Robin Hobb

RENEGADE’S MAGIC

Copyright © 2007 by Robin Hobb

All rights reserved

Перевод с английского Владимира Гольдича и Ирины Оганесовой

Оформление обложки и иллюстрация на обложке Сергея Шикина

Карта выполнена Юлией Каташинской

© В. А. Гольдич, И. А. Оганесова, перевод, 2007

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022 Издательство АЗБУКА^®

На суде я не произнес ни слова в свою защиту.

Я стоял за загородкой, куда меня привели, и пытался не думать о мучительно стиснувших лодыжки кандалах. Они были слишком тесны для столь крупного человека, как я, и холодное железо вгрызалось в мою плоть, одновременно обжигая ее и заставляя неметь. В те минуты боль значила для меня больше, чем исход трибунала. Я уже знал, каким он будет.

Боль — это самое главное, что я помню о том заседании. Она заволокла мои мысли багровым туманом. Свидетели один за другим выступали против меня. Я так и не забыл их полные праведного гнева голоса, в подробностях описывающие судьям мои преступления. Изнасилование. Убийство. Некрофилия. Осквернение могил. Мои ярость и ужас от подобных обвинений меркли перед полной безысходностью положения. Свидетель за свидетелем вносили свою лепту в список обвинений. Нити слухов, домыслов уже покойного человека, подозрений и косвенных улик сплелись в веревку доказательств, достаточно прочную, чтобы вздернуть меня на ней.

Я догадываюсь, почему Спинк не задал мне ни единого вопроса. Лейтенант Спинрек, мой друг со времен обучения в Академии каваллы, был назначен моим защитником. Я сказал ему, что хотел бы просто признать себя виновным и покончить с этим. Он изрядно рассердился. Возможно, именно поэтому он не попросил меня свидетельствовать в собственную защиту. Он не был уверен, что я скажу правду и стану отрицать обвинения. Боялся, что я выберу более простой путь.

Так бы и случилось.

Я не страшился виселицы. Быстрый конец для жизни, исковерканной чуждой магией. Подняться по ступеням, подставить шею под веревку и шагнуть в темноту. Моя голова, вероятно, попросту оторвалась бы под тяжестью тела. Я мог не бояться, что буду долго задыхаться в петле, суча ногами. Меня ждал лишь легкий выход из положения, слишком запутанного и испорченного, чтобы пытаться его поправить.

Что бы я ни сказал в собственную защиту, мои слова ничего бы не изменили. Были совершены ужасные злодеяния, и население Геттиса твердо вознамерилось заставить кого-то за них заплатить. Геттис — суровое место, наполовину военный форт, наполовину исправительная колония на восточной границе Гернийского королевства. Для его жителей убийства и изнасилования не были чем-то непривычным, но преступления, в которых меня обвинили, выходили и за здешние рамки — слишком темные и грязные дела, чтобы их могли стерпеть даже в этом городе. Кто-то должен был примерить маску злодея и заплатить за грехи полной мерой — а кто лучше подходит на подобную роль, чем одинокий толстяк с кладбища, по слухам связанный со спеками?

И я был признан виновным. Офицеры каваллы, заседавшие в суде, приговорили меня к повешению, и я принял их решение. Я опозорил свой полк. В тот миг казнь казалась мне самым простым спасением от жизни, обернувшейся полной противоположностью всем моим мечтам. Я умру, и с разочарованиями и неудачами будет покончено. Слушая решение суда, я испытывал едва ли не облегчение.

Но магия, отравившая мне жизнь, не собиралась так легко меня отпускать.

Обвинителям оказалось недостаточно меня казнить. Зло должно понести самое жестокое наказание, какое они только могут вообразить. Тьма будет уравновешена тьмой. Когда прозвучала вторая часть приговора, ужас сковал меня. Прежде чем взойти на виселицу для последнего падения, я получу тысячу плетей.

Я никогда не забуду этого ошеломляющего мига. Приговор оказался больше чем казнью, больше чем наказанием — полным уничтожением. Вместе с плотью, сорванной с моих костей, я лишусь и чувства собственного достоинства. Ни один человек, как бы храбр он ни был, не сможет сжать зубы и молча вытерпеть тысячу ударов плетью. Зеваки будут потешаться и высмеивать меня, вопящего и умоляющего о снисхождении. Я умру, полный ненависти к ним и к себе.

Я был рожден, чтобы стать солдатом. Добрый бог предназначил мне, как второму сыну аристократа, посвятить жизнь военной службе. Несмотря на выпавшие на мою долю несчастья, несмотря на чуждую магию, заразившую и отравившую меня, несмотря на отчисление из Академии каваллы, презрение отрекшегося от меня отца и насмешки товарищей, я сделал все возможное, чтобы служить своему королю как солдат. И вот чего я этим добился. Я буду вопить, рыдать и молить о пощаде людей, полагающих меня чудовищем. Плеть обнажит мое тело, лишив и одежды, и плоти, выставив на всеобщее обозрение обвисшие слои жира — первую из причин их ненависти. Я потеряю сознание, но меня приведут в чувство, обрызгав спину уксусом. Я обмочусь и беспомощно обмякну на скованных руках. Я стану трупом задолго до того, как они вздернут мои останки. Они это знали — и я тоже.

Даже моя исковерканная, жалкая жизнь казалась лучше подобной смерти. Магия пыталась отделить меня от моего народа и обратить в орудие против него. Я противился ей. Но в ту последнюю ночь в камере я понял, что магия спеков предлагает мне единственную возможность спастись. Когда магия взломала стены моей тюрьмы, я воспользовался этим. Я бежал.

Но ни она, ни добрые люди Геттиса со мной еще не покончили. Думаю, магия знала, что я был готов ей подчиниться лишь на словах. Но она требовала меня целиком, всю мою жизнь, без единой сохранившейся связи с этим местом и этим народом. И то, что я никогда не отдал бы ей добровольно, она отняла у меня силой.

Во время бегства я встретился с возвращающимся в форт отрядом каваллы. Я знал, что отнюдь не мое невезение поставило во главе его капитана Тайера. Это магия отдала меня в руки человека, над чьей покойной женой я якобы надругался. Дальнейшее было предсказуемо. Усталые, раздраженные люди, возглавляемые им, в считаные мгновения превратились в обезумевшую толпу. Они растерзали меня прямо на улице: его солдаты держали меня, пока он бил. Жажда справедливости и мести была утолена в предрассветные часы на пыльной улице Геттиса. Затем насытившиеся жестокостью люди разошлись по домам. Они ни с кем не обсуждали того, что совершили.

А за час до того, как над Геттисом забрезжил рассвет, мертвец бежал из города.

Огромные копыта моего крупного жеребца выстукивали ровный ритм. Когда мы миновали последние дома городка, раскинувшегося вокруг королевского форта Геттис, я оглянулся через плечо. В городе было тихо и спокойно. Огонь, охвативший стены тюрьмы, угас, лишь темные пятна дыма все еще пятнали сереющее небо. Люди, всю ночь сражавшиеся с последствиями устроенной Эпини диверсии, теперь, должно быть, плелись по домам, к своим теплым постелям. Я мрачно уставился на дорогу прямо перед собой. Геттис так и не стал мне домом, но покинуть его оказалось непросто.

Впереди над вершинами гор забрезжил свет. Скоро взойдет солнце. Лучше добраться до спасительного леса, пока люди не начали просыпаться. Сегодня некоторые встанут пораньше, чтобы занять лучшие места для наблюдения за моей поркой и казнью. Мои губы искривились в усмешке, когда я представил, как они будут разочарованы известием о моей смерти.

Королевский тракт, дерзкий замысел Тровена, короля Гернии, развернулся передо мной — пыльный, разбитый, изрытый выбоинами, но прямой как стрела. Я двинулся по нему. Он вел на восток, строго на восток. По замыслу короля он должен был пересечь Рубежные горы и протянуться дальше, до самых берегов далекого моря, став главной торговой артерией для запертой на суше Гернии. На деле же он заканчивался в нескольких милях за Геттисом, обрываясь на краю долины, где росли деревья — предки спеков. Годами местные жители магией насылали на дорожных рабочих страх и уныние, чтобы остановить продвижение тракта. Их заклятия несли в себе то смертельный ужас, превращавший людей в скулящих трусов, то глубочайшее отчаяние, иссушающее волю.

Там, где тракт заканчивался, меня ждал лес.

Впереди на дороге я увидел то, чего так страшился. Ко мне медленно, устало приближался всадник. Его выправка в не меньшей степени, чем ладная зеленая форма, говорила о принадлежности к королевской кавалле. Откуда он едет? И почему в одиночестве? Убить его или оставить в живых? Приблизившись, я разглядел лихо заломленную шляпу и ярко-желтый шейный платок, выдававшие в незнакомце разведчика. Я слегка расслабился. Он мог и не знать о выдвинутых против меня обвинениях и трибунале. Разведчики зачастую неделями отсутствовали в городе. Он не выказал ко мне никакого интереса, а когда я проезжал мимо, даже не поднял руки в приветствии.

Разминувшись с ним, я ощутил укол горького сожаления. Если бы не магия, на его месте мог оказаться я. Я помнил Тайбера по Академии каваллы, но он меня не узнал. Магия изменила меня, ничего не оставив от стройного, подтянутого кадета. Жирный, неопрятный рядовой, взгромоздившийся на ломовую лошадь, не стоил его внимания. Пройдет несколько часов, прежде чем он таким шагом доберется до города и услышит, что меня прикончила разъяренная толпа. Может быть, он решит, что встретил призрака…

Утес упорным галопом двигался вперед. От тяжеловоза-полукровки никто не стал бы ждать ни скорости, ни выносливости, но он был достаточно крупным — единственно возможным конем для человека моего роста и веса. Неожиданно я осознал, что еду на нем верхом в последний раз: я не мог взять его с собой в лес. Боль снова пронзила меня: вот еще одно близкое мне существо, которое мне придется оставить. Он уже ступал тяжело, наше безумное бегство из ночного Геттиса измотало его.

Далеко за окраинами городка от Королевского тракта ответвлялась дорога к кладбищу. Приблизившись к ней, Утес замедлил шаг, и я неожиданно изменил первоначальный план. В конце дороги стояла хижина, которую я весь прошлый год называл домом. Осталось ли там что-нибудь, что я захочу взять с собой в новую жизнь? Спинк забрал к себе домой мой дневник сына-солдата. Я был ему за это благодарен. Дневник хранил подробный рассказ о том, как магия вошла в мою жизнь и постепенно отобрала ее у меня. Но, помимо него, в хижине могли остаться письма или бумаги, способные соотнести мое имя с прошлым и семьей, от которых я отказался. Я не хотел, чтобы меня что-либо связывало с лордом Бурвилем; пусть моя смерть опозорит лишь меня одного.

Начав взбираться по склону холма, Утес перешел на тяжеловесную рысь. Я был здесь в прошлый раз лишь пару недель назад, но мне казалось, будто минули годы. Трава пробивалась на могилах, вырытых для жертв летней чумы. Траншеи же все еще оставались голыми — их копали позже, когда чума вошла в полную силу и мы, могильщики, едва справлялись с постоянно прибывающими телами. Эти шрамы заживут последними.

Я придержал Утеса у самой хижины, осторожно спешился, но почувствовал лишь легкую боль, хотя только вчера кандалы вгрызались в мои сухожилия. Магия исцеляла меня с головокружительной быстротой. Мой конь фыркнул, встряхнулся и отошел на несколько шагов, прежде чем начать щипать траву. Я же поспешил к двери в дом — сейчас я быстро уничтожу все следы своего пребывания здесь и продолжу путь.

Ставни на окнах были закрыты. Войдя внутрь, я захлопнул за собой дверь — и невольно отпрянул, когда на моей кровати сел Кеси. Мой товарищ по рытью могил спал в вязаном ночном колпаке, чтобы не мерзла лысая голова. Он протер глаза и уставился на меня, разинув рот так, что стали видны дырки на месте выпавших зубов.

— Невар? — ахнул он, не веря своим глазам. — Я думал, тебя… — Он осекся, видимо осознав, насколько неуместно мое присутствие в собственном жилище.

— …сегодня повесят, — закончил я за него. — Да. Многие так думали.

Он ошеломленно смотрел на меня, но продолжал сидеть на постели. Я решил, что он не представляет для меня угрозы. Почти весь год, пока все не пошло наперекосяк, мы оставались с ним в приятельских отношениях. Я надеялся, он не сочтет, что обязан помешать моему бегству. Я спокойно прошел мимо него к полке, где хранил личные вещи. Как и обещал Спинк, мой дневник сына-солдата исчез. Меня окатила волна облегчения. Эпини и Спинк лучше разберутся, как распорядиться этими обличающими записями. Я провел рукой по полке, удостоверяясь, что не пропустил ни письма, ни какого-нибудь обрывка бумаги. Ничего. Но зато там нашлась свернутая праща. Я положил ее в карман. Она могла мне пригодиться.

Ветхое ружье, выданное мне, когда я прибыл в Геттис, по-прежнему покоилось в стойке. Видавшее виды, со щербатым стволом, оно никогда не было особенно надежным. Но даже окажись оно исправно, оно довольно скоро станет бесполезным — когда у меня закончится скудный запас пороха и пуль. Придется оставить. Другое дело сабля. Она все так же висела на крюке, спрятанная в ножны.

— Что произошло? — вдруг спросил Кеси, когда я уже потянулся за ней.

— Это длинная история. Ты уверен, что хочешь знать?

— Ясное дело! Я думал, тебя сегодня собираются исполосовать в клочья, а потом повесить!

Я невольно ухмыльнулся:

— А ты даже не соизволил проснуться пораньше, чтобы поглядеть на казнь. Хорош друг!

Он неуверенно улыбнулся в ответ. Не слишком приятное зрелище, но меня оно порадовало.

— Я не хотел этого видеть, Невар. Просто не мог. Хватит с меня и того, что новый командующий приказал мне жить здесь, приглядывая за кладбищем, поскольку тебя арестовали. Хуже только смотреть, как умирает твой друг, и понимать, что ты и сам, возможно, подохнешь тут же. Все здешние кладбищенские сторожа плохо заканчивали. Но как тебе удалось выкрутиться? Не понимаю.

— Я сбежал, Кеси. Меня освободила магия спеков. Корни дерева взломали стены тюрьмы, и я выполз в пролом. Я почти выбрался из Геттиса. Я прорвался через ворота форта. Думал уже, что освободился. И тут встретил отряд солдат, возвращавшийся от конца дороги. Знаешь, кто им командовал? Капитан Тайер собственной персоной.

Глаза Кеси от потрясения сделались похожи на два блюдца.

— Но ведь это его жену… — начал было он, и я кивнул:

— Тело Карсины нашли в моей постели. Знаешь, если бы не это, судьи могли бы счесть, что моя связь с гибелью Фалы бездоказательна. Но тела Карсины в моей постели оказалось более чем достаточно. Вряд ли хоть один из них предполагал, что я пытался ее спасти. Ведь ты же знаешь, что я не делал ничего подобного, Кеси?

Он облизнул губы. Похоже, его одолевали сомнения.

— Я не хотел верить в то, что про тебя говорили, Невар. Ничто из этого не вязалось с тем, что мы с Эбруксом про тебя знали. Ты, конечно, толстяк и нелюдим и едва ли хоть раз пропустил с нами по стаканчику, и мы видели, как ты скатываешься к жизни спеков. Ты не оказался бы первым, кто ушел к местным. Но мы никогда не замечали в тебе подлости, и жестоким ты не был. Про свою военную службу, похоже, ты говорил искренне. И никто прежде не трудился здесь столь усердно. Но кто-то же сотворил все это, а ты был как раз там, где все происходило. Остальные казались такими уверенными. И я чувствовал себя дураком из-за того, что думаю иначе. А на суде, когда я попытался сказать, что ты всегда казался мне славным малым, Эбрукс толкнул меня и велел заткнуться. Мол, защищая тебя, я только нарвусь на неприятности сам, а тебе ничем помочь не смогу. Поэтому я промолчал. Прости, Невар. Ты заслужил большего.

Я стиснул зубы, а затем выдохнул, избавляясь от вспыхнувшего вдруг гнева.

— Все хорошо, Кеси. Эбрукс был прав. Ты не мог мне помочь.

Я потянулся к сабле, но, когда моя ладонь уже почти коснулась рукояти, ощутил странное покалывание. Неприятное предостережение — как если бы я положил ее на пчелиный улей и услышал внутри воинственное гудение. Я озадаченно отдернул руку и вытер ее о рубашку.

— Но ты сбежал, так? Значит, то, что я промолчал, тебе не навредило, верно? И я не собираюсь останавливать тебя сейчас. Я даже никому не скажу, что ты здесь проезжал.

В его голосе прозвучала нотка страха, полоснувшая меня по сердцу. Я встретился с ним взглядом:

— Я же уже сказал, Кеси, все хорошо. Никто не спросит тебя, проезжал ли я здесь, потому что по пути из города я встретил капитана Тайера и его людей. И они меня убили.

Он уставился на меня:

— Что? Но ты же…

Я быстро шагнул вперед. Он отпрянул от моего прикосновения, но я прижал ладонь к его лбу и заговорил, вкладывая в слова душу. Я хотел его защитить, и другого пути не было.

— Тебе снится сон, Кеси. Всего лишь сон. Ты услышишь о моей гибели, когда в следующий раз поедешь в город. Капитан Тайер поймал меня при побеге и собственноручно забил до смерти. Его жена отмщена. При свидетелях. Все кончено. Эбрукс там был. Возможно, он даже расскажет тебе об этом. Он забрал мое тело и тайно похоронил его. Он сделал для меня все, что смог. А тебе — тебе просто приснился сон, что я сбежал. Он тебя утешил. Ведь ты знаешь, что, если бы мог мне помочь, обязательно помог бы. Ты не виноват в моей смерти. Все это тебе просто снится. Ты спишь и видишь сон.

Договорив, я осторожно подтолкнул Кеси, укладывая его в постель. Он опустил веки и приоткрыл рот, глубокое ровное дыхание наполнило его грудь. Кеси уснул. Я тяжело вздохнул. Он разделит ложные воспоминания с толпой, окружившей меня на улице города. Даже мой лучший друг Спинк запомнит, что меня забили до смерти, а он не сумел это остановить. Эмзил, единственная женщина, полюбившая меня, несмотря на уродливое жирное тело, будет считать так же. Они расскажут об этом дома моей кузине Эпини, и она им поверит. Я надеялся, что они не станут слишком долго и горько по мне скорбеть. На мгновение я задумался, как они сообщат эту новость моей сестре и расстроит ли она отца. Затем решительно отмел мысли о прежней жизни. Она уже позади, и с ней покончено.

Когда-то я был высоким и сильным, сыном-солдатом знатного человека, и меня ждало блестящее будущее. Все в моей судьбе было решено заранее. Я закончу Академию, вступлю в ряды каваллы в офицерском чине, отличусь на службе королю, женюсь на прелестной Карсине, проживу жизнь, полную приключений и доблести, пока наконец не выйду в отставку и поселюсь в поместье брата, где достойно встречу старость. Если бы в меня не проникла магия спеков, так бы все и случилось.

Кеси всхрапнул и перекатился на бок. Я вздохнул. Пора уезжать. Как только новость о моей смерти распространится, кто-нибудь приедет сюда, чтобы сообщить ему. Я не хотел больше тратить магию — меня уже терзал вызываемый этим голод. Стоило мне вспомнить о нем, как мой желудок отчаянно заурчал. Я торопливо обшарил шкафы в поисках съестного, но вся найденная еда показалась мне засохшей, старой и непривлекательной. Я жаждал сладких ягод, согретых солнцем, сытных землистых грибов, пряных листьев водяного растения, которыми Оликея кормила меня в последнюю нашу встречу, и нежных хрустких кореньев. Взамен я мрачно взял с полки пару круглых галет, превозмогая отвращение, откусил большой кусок и снова потянулся к сабле. Пришло время убираться отсюда.

Клинок ожег меня, а когда я выпустил рукоять, едва не выпрыгнул из моей ладони, словно какая-то сила оттолкнула его, и с лязгом упал. Я подавился сухим крошевом и осел на пол, задыхаясь и сжимая пострадавшую кисть. Когда я взглянул на ладонь, она была красной, словно я схватил пучок крапивы. Я потряс рукой и вытер ее о штаны, пытаясь избавиться от неприятного ощущения. Оно не прошло. И тут я понял.

Я отдал себя магии. Холодное железо больше не было мне покорно.

Я медленно поднялся и попятился от упавшей сабли и правды, которую упрямо не желал признавать. Сердце молотом стучало у меня в груди. Я войду в лес безоружным. Железо и все, что им порождалось, ушли из моей жизни. Я помотал головой, словно отряхивающаяся от воды собака. Не стоит думать об этом прямо сейчас. Я не мог в полной мере осознать значение происшедшего, а в тот миг еще и не хотел осознавать.

Я окинул хижину прощальным взглядом, запоздало поняв, что мне нравилось жить здесь в одиночестве, делая все по-своему. Никогда в жизни у меня не было подобной свободы. Из отцовского дома я отправился прямо в Академию, затем вернулся в его владения. Только здесь я был сам себе хозяином. Покинув этот дом, я стану не свободным человеком, а рабом чуждой магии, непонятной и нежеланной.

Но останусь в живых. И те, кого я люблю, будут жить дальше. Когда меня схватила толпа, мне привиделось куда более страшное будущее, в котором оставалось только надеяться, что Эмзил не умрет, изнасилованная толпой, а Спинк выживет, когда его солдаты обернутся против него. Моя собственная смерть меркла в сравнении с этим. Нет, то, что я выбрал, — лучше для всех нас. Теперь же мне следовало идти дальше, пытаясь сохранить остатки порядочности. Жалея, что войду в новую жизнь с пустыми руками, я с тоской посмотрел на свои нож и топор. Нет. Железо мне больше не товарищ. Но свое зимнее одеяло, лежащее на полке, я возьму. В последний раз оглядев хижину, я вышел и плотно прикрыл за собой дверь, провожаемый могучим храпом Кеси.

Когда я вышел, Утес поднял голову и с укором посмотрел на меня. Почему я не распряг его, чтобы он мог спокойно попастись? Я глянул на солнце и решил оставить коня здесь. Казалось вполне возможным, что он сам вернется в стойло, лишившись в Геттисе седока. Я не мог снять с него сбрую, иначе кто-нибудь обязательно задумается, кто это сделал. Я надеялся, что, кто бы ни забрал Утеса себе, он будет хорошо с ним обращаться.

— Оставайся здесь, дружище. Кеси за тобой присмотрит. Или еще кто-нибудь.

Я похлопал его по шее и оставил у хижины, а сам двинулся через кладбище, которое так хорошо знал. Я миновал изрубленные остатки моей живой изгороди и вздрогнул, вспомнив, какой я видел ее в последний раз — заваленной дергающимися и извивающимися телами, в которые в поисках пищи вонзались мелкие корешки. На мгновение я вновь окунулся в ту ночь, озаренную светом факелов.

Случалось, хоть и нечасто, что люди, умершие от чумы спеков, становились так называемыми ходоками. Один из врачей в Геттисе считал, что они впадают в подобное смерти оцепенение, а через несколько часов приходят в себя в последней попытке выжить. Удается это немногим. Другой врач, суеверный почитатель потусторонних сил, восхищавших нашу королеву, полагал, что ходоки — не люди, вернувшиеся из-за порога смерти, а лишь их тела, оживленные магией, чтобы доставить какие-то послания живым. Поскольку я и сам некогда побывал ходоком, я имел на сей счет собственное мнение. В тот год, что я провел в Королевской Академии каваллы, я, как и многие мои товарищи, заразился чумой спеков. «Умерев», я оказался в спекском мире духов. Там я сразился со своим другим «я» и древесным стражем и, победив их, вернулся к жизни.

Моя бывшая невеста Карсина тоже стала ходоком. В последнюю ночь, которую я провел кладбищенским сторожем, она выбралась из гроба и пришла ко мне просить прощения, чтобы обрести покой. Я хотел спасти ее и выскочил из хижины, собираясь отправиться в город за помощью. Но моим глазам предстало невообразимое зрелище: другие жертвы чумы тоже восстали из гробов и двинулись к деревьям, которые я по неосторожности посадил. Я знал, что это каэмбра, тот же самый вид, какой спеки называют деревьями предков. Я понял это, когда жерди начали прорастать листьями. Как я мог не осознать опасности? Не магия ли ослепила меня?

Каждый ходок выбрал дерево, сел около него, прислонившись спиной к стволу, и принялся кричать от мучительной боли, когда голодные корешки вонзились в его плоть. Я никогда не забуду того, что увидел той ночью. Один мальчик отчаянно плакал, а его голова, руки и ноги судорожно подергивались, пока дерево, пожирая его тело, привязывало его к стволу. Я ничего не смог для него сделать. Еще больше меня потряс вид женщины, молившей о помощи и протягивавшей ко мне руки. Я схватил их и попытался оторвать ее от дерева, уберечь не от смерти, но от продления жизни, невозможного для гернийской души.

Я не смог ее спасти.

Я прекрасно помнил дерево, которое захватило ее в плен и вонзило в спину корни, — эти корни сплетаются в сеть внутри тела, питая молодой побег не только его соками, но и душой. Именно так спеки создавали деревья предков. Те, кого магия сочла достойным, получали в награду такое дерево.

Проходя мимо того пня, я заметил, что он уже выбросил новый побег. На соседнем сидел стервятник с красной бородкой и внимательно наблюдал за мной. Он расправил крылья и вскинул уродливую голову. Его бородка затряслась, когда он разразился обвиняющим карканьем. Меня передернуло. Стервятники считались символом Орандулы, древнего бога смерти и равновесия. Мне совершенно не хотелось еще раз с ним встречаться. Сбежав от птицы, я заметил, что Утес идет за мной. Ничего, скоро он повернет обратно. Я вошел в лес и почувствовал, что он принял меня. Словно за спиной с шелестом опустился занавес, знаменуя, что первый акт моей жизни подошел к концу.

Эту часть леса составляла молодая поросль, поднявшаяся после пожара. Время от времени я проходил мимо почерневших пней, заросших мхом и папоротником, или сквозь тень обгоревшего великана, сумевшего выжить в огне. Кусты и полевые цветы купались в солнечных лучах, просачивающихся сквозь листву. Птицы пели и перепархивали с ветки на ветку. Сладкие ароматы леса окутали меня, и напряжение начало отступать. Некоторое время я шел, ни о чем не думая и прислушиваясь к тяжелым шагам так и не отставшего Утеса.

Стоял приятный летний день. Я прошел мимо двух белых бабочек, танцующих над маленькой полянкой полевых цветов, и оказался на небольшой прогалине, где наперегонки тянулись к солнцу колючие ветки ежевики. Я остановился собрать полную пригоршню сочных черных ягод. Они лопались в пальцах и пачкали мне ладони, когда я их срывал. Я отправил их в рот, наслаждаясь сладостью вкуса и аромата, и с неменьшим удовольствием разжевал крохотные семена. Подобные ягоды могли приглушить мой голод, но не утолить его. Нет. Теперь, когда магия обрела власть над моим телом и кровью, я начал жаждать пищи, способной напитать ее. И сейчас я томился именно по ней. Оставив за спиной прогалину, я заторопился вверх по склону холма.

С ошеломляющей неожиданностью выгоревший лес сменила древняя чаща. Я задержался на границе, среди молодых деревьев и пятен солнечного света, и посмотрел в ее темную пещеру. Крыша из переплетенных ветвей, ряды мощных колонн-стволов, теряющихся из виду в сумрачной дали. Густая листва впитывала солнечный свет, не допуская его вниз. Подлеска почти не было, землю устилал лишь толстый мох, испятнанный словно бы случайным узором из звериных следов.

Я вздохнул и оглянулся на крупного коня.

— Здесь мы с тобой расстанемся, дружище, — сообщил я Утесу. — Возвращайся на кладбище.

Он посмотрел на меня со смесью любопытства и досады.

— Иди домой, — велел я ему.

Он дернул ушами и махнул неровно подстриженным хвостом. Я вздохнул снова. Довольно скоро он все поймет. Я повернулся и пошел от него прочь.

Он еще недолгое время следовал за мной, но я не оглянулся и не заговорил с ним. Это оказалось труднее, чем я себе представлял, и я старался не прислушиваться к глухому топоту его копыт. Он вернется туда, где растет хорошая трава, Кеси подберет его, чтобы запрягать в телегу и возить трупы. У него все будет хорошо. Лучше, чем у меня. По крайней мере, он знает, чего от него ожидает мир.

В этой части леса не было тропинок, проторенных людьми. Я будто бы шел по чужому жилищу: по полам, выстланным густой зеленью ковров, под ажурной мозаикой свода, поддерживаемого могучими деревянными колоннами. Я казался крошечной статуэткой в доме великана, слишком маленьким, чтобы иметь хоть какое-то значение. Даже безмолвия было достаточно, чтобы заглушить мое существование.

Но пока я шагал вперед, безмолвие открылось мне с иной стороны. Человеческих голосов здесь не раздавалось, однако не было и тишины. Я слышал птиц, порхающих и перекликающихся у меня над головой. Слышал предупредительную дробь и топоток вспугнутого зайца. Олень покосился на меня круглым глазом и насторожил уши, когда я проходил мимо, и до меня донеслось его тихое пофыркивание.

Под пологом леса было тепло и влажно. Я остановился расстегнуть мундир и пару верхних пуговиц на рубашке, а вскоре уже шагал, забросив куртку за плечо. Эмзил сшила для меня зеленую форму каваллы из нескольких старых, чтобы я мог втиснуть в нее свое огромное тело. Одной из сложностей, сопроводивших навязанный магией жир, стала неудобно сидящая одежда. Брюки приходилось застегивать под животом, а не на талии, воротники, манжеты и рукава врезались в тело, носки растягивались, сползали и быстро протирались под моим невообразимым весом. Даже сапоги и ботинки доставляли мне неприятности. Мое тело увеличилось в размерах везде — с головы до пят. Впрочем, сейчас одежда слегка болталась на мне. Прошлой ночью я использовал много магии и, соответственно, похудел. На миг я задумался, не стоит ли мне раздеться и идти дальше нагим, как спек, но цивилизация осталась не настолько далеко у меня за спиной.

Мой путь лежал вверх по склонам пологих холмов. Впереди маячили густо заросшие лесом Рубежные горы и скитающиеся по ним неуловимые спеки. Мне сообщили, что они раньше обычного ушли в зимние селения высоко в горах. Я буду искать их там. Это не только моя последняя надежда на убежище. Магия приказала мне идти к ним. Я противился ей, но безуспешно. И теперь мне предстоит выяснить, чего же она от меня хочет. Найдется ли способ удовлетворить ее, способ вновь обрести свободу и жить той жизнью, которую я выберу сам? Я сомневался в этом, но собирался выяснить наверняка.

Я заразился магией в пятнадцать лет. До того я был, наверное, хорошим сыном: послушным, усердным и учтивым. Но отец, без моего ведома, искал во мне искру неповиновения и настойчивости в выборе собственного пути — качеств, присущих, по его мнению, хорошему офицеру. Он решил поставить меня в такое положение, чтобы я непременно воспротивился чужой власти надо мной, и доверил меня варвару из равнинного племени кидона, «уважаемому врагу» с тех времен, когда королевская кавалла сражалась с прежним населением Средних земель. Отец сказал мне, что Девара научит меня способам выживания и воинским искусствам, принятым в племени кидона. Но тот издевался надо мной, морил голодом, порезал ухо, а затем, как раз когда я собрался с духом, чтобы воспротивиться ему — и вместе с ним собственному отцу, — попытался подружиться со мной. Оглядываясь назад, я каждый раз удивляюсь тому, что он проделал с моей способностью рассуждать здраво. Лишь недавно я начал замечать нечто общее между тем, как Девара сломал меня и привел в свой мир, и порядками в Академии, где новых кадетов изводили и перегружали работой, чтобы перекроить по армейскому лекалу. Под конец Девара попытался посвятить меня в магию кидона. Он одновременно преуспел и потерпел поражение.

Я вошел в мир духов кидона, чтобы сразиться с их древним врагом. Но древесный страж захватил меня в плен и заявил на меня права, и с этого дня магия овладевала моей жизнью. Она тащила и подстегивала меня, пока не привела на границу. В Геттисе я предпринял последнюю попытку освободиться. Я вступил в армию под именем Невара Бурва и принял единственный предложенный мне пост — кладбищенского сторожа. Я старался от души и делал все возможное, чтобы наших мертвецов хоронили с почтением и не тревожили их покой. Я словно обрел новую жизнь; Эбрукс и Кеси стали мне приятелями, а Спинк, муж моей кузины и лучший друг еще со времен Академии, снова оказался рядом. В Геттис переехала Эмзил, и я осмеливался надеяться, что она неравнодушна ко мне. Я добился того, что начал что-то из себя представлять, и даже подумывал о том, чтобы предоставить сестре убежище от самодурства отца.

Но подобная жизнь не шла на пользу планам магии на мой счет, а магия, как предупреждал меня некогда разведчик Хитч, не смиряется с тем, что идет вразрез с ее замыслом. Его жизнь она разрушила, чтобы сделать своим слугой. Я знал, что должен буду умереть или покориться ей. Перед смертью Хитч во всем мне признался. По приказу магии он убил Фалу, одну из шлюх, работавших у Сарлы Моггам, и оставил улики, указывающие на меня. Он сделал это, хотя был мне другом и во всем прочем честным человеком. Я до сих пор не мог представить себе Хитча душащим Фалу, не говоря уже о столь подлом предательстве. Но он это сделал.

Я не хотел выяснять, что магия заставит меня сделать, если я продолжу ей противиться.

Мой путь неуклонно уходил вверх. Где-то, несомненно, светило солнце и легкий ветерок тревожил ясный летний день. Но здесь, под кронами деревьев, царил мягкий изумрудный полумрак и воздух оставался неподвижным. Мои шаги приглушал многолетний слой палой листвы. Огромные деревья, впившиеся могучими корнями в склоны холмов, окружали меня и накрывали тенью, превращая лес в дворцовую колоннаду. Пот стекал по моему лицу и спине. Икры болели от постоянного подъема.

И я по-прежнему был голоден.

Последние десять дней я почти ничего не ел. В тюрьме мне давали только хлеб и воду, а еще отвратительное сероватое месиво, долженствующее изображать кашу. Эпини тайно передала мне крошечный пирожок, бесценный, поскольку начинкой ему служили ягоды, собранные в этом лесу. Когда древесная женщина разрушила своими корнями стены камеры, она принесла грибы, давшие силу моей магии. Это, галеты и пригоршня ягод, собранных утром, — вот и все, что мне досталось. Слишком поздно я вспомнил о том, что Эмзил упоминала о еде в моих седельных сумках. Но это последнее выражение ее приязни исчезло вместе с Утесом. Как ни странно, эта потеря не слишком огорчила меня. Я томился по еде, способной скорее подкрепить мою магию, чем насытить плоть.

Я уже давно понял, что ограничения в пище или даже пост мало что значат для моего тела. Я терял вес лишь от использования магии. За прошедшие сутки я прибегал к ней больше, чем когда-либо прежде, и теперь, соответственно, мечтал о еде, способной ее подкрепить.

— Я голоден, — вслух сообщил я лесу.

Я почти ожидал ответа: грибов, прорастающих прямо под ногами, или куста с ягодами, раскинувшего поблизости ветви. Но ничего не произошло. Я разочарованно вздохнул… остановился и глубоко втянул носом воздух. Вот оно. В лесном безветрии висел едва заметный запах, я двинулся за ним, принюхиваясь, словно взявшая след гончая, и вскоре пришел к зарослям синих цветов, пробивающихся из-под упавшего дерева. Я не помнил, чтобы Оликея кормила меня ими, но их благоухание раздразнило мой аппетит. Я опустился на землю. Что же я творю, собираясь съесть нечто, чего прежде даже ни разу не видел? Так же легко можно отравиться. Я сорвал один цветок, понюхал его, а затем попробовал на вкус. Было похоже на то, что я ем духи, чересчур ароматные, чтобы показаться привлекательными. Тогда я сорвал листок с толстым стеблем и ворсистыми краями и осторожно положил на язык. Резкий вкус показался особенно жгучим после цветочной сладости. Я съел полную горсть листьев и внезапно ощутил, что этой пищи мне достаточно, хоть я и не насытился. Не магия ли наконец заговорила со мной напрямую, как обещал древесный страж? Я не знал, так ли это, или же я обманываюсь. С ворчанием я тяжело поднялся на ноги и двинулся дальше. Когда я добрался до вершины холма, идти стало легче.

Я нашел и съел несколько ярко-желтых грибов, выросших во мху на древесном корне. Вышел к ползучему растению, высасывающему соки из старого ствола. Дерево теряло листья, и кое-где с него опадала кора, обнажая дыры и ходы насекомых, вознамерившихся его повалить. Но лоза, опутавшая умирающего старца, была полна сил, с пышной листвой и крупными каплевидными плодами такого густого пурпурного цвета, что в рассеянном солнечном свете они казались черными. Часть фруктов перезрела и полопалась, забродив. На землю сочился фиолетовый нектар. Вокруг возбужденно жужжали пчелы и прочие насекомые, а где-то вверху щебетали их соперники — маленькие птички. Несколько плодов упало на землю, и крупные черные муравьи деловито растаскивали их по кусочкам.

Все это убедило меня в том, что фрукты съедобны. Я подобрал один, понюхал и откусил крохотный кусочек. Плод оказался таким спелым, что сок и мякоть брызнули мне на язык, едва зубы проткнули его кожицу. Он оказался гораздо слаще сливы, вызревшей на жарком солнце, почти тошнотворно-сладким. Но уже в следующее мгновение его вкус омыл мой рот, и я едва не потерял сознание от наслаждения. Я сплюнул большую круглую косточку и потянулся за новым плодом.

Не знаю, сколько я съел. Когда я наконец остановился, пояс брюк уже снова врезáлся в мой живот, а руки стали липкими от сока до самых локтей. Я утер рот тыльной стороной кисти и чуть отдышался. У моих ног лежали кучкой десятка два косточек, а вместо тошноты пришло счастливое насыщение.

Неторопливо удаляясь оттуда, я трепетал от блаженства. Я слышал музыку леса, симфонию, состоящую из жужжания насекомых, голосов птиц, шелеста листьев на невидимом ветру над головой. Даже мои приглушенные шаги были частью целого. Эта симфония складывалась не из одних звуков. Запахи почвы и трав, листьев и плодов, телесное удовольствие от ходьбы, от скользящих по коже веток и обнимающего подошвы мха. Приглушенные мягким светом краски. Все это казалось поразительно цельным, переживание, поглотившее меня куда полнее, чем что бы то ни было в моей жизни.

— Я пьян! — крикнул я, и эти слова сплелись с кружащим падением листа и прилипшей к щеке паутинкой. — Нет, не пьян. Но одурманен.

Мне нравилось говорить вслух в лесу, поскольку так я в большей степени становился его частью. Я шагал вперед, восхищаясь всем вокруг, и вскоре запел без слов, позволив своим ощущениям управлять голосом. Я широко распростер руки, не обратив внимания, что куртка упала на землю. Я ушел от нее, вкладывая в пение всю душу — и все дыхание. Меня переполняла радость просто оттого, что я был самим собой, уходящим в чащу леса.

Просто оттого, что я был самим собой.

А кем я был?

Этот вопрос словно напомнил мне о забытом поручении. Я кто-то, идущий куда-то, чтобы совершить что-то. Я замедлил шаг, на некоторое время увлекшись этой мыслью. Я был сосредоточен и уверен в себе, но никак не мог определиться с собственным именем.

Невар. Мальчик-солдат. Точно медленный танец двух половинок, соединившихся, чтобы стать единым целым, и вновь разделившихся. Когда мальчик-солдат исчез из моего восприятия, я вдруг ощутил внутри зияющую брешь. Я был цельным существом, удовлетворенным собственной цельностью, но оказался вдруг чем-то меньшим. Я решил, что представляю себе, как чувствует себя человек, лишившийся конечности. Острое удовольствие, которое дарил мне лес, померкло до обычного восприятия приятных запахов и мягкого света. Общность с ним теперь стала лишь сплетением нескольких нитей, а не замысловатым кружевом. Я не мог вспомнить песню, которую только что пел. Я потерял свое место в мире. Я сделался меньше.

Я медленно моргнул и огляделся по сторонам, постепенно осознавая, что эта часть леса мне знакома. Если я взберусь на гребень впереди и направлюсь на восток, я приду к пню древесного стража. Неожиданно я понял, что именно туда и шел весь день.

«Домой», — подумал я, и это слово прозвучало эхом чужой мысли.

Мальчик-солдат считал это место своим домом. Я не был уверен, чем считал его Невар.

Впервые я встретился с древесным стражем в мире духов Девара. Тогда я ожидал воина-часового, а увидел толстую старуху с седыми волосами, прислонившуюся к дереву. Я не мог просто взять и напасть на нее, ведь отец сызмальства привил мне дух рыцарства. Так что я замешкался и заговорил с ней, и, прежде чем я осознал ее могущество, она одержала надо мной верх и захватила в плен.

Я стал ее учеником в магии. А потом любовником.

Мое сердце помнило дни, проведенные с ней. Разум — нет. Он отправился в Академию каваллы, ходил на занятия, завел друзей и выполнял все, что положено послушному сыну-солдату. А когда мне представилась возможность бросить ей вызов как врагу, я уже не колебался. Я уничтожил ту часть себя, что училась у нее, и вернул себе. А потом сделал все, что мог, чтобы убить ее саму.

Однако и в том и в другом я потерпел сокрушительное поражение. Спек, которого я вобрал в себя, затаился, словно пятнистая форель в глубокой тени у травянистого берега. Время от времени я замечал его, но мне ни разу не удалось схватить его и удержать. А древесный страж, которого я убил? Я не до конца разрубил саблей ее ствол. Этот поступок, невозможный в мире, который я считал реальным, оставил здесь след. На гребне высящегося передо мной холма остался пень ее дерева, и ржавеющий клинок по-прежнему торчал из него. Я повалил ее, но не перерубил ствол полностью. Останки ее дерева распростерлись на мшистом склоне, залитые солнцем, которое теперь пробивалось сквозь просвет в зеленом пологе леса.

Однако она не погибла. Из упавшего ствола пробилось новое, молодое деревце. А рядом с пнем я встретился с ее призраком. Мой враг остался жив, и прячущийся во мне спек по-прежнему ее любил.

Как древесный страж, она враждовала с моим народом и не скрывала надежды, что мне каким-то образом удастся повернуть вспять поток «захватчиков» и навсегда прогнать гернийцев из лесов и гор мира спеков. По ее указанию чума спеков охватила и продолжала терзать мою страну. Тысячи людей заболевали и умирали. Грандиозный замысел короля натолкнулся на препятствие; строительство дороги, ведущей на восток, замерло. Следуя всему, чему меня когда-либо учили, я должен был ненавидеть ее как врага.

Но я ее любил. С такой невероятной нежностью, какой никогда не испытывал по отношению к другим женщинам. Подобному чувству не было разумных причин, но я ничего не мог с собой поделать.

Я одолел последний крутой подъем и, выбравшись на гребень холма, поспешил к ней. И с каждым шагом росло нетерпение затаившейся части моего «я». Но, увидев ее пень, я в смятении остановился.

Он омертвел, подернувшись серебристым налетом. Даже неповрежденная часть, изогнутая упавшим стволом и сохранившая часть ветвей, сделалась серой и тусклой. Я не видел древесной женщины, не мог ее почувствовать. Молодой отросток, потянувшийся вверх, когда пал ствол, по-прежнему стоял, но едва-едва.

Я пробрался по мертвым веткам к лежащему бревну и юному деревцу. Когда страж рухнул, в зеленом пологе леса осталась огромная прореха, и теперь сквозь нее падали желтые солнечные лучи, пронзающие обычный лесной сумрак и освещающие росток. Когда я тронул его зеленые листочки, они оказались вялыми и дряблыми. Некоторые, на концах веток, побурели по краям. Деревце умирало. Я положил руки на стволик. Мои ладони как раз смогли его обхватить. Однажды во сне, притронувшись к этому деревцу, я почувствовал, насколько оно полно ее жизни и сути. Теперь же мои ладони ощущали лишь сухую, согретую солнцем кору.

— Лисана!.. — тихонько позвал я.

Я обратился к ней настоящим именем и затаил дыхание, ожидая ответа. Но ничего не почувствовал.

Сквозь дыру в лесном пологе просочился легкий ветерок, взъерошил мне волосы и закружил пылинки в луче солнца, в котором я стоял.

— Лисана, пожалуйста! — взмолился я. — Что случилось? Почему твое дерево умирает?

Ответ пришел ко мне таким ясным и четким, как будто она произнесла его вслух. Прошлой ночью я смог выбраться из тюрьмы, потому что корни дерева пробились сквозь камень и известку. Когда я перелезал через них, я чувствовал присутствие Лисаны. Неужели ее корни проросли весь путь отсюда до Геттиса, а потом взломали ради меня стены? Это невозможно.

Магия вообще невозможна.

И всякая магия имеет свою цену. Лишь несколько дней назад Эпини стояла тут, около пня Лисаны, и они призвали меня во сне. Оглядываясь назад, я понимал, что Лисана была тогда более эфемерной, чем обычно. И более раздражительной. Она враждебно держалась с Эпини и была жестока со мной. Я попытался вспомнить, как выглядело ее деревце. Его листья были поникшими, но это не обеспокоило меня — день выдался жаркий.

Уже тогда ее корни, должно быть, продирались сквозь глину и песок, камни и почву, тянулись к Геттису и тюрьме, где меня держали. Уже тогда она тратила всю магию, какую могла призвать, и все собственные силы на мое спасение. Мне следовало сообразить, что происходит, когда я почувствовал ее слабое присутствие в камере. Почему она так поступила? Магия ли заставила ее пожертвовать жизнью, чтобы спасти меня? Или это было ее собственным решением?

Я прижался лбом к тоненькому стволу. Ее присутствия совсем не чувствовалось, и я предположил, что оставшейся в юном деревце жизни оказалось недостаточно, чтобы поддерживать Лисану. Она умерла, а меня терзало сознание того, что я помнил нашу любовь, — но ни единой подробности о том, как она зародилась. Мне снились наши встречи, но, как обычно случается со снами, после пробуждения удавалось удержать лишь пестрые обрывки воспоминаний. Слишком призрачные и хрупкие, чтобы вынести яркий свет дня. Они не ощущались настоящей памятью, хотя испытываемые чувства, несомненно, принадлежали мне. Я прикрыл глаза и попытался оживить в памяти эти картины из снов. Мне хотелось хотя бы вспомнить нашу любовь. Лисана дорого за нее заплатила.

И в этом сосредоточенном прикосновении я вдруг ощутил, как след ее сущности мимолетно коснулся меня. Слабейший, словно луна, истаивающая на ущербе. Бессильным жестом она велела мне отстраниться, но я лишь прижался к деревцу сильнее:

— Лисана? Неужели я ничем не могу тебе помочь? Если б не ты, я был бы уже мертв.

Я ощущал шершавость ее ствола лбом и так крепко обхватил деревце, что кора впивалась мне в ладони. Внезапно ее образ сделался более четким.

— Уходи, мальчик-солдат! Пока еще можешь уйти. Я отдала свою сущность этому дереву. Оно поглотило меня и стало мной. Но это не значит, что я могу сдерживать его потребности. Жить хотят все, но мое дерево хочет жить отчаянно. Уходи!

— Лисана, пожалуйста, я…

Раскаленная вспышка боли обожгла мою ладонь, отдавшись в запястье.

— Отойди! — вскрикнула она и с неожиданной силой оттолкнула меня прочь.

Я не упал — дерево уже слишком сильно вцепилось в меня. Из кожи лба выдернулись впившиеся в нее корни, и кровь багряной пеленой хлынула мне в глаза. Я заорал от ужаса и отчаянным рывком отпрянул от ствола. Из отдернутых ладоней неохотно высвободились красные от моей крови корешки. Они извивались и тянулись ко мне, словно голодные черви. Спотыкаясь, я отошел от дерева, затем стер рукавом кровь со лба и глаз и в ужасе уставился на истерзанные руки. Кровь сочилась из полудюжины ранок и стекала на землю, и с каждой каплей мох вокруг меня вздымался и вздрагивал. Крошечные древесные корни выползали из почвы и, извиваясь, тянулись к блестящей, словно алые ягоды, россыпи. Я прижал окровавленные ладони к рубашке и попятился.

У меня кружилась голова — от ужаса или потери крови. Деревце Лисаны попыталось съесть меня. Мои израненные руки ныли до запястий. Я задумался было, как глубоко корни впились в плоть, но отбросил эти мысли, когда меня накрыла волна головокружения. Я заставил себя отойти еще на пару шагов назад. Меня мучили слабость и тошнота — и подозрение, не сделали ли со мной корни что-то помимо того, что проткнули кожу и напились моей крови.

— Отойди подальше, Невар. Еще. Вот так. Уже лучше.

Древесная женщина казалась туманным подобием себя прежней. Я мог видеть сквозь нее, но ощущение присутствия стало сильнее. У меня все еще кружилась голова, но я повиновался, прохромав подальше от деревца.

— Сядь на мох. Дыши. Скоро тебе станет лучше. Каэмбры иногда питаются живыми существами, а чтобы те не сопротивлялись, одурманивают их. Ты сделал глупость. Я предупреждала тебя, что дерево в отчаянии.

— Разве это дерево не ты? Почему ты так со мной поступила?

Я чувствовал себя больным и преданным.

— Это дерево не я. Я живу его жизнью, но я — не оно, а оно — не я.

— Оно пыталось меня съесть.

— Оно пыталось выжить. Все пытаются выжить. И теперь оно сумеет. В каком-то смысле это справедливо. Я взяла его силы, чтобы помочь тебе. А оно отняло твои, чтобы спастись.

— Значит… теперь ты будешь жить? — Мой разум ухватил лишь самую суть.

Она кивнула. Я с трудом различал ее в ярком солнечном свете, но все же заметил печаль в ее глазах, плохо вяжущуюся с нежной улыбкой.

— Да, я буду жить. Столько, сколько проживет дерево. Я потратила большую часть накопленного, чтобы добраться до тебя в той камере, и мне потребуется немало времени, чтобы восстановить силы. Но того, что ты дал мне сегодня, пока хватит. Теперь я смогу дотянуться до солнца и воды. Пока со мной все будет хорошо.

— В чем дело, Лисана? Что ты недоговариваешь?

Она рассмеялась — звук, который я скорее ощутил, чем услышал.

— Мальчик-солдат, как тебе удается знать так много и в то же время не знать ничего? Почему ты упорно остаешься разделенным надвое? Как ты можешь смотреть и не видеть? Никто этого не понимает. Ты используешь магию с беспечной властью, какой я прежде не встречала никогда. Однако не видишь правды у себя под носом.

— Какой правды?

— Невар, дойди до конца гребня и взгляни на этот свой Королевский тракт. Посмотри, куда он приведет, когда его проложат дальше. А потом возвращайся и скажи мне, буду ли я жить.

Боль в кистях уже начала утихать. Я утер лоб рукавом и ощутил под ним шершавую корку. Магия снова исцеляла меня с невероятной быстротой. Я был ей благодарен, хотя и немного удивлен — не тем, что она смогла меня вылечить, а тем, как легко я принял ее помощь.

Полный дурных предчувствий, я отправился к краю гребня. Почва там была каменистой, а деревья совсем чахлыми. Я остановился на скалистом выступе, где рос лишь низкий кустарник, — отсюда можно было увидеть всю долину. В ней, как в огромной чаше, лежали древесные кроны, но в это зеленое море вторгался Королевский тракт, прямой как стрела. Он вонзался в лес, словно указующий перст, а по обе стороны от него кренились к земле желтеющие деревья, чьи боковые корни подрезала растущая дорога. Клубы дыма еще висели над навесом с инструментами — точнее, над его останками. Эпини все тщательно продумала. Она устроила три взрыва, чтобы отвлечь внимание от моего побега. Фургоны и волокуши под обвалившимся навесом превратились в гору дров и колес. Второе рухнувшее здание еще тлело, наполняя летний воздух горькой вонью. И у меня складывалось впечатление, что она взорвала одну из сточных труб. Дорога обрушилась, и вода, прежде протекавшая под ней, теперь сочилась между камнями и пенилась в грязи. Бригады рабочих уже выгребали слякотную почву, готовясь проложить для потока новую трубу. Им придется восстановить эту часть дороги, прежде чем углубляться в лес.

Моя кузина, девица нежного воспитания, нанесла такой удар, какой мне, вымуштрованному сыну-солдату, даже и не снился. И ей удалось хотя бы временно приостановить строительство Королевского тракта.

Но моя улыбка, вызванная ее успехом, тут же застыла гримасой. Эта дорога, прорезающая горы и стремящаяся к морю, — величайший замысел моего короля. С ее помощью он надеялся восстановить былое могущество Гернии.

А я с радостью смотрел на задержку в строительстве и разрушения. Как я мог?

Я снова взглянул вниз, на обрывающуюся дорогу. Она указывала прямо на меня. Нет, не совсем прямо. Она пересечет долину, взберется на холм, на котором я стою… я медленно повернул голову влево и посмотрел туда, откуда пришел. Древесная женщина. Лисана. Ее пень и рухнувший ствол остались как раз на пути тракта. Если вырубка продолжится, она погибнет под ударами топора. Я вновь повернулся к дороге, и кровь застыла у меня в жилах. Там, где прервалось строительство, два только что рухнувших великана распростерлись в путанице сломанных ветвей. В падении они увлекли за собой деревья поменьше. Отсюда новая прореха в зеленом пологе выглядела словно болезнь, разъедающая живую плоть леса. И она устремлялась к дереву моей возлюбленной.

Я наблюдал за копошащимися внизу людьми. До меня не доносились их проклятия и выкрики, но я чуял дым вчерашнего пожара и видел поток фургонов и рабочих, трудившихся на дороге, точно муравьи, восстанавливающие разрушенный дом. Сколько времени им потребуется, чтобы привести в порядок дренажную канаву и дорогу? Несколько дней, при определенном усердии. А чтобы сделать новые фургоны и волокуши, возвести новый навес? Самое большее, несколько недель. Затем работа продолжится. Колдовской ужас, который напускали спеки, все еще сочился из леса, отпугивая рабочих и высасывая их волю. Но я сам, по собственной глупости, подсказал командующему фортом способ с этим бороться. Именно я предположил, что люди под воздействием спиртного и опиума будут не так остро чувствовать страх и смогут работать, невзирая на него. Я слышал даже, что теперь некоторые каторжане так страстно жаждали дурмана, что требовали отправить их на работу в конец тракта. Опоенные почти до бесчувственности, они проложат дорогу дальше в лес. И я сделал это возможным. Меня даже едва не повысили за это.

Я нехотя признал, что мое сердце все больше и больше склоняется к бедам леса. Раскол в моей душе углублялся. Я пока еще оставался гернийцем, но теперь этого уже было недостаточно, чтобы считать, будто тракт следует проложить любой ценой. Я оглянулся на пень древесной женщины. Нет. Для меня цена окажется слишком высокой. Строительство нужно остановить.

Как?

Я еще долго стоял на каменном выступе, наблюдая за рабочими внизу, пока день медленно клонился к вечеру. Даже с такого расстояния я видел, что они трудятся довольно вяло. Никто не спешил, мелкие происшествия то и дело вмешивались в ход работ. Полная камней повозка, пытаясь развернуться слишком круто, опрокинулась и высыпала весь груз. Часом позже другой фургон завяз в грязи, а третий возница, пытавшийся его обогнуть, загнал упряжку в канаву.

Однако, несмотря ни на что, работа продолжалась. Возможно, трубы заменят лишь завтра, и, наверное, еще через день поверхность дороги восстановят так, чтобы по ней снова стало возможно ездить. Но рано или поздно, словно трудолюбивые насекомые, они добьются своего. А потом двинутся дальше, безжалостно вгрызаясь в лес. Разве для меня имеет значение, когда они срубят ее дерево — на следующей неделе или три года спустя? Я должен их остановить.

Но как бы я ни мучился, придумать ничего не удавалось. Я побывал у полковника перед тем, как на нас обрушилась чума, и умолял его прервать строительство. Я объяснил ему, что деревья каэмбра священны для спеков и, если мы их срубим, нам грозит война на уничтожение с лесным народом. Он отмахнулся от меня и моих предостережений, назвав их глупыми предрассудками. Он полагал, как только мы срубим деревья и спеки уверятся, что ничего страшного не воспоследовало, они с готовностью примут предложенные им блага цивилизации. Он ни на мгновение не допускал мысли, что в верованиях спеков может содержаться зерно истины.

Когда я спросил, не может ли дорога обогнуть рощу каэмбр, он указал мне, что инженеры разработали наилучший путь, проходящий мимо Геттиса и через горный перевал, которым некогда пользовались купцы. Годами Герния вкладывала огромные средства в строительство дороги именно здесь. Рассматривался и другой вариант, по которому тракт прошел бы через Менди и Крепость, чтобы выйти к Рубежным горам там. Но если развернуть дорогу, на воплощение королевского замысла уйдет еще несколько лет, не говоря уже о том, что средства, потраченные на строительство до Геттиса и дальше, окажутся выброшенными на ветер. Нет. Такая мелочь, как роща древних деревьев, не воспрепятствует грандиозному начинанию владыки Гернии.

Полковник умер, пав жертвой чумы спеков. Они нанесли ответный удар по тем, кто уничтожал их деревья, единственным доступным им способом — исполнив танец Пыли для приехавших с инспекцией высокопоставленных чиновников из Старого Тареса и заразив всех зрителей. И об этом я его тоже предупреждал. Если полковник и пересмотрел свое отношение к моим словам, он унес эти мысли в могилу. Но даже если бы я мог вернуться в Геттис и поговорить с новым командующим, мои слова не произвели бы на него впечатления. Два мира, Гернии и спеков, просто не пересекались. Полковник даже не был способен понять, что спеки воюют с нами. Он считал, раз они каждый год приходят торговать с нами, значит мы достигли с ними своего рода согласия и они постепенно переймут наши обычаи. Каждый год во время этой торговли они атаковали нас, намеренно распространяя чуму.

Наши народы не могли прийти к согласию даже в том, что называть войной.

Я сомневался, что спеки понимали, насколько серьезный удар они нанесли нам последней вспышкой чумы. Болезнь поразила всех приезжих офицеров, находившихся на трибунах. Ее жертвой пал генерал Бродг, командующий армиями востока, а также его предшественник, почтенный генерал Прод. Эти потери отозвались эхом по всей Гернии. И в самом форту почти все офицеры заразились чумой, едва не оставив солдат без руководства. Командование Геттисом переходило из рук в руки трижды за месяц. Майор Белфорд, принявший его последним, никогда прежде не возглавлял гарнизон. Хотелось бы мне знать, озаботится ли король тем, чтобы сменить его, и кто теперь примет командование над армиями востока. Кто вообще захочет занять этот пост. Но эти вопросы теперь меня не касались. Я больше не солдат. Я даже не был уверен, герниец ли я.

Во мне медленно зрело решение: я должен остановить строительство тракта не только ради того, чтобы сохранить жизнь древесной женщине, но ради обоих народов. Я должен сделать его продвижение невозможным, чтобы король Тровен либо отказался от замысла, либо приказал отклониться на север, через Менди и Крепость. Когда король направит усилия на новый путь, Геттис потеряет свое стратегическое значение. Его, быть может, вообще оставят. И это положит конец войне между гернийцами и спеками. Возможно, мы сможем вернуться к мирной торговле, или еще лучшим выходом станет, если все отношения между моими народами угаснут.

Казалось, с моего разума сорвали пелену. Время взывать к здравому смыслу обоих народов прошло: я должен просто уничтожить дорогу. Не слишком детальный план, но даже он вызвал у меня душевный подъем. С другой стороны, я чувствовал себя слегка по-дурацки. Почему я не находил в себе подобной решимости прежде? Впрочем, ответить на это было несложно. Даже если теперь я знал, чего хочу, я не имел ни малейшего представления о том, как этого добиться. Мало смысла в том, чтобы собираться сделать невозможное. Невозможное для обычного человека, владеющего обычными средствами. Но я ведь больше не обычный человек, верно? Я подчинился магии и принял ее поручение. Я, Невар Бурвиль, собираюсь уничтожить Королевский тракт.

Затем мне и дана магия. Лисана и Джодоли, встреченный мной великий маг спеков, — оба настаивали, что я обязан прогнать гернийских захватчиков. Они твердили, что магия выбрала меня и сделала великим именно ради этого. Вывод напрашивался сам — я должен использовать чары, чтобы остановить строительство тракта.

Чего я так до сих пор и не знал — как я это сделаю.

Магия росла внутри меня, словно плесень, пожирающая плод, с тех пор как мне исполнилось пятнадцать. Несколько лет она пряталась так, что я совсем не замечал ее. Только отправившись из родного дома в Академию, я начал чувствовать внутри себя присутствие чего-то чуждого и странного. И лишь после того, как я переболел чумой спеков, магия принялась изменять мое тело. Она окутала меня слоем жира, навлекшим на мою голову поток насмешек и презрения, и испортила не только мою внешность, но и военную карьеру. Однако за все те годы, что она владела мной и преображала меня, мне лишь несколько раз удалось использовать ее в собственных целях. По большей части она пользовалась мной.

Она прибегала ко мне, чтобы шпионить за моим народом, чтобы лучше понять захватчиков и то, как их одолеть. Чтобы принести чуму в столицу и Академию каваллы, уничтожив целое поколение будущих офицеров. И снова — чтобы узнать, когда лучше нанести удар по Геттису, стерев с лица земли проводящих инспекцию офицеров и знать с запада.

Всякий раз, когда мне удавалось использовать магию, даже с самыми благими намерениями, она находила способ обернуться против меня. Лисана и разведчик Хитч предостерегали, чтобы я не пытался прибегать к ней ради собственной выгоды. Пожалуй, единственное, что я выяснил о ее действии, — это что она вспыхивает в ответ на мои чувства. Ни доводы, ни волевые усилия не способны ее разбудить. Она вскипала в моей крови лишь тогда, когда меня что-то захватывало до глубины души. Когда я сердился, боялся или задыхался от ненависти, магия приходила ко мне без малейшего усилия, а желание прибегнуть к ее помощи становилось почти нестерпимым. В иных обстоятельствах мне ни разу не удалось подчинить ее своей воле. Меня изрядно беспокоило, что разум, а не чувства побуждают меня обратить магию против тракта. Не слишком ли это гернийский отклик на беды спеков? Но возможно, именно поэтому она и выбрала меня. Однако, если я намерен магией остановить строительство дороги, сперва я должен от всей души этого захотеть.

Я оглянулся на пень Лисаны. Подумал о том, как едва не убил ее и как важно было для меня узнать, что она еще жива. О молодом деревце, некогда бывшем всего лишь веткой, и о том, как оно поднялось с ее рухнувшего ствола. Я уже видел такое раньше — как побеги на бревне идут в рост, словно настоящие деревья. Но лишь одно деревце пробилось из ствола Лисаны. А если здесь проляжет тракт, вскоре и его не станет.

Я обдумывал эту мысль, спускаясь по холму к концу дороги. Склон был крутым, но вскоре я обнаружил оленью тропу и двинулся по ней. Над моей головой снова сомкнулся полог леса, окутав меня преждевременными сумерками. Я шел сквозь мягкую полутьму, наслаждаясь сладким ароматом живой земли. Жизнь окружала меня. За месяцы, прожитые на краю леса, я постепенно начал это понимать, но только сейчас сумел четко выразить мысль. Я привык считать живым лишь то, что двигается: зайцев, собак, рыб, других людей. Жизнь, имевшая значение, походила на меня, она дышала и кровоточила, спала и ела. Разумеется, я знал и о другом ее пласте — неподвижных, но живых созданиях, поддерживавших все прочие, — но расценивал его как низший, менее важный уровень.

Степь предназначалась для того, чтобы пахать ее или пасти скот. Земля, слишком скудная для посевов или скота, считалась пустошью. Я прежде не жил рядом с подобным лесом, но, поселившись здесь, понял, для чего он нужен. Деревья будут пущены на древесину, землю, чтобы она приносила пользу, нужно расчистить. Мысль о том, что лес, степь или даже пустоши стоит оставить как есть, никогда не приходила мне в голову. Что проку с земли, пока ее не обработают? Зачем она нужна, если на ней не растут пшеница, плодовые деревья или трава для скота? Достоинства каждого клочка земли, на который ступала моя нога, я оценивал в соответствии с его полезностью для человека. Теперь я смотрел глазами лесного мага. Здесь жизнь пребывала в равновесии сотни, а то и тысячи лет. Солнечный свет и вода — вот и все, что требовалось деревьям, чтобы расти. Деревья давали пищу существам, забредавшим под их сень, и питали почву, роняя листья, которые превращались в перегной. Это отлаженный и точный механизм надежнее любого созданного человеком. И работает безупречно.

Но тракт разрушит его с той же легкостью, с какой топор разобьет вдребезги точнейшие часы. Я видел ущерб от него с гребня холма и вблизи, когда побывал у конца дороги. И дело не только в деревьях, которые срубают, чтобы расчистить место. Строители делают одинаковым все на своем пути. Каждое углубление заполняется, каждый выступ заравнивается. Слои камней и гравия, ложащиеся в основание дороги, враждебны течению лесной жизни. Тракт стал бездушной преградой, рассекающей надвое сердце леса.

Но полоса смерти куда шире самой дороги. Речки заключены в трубы или перекрыты. Ручьи разлились, заболотив землю, которую они прежде питали. Тракт перерубил подземные корни, искалечив деревья по обе стороны от дороги. В пологе леса разверзлась огромная дыра, впустив свет туда, где все живое поколениями существовало в мягком сумраке. Обочины дороги походили на схватившиеся коркой края раны, а сама она казалась ядом, проникшим в кровь и подбирающимся к сердцу жертвы. Когда тракт наконец достигнет гор, лес уже больше никогда не станет прежним. Это будет целое, рассеченное надвое, и от линии раздела раскинутся по лесу другие дороги и тропы, как если бы тракт отрастил собственную губительную для жизни корневую сеть.

Люди проложат новые пути, с ответвляющимися от них дорожками. Под этой разрастающейся паутиной не сможет выжить ничто. Способна ли смерть расти? Неожиданно я осознал, что способна. Ее раскинувшиеся сети будут рассекать живой мир на все меньшие и меньшие части, пока они не перестанут годиться для жизни.

Я спустился к подножию холма и задержался у ручья, чтобы напиться прохладной сладкой воды. В прошлый раз я побывал здесь бестелесным, и со мной была Эпини. Эпини… На миг я вспомнил о ней и сделался прежним Неваром. Я надеялся, что она не будет слишком горько или слишком долго оплакивать меня и что скорбь не повредит ее беременности. Потом я сморгнул, и эти чувства и мысли отодвинулись на задний план. Я снова был лесным магом, сосредоточенным на своей задаче.

Я должен остановить тракт. Должен быть безжалостным. У меня есть сила — если только я сумею пустить ее в ход.

Казалось, прошли недели, а то и месяцы с той поры, когда я парил над этим ручьем бестелесной сущностью, а Эпини сорвала и попробовала на вкус пару алых ягод. На самом деле минуло всего несколько дней, и плодоносящий куст все еще предлагал мне обильное угощение. Утолив жажду, я уселся рядом с ним и принялся тщательно собирать урожай. Эти ягоды мощно питали магию, и, поглощая их, я чувствовал, как восполняются запасы, сожженные мною, чтобы бежать из тюрьмы, а также те, что отняло у меня дерево Лисаны. Раны на ладонях закрылись, боль в запястьях утихала, пока не угасла вовсе, кожа на животе натянулась вновь. Я наполнил себя магией гораздо в большей степени, чем едой.

Каким бы грузным и громоздким я ни был, магия наделила меня ловкостью, и я передвигался по лесу с тяжеловесным изяществом медведя или лося. У меня над головой невидимое солнце клонилось к западу, и лесной сумрак сгустился до кромешной темноты. Я не чувствовал усталости, хотя не мог припомнить, когда в последний раз мне удалось проспать целую ночь в уютной постели. Меня переполняли магия и целеустремленность. Точно грузная тень, я скользил по лесу к концу дороги.

Я добрался до него, когда рабочие заканчивали трудиться. Взрыв, устроенный Эпини, принес определенные плоды. Сегодня они не срубили ни одного дерева и не убрали уже поваленные. Вместо этого они целый день чинили фургоны и инструменты и восстанавливали разрушенные канавы, чтобы снова сделать дорогу проезжей. Я стоял в сумрачном укрытии леса и наблюдал за их суетой. Заключенные выполняли всю тяжелую работу — надрывались с лопатами, топорами и пилами в руках. За ними следили надсмотрщики, а тех в свою очередь проверяли солдаты. Сейчас, когда день подошел к концу, последняя группа оборванных, взмокших каторжан тащилась к поджидавшим их повозкам. Некоторые, в ножных кандалах, были скованы вместе по нескольку человек. Другие наслаждались относительной свободой в наручниках. Человек со скованными руками способен удержать топор или лопату. Цепи на рабочих громко звенели, пока они неловко карабкались в тяжелые фургоны, которые отвезут их на ночь в камеры в Геттисе.

Прежде чем сдвинуться с места, я дождался наступления ночи. Я незаметно прогулялся под прикрытием деревьев, оценивая сегодняшнюю работу, и с неудовольствием отметил, что они выставили стражу. Вероятно, их встревожил взрыв. Под одним из уцелевших навесов для инструментов горел свет. Я подкрался поближе и обнаружил там четверых охранников. Они мрачно расселись в круг, поставив фонарь посередине и передавая друг другу бутыль рома. Я им не завидовал. Высвободив свое восприятие, я ощущал настойчивое покалывание страха, тревожное чувство того, что зло наблюдает за ними из темноты и ждет лишь случая, чтобы схватить их одного за другим. У каждого под рукой ждало заряженное ружье. Я нахмурился. Пьяные и напуганные люди не замедлят схватиться за оружие. Магия может очень быстро меня исцелять, но не сумеет защитить от мгновенной смерти.

Я твердо решил не давать им повода всполошиться. Пока.

Я глубоко вдохнул ночь и удержал ее внутри. Затем отвел взгляд от желтого света фонаря и медленно выдохнул пойманный мрак. Чернота ночи окутала меня, словно облако. Завернувшись в нее, я тихо двинулся вперед. Глубокий мох приглушал мои шаги, пока я удалялся от сторожей. Ветви деревьев раздвигались в стороны, кусты безмолвно уступали мне дорогу, чтобы даже шорохом не выдать меня. При мне не было света, но я в нем не нуждался. Я стал частью окружавшего меня леса и чувствовал его всем своим существом.

На краткий миг это поглотило меня. Я чувствовал ковер жизни, тянущийся во все стороны от меня. Сам я был мошкой в его переплетающейся паутине. Жизнь уходила глубоко мне под ноги, в пышную почву, где торили свой путь древесные корни, ползали черви и шмыгали жуки. Деревья окружали меня и тянулись к небу высоко над моей головой. Зайцы, олени и лисы двигались в темноте, как и я сам, а где-то наверху сидели на ветвях спящие или бодрствующие птицы.

Но, едва начав постигать эту взаимосвязанность, я вдруг испытал острую боль. Я сжал зубы и обхватил живот, почти ожидая нащупать там смертельную рану. Но я был невредим. Болело не мое тело; от этой раны страдал огромный организм, в котором я существовал и сквозь который двигался.

Дорога была раной, глубокой и гниющей, какую лес не в силах исцелить сам. Строители располосовали зеленую живую плоть леса и забили порез щебнем, песком и камнями. Всякий раз, когда лес пытался укрыть его целительной листвой, люди снова вспарывали ее. Они не походили на личинок, копошащихся в ране, потому что личинки пожирают лишь мертвую плоть. Захватчики оберегали мертвенную полосу, которую проделали в лесу, и пресекали все его попытки исцелиться. Они должны уйти. Пока они не уйдут, лес не сможет залечить раны.

Для меня эта ночь стала ночью пробуждения. Я увидел лес как живое существо, почти равное богу в своем величии. Я понял, что, чтобы он выжил, захватчиков необходимо прогнать. Тракт уже глубоко врезался в его плоть, и чем дальше он продвинется, тем больше успеет навредить. Лесу известно, что, если дорога доберется до гор, он обречен.

Однако я все еще не понимал, чего хочет от меня магия.

Я вернулся обратно, в самого себя, голова слегка кружилась от новых ощущений. Было непросто отыскать свой крошечный человеческий разум и еще труднее приложить его к решению задачи, которую магия поставила передо мной. В нетерпении я решил, что у меня нет времени ждать, когда она сама обнаружит выход и сообщит о нем мне. Магия так естественно, так тесно переплетена с самой трудностью, что не сможет найти простое решение. Однако я был уверен, что именно оно нам и требуется. Нечто неожиданное и прямолинейное, как удар молота. Я предположил, что магия сама не видит выхода и именно поэтому выбрала меня. Очень старый стратегический принцип: лучший способ выявить слабости врага — это самому стать врагом. Лесная магия шагнула дальше — она превратила одного из своих врагов в союзника, вероятно именно за этим. Молот гернийской логики и познаний в инженерном деле обретет мощь, данную мне магией.

Я попытался отыскать внутри спокойствие, почувствовать, согласна ли магия с моими предположениями, но ничего не заметил. Однако мои выводы казались мне столь неоспоримыми, что я отбросил сомнения. Именно за этим магия создала меня. Во мне ее сила объединится с гернийской логикой. Время уловок прошло, настала пора действовать.

Я передвигался, словно сам мрак, легко перетекая и нигде не встречая преград. Я не обратил ни малейшего внимания на сторожей, они не имели для меня значения. Я видел то, чего не осознавала магия. Страх, не имеющий под собой оснований, не способен сильно поколебать людей.

Я дам их страхам основание.

На краю дороги я замешкался, затем оставил жизнь позади и ступил в тишину бездушного тракта. Я ощущал, как обрываю тем самым собственные корни. С каждым шагом мое чувство связанности с жизнью леса натягивалось и лопалось. К тому времени, как я встал на середине дороги, я уже ощущал себя маленьким и беззащитным. Над головой больше не было дружественного полога листвы и ветвей, лишь жуткий разрез, открывающий бездонное ночное небо. Мое спекское «я» отступило, выпустив на поверхность Невара. Я заморгал, словно просыпаясь, и огляделся по сторонам, оценивая то, что должен был сделать за одну ночь. Потом глубоко вздохнул и приступил к работе.

Я чувствовал себя командиром на холме, оглядывающим войско перед началом атаки, когда потянулся внутрь себя в поисках магии. Это оказалось непросто. Я пытался нащупать то, что не мог ощутить или увидеть обычным образом. А когда мне это удастся, я должен буду отыскать в себе не волю и не разум, а чувства, чтобы воспользоваться ею.

Это далось мне куда труднее, чем я ожидал. Как выяснилось, я устал чувствовать. Я испытал достаточно боли, познал предательство и отчаяние. Мне совсем не хотелось открывать свое сердце чувствам настолько сильным, чтобы заставить магию влиться в мою кровь. Но я обещал. Я на миг зажмурился, а затем снова открыл глаза ночи. Дневные краски угасли, кроме тех, что выжимал из окружающего мира бледный свет луны. Дорога вокруг меня казалась плоской серой полосой пустыни… Нет, не пустыни. Какой бы бесплодной ни казалась пустыня, в ней есть и жизнь, и связи. В дороге их нет. Сухая, лишенная собственной жизни и разрывающая связи между всем живым, что она разделяет. Когда я трудился на кладбище, я полагал, что имею дело со смертью. А в действительности там я был частью круговорота сменяющих друг друга жизни, смерти и снова жизни. Настоящая смерть притаилась здесь, где жизнь обрывалась.

Гнев во мне боролся с печалью об утраченном. Усилием воли я смирил ярость и вместо ненависти позволил своей душе наполниться скорбью. Эта мертвая полоска земли когда-то была полна жизни во всех ее проявлениях. Я горевал об ее утрате. Отбросил всю сдержанность и стал собственной скорбью.

И тогда использовал силу магии, направляемую гернийским разумом.

Хитч был прав. Я точно знал, что нужно сделать, и хотел этого больше всего на свете. Я поднял руки и развел широко в стороны. Затем опустил их в призывном жесте. Я был уверен. Магия должна прийти. Тем не менее я ощутил ее сопротивление, как будто она сомневалась в том, что я делаю. Магия не привыкла к тому, чтобы ее использовали подобным образом. То, что я задумал, не имело отношения к обычаям леса и спеков. Но я знал, что я делаю, и был уверен, что это поможет.

— Это гернийский путь, — мягко шепнул я ночному ветру. — Гернийская тактика, чтобы прогнать гернийцев. Разве не за этим я тебе нужен? Не затем, чтобы превратить меня в орудие против моего собственного народа? Тогда поверь, что я знаю, с какой стороны я острее.

Магия уступила. Она поднялась из глубин меня и выплеснулась наружу. Она наполнила мои руки мощью так, что кисти отяжелели. Я сжимал кулаки, сдерживая силу, пока не удостоверился в собственной сосредоточенности и целеустремленности. Тогда я раскрыл ладони и выпустил магию на волю.

Я начал с самого простого. Вода всегда приманивает жизнь. Эпини взорвала сточную трубу, и вода размыла часть дороги и еще столько же пропитала. Рабочие многое восстановили за сегодняшний день, но сырая земля все еще была готова принять то, что я должен дать.

Я потянулся к самым маленьким растениям, крошечным травинкам и прядям водорослей, ожидающим своего часа в стоячих лужах у обочины дороги. Если дать им время и не мешать, они за месяц снова заселят сырую почву и болотца, ежедневно подпитывая себя крошечными порциями силы от солнца и земли. Они проникнут во все свободные пространства, медленно заполняя их, насколько позволит почва.

Я раскрылся и уступил им силу, данную мне магией. За несколько коротких мгновений я скормил им то, что сами они собирали бы целый год. И они ответили. Точно разворачивающийся зеленый ковер, растения хлынули вперед, окутывая пустую дорогу. Их бледные корни углубились в слежавшийся щебень в поисках скудной влаги от выпавшей росы, поглощая крошки питания, застрявшие между камешками. Они казались новой кожей, стянувшей зияющую рану.

Я задушил восстановленную сточную систему зеленью. Я призвал пышные растения с толстыми стеблями и широкими листьями. Я слышал, как они шуршали, разрастаясь, и как захлебнулась, застыла и отхлынула мутная вода, еще мгновение назад свободно текшая по канаве. Тонкий прозрачный ручеек пробился сквозь растительный заслон, и вода в лужице у обочины дороги начала подниматься. По моим подсчетам, к утру поверхность тракта прорежет новый ручей. Я отвернулся.

Я шел по дороге, открытый лунному свету и далеким звездам. Я обращался к деревьям, растущим у обочины, и был безжалостен, как пастух, отбраковывающий скот. У большинства были повреждены боковые корни. Они протянут еще много лет, но уже умирают.

— Перестаньте цепляться за землю и падайте! — приказал я слабым.

— Вытаскивайте корни и ломайте дорогу! — велел сильным.

И, проходя дальше, я слышал за спиной, как это происходит. Я не оглядывался, чтобы посмотреть на устроенные мной разрушения. Я чувствовал их. Умирающие деревья с грохотом рушились на дорогу. Меня обдувало порывами ветра, кусочки коры взлетали и осыпались вниз. Другие деревья зашевелились, прорываясь корнями сквозь слежавшуюся землю и щебенку. Они не медленно разрастались в поисках пищи, а разрывали землю, как суслики, вспарывая и сминая поверхность дороги, словно тряпку. Я направлялся к окончанию Королевского тракта, и разрушение следовало за мной по пятам, подобно шагающему по земле великану.

Я подошел к навесу, где коротали ночь стражи. Они слышали, как падают деревья, как двигается земля, как вспучивается дорога. Сжимая ружья, они столпились у открытого края навеса, и их силуэты обрисовывал свет фонаря. Меня они не видели. Я был тенью в темноте, и их слабый свет не мог до меня дотянуться.

— Что это? Что происходит? — спрашивали они друг друга, но ни один не отважился покинуть жалкое укрытие, чтобы посмотреть самому.

Я прошел мимо, и тихий звук моих шагов затерялся в грохоте падающих деревьев и сдвигающихся камней за моей спиной. Я слышал, как они спорили, кому ехать в город и поднимать тревогу. Не соглашался никто.

— Какую тревогу, из-за кого?! — пронзительно, но вполне разумно возражал один из них. — Из-за чего? Из-за падающих деревьев? Я туда ни ногой.

Я хотел было обрушить навес им на головы. Я мог это сделать, мог приказать деревьям повалить его корнями, но не стал. Я пощажу этих людей, сказал я себе, не из-за того, что они некогда были моими соотечественниками, просто живыми и невредимыми они лучше послужат целям магии. Пусть они завтра расскажут, как сам лес обратился против дороги и напал на нее. Не замеченный ими, я прошел мимо, а по моим следам корни продолжали вспарывать поверхность тракта лишь для того, чтобы мигом позже его скрыли рушащиеся стволы. Испуганные вопли сторожей утонули в треске и грохоте. Свет фонаря и их крики остались позади, а я продолжал идти.

Я оставил за спиной законченную часть дороги и вышел на площадку, где шло строительство. Здесь почву еще не успели утрамбовать и выровнять. Корням было гораздо легче пронзать ее. Просеку окаймляло множество умирающих деревьев. Когда какое-то из них падало, мне казалось, будто я делаюсь меньше. Кто я, чтобы приказывать им пожертвовать оставшимися годами? Я ожесточил сердце, решив, что имею такое право. Я пытаюсь спасти не отдельные деревья, а сам лес. Однако магия, обрушивающая их, тоже требовала от меня ответа, словно моя безжалостность ужаснула ее. Взмахом руки я приказал лозе выбраться из канавы и опутать упавший ствол. Она зарылась корнями в бревно и потянулась вверх, разворачивая листья навстречу солнцу, которого здесь не было. Зато был я. Я дал им силу, в которой они нуждались, и почувствовал, как лоза становится толстой и жесткой, точно высушенная кожа. Воодушевленный успехом, я обратился к кустарникам. Подчинить их моей воле оказалось труднее. В почве не осталось почти ничего, что могло бы поддержать в них жизнь, и они противились мне, словно зеленое воинство, дрогнувшее под огнем. Я стиснул зубы и усилием воли отправил их туда, где они были мне нужны. Завтра утреннее солнце высушит их, но это не важно. Шипастый ковер, оставшийся после них, послужит еще одним препятствием для строителей. Пушечное мясо, подумал я про себя, прогнал из сердца сомнения и двинулся дальше.

По мере того как я тратил магию, мое тело уменьшалось. Ненавистный жир, вместилище моей силы, постепенно таял. Ощущение было довольно странным. Брюки обвисли на бедрах, но я не мог их поддернуть — мне нужны были руки, чтобы призывать магию. Застонав от досады на промедление, я прервался и затянул потуже ремень. Он впился в обвисшую складками кожу. Не важно. Я был уже у самого конца дороги. Я должен был продолжать, должен был достроить баррикаду против строителей. Снова собравшись с волей и чувствами, я выплеснул все запасы магии, что у меня оставались. На краткий миг магия воспротивилась мне, но вскоре снова подчинилась. Она пела в моей крови, одурманивая меня властью. Я быстрее обрушивал деревья и хохотал, когда дорога коробилась за моей спиной. Я говорил с сорной травой и кустами, выжившими у обочин, и они разрастались неистовым воинством, которое взбиралось по насыпи и расползалось по дороге. Мой парад разрушения превратился в настоящую атаку. Ничто не могло меня остановить.

Конец Королевского тракта виднелся впереди сгустком мрака. Я посмотрел туда ночным взглядом, и мое сердце замерло. Пение магии в моей крови превратилось в панихиду. Рабочие срубили еще одно дерево каэмбра, и павший великан рухнул на расчищенный участок, который должен был со временем стать частью дороги.

Я стоял, уставившись на место, где произошла трагедия, и остатки магии кипели во мне. До приезда в Геттис я и не представлял, что такие деревья существуют. Я вырос в Средних землях, на равнинах и плоскогорьях, где у ствола уходит пара десятков лет на то, чтобы вырасти на дюйм в обхвате. Попадались там и древние, перекрученные и искореженные, с древесиной жесткой, как железо.

Великаны из леса спеков все еще повергали меня в благоговейный трепет. Упавший ствол, преградивший мне путь, был слишком толстым, чтобы через него перелезть, — проще было бы перебраться через частокол, ограждающий форт Геттиса. Пока я огибал обрубленный конец ствола, на меня вдруг навалилось изнеможение и я начал спотыкаться. Пока я колдовал, я не ощущал усталости. Теперь же она обрушилась на меня всей тяжестью.

Под обвисшей на мне одеждой опустевшая кожа собралась складками. Лишняя плоть на руках, ногах, животе и спине едва ли не развевалась на ходу. Я ощупал свое тело и нашарил кости таза и ребра, словно поприветствовал старых друзей.

Я вдруг вспомнил предупреждение Джодоли — он, как и я, был из огромных толстяков-магов, кого спеки звали великими, но куда более опытным: «Ты можешь умереть от потери магии точно так же, как от потери крови. Однако это редко случается с нами без того, чтобы маг понимал, на что идет. Нужна очень сильная воля, чтобы сжечь всю свою магию. Маг не должен обращать внимание на боль и истощение. Обычно перед смертью он впадает в беспамятство. Тогда кормилица мага может вернуть его к жизни, если окажется поблизости. Если нет, великий может погибнуть».

Я мрачно усмехнулся сам себе, хромая к пню рухнувшего дерева. У меня не было кормилицы, чтобы прийти и спасти меня. Оликея, женщина из племени спеков, некоторое время служила мне ею. В последнюю нашу встречу мы поссорились из-за того, что я отказался поселиться среди спеков и обратиться против гернийцев. Перед уходом она долго бранила меня, я сильно разочаровал ее. Она соперничала со своей сестрой Фирадой, кормилицей Джодоли. Я с грустью задумался, заботил ли я ее когда-нибудь сам по себе или был для нее лишь могучим, но невежественным магом, которым она могла управлять. Если б не усталость, этот вопрос показался бы мне очень важным, но сейчас у меня не было сил переживать из-за этого.

Но я сделал то, что намеревался. Мои усилия задержат строительство дороги на долгие месяцы. На краткий миг меня согрели приятные мысли о том, как Эпини будет мной гордиться. Но следом пришел отрезвляющий холодок. Эпини никогда не узнает, что это моих рук дело. Она услышит о моей позорной смерти и будет отчаянно горевать по мне. Если ей расскажут о происшедшем в конце дороги, она спишет это на магию спеков. Для нее я умер. Для нее, для Спинка, для Эмзил и ее детей. И для моей сестренки Ярил — умру, как только ее достигнет это известие. И для сержанта Дюрила, наставника моей юности… Радость угасла, мрак окутал меня. Я мертв для всех, кого я люблю. Все равно что умер на самом деле.

Я устало опустился на колени. Это было ошибкой. Как только я перестал двигаться, проснулся голод и принялся терзать мои внутренности и горло. Куда сильнее обычной боли; казалось, мои кишки пожирают сами себя. Я застонал. Окажись здесь Оликея, словно в тумане думал я, она принесла бы мне ягод, корней и листьев, питающих магию. А потом пробудила бы во мне плотское желание и утолила его. Какой-то отчаявшийся часовой в моей голове отметил, что проку в этих сожалениях нет никакого. Небо начало сереть. Я потратил ночь так же опрометчиво, как и собственную магию. Близился рассвет. Надо было бежать.

Еще некоторое время ушло на то, чтобы встать. Я заковылял вперед, в ушах звенело, — казалось, я слышу, как вдали о чем-то переговаривается толпа людей. Голоса то вздымались, то падали, точно вода, накатывающая на берег. Я поднял взгляд, но никого не увидел. У меня снова подогнулись колени. Я не успел пройти и дюжины шагов. Я рухнул на землю рядом с могучим стволом каэмбры, едва успев извернуться, чтобы не угодить лицом в опилки и щепки, устилавшие лесную почву. С мучительным стоном я повернулся и прислонился спиной к пню. Никогда прежде я не испытывал такой усталости и истощения, даже в худшие дни голодовки в отцовском доме.

— Я умираю? — спросил я неумолимую ночь.

— Вряд ли, — ответил мрачный голос у меня за спиной. — А вот я умираю.

Я не повернул головы, даже не вздрогнул. Несмотря на собственные мучения, я устыдился, вспомнив, что другие страдают сильнее, чем я.

— Прости, — обратился я к дереву. — Мне очень жаль. Я пытался, но опоздал тебя спасти. Мне следовало стараться лучше.

— Ты сказал, что поговоришь с ними! — выкрикнул он. — Обещал сделать все, что в твоих силах, чтобы положить этому конец.

Его боль и ярость звоном отдались не столько в моих ушах, сколько в самом сердце.

Я закрыл глаза, чтобы лучше его чувствовать.

— Я думал, ты уже мертв, — не подумав, ляпнул я.

Крайняя усталость и мучительный голод дурно сказались на моих манерах. Магии во мне почти не осталось, и я едва чувствовал в дереве старого спека. Когда-то его волосы были темными, теперь же стали длинными и серыми, с едва различимыми седыми прядями. Бледно-голубые глаза казались почти белыми, а пятнистые отметины потускнели, словно россыпь веснушек. Неожиданно я понял, что он вошел в дерево уже стариком. Когда-то он был толстым великим, таким же лесным магом, как и я сам, но теперь истекал кровью. По мере того как магия покидала дерево, его плоть обвисала дряблыми складками. Я смотрел на него и спрашивал себя, выгляжу ли я сейчас так же, как он, и не ждет ли нас одинаковая судьба.

— Я мертв, — с горечью подтвердил он. — Конец может наступить быстрее или медленнее, но он уже близок. Они срубили меня холодным железом, многими, многими ударами холодного острого железа.

Я вздрогнул, представив, как это было больно. Возможно, даже хуже тысячи плетей. В отличие от меня, он не мог бежать от такой участи. Его жизнь зависела от меня, но мои жалкие попытки спасти его ни к чему не привели.

— Мне очень жаль, — искренне повторил я. — Я пытался, но опоздал. Но то, что я сделал этой ночью, испугает строителей. Если они наберутся смелости попытаться снова, им не так просто будет разгрести беспорядок, который я тут устроил. Даже если они начнут завтра же, пройдут месяцы, прежде чем они вернут все как было. Приближается зима, и все работы остановятся, когда выпадет снег. Я выиграл немного времени, чтобы придумать, как остановить их раз и навсегда.

— Месяцы, — презрительно бросил он. — Часть года? Что мне с этого? Теперь уже ничего! Я мертв, герниец. Моя смерть покажется тебе медленным увяданием, но меня не станет еще до наступления весны. И для меня эти месяцы промелькнут как мгновение. Обретая дерево, мы перестаем мерить время часами, днями или даже месяцами, как вы. Я мертв. Но пока меня еще хватает на то, чтобы говорить, я повторю тебе. Задержать их недостаточно. Ты должен прогнать захватчиков, так чтобы они больше никогда не вернулись. Если потребуется, убей их всех. Вот уже много лет мы не позволяем себе пойти на этот последний шаг, но, возможно, иначе их не остановить. Убей их всех. Задержка? Какой с нее прок? Ты, словно любой другой герниец, велел живым существам умереть ради собственных целей, а затем заявил, что осчастливил нас всех! Каким же надо быть глупцом, чтобы разбрасывать магию, как пыль, тратить столько, сколько уже много лет никто не видел!

У меня почти не оставалось сил, чтобы ему ответить, но его слова так уязвили меня, что я собрал все, что у меня еще было.

— Я сделал то, чего хотела от меня магия, — возразил я.

