосом. На фоне происходило какое-то движение, и я представила, как Роб лихорадочно мечется туда-сюда, не зная, как ещё подавить тревогу.

— Полиция попросила его приехать в участок для допроса. Ему сказали, что, просматривая записи с камер видеонаблюдения, сделанные в день похищения Эйдена, засекли его идущим в районе моста за десять минут до похищения.

— Они что, серьёзно?!

— Не понимаю, что происходит. Может, они думают, что он что-то видел, но всё это… так официально, будто он подозреваемый! Мама сходит с ума. Это так нелепо, он пошёл туда просто сделать несколько снимков наводнения. И как, чёрт возьми, он мог бы держать Эйдена взаперти в течение десяти лет, чтобы никто из нас ничего не знал?

— Роб, постарайся успокоиться.

— Я чертовски зол, Эмма!

— Понимаю, но этим делу не поможешь.

— Я пойду. Нужно с мамой побыть.

Я опустилась на стул у стола. У меня и мысли не было настолько не доверять дедушке Эйдена, чтобы записать его в возможные подозреваемые. Этот человек был форменным занудой, однако… он любил наблюдать за птицами и при этом всё время что-то мастерил из дерева. Он проводил довольно много времени на свежем воздухе, сидя в нелепых укрытиях и разглядывая птиц. То есть он мог соорудить и навес, и небольшую кабинку, и кто знает, что ещё… Например, клетку… Нет. Нет. Я выкинула эти мысли из головы. Я знала Питера. Он не был… Но тут я подумала, что вроде бы знала и Эми, а потом увидела, как с неё сползает маска, обнажая истинное лицо. А если и с Питером так же?

Я глотнула прохладной воды, в душе пожелав чего-нибудь покрепче. Ребёнок в животе тут же зашевелился, словно напоминая, что открыть бутылку бренди, которую мы где-то припрятали, плохая идея. Очередной бесполезный подарок на Рождество, который никак не дойдут руки выбросить.

Вместо этого я положила голову на руки и попыталась мысленно разобраться во всём этом. Я знала, что Эйден пропал между 13:15 и 13:20, то есть именно в тот момент, когда, по словам Эми, она отвлеклась на текущую крышу и на пять минут покинула класс. Лишь один из одноклассников Эйдена сказал, что все видели, как он уходил, — это был Джейми, чей отец работал в клинике вместе с моей покойной матерью. Очевидно, Джейми спросил Эйдена, куда он собрался, а Эйден ничего не ответил.

В это время Эми занималась тем, что расставляла по школьному коридору ведра под потоки воды, хлеставшие с крыши, а директор и уборщица обходили здание школы, осматривая каждый класс. Джейк вместе с компьютерщиком Саймоном искал классы посуше, чтобы перебазировать туда учеников. Согласно их показаниям, никто из них не располагал достаточным временем, чтобы взять ребёнка и успеть его где-то спрятать. И уж тем более я сильно сомневалась, что у них было время отвезти куда-то в лесную чащу — хотя и нельзя было утверждать, что именно там находится место, где держали Эйдена.

Принимая во внимание, что Питер оставался один дольше всех из них, то, вероятно, я всё-таки не должна доверять деду моего сына. Я чувствовала себя отвратительно. Мне было плохо на протяжении всей этой истории, но сейчас стало особенно не по себе. Я водила пальцем по ободку стакана и пыталась собрать всю информацию воедино. После нескольких минут размышлений я набрала номер Роба, но он не ответил; потом я попыталась дозвониться Джейку, но и тут попала на автоответчик.

Встав со стула, я стала ходить по кухне туда-сюда, продолжая нервно чесать руки, от чего они стали совсем красные, и лосьон не помогал ни капли.

Все это продолжалось уже чересчур долго. Человеческий разум способен выдержать лишь определённую меру давления, и я, пожалуй, достигала предела. Причём достигла уже давно, ровно в тот момент, когда та женщина процарапала мне машину. Я шла по тонкой как бритва линии, едва удерживая равновесие. Мне просто нужно было держаться ради Эйдена, ведь ему нужна сила, а не слабость.

Я решила заняться чем-нибудь — может, делая что-нибудь руками, я отвлекусь. Подойдя к шкафчику, я достала буханку хлеба и принялась делать нам обоим бутерброды. Я была почти уверена, что ни один из нас особо не голоден, но, по крайней мере, это было хоть каким-то занятием. В этот момент я заметила стопку писем на краю кухонной столешницы.

У нас был специальный органайзер для писем, но на фоне всего происходящего корреспонденция просто сваливалась в кучу. Дениз и Маркус появлялись довольно редко, так что почта от сопереживающих Эйдену оставалась без внимания. Со всего мира приходили письма, авторы которых выражали всяческое сожаление по поводу того, что случилось с Эйденом, хотя также изо всех уголков мира приходили и письма, в которых меня называли ужасной матерью, заслуживающей попадания прямиком в ад.

Моё внимание привлекло извещение от почтового отделения — из тех, которые сообщают о том, что на ваше имя поступило письмо с почтовой маркой неправильного номинала. Я бы проигнорировала её — мне не особенно-то хотелось доплачивать почтовый сбор за очередное письмо с оскорблениями, — но в извещении был указан почтовый индекс отправителя: местный индекс. Я ввела цифры в Google, и поиск выдал Йоркский колледж непрерывного образования — именно там каждый вторник и четверг Джейк вёл занятия по истории искусств, и именно там я запросила информационную брошюру, чтобы проверить, действительно ли Джейк там преподаёт. Имя преподавателя мне по телефону сообщить не смогли, сказав только, что он взял отпуск, а на сайте были пречислены только названия курсов, преподаватели не указывались.

Я совсем позабыла о том, что заказывала брошюру, а теперь выяснялось, что не совсем компетентный администратор при отправке её, по-видимому, недоплатил почтовый взнос. Я подхватила сумку и ключи от машины и поспешила в соседнюю комнату.

— Одевайся, Эйден, мы идём на почту.

Хотя над городом висели тёмные тучи, было необычайно тепло для октября. Надев, помимо джинсов на резинке, толстый джемпер, я успела вспотеть, пока мы ехали по узким улочкам Бишоптауна. Эйден тихо сидел рядом, положив руки на колени, а радиоприёмник аккурат между нами развлекал попсой 90-х годов. Я уже не болтала с Эйденом, как раньше. В ящике стола в спальне лежала целая стопка писем, адресованных ему, но что касается нашего прежнего общения… его не было.

Сейчас, когда я думаю об этом этапе выпавших на мою долю испытаний, об этом дне посреди сумасшедших недель, что предшествовали рождению второго ребёнка, я задаюсь вопросом, не потеряла ли я тогда надежду. Я ставлю вопрос именно таким образом, чтобы бросить вызов самой себе, той женщине, какой себя считаю. Махнула ли я рукой на Эйдена? Возможно, это так и есть, но ненадолго. Иногда я думаю, что вот эдак ставить крест на человеке, подвергшемся насилию, просто непростительно, а в другое время прихожу к выводу, что понятие «безнадёжный случай» имеет под собой больше оснований, чем я привыкла считать.

Со дня возвращения Эйдена я избегала появляться на почте. Там, как, похоже, и во всех почтовых отделениях, работали женщины и мужчины средних лет столь характерного вида, что они с лихвой выбрали бы квоту стереотипных персонажей в каком-нибудь ситкоме. Я знала имена всех работников почты Бишоптауна. Среди них была Сандра, сын которой учился в Кембриджском университете, и благодаря гордости, которой полнилось материнское сердце, об этом факте знал весь наш городок. Был еще Сэм — молодой парень лет двадцати с хвостиком — который однажды порекомендовал мне хорошего косметолога, который мог бы привести в порядок мои брови. Со смерти моей матери мне не доводилось выслушивать пассивно-агрессивной критики такого уровня, но я всё-таки записала этот чёртов номер. Эта парочка называла себя «СанСэм», словно две знаменитости, которые решили сочетаться браком и объединить, таким образом, свои нетленные персоны в одну бесславную сверхсущность.

Хотя «Сан-Сэм» были вполне добродушными и в целом приятными людьми, до сего момента я всегда посылала на почту разобраться с корреспонденцией Дениз — отчасти из-за того, что полиция волновалась насчёт гневных писем в мой адрес, а отчасти потому, что считала, что вокруг меня тут же поднимется суета, и не факт, что я это нормально перенесу. Однако я быстро поняла, что была сильно не права: когда мы с Эйденом вошли в почтовое отделение, там воцарилась мёртвая тишина.

Я пристроилась в конец очереди и постаралась сделать вид, что не заметила, что едва я вошла, обычная болтовня, которой занимаются посетители в ожидании, тут же сошла на нет. В тесном пространстве почты было душно, и я вспотела ещё сильнее, и по виску у меня пробежала струйка пота. Я вытерла её рукавом джемпера и понадеялась, что ожидание не будет слишком долгим. «Сан-Сэм» оба были за стойкой, каждый занимался своим клиентом, а я была в очереди третьей, за двумя незнакомыми пенсионерами. Если и были в Бишоптауне люди, которых не слишком помнили, так это пожилые. Они редко выходили из дому, а когда выходили, то обычно собирались вместе: сила в количестве. К несчастью для них, мы их обычно почти не замечали — за исключением ситуаций, когда сталкивались с ними лицом к лицу, как я сегодня. Печально, и я прекрасно это осознавала, но в тот момент у меня у самой было дел невпроворот, чтобы ещё и об этом беспокоиться.

Первой освободилась Сандра. Я слабо улыбнулась ей и подвела Эйдена к стойке — оставлять его в машине одного я побоялась.

— Ммм… мне вот почтовый сбор нужно доплатить. — Просовывая извещение сквозь щель под стеклянным экраном, я чувствовала себя так, будто все глаза в почтовом отделении устремлены на меня. Пришлось снова вытереть лицо рукавом.

— Конечно. — Сандра взяла извещение, мельком взглянув на Эйдена, и просканировала штрих-код на лицевой стороне бумаги. — Один фунт восемьдесят, пожалуйста.

Мелочь была у меня наготове, и я просунула её через щель.

— Сейчас принесу письмо.

Сандра ушла, а Сэм посмотрел на меня и слегка улыбнулся. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но осёкся, опустил взгляд на руки и забарабанил пальцами по прилавку, словно пытаясь заполнить тишину. Я осталась единственным посетителем в отделении, и ощущение неловкости момента явило себя во всей красе. К счастью, Сандра быстро вернулась к стойке.

— Вот, держите.

— Спасибо.

Конверт формата А4 был толстый, слегка потрёпанный по углам. Я запихнула его в сумку, и мы с Эйденом направились к выходу.

— Эмма!

Я обернулась и посмотрела на Сандру. Она то открывала, то закрывала рот, и я отвела глаза, чтобы не добавлять неловкости.

— Я очень сочувствую по поводу Эйдена, — вымолвила она.

— Я тоже, — присоединился Сэм.

— Спасибо, — пробормотала я, торопясь покинуть почтовое отделение, пока слезы не хлынули из глаз. Моё съёжившееся сердце слегка дрогнуло, будто кто-то дёрнул за натянутую струну. Я так и не смогла к этому привыкнуть: меня захлёстывали чувства, когда люди проявляли искреннюю заботу или от всего сердца желали добра. Большинство людей совершенно фальшивы, им нет до тебя никакого дела, и они это едва могут скрыть. Но иногда встречаешь таких людей, как «Сан-Сэм», которые чуть ли не сбивают тебя с ног внезапным проявлением доброты и сочувствия, и это так нелепо, ведь они всего лишь говорят «мне так жаль»…

В машине мне удалось взять себя в руки. Я достала конверт и распечатала его, а Эйден сидел и смотрел на меня. Казалось, что он, по крайней мере, хотя бы смутно отдаёт себе отчёт в том, что происходит, ведь бывали моменты, когда он попросту игнорировал всё вокруг.

Брошюра была толстой, что удивительно для столь скромного колледжа. Сколько же у них курсов? Я пролистала раздел искусств и гуманитарных наук и нашла страницу истории искусств. Внимательно просмотрела страницу в поисках имени Джейка, но, наткнувшись на сам курс — история искусств по вечерам во вторник и четверг, — обнаружила рядом с ним имя Дэвида Брауна. Никакого Джейка Хьюитта.

Я нахмурилась и стала искать заново. Может, не тот курс? На этот раз я отследила пальцем каждое имя, чтобы убедиться, что я верно читаю и имена преподавателей, и названия курсов. Нет, ошибки быть не могло: Джейк Хьюитт в брошюре не фигурирует. Я достала из сумки телефон и набрала номер колледжа.

— Йоркский колледж непрерывного образования, чем я могу вам помочь? — Голос в трубке был другим — на этот раз совсем молодая девушка.

— Здравствуйте, простите, пожалуйста, мне завтра нужно сдавать эссе, а я забыла имя преподавателя. Курс истории искусств по вторникам и четвергам.

— О, это Дэвид Браун.

— Могу поклясться, что его имя Джейк. Не сочтите, что я спятила, но может Дэвид новый преподаватель?

— Нет, — ответила она. — Он работает у нас уже восемь лет. По этим самым вечерам. Но есть ещё Джек Хоторн, который преподаёт основы бизнеса. Может быть, вы его имеете в виду?

— Наверное. Большое спасибо за помощь!

— Всего доброго.

Я повесила трубку с колотящимся сердцем, отёрла пот со лба и откинулась на спинку сиденья. Что же это получается? Звоня в колледж в первый раз, я не верила, что Джейк мог лгать относительно работы по вечерам. С чего бы ему это делать? Я просто хотела проверить и заказала брошюру, чтобы лишний раз убедиться. Если бы я считала, что Джейк врёт, я бы перезвонила, но я этого не сделала. Я не перезвонила. Вместо этого я просто об этом забыла.

В порыве гнева я ударила кулаком по рулю и издала глухое протяжное рычание, знаменующее разочарование. Как он мог лгать мне? И зачем?!

Эйден издал тихий хныкающий звук, и я быстро повернулась к нему.

— Эйден, всё в порядке, — успокоила я. — Прости. Маме очень жаль, что так вышло. Она просто… Я просто… — Я шумно выдохнула и опустила голову на руль. — У меня новости, которые меня просто шокировали. Я не хотела тебя напугать.

Я заметила, что руки Эйдена сжались в кулачки, и осторожно разжала их, разминая его скрюченные пальцы своими. Затем я погладила его по волосам и печально вздохнула.

— Всё будет хорошо. Я обещаю.

Вставляя ключ в замок зажигания, я задумалась, смогу ли я сдержать это обещание.

Я вернулась домой, и мне были нужны ответы. Джейк лгал мне годами. Он лгал с самого первого дня нашего знакомства. Он всегда говорил об этой работе. Она появилась не несколько месяцев назад, она была у него с самого начала. Каждый вторник и четверг он якобы преподавал в колледже.

Эйден с удовольствием скрылся в гараже и занялся своей картиной, а я в это время мерила шагами кухню, то покусывая ноготь на большом пальце, то расчёсывая красноту на руках. Раздражение на коже распространилось от большого пальца уже по всей тыльной стороне ладони и перешло на запястье, причём теперь оно было на обеих руках. Я запустила пальцы себе в волосы и попыталась унять гневный жар, распространявшийся по телу.

Ничто не нарушало тишину в доме — ни телевизор, ни радио, — и единственным звуком был шорох от моих собственных движений. Буханка хлеба всё ещё лежала на столе, на котором я её оставила, рядом с пачкой масла. Я инстинктивно убрала их, не задумываясь о том, что делаю, — голова была слишком занята, переваривая тот неумолимый факт, что муж мне врал.

Чесотка постепенно перешла с рук на шею, а затем и на предплечья. Пока я думала об этой лжи, чесалась каждая клеточка тела. Я погладила свой беременный живот, пытаясь успокоить урчание. Мне было плохо.

Внезапно произошёл какой-то внутренний толчок, и я словно ожила. Это какое-то сумасшествие — я вдруг поняла, что не могу более оставаться в этом доме, опрометью бросилась вверх по лестнице и стала собирать вещи. Но, черт возьми, что же делать? Мой муж — лжец, и я скоро рожу от него ребёнка. Я замерла и уставилась на одежду, кинутую в чемодан: на такой случай плана действий у меня не существовало. Единственным вариантом было поехать с Эйденом к Джози, а потом подумать, как быть с Джейком. Возможно, он мог бы съехать, а у меня появилась бы передышка, и я могла бы сообразить, что делать дальше. Я знала, что Джози скажет, что я ни за что не должна съезжать из дома после его лжи, но начнём с того, что это не мой дом, да, честно говоря, он мне не особенно и нравился.

Это его дом.

Дверь внизу открылась, и я застыла на месте. Вернулся Джейк.

Я захлопнула чемодан и уставилась на свои дрожащие руки. В этот момент я поняла, что нет и не может быть никакого невинного объяснения его вранью. Либо он всё это время крутил роман на стороне, либо скрывал от меня что-то ещё, какую-то вторую жизнь. Единственное, чего я не знала, так это то, является ли похищение и насилие над моим ребёнком частью этой второй жизни.

Джейк крикнул «Привет!», а я провела руками по волосам и постаралась сохранить спокойствие. Когда полиция забрала Джейка на допрос, я была так уверена, что он невиновен… Полиция не обнаружила ничего подозрительного, у него было прочное алиби. Они допросили нескольких мужчин, и я не придавала особого значения допросу Джейка, поскольку была убеждена, что знаю своего мужа и что он не способен так измываться над ребёнком. Я была убеждена. А теперь… после вскрывшегося вранья… Всё стало иначе. Ситуация поменялась в корне, и теперь вся моя жизнь стояла под вопросом.

Я больше не знала, чему верить. Я знала только, что мой сын сейчас внизу с человеком, которому больше нет доверия. Стиснув зубы, я подняла чемодан и начала стаскивать его вниз по лестнице.

Я спустила чемодан на первый этаж и поставила его у входной двери, размышляя, надевать ли ботинки прямо сейчас или сначала поговорить с Джейком и посмотреть, что будет. Потерев запястья, я попыталась собраться с мыслями. Разговор будет невероятно трудным, и мне нужно сохранять стойкость и хладнокровие. Когда я шла по коридору на кухню, малышка сильно пнулась, и я от боли прикусила губу. Джейк, должно быть, увидел напряжённую гримасу у меня на лице, потому что в ту же секунду оказался рядом.

— Что случилось? Малышка?

Я покачала головой, ещё сильнее прикусив губу. Смотреть на него было выше моих сил, и он, видимо, сразу это почувствовал.

— Эмма, ты бледная как полотно. Рассказывай! Арестовали кого-то?

— Тебе бы этого хотелось, правда? — сказала я. — Тогда бы ты слез с крючка. — Я сжимала и разжимала кулаки, всё ещё испытывая зуд по всему телу и чувствуя, как жаркая волна поднимается к горлу. Жар и нестерпимый зуд полностью захватили меня, и больше всего на свете хотелось расчесать каждый сантиметр кожи, пока она не слезет с меня совсем.

— Какого чёрта? — Джейк сделал шаг в сторону от меня, пытался заставить меня посмотреть ему в глаза, и я увидела, что позади него на кухонном столе стоит непочатая бутылка виски.

— Собрался выпить, чтобы заглушить чувство вины?

— О чём, чёрт возьми, ты говоришь, Эмма?!

Я взяла со стола брошюру и швырнула её на стойку рядом с виски. Открыть страницу с курсом по истории искусств, изобличающую его во лжи, было делом нескольких секунд, поскольку буклет был уже согнут в нужном месте. Пододвинув брошюру к нему, я задела стакан, который звякнул о бутылку.

— Вот об этом, Джейк. Ты лгал мне с самой первой нашей встречи! Все эти годы! Где ты держал его? Где он был? — Я налетела на него, выпустив когти, и уже тянулась к горлу, но Джейк оказался быстрее. Он схватил меня за запястья и оттолкнул.

Я отступила, широко раскрыв глаза и вся дрожа, а Джейк схватил брошюру и пробежал глазами по странице. Поняв, что я имею в виду, он побледнел и обмяк.

— Это опечатка, — сказал он, потянулся к бутылке и начал откручивать крышечку.

— Нет, не опечатка. Я звонила туда. Дважды. В колледже о тебе никогда не слышали. Ты не ездишь в Йорк по вторникам и четвергам, если только Дэвид Браун — не выдуманный тобой псевдоним. Ты ездишь куда-то ещё.

Он налил в стакан большую порцию виски и быстро выпил.

— Ты не понимаешь…

— Ну уж просвети меня, потому что мой сын пропал десять лет назад, а я защищала тебя от нападок тех, кто тебя подозревал! А теперь я узнаю, что ты лгал мне все эти годы и…

— Ты думаешь, я похитил Эйдена? — Он покачал головой и налил себе ещё одну приличную порцию виски. — Твою дивизию, Эмма! Из всех… Ты действительно думаешь, что я способен на такое? Думаешь, я педофил, да? Ты моя жена, Эмма. Ты должна меня знать!

— Я думала, что знаю. Но потом обнаружила, что ты лгал мне все эти годы. Что мне теперь думать?

Джейк хлебнул из стакана и облокотился на кухонную стойку, так сильно вцепившись руками в её край, что костяшки пальцев побелели. Я ждала его ответа и не могла спокойно стоять, хоть и не сходила с места. Я раскачивалась взад-вперёд, перекатываясь с пятки на носок, как бегун, готовящийся к спринтерскому забегу, — хоть что-то, лишь бы сбросить бурлящую внутри энергию.

— Это не то, что ты думаешь, — сказал он.

— Тогда в чём же дело?

— Я люблю тебя. Правда люблю. — Он глубоко вздохнул, но посмотреть мне в глаза не решился, уставившись вместо этого себе на руки, которыми он уцепился за край стойки, как скалолаз за выступ камня. — Но у меня есть и другие… потребности.

Я не очень хотела задавать следующий вопрос, но знать необходимо:

— Что за потребности? — В ожидании ответа я поскребла горячую зудящую кожу запястий.

— Ты единственная женщина, с которой я хотел бы прожить всю жизнь. Ты та самая женщина. Ты для меня всё. Ты очень добрая, добрее всех, кого я знаю. Ты просто прекрасна. Я влюбился в тебя, едва увидел, но что-то внутри меня жаждет другой… других отношений. — Он облизал губы и сделал нерешительную паузу. — Это не твоя вина. Я… я напакостил, Эмма. У меня есть болезненная страсть.

Я чувствовала, что коленки у меня вот-вот подкосятся. Джейк попытался помочь мне сесть на стул, но я отмахнулась от него и оперлась на кухонную стойку.

— Мне кажется, у меня зависимость от секса. — Запустив пальцы в волосы, он сдвинул их на лоб и провёл руками по лицу сверху вниз, по глазам и небритым щекам к шее. — Мне необходимы женщины и секс, и так было всегда, — заплакал он. — Я придумал эту историю про работу по вечерам, надеясь, что если ограничу себя двумя разами в неделю, то смогу… как бы это сказать… справиться с этим, что ли. До встречи с тобой я вообще не мог остановиться, а когда заботился о тебе, пока ты не оправишься после тех жутких событий, ты одновременно и мне помогла. Ты для меня была… всем. — Он протянул ко мне руку, но я отпрянула.

— Не трогай меня! — гневно выкрикнула я.

— Я бы никогда не сделал Эйдену ничего плохого. — Его глаза блестели от слёз, а мокрое лицо отражало свет кухонных лампочек. — Я… чёртов идиот, я знаю. Но я бы никогда не причинил ему вреда.

— Как мне теперь этому верить?

Он в одно мгновение преодолел расстояние между нами.

— Посмотри в мои глаза, и ты поймёшь, что это правда! — воскликнул он, схватив меня за плечи. — Как мы до этого докатились, Эмма?! Мы же любим друг друга. Ты любишь меня. Как ты вообще могла такое подумать?!

— Потому что люди скрывают свою натуру. Скрывают годами, причём даже от самых близких людей. Ты скрывал это от меня много лет. Как мне теперь верить тому, что ты говоришь и делаешь? — Я освободилась от его крепкой хватки. — Получается, ты совсем не тот человек, за которого я выходила замуж! На самом деле ты совсем другой, а насколько другой, мне остаётся только догадываться.

Он сделал шаг назад и взял в руки пустой стакан, стоящий на столе.

— У меня есть алиби на время похищения Эйдена. Учителя из нашей школы видели меня внутри здания.

— Я знаю, — сказала я. — Речь, видимо, о компьютерщике Саймоне, который пару недель назад что-то напутал, и ясность наступила, только когда ты поехал в полицию и каким-то образом разобрался с этим вопросом. Что ты сделал? Заплатил ему? Этот парень — настоящий засранец, Джейк, так что я не удивлена.

Он закатил глаза:

— Ты всё равно мне не веришь.

— Я уже не знаю, чему верить, — сказала я, отвернувшись.

— Да ладно, Эмма. Ты правда думаешь, что Эйден жил бы в этом доме, если бы я был похитителем?

— Я не знаю. Он не… Я не уверена, что он помнит, — замялась я.

— Всё это дерьмо, с которым мне приходится мириться… Почти взрослый сын, воскресший из мёртвых. Бывший парень, который занимает всё твоё время. И я знаю, что ты мотаешься по городу, пока я на работе. Тебе плевать на меня. В смысле — может, хватит уже? Я первый, кого ты обвиняешь, когда дела идут не очень, и даже когда я говорю тебе правду, ты меня не слушаешь.

— Я слушаю. Я просто не знаю, кому и чему верить, и ты должен понимать, почему, Джейк. За последние несколько недель моя жизнь перевернулась с ног на голову. Всё, что случилось, чуть не довело меня до сумасшествия. Это просто… слишком тяжело. Не знаю, куда бежать.

— Поэтому я и здесь, с тобой. — Он мягко развернул меня лицом к себе. — Я здесь, чтобы помочь тебе преодолеть все испытания. И я буду с тобой, клянусь. Мне ужасно стыдно, что я подвёл тебя. У меня и в мыслях не было доводить до такого.

— Это правда? — прошептала я. — Ты действительно спал с другими женщинами? Почему? Меня тебе не хватает?

Его глаза наполнились слезами, руки повисли как плети, а сам он сгорбился, как сломавшаяся игрушка.

— Ты — всё для меня. Правда. Но… это как болезнь. Мне нужна помощь… Я… я думаю, что у меня зависимость от случайного секса.

— У меня прямо сердце кровью обливается.

Внутри у меня всколыхнулась свежая волна гнева, и мне нужно было что-то сделать, чтобы выплеснуть все накопившиеся эмоции. Я принялась ходить взад-вперёд вдоль кухонного стола, до боли дёргая себя за волосы. Ну почему это всё происходит именно сейчас?!

— Прости меня, Эмма, — причитал он, рыдая на полную катушку и пуская сопли из носа. — Клянусь тебе, я больше никогда не буду этого делать. Я буду лечиться. Я сделаю всё, что ты захочешь.

— Я хочу, чтобы ты ушёл. Хотя… нет, забудь. Мне всё равно не нравится здесь жить, так что уйду я. Мы с Эйденом поедем к Джози на несколько дней, а там разберёмся, как быть дальше. Чёрт возьми, мне рожать через неделю! Я ношу твоего ребёнка, а ты трахаешь других баб! — На волне огня, разлившегося по венам, я нащупала на столе кофейную кружку, размахнулась и швырнула её через всю кухню. Джейк увернулся, и кружка ударилась о вытяжку над плитой, разлетевшись на осколки.

— Боже… вот попала бы в меня…

— Не попала же.

— Эмма, я не хочу, чтобы ты уходила. — Разбитая кружка нас словно отрезвила. Джейк прекратил рыдать и заговорил обычным низким голосом. — Я очень люблю тебя. Ты для меня очень много значишь. Я бы никогда не обидел Эйдена. Я никогда не обижу ребёнка, Эмма. Веришь мне?

Я протяжно выдохнула и кивнула.

— Скорее верю. Как бы там ни было. Но я не могу остаться здесь, Джейк. Ты обманул моё доверие, и я не могу позволить Эйдену быть рядом с тем, кому я не доверяю. Не сейчас, во всяком случае.

— Но у нас будет ребёнок. Кроватка уже готова. Скоро на свет появится наша маленькая девочка. Ты не можешь просто так взять и уйти за несколько дней до родов. Как насчёт ребёнка, Эмма? Разве она не заслуживает того, чтобы прийти в мир в том месте, где всё сделано ради её комфорта, в котором она будет так нуждаться?

— Я… возьму кое-что с собой к Джози, — неуверенно сказала я.

— И что Джози подумает? У неё бесплодие, а ты собираешься жить у неё дома с новорожденным, причём всего через месяц после того, как её бросил муж? Это довольно низко, Эмма.

— Хорошо, тогда я найду себе другое жильё.

— Не уходи! — взмолился он. — Не разбивай нашу семью. Я знаю, что ты любишь меня. Я могу измениться. Я изменюсь ради тебя.

— Я больше не могу тебе доверять, — всхлипнула я. Я устала. Очень устала. Я тяжело опустилась на стул.

— Я не могу жить без тебя. — Джейк налил ещё один стакан виски и выпил половину одним махом. Его покрасневшие глаза и нос были мокрыми от слез, а кожа бледной, и на вид он будто постарел. — Просто не могу. Ты для меня всё, Эмма.

— Не говори так, — вздрогнула я.

— Посмотри правде в глаза: мы — это всё, что есть у нас обоих. Ни у тебя, ни у меня нет другой семьи, я уже не говорю о том…

— У меня есть Эйден.

— Извини, любимая, но он даже не разговаривает с тобой.

— Прекрати, Джейк.

— Ты должна признать тот факт, что он не тот мальчик, которого ты считала погибшим все эти годы. Эйден больше не тот мальчик, и нет никакой гарантии, что ты сможешь снова с ним общаться.

У меня задрожал подбородок:

— Не говори так!

— Эмма, мы нужны друг другу. Мы должны быть вместе ради ребёнка.

Я так устала, что больше не хотела выяснять отношения.

Я просто хотела, чтобы все это прекратилось.

— Не оставляй меня, Эмма. Я пойду к врачу. Мне помогут.

Всё наладится, вот увидишь. Я обещаю.

Никому не хочется признавать свою слабость, но у каждого из нас есть свои слабые места. В нас есть и сила, но в жизни бывают такие моменты, когда обстоятельства настолько невыносимы, что мы легко поддаёмся этим слабостям. В тот день Джейк меня полностью вымотал. Я так устала, что не могла больше сопротивляться, и да, я чувствовала себя как в западне. То, что он сказал о Джози, сильно задело меня. Она моя лучшая подруга, а я не подумала о том, как повлияет на неё появление в доме новорожденного. Родителей я лишилась, своего дома у меня не было. До рождения нашего ребёнка оставалась неделя. Я была истощена эмоционально и слаба физически и легко поддалась на наиболее лёгкий вариант — таким он, по крайней мере, казался в тот момент. Я осталась дома, но с условием: Джейк спит на диване. На следующее утро я не вылезала из кровати, притворяясь спящей, пока он не ушёл на работу.

Я протёрла глаза, приняла душ, высушила волосы и оделась, после чего поставила на зарядку телефон, который разрядился ещё вчера, пока мы с Джейком до поздней ночи выясняли отношения. Потом я зашла к Эйдену — в комнате его не было, он уже встал и готовил себе тост на кухне.

— Доброе утро, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос не звучал уныло. — Надеюсь, мы вчера тебя не напугали. Нам с Джейком нужно было кое-что обсудить, и разговор получился бурным. Я в курсе, что ты был сильно занят и рисовал картину, и не знаю, что именно ты слышал, но нам, наверное, стоит поговорить об этом. У нас с Джейком есть некоторые проблемы. Он совершил пару ошибок, а я сказала ему пару ужасных вещей, но мы оба взрослые люди и найдём выход из этой ситуации. Возможно, мы даже пойдём к врачу, как и ты, Эйден. Мы хотим остаться семьёй и двигаться вперёд.

Чем больше я говорила, тем больше опасалась, что пытаюсь убедить больше себя, а не Эйдена. Я вытряхнула хлопья из пачки, не обращая внимания на трясущиеся руки, приняла две таблетки от давления, запив их стаканом воды, и села за стол со своим безмолвным сыном. Если он и был в какой-то степени встревожен происходящим, то виду не подавал.

Покончив с завтраком, я пошла наверх, чтобы уложить в новую кроватку одеяла. После инцидента с краской мы купили ещё одну кроватку, хотя, возможно, могли бы отмыть почти всю краску — но в разбрызганной по детскому одеялу красной краске было нечто устрашающее, и мне захотелось купить новую, просто чтобы избавиться от дурных ассоциаций. Так мы и сделали. И я решила не пускать Эйдена в детскую комнату.

В то утро я гнала от себя все прочие мысли. Хотя срок родов приближался, происходило так много событий, что я решила выбросить из головы все свои беспокойные думы о том, как Эйден будет вести себя с ребёнком. Доверяю ли я сыну? Считаю ли, что его присутствие ничем не угрожает? Вот какие вопросы возникали у меня в голове, стоило позволить себе поразмышлять дольше нужного. Стоило только дать на них отрицательные ответы, как меня начинало уводить в ту сторону, в которую я идти не хотела. В этом случае предполагалось поставить на Эйдене крест, а на это я была не способна. Мне нужно было верить в то, что всё как-нибудь обойдётся, хотя эта вера ослабевала с каждым днём.

Расстелив мягкое детское одеяло, я вернулась в спальню застелить постель и отобрать кое-какое бельё для стирки. В спальне я проверила мобильник, который заряжался рядом с кроватью: пять пропущенных звонков и два голосовых сообщения.

Первое было от инспектора Стивенсона — он спрашивал, улучшается ли состояние Эйдена. Обычно он звонил раз в пару дней, «для проверки», а когда у нас дежурили сотрудники по связям с семьёй, он звонил им. Мне было жаль инспектора Стивенсона. Он был хорошим человеком, который старался делать свою работу, находясь под колоссальным давлением. Тем не менее факт есть факт: после двух с половиной недель расследования дело не сдвинулось с мёртвой точки.

Второе голосовое сообщение было от Роба. Прослушав его, я выпрямилась, а потом быстро отключила телефон от зарядки и спустилась вниз. Сообщение гласило: «Эмма, это Роб. Папу только что выпустили. Никаких улик не нашли. Дома был обыск, результат нулевой. Он этого не делал, я это знаю, и ты, наверное, тоже. Но это не главная причина, по которой я тебе звоню. Слушай, я не хотел говорить тебе это через голосовое, но ты не берёшь трубку, а я хочу, чтоб ты знала. Я не доверяю Джейку, ты знаешь это. Короче, я какое-то время за ним следил. Он постоянно ездит в какой-то гараж на выезде из Бишоптауна, рядом с трассой А59. Что-то тут не то. Я не имею в виду, что он причинил вред Эйдену, я не говорю этого… пока. Но я считаю, нам надо съездить в этот гараж и выяснить, что происходит. Никакой полиции, только ты и я. Завези Эйдена к моим родителям и поедем».

Дверь открыл Питер, хоть я и надеялась, что это будет не он. Я натянуто улыбнулась:

— Мне очень жаль, что вам пришлось общаться с полицией подобным образом.

— Ничего страшного, — сказал он, приглашая меня войти. — Всех других уже допросили. Сожалею, что я тогда не видел Эйдена, я понятия не имел, что находился столь близко от места его похищения. Если бы только он попался мне на глаза! Ладно, больше я не имею отношения к расследованию. Очевидно, тот момент, когда я фотографировал наводнение, попал на запись с камеры видеонаблюдения, и это произошло ровно в тот период времени, когда, по их мнению, похитили Эйдена. Почему в полиции не могли всё проверить, прежде чем мурыжить меня несколько часов, ума не приложу! Им лучше этого герцога допросить, не нравится он мне.

— Мне тоже, — согласилась я. — А Роб здесь? Он решил, что было бы неплохо, если бы вы присмотрели за Эйденом, пока мы съездим кое-что выяснить.

— Ага, вот и он высказался не менее туманно. Надеюсь, вы не угодите в неприятности? — Питер шёл рядом со мной, пока мы пересекали часть дома, отданную под пансион, в направлении жилых помещений, располагавшихся за стойкой регистрации.

— Нет-нет, ни в коем случае. — Я замешкалась перед дверью, ведущей в жилые комнаты. — Послушайте, Питер. Мне трудно об этом говорить, но я должна. Вы можете проследить, чтобы Соня ничего не делала, не получив моего разрешения? В прошлый раз она пригласила к Эйдену знакомого ребёнка, и всё прошло не очень хорошо. Он ещё не готов играть с другими детьми. Очень легко нарушить хрупкое равновесие, и я должна быть уверена, что Соня не станет…

— Путать все карты?

— Именно. — Я облегчённо вздохнула.

— Не волнуйся, буду держать её в узде, — заверил он.

— Спасибо, я ценю это. — Я сделала паузу. На мгновение захотелось сказать ему, что я никогда не подозревала его в желании причинить вред Эйдену, но это было бы ложью. Был такой момент, когда я сидела и всерьёз размышляла о том, способен ли Питер похитить и пленить, а потом насиловать и мучать моего сына. По правде говоря, тогда я думала, что да, способен — и точно так же я думала, что практически все люди, с кем я знакома, способны на такой поступок. Когда мы прошли в заднюю часть пансиона, меня затошнило от осознания того, как я могла счесть виновным всех и каждого.

Кто бы ни похитил Эйдена, этот человек победил. Он сломал Эйдена, и теперь он больше похож на пустую раковину, а меня превратил в подозрительную, нервную женщину. Я попыталась сменить выражение лица, чтобы скрыть эти мысли от остальных, но Роб первым хмуро отреагировал на мою неподвижную ухмылку.

Как бы то ни было, мы отдали Эйдена родителям и пошли на выход. Я была на взводе и снова принялась расчёсывать руки и виски. Мне не хотелось оставлять Эйдена с ними, но я понимала, что мы не можем взять его с собой. Мы вышли из пансиона и направились к пикапу Роба.

— Ты в порядке? — спросил он, когда я забралась на пассажирское сиденье.

— Бывало и получше.

— Что случилось?

Я вытянула ремень безопасности и пристегнулась.

— Есть кое-что, что тебе нужно знать. Что бы ни было у Джейка в этом гараже, возможно, это совсем не то, что ты думаешь. Вчера я выяснила, что он лгал мне. Он встречался с женщинами, и у них был секс.