Он горько рассмеялся:

— Я не почувствовал, чтобы магия говорила с тобой, когда ты действовал. Зато я видел, как ты превозмог себя, чтобы заставить деревья погибнуть и растения — пустить корни там, где они не смогут выжить. Я видел, что ты сеял жизнь так же противоестественно, как захватчики смерть. Любой из нас мог бы сказать тебе, что у тебя ничего не выйдет. Завтра половина твоего колдовства будет разрушена солнцем, когда растения увянут и умрут. Какая пустая трата!

Меня охватила ребяческая обида — это все казалось несправедливым. Магия никогда не сообщала мне ясно, чего она от меня хочет. Деревья предков ни разу не предложили помощи.

— Я не знал, что могу спросить у вас совета, — сухо выдавил я.

Я смертельно устал. Даже выражать мысли словами и то было трудно.

— А зачем, по-твоему, мы существуем, если не затем, чтобы отвечать на вопросы и давать советы? Какое еще значение могут иметь деревья предков? Глупое, себялюбивое продление жизни и гордость? Нет. Наша задача — направлять народ. И защищать его.

— Но народ не сумел защитить вас. — Меня терзали глубокая печаль и стыд.

— Магия дана тебе, чтобы нас защитить. Используй ее так, как должно, и мы будем жить.

— Но… магия показала мне лес, живой и цельный. И дорогу — как смерть, прорезавшую его. Если я смогу изгнать смерть и вновь срастить половины леса…

— Ты похож на ребенка, который видит орех, но не понимает даже того, что он вырос на дереве, не говоря уже о том, что в нем сокрыто другое дерево. Смотри шире. Узри все целиком.

Он поднял меня или, возможно, позволил мне подняться. То, что он мне открыл, трудно выразить словами. Я снова увидел лес таким, каким его показала мне магия, — совершенное равновесие жизненного танца. И дорога по-прежнему вторгалась в него, словно лезвие смерти. Но лесной старейшина поднял меня еще выше, и тракт предстал моим глазам не единственной мертвенной полосой, а ищущим щупальцем чуждого существа. Он был корнем, пытающимся укрепиться в новой почве. А тропинки и дорожки, как я их себе и представлял, станут его мелкими корешками и отростками. Проследив его взглядом до основания, я увидел Гернийское королевство, растущее и распространяющееся, как лоза взбирается по стволу. Она тянется к свету, вовсе не желая причинить дереву вред, но невольно высасывает из него жизнь, разрастаясь, отнимая у него солнечный свет стеблями и листвой. Дороги кормят Гернию, и их заботит только ее благополучие. Чтобы Герния жила, тракт должен расти. Она не сможет существовать без его расползающихся во все стороны корней. Моя цивилизация и лес — это два организма, борющихся за выживание. Один отнимет свет у другого.

Затем, так же быстро, как поднялся ввысь, я снова вернулся в собственную плоть, опирающуюся на срубленный ствол, лишенную сил и надежды.

Поражение отравило даже мои краткие воспоминания о пережитом ликовании.

— Магия не сможет этого изменить, древесный человек, — тихо заговорил я. — Дело не в дороге или крепости Геттиса. Даже не в людях, пришедших сюда. Это невозможно остановить. Ты знаешь, даже если бы я мог убить всех захватчиков, я не стал бы. Но если бы я попытался, если бы мы убили всех до единого мужчин, женщин и детей в Геттисе, мы бы отрезали лишь кончик ветви. Вырастут и другие. Следующим летом здесь появятся новые люди, и строительство тракта возобновится. Для гернийцев приход сюда столь же неизбежен, как для воды — стекание вниз по склону. За теми, кто уже здесь, последуют другие ради пахотной земли или торговых путей. Убийство не остановит их и не помешает им строить тракт.

Я глубоко вздохнул. Это потребовало огромных усилий. Я снова подумал о лозе, взбирающейся по стволу дерева, душащей его и отнимающей у него солнце.

— Я вижу лишь один возможный выход. Мы должны убедить захватчиков провести тракт другим путем. Показать им дорогу, которая не будет проходить через рощи предков. Тогда оба наших народа смогут мирно сосуществовать друг с другом.

Мне становилось все труднее упорядочивать мысли, я прилагал огромные усилия, чтобы говорить. Слова звучали не слишком внятно, но я был не в силах сесть и произносить их четче. Я прикрыл глаза. Неожиданно меня пронзила еще одна мысль, и я истратил последние силы на то, чтобы высказать ее вслух:

— Если я смогу остановить строителей, если смогу повернуть дорогу, удастся ли тебе выпустить новый побег и выжить? Как древесному стражу?

— Ствол Лисаны был перерублен не полностью. Хотя дерево упало, он остался связан с пнем, и это позволило листьям добывать пищу. И одна из веток расположилась удачно, сумев стать новым стволом. Но меня срубили под корень, и листьев не осталось. Даже если бы я мог, мне пришлось бы выпустить побег, начав с крошечного отростка.

— Но ты бы остался жив. Мы бы не потеряли тебя.

Он промолчал.

Весь мой восторг от использования магии окончательно угас. Мы завершили круг и вернулись к поражению. Все настаивали на том, что магия приказала мне изгнать отсюда гернийцев и положить конец строительству дороги. Это невозможно. Я повторял им это раз за разом, но никто не желал прислушаться. И древесные старейшины понимают, что захватчиков не остановить. Даже магией.

Мне удалось поднять руку и положить на его кору. Со мной творилось что-то ужасное: я не чувствовал ног и в глазах у меня темнело. Может, я их закрыл? Я не знал.

— Я истратил слишком много магии, — невнятно пробормотал я. — У меня нет кормилицы, чтобы вернуть мне силы. Если хочешь, возьми из моего тела всю пищу, какую сможешь. Воспользуйся мной. Может быть, тебе удастся выжить. Может, кто-то другой найдет способ остановить тракт и примирить гернийцев и спеков. Это выше моих сил.

Ответом на мое предложение было молчание. Возможно, я его оскорбил. Но силы продолжали покидать меня, и я решил, что это уже не имеет значения. Я просунул пальцы в трещину в коре; они останутся там, даже если я потеряю сознание. Мое тело отчаянно требовало пищи и отдыха, но я подозревал, что уже слишком поздно. Минуло время, когда помощь еще была возможна.

— Воспользуйся мной, — снова предложил я и умолк.

— У тебя нет кормилицы? Ты великий, и никто за тобой не ухаживает? Это недопустимо! — Его слова доносились до меня, словно издалека, и чувствовалось, что он больше оскорблен, чем озабочен моей судьбой. — Великий не должен умирать вот так, без дерева и заботы. Как же низко пал народ, если он допускает подобное!

Я уже почти не слышал его, и меня не слишком беспокоили его тревога и возмущение. На мгновение мне стало любопытно, о чем подумают каторжники, когда найдут здесь мое истощенное тело. Это, несомненно, станет для них загадкой. Неразрешимой загадкой.

Мир вокруг меня замер.

Лисана! — позвал я.

Она не услышала. Я давно уже не видел ее настолько ясно и четко, как в тех снах, когда учился в Академии каваллы в Старом Таресе. Она сидела, опираясь спиной о ствол собственного дерева, ее блестящие волосы разметались по коре. Нагая тучная женщина неопределенного возраста. Утреннее солнце, просачивающееся сквозь листву, разукрасило ее кожу пятнышками так, что я не мог отличить их от настоящего узора. Она прикрыла глаза и дышала медленно и тяжело. Я улыбнулся ей, окинув нежным взглядом пухлые губы и тоненькую морщинку на лбу, становившуюся заметнее, когда я сердил ее, и шагнул ближе.

— Лисана! Я здесь, — шепнул я ей на ухо.

Ее глаза открылись — медленно, сонно, без малейшей тревоги. Морщинка озадаченно углубилась. Она посмотрела в мою сторону, сквозь меня. Округлое плечо слегка дернулось, и веки вновь начали опускаться.

— Лисана! — настойчивее повторил я.

Она вздрогнула, села и огляделась по сторонам.

— Мальчик-солдат? — в смятении спросила она.

— Да. Я вернулся к тебе. Я сделал все, что мог, чтобы остановить строительство дороги. И потерпел поражение. Но я с этим покончил. Навсегда. И вот я здесь, я пришел к тебе.

Она дважды обвела взглядом лес вокруг себя, прежде чем ее глаза остановились на мне. Затем она протянула ко мне пухлую руку. Ее пальцы прошли сквозь меня — это ощущалось, как будто мне на кожу пролилось игристое вино. На глазах у нее выступили слезы.

— О нет. Нет! Что произошло? Этого не может быть. Не может!

— Все хорошо, — заверил я ее. — Я истратил всю свою магию в попытке остановить дорогу. Мое тело умирает, но я здесь, с тобой. А значит, все не так уж и плохо, верно? Я вполне доволен.

— Мальчик-солдат, нет! Нет, это не плохо, это ужасно. Ты великий! Магия сделала тебя великим. А теперь ты умираешь, без дерева и заботы. Я уже едва тебя вижу. А скоро ты совсем исчезнешь, исчезнешь навсегда.

— Я знаю. Но когда это тело умрет, я останусь здесь, с тобой. И я не считаю, что это плохо.

— Нет. Нет, глупец! Ты исчезаешь. У тебя нет дерева. И ты упал…

Она на мгновение прикрыла глаза, слезы покатились по ее щекам. Потом она вновь широко их раскрыла, и ее взгляд был полон страдания.

— Ты упал далеко от молодой поросли. Ты оставлен без присмотра, не подготовлен и все еще разделен надвое. Мальчик-солдат, как же так вышло? Ты исчезнешь. И я больше никогда тебя не увижу. Никогда.

Сквозь меня пронесся легкий порыв ветра. Я чувствовал себя странно уменьшившимся.

— Я этого не знал, — выговорил я сбивчиво и бестолково. — Мне жаль…

Едва слова сожаления сорвались с моих губ, как меня на миг охватил ужас, но это быстро прошло. Во мне осталось слишком мало жизни, чтобы бояться. Я совершил ошибку и теперь умирал. Как видно, даже загробный мир спеков оказался для меня недосягаем. Я просто перестану существовать. Видимо, я умер неправильно. Вот так.

Я был совершенно опустошен. Меня окатила волна какого-то чувства, слишком тусклого, чтобы я смог его распознать.

— Мне жаль, — повторил я, скорее обращаясь к самому себе, чем к ней.

Она раскинула руки в стороны и прижала к своей груди все, что от меня осталось. Я ощутил ее объятие лишь как слабое тепло. Никакого прикосновения кожи к коже, лишь воспоминание об ощущении. Мое восприятие утекало медленными каплями. Скоро волноваться станет нечему. Я стану ничем. Нет. Ничто не будет мной. Так звучит точнее. Я смутно помнил, как мог бы улыбнуться.

Я — Невар оставшуюся часть дня почти бездействовал. Я отступил в глубины собственного сознания, наблюдая за своей жизнью, словно зритель. Мальчик-солдат съел то, что нашел для него Ликари, вдоволь напился чистой воды, а затем уснул. Разбудил его восхитительный аромат горячей пищи, принесенной Оликеей. В наспех сплетенной сетке лежали свертки из листьев размером с мой кулак и печеные клубни. В свертках таились куски рыбы, приготовленной с кислыми корешками. Листья тоже оказались съедобными и добавили блюду собственный пряный привкус. Он съел всю еду и отозвался о ней благосклонно. Ни о чем другом они не разговаривали. Никто не стал извиняться или обсуждать сложившееся положение. Столь простое окончание ссоры не пришло бы на ум ни одному гернийцу.

Когда Ликари принес еще еды, мальчик-солдат съел и ее. Не думаю, что это порадовало Оликею, но она промолчала, лишь достала из наплечной сумки гребешок и принялась бережно расчесывать мои волосы. Она потратила на это куда больше времени, чем было необходимо; я даже не представлял, какое удовольствие может доставить столь незамысловатое ощущение. Непохоже, чтобы Фирада одобряла то, насколько легко мальчик-солдат принял возвращение Оликеи. Она сообщила, что отведет Джодоли к ручью, чтобы помыть его, а затем он там и отдохнет. Она зашагала прочь, и ее великий невозмутимо последовал за ней, словно добродушный бычок.

Оликея не обратила на их уход внимания. Ликари отправился поискать еще грибов, она же продолжала водить гребнем по моим волосам. Их было не так уж и много. Я уже некоторое время назад перестал поддерживать короткую солдатскую стрижку, но заплетать в косу или как-нибудь укладывать все равно было пока нечего. И тем не менее ощущалось это приятно, и мальчик-солдат позволил нежным прикосновениям и полному животу себя убаюкать. Он заснул.

Как ни странно, я при этом не спал. Я остался бодрствовать и чувствовал все, что доступно человеку с закрытыми глазами. Возможно, так было и с моим спекским «я» в те дни, когда я сам распоряжался своей жизнью, точнее, считал, что распоряжаюсь. В своем роде это было приятно. Мне казалось, я выпустил поводья, и уже никто не мог вменить мне в вину хаос, в который превратилась моя жизнь. Ранний вечер оставался теплым, словно лето отняло у осени этот день, но здесь, глубоко в лесной тени, приятный холодок щекотал мою кожу. Пока я лежал неподвижно, тепло собственного тела окутывало меня, но даже легчайший ветерок прогонял его. Глубокий мох, на котором я покоился, уютно согрелся подо мной. Я запоздало понял, что полностью обнажен. Должно быть, Оликея раздела меня, когда спасла. Она никогда не одобряла того, как много одежды я ношу. Но выбросить ее представлялось мне глупостью, поскольку так стало куда заметнее, насколько я изможден. Какой бы странной ни казалась ей моя одежда, она, по крайней мере, могла бы защитить меня хоть от части насмешек и пренебрежения. У спеков мало к чему относились с такой жалостью и презрением, как к худобе. Что за дураком надо быть, чтобы не суметь позаботиться о себе и не заслужить доброе отношение сородичей, готовых помочь, если ты болен или ранен? Сейчас я выглядел именно таким дураком. Ну, теперь моим телом распоряжается мальчик-солдат, и разбираться с этим придется ему. Я позволил своим мыслям соскользнуть на более приятные вещи.

Я слышал птичье пение, шорох хвои и тихий шелест падающих листьев, когда их срывал внезапный порыв ветра. Я слышал, как они осыпались вниз, цепляясь за ветви, пока наконец не ложились наземь. Спеки оказались правы. Лето минуло, осень уже в разгаре, и вскоре ее сменит зима. Придут настоящие морозы, следом выпадет снег, и задуют суровые зимние ветра. Прошлой зимой у меня была уютная хижина. Этой я встречу холода даже без одежды, чтобы прикрыть спину. Волна ужаса нарастала во мне, но я отмахнулся от нее на том же основании: это больше не мои затруднения. Спеки, судя по всему, вот уже многие века справляются с выживанием. К чему бы они ни прибегали, даже если они просто терпеливо сносят холод и лишения, мальчик-солдат научится этому и продержится зиму.

Снова закричала птица, громко, тревожно, а затем я услышал хлопанье крыльев, когда она поспешно взлетела. Мигом позже что-то тяжелое устроилось на ветвях над моей головой. Мне на лицо просыпался град обломанных прутиков, а следом, медленнее, — сброшенных листьев. Я с раздражением взглянул вверх. На дерево надо мной уселся огромный стервятник. Я с отвращением поморщился. Дряблая красно-оранжевая бородка болталась под его клювом, напоминая то ли кусок мяса, то ли опухоль. Его перья громко шуршали, когда он их топорщил, и, казалось, до меня доносилась исходящая от них вонь падали. Длинные черные когти крепко сжали ветку, когда он наклонился, чтобы взглянуть на меня. Глаза его словно пылали.

— Невар! Ты задолжал мне смерть.

Прокарканные слова обдали холодом мою кожу. Я выгнулся, словно подбитый стрелой, и уставился на тварь, сидящую на дереве над моей головой. Она была уже не птицей. Но и человеком тоже не стала. Орандула, бог равновесия, покачивался на ветке, цепляясь за нее длинными черными ступнями с ороговевшими ногтями. Его нос был крючковатым клювом птицы-падальщика, с горла свисала красная птичья бородка. Волосами ему служила шапка встопорщенных перьев, и они же скрывали его тело и руки. Не изменился лишь пронзительно-яркий птичий взгляд. Он склонил голову набок и посмотрел на меня сверху вниз, улыбнулся, растянув клюв в жуткой гримасе. Пока я, замерев от ужаса, смотрел на него, он высунул маленький черный язык, облизнул края клюва и снова его спрятал.

Это все — не на самом деле. Это слишком ужасно, чтобы происходить на самом деле. Все обращенные к доброму богу молитвы, какие я только знал, вдруг всплыли из глубин моей памяти. Я пытался заговорить, но мальчик-солдат спал с закрытым ртом, не ведая о моем страхе. Я пробовал зажмуриться, чтобы избавиться от зрелища старого бога, превратить его в сон. Но не смог. Мои глаза не были открыты, и я не знаю, как я его видел. Я отчаянно попытался поднять руку и заслонить ею лицо, но мое тело не принадлежало Невару. Мальчик-солдат по-прежнему спал. А я не мог уклониться от пронзительного взгляда старого бога. Так жутко было одновременно испытывать невероятный ужас и ощущать медленное, ровное дыхание глубокого сна и спокойное биение сердца отдыхающего человека. Мальчик-солдат спал, а Невар был не в силах бежать от бога, сидевшего на дереве над головой. Всхлип готов был сорваться с моих губ, но не сорвался. Я мечтал отвернуться — но не мог.

— Почему они всегда так поступают? — риторически осведомился Орандула. — Почему люди думают, что, если они чего-то не видят, оно уйдет или перестанет существовать? Мне казалось, любое здравомыслящее существо, напротив, постарается не сводить глаз с кого-то настолько опасного, как я.

Он распахнул руки-крылья, угрожающе захлопал ими, и мой так и не вырвавшийся жалобный всхлип попытался перейти в вопль. Он ухмыльнулся еще шире:

— Однако каждый раз, без единого исключения, когда я наношу подобный визит, люди пытаются отвести взгляд. Это бесполезно, Невар. Посмотри на меня. Ты же знаешь, что ты мой. Ни твой добрый бог, ни лесная магия не оспорят моего права. Ты взял то, что предназначалось мне. И теперь живешь в долг. Ты должен мне смерть в уплату. Посмотри на меня, Невар Бурвиль!

Когда он велел мне это, произошло нечто странное. Холодное спокойствие пришло откуда-то из недр моего сознания, точно прохладный воздух встал над водой глубокого колодца. Я увидел что-то новое в нем — или, возможно, в собственном положении. Неизбежность. Я все еще боялся его до замирания сердца, но знал, что мне от него не уйти. Сопротивляться бессмысленно. Меня заполнило спокойствие отчаяния. Я мог смотреть на обманутого мной бога. Я даже сумел заговорить с ним, хотя и без участия губ, языка и легких. Я встретил его взгляд, хотя он и ощущался как острие клинка, упирающееся в ладонь.

— Смерть? Ты требуешь смерти? Ты получил сотни смертей, более чем достаточно смертей. Скольких я похоронил в конце лета? Сильных солдат и маленьких детей. Незнакомцев. Врагов. Друзей. Бьюэла Хитча. Карсину. — Мой голос дрогнул, выговаривая имя бывшей невесты.

Орандула рассмеялся, и его смех был похож на карканье.

— Ты перечисляешь то, что я взял, а не то, что дал мне ты. Ты не дал мне ничего! Ты меня обокрал, Невар Бурвиль.

— Я всего лишь спас птицу, страдавшую на жертвеннике. Я снял ее с крюка и отпустил. Как этот грех может быть настолько ужасным, что я должен расплатиться за него своей жизнью? Или своей смертью.

— Ты обманул меня, человек. Птица принадлежала мне, как ее жизнь, так и смерть. Кто ты такой, чтобы заявлять, что она не должна страдать? Кто ты такой, чтобы снимать ее с крюка, вдыхать в нее жизнь и позволять улететь?

— Ты сказал, я вдохнул в нее жизнь?

— Ха! — хрипло каркнул он. — Как по-человечески! Сначала делать вид, будто не знаешь, насколько серьезное преступление совершил. Потом отрицать, что вообще это сделал. А после ты скажешь…

— Это нечестно!

— Конечно. Именно так. А потом, в конце концов, все и каждый заявляют, будто…

Если бы у меня были легкие, я бы глубоко вздохнул.

— Я верую в доброго бога, — произнес я, вложив в слова всю силу своего страха. — Я был посвящен ему как сын-солдат по рождению и воспитан в его учении. У тебя нет власти надо мной!

Последнюю фразу я выговорил с искренней убежденностью. По крайней мере, попытался. Мои слова утонули в хриплом смехе Орандулы.

— О да, именно это вы все и говорите. Я не могу быть твоим богом — у тебя уже есть бог. Ты таскаешь его за пазухой и достаешь в подобных случаях. Конечно, взывать к твоему богу лучше, чем, скажем, обделаться от страха. Или, по крайней мере, малость достойней.

Он встопорщил хвостовые перья и откинулся назад, так сильно раскачиваясь от хохота, что толстая ветка под ним задрожала. Я смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Он все никак не мог перестать смеяться, но потом наконец успокоился и утер глаза пернатой рукой. Затем нагнулся вперед и склонил птичью голову набок, чтобы лучше меня видеть.

— Позови его, — предложил он мне. — Кричи, умоляй доброго бога явиться и спасти тебя. Я хочу посмотреть, что из этого выйдет. Давай. Зови на помощь, человек. Это единственное, чего ты еще не делал.

Я не мог, хотя и хотел. Я отчаянно жаждал призвать какую-нибудь благую сущность, чтобы она вмешалась и спасла меня. И дело было не в недостатке веры. Думаю, я боялся взывать к доброму богу, опасаясь, что он сочтет меня недостойным его участия. В глубине души я, как и большинство людей, знал, что никогда полностью не отдавался служению ему. Я имею в виду не то, как священники посвящают ему жизнь, а то, как обычные люди отбрасывают собственные суждения и желания и полагаются на судьбу, уготованную им добрым богом. Я на это не решился. Я вдруг осознал, что всегда верил, будто в старости смогу сделаться набожным человеком и искупить беспечность молодости. Тогда настанет подходящее время для покаяния, милосердия и терпения. Я буду щедро подавать милостыню и проводить часы в размышлениях, наблюдая, как сладкий дым моих ежедневных подношений поднимается к доброму богу. Когда я состарюсь и моя кровь перестанет кипеть желаниями, страстью и любопытством, я смогу успокоиться и жить в мире с добрым богом.

Я был глупцом, полагая, что у меня всегда будет возможность сделаться лучше — когда-нибудь потом. Всем известно, что жизнь человека способна оборваться в любой момент. Падение с лестницы, простуда или лихорадка, шальная пуля — от подобных вещей молодость не защитит. Человек может погибнуть по чистой случайности когда угодно. Наверное, какой-то частью сознания я знал об этом всегда, но не мог поверить всем сердцем.

И разумеется, мне никогда не приходило в голову, что передо мной в любой миг может явиться старый бог и потребовать мою жизнь.

Я не заслуживал вмешательства доброго бога и, более того, боялся его суда. Я знал, что старые боги могли обречь человека на бесконечную муку или вечный труд — и часто так и делали исключительно собственного развлечения ради. Неожиданно такая судьба показалась мне предпочтительнее полного исчезновения.

Мой вопль о помощи умер, не сорвавшись с губ. Я посмотрел на Орандулу, старого бога равновесия, содрогнулся, покоряясь, и замер. Перья на его голове вздыбились от удивления.

— Что? Не будет воплей о помощи? Не будет мольбы о снисхождении? Хм. Никакого веселья. Ты плохой товар, Невар. Похоже, я могу заполучить от тебя лишь половину, причем наименее интересную. Хотя в этом есть нечто притягательное для меня — как для бога равновесия.

— Делай со мной что хочешь! — прошипел я, окончательно устав цепляться за соломинку.

Он встопорщил перья, увеличившись в размерах где-то на треть.

— О, я сделаю, — пробормотал он, когда они улеглись обратно. Он принялся лениво чистить крылья, протягивая перо через клюв, а затем укладывая на место. На мгновение мне показалось, что он забыл обо мне, но тут он снова пристально уставился на меня. — На досуге. Когда я решу забрать у тебя долг, я приду за ним, и ты расплатишься со мной.

— А что именно я тебе должен? — вдруг решился спросить я. — Мою жизнь? Или мою смерть?

Он зевнул, позволяя увидеть, как шевелится его острый язык.

— То, что мне будет угодно, разумеется. Ты же знаешь, я бог равновесия. Я могу выбрать любую чашу весов. — Он склонил голову набок. — Скажи мне, Невар, как ты думаешь, что может предпочесть старый бог вроде меня? Потребовать у тебя твою смерть? Или заставить тебя заплатить мне твоей жизнью?

Я не знал ответа и не хотел подавать ему никаких идей. Во мне бушевал страх. Чего я боюсь больше? Что он имел в виду? Что он убьет меня и я перестану существовать? Или заберет меня в посмертии и сделает своей игрушкой? Что, если он потребует мою жизнь и я стану марионеткой старого бога? Все возможные пути представлялись мрачными. В отчаянии я уставился на него.

Он вновь взъерошил перья и вдруг расправил крылья. Взлетел с ветки — легко, словно вовсе ничего не весил. И исчез. В прямом смысле исчез. Я не видел, чтобы он улетал. И лишь покачивание освободившейся ветки свидетельствовало, что он вообще здесь был.

— Не буди его!

Шепот Оликеи сделал именно то, от чего она предостерегала Ликари. Мальчик-солдат с ворчанием заворочался и открыл глаза. Тяжело вздохнув, он растер лицо руками.

— Воды! — потребовал он, и оба его кормильца потянулись за мехом с водой, лежавшим рядом с ним.

Оликея оказалась чуть быстрее и сильнее. Она первая схватила мех и вырвала его из рук Ликари. Глаза мальчика широко распахнулись от разочарования и негодования.

— Но это же я ходил за водой! — возмутился он.

— Ему нужно помочь напиться. Ты не знаешь, как это сделать, и только прольешь воду на него.

Со стороны они больше походили на ссорящихся брата с сестрой, а не на мать и сына. Мальчик-солдат, не обращая на них внимания, забрал мех из рук Оликеи и почти осушил его, а затем передал Ликари с благодарным кивком. Он зевнул, осторожно потянулся, с неудовольствием отметив, как пустая кожа свисает с его рук, и вновь опустил их.

— Я чувствую себя лучше. Но мне нужно съесть больше, прежде чем мы отправимся в быстроход этим вечером. Я предпочел бы еду, приготовленную на огне, чтобы согреться. Ближе к ночи станет прохладнее.

Садясь, он застонал, но это был стон человека наевшегося, сладко выспавшегося и собирающегося все это повторить. Мог ли он не знать, что произошло со мной, пока он спал? Чувствовал ли он хотя бы, что я по-прежнему нахожусь внутри его? Неужели он мог беспечно не заметить явления Орандулы и того, как оно меня напугало? Похоже, все-таки мог. Интересно, что ощущал он большую часть прошедшего года, прячась внутри меня? Я помнил, как он пробивался наружу, так что я чувствовал его присутствие, и как он заставлял меня что-то делать. Чего ему стоило там, у Танцующего Веретена, удерживать меня в стороне, пока он крал и разрушал магию жителей равнин? Что тогда произошло? Он вырвался на свободу, поддавшись чувствам, а потом я опять взял над ним верх? Или он просто все остальное время копил силы и ждал? Если я хочу выжить и тем более вернуть себе власть над нашей общей жизнью, мне нужно понять, как он управлял мной и почему возобладал теперь. Я не был уверен, что хочу сам распоряжаться этой жизнью, но твердо знал, что не намерен уступать своему спекскому «я». Я отвергал саму мысль о том, что, возможно, никогда больше не смогу управлять собственным телом. Странность моего положения не позволяла мне его оценить. Испытанный мной ужас непризнанным висел в воздухе.

Ликари предвидел, что мальчик-солдат проснется голодным. В его корзинке лежало несколько толстых корней водяного растения и две ярко-желтые рыбы, хватавшие ртом воздух. Ребенок выжидательно предъявил добычу мальчику-солдату. Тот кивнул, довольный, но Оликея нахмурилась:

— Я приготовлю это для тебя. Мальчик не умеет.

Ликари открыл было рот, собираясь возразить, но смолчал. Видимо, его мать сказала правду. И тем не менее его нижняя губа и подбородок задрожали от обиды. Мальчик-солдат смотрел на него с безразличием, но мне стало жаль ребенка.

«Дай ему что-нибудь! — мысленно потребовал я. — Или хотя бы поблагодари за то, что он для тебя сделал».

Мальчик-солдат явно ощутил мое присутствие, как некогда я улавливал его скрытое влияние на мои мысли и действия. Он нахмурился и снова посмотрел на Ликари — тот, поникнув, отступил в сторону. Мальчик-солдат поднял мех:

— Пусть мой юный кормилец наполнит его снова. Холодная вода пришлась кстати, когда я проснулся.

Ликари замер. Мои слова словно преобразили его — он вскинул голову, расправил плечи, и в его глазах вспыхнули искорки, когда он улыбнулся мне.

— Служить тебе, великий, — честь для меня, — ответил он, забирая мех.

У спеков было принято обращаться так к великим, но он произнес это с подкупающей искренностью.

— Принеси еще хвороста, когда вернешься с водой, — поджав губы, резко добавила Оликея. — И проследи, чтобы он был сухим и хорошо горел. Тогда рыба быстрее приготовится.

Если она рассчитывала задеть Ликари, то ошиблась. Мальчик едва ли заметил, что это она отдала распоряжение. Он кивнул и умчался прочь.

Мальчик-солдат наблюдал за Оликеей, пока она собирала ветки и прутики, чтобы развести костер. Она сдвинула в сторону недавно опавшие листья, расчищая место, сняла слой мха, открыв сырую темную землю, и сложила на ней растопку. Затем она сняла с пояса один из мешочков и достала все, что требовалось, чтобы разжечь огонь. Мою кожу тут же охватил зуд. Мальчик-солдат тревожно заерзал. Отстраненно я отметил, что огниво, которым она воспользовалась, чтобы высечь из кремня искры, гернийской работы. Рядом она положила горсть серных спичек. Несмотря на ее открытую ненависть к захватчикам, их достижениями она не гнушалась. Я язвительно улыбнулся, однако губы мальчика-солдата не дрогнули. Похоже, он думал о другом: спрашивал себя, многие ли спеки вот так, не задумываясь, носят с собой сталь, даже зная, что железо в ней губительно для магии. Он не обращал внимания на мои мысли. Казался ли я ему тихим голосом на краю сознания, смутным неприятным ощущением или вовсе ничем? Мне оставалось лишь гадать.

Оликея умело сложила костер. Я разглядывал ее, пока она бродила вокруг, собирая хворост, чтобы подкормить крохотное пламя, наклонялась раздуть огонь, а затем нарезала корни и чистила рыбу из корзинки Ликари. Неожиданно я осознал, что не могу сравнивать ее с гернийками. Она двигалась легко и уверенно, не замечая собственной наготы, как и сам мальчик-солдат. Как ни странно, он не испытывал к ней ни малейшего влечения. Возможно, я истратил слишком много его магии, и теперь он едва мог стоять, не говоря уже о том, чтобы заигрывать с женщиной. Я держался на краю потока его мыслей; он думал не о плотских утехах, а о еде, которую она готовила. Оценивал, насколько сумеет восстановить к ночи свои силы и как много магии ему придется сжечь, чтобы быстроходом перенести всех троих к народу.

Быстроход. Когда пользуешься им, кажется, будто идешь нормальным шагом, а на самом деле покрываешь куда бóльшие расстояния. Маг может взять с собой и других людей — одного, двоих или даже троих, если он достаточно толст и силен. Но чтобы прибегнуть к магии, понадобится усилие, а выносливость — чтобы поддержать ее. Ему и так придется нелегко, а он еще и не желал сжигать то немногое, что ему удалось восстановить. Тем не менее ему придется. Он сказал, что сделает это, при Джодоли. Великий не отказывается от магического действия, если обещал его совершить. Иначе он полностью лишится уважения народа.

Вернулся Ликари с охапкой хвороста. Оликея сдержанно поблагодарила его и отправила за водой. Я подозревал, что она старается держать его подальше от мальчика-солдата, в то время как сама выполняет более заметные обязанности кормилицы. Она словно почувствовала мой взгляд и повернулась ко мне. Когда наши глаза встретились, мне показалось, будто она все еще видит меня, гернийца, спрятанного внутри мальчика-солдата. Заметила ли она, что его поведение по отношению к ней изменилось? Она смерила меня взглядом, словно лошадь, которую подумывает купить. Затем покачала головой:

— Рыба и коренья лишними не будут, но, если мы хотим быстро восстановить твои силы, тебе нужен жир. В этой части леса и в это время года Ликари его не найдет. А даже если бы и смог, он еще слишком мал, чтобы кого-нибудь убить. Когда мы вернемся к народу, тебе придется исполнить для нас охотничий танец и призвать медведя прежде, чем он заляжет в спячку. Куски жирной медвежатины быстро тебя подкрепят. Я приготовлю их с грибами, луком-пореем и красной солью. На это уйдет время, Невар, но я восстановлю твое могущество.

Одно лишь описание еды наполнило мой рот слюной. Она была права. Тело требовало жира. Рыба и коренья неожиданно показались мне жалкой заменой настоящей пище. Мальчик-солдат сел и погладил пустые складки кожи на животе. Двигаясь медленно и осторожно, он поднялся на ноги. Тело ощущалось странно, чересчур легким. Я успел нарастить мышцы, чтобы носить исчезнувший ныне жир. Кожа свисала свободно, морщась в самых неожиданных местах. Он развел руки в стороны, осмотрел истощенное тело и с отвращением покачал головой. Ему придется начинать все заново.

— Я могу тебя восстановить, — пообещала Оликея, словно подслушав его мысли. — Я могу стать тебе превосходной кормилицей.

— Если я позволю, — напомнил он ей.

— А какой у тебя выбор? — здраво спросила она. — Ликари даже готовить для тебя не может. И безусловно, не подарит детей, чтобы они заботились о тебе в старости. Ты сейчас сердит на меня. Я сердилась на тебя прежде. Возможно, и все еще продолжаю, но мне хватает ума понимать: гнев не даст мне желаемого, а значит, я о нем забуду. Гнев не утолит и твоих нужд. Тебе наверняка хватит ума, чтобы тоже о нем забыть, и пусть все будет по-прежнему. У народа хватит причин, чтобы потешаться над тобой и усомниться в тебе. Не стоит давать лишний повод, взяв в кормильцы ребенка. Позволь мне быть рядом с тобой, когда мы вернемся. Я могу объяснить, что ты потратил всю магию на то, чтобы устроить в лесу бурелом, который защитит зимой деревья предков. Я заставлю их увидеть в тебе героя, не пожалевшего себя ради того, что для нас дороже всего, а не глупца, бессмысленно и бесславно растратившего запасы магии.

Я начинал воспринимать спеков с совершенно иной стороны. Меня все убеждали, что они по-детски наивный, примитивный и простодушный народ, — и я соответственно относился к Оликее. Я вообразил, что она страстно в меня влюблена, и изводил себя чувством вины, поскольку будто бы воспользовался слабостью юной девушки. Она же пыталась завоевать меня, приманивая едой и плотскими утехами, чтобы впоследствии наслаждаться тем, как приведет в клан человека моих размеров и силы. Она соперничала с сестрой куда яростнее, чем я когда-либо пытался превзойти кого-то из братьев. Совершенно не очарованная мной, она видела во мне орудие для исполнения собственных честолюбивых замыслов и соответственно меня использовала. Сейчас она говорила со мной не из любви или приязни, но объясняла мне, что гнев мешает нам обоим достичь желаемого. Даже наши возможные дети стали бы не плодом нежных чувств, а поддержкой мне в немощной старости. Она была черствой и жесткой, точно плеть, и мальчик-солдат всегда это про нее знал. Наконец он ей улыбнулся:

— Я могу забыть о своем гневе, Оликея. Но это не значит, что я забуду о том, за что гневался на тебя. Нам обоим ясно, какую выгоду может принести тебе моя сила. Куда менее мне понятно, зачем нужна мне ты и почему я должен выбрать для себя именно твой клан. Пока ты готовишь для меня еду, возможно, ты сумеешь объяснить мне, почему мне не найти лучшей кормилицы, чем ты, и почему твой клан, у которого уже есть один великий, станет для меня наилучшим домом среди народа. Найдутся и кланы, в которых нет великих, и там кормилице в ее заботах будет помогать каждый. Почему мне следует выбрать тебя?

Она прищурилась и поджала губы. Молча завернула рыбу и корни во влажные листья и пристроила их в пар над огнем. Мстительно потыкала в них палочкой — я был уверен, что она куда охотнее обошлась бы так же со мной. Мальчик-солдат холодно за ней наблюдал, и я чувствовал, как он взвешивает, что победит — ее гнев или ее же честолюбие. Она смотрела на готовящуюся еду и заговорила, обращаясь к огню:

— Ты знаешь, что я хорошо готовлю и собираю пищу. Знаешь, что мой сын Ликари — усердный сборщик. Назначь меня кормилицей, и он тоже будет тебе служить. Мы вместе станем носить тебе еду и следить за твоими нуждами. Я буду ублажать тебя и постараюсь понести от тебя. Ты же знаешь, насколько это непросто. Трудно поймать семя великого и еще труднее выносить его ребенка до конца. Мало у кого из великих есть свои дети. Но у меня уже подрос сын, и он будет служить тебе. Если ты хочешь, чтобы мы оба о тебе заботились, пока ты снова не станешь толстым и достойным, — это единственная возможность. Если ты предпочтешь мне Ликари, я больше не буду иметь дел ни с тобой, ни с ним. А если, когда мы окажемся на зимовье, ты решишь покинуть мой клан и найти кормилицу в другом, я постараюсь, чтобы все узнали, насколько ты ненадежен, как неуклюже обращаешься со своей магией и как бессмысленно растратил огромный ее запас. Не думаешь ли ты, что все женщины мечтают стать кормилицами? Полагаю, ты вскоре обнаружишь, что не столь уж многие из нас готовы отказаться от собственной жизни ради служения такому, как ты.

Мальчик-солдат не перебивал, позволив ей высказаться. Когда и после того, как она закончила, он продолжил молчать, Оликея взглянула на него с явственным раздражением. Он заставил ее подождать, но я отметил, что она не стала его понукать.

— Мне не нравятся твои угрозы, Оликея, — наконец проговорил он. — И да, я не сомневаюсь, что на зимовье найдется немало женщин, желающих стать мне кормилицами и разделить со мной славу и могущество, причем без всяких угроз и кислых взглядов. Ты так и не назвала мне значимой причины выбрать твой клан. Нравится ли Джодоли и Фираде мысль о том, что ваш клан будет поддерживать еще одного великого?

Она не ответила прямо, но то, как она нахмурилась и опустила голову, сказало мне многое. И в тот же миг мы услышали за деревьями их голоса, а вскоре они вышли к нам. Джодоли выглядел чистым и хорошо отдохнувшим. Его волосы были заплетены заново, тело умащено ароматным маслом.

«Точно призовой бычок», — язвительно подумала та часть меня, что была Неваром, но я ощутил и острую зависть мальчика-солдата, в сравнении с Джодоли казавшегося самому себе грязным, всклокоченным и тощим.

Он глянул на Оликею — она тоже пылала разочарованием.

— Мальчик расстарался и принес еды, которую я приготовлю для тебя, — сообщила она громче, чем требовалось. — Когда ты поешь, думаю, я помогу тебе выкупаться. А потом, наверное, тебе стоит еще поспать.

Джодоли широко и с удовлетворением зевнул:

— Хорошо звучит, Невар, если мы сегодня отправляемся в быстроход. О! Пахнет вкусно.

Поразительное дело, Фирада тут же рассвирепела от похвалы Оликее.

— Я приготовила это для Невара, — резко ответила она, глянув на сестру. — Ему понадобятся силы. — И, покосившись на меня, добавила, обращаясь к Джодоли: — Но возможно, мы можем дать тебе попробовать чуть-чуть.

— Мы угостим Джодоли и Фираду, — неожиданно решил мальчик-солдат. — Я должен отблагодарить их за то, что они привели тебя сюда. Думаю, я обязан поделиться с Джодоли едой, чтобы возместить потраченную на меня магию.

Вот так легко он взял дело в свои руки и возглавил последовавшую трапезу. Меня порадовало, что он не забыл Ликари. Мальчик без конца бегал по поручениям Оликеи: носил хворост, воду для готовки, широкие плоские листья водяного растения, чтобы завернуть в них рыбу, и тому подобное. Он сел на почтительном расстоянии от взрослых и, хотя было заметно, что глаза у него уже слипаются, не отрывал взгляда от еды. Заявление мальчика-солдата о готовности поделиться пищей побудило Джодоли к ответной любезности, и он спросил у Фирады, какие припасы она взяла с собой. У нее нашлось мучное печенье, приправленное какой-то пряной травой, и маленькие шарики из нутряного сала, сушеных ягод и меда. Ликари трепетал от осознания того, что ему дали пищу, предназначенную для великих, и ел медленно, откусывая по чуть-чуть, чем напомнил мне дни, проведенные в запертой комнате под властью отца. Казалось, мальчик старается распробовать каждую крошку так же бережно и внимательно, как и я тогда.

Разговоров почти не было. Джодоли и мальчик-солдат сосредоточились на еде, как это умеют делать только великие, а Фирада и Оликея бросали друг на друга настороженные взгляды соперниц. Мальчик-солдат не просто ел — он наслаждался каждым кусочком, пока прожевывал его, получал удовольствие от вкуса и ощущения и одновременно подсчитывал, какую часть пищи его тело сможет запасти, чтобы потом истратить на магию, а сколько уйдет на простое поддержание жизни. Итог его не обрадовал. Почти все, что он сегодня съел, ему наверняка придется использовать вечером, чтобы перенести себя, Оликею и Ликари к народу. Он не сможет приступить к восстановлению запасов, пока не достигнет зимовья. Легкие, сытные дни лета минули. И он спрашивал себя, захотят ли спеки поделиться припасами с незнакомым великим вроде него.

После трапезы Джодоли объявил, что намерен навестить деревья предков в долине, пока не наступил прохладный вечер.

— Прибегать к магии легче, когда солнце не печет, — заметил он, и я знал, что он прав, хотя и не понимал, откуда пришло это знание. — Встретимся на зимовье? — спросил он меня.

Мальчик-солдат серьезно кивнул и снова поблагодарил его за помощь. Я смотрел им вслед: Джодоли шел неспешно, а Фирада мягко подгоняла его.

Оликея сдержала обещание. Она чуть напоказ помогла мальчику-солдату встать, а затем отвела его к берегу ручья. Ликари пошел с нами, и она тут же приставила его к делу, велев принести мелкого песка, чтобы отскрести мои ступни, и хвоща, чтобы вымыть спину. Невар был бы смущен, если бы маленький мальчик и красивая женщина мыли его, пока он праздно сидит на мелководье, позволяя им это делать. Мальчик-солдат принимал это как должное.

Оликея все прищелкивала языком над обвисшими складками моей кожи, но справилась просто прекрасно. Я и не знал, насколько приятно, когда кто-то чистит тебе пятки, а потом разминает их. Думаю, она понимала, что от удовольствия я едва мог шевельнуться, поскольку после мытья уложила меня на чистый мох у ручья и принялась растирать мне спину, плечи, руки и шею. Ощущения были столь восхитительными, что мальчик-солдат не хотел засыпать, чтобы ничего не пропустить, но, разумеется, уснул.

На этот раз я спал вместе с ним. Сносить телесную усталость выпало на его долю, но, думаю, возможна и усталость души, и я ее ощущал. Прошло меньше двух дней с тех пор, как моя жизнь полностью изменилась. Одной ночью я был приговоренным преступником, спасающимся от казни, а следующей превратился в мага, растратившего всю свою магию. Два огромных шага, отделившие меня от мальчика, второго сына, росшего, чтобы сделаться офицером каваллы. Думаю, мои чувства нуждались в отдыхе и обрели его.

Когда я очнулся, оказалось, что я смотрю моргающими глазами мальчика-солдата вверх на сплетающиеся у нас над головой ветви. Листья трепетали и так отчаянно бились друг о друга, что, ослабленные осенними холодами, отрывались от черенков и осыпались. Несколько падающих листиков замельтешили желто-оранжевым вихрем. Я смотрел на них, совершенно сбитый с толку. Шелест их показался мне каким-то странным, в их дрожи был ритм, похожий на шепот людей вдалеке, ритм, не имевший с ветром ничего общего.

Ветра вообще не было.

А голоса были, они шептали.

Дюжины голосов, еле слышных. Мальчик-солдат попытался выделить из шелеста единственный звук.

— Лисана говорит…

— Скажи ему, скажи, чтобы пришел сейчас же!

— Поспеши. Она обезумела от горя. Она угрожает…

— Огонь не боится магии. Торопись.

— Мальчик-солдат, Невар, скажи ему, разбуди его, скажи ему поспешить…

Воздух вокруг меня заполонили падающие листья и шепчущий шорох. Мальчик-солдат перекатился на живот и кое-как поднялся на ноги. Покачнулся, оперся о ствол ближайшего дерева. Его возня разбудила Оликею, которая спала, прижавшись к его спине.

— Я должен сейчас же пойти к Лисане, — сообщил он ей. — Она в опасности. Ей угрожает безумная гернийская женщина.

Мальчик-солдат показывал дорогу. Оликея нехотя следовала за ним, а Ликари, нагруженный припасами, тащился позади.

— Что ей от тебя понадобилось? — сердито спросила она сразу же, как только села.

— Она в опасности, — пояснил мальчик-солдат. — Я должен ей помочь.

Не дожидаясь ответа, он двинулся вперед. Тело его затекло и казалось чужим после стольких месяцев, когда он был очень толстым. Хотя и с болью, он заставлял ноги сгибаться и спешить. Деревья шептали ему, подгоняя шелестом листвы и тихим шуршанием голосов:

— Он опоздает…

— Все мы, не только Лисана…

— …она сама виновата, что разделила его…

— Почему страх не остановил ее? Как ей удалось зайти так далеко?

— Украденная магия. Она горит ею.

— Урони на нее сук. Вдруг это убьет ее.

Спина мальчика-солдата взмокла, и пот сочился ручейками по всему телу, находя все новые складки, где можно задержаться, и все новые места, чтобы стирать их в кровь. Он упрямо шагал вперед. Тело сделалось легче, а мышцы остались сильными, но сам себе он казался старым и измученным. Сердце отчаянно колотилось в груди. Не успевшая усвоиться пища неприятно хлюпала в животе. И тем не менее он заставлял себя спешить.

Позади Оликея не смолкала ни на миг: о чем-то напоминала ему, предупреждала, мешая прислушиваться к шепоту. Сама она, судя по всему, его не различала или принимала за шелест ветра в листве.

— Ты делаешь глупость. Зачем тебе идти к Лисане? Что ей может быть от тебя нужно? Ты истратишь всю свою силу — и что мы будем делать ночью? Нам что, придется ждать здесь еще целый день, пока ты не отдохнешь и не поешь как следует, прежде чем мы сможем вернуться к народу? Большинство кланов уже прибыли в зимние поселения и вскоре отправятся на торговые побережья. Я хочу быть с ними, когда они соберутся на ярмарку. Когда все кланы сходятся на зимовье, всегда бывает много бесед, пиров, танцев, музыки и торговли. Если мы желаем всем этим насладиться, не стоит прибывать туда измотанными. И мне совсем не хочется впервые показывать тебя там тощим как скелет и полумертвым. Нам и так придется провести несколько дней в моей хижине, прежде чем мы отправимся на ярмарку. Я должна подготовить тебя, чтобы ты пользовался уважением. Невар! Ты меня совсем не слушаешь! Да сбавь же ты шаг.

Несмотря на всю его слабость, она поспевала за ним с большим трудом. Я понял, что он воспользовался быстроходом, чтобы сократить расстояние между собой и Лисаной. Он тратил не так уж и много магии, но деревья казались слегка размытыми, а почва под его ногами — не такой твердой. Оликею и Ликари влекло следом за ним. Почуяв дым, он вдруг удвоил усилия, поглощая магию, как если бы обладал безграничным ее запасом. В два огромных шага мы очутились перед пнем древесного стража.

Эпини сгребла в огромную груду листья, сухие и недавно опавшие. Кузина стояла, довольно ощерившись, и наблюдала за тем, как густой белый дым поднимается от крошечного костра, который она развела у основания пня Лисаны. Рядом ждал запас сухих веток, чтобы подкормить пламя, когда оно разгорится.

Сама Эпини выглядела пугающе. Пряди волос выбились из кос, заплетенных, судя по их виду, несколько дней назад. На ней было бесформенное зеленое платье, скроенное в расчете на беременность, а поверх округлившегося живота был протянут потрепанный кожаный ремень с инструментами. Сбоку с него свисала фляга. Она за что-то зацепилась платьем, разорвав юбку, и подол, похоже, так и волочился за ней, пока она шла сюда по лесу. На него налипли сухие листья и мелкие прутики, словно шлейф из грязи. Эпини закатала рукава, обнажив предплечья. Ее лицо блестело, а ворот и спина платья вымокли от пота. Руки она перепачкала грязью и сажей, пока разводила костер. Когда я приблизился, она как раз утирала лоб тыльной стороной кисти, оставляя на нем темную полосу. Открытая кожаная сумка валялась на земле около нее. Несмотря на свой растрепанный вид, Эпини сочилась энергией.

— Гори! — выкрикнула она низким, безумным голосом, стиснула зубы, и я услышал, как они скрипнули. — Гори, мошенница, шлюха магии. Сгори — и умри навсегда. Навсегда, как Невар. Я сделала, как ты просила! Сделала все, что ты потребовала; ты обещала, что спасешь его тогда! Но ты соврала! Ты позволила Невару умереть! Лживая, мерзкая сука!

Слова лились из нее, точно густая кислота. Она неловко нагнулась, сгребла охапку веток и швырнула на тлеющие листья, осевшие под новым грузом. На миг я подумал, что огонь задохнулся, но тут дым стал гуще, и из груды хвороста вынырнул крошечный язычок пламени, принявшийся жадно лизать пень.

Все это время Лисана в облике толстой пожилой женщины с седыми прядями в волосах стояла спиной к пню, раскинув руки в тщетной попытке его защитить. Ее бестелесное присутствие ничем не могло помочь. Босые ноги Лисаны и подол ее платья из коры с мшистым кружевом охватило пламя. Не думаю, что она его чувствовала, но все же громко закричала, когда огонь коснулся ствола.

С последнего дождя прошло много недель, и лес стоял сухим. Неожиданно я понял, что означали прошептанные мне слова. Огонь не боится магии. Крошечные искорки плясали во вздымающихся потоках жара, на кусочках обуглившихся листьев. В опасности оказалась не только Лисана. Если этот огонь наберет силу, он может поглотить весь горный склон и долину деревьев предков.

Мальчик-солдат обладал всеми моими воспоминаниями, он знал ее имя и наш язык.

— Эпини! Остановись! Прекрати это! Ты убьешь нас всех!

Он кинулся вперед и принялся сбивать пламя босыми ногами. Он разбросал костер, открыв тлеющую листву воздуху, и огонь с громким треском, похожим на смех, взвился вверх. Ошеломленная Эпини даже не пыталась ему помешать. Она смотрела на него, широко разинув рот.

— Потуши его, потуши! — визжала Лисана.

Не думаю, что Оликея с Ликари слышали ее, но они тоже поняли, чем грозит пожар. Не тревожась об ожогах, мальчик-солдат затаптывал огонь по краям. Оликея сорвала с пояса сумку с едой и принялась сбивать пламя ею. Но именно Ликари сбросил с плеча тяжелый мех с водой и, открыв и стиснув его, направил струю в самое сердце огня. С их появлением Эпини отступила в сторону. Теперь она стояла и ошеломленно смотрела, как они разбрасывают ее костер, заливают его водой, а потом затаптывают уцелевшие языки пламени. Через несколько мгновений опасность пожара миновала. Оликея едва не всхлипывала от ужаса, а Ликари радостно пританцовывал. Мальчик-солдат осел на землю, заметил еще один тлеющий уголек, сгреб пригоршню сырых листьев и затушил его. Все трое перепачкались в саже и копоти.

— Я тебе говорила! — сердито крикнула Лисана, обращаясь к Эпини. — Говорила, что сдержала слово. А даже если бы я его не сдержала, это сделала бы магия. Магия не лжет и не обманывает. Вот, видишь его? Видишь? Невар жив. Ты получила то, о чем торговалась. Невар жив!

Мальчик-солдат повернулся к ней, и Эпини уставилась на него. Ее взгляд скользнул по его истощенному телу, но, думаю, не менее сильно ее потрясла его нагота. Со стороны он выглядел пятнистым существом с обветренными лицами и руками и бледной, обвисшей кожей в тех местах, где тело не успело обгореть. Она вспыхнула румянцем и постаралась смотреть мне в лицо. Я сгорал со стыда, но мальчик-солдат едва ли обратил внимание на то, что она видит его без одежды.

— Невар? — с видимым сомнением спросила она. — Неужели это ты?

— Это я, — солгал он.

И впервые я полностью осознал, в каком положении оказался. Эта другая сущность управляла моим телом. Полностью. И использовала его как хотела, вовсе не принимая меня в расчет. Я бросился на выстроенные им стены, изо всех сил сражаясь за власть над собственной плотью. Я ощутил его презрение к Эпини и вспомнил, как она помогла мне победить его, когда мы сражались впервые. Он смотрел на нее и видел старого врага, вернувшегося, чтобы доставить ему очередные неприятности. Я же видел свою кузину, опустошенную горем, грязную, уставшую, измученную жаждой, зашедшую на многие мили от дома. Ее отягощала первая беременность, и я знал, что она нелегко ее переносит. Ей следовало оставаться дома, в безопасности, со Спинком, Эмзил и ее детьми. Я считал, что позаботился об этом. Когда я изменил воспоминания всех, кто был тогда в толпе, когда отправил Спинка и Эмзил домой относительно невредимыми, мне казалось, что я все это для нее устроил. Я знал, что, если я попытаюсь остаться, если хотя бы задумаюсь о том, чтобы вернуться к людям, которых знаю и люблю, магия найдет способ отнять их у меня.

Две ночи назад она едва не сделала это. Если бы я не уступил ей, если бы не воспользовался ею и не покорился, Эмзил изнасиловала бы толпа на улицах Геттиса. Спинк, конечно же, погиб бы, пытаясь спасти ее и защитить меня. Что бы тогда ждало Эпини с ее нерожденным ребенком и маленьких детей Эмзил? Неизбывная скорбь — первую, утраты и нищета — последних. Вот почему я пошел на эту жертву. Все, что я сделал, — я сделал ради того, чтобы их спасти.

Но вот Эпини здесь, во враждебном лесу в милях от дома, растрепанная и с диким взглядом. А человек, облаченный в мою плоть, притворяется мной. Она вытаращилась на меня, пытаясь осознать, что же видит.

— Ты голый, — вымученно заметила она. — И ты… больше не толстый. Что с тобой случилось? Как это могло произойти за ночь? Как ты сумел выжить? Спинк и Эмзил видели тебя мертвым. Спинк сказал, что тебя забили до смерти на улице его товарищи, солдаты из его полка. Знаешь, что с ним из-за этого сталось? Знаешь, как он теперь ненавидит все, чем прежде гордился? На глазах у Эмзил закончилось все, на что она только начинала надеяться. И вот ты здесь. Живой. Я не понимаю, Невар! Я ничего не понимаю!

Она сделала пару неуверенных шагов ко мне и, если бы я раскрыл ей объятия, бросилась бы мне на шею. Но мальчик-солдат этого не сделал. Он стоял перед ней, нагой и равнодушный, сложив руки на груди.

— Зачем ты пришла сюда? — сумрачно поинтересовался он. — Чего ты хочешь?

— Зачем я… что? Я пришла отомстить за тебя, болван! Заставить ее страдать за твою смерть так же, как страдаем все мы. Заставить ее пожалеть о своем предательстве, наказать магию за то, что она не сдержала слова. Чего я хочу? Я хочу обратно свою жизнь! Хочу, чтобы, когда муж поворачивается ко мне, он смотрел на меня, а не сквозь меня. Хочу, чтобы Эмзил не хмурилась и не кричала на детей. Чтобы она перестала плакать по ночам. А еще чтобы мой ребенок родился здоровым и счастливым, и не в доме, где изо дня в день мы претерпеваем приступы отчаяния или страха. Вот чего я хочу. Вот зачем я пришла сюда. Я знала, что ничего не добьюсь, но решила, по крайней мере, убить хоть кого-то из тех, кто все у меня отнял.

Мне казалось, что я умираю. Я бился о мысленные преграды мальчика-солдата, пытаясь вырваться на свободу. Мне хотелось обнять Эпини и утешить, хотелось хоть как-нибудь ей помочь. Как видно, все, что я пытался сделать для нее, отвернувшись от Геттиса, в свете дня оказалось пустым и корыстным. Я ничего не решил, уступив магии, лишь заставил их страдать от горя и чувства вины, которых ни один из них не заслуживал.

— Я не позволю тебе убить ее, — холодно сообщил он. — Тебе следует просто вернуться домой. Никому не говори, что видела меня. Смирись с тем, что я мертв. И уезжай из Геттиса. Возвращайся на запад, где самое место тебе и всему твоему племени.

Пока он говорил, он поднял взгляд на Лисану, но мне непонятным образом казалось, что он ее не видит. А самое странное заключалось в том, что, по моим ощущениям, Лисана определенно видела меня. Я смотрел на нее его глазами, умоляя о милосердии, о малой толике доброты к моей кузине. Что она сделала им, не считая того, что пыталась поддержать и защитить меня? Почему она должна страдать из-за магии?

— Как видишь, гернийка, — мягко заговорила с ней Лисана, — я сказала тебе правду. Магия держит слово. Невар не умер.

Эпини повернулась и посмотрела на меня. Она слегка покачнулась и приоткрыла рот, глаза ее побелели. Я видел однажды лошадь, загнанную почти до смерти. Эпини напомнила мне то несчастное животное, как если бы ее удерживала на ногах сила скорее воли, чем тела. Она долго разглядывала меня, затем повернулась к Лисане:

— Не пытайся обмануть меня. — Голос ее звучал тускло. — Это не Невар. Я знаю Невара, и это не он. Ты забыла, что магия коснулась и меня? Что я могу посмотреть на его ауру и увидеть, что с ней что-то не так? Тебе не удастся обмануть меня снова, древесный страж. Я намерена убить тебя или умереть, пытаясь это сделать.

Она наклонилась. Только теперь я заметил маленький топорик, которым она рубила хворост. Рядом с мощным пнем древесной женщины он казался забавной игрушкой. Но эту игрушку сделали из железа, и от ее близости мою кожу жгло. Когда Эпини подняла его над головой, оскалив зубы в гримасе ненависти, мальчик-солдат бросился между нею и пнем и перехватил ее за запястье. Он стиснул пальцы, и топорик выпал. Когда она попыталась выцарапать ему глаза, он поймал и вторую ее руку и, несмотря на свое изможденное состояние, легко ее удержал. Эпини нечленораздельно зарычала и начала брыкаться, но он терпел ее пинки.

— Она лишилась ума, — заключила Оликея с таким ужасом в голосе, словно недостойное поведение Эпини позорило и ее саму. — Убить ее будет только милосердно.

Она говорила по-спекски, обращаясь к мальчику-солдату. В ее голосе не прозвучало злости, и меня охватила дрожь. Она действительно считала, что ему следует прикончить Эпини, словно больную собаку. Она подошла ближе, собираясь подобрать топор, и я испугался, что она сейчас вонзит его лезвие Эпини в спину.

— Нет! — завопил я. — Лисана, помоги мне! Прошу тебя! Не позволь им убить Эпини! Я этого не вынесу!

Я не издал ни единого звука, поскольку не владел ни губами, ни языком, ни легкими. Я обращался к ней не словами, но потоком мыслей, не требовавшим слов, точно так же как общались друг с другом Эпини и Лисана. Это говорило мое сердце, безголосое в этом мире. Я мог только умолять и угрожать, не в силах помешать происходящему. Мои руки удерживали кузину беспомощной в ожидании смерти.

Лисана смотрела на разыгрывающееся перед ней действо. Сопротивление Эпини постепенно слабело, широкая ладонь мальчика-солдата удерживала оба ее запястья, и она едва не висела в его хватке. За ее спиной Оликея подняла топор. Ликари смотрел на происходящее с напряженным вниманием ребенка, наблюдающего за непонятными поступками взрослых. Топор начал опускаться.

«Эпини!» — беззвучно закричал я.

Случайный лучик света скользнул по падающему лезвию.

Мои бессильные угрозы не тронули Лисану. Мальчик-солдат смотрел на ее пень, и мне опять показалось, что мы с ним видим ее по-разному.

«Если я помогу убить собственную кузину, я сойду с ума! Моей ненависти к нему не будет предела. Сможет ли мальчик-солдат послужить магии, если в глубине его души будет лопотать безумец?»

Когда древесная женщина медленно покачала головой мне в ответ, мое сердце замерло.

— Остановись, — вымолвила она.

Теперь, когда я знал цену такой магии, я увидел, чего стоило ей это усилие. Присутствие древесного стража ослабло, но она добилась того, чего я хотел. Оликея заколебалась и выронила топор, упавший наземь за спиной Эпини. Мальчик-солдат не отпустил мою кузину, но хотя бы поставил на ноги. Она высвободила из его хватки одну руку и прижала ее к животу в одновременно защитном и поддерживающем жесте. Когда он разжал пальцы на втором запястье, она с трудом отступила от него на несколько шагов и разрыдалась. Обеими руками она обняла живот, словно баюкая его. Смотрела она не на мальчика-солдата, а мимо, на пень древесного стража.

— Почему? — требовательно спросила она у Лисаны. — Почему ты сделала это с Неваром? Почему мой кузен, почему я? Мы не совершали преступлений против твоего народа. Почему ты дотянулась до него издалека, за столько долгих миль, чтобы сделать его заложником такой судьбы? Почему?

Лисана напряглась. Ее суть на миг дрогнула, а потом словно сгустилась, когда она собрала остатки сил.

— Вини в этом кидона, а не меня! — резко возразила она. — Это он взял твоего кузена и попытался сделать из него воина, чтобы обратить против меня. А я — я проявила милосердие. Я могла вырвать его душу из тела, и он умер бы во всех мирах. Если бы я не подумала предложить его магии, он бы давно уже был мертв. Магия предпочла его сохранить. Не я. Я не знаю, почему она так решила. Но она его выбрала и теперь взяла себе. Тебе стоит с этим смириться, гернийка. Точно так же, как он должен принять свою судьбу и стать единым для магии. Ничто не может этого изменить. Магия всегда сохраняет то, что забрала себе.

Наверное, только я смог различить давнюю покорность в ее словах. Ее саму избрала и так и не отпустила магия. Она тоже прожила жизнь вовсе не так, как мечтала.

«Прошу тебя, — мысленно обратился я к Лисане, надеясь, что она все еще способна как-то влиять на мальчика-солдата. — Пожалуйста, дай мне поговорить с Эпини. Позволь мне отправить ее домой. Подари мне это маленькое утешение, прежде чем я должен буду уступить воле магии».

Мальчик-солдат пристально смотрел на пень.

— Лисана? — позвал он, и в голосе его прозвучала бесконечная тоска.

Он не обращал внимания на всхлипывающую женщину и на озадаченно хмурящуюся Оликею. Он подошел к пню и положил на него ладони.

— Лисана? — повторил он.

Он сердито оглянулся на Эпини. Я чувствовал его искреннее возмущение тем, что гернийка может видеть его возлюбленную и разговаривать с ней, в то время как он способен разглядеть лишь пень поваленного дерева.

Лисана тяжело вздохнула.

— Я глупа, — проговорила она. — И знаю, что еще пожалею об этом. Что ж, говори с ней. Я тебе помогу.

Я надеялся, что она что-то сделает с мальчиком-солдатом и я снова получу власть над собственным телом, но она либо не могла, либо не доверяла мне настолько. Меня пронзило странное холодное чувство, словно меня, как кожу, содрали с собственной жизни. В следующий миг я увидел Лисану гораздо четче и вспомнил, как она призвала меня из камеры. Тогда я должен был поговорить с Эпини. Теперь же я смотрел на кузину и не знал, что ей сказать. Я мог видеть мальчика-солдата так же, как видела его Эпини. Это поражало. Он носил мое нагое, обожженное солнцем тело совсем иначе. Я бы никогда не принял такой позы, никогда бы не чувствовал такого безразличия, стоя без одежды перед кузиной. Но с другой стороны, лишившись жира, мое лицо стало почти таким же, как и тогда, когда я отправлялся в Академию. Несмотря на обвисшие складки кожи на щеках и подбородке, я выглядел куда моложе, чем когда-либо за прошедший год. Мои светлые волосы были неопрятно взъерошены, но с тоскливой болью я вспомнил, что некогда был привлекательным молодым человеком. Охватившая меня неожиданная скорбь по этой утрате поражала своей силой. Я никогда не полагал себя тщеславным, но мне нравилось, что мне улыбаются девушки. Моим глазам предстало искаженное воспоминание о высоком, статном кадете, каким я был прежде. Словно нож вонзился мне в сердце.

Эпини подняла глаза на Лисану и, когда ее взгляд коснулся моего призрачного образа, задохнулась. Она протянула руку, словно пытаясь дотронуться до меня.

— Невар? — спросила она.

Мальчик-солдат мрачно покосился на нее и наклонился ближе к пню.

— Лисана? — взмолился он, но никто из нас не обратил на него внимания.

Я понял, что должен сказать. Только правда могла ее успокоить, и я не стал ей врать:

— Эпини. Эпини, дорогая моя. Да, это я. Я здесь. Мне так жаль. Я сделал то, что должен был сделать. Я магией принудил Спинка и Эмзил поверить в мою смерть. Я заставил толпу считать, что они получили свое и забили меня до смерти. И тогда я ушел. Только так я мог бежать, только так мог отделить свою жизнь от ваших.

— Но…

Ее глаза широко распахнулись от удивления, она перевела взгляд на мальчика-солдата в моем теле, а потом снова на меня.

Я говорил торопливо, не позволяя ей себя перебить, поскольку хорошо знал Эпини. Стоит ей открыть рот, и мне уже не удастся вставить ни слова.

— Магия не позволит мне остаться. Неужели ты не понимаешь? Она загнала меня в угол и не дала выбора. Если бы я попробовал остаться, толпа забила бы меня. Эмзил, возможно, выжила бы после изнасилования, но я в этом сомневаюсь. И мы с тобой знаем, что Спинк вынудил бы их убить его, потому что не смог бы просто смотреть. Магия хотела сделать возвращение в Геттис невозможным для меня, хотела заставить меня бежать в лес и исполнить ее волю. Она победила.

Эпини дышала тяжело: день стоял жаркий, а она изрядно устала. Ее плечи поднимались и опускались, и, пока я говорил, новые слезы хлынули по ее грязным щекам. Я думал, она плачет из-за меня, но ошибся.

— Мы с тобой знаем, что Спинк не позволил бы им забить тебя до смерти без того, чтобы ввязаться в драку. Это против его природы. И все же, Невар, ты заставил его поверить, что он это допустил, а сам отделался несколькими синяками. Эмзил, должно быть, тоже так считает, она настаивает, что он пожертвовал тобой, чтобы спасти ее. Они оба несчастны. Прошлой ночью Спинк впервые решил, что ему нужен тоник Геттиса. Ром и опиум. Он сумел уснуть, но наутро ему лучше не стало. Поэтому он принял половинную дозу и отправился на службу. Он был не вполне в себе. Эмзил до беспамятства напоила зельем детей и напилась сама; они все еще спали, когда я уходила. Я не знаю, что с ними станется. Спинк так долго справлялся с тоской и ужасом, насланными магией. Теперь, когда он дважды сдался, я боюсь, его защитные стены рухнут. Не думаю…

Эпини смолкла, словно ее собственные страхи были слишком ужасными, чтобы говорить о них вслух.

— Неужели ты не понимаешь, Невар? — всхлипнув, сердито спросила она прежде, чем я успел заговорить. — То, что ты для нас выбрал, никому не поможет! Магия все равно уничтожит нас, только это займет больше времени. — Она перевела взгляд на Лисану. — Так что я повторю: «сделка», предложенная тобой, была обманом. Я сделала то, о чем просила ты, о чем просила магия, а взамен у меня забирают все.

— Я не управляю магией, — сдержанно ответила Лисана. — Она поступает так, как лучше для народа.

Ее слова прозвучали холодно, но мне показалось, что ее тронуло сказанное Эпини.

— Ты ее видишь? Можешь с ней говорить? — ожесточенно спросил мальчик-солдат.

— Она вон там, — хмуро посмотрела на него Эпини. — Ты ее не видишь?

— Как я уже сказала, я не могу повлиять на волю магии, — пояснила ей Лисана. — Мальчик-солдат не видит меня, а я могу говорить только с той его гранью, которая является Неваром. Возможно, таково наше наказание за провал. Или простое последствие разделения души. Одна половина часто обретает возможности за счет другой. — Она замешкалась, а потом добавила, понизив голос: — Я и не предполагала, что он так долго останется разделенным надвое. Думаю, целым он бы добился успеха.

— Я ее не вижу. Я ее не слышу. Я не могу к ней прикоснуться… — В голосе мальчика-солдата звучала нескрываемая тоска, и Оликея, стоявшая за его спиной, выглядела оскорбленной.

Я знал, в чем дело, хотя и не вполне понимал.

— Я сохранил эту часть. Сохранил ту часть себя, которая позволяет мне видеть и разговаривать с древесной женщиной в этом мире. Потому что… — Я замешкался в поисках объяснения и предположил: — Потому что эта часть всегда принадлежала в основном мне. Когда мальчик-солдат был с тобой, он находился в твоем мире. И мне приходилось тянуться туда, чтобы говорить с тобой из своего.

— Ты думаешь? — переспросила меня Лисана с неподдельным интересом.

Эпини обессиленно опустилась на мох и убрала пряди волос со взмокшего лица.

— Какая разница? Все пошло прахом. В этой жизни ни для кого из нас больше ничего не осталось. Не важно, кого ты любишь и в каком мире, Невар. Ни ты, ни тот, кто сейчас владеет твоим телом, не обретете радости и покоя. А я должна вернуться домой, где медленно рушится мое счастье.

— Эпини, — проговорил я быстро, прежде чем успею передумать, прежде чем Лисана успеет меня перебить, — иди домой к Спинку. Расскажи ему правду. Я применил к нему магию. Он не совершил ничего трусливого. Я использовал его, чтобы Эмзил оказалась в безопасности.

— И он, разумеется, мне поверит, — ответила Эпини, и сквозь печаль в ее голосе явственно пробилась ирония. — И не решит, что я сошла с ума…

— Он поверит тебе, если ты предоставишь ему доказательства. — Я на миг задумался. — Попроси его отправиться на кладбище и поговорить с Кеси. Пусть спросит, не приснился ли тому странный сон утром после моей смерти. И не валялась ли моя сабля на полу, когда он проснулся. Если он не солжет, Спинк получит свои доказательства. — Я замешкался, но добавил: — Если потребуется, попроси его поговорить с разведчиком Тайбером. Он видел меня тем утром, когда я бежал. Я бы предпочел, чтобы ему не напоминали о нашей встрече, но, если у Спинка останутся сомнения, пусть спросит Тайбера.

Эпини по-прежнему тяжело дышала, так что ее плечи вздымались и опускались.

— А Эмзил? — потребовала она ответа. — Как насчет Эмзил?

— Думаю, ей лучше считать, что я мертв.

— Почему это? — возмутилась Эпини.

Я замешкался. Даже мне самому эта причина казалась порожденной тщеславием.

— Потому что она упряма. Я думаю, она может отправиться меня спасать, если вдруг решит, что я от всего отказался ради ее безопасности. Если она узнает, как сильно я люблю ее, она может рискнуть собой.

Эпини потерла глаза ладонями. Сажа и слезы смешались, покрыв ее лицо грязной маской.

— Возможно, я знаю ее в чем-то лучше, чем ты. Кроме всего прочего, она здравомыслящая женщина и ценит детей превыше всего остального в своей жизни.

Она смолкла, и я понурился. Она сказала вполне достаточно, чтобы я понял.

— Но я считаю, — добавила Эпини, — ей будет очень важно узнать, что ее любили так сильно — хотя бы единожды в жизни.

Я обдумал ее слова. Мне вспомнилось, как много значило для меня то, что прошептала мне Эмзил в ночь, когда я бежал из Геттиса. Эпини была права. О таком стоит знать, даже если ему не суждено осуществиться.

— Тогда можешь сказать и ей тоже, — уступил я. — И можешь ей сказать, что я любил ее. И все еще люблю, хотя и вынужден покинуть.

Эпини сдавленно фыркнула:

— Не только могу, но и скажу, Невар. Я не забыла, как глупо и неловко себя чувствовала, когда выяснила, сколько времени вы со Спинком скрывали от меня то, что ты в Геттисе. С Эмзил я так не поступлю!

— Я сожалею, — от всей души признал я.

Она повернулась к мальчику-солдату. Тот смотрел на нее пристально, пугающе пустым взглядом. Ему хотелось обвинить кого-нибудь в собственной неспособности увидеть древесную женщину, но он никак не мог решить, кого именно. Меня потрясло то, насколько неприятным может казаться мое собственное лицо. Злость глубже прорезала его морщины, заставив меня задуматься, не часто ли я выглядел так, сам того не подозревая. Эпини перевела глаза с него на Лисану:

— Он знает, что происходит? Что ты позволила мне поговорить с настоящим Неваром?

— Он никогда не был глуп, — пояснила Лисана с некоторой гордостью в голосе, — но, как и Невар, страдает от незавершенности. Это возможно, когда душа разделена; одна часть ее становится вспыльчивой, а другая — нерешительной. Одна часть склонна к театральным сценам, в то время как другая не показывает почти никаких чувств. Одна действует не задумываясь, другая думает, бездействуя.

Эпини переводила взгляд с меня на мальчика-солдата.

— Звучит разумно, — спокойно заметила она.

— Я знаю, что здесь происходит, — вмешался мальчик-солдат. — Только не понимаю, почему она это допустила. Постарайся извлечь из этого все, что сможешь, гернийка. Больше такого не повторится.

Он скрестил на груди руки.

— Чего ты ждешь? — встряла Оликея. — Мы потушили огонь. Тебе стоит убить эту женщину и уйти. Посмотри на нее. Она хилая. Она похожа на веревку с завязанным узлом. Как может настолько тощая женщина быть в тягости? Сделай это, и покончим с ней, мальчик-солдат. Ты попусту тратишь силы, необходимые тебе, чтобы быстроходом перенести нас этой ночью к народу.

Говорила она по-спекски. Не думаю, что Эпини поняла смысл слов, но презрение в ее голосе было невозможно ни с чем спутать. Кузина пригладила волосы и отвернулась от нее, ничего не ответив и даже словно бы не замечая ее. Не знаю только, уловила ли Оликея это гернийское оскорбление.

— Он прав, — подтвердила Лисана. — У тебя мало времени. Невар, ты попросил меня об этом. Ты обещал, что сможешь отослать ее домой. Договаривай, что ты там хотел ей сказать. Тебе давно пора отправляться.

— Отослать меня домой! — повторила Эпини, и в ее запавших глазах вспыхнули искорки гнева. — Отослать меня домой? Я что, собака, которой достаточно рявкнуть: «Домой!» — и она послушно потрусит куда велено?

— Нет! — поспешно проговорил я. — Нет. Все совсем не так. Эпини, ты должна меня выслушать. Здесь ты ничем не можешь помочь. Возвращайся домой к Спинку, Эмзил и ее детям. Сделай для них все, что сможешь, успокой их. Расскажи им правду, если считаешь, что правда их утешит. А главное, позаботься о себе и собственном ребенке. И, если получится, помоги моей сестре. Мне уже ничего не сделать для Ярил.

— Что? Что ты собираешься делать? И почему ты разговариваешь со мной таким странным образом вместо того, чтобы… Почему в твоем теле — он?

— Честно говоря, не знаю. Думаю, эта часть меня сейчас сильнее, и поэтому он поступает так, как считает нужным. А я нахожусь там, где был он после того, как я одержал над ним верх.

Лисана молча кивнула.

— Невар, ты должен постараться стать сильнее! Ты должен сразиться с ним и вновь овладеть собственным телом. Возвращайся в Геттис. Посмотри на себя. Ты похудел. Теперь ты можешь стать настоящим солдатом.

— Эпини, подумай! С тем же успехом я могу стать висельником — стоит им понять, что им не удалось убить меня в тот раз. В Геттисе мне больше нечего делать.

— Он не в силах превозмочь мальчика-солдата, — тихо добавила Лисана. — Его время прошло. У него была возможность, но он потерпел неудачу. Его решения ни на что не повлияли. Теперь он должен уступить, стать частью мальчика-солдата, и пусть тот попробует сделать по-своему. Им нужно объединить усилия.

Лицо Эпини изменилось, став жестче, и в ее глазах вспыхнуло нечто крайне похожее на ненависть.

— Я не позволю вам его уничтожить, — отрезала она. — Он будет с тобой сражаться, и я тоже. Мы сильнее, чем тебе кажется. Он заберет обратно собственное тело и вернется к нам. Я знаю, что так и будет.

— Нет, — покачав головой, спокойно и терпеливо возразила Лисана. — Не будет. С твоей стороны мудрее будет послушаться его. Возвращайся домой. Позаботься о тех, о ком можешь. Когда родится твое дитя, уезжай отсюда и вернись на земли, принадлежащие твоему народу.

Эпини спокойно посмотрела на Лисану:

— Я не откажусь от Невара. Если хочешь, чтобы я уехала, тебе придется вернуть мне кузена.

Лисана не улыбнулась и не нахмурилась, ее лицо ничего не выражало.

— Я уверена, что, объединившись, они преуспеют там, где прежде оба потерпели поражение. Я уверена, что тогда он примет задачу, поставленную перед ним магией, и, когда справится с ней, захватчики покинут наши земли. Я предлагаю тебе возможность уберечь себя и собственное дитя. Уходи сейчас, прежде чем тебя прогонят. Я не знаю, как магия избавит наши земли от чужаков, но не думаю, что это пройдет мирно. Мягкость и убеждение уже были испробованы и не дали результата. Их время прошло.

— Я не откажусь от Невара, — повторила Эпини, будто сомневалась, что Лисана слышала ее или обратила на ее слова внимание. — И не верю, что он сдастся. Он будет бороться, а когда накопит достаточно сил, отберет собственную жизнь у мальчика-солдата и вернется к нам.

Я попытался придумать какой-нибудь ответ.

— А если он не справится, — добавила она, улыбнувшись мне, — тогда следующим летом, когда дни станут длинными и жаркими, а лес сухим, я сожгу ваши деревья. Все.

Она словно бы вдруг успокоилась и сложила руки перед собой. На меня она не смотрела вовсе. Ее лицо и ладони были в грязи, платье испачкано и порвано, волосы выбились из прически и спадали на лицо. Но печаль и боль как будто покинули ее, не оставив ничего, кроме решимости. Она напоминала сверкающий клинок, вытащенный из потертых ножен.

— Вот она, благодарность гернийцев, — холодно заметила Лисана. — Магия сдержала слово. Я показала тебе твоего кузена, живого, как и было обещано, и даже помогла вам попрощаться. Я предложила тебе бежать на запад вместе с твоим ребенком. А в ответ ты грозишься нас уничтожить.

Мальчик-солдат не мог слышать Лисану, но мне на миг показалось, что он ей ответил.

— Сейчас я ее убью, — сообщил он, и Оликея сурово кивнула.

Едва ли Эпини поняла смысл слов, произнесенных им по-спекски, но угрозу в них расслышала. Впрочем, ее это не поколебало.

— Ты можешь меня убить, — подтвердила она. — Не думаю, что это окажется слишком трудно для тебя.

Она вздернула подбородок — словно подставляя удару горло. Взгляд она не отрывала от глаз Лисаны и больше ничего не произнесла. Однако угроза повисла в воздухе, невысказанная и оттого лишь более тревожная.

— Убей ее, — тихо согласилась Оликея, и в ее голосе звенели страх и жажда. — Этим.

Она достала из поясных ножен кинжал и протянула ему. Лезвие оказалось черным и блестящим — обсидиан. Память шевельнулась во мне. Он был остр, точно бритва, — нож, подобающий магу, который не должен касаться железа.

Мальчик-солдат взял кинжал из рук Оликеи и беспомощно заозирался по сторонам, словно в поисках указаний. Он не мог слышать Лисану. Не мог спросить у нее совета, а бесстрашная готовность Эпини принять то, что ее постигнет, явно его беспокоила. Я видел, как он пришел к выводу, что чего-то не учитывает. Я не знал, так ли это, или же Эпини просто блефует. Мне хотелось спросить ее, но выказывать эти сомнения не стоило. Я попытался слабо улыбнуться в ответ на ее улыбку, но, кажется, потерпел неудачу.

Мальчик-солдат принял решение и ударил.

Я ощутил его намерение за миг до того, как он его осуществил. Сразу после этого произошли одновременно две вещи. Я ему помешал. Не знаю как, но мне удалось остановить его руку на полпути к цели. Это ошеломило его и вдобавок сожгло часть и без того скудного запаса магии. Видимо, я использовал его магию против него, чтобы не позволить ему ранить Эпини. Удивился я не меньше его самого.

А Эпини, несмотря на неуклюжесть, вызванную беременностью, резко пригнулась и бросилась к топорику, который выронила Оликея. Она ударилась о землю сильнее, чем намеревалась, всхлипнула от боли, но тут же выпрямилась, сжимая в руке оружие и сверкая зубами в победоносной улыбке.

— Давай проверим, что будет, если тебя ударить холодным железом! — угрожающе предложила она и изо всех сил швырнула топориком ему в голову.

Обух с неприятно глухим звуком ударил ему в лоб, и мальчик-солдат упал. Не знаю, что послужило тому причиной — сила ее броска или воздействие железа на его тело, но он содрогнулся, и глаза его закатились. Ликари потрясенно разинул рот. Оликея взвизгнула, точно ошпаренная кошка, и набросилась на Эпини.

А я беспомощно наблюдал. Я оказался хуже чем просто бесплотным — то тело, на которое я мог надеяться повлиять, валялось без сознания. Оликея была выше Эпини, мощная, более привычная к физическому труду, не скованная одеждой или беременностью. Она кинулась на мою кузину, как кошка на добычу. Эпини метнулась в сторону, но все равно опрокинулась под натиском Оликеи. Обе визжали — столь жуткого звука мне прежде слышать не доводилось. Эпини выкрикивала слова, которых, по моим представлениям, не могла знать, и сражалась с поразительной силой и яростью. Она защищала нерожденного ребенка в не меньшей мере, чем себя. Оликея оказалась сверху, но Эпини извивалась в ее хватке, пока не дотянулась до ее лица и не пролила первую кровь, пробороздив ногтями лицо и грудь врага. Одежда не только стесняла ее, но и защищала от мелких повреждений, а когда моя кузина перекатилась в сторону, подтянула ногу вверх и ухитрилась лягнуть Оликею в живот, обувь тоже показала себя несомненным преимуществом.

Пока ее противница пыталась отдышаться, Эпини торопливо отползла подальше. Я решил было, что она пытается сбежать, но, когда Оликея наконец пришла в себя и бросилась за ней, моя кузина уже снова подобрала валявшийся на земле топорик. Оликея, полагая, что угрожают ей, вырвала кинжал из безвольной руки мальчика-солдата. Однако Эпини не бросилась на нее, а вместо этого прижала лезвие своего оружия к горлу моего бессознательного тела.

— Назад! — прорычала она. — Назад, или ни одна из нас его не получит! Он будет мертв.

Они говорили на разных языках, но угроза была так же очевидна, как лезвие у горла мальчика-солдата.

Именно в этот миг я вдруг осознал, что они сражаются за меня. Эта мысль меня потрясла.

Оликея застыла на месте. Эпини замерла, склонившись над мальчиком-солдатом с холодным железом, едва не касающимся его горла. В ее позе сквозило что-то дикое и хищное. Затем она вдруг задохнулась, тихонько застонала от боли и, положив руку на живот, принялась бережно его гладить, словно утешая.

— Ты его не убьешь, — мигом позже заявила Оликея. — Он твой двоюродный брат.

Эпини пристально глянула на нее, затем покосилась на меня.

— Она говорит, что ты не убьешь меня, потому что я твой двоюродный брат, — перевел я.

— Нет, — резко возразила Эпини. — Сейчас это не он. Мой двоюродный брат вон там. — Свободной рукой она указала на мою бестелесную сущность, парящую возле Лисаны. — А это, это существо в его теле, сотворено древесным стражем и магией. Когда-то оно, возможно, и было его частью, но она превратила его в нечто глубоко чуждое Невару. И я лучше убью его, чем буду смотреть, как оно притворяется моим кузеном. Без малейшего сожаления. Я не позволю этому чудовищу изображать из себя Невара Бурвиля.

Я смотрел, как Оликея выслушивает поток незнакомых слов. Нужды в них не было: она понимала все необходимое по лезвию, нависшему над моим горлом.

— Мальчик-солдат настолько же брат тебе, как и Невар Бурвиль, — вмешалась Лисана. — Когда он пришел ко мне, посланный старым кидона, чтобы убить меня, я захватила его и разделила его душу. Отрицай это, если хочешь, но мальчик-солдат неотделим от твоего двоюродного брата. Чтобы составить целое, нужны обе половины. Ты не сможешь изгнать его из тела. Убей его — и ты убьешь и знакомого тебе Невара. Хочешь ли ты уничтожить его, только чтобы помешать мальчику-солдату воспользоваться его телом?

Оликея не слышала Лисану, она встала и начала медленно обходить Эпини, держа кинжал наготове.

— И что же ты станешь делать теперь, тощая гернийская пигалица? Убей его, и я тебя прикончу. Я больше тебя и сильнее. Ты знаешь, что победа будет моей. Как долго ты сможешь просидеть над ним, угрожая ему топором? И что станешь делать, когда он очнется?

— Я не знаю, — ответила Эпини, обращаясь к Лисане, а не к Оликее. — Похоже, мы зашли в тупик. — Мигом позже она добавила: — Если Невару все равно не суждено вернуть себе тело и жизнь, а меня в любом случае прикончат, значит ни один из нас ничего не потеряет, если я его сейчас убью. Ты согласен?

Я молчал, обдумывая ее вопрос. Я не знал, что со мной станется, если Эпини убьет мое тело. Заботило ли меня это? Немедленного ответа я не нашел. Большую часть жизни у меня были цели, к которым я и шел. Что у меня осталось теперь? Похоже, как и Эпини, я оказался в тупике. На краткий миг я встретился взглядом с кузиной и увидел в ее глазах любовь — но еще и решимость, и смирение.

Моему телу это не сулило ничего хорошего. Я медленно кивнул ей, и она перевела взгляд на Лисану:

— Видишь?

— Чего ты хочешь, гернийка? — резко спросила Лисана после долгого молчания. — Что нужно сделать, чтобы ты оставила это место и никогда больше сюда не возвращалась?

Эпини на миг задумалась, и я заметил, что ее рука дрожит. Должно быть, она уже устала держать топор.

— Ты хотела сказать — чтобы я ушла, не убив его, — уточнила она наконец.

— Да, — отрезала Лисана.

— Говори со мной! — возмущенно потребовала Оликея. — Я здесь. И я могу тебя убить!

Она угрожающе взмахнула кинжалом.

— Заткнись! — рявкнула Эпини и коснулась лезвием топора горла мальчика-солдата.

В глотке у того что-то булькнуло, и Оликея отшатнулась, продолжая сверлить Эпини яростным взглядом.

— Она опасна, Эпини. Будь осторожна. Она убьет тебя, если сможет.

— Знаю, — хрипло признала Эпини. — Возможно, мне придется убить твое тело. — Ее глаза и щеки были мокры от слез, но лицо выражало лишь гнев. — Что может быть хуже, Невар? Неужели я должна сдаться, скуля и умоляя о милосердии? Сомневаюсь, что она его проявит. Раз уж я должна потерять все, то, по крайней мере, они за это заплатят. Они заметят, что я здесь есть; на меня не наступишь, словно на муравья.

Отчаянная отвага ее слов глубоко тронула меня.

— Тебе следовало родиться сыном-солдатом своего отца, — тихо заметил я.

— Он очнулся! — громко крикнул Ликари.

Я едва не успел забыть, что он тоже здесь. Мальчик держался в стороне, наблюдая, но почти ничего не говоря и не предпринимая. Теперь же он показывал пальцем на мое тело. Мои веки дрогнули, а руки проскребли по мшистой земле.

Эпини могла не понять, что сказал Ликари, но его тон остерег ее. Она опустила топор ниже, так что его лезвие прижалось к горлу мальчика-солдата. Он издал невнятный протестующий возглас. Я не знал, что его вызвало — порез от острого лезвия или обжигающее прикосновение холодного железа. Эпини склонилась к нему так низко, что он не мог видеть ничего, кроме ее лица. Он озадаченно моргнул, а потом уставился на нее.

— Не шевелись. Слушай меня, — тихо прорычала она. — Вели женщине с ножом и мальчику с мехом для воды уйти. Скажи, что ты не хочешь, чтобы они мне повредили. Отошли их к ручью, пусть ждут там, пока ты к ним не придешь. Больше ничего не говори. Я узнаю, что ты скажешь. Если ты что-то добавишь или опустишь, я тебя убью. Ты меня понял?

Он облизнул губы и закатил глаза, чтобы увидеть Оликею. Эпини без колебаний сильнее прижала лезвие к его горлу. Я смутно ощутил, как оно прорезало мою кожу, и гораздо острее — не то горячий, не то ледяной поцелуй железа. От него сочилась кровью моя магия, и это было куда больнее, чем крохотная ранка на шее.

— Пожалуйста, не надо! — прохрипел мальчик-солдат.

Эпини ослабила нажим, но топорик не убрала.

— Говори, — спокойно велела она ему.

— Оликея. Ликари. Спускайтесь к ручью. Ждите меня там. Ничего пока не делайте, просто ждите.

Эпини покосилась на меня, и я подтвердил, что он подчинился ее приказу:

— Он сделал, как ты сказала. Приказал им спуститься к ручью и ждать там.

Оликея готова была взбунтоваться. Ликари, изнывающий от любопытства, тем не менее послушно повернулся и направился прочь.

— Неужели я должна оставить тебя на ее милость? — возмутилась было Оликея.

— Иди, — перебил ее мальчик-солдат. — Просто уходи, иначе она меня убьет. Оликея, я лучше разберусь с этим, если тебя здесь не будет. Спускайся к ручью. Жди меня там.

— О да, ты запросто справишься! — прорычала Оликея и, уставившись на Эпини, попятилась, держа наготове обсидиановый клинок. — Однажды, гернийка, мы еще встретимся. Только ты и я. — Затем она гневно набросилась на Ликари: — Почему ты еще здесь? Он велел нам ждать у ручья. Вот это мы и должны делать.

— Они с мальчиком уходят, — поспешно растолковал я происходящее, прежде чем Эпини глянула на меня; я не хотел, чтобы она отвлекалась от Оликеи. — Но она пригрозила, что еще с тобой расквитается.

— Прекрасно, — рассеянно ответила Эпини, и в голосе ее звучало напряжение.

Она не сводила глаз с Оликеи и Ликари, пока они не скрылись из виду. Ей было неудобно склоняться надо мной, прижимая к шее топорик, — мешал живот. Было заметно, что ей трудно оставаться неподвижной, легко касаясь лезвием моего горла, со всем весом ее тела, давящим на согнутые колени.