— Что-о?

— То самое. Я… я тоже в шоке. Я… Слушай, давай просто примем это как данность? Мы же в полицию всё равно не идём.

— Естественно, там меня и так считают идиотом. Конечно, там может оказаться какая-нибудь ерунда, поэтому я и хотел взять тебя с собой. Если мы там найдём какой-нибудь секретный мотоцикл или что-то в этом роде, никто не скажет, что мы зазря вызвали полицию. И я хочу, чтобы ты тоже всё увидела сама, чтоб у меня была поддержка. К тому же полиции нужно будет получить ордер или что там полагается, и одному богу известно, на сколько это затянется.

— Мне кажется, там какая-нибудь жуткая секс-комната, — содрогнулась я. — Куча порно и секс-игрушек. Он говорит, что у него зависимость.

— Ни хрена себе!

— Ладно, давай помолчим. Просто веди машину. Я не могу… не хочу об этом думать, мне просто нужно знать, что в этом гараже.

Роб завёл двигатель и включил радио, из которого тут же донеслись завывания Кэти Перри. Он извинился и, выезжая с парковки пансиона, убавил громкость. Мы выехали из города и двинулись к шоссе A59, а Роб настроил радио на местную станцию. Мы оба молчали, но радио едва слышали — там говорили что-то о грозе, готовой обрушиться на район Бишоптауна.

Ребёнок в тот день был неспокоен. Я потирала свой беременный живот и старалась привести нервы в порядок. Если мать в стрессе, то и ребёнок родится нервный — так говорят.

С приближением родов мне нужно было больше обычного думать о собственном самочувствии, а это было нелегко, учитывая всё происходящее вокруг.

Тёмная туча принялась поливать землю дождём, и капли забарабанили по крыше старенького пикапа Роба. Всё небо было залито серой и тёмной-синей краской, нигде ни просвета голубизны. Ни солнца, ни света. Я подняла воротник куртки повыше и постаралась не думать о мрачном небе.

Мы подъехали к гаражному комплексу в угрюмом молчании. Прежде чем вылезти из машины, я натянула на голову капюшон, до самых глаз, а у Роба для защиты от дождя была только бейсболка. Мы быстро шли вдоль длинного ряда гаражей, пока Роб не остановился.

— Вот. Номер 29.

— А как мы войдём? — спросила я. — Нельзя же ломать дверь.

— У меня приятель здесь работает. Помнишь Флетчера?

— Ты имеешь в виду того торговца травкой? — охнула я.

— Его самого. В общем, он мне задолжал, поэтому отпер дверь по моей просьбе. Слушай, если кто-нибудь докопается, мы скажем, что слышали какой-то звук изнутри, а гараж был открыт, и мы…

— Ладно, открывай уже. И осторожнее, чтобы пальчики не оставить.

— Я на шаг впереди тебя! — Роб натянул пару кожаных перчаток.

Дверь гаража открылась со зловещим гулким треском, очень похожим на раскат грома. Лил холодный дождь, и по коже у меня уже забегали стылые мурашки, так что я с удовольствием проскочила в дверной проём и зашла в гараж.

— Что за чёрт?! — воскликнул Роб.

Я откинула капюшон, оглядела набитое всякой всячиной помещение, и от увиденного у меня перехватило дыхание. Всё выглядело совсем не так, как я ожидала, а, надо признать, я уже думала о самом худшем — о жутком каземате со звуконепроницаемыми стенами, предназначенном для гнусных развлечений. Моё воображение рисовало место, специально оборудованное для человека, помешанного на сексе, заваленное порнографией, с грязным матрасом, придвинутым к стене. Я представляла себе всё это, но меня ждал настоящий сюрприз.

Одно я угадала: гараж был полон изображений, но отнюдь не порнографического свойства — по крайней мере, большинство не были таковыми. Почти все они оказались картинами. На стенах висело несколько десятков картин, а между портретами — маленькие фотографии, на которых был один и тот же человек — я. В центре гаража стоял мольберт со столом, заваленным красками, а к стене был придвинут высокий архивный шкаф.

Я пересекла помещение и встала у стены, рассматривая фотографии со своим лицом. На фотографиях я была запечатлена во время прогулки по Бишоптауну, отдыха на скамейке в парке, кормления уток, возвращения домой с пакетами из магазина и даже во время выхода из автобуса. Хронологического порядка не прослеживалось, все они были разбросаны по стенам случайным образом. На одном фото я держала в своей руке маленькую ручку Эйдена, на другой мы бросали камешки в реку, стоя на мосту. Вот мы сидим в парке и едим бутерброды. Вот я стою у дерева и смотрю вверх, на ветки, куда забрался мой сын-мартышка. Вот я брожу по улицам Бишоптауна с размазанным по лицу макияжем и пакетами, набитыми бутылками с пино гриджо. А вот самая настораживающая из всех: я сажусь в школьный автобус, одетая для школьного бала, а Роб держит меня за руку (хотя лицо Роба выцарапано).

— Смотри. — Роб показывал на большой портрет в центре задней стены. — На тебе школьный галстук. Это ещё до шестого класса, в шестом классе у нас уже не было формы.

И тут меня осенило. Во время нашей вчерашней склоки Джейк признался, что влюбился в меня с первого взгляда. А когда он впервые увидел меня, я ходила в школу, а он был учителем.

— О, господи.

— Я тебе очень сочувствую, Эмма. Не ожидал ничего подобного.

— А чего ты ожидал? — прошептала я.

Роб не ответил, да и я была слишком увлечена картинами, чтобы слушать. Именно картины беспокоили меня больше всего. В основном он рисовал моё лицо. Это были филигранные работы, почти фотореалистические, с идеально переданными чертами. На одной из картин я была изображена во сне, с растрёпанными вокруг головы волосами. Я могла бы счесть эти работы прекрасным и даже лестным для меня сюрпризом, однако по сути всё это было отвратительным вторжением в мою личную жизнь, и мне было жутко до мурашек.

— Не расчёсывай руки, — сказал Роб. Он полез в карман и достал пару тонких резиновых перчаток — такие надевают врачи. — Надень. Нам нельзя оставлять никаких следов ДНК. Это место преступления.

Я хотела спросить, почему, но, конечно, я и была преступлением. Он преследовал меня. Он фотографировал меня, когда я была ещё несовершеннолетней. Некоторые из фотографий были откровенно провокационными. Хоть я нигде и не была голой, но, не ведая того, позировала, то наклоняясь в короткой юбке, то повернувшись так, что некоторые участки тела обнажались, выглядывая из-под школьной блузки. Мне захотелось убежать из гаража и срочно встать под обжигающе-горячий душ, чтобы смыть с себя всю эту грязь. Меня словно изнасиловали.

— Давай посмотрим, что в шкафу, — предложил Роб.

Он был мягок и осторожен. Настоящий Роб вспыхнул бы в стрессовой ситуации, поэтому я поняла, что он сдерживается ради меня. Он осознал, что всё гораздо сложнее и Джейк не просто «плохой парень». Я носила его ребёнка. Мы были связаны, как бы отвратительно это ни было.

— Ничего не понимаю, — сказала я тихим голосом. — Если он был так одержим мной, зачем спал со всеми этими женщинами?

— Не уверен, что это так, Эм, — сказал Роб. — Думаю, Он ни с кем не спал, а приходил сюда.

— Но зачем? Я была в его полном распоряжении. Я его жена.

Роб не ответил и занялся шкафом, а я начала рассматривать стопки картин, сваленных на полу, и у меня перехватило дыхание от изумления. Эти картины были намного более жуткими, чем те, что висели на стене. На них Джейк изображал меня в садистском ключе. На большинстве из них я была совсем голой или в обрывках одежды, со связанными руками и кляпом во рту. В глазах не было ни намёка на желание: он рисовал меня напуганной. В его фантазиях я была рабыней поневоле, которую вынудили стать участницей его игр. Сюжет один и тот же: доминирование надо мной. Однако в наших отношениях он совсем не был таким. Он любил всё… контролировать, это да, теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что это было именно так. Он нашёл мне работу в той школе, где работал сам; дом и машина были его собственностью. Он был исключительно щепетилен в отношении каждой вещи, находившейся в нашем доме. Но он никогда не был садистом. Он никогда не бил меня и даже в постели не проявлял дерзких желаний. Зачем ему все эти странные картины?

Я начинала понимать истинную зависимость Джейка: нет, не секс, а фантазии. Фантазии на тему обладания. И наилучший способ реализовать их — это поместить внутрь меня ребёнка. Я вспомнила тот день, когда узнала о беременности — грешила на простуду, из-за которой снизился эффект противозачаточных таблеток, но что, если… что если Джейк подменил их?

В самом низу живота у меня заворочался холодный ужас.

— Эмма, иди-ка сюда, я кое-что нашёл.

Оставив картины в том же положении, в котором их обнаружила, я перешла к противоположной стене гаража посмотреть, на что наткнулся Роб. Он рассматривал найденную в шкафу большую папку и при моём приближении опустил её, чтобы вне было видно содержимое. Смотреть не очень-то хотелось, но я себя заставила.

— Тут другая девушка, — сказал Роб. — Помнишь, в прессу попала фотография Джейка со школьницей? Это она и есть. Здесь куча её фоток. — Он перевернул страницу, и у меня перехватило дыхание: на следующей странице та самая девушка — красивая, темноволосая — была обнажённой. — Чёрт. Он наврал, у них и правда была связь. — Последующие страницы открывали нам всё новые и новые фотографии молодой девушки в шокирующе откровенных позах. В тот момент я поняла, что слегка изумлённое выражение её лица будет вечно преследовать меня. Позы были дерзкими, уверенными, но на лице была написана полная беззащитность. — Чёртов ублюдок, он воспользовался ею. Смотри, некоторые в нескольких экземплярах. Держу пари, он хранил их, чтобы давить на неё и чтобы она никому ничего не рассказывала. Уверен, этот подонок шантажировал её, угрожая показать всем эти фото. — Роб захлопнул папку, и на пол выпала флешка.

Я подняла её.

— Даже знать не хочу, что на ней.

Роб покачал головой, затем выудил из ящика пачку писем, перевязанных резинкой. Он вытащил верхнее и начал читать:

— «Я очень скучаю по тебе. Пожалуйста, перезвони мне, Джейк. Я хочу увидеться. Я так боюсь, что люди узнают, что случилось, и у нас будут неприятности…». Чёрт. Это её письма. И это письмо, судя по штемпелю, отправлено неделю назад. Он всё ещё поддерживает с ней связь! Говорю тебе, он держит её в качестве любимого питомца, который буквально смотрит ему в рот!

Мне хотелось просто упасть на землю, сложить руки, и пусть мир обрушится на меня и обратит в прах. Но я не сделала этого. Мы с Робом продолжали рыться в шкафу в поисках новых улик против человека, которого я поклялась любить в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас. Сойдёт ли это за болезнь? Неужели я должна вечно любить этого человека?

Я выпрямилась и сделала глубокий вдох. Нет, я не упаду в обморок, и меня не стошнит. Я не стану вести себя как типичная героиня из фильма, не стану терять голову и выясню, что всё это значит.

— Эмма! — В голосе Роба прозвучала тревога, от которой у меня неприятно защекотало в животе, а волоски на затылке встали дыбом. — Тут газетные вырезки… статьи о твоих родителях.

— Что?

Я взяла из рук Роба альбом для вырезок и пробежалась по страницам. В альбом были аккуратно помещены все напечатанные в газетах статьи о смерти моих родителей — он тщательно вырезал каждую и вклеивал её в альбом, стараясь не погнуть и не помять уголки.

— Зачем ему это?

— Эмма, он одержим тобой. Тебе не кажется, что ему хотелось убрать твоих родителей с пути? Эйден исчез, я тоже ушёл — и у тебя осталось только два родных человека.

Я сдерживала слёзы, но глаза у меня уже горели. Руки вдруг стали ватными, и я чуть не уронила альбом — Роб успел подхватить его.

— Ты думаешь, он убил их? — прошептала я.

На фоне ужасных событий последних дней — ровно с того момента, как я вошла в двери больницы и увидела своего сына живым, — это стало самым неожиданным поворотом. Такого предполагать я никак не могла.

— Да, — сказал Роб. — Извини. Тут есть ещё кое-что. Вырезки из газет того времени, когда Эйден считался утонувшим.

Я закрыла глаза и попыталась выровнять дыхание.

— Ты думаешь, это он похитил Эйдена?

— Он одержим тобой, — нахмурился Роб. — Не знаю, вписывается ли это в схему, но думаю, что он способен на всё что угодно. Прости, Эм.

— Но… Я видела Эми по телевизору и была уверена, что это она. Она подлая, она… — Я осеклась, подумав о масках, которые носят люди. Во время того интервью я увидела истинную Эми, а теперь я видела истинного Джейка. Он со всей очевидностью был психически ненормален, и это значило, что он действительно способен на всё, и на это нельзя закрывать глаза.

Я вспомнила тот момент, когда мне рассказали о несчастном случае с родителями. Мама и папа ехали в Лондон на выходные, прямо на шоссе у них отказали тормоза. Мне сказали, что отказ произошёл из-за попадания воды в тормозную жидкость — легко не придать значения этому факту, если не разбираешься в машинах, тем более что звучало всё вполне правдоподобно. Но что, если это Джейк вывел тормоза из строя?

Я вспоминала то время. Кому я рассказывала? Кто знал? Наверное, почти весь город. Мама была терапевтом, и большинство жителей города были её пациентами. Я могла рассказать об этом кому угодно, пока занималась домашними делами, покупала что-нибудь в газетном киоске или отправляла посылку на почте. Джейку достаточно было подслушать обрывок разговора или самому поговорить с мамой. А может, кто-то упомянул о поездке в школе. Сплетни в Бишоптауне обычное дело, а событий происходит немного, так что слухи о короткой поездке в Лондон вполне могли попасть на языки местных жителей. Вы знаете, что Джина Прайс едет в Лондон на выходные? Ох, должно быть, она всё ещё не оправилась после смерти внука. Интересно, пойдут ли они в театр…

Да, он вполне мог услышать о поездке родителей в Лондон.

— Роб, я больше не могу, — прошептала я. — Я стараюсь быть сильной, но воздух здесь…

— Выйди на улицу, — сказал он, обхватив меня за талию. — На минутку. Продышись.

Дождь успокаивал, а на холод мне было наплевать. Я всё равно продрогла до костей, и совсем не из-за октябрьской погоды. Прислонившись к скользкой стене гаража, я подставила лицо под дождевые струи. Пахло мокрым бетоном и плесенью. Со временем именно этот запах стал ассоциироваться у меня с Джейком — мокрый бетон и плесень. Так похоже на него, скользкого и мерзкого, человека с двумя лицами. Как я могла влюбиться в него?

Он всё это придумал. И организовал. Он видел, как я рассыпалась на куски после пропажи Эйдена, и воспользовался возможностью, пока был такой шанс. Когда моих родителей не стало, он понял, что обо мне некому позаботиться, и знал, что сама о себе я позаботиться не смогу. И вот он появился, как рыцарь в сияющих доспехах, став моим защитником и целителем. Он заново познакомил меня с красками жизни. Помог найти работу. Поставил меня на ноги, не отпуская руку для поддержки.

Из гаража с низко опущенной головой вышел Роб и, подойдя ближе, заключил меня в объятия.

— Мне нельзя было бросать тебя. Прости меня, Эмма. Нельзя было оставлять тебя одну горевать по Эйдену. Я был таким эгоистом… Прости.

Я обняла его в ответ, но чувствовала себя словно улитка в раковине. Теперь я понимала, как Эйден может существовать, не произнеся ни единого слова, как сомнамбула. До меня дошло, и сердце у меня сжалось внутри грудной клетки, едва трепеща. Я была опустошена.

Роб закрыл дверь гаража, и мы пошли к машине. Оказавшись внутри, он снял бейсболку и вытер дождевую воду с лица.

— Других улик, кроме твоих фотографий в нежном возрасте, нет. По крайней мере, нет никаких доказательств, что он убил твоих родителей, — констатировал он. — Если это и его рук дело, то он ничего не оставил себе на память, только эти вырезки, и мне кажется, можно сказать, что хранить их его заставляет одержимость тобой. Тем не менее я считаю, что это сделал он. В этом есть смысл. Это вписывается во всю эту ложь.

— Правда? — едва проговорила я. У меня так перехватило горло, что я с трудом выговаривала слова. — А мы не делаем поспешных выводов? Он… он мой муж, а я обвиняю его в убийстве.

— Эмма, я правда думаю, что это он. И мне кажется, ты со мной согласна.

Самое ужасное было в том, что я действительно была согласна. Мне хотелось ошибаться, но я и правда думала, что Джейк виновен.

— Это не твоя вина, Эм. Он воспользовался тобой, как и той девушкой. Вот так он себя ведёт.

— Я знаю… Я просто… — Я посмотрела вниз на свой живот. Неужели я ношу ребёнка убийцы? — Как я могла влюбиться в него?

— В него ли? Может, ты просто влюбилась в безопасность, которую он тебе предоставил? Если бы ты действительно была влюблена в него, разве была бы между нами эта искра?

— Это… это из-за возвращения Эйдена, — отмахнулась я. — Столько эмоций выплыло наружу… — Я сделала вид, что не замечаю обиду в его глазах. — Почему полиция не обнаружила преступного умысла, когда расследовала смерть мамы и папы?

— Наверное, потому что никто и подумать не мог ни о каком умысле. У твоих родителей не было врагов. Никто не думал, что их могут убить.

— Мы должны вызвать полицию, — сказала я.

Он кивнул:

— И нам нужно решить, что делать дальше. Сейчас время обеда. Он пока в школе, да?

— Да.

— Тогда поедем к тебе, возьмём кое-какие вещи. Можешь пожить у нас в пансионе.

Я покачала головой. Очень не хотелось поступать так с лучшей подругой, но сейчас это было необходимо.

— Я хочу поехать к Джози. Твоя мама слишком непредсказуема, Роб. Она принимает решения, не советуясь со мной, и она слишком упряма: всё время думает, что знает, что лучше для Эйдена, а я не хочу с ней ссориться. К тому же мне через несколько дней рожать, а в пансионе нет подходящей комнаты. — Мысль о предстоящем появлении малышки на свет так довлела надо мной, что я безвольно опустила плечи и прислонилась головой к окну. — Что же мне делать?

Он гладил тёплыми пальцами мою руку, а потом крепко сжал её. Моя ладонь так удобно устроилась в его руке, что я даже почувствовала, как мои косточки теплеют. Хоть немного тепла…

— На этот раз я никуда не уйду, Эмма. Я помогу тебе.

«Надолго ли?», — подумала я.

— Ты и раньше так говорил.

— На этот раз я серьёзно, — вздохнул Роб.

— Откуда мне знать, не врёшь ли ты снова? Ты ведь наврал мне в прошлый раз, помнишь? Сказал мне после наводнения, что не бросишь меня, что мы будем вместе, несмотря ни на что. Но это была ложь.

— Пока веришь в то, что это правда, это не ложь. Я тогда правда думал, что мы будем вместе.

Я вытерла слёзы.

— Прости. Я… я просто не в духе. Нам пора ехать.