— И что теперь? — негромко спросила Лисана. — Что ты будешь делать теперь? Думаешь, все закончилось? Думаешь, мальчик-солдат позволит тебе просто взять и уйти после того, как ты угрожала лесу?

Эпини сдула с лица волосы и взглянула на нее:

— А ты полагаешь разумным спрашивать меня об этом? Проще всего мне будет перерезать ему горло и уйти. К тому времени, как они поймут, что он не придет, я буду далеко.

— Думаешь, лес так легко тебя отпустит? — возразила Лисана.

— Нет, — вздохнула Эпини, — я не думаю, что лес или магия отпустит хоть кого-то из нас. Она хочет невозможного. Хочет повернуть время вспять, хочет вернуться в те годы, когда гернийцы приходили сюда лишь затем, чтобы покупать меха, а потом возвращались назад. Этого не случится. Не может случиться. И до тех пор пока магия будет требовать именно этого, решения не будет. Ни для кого из нас.

Я перевел взгляд со склоненной головы Эпини на капли пота, катящиеся по моему собственному лицу, а затем на Лисану. Эпини была права. Стоило мне об этом подумать, как я ощутил, что словно бы начал таять. Магия слабела. Лисана устала, а в моем теле сил осталось слишком мало, чтобы ими воспользоваться.

— Эпини! Я таю. Прости. Я делал то, что считал разумным, но это никому не помогло. Даже мне самому. Прощай. Я любил вас всех так сильно, как только мог. Уезжай, если получится. Все уезжайте.

Неожиданно я оказался в собственном теле, глядящем на Эпини снизу вверх. Должно быть, она различила меня в глазах мальчика-солдата, поскольку мягко проговорила:

— Ты не дал ему убить меня. Помни, что ты смог это сделать. Верь, что в конце концов ты снова найдешь в себе эту силу и одержишь над ним верх. А пока — мне очень жаль, Невар. Я уверена, на моем месте ты сделал бы то же самое. А еще, знаешь, ты это действительно заслужил.

Она подняла топор, но, прежде чем я успел пошевелиться, перехватила его. Обух обрушился на мой лоб прямо между глазами — и больше я ничего не запомнил.

Когда я пришел в себя, Эпини рядом уже не было. Осознал я это не сразу. Вместе с мальчиком-солдатом я страдал от головокружения, был совершенно сбит с толку и не мог сосредоточить ни на чем взгляд. В кишках ворочалась тошнота. Удар по голове, достаточно сильный, чтобы потерять сознание, — всегда штука серьезная, а мое тело вынесло два таких почти что подряд. Я с трудом дышал и не мог шевельнуть ни рукой ни ногой. Мальчика-солдата заметно раздражало то, что ему приходится тратить и без того быстро тающий запас магии на лечение. Но даже и так мы еще час лежали неподвижно, прежде чем он пришел в себя достаточно, чтобы сесть.

Тут-то он и обнаружил, что Эпини прибегла к ряду предосторожностей, прежде чем нас покинуть. Кожаным ремнем от своей сумки она заткнула мне рот, как кляпом, а полосами, оторванными от подола юбки, связала запястья и щиколотки. Мальчик-солдат перекатился на бок и начал высвобождаться из пут.

— Твоя кузина оказалась более находчивой, чем я полагала, — заметила между тем древесная женщина, обращаясь ко мне. — По правде сказать, она могла бы куда лучше послужить магии.

Как бы мало я ни хотел служить магии, это сравнение все же меня задело.

— Возможно, если бы моя сущность не была разделена, я стал бы лучшим орудием для магии. Или лучшим солдатом.

— Весьма возможно, — легко согласилась она.

Мальчик-солдат ее не слышал. Он не смотрел на ее пень, и поэтому я не видел Лисану, но мог представить себе ее мягкую, печальную улыбку. Я ненавидел то, что она сделала со мной, то, как магия извратила мою жизнь вопреки моим ребяческим мечтам о славной карьере офицера каваллы, о милой, любезной жене и собственном доме. Я потерял все это, когда сразился с Лисаной и проиграл. Она добилась крушения всей моей жизни. Но все же я испытывал нежность к Лисане, моей древесной женщине, и уже не только из-за любви к ней мальчика-солдата. Я нашел в ней родственную душу, кого-то, кто уступил магии вопреки собственному желанию, но, как и я, увидев в этом необходимость.

— Итак, что будет теперь?

Она вздохнула — легко, словно ветерок в листве.

— Рано или поздно Оликея или Ликари придет и поможет тебе. Или ты сам сумеешь высвободиться. А потом тебе надо как следует поесть и быстроходом перенестись на зимовье к народу.

— Я не это имел в виду. Я хотел узнать про Эпини и Спинка. Что станет с ними?

Она снова вздохнула:

— Выкини из головы ту жизнь, Невар. Прими ту, которая настала теперь. Соедини половины своей души и стань целым.

Я спрашивал ее совершенно не об этом.

— Ты попытаешься повредить Эпини? — прямо уточнил я.

— Хм. Пыталась ли она повредить мне? Еще несколько минут того пламени, и мы бы с тобой сейчас не разговаривали. Я уже говорила тебе, что не могу управлять магией и ее делами. — Она помолчала немного, а затем добавила уже мягче: — Но если тебе так будет спокойнее, знай: я не собираюсь ей мстить. — Она издала странный звук, почти напоминающий смешок. — Думаю, чем меньше у меня будет дел с твоей кузиной, тем лучше для нас обеих.

— Благодарю тебя.

Оликея за мной не пришла. Зато явился Джодоли, перебравшийся через гряду вместе с брюзжащей Фирадой. Он тоже услышал призывный шепот листьев, но находился дальше, а Фирада не хотела, чтобы он отправлялся к Лисане быстроходом. Она сочла, что мальчику-солдату следует самому разбираться с трудностями, вызванными безумной гернийкой. Фирада была недовольна, что Джодоли снова пришлось потратить силы на мое спасение. Все время, пока он меня развязывал, она сердито ворчала себе под нос.

— Что здесь произошло? — спросил Джодоли, едва вытащил кляп из моего рта.

— Кузина Невара, Эпини, напала на Лисану. Но тебе не стоит об этом тревожиться. Все уже хорошо, бояться нечего. Мне жаль, что тебе пришлось снова потратить на меня время.

— Это называется «все хорошо»? — едко поинтересовалась Фирада. — Мы нашли тебя связанным, с кляпом во рту, а твоих кормильцев вообще нет поблизости!

— Я отослал их, чтобы защитить. Все уже закончилось. Оставим это.

Мальчик-солдат произнес это повелительным тоном, который, как мне казалось, должен был прозвучать оскорбительно для нее. Но она лишь надула щеки и замолчала. Мальчик-солдат повернулся к Джодоли и продолжал смотреть осуждающе, но я подозревал, что это он утихомирил Фираду каким-то жестом.

— Джодоли, благодарю тебя за то, что ты снова пришел мне на помощь. Прошу тебя, не откладывай больше свое возвращение к народу. Мне потребуется еще один день, чтобы набраться сил, прежде чем я смогу прибегнуть к магии. Но ты не задерживайся здесь из-за меня.

— Мы и не собирались, — быстро отозвалась Фирада.

Ответ Джодоли оказался более взвешенным:

— Мы действительно должны уйти этой ночью. Но я хотел бы, чтобы ты знал: я ходил посмотреть на то, что ты сделал с дорогой захватчиков. Думаю, ты выиграл нам целый сезон передышки, а то и больше. Это лишь временное решение, но тем не менее я не считаю, что ты зря потратил свою магию. Фирада права, я должен вернуться в наш клан сегодня же. Не стоит оставлять их без защиты. Надеюсь, вскоре ты к нам присоединишься.

Он огляделся по сторонам, задержавшись на обожженном пне древесной женщины.

Мальчик-солдат медленно поднялся на ноги. Голова его по-прежнему гудела от боли, да еще голод вновь вгрызся в кишки. Всю накопленную магию он потратил на то, чтобы исцелить худшие из своих ран. Он вздохнул:

— Схожу-ка я за моими кормильцами. Вскоре увидимся с вами на зимовье. Доброго пути.

— До зимовья, — подтвердил Джодоли.

Он взял Фираду за руку, и они ушли. Я не заметил магии быстрохода, но они исчезли, не успел я дважды моргнуть. Когда они скрылись из виду, мальчик-солдат повернулся к пню Лисаны.

Он подошел к нему, опустился на колени в мягкий мох и тщательно изучил повреждения. Они не были серьезны — огонь лишь облизал кору, но прожечь не успел. Он удовлетворенно кивнул и взялся за рукоять ржавой кавалерийской сабли, по-прежнему глубоко воткнутой в пень. Не обращая внимания на неприятный зуд в руках из-за близости металлического клинка, он попытался вытащить ее. Безуспешно. А в моих мыслях зашевелилось неуютное осознание. Будучи магом, теперь я знал, насколько неприятно прикосновение железа. Однако Лисана ни разу не упрекнула меня за клинок, которым я срубил ее, а потом оставил в пне. Меня терзал стыд.

Мальчик-солдат не оставлял своих попыток, не замечая моих мыслей и чувств. Отчаявшись, он продрался сквозь густой подлесок к молодому побегу, выросшему из ствола Лисаны, положил руки на гладкую кору и запрокинул голову, с улыбкой разглядывая его ветви.

— Мы должны благодарить нашу удачу за то, что она не знала, где ты наиболее уязвима. Эта кроха не пережила бы такого ожога. Посмотри, как она тянется к солнцу и как прямо стоит. — Он подался вперед и на миг прижался лбом к коре деревца. — Мне так не хватает твоих наставлений, — нежно шепнул он.

— Я тоже скучаю по тебе, мальчик-солдат, — проговорила у нас за спиной Лисана.

Я знал, что он ее не слышит, и она это знала, и в ее голосе я уловил тоску.

— Она тоже по тебе скучает, — повторил я ее слова скорее ради нее, чем ради него.

Мальчик-солдат задохнулся:

— Скажи ей, что я все еще ее люблю. Скажи, что мне страшно ее не хватает. Что не проходит и мига, чтобы я не вспоминал всего, чему она меня учила. Я буду верен ее наставлениям, когда приду на зимовье. Я обещаю. Скажи ей. Пожалуйста, скажи ей это ради меня.

Он смотрел на побег. Я хотел, чтобы он повернулся к срубленному стволу, где я отчетливее видел Лисану. Но мне было трудно добиться того, чтобы он меня услышал, а я не хотел тратить силы понапрасну.

— Она слышит твои слова. Она не может сделать так, чтобы ты услышал ее, но то, что ты произносишь вслух, она слышит.

Он снова замер на месте, поворачивая голову, словно собака, услышавшая отдаленный свист, медленно протянул руку и провел пальцем по тонкому стволу.

— Я рад, что ты меня слышишь, — ласково проговорил он. — Рад, что у нас есть хотя бы это.

Лисана всхлипнула. Я пожалел, что не могу встретиться с ней взглядом.

— Она около ствола, — сообщил я ему, но силы мои быстро иссякали.

— Прошу, скажи ему, пусть пройдет вдоль моего упавшего ствола, — снова обратилась ко мне Лисана. — У его верхушки пробился еще один побег. Скажи, что он ждет, когда придет его время. Я готовлю для него дерево. Пожалуйста, скажи ему это.

— Поищи еще один побег у верхушки ее упавшего ствола, — выпалил я, собравшись с остатками сил, но он меня не услышал.

— Я устал, Лисана, — помолчав, пробормотал он. — Устал, и голоден, и лишен магии. Мне нужно набраться сил. И как только я буду в состоянии, я должен отправиться на зимовье. Поверь мне, я не забыл, что ты мне говорила. Чему меня учила. Я выполню это.

Он замер, словно прислушиваясь ко мне или к Лисане, но вскоре закрыл глаза, надул щеки и отвернулся от маленького деревца.

Он двинулся по едва заметной тропинке, сбегавшей вниз по склону в долину, где тек небольшой ручеек. На ходу он что-то бормотал — спустя какое-то время я понял, что он обращается ко мне, и прислушался к его сбивчивой речи.

— Ты истратил все. Ты так сильно нас ненавидишь или просто глуп? Я копил магию, берег ее, полагая, что найду возможность ее использовать. А теперь ее больше нет. Нет. Ты постоянно жаловался каждому, кто соглашался тебя слушать, что я украл у тебя твое прекрасное, замечательное будущее. Ты поэтому разрушил мое? Это месть? Или просто глупость?

Я не мог ему ответить. Я был немногим больше крошечной искры внутри его и отчаянно цеплялся за остатки самосознания. Мысль оставить эти попытки искушала меня, но я с ней совладал. Что станется со мной, если я это сделаю? Перестану ли я существовать вовсе, или мои мысли, идеи и знания сольются с мальчиком-солдатом? Поглотит ли он меня, как некогда пытался поглотить его я? Если он включит меня в собственную сущность, пойму ли я, что происходит? Или останусь жить лишь в странных обрывках сновидений, беспокоящих мага спеков?

Мысль о том, чтобы слиться сознанием с мальчиком-солдатом и стать не более чем его частью, не показалась мне привлекательной. Напротив, она пробудила во мне отвращение и желание бороться.

«Я — Невар Бурвиль, — напомнил я себе. — Сын-солдат лорда из новой знати. Мне суждено было стать офицером каваллы, доблестно служить моему королю и отличиться на поле брани. Я одержу победу. Я не подведу Эпини и справлюсь с ним».

Я не стану разрозненными ошметками воспоминаний внутри жирного лесного мага. Ни за что.

И я из последних сил уцепился за собственную личность и в следующие два дня почти ничего больше и не сделал. Я оставался лишь наблюдателем, пока мальчик-солдат устало брел к ручью. Он застал Ликари дремлющим на тенистом берегу, в то время как Оликея охотилась на мелководье на каких-то серо-коричневых голенастых тварей, больше похожих на насекомых, чем на рыб. Она ловила их, ловко отщелкивала им голову ногтем большого пальца, а затем складывала в кучку на лист кувшинки. Твари были некрупными — на ее ладони легко уместилась бы пара таких. Она уже успела развести огонь.

— Хорошо, что ты уже начала собирать для меня еду, — приветствовал ее мальчик-солдат, подойдя ближе.

Она даже не подняла на него взгляда:

— Я уже знаю, что ты собираешься сказать. Ты истратил всю магию, и нам придется остаться здесь еще на ночь. Ты убил ее?

— Нет. Я ее отпустил. Она нам не опасна. И ты права — нам придется здесь задержаться, но не на одну ночь, а на три. Я решил, прежде чем отправиться в путь, восстановить хотя бы часть своих запасов. К тому времени, как мы присоединимся к народу, я не успею стать тем великим, каким был прежде, но и настолько тощим уже не буду. Я намерен есть три дня. А потом мы быстроходом отправимся к народу.

— К этому времени уже почти все вернутся на зимовье! Все лучшие товары разойдутся, останется лишь старье и всякий негодный хлам.

— В грядущие годы будут и другие торговые дни. Эти тебе придется пропустить.

Оликея надула щеки и с шумом выдохнула. Она поймала еще пару тварей и с такой силой швырнула в накопившуюся кучку, что я услышал треск крохотных панцирей. Она была недовольна, а я слабо поразился, с какой легкостью мальчик-солдат отмел ее чувства по этому поводу.

Она наконец взглянула на него, и удивление едва не вытеснило мрачность с ее лица.

— Что случилось с твоим лбом?

— Не важно, — бесцеремонно отмахнулся он. — Нам нужна еда. Займись делом. — Ногой он слегка потормошил спящего Ликари. — Вставай, мальчик. Собирай еду. Много еды. Мне нужно себя наполнить.

Ликари сел, заморгал и потер глаза кулачками:

— Какую еду, великий?

— Любую, какую сможешь найти, и побольше. Иди.

Мальчик умчался.

— Не вини его, если он не сумеет найти много хорошей еды, — заметила Оликея из-за моей спины. — Время щедрого сбора прошло. Поэтому мы и уходим на зимовье.

— Я знаю.

Мальчик-солдат отвернулся и двинулся к берегу ручья, вверх по течению от Оликеи. Тяжело вздохнув, он опустился на землю, потянулся, сорвал горсть прибрежной травы, ополоснул в воде грязь с корней и счистил с них скользкую шкурку. Затем он скусил их со стеблей и принялся жевать, одновременно выдергивая новую порцию. На вкус эта еда отдаленно напоминала лук.

К тому времени, как Ликари вернулся с полной охапкой сморщенных слив, мальчик-солдат успел очистить от травы немалую часть берега. Он ел методично, как пасущаяся корова. Оликея занималась своим делом: она ошпарила свою добычу в слое листьев и теперь отрывала им ноги и счищала панцири. Кусочки мяса, обнаруживающиеся внутри, размером не превосходили мой мизинец, но пахли чудесно.

Они поели вместе, но львиная доля досталась мальчику-солдату. Сливы успели высохнуть на жарком солнце, их мякоть оказалась плотной, вязкой и сладкой, приятно сочетаясь с мясом тварей. Когда еда закончилась, мальчик-солдат велел обоим своим кормильцам найти еще, а сам улегся спать. К его пробуждению они успели запечь груду желтых корней совершенно крахмального вкуса, а на огне готовился дикобраз. Ликари убил его дубинкой. Под шкурой и иголками зверя обнаружился толстый слой жира.

— Сам видишь, какая скоро настанет погода! — предупредила Оликея.

— Оставь эти заботы мне, — отмахнулся от нее мальчик-солдат.

Уже спустилась ночь, когда трапеза была окончена. Они улеглись спать вместе: Оликея — у его живота, Ликари — прижавшись к спине. Мальчик-солдат потратил чуточку магии, чтобы превратить мох вокруг них в уютное гнездышко, пока Ликари собирал палую листву, чтобы ею накрыться. Поверх листьев он накинул теплое одеяло, прихваченное из хижины на кладбище, хотя и Оликея, и Ликари жаловались на странный запах. Он выяснил, что они выбросили его одежду, сразу как нашли его. Оликея срезала блестящие латунные пуговицы с его формы и приберегла их, но остальное бросила где-то в лесу по дороге. Итак, от моей прежней жизни он сохранил теплое одеяло и пригоршню пуговиц. В этом было что-то закономерное.

Когда они устроились на ложе и Оликея прислонилась теплой спиной к его груди, а крепкими ягодицами — к бедрам, в мальчике-солдате шевельнулось явственное плотское желание, но он решительно его отбросил. Позже, когда он восстановит хотя бы часть своего веса, он насладится ею. А пока ему стоит тратить усилия только на то, чтобы собирать и поглощать пищу. Что же до Оликеи, она не выказывала к нему подобного интереса, а Ликари, по счастью, кажется, не замечал никакого напряжения между взрослыми.

Следующие два дня были как две капли воды похожи на первый. Пока света хватало на то, чтобы видеть, Оликея и Ликари находили еду, а мальчик-солдат ее поглощал. Они дважды сменили место стоянки, двигаясь вниз по течению ручья, и он последовательно собирал и съедал все, что только мог найти.

На третью ночь пришли заморозки. До этого тоже, случалось, примораживало так, что жухли листья, но той ночью холод пробрался под кроны деревьев. Несмотря на моховое ложе и толстое лиственное одеяло, они втроем дрожали до самого утра. После пробуждения у мальчика-солдата ныло все тело, а Оликея и Ликари встали мрачными и раздражительными.

— Мы отправимся в путь этой ночью, — пообещал мальчик-солдат в ответ на нытье Оликеи. — Я восстановил достаточно сил, чтобы путешествовать быстро. Пока что займитесь сбором пищи. Я скоро вернусь.

— Куда ты собрался?

— К концу дороги. Я не задержусь там надолго, приготовьте еду к моему возвращению.

— Это глупо и опасно. Там будут рабочие, они могут на тебя напасть.

— Они меня не увидят, — отрезал мальчик-солдат на прощание и ушел.

По мере того как он восстанавливал свои запасы, то же происходило и со мной. Он так и не стал таким огромным, как прежде, но набрал вес и силы. Сейчас он целеустремленно шагал через лес. Палая листва ковром устилала мох и шуршала под его ногами. Приблизившись к концу дороги, мальчик-солдат замедлил шаг и пошел осторожнее. Для такого крупного человека он двигался очень тихо и часто останавливался, прислушиваясь.

Слышал он лишь птичьи голоса и, один раз, топоток спугнутого им кролика. Приободрившись, он приблизился к тому месту, где совсем недавно пролегала дорога. Здесь царила тишина.

К этому часу рабочие уже должны были прибыть, но их нигде не было видно. Он осторожно прошел вдоль обочины дороги. Растения, которые я послал на нее, пожухли, а вот лоза и колючий кустарник выжили и выглядели непотревоженными. Там, где я запрудил зеленью дренажные канавы, образовались болотца, и над ними с жужжанием вились насекомые.

Он подошел к навесу, где в ту ночь укрывались сторожа. Там оказалось пусто. Внутри, на столе, валялись забытые игральные кости. С той ночи сюда никто не возвращался.

— Возможно, магия потрачена не совсем зря, — неохотно признал он. — Похоже, захватчики перепугались. Не думаю, что они вернутся раньше весны.

Он уже повернул обратно к лесу, когда я сообразил, что он обращался ко мне.

— Мне казалось, я делаю то, чего от меня хотела магия.

Я никак не мог решить, хочу ли я извиниться перед ним или нет. Казалось странным извиняться перед самим собой, а уж за действия, к которым меня так подталкивали, — и того удивительнее. Я даже не был уверен, слышит ли он то, что я пытался ему сказать. Я вспомнил те разы, когда я словно бы ощущал внутри шевеление мальчика-солдата, те мгновения, когда мои мысли казались скорее спекскими, чем гернийскими. Я всегда полагал, что он сознательно от меня прячется. Теперь же я задумался, не пытался ли он поделиться со мной своими взглядами — для того лишь, чтобы я задавил его точно так же, как сейчас задыхаюсь сам.

Он снова заговорил, нехотя, словно не желая признавать само мое существование:

— Это моя магия, и не тебе ее тратить. Она говорит со мной, а не с тобой. Тебе не стоило встревать.

Похоже, он презирал меня не меньше, чем я его. Мне это казалось несправедливым. Это ведь он вторгся в мою жизнь. Но я сдержал возмущение, чтобы задать ему самый насущный вопрос:

— Ты знаешь, чего хочет от тебя магия?

Он ухмыльнулся. Я ощущал, как он сомневается, стоит ли отвечать на мой вопрос. Когда он решился, я знал, что он не устоял перед желанием похвастаться.

— Я уже несколько раз выполнял ее желания.

— Когда? Что ты сделал?

— Ты не помнишь Танцующее Веретено?

— Разумеется, помню.

Мои действия у Веретена навсегда остановили его танец и рассеяли магию народа равнин. Теперь я знал, что мальчик-солдат впитал тогда столько их магии, сколько смог в себе удержать.

— Но что еще? Когда еще ты следовал воле магии?

Он ухмыльнулся шире:

— Ты не знаешь, верно? Так забавно. Потому что тогда мне казалось, что ты пытаешься мне помешать. И даже сейчас я полагаю неразумным рассказывать тебе о том, к чему меня побудила магия. Это были крохотные поступки, не имевшие для меня смысла. Но я их совершил. И сохранил в тайне от тебя, чтобы ты не попытался все переделать. Тебе казалось, что ты подавил меня, поглотил и сделал собственной частью. Но тогда я победил. И сейчас снова взял над тобой верх, герниец. И так будет всегда.

Я едва не предупредил его, чтобы он не был в этом чересчур уверен, но сдержался — мне ни к чему, чтобы он оставался настороже. Он больше со мной не разговаривал, а направился вдоль ручья к Оликее и Ликари. Она сидела у костра, обхватив руками свое обнаженное тело. Днем потеплело, но не слишком.

— Поиски еды помогут тебе согреться, — бросил он ей. — Это последний день, который мы здесь проведем. Мы поедим, а потом будем спать до заката.

— Здесь уже почти нечего собирать! — возразила Оликея, но Ликари тут же опроверг ее заявление.

Он подбежал ко мне и с гордостью предъявил шесть серебристых рыбин, подвешенные за жабры на ивовом пруте.

— Я их сам поймал! — крикнул он, его руки до локтя раскраснелись от ледяной воды.

— Замечательно! — похвалил мальчик-солдат и взъерошил ему волосы.

Ребенок завертелся под его ладонью, точно счастливый щенок. Оликея с кислым видом взяла рыбу и пошла ее чистить. Мальчик-солдат вернулся к ручью и поеданию травяных корней. Он бы предпочел еду, более насыщенную магией, но в ее отсутствие набивал мой живот всем, что казалось съедобным.

Оликея вернулась с наспех сплетенным мешком, наполненным крупными грибами и колючими шишками. Шишки она отдала Ликари, и тот принялся бить их о камень у ручья, вытряхивая крупные семена. Грибы оказались плотными и крепкими, с рядами трубочек вместо пластинок под оранжевыми шляпками. Оликея нарезала их крупными кусками, чтобы поджарить над огнем вместе с рыбой.

Поев, все трое устроились в гнезде из мха и листьев, чтобы проспать остаток дня. Я в отдыхе не нуждался. Вместо этого в кромешной тьме за закрытыми веками мальчика-солдата мои мысли гонялись за собственными хвостами по замкнутому кругу. Что он сделал по воле магии такого, о чем я даже не узнал, и когда это произошло? В ужасе я вспоминал те случаи, когда приходил в себя вне дома после того, как бродил во сне. Случилось ли это тогда? Или дома, в Широкой Долине, или даже пока я еще учился в Академии? Я вспомнил, как танцоры-спеки пришли с балаганом в Старый Тарес. Когда я увидел их, я поднял руку и подал знак обрушить на столицу смертоносную чуму. Да, теперь я понимал, что это сделал мальчик-солдат. Но что еще он натворил, о чем я не имею ни малейшего понятия? Повлиял на мои мысли об отце? Ускорил нашу ссору с Карсиной?

Когда я счел эти рассуждения бессмысленными, мои мысли вернулись к Эпини, Спинку и Эмзил. Я гадал, удалось ли Эпини благополучно добраться до дома, сумела ли она убедить Спинка и Эмзил, что я жив и они меня не подвели. И об остальном Геттисе я тоже думал. Очевидно, что моя смерть никого особенно не обеспокоит. Я даже сомневался, что будет предпринято серьезное расследование. В Геттисе в основном жили солдаты, каторжники, освобожденные заключенные и их семьи. Магия спеков наполняла город чередующимися волнами ужаса и отчаяния. Здесь насилие и преступления сделались столь же привычными, как пыль на улицах. То, что человека растерзала толпа, вызовет у жителей лишь краткое потрясение, но за пределы форта эта новость не выйдет. А в официальном рапорте, если таковой вообще составят, полагаю, будет значиться, что осужденный Невар Бурвиль был застрелен при попытке к бегству.

Правду о том, что на самом деле я сын лорда Бурвиля с востока, полковник Гарен унес с собой в могилу. Я был убежден, что он никому об этом не говорил. Значит, отец официального извещения не получит. Я раздумывал, как Спинк и Эпини сообщат о моей смерти Ярил и поделится ли та этой новостью с отцом и сержантом Дюрилом, моим старым наставником. Я надеялся, что сестре хватит силы воли промолчать. Отец отрекся от меня, и известие о том, что я погиб при попытке сбежать от казни, только подкрепит его дурное мнение обо мне. Что же до сержанта Дюрила, он знает, как легко солдаты теряют связь с семьями и друзьями. Я бы предпочел просто исчезнуть из его воспоминаний и жизни, чтобы он никогда не узнал о моем позоре. Не хотел бы, чтобы старый солдат думал, что его воспитание каким-то образом испортило меня или что я пренебрег всем, чему от него научился. Пусть лучше они оба меня забудут.

А на что я надеюсь для себя? Надежда. Теперь это слово казалось пропитанным горечью. На что я могу надеяться, став пленником в собственной плоти и зная, что меня вскоре перенесут на спекское зимовье? Я не имел ни малейшего представления о том, где оно находится, и не подозревал даже, что намерен предпринять мальчик-солдат. Вне всякого сомнения, он предан магии и сделает все, что считает необходимым, чтобы прогнать гернийцев обратно на запад. Как далеко он готов зайти?

До меня доходили слухи о другом великом спеков, могущественнейшем из всех. Я напряг память и вспомнил, как его зовут. Кинроув. Оликея упоминала его в надежде, что я его превзойду. Видимо, она рассчитывала, что мальчик-солдат вытеснит его с места величайшего из великих. Лисана, как и Джодоли, упоминала его в другой связи. Кинроув порождал танец, чем бы тот ни являлся. Годами он поддерживал с его помощью магию, которая должна была остановить, а то и вовсе прогнать захватчиков. Но он не преуспел, и теперь молодежь забеспокоилась, заговорив о настоящей войне с гернийцами, такой, какой, по их разумению, должна стать война. Нет, поправил я себя — по «нашему» разумению. Я ведь все еще герниец, разве нет?

Было непросто определить, кто я теперь. Я даже не мог решить, как о себе думать — «я» или «он».

Мое другое «я» казалось мне пугающе загадочным. Я не знал, что он уже сделал по приказу магии и на что способен. Неожиданно я понял, что это не совсем так. Он отдал столицу Гернии спекской чуме, он сознательно заразил моих товарищей-кадетов в Академии каваллы, наполовину сократив целое поколение будущих офицеров. Если он способен на это, то перед чем же остановится? Неужели это безжалостное существо — на самом деле часть меня, которую древесный страж отделила и наделила магией? Если бы он остался во мне, неужели и я был бы способен на такие ужасные, предательские поступки? Или та часть меня, которую я считаю собой, смогла бы сделать его лучше, уравновесить его воинственную природу философскими и этическими принципами? Может, он лучший солдат, чем я, потому что его обременяет только верность «его» народу и делу?

Может быть, он именно такой солдат, каким хотел бы видеть меня отец?

Подобные мысли совсем не ободряли меня, особенно теперь, когда я был заключен в спящее тело своего врага. Я попытался представить, что у меня есть свобода выбора. Ведь я помешал ему убить Эпини! Значит, какая-то власть над ним у меня есть. А еще я успешно заставил его услышать мои мысли. Значит ли это, что я могу на него влиять? Или даже, как верит Эпини, однажды снова над ним возобладаю?

Я попытался почувствовать свое тело, как прежде: щекотку листьев на коже, волосы Оликеи, падающие мне на лицо, теплый комочек свернувшегося за спиной Ликари. Все это я ощущал, но, когда попытался пошевелить рукой или поднять ногу, ничего не вышло. Единственное, чего мне удалось добиться за этот вечер, пока они спали, — это сосредоточиться на прикосновении волос Оликеи к моему лицу. Мне было щекотно. Лицо зудело. Хотелось отстраниться. Это раздражало. Я ныл и донимал этими мыслями спящего мальчика-солдата, пока наконец он не поднял с тихим ворчанием руку, чтобы отбросить ее волосы с лица. Мне удалось!

Или же он просто сам, по собственной воле, убрал то, что ему мешало? Кто знает.

Когда стемнело, они заворочались, сначала Ликари, потом мальчик-солдат и Оликея. Им не нужно было много времени на сборы. Оликея и Ликари покинули перебирающийся на зимовье народ в спешке, торопясь ко мне на помощь. У нее на бедрах висел ремень с инструментами и кармашками. Мальчик наполнил водой мех. У нас было теплое одеяло, прихваченное мною из хижины. Оликея приберегла немного жареной рыбы и корней в плетеной сумке. Мальчик-солдат зевнул, потянулся и потер лицо, потом раздраженно поскреб небритые щеки.

— Пора в путь, — сообщил он им. — Идите со мной.

Ребенка он взял за руку, но, похоже, решил, что Оликея сможет последовать за ним сама. Я недоумевал, каким образом он определяет, кто отправится быстроходом с ним. Как распространяет действие магии, чтобы она включила и их? Как он вообще прибегает к магии? Я ничего не чувствовал, только его желание переместиться как можно быстрее. Возможно, большего и не требуется?.. Некоторое время они шли, как мне показалось, обычным образом, тихо пробираясь сквозь сумрачный лес. Вскоре они вышли на едва различимую тропу среди деревьев, и мальчик-солдат что-то проворчал, а потом кивнул, как будто обрадованный какой-то находкой.

После этого мы двигались быстрее. Он не ускорял шага. Мне казалось, он идет так же, как и раньше, и ощущения мои немногим отличались от обычной ходьбы. Время от времени я чувствовал головокружение, как будто от качки, или спотыкался, словно тропа неожиданно поднималась у меня под ногами. Это сбивало с толку. Деревья и кусты не проносились мимо нас, однако на крутой склон мы взобрались всего за три шага, еще полдюжины потребовалось, чтобы пройти по длинной гряде, и еще несколькими мы спустились в долину, переправились через реку и поднялись по противоположному склону. Несмотря на сгустившуюся ночь, нас окружал лишь легкий серый полумрак.

Мы взобрались на гору, преодолев крутой подъем, прошли по перевалу, а затем пересекли еще один склон, при этом поднимаясь все выше и выше.

По мере того как мы продвигались вверх, ночь вокруг становилась все холоднее. Оликея и Ликари обхватили себя руками, и их дыхание в лунном свете казалось белыми облачками. Деревья так высоко уже не росли. Земля у нас под ногами была холодной и жесткой. Я внутренне содрогался, сознавая, по какой местности иду босиком, но мальчик-солдат не уделял этому внимания.

Вскоре мы подошли ко входу в ущелье. По обе стороны от него высились горы, не оставляя нам выбора. У входа было обустроено место для стоянки со множеством небольших кострищ. Все указывало на то, что здесь совсем недавно прошла большая группа людей — или даже несколько групп.

— Мы остановимся здесь до завтра? — спросила Оликея.

Мальчик-солдат лишь продолжил идти. Мы прошли через ущелье, вьющееся между двумя крутыми горными склонами. Воздух был сухим и холодным, и вскоре мы порадовались тому, что Ликари наполнил мех. Постепенно я начал ощущать, как мальчик-солдат использует магию, текущую ровным потоком. Оликея и Ликари не отставали от него, но я чувствовал их усталость. Магия помогла им преодолеть огромное расстояние за краткий срок, но часы ходьбы по холоду быстрым и ровным шагом начали на них сказываться.

— Сколько мы еще собираемся пройти сегодня? — наконец почти проскулила Оликея.

— Мы остановимся на отдых на рассвете, — снизошел до ответа мальчик-солдат.

— Но мы же прошли лучшую стоянку, — пожаловалась она. — Я не готова к каменному проходу. Я думала, у меня будет возможность набрать хвороста и еды, прежде чем мы войдем туда.

— Где бы мы ни оказались на рассвете, отдыхать будем там, — положил он конец обсуждению.

Мальчик-солдат шагал и шагал вперед. Оликея, хмурясь, принялась подбирать вещи, брошенные теми, кто прошел перед ними. Она металась из стороны в сторону за остатками факелов и не до конца прогоревшими дровами. Мальчик-солдат ничем не показал, что заметил это, но слегка замедлил шаг. Когда Ликари начал приотставать, он сердито велел малышу пошевеливаться. Мне было жаль ребенка: ему не могло быть больше лет шести или семи, и заставлять его идти быстрым шагом так долго, да еще в такую холодную ночь, казалось жестоким. Если мальчик-солдат вообще что-то об этом думал, я его мыслей не уловил. Ущелье становилось все уже и уже, а склоны по сторонам все отвеснее. Мне казалось, что этот путь запросто может завести нас в тупик, но они продолжали идти так, будто хорошо знали дорогу.

К тому времени, как заря окрасила небо в серые тона, оно превратилось в тонкую полоску у нас над головой. Казалось, будто мы идем по пещере с узкой трещиной в потолке, а не по горному ущелью. Я даже представить себе не мог подобного места. В рассеянном свете я видел, что совсем недавно здесь прошло множество людей. По обе стороны от нашей тропы валялся мусор, обычный для дорожных обочин, — обрывки ткани, потрепанная корзина, объедки и прочий хлам. Оликея на ходу подхватила корзину и сложила в нее собранные по дороге дрова. Свет стал ярче, но мальчик-солдат продолжал идти вперед. Джодоли был прав, когда говорил, что магию при свете дня призвать труднее, чем ночью. Он начал уставать, у него кружилась голова от того, как кренился и подпрыгивал окружающий пейзаж, пока он шел мимо. Он резко остановился.

— Здесь мы отдохнем, — объявил он.

— Здесь? — удивленно спросил Ликари. — Но здесь же нет стоянки.

— Теперь будет, — мрачно ответил мальчик-солдат.

Оликея промолчала. По жесту мальчика-солдата мех с водой передали по кругу. Оликея кучей высыпала свою горючую добычу наземь и многозначительно покосилась на него. Он надул щеки в отрицании:

— На разжигание огня уходит слишком много магии. Сама справишься.

На миг она сердито оскалилась, но тут же повернулась к нему спиной, достала гернийское огниво с кремнем и занялась делом. Мальчик-солдат скрипнул зубами из-за неприятной близости железа. Оликея использовала кусок корзинки вместо трута, чтобы подхватить искры, и обугленное дерево быстро занялось. Костер вышел небольшой, но он разогнал тени и даже дал немного тепла. Они разделили еду, прихваченную Оликеей. На каменной тропе не росло мха, чтобы мальчик-солдат мог сделать для них удобную постель, и листьев, чтобы укрыться, тоже не нашлось. Он выбрал место у края тропы и лег. Земля была жесткой и холодной. Оликея с несчастным видом обошла его по кругу и в конце концов улеглась рядом. Ликари вытянулся вдоль его спины. Одного одеяла на троих не хватало, а умирающий огонь почти не грел.

— Мне холодно, — тихонько хныкнул Ликари.

Мальчик-солдат ему не ответил, но я почувствовал, как он высвободил часть запасенной магии, и мое тело согрелось. Оликея и Ликари придвинулись теснее к нему. Вскоре я услышал, как мальчик громко вздохнул и расслабился.

Оликея касалась спиной моего живота. Она прижалась к нему плотнее и зевнула. Наступила тишина, и я решил было, что она заснула, когда она вдруг спросила:

— Ты что-то задумал? На то время, когда мы доберемся до зимовья?

Мальчик-солдат довольно долго молчал, но я знал, что он не спит. Я вместе с ним устало смотрел на каменные стены ущелья. Когда он моргал, я чувствовал резь в глазах. Магия горела в нем, словно крохотный костер, поглощая собранные им запасы. Когда он заговорил, обращаясь к темноте, я задумался, не успела ли Оликея уже уснуть.

— Мне придется подождать, пока мы не прибудем. Ты же знаешь, я там прежде не бывал.

— Но ты знаешь дорогу. Откуда? — неуверенно спросила Оликея.

— От Лисаны. Она поделилась со мной многими воспоминаниями. Она проходила здесь десятки раз, сперва обычной девушкой, потом великой. Я полагаюсь на ее память.

Они снова замолчали, и я почувствовал, как Оликея расслабилась в тепле его тела. Он обнимал ее, прижимая ко мне. Мне было ее жаль. Мальчик-солдат лежал с закрытыми глазами и думал о Лисане. А мои мысли устремились к Эмзил. Если бы только я обнимал сейчас ее. Оликея оборвала мои мечтания.

— Ты не один из нас, — тихо заметила она. — Некоторым это не понравится. Они даже могут рассердиться, когда ты явишься туда.

— Я знаю. Это не облегчит мою задачу.

— Тебе придется как-то проявить себя, прежде чем они примут тебя как часть клана, не говоря уже о том, чтобы признать в тебе великого.

— Я об этом думал.

Она глубоко вдохнула и медленно выдохнула, собираясь спать.

— Когда мы доберемся до зимовья?

— Мы могли бы прибыть уже завтра. Но я не хочу двигаться слишком быстро и явиться перед ними обессилевшим. Мы пойдем медленнее и остановимся раньше.

— Звучит разумно, — признала она и добавила: — А теперь мне нужно поспать.

— Да, — подтвердил мальчик-солдат.

Но прошло еще некоторое время, прежде чем он закрыл глаза. Я чувствовал, что он взвешивает открытые ему возможности и обдумывает стратегию. Но я не мог пробиться в эти мысли и предположил, что он сознательно скрывает их от меня.

Мальчик-солдат проснулся первым. Я не спал уже несколько часов, один в его замутненной сном голове, чувствуя себя неприятно беспомощным. Я знал, что он что-то задумал, что-то такое, что навсегда повлияет на нас обоих, но не имел представления, что именно и как я могу это изменить. Я снова пытался сдвинуть собственное тело, «бродить во сне», пока он был не в сознании, но не преуспел в этом. Мне оставалось только ждать.

Он медленно потянулся, помня о спящих по бокам, потом неловко высвободился из-под их тел. Оба тут же сползлись на нагретое им место, устроившись под одеялом с куда большим удобством. Он отошел в сторонку облегчиться. Над головой зияла узкая полоска голубого неба. Я попытался понять, действительно ли горы наклонены друг к другу, или так кажется из-за расстояния.

Вернувшись к Оликее и Ликари, он нашел их тесно прижавшимися друг к дружке. Оликея обняла сына, и их лица в полумраке казались удивительно умиротворенными. Я задумался, кто приходится отцом ребенку и где он сейчас. Мальчик-солдат гораздо лучше меня понимал обычаи спеков. Я нашел ответ в его памяти. Спеки редко выбирали пару, чтобы быть вместе до конца дней. Их семьей был клан, и именно он растил детей, рожденных его женщинами. Обычно отцы детей не входили в тот же клан, и молодые женщины завязывали с ними краткие отношения во время путешествия на зимовье или ярмарку. Мальчику не обязательно было знать, кто его зачал, хотя обычно они знали. Чаще всего отцы не уделяли внимания сыновьям, пока те не становились достаточно взрослыми, чтобы учиться охотничьим обрядам. Тогда мальчик мог решить, покинет ли он клан ради отцовского или останется с родичами матери. Женщины почти никогда не покидали клан. У спеков это было не в обычае.

— Пора выдвигаться, — сообщил мальчик-солдат, голос его прозвучал как-то странно.

Оликея заворочалась, Ликари заворчал, потянулся и снова свернулся в тугой клубочек. Он хмурился во сне. Оликея открыла глаза и вздохнула:

— Ночь еще не настала.

— Нет. Но я хочу выйти сейчас. Ночи становятся холоднее. Я не хочу, чтобы морозы застали меня здесь.

— Теперь его это забеспокоило, — пробормотала себе под нос Оликея и потрясла Ликари за плечо. — Просыпайся. Пора в дорогу.

К быстроходу мы не прибегли. Сверху на нас лился свет дня. Прежде я никогда не встречал столь диковинного естественного образования. То, что казалось ущельем между двумя горами, сузилось до трещины. Мы шли по ней, поглядывая на небо, которое с каждым нашим шагом все отдалялось и отдалялось. Стены расщелины были слоистыми, причем пласты камня лежали под углом к дну. Внизу ее устилали каменные осколки, нападавшие сюда за многие годы, однако по ним вела утоптанная дорожка. В щелях рос мох и какие-то крохотные растеньица.

Ближе к вечеру трещина, сквозь которую виднелось небо, сузилась до далекой ленточки темно-синего цвета. Мы подошли к месту, где по скальным стенам сочилась вода. Она собиралась в каменном углублении, переливалась через край и еще некоторое время бежала ручейком вдоль нашей тропы, пока не исчезала в трещине. Мы наполнили мех и напились сладкой ледяной воды. Вдоль ручейка пробивалась какая-та зелень, но не слишком пышная. Эти растения, судя по всему, совсем недавно ощипали до самых корней. Оликея сердито проворчала, что нам ничего не оставили; обычай требовал, чтобы несколько листьев всегда приберегали для тех, кто пойдет следом. Мальчик-солдат, у которого громко бурчало в животе, опустился на колени и, окунув руки в ледяную воду, легко коснулся переплетения корней.

Я почувствовал, как в нем вспыхнула и тут же отступила магия. Он вынул руки и медленно встал, стряхивая ледяные капли с ладоней. Примерно на шесть футов вокруг растения выбросили свежие листочки. Оликея радостно вскрикнула и торопливо принялась собирать урожай.

— Не забудь часть оставить, — напомнил ей мальчик-солдат.

— Разумеется.

Они грызли листья на ходу. Скудная пища не могла утолить голод мальчика-солдата, но помогала о нем не думать. Они почти не разговаривали. Светлая полоска у нас над головой продолжала сужаться. Холод не отступал и, думаю, мучил всех, но никто не жаловался. Это обстоятельство приходилось просто терпеть.

Мои глаза привыкли к сумраку. Как и днем ранее, Оликея принялась собирать остатки факелов и кусочки дерева. Мальчик-солдат ничего не сказал, но замедлил шаг, чтобы она не отстала. Вскоре мы вышли еще к одному сбегающему по стене ручью. На сей раз чаша оказалась явно рукотворной. Она была размером с ванну, и края ее заросли бледным мхом. Вода, выливавшаяся из нее, исчезала в темном желобе, некогда, вероятно, прорубленном людьми, но давно сглаженном потоком. Ликари снова наполнил мех, и мы все напились.

— Нам стоило взять с собой факелы, — с беспокойством заметила Оликея, когда мы ушли от ручья.

Вскоре я понял, о чем она говорила. Щель над головой, сквозь которую сочился рассеянный свет, исчезла. Я посмотрел вверх, но так и не разглядел, заросла ли она листвой, или скалы действительно сомкнулись. Неожиданно мне стало очень не по себе. Я не хотел глубже заходить в эту расщелину, превратившуюся теперь в пещеру. Однако даже если мальчик-солдат или его спутники и разделяли мою неуверенность, виду они не показали. Я ощутил, как мальчик-солдат обратился к своей магии, и нас окружило озерцо тусклого света. Мы двинулись дальше, Оликея и Ликари старались держаться поближе к нему.

Сперва я предположил, что мрак вскоре рассеется. Я все еще надеялся, что щель вверху вот-вот появится снова. Но я ошибся. Ручеек, бегущий вдоль нашей тропы, давал о себе знать журчанием и влагой в воздухе. Холод сделался промозглым, с узнаваемым запахом воды и растительности. Наше свечение на краткий миг выхватывало из мрака белый мох и облепивший стены лишайник. Когда Оликея заметила семейку бледно-желтых грибов, свесившихся из мшистой трещины, она радостно вскрикнула и бросилась поспешно их собирать. Она разделила свою добычу между нами, и мы съели ее на ходу. После этого, как мне показалось, мальчик-солдат начал яснее воспринимать пещеру. У него словно бы прибавилось сил, и свечение, которое он испускал, сделалось ярче. Оликею и Ликари грибы тоже явно подкрепили, и еще некоторое время мы шли быстрее.

Изредка я слышал всплески, как будто наше свечение спугивало маленьких рыбок или лягушек. Блеск скальной стены в этой части пещеры подсказывал, что еще больше воды стекает по ней, питая ручеек. Он весело журчал вдоль тропы, и это куда в большей степени, чем ощущение уклона под ногами, убеждало меня, что наш путь постепенно уводит нас вниз.

Когда мальчик-солдат наконец решил сделать привал, остальные уже успели сбить ноги, замерзнуть и вымотаться. Оликея явно обрадовалась тому, что он выбрал обычную стоянку. Здесь пещера заметно расширялась, а посередине виднелся большой почерневший круг. Оликее удалось собрать немало обгорелого дерева, и, пока она разводила костер, Ликари отправился проведать странное сооружение, возведенное в ручье. Он вернулся с тремя бледными рыбами:

— Верша была почти пустой. Это все, что удалось в ней найти.

— Обычно она кишит рыбой, и то не вся помещается. — Оликея многозначительно покосилась на мальчика-солдата.

— Скорее всего, в этом году мы проходим последними. Когда идешь по пятам стольких людей, неудивительно, что все, что можно, уже поймано и собрано до нас. Трех рыб нам на сегодня будет достаточно.

— Достаточно? — потрясенно переспросила она.

— Никто из нас не умрет от голода, — пояснил он.

— Но когда мы прибудем на зимовье, ты не будешь выглядеть великим.

— Это моя забота, а не твоя, — укорил ее он.

— Значит, меня не должно заботить, если все вокруг начнут высмеивать меня — мол, я забочусь о своем великом так плохо, что он похож на мешок с костями? Не должно заботить, что на зимовье тебе может не хватить магии, чтобы разжечь себе костер? Я буду унижена, а тебя станут высмеивать и презирать. Это тебя не волнует?

— Меня больше волнует другое, — сообщил он ей и отвернулся, показывая, что разговор окончен.

Бормоча что-то себе под нос, она занялась рыбой. Ликари бродил на границе освещенного круга, изучая забытый хлам. Вскоре он подошел к костру с куском изорванной ткани.

— Мы можем сделать из этого обувь? — спросил он ее, и они вместе занялись делом.

Мальчик-солдат оставил их и двинулся в сторону, и с ним вместе — его собственное свечение. Он направлялся к стене пещеры. Потолок там нависал низко, но он наклонился и еще некоторое время шел пригнувшись. В тусклом свете я видел лишь каменный пол под его ногами. Его спина заныла, а я гадал, куда и зачем он идет. Когда потолок снова стал выше, он выпрямился в полный рост, закрыл глаза, с силой выдохнул, и вокруг вдруг вспыхнуло яркое сияние. Это было уже не его собственное свечение. Мы оказались в другой пещере, отделенной от длинного прохода, по которому шли, огромной, точно бальный зал, и на ее стенах, куда бы я ни взглянул, сверкали кристаллы. Мальчик-солдат каким-то образом пробудил в них свет, и они озаряли пещеру.

Когда он к ним приблизился, они вспыхнули ярче. Они были влажными, блестящими и словно росли прямо из стен пещеры — большие, с хорошо различимыми гранями, и совсем крошечные, яркие искорки на темных стенах. Мальчик-солдат довольно долго их разглядывал, затем выбрал выступающий кристалл и отломил его от стены. Удивительно, как легко он отделился от основания и насколько острым оказался. С пальцев мальчика-солдата капала кровь, пока он нес свою добычу на середину пещеры.

Там обнаружился прудик, настолько же темный, насколько ярко сияли кристаллы. Мальчик-солдат тяжело опустился наземь рядом с ним. Затем он окунул туда пальцы, а когда вытащил, их покрывала чернильно-черная густая слизь. Он кивнул каким-то собственным мыслям. В следующее мгновение он начал прокалывать себе кожу острием кристалла и наносить поверх вонючую слизь. Ранки саднили, но сама слизь не усиливала боль, наоборот, казалось, она запечатывает порезы.

Мальчик-солдат трудился последовательно, начав с плеч и постепенно спустившись до тыльных сторон кистей. Он занимался левой ногой, прокалывая кожу и замазывая ранки слизью, когда я заметил, что в пещере появился новый источник света, желтого и мерцающего. Оликея заклинила один обгоревший факел в другом, получив целый, но едва достаточной длины, чтобы держать его, не обжигаясь. Подойдя ближе, она вскрикнула от боли и выронила факел. Впрочем, нужды в нем уже не было. Вокруг нас по-прежнему сияли кристаллы.

— Я не знала, куда ты ушел, и забеспокоилась. А потом заметила здесь свет. Что ты делаешь? — сердито спросила она.

— Что ты предлагала. Становлюсь спеком, чтобы народ меня принял, — ответил он.

— Это делают только с младенцами, — заметила она, — во время их первого перехода.

— Я не ребенок, но это мой первый переход. Так что я решил, что это будет со мной сделано, даже если заниматься этим придется мне самому.

Его слова заставили ее замолчать. Некоторое время она наблюдала за тем, как он прокалывает мою кожу осколком, а потом смазывает ранки черной слизью. Оликея обернула ноги грубыми обмотками из тряпки, найденной Ликари. Гаснущий факел добавлял свое желтое мерцание к сиянию вокруг нас и отражался в кристаллах на стенах.

— Хочешь, я помогу тебе со спиной? — тихо спросила Оликея, когда он почти совсем догорел.

— Да.

— А ты… какой рисунок ты хочешь? Как у кошки? Или у оленя? Или рябь, как у рыбы?

— На твой выбор, — ответил он и наклонился вперед, подставляя ей спину.

Оликея взяла у него из рук осколок и занялась его спиной. Работа спорилась, как будто ей уже приходилось делать такое раньше. Она быстро нанесла ряд уколов, а потом замазала ранки пригоршней густой, мягкой грязи. Когда этим занимался кто-то другой, боль казалась сильнее.

Я услышал за спиной какой-то шум и понял, что к нам подошел Ликари.

— Рыба готова. Я снял ее с огня, — сообщил он, и голос его был переполнен неуверенностью.

— Мы скоро. Можешь пока съесть свою долю, — отозвалась Оликея.

Но мальчик не ушел, а осторожно присел на каменистый пол и принялся наблюдать за нами.

Закончив со спиной мальчика-солдата, Оликея попросила его встать и занялась ягодицами и ногами сзади. Затем она обошла его кругом, критически оглядывая:

— Ты еще не сделал лицо.

— Оставь как есть, — тихо велел он.

— Но…

— Оставь. Я принадлежу к народу, но не хочу, чтобы они когда-нибудь забыли, что я пришел к ним извне. Оставь мое лицо таким, какое есть.

Оликея надула щеки, не скрывая неодобрения, затем вернула ему кристалл.

— Еда остывает, а костер вот-вот погаснет, — заметила она, повернулась и ушла.

Он остался стоять у заполненного черной слизью пруда, медленно поворачивая в руках кристалл. И вдруг вспомнил кое-что из моего прошлого. Когда я был ребенком и сержант Дюрил учил меня быть солдатом, он всегда носил с собой пращу и мелкие камешки. Всякий раз, когда он заставал меня врасплох, он метал их мне в спину, ребра или даже в голову.

— И ты мертв, — всегда говорил он мне после этого, — потому что отвлекся.

Вскоре я начал подбирать камешки, которыми он меня «убил», и до отъезда из дома у меня набралась целая коробка.

Он показал кристалл Ликари:

— Я хочу его сохранить. У тебя найдется для него место в сумке?

— Я могу положить его вместе с твоей пращой.

— Моя праща у тебя? — удивился мальчик-солдат.

— Я нашел ее в твоей старой одежде и подумал, что она может тебе еще понадобиться.

— И ты был прав. Молодец. Положи кристалл вместе с ней.

Мальчик кивнул, обрадованный похвалой, и потянулся за осколком.

— Осторожней, он острый, — предупредил его мальчик-солдат.

Ликари бережно принял кристалл у него из рук и убрал в один из поясных карманов, а потом поднял на великого недоумевающий взгляд.

— Пойдем есть, — предупреждая вопросы, распорядился тот и направился обратно к костру и ужину.

Рыба оказалась очень вкусной, но ее было слишком мало. Мальчик-солдат явно потратил слишком много магии на свет и тепло. Он выдохся. На этой стоянке в нижней части стен были вырублены ниши, он выбрал ту, что побольше, забрался в нее и не удивился, когда к нему присоединились Оликея и Ликари. Влажный воздух делал холод заметнее, словно он выпадал на нас росой. Тепло наших тел согрело нишу, но одного одеяла не хватало, чтобы его удержать. Оно сочилось наружу, а на его место вползал холод. А поскольку мальчик-солдат решил, что больше не может позволить себе тратить магию этой ночью, нам пришлось с этим смириться.

Он уснул, а я нет. Я парил внутри его, в темноте, и обдумывал то, чему стал свидетелем. Я не настолько глуп, чтобы не связать множество нанесенных им себе мелких ран и втертую в них черную грязь с пятнами на коже спеков. Может быть, это что-то вроде татуировки, которую они наносят даже на младенцев? Пятна Оликеи никогда не напоминали мне татуировку. Мне даже казалось, что они несколько отличаются на ощупь от остальной кожи. Я всегда считал, что все дети спеков — пятнистого народа — рождаются, ну… с пятнами. Возможно ли, что спеки появляются на свет вовсе не спеками?

Думаю, из-за того, что бодрствовал, я острее ощутил, как у мальчика-солдата начался жар. Его кожа пылала, а крошечные ранки начали зудеть. Он что-то пробормотал во сне и заворочался. Не просыпаясь, поскреб одну руку, затем вторую. Снова заворочался, отчего Оликея с Ликари недовольно заворчали, а потом провалился в более глубокий сон. Почти сразу же его жар еще усилился.

Он был болен. Серьезно болен. Он заразил чем-то мое тело, а я оказался заперт внутри его, безголосый и бессильный. Каждое место, где кристалл пронзил кожу, теперь отвратительно зудело, гораздо сильнее, чем укусы насекомых или любые ожоги, какие когда-либо случались со мной. Когда он во сне расчесывал ранки, я чувствовал, как они вздулись и набухли. Потом что-то лопалось, и по коже текли кровь или гной. Я отчаянно жаждал встать и подойти к воде, чтобы промыть раны, но мне никак не удавалось его разбудить.

Он спал, и, по мере того как нарастал жар, его сны делались ярче и живее, и становилось все труднее не обращать на них внимания. Ему снился лес невероятно зеленого цвета и ветер, который раскачивал его, точно волны в океане, и по этим волнам плыли корабли с разноцветными парусами, лавирующие между кронами. Это был причудливый сон, полный ярких красок и изменчивых форм, и он меня совершенно заворожил. Я даже испугался, что мой здравый рассудок поддастся его лихорадке.

А потом я почувствовал, как он покинул свое тело.

Это ощущалось очень странно. На миг мне показалось, что я остался один в терзаемой лихорадкой оболочке. Я отчаянно попытался снова захватить власть над собственной плотью, но тут же, словно подхваченный течением реки, был выдернут из тела. Это напоминало падение в глубокую шахту. Я ощущал себя бесформенным и изменчивым, но потом заметил ту часть себя, которая была мальчиком-солдатом, и ухватился за нее, точно за гриву скачущей лошади.

Он странствовал по снам. Я понял это сразу же, хотя мои путешествия по снам даже отдаленно не напоминали это — так стремительная река отличается от тихого пруда. Это было странствие по бреду, подстегнутое мучающим его тело жаром. Он метался от одного сознания к другому, без цели и остановок, точно пойманная рыба в ведре с водой. Мы слегка задели сны Оликеи, воспоминание о совместных утехах плоти, и тут же ринулись к Лисане. Он яростно бился вокруг нее, словно птица, пытающаяся прорваться сквозь стекло, но не чувствовал, как я, что и она в ответ потянулась к нему, пытаясь поймать и удержать связь между ними, а потом жалобно вскрикнула, когда он умчался прочь.

Меня ошеломило то, что следующим спящим, кого я увидел, оказался мой отец. Я недоумевал, почему мальчик-солдат нашел его, но потом сообразил — он ведь был и его отцом тоже. Спал он неглубоким сном пожилого человека. Чума спеков и удар состарили его прежде срока. Ему снилось, что он снова облачен в ладную зеленую форму и командует фланговой атакой, препятствуя отступлению врага. Во сне он сражался с жителями равнин, что размахивали боевыми топорами, сидя верхом на голенастых белых лошадках, но я увидел его больным и усталым, и его испещренные старческими пятнами руки чуть подергивались на одеяле. Мы ворвались в его сон, и я скакал рядом с ним, такой же отважный, как и он сам, вновь верхом на Гордеце. Отец оглянулся на меня, и единственный безумный миг он радовался и гордился собственным сыном. Я знал, что ворвался в нежно любимый им сон, в котором я ответил всем его ожиданиям. Но едва мое сердце потянулось к нему и смягчилось, я начал распухать так, что пуговицы на моей рубашке не выдержали и посыпались на землю, непристойно обнажая бледную трясущуюся плоть.

— Почему, Невар? Почему? Я ждал, что ты повторишь мой путь с начала и до конца! Почему ты не смог стать хорошим солдатом ради меня? Если мне суждено было оставить после себя единственного сына, почему ты не сумел выполнить свою задачу? Почему? Почему?

Его разбудили собственные приглушенные стоны, и он вырвался из нашего общего сна. На миг я увидел его комнату в Широкой Долине, заметил краем глаза камин, его постель и стоящий подле нее поднос со множеством бутылочек с лекарствами.

— Ярил? Ярил, где ты? Неужели и ты меня оставила? Ярил? — Он звал мою сестру, точно испуганный ребенок — няньку.

Мы оставили его там, сидящим на кровати и повторяющим имя Ярил. Сердце мое разрывалось, и это меня потрясло. Я мог злиться на отца, даже ненавидеть его — пока видел в нем равного мне мужчину. Теперь же, когда он превратился в жалкого испуганного старика, весь гнев испарился из моей души. Мне вдруг стало невыносимо стыдно, что я причинил ему столько боли и бросил одного. В тот миг не имело ровно никакого значения, что он сам от меня отрекся и выгнал из дома. Ребенком я всегда чувствовал себя под защитой его суровости. Сейчас же он жалобно призывал единственное дитя, оставленное ему судьбой, одинокий и заброшенный, лишившийся сына в мире, где ценились только сыновья.

Хотя сам я потянулся к нему, желая защитить от судьбы, которую он на себя навлек, мальчик-солдат рванулся дальше, увлекая меня прочь. Я мельком видел сны других людей, всплески цвета, нарушающие прихотливый узор его спящего сознания. Мне никак не удавалось сосредоточиться на одном ощущении, будто я пытался прочитать книгу, страницы которой листает ветер. Я выхватывал слово тут, абзац там. Собственных воспоминаний у него не было, притягивавшие его связи принадлежали мне. Тристу снилась девушка в желтом бархатном платье. Горд не спал.

— Невар? — пораженно спросил он, подняв голову от толстой книги.

Сержант Дюрил был погружен в тяжелое забытье уставшего до изнеможения человека, без сновидений. В его сознании не мелькало образов, лишь благодарность за то, что его измученное тело хоть ненадолго может остаться неподвижным, а ноющая спина — распрямиться в постели. Мое появление в его сознании напоминало каплю масла, падающую на поверхность неподвижного пруда.

— Береги спину, парень, — пробормотал он и тяжело вздохнул.

Мальчик-солдат умчался прочь.

Вряд ли он следил за своим пылающим лихорадкой телом, но я его ощущал. Кто-то смочил ему губы прохладной водой. Он только вяло шевельнул ими. Его кожа казалась горячей и туго натянутой, а расстояние и жар искажали голос Оликеи. Он казался пронзительным, но слова я едва различал.

— Он в лихорадочном странствии, — вроде бы произнесла она, и высокий голосок Ликари задал ей вопрос, который, кажется, заканчивался словом «имя».

Ответ Оликеи я разобрал не вполне.

— Не младенец, — пренебрежительно проговорила она, но я не был уверен, что расслышал правильно.

Моим вниманием завладел поразительный пейзаж, я никогда прежде не видел столь ярких красок. В поле моего зрения возникли какие-то предметы, настолько гигантские, что я даже не мог их опознать, пока мы не промчались мимо. Тогда я задался вопросом, увидел ли я бабочку такой огромной из-за близкого расстояния, или она действительно заслоняла собой полнеба, а крохотной просто показалась мне, когда мы от нее удалились.

«Лихорадочный бред», — напомнил я самому себе, но было трудно поверить, что это всего лишь сон и я не перенесся в какой-то другой мир.

А потом, мучительнее всего, мы вломились в сон Эпини. Он был простым и милым — она сидела у камина в гостиной óтчего дома в Старом Таресе. Рядом с ней стояла затейливо украшенная резьбой колыбель на подставке-качалке. Тонкое кружево с узором из розовых бутончиков занавешивало ее. Эпини читала книгу и бережно покачивала колыбель. Когда я ворвался в комнату, она подняла голову:

— Невар? Что ты с собой сделал?

Я посмотрел вниз. Я снова стал невероятно толстым, а мою кожу испещряли пятнышки. Одет я был в нечто напоминающее широкий пояс, с которого свисали кармашки. Мою шею и запястья украшали бусины из полированного камня, нанизанные на кожаные шнурки. Мальчик-солдат открыл было рот, собравшись заговорить. С отчаянной силой я боролся с ним за власть над собственной речью. Здесь, как выяснилось, мы с ним стали почти равными соперниками. Я не мог выговорить ни слова, но и он тоже. Мы стояли перед Эпини, два сражающихся духа в общем теле, шевеля губами, но издавая лишь нечленораздельные звуки.

Образ Эпини неожиданно стал ярче и отчетливее, словно она, не стронувшись с места, подошла ко мне.

— Невар, ты здесь, так ведь? Это «странствие по снам», о котором ты писал в дневнике! Зачем ты пришел ко мне? Я должна узнать что-то важное? Ты в опасности? Ранен? Где ты, Невар? Что мне нужно сделать?

Эпини наяву могла подавлять. Эпини во сне превзошла саму себя. Сосредоточиваясь на мне, она словно бы росла. Комната исчезла, рядом с ней осталась лишь колыбель, и, несмотря на взволнованные расспросы, она продолжала ее успокаивающе покачивать. Кажется, я наконец понял, что такое «аура», о которой она мне говорила. Эпини излучала собственное «я», как пламя излучает тепло. Здесь, в этом месте, ничего не утаивалось. Ее сила, ее любопытство, ее обжигающее чувство справедливости и столь же жаркое возмущение несправедливостью — все это струилось из нее ослепительным ореолом. Я чувствовал себя ничтожным, стоя перед ней и ощущая, как меня захлестывают волны ее любви.

Мне отчаянно хотелось остаться и поговорить с ней, но не менее сильным было и стремление мальчика-солдата молчать и бежать. Захваченные этой борьбой, мы лишь безмолвно и напряженно присутствовали.

— Если ты не можешь говорить со мной здесь, хотя бы выслушай мои новости. Думаю, тебя обрадует известие, что и Спинк, и Эмзил поверили мне, когда я сказала им, что ты жив. Это стало для них таким облегчением. Ни один не хотел признаться другому, что их воспоминания о той ночи были противоречивыми и неполными. Однако трудности все равно остались. Спинк, зная, что он тебя не подвел, смог вернуться к своим обязанностям, но заметно переменился к тем людям, с которыми ездил той ночью. Он и смотреть на них не может теперь, когда узнал, на какое зло они способны. Капитана Тайера, мужа Карсины, он избегает, но тот все равно понял, что Спинк его презирает, и, боюсь, затаил обиду.

Мне так страшно за него, Невар. Он не может скрыть того, что знает об этих людях, это отражается у него на лице и в глазах всякий раз, когда мы встречаем кого-то из них. А они — думаю, они считают, что должны от него избавиться. Возможно, для них это единственный способ забыть о той ночи. Они верят, что забили тебя до смерти или, по крайней мере, видели, как это сделали их товарищи. Но четких воспоминаний о том, как именно все произошло, у них не осталось. Так что, когда Спинк смотрит на них с отвращением, они, как мне кажется, сами не знают, что про себя подумать.

И Эмзил не облегчает нашу жизнь. Не знаю, что ты ей сказал той ночью, но это сделало ее бесстрашной. А когда я передала ей, что ты ее любишь, но вынужден оставить, в ней словно что-то ожесточилось. Теперь она даже хуже чем просто бесстрашная. Всякий раз, как она встречает кого-нибудь из тех людей, она мучает их. Увидев одного из них на улице или в лавке, она не отводит глаз и не избегает встречи. Нет, она преследует его, точно кошка, ловит взгляд, подходит и вглядывается в лицо. Они шарахаются от нее, Невар. Они отворачиваются, пытаются ее избегать, но она заставляет их себя ненавидеть. Один попытался ей противостоять — да кто бы не сбежал из лавки, когда она на него уставилась? Он ответил ей презрительным взглядом, но она не отвела глаз и сказала громко, так что ее услышали остальные посетители: «Наверное, он забыл, что случилось в ту ночь, когда толпа растерзала могильщика. А я помню. Думаешь, ты знаешь, кто я такая, — я слышала, как ты называл меня шлюхой из мертвого города. Но я-то знаю, кто такой ты. Я помню все, каждую подробность. И я лучше буду шлюхой, чем хнычущим трусом». Он бежал от нее, убежденный, что остальные помнят о нем то же самое.

Скоро нагрянет зима, Невар, а зима здесь, в Геттисе, не лучшее время года. Зимой гноятся раны, а холод и тьма обещают скрыть любой мерзкий поступок. Я боюсь. На ночь я задвигаю засов, а Спинк спит с заряженным пистолетом на прикроватном столике. Он поговаривает об отставке, потому что больше не хочет служить вместе с этими людьми. Думаю, если бы не приближающаяся зима, он бы так и поступил, и мы сбежали бы отсюда ради ребенка. Подобная трусость навсегда оставит в его душе шрам. Но если весна придет, а здесь ничего не переменится к лучшему, что еще он сможет сделать? Лучше уж ему увезти нас отсюда, чем погибнуть от выстрела в спину и бросить меня на милость этих волков. Так он сам сказал.

Ее слова полосовали мое сердце, словно бритвы. Я считал, что спасаю их, когда вырывал себя из их жизни. А вместо этого я не только подверг их опасности и мучениям, но и бросил наедине с трудностями. Я не обманывал себя, полагая, что мог бы им чем-то помочь, но не быть с ними рядом казалось трусостью. Больше всего меня беспокоил гнев Эмзил и вызванное им поведение. Я не мог ее винить. Каково ей смотреть, как по улицам разгуливают мужчины, которые собирались ее изнасиловать, возможно, до смерти? Я хотел бы, чтобы она могла уехать в более безопасное место, если только при этом ей не придется оставить беременную Эпини одну. Думать об этом было слишком страшно. Я попытался протянуть к Эпини руки, но власть над ними не принадлежала мне даже во сне. Я сосредоточил всю свою волю, пытаясь сказать ей хотя бы одно слово.

Это оказалось ошибкой. Пока я собирался с силами, мальчик-солдат вырвал нас из сна Эпини и умчался вместе со мной прочь. Я оглянулся и увидел, что Эпини смотрит нам вслед. Я еще некоторое время смотрел на нее, пока она не растаяла вдали.

— Они просто должны уйти. — Мальчик-солдат обращался ко мне, но слова его отдавались гулким эхом.

Я понял, что там, в другом мире, он бредит в лихорадке. Сосредоточиваясь, я мог ощутить наше тело, пылающее изнутри и все же дрожащее от холода в промозглой пещере. Я услышал чей-то шепот. Возможно, Оликеи и Ликари. Их голоса казались колеблющимися и пугающими.

— Смерть. Или жизнь. Что ты должен мне, Невар? Что ты отдашь мне, Невар?

Огромный стервятник вылетел нам навстречу, черно-белый, с ярко-алой бородкой под клювом — пухлой, отвратительной и одновременно угрожающей. Он открыл клюв, и я увидел, как странно прикреплен там язык и насколько острым он кажется.

— Я не Невар! Я мальчик-солдат из народа. Я ничего тебе не должен.

Птица изумленно разинула клюв, встопорщила перья на крыльях, уложила их обратно, и до меня донеслась мерзкая вонь падали.

— Ни от имени, ни от долгов так легко не избавляются, Невар. Ты тот, кто ты есть, и должен мне то, что должен. Отрицание этого не изменит.

— Меня зовут не Невар.

Умеют ли птицы ухмыляться?

— Невар — мальчик-солдат, сын солдата. Имя, которым ты пользуешься, дано тебе лишь потому, что ты Невар и солдатский сын. И сын-солдат. И это так же верно, как и то, что ты задолжал мне смерть. Или жизнь. Как бы ты ни пожелал это назвать, это ты мне и должен.

— Я ничего тебе не должен! — заорал на него мальчик-солдат, и его слова эхом отразились в далекой пещере.

Он оказался смелее меня. Его руки метнулись вперед, сгребли две полные пригоршни перьев и принялись трясти стервятника.

— Я ничего тебе не должен! Ни жизнь, ни смерть! Ничего не должен!

Где-то вдали кто-то закричал, и стервятник с безумным хохотом взлетел.

В лицо мальчику-солдату плеснула холодная вода; вздрогнув, он открыл глаза, заморгал, пытаясь сосредоточить взгляд, потом поднял трясущуюся руку утереться. Оликея сердито выпутывала свои волосы из его пальцев. Из меха, лежащего поблизости на земле, с журчанием вытекала вода. Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, что произошло, и обидеться.

— Ты плеснула в меня водой, — жалобно, точно хнычущий ребенок, простонал он дрожащим от слабости голосом.

— Ты дернул меня за волосы, когда я пыталась тебя напоить! И если ты думаешь, что ничего мне не должен, учти, что я должна тебе меньше, чем ничего!

Я едва различал черты ее лица, поскольку огонь прогорел, оставив лишь тусклое красное сияние углей. Мое тело замерзло и ныло. Оликея выглядела измученной и осунувшейся. Я заметил пряди ее волос, все еще запутавшиеся в моих пальцах. Видимо, я их вырвал.

— Прости, — ужаснувшись, выговорил я и поразился тому, что действительно произнес это вслух. — Оликея! — начал было я, но внезапно вновь лишился дара речи.

Я чувствовал, как ярость гудит в теле мальчика-солдата. Он был слаб, болен и устал, ему едва хватало сил сдерживать меня. Я перестал с ним бороться и прислушался к словам Оликеи.

— У нас закончилась еда, и вряд ли удастся найти еще дров для костра. Мы должны отправиться на зимовье. Ты можешь идти?

Ему было трудно даже думать об этом, так сильно у него болела голова.

— Я не смогу идти быстроходом. Дай мне воды.

Она подняла с земли обмякший мех и поднесла к его губам. Он напился, удивляясь собственной жажде. Вода смыла налет с его рта и горла, и он немного пришел в себя.

— Ты права, — решил он, когда она убрала воду. — Нам нужно отсюда уходить. Даже если я не смогу воспользоваться быстроходом, нам стоит хотя бы просто идти.

Она мрачно кивнула.

Неожиданно из сумрака у нее за спиной проявился Ликари с охапкой собранной древесины.

— В темноте трудно что-то найти… Он уже очнулся? Тебе лучше? — Он наклонился неприятно близко, так что мальчик-солдат невольно отшатнулся и закрыл глаза. — Ты нашел имя? Когда малыши уходят в это странствие, они часто получают имя. Ты нашел свое имя?

— Невар, — прохрипел он.

Затем сердито покачал головой. Один раз — и даже от этого мир вокруг отчаянно завертелся. Он поднес руки к лицу. Его кожа оказалась сухой, горячей и тугой на ощупь. Он потер глаза — они запеклись коркой.

— Невар — это твое прежнее имя, — язвительно заметила Оликея. — И не думаю, что ты поступил мудро. Мы не готовы к тому, чтобы задержаться здесь до тех пор, пока ты не поправишься.

— Меня не волнует, считаешь ли ты меня мудрым.

Он оперся ладонями о пол пещеры, перевернулся на живот, подтянул колени и наконец неуверенно поднялся на ноги. Он пытался скрыть от нее, каких усилий это ему стоило, но, когда она взяла его руку и положила себе на плечи, ему не хватило духу отвергнуть помощь.

— Ликари, принеси наши вещи и все находки, какие могут оказаться полезными.

Судя по ее голосу, Оликея весьма сомневалась, что нам удастся далеко уйти, но страстно желала хотя бы попытаться. Она явно мечтала поскорее покинуть сырую пещеру. Они с Ликари наверняка проголодались в не меньшей степени, чем мальчик-солдат, но не жаловались.

— Мне не хватит сил, чтобы зажечь для вас свет, — неохотно признался мальчик-солдат. — Придется идти в темноте.

— Как только мы отойдем от костра, нам хватит света, чтобы видеть тропу, — ответила Оликея.

Меня ее заявление озадачило, но мальчик-солдат, похоже, принял его на веру. Ликари отправился наполнить водой мех и забрать одеяло и вскоре вернулся, перекинув его через плечо. Кроме того, он связал дрова, которые ему удалось раздобыть, кожаным ремнем, чтобы их было удобнее нести. Он подошел к мальчику-солдату с другой стороны и взял его за руку. Он решительно положил мою ладонь себе на плечо, словно не сомневался в своей способности выдержать часть моего веса. И без лишней суеты мы двинулись в путь.

Тускло-багряное мерцание костра быстро осталось позади, и мы зашагали вперед в темноте. Мальчик-солдат позволил Оликее вести себя, и она явно хорошо знала дорогу. За долгие годы здесь прошло столько людей, что тропа стала гладкой и ровной. Мальчик-солдат о таких вещах не думал. Он сосредоточился просто на необходимости перемещать свое тело. Лихорадка лизала его кожу, словно языки пламени, места, где он проткнул кожу кристаллом, зудели. Он сковырнул струпья, и теперь вздувшиеся ранки сочились влагой. Он осознавал всю глупость этой затеи, но одновременно упрямо твердил себе, что и она сама, и боль, и последующий жар были необходимы. У него ломило суставы, а голова гудела. Желание лечь и уснуть скоро стало невыносимым, даже сильнее мучительного голода. Но на него приходилось не обращать внимания и шаг за шагом продвигаться вперед. Все его мысли сосредоточились на ходьбе. Вскоре на краю его замутненного жаром поля зрения забрезжило призрачное свечение. Он крепко зажмурился, открыл глаза, снова моргнул, но бледные мерцающие точки прогнать не удалось. Тогда он побрел дальше.

Я постепенно осознал, что призрачное свечение вовсе мне не мерещится. Оно появлялось пятнами и крохотными пляшущими точками, бледное, зеленоватое, а порой голубовато-белое — такими были движущиеся огоньки. Когда один из них подлетел к нам, завис у самого моего лица и упорхнул прочь, я понял, что это какой-то подземный светлячок. Эта догадка позволила мне разобраться в том, что я видел. Зеленоватые пятна превратились в островки слизи или мха на стенах пещеры. Голубоватые жучки собирались около них, ели или, возможно, пили, сливаясь с их мерцанием, а затем, насытившись, улетали прочь. Мягкое зеленое свечение появлялось примерно через равные промежутки. Я решил, что, чем бы это ни было: растением, мхом или слизью, — спеки сознательно разметили им тропу, чтобы подсветить путникам дорогу. Я восхитился их находчивостью в использовании природных средств в не меньшей степени, чем удивлялся их непредусмотрительности в прочих вопросах. Я подумал о близкой моему сердцу кавалле и решил, что на часто используемой тропе непременно были бы обустроены тайники с запасом дров и еды. Либо спеки совсем не заботились друг о друге, либо им просто не приходило это в голову.

Неожиданно я осознал нечто куда более важное для себя. Усталый и больной, мальчик-солдат сосредоточил все усилия на том, чтобы держаться на ногах и идти вперед.

Он перестал от меня защищаться.

Моим первым порывом было восстать против него и захватить власть над телом. К счастью, я быстро сообразил, что таким образом сам окажусь в его нынешнем положении: в лихорадке, страдающим от боли и голода. Но если я пока что затаюсь, возможно, он утратит остатки бдительности, и, когда уснет, я смогу хотя бы сам отправиться странствовать по снам. Так что я тесно сжался в темнице собственного тела и принялся ждать.

Мальчик-солдат продержался недолго. Не знаю, сколько мы успели пройти в темноте, прежде чем он, неожиданно застонав, осел наземь. Оликея и Ликари сделали все возможное, чтобы мягко опустить его на каменистый пол пещеры. Он тут же свернулся в огромный несчастный клубок. Казалось, единственное, на что он способен, — это дышать. Его глаза были плотно закрыты.

Только разговоры Оликеи с Ликари и тихие звуки, которые они издавали, позволяли мне понять, что происходит. Ребенок сложил маленький костер, а Оликея разожгла его. Скудное тепло больше дразнило, чем согревало. Они обернули мальчика-солдата одеялом.

— Пей. Открой рот. Твое тело горит в лихорадке. Ты должен пить.

Мальчик-солдат послушался ее. Вода во рту и горле приносила облегчение, но та, что пролилась, казалась невыносимо холодной. Оликея смочила руки и протерла ему глаза, осторожно очистив запекшиеся веки. Мальчик-солдат отвернулся, уклоняясь от ее помощи, но тем не менее она его несколько подбодрила. Он вздохнул и провалился в глубокий сон.

Я беспокоился, насколько пострадало от лихорадки мое тело. Жар ослабил и отвлек мальчика-солдата, что сыграло мне на руку, но я не хотел вернуть себе власть над безнадежно изувеченным или умирающим остовом. Я подумывал попросить у Оликеи еще воды, сознавая, что мне это пойдет на пользу, но решил, что такой дерзкий поступок может привлечь внимание мальчика-солдата. Сперва я попробую пройтись по снам.

Я чувствовал себя вором, поступая так. Его силы были на исходе, и тратить остатки его магии казалось жестоким. Тем не менее я собрался с силами и отправился наружу.

Описать этот опыт довольно трудно. Я и раньше путешествовал по снам, но неосознанно и чаще по чужому зову. Сейчас же я впервые попытался использовать магию таким образом и вскоре обнаружил, что столкнулся с непредвиденным затруднением. Пока Оликея и мальчик-солдат были в пути, успело взойти солнце и настал день. Все люди, которых я надеялся навестить во сне, уже встали. Мне не составляло труда их отыскать, поскольку расстояния преодолевать не приходилось. Сама мысль о друзьях приводила меня к ним, но их бодрствующие разумы были поглощены другими вещами и отказывались меня видеть.

Точно так же, как накануне мне не удалось установить настоящую связь с Гордом, сегодня вышло со Спинком, Эпини и Эмзил. Словно маленькая жужжащая муха, я кружил около их мыслей, но не мог в них проникнуть. Их восприятие мира яви было слишком отчетливым, чтобы позволить мне ворваться в него. Отчаявшись связаться с ними троими, я задумался, кого я могу застать спящим. Мне вспомнилась Ярил, и, не успев решить, насколько это разумно с моей стороны, я очутился в ее спальне в Широкой Долине. Она ненадолго прикорнула после полного тревог утра. Я пробрался в ее сон, совершенно не умиротворяющий, загроможденный делами, которыми ей предстояло заняться. Мерцающие складки бледно-голубой ткани боролись с надзором за дневной уборкой. Ее беспокоило что-то насчет скотины, но самым назойливым оказался образ Колдера Стита, уставившегося на нее с такой же надеждой, с какой беспризорник разглядывает витрину со сладостями.

— Откажи ему, — тут же предложил я. — Скажи, чтобы он убирался.

— Он не так плох, — устало ответила она. — Да, он бывает капризным, как ребенок. Но ему так отчаянно хочется, чтобы кто-нибудь увидел его мужественным и знающим, — я могу направлять его, всего лишь заметив мимоходом, что нужные мне поступки покажут его именно в этом свете. Устала я в основном от его дяди. Камни, камни, камни. Вот и все, о чем он способен думать. Он докучает прислуге и задает по тысяче вопросов в день, но старательно скрывает от всех, что именно ищет. И он совершенно бесцеремонен. Вчера я обнаружила, что он отозвал работников, ремонтировавших подъездную дорогу, и заставил их копать ямы вдоль берега реки и таскать ему полные ведра камней оттуда. Как будто он имеет право распоряжаться на наших землях только потому, что я помолвлена с его племянником! Как же он меня бесит!

Я промолчал, хотя и очень ей сопереживал. Я почти чувствовал тяжесть ее слов и отчаянной потребности поговорить с кем-нибудь о своих тревогах.

— Дюрил рассказал об этом мне, поскольку, по его словам, работы на дороге нужно закончить до зимы, иначе подъездной путь совсем размоет. Так что я пошла к отцу, а он заявил мне, что женщины, волнующиеся по таким поводам, обычно куда старше и уродливее меня и не имеют никаких видов на будущее. И мне пришлось пойти к Колдеру, и трясти его, и ныть, мол, дорога в ужасном состоянии и мою карету трясет на ухабах, — пока он не пошел к дяде и не сказал ему, что, по его мнению, им не следует забирать у Дюрила людей, пока они не закончат с ремонтом. А тот ответил, что рабочие ему нужны еще всего лишь на несколько дней, а потом они смогут вернуться к прежнему занятию. Словно он имеет право решать, что важнее для нашего поместья!

Я начинаю ненавидеть этого человека. Он хитрый, Невар, хитрый и коварный. Он с легкостью вертит Колдером как хочет и льстит отцу, так что тот теперь считает профессора Стита очень мудрым и достойным доверия человеком. Я так не думаю. Мне кажется, он видит в нашем с Колдером браке возможность хорошо устроиться. Такое впечатление, что всякий раз, когда я начинаю верить, будто управляю собственной жизнью или вообще хоть чем-нибудь, появляется кто-нибудь и все портит. Я уверена, если бы его дядя только убрался отсюда, я смогла бы управлять Колдером к собственному удовольствию. И кстати, к его тоже. Ему от меня многого не надо — я должна быть милой и говорить ему приятные вещи. Но его дядя! Не сомневаюсь, что он собирается поселиться здесь после моей свадьбы с Колдером и управлять делами по своему усмотрению.

Это приводит меня в ярость, Невар. В ярость. На тебя. Потому что это ты виноват, что это на меня обрушилось. Я не должна со всем этим разбираться. Если бы ты не позволил отцу выставить тебя из дома, если бы послал за мной или вернулся, то тогда…

— Тогда все было бы в порядке? — мягко спросил я ее.

— Нет, — нехотя проворчала она. — Но я, по крайней мере, не осталась бы в одиночестве. Невар, я так обрадовалась, узнав, что ты жив. Я была совершенно потрясена, когда из письма Карсины выпала твоя записка, а потом долго смеялась над тем, как все вывернулось наоборот. Сколько раз в твоих письмах мне прятались послания для нее? Какой удивительный поворот судьбы: она оказалась в Геттисе, возобновила с тобой дружбу и даже согласилась помочь тебе тайно мне написать. Я тут же ответила ей, поблагодарила и напомнила ей о чудесных днях, проведенных вместе, прежде чем мы так глупо поссорились из-за мужчины. Какими же мы были дурочками! Правда, в глубине души я так и не смирилась с тем, как она с тобой обошлась, хотя и сама в этом поучаствовала. Я убеждала себя, что, если ты простил ее достаточно, чтобы доверить письмо ко мне, у меня нет причин держать на нее зло. Таким облегчением было узнать, что ты жив и действительно стал солдатом, как всегда мечтал. Я так хотела бы рассказать отцу, но пока не стала. Я представляю, что однажды ты подъедешь к нашей двери верхом на коне, высокий и такой нарядный в своей форме, и покажешь ему, как он в тебе ошибался. О, как же я по тебе скучаю! Когда же ты сможешь навестить нас?

Я проклинал себя за то, что бездумно вторгся в ее сон. Она не понимала, что спит и видит меня во сне, и не догадалась, в отличие от Эпини, что я вошел в него с помощью магии. Эпини к этому пониманию подготовил мой дневник сына-солдата. Ярил же лишь в общих чертах представляла, что со мной произошло. И к своему ужасу, я вдруг подсчитал, что с тех пор, как я «умер», прошло меньше десяти дней. Ни новости о моем постыдном приговоре за насилие и убийство, ни известия о том, что я убит при попытке к бегству, сюда еще не добрались. Последнюю весточку от меня она получила, когда я шантажом заставил Карсину отправить мою записку в собственном письме. Ярил не знала, что ее бывшая подруга умерла от чумы, не говоря уже о том, что меня сочли виновным в надругательстве над ее телом. Писал ли ей кто-нибудь после этого? Нашли ли Спинк с Эпини время сообщить ей о том, что со мной случилось? Я пожалел, что не смог спросить об этом у Эпини, а она ничего не упоминала. Мне в голову пришла леденящая мысль. Ярил написала Карсине. Сочтет ли капитан Тайер своим долгом ответить ей, чтобы она узнала о смерти подруги? Мне стало нехорошо, когда я представил, какими красками он опишет меня. Я должен подготовить ее на тот случай, если такое письмо придет.

— Ярил, ты спишь, и тебе снится сон. Ты знаешь, что меня здесь на самом деле нет. Но это не просто пустой сон. Я прибег к магии, чтобы попасть в твой сон и поговорить с тобой. То, что я говорю, правда. Я жив, но не могу приехать или послать за тобой. И пока тебе не стоит говорить обо мне отцу. Или кому-то еще.

— Что?

Она нахмурилась, и комната вокруг нас дрогнула, пронизанная лучами света, словно кто-то чуть-чуть раздвинул шторы — или ее веки приоткрылись. Мои слова оказались слишком неожиданными, слишком удивительными. Она начала просыпаться.

— Ярил! Пока не просыпайся. Пожалуйста. Не открывай глаза. Не волнуйся и выслушай меня. Возможно, вас известят, что я опозорил себя, что умер за страшные преступления, которые совершил. Может быть, ты получишь письмо от мужа Карсины. Не верь ничему из того, что он про меня расскажет. Это неправда. Я все еще жив. И рано или поздно найду способ к тебе вернуться. Ярил? Ярил!

Мир вокруг меня исчез, смытый внезапным потоком света. Я разбудил ее и теперь никак не мог узнать, насколько она поверила своему сну или даже какую его часть сумеет вспомнить после пробуждения.

— Ярил? — отчаянно спросил я у пустого света.

Ответа не было. Вне всякого сомнения, ее сознание тут же заполонили мысли, обрывая любую связь, какую я мог попытаться установить. Оставалось надеяться, что я не слишком ее напугал. Не выбросит ли она из головы нашу встречу как причудливо яркий, но обычный сон?

Я не мог спрятаться от света, и это было болезненно. Магия, напомнил я себе, лучше действует по ночам. Пришла пора возвращаться в тело.

Я воспользовался магией мальчика-солдата; он поймет это, когда проснется, и наверняка начнет внимательнее за мной следить. Мне представилась единственная возможность отправиться в странствие по снам, и я потратил ее впустую. Моя плоть тянула меня назад, и я позволил ей вернуть меня в тело. Мальчик-солдат еще спал. Глаза его были закрыты, и я попробовал определить, что происходит вокруг, по звукам и запахам. Я учуял дым и услышал потрескивание небольшого костерка неподалеку. Оликея и Ликари о чем-то вполголоса разговаривали. Чуть впереди в ручье стояла еще одна верша. Их плели, как корзинки, и устанавливали в течении. Рыба могла заплыть внутрь, но найти путь наружу ей было куда труднее — особенно крупной. В ту вершу вполне мог кто-то попасться. Они оба отчаянно проголодались и тихо обсуждали, не стоит ли одному из них пойти проверить ее, а затем вернуться с добычей. Потом они принялись спорить, кому идти. Слишком утомительный разговор, чтобы к нему прислушиваться, — борьба голода с боязнью темноты.

В конце концов они решили, что пойдет Оликея. Она велела Ликари далеко от меня не отходить и подбрасывать в костер дрова, но только понемногу. По его свету она сможет найти нас снова.

— Дай ему воды, если он попросит, и не оставляй его.

— А что еще мне надо для него делать?

— Больше ничего. Просто оставайся рядом и давай воду, когда он захочет пить. Он отправился в это странствие по доброй воле; он знал, что сделают с ним кристалл и черная вода. Вряд ли он задумался, что при этом будет с нами. Но это и значит быть кормильцем великого, Ликари. Великие не думают о своих кормильцах, но кормильцы обязаны думать только о великих, которым служат.

С этим последним наставлением она повернулась и оставила ребенка сидеть у крохотного огонька в кромешной тьме. Вскоре он придвинулся ближе и сел, прижавшись ко мне спиной, верный маленький страж. Меня впечатлили его послушание и храбрость и тронула его преданность. Он был слишком мал, чтобы оставаться одному в темноте, да еще и присматривать за больным взрослым.

Мальчик-солдат все не выплывал из болезненного горячечного забытья. Вокруг нас царила обманчивая тишина пещеры. Огонь тихонько потрескивал, пожирая дерево. Прислушавшись, я различал далекое журчание ручья по каменному дну. Случайный светлячок с жужжанием пронесся мимо нас. Ликари вздрогнул, вздохнул и теснее прижался ко мне. Его дыхание сделалось ровнее и глубже, а потом сменилось тихим сопением спящего с открытым ртом ребенка. Стало совсем скучно.