Роб завёл двигатель, и мы наконец-то покинули гаражи. Подъехав к дому Джейка — нет-нет, он более не был моим, Роб позвонил в полицию и оставил анонимное сообщение о том, что Джейк Прайс прячет в гараже за пределами Бишоптауна наркотики. Я заставила себя пойти в душ и смыла горячими струями запах плесени, покрывавшей влажные стены гаража. Затем я оделась, взяла чемодан и упаковала вещи по новой, добавив побольше одежды для Эйдена. Пока я пыталась дозвониться до Джози, Роб грузил в пикап разное детское хозяйство — сколько влезло.

— Что, так и не подходит? — Роб отёр со лба капли дождя и пота тыльной стороной ладони и выпрямился. Таская тяжёлые чемоданы в машину, он весь раскраснелся.

Я кивнула.

— Я думала, она ещё не вышла на работу, она же взяла отпуск, чтобы разобраться с исчезновением Хью.

— Ну что, тогда к моим родителям?

Я пожевала нижнюю губу.

— Нет. У меня есть ключ от дома Джози. Заедем за Эйденом, и я позвоню Джози, уже когда приедем к её дому, а пока я оставила голосовое.

— Ты уверена, что она не будет против?

Внезапно живот у меня свело от спазма, и я согнулась пополам.

— Эмма!

Боль постепенно рассеялась, и я выпрямилась.

— Я в порядке. С Джози все будет нормально. Если бы она оказалась в такой ситуации, я бы так же ей помогла, так что она отнесётся ко всему правильно.

Роб кивнул в знак того, что ему этого достаточно, но в то же время нахмурился:

— С тобой точно всё хорошо?

— Да это просто ребёнок пинается.

Но на самом деле я вся дрожала. Боль была гораздо сильнее, чем обычные пинки, и я понятия не имела, примет ли меня Джози. Единственное, что я знала наверняка, так это то, что не хочу находиться рядом с родителями Роба после того, что выкинула его мама, и после допроса его отца. Нет. Нам с Эйденом нужно быть в безопасном для него месте. Хотя с уходом Хью все пошло наперекосяк, я знала, что Джози — лучший вариант. Похоже, Хью не собирался возвращаться, по крайней мере, в обозримом будущем, так что я могла спокойно пожить с одинокой Джози неделю или две, пока не рожу и не смогу подыскать квартиру в городе.

Мне самой не верилось, что всё это происходит со мной, но вот что бывает, когда ты полностью теряешь контроль. Хуже всего было то, что я позволила Джейку распоряжаться кучей вещей, касающихся моей жизни. Я позволила ему убедить себя продать родительский дом и положить деньги на общий счёт. Я устроилась на работу, на которой я была у него под боком. Я сделала все эти глупости, потому что любила и доверяла ему. И хотя в тот момент, когда я снова садилась в машину Роба, наблюдая за тем, как дождь превращает Бишоптаун в полотно художника-абстракциониста, я ещё сожалела об этом, вскоре наступил момент, когда я перестала горевать о своих решениях. Никто не должен сожалеть о любви и доверии к другому человеку. Да, иногда так случается, что мы вручаем свою любовь и доверие не тому человеку, но это не значит, что любить и доверять не стоит никому. Сердце нужно защищать, но нельзя вынуждать его закрываться. Истлевший уголёк, спрятанный где-то глубоко в моей груди, когда-то был полон любви, но когда мы забрали Эйдена и поехали к дому Джози, он был преисполнен ненависти.

Когда мы добрались до дома Джози, был уже ранний вечер. Солнцу оставалось ещё несколько часов до заката, но небо было затянуто низкими мрачными тучами, которые плотно скрывали солнечный свет. Я открыла дверь пикапа и вылезла наружу, придерживая изрядно выпирающий живот. Дождь обрушился на нас сплошным потоком, и я мгновенно перенеслась в тот роковой день десять лет назад, когда потеряла сына. Но на этот раз он был рядом со мной. Одной рукой я держала его за руку, а другой поправляла капюшон его дождевика. Он был там, под капюшоном, тихий, как церковная мышь, бледный, как чищеный картофель, и безжизненный, как манекен. Мой сын. Мальчик, который после возвращения выдавал только вредоносные, жестокие реакции. Я заботливо обхватила его за плечи и подвела к дому.

— Как ты думаешь, полиция уже побывала в гараже? — спросила я, перекрикивая ветер. — Стивенсон не звонил.

— Он позвонит, когда они сложат два плюс два. По крайней мере, здесь, подальше от него, ты в безопасности. Его арестуют к концу дня.

Я наклонилась и достала из-под груды декоративных камней, разбросанных вокруг горшка с каким-то растением, запасной ключ. Главная характеристика Бишоптауна — здесь почти ничего не происходит. Никого не грабят, поэтому никто не думает о безопасности своего дома.

— Его арестуют за связь с той девушкой из Борнмута. Я положил всё что надо на самое видное место, чтобы сразу бросилось в глаза, — сообщил Роб, при этом он тащил самый тяжёлый из чемоданов. — После этого нам нужно выяснить, действительно ли Джейк похитил Эйдена и почему. — Роб оглянулся на Эйдена и понизил голос. — Эйден не говорил нам, что это был Джейк.

С этими словами я почувствовала сильную усталость. Слишком многое нужно было обдумать, слишком много мыслей крутилось в голове, устроив водоворот разных слов, например, похищение и убийство. Я закрыла глаза и прогнала эти мысли прочь.

— Что с тобой? — спросил Роб. — Открыть тебе дверь?

Я кивнула и протянула ему ключ, поглаживая другой рукой живот.

Хотя дождь промочил нас насквозь, а ветер завывал над лесом, раскинувшимся в долине под нами, я всё равно не спешила войти в дом. Это место напоминало о более счастливых временах. Один только вид этой двери навевал воспоминания о вечеринках Хью и Джози, которые они устраивали, когда Эйден был совсем маленьким. Мы впятером — я, Роб, Эйден, Джози и Хью — зажигали огонь в гостиной и смотрели фильмы, а потом укладывали Эйдена спать и доставали вино и сыр. Этот дом должен быть царством веселья, а не убежищем двух страдающих женщин. Хью, внезапно оказавшийся бабником и исчезнувший в неизвестном направлении с другой женщиной, и Джейк, внезапно оказавшийся маниакальным преследователем, проводящим долгие часы в гараже, заперевшись от внешнего мира и рисуя мои странные портреты. Нижнюю часть тела опять свело судорогой, и я согнулась, прикусив губу от боли. Роб положил руку мне на спину.

Что, роды начались?

— Не думаю, — покачала головой я. У меня такие боли были и с Эйденом; это ложные схватки.

— Давай-ка зайдём в дом и посадим тебя где-нибудь. Тебе нужно поднять ноги и расслабиться. — Он улыбнулся наполовину жалостливой, наполовину всерьёз озабоченной улыбкой.

— Расслабиться?! — рассмеялась я.

Роб с глухим смешком покачал головой. Он вставил ключ в замок и повернул его, поддерживая громоздкий чемодан коленями. Дверь распахнулась, и Роб наклонился, чтобы поднять его.

Сначала я смотрела вниз на Роба, но, подняв глаза, вскрикнула. Откуда ни возьмись вдруг вылетел некий большой и увесистый предмет, с треском ударив Роба прямиком по голове, а за ним, зубасто скалясь, стоял мужчина — его щеки растянулись в маниакальной улыбке, а лицо забрызгала свежая кровь.

— Привет, дорогая! — сказал он.

Я повернулась и подтолкнула Эйдена:

— Садись в машину!

Но тут Джейк протянул руку и схватил меня сзади за волосы, дёрнув назад с такой силой, что я потеряла равновесие и упала на него. Он царапал мне голову ногтями и до боли тащил за волосы, намотав их на кулак, и мне пришлось переступить прямо через безжизненно лежащее тело Роба. Но я не обращала особого внимания на жгучую боль — меня волновал только Эйден, неподвижно, словно статуя, стоявший на подъездной дорожке.

— Садись в машину и закрой двери! — крикнула я, глазами пытаясь показать, что ключи от машины у Роба в кармане, но Эйден лишь безотрывно смотреть на меня.

— Он никуда не поедет. Правда, Эйден? — спросил Джейк таким спокойным, собранным голосом, что по спине у меня пробежала холодная дрожь.

Я отчаянно пыталась оттолкнуть Джейка и освободиться от его хватки, но никак не могла прочно встать на ноги на кафельном полу Джози, постоянно скользя на чём-то мокром. Посмотрев вниз, я поняла, что пол скользкий от крови Роба — она уже впиталась в материал ботинок, и на короткий миг мне почудилось, что ноги вымазаны обычной красной краской. Я подавила позыв к рвоте, стараясь сконцентрироваться на происходящем.

— Отпусти его, Джейк! Тебе ведь нужна я.

Свободная рука Джейка обвилась вокруг моей шеи.

— Ты думаешь, вот так всё просто, да? — Его горячее дыхание, в котором я учуяла несвежий, кислый запах виски, щекотало мне ухо. — Давай, Эйден. Мне с тобой и твоей мамой надо о многом поговорить.

Пожалуйста! — умоляла я. — Беги, Эйден, прошу тебя! Позови на помощь! — Джейк ещё сильнее взялся за мои волосы и начал тащить меня назад, прочь от Роба и сына, и я закричала — так громко, как только могла, но рука, обхватившая горло, поднялась выше и зажала мне рот. Джейк тащил меня дальше в дом, я пыталась сопротивляться, а Эйден всё это время стоял и наблюдал за происходящим.

Казалось, время остановилось. Я брыкалась и кричала, тщетно пытаясь избавиться от крепкой хватки Джейка, а Эйден стоял в дверях с широко распахнутыми глазами и отрешённым лицом. Было ли ему страшно? Или просто всё равно? Я не понимала этого. И начала плакать.

Эйден вошёл в дом, переступив через бездыханное тело отца, для чего ему пришлось поднять ноги повыше.

— Молодец, Эйден! — сказал Джейк. — Теперь затащи этого засранца подальше в дом, хорошо? — Эйден нагнулся и втащил Роба внутрь дома. Мне стало совсем плохо, и я перестала бороться. Я просто смотрела, как мой сын подчиняется чудовищу, за которого я вышла замуж. — Достань у него из кармана телефон, а потом запри дверь и принеси мне ключ. — Эйден, словно в ступоре, делал всё, что говорил Джейк, а я только и могла, что за наблюдать за тем, как сын отдаёт ключ Джейку, которому пришлось отпустить моё лицо, чтобы взять ключ и положить его в карман.

— Что ты делаешь, Эйден? — сказала я. — Почему?

Но он не ответил.

— Что ты сделал с Джози?

Джейк наконец позволил мне встать, но тут же взял за локоть и подтолкнул вперёд по коридору. Я не сопротивлялась, потому что знала, что он сильнее и, попробуй я дёрнуться, всё равно меня остановит. Рассудок у меня работал чётко, яснее, чем когда бы то ни было, благодаря бурлящей внутри смеси адреналина и ярости. Раненый Роб лежал на полу, Джози нигде не было видно, поэтому для того, чтобы дать отпор агрессии Джейка, нужно было выждать подходящий момент, как бы трудно это ни было.

— Она сейчас немного связана. — Уголок его рта приподнялся от удовольствия.

— Что ты собираешься со мной делать? — спросила я.

Джейк втолкнул меня в гостиную и жестом указал на диван.

— Нам предстоит разговор. Эйден, садись рядом с мамой, устраивайтесь поудобнее. Снимайте куртки, а ты, Эмма, дай пока мне свой телефон.

Я нехотя подчинилась. Джейк швырнул наши с Робом телефоны на ковёр, со всей силы ударил по ним ногой и отбросил в угол комнаты.

Мне было противно смотреть, как Эйден подчиняется ему. С момента возвращения он демонстрировал странную склонность делать все, о чём просил Джейк. Я не понимала причин такого поведения, считая его необычным остаточным эффектом после десяти лет заточения у другого мужчины. Но сейчас-то?! Ведь он мог убежать, но он этого не сделал.

— Ты похитил Эйдена, — сказала я.

— Я хочу поговорить на другую тему, — нахмурился Джейк.

— Я любила тебя.

— И я любил тебя, и вот чем ты мне отплатила. Ты суёшь свой нос в мои дела и обвиняешь меня в похищении сына. — Джейк ходил взад-вперёд по гостиной, и на нём была та же одежда, в которой он ушёл на работу, только твидовый пиджак он снял и закатал рукава клетчатой рубашки. На воротнике рубашки, на шее и на щеке виднелись капельки крови.

— Я не понимаю, Джейк. Я не… Мы же собирались попробовать заново. Я думала, мы поговорили и всё уладили.

— Не лги мне, — прошипел он. — Ты была в моём гараже, куда никому не позволено совать нос!

У меня отвисла челюсть.

— Откуда ты знаешь?

— Этот телефон, который я подарил тебе на Рождество в прошлом году…

— Айфон, да, — кивнула я.

— На нём установлено приложение Find My Phone[24]. С помощью него я слежу за каждым твоим шагом, Эмма. Я знаю, как часто ты бываешь здесь. Зачем тебе это? Жаловаться на меня? Кости мне мыть?

— Нет, Джейк, мне этого не нужно. — Я чувствовала, как кровь стучит у меня в ушах. Я задыхалась и изо всех сил старалась не запаниковать. Эйден очень спокойно сидел рядом со мной, и я тоже старалась сохранять спокойствие. Если я буду спокойна, возможно, мне удастся успокоить Джейка. — Прости, если обманула твоё доверие. Клянусь, я не специально, я просто хотела выяснить, что случилось с Эйденом. Джейк, вызови Робу скорую! Мы можем сказать, что это несчастный случай, он упал и ударился головой. Мы с нашими делами можем разобраться позже, а сейчас Роб в коридоре истекает кровью, и ему нужно…

— Это всё, что тебя волнует, да? С тех пор как он вернулся в Бишоптаун, ты вожделеешь его, как школьница с широко распахнутыми глазами. Это отвратительно. — Он остановился и потёр виски. На мгновение мне пришла в голову мысль броситься на него и сбить с ног, но он снова зашагал с такой решимостью на лице, что я сочла за благо проявить осторожность. — Твой бездельник никак не мог выжить после такого удара. Я стукнул его африканской статуэткой из коллекции Хью, а она каменная. — Джейк схватил увесистое каменное изваяние, поднял его над головой, и я вздрогнула при виде крови и волос Роба, размазанных по лицу африканского воина.

— Хью может в любой момент вернуться домой, — сказала я, с усилием продолжая говорить ровным и спокойным голосом.

Но Джейк только рассмеялся:

— Уж Хью-то знает, как жить. Он делает всё что хочет, несмотря ни на что. Он может спокойно поехать в Вегас и трахнуть там какую-нибудь девятнадцатилетнюю или что-то в этом роде. Мне нравятся мужчины, которые делают то, что хотят.

— Ты думаешь, что превращение брачных клятв в фарс — это повод для гордости? Ты думаешь, что ложь и измены достойны восхищения?

— Мы делаем то, что полагается в приличном обществе, — сказал он, презрительно усмехнувшись по поводу этого понятия. — Но у всех нас есть определённые желания, не так ли? И у всех нас в глубине души есть свои секреты. Держу пари, ты не знала, что Хью трахается с Эми Перри!

— Да, я этого не знала, — нахмурилась я.

— По его словам, в постели она была дикой штучкой. Занималась с ним очень жёсткими вещами, в отличие от тебя, моя прекрасная жена. Но я женился на тебе не из-за способностей в постели. Ты была сломлена, и мне это нравилось. Нет, я не имею в виду тот момент, когда ты воткнула нож себе в запястье, — я имею в виду то, что было до этого. До Эйдена, до всего. Ещё в школе. Я понял, какой ты была на самом деле, задолго до того, как ты сама это поняла. Тебе нужно было чьё-то руководство. Ты была как оленёнок на льду: если бы рядом не было кого-то, кто показывал бы тебе, куда сделать следующий шаг, ты бы спотыкалась и скользила, пока не провалилась бы под лёд. — Он перестал ходить по комнате и выглядел спокойнее, но от этого я занервничала больше, чем от его возбуждённого состояния. — Тебе нужен был я, а ты пошла к этому идиоту в коридоре.

— Джейк, прошу тебя. Если ты меня хоть немного любишь, вызови Робу скорую. Отпусти Джози и Эйдена, и мы спокойно поговорим.

— Думаешь, я не догадываюсь, что ты пытаешься манипулировать мной? — засмеялся Джейк. — Думаешь, я настолько глупый? А?

Н-нет, — пробормотала я. Адреналин ещё продолжал бурлить у меня в венах, но теперь я была вдвое больше напугана, нежели разозлена. С такой стороны я Джейка ещё не видела, и это было ужасно. Он был в самом деле опасен. Всё это время я делила постель с опасным мужчиной и даже не подозревала об этом. Я шарила глазами по комнате в поисках потенциального оружия, но в пределах досягаемости ничего подходящего не нашлось.

— Я и правда думал, — вздохнул он, — что ты — всё, что я хочу и что мне необходимо, но сейчас я смотрю на тебя, Эмма, и не вижу почти ничего.

— Я ношу твоего ребёнка. — При попытке говорить, одновременно не позволяя себе заплакать, из горла у меня вылетал один хрип. — Нашу девочку.

— Знаю, — огрызнулся он. — Но разве тебя это сильно волнует? Ты только и делаешь, что ноешь и скулишь по поводу Эйдена, который, между прочим, просто жалок и своим бардаком в голове подвергнет риску нашего ребёнка. У тебя на первом месте всё что угодно, кроме меня и ребёнка. Я думал, что когда мы поженимся, ты наконец-то оставишь всё это в прошлом: утонувшего сына, бросившего тебя любовника, родителей, ушедших в мир иной. Я думал, что ты действительно сдвинулась с мёртвой точки и наконец, наконец-то обратишь внимание на меня. Но ты так и не смогла оставить прошлое в покое, так ведь? Ты всегда думала о них всех и никогда обо мне, хотя я — лучшее, что случилось с тобой в жизни. Просто вспомни, сколько я сделал для тебя: работа в компании симпатичных тебе людей, дом, который тебе нравится, жизнь, ради который большинство женщин пошли бы на всё, — и всё равно в тебе не находится и капли благодарности.

Я открыла было рот, собираясь накричать на него, показать ему, что во мне есть кое-что, чего он, вероятно, никогда не сможет понять, что ему никогда не сломить меня тем способом, на который он рассчитывает, но изо рта у меня вырвался лишь стон. Я рухнула на пол, схватившись за живот, и ещё одна судорога свела матку. Тело стало горячим от боли, и я почувствовала, как вдоль линии волос выступает пот. Боль разлилась со спины по всему телу, а живот вдруг сделался твёрдым, как камень.

— Джейк! — сказала я. — Нужно вызвать скорую! Кажется, я рожаю.

На лице Джейка впервые появилось выражение лёгкого сомнения. Он сжал челюсти и прищурил глаза:

— Тебе до срока ещё несколько дней.

— Ты думаешь, детей волнуют эти сроки? Вызывай скорую!

— У тебя ещё воды не отошли, — покачал головой он. — К тому же мы ещё не закончили разговор.