Казалось, мое несчастное сознание только и может, что мусолить недавние события и бранить себя за глупые ошибки. Я пытался составлять планы на будущее, но ничего не вышло. Слишком многого я не знал. Даже если бы я смог прямо сейчас завладеть собственным телом, оно уже не в том состоянии, чтобы вернуться тем же путем, каким мы сюда пришли. Да и к чему вернуться?

Покидая Геттис, я заявил, что вручаю себя магии и намерен исполнить ее волю. Я думал, что так и поступаю, когда попытался помешать строителям тракта рубить деревья предков. Теперь, когда меня ничто не отвлекало, я задался вопросом, зачем копил магию мальчик-солдат и что надеялся совершить с ее помощью. Моя расточительность явно помешала его замыслу. Только вот в чем он состоял?

Действительно ли он знал, как заставить гернийцев покинуть Рубежные горы и прилегающие к ним земли? Какой кошмар он способен обрушить на нас, чтобы военные и поселенцы в ужасе бежали отсюда, а король отказался от своего нежно лелеемого замысла? Насколько он жесток?

С ужасом я понял, что знаю ответ. Более жесток, чем я. Ему досталась вся моя жестокость, и это пугало.

Я попытался вспомнить, каким я был до того, как древесный страж и магия разделили меня. Что я посчитал бы чересчур суровым разрешением противостояния между гернийцами и спеками? Было трудно рассматривать этот вопрос в таком ключе. Его верность спекам казалась беспредельной. Что может показаться излишне суровым, если единственно эта верность влияет на оценку? Я ожесточил свое сердце и перестал думать о гернийцах как о своем народе и как о людях вообще. Если бы они были обычными паразитами, как бы я прогнал их со своей земли?

Ответ я увидел незамедлительно и отчетливо. Страх и болезнь, уже обрушенные на них спеками, не слишком подействовали. На месте мальчика-солдата, желая разрушить Геттис и сделать его непригодным для жизни, я бы его поджег. Зимой, когда жителям будет некуда скрыться. Выгнать их из домов, а затем перебить. На одно мучительное мгновение я представил себе Эмзил с детьми, бегущих по снегу, и Эпини, беременную или с новорожденным на руках. Им не спастись от стрел. Если спеки ударят скрытно, глубокой ночью, они смогут без особого труда перебить всех бегущих жертв.

Представив это, я содрогнулся. Я сразу же наглухо закрыл свои мысли, молясь о том, чтобы он их не ощутил. Я уже предал один народ, показав гернийцам, как дурманом защититься от магии спеков, чтобы рубить деревья. Оба народа друг другу я не предам.

Вряд ли мальчику-солдату придет в голову такой план. Он в большей мере спек, чем герниец. Спеки не зимуют рядом с Геттисом. Возможно, надеялся я, они не увидят город с этой точки зрения. Чтобы понять, что он мог замыслить, я должен думать так же, как он. Я должен стать им. Будь у меня рот, которым я могу управлять, я бы ухмыльнулся. Мне придется стать собой, чтобы понять себя.

Постепенно я осознал всю истинность этих слов. Возможно, это единственный доступный мне путь. Чтобы помешать мальчику-солдату в его замыслах, я должен слиться с ним. Я должен стать им, заставить его разделить мои чувства, доказать, что он не может уничтожить мой народ, не разрушив заодно и часть себя.

Но как только я в полной мере осознал, о чем размышляю, то отмел эти мысли. Крошечная частичка собственного «я» — вот и все, что от меня осталось. Если я уступлю ее ему, откажусь от осознания себя, чтобы стать его частью, как я смогу узнать, удается ли мне на него влиять? Я подозревал, что такой поступок окажется непоправимым. Опасался, что в конце концов он окажется сильнее меня и я растворюсь в нем. И никогда не узнаю, сумел ли я спасти людей, которых люблю.

И тогда я твердо решил, что сдамся и стану его частью только в том случае, если другого выхода не останется. А до тех пор буду сражаться, чтобы вернуть себе собственную жизнь.

Ликари перестал сопеть и сильнее прижался ко мне.

— Мне холодно, — тихонько прошептал он. — И я устал от темноты. Как давно она ушла? А что, если с ней что-нибудь случилось? — Он задрожал и всхлипнул. — Мне страшно… — едва слышно добавил он.

Я и не предполагал, что он может прижаться ко мне еще сильнее, но он буквально распластался по мне. Я чувствовал, как торопливо колотится его сердце, и слышал участившееся дыхание. Видимо, он населил окружающий нас мрак всеми чудовищами, каких только рисовало его детское воображение. Я мог лишь гадать, какие кошмары обитают в темных уголках спекских сознаний. Я еще слишком хорошо помнил, как сам доводил себя до исступления, просто глядя в темноту своей спальни и отпустив фантазию на свободу.

Когда я был совсем маленьким, я позволял ужасу нарастать, пока не начинал визжать, и тогда мне на помощь прибегала мать или няня. Пережитый страх почти стоил их ласки и кружки теплого молока.

К тому времени, как моим воспитанием занялся отец, я уже стал слишком большим, чтобы вопить в детской. При необходимости я вскакивал с кровати и мчался на поиски няни, которую делил с сестрами. Однако, после того как отец объявил, что отныне будет заниматься мною сам, я поступил так лишь однажды. Он застал меня отчаянно стучащим в дверь няниной комнаты. До сих пор не знаю, откуда он там взялся. Он был еще полностью одет и в руке держал книгу, заложив страницу пальцем. Отец сурово посмотрел на меня сверху вниз.

— Почему ты не в постели? — поинтересовался он.

— Мне показалось, я что-то увидел. В занавесках у моего окна.

— Увидел что-то, значит? И что же это было? — Его тон был строгим и резким.

Я чуть выпрямил спину и расправил плечи, в одной ночной рубашке, босиком стоя на холодном полу:

— Я не знаю, сэр.

— А почему не знаешь, Невар?

— Я побоялся посмотреть, сэр.

Я пристыженно смотрел на свои босые ступни. Я сомневался, что мой отец когда-либо чего-то боялся.

— Ясно. Значит, ты пойдешь и посмотришь сейчас.

— А вы пойдете со мной? — с надеждой посмотрел на него я.

— Нет. Разумеется, нет. Ты станешь солдатом, Невар. А солдат не бежит от того, что может оказаться врагом. Когда ситуация неясна, он собирает сведения и, если они достаточно важны, докладывает начальству. Представь, что произойдет, если часовой вернется к командиру и скажет: «Я оставил пост, потому что мне показалось, будто я что-то увидел. Вы не сходите со мной посмотреть, что это?» Что произойдет, Невар?

— Я не знаю, сэр.

— Так подумай. Что бы ты сделал на месте этого командира? Ты покинул бы собственный пост, чтобы посмотреть, что напугало твоего часового?

— Нет, сэр, — честно ответил я, хотя сердце мое упало. — Я бы велел часовому вернуться и выяснить, что там было. Потому что это его задача, а моя задача — командовать.

— Именно. Возвращайся в спальню, Невар. Встреть свой страх лицом к лицу. Если в твоей комнате найдется что-то, требующее от меня каких-то действий, — придешь ко мне, и я тебе помогу.

— Но…

— Иди, сын. Встреть свой страх, как настоящий солдат.

Он остался стоять там, а я отвернулся и пошел прочь. Всего несколько месяцев назад моя спальня находилась рядом с детской и комнатой няни моих сестер. Нынешняя же казалась слишком далекой от знакомых и безопасных мест. К ней вел коридор, длинный и сумрачный, — на ночь фитиль в настенной лампе прикручивали. Когда я наконец подошел к своей двери, сердце мое отчаянно колотилось. Убегая, я захлопнул ее, чтобы затаившееся чудовище не погналось за мной. Я медленно повернул ручку, и дверь распахнулась в темноту.

Я стоял в коридоре и вглядывался внутрь комнаты. Там было темно. Я разглядел смятую белую простыню на кровати, а когда глаза немного привыкли, заметил, что покрывало свисает до самого пола и за ним, под кроватью, может прятаться что угодно. Из мебели в моей комнате стояли еще только письменный стол и стул. Что-то могло затаиться и под столом, там, куда задвигается стул. И вдруг прямо у меня на глазах шевельнулась длинная занавеска. Окно, как всегда, было открыто, впуская свежий воздух. Это мог быть просто ветер. Но возможно, и нет.

Я пожалел, что у меня нет никакого оружия. Но мой деревянный тренировочный клинок и шест хранились в шкафу на том конце комнаты. Мне предстояло встретить свои страхи безоружным.

Взрослому эта ситуация могла бы показаться смешной, но я-то был жертвой собственного воображения. Я не представлял себе, что притаилось в медленно шевелящихся занавесках. Даже если это всего лишь ветер, не могло ли то, что пряталось за ними прежде, перебраться под кровать? Мое сердце зашлось в заполошном стуке от одной мысли о том, что мне придется опуститься на четвереньки, чтобы заглянуть туда. Как только я подниму покрывало, то, что там сидит, бросится мне в лицо. И выцарапает глаза. Я в этом не сомневался.

Мне не хотелось туда заглядывать. Я подумал, что стоит пробежать через комнату, вспрыгнуть на постель и заставить себя там и остаться. Может, под ней вовсе ничего нет. Может, я свалял дурака. Я могу не спать всю ночь. Если что-нибудь соберется на меня напасть, я позову на помощь. Мне вовсе не нужно встречаться с ним прямо сейчас.

Только вот я был должен. Отец приказал мне это сделать. Именно так поступил бы солдат. А я был вторым сыном, рожденным, чтобы стать солдатом. И никем другим. Значит, мне следует выполнить свой долг.

Но это не означало, что при этом я обязан делать глупости.

Я осторожно отодвинулся от своей двери и промчался по пустынным коридорам в гостиную. Мой дом был тихим и почти незнакомым в этот поздний час. Не суетились слуги, не хлопали двери, не звучали голоса. Я слышал только топот собственных босых ног и свое же громкое дыхание. Когда я вошел в гостиную, освещенную лишь угасающим огнем в камине, там никого не было. Жутко. Я подошел к стойке с каминными приборами и выбрал кочергу. Она оказалась тяжелой, гораздо тяжелее моего тренировочного клинка. Я взвесил ее в руках и решил, что она мне подойдет.

Нести ее к моей комнате оказалось очень неудобно. Ее конец как будто сам тянулся к полу, но я стиснул зубы, перехватил ее покрепче обеими руками и направился вместе с ней обратно.

Дверь была приоткрыта, как я ее и оставил. Не дав себе времени на раздумья или колебания, я ворвался в комнату, опустился на одно колено и ткнул тяжелой кочергой под кровать. Она не встретила сопротивления. Воодушевленный этим, я загнутым концом подцепил покрывало и, держа ее наготове, быстро пригнулся и заглянул под кровать. Тусклый свет, просачивающийся из коридора, показал мне, что там никого нет.

Я поднялся на ноги и, с кочергой наперевес, прокрался к раздувающейся занавеске. Я снова махнул кочергой, подцепил ее концом плотную ткань и отодвинул от стены. Ничего.

Но мое воображение уже разгадало вероятный замысел моего коварного врага. Он наверняка успел спрятаться в шкаф. С неистово колотящимся сердцем я перехватил кочергу в одну руку, а другой распахнул дверцу шкафа. Я невольно вскрикнул в ужасе, когда от этого рывка шелохнулась одежда внутри. Тогда я ударил кочергой, с такой силой вонзив ее в нутро шкафа, что ее тяжелый конец поцарапал дерево на задней стенке.

Неожиданно сзади надо мной нависла тень. Я резко развернулся, выставив перед собой кочергу. Отец перехватил ее и быстрым движением разоружил меня. Я стоял и в ужасе смотрел на него.

— Ну, докладывай, солдат, — улыбнулся он мне.

— Там ничего нет, сэр. — Мой голос дрогнул.

Я выставил себя дураком перед отцом. Он видел, насколько я испугался.

— Согласен, — кивнул он. — Ничего страшного. И я горжусь тобой, сын. Очень горжусь. Если бы здесь нашлось что-нибудь, чего стоило бы бояться, ты бы с ним справился. Теперь ты знаешь, что способен встретить свой страх лицом к лицу. Тебе не придется, хныча, бежать к маме, няне или даже ко мне. Ты храбрый мальчик, Невар. Однажды ты станешь хорошим солдатом.

Он прислонил тяжелую кочергу к стене у изголовья моей кровати:

— Пожалуй, я оставлю ее здесь на ночь. На случай, если ты решишь, что она снова тебе нужна. А теперь в кровать и спать. Завтра нам предстоит трудный день.

Я забрался в постель, и он набросил поверх покрывало, которое я почти скинул на пол. Он наклонился и на мгновение накрыл ладонью мой лоб.

— Доброй ночи, сын, — сказал он и вышел из комнаты, оставив дверь чуть приоткрытой, так что на мою защитницу-кочергу падал тусклый лучик света из коридора.

Эти воспоминания нахлынули на меня, когда дрожащее тело мальчика прижалось к моей спине. Запомнил этот случай ребенок, но теперь, повзрослев, я переосмыслил его. Отец ждал и наблюдал, что я стану делать. Он не вмешивался, но присматривал за мной. И он гордился мной, своим сыном-солдатом. Гордился моей отвагой и сам мне об этом сказал. Я не помню, сколько еще ночей кочерга оставалась в моей комнате, около кровати. Но с тех самых пор меня больше не мучил страх темноты.

Что бы ни произошло за последующие годы и как бы мы с отцом ни расстались, тогда он дал мне нечто куда более важное, чем если бы просто отнес меня в постель на руках и сам проверил мою комнату на предмет воображаемых угроз. Когда же я лишился того отца, каким он был для меня прежде?

Когда он лишился своего сына-солдата?

Я попытался поднять руку, но не смог. Мальчик-солдат полностью владел телом. Я не мог даже открыть глаза. Тогда я ткнулся в его сознание. Оно едва теплилось. Он был совершенно измучен сражением с вызванной им самим лихорадкой. Я сосредоточил все силы, чтобы пробиться сквозь его оцепенение. Я поделился с ним воспоминаниями об отце и знанием о страхе Ликари. Он услышал меня, но так ничего и не предпринял.

— Сделай что-нибудь, — безжалостно теребил его я. — Сделай что-нибудь для мальчика. Прямо сейчас.

— Уйди. Дай мне отдохнуть.

Я не отставал. Я изводил его, словно колючка в стопе или камешек в постели. Наконец он сдался.

— Воды? — прохрипел он. — Ликари?

— Я здесь, — тут же ответил мальчик дрожащим голосом. — Мех у меня.

— Помоги мне напиться.

Тьма сомкнулась вокруг нас тесным кольцом. Ликари подбросил в костер кусочек древесины и, когда огонь немного разгорелся, поднес к моим губам мех. У него неважно вышло, из меха брызнула вода и намочила мне подбородок и грудь, прежде чем мальчик-солдат сумел поймать струю ртом. Но тогда она оказалась чудесной — холодной, сладкой, успокаивающей. Он и не понимал, как сильно хотел пить. Ликари заткнул мех пробкой, мальчик-солдат утер рукой мокрый подбородок, а потом почистил ею запекшиеся коркой глаза. Даже тусклый свет пещеры показался ему слишком ярким.

— Где Оликея? — спросил мальчик-солдат у Ликари.

— Ушла вперед, посмотреть, не попалась ли рыба в следующую вершу. — Мальчик замешкался, а потом добавил: — Ее уже давно нет.

— Уверен, она скоро вернется.

Говорить мальчику-солдату было трудно. У него страшно болела голова. Чтобы навязать ему свои мысли, мне пришлось разделить с ним его ощущения. Я ожесточил свое сердце и начал его подталкивать.

— Но ты остался рядом со мной здесь, в темноте, — неохотно проговорил он, чем вызвал в голове новый приступ боли. — Чтобы за мной присмотреть.

— Да.

— Спасибо за воду, Ликари. Хорошо, что ты здесь.

— Оликея говорит, что таков долг кормильца, — твердо ответил мальчик, уняв дрожь. — Я горжусь тем, что я твой кормилец, Невар.

— Я рад, что ты здесь. — И в этот краткий миг говорил действительно именно я.

Мальчик-солдат снова погружался в оцепенение, и его усталость тянула меня за собой. Я слишком тесно связал с ним свое сознание и теперь, когда он провалился в сон, отправился вслед за ним. Но уже в полудреме я успел заметить, что малыш снова устроился за моей спиной, но уже больше не дрожит. После этого я позволил себе соскользнуть в темноту вместе с мальчиком-солдатом.

Запах жарящейся рыбы потихоньку выманил меня из глубокого забытья.

Я вынырнул из него, выдернув с собой память о странном сновидении. Я сидел в кабинете отца. Сам он, в халате и шлепанцах, устроился перед камином в мягком кресле. Его волосы были опрятно расчесаны, но так, что я заподозрил в этом дело не его рук. Он выглядел как человек, который днями не выходил из дому. На столе рядом с его локтем стояла миска с поздними яблоками, их аромат наполнял помещение. Лицо отец прятал в ладонях — он плакал. Его волосы поседели, а на руках выступили жилы. За год, что меня не было дома, он состарился на добрый десяток лет.

Он заговорил со мной, не глядя в мою сторону. Голос его звучал странно и не слишком внятно:

— Почему, Невар? За что ты меня так ненавидишь? Я любил тебя. Судьба сделала тебя единственным сыном, которого я мог по-настоящему назвать своим, единственным, кто последовал бы по моим стопам как солдат и офицер каваллы. Только ты мог прославить наше имя. Но ты все разрушил. Ты опозорил меня и себя. Почему? Почему ты уничтожил себя? Мне назло? Или потому, что ненавидел все, чем я был? В чем я ошибся? Почему не сумел воодушевить тебя? Неужели я был тебе настолько плохим отцом? Почему, Невар? За что?

Его вопросы напоминали ливень, леденящий и безжалостный. Они пропитали меня виной и смущением. Он был так несчастен и уязвим, так глубоко и безнадежно погрузился в свою скорбь.

— Я делал все, что мог придумать, чтобы ты захотел измениться, Невар. Но ничто тебя не трогало. Даже когда я отнял у тебя имя и дом, ты не сказал, что хотел бы попытаться еще раз. Ты не сказал, что сожалеешь о том, что сделал! Ты так и не вернулся. Неужели ты так сильно меня ненавидишь? За что, сын? Почему ты не смог стать тем, кем тебе суждено было стать? Почему не смог принять то, что я заслужил для тебя, и радоваться этому?

В том сне я молчал. Я даже не был уверен, что действительно там присутствовал. Может быть, я наблюдал за ним через окно. Возможно, это окно было в моем сознании.

Я проснулся в замешательстве. Аромат яблок сменился запахом рыбы, я замерз, и огонь меня не согревал. Мой отец не станет плакать по мне, он сам меня прогнал. Я протер слипшиеся веки. Голова моя по-прежнему болела, но не так сильно, как раньше. Я был голоден и страшно хотел пить. Открыв глаза, я увидел, что Оликея вернулась и развела костер побольше. На камнях рядом с углями пеклись две прекрасные жирные рыбы. Еда. Свет. Немного тепла. Что за чудесные вещи.

Но, глубоко вздохнув и попытавшись сесть, я понял, что еще изменилось. Лихорадка отступила. Ранки все еще мерзко зудели, а когда я поскреб одну, с нее содралась корочка. Но жар спал. Я тяжело вздохнул.

— Вода есть? — услышал я собственный хриплый голос.

— Ты пришел в себя! О, хорошо. Ликари, принеси воды.

Мальчик больше не спал за моей спиной. Он вышел на свет, держа в руках мех с водой.

— Я сторожил, пока ты спал, — гордо сообщил он мне.

Я улыбнулся. Но когда попытался его поблагодарить, вдруг понял, что не я управляю телом. Мальчик-солдат тепло улыбнулся Ликари моими губами, но не произнес слов благодарности, которые сказал бы я. Он просто кивнул ему, взял из его рук мех и принялся жадно пить холодную сладкую воду.

Я разорвал с ним связь. Он явно понял, что я снова от него отделился. Он ухмыльнулся еще шире, поскольку на время я слился с ним, но не стал сражаться. Я даже не заметил, что в эти минуты существовал отдельно от него.

— Я чувствую себя окрепшим, — вслух произнес он, и я с неудовольствием решил, что обращался он не столько к Оликее и Ликари, сколько ко мне.

Я отстранился от него, наблюдая в молчании, как Оликея заканчивает готовить рыбу и делит ее на троих. Они жадно поели, едва дав еде остыть, прежде чем проглотить ее. Потом Оликея с гордостью показала ему полную горсть грибов с клейкой кожицей. Формой они напоминали пальцы и в тусклом колеблющемся свете костра казались желтыми. Их вид вызывал у меня отвращение, но мальчик-солдат глубоко вдыхал их заманчивый аромат.

— Мед мага, — гордо пояснила Оликея. — Очень питательные для магии. Никогда не видела их столько сразу. Я нашла их прямо на верше, целую семейку. Они восстановят твои силы и поставят тебя на ноги.

Оликея и Ликари остались голодными, но не выказали ни малейшего желания разделить с ним эту пищу. Они внимательно наблюдали за тем, как мальчик-солдат взял один из студенистых грибов и положил на язык. Мое тело незамедлительно отозвалось: по нему пробежала дрожь, кожа покрылась мурашками, а волосы на голове и руках встали дыбом. В следующее мгновение я попробовал мед мага. Его назвали так за цвет, а не вкус. Тот оказался не столько неприятным, сколько невнятным, лишь с легкой мускусной ноткой. Когда мальчик-солдат разжевал гриб, было похоже, что он набил рот передержанным желе. Не слишком аппетитно. Но когда он его проглотил, мое тело содрогнулось вновь. Ощущение оказалось столь сильным, что я не был уверен, понравилось ли оно ему. Однако он взял следующий гриб и положил в рот.

Ощущения становились острее и длились дольше с каждым новым грибом. На пятом я, кажется, расслышал шепот Оликеи: «Смотри, как он светится силой!» — но не обратил особого внимания на ее слова, так сильно меня захватила эта еда.

Когда последний кусочек исчез, я остался сидеть, дрожа всем телом. Все мои чувства болезненно обострились, но осязание просто подавляло, словно протянулось вовне моей кожи, как трепещущие кошачьи вибриссы. Я замечал смещение воздушных потоков в пещере, щербинки на камне, на котором сидел, и даже уловил движение воздуха, когда мимо пролетело какое-то насекомое. Пока я сидел, мои чувства обострялись все сильнее. Я видел в темноте с четкостью, превосходившей мой взгляд при дневном свете. В то же время меня переполнила беспокойная энергия, требующая, чтобы я немедленно встал и занялся чем-нибудь, чем угодно. Мальчик-солдат резко поднялся.

— Пора идти дальше, — объявил он, и собственные слова прозвучали у меня в ушах ревом труб не когда он их произнес, а когда ко мне вернулось прежде чуть слышное эхо.

— Наполни мех, сверни одеяло и собери наши вещи, — взволнованно велела Оликея Ликари. — Сейчас мы пойдем быстроходом, готова поспорить.

Силы настолько переполняли его, что ему было трудно ждать. Думаю, Оликея ощутила его нетерпение, поскольку она схватилась за мою руку, стоило мне только подняться.

— Иди, иди быстрее, — подозвала она Ликари, — возьми его за другую руку.

Мальчик подбежал ко мне и вцепился в мою свободную руку так, словно от этого зависела его жизнь. Возможно, так оно и было. Магия струилась по мне, словно огонь по жилам.

В четыре шага мы вырвались из темной, промозглой пещеры к свету дня и пронизывающему ветру. Небо плотно застилали тяжелые серые тучи, но свет все равно казался ослепительно-ярким. Мальчик-солдат резко замер, и, только когда Оликея и Ликари сильно рванули меня за руки, прежде чем остановиться тоже, я понял, какую скорость мы развили.

Когда мальчик-солдат оглянулся, я увидел вход в пещеру, из которой мы выбрались, как длинную трещину на неровной поверхности скалы. Мы стояли на утоптанной тропе на склоне холма, поросшего высокой пожелтевшей травой и увядающим утесником. Тропа сбегала в закрытую ложбину, густо заросшую вечнозелеными деревьями. В полудюжине мест над их верхушками поднимался дым только затем, чтобы его тут же развеял холодный ветер. Сбегающая с гор быстрая река делила долину надвое, даже с такого далекого расстояния я слышал ее голос, низкий и жадный. Она спускалась с крутого склона, с глухим ворчанием и грохотом увлекая за собой камни. Ее вода побелела от каменной пыли. Она прорезала долину, словно острый нож. Вдалеке, над ее искристым устьем, вставало солнце. Я никогда прежде не видел столь ослепительного зрелища.

— Это океан? — потрясенно спросил мальчик-солдат, и я задался этим вопросом вместе с ним, предположив, что наконец вижу то место, куда стремится Королевский тракт.

Оликея взглянула на далекую воду и пожала плечами:

— Это великая вода. Никто никогда не обходил ее кругом, хотя, говорят, если идти на север достаточно долго, там будут острова, на которых можно побывать. Они холодные и каменистые, годятся только для птиц и тюленей, едящих рыбу, но не для народа. Для нас лучше всего подходит эта долина. Она всегда была зимовьем.

— Почему?

— На той стороне гор листья в лесу опадут, там негде будет укрыться ни от света, ни от холода. Здесь же деревья никогда не сбрасывают иголки, и под их пологом всегда уютно и сумрачно. Снег в долине выпадает, наверное, раз в пять лет, но даже тогда не задерживается надолго. Тут бывают дожди, иногда сильные, но, думаю, дождь все-таки приятнее снега и мороза. Поздней осенью и ранней весной в реке полно рыбы, а в лесу оленей, и зимой нам не приходится голодать.

— Тогда почему вы не живете здесь круглый год?

Она посмотрела на мальчика-солдата, как на непроходимого тупицу:

— Тут нет деревьев предков, и расти они не хотят, даже когда мы принесли сюда саженцы. И летом здесь сплошные туманы, дожди и наводнения. Иногда люди пытаются остаться здесь, думая, что они слишком старые для перехода или что тут им будет лучше. Они не слишком-то процветают, а иногда и не выживают.

Мальчик-солдат склонил голову. Ее слова щекотали его сознание, пробуждая воспоминания, которыми с ним делилась Лисана. Он поднял голову и окинул долину взглядом.

— Там. Вон те столбы дыма, — указал он. — Это ведь наша деревня, верно?

Его зрение оставалось таким же небывало острым, как и осязание. Он разглядел мшистые крыши и маленькие фигурки, суетящиеся вокруг. Густые хвойные деревья скрывали большую часть деревни, и я не мог определить, насколько это крупное поселение. Пока мальчик-солдат смотрел на нее, с деревьев вдруг сорвалась стая стервятников, облетела ее кругом и с громким карканьем направилась к нам.

— Да. И, судя по количеству дыма, большинство наших родичей уже вернулись туда. Я-то думала, они еще в месте сбора около устья, обменивают товары. — Оликея разочарованно покачала головой. — Мы опоздали. Все наши уже сходили на ярмарку и успели вернуться. Какой позор! У всех остальных будут новые украшения и зимняя одежда, а мне придется обходиться тем, что осталось с прошлого года.

— Вот уж не думал, что тебя заботят наряды. — Мальчик-солдат кивнул на ее почти обнаженное тело.

— Летом нет нужды стеснять себя такими вещами. Но сейчас-то? — Она обхватила себя руками и содрогнулась. — Человеку должно быть тепло. И если женщина преуспевает, ей тепло в красивой одежде.

— Мы пропустили торговые дни? — уныло спросил Ликари, и скорбь на его маленьком личике надрывала мне сердце.

— Там, наверное, еще задержались несколько кланов, но лучшие товары уже разобраны. Посмотри в долину. Видишь, сколько дыма? Народ вернулся в свои зимние дома. Торговля окончена. — Оликея произнесла эти слова, словно приговор.

Ликари еще сильнее помрачнел и погрузился в печальное молчание.

— У нас все равно нет ничего на обмен, — напомнил мальчик-солдат, пытаясь, видимо, проявить рассудительность. — Мы прошли бы лишнее расстояние только затем, чтобы с завистью разглядывать красивые вещи, которых не сможем получить.

— Это у тебя нет ничего на обмен, — косо посмотрела на него Оликея. — В моем мешке было достаточно. Я отдала его отцу, чтобы он отнес его сюда, когда меня позвали позаботиться о тебе. Я все продумала заранее. В прошлом году клан Сполсин предлагал чудесные плащи из тюленьей шкуры. Теплый и гладкий пятнистый мех, который защищает от воды. Я собиралась выменять такой для себя. А теперь мне придется обходиться старым плащом из волчьей шкуры. Надеюсь, за лето до него не добрались клещи! В том году червяки сожрали тюленьи сапоги Фирады. Она бы осталась без зимней обуви, если бы Джодоли не обменял свою магию на новые сапожки из лосиной шкуры с лисьей опушкой.

В ее голосе слышалась явная зависть. Определенно, ее сестре куда больше повезло с великим.

— А ты подумала о том, в чем буду ходить зимой я, когда выбрасывала мою старую одежду?

— Лучше уж остаться голым, чем носить мерзкие гернийские тряпки, — возмутилась она. — Мне было бы стыдно, если б ты показался народу в таком виде! Я лучше попрошу у моего отца его старую одежду.

Мальчик-солдат поморщился. Покалывание в его крови начало стихать. Он замерз на холодном ветру, но перестал тратить магию. Я мельком заглянул в его мысли — он сберегал ее всю, что ему удалось накопить.

Моя рука начала зудеть. Мальчик-солдат покосился на нее и поскреб. Меня привело в ужас то, что я увидел, но он перевел взгляд на Оликею и сменил тему разговора.

— Как я выгляжу? — поинтересовался он. — Рисунок сохранился? Мне нравятся мои руки. Хорошо, что я не слишком много чесал их и не испортил узор.

Я чувствовал его удовлетворение и гордость, но сам испытывал лишь ужас и отвращение. Теперь действие уколов кристаллом и черной слизи стало очевидным. Мою кожу густо испещрили пятна-шрамы от ранок и последующего воспаления. Я превратился в спека.

Я никогда не предполагал, что дети спеков рождаются с чистой кожей, считая пятна врожденной определяющей особенностью этой расы, отделяющей ее от гернийцев и жителей равнин. Мне стало не по себе от понимания, что они сознательно метят себя, что это скорее культурное, чем природное отличие. Мальчик-солдат бесповоротно заклеймил мое тело способом, провозглашающим, что я больше не герниец. Жир и без того изменил мой облик почти до неузнаваемости. Это было еще хуже. Даже если каким-то чудом мне удастся обрести власть над собственным телом и вернуть себя в прежнюю форму, моя кожа останется по-спекски пятнистой навсегда. Я бессильно наблюдал за тем, как моя жизнь все дальше уплывает из моих рук. Я подозревал, что мальчик-солдат испытывал двойное удовлетворение от этого поступка. Он пометил себя как спека, преследуя собственные цели. И одновременно нанес мне сокрушительный удар, лишний раз утвердив свое право на тело. Наверняка он ощущал мое отчаяние и радовался ему.

Оликея с сомнением покосилась на его лицо, затем медленно обошла вокруг, словно выбирая лошадь на ярмарке. Когда она снова встала перед ним, в ее глазах читалось одобрение.

— Я уже метила детей — вот Ликари, например, — и ты мог бы заметить, что я нанесла рисунок плотно, так что, когда он вырастет, узор останется привлекательным. С тобой было труднее, ведь ты уже взрослый и потерял столько жира, что твоя кожа висит складками. Возможно, когда ты снова располнеешь, узор окажется не слишком красивым. Но вряд ли. Твоя спина напоминает чешую речной форели, а плечи я сделала как у горного кота. Жаль, что ты не дал мне пометить лицо. Но и так вышло очень неплохо. У тебя маскировка, как у охотника и дичи сразу, и очень яркая. И то, что они выступили так заметно, добрый знак.

Она улыбнулась, довольная своей работой. Но затем удовольствие исчезло с ее лица, и она поджала губы:

— Но стыдно подумать, что тебе придется предстать в таком виде перед нашим кланом, не говоря уже о Кинроуве на зимнем собрании. Невар, мы должны откормить тебя как можно скорее. Иначе нельзя.

— Я тоже так считаю, — согласился мальчик-солдат.

Его слова меня не удивили, но я окончательно упал духом.

— Тогда пойдем в деревню? Если ты перенесешь нас быстроходом, доберемся туда за несколько мгновений. — Она нахмурилась, щурясь. — Хотелось бы убраться со света. Даже в это время года, когда облака плотные, словно хороший мех, у меня кружится от него голова.

Мальчик-солдат молчал. Он явно о чем-то думал, но его мысли оставались для меня недосягаемы, и мне не хватало духу в них проникать.

— Скоро я вас туда отправлю, — наконец заговорил он вслух, словно приняв непростое решение. — Но я не могу показаться народу в таком виде.

— В таком виде? — озадаченно переспросила Оликея.

— Тощий. Нищий. С едва зажившими отметинами на теле. Не хочу, чтобы они видели меня таким, чтобы так обо мне думали. — В его голосе явственно слышалось страдание. — Если я покажусь им сейчас, мне никогда не достичь того положения, какое мне нужно. Они вообще не примут меня в расчет.

— И я тебя предупреждала снова и снова! Но ты меня не слушал!

Голос Оликеи звучал удовлетворенно и в то же время сердито из-за того, что ее мнение полностью подтвердилось. Но говорили они о совершенно разных вещах. Оликея думала о высоком положении, почестях и дарах. Я не очень четко улавливал мысли мальчика-солдата, но подозревал, что он сосредоточен на стратегии. Его следующие слова обдали меня холодом, поскольку их я много раз слышал из уст отца.

— Если я хочу командовать, я должен выглядеть так, как будто уже принял командование, когда они меня впервые увидят. Даже если мне придется отложить свое прибытие в деревню. Когда мы войдем туда, я должен быть хорошо откормлен. Все мы должны выглядеть процветающими. Если я приду в клан сейчас, они увидят во мне жалкого попрошайку, лишние хлопоты для себя.

— И что же мы можем с этим сделать?

— Не ходить, — отрезал он, — пока я не буду готов. И пока ты не будешь готова.

— Пока я не буду готова? Я уже готова. Я уже более чем готова к тому, чтобы отправиться в свой уютный домик. У моего отца есть еда, и он со мной поделится. Нужно столько всего сделать, чтобы подготовить дом к зиме. Я должна снять и вытрясти спальные шкуры, проветрить зимние меха. — Неожиданно она смерила меня крайне странным взглядом. — Раз я твоя кормилица, думаю, пока что ты будешь жить со мной.

Она еще раз оценивающе на меня посмотрела, как будто я был крупным предметом мебели и она прикидывала, помещусь ли я в ее гостиной.

— А Ликари живет с тобой? — спросил ее мальчик-солдат.

— Иногда. Настолько, насколько ребенок живет с кем-то одним. Похоже, он предпочитает дом моей тети и частенько бывает у моего отца или Фирады. Он ребенок и живет там, где хочет. Никто не откажет ребенку в еде и месте у огня.

— Конечно, — согласился я.

Мальчик-солдат явно был удивлен не меньше моего. И так же странно доволен. Мне казалось замечательным такое положение вещей, когда ребенок может выбирать, где ему жить, и никому не придет в голову его прогнать. Когда любой житель деревни даст ему место для ночлега и накормит. Я вдруг вспомнил про детей Эмзил — что ж, они нашли такой прием в доме Спинка.

— Я тоже его кормилец! — неожиданно, но настойчиво напомнил мальчик. — Я буду жить с великим.

— Неужели ты думаешь, я позволю вам обоим путаться у меня под ногами? — возмутилась Оликея. — Мне хватит забот с ним одним!

— Я буду не путаться под ногами, а тоже о нем заботиться. Я же остался его охранять, пока ты ходила за рыбой. Разве я не приносил ему еду, не тащил всю дорогу воду и его одеяло? Это мое место, и я его не отдам.

— Хорошо, — недовольно уступила она. — Мой домик слишком тесный для нас троих, но, думаю, мы как-нибудь поместимся.

— Если потребуется, я его расширю, — неожиданно объявил мальчик-солдат. — Но сегодня я туда не пойду. Пойдешь ты, Оликея. Возвращайся домой, собери все для обмена и сразу же отправляйся на ярмарку.

— Но… но лучшие товары уже разобрали. Дорога до моего дома займет полдня, а потом еще два, а то и три дня ходьбы до ярмарки. Все уже уйдут. А ты чем займешься? — спросила она с подозрением, словно ожидала от него какого-то подвоха.

— Со мной останется мальчик. И мы тоже отправимся на ярмарку и там с тобой встретимся. Так что, выходя, прихвати для нас лишние спальные шкуры. Зима стремительно наступает, и я не хочу мерзнуть по ночам.

— Это какая-то бессмыслица. Я устала, а у тебя нет никаких припасов. Давай пойдем ко мне, хорошенько отдохнем и поедим горячего. А потом, когда ты немного оправишься, перенесешь нас на ярмарку быстроходом.

Оликея провела рукой по волосам и подняла взгляд к затянутому тучами небу, обеспокоенная светом и мечтающая поскорее отправиться в путь.

Он задумался. Его явно искушала мысль о горячей еде и ночи отдыха в тепле, но в конце концов он покачал головой. Гернийским жестом, как я вдруг осознал. Он впитывал все больше и больше моей сущности, и я испугался, не значит ли это, что я теряю себя, отдавая ему.

— Нет. Я предстану перед нашим кланом не раньше, чем смогу сделать это с гордостью, — пояснил он вслух. — Я твердо решил, что в нашу следующую встречу Джодоли увидит меня толстым и процветающим.

— И как ты собираешься этого добиться? — поинтересовалась Оликея. — И что подумают обо мне остальные, если я вернусь без тебя?

— Я еще не вполне уверен, но это не твоя забота. Если кто-нибудь спросит про меня, скажи, что я послал тебя вперед. А пока думай лишь о том, что твое желание исполнится: ты сможешь побывать на ярмарке. Иди, иди уже. Мы с Ликари найдем тебя там.

— Меня будут много расспрашивать, когда я вернусь в деревню без вас обоих.

— Просто улыбайся и обещай им приятную неожиданность. Скажи, что мальчик со мной в безопасности. И отправляйся на ярмарку. Встретимся там через четыре дня.

— Четыре дня?

— Ты говорила, что тебе нужно выспаться. Ты будешь там раньше нас. Похваляйся великим, которого ты нашла. Торгуй безоглядно, словно тебе нет нужды искать выгодные сделки, словно ты несказанно богата.

Оликея нахмурилась и неуверенно стрельнула глазами. Она хотела вернуться в свой дом, хотела отдохнуть, а затем отправиться на ярмарку, чтобы застать хотя бы последние торговые дни. Но любопытство грызло ее, словно ненасытная блоха.

— Что ты задумал? — потребовала она ответа.

— Я задумал прибыть на ярмарку через четыре дня и произвести впечатление на всех. Включая тебя.

— Но если я туда пойду, буду всем про тебя хвастать и опрометчиво обменивать товары, а ты не придешь, я буду выглядеть глупо!

— А если так поступишь и я приду, ты прослывешь женщиной с великим даром предвидения.

Она молча смотрела на него.

— Я понимаю, это риск, Оликея. И только тебе решать, пойдешь ты на него или нет.

Она еще мгновение стояла, сомневаясь, потом развернулась на пятках и зашагала в сторону деревни. Мы смотрели ей вслед. Затем мальчик-солдат опустил голову и встретился с неуверенным взглядом Ликари. Оликея ушла, даже не попрощавшись с ним, не говоря уже о том, чтобы предупредить, как за ним следует приглядывать. Я вспомнил Эмзил, старавшуюся не доверять мне детей даже на пару минут. Но Оликея явно относилась к Ликари как к независимой личности, способной принимать собственные решения или не соглашаться с решениями других. Я не был уверен, что одобряю такое положение вещей, но этого ребенка оно, судя по всему, устраивало.

Не услышал ли мальчик-солдат отголоски моих мыслей? Он заглянул Ликари в глаза:

— Ты хочешь пойти со мной? Или вернуться в деревню вместе с матерью?

Малыш вытянулся в струнку:

— Я твой кормилец. Ты сказал, что я пойду с тобой, и я пойду.

— Хорошо.

Мальчик-солдат бросил последний взгляд вслед Оликее. Солнце светило на ее кожу, но она, уверенная в себе, точно львица, спускалась по тропе к деревне. Вскоре она вошла под укрытие деревьев и скрылась из виду.

— Что ты собираешься делать?

— Охотиться. Ты мне поможешь. И есть. Много. А потом, когда я стану настолько толстым, насколько это возможно за четыре дня, мы отправимся быстроходом на ярмарку. И там я буду торговать.

Он удивленно склонил голову:

— А чем ты будешь торговать?

— Пока еще не вполне уверен. А что считается ценным?

Ликари нахмурил брови и с серьезным видом задумался над ответом:

— Табак. Табак всегда хорошо идет. И меха. Красивые вещи. Всякие вкусности. Ножи.

— Думаю, мне стоило спросить об этом твою мать, пока она не ушла.

— Наверное. А почему ты все время называешь Оликею моей матерью?

— Ну, она же и есть твоя мать, разве нет?

— Думаю, так. Но звучит как-то странно. — Он огляделся по сторонам и встревоженно добавил: — Нам стоит уйти под деревья. Я начинаю обгорать.

— Я тоже заметил, особенно отметинами.

Вся моя кожа сделалась чувствительнее к свету, но образовавшиеся пятна заметно жгло даже после столь краткого пребывания на солнце. Мальчик-солдат медленно зашагал по тропинке вслед за Оликеей, и Ликари вприпрыжку двинулся рядом.

— А как обычно называют Оликею, когда говорят с тобой?

— Оликея.

— И даже ты не зовешь ее матерью?

Мой вопрос, похоже, его озадачил.

— «Мать» — это что, а не кто, — ответил он через некоторое время.

— Ясно, — проговорил мальчик-солдат, и мне показалось, что я тоже понял.

Ветер все нарастал, обрушиваясь на нас сверху. Мальчик-солдат оглянулся назад, туда, откуда мы пришли. Вершины гор над пещерой, из которой мы вышли, уже укрывали снежные шапки. Его вдруг кольнула вина.

— Ты, должно быть, замерз. Мне стоило отправить тебя с Оликеей.

— Зима идет. Зимой всегда холодно. Ветер будет не такой резкий, когда мы войдем под деревья.

— Тогда давай поспешим, — предложил мальчик-солдат.

Пронзительный ветер жалил его обнаженную кожу почти так же, как свет. Ликари мог рассуждать о том, что зимой всегда холодно, но он не видел причин мерзнуть без особой необходимости.

Даже когда мы оказались под укрытием деревьев, он все равно не согрелся, и я вдруг усомнился в разумности его решения. От прежней жизни у него сохранилось только одеяло. Ликари тащил их скудные пожитки: мех для воды, кремень с огнивом, нож и еще несколько мелочей в поясной сумке. Но сам он не владел ничем, словно новорожденный младенец. Я вспомнил, что они выбросили мою поношенную одежду, и пожалел о своем жалком имуществе, словно о растраченном попусту сокровище. Нас терзали голод и холод, дотягиваясь когтями даже до моего сознания. О чем он думал? Почему не пошел с Оликеей? Сейчас мы бы уже согрелись и поели. Ликари, похоже, не разделял моих сомнений, а терпеливо, как собака, брел за мальчиком-солдатом.

Этот лес отличался от того, что рос по другую сторону гор. Он был более зеленым и пышным, в основном хвойным, и в мшистой тени густо разрастались папоротники. Я оказался неожиданно рад царящему здесь полумраку. Черничные кустики дразнили меня запоздалой листвой. И пахло здесь иначе, сыростью и зеленью, куда сильнее, чем по ту сторону гор. А еще здесь заметнее были человеческие следы. Дорожка, по которой мы шли, была хорошо утоптана, время от времени от нее ответвлялись узкие тропки, словно притоки, вливающиеся в крупную реку. На деревьях резвились жирные серые белки. Одна замерла посреди ствола и принялась нас бранить, размахивая хвостом и громко возмущаясь нашим появлением в лесу. Будь у нас моя праща, вскоре мы наслаждались бы жарким из белки. Видимо, краешек этой мысли коснулся мальчика-солдата, поскольку он замешкался и едва не полез рукой в несуществующий карман. Затем он потряс головой и двинулся дальше. У него было на уме что-то другое. Но что могло действовать на него сильнее, чем потребность в пище? Я знал, что он голоден. Это терзало его, как прежде меня. Но сейчас его тянуло вперед что-то другое. Я попытался выяснить что, но он закрыл от меня свои мысли.

Мы шли уже около часа, когда мальчик-солдат вдруг замер, оглядываясь, точно гончая в поисках потерянного следа. Тропинки здесь не было, но, заметив несколько крупных деревьев, он коротко сам себе кивнул и свернул вбок. Ликари посмотрел на утоптанную дорожку, уводящую к его родной деревне, тихонько вздохнул и последовал за ним.

Мальчик-солдат двигался не слишком уверенно и часто останавливался, а однажды мы даже вернулись по своим следам, а затем пошли немного в другом направлении. Когда мы выбрались к быстрому ручью, преградившему нам путь, он улыбнулся. Оба наклонились и напились ледяной воды.

— Куда мы идем? — спросил Ликари, утерев губы тыльной стороной кисти.

— В прежний дом Лисаны, — к моему удивлению, ответил ему мальчик-солдат. — Мне трудно отыскать дорогу — с тех пор, как она здесь жила, многое изменилось. Молодые побеги превратились в могучие деревья, старые тропинки заросли мхом и папоротниками, а люди протоптали новые. Это сбивает меня с толку.

— Старой великой? Лисаны? Она теперь дерево?

— Но она не всегда была деревом. Много лет назад она жила неподалеку отсюда. Она рассказала мне о своем доме. Лисана вообще много со мной разговаривала в давних видениях. А потом стала моей наставницей.

И любовницей, мог бы добавить он, но не стал.

— Ты думаешь, ее дом все еще стоит здесь, после стольких лет?

— Может, и нет. Посмотрим.

Я попробовал подобраться к мыслям мальчика-солдата поближе. Не знаю, почувствовал ли он меня. Я пытался вести себя тихо и неприметно, словно ребенок, заглядывающий через отцовское плечо в недописанное письмо.

Он сохранил воспоминания Лисаны и сверялся с ними, как с картой. Тропа к ее дому огибала холм и дальше проходила между двумя огромными деревьями. Сохранилось из них только одно, от второго остался пень, похожий на торчащий из земли гнилой зуб. Мальчик-солдат прошел между ними и остановился в задумчивости. Дальше вверх по склону, решил он, поскольку помнил, как она любовалась живописным видом на долину.

Она покинула деревню, став великой. Там обитало слишком много несбывшихся надежд. Ее возлюбленный не пожелал стать кормильцем великой и жить в тени ее могущества. А она не хотела видеть, как мимо ее двери будут каждый день носиться его дети. Она так и не выбрала себе кормильца. О ней заботились жители деревни — весь ее клан гордился тем, что вырастил великую. Их стараниями она ни в чем не нуждалась. Еда, украшения, спальные меха, убаюкивающая музыка по вечерам, способствующие размышлениям благовония — ей стоило лишь пожелать чего-то, и она это получала. В ответ она верно служила своему народу.

У нее было все, кроме простой жизни, о которой она некогда мечтала. Все, кроме мужчины, отвернувшегося от нее, когда ее коснулась и наполнила магическая сила.

Я вдруг невероятно ей посочувствовал. Я считал, что у меня нет с ней ничего общего, но, заглянув через мысли мальчика-солдата в ее воспоминания, обнаружил, насколько похожи наши судьбы.

Ее дом возвели из прочных кедровых стволов. Крыши подобных строений обычно резко заострялись к середине, а их края почти касались земли. Крыли их бревнами, а щели конопатили мхом, и с течением лет на них разрастались папоротники и грибы. Она поощряла их рост. Ее дом был живым, самим воплощением леса, дающего ей силу. Это казалось закономерным.

Он дважды прошел мимо. Я заметил дом первым и теребил его сознание, пока он наконец не обернулся. Он искал строение, каким она его помнила, просторным, но укромным, с ведущей к нему протоптанной тропинкой. Но все это давно исчезло. Я угадал его остатки в заросшем буйной зеленью холме.

В этом дождливом лесу дома строили из кедра не прихоти ради. В благоприятных условиях его древесина не гниет, в неблагоприятных — гниет очень медленно. Дом Лисаны был возведен из толстых просмоленных бревен. Но даже так время и погода взяли свое. Много лет назад переднюю стену прорезáли два оконных проема и дверь, но постепенно ползучие лозы затянули их спутанным занавесом, а щели со временем заполнил мох. Мальчик-солдат нашел дверь на ощупь, нажимая на зазеленевшую стену рукой, пока она не подалась.

Ликари молча наблюдал, как он по локоть погружает руку в густую листву и вытаскивает ее обратно. Это оказалось непростым делом: корни были жесткими и деревянистыми, а мох густым, но в конце концов мальчику-солдату удалось прорвать достаточно большую дыру, чтобы заглянуть внутрь. Он смотрел в темноту, пахнущую сыростью и гниением. Почти нагой, Ликари начал дрожать.

— Разведи нам костер, пока я занимаюсь этим, — предложил мальчик-солдат, и Ликари, с облегчением кивнув, умчался собирать сухие сучья и хворост.

Мальчик-солдат расчистил дверной проем, осторожно вошел в дом и поморгал, давая глазам привыкнуть. Потолок и стены еще держались, но лес уже проник внутрь. Спутанные бледные корни проникали сквозь стены, по сути укрепляя их, и свисали с потолка. Земляной пол под ногами был сырым. Он различал смутные очертания того, что осталось от имущества Лисаны. Вот это, у стены, некогда было кедровым сундуком, а осевшая груда, поросшая мхом и плесенью, высится на месте кровати. Он нашел одно из окон и принялся расчищать его, чтобы впустить в дом больше света. Каменный очаг посреди комнаты, любовно сложенный без раствора, сохранился, но дымоход был забит. Близился вечер. Мальчик-солдат выглянул сквозь низкую дверь наружу. Ликари развел небольшой костер и устроился рядом на свернутом одеяле.

— Иди-ка сюда! Видишь? Заберись туда и расчисти дымоход. Тогда мы сможем занести огонь внутрь. Сегодня ночью нам будет немного уютнее.

Малыш заглянул в сумрачный дом и с отвращением сморщил нос от запаха сырости и вида деловито суетящихся жучков и бледных корней, свисающих с потолка.

— А ты не можешь просто обратиться к лесу и попросить его приютить нас на ночь?

С его стороны это было дерзостью, но мальчик-солдат не стал обращать на это внимания:

— Могу, но на это уйдет магия. Мне нужно ее копить, а не тратить. Так что сегодня мы переночуем здесь.

Я чувствовал, что это не единственная причина. Его любимая когда-то жила здесь. Он смотрел на помещение, которое любой герниец счел бы обычным погребом, и видел уютный дом, освещенный и согретый огнем в очаге, полный всевозможных удобств, которые пристало иметь великой. Его заимствованные воспоминания поражали. Он помнил медные кастрюли и посуду из зеленого стекла, гребни из слоновой кости и серебряные заколки для волос. Но его воспоминания о ее достатке были окрашены грустью. Наверное, только он знал, как одинока она была. Не считал ли он, что сумеет как-то это исправить, поселившись теперь в ее доме?

Пока Ликари прилежно дергал и тянул кусты, корни и мох, забившие дымоход, мальчик-солдат медленно обошел комнату. У Лисаны не осталось наследников, к которым перешло бы ее имущество, не было даже любимого кормильца, имевшего право забрать три предмета по собственному выбору. Поэтому, по обычаю, касающемуся полных магии людей, ее дом после ее смерти стал запретным местом. Магия имеет свою цену и не исчезает бесследно, полагали спеки. Этот дом был оставлен в том же виде, в каком его в последний раз покинула Лисана. Она умерла по ту сторону гор. Она знала о близящейся смерти и осталась там, рядом с выбранным ею деревом. Ее младший брат и трое кормильцев остались с ней, верные до конца, чтобы посадить ее слабеющее тело к стволу и охранять до тех пор, пока жадные корешки не проникнут в нее, питаясь ее соками и остатками личности.

Он знал это почти так же ясно, как если бы все произошло с ним самим. Эти воспоминания отдала ему Лисана. Так что он подошел туда, где прежде висела полка, и пошарил по полу среди обломков давным-давно сгнивших досок. В конце концов он нашел лампу из мыльного камня. Он вышел наружу и почистил ее осыпавшимися кедровыми иголками. На ярмарке он обязательно добудет для нее масло. Он держал ее в ладонях, чувствуя, как она согревается от прикосновения. Лисане нравилось сидеть снаружи теплыми осенними вечерами, когда ее мягкий свет рассеивал сумрак.

Мальчик-солдат глянул на небо сквозь кружевной кедровый полог. Быстро темнело. Если они собираются сегодня ужинать, ему придется отправиться на охоту прямо сейчас. Он стиснул зубы. Теперь, когда он нашел дом, ему не хотелось отсюда уходить. Он мечтал любовно восстановить строение таким, каким оно было прежде, увидеть, как отсветы огня в очаге пляшут по бревенчатым стенам, отдохнуть на кровати, на которой спала она, и пить из ее чашек. Он тосковал по ней со страстью, граничившей с одержимостью. Он страдал от любви и одиночества так, что мне стало его жаль.

Однако, несмотря на это, он взял себя в руки, как учил его мой отец, когда он был тем же мальчиком, что и я сам. Он посмотрел на Ликари, который по-прежнему уныло выдергивал из дымохода корни и мох.

— Моя праща все еще у тебя?

— Я сберег ее для тебя, — заулыбался малыш.

Он пошарил в поясной сумке и сбросил вниз лоскут кожи, обмотанный длинными ремнями. Мальчик-солдат ловко поймал ее и собрался идти.

— Хочешь, чтобы я для тебя поохотился?

Мальчика-солдата ошеломил его вопрос. Ему это даже в голову не пришло. Он быстро принял решение:

— Нет. Спасибо. Закончи с дымоходом, а потом почисти очаг изнутри и перенеси в дом огонь. И собери немного дров на ночь. А я постараюсь добыть нам что-нибудь на ужин.

Малыш стоял, склонившись над трубой, и смотрел на него. Он ничего не ответил. Мальчик-солдат повернулся и неохотно пошел прочь от дома. Ему не хотелось, чтобы Ликари приводил в порядок очаг, он предпочел бы сделать это сам, оставив каждый камень лежать на своем месте, как это было при Лисане.

— Великий, это несчастливое место! Пожалуйста, не бросай меня здесь одного! — закричал ему вслед малыш, не успел он пройти и дюжины шагов.

Мальчик-солдат остановился и удивленно обернулся:

— Почему это место — несчастливое?

— В этом доме жила великая, которой больше нет. Нам здесь не место. Прийти сюда незваными — ужасная примета. Не важно, что ее уже давно тут нет. Несчастья по-прежнему остаются здесь. — На последних словах его голос сорвался, и он плотно сжал губы, чтобы они не дрожали.

Мальчик-солдат стоял неподвижно, вслушиваясь в шорох холодного ветра в зарослях болиголова и иголках кедра.

— Меня пригласили, — ответил он наконец. — А ты мой кормилец. Меня здесь не ждут никакие несчастья, и тебя тоже.

Ликари промолчал. Я посмотрел на него и вдруг вспомнил, насколько же он на самом деле юн. Мальчик-солдат не стал тратить время на подобные мысли. Быстро темнело. В это время дня зверья еще много, но долго это не продлится. Я мог жалеть малыша, оставшегося наедине со своими страхами, но мальчик-солдат просто предположил, что он с ними справится.

Он оказался удачливым охотником. Я ощутил, как он позаимствовал мой навык и опыт обращения с пращой. Чувствовалось это странно, как будто он пустил мне кровь, чтобы напиться ее. В то же время он не мог воспользоваться нашей связью, не открывшись при этом мне. Я мельком увидел его замысел: он останется здесь, в доме Лисаны, и будет есть сколько сможет все четыре дня, а затем отправится быстроходом на ярмарку. Он рассчитывал набрать за это время достаточный вес, чтобы произвести впечатление на собравшихся там людей. Было там и что-то еще, что-то, что он охранял гораздо тщательнее. Я не разглядел этого, но понял, что он предвкушает это с волнением, но и со странным сожалением тоже.

Он шел по лесу, разнившемуся с тем, что раскинулся по ту сторону гор, настолько же, насколько тот отличался от моей родной степи. Это стало для меня откровением. Я считал, что все леса похожи. Было так странно увидеть, что они отличаются друг от друга так же, как города. По эту сторону гор преобладали хвойные деревья — по большей части кедры и ели. Их иглы устилали землю, и с каждым вдохом я чувствовал их смолистый запах. Я проходил мимо муравейников вышиной мне по пояс, с первого взгляда они казались всего лишь грудами ржаво-коричневых иголок. Здесь росли папоротники и грибы, потрясающе разнообразные. Он, опираясь на воспоминания Лисаны, узнал в каких-то из них питательные для магии, собрал их и съел. Мое нежелание полагаться на заимствованные таким образом знания ничуть его не волновало. Когда он проглотил последний кусочек, тихое гудение магии в моей крови зазвучало громче. Дальше он шел, довольно улыбаясь. Его явно обрадовало, что он способен сам о себе позаботиться.

Первый замеченный им заяц сбежал, потому что он не додумался заранее запасти камней на снаряды. Он нашел ручей и снова залез в мои воспоминания, чтобы набрать камней подходящего размера и веса. Меня это возмутило. У него были собственные секреты, которые он от меня оберегал. Почему я должен делиться с ним умениями, над совершенствованием которых я так усердно трудился? Я закрыл от него свое сознание.

Он ненадолго задержался у ручья, чтобы напиться и сделать несколько пробных бросков из пращи. Поначалу у него получалось не слишком хорошо. Он выбрал мишенью ствол дерева. Первый камень ушел далеко в сторону, второй едва задел кору, а третий и вовсе не вылетел из пращи, а упал у его ног. Я чувствовал его разочарование и терзающий его голод. Он нуждался в моих знаниях.

Я уступил, рассудив, что, если он не поест, страдать будет мое тело. Когда он снова потянулся к моим воспоминаниям, я сам предложил ему то, что ему требовалось знать, — не только как встать и когда выпустить камень, но и само «чувство» пращи. Следующие два снаряда ударили в ствол с громким, приятным моему слуху стуком. Он ухмыльнулся, пополнил запас камней и двинулся дальше с неожиданно хищнической повадкой.

Следующего зайца он убил с одного броска и с удовлетворением подобрал с земли обмякшую тушку. Зверек оказался крупным и разжиревшим к зиме. Довольный, он направился обратно к дому. Сегодня у них на ужин будет свежее мясо. Одним зайцем ему не насытиться, он, казалось, мог бы съесть еще четырех таких же. Но он достаточно приглушит голод, чтобы уснуть. Завтра он пошлет за едой еще и мальчика. Завтра, пообещал он своему бурчащему желудку, будет день изобилия. А на сегодня придется удовольствоваться одним жирным зайцем. Он ускорил шаг в сгущающемся сумраке.

Он учуял запах дыма еще из-за деревьев, а вскоре увидел в окне мерцающий свет. Зима с ее короткими днями и долгими ночами надвигалась все ближе. С внезапным уколом страха он вспомнил, как плохо готов к холодам, но тут же стиснул зубы. У него есть еще четыре дня. Четыре дня, чтобы подкормиться и найти товары на обмен. Ему нужна зимняя одежда и возможность постоянно получать еду от преданного клана. Но ничего из этого он не добьется, если покажется на ярмарке как костлявый попрошайка.

— Могущество легче дается тому, кто выглядит могущественным, — произнес он вслух.

Я ужаснулся. Еще одно наставление моего отца. Неужели вся его суровая мудрость, которую он передавал мне в надежде сделать из меня хорошего офицера, будет обращена против Гернии и моего короля? Предателем, горько подумал я. Отступником.

Неожиданно я обрадовался тому, что умер для своего мира. Мне от всей души хотелось, чтобы и Эпини не знала, что я все еще жив, чтобы никто не знал. С внезапной тошнотворной уверенностью я осознал, что все мои знания будут употреблены против моего собственного народа. Как бы трусливо это ни прозвучало, я не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что именно я за это в ответе. Если бы мое сердце мне принадлежало, оно, должно быть, тоскливо сжалось бы. Но мне, увы, приходилось покорно сносить удовлетворение мальчика-солдата, шагавшего к дому Лисаны.

Откуда-то появился стервятник, видимо привлеченный запахом убитого зайца, с громким карканьем уселся на коньке крыши и уставился вниз яркими жадными глазками.

Ликари сидел, сжавшись в комочек, перед хижиной, у маленького костерка, который он затеплил чуть раньше. Он выглядел несчастным и одиноким, а заслышав шаги мальчика-солдата, испуганно вскинул широко распахнутые глаза.

— Что ты делаешь тут, снаружи? — строго спросил мальчик-солдат.

— Жду тебя, — поежившись, выдавил Ликари.

— Значит, дело не в боязни несчастий? Не в том, что ты сомневаешься в моих словах?

Малыш уставился на свои босые ноги. Пожалел ли его мальчик-солдат? Следующий его вопрос прозвучал мягче:

— Ты сделал все, что я просил? Принес воду и дрова? Очистил очаг от мха и земли?

— Да, великий, я сделал все, как ты велел.

— Ладно. Нам повезло. Охота была удачной, и у нас на ужин будет славный жирный заяц. Ты умеешь свежевать и разделывать зайца?

— Я видел, как это делала Фирада, — замешкавшись, ответил Ликари. — Я мог бы попытаться.

— Может, в другой раз. Сегодня я покажу тебе, как это делается.

Про себя он подумал, что не хочет потерять часть мяса из-за неловкости малыша.

— У нас нет горшка, чтобы его приготовить.

— Ты прав. Возможно. Идем-ка в дом. Посмотрим, не найдется ли там чего.

Из воспоминаний Лисаны он знал, что у нее был любимый горшок из обожженной глины, покрытый изнутри белой глазурью и украшенный снаружи черными лягушками на темно-синем фоне. И как раз подходящего размера. Мальчик-солдат подошел к месту, где она хранила его, и под смятым ковром толстого мха его пальцы нашарили лишь черепки. Он вытащил один и протер. На нем все еще была видна половина скачущей лягушки. Поблизости лежал позеленевший серп из жестоко изъеденной временем меди — все, что осталось от некогда великолепного горшка.

Это его необъяснимо огорчило. Чего он ожидал? Сколько поколений назад Лисана жила здесь? С его стороны было неразумно рассчитывать, что ее вещи сохранились. Меня удивило, что ее хижина вообще устояла. Почему же его так разочаровало то, что глиняный горшок не дожил до наших дней?

Когда он вместе с мальчиком устроился на корточках снаружи и они принялись разделывать зайца, я понял. Он хранил память Лисаны, и печаль из-за разбитой посудины принадлежала не только ему, но и ей тоже. Она очень любила и берегла этот горшок, и почему-то для нее было важно, что он все еще существует. Словно, постепенно осознал я, сохранность ее вещей означала продление ее жизни.

Поняв это, я вдруг разделил с мальчиком-солдатом его чувства. Как будто я был рисунком, обведенным по наброску. На какую-то долю мгновения я стал мальчиком-солдатом и, если бы расслабился, мог бы с ним слиться, раствориться в нем, как соль, размешанная в воде. На единственный миг слабости эта мысль показалась мне невероятно соблазнительной, но тут же я дернулся, точно рыба, попавшаяся на крючок, и освободился. Я бросился прочь от него, не обращая внимания на то, что устремляюсь в темноту. Я погрузился настолько глубоко, что он не мог до меня дотянуться, туда, где меня не доставали воспоминания Лисаны. По крайней мере, попытался. Но от его голоса мне убежать не удалось.

— Рано или поздно я одержу победу, — медленно улыбнувшись, тихо проговорил он.

— В чем? — спросил Ликари.

— Во всем, — ответил мальчик-солдат. — Во всем.

Нехотя я вернулся проследить за ними. Малыш съел одну из задних ножек зайца, а мальчик-солдат — все остальное. Он сгрыз даже хрящи, начисто обглодав косточки побольше, а меньшие разжевал и проглотил.

Я ощущал себя почти что собой, пока он скреб маленькую шкурку и растягивал ее на просушку. Он поохотился, поел и теперь занялся повседневными делами человека, который сам о себе заботится. Работа над шкуркой напомнила мне, как я делал то же самое для Эмзил и как такая простая жизнь когда-то привлекала меня. Я вдруг подумал, что скучаю по ним не меньше, чем мальчик-солдат по Лисане. Я спросил себя, может ли он улавливать мои чувства, как я его, и понять, что я люблю Эмзил так же, как он — свою древесную женщину.

Ликари, устроившийся рядом, с благоговейным трепетом наблюдал за моей работой.

— Я никогда не видел, чтобы великий сам что-то делал, — невзначай заметил он. — Джодоли ничего не делает сам. Он даже ягоду не сорвет и не вымоется сам. Все это делает Фирада. А ты охотишься, и готовишь, и скребешь шкурку.

Мальчик-солдат улыбнулся удивлению мальчика:

— Я много чего могу. Мужчине стоит уметь о себе заботиться.

— Но в тебе есть магия. А если у тебя есть магия, не обязательно делать тяжелую работу. Я бы хотел иметь магию.

— Магия и сама может быть тяжелой работой, Ликари. Но работа, даже тяжелая, может дать человеку удовлетворение, если он делает ее охотно и хорошо.

А это уже отдает сержантом Дюрилом, подумал я про себя. Интересно, разделяют ли спеки эту древнюю гернийскую ценность, или мальчик-солдат куда в большей степени герниец, чем полагает сам.

Мясо закончилось, но его запах все еще сладко висел в воздухе. Огонь прекрасно разгорелся в вычищенном очаге, и дым сразу вытягивался в отверстие. Ликари отлично справился с задачей. Мальчик-солдат задумчиво смотрел на камни очага. Лисана выбрала их не только за устойчивость к жару, но и за красоту. Все они были темно-зеленые, обкатанные рекой, бегущей в долине, и закаленные давним огнем. Глядя на них, мальчик-солдат мог вообразить, что ее дом уже стал таким же чистым и уютным, каким был при ее жизни.

Он взглянул на мальчика-спека, напряженно уставившегося в огонь. Ликари придвинулся ближе к очагу, ему явно все еще было не по себе в доме великой. Видимо, он почувствовал, что на него смотрят, поскольку испуганно вскинул взгляд, а потом снова вернулся к созерцанию огня. Мальчик-солдат нахмурился и огляделся по сторонам, пытаясь увидеть комнату глазами Ликари. Длинные бледные корни, свисающие с потолка и вгрызающиеся в стены, напомнили ему выпотрошенные заячьи кишки. Или, возможно, болтающихся змей. Внутри было сыро и пахло плесенью. Повсюду кишели жучки и прочие насекомые.

— Где мы будем спать? — спросил Ликари.

Мальчик-солдат оглянулся через плечо и на мгновение увидел комнату глазами Лисаны. Там стояла деревянная кровать, крепко сколоченная, чтобы служить ложем великой. Ее устилало множество мехов и шерстяных одеял, теплое и уютное вечернее прибежище. Затем он моргнул, и на месте постели остался лишь смятый ковер мха и древние обломки на полу. Мальчик-солдат встал. Странное чувство переполняло его, перебивая дыхание и затуманивая взгляд слезами.

Затем он протянул руки к развалившейся кровати и свисающим с потолка корням.

Я уже творил магию и полагал, что знаю, каково это. Однако я управлялся с магией примерно так же, как мальчик-солдат с моей пращой, — без особого умения и результатов. Я тратил магию расточительно, безоглядно. То, как с ней обращался мальчик-солдат, напомнило мне ловкие руки вышивающей матери: стежок, еще один, еще — и вот уже на льняном платке появился зеленый листок. Она не тратила зря ни мгновения, ни дюйма нити. Мальчик-солдат расходовал магию так же точно и бережливо. Он не отдавал приказов. Лишь указал рукой: сначала на этот корень, затем на тот холмик мха. Корень дрогнул, выгнулся и ловко сплелся с тремя другими, а затем потянулся вверх и впился обратно в обветшалые балки крыши. Ком мха пополз по старой деревяшке, поглотил ее и слился с соседним холмиком. Корень за корнем, клок мха за клоком следовали примеру других — и я понял, что он делает. Он заимствовал мои познания в инженерном деле и строительстве. Свисавшие с потолка над бывшей кроватью корни, словно веревки, оплели балки, укрепляя их. Мох накрыл ее обломки и образовал на ее месте пышную зеленую постель.

— Я думал, ты бережешь магию, — прошептал за моей спиной притихший Ликари.

Мальчик-солдат потряс головой, словно пробуждаясь ото сна.

— Я истратил совсем мало, — ответил он, едва ли не извиняясь перед самим собой.

— Мы будем спать здесь? — спросил малыш.

— Да, — решительно подтвердил мальчик-солдат. — Где одеяло?

— Снаружи.

Когда мальчик-солдат обернулся, чтобы взглянуть на малыша, тот упрямо смотрел себе под ноги.

— В чем дело?

— Я не хочу спать здесь, — осипшим шепотом признался Ликари.

— Но я хочу, — твердо сообщил мальчик-солдат. — А значит, так и будет. Принеси мое одеяло.

— Да, великий, — чуть слышно ответил ребенок и вышел наружу.

Мальчик-солдат тяжело вздохнул — возможно, с некоторым смирением, и медленно обошел комнату, изучая стены, потолок и рамы на окнах. Скатанные шкуры, зимой закрывавшие окна от холода, давно сгнили. Я удивился, почему его так обеспокоили окна, когда одна из стен заметно прогнулась. Выстоит ли дом еще одну зиму? Он вернул этот вопрос мне. Я попытался не обращать на него внимания, но инженер во мне не мог стерпеть ненадежную стену. Я сосредоточился на ней, пока он не проникся моим впечатлением. Он серьезно кивнул — может быть, мне, — а потом уверенным щелчком пальцев укрепил стену корнями. Бревна сделались уже слишком мягкими, чтобы вернуть их на места, но он мог их укрепить. Свисающие корни сплелись между собой в сеть, а затем уцепились за потолок и стены. Гибкое плетение сделало конструкцию заметно надежнее. К тому времени, когда Ликари вернулся с моим старым одеялом, потолок дома Лисаны был укреплен и приведен в порядок. Малыш удивленно огляделся по сторонам и радостно улыбнулся переменам. Огонь очага теперь ровно освещал комнату. Я и не подозревал, какими пугающими казались извивающиеся тени от корней, пока они не исчезли.

Мальчик-солдат забрал у Ликари одеяло и сильно встряхнул. От порыва ветра пламя в очаге заметалось, а в воздухе густо повисла пыль. Мальчик-солдат сумрачно на нее посмотрел.

— Завтра, — объявил он, — ты выстираешь одеяло и повесишь сушиться у огня. А пока — как будем сегодня спать, на нем или под ним?

— Под ним, — решительно ответил Ликари и осторожно уточнил: — По крайней мере, ты. Оно не очень большое. Жаль, что у нас нет еще одеяла.

— У нас будут еще одеяла после ярмарки. У Лисаны было много толстых ковров и разноцветных одеял, — проговорил мальчик-солдат, словно заклинание.

Он, несомненно, произнес это вслух лишь потому, что страшно по ней тосковал. Упоминая о ней, он сильнее ощущал ее присутствие в доме — даже если его слышал всего лишь маленький сонный ребенок.

Он расстелил одеяло на моховой постели, затем медленно обошел комнату, дотошно вспоминая ее прежний вид. Ликари остался у очага, обсасывая косточку и с любопытством на него поглядывая.

Кедровый сундук, который он попытался подтащить поближе к огню, покрывали мох и плесень. Он рассыпался на части от первой же попытки его открыть. Мальчик-солдат смел в сторону потрескавшиеся остатки крышки. Насекомые давным-давно сожрали роскошный мех. Даже кожа позеленела и оказалась вся в дырах. Моль превратила шерстяные одеяла в клочья и мелкую труху, яркие краски выцвели. Ткани сгнили в плотное вонючее месиво. Со вздохом отвращения мальчик-солдат опустил угол, который пытался приподнять, и вытер руки об пол.

— Можешь идти спать, если хочешь, — бросил он засмотревшемуся ребенку.

Ликари с радостью бросился к моховой постели и забрался под одеяло, но не заснул. Он разглядывал меня блестящими любопытными глазами, пока мальчик-солдат бродил по комнате, раскапывая остатки имущества Лисаны.

Тяжелая медная миска вся пошла зеленью, местами почти до черноты, чеканный рисунок полностью стерся. Несколько уцелевших изделий из дерева испещряли червоточины. Чем больше он находил истлевших напоминаний о прежней жизни Лисаны, тем более грустным и прогнившим казался заброшенный дом. Он не мог делать вид, что она еще вчера была здесь. Минули десятилетия, если не целые поколения.

Печаль и покорность поднимались в нем, словно прилив; я не знал, в какой степени эти чувства принадлежат ему, а в какой — тени Лисаны. Он подбросил дров в огонь и в его свете разложил несколько найденных вещей, словно устраивал нечто вроде музея. Две стеклянные чаши. Лампа из мыльного камня. Маленькая нефритовая ложечка для мазей. Он выложил все это в ряд, что неприятно напомнило мне, как мы складывали тела погибших от чумы в ожидании похорон.

Между делом он время от времени оглядывался на Ликари, как будто ожидая чего-то. Мало-помалу глаза маленького спека закрылись, а дыхание углубилось и выровнялось. Мальчик-солдат выкопал гребень из слоновой кости, отнес к очагу и невероятно долго его очищал. Закончив, он снова посмотрел на ребенка.

— Ликари? — тихо позвал он.

Тот даже не вздрогнул. Убедившись, что он действительно крепко спит, мальчик-солдат тихонько вздохнул, вытащил из огня головню и, стараясь не шуметь, направился в дальний угол дома.

Сперва я подумал, что им движет скрытность Лисаны, когда он медленно пробежал пальцами по мху, покрывавшему бревенчатую стену. Деревянные гвозди, удерживавшие крышку тайника, давно сгнили, но проникшие внутрь корни укрепили ее еще надежнее, чем прежде. Он распутывал и вытаскивал их крайне осторожно, но крышка все равно развалилась на куски, когда он откинул ее. Теперь я понимал, что не скрытность, а уважение заставило его дожидаться уединения.

Этот секрет принадлежал Лисане. Он убрал рассыпавшуюся крышку и заглянул в тайник. Внутри лежало все, что осталось от наиболее ценимого ею имущества. Здесь она скрывала свои тайные слабости — украшения, подобающие женщине ее народа, но излишние для великой. Осколки ее разбитой мечты, для Лисаны заключавшиеся вовсе не в кавалерийской сабле, паре шпор или дневнике. Мальчик-солдат вытащил из тайника дюжину тяжелых серебряных браслетов, потускневших от времени, четыре широких крученых ожерелья: три серебряных и одно чеканного золота. Еще он обнаружил несколько полосатых браслетов из клыков или бивней какого-то животного и головные уборы из нефрита, гематита и незнакомого мне синего камня. Швы лежащих под ними кожаных мешочков разошлись, и ему пришлось бережно поднимать их в горстях, чтобы не рассыпать содержимое. Их он перенес к огню по одному. Плетеные жилки растянулись или сгнили вовсе, но полированные бусины из кости, янтаря, нефрита и жемчуга сохранились. Мальчик-солдат относил находки к очагу, доставая из тайника все новые и новые драгоценности и резные украшения. Я улавливал обрывки воспоминаний Лисаны. Там была спрятана пара мелочей: костяная рыбка и листик из нефрита, подаренные ей отцом, когда она была маленькой девочкой. Другие украшения она выменяла, повзрослев и пытаясь привлечь внимание одного юноши. Но по большей части это были дары, которые она получала как великая, подношения от благодарного ей клана.

Опустошив тайник Лисаны, мальчик-солдат долго сидел у огня, тоскливо разбирая находки. Он долго держал в руках резную костяную фигурку размером с кулак, изображавшую пухлого младенца. Я понял, что это амулет плодородия и что Лисана пыталась стать не такой одинокой. Ее старания ни к чему не привели. Я вдруг узнал, хотя и неизвестно откуда, что великие редко оставляли потомство и их дети высоко ценились народом. Я в ином свете увидел стремление Оликеи почаще делить со мной ложе и понял, как наивно и глупо было с моей стороны полагать, что ее во мне привлекаю я сам. Я мысленно припомнил ее заигрывания. Она никогда меня не обманывала. Я сам додумал обстоятельства нашей связи и вообразил, что ее интерес ко мне столь же романтический, сколь и чувственный. Ничего подобного не было тогда и сейчас тоже нет. Она рассчитывала, что я обрету могущество, которое она разделит со мной. А еще она надеялась стать матерью ребенка великого — редчайшей ценности для ее клана.

Меня объяли стыд и возмущение. Я был сам виноват в своем заблуждении, но проще оказалось разозлиться на Оликею, чем признаться в этом самому себе. Я подогрел свое негодование осознанием, что она осмелилась думать о моем ребенке, словно о ценном имуществе, и твердо решил больше с ней не связываться.

Затем я сообразил, что это уже не мне решать. Я открылся мыслям мальчика-солдата и обнаружил, что он вовсе не размышлял об Оликее. Он считал все, что она делала, предлагала мне и надеялась получить, совершенно естественным и обычным. Разумеется, она хотела ребенка от великого. Его рождение прибавило бы им обоим почтения со стороны клана. И разумеется, Оликея кормила, баловала и ублажала меня. Этим и занимаются кормильцы великих.

Даже кормильцы Лисаны?

Нет. У нее не было долговременных кормильцев. Она не хотела такого рода отношений. А позже, когда пыталась зачать ребенка?

Его мысли отпрянули от моего прикосновения, точно рыба от брошенного в воду камня. О. Этот вопрос задел его, не так ли? Занятно.

Он сидел у огня, глядя на впечатляющую сокровищницу Лисаны. Я ощущал одновременно ее нежное отношение к этим вещам и его трезвую оценку. Перед ним лежал путь к власти — если он заставит себя им воспользоваться. Здесь было собрано достаточно богатств, чтобы сразу же завоевать уважение народа — вне зависимости от того, станет ли он носить эти вещи, обменяет их или раздарит. Это станет основой для его замысла — если он решится присвоить ее вещи и использовать по своему усмотрению.

Но в этом и заключалась трудность. Сокровища ему не принадлежали. Некогда ими владела Лисана. И он по-прежнему считал ее их хозяйкой, пока она жила в его сердце. Всего лишь глядя на эти вещи, он как будто бы приближался к ней. Она любила и берегла их, и казалось бессердечным и корыстным с его стороны разграбить ее тайник и раздумывать лишь о том, что он сможет выручить за ее сокровища.

Он тосковал по ней. Он взял крупную нефритовую подвеску в форме листа лилии и прижал холодный камень к щеке. Он медленно нагрелся, как некогда согревался на ее груди. Он открылся сердцем и отчаянно потянулся к ней, но безнадежно. С тех самых пор, как я одержал над ним верх в том, другом мире, с тех пор, как прядь волос была сорвана с его головы, он не мог услышать, увидеть или прикоснуться к Лисане. Я забрал его якорь в том мире, и теперь он принадлежал мне. Он иногда видел ее мельком, когда я с ней разговаривал, но лишь через мое восприятие. Мечтал он совсем не об этом. Он хотел жить рядом с ней в ее мире, как в те времена, когда был ее учеником, а затем и любовником.

Его мысли невольно обратились к этим воспоминаниям. Он осознавал свое существование медленно, словно раскрывающийся бутон. Так же как я в те годы рос и тренировался под присмотром сержанта Дюрила, он учился у своей наставницы. Она охраняла тропу, ведущую в мир духов, и не пускала на нее чужих. Это была нудная и утомительная работа, и она не могла ослабить бдительности. Часть ее постоянно оставалась на посту — даже в самые нежные мгновения их близости. Именно так он получил первый урок о том, какой требовательной может быть магия. Она брала у великого все, в чем нуждалась она сама и народ. Великий мог владеть магией, но дорого за это платил.

Неожиданно его захлестнула волна горя и усталости. Мучительный голод, его постоянный спутник, сдался и утих. Его тело требовало лишь отдыха. Он неспешно, тяжелыми шагами человека, привыкшего быть грузным, подошел к моховой постели и на мгновение приподнял складки обвисшей кожи на своем животе.

— Ты растратил мое богатство, Невар. — Странно было слышать, как он сознательно ко мне обращается. — А теперь мне придется раздать сокровища Лисаны в попытке вернуть свое положение. Это так по-гернийски — твоя заносчивость и мотовство. Но теперь тебе придется жить во мне, и я покажу тебе, как ведет себя великий народа.

Он тихонько застонал, опускаясь на кровать. Ночь становилась все холоднее, и ветер задувал в окно и дверь влажный воздух. Как заметил Ликари, одеяла на двоих не хватало. Мальчик-солдат свернулся калачиком вокруг спящего ребенка, приподняв край одеяла, чтобы хоть чуть-чуть укрыться под ним, а потом вздохнул и выпустил вовне толику магии. Мох зашевелился, чашей разрастаясь вокруг него и мальчика, а затем накрыл их сверху, как обживал бы упавшее бревно. Со временем его тело согрело их, и он провалился в глубокий сон.

Я не заснул.

Я прятался, съежившийся и тихий, в дальнем уголке его разума. Я ждал. Мне не понравилось, что он обратился ко мне по имени. Я знал, что мы оба ощущаем друг друга гораздо сильнее, чем прежде, и постепенно становимся все более доступны один для другого, и чувствовал себя беззащитным. Я подождал, пока его сознание затуманит сон, думал, что ему что-нибудь приснится, но ошибся. Возможно, он слишком для этого устал.

Успело совсем стемнеть, прежде чем я осмелился пошевелиться. Тогда, почти как если бы я владел собственным телом, я расправил все свое существо и осторожно отделил свое восприятие от его, хотя и опасался, что его разбудит эта утрата.

Он не проснулся.

Странствия по снам все еще оставались для меня новым опытом. Когда я отправился на поиски Эпини, это было похоже на пролистывание страниц не просто толстой книги, а всех книг огромной библиотеки. Я не чувствовал обычного движения, лишь в каком-то безымянном пространственном слое. Приходилось не только сосредоточиваться на том, где может находиться Эпини, но и вспоминать ощущение от ее сна, когда мы соприкасались в последний раз. Наконец я нашел якорь в ее дурацком серебряном свистке. Я думал о нем, о его блеске, о форме выдры и, наконец, о его раздражающе пронзительном голосе. Все вышло именно так, как однажды описал это разведчик Бьюэл Хитч. Я вошел в сон Эпини, словно в другую комнату.

Возможно, она бы назвала его кошмаром. Мы находились в маленькой нише, отгороженной занавесью от огромного бального зала. Я слышал музыку и краем глаза замечал прелестные наряды и резво мелькающие ноги танцоров, когда они проносились мимо щели в драпировке. Я ощущал запах сотен превосходных восковых свечей и аромат жареного мяса, свежевыпеченного хлеба и выдержанного вина. Сквозь музыку я слышал звон серебряных приборов и бокалов, веселый смех роскошно одетых аристократов. Все наслаждались торжеством.

Но Эпини в этом сне оказалась усталой горничной. Беременная и неловкая, в поношенном сером платье, она торопливо подкалывала растрепавшиеся в быстром танце волосы, или чинила порванную завязку туфли, или припудривала изящную шею надменной девицы. Я быстро понял, что весь ее сон крутится вокруг ожидания и работы в тусклом сумраке, в то время как остальные смеются, танцуют и радуются жизни в роскоши Старого Тареса. Она устала. У нее ныла спина и отекли ноги, но никому не было дела до неудобств ее нынешнего положения. Веселые танцы продолжались без нее.

— Ты бы хотела вернуться домой? — тихо спросил ее я.

— Домой? — Она горько улыбнулась. — Это не дом, Невар. Ты бы хотел вернуться в свои прежние мечты?

Она указала на меня, и я опустил взгляд. Я был стройным и щеголеватым в зеленой форме кадета каваллы с блестящими латунными пуговицами. Мои черные сапоги были начищены до яркого блеска. Казалось, я пришел как гость потанцевать на балу ее сна. Мне странным образом сделалось неловко.

Эпини всегда была сильна духом и быстра умом. Едва осознав, что мы оказались в ее сне вместе, она начала им управлять. Музыка зазвучала тише, смолкла болтовня женщин в нише. Остались только мы с ней. Она устало опустилась на скамеечку, которой не было здесь еще мгновение назад.

— Итак, — нарушила она молчание, — ты пришел известить меня, что ты жив и в порядке. Когда ты вернешься домой?

— Я жив. И в определенном смысле в порядке. Но не думаю, что вернусь домой в ближайшее время — если вообще вернусь. Мальчик-солдат по-прежнему владеет моим телом. Он сделал меня спеком — буквально, с пятнами. Мы остановились в прежнем доме Лисаны. Он нашел ее тайник и замышляет стать влиятельным человеком среди спеков. Что он намерен делать дальше, я точно не знаю, но он все еще убежден, что гернийцев следует прогнать подальше от Рубежных гор. Что бы он ни задумал, я почти ничего не смогу с этим сделать. Мне приходится постоянно быть настороже, просто чтобы сохранить свое сознание. Я все еще Невар и не хочу себя потерять. Но я не имею представления, как долго смогу ему противиться.

Странно. Я вовсе не собирался ей это говорить и даже не сознавал сам, как сильно меня беспокоит, что мальчик-солдат может меня поглотить.

— Ты за этим пришел ко мне? За помощью? — В ее голосе звучала надежда.

— А ты знаешь, как мне помочь? — удивился я.

Лицо Эпини заметно помрачнело.

— Нет, но я надеялась, что ты собираешься о чем-нибудь попросить, так что я смогу почувствовать себя полезной. О чем-нибудь важном. — Она подняла на меня взгляд. — Зачем иначе тебе приходить в мой сон?

Зачем я пришел к ней?

— Думаю, я пришел за утешением, — честно ответил я, вспомнив, что другой возможности с ней поговорить мне может не представиться. — Найти кого-то, кого все еще волнует Невар.

Свет не только вернулся на ее лицо, но и смягчил и согрел ее черты.

— Тогда спасибо тебе за то, что пришел, Невар. Я — именно тот человек. Я очень за тебя волнуюсь, и если тебя утешат мои слова, то меня — возможность их произнести.

На мгновение она показалась столь же юной, какой была в Старом Таресе, и я понял, как ужасно ее состарила суровая жизнь на пограничном аванпосте. Черты лица стали резче, кожа обветрилась. Эпини никогда не была полной, но сейчас казалось, будто все запасы ее тела ушли из рук, ног и лица на поддержание беременности. По сравнению с женщинами спеков она выглядела тростинкой. Они стали бы жалеть ее и презирать Спинка за то, что он не смог сделать ее, ждущую от него ребенка, пухлой и здоровой.

— Ты такая тонкая, — не подумав, ляпнул я.

Она рассмеялась и положила руки на округлившийся живот:

— Тонкая?

— Это ребенок. А я говорю о тебе, Эпини. Твои пальцы похожи на тоненькие прутики.

В ее глазах мелькнула тревога.

— Мой желудок все еще расстроен из-за беременности. Все твердят, что утренняя тошнота скоро пройдет, но она все продолжается и продолжается. — Она тряхнула головой. — Но я до смерти устала от разговоров о себе. Стоит мне встретить другую женщину — и кажется, она всю жизнь мечтала дать мне совет или посочувствовать.

— Даже Эмзил? — улыбнувшись, спросил я.

Эпини не ответила на мою улыбку.

— Я тревожусь за Эмзил, — тихо проговорила она.

— Она больна?

— Если бы все было так просто! Она невыразимо горюет, Невар. Ей привиделась мечта, но растаяла, прежде чем она успела к ней притронуться. Она винит в своем несчастье всех и вся: город, каваллу, солдат на улицах, офицеров и их жен, горожан. Думаю, даже нас со Спинком, до некоторой степени.

— Со временем это пройдет, — предположил я без малейшей уверенности в том, что сказал правду.

Время шло, но всякий раз, когда я вспоминал о жизни, которую не смогу с ней провести, боль оставалась все столь же острой. Для меня ничего не прошло.

— Я сомневаюсь, позволит ли она этому пройти. Она, похоже, лелеет свою боль, как сокровище. То она обнимает детей и плачет над ними, повторяя, что они ее единственное счастье, то раздражается и кричит на них, то просто смотрит мимо, забывая на коленях шитье. — Она оборвала сбивчивый поток слов, а потом поспешно добавила: — Я не хочу сплетничать или жаловаться на нее. Временами она, конечно же, бывает прежней Эмзил, и она усердно работает, поддерживает чистоту и готовит еду. Но я за нее боюсь.

— Боишься за нее? Почему?

— О. Это все то же, о чем я тебе говорила прежде. Когда бы она ни увидела кого-то из тех, кто… домогался ее той ночью, или тех, кто видел и не вмешался, она не отворачивается, а смотрит на них, словно ее взгляд может прожечь в них дыры. Или спрашивает с язвительной вежливостью о самочувствии и произносит «доброго вам дня» таким тоном, что сразу понятно — она желает им чего угодно, но только не доброго дня. Кого-то ее поведение пугает, но есть несколько человек, ненавидящих ее за то, что она знает об их позоре и не боится их. Они не могут ясно вспомнить ту ночь. Эмзил и Спинк тоже. Те события выпали из их памяти, и я знаю, их обоих мучают мысли о том, что могло произойти тогда. Спинк хотел бы думать, что держался смело и с честью, но попросту не может вспомнить. Эмзил — что отбилась от нападавших, но ей снятся кошмары, в которых она обмякает от ужаса и даже не может кричать, а мужчины грязно с ней обходятся, прежде чем ты успеваешь вмешаться. Я и представить не могу, что воображают те люди, чтобы заполнить выпавшие часы. Думаю, это разъедает их, как язва. Эмзил убедила их, что помнит все подробности, и теперь изводит их с бесстрашным презрением.

— Один из них ее убьет, — мрачно проговорил я. — Просто чтобы положить конец напоминаниям. Просто чтобы увериться, что свидетелей не осталось.

— Именно этого я и боюсь, — вздохнула Эпини.

— Всякий раз, когда я пытался использовать магию в собственных целях, она наносила мне удар. Мне и тем, кого я люблю.

— Боюсь, что это так.

— А я опасаюсь, что дальше станет только хуже, Эпини. Спеки все сильнее гневаются на гернийцев. Я слышал, их молодежь охвачена беспокойством и замышляет нечто хуже того, что уже творит магия.

— Что может быть хуже? — коротко, с горечью рассмеявшись, спросила она.

— Не знаю. И поэтому боюсь. Мальчик-солдат имеет доступ к моим воспоминаниям. Я опасаюсь, что он обернет мои знания против Геттиса. Эпини, должен быть какой-то способ разрешить это. Способ заставить гернийцев уйти с наших земель и перестать рубить наши деревья предков.

Мгновение Эпини смотрела на меня молча, потом склонила голову набок и придвинулась ко мне ближе.

— Невар? — настороженно спросила она.

— Что?

Эпини потянулась ко мне и накрыла мою ладонь своей:

— Ты Невар?

— Разумеется. А в чем дело? Почему ты спрашиваешь?

— Ты сказал «с наших земель» и «наши деревья предков», как если бы ты был спеком.

— Так и сказал? — вздохнул я. — Я слишком часто делю мысли с мальчиком-солдатом. И порой его мнение кажется мне разумным. Знаешь, Эпини, очень неуютно видеть так ясно обе стороны. Я никогда не смогу снова счесть что-либо правильным или справедливым. Гернийцы не правы в том, что рубят деревья, не принимая в расчет верования спеков. А спеки — в том, что обрушивают на гернийцев болезни и страдания.