Я потирала живот и старалась не думать о том, что будет, начни я рожать прямо здесь, в этой комнате — мой бывший молодой человек умирает в коридоре, мой муж продолжает мучать меня, пускай и не в физическом смысле, мой сын неподвижно сидит справа от меня, не оправившись от психологической травмы, а моя лучшая подруга лежит связанной в одной из комнат на втором этаже… Что я такого сделала, чтобы угодить в такую яму, почему жизнь превратилась в ад? Где я ошиблась, упустив из вида подобное развитие событий?

— Что же ещё ты хочешь мне сказать? — сказала я с горечью. — Рассказать о том, как похитил моего сына и издевался над ним в течение десяти лет? Об этом, да? Зачем ты это сделал, Джейк? У тебя какая-то извращённая, всепоглощающая фантазия: забрать у меня всё и посмотреть, что будет? Я для тебя просто кукла? Подопытный кролик? Или ты хотел превратить Эйдена в робота, исполняющего все твои приказы, чтобы в нужный момент открыться и показать себя во всей своей уродской красе, мать твою? А как насчёт моих родителей? Они-то что тебе сделали?!

— После их смерти ты осталась одна, — сказал он с ухмылкой. — Это было весьма кстати.

Кровь у меня вскипела от ярости:

— Ненавижу тебя! Ты следил за мной и убил моих родителей. — Я не собиралась плакать, не собиралась предоставить ему удовольствие увидеть мои слёзы. — Где ты был в тот день, когда я пыталась покончить с собой? Как ты узнал?

— Записывающее устройство, — сказал он с расползающейся по лицу довольной улыбкой. Он наслаждался тем, что обвёл меня вокруг пальца.

— Какой же ты жестокий, — сказала я.

— Я не жестокий, Эмма. Я просто свободен. Я делаю то, что хочу.

— И что, ты хочешь быть учителем рисования в обычной школе? Кто же ты такой на самом деле, чёрт подери? Ты просто жалок.

— Работа учителем меня особо не волнует. Это просто лёгкий способ нравиться людям. Учителя ведь такие мягкие и пушистые. А учителя рисования в твидовых пиджаках вообще милашки.

— Но ты всё же напортачил с той девушкой из Борнмута! Ты убедил её не распространяться о вашей маленькой интрижке, но ваша совместная фотография — это ошибка.

— Кэти была молода и совершала ошибки. Она была сломлена, почти как ты. Ей нравилось, чтобы ею руководили, чтобы её контролировали. Большинству женщин это нравится.

— Что ты сделал с Джози, Джейк? Ты бил её? — Нижняя губа у меня задрожала. Почему я не замечала его пренебрежения к другим людям? Почему никогда не обращала внимания, насколько сильно он ненавидит весь мир? Всё это было надёжно скрыто от меня — там, в гараже, где он прятал и своё истинное лицо. Там он прятал свою одержимость.

Он медленно пересёк комнату, подошёл к камину и вытащил из-за его кожуха блестящий предмет. Я вздрогнула: это был длинный острый нож, пошире поварского, с гладкой ручкой из непонятного материала цвета слоновой кости. Когда я поняла, что это и есть кость, живот у меня скрутило в тугой узел.

— Мне подарил его Хью, — сказал он. — Охотничий нож. Он сказал мне, что ты, вероятно, с неодобрением отнесёшься к подобной вещице, поэтому я решил его спрятать. А сейчас, в его доме, воспользоваться им мне кажется чрезвычайно уместным.

— Джейк, — прошептала я. — Что ты собираешься делать с этой штукой?

— Закончить то, что начал десять лет назад, — прошипел он.

Джейк наклонился и стал рассматривать нож в своей руке, а у меня волосы встали дыбом, а мышцы натянулись, как тетива. Я постаралась не обращать внимания на третью судорогу, овладевшую всем моим чревом, выкручивая и сжимая все внутренности. Я сжала кулаки, глубоко вдавливая ногти в ладони.

— Я уже давно хотел тебе сказать об этом, Эмма. — Он улыбнулся, обнажив те самые белые зубы, которые я когда-то считала столь привлекательными. Красавчик Хьюитт. — Признаюсь как на духу. Дело, которым я поначалу не мог гордиться, но когда всё улеглось, я сказал себе за это спасибо и стал считать своим достижением. Я вышел сухим из воды — по крайней мере, я так думал. Но вот проблема: твой сын воскрес, и я уверен, пройдёт какое-то время, и он заговорит.

Я ещё сильнее вонзила ногти в кожу ладоней и почувствовала, как вокруг кончиков пальцев начинает собираться тёплая жидкость.

— Несмотря на все мои усилия, потраченные на то, чтобы снова от него избавиться, ты полна решимости держать сопляка при себе, так что я полагаю, что могу раскрыть карты, — рассмеялся он. — Даже тот маленький инцидент с краской в кроватке не заставил тебе передумать.

— Так это был ты?! — воскликнула я. Только чему я, собственно, удивилась? Очевидно, что он способен на всё что угодно.

— Да, дорогая, это я. Но вспоминая прошлое… Я не собирался тебе этого говорить, но ты залезла в мой гараж и стала вынюхивать там то, чего тебе знать не нужно. Ты поступила так, что мне теперь нечего терять. — Он вытянул руки, в которых ярко блеснуло лезвие ножа, и ухмыльнулся. — И винить ты должна только саму себя. Если б ты прекратила свои изыскания, мы бы замяли это дело и могли бы зажить счастливой жизнью. В недалёком будущем, лучше бы до того, как Эйден отрастит яйца и начнёт говорить, я бы организовал ему небольшой несчастный случай. Да, трагедия, но такое случается…

Жаркая волна обдала меня с ног до головы, грудь сдавило и стало трудно дышать, но я заставила себя собраться. Я прекрасно видела, что Джейку нравится аудитория, которой некуда деваться, как он упивается тем, как я цепляюсь за каждое слово в ожидании момента, когда я наконец получу хоть какие-то ответы. Но он не хотел, чтобы для меня это оказалось лёгкой прогулкой. Он хотел сделать всё медленно, чтобы насладиться процессом.

— Позволь рассказать тебе историю об одном буйном ребёнке. Вообще, обычно у таких детей ужасные матери, которые зачастую слишком молоды, чтобы быть матерью, и всегда позволяют детям вести себя так, как им только заблагорассудится. — Он помедлил, оценивая мою реакцию на свои слова, но я оставила его без удовлетворения. — Тогда как другие, нормальные дети ведут себя прилично, буйные поступают ровно наоборот. Нормальные дети знают, как себя вести в случае таких природных катаклизмов, как наводнение, а дети долбанутые — такие как Эйден, — уходят гулять одни и решают поиграть у реки.

Я держала рот на замке, ожидая окончания его рассказа. На лице у него была разъярённая гримаса, от которой у меня кипела кровь. Он знал, что контролирует ситуацию, и наслаждался каждым мгновением.

— Я видел, как Эйден вышел из класса, как он проскользнул по коридору и вышел из школы. — Он сделал паузу, чтобы отбросить с лица растрепавшиеся волосы. Волосы, которые я гладила. Лицо, которое целовала. Тело, к которому прикасалась. Мужчина, с которым я снова и снова занималась любовью. — Я наблюдал за тобой долгие годы. Я помню тот день, когда впервые увидел тебя в школе, засмотрелся на твои тёмные, длинные, роскошные волосы. Ты была застенчивее всех других девочек, ты не носила эти похабные юбки и стринги, выглядывающие из-под них. В тебе что-то было. У тебя была краска под ногтями и вечно опущенные ресницы. Ты краснела, когда мальчики пытались заговорить с тобой, и не обращала внимания, если кто-то из них был тобой очарован. — Он вздохнул. — Ты была такой красивой, а теперь ты старая, толстая, и у тебя везде эта отвратительная сыпь.

Я инстинктивно спрятала руки под ногами от стыда, но тут же осознала, что передо мной убийца, снова достала руки и стала чесать их перед ним в открытую.

— Я выжидал удобного момента. Случай с Кэти был совсем некстати, и я не хотел повторения. К тому же Кэти была лишь закуской, главным блюдом была ты, и я хотел быть уверен, что смогу проглотить тебя. — Я почувствовала позыв к рвоте, но из меня ничего не вышло. Джейк, казалось, ничего не заметил и продолжил свои откровения: — Но этот кусок человека по имени Роб, эта ходячая чёрная дыра, опередил меня. Тебе нужно было руководство, и я собирался показать тебе правильный путь, но он добрался до тебя первым, и за это я его никогда не прощу. Вот почему он сейчас истекает кровью, лёжа на плитках барраттского коридора. Вот что бывает с людьми, которые переходят мне дорогу.

— Ближе к делу! — резко бросила я, не в силах ждать. Я расчёсывала зудящую кожу, от одних лишь его слов чувствуя себя вываленной в дерьме. Эйден тихо сидел рядом, как всегда застывший и без каких бы то ни было признаков эмоций. Он бы мог вернуться к своим мультикам, а не слушать бредни психопата.

— С рождением Эйдена ты испортилась, но я знал, как тебя спасти. Небольшие усилия в некоторых местах, маленькие надломы — и я бы привёл тебя к тому, к чему хотел. Когда в тот день я увидел, что Эйден улизнул из школы, я пошёл за ним, чтобы посмотреть, что он будет делать. И я вдруг понял, что другого такого случая застать его одного мне может больше не представиться. Мне может больше не выпасть шанса сделать то, чего я хотел все эти годы. — Он облизал губы, восстанавливая в памяти события. — Я уже промок насквозь, пока мы с Саймоном осматривали здание школы снаружи, но всё равно следовал за красной курткой твоего сына прямо до реки, невзирая на ливень. Он остановился на самом берегу и стал смотреть на бурлящую воду.

Я вспомнила о кошмарах, которые снились мне после пропажи Эйдена, об этой сцене, которая будет мучать меня всегда: Эйден, плывущий по реке в толще бурного потока. А потом — река в своём тихом течении и на поверхности воды Эйден с синими губами и побледневшей кожей.

Джейк ещё сильнее сжал рукоятку ножа. Он всё больше распалялся и воздевал руки, активно жестикулируя.

— У меня появился шанс. Я знал, что с тобой будет, но должен был его использовать. Мне нужно было стереть всё дочиста, Эмма, чтобы ты снова стала той сломленной девушкой, в которую я влюбился. Ты стала слишком уверенной в себе, освоившись в роли матери. Я видел, как ты играла с Эйденом в парке и как ты постепенно сближаешься с Робом. У тебя даже появились друзья, Джози с Хью. Это было несправедливо. Всем этим должны были наслаждаться мы с тобой, вместе.

— И что ты сделал? — прошептала я.

— Я его столкнул, — ответил он.

— Ты… что?

— Я столкнул его в реку.

Я повернулась к сыну. Он с ничего не выражавшим лицом сидел и смотрел прямо на меня, и на этом лице я не нашла ответов, только ещё больше вопросов. Я протянула руку и коснулась его, но тут же отдёрнула её и перевела взгляд на мужа.

— Что случилось после того, как ты его столкнул? — спросила я.

— Я пошёл обратно в школу, — пожал плечами Джейк.

— Не понимаю…

— Потому что ты глупая. Ты обвиняешь меня в похищении сына, но зачем мне это нужно? Он мне не нужен, мне всегда была нужна ты. Эйден просто путался под ногами. Пока он был с тобой, у тебя не было времени ни на меня, ни на ребёнка, растущего внутри тебя. Для меня он был помехой.

— Тогда кто его забрал? Скажи, мне нужно знать, — взмолилась я.

Но Джейк только рассмеялся:

— Понятия не имею. Какой-нибудь чудак, оказавшийся неподалёку и увидевший тонущего в реке ребёнка. Он, должно быть, вытащил его на берег и благодарил судьбу за такой подарок, который можно посадить в гнусную темницу или что-то в этом роде. — Он вещал так непринуждённо и холодно, что у меня свело живот, а в горле появился привкус желчи.

— Так это был не ты, — прошептала я.

— Конечно нет, — сказал он. — Я просто хотел убрать его с дороги, как и твоих родителей.

Я уронила голову на руки: я спала в одной кровати с человеком, который пытался убить сына и у которого получилось убить родителей. Всё тело у меня похолодело, и даже сердце чуть не превратилось в льдинку, а по коже забегали мурашки. Меня бросило в дрожь, но руки опускать было нельзя, и я бросила все силы на то, чтобы держать себя в руках. Всё это сейчас неважно, нужно сосредоточиться на том, чтобы спасти всех, кто находится в доме.

— Ты сказал, что хочешь закончить то, что начал десять лет назад, — сказала я, подняв голову и смотря ему в глаза. — Что ты имел в виду?

Ухмылка сползла с лица Джейка, и глаза у него стали похожи на маленькие стеклянные шарики. Без привычной дружелюбной улыбки вид он имел устрашающий: подбородок смотрит вниз, в глазах тёмный туман — классический злодей из фильма. Но это не какой-то там обычный киношный плохой парень, это мой муж и отец моего ребёнка. Этот человек растирал мне ноги на ночь и приносил какао, когда у меня были месячные. Этот человек смеялся над моими шутками и подтрунивал над неправильно произнесённым мной словом. Он держал меня за руку, когда мы смотрели ужастики, и болтал с моими друзьями. Он слушал мои рассказы о прошлом и подставлял плечо, на котором можно было поплакать в годовщину смерти родителей. Он был для меня всем, но всё это было полной и абсолютной фальшью.

— Ты всё разрушила, Эмма. — Холод его голоса был подобен лезвию бритвы, которым провели по спине. — Я больше не могу ничего исправить. Я не могу заставить тебя быть той женщиной, в которой я нуждаюсь. Для всех нас уже слишком поздно. Я закончу то, что я начал десять лет назад, а потом зай мусь тобой, — сжав в руке нож, он шагнул вперед.

Из слабости иногда рождается сила — ровно тогда, когда кажется, что ты упал на самое дно и сил больше нет. Много раз у меня в жизни были такие моменты, когда я достигала этого самого дня, и думала, что на поверхность мне уже не выбраться. Джейк говорил о том, что обуздал тьму внутри себя, и о том, что делает то что хочет, но не он один в этой комнате имел опыт в борьбе с тьмой. Вспоминая время, проведённое в той гостиной, я понимаю, что Джейк продолжал совершать одну и ту же ошибку: он продолжал недооценивать меня.

Он заблуждался на мой счёт.

Я отнюдь не была маленькой птичкой с перебитыми крыльями, которая неизменно возвращалась домой, чтобы получить очередной пинок. Я не была тем человеком, которого он мог из раза в раз бить без всякого сопротивления, но я не сопротивлялась, потому что он не давал мне повода. Он забрал и выбросил лучшее из моей жизни, но никогда не демонстрировал мне то, что мне нужно было увидеть. Он ни разу не предстал передо мной тем человеком, которым на самом деле был, а теперь он открылся, и я могла сражаться. Передо мной наконец было физическое воплощение всей той боли, которую я испытывала на протяжении последних десяти лет.

Когда он кинулся на Эйдена с ножом, я знала, что делать.

Эйден отпрянул, и я тут же бросилась между ними, раскинув руки для защиты. Нож угодил мне в ладонь и рассёк кожу. Я закричала, но не сдалась: оттолкнув нож одной рукой и получив ещё один порез, другой я ударила Джейка в нос.

Удар застал Джейка врасплох, и он отшатнулся, дав мне несколько секунд. Повреждённая рука была вся в крови, но у меня не было времени рассматривать рану, так как Джейк уже готовился к новой атаке.

— Я хотел убить тебя в последнюю очередь, — сказал Джейк. — Но и так сойдёт.

Горящие искры ярости в его глазах сменились мрачной, глухой решимостью. Я понимала, что он сильнее и крупнее меня, но я хотела жить — ради обоих детей. Я быстро осмотрелась в поисках хоть какого-то оружия, но в пределах досягаемости были только пульт от телевизора и какой-то журнал. В другой стороне комнаты стоял торшер, но путь к нему перекрывал Джейк. Он снова бросился на меня, навалившись со всей силой, и толкнул назад прямо в мой большой живот так, что у меня перехватило дыхание. Мне удалось перенести свой вес на правую ногу, юркнуть ему под руку и толкнуть обеими руками что есть силы, зашипев от боли в тот момент, когда раненая рука коснулась его бока.

Джейк упал на пол, но ножа из руки не выпустил. Я встала коленями ему на грудь и всем своим весом налегла на запястье, однако пальцы у меня скользили от крови. Джейк ударил меня по лицу свободной рукой, причём так сильно, что я услышала хруст в носу. Не обратив на это внимания, я вонзила зубы ему в запястье. Джейк ударил меня по затылку и зарычал от боли, а мой рот наполнился ржавым привкусом тёплой крови. Я сдавливала зубы всё сильнее и сильнее, пока не почувствовала, что он расслабил руку с ножом.

Ему наконец удалось сбросить меня, но я отхватила зубами кусок его запястья, и в лицо мне ударила струйка крови. Я никак не могла схватить нож окровавленными пальцами, и в итоге он выскочил у меня из рук и отлетел в дальний угол гостиной. Джейк с потным, искажённым гримасой боли лицом поднял ногу, и я поняла, что он целится мне в живот. Я откатилась вправо и с трудом поднялась на ноги.

— Эйден, пошли!

Мой сын сидел на диване с широко открытыми глазами и выражением ужаса на лице. Пока я кое-как стирала кровь с лица, Джейк тоже поднялся, зажав одной рукой запястье другой.

— Пусти нас, Джейк! — попросила я, будучи готовой пойти на всё, чтобы остаться в живых и защитить детей.

— Не могу, Эмма.

Он ринулся ко мне, и тут я заметила окровавленную статуэтку, с помощью которой Джейк разобрался с Робом. Схватив её, я пригнулась, и кулак Джейка на миллиметр разминулся с моей головой, ударив в плечо. Удар чуть не сбил меня с ног, но глубокая рана на запястье ослабила Джейка и замедлила его движения, так что я смогла размахнуться и бросить статуэтку в него. С выражением крайнего изумления он наблюдал, как тяжёлое каменное изваяние попало ему точно в подбородок, а затем упало на ногу. Он закричал от боли, я бросилась на него, и мы повалились на ковёр. Джейк отжимал мне голову вверх, стараясь добраться до шеи, и когда мне удалось нащупать статуэтку и взять её обеими руками, его пальцы сомкнулись у меня на горле.

Я подняла каменную фигуру, и внутри меня взорвался заряд ярости. Я хотела его смерти. Этот мужчина лгал мне каждый божий день и растоптал моё доверие. Он следил за мной, когда я была беззащитной молодой девушкой. Он убил моих родителей и пытался убить сына — и всё это ради того, чтобы сломать меня и сделать то, что ему было угодно. Он преследовал меня и управлял мной сообразно своим желаниям. Я была переполнена ненавистью и злостью, и вкуса его крови у меня во рту было недостаточно. Я желала видеть, как он страдает.

Я обрушила статуэтку ему на голову, и его хватка ослабла. Я снова подняла статуэтку и снова приложилась ею ему по голове, и на этот раз руки Джейка разжались и упали вниз. Кровь струйкой потекла у него по лбу, затекла в ухо и закапала на ковёр. Я снова занесла каменного африканца над собой.

И тут я остановилась.

Эйден пел.