— Но мы первыми совершили несправедливость. Мы пришли на эти земли и отняли их у спеков.

— А они отобрали их у кидона.

— Что?

— Они отняли эти земли у кидона. Отняли и вынудили оседлый народ стать кочевниками. А потом сделали все возможное, чтобы уничтожить магию кидона и лишить их доступа в мир духов.

— Что?

Я покачал головой:

— Просто… как бы далеко ты ни заглянул в прошлое, выйдет, что один народ отнял земли у другого. Не думаю, что можно что-то решить, выясняя, кто украл их первым. Решение в будущем, Эпини, а не в прошлом.

Я не был уверен, что она меня услышала.

— Должен быть способ остановить нас. Прекратить вырубку. Должен быть кто-то, кто способен прервать строительство дороги. Кто-то, кто выслушает, что тебе удалось узнать, что нам теперь известно. Кто-то, кто поверит нам и обладает властью действовать.

— Так просто не выйдет, Эпини, — покачал головой я. — Мы говорим о переселении целого народа. Ты не можешь велеть прогрессу остановиться.

— Королева могла бы. — В ее глазах зажглись странные огоньки. — И почему я не подумала об этом раньше? Королеву завораживает все мистическое и магическое. Прежде чем я «погубила» себя, я присутствовала на ее сеансах. Возможно, именно им я обязана своей уязвимостью к магии. Если я напишу ей, напомню о себе, если расскажу о том, что мы выяснили про спеков и деревья…

— Этой глупой женщине с ее суевериями, мистическими кружками и сеансами? — фыркнул я. — Никто не принимает ее всерьез.

Эпини искренне рассмеялась:

— О, Невар, слышал бы ты себя! Ты попался в сети магии, но все еще презираешь королеву за то, что она в нее верит!

Мне пришлось рассмеяться вместе с ней.

— Во мне осталось много чего от отца. Даже когда я понимаю, что он ошибался, старые привычки все равно сохраняются. Но даже так мои замечания остаются в силе, Эпини. Мы с тобой можем знать, что ее занятия не глупость, но союз с ней нам не поможет. Она могущественна, но большинство знати относится к ее увлечению мистикой как к дурацкой прихоти. Никто не поверит тому, что ты ей напишешь. У нас нет доказательств, если только не притащить ее сюда и не заставить пролить пот Геттиса.

Эпини сдержанно фыркнула, но ее лицо по-прежнему оставалось задумчивым.

— Можно послать ей твой дневник сына-солдата. Это ее убедит. И когда она поймет из него, что…

— Нет! — твердо воспротивился я. — Эпини, ради доброго бога, не нужно усугублять несчастья, выпавшие на мою долю. Ты уничтожишь доброе имя Бурвилей этим дневником. Я был слишком откровенен, слишком честен. Я жалею, что вообще вел дневник.

— У меня он в безопасности, — тихо проговорила она. — Поверь мне, я не сделаю с ним ничего опасного. Неужели ты думаешь, я не понимаю, что он сделает с именем Бурвилей? В конце концов, когда-то оно было и моим именем. — Она помолчала немного, а потом спросила: — Хочешь, я отправлю его отцу, чтобы тот хранил его под замком? Он поможет мне, если я его попрошу.

— И никогда не прочтет?

— Я попрошу его не делать этого, — чуть замешкавшись, ответила она. — Но ему будет непросто. Он захочет знать, как твой дневник попал ко мне, почему именно ко мне и еще множество вещей, которые мне будет трудно ему объяснить. Но — да, я думаю, если я это оговорю, он не станет его читать. Твой дневник следует сохранить, а в библиотеке Бурвилей он будет в большей безопасности, чем в углу моего буфета.

Я едва расслышал ее слова. Мой ум был занят совсем другой мыслью.

— Что ты рассказывала обо мне своему отцу?

Эпини прикусила губу:

— Ничего, и это так расстраивает меня, Невар. Не могу представить, что ему сказать. И твоей сестре, и отцу. И бедному старому наставнику-сержанту. Поэтому я молчу, а теперь, с наступлением зимы, никто и не станет ждать от нас известий до самой весны. Мне так жаль твою младшую сестричку, она может только мучительно ждать и гадать. Но я просто не знаю, что ей написать. Думаешь, я поступаю ужасно?

— Не хуже, чем я сам.

Меня словно бы кто-то потянул, я почувствовал неожиданную слабость — и понял, что мальчик-солдат спит беспокойно и, возможно, уже просыпается.

— Ты исчезаешь, — с грустью заметила Эпини. — Приди ко мне опять следующей ночью, Невар. Мы должны найти какое-то решение. Ты не можешь просто раствориться в нем.

— Я не знаю, смогу ли прийти снова.

Но, еще даже не успев договорить, я покинул ее сон. Меня притягивало просыпающееся сознание мальчика-солдата. С каждым новым днем наша связь крепла. И теперь, похоже, когда он бодрствовал, меня оставалось слишком мало, чтобы странствовать по снам. На миг мой сон наложился на его.

— Лисана, — простонал он — даже во сне он не мог до нее дотянуться.

Он заворочался на моховой постели. Ему было тепло только там, где к нему прижимался Ликари. Мальчик-солдат нахмурился и истратил чуть-чуть магии. Она согрела обоих, словно окутав толстой медвежьей шкурой, и он снова погрузился в сон. Я подождал, пока его дыхание снова станет ровным и глубоким. Я испытывал свою удачу и знал это, пытаясь ускользнуть от него дважды за ночь. Но я так сильно тревожился за Эмзил, что решился рискнуть. На сей раз, когда я взялся за его магию, высвободив то, что мне требовалось, он слегка заворочался и нахмурился. Я осмелился взять лишь чуть-чуть. Теперь или никогда, подстегнул я себя и помчался прочь, прямо к Эмзил. Найти ее оказалось совсем просто: мне было достаточно подумать о нашем единственном поцелуе, и я оказался рядом с ней, прижимая ее к себе, касаясь ее губ, ощущая аромат кожи. Я на единственное отчаянно-радостное мгновение ворвался в ее сон.

— Эмзил! — окликнул я и потянулся заключить ее в страстные объятия.

— Нет! — взвизгнула она и села на постели, отчаянно пытаясь проснуться. — Хватит снов о тебе. Ты ушел, а я здесь, и мне придется с этим жить. Хватит глупых снов. Хватит!

На последних словах она всхлипнула и опустила голову на руки. Она сидела на кровати и плакала. Я парил рядом, но нас разделяла неприступная стена, — видимо, она долгое время ее возводила.

— Эмзил, прошу тебя. Пожалуйста, впусти меня в твои сны, — взмолился я.

Но тут моя магия иссякла. Ее образ начал таять. И вот я снова оказался в собственном теле, пойманный в ловушку, точно муха под перевернутым стаканом, на весь остаток ночи наедине с мыслями о своей судьбе.

На следующее утро мальчик-солдат проснулся раньше Ликари. Его переполняла неожиданная целеустремленность, словно сон вдохнул в его жизнь смысл. Стараясь не шуметь, он прошел в дальний угол комнаты, где прежде стояла скамья. Она полностью заросла мхом. Он снял толстый слой, обнажив обломки. Затем в несколько приемов перенес сокровище Лисаны в новый тайник и, закончив, снова накрыл его мхом. Теперь его мог бы заметить только очень острый взгляд, и то лишь в поисках подобного спрятанного хранилища.

Мальчик-солдат вышел из дома и спустился вниз по небольшому склону туда, где, насколько он помнил, бежал ручей. Тот все еще тек там же, но заметно изменился. Когда-то бывший быстрым и прозрачным, теперь он широко разлился и зарос папоротниками и камышом. Мальчик-солдат выбрал место поглубже, подождал, пока уляжется ил, зачерпнул пригоршню воды и напился, а затем умыл лицо. Стряхнув с пальцев холодные сверкающие капли, он повернулся и взглянул наверх, на дом Лисаны. Некоторое время он молчал, а затем заговорил вслух:

— У меня мало времени, а сделать нужно многое. Приближается зима. Мне потребуется прочная дверь, шторы на окна, запас дров, масло для лампы, постель, одежда и еда. Однако решение этих задач, Невар, не в тяжелом труде, как ты сразу же подумал. Нет. Я должен есть и стать как можно толще, а у меня на это осталось лишь несколько дней. И помогает мне всего лишь один ребенок. Мы перезимуем здесь, а не в деревне клана. Думаю, Оликея будет недовольна, но меня это не волнует. Она видит во мне лишь возможность завоевать власть и уважение среди своих родичей. Ее честолюбие простирается слишком недалеко. Я не стану великим ее клана. Я стану великим всего народа, великим из великих. Но прежде чем выступить против Кинроува, я должен вернуть себе вид человека, полного силы и способного ею воспользоваться.

Не знаю, что потрясло меня сильнее — то, что он обращался ко мне прямо или что поделился своими замыслами. Он решил, что я ему помогу? Или посчитал, что я не в силах ему воспротивиться? В любом случае я вполне мог доказать ему, что он ошибается. Но сейчас он источал ощущение благополучия, что странно противоречило сквозившему из-под него жгучему голоду. Он глубоко вдохнул:

— Ликари! Просыпайся. У меня есть для тебя поручение.

Спустя какую-то пару мгновений малыш появился в дверном проеме. Сонно протирая глаза, он огляделся по сторонам в поисках мальчика-солдата.

— На сегодня два дела. Собери дров, чтобы хватило на три ночи. Нет, на четыре. Когда мы вернемся, нам не захочется заниматься этим перед сном. А когда закончишь с дровами, ищи еду. Все, что сможешь собрать съедобного для человека: рыбу, мясо, коренья, ягоды, зелень, орехи, любые плоды. Если ты найдешь что-то и будешь уверен, что это можно съесть, — собирай и тащи в дом.

— Да, великий. — Мальчик едва успел договорить перед тем, как широко зевнуть.

Он смутился, снова протер глаза и, не говоря больше ни слова, деловито потрусил по заросшей тропке.

Там, где есть вода, почти всегда отыщется и пища. Возможно, не самая приятная на вкус, но есть ее можно. Вот мальчик-солдат и ел. Он нашел траву с толстыми луковицами у корней и принялся вырывать и поглощать их дюжинами. Меня замутило от запаха раньше, чем его, или он просто перестал обращать внимание на вкус. Сейчас его интересовало количество пищи, а не ее качество. Он прошел вверх по течению и обнаружил потрепанные желтоватые листья кувшинки, гниющие на поверхности маленького прудика. Их облепили улитки, которых он собрал и съел, разжевав вместе с панцирями. Если бы желудок все еще принадлежал мне, меня бы уже давно вывернуло наизнанку, но для него моя тошнота не имела ни малейшего значения.

Выше по склону в кружевной тени росли кусты шиповника, усыпанные желтыми и красными плодами. Они, по крайней мере, были сладкими и ароматными. Некоторые были с фалангу моего большого пальца, с толстым слоем сочной мякоти над ворсистыми семенами внутри. Я бы съел только мякоть, но он запихивал их в рот горстями и тщательно разжевывал, прежде чем проглотить. Собрав все плоды, он двинулся дальше.

Так прошло утро. Он знал, что в лесу съедобно, и двигался по нему, точно пасущееся животное. К полудню я уже удивлялся, почему человек перестал быть охотником и собирателем и начал возделывать землю. Без какого бы то ни было предварительного вложения труда здесь царило изобилие. Лишь когда ему надоели плоды, коренья и зелень, мальчик-солдат вернулся на берег ручья. Он вдосталь напился холодной, свежей воды, а затем рассудительно отобрал пригоршню подходящих камней.

Следующую пару часов он охотился с пращой. Он подбил белку, а затем двух кроликов. Еще он наткнулся на дерево с ульем. Из-за холодной погоды пчелы летали гораздо медленнее, но все равно быстро всполошились, когда он запустил камнем в дуплистый ствол. Он мысленно отметил место, собираясь вернуться сюда после заморозков, которые ослабят для него рой.

Тушки белки и кроликов, которые он тащил в руках, мешали ему охотиться и собирать еду, поэтому он вернулся к дому. Прежде чем взяться свежевать и разделывать добычу, он отметил, что Ликари явно не сидел без дела. На земле лежала неуклюже, но надежно сплетенная травяная сетка, устланная изнутри крупными листьями. В ней он принес орехи в блестящей скорлупе, отдаленно похожие на каштаны, которые я пробовал на карнавале в Старом Таресе. Четыре рыбины висели на ивовом пруте, продетом сквозь их жабры. А еще он нарвал дикого пастернака и чеснока и накопал каких-то клубней, оказавшихся внутри желтыми, когда я разломил один. Я тут же представил себе ароматное жаркое и вместе с мальчиком-солдатом пожалел, что у нас нет подходящего котелка.

Он освежевал белку и кроликов, растянул шкурки на просушку и проверил вчерашнюю заячью. Он размял ее в ладонях и снова закрепил колышками. Занимаясь делом, он отметил, как ему повезло, что ночью ее не стащили какие-нибудь падальщики. Повторится ли эта удача и сегодня?

Мальчик-солдат подвесил рыбу и свежее мясо повыше на дерево, а затем помочился на его ствол — знак для прочих обитателей леса, что он заявил права на эту территорию. Затем он подбросил в очаг пару сучьев, чтобы пламя не погасло. Поддерживать огонь куда проще, чем разводить. И наконец пошел кормиться дальше.

К вечеру он наполнил желудок, но есть не перестал. Он глотал все, что находил съедобного. Целые семейки грибов, пробившихся в тени, а затем молодые, толстые наросты на стволах умирающих деревьев. Он находил упавшие шишки, садился на землю среди колючей россыпи, вытряхивал из них округлые семена и глотал. Он ел и продолжал есть, от насыщения к обжорству и еще дальше. Он набивал себя едой, и его живот распухал, к его удовлетворению.

Трижды он находил пищу, способную, как он знал, напитать его магию. Первым оказалось нечто вроде огромного корня сельдерея. От этой пищи ему обожгло язык, а затем его рот онемел, но это его не остановило. Обычно великие смешивали ее с другой едой, чтобы спрятать горечь, но у него не было времени на подобные изыски. Он ел, пока его не затошнило, а затем двинулся дальше, но постарался запомнить, где растут эти толстые белые корни, чтобы позже вернуться и собрать их.

Он сорвал со ствола дерева полузасохший вьюнок, карабкавшийся по нему к солнечному свету. Растеньице было жестким, листья пожухли и свернулись, но на месте цветов остались головки с семенами. Он ел их, разгрызая и сплевывая скорлупки. Ядрышки оказались коричневыми, сладкими и жирными. После того как он их проглотил, цвета стали казаться ярче, а запахи леса сильнее. И действительно, следующее сокровище он нашел по запаху — осыпавшиеся на землю спелые плоды. На дереве их осталось немного. Они были темно-фиолетовыми, с косточкой, как у сливы, но с совершенно иным вкусом, и упавшие уже начали бродить. Один лопнул, и над ним вились пчелы, осы и парочка поздних бабочек. Несколько плодов приземлились удачно, уцелев, и лишь слегка подсохли около черенка. Их мальчик-солдат с удовольствием съел, а затем потряс дерево, и вниз посыпались новые. Когда он уже не мог проглотить больше ни одного плода, он собрал столько, сколько удалось удержать, и, прижимая к груди, понес домой.

Он медленно брел к хижине, а солнце потихоньку клонилось к закату. Сядет оно на западе, за горами. Он знал, что, едва только пики поглотят светило, упадет ночь, словно занавес опустится, однако не спешил. Он копил внутри себя еду и магию, которую она напитала. Он чувствовал себя полным и почти сонным и решил, придя домой, немного вздремнуть, потом встать, приготовить рыбу и мясо и продолжить пиршество.

Мальчик уже вернулся. Он принес еще рыбы, но не нанизав на палку, а в охапке. На сей раз ему попалась не блестящая пятнистая форель, как утром. Эти пять крупных рыбин были такими тяжелыми, что он отклонялся назад, удерживая их перед собой. Они оказались гораздо уродливее форели. Их шкуры были драными и облезлыми, а тупые носы — разбитыми. В длинных пастях виднелись зубы.

— Они приплывают каждый год, — пояснил Ликари. — Целые косяки поднимаются вверх по реке, против течения. А когда устают, то отдыхают на мелководье. Там их легко поймать. Многие умирают и гниют на берегу. За ними прилетают чайки и орлы. Эти заплыли далеко вверх по течению, до самого леса. Я легко их наловил. Там еще много осталось. Принести завтра еще?

— Думаю, завтра мы сходим туда вместе, — радостно решил мальчик-солдат.

Он вспоминал все это с предвкушением и острым удовольствием, которое Лисана находила в этом времени года. Пора нереста для всех становилась временем обильной пищи. Они смогут печь рыбу на огне, варить из нее уху и коптить про запас на зиму. Смогут насушить ее и смолоть в муку, хранящуюся в горшках до самой весны. Его охватила чистая, детская радость, довольство жизнью — чувство, так давно избегавшее меня, что я не сразу его узнал.

— Сегодня будем пировать! — сообщил он мальчику. — А завтра сходим за рыбой и продолжим!

— Это очень хорошее время, — ответил Ликари и выпятил свой маленький животик. — Я стану толстым, как косолапый медведь.

Мальчик-солдат окинул ребенка оценивающим взглядом. Сейчас он был худым, недопустимо худым для кормильца великого.

— Да, станешь! Я хочу, чтобы ты хорошо ел и смазывал волосы и кожу жиром от нашей добычи. Ты должен показать всем на ярмарке, что мы преуспеваем и магия нас любит.

— Думаю, с этим я могу справиться, — заулыбался Ликари.

— Замечательно! — неподдельно обрадовался мальчик-солдат. — Разведи огонь и приготовь угли для готовки. Сегодня будем пировать!

Он собирался отдохнуть, пока мальчик выполняет его распоряжение. Но только он собрался войти в дом, как нежданный гость ворвался сквозь зеленый полог деревьев, хлопая черно-белыми крыльями. Стервятник тяжело опустился на землю и заковылял к ним, одновременно настороженный и любопытный.

Ликари не обратил на него внимания — лишь искоса посмотрел в его сторону и продолжил собирать дрова в охапку. Такие птицы часто заглядывали в лагеря и деревни. Они предпочитали мертвечину, и чем дольше она пролежала, тем лучше для них. Но ели они почти все, что выбрасывали люди. То, что стервятник объявился около дома, привлеченный запахом рыбы или кроликов, едва ли казалось удивительным.

Но мальчик-солдат уставился на него со смесью возмущения и враждебности. Когда птица встретилась с ним взглядом, он вздрогнул. Нечто большее, чем просто стервятник, смотрело на него из этих глаз.

— Убирайся, — вполголоса велел мальчик-солдат. — Я тебе ничего не должен. Отстань от меня.

Может ли птица улыбаться? Стервятник затряс головой, напомнив мне человека, корчащегося от смеха. Он широко разинул клюв. То ли просто пробовал на вкус воздух, то ли насмехался над мальчиком-солдатом. Изнутри его рот был ярко-алым.

— Ничего, Невар? Ты должен мне смерть. Или жизнь. Как предпочтешь сам. — Он поднял когтистую лапу и ударил себя по клюву. — Как ты думаешь, что будет лучшим подношением богу, которого ты оскорбил? Смерть? Или жизнь?

Голос Орандулы, глубокий и полный скрытой насмешки, отчетливо звучал у меня в голове. Я слышал его — и знал, что мальчик-солдат тоже его услышал. По крайней мере этот ужас мы с ним разделили. В большей степени страх, чем отвага, побуждал его сопротивляться и дерзить.

— Я тебе не служу. Ты не мой бог. И я тебе ничего не должен.

Стервятник подобрался поближе в два прыжка, какими передвигаются одни только птицы, склонил голову набок и внимательно посмотрел на меня:

— Вот же занятная идея. Как будто человек сам выбирает, какие боги над ним властны. Ты что, думаешь, если ты предпочтешь в меня не верить, я ничего не смогу тебе сделать? Думаешь, ты можешь решать, иметь тебе долги или нет?

Мальчик-солдат неожиданно шагнул вперед, подобрал одну из рыб, добытых Ликари, и протянул птице:

— Вот. Она мертва и куда крупнее птицы, освобожденной с жертвенника. Забирай ее и уходи.

Он презрительно швырнул ее к лапам бога-птицы. Стервятник встопорщил перья и отскочил от рыбины. Мальчик-солдат стоял, охваченный страхом и яростью. Птица покосилась на рыбу, подобралась к ней, повернула голову и посмотрела на нее одним глазом. Затем резко дернула клювом и вырвала кусок из ее бока.

— Свежая. Но все же вкусная. Я возьму ее. Но знаешь, она не оплатит твоего долга. Это не смерть и не жизнь, а всего лишь рыба. И ты так и не ответил на мой вопрос. — Он вырвал из рыбины еще полоску плоти и, резко дернув головой, забросил ее в глотку. — Что ты предпочтешь отдать, малыш-великий? Жизнь или смерть?

— Я ничего тебе не должен! — сердито повторил мальчик-солдат. — Я ничего у тебя не брал.

— Ты там был. У меня отняли птицу.

— Это сделал не я! — взорвался мальчик-солдат.

Он вряд ли осознавал, что на него смотрит Ликари. Мальчик присел на корточки в дверях, на самом краю его поля зрения, и, широко распахнув глаза, следил за тем, как великий спорит со стервятником. Затем малыш шагнул в дом, словно напуганный этим зрелищем.

Стервятник, не глядя на мальчика-солдата, наклонил голову и деловито оторвал от рыбины еще кусок. Обнажились внутренности. Он запустил туда клюв, покопался внутри и выудил оттуда длинные темные кишки, а затем со смаком их проглотил.

— Не ты, а? А кто тогда, великий? Кто освободил жертву?

— Невар! Невар Бурвиль!

Стервятник хрипло расхохотался, распахнув клюв, расправил крылья и заскакал на месте. Возможно, кому-то другому в его смехе послышалось бы обычное карканье. Наконец, успокоившись, он оторвал еще кусок рыбы и покосился на мальчика-солдата одним блестящим глазом.

— А ты разве не Невар Бурвиль? — уточнил он.

— Нет.

Стервятник склонил голову на другой бок:

— Невар. Говори за себя. Должен ли ты мне жертву взамен той, что у меня отнял?

Неожиданно тело и голос вернулись ко мне. Я содрогнулся от потрясения, сглотнул и глубоко, с облегчением вздохнул.

— Отвечай мне, Невар, — приказал бог-птица.

— Я служу доброму богу, а не тебе. И я не собирался иметь с тобой никаких дел. Я всего лишь освободил птицу, — проговорил я.

Мой дух воспарил. Несмотря на грозящую мне опасность, я снова завладел телом. Я сжал и разжал кулаки в восторге оттого, что могу это сделать.

— Да служи ты кому хочешь, — равнодушно отозвался стервятник. — Это не имеет никакого отношения к твоему долгу. Или ты действительно думаешь, что служение одному богу освобождает тебя от требований другого? Ты что, искренне считаешь, что мы обретаем власть, потому что вы в нас верите? Что за бессильный бог получился бы в таком случае? «Верьте в меня, чтобы я мог стать богом!» — разве с такими словами должны обращаться боги к простым людям? А как насчет: «Верьте в это или нет, но я способен управлять вашим миром»?

Он повернул голову и посмотрел на меня другим глазом.

Я лишился власти над собственным телом столь же быстро, как и обрел ее. Мальчик-солдат внезапно хватанул ртом воздух, словно все это время задерживал дыхание.

— Чего ты от меня хочешь? — потребовал он ответа у бога сердитым, низким голосом.

Он буквально исходил яростью из-за того, что, хоть и всего лишь на миг, упустил власть над телом.

— О, это становится скучным, — пробормотал стервятник.

Он опустил голову и некоторое время терзал рыбу, отрывая от нее крупные куски и проглатывая их. Он молчал так долго, что я даже подумал, будто он снова превратился в обыкновенную птицу.

— Нет ничего забавного в повторении собственных слов, — сообщил он наконец. — В последний раз говорю тебе, Невар Бурвиль, и тому, кто бы ни делил с тобой шкуру, в которой ты разгуливаешь: ты мой должник. Это твоя последняя возможность развлечь меня, взяв выбор в свои руки. Что ты отдашь мне? Смерть или жизнь?

Мальчик-солдат не сводил с птицы напряженного взгляда, и я вместе с ним. У меня не было ответа, и я боялся, что мальчик-солдат может выбрать за меня.

В следующий миг подоспело наше спасение или, возможно, проклятие.

— Великий, огонь готов, — чуть дрожащим голосом сообщил Ликари, появившись в дверях дома.

Мальчик-солдат промолчал.

И тут малыш бросился к Орандуле, замахиваясь палкой.

— Убирайся! — закричал он. — Кыш! Не трогай нашу рыбу, ты, старый ворюга!

К моему изумлению, стервятник подхватил остатки рыбы и взлетел. Он широко распахнул крылья и тяжело ими хлопал, едва успевая уворачиваться от малыша, преследующего его с палкой в руках. Это было бы смешно, будь эта птица всего лишь птицей.

Едва достигнув безопасного насеста, стервятник положил рыбу на ветку и прижал ее лапой. Затем он низко наклонился, наполовину расправив крылья, и уставился на ребенка.

— Мальчик! — прокаркал он. — Да, мальчик. Ты мог бы отдать мне его в счет долга. Что скажешь, Невар, не Невар? Что я получу? Его жизнь? Или его смерть?

Меня охватил ужас, и мое другое «я», похоже, оказалось потрясено не меньше моего. И снова Ликари начал действовать раньше нас обоих — он швырнул в птицу палкой, громко ударившейся в ее насест.

— Убирайся! — крикнул он. — Ты беспокоишь великого, а я его кормилец. Улетай!

— Моя очередь выбирать, — каркнул стервятник.

Он подхватил рыбу в клюв, взлетел и описал над нами низкий круг, отчего Ликари прижался к земле, словно мышонок, спасающийся от совы, а затем захлопал крыльями и исчез в лесу.

— Вот. Я его отпугнул! — объявил Ликари с мальчишеским хвастовством, но голос его слегка дрожал.

— Испугался птицы, Ликари? — хрипло спросил мальчик-солдат.

— Нет, но я заметил, что она тебе не понравилась. И я подумал: мой долг кормильца — проследить, чтобы великого никто и ничто не беспокоило. Так что я пришел прогнать его. И сказать, что угли готовы и можно готовить мясо.

— Ты действительно хороший кормилец, — похвалил его мальчик-солдат с несомненной искренностью в голосе. — И я благодарю тебя за то, что ты прогнал птицу. Она мне докучала.

— Если она вернется, я ее убью, — выпятив грудь, пообещал малыш. — Но сейчас нам стоит подумать о еде. Угли готовы.

— Тогда давай готовить, — согласился мальчик-солдат.

Я предполагал, что он скажет Ликари больше или хотя бы предупредит, чтобы тот был осторожнее со стервятниками, но он не стал этого делать. Он помог мальчику отнести мясо и рыбу в дом. Они зажарили мясо на вертелах над огнем и испекли рыбу на камнях очага. Они почистили и съели орехи, пока готовящееся мясо наполняло комнату восхитительными ароматами. Оба сытно наелись, причем Ликари пытался уступать побольше мальчику-солдату, а тот настаивал на том, что малыш должен есть вдоволь и «отрастить брюшко, которым можно гордиться». Он подавал ребенку пример, набивая живот так, что я даже удивлялся, как в него может поместиться еще кусок. Они съели мясо и обглодали косточки. Их Ликари отнес подальше от дома и выбросил. Потом они отправились к ручью и помылись, и малыш снова наполнил водой мех.

Уже давно спустилась глубокая, холодная ночь. Сквозь густые кроны деревьев виднелось несколько звезд. Свет, льющийся из окон и двери дома, до ручья не добирался, и они осторожно пробирались назад в темноте.

— Нужно сделать дверь. И закрыть чем-нибудь окна до того, как зимние дожди польют всерьез.

— Завтра? — испуганно спросил Ликари.

— Ну уж нет. Завтра будем ловить и есть рыбу. Других дел у нас не будет, пока мы не пойдем на ярмарку встречаться с Оликеей. Подготовка дома к зиме подождет до нашего возвращения.

Я уловил едва заметную мысль, промелькнувшую на границе его сознания. Если он добьется успеха, если ему удастся произвести впечатление, то тревожиться о таких вещах ему не придется. Другие почтут за честь позаботиться о нем.

Они вместе возвращались домой, пробираясь сквозь темноту к золотистому свету. Ночные голоса насекомых, больших и маленьких лягушек и сверчков сопровождали их, словно музыка своеобразного оркестра. Эти звуки означали, что все идет хорошо; их внезапное молчание известит об опасности, о том, что мелким тварям пришлось затаиться. Мальчик-солдат и Ликари знали это и чувствовали себя спокойно и уютно в ночном лесу, как и любое животное. Меня тревожило, что мальчик-солдат так легко выкинул из головы угрозу для жизни Ликари.

Если о ней думать, опасность меньше не станет.

Он навязывал мне эту мысль, и я неохотно с ним согласился. Ему не понравилось, что Орандула угрожал мальчику. Просто он сумел отложить эту угрозу в сторону до тех пор, пока не сможет что-то изменить. А все мои тревоги никогда и ничего не решали.

Они легли спать, и малыш вскоре уснул, прижавшись к моей спине. Было уже не так холодно, но комары отчаянно гудели, обещая дождь еще до зари. Мальчик-солдат лежал неподвижно и молчал. Через некоторое время я почувствовал, что он погружается в некое состояние, но не сон. Я помнил его по тем дням, когда отец морил меня голодом. Его тело сделалось холоднее, биение сердца замедлилось. Я ощущал происходящее, но не мог сказать, что это. Вскоре, изнемогая от любопытства, я толкнулся в его затуманившееся сознание.

— Что ты делаешь? — спросил я.

— Накапливаю магию, — ответил он медленно и рассудительно.

— Ты снова набираешь вес.

— С твоей точки зрения. А с моей — я размещаю резервы. Разве не этому тебя учили в Академии? Устроить все имеющееся в твоем распоряжении так, чтобы быть готовым к любой случайности?

Я умолк и отстранился. Его это не заботило. Он запустил процесс в движение. Чувствовалось, как каждый кусочек съеденной им сегодня пищи занимает место внутри его. Я-то думал, у него уйдет много времени на то, чтобы снова разжиреть, но он вполне сознательно шел к этой цели. Пустые складки его кожи начали наполняться, он погрузился в неподвижность более глубокую, чем сон, состояние полнейшего отдыха, которое позволяло его телу сосредоточиться на сохранении всего, что он сегодня съел.

Его тело. Мое тело? Нет, сейчас это тело определенно принадлежало ему и действовало по его указке. Я хотел было воспользоваться случаем и ускользнуть в странствие по снам, но не мог придумать, куда мне направиться и зачем. Я боялся, что, если ему станет известно о моих вылазках, он найдет способ удерживать меня надежнее. Поэтому я с сожалением решил, что не стану тратить свои возможности на обычные прогулки. Я выберусь наружу, лишь когда у меня появится определенная цель и сведения, которые необходимо передать. Мне сделалось совсем одиноко, но я понимал, что такой образ действий наиболее разумен.

Где-то среди ночи он погрузился в настоящий сон, и я вместе с ним. Утром он снова встал отдохнувший и довольный собой. Он огладил ладонями живот и бедра, с радостью отметив, что кожа на них натянулась, наполнившись плотью. Вскоре проснулся Ликари и, зевая и спотыкаясь, выбрался из кровати. Мальчик-солдат смерил его оценивающим взглядом:

— Ты растешь, так что на тебе непросто будет нарастить жирок. Но сегодня мы попытаемся. Идем. Покажешь мне свою рыбную речку.

Он прошел за мальчиком туда, где лес прорезала быстрая река с крутыми тенистыми берегами. Сперва мальчик-солдат не заметил там никакой рыбы, но потом его глаза привыкли к сумраку, и он разглядел огромные ее косяки. По большей части они лениво шевелили плавниками под самым подмытым берегом.

Ликари шлепнулся на живот. Извиваясь, словно ящерица, он подполз к краю обрыва и замер, позаботившись о том, чтобы не спугнуть рыбу отброшенной тенью или шумом. Затем одним ловким движением он запустил руку в воду, прямо под рыбье брюхо, и выдернул ее на берег рядом с собой. Добыча его напоминала ветерана долгого и трудного похода — шкура клочьями, из спинки выгрызен кусок каким-то хищником. Но она и на суше продолжала отчаянно биться и свалилась бы обратно в воду, если бы мальчик-солдат не взял ее за хвост и не ударил головой о ствол ближайшего дерева. Пока он подобным жестоким способом расправлялся с добычей, на берегу уже трепыхалась еще одна рыба. Ее ждала та же участь, что и ее собрата.

Так прошло утро, если не считать перерыва, когда мальчик-солдат оставил Ликари одного возиться с рыбой. Он отошел в сторону от реки набрать сучьев и хвороста. На магию он скупился и потому призвал искру, достаточно большую, чтобы разжечь сухую древесину только с третьей попытки. Когда костер разгорелся, он подбрасывал в него дров, пока тот не достиг приемлемых размеров. И вскоре над ним уже готовилась рыба.

День напролет мужчина и ребенок ловили, убивали и ели рыбу. Такая еда казалась мне однообразной, но сейчас мальчика-солдата совсем не занимал вкус. Он наслаждался тем, что поглощал, но не в том смысле, в каком я использовал его обостренные чувства. Он слишком сосредоточивался на количестве пищи, чтобы остановиться и оценить аромат и нежность свежей рыбы с легким привкусом дыма от костра.

К вечеру у них оказалось больше рыбы, чем они могли съесть. Они медленно возвращались домой, неся с собой избыток добычи. Часть они приготовили и съели ночью, остальных рыбин мальчик-солдат насадил жабрами на прочную зеленую ветку и подвесил над очагом в доме. Прежде чем отправиться спать, он послал Ликари набрать зеленых ольховых веток. Их он сложил кучей на догорающий огонь, так что ароматный дым потянулся вверх, окутывая рыбу. А затем они отправились в постель.

Так продолжалось и в следующие два дня. Живот, бедра и руки мальчика-солдата наполнялись плотью со скоростью, какую я счел бы невозможной, если бы не видел собственными глазами. Даже Ликари удалось наесть небольшое брюшко, хотя мальчишка был слишком шустрым, чтобы быстро располнеть.

На четвертое утро, проснувшись, Ликари застал мальчика-солдата снаружи перед домом, оценивающим, каким будет новый день.

— Идем, — позвал тот. — Пора нам отправляться на ярмарку.

Мальчик-солдат набрал значительную часть прежнего веса. Он не стал тем внушительным великим, каким некогда был, но его размеры заслуживали почтения. Рост, унаследованный мной от отца, играл ему на руку. Он был на голову выше большинства встреченных мною спеков. Рост в сочетании с восстановленным весом делал его с виду больше, чем на самом деле. Однако его радость отравляло сожаление, когда он расстелил на земляном полу в доме одеяло и начал складывать на него сокровища Лисаны. Сам по себе вес не позволит ему завоевать необходимое положение. Ему придется пойти на жертвы. Ликари внимательно наблюдал, как он достает из тайника каждую вещь и бережно укладывает на одеяло. Закончив, он заботливо свернул одеяло так, чтобы все сокровища остались внутри, подобрал его с пола и со вздохом поднялся на ноги.

— Пора в путь. Ты готов?

— Где ты взял все эти красивые вещи?

— Раньше они принадлежали Лисане.

Малыш явно чувствовал себя крайне неуверенно:

— Трогать вещи, которые когда-то принадлежали великому, опасно.

— Если только ты не являешься его законным наследником. Лисана оставила все эти вещи мне. Теперь они мои, и я могу распорядиться ими по своему усмотрению. Могу использовать их так, как сочту нужным.

Ликари молча смотрел на него, но мальчик-солдат не стал продолжать разговор. А меня снова поразила разница между тем, как я отнесся бы к шестилетнему ребенку, и тем, как он обращался с Ликари. Он не делал скидок на его юность, недостаточный рост или слабость. Он не разъяснял ему снисходительно ответы на его ребяческие вопросы. Он просто давал ему поручения и ожидал, что малыш сделает все возможное, чтобы их выполнить. Когда у него что-то не выходило из-за малого возраста, роста или силы, мальчик-солдат не ругал его, просто принимая, что для этого дела Ликари придется еще подрасти. Это восприятие детства оказалось для меня совершенно новым. Я даже задумался, не был бы я сам счастливее, если бы родился спеком.

Впрочем, размышлять над этим вопросом мне было некогда. Мальчик-солдат взял Ликари за руку.

— Ты готов? — спросил он малыша и, не дожидаясь ответа, отправился в путь.

Я уже начал привыкать к его магии и гораздо лучше прежнего понимал принципы быстрохода. Он призвал воспоминания Лисаны о ее путешествиях на ярмарку, представил дорогу туда и мысленно, по порядку, промчался по всем оставшимся у нее впечатлениям. Человек может представить путь в какое-то место гораздо быстрее, чем дойти туда пешком. Мы двигались с какой-то средней скоростью: не так быстро, как разум, не так медленно, как ноги. Всякий раз, как он моргал, я видел перед нами новый участок дороги.

А когда он остановился после, казалось бы, приятной пешей прогулки, нашим глазам предстал широкий галечный пляж. Дальше за ним на берег накатывали огромные волны и расстилалась бесконечная водная гладь. Мне было трудно такое даже представить. Вода тянулась до самого горизонта, темно-синяя с белыми мазками. Свет, отражавшийся от ее поверхности, слепил глаза. А шум волн, разбивающихся о берег! Он наполнял мои уши, так что я не слышал ничего, кроме него. И столь же всепоглощающий запах. Солоноватый и едкий, он говорил о жизни даже больше, чем запахи леса. Я слышал рассказы об океане, но они не подготовили меня к встрече с ним. Я мог бы смотреть на него часами, пытаясь постичь его необъятность. И сколько бы я ни прожил на свете, не думаю, что я когда-нибудь забуду это мгновение. Множество маленьких лодочек были вытащены на берег. Незнакомые мне корабли, слегка покачиваясь, стояли на якоре вдали. На некоторых вились флаги, но я не узнал ни одного. Я словно бы смотрел на берег другого мира. Об этом ли мечтал король Тровен? Протянуть сюда свой тракт, чтобы открыть Гернию для этих торговых судов?

Мальчика-солдата это зрелище не ослепило.

— Слишком далеко! — пробормотал он себе под нос и обернулся кругом.

У нас за спиной на пологом холме раскинулся торговый городок, каких мне еще не приходилось встречать. Я ожидал, что ярмарка окажется чем-то вроде перекрестка или временного лагеря для нескольких племен народа. Вместо этого моим глазам предстало скопление народа, сравнимое с карнавалом Темного Вечера в Старом Таресе. Всевозможные сооружения: навесы, каменные строения или наспех сколоченные из плавника — выстроились вдоль берега в длинную линию. По рынку бродили люди в разнообразных одеяниях или без оных, над кострами, где готовили еду, поднимался дым, и блеяние овец, музыка и тысячи людских голосов перекрывали даже рокот прибоя. Я смотрел на все это, потрясенный зрелищем не меньше, чем только что — океаном. Если сейчас торговля уже на спаде, то что же тогда здесь творилось в самый ее разгар?

Стоящий рядом с мальчиком-солдатом Ликари обхватил голову руками, скорчился и зажмурился.

— Солнечно, слишком солнечно! — заныл он.

Только сейчас мальчик-солдат ощутил зуд и жжение на плечах и макушке. Он наклонился, схватил Ликари за руку и, не успел малыш даже выпрямиться, оттащил его, казалось бы, на пару шагов. Но когда я наконец снова сосредоточил взгляд, мы стояли в тени хвойного леса. Сквозь деревья виднелась ярмарка, к которой спускался длинный пологий склон, весь под открытым небом. Повсюду вокруг нас раскинулись остатки шалашей и кострищ. Нетрудно было сообразить, что здесь спеки обычно разбивали лагерь, когда приходили торговать. Сейчас он опустел. Пепел в кострищах был залит водой.

— Вот вы где! — раздался из-за его спины голос Оликеи.

Мальчик-солдат обернулся и увидел временное убежище из плетеных циновок. Явно раздраженная, Оликея появилась на пороге. Несмотря на мрачное выражение ее лица, при виде ее он невольно раскрыл рот.

В таком наряде я ее еще не видел. Она оделась, чтобы защититься от холодного ветра. Я видел ее обнаженной тысячу раз — почему же прикрытое ее тело вдруг сделалось таким соблазнительным? Почему я вдруг снова вспомнил о собственной наготе? На ней было самое обычное гернийское платье, синее, до лодыжек, с длинными рукавами и кружевными манжетами, прикрывавшими кисти. Поверх она надела красный передник с белыми оборками и вышитыми на ткани вишнями. Голову она покрыла желтым капором, замысловато украшенным кружевом, лентами и перьями. Длинные волосы спадали из-под него на плечи и спину, а шею она свободно повязала красным шелковым шарфиком. Пока я смотрел на нее, она достала из зеленой шелковой сумочки, украшенной вышивкой, маленькие черные митенки и натянула на руки.

— Я жду вас здесь с прошлой ночи.

На гернийке такое смешение предметов одежды выглядело бы смешно. На дикарке из племени спеков оно казалось изысканным нарядом, достойным варварской королевы. Шею Оликеи украшали ожерелья из стеклянных и керамических бусин, левую руку от запястья до локтя унизывали серебряные и медные браслеты. Лицо она подвела косметикой в искусном подражании гернийским женщинам.

— Почему ты так одета? — с трудом выдавил мальчик-солдат.

— Я пришла торговать. Если я не покажу, что у меня есть на обмен, другие женщины этого и не захотят. — Она показала на себя. — Это гернийские вещи; мы единственное племя, у которого они есть. Если я буду носить их так, словно собираюсь оставить себе, мне предложат лучшую цену, чтобы уговорить с ними расстаться. Кроме того, мне нравится, как они укрывают меня от солнца.

Она подняла розовый зонтик с рюшами и осторожно раскрыла. Ликари взвизгнул от удивления и восторга.

— Ты красива, — заметил мальчик-солдат, и меня удивило то, насколько искренне он говорил.

— Да, — согласилась она. — И я рада видеть, что тебе удалось немного поправить свое тело. Ты не такой внушительный, каким был, но, по крайней мере, не опозоришь меня.

— Ты уже спускалась на ярмарку? — спросил он, не обращая внимания на ее ворчание.

— К счастью для тебя, да. — Она кивнула на свой шалаш. — Ликари, там внутри одежда для вас обоих. Вытащи ее наружу.

Мальчишка взвизгнул от радостного предвкушения и нырнул в шалаш. Мигом позже он появился снова, обхватив руками огромный ворох полосатой ткани. Его он протянул мне, а затем, встряхнув, развернул длинную рубаху из кроличьих шкурок. Он натянул ее через голову и с облегчением вздохнул. Я укорил себя за то, что не отдавал себе отчета, насколько холодно ему было все это время.

— А обувь для меня есть? — с беспокойством спросил он.

— Она тебе не понадобится до самого снега. — Оликея отмахнулась от его тревог. — Ну? — обернулась она ко мне. — Одевайся, чтобы мы могли идти торговать. Только нищие приходят на рынок голыми, как будто на дворе лето. Великий должен носить меха и бусы. Но ты, по крайней мере, не будешь выглядеть побирушкой.

Мальчик-солдат развернул свое одеяние. Оно было сделано из шерсти или чего-то похожего, с чередующимися синими, коричневыми и красными полосками. Покрой оказался самым простым: расправленное, оно выглядело прямоугольным куском материи с дырой для головы и еще парой дырок для рук.

— Надевай, надевай! — поторапливала меня Оликея, а потом нетерпеливо помогла мне натянуть этот балахон через голову.

Он оказался просторным и доходил мне до самых пяток, оставляя руки обнаженными. Я и не осознавал, насколько прохладным выдался день, пока не оделся.

— Из-за полосок ты кажешься толще, — одобрительно заметила Оликея. — И видишь, какое оно свободное — достаточно места для того, чтобы снова набрать вес. А когда оно натянется на животе, ты будешь выглядеть просто великолепно. Но даже сейчас ты похож на значительного человека.

Ликари снова скрылся в шалаше, но тут же вынырнул из него с двумя широкополыми шляпами, сплетенными из полосок коры, и большим горшком чего-то маслянистого и темно-красного. Это была не еда. На глазах у мальчика-солдата Ликари запустил в горшок два пальца, зачерпнул немного содержимого и деловито размазал по одной из рук. Мазь ложилась толстым красно-коричневым слоем, словно краска.

— Это не даст солнцу меня обжечь, — с облегчением объявил малыш.

— Не забудьте намазать верхнюю часть стоп, — предупредила нас Оликея.

Мальчик-солдат собирался сам нанести мазь себе на кожу, но Оликея нетерпеливым жестом велела ему сесть. Она сняла перчатки, подвернула кружевные манжеты и начала уверенно раскрашивать мое тело. Она не только накладывала мазь, как Ликари, но еще и ловко и осторожно рисовала на ее толстом слое звезды и спирали. Когда она закончила, узоры украшали мои руки от плеч до запястий.

— Вот так, — проговорила она, явно удовлетворенная своей работой. — Теперь тебя можно показывать. Я рассказывала о тебе, как ты и просил. Обещала скоро привести тебя на рынок, так что тебя будут ждать. Жаль только, что у тебя нет ничего на обмен. Ты будешь выглядеть на ярмарке немногим лучше нищего.

— Но он богат! — возразил Ликари. — Он принес богатство, достойное трех кланов, завернутым в одеяло. Бусы, украшения и узоры, каких я раньше не видел!

— Что? Дай-ка посмотреть! — В глазах Оликеи удивление боролось с алчностью.

Мальчик-солдат не намеревался показывать свои сокровища, пока не прибудет на ярмарку, собираясь ошеломить окружающих там. Когда он медленно развернул одеяло, в глаза ударил ослепительный блеск сокровищ, и Оликея едва не потеряла сознание от восторга.

— Где ты это взял? — требовательно спросила она.

— У своей наставницы. Лисана учила меня там, в другом месте. И назначила своим наследником. Это ее сокровища, по праву перешедшие мне.

— Клад Лисаны! — воскликнула Оликея. — Я слышала рассказы о нем. Кое-кто утверждал, что у нее вовсе ничего не было, другие — что она нашла способ забрать его собой в посмертие. Большинство считают, что он был украден из ее дома кем-то бесчестным и что вор унес сокровище с собой в могилу, утонув, когда пытался переплыть реку, чтобы отделаться от несчастий, которые приносят такие вещи.

— Я же говорил тебе, что это к несчастью! — возбужденно завопил Ликари.

— Не в том случае, если оно действительно принадлежит ему. О, эта вещь, она бесценна. Ты не должен ее обменивать, другой такой у тебя никогда не будет. И это — нет, это не для торговли, я его надену, и все позавидуют тому, что я твоя кормилица. А эти — о какая кость! Их ты должен надеть сам!

Неожиданно мальчик-солдат ощутил укол странного чувства. Зависть тени Лисаны? Гнев из-за того, что Оликея будет похваляться украшениями, которых уже никогда не наденет Лисана? Он задумался и не возразил, когда Оликея подняла его руку и надела на запястье тяжелые браслеты из золота, кости, серебра и покрытого письменами рога. Их вес ощущался странно: ни один гернийский мужчина не украсил бы себя подобным образом.

Однако Оликея еще не закончила. Ее возмутило то, что столько ожерелий рассыпалось на бусины.

— Мы не должны это даже показывать. У нас попытаются выменивать по одной бусине или по паре, отдавая взамен сущие безделицы. Нет, их мы сохраним до следующего раза, когда получим за них столько, сколько они в действительности стоят. Зимой я смогу нанизать их заново.

Когда Оликея добралась до амулета плодородия, она вскрикнула и прикоснулась к костяному младенцу кончиком пальца, словно ожидала, что он в любой миг может пошевелиться. Она довольно долго молчала, а потом глубоко, с дрожью, вздохнула:

— Это настоящая легенда. С его помощью мы сделаем тебя великим из могущественнейших великих.

Ее голос дрогнул, и лицо побледнело вокруг пятен. Она сняла с шеи шарф, бережно, словно пеленая, завернула в него фигурку и отложила в сторону. Затем она взглянула на мальчика-солдата, одарила его ослепительной улыбкой и вернулась к разбору наследства Лисаны.

Оликея склонилась над одеялом с сокровищами, словно жадная сорока, раздумывающая, какую из блестящих вещей схватить. Мальчика-солдата возмущало ее корыстное отношение, хотя он стиснул зубы и позволил ей продолжать. Даже сохрани он эти вещи, это все равно не вернет Лисану и не спасет ее дерево. Если он должен расстаться с сокровищем, чтобы обрести власть над народом, значит так он и поступит.

Так что он придерживал язык, пока она увешивала его украшениями. Затем она принарядилась сама и даже позаботилась о Ликари. У нее были с собой плетеные сумки, в которых она носила на рынок товары. Теперь же она разложила по ним его богатство: что-то оставить себе, другое починить, часть обменять сразу, а вещи подороже — приберечь для тех, кто станет торговаться из-за них друг с другом. Костяная фигурка младенца была бережно уложена в самую изукрашенную сумку и окружена ценнейшими сокровищами. Между делом Оликея напевала и посмеивалась, явственно довольная тем, что ее великий уже принес ей прибыль.

Она причесала и уложила его волосы при помощи какого-то сладковато пахнущего масла. Затем поменяла местами браслеты на его руке, чтобы они лучше сочетались друг с другом. Отдала малышу несколько треснувших бусин, чтобы он тоже мог что-нибудь себе выменять. Наконец она объявила, что всем довольна, и они отправились на ярмарку.

Широкополая шляпа и мазь делали свое дело. Свет по-прежнему оставался не слишком приятным, но его уже можно было терпеть. Ликари захотел побежать вперед, и Оликея не запретила ему и даже не сказала, где и когда они снова встретятся. А я в очередной раз удивился тому, как народ обращается со своими детьми. Она явно считала, что ему хватит здравого смысла вернуться к нам после того, как он обменяет свои бусины, и предоставила ему искать нас самостоятельно. Когда мальчик-солдат оценил размеры ярмарки и толпу топчущихся там людей, я усомнился в мудрости решения Оликеи. Следующие ее слова потрясли меня.

— Жаль, что мы пропустили самый разгар торговли. Я слышала, две недели назад здесь было вдвое больше палаток и навесов. Почти весь морской народ и жители побережья уже уехали, чтобы оказаться дома до того, как нагрянут осенние шторма.

— Вдвое больше людей?

— Конечно. В конце лета ветра приносят сюда торговцев с юга. Еще какое-то время их суда могут бросить здесь якоря, а маленькие лодочки причаливают к берегу. Но вскоре побережье очистят зимние бури. Еще до этого корабли вместе с торговцами уйдут, и ярмарка опустеет до следующей осени. — Она перевела дыхание и сурово на него посмотрела. — Из-за того что ты нас задержал, нам осталось на торговлю только несколько дней. Редкие товары наверняка давно распроданы. Правда, кое-кто считает, что это лучшие дни для обмена. Люди больше стремятся заключить сделку. По крайней мере так говорят. Посмотрим.

За утро и последовавший за ним день Оликея больше дюжины раз доказала свою незаменимость. Она оказалась умелым торгашом, легко переходя от настойчивости к неохоте, смотря, как было выгоднее в интересах сделки. Сначала мальчик-солдат пытался задавать вопросы или даже выдвигать собственные предложения, но Оликея резким жестом велела ему заткнуться. Вскоре я понял, что его молчание — не знак покорности ей, скорее оно указывало на то, что он слишком важная персона, чтобы вникать в подобные пустяки. Он возмутился было тем, что она взяла на себя всю торговлю, но быстро сообразил, что ему выгоднее позволить ей действовать по своему усмотрению. Она выдвигала смехотворные предложения, убедительно спорила, изображала безразличие к ответным предложениям, а затем с улыбкой соглашалась на крайнюю цену.

Она мудро оценивала, кому и сколько его сокровищ можно показать. Я заметил, что сначала она использовала менее ценные вещи и выторговала для мальчика-солдата плащ из волчьего меха, сапоги на подошве из моржовой шкуры и войлочные носки к ним. Он немедленно все это надел, наслаждаясь преимуществами теплой одежды. Оликея продолжила торговаться, выменяв высокие меховые шапки для них обоих, шерстяные рукавицы, а для него — еще одну длинную шерстяную хламиду, черную, с вышитыми на ней белыми спиралями.

Как только я оказался подобающе и роскошно одет, она стала куда разборчивее в том, что хотела получить и что предлагала и даже с кем торговала. Она напустила на себя заносчивый вид, и мы двигались неспешно, одновременно и показывая меня, и позволяя ей лениво рассматривать товары. Когда мы оказались гораздо лучше одеты оба, ее презрение к торговцам, занимавшим менее высокое положение, стало заметнее. Мальчик-солдат улыбнулся, стоило ему осознать, что Оликея для него куда более ценное приобретение, чем он полагал. Она прекрасно знала все тонкости, которые позволят им занять здесь заметное положение.

Мальчик-солдат сосредоточился на обмене, а мое внимание привлек сам рынок. Прежде я никогда не встречал подобного. Это место явно использовалось в таком качестве уже десятилетиями, возможно, даже сотнями лет. Однако его пронизывало странное ощущение временности, словно все это могло исчезнуть в мгновение ока. Сколоченные на скорую руку навесы, полные товаров, часто примыкали к маленьким каменным домикам, где торговцы спали и готовили еду. Сейчас часть их опустела, но вокруг все еще громоздился мусор, оставленный недавними обитателями. Они безмолвно подтверждали слова Оликеи о том, что всего неделю назад здесь было гораздо больше народу.

И еще больше — десятилетия назад. От других домиков и целых улиц осталась только каменная кладка стен под открытым небом. Я предположил, что некогда здесь было постоянное поселение, а не только проходили ежегодные торговые встречи. И что же с ним сталось? Но этот вопрос интересовал одного меня.

Оликея и мальчик-солдат были слишком увлечены торговлей. Оказалось, что на Оликее надето не одно, а целых три гернийских платья, одно на другое. Она снимала их, когда ей удавалось их обменять. Похоже, гернийские товары охотно разбирали, и было множество свидетельств тому, что не у нее первой хорошо шла такая торговля. Меня потрясло повсеместное обилие гернийских шляп, лент, сапог, бумаги и зонтиков. Здесь было все: от мелких безделушек и сувениров до дорогих украшений и изделий из кожи.

Но больше всего меня поразило огромное количество — множество тюков — гернийского табака. Несмотря на запрет торговать им со спеками, такой обмен явно процветал. Люди усердно оттаскивали тюки к маленьким лодочкам, а те доставляли их на корабли, стоящие на якоре. Бледные мужчины с рыжими или золотистыми бородами и гладковыбритыми головами охраняли товар, глухие к уговорам других торговцев, желающих выкупить у них хотя бы часть. Кроме того, табак продавался и в розницу, на прилавках спеков. Тут же были и трубки — для тех, кто с нетерпением жаждал опробовать новое приобретение. Меня поразило воздействие, которое это растение оказывало на курящих спеков. Неподалеку от прилавка полдюжины почти нагих нищих умоляли о единственной затяжке или хотя бы прогоревшем пепле, вытряхнутом из трубки. Казалось, их совершенно не беспокоит то, как солнце обжигает их голую кожу. Они обменяли все, что у них было, на табак, а теперь клянчили еще. Выглядело это жалко и пугающе. Оликея наградила их сердитым взглядом и промчалась мимо табачных рядов, заставив мальчика-солдата ускорить шаг, чтобы не отстать от нее.

— Они меняют товары на яд. Дураки, — объявила она, когда мальчик-солдат спросил ее, почему она так разогналась. — Они позорят свои кланы и весь народ. Торговать этим хорошо, морские купцы охотно берут его у нас. Но почему мы продаем яд собственным родичам, я не понимаю. — Затем, словно он выразил интерес, она добавила: — И все знают, что для великих это яд. Даже не вздумай его пробовать!

Мы подошли к участку рынка, окруженному пустыми прилавками. Разграничение бросалось в глаза. Пять или шесть прилавков перед нами были сдвинуты в сторону. Оликея неожиданно взяла меня за руку:

— Этой дорогой мы не пойдем, великий. Давай лучше двинемся по этому ряду.

— Но почему? Почему эти прилавки отделены от остальных?

В голове у меня проносились всевозможные объяснения. Болезнь. Чужаки. Нечестивые товары.

— Они хуже торговцев табаком, — тихо пояснила Оликея. — Они продают железо. Их не волнует, что оно делает с магией. Они говорят, что железо неизбежно придет, что оно будет нами править, поскольку наша магия не сумела прогнать его туда, откуда оно явилось. Нашим великим это не нравится. Они запретили торговать железом. Но эти купцы молоды или приехали из других мест и не уважают наши обычаи. Они выяснили, что великий может запретить железо, но магия не в силах их прогнать… Ну, их тут мало кто уважает, но, по правде сказать, многим нравятся инструменты, которые не ломаются и остаются острыми. У многих есть такие вещи, только они про них помалкивают. Наши великие, по большей части, не обращают на это внимания.

Я вспомнил о кремне и огниве, которые она носила с собой, чтобы разжигать огонь, и о небольшом ноже, что однажды у нее видел. Мальчик-солдат ничего ей про них не сказал.

— Я хочу туда пойти, — вместо этого сообщил он. — Хочу посмотреть, что у них есть.

— Это не слишком мудро, Невар. Ты можешь заболеть, или железо ослабит твою магию, как раз когда ты ее восстанавливаешь.

— Я пойду туда и посмотрю, что у них есть. Мне важно это знать.

— Как пожелаешь, — проворчала она и выпустила мою руку.

Мальчик-солдат успел пройти с полдюжины шагов, прежде чем она неохотно последовала за мной. Он оглянулся на нее. Несколько людей на рынке пристально уставились на меня. Кое-кто пошептался с соседями, и ко мне повернулось еще несколько голов. Один владелец прилавка неожиданно накрыл свои товары одеялом. Другой захлопнул ставни в закрытом киоске. Мальчик-солдат упрямо шел вперед.

Он почувствовал железо прежде, чем я увидел его. Это было похоже на жужжание пчелиного улья где-то поблизости. Мальчика-солдата тревожило похожее чувство опасности, а по мере того, как гудение становилось громче, он все с большим трудом справлялся с желанием поскрести кожу. Он держался середины улицы и оттуда смотрел на прилавки. Товары, разложенные на них, подтвердили его подозрения.

Они все были сделаны в Гернии.

Мы прошли мимо прилавка, где спек продавал гернийские инструменты и орудия из железа. Ножи, молотки, клещи, ножницы и иголки, привлекшие толпу покупателей. Присутствие металла отозвалось у меня жаркой зудящей сыпью по всему телу, но мальчик-солдат заставил себя идти дальше. Я знал, что он ищет. Ружья. И порох. Продавать их спекам не разрешалось, но, как и в случае с табаком, многие преступали запреты ради высокой прибыли.

Под следующим навесом торговали острыми инструментами, по большей части топорами. В глубине хозяин выставил большую поперечную пилу и крепкий деревянный бочонок, в который были сложены звенья длинной и тяжелой железной цепи. А сбоку стояла длинная стойка с клинками. Самыми разными, по большей части тронутыми ржавчиной. Лишь немногие из них подошли бы приличному человеку. При виде клинков у него вдруг закружилась голова, он пошатнулся и шагнул в сторону. Вокруг покупатели останавливались поглазеть на нас. Несколько человек отвернулись и поспешили прочь, словно устыдившись, что великий застал их здесь. Железо давило на мою магию, точно пальцы на горле. Мальчик-солдат начал задыхаться.

Оликея заметила мое состояние:

— Я тебя предупреждала. Тебе не стоит здесь находиться.

Она вновь взяла меня за руку, развернула и потащила за собой. Мальчик-солдат был благодарен ей за помощь. Его мысли путались, и я не был уверен, что он смог бы выбраться отсюда сам.

— Они не должны продавать такие вещи там, где может пройти великий, — ворчала Оликея.

Мое удивление увиденным изобилием гернийских товаров переросло в гнев, а потом в странное чувство, что меня предали. Если спеки так сильно ненавидят нас, так возмущены тем, что мы делаем с их лесами, как же они могут с такой радостью искать выгоду от наших встреч с ними?

— Почему мы вас ненавидим? — мысленно переспросил меня мальчик-солдат. — Посмотри, что вы с нами делаете. Вы убьете наши деревья предков, отравите нашу молодежь и уничтожите нашу магию. И ты еще удивляешься, почему вы должны уйти?

Когда мы оставили торговцев железом позади, мальчик-солдат снова смог дышать, хотя его все еще слегка трясло. Оликея заставила меня присесть на низкую стену, куда-то умчалась и вскоре вернулась с большой кружкой прохладного и сладкого фруктового сока. Пока он его пил, я осмотрел рынок новым взглядом. Очевидно, порядок обмена с гернийцами возник уже довольно давно. Я заметил обрывки гернийской ткани, вплетенные в прическу высокого бледного мужчины. Женский передник, много раз чиненный, превратился в плащ для малыша, носившегося среди ярмарочной толпы. Из того, что я помнил из истории, получалось, что мы торговали со спеками задолго до того, как король Тровен построил военный аванпост в Геттисе. Или прежде они отказывались от нашего железа? Этого я не знал.

Убедившись, что я пришел в себя, Оликея повела меня от прилавка к прилавку, обменивая сокровища Лисаны на необходимые нам вещи. Я перестал следить за этим. Было слишком больно смотреть, как она обращается с вещами Лисаны, словно с самым обычным товаром. Пусть с этими чувствами разбирается мальчик-солдат. Вместо этого я позволил себе увлечься зрелищем, представшим моим глазам. Оно посрамляло карнавал Темного Вечера в Старом Таресе. На одном перекрестке рядов я заметил музыкантов и жонглеров, повсюду были расставлены палатки с горячей едой. Я насчитал представителей трех народов, которых не встречал прежде. Одним прилавком распоряжались высокие мускулистые люди: и мужчины, и женщины — с веснушчатой кожей и волосами от рыжего до соломенного оттенка. Оликее с ними не повезло. Ей очень хотелось заполучить предлагаемые ими сверкающие хрустальные бусины и статуэтки, но ее товары их не заинтересовали. Они менялись только на табак. Все они курили трубки, и из-под их навеса выплывали клубы ароматного дыма.

Оликея обиженно удалилась оттуда, и мальчик-солдат последовал за ней, точно послушный бычок. Мы не стали задерживаться около двух следующих прилавков.

— Это ракушечный народ. У них нет ничего нужного нам. Только людям из-за соленой воды нравятся их бусы из пурпурных ракушек. Нам от них нет никакой пользы.

Мы остановились около прилавка с костяными изделиями, но не ради кости. Оликея приобрела там два маленьких бочонка с ламповым маслом, договорившись, что мы заберем их позже.

Тремя прилавками дальше шестеро крошечных мужчин предлагали изделия, сплетенные из травы. У них были циновки, подушки, обувь, плащи и гамаки, сделанные из необычного сине-зеленого тростника. Оликея не заинтересовалась и прошла мимо, хотя я, должен признаться, с удовольствием остановился бы посмотреть. У всех мужчин были огромные бороды, однако ни один не превосходил ростом Ликари. Я гадал, откуда они приехали, но знал, что не смогу задать этот вопрос, поскольку мальчик-солдат не разделял моего любопытства.

Оликея остановилась у следующего прилавка. Кузнец разложил там свои изделия из олова, меди, бронзы и латуни. Он предлагал наконечники для копий и стрел, молотки и клинки всех видов и размеров. Пока Оликея разглядывала ножи, мальчик-солдат взял в руки странную стрелу. За острием наконечник расширялся, образуя плетеную корзинку, и лишь потом крепился к древку. Кузнец оставил своего подручного беседовать с Оликеей, а сам подошел к мальчику-солдату. По-спекски он изъяснялся с трудом:

— Для огня. Ты заворачиваешь гара вот так, в тряпку. — Он взял вонючий, чем-то сочащийся смолистый кубик. — Кладешь в плетенку. Поджигаешь перед выстрелом. То, во что она попадает, вспыхивает!

Он широко развел в стороны мозолистые руки, показывая, как хорошо разгорится огонь. Кузнец явно был без ума от собственного изобретения и разочарованно покачал головой, когда мальчик-солдат отвернулся, не предложив ему ничего на обмен.

Оликея обменяла костяной браслет на большой латунный нож в ножнах, отделанных жемчугом и янтарем. Рукоять его была сделана из темного твердого дерева. Я не был уверен в ценности такого ножа как оружия или инструмента, поскольку сомневался, что он удержит заточку. Оликею это, похоже, не беспокоило. В дополнение к ножу она получила длинный ремень из белой кожи. Его она застегнула на поясе мальчика-солдата по окружности живота, подчеркивая его размеры. Нож, длиной примерно с мое предплечье, великолепно смотрелся у него на боку. Оликея довольно улыбнулась и поспешила прочь из палатки кузнеца.

Женщины смеялись и болтали, мужчины с кольцами в ушах и длинными косами на затылках проходили мимо, маленькие дети в разнообразнейшей одежде носились от прилавка к прилавку. Обстановка в целом напоминала мне карнавал.

К нам обратилась бронзовокожая женщина в длинной красной рубахе. Она держала в руках поднос с маленькими стаканчиками, наполненными причудливыми напитками ярких цветов. Я учуял аромат аниса, мяты и можжевельника, но всех их перебивал сильный запах алкоголя. Оликея величественным жестом отмахнулась от нее. Я задался вопросом, естественный ли у женщины цвет кожи, или она чем-то ее подкрасила. Потом я взглянул на тыльные стороны собственных пятнистых кистей и спросил себя, какое это имеет значение. Сам я спрятан глубоко под пятнами и толстым слоем жира, подавленный моим другим «я». Разве я могу что-то сказать о другом человеке, просто посмотрев на его тело?

Я раздумывал над этим, когда вдруг осознал, что погрузился буквально в бесчувственное состояние. Я больше не слышал, не видел и не ощущал запахов ярмарки, я превратился в чистую мысль, сущность, заключенную внутри тела, но лишенную возможности им управлять. Я начал тонуть, задыхаясь в плоти. Мое сознание отчаянно трепыхалось, точно попавшаяся на крючок рыба, и наконец снова зацепилось за мальчика-солдата. Я кожей осязал ветер и отчаянно мечтал сделать несколько глубоких, задыхающихся вдохов свежего воздуха. Тысячи запахов — дым, пряности, пот, жарящаяся рыба — витали в нем. Я жадно поглощал ощущения. Я снова мог видеть и радостно смотрел на толпу ярко одетых людей, на полуденный свет, играющий на искристой поверхности моря, даже на усыпанную ракушками дорожку, по которой мы шли. Я был похож на узника, вдруг снова увидевшего мир за пределами камеры.

Внезапно я понял, что я и есть узник: я заперт в темнице тела, которое больше мне не принадлежит, и только через восприятие мальчика-солдата могу вообще что-либо чувствовать.

Я испугался, что теряюсь в нем. Наверное, мне следовало отделиться от мальчика-солдата, но меня страшило одиночное заточение в его теле. С упавшим сердцем я осознал, что начал смиряться со своим подчиненным существованием. Желание сражаться с ним постепенно меня оставляло.

Я смотрел его глазами сквозь дымку отчаяния, смотрел на его мир, как пассажир выглядывает из окна экипажа. От меня не зависело, куда меня повезут и что я увижу. Я вяло погрузился в безнадежность.

Мы прошли два пустых прилавка, у третьего Оликея остановилась.

Каменная стена высотой мне по пояс отгораживала участок земли, довольно просторный, размером с дом. Длинные шесты из выбеленного плавника поддерживали яркий тент, и ветер с моря развевал бахрому на его краях. Мальчику-солдату пришлось наклонить голову, чтобы войти.

— Позволь мне говорить здесь, — вполголоса предупредила его Оликея.

— Я буду говорить, когда сочту нужным, — грубовато возразил мальчик-солдат.

Он принялся разглядывать разложенные товары, к его восторгу примешивался ужас, уступив затем место смутному узнаванию. Здесь предлагались инструменты и необходимые вещества для шаманов. Пучки перьев, нанизанные на нитку зубы и сушеные травы покачивались на ветру, подвешенные на шестах. Искрились осколки кристаллов, и позванивали колокольчики. Непонятные кусочки сушеных внутренностей животных занимали целый ряд больших охристых горшков. Плотно закупоренные стеклянные пузырьки масла соседствовали с обкатанными камешками всевозможных цветов и размеров.

На полке выстроился рядок медных мисок, до краев заполненных товарами. В первой лежали ожерелья из змеиных позвонков. Оликея приподняла одно, и оно шевельнулось, словно бы извиваясь. Она чуть содрогнулась и уронила его обратно.

В следующей громоздились сморщенные шляпки грибов.

— Для хождения по снам, — вслух заметила она, гордясь своей осведомленностью.

Третья чаша была набита сухими черно-зелеными листьями, очень похожими на кожу, вроде высушенной ящериной шкурки. Оликея поворошила их пальцем, затем задумалась, задержав руку над чашей.

— Сушеные морские водоросли. Укрепляют кровь великого после использования магии.

Голос женщины, которая, ковыляя, выбралась из занавешенного закутка за прилавком, оказался таким же сухим, как и ее товары.

Она происходила из народа спеков, но была уже такой дряхлой, что ее пятна выцвели до едва различимых разводов, а сквозь тонкие пряди седых волос просвечивала розовая, со старческими пятнами кожа. Ее темные глаза затянула пленка. Уши усеивало множество сережек с нефритом и жемчугом. Обеими руками она крепко держалась за широкий набалдашник белой трости, вырезанной как будто из цельной кости, хотя я не мог представить себе животного с костями такого размера.

Старуха уставилась на Оликею, не обращая на меня ни малейшего внимания.

— Тебе здесь нечего делать, — известила ее она. — Твоя сестра уже закупила все необходимое для великого твоего клана. Разве только он заболел?

— Я давно не видела сестру и Джодоли, — холодно ответила Оликея. — И я здесь не по ее поручению. Ты могла бы заметить, Мома, что я теперь забочусь о своем собственном великом. Или возраст настолько испортил тебе глаза, что ты не в состоянии разглядеть даже человека такой великолепной толщины?

Оликея отступила в сторону, словно до этого скрывала меня у себя за спиной. Забавный трюк, вроде попытки спрятать лошадь за кошкой. Но Мома послушно всплеснула руками, словно от внезапного удивления. Оликея ловко поймала ее трость, прежде чем та упала. Мома выхватила ее и уткнула в землю у моих ног:

— Он великолепен! Но я не знаю его! Какой клан ты ограбила? Кто теперь скулит и скрежещет зубами из-за того, что его у них увели? Или это ты решила перейти в его клан, Оликея?

— Я? Никогда. Я знаю, кем рождена. Но, Мома, я его действительно украла. Я забрала его у глупых гернийцев, не знающих даже ему цены.

— О нет! Разве такое возможно?

Пожилая женщина с трудом проковыляла пару шагов вперед. Рукой, испещренной голубыми венами, она похлопала меня по выпуклости живота, словно я был крупной и дружелюбной собакой. Я было подумал, ее потрясло, что герниец может стать великим, — но потом она заговорила снова.

— Они не поняли, каким могуществом он наделен, хотя он несет его с таким величием? — спросила она. — Как такое возможно?

— Думаю, их ослепило все то железо, каким они пользуются. — Оликея рассудительно поджала губы. — Даже на самóм великом — железо, железо, железо. Железо в узелках у него на груди и даже на огромной пряжке, которую он носил на животе.

— Нет! — Мома задохнулась от ужаса. — Удивительно, что такое обращение не помешало ему расти.

Оликея снова надула губы в спекском жесте отрицания:

— Боюсь, что так и вышло, мать многих. Каким бы великолепным он ни был, я все время спрашиваю себя, каким он мог бы стать, не останься он без должного ухода и подходящей еды.

— Его мучили железом и морили голодом, — посетовала Мома. — Значит, ты его спасла, Оликея?

Оликея развела руками и скромно потупилась:

— А что мне оставалось делать, Мома? Не возьми я его, боюсь, он бы так и сгинул.

— Это была бы страшная потеря! Особенно теперь, когда народ так нуждается в великих.

Мальчик-солдат все еще хранил молчание. Он явно одобрял слова Оликеи.

Мома положила одну морщинистую руку поверх другой и потерла тыл кисти.

— Итак, ты, никогда прежде не заботившаяся о великом, пришла ко мне. Тебе многое понадобится, очень многое. Боюсь, ты не сможешь предложить мне достаточную цену. И все же я постараюсь, чтобы ты получила хотя бы самые основные припасы. Это самое малое, чем я могу ему помочь после всех его страданий.

— У тебя доброе сердце, Мома, очень доброе, — дрогнувшим голосом ответила Оликея. — Но, думаю, я принесла достаточно товаров, чтобы как следует обеспечить моего великого. Конечно, если у тебя честные цены.

Глаза старухи спрятались в морщинах, когда она их прищурила.

— Самое лучшее и по честной цене все равно стоит дорого, девочка. Близится зима. Когда мир растет и зеленеет, легко находить ягоды, орехи и травы. Но зимой все это исчезает, и кормильцам приходится обращаться за помощью к мудрому сборщику, запасшему то, что им требуется. И кто же этот сборщик? Да ведь это же Мома! Только у нее есть то, что нужно великому, чтобы странствовать по снам, слышать музыку ветра, без устали путешествовать быстроходом, видеть соколиным глазом и прогуливаться скрытыми тропами.

— У Варки тоже есть лавка с травами.

Даже мне слова Оликеи, перебившей Мому, показались дерзкими и вызывающими. Это казалось не слишком мудрым с ее стороны. И о чем она только думала?

Мома, как я и ожидал, оскорбилась:

— О да, у него есть лавка. И он отдаст тебе товары дешевле, чем я, если тебе нужны плесневелые травы и ягоды, иссушенные до косточек! Похоже, ты решила со мной поторговаться, малышка Оликея? Поостерегись. Всем известно, что хороших припасов на всех великих народа никогда не хватает. Тем, у кого кормильцы глупы, приходится обходиться малым. Мне вовсе нет нужды сейчас распродавать все товары. И если тебя не устроит моя цена, я обойдусь. Я приберегу их и подожду. Еще до конца зимы кормильцы Кинроува разыщут меня и купят все, что у меня есть, по хорошей цене. Кроме того, они всегда разговаривают со мной с почтением.

— О, почтительные языки — это хорошо, — признала Оликея тоном, подразумевавшим обратное. — Но только если они говорят о самых лучших товарах. Мои предложения тебя не разочаруют, Мома, но не думай обо мне как о глупой девчонке. Я знаю цену товарам.

Тыльной стороной кисти Оликея отодвинула в сторону миску с водорослями, на ее место положила мешочек из темно-синей кожи, а затем устроила целое представление из его развязывания. Мома делала вид, что ее это совершенно не интересует. Но ее подвело зрение, и ей пришлось вытянуть шею и наклониться к прилавку. Она многозначительно молчала, пока Оликея вынимала из мешка сокровища и аккуратно раскладывала перед ней. Та не спешила. Серьги укладывались рядом с подходящими к ним ожерельями и браслетами. Между статуэтками оставлялись достаточные просветы. Это были самые ценные сокровища Лисаны. Я еще не видел их при ярком дневном свете. Несмотря на их возраст, они сверкали, мерцали и блестели. Сережки из резной кости соперничали с чеканно-серебряными, фигурки из нефрита и янтаря выстроились рядом со статуэтками из мыльного камня, браслеты из золотых звеньев искушающее змеились по деревянному прилавку.

Я гадал, зачем она выложила их все. Она ведь не собирается отдать самое лучшее за сушеные листья и сморщенные грибы. От нарастающего смятения у меня перехватило дыхание. Мальчик-солдат тоже не желал разменивать сокровища Лисаны по мелочам. Однако Мома замерла, затаив дыхание, когда Оликея раскрыла мешок пошире и заглянула внутрь. Затем она осторожно, словно живое существо, вынула оттуда завернутый в шарф предмет. Она подержала его на ладони и ловко развернула, обнажив костяную фигурку младенца.

Мома благоговейно задохнулась и подняла руку. Ее пальцы напомнили мне жадные когти ястреба. Они тянулись к спящему малышу, амулету плодородия, который подвел Лисану, но остался ее величайшим сокровищем. Меня охватил ужас.

— Нет! — выкрикнул я, и в то же мгновение это слово вырвалось из уст мальчика-солдата.

На миг мы слились в единое существо. Меня потрясло, насколько восхитительно это ощущалось. Я был полон могущества и целен. И я мог бы быть таким, если бы древесный страж не разделил меня. Вспышка гнева на мою разрушенную жизнь объяла меня. Вот каким я должен был стать!

Однако эти мысли и чувства принадлежали не только мне. От них разило мальчиком-солдатом. Я разорвал с ним связь. Я не стану жалкой частью спекского шамана, какого-то там лесного мага. Я по-прежнему остаюсь Неваром, Неваром Бурвилем, и не намерен от себя отказываться. Словно издали, я расслышал ответ Оликеи. Она рассмеялась звонким, серебристым смехом:

— О нет, конечно же нет! Это не для обмена. Я знаю, на что ты надеешься, великий! Мы не можем расстаться с амулетом, по крайней мере пока он не поможет нам самим.

И прежде чем пальцы Момы успели коснуться статуэтки, Оликея вновь завернула ее в шарф и так же быстро, как достала, спрятала обратно в мешок. Затем она погладила меня по руке, словно я нуждался в утешении.

Мома умоляюще протянула к ней руку:

— Погоди. Не спеши. За одну эту фигурку я дам тебе запас магической еды на целую зиму. Щедрый запас.

Оликея снова рассмеялась, но на сей раз в ее смехе слышался не звон серебра, а лязг стали.

— Разве ребенок великого не стоит большего, чем запас трав на зиму? — недоверчиво спросила она.

— На две зимы, — предложила Мома и тут же торопливо поправилась: — На пять.

— Не отдам и за десять. Ни за какую цену, — холодно отказала Оликея, затем постояла немного, постукивая пальцем по губе, как будто о чем-то задумалась. — Я молода. У меня впереди еще много плодородных лет, и я уже родила, а значит, мне не нужно опасаться бесплодия. Так что, возможно… Стоящей доверия женщине, занимающей видное положение, я могла бы одолжить этот амулет. Разумеется, лишь на один сезон, только чтобы ее лоно успело зачать. А потом ей придется его вернуть.

Между ними явно завязалась невидимая глазу торговля. Мы с мальчиком-солдатом сохраняли спокойствие, с каким бы трудом нам это ни давалось. Громкое дыхание Момы эхом вторило бесконечному шороху волн, набегающих на берег.

— Как он попал к тебе? — неожиданно спросила она. — Костяной младенец пропал два поколения назад.

— Не важно, — сообщила Оликея. — Его хранили в тайне и мудро использовали. Теперь моя очередь.

— Это очень ценная вещь, — заметила Мома. — Некоторые будут готовы за нее убить. Тебе следует быть осторожной, крайне осторожной, показывая ее здесь, на ярмарке.

— Думаю, ты дала мне мудрый совет, Мома. Я буду осторожнее и больше не стану показывать амулет. — В голосе Оликеи прозвучало неожиданное уважение. Она многозначительно помолчала и добавила: — А если ко мне придет кто-нибудь, желая одолжить его, я пойму, что она знает о нем от тебя и ты сочла ее достойной доверия. Поскольку я показала его тебе одной. Такая женщина окажется в долгу перед нами обеими — тобой и мной.

Мома улыбнулась. Это не сразу стало заметно на ее морщинистом лице, но улыбка вышла широкой. Для такой дряхлой женщины у нее оказались очень хорошие зубы.

— Да уж, так и будет, — признала она удовлетворенно и задумчиво. — Так и будет.

Женщины, похоже, о чем-то договорились, но я не уловил о чем. Обе выглядели довольными, словно заключили важное соглашение. После этого они перешли к торговле, но в странно дружественной манере. Мома явно назначала выгодные нам цены, а также настояла на том, чтобы самой выбрать для нас самые крупные сушеные грибы и травы лучшего цвета. Она бережно завернула наши приобретения в маленькие тростниковые мешочки и до краев заполнила ими большую плетеную сумку. Взамен она взяла некоторые из драгоценностей Лисаны, но большая их часть отправилась обратно в мешок. Напоследок Оликея достала пару тяжелых серебряных сережек, украшенных каплями янтаря.

— Ты всегда была ко мне так добра, Мома, — сказала ей Оликея. — Даже когда я была крохотной девочкой, у тебя всегда находилось для меня ласковое слово. Прошу тебя, прими этот подарок в знак нашей дружбы. Я знаю, мой великий будет рад, если ты станешь носить их как свидетельство его расположения к тебе.

Оликея протянула их на ладони, но не Моме, а мне и легонько подтолкнула меня бедром. Мальчик-солдат уловил намек и взял сережки из ее руки. Осторожно подняв их так, чтобы они заманчиво качнулись, он предложил их Моме:

— Я буду рад видеть, как ты их носишь.

Она оторвала одну руку от палки. Ее пальцы напомнили мне клюв осторожной птицы, когда она, не замешкавшись, выхватила подарок из его ладони.

— Помоги мне, — вполголоса попросила она Оликею, и та охотно повиновалась.

Серебро и янтарь, сверкающие на солнце, затмили все те сережки, которые она уже носила. Мома легонько встряхнула головой, и сережки качнулись, коснувшись ее шеи.

— Их все заметят, — с тихим довольством в голосе проговорила она.

— Заметят и сразу поймут, как добра ты была к этому великому и как высоко он тебя ценит.

— Но ты не назвала мне его имени, — напомнила Мома Оликее, вежливо мне кивнув.

— У него их два, и оба странно ложатся мне на язык. Первое — мальчик-солдат, второе — Невар Бурвиль.

— Боюсь, это не слишком счастливые имена, — обеспокоенно заметила Мома.

— Я уверен, что человек сам творит себе счастье, и не боюсь своего имени, — сообщил мальчик-солдат.

— Мудро сказано, — признала Оликея, но ее быстрый взгляд умолял его о молчании. — А теперь мы должны идти, — обратилась она к Моме.

— Вы вернетесь сегодня к клану или останетесь еще на одну ночь близ ярмарки?

— Думаю, мы проведем здесь еще одну ночь, — задумчиво проговорила Оликея, — просто чтобы насладиться вкусной едой и посмотреть на побережье и воду вечером, когда свет не такой яркий. — Она помолчала и многозначительно добавила: — Наверное, там мы и поужинаем, если кто-то захочет нас найти.

— Думаю, это мудрое решение, — радостно вздохнула Мома. — Тогда доброго вам вечера.

И действительно, когда мы вышли из ее палатки, уже настал вечер. Мы провели за торговлей целый день, и мальчик-солдат вдруг осознал, что очень устал и ужасно проголодался. Мои ступни болели, а мышцы ног ныли от ходьбы по песчаным дорожкам. Я ужаснулся мысли о том, как далеко нам еще придется идти и как долго ждать отдыха и еды. Мальчик-солдат нашел простой выход.

— Я собираюсь посидеть на камнях, окунув ноги в лужицу с морской водой, — объявил он. — Найди Ликари. Пусть он принесет мне туда еды. Горячей еды и лесного вина. И не задерживайся.

По лицу Оликеи пробежала рябь удивления. Как видно, она еще не до конца осознала, что теперь имеет дело с мальчиком-солдатом, а уступчивый Невар Бурвиль остался вне пределов ее досягаемости. Она облизнула губы и на мгновение задумалась.

— Да. Хорошо. Вскоре мы о тебе позаботимся. — Она чуть замешкалась и осторожно добавила: — Если кто-то захочет с тобой поговорить, скажи им, чтобы подождали, пока твоя кормилица тебя накормит.

— Конечно, — ответил он, словно ничего другого ему не могло прийти в голову.

И они расстались. Оликея поспешила к рядам, где продавали еду, а мальчик-солдат свернул с дорожки в сторону заманчивого моря.

Он прошел по серому песчаному берегу к более темным камням и безошибочно нашел место, где между гладкими валунами плескались мелкие лужицы, оставшиеся после прилива. Скудное осеннее солнце не слишком-то согрело воду, но я не сомневался, что она все равно намного теплее волн, накатывающих на берег.

Он тяжело опустился на камень и с кряхтением стянул новые сапоги, а следом и шерстяные носки. Мои ступни еще никогда не казались мне настолько далекими от тела, как в тот момент, когда он наклонился над своим огромным животом, чтобы до них дотянуться. Ему даже пришлось задержать дыхание, так сильно он сдавил при этом грудь. Он небрежно швырнул сапоги и носки в сторону и со стоном выпрямился. Затем глубоко вдохнул и медленно опустил ноги в воду.

Ножной ванной ему послужила лужа, оставшаяся после прилива, обрамленная темными водорослями и кишевшая таинственной жизнью. Когда его стопы погрузились в нее, цветы на дне внезапно закрылись и попрятались. Я никогда прежде подобного не видел и был несколько ошеломлен, но мальчик-солдат лишь весело рассмеялся и поглубже опустил ноги в ледяную воду. Задохнулся от холода и поднял их, потом снова погрузил и опять вытащил. И так несколько раз, пока вода уже не казалась ему настолько неприятной и он не поставил в нее ноги, чтобы они отмякли и отдохнули.

— Мы могли бы стать очень могущественными, — заговорил он вслух, вглядываясь в морской прибой.

Я съежился и замер, точно заяц в подлеске, притворяющийся невидимым.

— Если ты добровольно со мной объединишься, не думаю, что нам кто-нибудь сможет противостоять. Пойми: даже если ты не согласишься, рано или поздно ты все равно станешь моей частью. Толика за толикой ты будешь размываться и растворяться в моем сознании. Чем ты окажешься через год или пять, Невар? Досадным воспоминанием на окраине моего разума? Уколом горечи, когда я буду смотреть на своих детей? Приступом одиночества, когда что-то напомнит мне о твоей сестре или друзьях? Что ты выгадаешь? Ничего. Так давай стань частью меня прямо сейчас.

— Нет, — с яростью подумал я.

— Как хочешь, — беззлобно ответил он.

Мальчик-солдат обернулся и посмотрел на рынок. Раздувая ноздри, он с удовольствием вдохнул соленый воздух и ароматы пищи, от которых рот наполнился слюной. Он отдался размышлениям о жареной свинине, такой нежной, что сама падает с вертела, о запеченной до коричневой корочки дичи, приготовленной с морской солью и начиненной маленькими луковичками, о яблочном хлебе с орехами, сочащемся маслом. Он радостно вздохнул, наслаждаясь предвкушением, которое делало голод даже в чем-то приятным. Скоро он поест. Он будет есть с удовольствием, наслаждаясь каждым кусочком, его вкусом и ароматом, зная, что набирает силу и запасы магии. Он ожидал предстоящего ужина с простым и радостным удовлетворением, какого я никогда не испытывал. Я на миг позавидовал ему, но тут же мою зависть смыло волной его удовольствия.

Его ожидание закончилось. К берегу спускался Ликари, забегая вперед и возвращаясь, резвясь, точно собака, радующаяся давно обещанной прогулке. Должно быть, его торговля прошла удачно. На голове у него красовалась странная шапочка в красную и белую полоску, с длинным хвостом. На его конце была укреплена связка звонких колокольчиков. Следом шли двое юношей. Они несли длинную доску, словно носилки с раненым. А на ней стояли чаши, и миски, и накрытые крышками тарелки. При виде их мальчик-солдат сглотнул и не смог сдержать улыбки. За носильщиками с достоинством вышагивала Оликея. Она продала свои гернийские платья и теперь была в длинном свободном одеянии алого цвета, с широким ремнем, украшенным серебряной клепкой. С каждым шагом поблескивало и серебряное шитье на ее черных сапогах. За ней следовали трое слуг с ее покупками. Мальчик-солдат с удовольствием наблюдал за приближающимся шествием.

Впрочем, он был не одинок в предвкушении пира. Крупные серые чайки, завидев еду, закружились над пляжем, норовя оказаться над носилками. Их хриплые вопли заглушали прибой. Одна, посмелее остальных, нырнула вниз, пытаясь стащить кусок из чаши, но Оликея громко закричала, и чайка взлетела выше.

Ликари углядел мальчика-солдата и, радостно улыбаясь, помчался к нему. Подбежав, он упал на землю рядом с ним.

— Мы приготовили тебе пир, великий! — задыхаясь, выговорил он.

Мальчик не преувеличивал. К тому времени, как носильщики с едой добрались сюда, Ликари расставил камни, чтобы те могли опустить на них доску. Слуги осторожно сгрузили свою ношу и отступили в сторону. Следом подоспела Оликея. Она расплатилась с носильщиками и величественным жестом отпустила их, велев вернуться позже, чтобы забрать хозяйскую посуду. Остальные слуги поставили то, что несли, рядом. Оликея отпустила и их, велев прийти позже, чтобы помочь нам отнести покупки в лагерь, и привести какое-нибудь вьючное животное, которое отвезет бочонки с маслом. Оставила она только одного, приказав ему отгонять чаек. Как только все ушли, Оликея изящно опустилась рядом с импровизированным столом. Мальчик-солдат не сводил глаз с мисок, над которыми поднимался пар, и высокой стеклянной бутыли с темно-красным вином, но мои мысли метались по кругу. Я всегда считал, что за горами наш король сможет торговать лишь с дикими племенами. Но мы сидим здесь, за простым пикником, и пользуемся стеклянной и керамической посудой, доставленной нам слугами некоего владельца палатки с едой. Я злился на себя за то, что так неверно оценивал спеков и тех, кто с ними торгует. Культура и цивилизация по эту сторону гор могли крайне отличаться от гернийских, но я начинал осознавать, что они не менее замысловаты и упорядоченны. Должно быть, меня ослепили мои представления о прикладных науках. Эти люди, разгуливавшие нагишом по лесу и жившие столь простой жизнью летом, зимой наслаждались достижениями совершенно иной цивилизации. Очевидно, их народ двигался другим путем, но мои предположения о том, что они менее развиты, примитивны и отчаянно нуждаются в помощи Гернии, отражали лишь мое собственное невежество.

Мои размышления никоим образом не отвлекли мальчика-солдата от еды. Скорее, вышло наоборот. Когда с блюд сняли крышки и воздух наполнился ароматами, предвкушение предстоящей трапезы перешло ко мне и поглотило меня целиком. Мои мысли завертелись в его чувственном удовольствии от еды, и наконец я сдался, позволив себе сосредоточиться на приятных ощущениях.

Прошло так много времени с тех пор, как я ел, не терзаясь виной. До того как магия заразила меня, в Академии, еда была для меня лишь необходимостью. По большей части она оказывалась простой, неплохо приготовленной и по-своему приличной, но, конечно, никто не старался сделать ее доставляющей удовольствие. В худшем случае она оказывалась пресноватой, но вполне съедобной. В лучшем — вкусной. До этого, у себя дома и в гостях у дяди, я пробовал прекрасно приготовленную пищу. Я смутно помнил, что она мне нравилась и иногда я даже с нетерпением предвкушал некоторые любимые блюда.

Но еще никогда мне не доводилось садиться за столь роскошный стол, накрытый специально для меня, и погружаться в пиршество всеми чувствами, как мальчик-солдат. Я не знал названий блюд и не мог определить, из чего они приготовлены. Однако это не имело значения. Для начала — небольшие кусочки мяса в красноватом соусе, выложенные на сваренной на пару черной крупе. Зерна оказались довольно жесткими и придавали еде ореховый вкус. Блюдо подали мальчику-солдату вместе с золотистыми ломтиками какого-то плода, плавающими в собственном соку и щедро посыпанными маленькими розовыми ягодками, которых я не узнал. Фрукт оказался сладким, ягоды — кислыми, а сироп — с легким привкусом мяты. Большой стеклянный кубок того, что он называл лесным вином, сопроводил пищу.

И это было только начало.

Некоторые блюда я знал. Ароматный свежевыпеченный ячменный хлеб, густой гороховый суп, зажаренная целиком дичь, начиненная луком, запах которой он учуял чуть раньше, великолепный, хотя и довольно простой торт из сахара, яиц и золотистой муки, ломтики яблок, запеченные с пряностями и подслащенные диким медом, пестрые перепелиные яйца вкрутую. Ликари очищал их, обмакивал в специи, а потом передавал мне. Они оказались восхитительными, каждое — маленький взрыв яркого пряного вкуса.

Мальчик-солдат застонал от удовольствия, ослабил белый ремень и стал ждать, когда ему подадут последнее блюдо. Он ел, ни о чем не думая, не тревожась о том, что с ним сотворит такое количество еды и что другие подумают о его аппетите или жадности. Однако мне это обжорством не казалось. Он ел, как ребенок, наслаждаясь вкусом и ощущением еды.

Я завидовал ему так, что даже ненавидел его.

К тому времени, как они закончили трапезу, солнце уже опускалось за горы. Вода подобралась к берегу и облизывала камни. Ниже она уже накрыла лужи от прибоя, и казалось, будто с каждой новой волной океан подкрадывается к нам все ближе. Я читал о приливах, но ни разу такого не видел. Неспешно и неуклонно подступающая вода порождала в моей душе странное беспокойство. Как далеко она зайдет? Мальчик-солдат не разделял моей тревоги. Оликея не обращала на прибывающую воду внимания, разглядывая берег у нас за спиной. Ликари, давно насытившийся, резвился у кромки прибоя. Стоило набежать волне, и он несся вдоль белого пенного барашка, расплескивая брызги.

Мальчик-солдат удовлетворенно оглядел опустевшие тарелки и бутыли и широко зевнул.

— Думаю, нам почти пора, — сказал он. — Начинается прилив.

— Давай задержимся еще чуть-чуть… о, вот и они!

Неожиданная улыбка предвкушения, вспыхнувшая на ее лице, удивила меня. Мальчик-солдат проследил за ее взглядом. К нам приближались несколько человек с фонарями. Свет метался и подпрыгивал на ходу. Я подумал, что слуги пришли за хозяйской посудой. Оликея пригладила волосы и села немного прямее. Я узнал приготовления женщины, ожидающей важных гостей. Не знаю, понял ли это мальчик-солдат.

Когда фонари приблизились, я увидел, что они укреплены на шестах. Их держали два мальчика, шагающие по бокам от пухленькой молодой женщины. За ней следовал подросток с деревянным сундучком в руках. Мы наблюдали за ними, и, когда они совсем приблизились, Оликея нахмурилась.

— Она же еще совсем дитя, — с неудовольствием пробормотала она вполголоса. — Я вовсе не этого ожидала. Позволь мне с ней поговорить.

Мальчик-солдат ничего на это не ответил. Ни один из них не встал, но Ликари торопливо подбежал к нам, чтобы с любопытством разглядеть приближающуюся процессию. Мальчик-солдат, похоже, разделял со мной глубокое удовлетворение от сытости и думал в основном о том, чтобы хорошенько выспаться. Он продолжал наблюдать за чужаками, но не поднялся на ноги и не приветствовал их. Оликея тоже ждала в молчании.

— Кто это? — спросил Ликари.

— Тише. Если не ошибаюсь, они от Кинроува. Ликари, молчи. Говорить буду я.

В ее чаше еще оставалось несколько глотков вина, она подняла ее одной рукой и наклонилась через стол.

— Ты сыт, великий? — спросила она. — Тебя хорошо накормили?

— Вполне.

— В таком случае, думаю, мы закончили здесь с торговлей и завтра отправимся ко мне домой. Там тебя ожидает все, что нужно для твоего удобства.

Она произнесла это громко, так чтобы ее услышали приближающиеся люди. Она глянула на них, а затем повернулась ко мне, словно они ее нисколько не занимали.

Они остановились невдалеке от нас.

— Оликея, кормилица гернийского великого! — прочистив горло, крикнула девушка. — Мы пришли с посланием и дарами, но не хотим прерывать трапезу. Мы можем приблизиться?

Оликея отпила из своей чаши и словно бы всерьез задумалась над их вопросом.

— Мой великий говорит, что он насытился, — ответила она наконец, — думаю, вы можете подойти.

Мальчики приблизились к нашему импровизированному столу и укрепили шесты в щелях между камнями. Нас залил колеблющийся свет — оплетка фонарей отбрасывала странные тени. Следом подошла девушка. Она была одета во все белое, причем и платье, и туфли оставались безукоризненно чистыми. Гладкие черные волосы, зачесанные назад, удерживало несколько дюжин костяных заколок. Она была спеком, но в неверном свете качающихся фонарей было трудно разглядеть ее отметины. Она прижала к груди ладони, продемонстрировав больше дюжины колец с яркими камнями, приветственно склонила голову, всплеснула руками в обычном для спеков жесте покорности и наконец заговорила:

— До Кинроува дошли вести, что на ярмарке объявился новый великий, никем прежде невиданный, из народа, который мы издавна почитаем за врага. Это стало неожиданностью для всех нас. И величайший из великих воспылал желанием встретиться с ним. Меня послали передать новому великому приглашение навестить нынче ночью лагерь Кинроува и его кормильцев, где ему окажут гостеприимство, а также обменяются с ним новостями. Его кормилица, конечно же, тоже приглашена. Кормильцы Кинроува прислали дары в надежде, что они доставят ей удовольствие и она убедит своего великого пойти с нами.

Девушка подала знак, и подросток выступил вперед. Когда он вышел на свет, стало заметно, что лицо у него широкое, а живот пухлый. Его руки и ноги показались мне скорее мягкими и округлыми, чем по-мужски мускулистыми. Он приблизился к Оликее и медленно опустился перед ней на колени. Та промолчала. Подросток устроил целое искусное представление, открывая сундучок. Когда он закончил, к ним подошла девушка. Она вынула из сундучка кружевную шаль, увешанную по краю крошечными колокольчиками, расправила, встряхнула так, чтобы колокольчики зазвенели, снова сложила и протянула Оликее. Та степенно приняла подарок, но по-прежнему не произнесла ни слова.

Девушка снова потянулась к сундучку и достала оттуда простые браслеты. Сперва они показались мне металлическими, но лишь глухо стукнули, когда девушка их показывала. Они оказались деревянными, но из дерева столь черного, что оно походило на камень. Всего их было шесть. Их она тоже предложила Оликее. Та протянула руки и молча позволила девушке надеть три браслета на одно запястье и три — на другое.

Последний дар был завернут в тонкую тростниковую сетку. Девушка вынула его из сундучка, достала маленький бронзовый ножичек из ножен на бедре и разрезала травяную обертку. Воздух наполнился заманчивым ароматом. Мальчик-солдат различил запах миндаля, имбиря, меда и рома. Или чего-то очень похожего на ром. Девушка протянула пирог Оликее:

— Их пекут раз в год и на год пропитывают вином. Готовят их исключительно для удовольствия Кинроува. Он посылает пирог новому великому и его кормилице как приветственный дар.

Пирог оказался размером с обеденную тарелку и плоским, как блин. Не сводя глаз с девушки, Оликея разделила темно-коричневый корж надвое. Одну половинку она преподнесла мне, а затем опустилась на прежнее место. Откусив кусочек пирога, она медленно прожевала его и проглотила, съела еще кусочек и еще.

— Полагаю, его безопасно есть, — проглотив третий кусок, наконец произнесла она, — и он ароматный, великий. Возможно, он доставит тебе некоторое удовольствие.

На его лице ничего не отразилось. Он поднял пирог и надкусил. Когда он начал жевать, целая палитра вкусов расцвела на его языке и наполнила ноздри. За всю свою жизнь я не ел ничего сравнимого с этим пирогом. Сладость мешалась с пряностью и смягчала крепость пропитывающего его вина. Миндаль был смолот в муку, благодаря чему пирог получился таким нежным, что прямо-таки таял у меня на языке. После того как я проглотил кусок, вкус еще задержался не только во рту, но и ароматом в ноздрях. Это было восхитительно.

Оликея ждала. Увидев, что мальчик-солдат сглотнул, она с притворным беспокойством спросила:

— Это приемлемо, великий? Надеюсь, этот дар не оскорбил тебя.

Он ответил не сразу, а когда заговорил, казалось, очень тщательно выбирал слова:

— Я уверен, Кинроув получает удовольствие от подобных вещей и рассчитывал, что мне они тоже придутся по нраву. Это любезно с его стороны.

Столь скудная похвала, похоже, ошеломила девушку, пристально вглядывавшуюся в выражение их лиц. Думаю, она ожидала, что они примутся восторженно нахваливать подарок, и удивилась, когда этого не произошло. Как и я. Его замечание показалось мне довольно-таки неучтивым, и меня даже несколько смутила его грубость, однако, судя по всему, Оликея ожидала именно такого ответа.

— Мой великий не оскорблен этим подарком, — заключила она, обернувшись к девушке. — Он понимает, что он послан в знак дружбы.

Девушка и подросток переглянулись, мальчики переступили с ноги на ногу и снова замерли. Я вслушивался в набирающий силу вечерний ветер, ворошивший песок на берегу. Сзади все ближе подбирался прилив. Со стороны ярмарки приближались новые фонари — наверное, слуги, собирающиеся забрать посуду, а также носильщики, нанятые доставить наши покупки в лагерь. Казалось, молчание слишком затянулось.

— Ты желаешь вместе с нами отправиться на стоянку Кинроува? — наконец заговорила девушка. — Он готов разделить с вами великолепную пищу и предложить вам теплую воду, в которой можно расслабиться, ароматные масла и людей, умело их наносящих, а также мягкие кровати с теплыми одеялами на ночь.

Оликея невозмутимо повернулась ко мне и наклонилась поближе.

— Великому доставит удовольствие что-либо из перечисленного? — тихо спросила она.

Мальчик-солдат задумался. Внешне он сохранял спокойствие, но я ощущал его возбуждение.

— Я готов пойти навстречу Кинроуву, — проронил он наконец, словно оказывал честь, а не принимал любезное приглашение.

И снова юные посланники переглянулись, а затем девушка вновь повернулась к нам:

— Тогда мы вернемся к нему, чтобы известить его, что ты придешь. Мы оставим вам фонарщика, чтобы он проводил вас к нам, когда вам будет удобно.

— Как пожелаешь, — ответила Оликея.

И, словно они уже ушли, она отвернулась от них и стала смотреть только на меня. Затем подняла свою чашу и допила остатки вина. Было похоже, что она собирается с духом.

Послы Кинроува отступили в сторонку, немного пошептались, а затем ушли. Остался один фонарщик, почтительно замерший поодаль, чтобы не слышать, о чем мы разговариваем.

— Мы пойдем в лагерь великого? — спросил Ликари, не выдержав длящегося молчания.

— Тише, глупыш! — понизив голос, ответила Оликея. — Разумеется, пойдем! Это прекрасная возможность. Знаешь, как долго Джодоли ждал, пока Кинроув за ним не послал? Больше трех лет! А Невара он пригласил в первый же его день на ярмарке. Неслыханно.

Мальчик подскочил, дрыгнув ногами в воздухе:

— Так идемте же!

От сердитого взгляда, которым наградила его Оликея, могло бы скиснуть молоко.

— Сядь! — прошипела она. — И не смей больше открывать рот или двигаться без моего разрешения, иначе останешься здесь на всю ночь дожидаться нашего возвращения. Сейчас не время выказывать глупость или нетерпение. Нам нельзя быть опрометчивыми. Кинроува следует бояться. Не забывай: он берет все, что желает. У нас нет оснований любить его или доверять ему. И он начал завоевывать дружбу Невара с завуалированного оскорбления. Невар — великий, Ликари. Но Кинроув посылает к нему почти детей, даже не последних из своих кормильцев, чтобы передать нам свое приглашение. И они говорят о Кинроуве как о величайшем из великих, словно все обязаны это признавать. Таким образом, он провозглашает, что превосходит Невара.

Ликари уселся на пятки, хмуро переводя взгляд с меня на мать:

— Но все говорят, что Кинроув — самый большой из ныне живущих великих, может, даже самый большой из когда-либо живших. Все его уважают и признают его могущество.

— Но это может вскоре измениться! — улыбаясь, возразила Оликея — в этот миг она выглядела так, словно задумала месть. — Посмотри на Невара. Он ест без усилий и с удовольствием, ему не приходится себя заставлять. И он быстро растет. Подумай, сколь недавно его кожа висела складками и он едва мог шевелиться. Смотри, какую часть своего веса он уже восстановил. Магия благословила его. Он уже и сейчас больше многих великих из других кланов. Ты же видел, как на него посматривает Джодоли, — он прекрасно понимает, что через год Невар его вытеснит. Если наш клан примет его, если его будут кормить лучшей едой, питающей магию, думаю, меньше чем через два года он сравняется с Кинроувом или даже превзойдет его. Поэтому сейчас мы не пойдем к Кинроуву, униженно дрожа и пресмыкаясь перед ним. Мы пойдем показать ему, что у него появился соперник, и потребовать уважения с самого начала. Невар должен держаться как достойный противник, если хочет, чтобы его так воспринимали. Его не должны увидеть жаждущим того, что ему предлагает Кинроув. Он будет держаться так, будто это только естественно и, возможно, меньше, чем он ожидал.

— Но… но еда, и теплая вода, и масла, и мягкие кровати! — тоскливо прошептал малыш.

— Мы пойдем туда и насладимся всем этим, но не покажем виду, что удивлены или слишком сильно обрадованы, — пояснил мальчик-солдат.

Неожиданно довольство Оликеи несколько спало.

— Я не уверена, что нам стоит брать его с собой. Он еще слишком юн. Кроме того, в лагере Кинроува могут быть опасности или то, чего ему не стоит видеть. Возможно, будет лучше, если он останется здесь. Когда слуги придут за посудой…

— Ликари пойдет с нами. И ему окажут всяческое уважение как одному из моих кормильцев.

— Что они подумают о тебе, держащем ребенка на столь важной должности? — возразила Оликея.

— Они подумают, — веско ответил он, — что я великий, который поступает по-новому и видит по-новому и направит народ на новый путь. Сейчас самое время для них начать привыкать к этой мысли.

Его суровый тон разом положил конец обсуждению. Оликея чуть-чуть откинулась назад и принялась рассматривать меня так, словно никогда прежде не видела. Возможно, она наконец поняла, что разговаривает не с Неваром, как бы сама его ни называла.

Слуги подошли к нам. Мы поднялись, но неторопливо, потягиваясь и обсуждая чудесный ужин. Оликея обстоятельно побеседовала с носильщиками. Они привели с собой вьючное животное, как она им и велела. Это был странный зверь: мышастой масти, скорее с пальцами, чем с копытами, тощий в сравнении с лошадью, с поникшей грустной мордой и длинными вислыми ушами. Она называла его «квайя». Наконец удовлетворившись тем, как они сложили наши вещи, Оликея оставила их и подошла к фонарщику.

— Теперь можешь проводить нас, — сообщила она ему.

Он неуверенно на нас посмотрел, словно не мог решить, как ему держаться: надменно или скромно. Подойдя к нему, я увидел, что он еще оставался юнцом, хотя ростом и вымахал уже со взрослого. Мальчик-солдат нахмурился. Оликея оказалась права. В том, что они не прислали с приглашением ни одного взрослого, был намек на оскорбление.

Наши носильщики принесли собственные фонари, так что Оликея велела посыльному Кинроува идти вперед. Думаю, она хотела поговорить спокойно, не опасаясь, что он нас подслушает.

Он двинулся медленным шагом, вероятно, потому, что привык к неторопливой походке великого. Мы последовали за ним и, оставив позади песчаный берег, вышли на удивительно хорошую дорогу. Она была ровной и достаточно широкой для повозки, не говоря уже о пешеходах.

— Ты не собираешься меня поблагодарить? — спросила Оликея через некоторое время.

Ликари приотстал, зачарованный квайей и погонщиком, так что они ненадолго остались наедине.

Ее тон явственно намекал, что он должен быть ей благодарен за некое особое достижение.

— И за что бы я стал тебя благодарить? — уточнил мальчик-солдат.

— За то, что Кинроув так быстро тебя приметил.

Мальчик-солдат был несколько удивлен:

— Я и хотел, чтобы он меня приметил. Только по этой причине я и пришел сюда.

— И разумеется, вовсе не потому, что ты мог остаться без одежды, когда начнутся зимние дожди и наступят холода? — язвительно поинтересовалась она, а затем уже спокойнее добавила: — Что бы ты ни принес на обмен, Кинроув остался бы к тебе равнодушен. Нет. Вовсе не то, что мы отдали или приобрели, а то, что мы отказались продавать, принесло нам так быстро это приглашение.

Ему не пришлось долго размышлять над ее словами.

— Костяной младенец. Амулет плодородия.

Оликея самодовольно улыбнулась в темноте.

— У Кинроува шесть кормильцев. Шесть. Но только одна из них остается с ним с тех самых пор, когда он только стал великим. Ей стоило немалого труда остаться его любимицей. Но Галея стареет, и она так и не сумела родить ему ребенка. Она знает, что, если в ближайшем времени не подарит ему столь желанного ребенка, он обратится к другой кормилице, чтобы проверить, не послужит ли та ему лучше. Она отчаянно мечтает понести, чтобы не утратить его расположения.

Мальчик-солдат медленно обдумал эту мысль:

— Значит, нас сегодня пригласили вовсе не потому, что Кинроув хочет со мной встретиться, а затем, чтобы его кормилица сумела убедить тебя одолжить ей Костяного младенца.

— Так она и считает! — радостно подтвердила Оликея.

— Я не хочу расставаться с этой вещью, — твердо сообщил он ей. — Она много для меня значит.

Оликея повернулась, чтобы посмотреть на него в тусклом, мечущемся свете фонарей. Мальчик-солдат глянул на нее и отвернулся.

— Тебя обрадует, если я выношу твоего ребенка? — спросила она с нескрываемым удовольствием.

Несколько ошеломленный, мальчик-солдат ответил, пожалуй, резче, чем намеревался:

— Меня не обрадует, если ты отдашь то, что Лисана настолько высоко ценила. Костяной младенец был для нее важен. И я сохраню его, чтобы почтить ее память.

Оликея прошла еще с полдюжины шагов в молчании.

— Тебе бы стоило ценить усилия женщины, остающейся рядом с тобой, а не предаваться воспоминаниям о той, что уже стала деревом, — с горечью заметила она.

Я в ее резких словах услышал обиду, но мальчик-солдат — лишь неуважение к Лисане и другим деревьям-старейшинам.

— Полагаю, тебе приходится из кожи вон лезть, чтобы стать влиятельной, — сурово заметил он, — поскольку тебе известно, что сама ты никогда не заслужишь собственного дерева.

— А ты уверен, что заслужишь? — сердито парировала она. — Не забывай, наступает день, когда великий остается во власти своих кормильцев. Так, может, попробуешь заслужить верность и доброе отношение, чтобы, когда придет твое время, нашелся человек, готовый отнести твое тело к молодому побегу и правильно его привязать, а потом проследить за ним, пока дерево тебя не примет.

Это была самая страшная угроза, какую только мог обратить спек в адрес великого. Он был потрясен тем, что она посмела такое сказать, до глубины нашей общей души. Думаю, я бы на его месте попытался успокоить женщину не только из-за причиненной ей боли, но и ради собственного дальнейшего благополучия.

— Ты не единственная моя кормилица, Оликея, — только и сказал мальчик-солдат.

Оба умолкли. Вокруг нас сгущалась ночь, не позволяя толком разглядеть окружающую местность. Мы шли вдоль берега, но дорога постепенно уводила нас все дальше и дальше от океана, пока рокот прибоя не превратился в приглушенный шепот. Наша тропа взобралась по пологому склону, выйдя на широкое поле, а они так и не обменялись хотя бы парой слов.

Когда мы дошли до цели, они все еще оставались в ссоре. Я ожидал увидеть стоянку с палатками и кострами, но, когда мы взобрались на невысокий холм, моим глазам предстал скорее временный лагерь, какой могли бы разбить военные на марше. Он казался маленьким городком, огороженным кольцом факелов, с прямыми улицами между прочными строениями. Кроме того, сообразил я, до лагеря оставалось еще далеко, и, хотя нам предстоял не подъем, а спуск, было уже довольно темно, и к тому же у меня после целого дня ходьбы отчаянно устали и ныли ноги. Я чувствовал недовольство мальчика-солдата. И тут мы услышали странно приглушенный звук, похожий на доносящуюся издалека музыку.

Еще через несколько шагов недовольство переросло в нечто большее. Неожиданно у него закружилась голова, а следом его нутро скрутила тошнота. Он застонал и, пошатнувшись, замер. Странно сказать, но наш провожатый остановился чуть раньше. Пока мальчик-солдат глубоко дышал, унимая тошноту, тот поднял фонарь и трижды неторопливо качнул им у себя над головой. Затем поставил светильник на землю и стал ждать. Мальчика-солдата снова захлестнуло головокружение, но тут же прошло, так же неожиданно, как и началось. Он с облегчением вздохнул — и Оликея тоже. Когда он пришел в себя, я задумался над вопросом, который счел крайне важным, и настойчиво обратился с ним к мальчику-солдату:

— Он охраняет свои границы. Почему? Чего он боится?

Не могу сказать, удалось ли мне до него докричаться. Он мне не ответил.

Впервые наш провожатый обратился прямо к нам:

— Теперь стражи Кинроува нас впустят. Кинроув, величайший из великих, перенесет всех нас в свой шатер быстроходом.

Мне не осталось времени поразмышлять, от кого или чего защищается Кинроув. Мысль о том, что он настолько могуществен и может перенести всех нас к себе быстроходом на таком удалении, смутила меня.

— Идите со мной, — велел провожатый и шагнул вперед.

Мы последовали за ним, и ночь размылась вокруг нас. Один шаг — и мы оказались перед роскошным шатром. Это проявление чистой силы тут же почти потерялось в выставленном напоказ могуществе, встретившем нас. Ряды факелов освещали шатер Кинроува и окружающее его открытое пространство. Музыка, которую я слышал издали, теперь звучала рядом. В воздухе висела мельчайшая пыль и ощущался густой запах табака, и повсюду мельтешили люди. Неожиданная атака на все мои чувства разом ошеломила меня на несколько мгновений, пока я пытался разобраться в действе, разворачивающемся передо мной.

Могучие бревна поддерживали кожаные стены шатра, выкрашенные в охристый, красный и черный цвет, узор казался чуждым моему гернийскому восприятию, но представлялся знакомым глазам мальчика-солдата. На небольшом возвышении играло с полдюжины музыкантов. Они дули в рожки и били в барабаны, но в этих звуках не было мелодии, лишь четкий ритм. А сновавшие вокруг люди, смутившие меня поначалу, оказались танцорами, каждый из которых держался за плечо стоящего впереди. Образованная таким образом цепочка обвивала шатер Кинроува и змеилась между палатками поменьше. Многие танцоры держали короткие курительные трубки с широкими чашечками. Мальчик-солдат моргнул, когда пляска увлекла их мимо него.

Среди них были мужчины и женщины, молодые и старые, одни одетые ярко и роскошно, другие — в обноски и рванье. Преобладали женщины и девушки. Их босые ноги выбивали пыль из твердой земли. Танец не был легким, каждый новый шаг слышался глухим ударом в такт музыке. Вокруг нас клубилась туча пыли. Некоторые танцоры выглядели свежими, но большинство — изможденными и тощими как палки.

Мое внимание приковали их лица. Я не знал, что это был за танец, лицо каждого выражало страх. Глаза закатились так, что виднелись одни белки, зубы обнажились в оскале. Некоторые плакали, сейчас или прежде, и пыль липла к мокрым следам на щеках. Они не пели, но порой стонали и тяжело вздыхали, гнетущим контрапунктом подчеркивая нескончаемый бой барабанов и блеяние рожков. Затягиваясь своими трубками, они глубоко вдыхали, а потом выпускали дым из ноздрей. Никто из них не обратил на нас внимания, они продолжали танцевать в бесконечной цепи ритма и страдания.

Мы довольно долго стояли, пропуская их. Ликари прижался к моему боку, явно пораженный и испуганный сразу. Оликея побледнела, схватила сына за плечо и резко притянула к себе, словно ему угрожала опасность. Мальчик-солдат рассеянно погладил ребенка по голове и огляделся по сторонам в поисках нашего провожатого с фонарем. Тот исчез, бросив их и носильщиков с квайей посреди этого упорядоченного хаоса. Мы ждали, утопая в шуме и пыли, достаточно долго, чтобы мальчик-солдат начал злиться. Но едва он обернулся к Оликее, чтобы выразить недовольство, полог шатра откинулся, выпустив давешнюю пухленькую девицу.

— Итак, вы все-таки пришли! — объявила она как будто с легким удивлением. — Добро пожаловать в клан Кинроува и наш лагерь на ярмарке. Я попрошу кого-нибудь проводить ваших носильщиков туда, где можно сложить покупки на время вашего визита. Кинроув велел мне пригласить вас в его шатер немного освежиться.

С этими словами она махнула рукой в сторону открытого входа. Мальчик-солдат коротко кивнул ей и ступил на деревянный настил, служащий шатру полом. Ему пришлось наклониться, чтобы войти внутрь. Оликея и Ликари последовали за ним. Как только тяжелый кожаный полог опустился у нас за спиной, звуки музыки и танца снаружи стихли. Я даже не представлял себе, насколько они меня раздражали, пока от них не избавился.

Кожаные стены окружали просторное помещение. В нем было тепло, даже слишком, и душно из-за множества собравшихся внутри людей. Странным образом оно напомнило мне комнаты полковника Гарена в Геттисе. То же ощущение, будто я перенесся в другое время и место, далекое от лесов, лугов и океанского берега.

Пол устилали тростниковые циновки, повторявшие узор снаружи шатра. Сплетенные из коры полоски с перьями и разноцветными стеклянными бусинами свисали с теряющегося в тенях потолка. Подвешенные фонари освещали комнату, разгоняя мрак по задрапированным тканью углам. Вдоль одной из стен тянулся стол, уставленный едой. По помещению было расставлено несколько мягких стульев, похожих на троны и явно предназначенных для размеров и веса великого. Я с удивлением увидел, что один из них занят Джодоли, а другой — молодой, но весьма крупной женщиной, курившей искусно украшенную резьбой костяную трубку. Когда она заметила мой взгляд, то презрительно приоткрыла губы и выпустила в мою сторону струю дыма.

У противоположной стены слуги выливали большие кувшины горячей воды в огромную медную ванну. Поднимавшийся от нее пар наполнял воздух благоуханием. Другие входили и выходили, внося дымящиеся блюда с только что приготовленной пищей, убирая пустые супницы и подливая в чаши вина.

Но все это мельтешение людей, доставляющих горячую воду и свежую еду, уносящих тарелки или наполняющих бокалы, являлось лишь деловитым фоном для главного действа. На возвышении посреди шатра в устланном подушками гамаке отдыхал Кинроув. Он был огромен. Складки плоти громоздились друг на друга, пока скелет, некогда определявший в нем человека, не был похоронен под ними до полной неразличимости. Его тело буквально разлилось вокруг него, живот покоился на коленях, а голова и подбородок утонули в округлости плеч. Его окутывало свободное зеленое одеяние, не скрывая его размеров, но скорее подчеркивая их. Широкие золотые полосы обрисовывали очертания его тела и повторяли их. Среди гернийцев такой человек притягивал бы насмешки и любопытные взгляды. Я видел, как человека вдвое меньше его показывали в балагане как «толстяка». Его высмеивали и разглядывали. Здесь же Кинроува почитали, а то и преклонялись перед ним.

Он господствовал в этой комнате. Взгляд, обращенный им на нас, был пронизывающим, а в поднятой руке, поманившей нас подойти ближе, чувствовалась сила, а не вялость. Его жест казался на удивление изящным. Он носил свою плоть, как другой бы носил драгоценности или знаки отличия. Он использовал свои размеры, чтобы властвовать. Весь шатер был рассчитан на то, чтобы наше внимание всецело сосредоточилось на набранном им весе, — и это работало. Он произвел на меня неизгладимое впечатление. Вокруг него сновали кормильцы, подносили еду и напитки, убирали тарелки, утирали руки влажными тряпицами, разминали ступни и ноги. На подставке поблизости покоились несколько трубок искусной работы и тяжелая стеклянная емкость с табаком. На лицах всех, кто за ним ухаживал, отражалось почтение и даже любовь. Я не заметил ни единого признака раздражения или каких-то иных чувств холоднее преданности.

С легким потрясением я узнал выказываемое ими отношение. Когда я был ребенком, мы отправились навестить поместье другого семейства из новой знати. Они жили выше по реке в двух днях пути от нас, и я помню, как сурово отец наставлял меня, что лорд Скерт заслуживает безмерного уважения, поскольку многим пожертвовал ради короля. Я ожидал увидеть могучего мускулистого великана с окладистой бородой и громоподобным голосом. Вместо этого нас представили мужчине, чьи ноги больше не двигались. Его возили из комнаты в комнату на кресле с колесиками, а часть его лица и шеи уродовали застарелые ожоги. Но, несмотря на шрамы и немощность, он держался как настоящий солдат. За несколько дней, проведенных в его поместье, я понял, что он гордится своими увечьями, словно заслуженными медалями. Он не стыдился их. Они были частью его послужного списка, и он показывал их именно в таком качестве.

Так и Кинроув. Огромное тело, без сомнения, стесняло его. Несмотря на ароматные масла, которые втирали ему в икры и ступни, его ноги выглядели больными и опухшими.

При виде нас он чуть шевельнул рукой, раскрыв ладонь и приглашая нас войти. Потом слегка наклонил голову влево. Меня вновь поразило изящество его движений, скупых и оттого невероятно красивых.

— Итак, вот и ты! Я слышал о твоем прибытии, мальчик-солдат, выученик Лисаны. — Он помолчал, слегка склонил голову набок и лукаво добавил: — И я также приветствую Невара из гладкокожих.

Прежде чем я смог ответить на это необычное приветствие, он вернул свое внимание прочему собранию и повысил голос, чтобы они его услышали. Ему приходилось останавливаться между фразами. Даже то усилие, которое требовалось для речи, обременяло его дыхание.

— Мы про тебя слышали. Джодоли рассказал нам о том, как Оликея нашла тебя и спасла. А еще он поведал нам… — тут он широко улыбнулся, — о вашем первом состязании. Славная история. — Он хохотнул, и его смех подхватили все собравшиеся в шатре. Он перевел дыхание. — Итак. Я рад, что ты принял мое приглашение. — Вдох. — Я люблю время от времени советоваться с великими народа, узнавать от них, как проходит наша война, принимать их благодарность и наставлять, как их усилия могут помочь мне наилучшим образом. — Вдох. — Джодоли сообщил мне, что ты был весьма солидным человеком, прежде чем сжег свою магию в… скажем, «неумелой», а не «пустой» попытке остановить гернийцев.

К лицу мальчика-солдата прилила кровь.

«Ты это сделал, ты навлек на меня этот позор!» — швырнул он в меня яростную мысль, но Кинроув лишь улыбнулся.

— Я не считаю свои усилия пустыми, если они защитили деревья наших предков еще на целый сезон. Я сделаю все, что должен, чтобы уберечь их, пока мы не найдем окончательное решение.

— Значит, ты сделаешь все, что должен, чтобы изгнать захватчиков с наших земель. Хорошо. Магия требует от нас многого, и особенно у твоего клана в этом году. Я призвал сюда Джодоли как великого твоего клана, чтобы обсудить с ним нужду магии в новых танцорах. Вообрази мое удивление, когда он сообщил мне, что в его клане теперь два великих. Разумеется, едва я об этом услышал, как понял, что должен за тобой послать. Это довольно-таки странно, на мой взгляд, — великий, выросший среди захватчиков. Джодоли полагает тебя ключом к окончательному решению. Он говорит, об этом ему сообщила магия, во сне. И мне она нашептала то же самое. Что ты на это скажешь, Невар из гладкокожих? Тебе известен путь, который мы еще не испробовали, мальчик-солдат? Ты знаешь, как нам прогнать гернийцев от наших границ и вернуть людям мир и процветание? Возможно, новым танцем, которого еще никто не исполнял?

Он часто останавливался перевести дух, и паузы мешали мне понять, закончил ли он говорить. Его вопрос прозвучал опасно. Он дважды обратился ко мне обоими именами. Я съежился внутри мальчика-солдата. Мне не нравилось, что этот спекский великий обращается ко мне напрямую. Он слишком ясно видел.

Кинроув улыбнулся. Он не шевелился, но я ощущал, что он наклонился ближе и видит не только мальчика-солдата, но и меня, Невара, спрятанного внутри его. Он вытянул к нам два пальца, словно раскрытые ножницы, а затем соединил их. Этот жест казался наполненным магией.

— Соединение рождает путь, — произнес он, впиваясь в нас взглядом, и я почувствовал себя под угрозой. — Человек не может танцевать, если его левая нога пытается идти одной дорогой, а правая — другой. Танец возникает, когда человек пребывает в согласии с самим собой.

— Я знаю, как прогнать гернийцев! — Перебивший его голос сорвался на этих словах, но лишь потому, что его переполняли чувства.

Говорила молодая великая, сидевшая на стуле напротив Джодоли. Она встала, широко распростерла руки, и ярко-желтое с черным платье всколыхнулось вокруг ее тела, подчеркивая его немалые размеры. Несомненно, продуманное движение, чтобы показаться больше, чем на самом деле. Я был рад, что она отвлекла от меня внимание, хотя и ощутил раздражение мальчика-солдата. Его злило то, что она вмешалась в его знакомство с Кинроувом. Рядом со мной Оликея тихонько выдохнула. Не знаю, с облегчением или досадой.

Великая набрала в легкие воздуха и сложила руки так, чтобы ее ладони поддерживали пышную грудь. Яркая ткань снова заколыхалась.

— Говори со мной, Кинроув! — потребовала она. — Или, скорее, слушай! Я знаю путь и пришла сюда рассказать тебе о нем. Ты не хотел меня впускать, а с тех пор, как я пришла, не дал мне возможности высказаться. Ты тратишь наше время на еду, удовольствия и пустые сплетни. Ты заставляешь меня ждать, словно я ничего собой не представляю, хотя я известила тебя, что принесла слова не только моего клана, но и недовольных из многих кланов. И тут появляется он, — она презрительно махнула рукой в мою сторону, — и ты и вовсе забываешь обо мне. Почему ты занимаешься им, когда я здесь? Он из гладкокожих. Он наш враг. Кто-то отметил его, как если бы он принадлежал народу, но как такое возможно? Паразиты производят на свет паразитов, а не самцов. Если хочешь показать нам свое могущество сегодня, сделай это, убив его. Избавься от него, Кинроув. Он делает лишь то, что всегда делали гернийцы: они приходят, забирают принадлежащее нам и используют это во зло. Он обманом захватил нашу магию и не принес нам никакой пользы. Начни поиски окончательного решения с того, чтобы прикончить его, и закончи, выслушав меня.

Она посмотрела прямо на меня, и я вместе с мальчиком-солдатом ощутил удар ее магии. Он был достаточно предупрежден, чтобы напрячься и не пошатнуться, но ее намерение не вызывало сомнений. Она собиралась, по меньшей мере, сбить его с ног и унизить перед остальными, если и не причинить ему ущерб. Думаю, я впервые в жизни смотрел в глаза другого человека и ощущал изливающуюся из них ненависть.

— Прекратить! — произнес Кинроув, и я на собственной шкуре ощутил то же, что и солдаты на улице Геттиса в ту ночь, когда я остановил их, не позволив меня убить.

Этот приказ был подкреплен слишком мощной магией, чтобы мальчик-солдат смог ей противостоять. А я и не заметил, что он уже собрался с силами, чтобы ответить на удар девушки. Возможно, он сделал это интуитивно, а не осознанно. Теперь же он бросил защищаться — так онемевшая рука роняет оружие. Девушка напротив меня содрогнулась, словно ее окатили холодной водой, глубоко, неровно вздохнула, а затем отступила на шаг. К ней тут же подскочили двое ее кормильцев и помогли ей сесть обратно. Она дрожала от ярости и скалила зубы от злости — или, возможно, стискивала, чтобы они не стучали. Я посмотрел на нее и подумал, что предпочел бы не иметь ее своим врагом.

К мальчику-солдату наконец вернулся дар речи.

— Я пришел сюда не за оскорблениями или нападениями, — сообщил он несколько резче, чем решился бы я в подобных обстоятельствах.

Он жестом велел Оликее и Ликари следовать за ним и повернулся к выходу из шатра.

У нас за спиной слышались торопливые шаги и взволнованный шепот. Мы почти успели добраться до полога, когда Кинроув снова заговорил:

— Я намеревался устроить совсем не такую встречу, Невар из гладкокожих. Вернись, мальчик-солдат. Позволь нам приветствовать тебя, и давай поговорим.

Мальчик-солдат повернулся очень медленно. От его внимания не ускользнуло, что кормилица, старше возрастом и пышнее одетая, чем остальные, стоит рядом с Кинроувом. Вне всякого сомнения, Галея. Она сцепила руки перед грудью, и на ее лице смешались надежда и беспокойство.

— Я вовсе не «Невар из гладкокожих», — отрезал мальчик-солдат. — Я не вполне Невар, хотя готов откликаться на это имя. И мальчик-солдат — довольно нелепое имя, указывающее на то, что я принадлежу к гернийцам. Но я из народа. На моем теле отметины народа. Меня приняли старейшины и обучала Лисана. Я оставил народ, среди которого родился, и земли, где вырос, и проделал долгий путь, чтобы прийти к вам. Если вы не желаете меня принять — говорите с магией, призвавшей меня. Скажите магии, сделавшей меня великим, что вы мудрее ее и желаете, чтобы я ушел.

Медленно он скрестил на груди руки и так и застыл, молча глядя на Кинроува, словно предлагая тому совершить это святотатство.

Лицо Кинроува вспыхнуло румянцем, и рядом со мной испуганно всхлипнул Ликари. Мальчик-солдат держался непреклонно, и плечом к плечу с ним, выпрямившись, застыла Оликея. Несмотря на недавнюю ссору, сейчас они объединились. Все движение в комнате замерло. Снаружи грохотала и взвизгивала музыка и шелестела бесконечная череда танцоров. Звук казался таким же вечным, как обрушивающийся на берег прибой. Я уловил в нем магию и всеми чувствами ощутил ее движение. Как бы я хотел, чтобы она замерла, позволив мне мыслить более ясно.

Думаю, Кинроув подал какой-то знак, поскольку Галея неожиданно отошла от него и поспешила к нам.

— Проходите, не годится так начинать знакомство. Смотри, Невар из народа, тебя ждет ванна, Кинроув приказал приготовить ее для тебя. Есть и свежая еда, и напитки, чтобы все могли освежиться. А когда вы вдоволь отдохнете, мы все немного успокоимся и начнем знакомиться. Идите. Идите сюда.

Последние слова она адресовала не нам, а стайке юных помощников, которых подзывала к себе. Те двигались осторожно, словно опасались, что ввязываются в чужую ссору, но Галея нахмурилась, недовольная задержкой, и они внезапно хлынули вперед, словно волна пестрых одежд и протянутых рук.

В следующие мгновения я почти обрадовался тому, что моим телом владею не я, а мальчик-солдат. Поначалу он стоял, сурово скрестив руки на груди. Затем, словно оказывая слугам честь, медленно развел их в стороны. Оликея повторила его жест, а вслед за ней и Ликари. Люди Кинроува почтительно раздели их. Двое подбежали ко мне сзади с массивным стулом, чтобы усадить мальчика-солдата, пока они стаскивают с него сапоги и носки. В стороне злилась позаброшенная и оскорбленная девушка, ее разъяренная магия буквально пылала вокруг нее. Ее кормильцы, двое мужчин, что-то ей нашептывали и поглаживали ее, пытаясь успокоить. Кроме них, никто не обращал на нее внимания вовсе. Вокруг нас в шатре вновь закипели прежние суета и шум, словно миновал опасный перелом — как, возможно, оно и было. Нас троих проводили к ванне.

Это действо ощущалось как ритуал, что, похоже, прибавляло остальным непринужденности, но для меня впечатление оказалось новым и странным. Я никогда не делил ванну с кем-то еще, тем более с женщиной и ребенком, и никогда за мной не ухаживали люди, считавшие своим долгом тереть и ополаскивать мне спину, удостоверяться, что даже между пальцами ног не осталось грязи, или поддерживать меня, пока я лежу откинувшись, чтобы другой слуга смог намылить ароматным мылом и промыть мои волосы. Оликея надзирала за всем этим с хозяйским видом, и вскоре к ней присоединился Ликари, сурово предупредив, что пена не должна попасть мне в глаза, а ступни, исцарапанные от хождения по лесу босиком, следует мыть крайне бережно. Когда мальчик-солдат выбрался из ванны и его досуха вытерли полотенцами, его кормильцам оказали такое же внимание. Оликея держалась с достоинством, словно имела законное право требовать подобного отношения, а Ликари весь извертелся, точно счастливый щенок, и радостно верещал, наслаждаясь ароматами мыла и масел.

Меня быстро окружили помощники Галеи. Это встревожило меня, и я попытался предупредить мальчика-солдата, чтобы он оставался настороже. Он то ли не услышал вовсе, то ли не прислушался, расслабившись в их руках. Три женщины бережно высушивали его тело, приподнимая складки плоти, чтобы убедиться, что нигде не осталось влаги, другие расчесывали волосы и укладывали их с ароматными маслами. Они размяли и умастили мои ступни, позаботились о царапинах и ссадинах на икрах, а затем две девушки натерли их какой-то маслянистой мазью. Они бережно подстригли и вычистили мои ногти, потом принесли мне мягкие тапочки и вернули мою одежду. Около моего стула поставили столик с курительными принадлежностями, предложив на выбор табак всевозможных оттенков коричневого. Оликея твердо покачала головой и прогнала их, к развлечению кормильцев Кинроува.

— Я ему этого не позволяю, — сурово отрезала она.

Некоторые слуги Кинроува одобрительно закивали, а другие закатывали глаза в насмешливом сочувствии мальчику-солдату. Вне всякого сомнения, моя кормилица строго следила за моим здоровьем.

Тем временем в шатре продолжалась повседневная жизнь. Входили и выходили какие-то посланцы, но, хотя мальчик-солдат напрягал слух как мог, ему не удавалось расслышать, о чем шла речь. Некоторые, казалось, намеревались лишь заручиться расположением великого: они приносили ему дары в виде разнообразной еды и роскошных вещей. Некая пожилая женщина пришла просить его об одолжении. Он торжественно отказал ей, и ее, недовольную и всю в слезах, вывели из шатра кормильцы Кинроува. При этом повороте дел молодая великая помрачнела еще сильнее. Она недовольно наблюдала, как обихаживают мальчика-солдата. На ее лице застыло сердитое, угрожающее выражение. А рокот барабанов и топот ног все не смолкали, точно биение огромного сердца. Я отчаянно жаждал, чтобы они прекратились, чтобы тишина нахлынула и успокоила меня.

Но этому не суждено было исполниться. Казалось, никто, кроме меня, не обращал внимания на непрестанный шум. Как только мальчика-солдата одели и усадили на огромный стул, Кинроув снизошел до того, чтобы снова его заметить. Он подал кормильцам знак, мальчика-солдата подняли вместе с сиденьем и перенесли к Кинроуву на удобное для беседы расстояние. Джодоли и молодую великую тоже придвинули ближе, но стулья выстроили так, что Джодоли оказался между ней и мной, а она — чуть дальше, чем мы оба, от приподнятого помоста Кинроува. У моих ног положили подушки, и на них устроились Оликея и Ликари. Другие люди внесли уже накрытые столы с едой, тарелками, вином и бокалами и установили их так, чтобы нам легко было до них дотянуться. Все было проделано быстро и изящно, однако гостеприимство Кинроува не простиралось настолько далеко, чтобы пригласить гостей на собственный помост. Он сохранял выгодную позицию: чтобы на него посмотреть, мальчику-солдату приходилось задирать голову. Смысл этого был очевиден: он провозглашал себя величайшим из великих и утверждал свое право возвышаться над прочими великими.

Однако ароматы пищи смягчили негодование и настороженность мальчика-солдата. Меня потрясло, с какой яростью взревел в нем голод при виде еды. В сравнении с угощением Кинроува наш вечерний пир казался скудной трапезой. Способ приготовления и пряности не были мне знакомы, как и сервировка блюд, но я не мог придраться к итогу. Запах пробудил в мальчике-солдате память о временах, когда Лисана была еще жива и каждый день питалась столь же великолепно. Щедрым вниманием и заботой о малейших нуждах спеки воздавали должное своим великим. На протяжении нескольких лет Кинроув оставался величайшим из великих, но Джодоли, как и все остальные, предвкушал, что, по мере того как он будет расти и копить могущество, его клан начнет оказывать ему подобные почести. Глядя на роскошь, в которой купался Кинроув, он предвидел свое возможное будущее. Сияющее лицо Ликари выдавало его радость. Оликея жадно оглядывалась по сторонам, накапливая воспоминания об этой чудесной ночи. К этому она и стремится; однажды она заживет, как Галея, и все станут угождать ей и почитать ее как любимую кормилицу великого.

Разговоры стихли, поскольку мешали трапезе. Оликея утверждала свое право подавать еду мальчику-солдату, причем с таким рвением, что мой рот ни на миг не оставался пустым. Фирада прислуживала Джодоли. Она словно состязалась с младшей сестрой в уходе за своим великим. Вскоре я понял, что соревнование действительно велось — не за еду, а в том, сколько каждый из нас может поглотить. Мальчик-солдат насытился, и даже более чем, но Оликея все заставляла его есть, уговаривая проглотить кусочек этого или попробовать чуточку того. Поведение, считавшееся постыдным на свадьбе моего брата менее двух лет назад, теперь приветствовалось как отменные манеры. Мальчик-солдат не только выказывал Кинроуву уважение, наслаждаясь его угощением, но и утверждал собственное положение, продолжая есть, в то время как Джодоли отвернулся от уговоров Фирады.

Единственным соперником мальчику-солдату осталась юная великая, чуть раньше предлагавшая Кинроуву меня убить. Не переставая жевать, мальчик-солдат краем глаза наблюдал за ней и пытался расслышать немногие произнесенные ею слова. Я уловил, что ее зовут Дэйси и что ее клан живет к северу от моего. Мальчик-солдат порылся в воспоминаниях Лисаны. Летом эти два клана почти не общались и только зимой, на побережье, делили охотничьи угодья под кронами хвойных деревьев. Но долина деревьев предков была общей для всех. Их великие находили там последний приют в стволах каэмбр так же, как и наши. Два дерева, павшие первыми, были древнейшими из их старейшин. Мой клан скорбел о них как о потере для народа, но клан Дэйси оплакивал убитых родичей. Не имело значения, что люди, воплощенные в деревьях, умерли многие поколения назад, наоборот, благодаря этому их восприятие мира и мудрость особенно ценились. Гернийцы уничтожили их связь с далеким прошлым. Их переполняла жгучая ненависть. И вот Дэйси следила за тем, как ест мальчик-солдат, а я наблюдал за ней. Ее главными кормильцами были двое мужчин: один примерно мой ровесник, а другой лет сорока. Они о чем-то совещались друг с другом, подавая ей еду, и мальчик-солдат несколько раз ловил на себе неприязненные взгляды младшего.

Совсем не так я представлял себе первую встречу с Кинроувом. Я вновь задумался, зачем он нас пригласил. Его кормилица надеялась заполучить амулет плодородия, это ясно, но, глядя на него и ощущая исходящую от него властность, я сомневался, что это единственная причина. Напряжение между ним и Дэйси казалось осязаемым. Зачем она здесь? Чего рассчитывает добиться? Я подозревал, что Кинроув разыгрывает более сложную политическую игру, чем мы можем вообразить. Это меня беспокоило.

Я начал жалеть, что мальчик-солдат успел насытиться раньше. Мой живот неприятно растянулся, и он ел без прежнего удовольствия, наблюдая за Дэйси и стараясь от нее не отставать. Та замешкалась, и ее кормильцы, склонившись к ней, принялись уговаривать ее продолжить трапезу. Она согласилась еще на кусочек.

Только теперь я понял, что делала Оликея. Она брала солидный кусок еды, подносила его ко рту мальчика-солдата, но часть прикрывала ладонью так, что казалось, будто он ест гораздо больше, чем на самом деле. Дэйси вспыхнула от гнева и бессилия и резко отвернулась от своих кормильцев. Оликея сделала вид, что наполнила его рот еще не один раз, а дважды.

— Думаю, тебе стоит пока остановиться, великий, — громко, чтобы ее услышали, сообщила она. — Обещаю, позже я найду для тебя еще еды.

Мы победили. Мальчик-солдат вздохнул с облегчением. Живот его болел, но, медленно переведя взгляд с мрачного лица Дэйси на удрученного Джодоли, он решил, что итог стоил мучений. Ему удалось утвердиться. Он поднял глаза на Кинроува. Кормилец раскуривал для того трубку. Великий ничем не показал своей осведомленности о происшедшем, но мальчик-солдат не сомневался, что он следил за соревнованием.

— Мы разделили трапезу, — заговорил Кинроув, — и, надеюсь, мое угощение пришлось тебе по нраву. Теперь же давай побеседуем, потому что я хочу знать, что происходит с народом вдали и вблизи. Джодоли рассказал мне о вашем общем клане, Невар. Его слова меня опечалили. Мы понесли огромную потерю, когда пали новые деревья предков. Но все же я горжусь своим успехом. Многие выступали против моего танца, утверждая, что он слишком дорого обходится нашему народу. Но какая цена за сохранность наших старейших деревьев окажется слишком высокой? Если танец прервется и гернийцы с железными лезвиями хлынут вперед, чтобы повалить наши родовые рощи, какая польза нам будет оттого, что мы останемся живы? — Его руки подтверждали каждый вопрос столь же выразительными движениями. — Разве листок переживет ветку? Танец продолжается, чтобы защитить лес. Я уверен, без него все наши предки уже были бы уничтожены. Без моего танца гернийцы уже пришли бы сюда, а наша магия погибла бы. Народу пришел бы конец. Но мой великий танец создает страх, который не подпускает их. Мой великий танец насылает на них усталость и отчаяние. Они не смогли победить мой танец, и не смогут никогда. Нас спасает только мой танец.

Он улыбнулся нам сверху вниз, словно приглашая признать его правоту. Джодоли медленно кивнул, а Дэйси лишь с прищуром покосилась на него. Мальчик-солдат замер, ожидая и наблюдая. Я заметил то, на что он явно не обратил внимания: Оликея уставилась на Кинроува в совершеннейшем ужасе. Тот взглянул на мальчика-солдата, губами все еще улыбаясь, но его глаза ждали ответа и готовились оценить его значимость.

— Захватчики по-прежнему там, великий Кинроув, — наконец заговорил мальчик-солдат. — Они по-прежнему собираются рубить деревья и строить дорогу, которая приведет их к нашему зимовью. Ярмарка полна их товаров, и железом торгуют, не задумываясь о благополучии нашей магии. Наш собственный народ приносит сюда самые опасные вещи захватчиков. Мы не победим, просто пытаясь их удержать. Я не выступаю против твоего танца, но не думаю, что его достаточно, чтобы нас спасти.

Рядом со мной Оликея подпрыгнула от неожиданности, когда Дэйси вдруг вмешалась:

— Захватчик хотя бы говорит правду! Танца мало, Кинроув! Его недостаточно, чтобы нас защитить. И в то же время танец слишком дорого обходится народу. Ты сидишь на своем троне и называешь себя величайшим из великих! Ты улыбаешься и утверждаешь, что спас нас, раз наши деревья еще стоят, словно нам следует забыть о тех, кто уже пал. Как и о тех, кто танцует, и танцует, и танцует, чтобы работали твои чары. Шесть лет назад, до того как магия коснулась меня, сделав великой, знаешь, кем я была, Кинроув? Я была ребенком, скорбящим о своем клане. Ведь в тот год ты наслал магию на нас, на собственный народ, чтобы те, на кого она укажет, явились и стали частью твоего танца. Шестнадцать человек откликнулись на твой зов: двое стариков, девять молодых женщин, четверо мужчин и мальчик. И этим мальчиком стал мой брат, лишь годом старше меня.

Она замолчала, словно ждала от него возражений, но Кинроув лишь смотрел на нее. А когда заговорил, в его словах не было жалости:

— Каждый клан посылал танцоров. Жертва твоего клана не больше прочих. Для танца нужны танцоры.

— Сколько человек из тех, кого забрали из моего клана шесть лет назад, еще живы? Сколько из них все еще танцуют для тебя?

Она прервалась, но не дала ему возможности ответить. Мальчик-солдат внимательно слушал, и я вместе с ним, поскольку чувствовал, что мы близки к разгадке тайны. Оликея стояла у него за спиной, по-хозяйски положив руки ему на плечи. При словах Дэйси ее кулаки медленно сжались, смяв ткань на его плечах. Он слышал напряжение в ее дыхании и ощущал его в ее позе. Что бы это значило?

— Я скажу тебе, Кинроув. Поскольку, прежде чем войти в твой роскошный шатер этим вечером, я стояла и наблюдала за твоими танцорами. Они трижды прошли мимо меня. Я изучила каждое лицо и ни на одном не увидела радости. Только страх. Или отчаяние. Многие выглядят так, как будто ожидают скорой смерти. Некоторые ненавидят тебя, Кинроув. Ты знаешь об этом? Ты когда-нибудь выходишь взглянуть в лицо тем, кого призвал на танец? Ты забыл, что когда-то твои танцоры принадлежали к народу?

В шатре воцарилась тишина. Слуги продолжали заниматься делами, но двигались медленнее, как будто хотели услышать ответ. Значимость ее вопроса висела в воздухе вокруг нас. Рокот барабанов, вой рожков и беспрерывный топот танцоров, казалось, зазвучали громче в наступившем молчании.

Ответ Кинроува прозвучал не так сурово, как мог бы:

— Танцоров призывает магия. Я лишь выпускаю ее. Каждый год, по очереди, она отправляется в новый клан. Она идет туда и призывает, и кто-то отвечает на зов. Я не могу повлиять на ее выбор. Я делаю лишь то, что требуется. А те, кто откликается на зов и приходит сюда, танцуют для всех нас. В этом нет ничего постыдного. Когда они умирают, их хоронят с почестями. Их жизни служат народу.

— У них не было жизней! — возразила Дэйси. — В особенности у тех, кто ответил на зов совсем юным. Их жизнь заканчивается в тот день, когда они приходят к тебе. Что они делают после этого, великий? Может, они смеются, или выбирают себе пару, или рожают детей, или охотятся, или болтают вечерами с соседями, собравшись у костра? Разве у них есть собственная жизнь? Нет! Они танцуют. Бесконечно. Они танцуют, пока не падают, и тогда их оттаскивают в сторонку немного отдохнуть, дают им еду и поят травами, чтобы снова наполнить их силой, а потом возвращают в танец. Они танцуют, пока не лишаются рассудка, превращаясь в движущиеся тела, словно веретена, прядущие твой магический танец. А потом умирают. Почему их смерти не важны для тебя? Почему они стоят меньше, чем смерть человека, оставившего тело сотню лет назад?

Я содрогнулся вместе с мальчиком-солдатом. Я знал, что призыв магии сделал с моей жизнью. И подумал обо всех этих танцорах, которых мельком видел по пути в шатер.

Я попытался представить себе, каково служить магии в бесконечном танце. Я знал, как магия управляла мной, и видел, что она сделала с Хитчем. Но что, если бы она потребовала от меня танцевать, бесконечно, круг за кругом? Что, если бы я знал, что этот танец подведет итог всей моей жизни? Каково это — подниматься каждый день после краткого отдыха, чтобы весь день танцевать, пока не свалишься от усталости? Был ли страх на их лицах искренним? Может быть, они танцуют в ужасе и черном отчаянии, чтобы таким образом создавать волны магии, окутывающей Геттис и Королевский тракт? Я не мог вообразить подобное существование, не мог представить, какой вождь обречет на него собственный народ. Даже каторжники, трудящиеся на Королевском тракте, знают, что их работе рано или поздно придет конец. Некоторые умирали раньше, верно, но эти смерти неизбежны. Многие получали свободу, а также обещанные королем землю и дом. Танцоры Кинроува должны были танцевать всю жизнь ради сохранения леса предков. И он явно не видел исхода этому танцу, не видел окончательного решения. Чтобы не пускать захватчиков дальше, танец должен был длиться вечно.

Я ужаснулся. Меня потрясло, что нашелся предводитель, потребовавший подобного от своих людей.

— Не один я считаю это чудовищным, — попытался я пробиться в мысли мальчика-солдата. — Взгляни на Дэйси, мальчик-солдат. Из-за нее и ей подобных Кинроув держит магическую преграду вокруг своего лагеря. Он может называть себя величайшим из великих, но далеко не все с этим согласны.

Как и прежде, я не получил никакого подтверждения тому, что он меня услышал. Я отстранился, чтобы тихонько кипеть от ярости в одиночестве.

— Я не склонен недооценивать своих танцоров, Дэйси, — наконец заговорил Кинроув. — Без них я не смог бы плести магию, которая защищает нас всех. Я трачу их жизни лишь потому, что должен, — как я трачу и себя самого. Мы с ними — лишь часть большей магии, какую тебе не дано постигнуть. Ты спрашиваешь, не стоят ли их жизни столько же, сколько жизни наших старейшин. Нет. Не стоят. Каждое дерево некогда было великим, избранным не людьми, но магией. А за годы, прожитые ими с тех пор, они накопили огромные знания. Они хранят наше прошлое и направляют нас в будущее. Те, кто умирает, чтобы защитить их, могут считать это честью для себя. И мы чтим их, пока они живы и танцуют. Мы заботимся о них, как только можем…

— За исключением того, чтобы вернуть им их жизни! — сердито перебила его Дэйси.

Я ощущал ее гнев. Не знаю, собиралась ли она расходовать магию, но она это сделала. Ярость изливалась из нее волнами, и мальчик-солдат чувствовал ее как неприятное тепло на коже. Ее кормильцы склонились вперед и принялись что-то настойчиво ей нашептывать, но она не обратила на них внимания.

— Ты использовал их годами, Кинроув. Использовал их, а творимую ими магию присваивал. Ты назвал себя «величайшим из великих» на груде их костей. Ты утверждаешь, что делаешь это, чтобы уберечь нас от гернийцев, но забираешь у нас больше, чем мы способны восполнить. Ежегодно танцоры умирают, а у нас рождается слишком мало детей им на смену. Ты убиваешь собственный народ танцем во имя его же спасения.

Кинроув выглядел опечаленным и рассерженным одновременно:

— Ты ругаешь то, что я делаю, Дэйси. Требуешь поступать иначе. Но что сделала ты сама, чтобы защитить свой народ и деревья предков? Ты хочешь остановить мой танец, но что заменит его? Ты стала великой лишь несколько лет назад, но, может, ты скажешь нам, что мы должны сделать, чтобы прогнать захватчиков?

Дэйси его слова не смутили. Она шагнула к нему:

— Я скажу тебе, что ты должен сделать, чтобы не убивать собственный народ! Позволь им жить дома, находить себе пары и рожать детей. Если через двадцать лет жизни великой я забуду об этом, как, похоже, забыл ты, надеюсь, кто-нибудь помоложе придет ко мне и напомнит. Зачем спасать деревья наших предков, если у них не останется потомков, чтобы чтить их и искать их мудрости? А что до захватчиков, да, у меня есть на это ответ. Мы должны их убить. Убить тех, кто уже пришел, и тех, кто придет следом, и убивать их до тех пор, пока они не перестанут приходить.

— Ты еще дитя, — откровенно заметил Кинроув, но таким тоном, что его слова прозвучали скорее как утверждение, а не оскорбление. — Ты не можешь помнить, что происходило раньше, поскольку тогда еще не родилась. Мы пытались обратить магию против захватчиков, пытались нести ее прямо в их дома. Нас останавливает их железо. Магия слабеет в их деревнях. Наши маги с трудом пробуждают искру в дереве, не могут убедить землю позаботиться о них, не в состоянии даже согреться. Единственная магия, действующая в их стенах, — это танец Пыли. Никто не знает почему. Но одного его мало. Он убивает их, но они лишь призывают с запада больше своих собратьев. Прежде чем ты стала великой, когда они только начали угрожать нашему лесу предков, мы пробовали сражаться с ними, как сражаются другие. Мы поднялись против них и пошли в бой под защитой магии великих, идущих с нами. Но они стреляли в нас из своих ружей, и железо проникало сквозь магию и вонзалось в тела, разрывая плоть, и кости, и внутренности. Великие, пытавшиеся защитить наших воинов, погибли в тот день. И много юношей. Слишком много. Поколение, Дэйси. Стоит ли говорить, сколько детей не родилось, потому что некому было их зачать? Ты говоришь, что годами мой танец пожирал народ. И это правда. Но все же мой танец за все эти годы отнял меньше жизней, чем то сражение.

Дэйси открыла было рот, чтобы заговорить, но Кинроув резким жестом ее остановил. Не знаю, прибег ли он к магии, или ее заставила замолчать сила его личности. Этот человек обладал могуществом, пронизывающим каждое его движение. Огромным могуществом. Оставалось еще что-то, что я упускал, но его слова отвлекли меня от размышлений.

— Я был там, Дэйси. Я видел, как они падали, и среди них мой отец и два старших брата. Тогда я еще не был великим, хотя уже начал наполняться магией. Никто еще не замечал ее во мне, и я сам едва отваживался в это верить. Но увиденное в тот день научило меня тому, в чем я убежден до сих пор. Мы не можем использовать магию как оружие внутри их стен. Нам мешает железо. Но магия может стать нашей стеной, которая остановит наступление захватчиков и защитит нас. Как только я стал достаточно велик, чтобы воплотить свой замысел, я сделал это. И лишь потому ты смогла вырасти в относительном спокойствии, в нашем собственном лесу и горах. Ты говоришь, что хочешь принести захватчикам войну и смерть? Дэйси, я твоя война!

Его голос дрожал от кипевших в нем страстей. Я был потрясен, когда Кинроув вдруг перевел взгляд с нее на мальчика-солдата.

— Неужели тебе нечего на это сказать, мальчик-солдат Невар?

Повисла долгая тишина. Мальчик-солдат собирался с духом. Его холодный ответ ошеломил меня.

— Кинроув, я считаю, что Дэйси права. Ты действительно сотворил могущественную магию, и она долгие годы удерживала захватчиков. Все люди народа должны быть благодарны тебе за это. Но стена начала рушиться. Я скажу тебе страшную вещь, Кинроув. Захватчики не понимают, что мы воюем с ними. Они даже не узнают магию в танце Пыли, не говоря уже о той, что насылает на них страх и отчаяние. Я жил среди них, как один из них. Хочешь знать, во что они верят? Они думают, что мы простой, дикий народ, живущий словно зверье в лесу. Они жалеют нас и презирают. Они думают, что сделают нас такими же, как они сами, а мы будем им за это благодарны. По их представлениям, мы мечтаем жить как они, и они хотят помочь нам забыть, что мы тоже народ, и превратиться в них. Они верят, что рано или поздно срубят наши деревья и построят свою дорогу, а мы забудем, что значит быть народом. Они говорят, что будут обмениваться с нами, и стремятся на эти земли, чтобы торговать с людьми из-за соленой воды. Наша ярмарка достанется им. Здесь вырастет город захватчиков. Они придут сюда со своим железом и табаком, и за поколение или два мы перестанем быть народом. Ты замедлил их наступление, Кинроув, но не остановил его. Танец сделал все, на что был способен. Пришло время сразиться с ними так, чтобы они это поняли.

На лице великого отразилось недоверие, он стиснул кулаки и воздел их над головой.

— У тебя нет воспоминаний! — обрушился он на нас, уронив руки. — Ты не помнишь, как мы пытались сражаться с ними и сколь многие наши соплеменники погибли в тот единственный день! Если мы сделаем так, как она предлагает, народ перестанет существовать и не останется никого, чтобы хранить наши деревья или скорбеть о них, когда они падут! Не такого ответа я ждал от тебя, мальчик-солдат Невар! Ты по-прежнему пытаешься уклониться от своей задачи? Или ты думаешь, я не прибег к травам, приносящим истинные магические сны? Я знаю, кто ты такой и что ты такое! Почему ты не исполняешь свой долг и не подчиняешься магии? Именно ты должен навсегда прогнать захватчиков с наших земель. Это знают все великие! Джодоли это знает, и мне известно, что он говорил тебе об этом. Я даже знаю, что ты ответил ему: ты не понимаешь, чего магия хочет от тебя. Если мы надавим на Дэйси, возможно, даже она признает, что магия нашептала ей про того, кто придет и изгонит захватчиков с наших земель.

Он вдруг повернул голову, и все обвинения, что он громоздил на меня, вдруг обратились на Дэйси. Если он рассчитывал, что она дрогнет, его ждало разочарование. Она ударила себя в грудь открытой ладонью:

— Я, великий Кинроув. Не он. Я та, кого желает магия, и мой путь очистит наши земли от захватчиков и вернет танцоров их семьям. Я знаю, что это так. Ответ не в нем. Он лишь путается на пути и смущает нас. Но раз уж, похоже, он тебя очаровал, обрати внимание на то, что он говорит. Он подтверждает, что я права. Так послушай меня. Ты поможешь мне навсегда изгнать захватчиков?

Кинроув махнул на нее рукой, отпуская:

— Я выслушал тебя сегодня. Но услышал лишь болтовню ничем не проявившей себя юницы, пытающейся сделаться кем-то значительным. Ты так отчаянно стремилась со мной встретиться, что я в конце концов уступил и впустил тебя. Но ты не прислушалась к тому, о чем здесь говорили. Ты хотела лишь заставить собравшихся выслушать тебя. Мы выслушали. Теперь тебе следует уйти.

Его рука указала на выход из шатра таким жестом, словно уже откидывала полог. Его тон был жестким, а приговор окончательным.

— Я опасалась, что ты так скажешь, — проговорила она, но таким тоном, словно не боялась, а как раз надеялась на это. — Я поступаю вопреки собственному желанию, Кинроув, и знаю, что это посеет раздор среди нас. Но тебе следует увидеть, что твои пути больше не годятся, а мне известно, как прогнать захватчиков с наших земель. И для начала я покажу тебе, что они сделают, если однажды сюда доберутся. Это начнется сейчас!

Я не знаю, как Дэйси подала знак. Возможно, это была неизвестная мне магия, почти мгновенное проникновение в чужое сознание через сон. Может быть, она просто точно подгадала свою речь ко времени, когда ее замысел начал исполняться. В любом случае я это ощутил и увидел, как потрясенно расширились глаза Кинроува. Магическая преграда вокруг его лагеря разлетелась клочьями. Я чувствовал, как она рвется и подается под натиском железных клинков.

Мальчик-солдат видел магию так ясно, словно смотрел моими глазами. Железные клинки разорвали преграду вокруг лагеря Кинроува, вспоров ее, точно шелковую ткань. Железо приближалось к шатру, и кожу мальчика-солдата уже начало печь. Кинроув в оцепенении озирался по сторонам.

— На нас напали! — объявил он своим людям. — К оружию!

Но было уже слишком поздно.

Сквозь разрушенную преграду в лагерь ворвались сторонники Дэйси, бегом, — она не могла перенести их всех быстроходом, ей не хватило бы сил. А тех, кто был вооружен железом, ее магия не могла сдвинуть вовсе. Впрочем, ей понадобилось не слишком много людей. Полдюжины вооруженных воинов вошли в шатер, двигаясь сквозь воцарившийся в нем хаос, точно охотящиеся коты. На их медных клинках играли отблески света, ярко вспыхнувшие, когда каждый из них занял свое место.

Дэйси прекрасно продумала стратегию, и ее воины безупречно знали свои роли. Они ворвались внутрь шатра, и уже в следующее мгновение каждому великому угрожал клинок. Кормильцы и слуги кричали и визжали от ужаса, многие пытались бежать, прыснув в разные стороны. Столы опрокинулись, посуда и еда разлетелись, собственной страже Кинроува помешала пробиться к нему всполошившаяся толпа.

— Захватите ее! — крикнул он им, пытаясь совладать с вооруженным воином, который ему угрожал.

Юноша со сверкающим медным клинком прыгнул к нам. Оликея и Ликари теснее прижались ко мне, и мальчик-солдат призвал свою магию их защитить.

Угрожающий нам воин не отступился. Он крепче сжал в руке меч и надавил на него всем весом, словно надеялся, что удерживающая его магия хоть на миг да уступит. Сердце мальчика-солдата тяжело стучало в груди. Мы оба знали, что если его магический щит поддастся, то меч вонзится ему прямо в грудь. А удерживать защиту еще и над Оликеей с Ликари требовало огромных усилий. Я чувствовал, как тает его магия, сжигаемая этим напряжением. Он метнул быстрый взгляд в сторону Кинроува.

Располагая бóльшим запасом магии, тот уже почти овладел ситуацией. Указав на атакующего пальцем и взмахнув сжатым кулаком, Кинроув заставил его опуститься на колени. Теперь воин с затуманенным взглядом упорно пытался воткнуть острие меча в деревянный настил. Мальчик-солдат покосился в сторону. Джодоли и Фирада остались целы, но, как и мы, оказались в осаде. Дэйси тем временем изо всех сил удерживала на расстоянии воинов Кинроува. На ее лице проступил пот. Ее окружили четверо мужчин с длинными кремневыми клинками, они наступали, но не могли к ней подобраться. Ее кормильцы тоже обнажили ножи. Они стояли спиной друг к другу, вне ее защитного круга. Стражи Кинроува предпочли с ними не связываться — как мне показалось, по неопытности. Слишком долго они полагались на то, что их всех убережет магия Кинроува.

— Захватите в плен этого человека! С ней я разберусь сам, — приказал им Кинроув.

Напавшему на него воину удалось наконец воткнуть свой клинок в пол, и теперь он с озадаченным видом пытался загнать его еще глубже. Стражи Кинроува с явным облегчением занялись более простым заданием. Они направились к несчастному, и я испугался, что его вот-вот прикончат. Кинроув перевел взгляд на Дэйси, и та прямо посмотрела ему в глаза. Он медленно поднял обе руки, обратив к ней раскрытые ладони, а затем начал их сводить, словно что-то сдавливал. Она придушенно вскрикнула, как будто в страшном напряжении. Его руки замедлились и замерли. Они боролись, не прикасаясь друг к другу.

Несмотря на угрожавшую нам опасность, мальчик-солдат не сводил глаз с нее. Неожиданно Дэйси вздрогнула, и я уж было решил, что вот сейчас ее защита рухнет, но она глубоко вдохнула, запрокинула голову и пронзительно завопила, как будто вкладывая все силы в единственный удар. Кинроув отшатнулся, отчаянно затряс головой, а затем, тяжело дыша, обмяк. Его руки бессильно упали вдоль тела. Один из кормильцев Дэйси рассмеялся хрипло и торжествующе.

Прежде чем Кинроув успел прийти в себя, до меня донесся звук, которого я никак не ожидал услышать на землях спеков. Мне был хорошо знаком топот копыт. Я быстро сложил куски головоломки. Прибыло подкрепление Дэйси. Силы, которые она не могла перенести в лагерь Кинроува быстроходом, ворвались сюда верхом на конях. И принесли с собой железо, очень много железа. Мальчик-солдат уже ощутил его.

Мы услышали смятенные крики, доносившиеся снаружи, гневный рев и вопли ужаса. Кто-то откинул в сторону полог шатра, и внутрь ворвались шесть вооруженных спеков. Каждый был вооружен длинным мечом, а в другой руке сжимал второй, более короткий железный клинок. Пестрое вооружение могло бы показаться забавным, если бы не воздействие железа. Оно почти оглушило мальчика-солдата. Ему казалось, будто в шатре не осталось ни капли воздуха. Мужчина с железным мечом быстро сменил воина, угрожавшего нам медным, и тут же протянул ему запасной клинок. Он рубанул в воздухе своим оружием, и магический щит мальчика-солдата разлетелся в клочья. Я уже не сомневался, что сейчас погибну, но воин лишь приставил острие меча к моей груди. Этого оказалось достаточно. От одного касания металла мальчик-солдат начал задыхаться.

Присутствие железа в шатре разрушило всю магию. Равновесие сил нарушилось, и вскоре каждому великому, кроме Дэйси, угрожал клинок, а Кинроуву — так целых четыре. По обе стороны от Дэйси по-прежнему держались ее кормильцы, потрясая бронзовыми ножами. Они быстро передвинули ее вместе со стулом как можно дальше от железа, насколько это позволили размеры шатра. Она хмурилась и дышала с трудом, но, вне всякого сомнения, оказалась в лучшем положении, чем остальные великие.

Кинроув побледнел, его губы подергивались с каждым вдохом и выдохом. Его груди касалось не одно, а четыре острия железных мечей. Несомненно, все его кормильцы и прочие прихлебатели привыкли полагаться на защиту его магии. Они замерли, в ужасе отвесив челюсти, как будто ждали, что Кинроув вот-вот вновь завладеет ситуацией. Но, столкнувшись с холодным железом, способным положить конец равно его магии и жизни, и оказавшись совершенно не в состоянии защитить себя, он едва удерживался на стуле и ловил ртом воздух, потрясенный происходящим. Его взгляд дико метался, оценивая расклад, но распоряжений он не отдавал. Возможно, ему просто не хватало дыхания на речь.

Снаружи продолжали грохотать копыта, возвещая о прибытии все новых и новых всадников. Но более чем топот лошадей, осаживаемых у самого шатра, меня ошеломило событие, последовавшее за этим. Музыка — неумолчный гул, давивший мне на уши с тех пор, как мы прибыли в лагерь, — вдруг сбилась, а затем и вовсе смолкла. Снаружи долетали возгласы замешательства и вопли страха и ярости. Вслед за этим полог шатра вновь распахнулся.

— Мы прервали танец, великая! — прокричал один из подручных Дэйси. — И уже начали искать тех, кто был украден из нашего клана. Ты захватила шатер?

— Да, — отозвалась Дэйси. — Продолжайте как задумано. Сражайтесь, но только если кто-то вам воспротивится. Даже тогда, по возможности, воздерживайтесь от убийств. Ради этого танца погибло и без того слишком много людей народа. Я не хочу, чтобы кровь соплеменников обагрила мои руки.

Когда юноша удалился, Дэйси обратилась к тем, кто все еще находился в шатре. Сначала ее голос дрожал, но постепенно она взяла себя в руки.

— Как вы уже слышали, я не хочу никому повредить. Сейчас я намерена освободить тех, кого украли, чтобы они танцевали для Кинроува. Если вы будете нас слушаться, все пройдет хорошо и никто из народа не пострадает. Окажете нам сопротивление, и Кинроув может погибнуть. Я не хочу, чтобы меня вынудили прибегнуть к столь крайним мерам. Поэтому я прошу вас всех встать около столов с едой. Немедленно. Да, я имею в виду всех, включая кормильцев. Вашим великим придется некоторое время самим о себе позаботиться.

Я наблюдал за ней глазами мальчика-солдата. Железо доставляло ей неудобства. Мальчика-солдата оно беспокоило еще сильнее, поскольку тяжелое лезвие замерло меньше чем в ладони от его сердца, а державший клинок воин улыбался, холодно глядя на него.

— Иди и делай, как она говорит, — велел он Оликее, а когда Ликари, поскуливая, вцепился в него, стряхнул малыша и хрипло добавил: — Его забери с собой.

Оликея взяла сына за плечо и увела с собой. Ребенок оглянулся, его глаза были полны муки. Мальчик-солдат не смог даже кивнуть ему. От присутствия железа все его тело зудело, словно его облепило целое полчище кусающихся муравьев.

Я прикинул наши возможности.

«Если он ударит, отклоняйся вправо, падай на землю и катись, — мысленно посоветовал я ему. — Это может выиграть нам несколько мгновений. Непохоже, чтобы он умел обращаться с таким оружием».

«Не вижу, чем выйдет лучше, если меня заколют, пока я буду кататься по земле, а не сидеть на стуле, — раздраженно ответил он. — Помолчи. Не отвлекай меня сейчас».

Он изо всех сил заставлял себя сохранять неподвижность и не дергаться от жалящего железа, так что уже взмок. Магия, которой он защищал себя, требовала новой еды, но он не обращал внимания на голод.

Я последовал его совету, главным образом потому, что других предложений у меня не было. Дэйси встала и прошлась по шатру в сопровождении кормильцев. Она коротко и яростно затягивалась трубкой и резко выдыхала дым. Думаю, она, как и я, прислушивалась к смешанному шуму, доносившемуся снаружи. Крики радости перемежались горьким плачем и бурными расспросами, пока воины разыскивали среди танцоров своих потерянных близких. Дэйси подошла ко мне и встала за плечом человека с мечом. В ее глазах не было доброты. Недавно она уговаривала Кинроува убить меня. У меня не было оснований рассчитывать, что она передумала. Она заявила, что не хочет проливать кровь. Я гадал, распространяется ли ее снисходительность и на мою кровь.

Неожиданно Кинроув заговорил. Его руки висели неподвижно, а словам недоставало мощи.

— Ты. Ты не сородич Дэйси. Ты из клана Ракушечных угодий. Почему ты здесь и повинуешься ее приказам? — спросил он у юноши, угрожавшего ему мечом.

Я не видел лица воина, но ответ прозвучал спокойно и уверенно:

— Я здесь затем, чтобы вернуть своих сестер домой. Я последую за любым великим, который предложит мне такую возможность.

Дэйси резко отвернулась от меня и направилась к Кинроуву, держась подальше от железа.

— Я пыталась тебе сказать, но ты не стал слушать. Или ты думаешь, что только мой клан скорбит по украденным у него людям? Нет. Многие кланы устали от твоей тщетной магии. Когда мы уйдем, наши родичи уйдут с нами. Не думаю, что у тебя останется достаточно танцоров, чтобы защитить твой шатер, не говоря уже о том, чтобы творить твою великую магию. Если ты мудр, то после нашего ухода отпустишь по домам и остальных. Может быть, этим тебе удастся завоевать хоть толику расположения тех, кого твоя магия так долго предавала. Возможно, когда ты освободишь тех, кого поработил, тебе больше не придется прибегать к магии народа, чтобы защищаться от гнева народа.

— Это я предатель? А как насчет тебя, Дэйси? Разве ты и твоя магия не принадлежите к твоему клану? Однако вот ты стоишь здесь вместе со стаей дворняжек, восставая против народа. По какому праву ты так поступаешь? Твой клан подарил тебе жизнь. Они вскармливали тебя, чтобы сделать великой. Сначала ты должна заботиться о них, а не пытаться захватить власть, с которой все равно не сумеешь справиться.

— Ты полагаешь, все дело в этом, Кинроув? — рассмеялась Дэйси. — Думаешь, я мечтаю сбросить тебя с этого помоста и занять твое место? Меня не заботит власть. Я не хочу быть тем, кем являешься ты. Я забочусь о народе — не только о людях моего собственного клана, но обо всех, кто был порабощен твоим танцем.

— Повторяю, тупица, не я призвал их на танец, а магия! Неужели ты бросишь вызов магии?

— Я брошу вызов твоей магии! Каждый из тех, кого я спасу, получит небольшое ожерелье из железной цепочки. Ты не сможешь призвать их назад! Покажи ему, Тред.

По ее приказу один из воинов, угрожавших Кинроуву, опустил меч. Свободной рукой он оттянул ворот кожаной рубахи, открыв тонкую железную цепочку, надетую на шею.

— Твоя магия не сможет мне приказывать, Кинроув, — спокойно сообщил он.

Глаза Кинроува выпучились, а лицо побагровело.

— Ты, великая народа, осквернишь нас железом? Ты понимаешь, что делаешь, принося сюда этот мерзкий металл? Понимаешь, как калечишь собственную магию, равно как и всю магию, что последует за тобой?

Дэйси закатала рукава платья, обнажив бледные руки. С них свисали пустые складки кожи.

— Я знаю, чего стоит мне железо! Весь прошедший месяц я жила с ним! Каждый день оно обжигало меня. А еще я знаю, чего стоит магия. Я истратила почти все, чем владела, просто чтобы прийти сюда и забрать у тебя то, что принадлежит всему народу. Если тебе удастся убить меня, прежде чем я отсюда уйду, это все равно будет того стоить, Кинроув. Я готова умереть, если мой клан запомнит меня как великую, использовавшую свою магию, чтобы освободить их от тебя! Даже если мне придется для этого прибегнуть к железу.

— Ты считаешь, что освободила наш народ?

Кинроув с трудом выпрямился, оказавшись еще ближе к угрожавшим ему мечам, и с трудом вдохнул. Думаю, лишь гнев придавал ему сил продолжать. Казалось, он таял прямо на моих глазах.

— В таком случае ты глупа и себялюбива. Ты убила наш народ. Ты прервала танец. Без постоянных атак магии захватчики снова соберутся с силами. Или ты думаешь, они подождут до весны, чтобы напасть на наши деревья, прийти в наш лес, пытаясь нас найти и уничтожить? Нет. Завтра к этому времени их железо уже будет вгрызаться в наши деревья. Наши предки падут, и начнется вторжение в наш лес!

— Их задержит зима, — возразила Дэйси. — Вот почему я решила действовать именно сейчас. Холод и снег их обездвижат. У нас есть время, немного, но есть. Время, чтобы сплотиться, вооружиться и выступить против них так, чтобы они это поняли. Сколько лет танцевали наши соплеменники, и танцевали напрасно? Захватчики не ушли. И они не уйдут, Кинроув, если мы будем всего лишь танцевать для них страх и уныние. Страх и уныние, с которыми они жили и боролись. Твой танец не прогнал их. Они уйдут, только когда поймут, что умрут, если останутся. Вот танец, который они поймут.

Голос Кинроува охрип, и я с удивлением заметил слезы у него в глазах.

— Ты убила нас всех, Дэйси. Ты не знаешь гернийцев. Они похожи на кусачих муравьев или сердитых ос. Ты можешь убить одного или дюжину. Можешь убить сотню. Но пока существует улей, им на смену придут новые. И они будут рассержены. Я насылал на них магию, которой они не понимали, и она удерживала их годами. Если ты выступишь против них с оружием, да, эту войну они поймут. И такие войны они очень, очень хорошо умеют вести.

Казалось, Дэйси едва обращала на него внимание. Думаю, Кинроува временно поглотили требования ее тела. Я даже представить себе не мог, сколько магии она сожгла, чтобы воплотить свой замысел. Но мальчик-солдат с завистью наблюдал за ней, когда она подошла к столам с едой. Она брала пищу с тарелок и поглощала ее без разбора и предпочтений, лишь со стремлением восполнить силы. Словно лошадь, жадно пьющая после целого дня пути. Резким жестом она подозвала одного из своих кормильцев, и тот споро набил для нее трубку. Он держал ее, и Дэйси время от времени брала ее и глубоко затягивалась в перерывах между едой. В шатре на время повисла странная тишина. Снаружи доносились беспорядочные выкрики, громкие приказы и редкие вопли радости.

Мальчик-солдат замер, точно маленький зверек, прячущийся в высокой траве. Он искоса глянул на Джодоли. По лицу того стекал пот, и выглядел он нездоровым. Глаза его остекленели, рот приоткрылся. Он снова вернулся взглядом к Кинроуву, который плакал, уже не таясь.

Наконец Дэйси оторвалась от стола и оглядела нас всех. Обеими руками она держала буханку темно-коричневого хлеба.

— Что же мне с тобой делать? — спросила она Кинроува. — Я не хочу тебя убивать. Думаю, если ты откажешься от этого безумного танца, то сможешь принести немалую пользу своему клану. И еще большую мне, если согласишься помочь. Но я не уверена, могу ли я тебе доверять. Я подумывала заставить тебя проглотить маленький железный шарик или выстрелить в тебя таким. Я слышала, так можно полностью уничтожить магию великого. Но я не хочу поступать так с тобой. Или с Джодоли. Но я должна быть уверена, что вы не сговоритесь против меня за моей спиной. Если вы не поможете мне, я, по крайней мере, должна знать, что вы не будете мне мешать.

— Ты уничтожила мой танец. — Кинроув с дрожью втянул в себя воздух. — Мой танец разрушен. Мне потребуется вся магия, какую я смогу собрать, чтобы защитить мой собственный клан. Ты обрекла народ на гибель. И мне не хватит сил его спасти. Но я сделаю все, что смогу, чтобы уберечь хотя бы мой клан.

Он снова, с огромным трудом, вздохнул. Невольно взглянул в сторону своей кормилицы Галеи. Та стояла, сцепив руки перед собой, лицо ее искажали напряжение и страх за него. Он снова набрал в грудь воздуха.

— Дэйси, я не стану тебе мешать, — тихо подытожил он. — И не позволю никому из моего клана выступить против тебя. Я клянусь магией.

— Уберите мечи, — спокойно приказала Дэйси своим людям, окружавшим Кинроува.

Воины спрятали оружие в ножны. Она перевела взгляд на Галею.

— Ты можешь заняться своим великим, — позволила она.

Та схватила со стола миску с едой и бросилась к Кинроуву. Остальные кормильцы последовали за ней, окружили его и принялись утирать с его лба пот прохладными влажными тряпицами, предлагать воду, вино и разные вкусности, между делом громко ужасаясь тому, как железо истощило его магию.

Дэйси повернулась к Джодоли.

— А ты? — сурово спросила она. — Ты помешаешь мне сделать то, что я должна?

Джодоли хватало и гордости, и ума. Его голова поникла на грудь. Пот ручьем струился по лицу, промочив одежду. Он с трудом поднял взгляд и посмотрел на Дэйси, нависшую над ним. Его глаза налились кровью.

— И ты поверишь словам человека, к груди которого приставлен меч? — прохрипел он.

Дэйси пристально посмотрела на него, затем подала знак, и ее воин отвел острие клинка от Джодоли. Тому явно стало легче дышать, но он по-прежнему ничего ей не ответил.

Дэйси не хватило выдержки. Она сердито махнула рукой кормильцам и слугам, сгрудившимся у стены:

— Подойдите к нему! Принесите ему воды и пищи. — Затем она снова повернулась к Джодоли. — Я прошу тебя, во имя магии, сказать правду: ты собираешься каким-либо образом мне мешать?

— А как я могу тебя остановить? — спросил он в ответ. — Я видел гораздо больше гернийцев, чем ты. Как и Кинроув, я считаю твою выходку безумной. Ты разворошишь осиное гнездо, а ужалят всех нас. Думаю, я поступлю так же, как и Кинроув. Постараюсь, чем смогу, защитить мой клан и буду надеяться, что остальные из народа сумеют позаботиться о себе сами.

Несмотря на то что Джодоли оставался в ее власти, он разговаривал с ней так, как если бы она была капризным маленьким ребенком. И его пренебрежение не ускользнуло от ее внимания.

— Когда я прогоню прочь захватчиков, — процедила она сквозь зубы, — я пошлю за тобой. И ты придешь ко мне и станешь благодарить меня и просить прощения за то, как ошибался во мне. Думаю, ты будешь удивлен, сколько воинов встанет на защиту наших земель, когда я призову их к оружию. Многим из нас уже тошно, они устали ждать, ждать и ждать, пока кто-то не соберется прогнать захватчиков.

Я подумал, ему хватит ума промолчать. Рядом с ним стояла Фирада и держала чашу у его губ. Мальчик-солдат с завистью наблюдал за тем, как он жадно пьет. Подняв голову от чашки, он трижды глубоко вдохнул и выдохнул. Дэйси уже начала отворачиваться, когда он заговорил с ней:

— Они всегда приходили на наши земли, Дэйси. Захватчики здесь не впервые. Сходи к предкам, если не веришь мне. Отправься быстроходом к старейшему из твоего клана и спроси. Они всегда приходили в разгар лета, чтобы торговать с нами. В прежние времена, до того как они построили свой форт Геттис, мы позволяли им приходить в горы, а некоторые даже добирались до ярмарки. Как еще, по-твоему, они могли о ней узнать? И лишь когда они задумали построить дорогу через долину наших предков, нам пришлось их остановить. Если ты убьешь захватчиков, пусть даже всех до единого в форте Геттис, ты что, действительно думаешь, что больше никто не придет? Как ты можешь быть настолько ребячливой и простодушной, чтобы верить, что убийство прогонит их прочь навсегда?

Лицо Дэйси исказила гримаса ярости. Она наклонилась вперед и смерила его мрачным взглядом:

— Я убью стольких, сколько смогу убить. Если появятся новые, я стану сражаться с ними и убивать их. А если вслед за ними придут и другие, я убью и их тоже. Сколько их всего может быть? Рано или поздно они перестанут приходить. Или я перебью всех. — Она отвела взгляд от Джодоли и повернулась ко мне. — Убивать их вовсе не так уж трудно. Сейчас я покажу тебе. Я начну с этого.

Она двинулась ко мне, как огромная, тяжелая кошка, завидевшая добычу. Меч, приставленный к моей груди, по-прежнему не позволял мальчику-солдату шевельнуться, давя на него силой железа. Пот ручьями стекал по моей спине и бокам. Голова его кружилась, его подташнивало, но он всеми силами старался уберечь свою магию от железа. Его запасы стремительно таяли. Оликея и Ликари отважились отбиться от кучки слуг и кормильцев, все еще толпящихся у стены. Оликея казалась одновременно разъяренной и испуганной. Когда Дэйси направилась ко мне, Ликари с криком вырвался из рук матери и встал между наступающей великой и мной. Он посмотрел на железный меч, явно почувствовав, как тот вытягивает из меня силы, и, задыхаясь от ужаса, повернулся лицом к приближающейся женщине.

Та едва удостоила его взгляда:

— С дороги, мальчик.

— Нет. Остановись! Он наш великий! Я его кормилец. Я не могу позволить тебе убить его. Сперва тебе придется убить меня!

Он не угрожал ей, а просто повторял то, что было известно всем. Любой кормилец пожертвует жизнью, чтобы защитить своего великого.

Дэйси остановилась:

— Отойди от него, малый. Он тебя обманул. Он не из народа и не заслуживает твоей верности, не говоря уже о смерти.

— Ты ошибаешься, — с трудом выдохнул мальчик-солдат.

— Замолчи!

Он не обратил внимания на ее приказ:

— Убей меня, и ты пойдешь против той самой магии, что сделала тебя великой.

Он говорил не гладко, но выплевывал по несколько слов зараз. Я чувствовал во рту привкус крови. Он больше не мог противостоять железу.

— Ты выбросишь инструмент, оружие, созданное магией. Если ты меня убьешь, а затем ввяжешься в сражение с захватчиками, ты поведешь своих воинов на бойню. Они будут умирать дюжинами, сотнями. Захватчики придут в ярость и пошлют против тебя тысячи. Без танца Кинроува, который удерживал их, они хлынут, словно разлившаяся гневная река, и затопят твой лес смертью.

— Замолчи!

— Ты угрожаешь нам железом! У кого ты этому научилась? Думаешь, они не выстрелят железом в твое тело, разрушив твою магию? Думаешь, народ выживет в отличие от жителей равнин? Захватчики одолели их железом и пулями, и если ты объявишь им такую же войну, то и конец твой окажется таким же.

Ее гнев рос с каждым словом, которое он выдыхал. Она стояла перед нами и раздувалась, точно разъяренная кошка. Казалось, она подыскивает слова или собирается с духом, чтобы прикончить его.

Он говорил все тише, шепотом, угасающим вместе с его силами.