Это была та самая песня, которую я слышала, ругаясь с Робом. Голос Эйдена был нежен, он с лёгкостью брал высокие ноты, следуя вверх и вниз за мелодией. Голос был чудесным, как у хориста, и я заплакала. Я бросила статуэтку и, придерживая живот, слезла с Джейка. Джейк лежал неподвижно. Я убила его. Сжимая и разжимая кулаки, я постаралась успокоиться, а потом наклонилась и стала искать мобильный телефон Джейка. Его нигде не было, и я посмотрела в другой конец гостиной, где на угловом столике стоял домашний телефон — провод был перерезан.

— Эйден, — сказала я. — Нам нужно идти.

Но Эйдена уже не было на диване. Он стоял у двери в гостиную и смотрел на меня, открывая и закрывая рот, тихонько распевая песенку, и из глаз у него текли слёзы. Я шагнула к нему, протягивая руки.

— Эйден!

Он отступил назад, и в тот момент я поняла, что Эйден больше не боится Джейка — теперь он боится меня. Он метнул быстрый взгляд на коридор, и стало понятно, что он думает о том, как бы сбежать.

— Мы пойдём вместе, Эйден, — сказала я. — Я хочу найти телефон и вызвать скорую и полицию, а потом проверю, как там твой папа и Джози. Потом мы с тобой сядем в машину и будем ждать полицию. Ты не против, Эйден? — Я больше ни секунды не хотела быть в этом доме.

Но он лишь запел погромче. Он весь дрожал и раскачивал головой, потом снова посмотрел в коридор.

— Так отсюда не выйти, — объяснила я. — Дверь заперта.

Эйден сжал кулаки и бросился на меня. Его внезапная прыть застала меня врасплох, поэтому ему удалось сбить меня с ног. У меня снова свело живот, и в это время Эйден обшарил карманы Джейка и вытащил ключи от входной двери. Когда я смогла сесть, Эйден уже убежал из гостиной, и я услышала звук вставляемого в замок ключа.

— Не надо! — закричала я, но это было бесполезно: дверь открылась.

Я бросилась в угол комнаты, куда Джейк отшвырнул мой разбитый телефон. Экран был весь в трещинах, но прокручивать меню было ещё можно. Поднявшись на ноги, я поспешила по коридору к тому месту, где на ковре лежал Роб, и нагнулась к нему проверить пульс.

Роб приподнял голову, и я чуть не закричала.

— Иди… за ним… — прохрипел он.

— Я вызову скорую, — кивнула я.

Мне было невыносимо больно бросать его, но нужно было догонять Эйдена. Я побежала из дома, насколько вообще могла бежать, на ходу набирая 999[25]. К счастью, Эйден не додумался запереть дверь снаружи.

— На меня напали в доме подруги, — сказала я, как только оператор принял звонок. — Мой муж напал на моего бывшего парня. Кажется, он сильно ранен, я не знаю… Он также напал и на подругу, думаю, она связана и лежит на втором этаже, я её не видела. Он мог её и убить. Кажется, я его убила, в смысле мужа. Я ударила его статуэткой, потому что он хотел убить моего сына. У него нож. Нам нужна скорая. Мне нужно искать сына, он куда-то убежал. — Я сообщила адрес и повесила трубку, даже не сказав своего имени.

Я бежала по гравийной дорожке, с трудом различая в темноте силуэт Эйдена — он направлялся вниз, к дороге. Я помчалась с предельной скоростью, на которую только была способна, одновременно листая меню телефона. Нужно позвонить инспектору Стивенсону, он единственный был в курсе дела.

Он ответил на звонок сразу же.

— Это Эмма. Джейк напал на меня, Роба и Эйдена. Кажется, я его убила. Он в доме Джози Барратт. Эйден убежал, я бегу за ним.

— Нет, Эмма, оставайтесь на месте! Я уже еду.

— Мне нужно его догнать. — Я остановилась, потому что мои внутренности скрутила очередная схватка. Я понятия не имела, как часто они происходят — каждые пять минут? Не знаю.

— Эмма, что с вами?

— Я рожаю.

— Чёрт. Оставайтесь на месте. У нас есть машина скорой…

— Я уже вызвала. — Маячившая впереди фигура Эйдена, едва различимая в разыгравшемся ливне, сделала резкий поворот в сторону от дороги. Пошатываясь, я пошла вниз по склону холма, чтобы не терять его из виду. — Кажется, Эйден идёт к лесу.

— К Дремучей Долине? — спросил Стивенсон.

— Ага. Думаю, туда он и идёт.

— Я еду.

— Вы нашли гараж? — спросила я.

— Да, — ответил он.

— Хорошо, — сказала я и повесила трубку. Телефонный разговор сильно ограничивал мою скорость.

У границы Дремучей Долины Эйден замедлил шаг — такое впечатление, что он пытался сообразить, в какую сторону двигаться, и это говорило о том, что у него есть какая-то цель. Не просто так он бежал в лес.

Я следовала за ним в направлении густой и тёмной лесной чащи по скользкому, поросшему травой склону, и под ногами начало чавкать. Вся одежда вымокла, но дождь, по крайней мере, смыл с лица почти всю кровь. Голова ещё пульсировала болью от ударов кулака Джейка, на руке болел глубокий кровоточащий разрез, но я была полна решимости держать моего мальчика в поле зрения. Его забрали у меня десять лет назад, и я не собиралась допустить повторения. Я больше никогда не хотела терять его из вида.

Я бежала к лесу, и джинсы облепила влажная трава. Я двигалась с максимально возможной при данных обстоятельствах скоростью и задавалась вопросом, приходилось ли кому-то ещё из женщин заниматься чем-то подобным фактически в момент родов. И я осознала: конечно, да. Безусловно. Женщинам приходилось рожать в охваченных войной странах, и им приходилось бегством спасаться от смерти. Дети выживали в самых ужасных условиях. Человек — существо сильное, стойкое и целеустремлённое. Я стиснула зубы и двигалась вперёд, решив для себя, что моя малышка сможет чуть-чуть подождать. Я продержусь до той минуты, пока Эйден не будет в полной безопасности.

Солнце почти зашло. Дождь барабанил по опавшей листве, превращая землю в грязное месиво, но несмотря на холодные струи, падающие с неба, мне было тепло. Усилия, которые я прикладывала к тому, чтобы двигаться быстрее, и от которых я отвыкла, будучи в положении, сделали своё дело, мышцы болели, но я была тверда в своём устремлении — найти сына и не допустить, чтобы с ним что-нибудь случилось.

Он двигался весьма проворно, и поспевать за его красным свитером было нелегко. Я всё вспоминала тот день, когда из реки выловили его красную курточку. Сегодня такого не случится. Никогда больше такого не случится, и я об этом позабочусь.

Эйден снова притормозил и три раза дёрнулся в разных направлениях — было понятно, что он пытается понять, куда идти.

— Эйден! — позвала я. — Пожалуйста, не пугайся, давай поговорим!

Он обернулся и уставился на меня. В тёмном лесу его бледное, как у призрака, лицо резко выделялось на непроглядном фоне близкой чащи.

— Поговори со мной, — сказала я. — Я знаю, ты можешь. Поговори со мной, пожалуйста, и скажи, что ты хочешь сделать. Я хочу тебе помочь.

Но он промолчал и снова пошёл сквозь деревья, скользя между ними, как привидение.

Живот пронзила очередная схватка, и я сложилась пополам от боли, изо всех стараясь не обращать на неё внимания и идти за Эйденом по лесу. К моему удивлению, после того, как боль утихла и я смогла разогнуться, я увидела, что Эйден остановился и смотрел на меня. Когда я пришла в себя, он снова двинулся.

Он хотел, чтобы я шла за ним.

Иногда, когда Эйден рядом, мне кажется, что я чувствую лесной запах, сопровождавший нас в ту ночь. Это не совсем приятный запах: смесь свежего аромата сосен и дождевой воды с затхлым запахом мокрой опавшей листвы, землистый, плесневелый запах грязи и металлические нотки крови. Каждый раз, когда я вспоминаю ту ночь и насквозь промокшую одежду, по спине у меня пробегает холодок. Ноги до сих пор болят от воспоминаний о том, как я бежала по скользкой листве и грязи, а грудь сжимается от мысли о том, как я тогда задыхалась. Да и в животе я по сей день чувствую спазмы, стоит подумать о боли тех схваток.

Предпочла бы я, прижимая к себе сына, не думать обо всём этом? Разумеется. Точно так же, закрывая глаза, я бы не хотела видеть кровь Роба на полу у Джози и мрачный, решительный взгляд Джейка, с которым он подходил ко мне, держа охотничий нож в руке.

Следуя за сыном в лес, я понимала: что бы Эйден ни хотел мне показать, это всё изменит. Я одновременно боялась этого и желала всем сердцем. Мне нужны были ответы, и ключом к этим ответам, как и всегда, был Эйден.

Казалось правильным, что наше маленькая прогулка получилась столь выматывающей. Мы имели дело не с моей историей, а с историей Эйдена, с историей для него долгой и мучительной, так что испытать хотя бы малую толику той боли, через которую прошёл он, значило для меня быть ближе к нему. Я мало-помалу сокращала расстояние между нами, и мне очень хотелось взяться за его руку и напитаться её теплом, но я знала, что этого делать не стоит.

Я рожала, в этом не было никаких сомнений. Схватки стали частыми, но Эйдена я рожала в течение нескольких часов, так что я лишь надеялась, что у нас достаточно времени на то, чтобы Эйден показал мне то, что хотел показать, до того, как приедет полиция.

Я продолжала идти по лесу, а боль, однако, становилась всё сильнее. Ещё одна схватка накрыла меня, и я была вынуждена остановиться и схватиться за дерево.

— Я… больше… не могу… Эйден!

Я почувствовала, как вибрирует телефон в кармане промокших джинсов, но проигнорировала звонок. Без сомнения, инспектор Стивенсон надеялся остановить меня и заставить вернуться. Но обратного пути уже нет. Даже если бы я сильно хотела, не смогла бы найти обратную дорогу. Я могла лишь следовать за сыном в сгустившейся лесной темноте.

Эйден остановился. Он повернул голову налево, потом направо, словно увидел что-то знакомое. Справа от меня, на небольшом бугре, стояла очень высокая берёза, и Эйден так долго рассматривал её, что я уже стала гадать, видел ли он её раньше. Я воспользовалась моментом и, пока Эйден собирался с мыслями, остановилась, переводя дыхание. Заодно я осмотрела рану на руке: кровотечение, к счастью, замедлилось, но тут нужно будет наложить швы. Я испытывала лёгкое головокружение и усталость, но была готова идти дальше.

Он ступил на узкую тропинку рядом с неглубоким оврагом. Миновав с полдесятка деревьев, она расширилась и привела нас к поляне. Лес Дремучей Долины больше напоминал беспорядочное нагромождение деревьев и корней, и встретить в нём поляну было удивительно. Большая часть земли принадлежала Национальному тресту[26], но трест продавал некоторые участки земли застройщикам в целях создания в Бишоптауне дополнительного жилья. Эти решения треста вызывали некоторый протест, но большинству горожан на лес было наплевать — он не был приятным местом. Лес был тёмным, заросшим, и от прогулки по нему вам легко могло стать немного не по себе. В общем, тут не гуляли с собаками и не бегали по утрам.

Эйден пошёл по поляне, и я последовала за ним, еле удержавшись на ногах на чём-то гладком и скользком. Я обернулась посмотреть, что это — похоже, здесь срубили несколько деревьев, и я поскользнулась на оставшемся от них пне. Я ускорила шаг, стараясь догнать Эйдена, который теперь, судя по всему, точно знал, куда идти. Что бы за место это ни было, оно было ему знакомо, и он уверенно передвигался по поляне.

Поддерживая руками живот, я продолжила путь к центру поляны, молясь про себя, чтобы ребёнок внутри меня ещё какое-то время оставался на месте. Я уже подвергла этого ребёнка суровому испытанию, но мне нужно было избавиться от этих мыслей и наблюдать за Эйденом. Он вдруг стал действовать как-то странно — казалось, он просто ворошит ногами листья, хотя после борьбы в доме Барраттов стоило ожидать чего-то совсем другого. Сначала я подумала, а не сошёл ли он с ума окончательно, потом мой рассудок, приближавшийся к состоянию паранойи, подкинул мысль о том, что это было чем-то вроде сигнала и похититель Эйдена вот-вот выйдет из-за деревьев с мачете в руках и вырежет ребёнка у меня из живота. Но всё оказалось совсем не так. Эйден очищал от листьев некое подобие двери, уходящей прямо в землю, — теперь я видела, что оно слегка выдаётся из земли. Она был где-то около метра высотой, врытая в небольшой естественный склон. Я подошла к Эйдену, чтобы помочь ему убрать от двери листву, ветки и грязь.

— Не хотел, чтоб кто-нибудь увидел.

Я отшатнулась, мои руки дрожали: я впервые услышала, как говорит мой сын. Впервые я услышала его голос — тот голос, которым он просто разговаривал, а не тот странно-высокий, которым пел.

Голос у него был как у обыкновенного подростка, и я чуть не упала на колени. Да, я уже воспринимала Эйдена не как того маленького мальчика, которого у меня отняли десять лет назад, но из-за его хрупкого телосложения я ещё не могла свыкнуться с тем, что ему шестнадцать. А тут он заговорил, и по голосу это был уже почти взрослый мужчина. Голос не был низким, но он явно принадлежал не ребёнку.

Глупо замерев, я стояла возле странной двери, то открывая, то закрывая рот. Хотелось, чтобы он сказал что-нибудь ещё, но лучше было не пугать его лишний раз. Он был в каком-то трансе, и я боялась, что если заговорю, то разрушу магию, посетившую той ночью этот безмолвный лес — единственным звуком был шорох листьев, от которых Эйден очищал вход. Покончив с этим, он нажал на ручку и толкнул дверь.

— Ещё открыто.

На этот раз я ухватилась за его слова и зафиксировала их у себя в памяти. Тепло разлилось по моему телу, а сердце радостно забилось, ведь я долго ждала, так жаждала услышать его голос.

Ему потребовалось приложить некоторое усилие, но в итоге петли скрипнули и дверь отворилась, блеснув металлической поверхностью в лунном свете. Я заметила, что пользовались ею довольно часто. Вот что это было. Вот что рисовал Эйден на сеансах у врача. То самое тёмное-серое из его ночных кошмаров. За дверью скрывалось помещение, в котором Эйдена держали десять лет. Я попыталась успокоить дыхание.

Вниз уходили ступеньки, выдолбленные прямо в склоне холма. Шагнув вниз, я поняла, что маленькая металлическая дверь не так уж мала, и я, пригнув голову, вполне смогла пройти за Эйденом через небольшой проём. Я действовала осторожно и не касалась ручки двери — теперь это было важно. Именно здесь все части этой головоломки соберутся вместе, и справедливость восторжествует.

— Не закрывай.

«Конечно, не буду», — подумала я. Эта дверь больше никогда не закроется.

За дверью открывался узкий проход вниз с несколькими цементными ступенями. У меня было сильное желание упереться руками в цементные стены прохода, чтобы не терять равновесия в темноте, но я удержалась. Нужно соблюдать осторожность, чтобы не уничтожить ни одну возможную улику. У нижней ступени обнаружилась вторая дверь — она была распахнута, и дверной проём зиял чернотой, как отсутствующий зуб. Очевидно, покидали это убежище в спешке. Едва я подошла ко второй двери, в ноздри ударил зловонный запах.

Эйден щёлкнул выключателем, но ничего не произошло. Тогда он пошарил где-то в прихожей и снял что-то с крючка. Я услышала глухой металлический щелчок, и помещение вдруг залил яркий свет, а я вздрогнула и поморщилась от неожиданной вспышки. Эйден вошёл в комнату, включил фонарь и пошёл по каморке, зажигая ещё несколько фонарей поменьше. Теперь, когда света стало больше, я могла рассмотреть место, в которое попала. Я находилась в небольшой комнате — размером примерно с гостиную — которая была разделена на две зоны чем-то похожим на решётку из тяжёлых металлических прутьев, сваренную прямо на месте. В загородке была вырезана дверца, которая была открыта. На земле у распахнутой двери валялись тяжёлая цепь и навесной замок. Внутри клетки располагался небольшой матрас со скомканным одеялом, стопка книг, маленький стол с пластиковым стулом, раковина, миниатюрный холодильник и туалет. Раковина и туалет были похожи на те, какими обычно оборудуют дома на колёсах, с помпой вместо обычного крана.

— Здесь я сплю, — сказал Эйден, указывая на импровизированную кровать.

От увиденного все волосы у меня встали дыбом. Я думала, что совсем окоченела, но я ошибалась. Вид этой комнаты и сказанные сыном слова с предельной ясностью донесли до меня всю тяжесть выпавших на него в этом подземелье страданий, и мне оставалось только гадать, смогу ли я вообще когда-нибудь согреться. Смогут ли горячая ванна или душ когда-нибудь смыть тот холод, что рождается, когда знаешь и точно понимаешь, насколько жесток может быть человек? Что-то в этом роде я себе и представляла. Даже хуже. В моих кошмарах были и клетки, и цепи, и заляпанные матрасы, но клетка моего сына, которую я видела в реальности, прямо перед собой, оказалась хуже любого кошмара.

Я не могла пошевелиться, но всё же заставила себя осмотреть комнату. Эйден с факелом ходил из угла в угол, и я на глаз оценила габариты пространства. Я смотрела, а факел блуждал от зарешеченной части до разных вещей, находящихся в другой части комнаты. Я следила за тем, как пламя приблизилось к бесформенной куче в углу, и тут быстро отвела взгляд. Я пока что не хотела пристально останавливаться на ней, рассматривая вместо этого вентилятор, вентиляционные решётки на потолке, потёкший холодильник, маленькое кресло, потрёпанные игрушки, грязную одежду, не включённый в сеть обогреватель, стену, увешанную цветными рисунками, которые мой собственный сын так и не смог мне подарить. Из всех отвратительных вещей, которые были известны относительно того, что случилось с сыном, самой ужасной было то, что это место было его домом, именно здесь он и вырос. У меня подгибались колени, но усилием воли я заставила себя стоять прямо.

— Это медведь Бивер. Я, правда, уже слишком взрослый для него. Я нарисовал вот этот рисунок. Это Великая Китайская стена. Вот там у меня был пикник. Это гора, видишь? Это обогреватель. Мне разрешают включать его на тридцать минут утром и на тридцать минут вечером. Дольше нельзя, потому что генератор сломается.

Никто не знал. Прошло десять лет, а никто так и не узнал о существовании этого места. И я не знала.

Как ему это удалось?

Я перевела взгляд в другой конец комнаты, на кучу в углу.

— Эйден, кто это?

Но Эйден был занят тем, что пытался снять со стены один из рисунков.

— А это ты. Вначале я часто тебя рисовал. Сейчас ты выглядишь по-другому.

— Эйден, кто это? Кто привёл тебя сюда?

Стены со всех сторон. Трудно дышать. Казалось, каждая частичка моего тела потяжелела от осознания того, что я знаю, кто это, я должна была догадаться раньше. Я была такой дурой… Почему мне пришло это на ум только сейчас?

— Ах, да, он… — В голосе Эйдена звучала грусть. — Я видел, как уходят его мысли. Я не хотел, но хотел уйти отсюда.

— Как его имя, дорогой? — спросила я дрожащим голосом.