— Но я знаю, как прогнать захватчиков. Именно для этого меня и создала магия. Только олень знает, как победить другого оленя в битве сталкивающихся рогов. Тюлень, каким бы храбрым и сильным он ни был, не сможет сражаться так же. — Он отдышался и с усилием сглотнул. — Я знаю, как обернуть их собственные пути против них. Танец Кинроува не остановит их. — Он прервался, глотнул воздуха. — Ты не сможешь убить достаточно захватчиков, чтобы их остановить. — Он задохнулся, с трудом переведя дух, в глазах начинало темнеть. — Но я знаю, что нужно сделать. Не убивай единственного великого, который знает…

Его голос стих, голова поникла. Вокруг нас сомкнулась темнота. Я ничего не видел, а звуки, которые слышал, доносились словно издалека. Мои руки и ноги онемели, а потом я и вовсе перестал их чувствовать. Мальчик-солдат потерял сознание, и я оказался отрезан от ощущений тела, паря в черной пустоте.

Пронзительно визжал, наверное, Ликари. Кричала какая-то женщина, возможно Оликея, хотя это могла быть и Дэйси, требующая, чтобы мальчик-солдат открыл ей известную ему тайну. Я все еще ощущал присутствие железа в опасной близости от нас. Мне хотелось сбежать из этого тела, отправиться за помощью к Лисане или навестить во сне Эпини, сделать хоть что-нибудь, но и его магия, и собственные силы так истощились, что я оказался запертым в нем. Запертым и осознающим происходящее, в то время как он пребывал в блаженном неведении о том, что нам грозит неминуемая смерть. Я ждал, разрываясь между ожиданием и ужасом перед тем мигом, когда железный меч вонзится мне в сердце. Я не хотел умирать, но, перед тем как лишиться чувств, мальчик-солдат пригрозил мне единственным, что могло быть хуже смерти, — полным бесчестьем. Он пообещал Дэйси, что станет предателем и обратит мое знание собственного народа против него самого.

Время течет иначе, когда человек лишен ощущений, но остается в сознании. Казалось, я провел многие годы в этом жутком подвешенном состоянии, разрываясь между надеждой, что он умрет, и опасением, что выживет и обречет меня на предательство. Проходили часы, а то и дни. Отчаянно стремясь сохранить честь, я пытался вернуть себе свое тело, но даже не представлял, как это сделать. Я не чувствовал рук и ног, не мог открыть глаза. Я не знал, бьется ли мое сердце, и не мог управлять собственным дыханием. Ужасная мысль вдруг пришла мне в голову: а если он уже мертв, но не забрал меня с собой. Возможно, его часть моего разума исчезла, мое тело упокоилось и начало коченеть, а я застрял позади в нежизни, которая тем не менее не была смертью. Будь у меня рот и легкие, я бы заорал. Вместо этого я сделал то, что удивило меня самого: я взмолился.

Не доброму богу, а богу смерти и равновесия. Я молился богу, требовавшему от меня жизнь или смерть.

— Приди и возьми меня, — умолял я его. — Возьми жизнь или смерть, чем бы это ни было, и будь доволен. Я отдаю тебе это добровольно.

Ответа не было, и в безграничной тьме я спрашивал себя, не совершил ли только что святотатства против доброго бога и не это ли подразумевается под нечестивостью.

Я никогда не узнаю, сколько времени провел в таком состоянии. Знаю только, что, прежде чем мальчик-солдат вновь пришел в себя, я ощутил его рядом с собой. На краткий миг я подумал, что смогу впитать его в себя и снова стать целым, на моих условиях. Я замер, опасаясь, что, если я как-то потревожу его, он воспротивится мне. Постепенно я снова начал ощущать свое тело. Голова моя болела и кружилась. Я по-прежнему ничего не видел, а звуки окружали меня бессмысленным ревом, похожим на шум прибоя, который я слышал днем. Мои руки и ноги странно покалывало. Пальцы вцепились в надетый на мне балахон, и прикосновение плоти к ткани после недавней бесчувственности показалось мне самым захватывающим ощущением из всех, выпадавших на мою долю. Я с наслаждением прижал руку к переплетению нитей, но тут мальчик-солдат заметил меня. Не знаю как, но ему удалось вырвать у меня власть над телом.

— Ты не имеешь права! — вопил я, пока мы парили, заключенные внутри одного тела. — Я родился в этом теле, и оно принадлежит мне! Ты воспользуешься им, чтобы превратить меня в предателя собственного народа. Как ты можешь? Я тебя не понимаю. Как ты можешь быть настолько бесчестным, настолько подлым?

Его ответ потряс меня.

— Ты полагаешь, я не помню своего детства в Средних землях? Думаешь, я родился в каком-то другом теле? Не можешь же ты считать, что я неожиданно возник в тот миг, когда меня забрала Лисана? Нет. Я всегда был частью тебя. Она отделила эту часть и подарила мне мою собственную жизнь, волю, опыт и образование. Но она не создала меня из ничего. Ты полагаешь, что я не помню отца, с его дисциплиной и бесконечными требованиями? Первый же вдох обрек меня стать его сыном-солдатом, отделенным от всего прочего, чтобы он сумел убедить меня, что ничем иным я стать не могу. Как можно забыть подобное? Как тебе удалось это забыть? Почему ты остаешься его марионеткой, послушным маленьким солдатиком, которым тебя сделал твой народ? Ты говоришь, что не понимаешь меня, поскольку я смотрю на то, что со мной сделали, и не возмущаюсь этим. А я не могу понять тебя, поскольку, похоже, ты только и мечтаешь о том, чтобы вернуться в рабство. Ты станешь пешкой короля, никогда не видевшего твоего лица, и без разницы, какие несправедливости или мерзости тебе придется совершать его именем.

На мгновение я лишился дара речи, потрясенный горечью и гневом в его голосе. И ошеломленный тем, что он способен обвинить меня в желании сделаться марионеткой и орудием тирании. Мгновением позже я бросил в бой собственное негодование.

— А что насчет тебя? Чем ты отличаешься? Если Дэйси поймает тебя на слове, ты будешь убивать людей, которые не сделали тебе ничего, кроме добра. Чем вызвал твой гнев Спинк или Эпини? Как могут заключенные заслуживать нападения с вашей стороны? Что в этом справедливого?

— Спеки пришли сюда первыми! А их лес стоял здесь задолго до твоего форта. Эти земли принадлежат им. Захватчиков нужно прогнать. Я на стороне тех, кто был здесь первым.

— Тогда, возможно, мне следует встать на сторону кидона. Разве не им принадлежали предгорья до того, как туда отважились спуститься спеки? Разве спеки не стали захватчиками на землях кидона? Как далеко в прошлое мы зайдем, мальчик-солдат, чтобы решить, кто здесь прав?

— Он приходит в себя. Быстрее, дайте ему воды, но не слишком много.

Голос принадлежал Оликее и раздался прямо над моим ухом. Неожиданно я осознал, что лежу на спине, а моя голова покоится на ее мягких коленях. Я ощущал ее тепло и приятный запах тела. В следующее мгновение мне приподняли голову, и мои губы лизнула влага. Мальчик-солдат приоткрыл рот, жидкость пролилась внутрь, и вместе с ней пришла сладость. Мое тело содрогнулось от голода и жажды разом. Он, не задумываясь, проглотил жидкость и мигом позже узнал в ней фруктовый сок. Он осушил чашку, едва не захлебнувшись.

— Еще! — с трудом выдавил он из моих губ.

— Тише. Не спеши. — Эти слова обращались ко мне.

— Налей в чашку еще, быстро! — Приказ был отдан кому-то другому, наверное Ликари.

Он открыл глаза, но цвета и формы лишь вращались и смешивались, не разрешаясь осмысленными образами. Он снова зажмурился. Вернулась чашка, а с ней и мое обоняние. Это был яблочный сок с мякотью, сдобренный пряностями и подогретый, и на сей раз он выпил его медленнее. Стало чуть легче, но тело все еще страдало. Внутри меня творилось что-то неправильное, куда худшее, чем страшный голод, терзавший мое нутро. Видимо, я оказался настолько близок к смерти, насколько это возможно для человека, и все же отступил от грани.

— Он уже может говорить? — Настойчивый голос определенно принадлежал Дэйси.

— Ты почти убила его. Как ты можешь ожидать, чтобы он так скоро заговорил после подобного ущерба? Посмотри на него! Кожа висит на костях его лица. Пройдут недели, прежде чем я восстановлю его настолько, чтобы он снова смог есть с удовольствием, не говоря уже об использовании магии.

Мальчик-солдат закашлялся, а затем прочистил горло. Ему потребовалась вся его сила воли, чтобы сделать вдох, и нечто сверх этого, чтобы вернуть его превращенным в слова:

— Я могу говорить.

Он снова открыл глаза. Свет и тьма расплывались и смешивались, тени обретали очертания, и вдруг над ним вырисовалось лицо Дэйси. Он зажмурился и отвернулся от нее, с отвращением вспомнив про железо.

— Ты сказал, что магия создала тебя для чего-то. И что, поскольку ты был одним из захватчиков, ты знаешь, как их прогнать. И что в этом нам не поможет ни танец Кинроува, ни моя война, как они ее понимают. Но что тогда? Скажи мне сейчас же, если только это не обычная уловка, чтобы не дать мне тебя убить.

Жидкость, проглоченная мальчиком-солдатом, казалось, вовсе не попала мне в рот. Ликари подбежал еще с одной чашкой. Я чуял запах, а мальчик-солдат не мог отвести от нее глаз. Но Дэйси вытянула руку, не позволяя малышу ко мне подойти. Мальчик-солдат в этот миг не мог думать ни о чем, кроме живительной влаги, такой близкой и недосягаемой.

— Говори! — приказала ему Дэйси, и в нем едва заметно затеплилось раздражение.

Он попытался прочистить горло и не смог.

— Если… уловка… глупо… сдаться теперь, — прохрипел он.

В глазах Дэйси вспыхнул гнев. Она зашла слишком далеко.

— Тогда я просто убью тебя сейчас.

Он закашлялся, горло у него было обметано, словно он болел много недель.

— Таков твой… ответ на все. Убить это. Тогда лучше убей меня. У тебя нет терпения. Для стратегии.

— Какой стратегии?

Он покачал головой. Он едва сумел поднять руку, но ткнул дрожащим пальцем в чашку, которую держал Ликари. Его губы остались плотно сжатыми.

Дэйси презрительно фыркнула:

— Хорошо же. Похоже, твоя «стратегия» означает, что ты будешь молчать, пока я не позволю тебе поесть и напиться. Ладно, я позволю. Потому что знаю, что смогу убить тебя сразу, как только мне это понадобится. Ты подождешь. Сейчас мне стоит заняться другими делами.

Она выпрямилась и огляделась по сторонам. В этот миг она больше напоминала мне офицера, оценивающего ситуацию, чем спекского мага.

— Принесите мне свежей еды и питья, — велела она своим кормильцам. — Я в них нуждаюсь. Несмотря на всю пользу железа, оно высасывает мои силы. Уберите отсюда все мечи, кроме двух. Я хочу, чтобы человек с мечом остался здесь, на подобающем расстоянии от Кинроува. Он должен не забывать о присутствии железа, но не страдать от него. То же относится и к магу захватчиков. Он, — она указала на Джодоли, — может уйти, как только его кормильцы подготовят его к дороге. Теперь я собираюсь поговорить с танцорами. Наши родичи вернутся в зимнее поселение вместе с нами. Те, кого спасли наши воины, могут уйти с ними. Но я хочу, чтобы все, кого магия поработила и заставила танцевать, знали, что теперь они свободны. Если им потребуется помощь, чтобы вернуться к своим кланам, мы им ее окажем.

Оликея поднесла к моему рту кусок мягкого хлеба, сперва окунув его в масло и мед. Пока мальчик-солдат жевал, мое тело радовалось сладкому вкусу. Сила из пищи перетекала в меня.

Пока Дэйси говорила, молодой воин ждал рядом с одним из ее кормильцев, явно собираясь ей доложиться. Как только она замолчала, он почтительно ей поклонился.

— Великая, мы уже сообщили эту новость всем танцорам, — начал он. — Мы сказали им, что они свободны и, если им нужна помощь, мы им ее окажем. Но некоторые из них…

— Некоторые из них останутся со мной. И будут танцевать. Потому что они чувствовали, что именно делали, и знают, что это входит в замысел магии.

Воин, которого перебили, снова коротко поклонился.

— Именно так, великий, — подтвердил он слова Кинроува.

— Ты извратил их умы! — обвинила его Дэйси.

— С ними говорила магия, — возразил Кинроув.

Он все еще возвышался на своем помосте. Рядом с ним столпилось несколько кормильцев, предлагавших ему еду и напитки. Он вернул одному из них чашу и с трудом набрал в грудь воздуха.

— Танец — творение магии, Дэйси. Как ты можешь думать, что он исходит от меня? Да, магия всегда обращалась ко мне через танец. Когда я был моложе и меньше наполнен магией, я и сам танцевал, танцевал, пока не сбивал ноги в кровь, потому что именно тогда магия говорила со мной особенно четко. — Он взял чашу, поданную одним из кормильцев, осушил ее и протянул назад. Голос его окреп. — К каждому из нас магия приходит своим путем. Я не придумывал мой танец, чтобы поработить наш народ. Его дала мне магия — как способ задержать захватчиков. И он подействовал.

— Танец нельзя останавливать.

Я не знал, что мальчик-солдат собирается заговорить, и удивился не меньше Дэйси. Фирада помогла Джодоли подняться на ноги и повела его к выходу из шатра. Услышав эти слова, она замерла и странно на меня покосилась. Я вернул пустую чашку Оликее, Ликари протягивал мне ломтик какого-то плода. Мальчик-солдат скупым жестом велел ему подождать, глубоко вдохнул и попытался вложить в свои слова силу:

— Танец защищает нас. Сейчас нам нельзя ронять этот щит. Подготовка к моей войне потребует времени.

Даже столь краткая речь утомила мальчика-солдата. Оликея протянула ему прохладный стакан, не с водой, а с бледно-золотистым вином. Он отпил, чувствуя, как к нему возвращается толика сил. Я один знал, насколько он втайне зол на Дэйси, которая довела его до подобного состояния. Она отняла у него с таким трудом восстановленную магию, отняла просто так, без малейшей пользы, а ведь в самое ближайшее время силы понадобятся им всем! Однако на его лице не отразилось ничего. Взгляды все еще были прикованы к нему. Он сознавал силу своего молчания и не торопился его нарушать, несмотря на гнев, вспыхнувший в глазах Дэйси. Он опрокинул стакан, осушая остатки вина, и вернул его Оликее.

— Мне нужно мясо, — спокойно сообщил он. — И грибы с оранжевыми кольцами в ножках. А еще сушеные ягоды циррас. Лучше бы, конечно, свежие, но не думаю, что они у кого-нибудь найдутся.

— Я принесу, — вполголоса ответила Оликея и поднялась со своего места рядом с ним.

— Ты пытаешься восстановить запасы магии, — обвинила его Дэйси.

— И тебе бы стоило. А также Кинроуву и Джодоли. Нам понадобится вся магия, какую удастся собрать, если мы хотим одолеть захватчиков. Но прежде всего нам нужно, чтобы Кинроув возобновил свой танец. Ты даже представить себе не можешь, насколько упрямы захватчики. Пара дней без страха и отчаяния, и они снова примутся рубить деревья и строить дорогу. Прежде чем уйти оттуда, я сотворил магию, которая займет их на некоторое время. Зимние снегопады тоже их задержат. Но я знаю их, Дэйси. Без страха и отчаяния, давящих на них, они будут продвигаться вперед в любую погоду, чтобы достичь своих целей. Магия Кинроува нужна, чтобы держать их в загоне, словно скотину. Нашему замыслу пойдет только на пользу, если, когда мы выступим против них, они все собьются в кучу в своем городе и форту.

— Нет! — завопил я внутри его.

Я ощущал, как его мысли воплощаются в слова. В его сознании всплыла фраза, давным-давно произнесенная Эпини. «Огонь не боится магии». Он улыбнулся.

— Нет! — снова выкрикнул я, но голос, к которому он прислушался, принадлежал не мне.

— Как скотина в загоне, — медленно проговорила Дэйси, облизнула губы, словно вспомнила о своем любимом блюде, и медленно вздохнула. — А у тебя действительно есть стратегия, не так ли?

Он позволил улыбке растянуть свои губы.

— Именно, — подтвердил он, вспоминая о палатке медника. — Но чтобы она сработала, вам понадоблюсь я. А мне потребуется моя магия. Более того, вам необходимо и то, что я имею помимо магии. Знания, которые работают там, где железо лишает магию сил.

Она некоторое время молчала. Ее воины и кормильцы ждали ее слов. Я же мучительно страдал внутри мальчика-солдата.

«Предатель, предатель, предатель. Убей его сейчас, — умолял я Дэйси. — Не слушай его. Просто убей, и покончим с этим».

— Ты получишь то, что хочешь. Пока. У тебя будет твоя магия, а у меня — железо наготове, всегда поблизости от тебя. Если я пойму, что ты мне лгал, я смогу убить тебя сразу. Помни об этом. — Она посмотрела на одного из своих кормильцев. — Принеси его кормильцам еду. Чего бы он ни пожелал. — Она перевела взгляд на Кинроува. — Я оставлю тебе тех танцоров, которые сами этого захотят. Используй их так, как им хочется. Но тем, кто решит уйти, я позволю это сделать. А сейчас я собираюсь с ними поговорить. Когда я вернусь, мы будем совещаться втроем. — Она улыбнулась. — Захватчики уберутся с наших земель. Или умрут.

Дэйси сдержала слово. Я ожидал, что она покинет лагерь Кинроува, как только освободит танцоров. Я по-прежнему считаю, что таким был ее исходный замысел, но появление мальчика-солдата все изменило. Она осталась, и в следующие десять дней мы вместе строили планы, пока Кинроув и мальчик-солдат набирали вес.

Меня тревожила быстрота, с которой мальчик-солдат набирал вес и магию за столом Кинроува. Не думаю, что он сумел бы так быстро растолстеть, если бы питался иначе. Кормильцы Кинроува собирали и готовили еду, самую питательную для нашей магии. Мальчик-солдат ел почти беспрерывно. Он делал это с явным удовольствием, даже наслаждением, что раздражало меня все сильнее. Он поглощал пищу спеков, быстро восстанавливающую его магию, и одновременно вместе с Дэйси строил заговор против моего народа.

Бедняга Кинроув стал гостем за собственным столом. Дэйси подорвала его власть. Несмотря на то что он быстро восстановил большую часть своей плоти, Дэйси господствовала над ним — не только железом, но и собственной непредсказуемостью. Она совершила немыслимый поступок, принеся в его лагерь железные мечи и напав на других великих. Все ее боялись. Обширный клан Кинроува держался подальше от его шатра, видимо из опасения, что Дэйси может причинить ему вред, если ей покажется, будто ей угрожают. Он обеспечивал нас едой, питьем и табаком, его кормильцы прислуживали нам, но приказы отдавала Дэйси, а не Кинроув. Она по-хозяйски обращалась не только с его людьми и имуществом, но и с самим великим. Она не упоминала, что намерена использовать его могущество в своих целях, но ей и не требовалось. Ее бесцеремонность говорила за нее.

Однако Кинроув одерживал собственные небольшие победы и, похоже, ими наслаждался. Как он и предсказывал, часть танцоров осталась. Большинство ушли. Они отдохнули, поели, набрались сил и через несколько дней покинули лагерь Кинроува, чтобы вернуться к своим кланам. С ними ушла значительная часть войск Дэйси, чтобы помочь им добраться до дому. Некоторые из провожатых приходились танцорам братьями, дочерьми или другими родичами. Они поддержали Дэйси, чтобы вернуть похищенных близких. У других ее солдат не нашлось родственников среди танцоров, но и они разошлись по домам поодиночке или маленькими группами.

На следующее утро после нападения Дэйси Оликея вывела мальчика-солдата на короткую прогулку. Я видел, как уходят некоторые танцоры. Большинство были худыми, а некоторые и вовсе истощенными. Их лица заострились, в глазах стыла тоска, словно они только что пробудились от кошмара и еще не освободились от его хватки. Я уже видел такое выражение на лицах заключенных, вынужденных ежедневно сносить ужасы леса. Я вспомнил, как сам пролил пот Геттиса. Они танцевали, чтобы наслать цепенящий страх и иссушающее уныние на горожан. Для нас это оборачивалось мучением, но еще до того, как они обрушивались на гернийцев, их первыми переживали танцоры. Как мог Кинроув с его магией требовать такого от тех, о ком он заботился?

Но еще более странное впечатление производили те, кто решил остаться. Я видел их лишь мельком. Небольшая в сравнении с танцевавшей прежде толпой группа насчитывала не больше трех дюжин человек. Они сидели на корточках вокруг помоста, где задавали им ритм барабанщики, и собственные кормильцы Кинроува приносили им еду и питье. Другие кормильцы разминали им ноги и спину, втирая в тело какие-то масла. В глазах этих танцоров также гнездилась тоска, но с ней и решимость. Они напомнили мне отборные войска, отдыхающие перед очередным кровавым боем. Они сражались с захватчиками и платили за это немалую цену — но платили добровольно.

Кто-то должен расплачиваться за победу, подумал про себя мальчик-солдат и повернулся к Оликее:

— У меня есть поручение для Ликари. Важное поручение. Дай ему столько сокровищ Лисаны, сколько потребуется. Пошли его в палатку медника. Надеюсь, тот еще не ушел с ярмарки. Ликари должен купить для меня столько стрел с плетенками, сколько у медника найдется. И ту смолу, которую, по его словам, надо в них класть. Отправь мальчика поскорее, в течение часа. Скажи, что, когда они мне понадобятся, я их заберу.

— Зачем? — поинтересовалась Оликея.

— Сделай, как я велел, и никому об этом не говори, — только и ответил мальчик-солдат.

Он оставил ее разыскивать малыша, а сам вернулся к столам Кинроува. Слова мальчика-солдата наполнили меня дурными предчувствиями, но я не сумел подсмотреть в его разуме весь замысел целиком.

Еще до заката я услышал бой первого барабана, а вскоре ритм подхватили и остальные. Присоединились рожки, и даже сквозь толстые кожаные стены шатра Кинроува я услышал топот босых ног, выколачивающих из земли пыль и магию, покоряющую Геттис.

И Дэйси тоже услышала этот звук. Она сидела с нами за столом и насыщалась с не меньшим усердием, чем мы. Со времени нашей первой встречи ее лицо заметно округлилось. Трое воинов, вооруженные железными мечами, постоянно держались поодаль, не подходя настолько близко, чтобы металл ощущался болезненно. Один из них стоял у входа в шатер. Пока он там находится, никто из великих не осмелится туда подойти без позволения Дэйси. Еще двое расположились у стены так, чтобы Дэйси могла все время видеть их, а они — ее. При малейшем признаке опасности для нее, как все знали, им было приказано убить нас с Кинроувом. Когда ударили барабаны, Дэйси вскинулась и замерла, слушая, как нарастает звук. Затем в круг вошли танцоры, и она тяжело вздохнула и жестом велела одному из кормильцев Кинроува положить еще мяса ей в тарелку.

— Никто не может спасти мужчину от него самого. Или женщину, — устало пробормотала она.

Кинроув поставил чашку на стол.

— Эти мужчины и женщины спасают нас, — заметил он, и в его голосе проскользнула нотка вызова.

— Они годами вас защищали, — согласился мальчик-солдат, к раздражению Дэйси, но добавил: — Однако их защита несовершенна, и захватчики нашли способ ее преодолеть. Они одурманивают своих рабов, так что все их чувства притупляются и они уже не ощущают воздействия твоей магии. Именно так они продвинулись дальше в лес и срубили несколько деревьев предков этим летом. Они используют этих рабов куда безжалостнее, чем Кинроув своих танцоров. Если мы не остановим их до того, как весна очистит лес от снега, следующим летом они прорубятся глубоко в рощу наших предков.

Я знал, что перед его мысленным взором стоит маленькое деревце Лисаны. Оно было таким уязвимым в сравнении с лесными великанами. Его корешки едва цеплялись за землю, оно все еще кормилось от корневой системы ее старого дерева. Он должен был ее защитить.

Я тоже этого хотел бы, но, в отличие от мальчика-солдата, не был готов ради безопасности Лисаны принести в жертву каждую живую душу в Геттисе, а также тех, кто придет вслед за ними. Я задумался, пойдет ли на это Дэйси, и пришел к выводу, что рано или поздно узнаю ответ на этот вопрос.

Дэйси со стуком поставила чашку на стол.

— Если мы не остановим их? Разве ты не обещал, что сделаешь это? Но твои слова были пустой ложью, не так ли? Ты не знаешь, как их остановить. А я знаю. Железом. Тем самым железом, которое они используют против нас. Железо — вот ответ. — Она огляделась по сторонам, улыбаясь потрясенному молчанию, которое вызвали ее слова, и кивнула. — О да, железо. Пистолеты и ружья. Несколько я уже купила и приобрету еще. У меня есть план. Для его исполнения понадобится сотрудничество всех кланов. Все меха, которые народ добудет этой зимой, мы будем менять только на ружья. Среди захватчиков есть предатель, который их нам продаст. А как только мы получим ружья, то сразу обратим их против захватчиков. Они узнают, каково это — падать, когда железные пули разрывают твою плоть. Если наша магия не способна их повергнуть, мы воспользуемся их же собственным оружием. Что ты об этом думаешь, маг захватчиков?

Мальчик-солдат грохнул об стол чашкой, словно пытался перечеркнуть жест Дэйси.

— Я думаю, что ты глупа, — с ленцой протянул он. — Ты обвинила меня во лжи. А я обвиняю тебя в глупости. Дай народу железо, и мы перестанем быть народом! Сделай это, и нам больше не придется бояться, что захватчики убьют деревья предков. Мы и сами справимся, стоит нам пройти через их рощу с железом. Принеси железо в наши поселения, и, думаешь, хоть один ребенок вырастет великим? Поступи как предлагаешь, и нам не придется больше беспокоиться из-за захватчиков. Мы сами станем захватчиками и сами себя уничтожим.

Дэйси краснела по мере того, как он говорил. Когда мальчик-солдат закончил, губы ее были сжаты до белизны, а остальное лицо пылало алым румянцем, кроме темного узора пятен. Дэйси так сильно стиснула чашку, что, казалось, та вот-вот разлетится на осколки. Должно быть, с ней давно уже никто не говорил столь резко и тем более не называл ее глупой. Наверное, она полагала, что никто не осмелится так к ней обратиться. Я гадал, не убьет ли нас грубость мальчика-солдата. Оликея замерла, затаив дыхание. Однако мальчик-солдат, когда я коснулся его разума, оказался удивительно спокойным, словно ждал следующего хода противника по игре.

Несколько мгновений Дэйси от ярости не могла ничего сказать. Когда она наконец нашла слова, они прозвучали вызовом рассерженного ребенка.

— Если можешь предложить лучший план, говори сейчас, маг захватчиков! А если не сможешь, умрешь первым из них! Я не стану все ждать и ждать, пока ты изречешь якобы известную тебе мудрость. Довольно! Что за великую магию ты намерен на них напустить?

Мальчик-солдат сохранял загадочное спокойствие. По его жесту Ликари поставил тарелку с мясом, которую держал для него. Он наклонился к ребенку:

— Теперь принеси мне то, что купил для меня на ярмарке.

Когда малыш убежал, мальчик-солдат расправил плечи, словно обращая на себя всеобщее внимание. Он заговорил тихо — я знал эту уловку, — остальным пришлось склониться к нему и напрячь слух, чтобы услышать.

— Не сомневаюсь, начало тебе понравится, Дэйси. Начнем мы с убийств. Иначе нельзя. — Он произнес это мягко, почти нежно, смягчив бритвенную остроту своих слов.

— Нет! — закричал я внутри его.

И зачем только Эпини произнесла эти пророческие слова? Он не обратил на меня внимания.

— Начнем мы с убийств, — повторил он, — а не с магии. Нет. Но и не с железа. Наша магия не будет действовать в их форту. И сколько бы железа мы ни обратили против них, они ответят втройне. И с умением, которого нет у нас. Мы должны использовать силу, которая не боится ни магии, ни железа.

Он оглядел слушателей, словно убеждаясь, что не утратил их внимания. И тут, в точно рассчитанное время, вернулся Ликари. Он нес что-то, завернутое в оленью шкуру. Мальчик-солдат оставил сверток у малыша в руках, откинул уголок, вытащил наружу одну из стрел с плетенками и поднял ее вверх.

— Мы используем огонь. Поместив его в эти стрелы. И холод. Мы нападем на них зимой огнем, который не сможет остановить их железо. А огонь откроет их холоду, с которым железо не сможет сражаться. А магия приведет нас туда и вернет обратно. Но это будет лишь началом.

Они слушали его, затаив дыхание. Мальчик-солдат улыбнулся и вернул стрелу Ликари. Он заметил, что в свертке их лишь дюжина, но скрыл разочарование и снова повернулся к слушателям:

— В одном Кинроув всегда был прав. Одни только убийства их не прогонят. И ты, Дэйси, права в другом. Мы должны воевать с ними так, чтобы они это поняли. — Он улыбнулся сначала одному великому, потом другой, и я восхитился тому, как он сблизил их признанием их заслуг. — Захватчики должны твердо знать, что смерти исходят от нас. И нам нельзя убивать всех. Нескольких придется пощадить. Быть может, лишь одного, если правильно выбрать. Того, кто обладает положением и властью среди них.

На лицо Дэйси вернулся гнев, но мальчик-солдат не обратил на это внимания:

— Этот человек станет нашим посланцем. Мы пошлем его обратно к его королю с условиями. С соглашением. Мы предложим не убивать их, если они будут придерживаться правил, которые мы им сообщим.

— И что же это будут за правила? — осведомилась Дэйси.

— А это, — спокойно ответил мальчик-солдат, — мы еще решим. Конечно, прежде всего им будет запрещено рубить деревья, на которые мы укажем. Впрочем, возможно, лучше будет запретить им даже входить в эту часть леса.

— И они навсегда покинут свой форт и никогда туда не вернутся! — с удовлетворением добавила Дэйси.

Мальчик-солдат слегка пожал плечами:

— Мы можем им это сказать. Но в таком случае они вряд ли согласятся соблюдать это соглашение. К тому же это может вызвать недовольство народа.

— Недовольство? Тем, что захватчики больше не угрожают нам? Тем, что в наши жизни снова вернутся мир и спокойствие?

Мальчик-солдат язвительно улыбнулся:

— Тем, что товары, так пригождающиеся нам каждой осенью, перестанут течь сквозь наши руки. — Он небрежно потянулся и положил ладонь на загривок Оликеи, словно приласкав. — Не говоря уже об украшениях.

На шее Оликеи висело несколько нитей ярких стеклянных бус, подаренных мной. Как странно, что он заметил ее украшения, в то время как я и думать о них забыл.

Дэйси презрительно от него отмахнулась:

— Мы торговали с западом задолго до того, как Геттис завелся на нашей земле, точно язва. Задолго до того, как они попытались прорубить дорогу через наш лес.

— И мы поощряли эту торговлю! — любезно согласился мальчик-солдат. — Но после того как мы вырежем всех гернийцев и сообщим, что им нельзя будет ни построить хоть один дом вблизи Геттиса, ни входить в наш лес, как ты думаешь, сколько купцов к нам приедет? Что у нас есть такого особенного, чего они не смогут получить больше ни от кого? Ради чего им рисковать жизнью?

Дэйси нахмурилась и немного помолчала, обдумывая вопрос.

— У них нет ничего, в чем мы нуждаемся! — наконец возмутилась она. — Ничего. Лучше прогнать их с нашей земли и избавиться от их зла и жадности.

— Верно, у них нет ничего, в чем нуждались бы мы. — Мальчик-солдат чуть выделил голосом последнее слово. — Я уверен, ни у кого здесь нет стального огнива. Ни у кого нет дома железных инструментов. Кое-кто носит бусы, украшения или одежду, сделанную на западе. Но ты права, Дэйси. Нам они не нужны. Наряды, которые моя кормилица принесла на ярмарку, она быстро выменяла у торговцев, пришедших из-за соленой воды. Такое впечатление, что они нуждаются в этих товарах. Она много и выгодно с ними менялась на вещи, нужные ей самой. Но я уверен, что ты права. Стоит нам отказаться от товаров захватчиков, и мы найдем другие, мы сделаем их сами и будем все так же выгодно торговать с теми, кто приходит из-за соленой воды. Они не спросят у нас: «Где та яркая материя, за которой мы приплыли в такую даль?» Вне всякого сомнения, они будут счастливы меняться на одни лишь меха.

За его речью не последовало тишины. Дэйси не шелохнулась, но шепот метнулся вдоль стен шатра, словно вспугнутая мышь. Руки украдкой касались серег и тканых юбок. Никто не осмелился вслух сказать ей, что она ошибается, но волна шепота ясно сообщила ей то, что, как все знали, она не хотела бы услышать. Торговля с захватчиками была крайне важна, если народ собирался обмениваться с теми, кто прибывал из-за моря. Мясо и шкуры, кожа и меха, изящные вещицы, вырезанные из дерева, позволят кое-что купить, но торговцы из-за соленой воды особенно охотно брали товары с запада.

И тут мальчик-солдат нанес заключительный удар:

— Уверен, мало кому из нас будет недоставать табака. И мы обязательно найдем, чем еще торговать с другими людьми, которые приходят на ярмарку. Когда они обнаружат, что у нас нет больше гернийского табака, они не уплывут разочарованными; мы отыщем что-нибудь другое, не менее для них желанное. — Он говорил небрежно, словно это было проще простого.

Дэйси нахмурилась еще сильнее. Один из кормильцев поставил перед ней тарелку пирожков с поджаристой хрусткой корочкой. Она схватила один и вгрызлась в него так, словно откусывала голову врагу.

— И что же ты предлагаешь? — резко спросила она, прожевав и проглотив лакомство. — Зачем утруждаться нападением на них, если мы не собираемся прогнать их навсегда?

Я почувствовал, как дернулись мышцы на лице мальчика-солдата, но он сдержал улыбку.

— Мы нападем на них и убьем достаточно, чтобы дать им понять, что могли вырезать их всех. И мы нападем на них сплоченно, что заставит их думать, будто мы похожи на них.

— Похожи на них? — вновь оскорбилась Дэйси.

— Достаточно похожи, чтобы они смогли нас понять. Сейчас они относятся к нам так же, как мы — к кроликам.

Дэйси недовольно хмыкнула. Еще одно сравнение, которое она не оценила.

— Мы ведь не считаем, — неумолимо продолжил мальчик-солдат, — что нам следует обратиться к великим кроликов и спросить у них позволения охотиться на их народ. Мы не говорим себе: «Вот жилища народа кроликов. Я остановлюсь здесь и предупрежу его обитателей, что пришел с миром, прежде чем идти дальше». Нет. Когда мы хотим мяса, мы охотимся, убиваем кроликов и едим их. Если мы хотим пройти мимо их жилища, мы проходим. Если мы хотим построить дом там, где уже есть кроличья нора, мы не спрашиваем разрешения кролика и не ждем, что он оскорбится, если мы так поступим. Нам это безразлично. Пусть кролики уберутся куда-нибудь еще, думаем мы. И мы поступаем так, как хотим, с местами, где они живут.

— Но они же просто кролики, — возразила Дэйси.

— Пока ты не встретишь кролика с мечом. Пока кролики не придут ночью, чтобы сжечь дом, который ты построила. Пока великие кроликов не встанут перед тобой со словами: «Отныне ты будешь уважать мой народ и землю, принадлежащую моему народу».

Дэйси все еще хмурилась. Я заподозрил, что мальчик-солдат выбрал не лучший способ для выражения собственных мыслей.

— У кроликов нет великих, — веско указала Дэйси. — У них нет магии. Они не следуют за вождями и не действуют сообща. Они не умеют разводить огонь, они не могут разговаривать с нами и потребовать уважения.

Она говорила пренебрежительно, словно разъясняла нечто очевидное глупому ребенку.

Мальчик-солдат выждал с полдюжины ударов сердца.

— Именно так про нас и говорят захватчики, — наконец очень мягко заключил он. — Что у нас нет правителей, а нашей магии не существует на самом деле. Что у нас нет мощного оружия, как и желания им пользоваться. Им даже в голову не приходит, что мы можем потребовать уважения к нашим землям, поскольку они не считают, что мы ими владеем.

— Значит, они глупцы! — заявила Дэйси с глубочайшей уверенностью в собственной правоте.

Мальчик-солдат тихонько вздохнул. Кажется, он жалел, что не может с ней согласиться.

— Они не глупы, — вместо этого возразил он. — Они, по сути, очень умны, но совсем не так, как это принято понимать у нас. В то время как наша молодежь охотится, строит дома и начинает жизнь, их юношей посылают в особое место, где они учатся тому, как присвоить себе весь мир.

Дэйси прищурилась. Она явно не поверила ему.

— Я побывал там, — продолжал мальчик-солдат в недоверчивой тишине. — Я узнал, чему они учат своих воинов. И понял, как обратить эти знания против них.

Во мне нарастала холодная ярость. Он повернет все, чему выучился в Академии, против нас? Что ж, решил я, в эту игру могут играть двое. Ожесточившись сердцем и на время отрешившись от его предательства, я внимательно вслушивался в каждое произнесенное им слово.

— Они не уважают людей, которые не живут на постоянном месте. Они не уважают тех, кто следует собственным желаниям, а не подчиняется приказам единственного правителя. Они не заключат с нами соглашения, не поверят, что мы заявляем свои права на наши земли, пока мы не сумеем их убедить, что они обманулись и на самом деле мы очень на них похожи.

Дэйси покачала головой:

— Я не стану тратить время на этот обман. Я просто спущусь к ним и убью их. Вырежу их всех.

— Если мы будем просто их убивать, то на смену одним придут другие. — Он умоляюще вскинул руку, прервав ее возражения. — Конечно, сначала мы будем убивать. Но потом тем немногим, кто выживет, следует сообщить, что у нас есть собственный король. Или королева. Они должны поверить, что есть один человек, который может говорить за нас. И с таким человеком они могут заключить соглашение вроде того, которое они подписали с далекой королевой, победившей их. Тогда будут установлены границы, которые не позволят им хозяйничать на нашей земле. И правила торговли.

— Правила торговли? — Теперь Дэйси внимательно его слушала.

— Чтобы пробудить в них жадность, — пояснил мальчик-солдат. — И чтобы убедиться, что мы получим табак, необходимый для нашей собственной торговли. Мы будем обмениваться только с одним чужаком. Он разбогатеет. И будет заинтересован в том, чтобы остаться единственным, кто с нами торгует. Мы выберем кого-то сильного, способного удержать остальных подальше от нас, но подчиняющегося нашим законам, — иначе он не сохранит монополию на торговлю с нами. Жадность защитит нас лучше, чем страх.

Он замолчал и улыбнулся угрюмому лицу Дэйси.

— Но сперва должен быть страх, — добавил он.

Дэйси медленно улыбнулась ему в ответ:

— Кажется, я начинаю понимать. Их слабость станет нашей силой. Жадность будет привязью, которая удержит их на расстоянии. Да, я думаю, это хорошая мысль. Мы вместе это продумаем. — Ее улыбка стала шире и еще холоднее. — И прежде всего мы продумаем бойню.

Мальчик-солдат махнул рукой Ликари, и тот вновь наполнил его тарелку. Появилась Оликея с кувшином пива. Он едва замечал их заботу. Я превратился в крошечную пылинку отчаяния, висящую внутри его. Он хорошо все продумал. Если ему удастся выполнить свой замысел, он, пожалуй, добьется своего.

— Резня на самом деле простейшая из наших задач, — обратился он к Дэйси, съев немного мяса. — Захватчики уже давно позабыли об осторожности по отношению к нам. Они опасаются нас не сильнее, чем мышей, бегающих по конюшне, — и внимания обращают не больше. Танцоры Кинроува постараются удержать их в страхе и отчаянии. Жаль, что их не осталось больше — для более мощной магии, — он выдержал учтивую паузу, — однако Кинроуву придется обойтись теми, кто есть. В последние дни и ночи перед нападением он усилит для нас магию. Тогда захватчики окажутся заранее измотанными и подавленными. Они едва ли не обрадуются тому, что мы их убиваем.

Он улыбнулся и отхлебнул пива. Для меня это было уже слишком. Я собрал все свое сознание и ярость, устремил в единую точку и со всей силы попытался вышвырнуть мальчика-солдата из моего тела. Он определенно ощутил мое нападение, поскольку слегка поперхнулся пивом, однако твердой рукой поставил чашку на стол и заговорил внутренне, со мной одним:

— Твое время прошло. Я делаю то, что должен. В конечном счете это обернется к лучшему для обоих наших народов. Да, будет резня, но затем война закончится. Лучше одна бойня, чем год за годом постепенно уничтожать друг друга. Я долго об этом размышлял, Невар. Думаю, это решение понял бы даже отец. И я не могу позволить тебе встревать. Если ты не присоединишься ко мне добровольно, мне придется позаботиться по меньшей мере о том, чтобы ты мне не помешал.

И он запер меня.

Именно так я подумал тогда и так вспоминаю это теперь. Представьте, что вы оказались в ящике, где нет света, но нет и темноты, нет звука, нет ощущения тела — ничего, кроме вашего собственного присутствия. Я уже испытывал это однажды, недолго, когда он потерял сознание. Опыт совершенно не подготовил меня к тому, чтобы вытерпеть это снова, скорее он лишь усилил мой ужас. Сперва я не поверил, что он так со мной поступил. Я замер в ожидании, когда же это пройдет. Обязательно появится проблеск света или сгустится тень, прошелестит звук или повеет запахом. Как долго он сможет полностью подавлять собственную половину?

Этот вопрос навел меня на неприятную мысль. А не поступал ли я с ним подобным образом? Когда мне показалось, что я вобрал его в себя и поглотил, не оказался ли он подвешенным в такой же бесчувственной внутренней темнице? Я решил, что нет. Он явно действовал вполне сознательно. Он хотел сделать меня безвредным. Теперь я не мог его отвлечь. Не подозревал ли он, что я ускользал от него и самостоятельно странствовал по снам? Не этого ли он опасался? Ему стоило бы. Появись у меня такая возможность, я немедленно отправился бы к Эпини и предупредил ее о готовящемся нападении на Геттис.

Время, как я уже упоминал прежде, довольно ненадежная штука в подобном месте. Считаются ли здесь часы за мгновения или мгновения за часы? Я не мог этого выяснить. Когда минул мой первый период внутренних воплей и возмущенных тирад, я попытался успокоиться. Измерение времени показалось мне важнейшим делом, и я попробовал себя им утешить. Счет доводил меня до отчаяния. Разум считает быстрее, чем губы, и, даже когда я намеренно замедлял отсчет, я понимал, что это бесконечное перечисление лишь усугубляет мою безысходность.

Это было самое одиночное заключение, какое только возможно. Люди сходят с ума от одиночества, я это знал. Несмотря на удушающую пустоту, я непреклонно цеплялся за собственный рассудок. Он не сможет, уговаривал я себя, подавлять меня вечно. Он нуждается во мне. Я его часть, равно как и он — моя. Обязательно придет время, когда я сумею ускользнуть от него и предупредить Эпини. Если только не окажется слишком поздно. Я отмел эту мысль. Я не буду представлять себе, как вырвусь на свободу только для того, чтобы выяснить, что Геттис пал и все, кого я любил, мертвы.

Я нашел другие способы привязать себя ко времени. Читал стихи, которые заучивал для разных наставников. Решал в уме математические задачи. С мельчайшими подробностями разработал гостиницу, которую выстроил бы в Мертвом городе, если бы остался там с Эмзил. Я продумал весь ход работ, не упустив ни единой детали. Я заставил себя сносить старые здания. Мысленно убирал обломки, по охапке зараз. Лопатой и киркой, при помощи веревки и шестов, я выровнял место для строительства. Соорудил себе грубую тачку и на ней натаскал гравия для надежного фундамента. Подсчитал в уме необходимое количество камня, прикинул, сколько смогу увезти за один раз, и непреклонно заставлял себя вообразить каждую ходку, вплоть до погрузки щебня, толкания и опорожнения тачки и даже разравнивания его лопатой. Такова была моя одержимость, так я пытался не утратить связи с миром.

А когда моя гостиница была достроена, я думал о том, как перевезу туда Эмзил с детьми и приятно удивлю их собственным уютным, чистеньким домиком. Боюсь, я вообразил целую жизнь, прожитую там с ней: как я завоевываю ее доверие, как мы строим нашу любовь, как я наблюдаю за взрослением ее детей, прибавляя к ним наших общих. Это была слащавая ребяческая фантазия, к которой я обращался снова и снова, и, когда все прочие способы отвлечься перестали работать, я мог терзать себя воспоминаниями о ней и воображать жизнь, полную разделенной любви.

Конечно, не все время напролет. Невозможно находиться в бескрайней пустоте и сохранить полную ясность рассудка. Наступали времена, когда я бранился и угрожал, когда молился, когда проклинал всех известных мне богов. Я бы рыдал, имей я глаза, и покончил бы с собой, будь это в моей власти. Я перепробовал все возможные способы сбежать от самого себя, но, в конце концов, кроме меня, там ничего не существовало, и потому я вынужден был возвращаться обратно к себе.

Я обдумывал сотни способов отмщения. Кричал в его глухие ко мне уши, что сдамся, если только он позволит мне прекратить существование в этой пустоте. Я искренне поверил в доброго бога и разуверился вновь. Пел бессмысленные песни и сочинял для них новые куплеты.

Так продолжалось даже не сто лет, а сто столетий. Я пришел к выводу, что мальчик-солдат давно умер, но я каким-то образом продолжаю существовать внутри его медленно разлагающихся останков. Я жил за пределами отчаяния. Я стал самим спокойствием.

Не знаю, произошло ли это потому, что я перестал пытаться существовать, или он забыл меня опасаться. Ко мне начали просачиваться крошечные обрывки ощущений. Это происходило нечасто, понятие «часто» потеряло для меня смысл. Кислый вкус. Запах древесного дыма. Хихиканье Ликари. Боль в порезанном пальце. Каждое крошечное ощущение стоило как следует обдумать. Я не бросался к ним, словно рыба на наживку. Я для этого слишком выдохся. Я позволял им подплыть ко мне и тогда без лишней спешки над ними размышлял.

По одному кирпичу может вырасти стена. По одному ощущению ко мне возвращались жизнь и осознание происходящего. Я чувствовал себя как жаба, пробуждающаяся от зимней спячки, или затекшая конечность, к которой постепенно возвращается чувствительность. Вокруг меня роились бессвязные обрывки разговоров:

— Лошади очень важны.

— Значит, им придется научиться, верно?

— Тогда найди способ переносить огонь. Возможно, в глиняных горшках, вложенных один в другой. И отдельно масло. Это будет не так заметно, как факелы.

Впервые я различил приглушенное бормотание, которое могло быть другим голосом. Я смаковал его звуки. Снова заговорил мальчик-солдат:

— Нет. Найди кого-то еще. Эти люди должны оставаться здесь и сосредоточиться на том, что делают.

— Я знаю, что они тяжелее. Направляйте их выше цели, в которую метите. Но осторожнее. Они должны попасть в верх стены, но не перелететь ее. У нас их мало. Мы должны дать по три штуки каждому из четверых наших лучших лучников.

— Строевая подготовка очень важна. Это скучно, но без нее не обойтись. Если мы нападем так, как ты предлагаешь, захватчики по-прежнему будут видеть в нас разобщенную толпу. А строй и точность стрельбы убедят их в том, что они наконец прогневали великую королеву спеков и та послала против них армию.

Я не открывал глаз. У меня их не было. Я почувствовал, как мальчик-солдат трет свои глаза, а когда он закончил и открыл их, безмерная россыпь деталей развернулась передо мной. Цвета, формы и тени. Сперва я даже не смог их все осознать. Их было так много, ошеломляюще, болезненно много. Быть может, так впервые воспринимает мир новорожденный ребенок? Я отшатнулся, стараясь держаться подальше, словно это был огонь, способный меня обжечь. Постепенно происходящее вокруг открылось мне.

Я находился в доме, где прежде никогда не бывал. Это было довольно уютное место. Ковры на полу, драпировки на стенах, удобная мебель. Я сидел в прочном кресле с мягким сиденьем и подлокотниками, в уютной близости от очага. Под рукой ждал накрытый стол. Рядом с открытой бутылью вина пристроилась тарелка с дымящимся жарким, кровавые куски мяса свешивались с ее края, соседствуя с печеным луком и оранжевыми кореньями. Буханка темного хлеба была порезана толстыми ломтями, а около нее возвышался горшочек с золотистым медом, из которого торчала большая ложка.

Мальчик-солдат недавно побывал снаружи. Может, производил смотр войск? Мои сапоги были покрыты коркой засохшей грязи. Кто-то сидел передо мной на корточках и разувал меня, склонив голову. Один из кормильцев, помогающих Оликее в заботе обо мне, неожиданно понял я. Его звали Семпайли, и он пришел ко мне из другого клана, поскольку хотел служить великим, намеренным ударить по захватчикам. Ко мне так явилось немало мужчин и несколько женщин. В этом Дэйси не ошиблась. Среди спеков росло недовольство. Для стариков все слишком быстро менялось, а молодежь оскорбляло поведение захватчиков. Многие считали, что пора нанести жестокий ответный удар.

Все эти сведения хлынули на меня сокрушительным потоком. Я едва успевал их осознавать, но не получал даже небольшой передышки. Жизнь шла своим чередом, постоянно и непрерывно. Мне ничего не оставалось, кроме как пытаться ее нагнать. Мальчик-солдат отпил красного вина из хрустального бокала, и мною надолго завладело двойное ощущение вкуса и запаха. Божественное, божественное вино.

Напротив меня в таком же кресле восседала Дэйси. Кормилец раскуривал для нее трубку. Великая заметно выросла. Округлившиеся живот, бедра и грудь говорили о ее достатке и удобстве. Эта мысль пришла мне в голову сама собой, и я не сразу опознал в ней спекское восприятие. Мой разум заметался, словно мотылек вокруг пламени. Они видели в стройных и крепких жителях Геттиса итог суровой и неестественной борьбы. Такие тела принадлежат людям, которые противостоят окружающему миру, а не живут с ним в согласии. Они не желают расслабиться и принять щедрые дары мира. Они не отдыхают друг с другом по вечерам, исполняя музыку или неторопливо беседуя. Они стесняют свои тела неудобной одеждой, тугими ремнями и жесткой обувью. Они наказывают себя постоянной деятельностью. Гернийцы принуждают себя выходить под жаркие лучи солнца и на жестокий холод без всякого смысла, словно они животные, а не люди. Похоже, они радуются трудностям жизни, отказывая себе в наслаждении едой, плотскими утехами и всем остальным.

И словно в ответ на лишения, которым они подвергают свои тела, они стремятся к размаху во всем остальном. Тропа в лесу возникает сама, когда люди ходят из одного места в другое. И величина ее оказывается такой, какая необходима. Только захватчики могут счесть, что тропу нужно расширять топорами, лопатами и фургонами. Только им могла прийти в голову мысль изъязвить землю жилищами, чтобы зимовать там, где выпадает глубокий снег, а мороз обрушивается сокрушительным ударом. Только они могут уничтожить все растения и деревья, обнажив земную кожу, а потом заставить новые растения, причем все одинаковые, взойти на их месте ровными рядами. Спекам никогда не понять народ, который предпочитает трудности удобству, который готов уничтожать жизнь, но не пользоваться ее щедрыми дарами.

Словно ты заметил чужака в заполненной людьми комнате, а лишь потом разглядел в нем старого друга. Все, что я знал о собственном народе, все наши ценности и обычаи на миг показались мне странными, жестокими и неразумными. Если человеку хватает пищи и всего прочего, почему бы ему не толстеть, наслаждаясь жизнью? Если ему не приходится так тяжко трудиться, чтобы жизнь стесывала плоть с его костей и оплетала руки и ноги мышцами, почему бы его животу не стать мягче, а лицу круглее? Если человеку повезло с тем, как жизнь с ним обходится, почему бы этому не отразиться на его теле?

В этот искаженный миг я увидел в гернийцах народ, который сам ищет трудности на свою голову. Несомненно, они строят дороги, чтобы обогатиться, но разве они наслаждаются накопленными благами? Нет. Вдруг выясняется, что богатство — это лишь основание для поиска более трудных задач, которые зачастую ложатся на плечи тех, к кому жизнь не так расположена. Я вдруг вспомнил дорожных рабочих, тех несчастных, кто вынужден трудиться на строительстве Королевского тракта в наказание за преступления, совершенные в Старом Таресе, и в оплату за земли, которые они получат после того, как отработают срок своего приговора. Спеки, вдруг понял я, смотрели на них с бесконечной жалостью и ужасом. Этим бедолагам уже не узнать другой жизни, чужаки обрекли их на существование в нужде и лишениях, где нет ничего, кроме труда и страданий. С этой точки зрения мы поступали с ними чудовищно. Спеки не могли понять, что король наказал этих людей за совершенные ими преступления и мы полагали это справедливым — и милосердным, поскольку он обещал им награду за их труд. Фальшивую награду, с горечью подумал я, вспомнив о жалком существовании Эмзил.

Я вырвался из этих размышлений в осознание себя как Невара. Казалось, я вынырнул к жизни из глубин холодного темного пруда. Некоторое время я мог лишь маячить за глазами мальчика-солдата и наслаждаться собственным существованием. Постепенно я нашел себе опору во времени и пространстве, равно как и в себе самом. Прошло время. Я попытался понять сколько.

Я находился в старом доме Лисаны, но заново обставленном с роскошью в представлении спеков. Ковры под ногами и драпировки на стенах были выторгованы на рынке, как и блестящие медные кастрюли, тяжелые фарфоровые тарелки и хрустальные бокалы. На стоящей в углу кровати громоздились пушистые меха и шерстяные одеяла. Мальчик-солдат был облачен в удобные одеяния лесных оттенков зеленого и коричневого. Его запястья унизали золотые браслеты; проколотые мочки ушей оттягивали серьги. Набранный им и Дэйси вес говорил об их высоком положении среди спеков. Теперь у их кормильцев имелись собственные кормильцы. Народ относился к ним с почтением, что отразилось на их образе жизни.

Я тщетно пытался ощутить в комнате присутствие железа. Если Дэйси все еще полагала необходимым угрожать мальчику-солдату, теперь она обходилась без него. Они выглядели как два совещающихся полководца, а не как диктатор и ее заложник. Я вспомнил слова, которые слышал, пробуждаясь. Великая королева спеков? Я окинул ее взглядом мальчика-солдата. Да. А он стал ее полководцем. Теперь они воспринимали себя так.

Двойная ирония не ускользнула от меня. Чтобы спасти спеков, они становятся зеркальным отражением захватчиков, которых желают прогнать. Дэйси с ее железным оружием, мальчик-солдат с армейской муштрой. Неужели они рассчитывают, что сумеют отказаться от этого, единожды воспользовавшись?

Второй укол иронии был остр, как ранящее железное лезвие. Вот оно, золотое будущее, обещанное мне в детстве. Оно наступило. Я возглавил армию, служил королеве, обладал богатством, подобающим моему положению, и прелестной женщиной, готовой выполнить любое мое желание. Оликея как раз попалась мне на глаза. Она не бегала с тарелками в руках, но небрежно указывала, какие блюда следует убрать и куда поставить новые. Подозреваю, именно она выбирала мне одежду, поскольку ее собственная была выдержана в тех же спокойных коричневых и зеленых тонах. Она еще больше походила на Фираду теперь, когда ее тело мягко, плавно округлилось. Кормилица великого подчеркивала его положение собственным видом. Моя любезная госпожа и следующий за ней по пятам наследник — Ликари, в зеленой рубахе и штанах, обутый в мягкие коричневые сапожки. Его блестящие волосы убраны назад и украшены лентами и зелеными бусинами, пухлые щеки пышут здоровьем. Взгляд мальчика-солдата упал на малыша, и я ощутил его нежность и гордость. Затем его внимание вернулось к беседе с Дэйси. Та возражала:

— Я выслушала моих воинов. Знаешь, они все еще мои. Ты учишь их, но именно ко мне они обращаются со своими тревогами. Они устали от ранних подъемов и построений, им наскучили все эти тренировки, когда они должны двигаться одновременно и делать одно и то же. Как это поможет нам победить захватчиков? Или они будут стоять на месте, пока мы идем к ним рядами через поле, чтобы напасть на них? Они что, настолько глупы? Так они сражаются в своих войнах?

— По сути, — подтвердил мальчик-солдат, — так и есть. Нет, мы не станем маршировать к Геттису строем. Но когда мы покажемся гернийцам, они должны увидеть не разбойничий набег, а армию. Я уже говорил тебе об этом, Дэйси, снова и снова. Мы должны стать врагом, которого они признают. Когда придет время, наши воины должны будут одеться одинаково, двигаться в общем строю и подчиняться единому командиру. Это захватчики поймут. И только в таком случае начнут нас уважать.

— Ты все время это твердишь. Но мне не нравится, что мы с каждым днем все больше походим на людей, которых хотим прогнать прочь. Ты говоришь, что наши воины должны бегать быстрее, быть сильнее и зорче, когда они стреляют из луков. А мои люди говорят мне: «Мы достаточно сильны, чтобы рыбачить, собирать еду и охотиться. Зачем он так давит на нас?» И что мне им отвечать?

— Тебе следует объяснить им, что сейчас им нужно трудиться больше. Им необходимо стать более сильными и умелыми воинами, чем те, с кем мы сразимся. Охота требует от человека меньшего, чем война. Во время охоты всегда можно отдохнуть или сказать: «Слишком много труда ради этого мяса. Поохочусь-ка я на кого-нибудь поменьше» — и позволить добыче убежать. Но в бою тот, кто перестает охотиться, сам становится жертвой. Нельзя остановиться, потому что твои руки устали, а ноги дрожат. Сражение заканчивается, лишь когда твой враг мертв, а ты все еще жив. Легко сказать, что мы храбры и сильны, но я жил среди захватчиков. Те, с кем нам предстоит сражаться, будут храбрыми и сильными, а еще хорошо обученными и отчаянными. Я надеюсь застать их врасплох и как следует потрепать, прежде чем они опомнятся. Но я не могу тебе этого пообещать. Они быстро поймут, что происходит. Они не побегут от нас, но станут упорно защищаться, поскольку знают, что бежать им некуда. Они будут стрелять в нас залпами, поскольку те, кто перезаряжает ружья, доверят товарищам себя прикрывать. В этом и состоит сила армии: солдат защищает товарища так же, как и себя. Кроме того, они опытны. Когда мы нападем, они поймут, что все погибнут, если не сумеют от нас отбиться. Они будут сражаться, как загнанные в угол, — до смерти и даже дальше. Даже когда они поймут, что победа недостижима, солдаты Гернии будут стоять и сопротивляться.

— Ты говоришь о крайностях. Наши воины готовы сражаться настолько яростно, насколько придется для победы, — заявила Дэйси.

— А готовы ли наши воины погибнуть, защищая своих товарищей, в надежде, что те победят? — спокойно уточнил мальчик-солдат.

Она удивилась.

— Но ты же говорил, что наш план хорош. Танец Кинроува сломит дух защитников Геттиса, и мы обрушимся на них, когда они будут сонными и сбитыми с толку. Ты говорил, что мы вырежем их. — Дэйси запнулась, ее гнев и возмущение нарастали. — Ты обещал! — обвиняюще напомнила она.

— Так и будет, — по-прежнему спокойно ответил мальчик-солдат. — Но некоторые из нас погибнут. — Он помолчал, ожидая, что Дэйси с ним согласится, — однако она и бровью не повела. Тогда он вздохнул и продолжил: — Когда воин ранен или видит, как погибает его брат, он не может вдруг решить, что цена слишком высока. Каждый из них должен идти в бой с готовностью умереть, если так будет нужно для победы. Другого выхода нет. Именно этому я и пытаюсь их научить, не только быстро оказываться там, где я велел, не только исполнять приказы без обсуждений и споров. Я должен превратить их в отряд, объединенный общей целью, и цель эта для каждого будет важнее собственной жизни. Второй попытки мы не получим. Во время первого же нападения мы должны их уничтожить. Иначе нам не на что надеяться.

Дэйси опустила подбородок на грудь и задумалась, глядя в огонь узко прищуренными глазами.

— Это хуже, чем танец Кинроува, — наконец тихо и печально произнесла она. — В танце они отдают жизни, чтобы защитить нас. А ты велишь им убивать и вдобавок жертвовать жизнями. Я хотела спасти свой народ от подобного. А ты говоришь, что я лишь усугубила наше положение.

— Это еще не все. — Мальчик-солдат слегка поерзал в кресле. — Тебе это не понравится. Но я знаю, что иначе нельзя. Нам придется поддержать Кинроува с его танцем. Он еженедельно жалуется мне, что ему не хватает танцоров, чтобы магия хорошо действовала. Он с горечью говорит, что ты разрушила его магию из-за своей чувствительности, а теперь, когда не можешь без нее обойтись, требуешь от него слишком многого. Он утверждает, что ему нужны новые танцоры, если понадобится наслать страх и отчаяние не только на окраину леса, но и вглубь Геттиса. А они понадобятся нам именно там. — Он немного помолчал и добавил, глядя в огонь: — Мы должны позволить ему призвать новых танцоров.

Дэйси недоверчиво взглянула на него:

— Как ты можешь мне это говорить? Всего три месяца назад я принесла железо в лагерь Кинроува, чтобы освободить танцоров. Ты совсем не понимаешь, почему я так поступила? Его танец убивал нас, цена оказалась слишком высока. Наши семьи и кланы распадаются. Я остановила танец, чтобы народ мог вернуться к прежней жизни. В чем был смысл этого, если я теперь скажу людям: «Вы должны не только снова покоряться призыву и танцевать до самой смерти, но еще и пожелать нести смерть захватчикам и, возможно, тоже умереть». Где мир, спокойствие и возврат к прежним порядкам, которые я им обещала?

Я едва расслышал его ответ. Три месяца назад? Мое вечное одиночество длилось всего три месяца? Я опасался, что подслушиваю военный совет. Теперь же, со всплеском надежды, понял, что они еще не напали на Геттис. Еще есть время их остановить. Как это сделать, я не знал. Но время у меня оставалось, пусть и немного.

— Прежде чем наши люди смогут вернуться к прежней жизни, — тихо и искренне убеждал ее тем временем мальчик-солдат, — мы должны избавиться от угрозы захватчиков. Так что нам придется измениться ненадолго, придется подвергнуть этому народ. Ради его спасения.

— Ради его спасения я должна позволить Кинроуву вновь призывать наших людей, позволить вновь обратить магию против народа?

— Да, — с сожалением, но веско подтвердил мальчик-солдат.

— Ты уверен, что таков будет твой совет?

Мне померещилась в ее словах скрытая ловушка. Однако либо мальчик-солдат ее не заметил, либо его это не заботило.

— Да.

— Значит, так тому и быть.

Она неторопливо поднялась из кресла. Ее алые и синие одеяния ниспадали тяжелыми складками. Кормильцы тут же оказались рядом, готовые оказать ей любую потребную помощь.

— Принесите мои накидки, — распорядилась она. — И пусть подготовят носилки. Сегодня мы вернемся быстроходом ко мне домой. — Она обернулась к мальчику-солдату и проворчала: — Не понимаю, почему ты настаиваешь на том, чтобы жить здесь. Это только создает лишние трудности для всех — то, что ты живешь так далеко от зимних поселков.

— И все же мне следует оставаться здесь. И многие из моего клана пожелали ко мне присоединиться.

— Да. Я видела. За твоей дверью выросла вторая, меньшая деревня твоего клана. Хорошо, что они здесь. Так ты все увидишь, когда призыв падет на них.

Я разделил с мальчиком-солдатом его смятение и дурные предчувствия.

— Падет на них?

— Конечно. Я скажу Кинроуву, что он может возобновить призыв. А твой клан следующий на очереди. Ты забыл? Именно поэтому он пригласил второго великого твоего клана в свой лагерь около ярмарки. Он пошел на эту маленькую уступку. Прежде чем послать очередной призыв, он сообщает об этом великому клана. И по этой же причине там оказался Джодоли. Он согласился на это, как был вынужден соглашаться и прежде. А теперь, выходит, согласие дал и ты.

Мальчик-солдат молчал. Я ощущал его сомнения. Он не хотел, чтобы призыв пал на его клан. Он опасался, что Кинроув заберет для своей магии людей, которых он так мучительно готовил к битве. Но теперь, сказав, что тот должен получить новых танцоров, чтобы нападение оказалось успешным, мальчик-солдат никак не мог возразить. Разве он вправе заявить, что для его клана эта жертва слишком велика, но другие должны ее принести? Он прикусил нижнюю губу и решительно кивнул:

— Хорошо. Пусть Кинроув пошлет призыв. Это необходимо. Танцоры тоже воюют, по-своему. Чем скорее мы покончим с угрозой, тем раньше все воины смогут отложить оружие или прервать танец.

— Как пожелаешь, — согласилась Дэйси, словно уступая ему что-то.

Кормильцы окружили ее со всех сторон, закутывая в шерстяные накидки и тяжелый меховой плащ. Снаружи послышались голоса, и дверь неожиданно распахнулась, впустив в дом порыв ветра с дождем.

Мальчик-солдат вскрикнул от неожиданности. Дэйси рассмеялась:

— Это всего лишь дождь, великий. Если все пойдет так, как ты предлагаешь, мы встретимся со снегом и морозом западной зимы.

— Я встречусь с ними, когда придется, — парировал мальчик-солдат. — Но мне совершенно не нужен дождь прямо сейчас и в моем доме. Я достаточно скоро буду вынужден его терпеть.

— Это верно, — согласилась Дэйси.

Она надвинула на волосы тяжелый капюшон. Один из кормильцев тут же пришел ей на помощь и принялся его поправлять. Дэйси выросла в размерах и значимости. Не припомню, чтобы в лагере Кинроува у нее было столько помощников. Она направилась к выходу. Как только она вышла, мальчик-солдат нетерпеливо махнул рукой, и юноша захлопнул за ней дверь. Женщина подбросила дров в камин, чтобы восполнить потерянное тепло.

— Ты полагаешь это мудрым? — обратился к нему подрагивающий голос.

Мальчик-солдат повернулся к Оликее. Та протягивала ему кружку с горячим питьем. Ее глаза были широко распахнуты, нижняя губа тряслась, но она справилась с дрожью, поджав губы. Он взял кружку.

— А какой у меня был выбор? — с тоской пробормотал он. — Мы должны принимать тот жребий, который нам выпал. Это не навсегда. — И добавил: — А ты видела призыв прежде? Расскажи мне о нем.

Оликея помрачнела. Она ответила осторожно, куда осторожнее, чем когда-либо говорила со мной. Очевидно, ее отношения с мальчиком-солдатом изрядно отличались от прежнего едва ли не помыкания Неваром.

— Жаль, что ты не спросил меня о призыве до того, как велел Дэйси его возобновить. Я бы убедила тебя попробовать что-нибудь другое, прежде чем позволить Кинроуву снова призвать танцоров из нашего клана.

— Просто расскажи мне, как он происходит, — раздраженно отозвался он.

Его гнев скрывал потаенное опасение, что Оликея права. Замерев, я наслаждался возможностью снова понимать, что чувствует мальчик-солдат, и разделять с ним его знания. Крошечный, словно клещ, и столь же незаметный, я впился в его разум.

Оликея отвечала медленно и с неохотой:

— Призыв был частью моей жизни с тех пор, как я себя помню. Кинроув следит за очередностью. Всего кланов двенадцать, так что, если повезет, его зов падал на нас где-то раз в восемь лет или около того. Он пытался забирать людей не чаще раза в год, по его словам, но получалось куда как чаще. Танцоров должно хватать, и… — Она замешкалась, но все же с горечью договорила: — И когда люди умирают от танца, их приходится заменять.

— А что происходит при призыве? — с неловкостью спросил мальчик-солдат.

Она отвернулась:

— Никто не знает, когда это произойдет. Магия приходит к каждому. Это похоже на сонливость или голод. Она приходит и тянет, спрашивая, хочешь ли ты присоединиться к танцу. Она спрашивает у всех. Кому-то удается отказаться. В прошлый раз я сумела. Часть меня хотела идти, но большая — нет. Я не знаю почему, но мне удалось устоять. — Она замолчала, уставившись в огонь, ее глаза прищурились, а голос сделался тусклым. — Моя мать не смогла. Она оставила нас и ушла к танцорам Кинроува.

— Просто ушла и все?

Оликея уселась в опустевшее кресло Дэйси. Взгляд ее сделался отсутствующим, а кожа на руках, несмотря на тепло от очага, пошла мурашками. Она потерла плечи так, словно замерзла.

— Да. Призыв пришел летней ночью. С тех пор… кажется, с тех пор прошло четырнадцать лет. Моя семья собралась у костра. Наша мать пела нам песню, которую мы с Фирадой обе любили, о том, как глупая девочка трясла ореховое дерево. И посреди песни мы почувствовали призыв. Все мы. Словно мурашки по коже, или зуд, или, может быть, жажду. Одно из тех чувств, что исходят от тела, а не разума. Моя мать просто встала и начала танцевать. И так, пританцовывая, ушла в ночь. Мы смотрели ей вслед, а потом я сама почувствовала это. Я тогда была совсем маленькой, и все, что я могла, — это прижиматься к отцу и твердить: «Нет, нет, я не хочу танцевать, я не пойду». Мне едва хватило сил отказаться. Призыв длился всю ночь. Словно смотришь, как ветер обрывает с дерева листья. Магия ураганом прошла сквозь наш клан, кто-то удержался, но многих оторвало и унесло прочь. И они ушли. Мы звали их, просили вернуться, но никого не удержали. Малыш, не старше двух лет, с плачем ковылял за матерью. Та даже не оглянулась. Не думаю, что она его слышала или помнила о его существовании.

— А ты с тех пор еще видела мать?

Он не хотел задавать этот вопрос, но чувствовал, что должен.

— А что толку? — фыркнула Оликея.

Она наклонилась к огню и поправила лежавшее с краю полено.

— Видела однажды, — тихо добавила она, словно признаваясь в глупом поступке. — Куда бы Кинроув ни шел, танцоры следуют за ним, не прерывая танца. Это случилось осенью, когда все мы перебираемся через горы к океану. Кинроув и его люди прошли мимо нашего клана, и с ним — его танцоры. Всем приходилось уступать ему дорогу. Он называл себя величайшим из великих и, пока Дэйси не пригрозила ему железом, мог делать все, что пожелает. И вот все расступались, пропуская его клан и танцоров. А я сидела и смотрела и увидела мать. Это было ужасно. Она танцевала страх, и он окутывал ее, как вонь — гниющую рыбу. Волосы ее свалялись, она истощала до костей, но танцевала. Ей недолго оставалось, я думаю, но в тот день она все еще танцевала. Она протанцевала мимо нас с Фирадой, но ее взгляд не задержался на нас. Она не узнала нас, она уже не помнила нас. Она вся стала собственным танцем. Мать походила на дорожных рабов, при помощи которых захватчики строят свой тракт, но те хотя бы осознают свое рабство. У нее же не было даже этого.

Мальчик-солдат пытался выбросить это из головы, но мое сопереживание возобладало.

— Мне грустно слышать, что ты лишилась матери, — негромко посочувствовал он.

— Это было тяжело, — со вздохом признала Оликея. — Мы с Фирадой были еще детьми, нам предстояло многое узнать о жизни женщин народа. О нас заботился весь клан, ребенка приветят у любого очага. Но это ведь не одно и то же. Я слушала, как другие матери учат дочерей, рассказывая им о собственной юности. Мы с Фирадой лишились таких историй, когда наша мать ушла танцевать. — Она чуть помешкала. — Я привыкла ненавидеть Кинроува. Не думаю, что даже великому следует иметь над нами столько власти. В тот день, когда Дэйси приставила к его груди меч и заставила освободить танцоров, я ненавидела ее. Не за то, что она это сделала, а за то, что для моей матери и для меня было уже слишком поздно.

Задумался ли мальчик-солдат над тем же, над чем и я? Почему, ненавидя великих, подобных Кинроуву, обе они стремились стать кормилицами? Казалось, она услышала мой невысказанный вопрос.

— Когда я нашла тебя и начала о тебе заботиться, то решила, что создам собственного великого, намного могущественнее, чем Кинроув. И чем Джодоли, поскольку Фирада никогда к подобному не стремилась. Я думала, что ты превзойдешь Кинроува и станешь величайшим из великих. Я верила, что ты найдешь способ навсегда прогнать захватчиков и закончить танец. — Чуть помешкав, она добавила: — Перед тем как я встретила тебя, мне даже снилось это. Я думала, этот сон послала мне магия, а когда впервые увидела тебя, то уверилась, что поступаю по ее указке.

Оликея встала с кресла, перебралась на подушку у ног мальчика-солдата и откинулась головой мне на бедро. Мальчик-солдат погладил ее по волосам. Я гадал, что произошло между ними за месяцы моего отсутствия. Казалось, Оликея стала мягче и уступчивее.

— А во что ты веришь теперь? — нежно спросил он.

Она вздохнула:

— Я все еще верю в то, что меня послала к тебе магия. Но теперь вижу это иначе. Мне кажется, что я попалась в сети магии, как и ты сам. Ее не волнуют мои стремления. Я буду служить тебе и ухаживать за тобой, а ты будешь служить магии.

— Я сказал, что Кинроув должен отправить призыв.

— Я слышала, как ты это сказал.

— Он падет на наш клан.

— Я знаю и это.

Он не спросил, что она думает или чувствует по этому поводу. Так мог поступить только герниец. Он ждал, что она решит ему рассказать. Она тяжело вздохнула.

— Мне нравится то, что дала мне твоя сила. Я боюсь призыва. Но мне известно, что он никогда прежде не забирал кормильца, а значит, я в безопасности. Я не хочу, чтобы кто-то из нашего клана был призван. И мне не нравится, что ты дал на это согласие. Но пришел черед нашего клана терпеть призыв. И, думаю, даже если бы тебя никогда не существовало, это бы произошло. Поэтому я тебя не виню. Но я втайне стыжусь. Я гадаю, не потому ли я готова противостоять призыву, что магия дала мне через тебя слишком многое, чтобы меня заботило, чего она потребует от других.

Не знаю, как отнесся к ее словам мальчик-солдат, но сам я почувствовал себя крайне неуютно, задумавшись о том, к чему привело мое появление здесь. Я вдруг осознал, что это послужило спусковым крючком для длинной цепи событий, дальние последствия которых я не способен даже вообразить, не говоря уже о том, чтобы их вычислить. Может, это и есть магия? Что-то, происходящее в итоге столь запутанной последовательности событий, что изначально ни один человек не может ее предсказать? Эту ли силу мы зовем магией? Я задумался над этим вопросом. Ударь огнивом по кремню, и первая высеченная искра покажется тебе магией. Но когда искра вспыхивает всякий раз, мы добавляем ее в список тех явлений, которых сами способны добиться от мира. Это стало нашей наукой, нашей технологией. Искра, попавшая в порох, взрывает его. Рычагом можно поднять больший вес, чем руками. Но магия, пришел я к выводу, работает лишь тогда, когда ей это удобно. Словно плохо выдрессированная собака или норовистая лошадь, она подчиняется, лишь когда сама того пожелает. Возможно, она вознаграждает только тех, кто ей повинуется. Почему-то эта мысль показалась мне пугающей.

Мне в голову пришел более важный вопрос. Мне хотелось задать его мальчику-солдату, но я сдержался. Если он узнает, что я пришел в себя и вновь зашевелился, полагаю, он снова меня запрет. От одной только мысли об этом меня охватил ужас. Я оставил вопрос при себе. Знала ли Лисана точно, что произойдет, когда забрала меня для магии? Взяла ли меня магия и передала ей для обучения? Или она сама взяла меня, рассчитывая, что сумеет обучить меня для магии? Мне внезапно захотелось получить ясный ответ. Мой разум кипел вопросами. Что изначально привело меня на путь магии? Девара. Но мой отец никогда бы не познакомился с ним, если бы не ранил его железной пулей и не уничтожил его магию. Произошло ли и это по воле магии спеков? Может, я сам лишь звено в цепочке столь запутанных событий, что никто не смог бы вспомнить их начало или предсказать конец? И если это так, то с чего все началось на самом деле? И закончится ли когда-нибудь?

Пока я размышлял, жизнь мальчика-солдата продолжалась. Вечерело, все в доме готовились к отдыху. Со стола убрали посуду. Кормильцы принесли ему длинное одеяние, своего рода ночную рубашку, его тело умастили ароматическими маслами и насухо вытерли. Для него приготовили постель. Если раньше за ним ухаживала одна Оликея и Ликари помогал ей, теперь около дюжины человек суетилось вокруг с разными поручениями. Оликея главенствовала над ними, не оставляя ни малейших сомнений относительно своего превосходства. Ликари в основном делал вид, что ухаживает за мальчиком-солдатом; он был скорее любимцем, чем кормильцем, но ни у кого это не вызывало недовольства. Великий явно наслаждался его обществом, их расположение было взаимным.

Наконец суматоха вечерних приготовлений стихла. Мальчик-солдат удобно расположился в кровати. Оликея делила с ним постель, Ликари спал на тюфячке в ногах. Светильники в доме Лисаны погасли, сумрак разгонял лишь огонь в очаге. На его фоне вырисовывался силуэт кормильца, оставшегося следить за пламенем. Еще несколько улеглись на матрасах в другом конце комнаты. Снаружи царила тишина, ее нарушали лишь вой ветра и неровная дробь капель, срывающихся больше с ветвей, чем с далеких туч в небе. Очаг сдерживал сырость и зимний холод. Пожалуй, эта ночь была самой приятной из всех, проведенных мальчиком-солдатом в моем теле, которым я стал свидетелем. Живот его был набит, тело согрето, все опасности остались далеко, по ту сторону гор. Я ожидал, что он соскользнет в сон сразу же, как только уляжется.

Но он бодрствовал еще долго после того, как дыхание Оликеи и Ликари стало ровным и медленным. Он тревожился. Часть его, вспоминающая мое обучение в Академии, знала, что он должен действовать в соответствии с ситуацией. Стратегия требовала, чтобы в танец Кинроува была вложена сильная магия. Отказаться от него — все равно что распустить треть войск перед самой битвой. Страх и уныние постоянно давили на Геттис, изматывая солдат и подрывая боевой дух. Мальчик-солдат трезво оценивал их влияние, но страшился призыва и в тревоге гадал, когда же тот начнется. Это дорого обойдется клану и его собственному дому, вне всякого сомнения.

Мальчик-солдат вздохнул. Он поступил так ради своих сородичей. Он был готов пойти на жертвы, но сомневался, какая часть его решимости определяется желанием спасти народ и деревья предков, а какая — военной подготовкой Невара Бурвиля. Одобрил бы это настоящий спек, воспитанный соплеменниками? Или чужой подход отравил его мышление подобно яду, попавшему в кровь? Он понимал, что сделал разумный выбор, но разумен ли он по-гернийски или по-спекски?

— Лисана знала бы ответ, — мысленно шепнул я ему.

Далекий выдох, едва коснувшийся его ушей. Лисана может дать ему совет. Она помогла ему достичь власти и могущества. Она научила его всему, что он знает о народе. Она поймет, где начинается тот, другой Невар и где он заканчивается.

Я навел его усталый разум на мысли о Лисане. Я воскресил самые яркие воспоминания о ней и сосредоточивался на них, пока не начал тосковать по ней так же сильно, как сам мальчик-солдат. И пока он проваливался в дрему, я скармливал его расслабившемуся сознанию образы и мысли о Лисане. Моя тактика увенчалась успехом. Он соскользнул в сон о Лисане, щедрый на подробности и ощущения. Я присоединился к нему, а потом, задержав дыхание, которым больше не мог управлять, вытолкнул нас обоих из его тела в странствие по сновидениям.

Я жаждал отправиться к Эпини. Мне нужно было поговорить с сестрой и узнать, что с ней происходит. Я не осмелился даже попытаться. Но я мог сосредоточиться на Лисане, зацепиться за собственные воспоминания о ней и вырваться из сна мальчика-солдата к ней.

Не думаю, что она спала. Едва ли она нуждалась в этом. Но я застал ее там, где она не была древесным стражем, привязанным к своему дереву и вечному наблюдению за мостом душ. Она вспоминала осень. Лисана сидела на склоне холма и смотрела вниз, в долину, заросшую деревьями. Сквозь утреннюю дымку она разглядывала разноцветные кроны. Порывы ветра оставляли за собой след танцующих в воздухе листьев.

— Сколько раз ты встречала осень? — спросил я, усевшись рядом.

— Я давно перестала вести им счет, — ответила она, не глядя в мою сторону. — Эта была одной из моих любимых. Вон та маленькая березка как раз достаточно выросла, чтобы разбавить желтым красноту ольшаника.

— От этого оба цвета кажутся ярче, — заметил я.

К моей радости, улыбка тронула уголки ее губ. Она повернулась ко мне и округлила глаза:

— Теперь ты выглядишь как один из народа.

Я с удивлением покосился на собственные руки и босые ноги. Она была права. Моя кожа была разукрашена пятнами, наколотыми мальчиком-солдатом. Я хотел было что-то объяснить, но вместо этого сказал:

— Мне так тебя недоставало. Ты даже не представляешь, как я по тебе скучал. Не только твоих знаний и наставлений. Твоего присутствия. Твоих прикосновений.

Я взял ее за руку. В сравнении с моей ее ладонь казалась маленькой и пухлой. Я наклонился ближе, чтобы вдохнуть аромат ее волос. Несколькими мгновениями раньше в них поблескивала седина. Сейчас они стали густо-каштановыми, лишь с несколькими серебристыми прядями. Она закрыла глаза и прижалась ко мне, вздрогнув, когда мое дыхание коснулось ее кожи.

— И ты еще говоришь, что я не представляю, как ты по мне скучал? — прошептала она. — Ты ходишь по живому миру. Вокруг тебя другие люди, другие женщины. А мне остались лишь воспоминания. Но сейчас ты здесь. Я не знаю, как тебе удалось прийти ко мне, и не хочу попусту терять время на догадки. О мальчик-солдат. Побудь со мной хоть немного. Дай мне прикоснуться к тебе, обнять тебя. Боюсь, другого случая нам уже не представится.

Я, не задумываясь, обнял ее и привлек к себе. Пожалуй, лишь в отношении Лисаны наши с мальчиком-солдатом чувства полностью совпадали. Меня больше не заботило, что свело нас вместе. И не тревожило, что воспоминания о том, как мы полюбили друг друга, принадлежали не мне. Обнимать ее было хорошо, просто и правильно. Любовь к ней не требовала с моей стороны никаких усилий. Я поцеловал ее мягкие губы и зарылся лицом ей в волосы, чувствуя себя так, словно наконец вернулся домой.

Я подтолкнул мальчика-солдата к тому, чтобы он позволил мне сбежать к Лисане. И каким-то образом часть его сознания я прихватил с собой. Но если он и подозревал о моем присутствии, сейчас он не боролся со мной. Запах, вкус и тепло Лисаны затмили вопрос, который я так стремился ей задать. Сейчас я был с ней, и значение имело только настоящее.

Мы оба были крупными людьми. Между нами не могло происходить неистового и изматывающего совокупления. Для нам подобных занятия любовью превращались в неторопливый и величественный танец, мы медленно отдавали и медленно брали. Мы не были ни застенчивыми, ни робкими. Размеры наших тел не допускали подобных колебаний. Мы приноравливались друг к другу без малейшей неловкости, и даже если иногда плоть разделяла нас, в то же время она добавляла чувственности. Она вынуждала нас двигаться медленно, любое прикосновение тщательно обдумывалось. Я прижимался к ее полным и мягким бедрам. Ее роскошная грудь лежала между нами пышной подушкой. Каждый направлял другого в том, что доставит ему наибольшее наслаждение, и я радовался удовольствию Лисаны не меньше, чем собственному. В эти мгновения я вспышками вспоминал, как она наставляла мальчика-солдата в этой науке и он охотно усваивал ее уроки. Пока я держал Лисану в своих объятиях и любил ее, я купался в мягком изобилии ее плоти. Ее пальцы изучали рисунок пятен на моей коже, и меня радовало, что я отметил себя как ей подобного.

Однако всем чудесам приходит конец. Ворох палой листвы служил нам постелью. Глаза Лисаны были прикрыты, но ее улыбка говорила о том, что она и не думает спать. Она смаковала наше наслаждение друг другом, и касания слабеющего осеннего солнца, и даже щекочущий ветерок, обдающий ее кожу мурашками. Я рассмеялся, увидев, как она содрогнулась, словно кошка, которую пощекотали, и она открыла глаза. Вздохнула и поднесла мою руку к губам, чтобы еще раз поцеловать ладонь.

— Я тут кое-что придумала, — проговорила она, не отнимая моей руки от рта. — Ты хотел бы услышать?

— Конечно.

— Мое дерево рухнуло, ты знаешь. Но я вновь поднялась отростком с его ствола.

— Я знаю. О любовь моя, мне так жаль, что я…

— Тише. Хватит. Об этом уже достаточно сказано. Послушай. Упав, мое дерево вонзилось верхушкой в землю. И теперь я ощущаю там какое-то шевеление. Мой ствол дал новый побег, который вскоре станет вторым деревом. Я чувствую, как он растет, единый со мной. Я — и все же не я.

— Совсем как я, — ответил я, с удовольствием понимая, к чему она клонит.

— Когда ты умрешь… — осторожно продолжила она без всякого злого умысла, поскольку для нее и для мальчика-солдата смерть значила нечто совсем иное, чем для гернийца.

— Когда я умру, — продолжил я за нее, — меня принесут к этому дереву. Я позабочусь об этом, Лисана. Именно к этому, а не к какому-то другому. И мы всегда будем вместе. Поскорее бы это случилось.

— Только не слишком скоро, — укорила она меня. — Ты еще должен выполнить поручение магии. Теперь, когда ты один, ты, конечно же, преуспеешь. Но если ты умрешь прежде… — Она осеклась, и ее улыбка слегка померкла от пугающей мысли. — Если ты умрешь прежде, чем прогонишь захватчиков и защитишь долину деревьев предков, боюсь, наше воссоединение окажется недолговечным.

Она прервалась и вздохнула, понимая, что позволила тревогам внешнего мира вторгнуться в то недолгое время, которое мы могли провести вместе.

— Я почувствовала перемены, — продолжила она, — но никто не пришел рассказать мне, что происходит. Думается мне, силы Кинроува иссякли. Когда его танец прервался, казалось, вдруг стих сильный ветер. Я почти забыла, на что это похоже, когда долину наполняет лишь покой. Какое-то очень краткое время я наслаждалась им, как жаждущий глотает прохладную воду. Это значит, сказала я себе, что ты разгадал загадку собственной магии и понял, как распорядиться своей силой. Я осмелилась наслаждаться покоем, вернувшимся в долину наших предков. Но это продолжалось совсем недолго.

— Танец возобновился, — отозвался я.

— В самом деле? — удивилась она. — Даже если так, я этого не ощутила. Нет. Обеспокоило меня нечто совсем иное. — Она взглянула на собственную руку, которую я все еще сжимал, и вздохнула. — Они упрямы, эти гернийцы, словно выкорчеванные растения, вновь запускающие в землю корни и выбрасывающие свежие листки. На второй день после того, как танец Кинроува оборвался, я почуяла их на опушке леса. На следующий день они уже охотились там. А еще через два дня собрали своих рабов и заставили трудиться, несмотря лежащий на земле снег. Несчастные создания, голые, словно лягушки, на морозе. Должно быть, их грела работа. Они уже справились с частью препятствий, которые воздвигла против них твоя магия.

— По большей части я не имею к этому отношения, — произнес я и вновь почувствовал, что за меня говорит мальчик-солдат.

Я не мешал ему. Я слушал как раз то, что хотел выяснить. Мне это по вкусу не пришлось, но я должен был знать. Впрочем, дальнейшее понравилось мне и того меньше.

— Невар растратил магию, которую мы так упорно собирали. Вся магия, которую мне удалось собрать с Веретена, исчезла за три кратких вдоха. Я все еще не могу в это поверить.

Лисана довольно долго молчала.

— Как и я, — наконец согласилась она. — О мальчик-солдат, сумели ли мы приблизиться к решению? Выполнил ли ты свою задачу хоть отчасти?

Он выпустил ее мягкую ладонь и сердито стиснул кулаки:

— В этом и состоит затруднение, Лисана. Все, что я должен был сделать для магии, я сделал. Выполнил все, о чем она просила. Я отдал камень. Я остановил Веретено. Я хранил и отдал книжку. Я все это сделал, но магия не сработала. Я не знаю, чего еще она от меня хочет. Лишь эти три задания были мне ясны, и я их выполнил. Если я завершил свою работу, а магия бездействует, как мне следует поступать?

На долгое время между ними повисло молчание. Они лежали, расслабившись, на палой листве, и ее прикосновение было таким нежным, но не могло освободить мальчика-солдата от мучений.

— Что ты намерен делать? — спросила она наконец тихо и мягко.

Он подобрал с земли сухой багряный листок и долго разглядывал его. Теперь же раскрошил его в руке и развеял кусочки по ветру.

— Я хотел собрать побольше магии, чтобы объединить народ под властью одного великого. Я хотел выступить против гернийцев так, чтобы они это поняли. Я учился у них самих. Я знаю, что жители Поющих земель прогнали гернийцев с собственных территорий и вернули их себе. Что сработало единожды, думал я, может помочь и снова. Пусть они увидят в нас могучий народ, против оружия которого они не могут выстоять.

— Могучий народ?

Он обеими руками растер лицо.

— Помнишь, ты мне рассказывала историю о детях и медведе? Медведь хотел заполучить рыбу, которую поймали дети. Они знали, что, если они побегут, зверь их догонит.

— И тогда они вместе накрылись плащом, чтобы казаться одним существом, большим, чем медведь. И они принялись кричать, и швыряли в него камни, и побежали к нему. И он удрал.

— Именно, — подтвердил мальчик-солдат. — Если мы сможем прикинуться большей силой, чем мы есть, если встретимся с ними такой крупной и могучей армией, какой они не ожидают, возможно, тогда они побегут.

— Это займет время. Годами Кинроув пытался объединить народ. Однако вся его магия ему не помогла.

— А у меня нет времени. Эта юная великая, Дэйси, принуждает меня действовать. Именно она прервала танец Кинроува, чтобы освободить людей своего клана. Лисана, она принесла народу железо, обратила его против великого, чтобы добиться своего. Она и мне пригрозила железом, если я попытаюсь ей противостоять. Мне ничего не оставалось, кроме как включить ее в свой замысел. Она станет той самой королевой, которую захватчики увидят противостоящей им. И я убедил ее, что нам придется позволить Кинроуву возобновить танец. Без него у нас нет ни малейшей возможности преуспеть в нападении на захватчиков.

Пока он говорил, Лисана не сводила взгляда с его лица. Теперь ее глаза широко распахнулись от тревоги.

— Ты нападешь на них?

— Да. — Он выговорил это резким тоном, явно показывающим, что он это сделает вопреки собственному желанию. — Как только мы будем готовы. Кинроув собирается послать новый призыв, чтобы танец вновь набрал силу. Я не знаю, как быстро восстановится магия танца. Но она должна действовать на гернийцев некоторое время, прежде чем мы нападем; когда боевой дух людей подорван, они сражаются хуже.

Лисана склонила голову, разглядывая его, но мне показалось, что на самом деле она ищет в его глазах меня. Она подтвердила мое предположение, заговорив:

— Этому ты научился не от меня, мальчик-солдат. Это пришло от Невара и школы на западе. Я почти жалею, что ты вобрал его в себя.