Но вместо ответа Эйден посмотрел вниз, на мои ноги:

— Мама, ты описалась?

Только сейчас я заметила, что вниз по джинсам у меня устремилась тёплая жидкость. Я глянула вниз: воды отошли и залили мне все ботинки, и вокруг меня растекалась по полу мутная лужица.

ЭЙДЕН

Он уже должен быть здесь. Проверяю часы: 9 вечера. Он сказал — в семь. В среду, братуха. В семь ноль-ноль. До этого продержишься. Еда в холодильнике. Генератор заряжен. Всего три дня, приятель, ладно? Ты и раньше по стольку ждал.

Плохо, когда он не приходит. Потом он приходит, и это ещё хуже. Но когда я один много дней, мне страшно. Когда я был маленьким, мне было просто холодно и одиноко. Я думал о маме, папе, бабушке и ребятах из класса. Даже о вредной маленькой Рози, она вечно брала у меня без спросу красный карандаш. Мне хотелось, чтобы все они были со мной.

Потом я повзрослел, и у меня появились другие мысли. А если генератор сломается? Что, если не будет электричества и мне придётся сидеть в темноте? А если забьётся вентилятор и я умру от удушья? Правда, до сих пор самым ужасным было, когда сломался слив в туалете и когда у меня было расстройство желудка. В обоих этих случаях он бросал мне в клетку чистящие средства и, закрыв нос и рот шарфом, смотрел из-за решётки, как я убираюсь.

Что ж, хоть какое-то занятие. Тут абсолютно нечего делать, и это сводит меня с ума. Иногда он приносит мне книги. Я просил ручки и карандаши, но однажды я воткнул карандаш себе в руку, и с тех пор он даёт мне только мелки. Я рисую ими картинки, но хотел бы научиться рисовать лучше, а с восковыми мелками это не получится.

Иногда он стрижёт мне волосы. Иногда приносит ванну и наливает в неё горячую воду, и я могу искупаться. Он говорит, что любит меня, и иногда я в это верю.

Но я не хочу оставаться здесь, никогда не хотел. Поэтому каждый вечер он проверяет замки на клетке и запирает входную дверь. Я слышу, как он поднимается по ступенькам, а потом лязгает замок. Кажется, там две двери.

Часами я размышлял о том, где нахожусь. Рисовал, как всё выглядит по моим представлениям. Когда он приходит, на ботинках у него грязь, так что я знаю, что мы где-то за городом. Может, в поле. Может, на ферме. Я плохо помню тот день, когда он забрал меня. Я смотрел на реку — и в следующее мгновение я проснулся на матрасе за металлической решёткой.

Я ничего не понимал.

Я постоянно звал маму, но она так и не пришла. Думаю, она не знает, где я нахожусь, потому что если бы знала, то пришла.

Однажды я попросил карту, но он не принёс. Думаю, он забыл. Я хотел, чтобы он показал на карте, где мы находимся. Мама всегда всё показывала мне на карте. Она показывала мне на компьютере разные места в разных уголках мира, и я всегда говорил, что хотел бы поехать туда.

Я много думал о том, как отсюда выбраться. Он иногда выпускал меня из клетки, но он большой и сильный, и стоило мне сделать что-то не то, я получал по губам. В последнее время я часто пробую сделать то одно, то другое, не знаю почему. Наверное, я меняюсь, расту, и мне больше не нравится сидеть под землёй. Я устал от этого. И он мне надоел.

Он держит ключи в кармане. Две недели назад я попытался ударить его тарелкой, но он понял моё намерение и вырвал тарелку у меня из рук. После этого он даёт мне картонные тарелки. Мне нельзя иметь ни ножей, ни других острых предметов. Ботинки со шнурками тоже под запретом. Я вынужден всё время питаться кашами, хлебом и фруктами — только тем, что не требует ножа и вилки. Другая пища только под его присмотром.

Он тоже изменился. Стал по-другому смотреть на меня. Перестал делать то, что всегда делал. Он говорит, что я расту и выгляжу не так, как нужно. Когда он думает, что я его не слышу, он бормочет про себя о том, как устал. Он и выглядит уставшим. Думаю, он больше не хочет держать меня в секрете. Иногда я думаю над тем, что будет, если однажды он решит не приходить. У меня кончится еда, вода, электричество… И я умру.

Несколько раз мне приходила в голову мысль, что умереть было бы неплохо. По крайней мере, тогда я смог бы отправиться куда-нибудь ещё. Но в этом я не уверен, так что я решил не умирать. В один прекрасный день я могу выйти из клетки, а если я умру, то, вероятно, никуда не смогу пойти, так что это слишком рискованно.

Уже 21:15. Вот и всё. Он больше не придёт. У меня почти закончилась еда, и мне холодно. Я вырос из всех футболок и свитеров. В последнее время ночи стали холоднее. Может, зима наступила. Я помню зиму там, на воле. Помню, как лепил снеговика и играл в снежки. Иногда он показывает мне фильмы на своём телефоне. Больше всего мне нравятся рождественские фильмы. Мне нравится смотреть, как счастливые семьи лепят снеговиков и делают снежных ангелов. Но от них мне холодно, так что я смотрю их только тогда, когда в бункере тепло.

Я хожу взад-вперёд по клетке, пытаясь согреться. Нажимаю на кнопку светодиодной лампы. Включил. Выключил. Включил. Выключил.

Ту-дум.

Первая дверь.

Скрип.

Ключ.

Дверь открывается.

Он здесь.

— Привет, приятель! Извини, что опоздал.

Он всегда такой дружелюбный. Я не отвечаю.

— Я принёс тебе угощенье. Пицца, — усмехается он.

Против моей воли у меня текут слюнки. Я так голоден, что болит живот.

— Она подостыла. Пока дойдёшь сюда от машины… Надо было строить ближе.

Он всегда на что-то жалуется. Особенно когда нужно наполнить бак для воды.

— Как дела, приятель? Ты замёрз, что ли? Когда холодно, нужно залезать под одеяло.

Что-то не так. Он избегает смотреть мне в глаза, не знаю почему. Раньше он никогда не приносил пиццу. Почему он это делает? Я пожираю коробку глазами. Я скрещиваю руки и пытаюсь понять, откуда ощущение, что что-то не так.

— Хочешь выйти и поесть? — спрашивает он.

Я киваю.

Он кладёт коробку с пиццей на стол и достаёт из кармана ключ. У него дрожат пальцы. Почему он трясётся, будто чем-то напуган? Раньше такого не было. Даже в самом начале. Меня всегда пугали его спокойствие и самообладание. Мне оно никогда не нравилось. Оно навевало мне мысли о том, что ещё он может сделать. На что он способен? Очень рано я решил, что он способен на что угодно, и поэтому делал абсолютно всё, что он мне говорил.

Он не может отпереть дверь клетки с первой попытки. Он неловко вертит в руках ключи и отворачивает от меня лицо. Я держусь поодаль, как и всегда. Мне нельзя подходить к двери. Я должен держать руки перед собой, у него на виду, иначе он будет вынужден ударить меня, как в тот раз, когда он стукнул меня по лодыжке. Или говорит, что снова наденет на меня кандалы, как в начале.

— Стой там, Эйден, — говорит он хриплым голосом. — Подожди минутку.

Всё не так. Он сегодня другой. Некоторое время я размышляю над тем, не пытается ли он разрешить какой-то вопрос, принять какое-то решение. Я наблюдаю за ним, и в итоге мне начинает казаться, что решение он как раз принял, и оно не сулит ничего хорошего. Дело не в выборе, например, между пиццей и китайской едой, тут что-то страшное. Я это чувствую. У меня дёргаются все внутренности, и голод прошёл. Меня тошнит.

Дверь распахивается, и он стоит, глядя на меня. На глазах у него слёзы.

— Ты хороший мальчик, Эйден. Ты всегда был хорошим мальчиком. Мы же любили друг друга, правда? Ты любил меня? А я люблю тебя.

Я не отвечаю. Кажется, я больше не знаю, что такое любовь. Но не думаю, что это любовь. Не думаю, что от любви может быть ощущение грязи, как у меня сейчас.

Он отступает на шаг, глаза его влажно блестят. Теперь он смотрит на меня. Так и будет смотреть. Одну руку он прячет за спиной, пальцы другой теребят коробку с пиццей.

Мне кажется, пиццы там нет.

Коробка открывается, и он извлекает из неё деревянную биту, похожую на ту, с которой я когда-то играл. Раундерс[27]. Так называлась игра. Мы бежали от базы к базе, отбив мяч битой. Я всегда играл хорошо, меня ставили первым. Я весь съёживаюсь. То противное ощущение в животе прошло, но теперь я чувствую себя так, словно кто-то огромной холодной рукой всё сильнее и сильнее сжимает мне внутренности.

— Извини, приятель, — говорит он. — Пора с этим кончать. Я больше не могу. Ты слишком взрослый. Время остановиться. Я бы хотел тебя отпустить, но не могу. Просто не могу, прости. Я хотел достать пистолет — ну, знаешь, чтобы было быстрее, но я не умею стрелять. Я пытался разузнать о таблетках или яде, но они могут сработать не так, как надо, а я не хочу, чтоб ты мучился, приятель. И я решил, что вот так проще. Один быстрый удар. Это я могу. Так и покончим со всем. Я знаю, что ты хочешь смерти. Ты пытался тогда, карандашом. Ты мог всадить его в меня, но вместо этого воткнул в себя. А так мы оба получим то, чего хотим. Так ведь?

Я поднял руку к лицу и понял, что плачу. В горле пересохло.

— Ты ведь не хочешь, чтоб я умер, — говорю я.

— Точно, не хочу, — качает головой он. — Но всё должно закончиться именно так.

— Я по-прежнему скучаю по прежним временам. По тому нашему походу.

— Знаю, что ты скучаешь, а вот я нет, — всхлипывает он. Это всё было… Благодаря тебе я мог жить.

— Ты забрал у меня жизнь, — отвечаю я. — Не люблю тебя.

У него из носа текут сопли.

— Не говори так, приятель.

Он опускает голову и убирает светлые волосы с глаз. Вытирает нос тыльной стороной ладони. Сегодня он в нарядной одежде. Мягкий бордовый джемпер и брюки со складкой посередине. Выглядит как человек из телевизора. Как герой из фильмов, которые он мне показывал на маленьком экране телефона. Человек, у которого в жизни всё в порядке. Врач. Адвокат. Бизнесмен. Кто-то из них. За пределами бункера он, должно быть, ничем не отличается от других. Обычный человек.

— Я ненавижу тебя, Хью, — говорю я. — И всегда ненавидел.

Он начинает петь ту песню, которую пел мне, когда я оставался на ночь у него дома. Ту, которую поёт мне по вечерам, рассказывая о Джози и маме с папой. Папа сейчас в армии. Он солдат. Иногда я представляю себе, как он стреляет в Хью из автомата.

Он берёт биту обеими руками, широко расставляет ноги и расправляет плечи. Я отхожу ещё на шаг назад. Ноги у меня ватные, и сейчас меня либо вырвет, либо я обмочу штаны. Я не хочу умирать, не хочу. Но он больше меня. Если я буду с ним драться, смогу ли победить? Нужно попробовать. Я должен.

— Ты должен ненавидеть меня, Эйден, — говорит он. — Я думал, что хочу убить тебя. Я был уверен. — Он склоняет голову и медлит. Кажется, будто время растягивается и этот момент будет длиться вечно. Но потом он говорит: — Всё равно с этим надо покончить.

Он заносит биту над головой, как будто собирается ударить меня, но как раз когда я собираюсь с силами и готовлюсь напасть на него и ударить первым, он опускает биту и, громко крича, бьёт себя по лицу, разбивая нос. Я тоже кричу, пугаясь вида крови, хлынувшей у него из носа. Боюсь, что он снова замахнётся и ударит себя по голове.

Хью падает на пол, роняя биту. Я подбегаю и наклоняюсь к нему.

— З-за-к-кон-чи д-де-ло. — Изо рта у него течёт кровавая слюна.

Я качаю головой.

Хью протягивает руку и подталкивает биту ко мне.

— Б-бей.

По моему лицу текут слёзы, из носа начинает капать. Мне страшно. Я не знаю, что делать. Я отхожу в сторону и чуть не падаю, споткнувшись о биту. Хью лежит с разбитым лицом и опухшим глазом. Если бы я взял ключи и ушёл, он пролежал бы здесь ещё много часов, страдая от боли. Я не знаю, насколько серьёзны его раны. Он может умереть сам по себе. Но я могу пойти за помощью. Мой рассудок на грани, он не может справиться с происходящим, он отказывается делать выбор.

Я не хочу делать выбор.

Я хочу, чтобы всё прошло.

Я наклоняюсь и поднимаю биту.

Я поднимаю её над головой.

Дело сделано, Хью дёргается два или три раза и замирает. Его глаза изменяются. Теперь они не блестят и не сверкают, как положено глазам.

А потом я думаю о том, как ему повезло, ведь ему больше не нужно ни о чём помнить. Мысли покинули его, и ему больше не нужно думать о клетке.

Немного крови попало и на мою рубашку. Я снимаю её и вытираю кровь на полу. Я оттаскиваю Хью в угол и накрываю его своей футболкой, потому что я больше не хочу видеть его лицо. Я вытаскиваю ключи у него из кармана и отпираю дверь. Я выключаю свет и спешу по ступенькам наружу. Чем выше я поднимаюсь по ним, тем страшнее мне становится. Не дойдя до верха, я бросаю ключи. Воздух свеж, и я делаю два глубоких вдоха, но меня всё равно трясёт.

На улице темно, я не знаю, куда иду, но продолжаю идти. На земле много листьев, вокруг деревья. Идёт дождь. Я дважды падаю.

Я пою песню Хью.

Потом я решаю, что больше не хочу вспоминать. Кто-то находит меня. Я знаю, кто я, но не хочу им говорить. Я не хочу ни с кем говорить и не хочу вспоминать. Я хочу, чтобы все мои мысли покинули меня, как мысли Хью покинули его.

Я не хочу помнить.

Я назвала её Джиной в честь матери. У неё мои глаза и рот Джейка, но мы не будем говорить о её сходстве с Джейком. Медсестра привела Эйдена посмотреть на меня и новорождённую сестру после окончания родов. Я взяла свою ёрзающую малышку, запеленала в мягкое одеяльце и дала подержать сыну. Сыну, который пугал меня и которого я считала опасным. Сыну, которого пресса называла не иначе как «диким» и намекала на то, что за годы одиночного заключения он отвык от человеческого общества. Эйден бережно держал её на руках, будто драгоценную хрупкую вещь. Так оно и есть. Она была прекрасна, как и Эйден, когда родился. Она боец, мы обе бойцы. Мы вместе прошли через все испытания и теперь вознаграждены её присутствием в этом мире. Она была жива, и она была самим совершенством, и я была счастлива, что поборолась за наше будущее.

— Не рано для посетителей? — выглянул из-за угла инспектор Стивенсон.

— Нет. Всё нормально, — ответила я.

Последние два часа показались вечностью. После того, как Эйден заметил собирающуюся на полу лужицу, мы с трудом поднялись по ступенькам наверх и вышли в лес, покрывающий Дремучую Долину. Схватки были сильнее, чем раньше, и Эйдену пришлось поддерживать меня, пока мы шли по лесу. Я орала. Я кричала. Я вопила.

Полиция была недалеко. За мной приехали, как и обещал Стивенсон — он-то и добрался до меня первым. Он забросил мою руку себе на плечо и вёл меня по тёмному лесу, а свет его фонаря прыгал вверх-вниз, будто в сцене из «Ведьмы из Блэр». Пока мы, спотыкаясь, шли по лесу, я рассказала ему о подземном бункере и клетке.

— Кажется, это Хью, — шептала я. — Эйден не сказал, но… у трупа, который там лежит, такие же светлые волосы. Думаю, это Хью, и он был мёртв всё это время.

Стивенсон лишь кивнул.

Он не понял. Хью был мёртв всё это время, и это означало, что я боялась привидения. Похититель Эйдена был чудовищем. Призраком. Когда-то он был вполне реальным человеком, но в последние дни, даже будучи мёртвым, Хью перевернул мою жизнь вверх тормашками, и я дошла до того, что стала подозревать собственного сына в пособничестве похитителю. Я стала самой себе худшим врагом, параноидальным образом выискивая опасности на каждом шагу и не видя истинной угрозы в виде моего мужа.

Сейчас, при ярком больничном освещении, Стивенсон покачивал головой и нежно ворковал с младенцем. Улыбка у него на лице была искренней, и я радовалась, что все мы удачно пережили этот долгий и трудный путь.

— Как Роб? — спросила я.

— Говорят, состояние стабильное, — сказал он. — Полагаю, мы добрались до него как раз вовремя.

— А Джози?

— Она была привязана к кровати и лежала с кляпом во рту. Она вся тряслась, но смогла дать показания насчёт Джейка. Он затащил её наверх и связал, но, за исключением пары синяков, она не пострадала.

Я кивнула. Эйден взял Джину и сел с ней в другом конце палаты на стуле для посетителей.

— А что Джейк?

— Скончался.

Я кивнула. Меня это не обрадовало. Я не стану танцевать на его могиле и пить шампанское, но я почувствовала облегчение, и огромная тяжесть свалилась с души. Всё было кончено. По крайней мере, почти.

— А бункер?

— Ночью мало что можно сделать. Утром криминалисты первым делом отправятся туда. Нужно, чтобы Эйден дал показания. Он… он может говорить?

— Немного.

Инспектор Стивенсон неловко качнулся на пятках:

— Это хорошо.

— Есть ещё кое-что, — сказала я.

— В чём дело? — спросил Стивенсон, нахмурившись.

Я знала, что в один прекрасный день Эйден захочет рассказать свою историю. Одни истории рассказывают с начала до конца, не прерывая повествование, другие начинаются с конца или с середины, а начало открывается потом. Я понимала, что рассказывать историю Эйдена можно бесконечно долго, но у нас для исследования этой тайны была впереди вся жизнь. За неделю, прошедшую со дня рождения Джины (не со дня смерти Джейка, не со дня обнаружения Хью и не со дня нападения на Роба — а именно со дня рождения Джины, со дня начала новой жизни), Эйден приоткрыл завесу над маленьким островком посреди океана, и пока что этого обрывка достаточно. Я знала, что когда он будет готов, он расскажет обо всём остальном.

Почему я была в этом так уверена? Потому что мы рассказываем, чтобы исцелиться, а Эйдену надо многое привести в порядок. Нам обоим надо, и мы будем выздоравливать вместе.

Криминалисты обнаружили ДНК Хью по всему бункеру. Они нашли бумагу, содержащую данные о покупке участка земли в лесу Дремучей Долины. Никто ничего не заподозрил, поскольку Хью имел дело с самыми разными строительными компаниями. Некоторые из них покупали небольшие участки в Дремучей Долине, но никто ничего на них не строил. Вряд ли кто-нибудь из этих компаний вообще бывал в лесу — этим фактом Хью и воспользовался.

После призыва о предоставлении информации один из застройщиков показал, что его нанимали для переоборудования старого бункера времён Второй мировой войны под жилое помещение. Хью сообщил строителям, что подумывает превратить этот бункер в некое подобие глэмпинга[28]. Его оборудовали как дом-автоприцеп, снабдив переносным баком для воды и генератором электроэнергии. Для того чтобы Эйден мог выжить один в лесу, Хью должен был регулярно менять их. Поскольку купленный Хью участок являлся частной собственностью, ни одна из дорожек, по которым ходили люди, даже близко не подходила к бункеру, где сидел мой сын. Никто не мог услышать звук работающего генератора. Никто. Эйден сказал мне, что когда он сбежал, он переживал, что из-за убийства Хью будут проблемы. Он выключил генератор и замаскировал его кучей листьев.

Бункер не был помечен ни на одной карте. Хью тщательно продумал свою затею с начала до конца. Эйден рассказал мне о намерении Хью покончить со всем, убив его, и о том, что в решающий момент он оказался неспособен на это. Я не любила думать о том, что произошло в тот день, когда Эйден выбрался из бункера.

Мне было очень нелегко совместить того Хью, который приглашал меня к себе домой, готовил нам на ужин прекрасное жаркое и предлагал изысканное вино, с тем Хью, который сбегал из дома и с работы, чтобы наведаться к моему похищенному сыну, заточённому в его частном бункере. Но благодаря Эйдену я многое узнала о Хью.

Джози тоже навестила меня в больнице после рождения Джины. Она была вся в слезах и в рубашке, надетой наизнанку. Я осторожно сказала ей об этом, а она уставилась на меня с открытым ртом.

— Скажи мне, — попросила я. — Скажи мне, что ты не знала.

— Я думала, это его интрижки, — ответила она. — Так все вокруг говорили. Его видели с женщинами. Я просто…

— В день наводнения… когда мы встретились… Ты пыталась меня задержать? — спросила я.

Она быстро-быстро, будто псих, потрясла головой:

— Нет! Я бы не смогла. Я бы не стала. Я…

— Ладно, ладно, — успокоила я. — Я знаю, что ты не знала. Он предпринял недюжинные усилия, чтобы никто не узнал о его тайном увлечении. Я не виню тебя. — Я взяла её за руку.

— Я должна была заметить. — Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Должна была распознать знаки. После истории с отцом… Я была уверена, что распознаю их, если что-то подобное случится снова.

— Я всё вспоминаю одну ночь, Эйдену тогда было то ли два, то ли три года, и мы остались у вас на ночь. Хью отнёс Эйдена в кровать, обхватив его всего своими руками. Через несколько минут я поднялась вслед за ними на второй этаж и увидела, как он укладывает Эйдена. Он очень нежно пел эту колыбельную, и я, помню, подумала, каким бы он был прекрасным папой. Я пошла в ванную и там расплакалась, думая о вас, ведь ты не можешь иметь детей, хотя так их заслуживаешь. — Я покачала головой. — Как же я ошибалась! Я должна была сообразить, что к чему, в тот день, когда Эйден пел про себя ту песенку. Ту самую. Я могла бы догадаться, но вместо этого боялась какого-то призрака, а мой собственный муж…

Джози легонько коснулась моей руки. Очень осторожно.

— Они прятались под масками…

Хью вызывал у Джози чувство безопасности точно так же, как и Джейк у меня. Им удавалось это, потому что они прятали свои истинные лица. Так почему мы с Джози должны винить себя за это? Почему должны чувствовать себя слабыми? Люди, которые охотятся на тех, кто уязвим, не являются сильными людьми — они обманщики. И пока остальные прилагают все усилия, чтобы держать свою жизнь в своих руках, эти обманщики отнимают у нас жизнь. Они крадут и лгут, потому что не в состоянии общаться с людьми, не знают, что такое любовь, и не знают, каково это, когда тебя любят.

Я чуть ли не сочувствую им. Но лишь отчасти.

Когда Джози ушла, я почувствовала полное опустошение, но она не имела отношения к тому, что случилось с Эйденом, а Эйден у меня на первом месте до тех пор, пока всё не останется позади.

СМИ всё ещё держали нас в своём жадном кулаке. Все газеты облетела удивительная история о ребёнке, родившемся всего через несколько часов после обнаружения в бункере жуткого трупа. Мы обеспечили им миллионные продажи, но я яростно защищала Эйдена, тотально игнорируя телефонные звонки и разные поступавшие мне предложения. Я сохраняла спокойствие и научилась не кричать на репортёров.

После того как Джози покинула палату, я встала с кровати и взяла Эйдена за руку, пристроив Джину на сгибе другой руки. Мы вместе прошли по больнице до светлой белой палаты с шестью кроватями, по три с каждой стороны. Время для посещений ещё не пришло, и нам, вообще-то, нельзя было тут находиться, но мне было всё равно.

— Вот она. Чудо. — Роб полулежал на подушках, улыбаясь нам и блестя глазами. Такими же, как у Эйдена.

— Хочешь её подержать? — спросила я.

Он кивнул. Голова у него была перевязана, и, судя по тому, как он двигался, он всё ещё страдал от боли, но я передала ему Джину, велев держать ей головку, что он и сделал с огромной осторожностью.

— Похожа на тебя, — сказал он и улыбнулся Эйдену: — Ну а ты как, дружище?

Эйден, волнуясь и глядя себе под ноги, ёрзал рядом со мной:

— Хорошо.

Роб повернулся ко мне со слезами на глазах, мы встретились взглядами, и я почувствовала, как из груди по венам разливается тепло. Я кивнула и едва слышно проговорила:: «Он вернулся», — после чего взяла руку Роба и сжала её. Мы пробыли в этой позе минут пять, с трудом веря, что мы здесь, живы и практически здоровы.

После выписки из больницы я вернулась в дом Джейка, потому что идти мне больше было некуда. Первым делом я сняла все фотографии, сняла постельное бельё с кроватей и сложила его одежду в мусорный пакет. Я не испытывала удовольствия от его смерти, но это не значит, что я хочу жить среди его вещей.

Когда я покончила со всем этим, у меня осталось только одно дело, и оно касалось Эйдена и его истории. Хью спланировал похищение до мелочей, но я никогда не поверю, что он намеревался похитить именно Эйдена. Какой смысл похищать ребёнка, который и так рядом с тобой? С момента пропажи Эйдена все те, кто пересекался со мной в жизни, оказались бы под пристальным вниманием. Но Хью повезло. Эйден решил в разгар наводнения прогуляться к реке, а Джейк столкнул его в воду. Хью обнаружил Эйдена, плывущего по реке, вытащил его из воды и посадил в бункер, в то время как все считали Эйдена утопленником. После этого ему оставалось только придумать убедительное оправдание своим частым отлучкам (для Джози это были деловые поездки и сверхурочная работа, для брата и коллег — любовные похождения). Я выяснила, что Хью по несколько дней проводил в бункере с Эйденом, оставаясь там и на ночь. Когда его действительно ждала деловая поездка, он заезжал к Эйдену из Йорка или Лондона, подливал в генератор топливо и наполнял бак для воды. Обеспечение его жизненных потребностей было трудоёмкой задачей, а вот что касается похищения — тут всё сложилось очень легко. И удобно.

Не хватало лишь одного элемента, и я точно знала, какого. Я также поняла, что буду с этим делать, после того, как криминалисты закончили осмотр места преступления и не нашли в бункере никаких других следов, кроме ДНК Эйдена и Хью. Этот факт не оставлял мне других вариантов.

Я забросила Эйдена и Джину домой к Соне и Питеру, залезла в машину и поехала в направлении нашей школы. Свернув с главной дороги на Сингер-Лейн, я остановилась у третьего дома слева. Припарковавшись, я проверила карман, заперла машину и постучала в дверь. Миссис Уайт из дома напротив помахала мне в окно, и я помахала ей в ответ.

Дверь отворилась, и я перешагнула порог, не утруждаясь даже дождаться приглашения войти. Я достала из кармана нож и приставила острие к её горлу.

— Ты одна?

— Да, — замешкавшись, ответила она.

— Задёрни шторы в гостиной.

Я убрала нож за спину и прошла за ней в гостиную. Она сделала, как я велела.

Я была в гостиной у Эми около года назад, когда мы и ещё пара женщин из школы решили устроить вечеринку с кино и едой из кафе. Тогда гостиная сияла чистотой, а сейчас на столике красовались несколько кружек и стопка газет. Одна из газет была развёрнута на странице, где была помещена наша с Эйденом фотография, сделанная в тот момент, когда мы садились в машину, с облачком с лицом Эми сверху.

— Ты больше не на первой полосе, — констатировала я. — Это, наверное, неприятно.

— Что ты здесь делаешь, Эмма? — спросила Эми, отойдя от меня и заложив руки за спину. Она хлопала расширившимися глазами, словно испуганный щенок. Я заметила, как она пытается отойти ещё дальше, к вазе, стоящей на книжной полке позади неё. Я пересекла комнату и приложила острие ножа к её щеке, отчего она вскрикнула.

— Они не смогут ничего доказать. Поэтому я здесь. Эйден сказал мне, что это ты подала ему идею спуститься к реке, твердя, как там красиво и каким он будет храбрым мальчиком. Ты сказала ему, что река затопит мост, и что на это стоит посмотреть, и что я буду гордиться им, что он один ушёл из школы. А потом ты намеренно отвернулась, когда он выходил из класса. Ты знала, что все будут отвлечены на наводнение и потоп в школе и никто ничего не заметит. Потом ты написала смс своему дружку Хью и сообщила, где находится Эйден. Ты знала, что представляет из себя Хью, и ты помогла ему. Ты просто больная.

Эми сделала ещё шаг назад, но я избавила её от проблем, сбросив вазу на ковёр. Я так сильно надавила на нож, что у неё на коже выступила кровь.

— А потом, когда Эйден вернулся, ты зашла в аккаунт Хью на Фейсбуке и отметила его в аэропорту Лас-Вегаса. Но полиция, вероятно, сможет отследить, откуда ветер дул…

— Не сможет, — огрызнулась она. — Я замела следы, Хью показал мне, как. Он научился всяким трюкам в интернете, пока занимался своим… подопечным.

— Что ж, в таком случае, боюсь, мне самой придётся свершить правосудие, — сказала я.

— Я не причиняла вреда детям, — сказала она. — Это было… Я…

— Что ты? — резко ответила я. — Выкладывай. Посмотрим, есть ли у тебя оправдание тому, что ты сделала.

— Мы вместе принимали наркотики, поняла? И по ходу экспериментировали. Но всё немного вышло из-под контроля. Он иногда душил меня, и мы о многом говорили в постели. Мы рассказывали друг другу о своих самых тёмных мыслях. — Она улыбнулась мне, сверкнув глазами, и я чуть не поддалась искушению срезать эту улыбку у нее с лица, но устояла. Во всяком случае пока не время. — Уверена, что ты понятия не имеешь, каково это, когда страсть уводит тебя в тёмные глубины. Ты такая… нормальная. Скукота. Ты никогда не заслуживала Роба. — Она усмехнулась, и выражение щенячьего испуга окончательно сошло на нет. — Ты просто… ванильная конфетка. Ты не можешь себе представить, что такое жить на грани. Я помогала Хью, потому что он был… свободен. И помощи ему было мне достаточно. Я каждый день ходила на работу, зная, что на самом деле случилось с твоим сыном. Каждый день я жила с этим знанием. Один раз Хью даже сводил меня в то подземелье, пока Эйден спал.

— С какого перепуга Хью тебе доверял?

— Потому что он знал меня! — взорвалась она. — Он был единственным, кто меня знал. Поэтому я и прикрывала его, когда Эйден вернулся. Я понимала, что полиция будет рыскать у его дома, если я не сделаю что-нибудь, что могло бы объяснить его исчезновение. Поэтому я и зашла к нему в Фейсбук. Все думали, что у него роман, и только я поняла, что, скорее всего, случилось.

— Ты не его прикрывала, а себя! — возразила я. — Ты поняла, что ваш с Хью роман может раскрыться и след потянется к тебе. Но ты дура, Эми. Тут ты сплоховала, в отличие от Хью. Ты захотела свои пятнадцать минут славы, хотя должна была сидеть тише воды, ниже травы. Ты что, не понимала, что рано или поздно Эйден заговорит?

— Я думала, что он совсем спятил, — сказала она. — Решила, что он теперь умственно отсталый и никогда даже пикнуть не сможет. — Она пожала плечами. — Он твой сын, в конце концов.

Я проигнорировала отпущенную в мой адрес шпильку.

— Ты слабачка. Хью распоряжался тобой как хотел, а ты этого даже не замечала, — сказала я. — Мы все были у него под контролем: ты, я, Джози, Эйден. Вот что ему было нужно. Полный контроль.

Нет, — возразила она. — Всё было с моего согласия.

— Ты выглядишь жалко.

— Без разницы, — сказала она. — Ты просто стерва. Меня никогда не замечали. Никто. Для всех вас я была нулём. Так, репейник. Грязь на ваших ботинках. Ты никогда не заслуживала Роба. Он лучше тебя.

— Ты больная, — сказала я, ещё сильнее нажимая на нож. Красная капля скатилась по её лицу, и она закричала:

— Не трогай меня! Пожалуйста!

Я выдохнула, выпустив прямо ей в лицо горячую струю воздуха.

— Знаешь, что я чувствовала, убивая Джейка? Я видела, как жизнь уходит из его глаз. Я ощутила вкус его крови, порвав ему зубами запястье. А прямо сейчас я могу перегрызть тебе глотку. — Она хныкнула и прикрыла глаза. — И единственная причина, по которой я этого не сделаю, в том, что я не такая идиотка, как ты. Я не собираюсь рисковать своей жизнью из-за такой тупой бабы. У меня в жизни всё хорошо. Сын вернулся, Роб тоже, появилась дочь. А что есть у тебя? Стопка газет с твоим именем. Ты не стоишь того, чтобы из-за тебя садиться в тюрьму. Поэтому слушай и запоминай, что тебе нужно сделать. Ты продашь этот дом и уволишься из школы. Потом ты возьмёшь все свои кровавые деньги, полученные за всю ту ложь, что ты распространяла, и уедешь как можно дальше отсюда. И ты не посмеешь снова появиться здесь, потому что если я тебя ещё раз увижу, а всажу вот этот самый нож тебе в живот и вспорю его прямо до твоего лживого рта. Это понятно?

Она кивнула.

Подъём был крутым. Ноги болели, а пот лился даже по спине, но зато вид был потрясающий. Я взяла руку Джины и помахала ею маленьким фигуркам людей, куда-то спешащих внизу. Она была пристёгнута спереди и прижималась к груди.

— Помнишь это место? — спросила я.

— Мы ходили сюда на пикник, — кивнул Эйден.

Шажок за шажком, день за днём я узнавала о том, что Эйден помнит, а чего нет. Он помнил моих родителей, она помнил школу, но не помнил, что любил есть и за какую команду болел.

Я расстелила одеяло и поставила на него корзинку со снедью. Было прохладно, трава была мокрой, но я взяла с собой непромокаемое одеяло, и все мы оделись в несколько слоёв, так что холод нам не грозил. Я отстегнула рюкзак-кенгуру и села на одеяло, усадив Джину к себе на колени. С раскрасневшимися носом и щеками она очень забавно выглядела в своём маленьком горнолыжном костюме.

— Хорошо здесь, правда? — сказала я.

Эйден сидел, положив руки на колени. Он тоже учился всему заново, учился взаимодействовать со всем тем, что его окружает. Он уже не стоял рядом, как неприкаянный, как это было раньше, а мог сесть и расслабиться. Он опирался локтями на стол и барабанил пальцами по подлокотнику в машине, когда играло радио.

— Я думал, что больше никогда не увижу его, — кивнул он.

Я никак не могла привыкнуть к звуку его голоса. Он говорил короткими обрывистыми фразами, и иногда ему требовалось некоторое время, чтобы сказать то, что он хотел. Сначала он двигал челюстями, будто ощупывал слова во рту перед тем, как проговорить их. Но я гордилась тем, как он восстанавливается.

Мы немного посидели на холме, любуясь видом Узы, петлявшей по нашему маленькому городку. Было утро, и зимнее солнце придавало всему отчётливый, красочный вид. Деревья светились ярко-оранжевым, и на них даже было больно смотреть, небо было таким пронзительно-голубым, что больше походило на море, а воздух был таким свежим, что на выходе из лёгких оставлял то колючее ощущение, которое сопровождает занятия спортом в холодный день.

События последних десяти лет будут тяжёлым грузом лежать у меня на душе до самой смерти, но впереди я видела проблеск счастья. Я видела дорогу, по которой предстоит пройти.

— В следующий раз, когда захотим на пикник, — сказала я, — давай устроим его на Великой Китайской стене. — Я открыла корзинку и достала бутерброды.

— Ладно, — ответил он.

Я помедлила и посмотрела на сына. На щеках у него появился румянец, а в глазах — яркие искорки. Я протянула руку и нежно провела рукой по щеке. Эйден придвинулся ко мне и положил голову мне на плечо — сначала неуклюже, но через пару минут он устроился поудобнее. Впервые за десять лет я смогла ощутить, как пахнет мой сын. Я прижалась носом к его макушке и с запахом шампуня и геля для душа вдохнула запах его кожи, как делала это, когда он родился. И когда мои ноздри наполнил этот сладковатый аромат, я поняла, что моё сердце больше не пустует.

Город Йорк — административный центр графства Йоркшир.

Школьное обучение в Англии начинается обычно с 5 лет и длится 13 лет.

Организация, координирующая приём в вузы (Universities and Colleges Admissions Service — Служба приёма в университеты и колледжи).

Персонаж детской книги, пещерный человек, обитающий на дне заброшенного карьера.

Сетевые магазины канцтоваров и книг.

Джон Уэйн Гейси-младший — американский серийный убийца, подрабатывавший клоуном на детских праздниках. Стал прототипом клоуна из романа Стивена Кинга «Оно».

Американский супергеройский сериал.

Река, в которую впадает Уза.

Family Liaison Officer (FLO) — сотрудники полиции, курирующие семьи в ходе следствия, при котором важен постоянный контакт полиции с семьёй, чаще всего в делах о пропаже ребёнка или убийстве.

Красный дракон является национальным символом Уэльса.

Марка шоколадных конфет, украшенных половинкой грецкого ореха.

Комбинация супергероев Супермена, Бэтмена и Железного человека.

Английский десерт из бисквита, крема и фруктового сока или ягод.

Борнмут и Йорк находятся фактически в разных концах Англии (на расстоянии около 450 км).

Крупная английская сеть супермаркетов.

Банши — женщина-призрак из ирландского фольклора, издающая пронзительные вопли, когда оплакивает чью-либо смерть.

В Англии левосторонне движение.

Один из самых популярных и скандальных британских таблоидов.

В 2010-е в Англии прокатилась волна разоблачений известных радиоведущих, в 60-80-е годы совершивших десятки изнасилований несовершеннолетних.

Популярная британская марка грушевого сидра.

Повесть Джека Лондона.

Британская сеть кофеен.

Мутизм — отсутствие речевого общения больного при сохранности речевого аппарата.

«Найти мой телефон» — приложение для отслеживания местоположения устройства.

Телефон экстренной помощи в Великобритании.

Организация по охране исторических памятников, достопримечательностей и живописных мест.

Английская разновидность лапты, известная с XVI века, прародитель бейсбола.

Разновидность кемпинга, объединяющая в себе комфорт гостиничного номера с возможностью отдыха на природе.