Он резко рассмеялся:

— Да. Так и есть. Мы обратим против гернийцев их же тактику.

Лисана казалась потрясенной:

— Как ты можешь победить врага, когда сам им сделался? Мальчик-солдат, это не наш путь. И не путь магии. Ты не можешь утверждать, что магия подталкивает тебя к такому.

Он посмотрел на нее и отвернулся. С ним явно что-то происходило.

— Нет, — жестко отрезал он. — Я говорил тебе. Это не путь магии. Это мой путь. Я вынужден поступать так теперь, когда выполнил все, что приказала мне магия, но ничего не помогло. Много ночей я лежал без сна и думал, пока голова не начинала раскалываться от боли. Если магия не говорит мне, чего она хочет, должно быть, я уже знаю, что мне следует делать. Почему магия выбрала именно меня? Потому что я должен был отправиться в ту школу и выучиться всему этому, а теперь могу обернуть против гернийцев их же собственную науку.

— И что ты сделаешь? — со страхом в голосе спросила Лисана.

Мальчик-солдат чуть отстранился от нее. Какая-то его часть устыдилась.

— Все, что будет нужно, — тем не менее твердо ответил он.

— Расскажи мне, — потребовала Лисана.

— Тебе это не понравится.

— Тебе самому это не нравится! Я чувствую. Но ты сделаешь. А если ты способен на это, значит сумеешь и рассказать мне о том, что задумал.

Он сел, окончательно отодвинувшись от Лисаны. Это, вдруг понял я, ясно свидетельствовало о том, какое отвращение вызывал у него собственный замысел. Он не мог говорить о нем в объятиях любимой женщины.

— Я нападу на них так же, как они нападали на многих других.

— Без предупреждения?

— Их предупреждали годами. Они не обращали внимания. Кроме того, мои силы не настолько велики, чтобы я мог себе это позволить. Если их не застать врасплох, они смогут противостоять нам и, возможно, даже победить. Поэтому — да, мы нападем без предупреждения.

— И где? — настаивала Лисана, намеренная услышать все самое худшее разом. — Ты нападешь на них, когда они будут трудиться на дороге? Будешь убивать рабов, этих жалких, безоружных и полуголых созданий?

Он отвернулся от нее и уставился на долину.

— Нет, — ответил он помертвевшим голосом. — Мы атакуем город и форт. Ночью. Пока они спят в своих постелях. — Он вновь повернулся к ней, прежде чем она успела задать следующий вопрос. — Всех. Всякого, кого мы сможем убить. У меня недостаточно сил, чтобы проявлять милосердие.

Последовало долгое молчание.

— И когда же это произойдет? — наконец спросила Лисана.

— Как только мы будем готовы, — холодно ответил он. — Надеюсь, до конца зимы. Темнота и мороз станут нам союзниками.

— Она будет еще в тягости. Или только-только начнет оправляться после родов, с младенцем на руках.

Мальчик-солдат застыл. До меня постепенно дошло, что Лисана говорила об Эпини. Я попытался подсчитать, на каком она сроке, но у меня ничего не вышло. Не стала ли она уже матерью?

Мальчик-солдат ответил на вопрос, который Лисана не задавала:

— Я не могу беспокоиться о подобных вещах. Он не беспокоился о моем народе, когда владел ситуацией.

— Ты уверен?

— Посмотри, что он сделал с тобой! — выпалил мальчик-солдат, давая волю давно сдерживаемому гневу.

— Он меня не убил, — спокойно заметила Лисана.

— Почти убил.

— Но я жива. И он пытался остановить уничтожение старейших деревьев.

— Жалкие попытки.

— Но он пытался.

— Этого недостаточно.

— И он привел тебя ко мне сейчас, когда ты сам не смог бы прийти.

— Что?

Она склонила голову набок:

— Ты не знал? Ты не чувствуешь, что это он держит тебя здесь? Я думала, вы заключили перемирие. Если бы Невар не потянулся ко мне, мы бы не встретились.

— Я… он здесь? Он шпионит за нами! Он подслушал мои замыслы!

Он ударил по мне, и на мгновение я провалился во тьму и тишину.

— Нет! — беззвучно крикнул я, давая ему отпор.

Я сражался с такой свирепостью, как никогда в жизни не дрался во плоти. Не могу передать, как ужасала меня одна мысль о том, что он меня снова запрет.

— Пусть я лучше умру. Пусть меня не станет. Пусть мы оба перестанем существовать!

Я вцепился в его сознание, не позволяя ему стряхнуть меня. Он попытался высвободиться. В ответ я отпрянул от Лисаны, отрезав от нее мальчика-солдата. Вдруг оказалось, что он сидит на собственной постели, уставившись в темноту.

— Нет! — закричал уже он, разбудив кормильцев.

— Невар? — вскинулась рядом с ним Оликея. — В чем дело? Ты болен?

— Нет. Оставь меня в покое! Все вы! Оставьте меня одного!

Последнее, чего он хотел бы, — это осторожных прикосновений Оликеи, и он не мог вынести встревоженной суеты кормильцев, сбежавшихся к его постели.

— Мне зажечь лампу?

— Он проголодался?

— Кошмар. Может, это был просто кошмар?

Я вдруг осознал, как мало уединенности оставляла ему замечательная жизнь великого. Навязчивые руки касались его лица и шеи, проверяя, нет ли жара или озноба. Лампы уже горели. Я воспользовался тем, что они отвлекли его, и покрепче вцепился в его сознание.

— Ты не можешь прогнать меня, — твердил я ему. — Я тебе не позволю. И пока ты будешь со мной бороться и пытаться запереть меня, обещаю тебе, Лисану ты не увидишь. Я тебя не пущу. Это мое тело, и меня из него не вышвырнуть. Нам с тобой придется договориться.

— Оставьте меня в покое! — взревел он снова.

Не знаю, к кому он обращался — ко мне или к столпившимся кормильцам. Они отпрянули от него в смятении. Оликея, казалось, оскорбилась, но обратила свой гнев на остальных:

— Отойдите от него. Дайте ему побыть одному. Он просто закричал во сне. Не мешайте ему уснуть снова, перестаньте его беспокоить!

Она хлопала в ладоши, подгоняя их, пока смущенные и все еще сонные кормильцы не разбрелись по своим тюфякам. Мальчик-солдат вздохнул с облегчением, но тут Оликея успокаивающе обняла его.

— Давай-ка спать дальше, — предложила она.

Ее теплые объятия раздражали его. Он высвободился:

— Нет. Ты ложись спать. А мне нужно немного посидеть и подумать. Одному.

Он спустил ноги на пол. Я все еще оставался связан с его сознанием и потому знал, насколько необычно такое поведение для великих. Он встал с постели и подошел к очагу.

— Иди спать, я пока сам послежу за огнем, — резко, но беззлобно велел он сидевшему там кормильцу.

Смутившийся бедолага встал, сомневаясь, не прогневал ли он чем великого, и послушно отошел к свободной постели в дальнем конце комнаты. Мальчик-солдат придвинул свое большое кресло к очагу и уселся в него. Оликея, оставшаяся в постели, смотрела на него. Он уставился в огонь.

— Чего ты хочешь? — произнес он беззвучно, обращаясь ко мне одному.

— Не быть раздавленным. — Малая толика того, чего я хотел, но надо же с чего-то начать.

Он поскреб голову, словно пытался проникнуть внутрь и выцарапать меня оттуда. Жест этот казался мне каким-то чуждым; мои волосы успели сильно отрасти, никогда прежде я не носил их такими длинными.

— Я хочу видеть Лисану, — тут же ответил он.

— Мы могли бы договориться. Но только если я смогу навестить Эпини.

— Нет. Ты предупредишь ее о моих намерениях.

— Разумеется! Ты задумал злое дело.

— Не более злое, чем дорога, — возразил он.

— Да, дорога — это зло, — к своему собственному удивлению, согласился я.

Похоже, это поразило мальчика-солдата. Он промолчал.

— Я пытался остановить строительство, — напомнил я.

— Возможно. Но тебе не удалось.

— Это не означает, что резня — единственный оставшийся тебе выход.

— Тогда предложи другой.

— Разговаривай. Обсуждай условия.

— Ты уже пробовал. Пока не случится резни, никто не станет всерьез с нами разговаривать.

Я не сумел сразу же возразить ему.

— Ты знаешь, что так и есть. Это единственное, что может сработать, — надавил тогда он.

— Должен существовать другой путь.

— Скажи, в чем он состоит, и я попробую к нему прибегнуть. Твои жалкие переговоры не сработали. Танец Кинроува удерживал их, но теперь всего лишь выигрывает нам время. Магия не принесла успеха. Что еще мне делать, Невар? Позволить дороге двигаться дальше? Позволить им валить деревья предков, в том числе и Лисаны? Позволить гернийцам уничтожить самую нашу сущность? Ты этого бы хотел? Увидеть Оликею шлюхой, а Ликари попрошайкой, пристрастившимся к табаку?

— Нет. Я этого не хочу.

— Хорошо, — тяжело вздохнул он. — Хотя бы по некоторым вопросам мы можем прийти к согласию.

— Но по многим никогда не придем.

Он ничего не ответил. И пока его молчание длилось, я понял, что он не больше моего представляет, что станется с нами дальше.

Остаток этой долгой ночи мы провели, глядя в огонь в поисках ответов, которых там не было.

К рассвету мы смирились с тем, что было очевидно с самого начала. Мы связаны. На время кто-то может возобладать, но никто из нас не уступит другому добровольно. Наши убеждения противоречили друг другу, но мальчик-солдат хотя бы мог успокаивать себя тем, что я не желал гибели его сородичам и их образу жизни.

У меня такого утешения не было. В этом он, похоже, был сыном моего отца куда в большей степени, чем я сам. Он видел свой замысел как военную необходимость, единственно возможное решение, позволяющее прогнать захватчиков от деревьев предков. А у меня оставалось лишь одно средство удержать его: без моей помощи он не мог видеться с Лисаной. Жалкое оружие, на мой взгляд, но другого у меня не было. Так мы и сидели, двое мужчин, заключенных в одном теле, каждый из которых обладает тем, чего мучительно жаждет другой.

Он даже попытался подкупить меня:

— Не сопротивляйся мне. О большем я тебя и не прошу. А в ответ я прослежу за тем, чтобы, когда мы заключим мир, именно Бурвили получили право торговать со спеками. А? Подумай об этом. Семья изрядно обогатится на этой монополии.

Я молчал, оскорбленный самой мыслью о том, что он предложил мне торговать жизнями Эпини, Спинка, Эмзил и ее детей. Попытался подкупить меня, чтобы я смирился с его предательством.

Он ощутил мою ярость и устыдился. Стыд — не самое приятное чувство. Он вызывает гнев не реже, чем сожаления. Мальчик-солдат испытал сразу и то и другое.

— Я всего лишь пытался показать, что не намерен причинять тебе боль. Ты же знаешь, Ярил и мне тоже приходится младшей сестренкой. Я бы хотел, чтобы наша семья процветала.

— Я бы не стал строить благосостояние своей семьи на ее же крови. Или ты забыл, что Эпини — моя двоюродная сестра? Она тоже входит в нашу семью и близка мне как родная. И Спинк мне как брат. Или это не имеет для тебя значения?

— Я сделаю то, что должен, — ожесточился он.

— Как и я, — упрямо ответил я.

Повисло молчание, но мальчик-солдат больше не пытался меня изгнать.

Когда бледный свет зимнего утра пробрался в дом сквозь щели в ставнях, он встал. Проснувшаяся кормилица заворочалась было, но он раздраженно отмахнулся, и она улеглась обратно на тюфяк, послушная, словно собака. Мальчик-солдат для своих размеров умел ходить почти неслышно. Он нашел просторную накидку величиной с одеяло, закутался в нее и вышел наружу навстречу новому дню.

Ночью разгулялись ветер и снег, но метель уже улеглась. Начинало теплеть. Сугробы долго не продержатся. Легкий ветерок ерошил верхние ветви деревьев возле хижины Лисаны. Время от времени на землю осыпались капли воды. Вдали закаркала ворона, затем ей ответила вторая.

На мой взгляд, в окружении хижины многое переменилось. Мальчик-солдат не обращал внимания, но мне это изрядно не понравилось. Безмятежное достоинство леса минуло. Пришла зима. Ветви низкого кустарника схватились тонкой льдистой коркой, мох на нехоженой земле скрылся под настом. Он лежал лишь там, где в кронах деревьев виднелись просветы, неровный узор, отображающий рисунок ветвей наверху. Но среди всего этого очарования сквозь мхи и папоротники пролегли утоптанные тропы, а ветви были обломаны, чтобы облегчить спуск к ручью. Вокруг дома Лисаны выросли новые, более хлипкие хижины, режущие взгляд посреди древнего леса. Как обычно и происходит вблизи людского жилья, повсюду виднелся бытовой мусор. В воздухе висел запах дыма и готовящейся пищи. Мальчик-солдат подошел к помойной яме, выкопанной за домами неподалеку, облегчился, а затем направился к ручью. Над его головой одна за другой о чем-то бранились белки. Он остановился взглянуть, что их всполошило.

Что-то приземлилось на верхние ветви деревьев. Что-то тяжелое, поскольку потревожило множество дождевых капель, которые, в свою очередь, стронули нижние, и в итоге наземь хлынул целый поток воды. Мальчик-солдат вскинул взгляд, пытаясь высмотреть, что произошло. Я же, к своему ужасу, был уже уверен.

— Орандула, — тихо шепнул я на задворках его сознания. — Старый бог смерти. Бог равновесия.

Мальчик-солдат запрокинул голову, вглядываясь в кроны. Я мельком заметил в ветвях черно-белое оперение. Вновь хлынула вода, как если бы птица сдвинулась. Мальчик-солдат успел уклониться.

— Почему бог смерти одновременно и бог равновесия?

— Не знаю, почему он вообще бог хоть чего-то, — кисло ответил я. — Не заговаривай с ним.

— Я и не собирался.

Внезапно бог сорвался с дерева. Широко распахнув крылья, он тяжело опустился на берег ручья, вперевалку, по-птичьи направился к воде и вытянул длинную змеевидную шею, чтобы напиться. Мальчик-солдат повернулся и зашагал обратно к дому Лисаны. Мое сердце полнилось тревожными предчувствиями.

Я не успел дойти до дверей хижины, когда пришел призыв. Не знаю, чего именно я ожидал, но я не думал, что он окажется таким — простым порывом задержаться еще на несколько мгновений в тусклом свете зимнего утра. Ветер покачивал деревья, чирикала птица, с веток сыпались капли. В ответ я шагнул в сторону, подпрыгнул, развернулся и направился по тропе обратно. Ощущалось это просто превосходно.

Затем я услышал кое-что еще, одновременно принадлежащее и не принадлежащее к обыденным звукам леса. Негромкий, но четкий ритм. Я не мог определить, откуда он исходит, но уже двигался ему в такт. По мере того как темп нарастал, усиливалось и мое удовольствие. Я забыл, насколько это приятно — танцевать. Или, может, никогда прежде и не наслаждался танцем. Это не имело значения. Неужели я считал свое тело огромным и неуклюжим? Какая глупость. Все это не имело значения. Во мне жил танец, и я его ощутил. Танец, созданный для меня, — или, может, это меня создали для этого танца. Я хотел танцевать его всегда, до конца жизни.

Вокруг меня из хижин появлялись другие танцоры. Я почти не замечал их. Я едва ли помнил, что делю тело с мальчиком-солдатом. Кто из нас переставлял ноги? Не имело значения. Меня захватил танец, и как же замечательно было танцевать в столь чудное утро. Я покачивался, поворачивался и успел сделать около дюжины шагов по тропе, когда услышал отчаянный крик сзади:

— Нет! Нет! Не сдавайся ему. Откажись танцевать! Не уступай танцу Кинроува. Откажись. Усмири тело, поставь ноги на землю. Не присоединяйся к танцу!

Ее слова ледяной водой окатили мою спину. Мальчик-солдат вздрогнул, рванулся и невероятным усилием воли освободился от танца. Он сделал, как она просила. Поставил мои ноги на землю и принудил тело застыть. Это далось ему с куда большим трудом, чем могло бы показаться. Танец кипел вокруг меня. Он утверждал, что я танцую, хотя я не двигался. Мое дыхание вырывалось танцем, мое сердце билось танцем, утренний ветерок веял танцем, даже случайные капли дождя сыпались мне на лицо танцем. Призыв так сладко манил меня; это все, что мне нужно, говорил он, все, чем я когда-либо хотел заниматься. Разве я не томился по более простой жизни, свободной от тревог и забот? От меня требовалось только одно — войти в танец.

Не знаю, как сумел устоять мальчик-солдат. Я не смог бы. Я хотел танцевать, но он наклонился вперед, перегнувшись через живот, упер руки в бедра и уставился на ступни, приказывая им замереть. Оликея все еще кричала. Кто-то пронесся мимо меня, подпрыгивая от буйной радости. Другой шел менее охотно, гневно вопя, но и уже пританцовывая. Послышалось карканье. Птичий смех улетающего стервятника стих в отдалении, под конец напомнив мне человеческое фырканье. Или удушливый кашель.

Почти все утро танец тянул меня. Мне и в голову не приходило, что призыв может оказаться столь настойчивым или долгим. Кое-кто, поначалу упорно сопротивлявшийся, со временем уступал и вприпрыжку удалялся по тропе. Оликея продолжала время от времени выкрикивать предостережения. Мальчик-солдат однажды покосился в ее сторону — она действительно привязала себя к дереву и вцепилась в ствол.

Летом в степи случались дни, когда стрекот насекомых не смолкал с утра до ночи, так что со временем человек переставал его слышать. И лишь когда он вдруг стихал, понимал, что такое настоящая тишина.

Я вспомнил это ощущение, когда закончился призыв. Какое-то время не только уши, но и легкие и живот казались мне неожиданно опустевшими. Мальчик-солдат пошатнулся и застонал — ноги покалывало и пекло от долгой неподвижности. Он выпрямился. Его голова закружилась, и я испугался, что он сейчас рухнет. Он несколько раз глубоко вздохнул, и мир вновь обрел плотность. Я понял, что он окончательно пришел в себя, когда ощутил первый укол голода. Близился полдень, а мальчик-солдат не пил и не ел со вчерашнего вечера.

— Оликея! — отчаянно окликнул он кормилицу.

Та не ответила. Мальчик-солдат, слегка опомнившись, огляделся. Несколько его кормильцев распростерлись на земле. Сопротивление призыву отняло у них все силы. Оликея, все еще привязанная к дереву, рыдая, обвисла на стволе. Она цеплялась за кору, словно ребенок за мать.

— Нет, — всхлипывала она, — нет, нет, нет. Только не снова. Не снова!

Мальчик-солдат, как мог, поспешил к ней. Поразительно, как он ослабел, поголодав лишь одно утро. Мое тело явно изрядно изменилось, пока им владел мальчик-солдат. Он нежно положил руки на плечи Оликеи, куда заботливее, чем держался с ней предыдущей ночью.

— Все в порядке, Оликея. Я здесь. Я не уступил танцу.

Она выпустила дерево лишь для того, чтобы прижать руки к губам, раскачиваясь от муки.

— Ликари! — наконец удалось ей выговорить. — Ликари ушел! Я пыталась его поймать, но он вырвался из моих рук и, танцуя, убежал прочь. А я, я не смогла развязать узлы. За ним летела огромная птица, пронзительно каркая, словно также ответила на призыв. О Ликари, почему я не привязала тебя прошлой ночью? Я не ожидала, что призыв придет так скоро. И я слышала, что кормильцев не призывают. Мне казалось, что мы в безопасности. О Ликари, я думала, тебе ничего не грозит! Стать кормильцем всегда значило обезопасить себя от призыва!

Мальчик-солдат онемел от ужаса, как и я. В нас росла пугающая пустота, которую осознание потери наполняло чувством вины. Ликари, мой маленький кормилец, украден тем самым призывом, на котором настоял мальчик-солдат. А птица, преследовавшая его? Орандула, бог равновесия, выполнил обещание или угрозу. Забрал ли он смерть или жизнь Ликари в уплату моего долга? Итог, впрочем, оставался неизменным, как это ни назови. Мальчик ушел от нас. Каким же глупцом был мальчик-солдат!

Дэйси предупреждала его. И даже без того истории Оликеи об уходе ее матери должно было хватить, чтобы он увидел опасность. Он не только позволил Кинроуву наслать призыв на собственный клан, но и поощрял, нет, требовал этого. Мальчик-солдат оглядел оставшихся кормильцев, которые только теперь начали подниматься с земли. Он знал их по имени. Четверо ушли: Элди, Херстан, Нофор и Эбт. А скольких еще потерял клан? Сколь многие скорбят сейчас, как Оликея? Как скорбит он сам?

Оликея обмякла в своих путах. Чтобы привязать себя, она воспользовалась длинной накидкой, сотканной из тончайших нитей, которую прихватила утром при выходе из дому, и так затянула узел, что тот превратился в цельный и плотный комок. Мальчик-солдат, как и сама Оликея, не сумел его развязать.

— Кто-нибудь, принесите нож! — крикнул он через плечо, вдруг беспричинно рассердившись, что этого еще никто не сделал.

Он пытался принять во внимание, что другие кормильцы точно так же сбиты с толку и, возможно, истощены, как и мы. Но не мог. Ликари ушел, и в этом был виноват он сам.

— Я пойду за ним. Я его верну, — пообещал мальчик-солдат обмякшей, насколько позволяла ей привязь, Оликее, уставившейся в пространство невыразительным взглядом. — Оликея, послушай меня. Я пойду за ним и верну его. Все будет в порядке. К вечеру он будет уже с нами, у очага.

Семпайли подошел и бронзовым ножом принялся пилить неподатливую ткань. Мальчик-солдат был рад увидеть, что этот кормилец остался с ним. Когда накидка поддалась, Оликея обессиленно сползла по стволу и распростерлась на земле.

— Отнеси ее в хижину, — приказал мальчик-солдат Семпайли.

Тот поднял Оликею на руки, словно невесомую. Мальчик-солдат последовал за ними и проследил за тем, как кормилец уложил ее на мою постель.

— Семпайли, еды и воды, — сухо распорядился он и сел рядом с неподвижным телом Оликеи. — Оликея, ты слышала, что я сказал?

Шевелился лишь ее рот. Как если бы остальная часть ее лица умерла.

— Ты не сможешь его вернуть. Он ушел в танец. Он бежал к нему, он хотел уйти. Ты не сможешь его вернуть. Он дотанцуется до смерти еще до окончания зимы. Или ты не видел его лица, не видел, как магия пылает в нем, словно факел. Она поглотит его изнутри. Ликари. Ликари.

Мальчик-солдат произнес глупые слова — те же, что сказал бы на его месте я сам:

— А я и не думал, что ты о нем так уж тревожилась.

Оликея вдруг застыла еще более неподвижно. На миг мне померещилось, что его слова ее убили. Затем ее лицо ожесточилось.

— Что хорошего в том, чтобы любить кого-то? — резко спросила она меня. — Ты лишь теряешь его.

Мальчик-солдат уставился на Оликею. Он был поражен не меньше моего. Мне всегда казалось, что Оликее нет дела до сына. Мы оба были уверены, что ее нежность вызвана лишь интересом к могуществу великого. Она казалась бессердечной женщиной, с которой можно иметь дело, лишь будучи столь же отстраненным. А теперь стало ясно, что ее сердце разбито, и очень давно. Именно это сделало ее столь вспыльчивой и грубой.

— Принесите мне еды немедленно, — поднявшись на ноги, резко обратился мальчик-солдат к остальным своим кормильцам. — Еще теплую одежду и крепкие сапоги. Я отправляюсь за Ликари.

Ни один из них не сдвинулся с места. Они лишь переглядывались и молчали.

— В чем дело? — жестко спросил мальчик-солдат.

Семпайли что-то помешивал в стоящем на огне горшке. Даже он не повиновался приказу.

— Они знают, что это бесполезно. Как и я. Ты называешь себя одним из нас, ты даже отметил себя как одного из нас, но о некоторых вещах ты все еще думаешь, как гернийцы. Ты все еще говоришь, как гернийцы.

Эти слова мальчик-солдат хотел бы сейчас услышать в последнюю очередь. В нем закипал гнев от того, как Оликея оскорбила его. Однако, с достойным восхищения самообладанием, он сдержался.

— Тогда объясни мне, чего именно я не понимаю?

— Он не захочет вернуться.

— Я поговорю с ним.

— Он не услышит тебя. Ты ведь был там, когда Дэйси пришла в лагерь Кинроува. Почему, как ты думаешь, она пришла с воинами и холодным железом? Ты что, так и не понял — пока она не прервала танец, никто из танцоров не захотел бы уйти. И даже после того, как она остановила его и танцоры очнулись, даже тогда некоторые предпочли остаться. Разве ты сам не ощутил, как завораживает танец? Если бы я не кричала тебе, если бы ты уступил ему, танец и сейчас бежал бы по твоим жилам.

— Но я слышал твой крик. И когда ты закричала, понял, что в глубине души не хочу уходить.

— Значит, магия не призывала тебя к танцу, но лишь приглашала. Вот ты и смог отказаться. Но Ликари призван. Он ушел, потому что был должен, — ведь стоило танцу его коснуться, он не мог уже думать ни о чем другом. Или ты полагаешь, что другие не пытались удержать собственных близких? Они бежали за ними, тащили обратно, привязывали. Бесполезно. Те продолжали танцевать, не слыша уговоров любимых и детей, ничего не видели, не ели и не спали, пока им не позволили войти в танец.

Где-то на середине этой речи на ее глазах выступили слезы. Они струились по щекам, пока она говорила, и голос ее охрип. С последними словами у нее перехватило дыхание. Оликея встала, умолкшая и опустошенная. Даже слезы постепенно иссякли, словно внутри у нее не осталось совсем ничего.

— Я пойду к Кинроуву и скажу, что он должен освободить Ликари для меня.

— Я предполагала, что у тебя может возникнуть подобное желание.

Не успев обернуться, мальчик-солдат уже знал, кто пришел. Он ощутил неприятную щекотку железа. Вооруженный мечом человек должен был находиться неподалеку, возможно прямо за дверью. Дэйси, суровая и непреклонная, стояла в проеме. Однако на миг мне почудился отсвет удовлетворения, промелькнувший в ее глазах. Ярость вскипела в крови мальчика-солдата, но он вновь ее смирил, пытаясь говорить рассудительно:

— Я не ожидал, что Кинроув будет призывать моих кормильцев.

Она вскинула бровь:

— Меня это тоже удивило. Но возможно, напрасно. Ему не за что особенно любить тебя. Может быть, он счел по-своему справедливым забрать у тебя то, что ты не рассчитывал потерять в этой игре.

— Игре?

— В нашей войне с захватчиками.

Дэйси вошла в хижину, направилась к креслу у очага и без приглашения устроилась в нем, удовлетворенно вздохнув. Ее кормильцы остались стоять у входа. Снаружи ждал воин с железом. Ожидала ли она, что хозяин дома рассердится и ей будет не обойтись без охраны?

— Я хочу вернуть малыша, — прямо сообщил мальчик-солдат.

Дэйси рассмеялась. Без злорадства; так мог бы смеяться кто-то, увидевший, как ребенок в конце концов осознает последствия собственной глупости.

— Не кажется ли тебе, что все мы хотели бы вернуть своих любимых? Ну, по крайней мере у тебя есть возможность его вернуть.

— Ты хочешь сказать, если я отправлюсь к Кинроуву, тот его отпустит?

— О, я весьма в этом сомневаюсь.

Она нетерпеливо махнула рукой в сторону моих кормильцев, и те, кроме Оликеи, словно бы опомнились от чар. Они пришли в движение: одни принялись подбрасывать дрова в очаг, другие — готовить пищу. Дэйси поуютнее устроилась в кресле.

— Как я уже говорила, ему не за что тебя любить. Возможно, он получил особенное удовлетворение, забрав нечто важное для тебя. Возможно, ты знаешь, что у Кинроува нет детей. И когда он увидел, что ты заботишься о мальчишке так, словно тот приходится тебе сыном… Возможно, он счел, что ты заслуживаешь того, чтобы потерять радость, которой ему самому не было дано.

— Ты знала, что он призовет Ликари.

Она чуть склонила голову набок:

— Я подозревала, что он попытается. Я не представляла, окажется ли мальчик уязвимым.

— Однако решила меня не предупреждать, — холодно заметил мальчик-солдат.

— Совершенно верно.

Мои кормильцы принесли ей блюдо с едой. Дэйси задумчиво оглядела ее и выбрала ломтик копченой рыбы. Такой же поднос поставили передо мной. Мальчик-солдат даже не посмотрел в его сторону, ожидая продолжения. Оно прозвучало, но лишь после того, как Дэйси облизала пальцы.

— Я подумала, что тебе стоит подкинуть лишнюю причину остановить танец. И заодно изгнать захватчиков с наших земель.

— Ты мне не доверяешь, — напрямик уточнил мальчик-солдат. — Ликари послужит заложником. Если я не буду повиноваться тебе, ты позаботишься о том, чтобы он умер.

Она с заметным удовольствием съела еще кусочек рыбы.

— Так мог сказать только герниец. Заложник. Да, можешь считать и так. Но ты вовсе не обязан слушаться меня. Ты должен сделать лишь то, что и так подразумевалось. Если ты успешно прогонишь захватчиков, танец Кинроува перестанет быть нужен. Мальчик вернется к тебе. Но иначе…

Дэйси еще поковырялась в рыбе, но вместо очередного кусочка взяла пригоршню орехов. Похоже, она не собиралась заканчивать фразу.

Утро выдалось тяжелым. Мальчик-солдат проголодался, а стоящая перед ним пища изумительно пахла. Его раздражало, что он вообще способен думать о еде в такое время, но тело безжалостно требовало своего. Он старался не смотреть на блюдо, но не мог не ощущать соблазнительных ароматов. Магия требовала пищи. Мальчик-солдат заметил, как взгляд Дэйси скользнул от моего лица к подносу и обратно. Она поняла. Она видела, что он отказывается от пищи, и это ее позабавило.

На этот раз мальчик-солдат не стал сдерживать гнев.

— Уходи, — резко велел он. — Уходи немедленно.

Неожиданный порыв холодного ветра хлестнул хижину и ворвался в открытую дверь.

Дэйси вздрогнула. Один из ее кормильцев приглушенно вскрикнул от страха. Мое тело явственно теряло магию, но, похоже, мальчика-солдата это не беспокоило. Ветер усиливался и становился все холоднее.

Гнев на лице Дэйси мешался со страхом. Великие обычно не угрожают друг другу магией столь явно.

— Со мной воин с железом! — предупредила она.

— Да, — подтвердил мальчик-солдат, — я знаю. Так кто из нас сейчас думает, как герниец, Дэйси?

Ледяной ветер, ворвавшийся в дом, потянул ее за одежду.

— Уходи немедленно! — повторил он.

Кормильцы отступили вглубь дома. Подручные Дэйси с тревогой озирались по сторонам. В хижину вошел ее воин, меч он держал, словно ружье, явно считая, что его сила в прикосновении, а не в остром лезвии. Он приблизился ко мне, его лицо посуровело от решимости. Мальчик-солдат стиснул зубы, продолжая тратить магию. Несмотря на железо, ветер все еще дул, но ему это стоило недешево.

— Мы уйдем! — вдруг объявила Дэйси. — У меня нет причин оставаться здесь.

Она с кряхтеньем встала и направилась к двери. Меченосец поспешно убрался с ее пути, чтобы между его великой и железом сохранялось безопасное расстояние. Дэйси вышла из хижины Лисаны, и ее кормильцы заторопились следом. Ветер словно подталкивал ее в спину. Стоило ей выйти, как один из моих кормильцев подбежал к порогу и захлопнул за ней дверь. Мы погрузились в сумрак и тишину. Не слышно было даже дыхания.

Пища все еще манила его. В гневе он отказался обращать на это внимание. Как магия может быть столь себялюбивой? В его сердце зияет рана. Ликари ушел. Оликея, судя по всему, в шоке — так солдаты остаются на ногах, не замечая ран. С виду с ней все было в порядке, но это не соответствовало действительности.

Почти физическим усилием мальчик-солдат привлек к себе мое внимание.

— Сейчас я хочу думать, как герниец, — обратился он ко мне мысленно. — Помоги мне видеть яснее. Что мне следует теперь делать?

Мне не требовалось времени на размышление. Многолетние тренировки всплыли в памяти, словно засов скользнул в паз. Я торопливо перебрал его воспоминания последних нескольких недель, осваиваясь с ситуацией. Он нехотя это позволил. К моему удивлению, как военный, я одобрил большую часть им сделанного. Как герниец, я пришел в ужас.

Он сплотил свои войска, словно отряд каваллы. Установил простейшую командную цепочку. Пытался учить людей основам строевой подготовки, но вынужден был отступиться. Его «солдаты» не понимали, зачем это нужно, и попросту не умели действовать согласованно. В их обычаи не входило ни военное повиновение, ни понятие ступенчатой иерархии, а у мальчика-солдата не было времени ее устанавливать. Ему пришлось удовлетвориться тем, что он научил их быстро перестраиваться по его команде. Сложнее всего было объяснить им, что нельзя самим решать, где и как встать, но следует ждать его распоряжений. Обучение проходило мучительно. Его войска в основном собрались по зову Дэйси из разных кланов. Предположительно, они насчитывали триста человек. Но на самом деле они приходили и уходили, когда им заблагорассудится. По его приказу порой собиралась лишь сотня. Эта слабость могла привести к чудовищным последствиям при нападении на Геттис. Но в этом я его поддерживать не собирался. Сам я больше тревожился о здешних делах.

— Ты должен собрать и сплотить собственные силы, — объяснил я. — Ты считаешь основным противником гернийцев. Возможно, так и есть, но и Кинроув с Дэйси на самом деле тебе не союзники. Они оба используют тебя, и у каждого имеется личная охрана, часть твоих основных сил, верная им. Если ты погибнешь у них на службе, их это не огорчит. Возможно, они даже сочтут это выгодным для них. Большая часть войск, которые ты обучаешь, пришла из клана Дэйси. При малейших осложнениях они кинутся к ней, чтобы она их возглавила и чтобы защищать ее. Лишь немногие воины преданы тебе. Даже люди из клана Оликеи не слишком-то верны тебе; кое-кто, возможно, до сих пор считает тебя чужаком, поскольку ты и не пытался изменить их отношение. Нужен хотя бы небольшой отряд воинов, подчиняющихся именно тебе. У тебя мало времени. Семпайли, кажется, верен лично тебе. Скажи ему, пусть он бросает работу кормильца и становится твоим заместителем.

— Но…

— Тихо. Дай мне договорить. — У меня не было времени на его сомнения и возражения — его упущение казалось мне очевидным. — Ты думаешь как солдат или, в лучшем случае, сержант. Ты должен стать генералом, а не прислугой для остальных. Как только ты обретешь полную власть, ни Дэйси, ни Кинроув не смогут отобрать ее обратно. Ты должен добиться от солдат верности и повиновения, если хочешь выжить и вернуть Ликари.

Он возвел было между нами стену упрямства, но сразу же ее опустил.

— Что ты предлагаешь? — сухо спросил он, подчеркивая, что решение остается за ним.

Отлично. Лишь так он сумеет развить в себе подлинную уверенность главнокомандующего.

— Я предлагаю для начала обратиться к собственному клану. Позаботься о них, и они ответят тебе тем же. Отправь Семпайли в главное поселение справиться, кто был призван. Составь список потерь. Пошли кого-нибудь к Фираде, сообщи ей, что Ликари ушел. Попроси ее прийти и утешить сестру. Отправь весточку ее отцу Киликарре. Ему стоит знать, что его внук призван. Пусть твой клан узнает о том, что тебе это небезразлично. Объяви об утрате Ликари, пусть они знают, что ты тоже скорбишь. Общие потери сплотят вас.

Мне самому казалось бездушным вот так использовать несчастье в собственных целях. Когда я успел стать настолько черствым? Но отец, подумал вдруг я, наверняка поступил бы именно так. Мальчик-солдат явно уловил мою мысль и обязательно ею воспользуется. Я хотел лишь уберечь его и Оликею от интриг Дэйси и Кинроува. Он же устремился дальше, и тут только я заметил свою убийственную ошибку.

— Я дам им понять, что скорблю вместе с ними. Но нельзя допустить, чтобы они обратились против Кинроува. Мы будем вместе оплакивать потери, но когда это выльется в ненависть к его магии, я оберну ее против захватчиков. Я скажу моим воинам и моему клану, что существует лишь один способ вернуть наших близких, лишь один путь, ведущий к мирной и спокойной жизни. Чтобы танец Кинроува снова перестал быть необходим, мы должны собрать всех, кто способен держать оружие, вместе обрушиться на Геттис и уничтожить его!

— Нет! — взревел я, злясь не столько на него, сколько на себя.

Он легко смирил мой гнев, а затем принялся яростно спорить со мной, пытаясь заглушить мои мысли собственной логикой отчаяния.

— Совсем не тревожишься о людях, приютивших тебя, когда твой собственный народ пытался тебя убить и тебе пришлось бежать? Почему ты считаешь, что все еще хоть чем-то обязан гернийцам? Разве ты не боишься того, что непременно случится с деревом Лисаны? Ты же понимаешь, почему нужно защитить деревья предков. Ты даже ходил к полковнику Гарену и убеждал его остановить строительство. Или ты забыл его высокомерие и пренебрежение твоими словами? Я понимаю, как тебе трудно, Невар. В каком-то смысле и мне тоже непросто. Но ты не можешь снова стать гернийцем. Даже если бы я уступил тебе тело и ты вернулся в Геттис, тебя бы просто убили. Почему бы не отказаться от глупой верности людям, отвергшим тебя. Давай жить там, где нас любят. Но для этого мы должны защитить тех, кто принял нас и заботится о нас. Народ должен подняться против захватчиков и прогнать их прочь. Другого выхода нет. Многие погибнут, но пусть лучше наше противостояние наконец разрешится хотя бы такой ценой, чем смерти и сражения будут длиться поколениями. Мне не по душе то, что мы должны сделать, но другого пути к миру нет. Знаю, ты хочешь, чтобы жертв было как можно меньше. Мой способ обеспечит это ради нас обоих. Так что ты должен мне помочь.

— Нет.

Мой отказ прозвучал устало и безнадежно. Я мог отказать ему в помощи, но не помешать ему.

— Ты нужен мне, Невар. Ты необходим народу. Ты знаешь, что мы сражаемся за правое дело. Подумай об Оликее, лишившейся сначала матери, а теперь и сына. И это сделали захватчики. Можем ли мы допустить, чтобы это повторялось снова и снова, поколение за поколением? Мы должны прекратить это.

— Это сделал Кинроув.

— А Кинроува создали захватчики. Если бы не их вторжение, он бы не потребовался магии. Изначально виной всему захватчики. Есть лишь один способ положить этому конец. Мы пытались изгнать их танцем. Они не ушли. Значит, их придется убивать.

— Эпини, — спокойно напомнил я. — Спинк. Сем. Кара. Малютка Диа. Эбрукс. Кеси. Тайбер. — Я вложил в свой шепот чувства, превращая его в мольбу. — Эмзил. Что насчет Эмзил? Я отношусь к ней так же, как ты к Лисане. Ты способен закрыть глаза на мою любовь к ней? Несмотря ни на что, она сказала, что любит меня. Желаешь ли ты смерти Эмзил и ее детям?

— Оликея! — парировал он. — Ликари. — Уравновесив жизни на весах, словно Орандула, он продолжил: — Мы оба любим Лисану. И она любит нас. Если не остановить захватчиков, мы потеряем ее навсегда и само «навсегда» потеряем тоже.

Я понял, что он имел в виду, говоря о потере «навсегда». Если строительство не прекратится, долина деревьев предков будет уничтожена. И ему не найдется дерева, когда умрет тело, а значит, не будет и второй жизни с Лисаной.

— Цена слишком высока, — возразил я.

— Верно, — согласился он. — Не важно, которая сторона ее заплатит, — она слишком высока. Но с судьбой не поторгуешься. Только смерти смогут купить мир. Взвесь все, Невар. Недолгая резня, за которой последуют века мира, или долгие годы постепенного умирания вплоть до полного исчезновения народа и мудрости предков. Неужели тебе трудно выбрать? Наше нападение будет подобно хирургической операции, отсечению больной плоти, чтобы здоровая часть организма могла жить дальше. Вот что мы должны сделать.

И он отвернулся от меня. Он не столько затыкал мне рот, сколько не позволял себе слушать. Говорить дальше не имело смысла. Так что я молча наблюдал за его занятиями в тот день. Мой отец мог бы им гордиться. Он действовал разумно и без сожалений. И позволял себе выказывать лишь те чувства, которые могли быть полезны его делу.

Он воспользовался моими предложениями. Я видел, как он приводит свой замысел в исполнение. В тот же день он уже совещался с Семпайли, обращаясь к нему как к заместителю, а не кормильцу. Поначалу того смутили такие перемены, но не успели они обсудить войска, как он уже осмеливался высказывать свое мнение и давать советы. Он куда лучше знал воинов и еще до заката тихо предложил помочь с разделением их на тех, кто искренне стремится уничтожить захватчиков, и тех, кто просто надеется на славу и, возможно, добычу. Мальчик-солдат согласился, а затем поручил Семпайли отобрать дюжину человек для его личной охраны, основываясь исключительно на их умении обращаться с оружием, а не на клановой принадлежности. Также он прислушался к предложению, что разумнее будет обращаться с солдатами как с охотничьими отрядами, а не строевыми войсками. Я изрядно в этом сомневался, поскольку такой подход приведет к появлению множества лидеров вместо командной цепочки, но мальчик-солдат не стал советоваться со мной, а я больше не желал делиться с ним размышлениями. Может, он и предатель, но я не собирался таковым становиться.

Когда он хотел получить от меня какие-то сведения, я отказывал ему, хотя смысла в этом не было. Мне никак не удавалось удерживать воздвигнутые против него стены. Он не мог поглотить меня, но вторгался в мою память, когда хотел, за сведениями, знаниями или военной тактикой. Мне, в свою очередь, удалось кое-что узнать о его силах. Они не особенно впечатляли, но я знал, что их нельзя сбрасывать со счетов. Они будут сражаться не так, как гернийцы или жители равнин. Со временем предложения Семпайли начали приносить плоды. Утомительно было выслушивать отчеты многочисленных командиров, но мальчик-солдат терпеливо это сносил. Он начал устраивать между ними небольшие состязания, чтобы развивать выносливость, хитрость или меткость.

Я с удивлением выяснил, что у него есть небольшой верховой отряд. Я видел лошадей, которыми воспользовалась Дэйси в ночь, когда свергла Кинроува. Теперь мои подозрения подтвердились. Это были кони каваллы, частью выторгованные, но в основном краденые. Многие животные оказались старыми, и все — в нелучшем состоянии. Сбруя обтрепалась и зачастую была плохо починена. Спеки не имели обыкновения держать лошадей, да и корма в лесу оказалось мало, тем более зимой. Мальчик-солдат лично следил за тем, как за ними ухаживают. Именно так я, к своему удивлению, обнаружил среди них Утеса. Видимо, в тот день, когда я отпустил его в лесу, он не нашел дороги домой. Огромный конь сразу же узнал меня и подошел за лаской. Я был рад, что мальчик-солдат не отказал ему, распоряжаясь о том, чтобы всех лошадей перегнали на прибрежные луга, где они смогут пастись, а не искать, что бы такого можно было съесть. Когда мальчик-солдат заявил, что забирает Утеса себе, его нынешний владелец возражать не стал. Я подозревал, что немногим спекам понравилось ездить верхом: густой лес с крутыми холмами не способствует воспитанию всадников. Мальчик-солдат хотел начать тренировки для кавалерии, но возле дома Лисаны не нашлось необходимого открытого пространства. Отыскать подходящие пастбища и то было непросто; на солончаках росла трава, но далеко не лучшая. Нехотя мальчик-солдат отказался от замысла создать верховой отряд, способный наносить быстрые удары.

Как я и предлагал, он выказывал особое внимание к воинам из клана Оликеи, находил время встретиться с каждым и осведомиться, кто из его родных и близких ответил на призыв Кинроува. Конечно же, все они кого-то потеряли. Мальчик-солдат разделял с ними боль и со всей искренностью повторял, что единственный способ вернуть их любимых — сделать все возможное, чтобы прогнать захватчиков. Он побуждал их вербовать своих родичей, братьев и дядей, чтобы вместе одержать победу и в мире и радости воссоединиться с потерянными близкими. Он сплачивал войска речами об обидах, нанесенных захватчиками, и обещал восстановить справедливость. Снова и снова он напоминал им, что если они будут хорошо сражаться в предстоящей битве, то смогут прогнать гернийцев, спасти деревья предков и положить конец танцу Кинроува. Каждый из них станет тогда героем для своего народа. Ему удалось пробудить в войсках личную заинтересованность в войне с гернийцами. Количество солдат из клана Оликеи удвоилось, а затем и утроилось меньше чем за неделю.

Подобные изменения не ускользнули от внимания Джодоли.

— Как мне его успокоить? — спросил у меня мальчик-солдат как-то ночью, когда все в доме уже спали.

Я пытался не прислушиваться к его словам, но временами, когда мы оставались наедине в его разуме, я чувствовал себя пленным, которого допрашивают с пристрастием. Я не мог сбежать, а если отказывался отвечать, он начинал копаться в моих воспоминаниях. В основном он сосредоточивался на наставлениях отца. Это причиняло мне особенные страдания — получалось, что я предаю не только свой народ, но и отца, используя его тяжко заработанные знания для борьбы с Гернией.

— Как мне привлечь Джодоли на свою сторону? — снова спросил он.

Оликея спала рядом со мной, тяжелая и горячая. Скорбь совсем измучила ее. Она заворочалась, по-детски всхлипнула во сне и затихла. От нее пахло слезами. Мальчик-солдат тяжело вздохнул:

— Мне не нравится поступать так с тобой.

Он зашарил по нашему общему прошлому, пытаясь отыскать подходящий совет. Я сдался.

— У тебя есть две возможности, — сообщил я ему. — Либо сделай свое дело вашим общим, либо дай ему понять, что разделяешь его заботы. И то и другое сработает, если ты справишься с задачей.

Я чувствовал, как он обдумывает мои слова и в его сознании начинает сплетаться замысел. Он почти улыбался.

— А если я справлюсь с задачей, то сумею ли привлечь таким же образом и тебя?

— Я никогда не предам свой народ, — решительно возразил я.

— Возможно, мне нужно лишь показать тебе, какой народ ты на самом деле можешь считать своим, — снисходительно отозвался он. — Возможно, если я буду думать достаточно долго и подробно, то заставлю тебя вспомнить, что гернийцы сделали с тобой. Как твоя невеста смеялась над тобой, а отец от тебя отказался. Как никто не позволял тебе служить своему королю. Как твой собственный народ решил не просто повесить тебя, но сперва избить, пока ты не превратишься в содрогающийся кусок кровавого мяса. А потом я напомню, кто приютил и накормил тебя и заботился о тебе. Я могу спросить у тебя, какая женщина увидела в тебе мужчину, какой народ уважал тебя и магию, которую ты вмещаешь. Я могу спросить…

— А я могу напомнить тебе, что Спинк и Эпини рискнули всем, чтобы спасти меня. А Эмзил собиралась пожертвовать собой, если придется, чтобы помочь мне пройти мимо стражи.

— Да, она была готова поступить так, но только не лечь с тобой в постель, — язвительно заметил он.

— Оликея готова спать с тобой, но не любить тебя, — парировал я.

— Что за мужчину, тем более солдата, так сильно заботит любовь и так мало — свой долг перед преданным ему народом?

Мне нечем было ему ответить. Его слова на удивление глубоко меня уязвили.

— Оставь меня в покое, — угрюмо проворчал я.

— Как пожелаешь, — откликнулся он и умолк.

Когда мальчик-солдат не нуждался в моих советах, он вовсе не обращал на меня внимания. Тогда я словно бы выпадал из пространства и времени. Казалось, теперь я не сплю, а просто перестаю воспринимать себя как отдельную сущность. Как крошечная щепка, я медленно вращался в тихих заводях его разума. Иногда течения увлекали меня, но сам я на них влиять не мог. Его слова о том, какой народ я на самом деле могу считать своим, разъедали мне душу, точно кислота. Стоило мне вспомнить об этом, и, казалось, таяла самая моя суть. Меня преследовали давние слова Бьюэла Хитча. Почему считается достойным хранить верность какому-то народу лишь потому, что ты в нем родился? Почему я не могу просто отвернуться от гернийцев, как они отвернулись от меня, и стать спеком? Думаю, в такие мгновения лишь немногочисленные друзья и родные в Геттисе удерживали меня от того, чтобы окончательно переметнуться.

Словно издали, я наблюдал, как мальчик-солдат обхаживает клан Оликеи, пытаясь заручиться его поддержкой и доверием. И когда пришло время, он не стал приглашать Джодоли к себе, а отправился разыскивать его сам на земли клана. Отец Оликеи и Фирады охотно пригласил его в дом. Киликарра был первым спеком, с которым я разговаривал, и, похоже, гордился тем, что разглядел во мне великого. Он был мужчиной средних лет, с черными губами, глазами разного цвета и сединой в волосах. Теперь я знал, что он потерял мать своих дочерей в танце Кинроува, и видел его скорбь из-за ухода внука. Он долго беседовал с мальчиком-солдатом и согласился стать его союзником в борьбе за спасение Ликари. Было больно смотреть, с какой легкостью его убедили обещания сделать все возможное для возвращения ребенка. Мальчик-солдат не пытался скрывать свою печаль из-за утраты и тревогу за малыша. Не думаю, что он сам способен был отделить собственные истинные чувства от линии поведения, избранной им, чтобы привлечь спеков на свою сторону.

Однако прочие родичи Оликеи не торопились от всей души привечать мальчика-солдата. Подозреваю, Джодоли не поощрял среди своего клана доверие к чужаку. Появление мальчика-солдата заметно изменило отношение сородичей к прежде единственному великому. Они с Фирадой облегченно вздохнули, когда мальчик-солдат поселился в старой хижине Лисаны, далеко от обычного зимовья клана. Они с радостью отзывались о нем как о великом без родичей, своего рода маге-отступнике. Великий начал было заново укреплять свое положение в клане, и тут опять объявился мальчик-солдат.

Однако обстановку разрядило то, что он сразу же обратился к Джодоли за советом по поводу призыва и поделился с ним тревогой за Ликари. Сперва он лишь спрашивал и внимательно выслушивал ответы, даже если те нудно повторяли хорошо известные им обоим вещи. Фирада также питала слабость к племяннику, и к наступлению ночи встреча окончательно превратилась в семейный совет. Дом Джодоли вдвое превосходил хижину Лисаны и был полон роскоши, подобающей великому. Мальчик-солдат открыто восхищался его уютом, немало польстив Джодоли. И все же, когда стемнело и мы все придвинулись к очагу, большая хижина стала казаться крошечным островком, где пляшущее пламя озаряло круг лиц, измученных скорбью. Кормильцев отослали по домам. Осталась лишь «семья»: две женщины, их отец, Джодоли и мальчик-солдат.

Я не слишком удивился, обнаружив, что Джодоли, как и все, любил малыша. Его потрясло и оскорбило то, что Кинроув позволил призыву забрать кормильца. Обсуждение вышло горьким для всех участников, особенно когда мальчик-солдат начал выяснять, как долго Ликари сможет танцевать. Он напрямик спросил, сколько жили прочие призванные дети. Ответ удручил всех нас. Два сезона. Если не освободить Ликари к лету, он почти наверняка умрет.

— Два сезона, чтобы спасти его. Не слишком много времени, — встревоженно заметил мальчик-солдат.

— Два сезона, чтобы спасти его от смерти, — уточнила Фирада. — Два сезона, если мы согласны вернуть его хотя бы искалеченным. Танец безжалостен, Невар. Он ломает тела, поскольку магия не слишком-то заботится о том, чего он нам стоит. За два сезона Ликари превратится в крохотного старичка. При таком образе жизни он не сможет как следует расти. И его разум разъест магия. Мы видели это в тех, кого Дэйси спасла от танца. Вернувшиеся взрослые сохранили какие-то связи с домом, семьей и кланом. Но младших танец поглотил полностью. Я слышала по меньшей мере о пяти освобожденных танцорах, которые с тех пор вернулись в танец. Они не знали, что еще им делать со своими жизнями. Из оставшихся большинство думают совсем по-детски, они ничему не научились с тех пор, как их призвали. Они не знают ничего, кроме танца и цели, внушенной им магией. Думаю, Ликари окажется восприимчивее многих. Если мы прождем два сезона, прежде чем попытаемся его вернуть… Тогда, пожалуй, милосерднее позволить ему танцевать до смерти.

Оликея казалась странно спокойной, но тут заморгала, и по ее щекам хлынули высвободившиеся слезы. Она даже не всхлипнула. Теперь она часто плакала вот так, молча, словно рыдала где-то в самой глубине души, а на поверхности выступали лишь слезы. Она все еще заботилась обо мне, но почти не разговаривала. Оликея казалась по-детски потерянной, словно ее отбросило в дни, когда ушла ее мать. Я понял, что ее рассказы о семейном укладе спеков сильно исказились от ее собственных переживаний. Она всю жизнь отдалялась от Ликари, опасаясь новой утраты. Но когда она его все же потеряла, это не смягчило удара.

Мальчик-солдат положил руку ей на плечо. Хотя его сердце по-прежнему принадлежало Лисане, они с Оликеей время от времени занимались любовью, и она всякий раз делила с ним постель. Дарить ему телесное облегчение входило в ее обязанности кормилицы, она не рассчитывала на его влюбленность или страсть помимо плотской. С тех пор как ушел Ликари, они, похоже, чаще тешились так, словно без особого успеха искали друг в друге утешение. Возможно, она хотела зачать другого ребенка взамен утраченного. Или он так нежно обращался с ней лишь из-за того, что хотел укрепить связь с ней, а значит, и с ее кланом. В любом случае я завидовал тому, чем они обладали, — плотскому наслаждению друг другом без излишних сложностей. К собственному стыду, иногда я представлял, что это Эмзил ласкают мои руки и это губы Эмзил нетерпеливо тянутся к моим. После этого горького притворства я ощущал себя еще более одиноким, чем обычно. Они постоянно испытывали друг к другу влечение, лишь усиленное общей скорбью. В последние дни она спала, прижимаясь к его животу, а не спине, и он часто обнимал ее, когда она кричала во сне. Теперь он сразу же подбодрил ее:

— Двух сезонов не пройдет, Оликея. Надеюсь, Ликари не задержится там дольше чем на пару дней. Я принял решение. Сегодня мы пошлем гонцов к Кинроуву и Дэйси. Я возьму имеющиеся у нас силы и с ними атакую Геттис. Холод и снег станут нашими союзниками.

Он оглянулся на их полные сомнений лица и мрачно улыбнулся:

— Огонь будет нашим главным оружием. Таков мой замысел. Я перенесу наши силы на западную сторону гор. Мы отправимся туда, приготовившись терпеть мороз и снег, но совсем недолго. Быстроходом мы нагрянем в Геттис во мраке ночи, когда будет холоднее всего. Часть наших людей спрячется в городе вокруг форта. Другие снимут часовых у ворот. Тихо. Затем мы войдем. Я нарисую карты основных мест, где следует устроить пожары. По моему сигналу загорится и город. Как только лучники там, снаружи, заметят пламя, они начнут стрелять, поджигая верх стен и сторожевые башни, где солдаты не смогут с легкостью потушить огонь. Жаль, что у нас есть лишь дюжина стрел с плетенками. Решит все освобождение заключенных. Они не испытывают любви к своим тюремщикам, и их побег усугубит всеобщее смятение. При удачном стечении обстоятельств они сами нападут на тех, кто так жестоко с ними обращался. Мы устроим множество пожаров, слишком много, чтобы они сумели все потушить. Когда солдаты побегут от огня на улицы, мы сможем убить многих, пока они испуганы и безоружны. Такое положение долго не продлится, но мы воспользуемся его преимуществом. Как только они сплотятся, мы отступим. Проходя через город, мы будем убивать всех, кто встретится нам на пути. Уйдем быстроходом, растворившись в ночи. Подождем, дадим им время потушить пожары и растратить силы. А когда они решат, что худшее миновало, снова быстроходом вернемся в самую их гущу, чтобы убивать. Если хватит времени, устроим еще пожары.

Он прервался. Никто не решился заговорить, все молча смотрели на него.

— Если одного раза не будет достаточно, мы вернемся спустя три дня. Надо будет устроить засаду на дороге к западу. Не должно быть гонцов с известием о случившемся. Город попросту исчезнет. После того как мы убьем всех, следует сровнять с землей каждое строение. Полностью. Когда следующей весной прибудут фургоны с припасами, они не должны найти на этом месте ничего: ни стены, ни кости. Ничего.

Он говорил спокойно — так мой отец мог бы рассуждать о расчистке поля от камней или осеннем забое скота. Все вокруг кивали, вдохновленные его словами, словно речь шла не о гибели людей.

— А что насчет твоего прежнего предложения? — замешкавшись, уточнил Джодоли. — О том, чтобы торговаться с ними и заключить договор, опираясь на их жадность?

— Позже, — холодно ответил мальчик-солдат. — Я решил, что это случится позже. Когда они решатся вновь отстроить Геттис. Тогда придет пора им помешать. А пока наша задача состоит в том, чтобы убивать. Когда Геттис будет уничтожен, Кинроуву больше не будут нужны танцоры. И он освободит их.

— А ты действительно можешь управиться так быстро? — вздохнув, неуверенно спросила Оликея. — Ты сумеешь вернуть нам Ликари?

Я ощущал сомнение, которым он не осмелился поделиться с ними.

— Могу. И сделаю.

Я боялся, что он прав.

В горном проходе было темно и холодно. Образы сменяющейся местности мелькали передо мной, словно страницы книги, которые перелистывались прежде, чем я различал текст. Лишь факелы освещали нам путь во время быстрохода. Паутина льда сплеталась на каменных стенах. Дыхание лошадей застывало в воздухе клубами пара. Воины спеков, укутавшиеся в шерсть и меха, неуклюже продвигались по скользкой земле. Ручей, журчавший вдоль прохода, когда я был здесь в прошлый раз, накрепко схватился льдом.

Звуки нашего продвижения долетали до меня обрывками. Поскрипывание кожи и стук копыт эхом отдавались в тишине. Жалобное ворчание, взрывы грубого хохота, проклятия. Далекий треск упавшей сосульки, огромной — с человека величиной. Армия мальчика-солдата приближалась к Геттису и кровавой резне.

Он сдержал слово, данное Оликее. Прошло лишь три дня с тех пор, как они собрались у очага обсудить судьбу Ликари. Дальнейшее происходило так быстро, что всякий раз, как я задумывался об этом, моя голова шла кругом. Джодоли и мальчик-солдат позвали на совет Кинроува и Дэйси. Те были потрясены, когда они потребовали немедленных действий. Спеки, оказывается, страшились холода, и великие сомневались, мудро ли посылать воинов в первое же сражение в столь враждебных обстоятельствах. Но мальчик-солдат добился своего, справедливо указав, что, если они ударят сейчас, мороз сделает за них половину работы. Он прямо говорил о том, что следует сжечь все склады и казармы, а также как можно больше домов и магазинов. Он подробно разъяснил, как уничтожить припасы захватчиков вместе с инструментами и людьми, способными ими воспользоваться. Стоит лишить жителей Геттиса возможности вновь отстроиться, и им придется либо бежать обратно по Королевскому тракту в лютую стужу через непроходимый снег, либо остаться на пепелище замерзать и умирать от голода. В любом случае холод прикончит многих, облегчив работу воинам.

Однако убедить их в необходимости немедленной атаки оказалось лишь половиной дела. Мальчик-солдат потряс их до глубины души, потребовав, чтобы все четверо великих участвовали в походе. Он сжато изложил свой замысел. Джодоли и Кинроув не пойдут дальше горного прохода. Их главным вкладом будет перенос войск быстроходом через горы на запад, в холмы вокруг Геттиса. Он не сможет без них обойтись. Двигаясь обычным образом, его силы вскоре окажутся подавлены и измучены суровой погодой. Я понимал, о чем он умолчал. Если кто-то из солдат решится дезертировать по дороге, он столкнется с долгим и трудным путем домой без поддержки магии, позволяющей двигаться быстроходом.

Как только армия достигнет западного склона гор, по замыслу мальчика-солдата командование самим сражением примут на себя они с Дэйси. Они поедут верхом, чтобы иметь лучший обзор и не отставать от воинов. Здесь потребуется огненная магия Дэйси, а также его знание города и форта. Он решил, что его конных солдат слишком мало, чтобы использовать их в бою как каваллу. Вместо этого на лошадей нагрузят припасы, и, возможно, всадники будут доставлять срочные донесения и приказы во время сражения.

Спеки не имели опыта войн, требующих согласованного перемещения сил и общего командования. Каждый шаг приходилось объяснять. Мальчик-солдат говорил, не закрывая рта. Кинроув не желал участвовать в переносе войск. Он хотел остаться со своими танцорами.

— Наши воины не привыкли к холоду, — настаивал на своем мальчик-солдат. — Думаю, они смогут выдержать короткое путешествие и ночной бой, но затем мороз разъест их стойкость. Если кавалла Геттиса успеет опомниться, мы будем сражаться с закаленными бойцами, не страшащимися суровых условий. Если мне придется несколько дней вести войска через снега, прежде чем мы доберемся до неприятеля, наши воины падут духом, не успев ни разу выстрелить. — Переводя взгляд с Джодоли на Кинроува, он добавил: — И вам известно, что я не в силах сам перенести быстроходом столько людей. Нам с Дэйси понадобится ваша помощь, если мы хотим, чтобы Геттиса достиг боеспособный отряд.

Он был готов признать, что они обладают необходимой ему силой, понимая, что это буквально вынудит их помочь ему, просто чтобы доказать собственное могущество. Он не упомянул о том, как его порадовало, что великие столкнутся с трудностями. Но я жил в нем, видел его глазами и знал. Они оба лучше владели магией. Теперь он вознамерился показать, в чем превосходит их сам, и вынуждал их присутствовать при его победе. Он хотел, чтобы они увидели если не само сражение, то хотя бы наших солдат, возвращающихся обратно. Кинроув и Джодоли узрят трудности и опасности настоящей войны. Мальчик-солдат считал, что они не вполне отдают себе отчет в происходящем, и по причинам, которых не мог объяснить даже себе самому, желал это исправить.

Я сомневался, отдавал ли он сам себе в этом отчет. Или я. Ведь я никогда не видел сражений. Я читал о них, учился их вести, с пеленок слушал рассказы о крови и дыме. И вот я молча ехал к моей первой битве, возглавляя нападение на создавшую меня страну. Мысль об этом сводила меня с ума, стоило хоть немного на ней задержаться. Я не позволял себе думать об этом, сосредоточиваясь лишь на том, что действительно был способен спасти. Вряд ли я мог воспрепятствовать нападению или последующей резне. Но возможно, мне удастся спасти немногих близких мне людей.

Я пытался затаиться в сознании мальчика-солдата. Я не выказывал ни возмущения, ни упрека, наблюдая, как он ведет свои войска. Они были вооружены — не ружьями, поскольку железные стволы разрушали бы нашу магию, а луками, копьями и множеством смоляных факелов. Четверо самых метких стрелков получили стрелы с плетенками. Дэйси умела вызывать огонь. Именно она зажжет его, когда придет время. А мальчик-солдат ринется в гущу событий, ведя войска на Геттис и управляя трусливым нападением на спящего противника.

Так я и ехал с ним в эти страшные дни, наблюдая, как он строит козни против моего народа. Моего народа. Его предательские слова нашли в моей душе плодородную почву и вопреки моей решимости запустили в нее горькие корни. «Мой народ» отказался от меня и пытался меня убить. «Мой народ» не сумел разглядеть за изменениями, произошедшими во мне из-за чумы спеков, все того же Невара Бурвиля, каким я был всегда. «Мой народ» не уважал приютивших меня спеков, не желал понять, почему они так яростно защищают свой лес, не собирался позволить им сохранить их собственный образ жизни. Размышляя об этом, я не мог объяснить, почему столь истово остаюсь предан народу, не имеющему ко мне отношения. Но когда меня посещали эти предательские сомнения, стоило лишь вспомнить о Спинке, Эпини и женщине с детьми, которых они ради меня приютили, — и моя решимость разрушить замыслы мальчика-солдата воскресала.

Но сейчас, когда мелькающие образы теснины становились все темнее, поскольку горы над головой стремительно сближались, я понимал, что мое время иссякает. Когда они доберутся до западного входа, мальчик-солдат собирается разбить лагерь, чтобы дать и воинам, и магам отдохнуть. Назавтра отряд перенесется в лес старейшин. А оттуда, когда минет краткий день и сомкнутся тиски холодной ночи, мы атакуем спящий Геттис.

Этой ночью у меня будет последняя возможность предупредить Спинка и Эпини.

От столь долгого путешествия быстроходом внутри мальчика-солдата меня мутило, словно я весь день ехал в трясучей телеге. Джодоли и Кинроув перемещали нас своей магией, так что я не знал, когда наступит передышка, а когда мы снова двинемся в путь. Я просто увязался с ними, повторял я себе, туже съеживаясь внутри мальчика-солдата.

Я одержал маленькую победу в непрерывном сражении с ним. Я не позволил ему повидаться с Лисаной. Он скучал по ней так, словно из его груди вырвали сердце. Однажды я попытался поторговаться с ним.

— Проводи меня в сон Эпини, а на следующую ночь я отведу тебя к Лисане, — предложил я.

— Я должен доставить тебя к врагу, чтобы ты раскрыл им наши замыслы? Ну уж нет.

— Значит, ты не увидишься и не поговоришь с Лисаной, — холодно ответил я.

И несмотря на его уговоры и давление, я не отступился от принятого решения. Да, он мог прерывать мои воспоминания, но способность дотянуться до Лисаны оставалась в моей власти. А он по глупости уверился, что я без него не способен попасть в сон Эпини, раз уж предложил ему эту сделку.

Я наблюдал за мельканием сменяющихся образов. Зажглись факелы — больше ради спокойствия лошадей и воинов, чем по необходимости. Мы полагались на усиленные магией воспоминания Джодоли и Кинроува о подобных переходах. Каждый краткий образ напоминал заключенную в раму картину в своеобразной галерее. Вот стены разлома искрятся льдистым серебром на черноте камня. А вот уже мое внимание привлекают изображения лиц и деревьев, много лет назад выбитые путниками на стенах прохода.

Лошадей мы вели в поводу, и задолго до конца дневного перехода у меня стерлись ноги и разнылась спина. Другие великие предпочли ехать на носилках, гордость мальчика-солдата не позволила ему поступить так же. Прошли месяцы с тех пор, как я принуждал свое тело трудиться. Он позволил мышцам, окрепшим от рытья бесконечных могил, истаять. Он еще горько пожалеет об этом, когда завтра ему придется взгромоздиться на Утеса. И хотя мне предстояло разделить с ним эту боль, я втайне радовался, что она будет отвлекать мальчика-солдата от командования войском. Я не стал его предупреждать. Крохотное преимущество для гернийской каваллы. Они никогда о нем не узнают, но даже эта мелочь может оказаться решающей, когда настанет время.

Время, как я выяснил, мудреная штука. Хотя быстроходом мы двигались по ущелью гораздо быстрее, я все же осознавал каждый участок пути и под конец чувствовал себя таким усталым, как если бы чудесным образом прошел все это расстояние за один день. Как, собственно, и произошло.

Устал не я один. Воины набрали дров, и Дэйси прошлась по лагерю, зажигая костры. Хотя Кинроув и Джодоли вчера как следует наелись, перемещение целого войска истощило их магию. Их кормильцы торопливо готовили им трапезу из припасов, нагруженных на лошадей. Большинство спеков никогда не путешествовали в такие морозы, не говоря уже о ночевке в походном лагере. Оликея не жаловалась — явное свидетельство того, как глубоко она погрузилась в скорбь. Мы встали на ночлег в закрытой части ущелья. Через вход в нее намело немного снега. Кто-то пытался смести его хвойными ветками, пока другие складывали из лапника лежанки, чтобы не спать прямо на промерзшей земле. Мальчик-солдат советовал им взять с собой шерстяные одеяла и меха, так что большинство были готовы к ночевке, но тем не менее теплой эта ночь не выдастся и для них.

Для всех великих приготовили курганы лапника, застеленные мехами и теплыми одеялами. И магов, и воинов ждала обильная трапеза. По мере того как сгущалась ночь и подступал холод, в огонь подбрасывали все больше дров, пока костры размерами не начали напоминать пожары. От этого промерзшая почва вокруг начала оттаивать и раскисла. Закутанным в меховые плащи спекам становилось жарко, они сбрасывали теплую одежду и замерзали. Они захватили с собой и выпивку, чтобы прогонять холод, куда более действенную после дневного перехода. Никто из великих им не воспрепятствовал. Молча и с предвкушением скорых перемен я наблюдал за происходящим и прислушивался к тому, как их командиры уточняют планы завтрашнего ночного нападения.

Было уже довольно поздно, когда последний из них заснул. Мальчик-солдат улегся, измотанный путешествием и разговором и тревожащийся о завтрашнем дне. Оликея прижалась к его спине, и вскоре ее усталость взяла свое. Мальчик-солдат закрыл глаза, но сон не шел. Он отправлялся в свой первый бой, но знал, что лучше прочих великих представляет, с чем они столкнутся завтра. Это терзало его. Справится ли он или обречет своих воинов на бессмысленную смерть? Так или иначе, ему хотелось поскорее встретиться с трудностями и оставить их позади. Я знал все его планы и убедился, что в большинстве случаев принял бы такие же решения, будь я вынужден безжалостно уничтожить врага, не уступившего другой тактике. Я наблюдал за мальчиком-солдатом, собственной тенью, плодом отцовского воспитания и обучения в Академии и той ненависти, которую это обучение вызывало в спеках. Я с ужасом изумлялся тому, что происходит, когда подобная система обращается против себя самой.

Потом я принялся подробно обдумывать каждую деталь, которая завтра может его подвести. Я размышлял о людях, застудивших себе мышцы, и поглощенных ими крепких напитках. Подумал об ожидавшем их глубоком снеге, о тропинках, которые придется в нем протаптывать. Быстроход есть быстроход; он лишь ускоряет движение по местности, но не может сгладить ее препятствия. Вспомнил о неумелых всадниках и их жалких скакунах. Дэйси, скажем, досталась ломовая лошадь, не более привычная к хождению под седлом, чем сама Дэйси — к верховой езде, выбранная лишь из-за того, что могла увезти великую. Я вообразил для мальчика-солдата все несчастья, способные проистечь из их сочетания. К этому я добавил, что он не представляет, кто сейчас командует фортом. Он полагается на то, что часовые окажутся небрежными и полусонными.

Я сознательно подкармливал его страхи и еще долго не давал заснуть, хотя все остальные уже похрапывали. А затем, когда видения возможных несчастий окончательно измотали его усталый разум, отступил в тень. Он сразу же провалился в сон, а я сделал все возможное, чтобы тот оказался крепким. Я исподволь успокаивал его и, как только уверился, что он погрузился слишком глубоко, чтобы видеть сны, начал действовать.

Труднее всего было незаметно подобраться к его магии. И он, и другие великие последнюю пару дней копили силы и ели лишь самую благоприятную для этого пищу. Мальчик-солдат до сих пор сокрушался, что так и не восстановил прежние формы, потерянные, когда я растратил все его запасы в тщетном покушении на дорогу. И все же за эти дни он перерос Джодоли. Его рост и сложение давали ему явное превосходство над Дэйси: ее тело просто не смогло бы носить тот же вес, который носило его тело. Кинроув быстро восстановил магию благодаря преданной команде опытных кормильцев. Тем не менее они с Джодоли настаивали, что их запасы истощатся от переноса войск к Геттису и обратно. Они предупредили Дэйси и мальчика-солдата, чтобы те копили силы, поскольку часть этой задачи, вероятно, упадет на их плечи.

Словно крошечный клещ, я высасывал из него магию, пока мое сознание не наполнилось и даже не переполнилось. Я по возможности отдалился от восприятия мальчика-солдата и послал острую, точно игла, мысль на поиски Эпини.

Я не смог ее найти.

На один ужасный миг я задумался, жива ли она. В последний раз, когда мы виделись, ее здоровье оставляло желать лучшего, ее измотали беременность, скорбь и тревога за меня. Геттис — не самое подходящее место для появления на свет первого ребенка у женщины нежного воспитания. Хорошо, что с ней рядом будет Эмзил, но, хотя той и доводилось помогать при родах, она не была ни доктором, ни повитухой. Я пытался подсчитать, на каком сроке сейчас Эпини, но чувство времени давно ускользнуло от меня, так что я никак не мог решить, успела ли она родить или все еще в тягости.

Я поддался сердечному порыву и потянулся к Эмзил. Я нашел ее с такой же легкостью, как и впервые, когда вошел в ее сон. На этот раз я поступил мудрее и приблизился к ней медленно и осторожно:

— Эмзил. Эмзил, ты меня слышишь? Это Невар.

Я чувствовал ее близость, но ее скрывал какой-то сумрак. Я отчаянно тянулся к ней:

— Эмзил? Эмзил, пожалуйста! Выслушай меня. Выслушай мое предупреждение.

Но за скрывшим ее разум туманом я нашел лишь ту же стену, с какой столкнулся в прошлый раз. Она исключила меня из своих снов, решив жить без меня. Я не винил ее, она давно уже привыкла рассчитывать только на себя. И я не мог прорваться сквозь защиту, помогавшую ей оставаться сильной. Значит, Эпини. Я должен найти Эпини, если хочу их предупредить.

Я собрал всю похищенную магию и настойчивей потянулся к кузине. После долгих сомнений, после бесконечного, безысходного стремления откуда-то из другого мира вдруг донесся потрясенный вскрик.

— Эпини? Эпини, пожалуйста, пусть это будешь ты. Пожалуйста, выслушай меня. У меня очень мало времени, а я должен предупредить тебя о страшной угрозе.

— Невар? — Ее голос был густым, словно сироп.

Она не спала, но, казалось, и не бодрствовала. Я ничего не видел ее глазами и почти не ощущал, что ее окружает. Ей было тепло. Вот и все, что я мог сказать.

— Невар. Прости. Я не могу назвать ребенка в твою честь. Она девочка. Девочка не может быть Неваром.

— Нет. Конечно не может. С ней все хорошо? И с тобой?

Я жаждал говорить вовсе не о новорожденной, но понадеялся, что, если Эпини начнет рассказывать о ней, я смогу четче почувствовать кузину. Это сработало хуже, чем я предполагал. Я лишь ощутил крошечное теплое тельце под рукой Эпини — она прижимала к себе спеленатого младенца.

— Она такая милая. И спокойная. Она почти не плачет. Мы назвали ее Солиной. Как ты считаешь, это хорошее имя?

— Солина — чудесное имя. Эпини, я знаю, ты устала, но выслушай меня. Приближается страшная опасность. Спеки собираются напасть. Завтра ночью они обрушатся на форт с огнем и стрелами. Они надеются сжечь крепость и город, а также убить как можно больше людей. Надо предупредить всех, чтобы были настороже.

— Я так много хотела тебе сказать, — сонно отозвалась она. — Так чудесно знать, что ты все еще жив. Чудесно. Мы гадали, как у тебя дела. Нет, один раз ты мне приснился, разумеется, но с тех пор прошли уже месяцы. Когда страх исчез, это было так прекрасно. Я гадала, не ты ли этого добился, Невар? А потом — не значит ли это, что ты погиб.

Она глубоко вдохнула — и выдохнула, казалось, густыми прядями тумана. Тепло и уют, в которых она купалась, грозили затопить и меня. Я с трудом им противился.

— Эпини, что с тобой? Ты слышала, что я тебе сказал? Будет нападение, ты должна всех предупредить. — Когда она ничего не ответила, я повторил резче: — Эпини! Что с тобой не так?

— Опий, — вздохнула она. — Невар, я знаю, что мне он вреден. Но это так чудесно. Страх на время исчезает. И печаль. Словно пробуждаешься ото сна. Однажды я встала утром и удивилась: «Почему я позволила нашему дому стать столь унылым местом?» И я принялась все чистить и мыть и даже напевала за работой. Потом пришла Эмзил. Сказала, что я вью себе гнездышко. Такое милое замечание. И она помогла мне прибраться и сделать мою комнату светлее, приготовить место для ребенка.

— Я рад, что она была рядом с тобой. И что с ребенком все хорошо. Эпини, спеки нападут примерно так. Глубокой ночью они проберутся в Геттис. Часть останется в городе поджигать дома. Другие снимут часовых и проникнут в форт. Они наметили себе ключевые здания: склады, казармы, столовую, штаб и, самое главное, тюрьму для каторжан. Но они собираются поджечь и столько жилых домов, сколько удастся. Ты в опасности, ты и твоя дочь. И Эмзил, и ее дети, и Спинк. После первой атаки все утихнет. Будет казаться, что спеки отступили. Но это уловка. Они подождут, пока жители не выйдут тушить пожары, и вернутся.

— Я не могу беспокоиться. В этом-то вся и прелесть опия, Невар. Я знаю, что мне следовало бы беспокоиться, но попросту не могу. Это так приятно — не беспокоиться, Невар. Так приятно. — Она попыталась натянуть одеяло повыше. — Невар. Осенью, когда страх исчез и я решила, что ты погиб, я послала твой дневник отцу. Чтобы он хранился вместе с записями твоего отца. Я завязала его шнурком и вложила записку о том, что его не следует открывать в ближайшие пятьдесят лет. Чтобы защитить всех, о ком ты писал.

— Что? — Я пришел в ужас, но немыслимым усилием воли отбросил эти тревоги и попытался говорить с Эпини ласково, но твердо. — Эпини, сейчас тебе надо проснуться. Нужно предупредить Спинка и всех остальных в доме об опасности. Вы должны собрать самые необходимые вещи на случай, если придется бежать. У вас есть теплая одежда и запасы еды, чтобы взять с собой?

Она вздохнула и слегка заворочалась.

— Младшенькая Эмзил больна. Ей не стоит выходить из дому. Надеюсь, малышка не заразится. Она такая милая, так хорошо спит.

— Эпини… — Я заговорил медленнее, стараясь не отчаиваться. — Спинк где-то поблизости?

— Спит в соседней комнате. Он поставил кровать там, чтобы я могла оставаться с Солиной. Он такой заботливый. — Она заулыбалась. — Пришла почта. Нам так повезло, что письма удалось доставить зимой. Хорошие новости от семьи Спинка. Водяное лечение. Помнишь того доктора из Академии? Он поверил моему письму и сам поехал в Горький Источник, чтобы привезти немного воды в Старый Тарес. С ее помощью он остановил новую вспышку чумы. Многим кадетам Академии стало лучше, совсем как Спинку. Вот. Теперь все ездят в Горький Источник принимать целебные ванны, и люди покупают воду, чтобы привезти домой. Семья Спинка разбогатела, Невар. Мы так рады за них.

Даже одурманенная опием, Эпини болтала без умолку. Я перебил ее, пока она снова не заговорила:

— Позови Спинка, Эпини. Повтори ему то, что я тебе сказал.

— Мне сказал.

— Про спеков и нападение.

— Он сейчас спит. Он так устал. Я предлагала ему опий, но он отказался. Он считает, мне полезно немного отдохнуть. Он считает, для ребенка лучше, когда я спокойна.

Мой запас магии иссякал.

— Эпини, я вынужден уйти. Ты должна запомнить этот сон. Скажи Спинку всех предупредить.

— Ты придешь посмотреть на моего ребенка?

— Ты должна предупредить Спинка. Предупредить всех. Это срочно!

— Срочно, — вяло повторила Эпини и вдруг чуточку оживилась. — Отец так рассердился, Невар. Из-за дневника.

Я задохнулся от стыда и не смог ей ответить. Но в то же время меня вдруг объяло странное ощущение — как будто замкнулся огромный круг. Я знал, что это произойдет. Я знал это с тех пор, как коснулся пером страниц красивой тетради, присланной мне дядей. Я понимал, что каким-то образом дневник вернется к нему и эти записи обратят мое будущее в прах. Казалось странным понимать это с самого начала. Я сам засвидетельствовал свой позор, чтобы о нем стало известно всем. Почти облегчением было осознавать, что все уже свершилось.

— Он сказал матери, что та не имеет права, что это его именем она рискует, — сонно, словно нараспев, продолжала Эпини. — Она ответила, что королева никогда не узнает, не станет выяснять. Что на кону огромная удача и он не должен упустить ее из-за своей гордости. Не он ли привел тебя в дом? Не он выдал меня замуж за простого солдата, словно дочь трактирщика? Отец так разгневался. Он поговорит с братом. Он сказал. Сказал…

Ее голос стих, прикосновение превратилось в лунный свет на моих руках, а затем и туча заволокла луну. Я едва ощущал ее присутствие.

— Эпини, — вздохнул я и разорвал нашу жалкую связь.

Я парил, словно соринка в сознании мальчика-солдата, своеобразной гернийской совестью, на которую он не обращал внимания. Я хотел бы иметь время на мучительные раздумья о моем дневнике сына-солдата. Я ненавидел записи в нем и самого себя за то, что был настолько глуп, чтобы их вести. Слишком поздно. Что теперь для меня стыд — для мертвеца, спека, мага, пошедшего против собственного народа? Слишком поздно думать о своем добром имени. У меня нет имени. У меня есть лишь остатки украденной магии. На Эпини я надеялся больше всего. Магия связывала нас прежде, и я был уверен, что смогу попасть в ее сон. Если бы она не уступила темному воздействию магии, если бы не принимала тоник Геттиса — ром с опием, я мог бы не сомневаться, что мое предупреждение будет услышано. Но нет. Магия опять меня перехитрила.

Я решил, что мне хватит сил еще на одну попытку. Я дотянусь до Спинка. В его сны я прежде не входил, зато хорошо его знал. Он может отмести слова Эпини как дурной сон; если я коснусь его разум к разуму, он поймет, что это правда. Ему, конечно, и так будет непросто убедить командование прислушаться к его предупреждению, и лучше бы при этом не упоминать, что оно основывается на снах Эпини.

Я собрал все, что мог вспомнить о Спинке, каждую его черту, от по-мальчишески восторженного кадета, каким он был в Академии, до измученного лейтенанта и мужа, которым он стал в Геттисе. Я прибавил туда краткую встречу в другом мире, куда мы попали, когда оба заболели чумой спеков. Тогда он куда охотнее, чем я, принял реальность происходящего. Я лишь надеялся, что, если я смогу до него дотянуться, он окажется столь же непредубежденным.

Проникновение в сон Спинка не напоминало прогулку по местности. Казалось, я превратился в иглу, ныряющую в рулоны ткани в поисках одной-единственной нити. Я уставал куда сильнее, чем дотягиваясь до Эпини. Моя кузина всегда была больше прочих открыта для магии. Но я нашел Спинка и изо всех оставшихся сил вломился в его сон. Я оказался в унылом месте. Ему снилось, что он копает каменистую почву. Стоял он при этом в самóй яме, так что выбрасывать землю ему приходилось вверх, выше собственного роста. Зачастую почва со щебнем осыпалась обратно. Он пытался вогнать край лопаты под большой камень на дне ямы, когда рядом с ним вдруг возник я. Спинк не удивился и не вздрогнул. Сны легко приспосабливаются к незваным гостям. Я обнаружил у себя в руках вторую лопату. Спинк поднял голову и утер со лба пот с песком.

— Ты вырыл яму себе, — заметил он, — и я рою. Вот мы и торчим в том, что сотворили из своих жизней.

— Спинк, отложи лопату и послушай. Мы в твоем сне, но то, что я тебе скажу, происходит на самом деле.

Я рисковал, сообщив ему, что он спит. Он посмотрел на меня, взгляд его сосредоточился, и в тот же миг сон вокруг нас начал таять, словно выцветающая картинка. Я стиснул его плечо и изо всех сил поверил в то, что он здесь. Я держал его костлявую руку, ощущал под ногами каменистую почву, вдыхал запахи земли и пота. Спинк перестал растворяться в воздухе, но продолжал таращиться на меня.

— Мало времени, — сообщил я, ощущая, как иссякают запасы магии. — Эпини тоже приснился сон. Пусть она тебе расскажет. Спеки нападут на Геттис завтра, глубокой ночью, и попытаются сжечь здесь все. Спинк, не забудь это и не сомневайся.

Я сжимал его плечо изо всех сил, словно пытаясь убедить его, что все происходит на самом деле. Это навело меня на мысль. Я схватил руку Спинка, поднес к его лицу и надавил так, чтобы ногти процарапали щеку.

— Предостережение настоящее, как и эта боль. Действуйте. Нужно больше часовых, ночные патрули, ружья в боевой готовности, железные пули…

Не знаю, когда именно иссякла украденная мной магия. Знаю только, что на месте Спинка, к которому я обращался, вдруг ничего не оказалось. Я моргнул, и он исчез, а я вернулся к мальчику-солдату. Тот спал тревожно — таким сном я иногда забывался под утро в те ночи, когда мне долго не удавалось заснуть. Немного подумав, я принялся исподволь убеждать его, что все хорошо и он в безопасности. Всем своим существом я желал, чтобы мальчик-солдат проспал как можно дольше.

В этом я преуспел. К тому времени, как он проснулся, минула половина короткого зимнего дня. Он открыл глаза в холоде и сером полумраке. Лишь через несколько мгновений он осознал, где находится, и тогда с криком вскинулся. Неподалеку спал Джодоли. Некоторые люди уже встали и бродили по округе, но большинство проснувшихся жались у костров, тихо переговариваясь. Когда мальчик-солдат вскрикнул, все головы разом повернулись к нему, а несколько воинов вскочили на ноги.

— Почему меня не разбудили?! — взревел мальчик-солдат, чей гнев лишь усиливался от осознания собственной несправедливости. — Войска должны были подняться, вооружиться и приготовиться к походу несколько часов назад. Эта задержка поставила под угрозу весь наш замысел!

Джодоли сел, протирая глаза. Фирада уже подгоняла кормильцев, торопливо наполняющих тарелки и разливающих чай. Они явно поднялись пораньше, чтобы все подготовить к тому времени, как великий проснется. Мальчик-солдат обернулся и увидел, что даже Оликея, несмотря на свое горе, уже встала и оделась.

— Почему никто меня не разбудил? — вновь спросил он.

Я мысленно поморщился от того, как по-детски прозвучал его упрек. Думаю, он ощутил мое презрение. Мальчик-солдат выпростал ноги из-под одеял, сердито велел принести ему одежду — и вдруг осознал, как далеко он отклонился от пути солдата и чего это может ему стоить сегодня. Он нетерпеливо выхватил свои одеяния из рук кормильцев и с кряхтеньем влез в них. Ему пришлось задержать дыхание, чтобы натянуть на ноги меховые сапоги, но он справился с этим и встал.

— Едим, собираем вещи и выступаем. К сумеркам мы должны быть на опушке леса у конца тракта. Там мы подождем, пока не стемнеет совсем, и лишь тогда нападем на город. Так что как следует наешьтесь сейчас и не забудьте наполнить бурдюки. Это ваша последняя горячая трапеза перед сражением. С собой возьмите немного пищи, но лишь такой, какую вы сможете съесть по дороге. Готовьтесь к выходу!

Меня порадовало, что их наступление началось так неудачно, но я постарался скрыть свое удовлетворение. Наблюдая за замерзшими угрюмыми воинами, я гадал, сколь многое из сна Эпини вспомнит наутро, если ее разум затуманен опием. Я надеялся, что Спинк примет мое сообщение всерьез. Я узнаю, помогло ли мое предостережение, не раньше, чем войска вступят в бой. А до тех пор мне следует держать свои сомнения при себе, особенно пока я подпитываю неуверенность мальчика-солдата в боеготовности его армии. Снова и снова я вспоминал о том, как кадеты в Академии поднимались еще до зари. И как еще мальчишкой наблюдал за подкреплениями, маршем направлявшимися в восточные крепости мимо отцовских владений. Даже под конец долгого дневного перехода солдаты держали строй ровным, а головы — поднятыми. Мальчик-солдат наблюдал за тем, как его воины собираются кучками вокруг недавно назначенных командиров. У них не было единообразия ни в одежде, ни в снаряжении, в их действиях напрочь отсутствовали четкость и дисциплина — необходимые составляющие военных действий, насколько мне известно. Но от единственной их сильной стороны кровь стыла в моих жилах. На каждом лице читалась ненависть. Жажда не просто убийства, но кровавой резни слышалась в их жестоких клятвах и небрежно заключаемых с приятелями пари. Сегодня погибнут многие. Я вдруг вспомнил старого бога Орандулу, но тут же выкинул его из головы. Я не хотел привлечь его внимание, не хотел, чтобы он истолковал предстоящее кровопролитие как предложение сделки.

Но когда разношерстные войска мальчика-солдата выстроились, чтобы великие быстроходом перенесли их на опушку леса, я не мог не увидеть в происходящем руку бога равновесия. Смогут ли ненависть и решимость перевесить опыт и дисциплину? Я вдруг понял, почему старого бога смерти также считают и богом равновесия. Что угодно можно уравновесить, перемещая опору. И у меня возникло неуютное ощущение, что я сам стал такой опорой, которую кто-то сдвинул.

Мальчик-солдат попрощался с Оликеей. Все кормильцы, кроме охраны Дэйси, останутся здесь с Кинроувом и Джодоли. Дальше воины под предводительством Дэйси и мальчика-солдата пойдут одни. И вновь мы больше вели наших немногочисленных лошадей в поводу, чем ехали верхом. Я так и не видел, чтобы Дэйси садилась в седло. Приятно было думать, что она окажется скверной наездницей.

День и тускнеющий свет недолгого вечера минули в мелькающих картинах быстрохода. Снег лежал сугробами там, где он просачивался сквозь кроны деревьев. От холода трескались губы и немели лица. Воинов постепенно охватывали недовольство и уныние. Полагаю, кое-кто охотно повернул бы обратно, но из-за быстрохода оказался перед выбором: идти с нами или еще несколько дней тащиться в одиночестве к оставшемуся далеко позади лагерю. Так что они шли, но даже не пытались скрывать свое раздражение.

Впервые с тех пор, как Дэйси вошла в нашу жизнь, при ней не было меченосцев. Кинроув с Джодоли отказались даже пробовать переносить быстроходом кого-то, при ком будет железо, сообщив, что само присутствие этого металла поблизости разрушит их магию. Не знаю, боялась ли Дэйси, что мальчик-солдат воспользуется возможностью отомстить. Как и он, она оставила новых кормильцев в лагере, но двое прежних, теперь уже как воины, шли по обеим сторонам от нее. Их бронзовые мечи казались столь же опасными, как и железные, а сами они выглядели вполне уверенными в себе. Теперь им стоило волноваться лишь о своем умении обращаться с оружием, а не о том, как уберечь великую от случайных ушибов и неудобств. Следом еще один воин вел в поводу огромную лошадь, на которой Дэйси собиралась ехать в битве. Пока что ее использовали как вьючное животное, нагрузив на нее мешки со смоляными факелами.

Сегодня мальчику-солдату и Дэйси предстояло пройти пешком немалое расстояние, что само по себе уже было испытанием для столь крупных людей, непривычных к подобным нагрузкам. Мальчика-солдата беспокоил не столько холод, сколько жар, выделяемый его телом при ходьбе. Он предпочел бы не потеть, поскольку прекрасно представлял, как быстро замерзнет, стоит им остановиться, но мало что мог с этим поделать. Я вновь претерпевал неприятные рывки и качку, пока магия тащила нас, но утешал себя тем, что мальчику-солдату приходится не легче.

Сумерки сгустились рано, поскольку мы остались к востоку от гор, заслонивших свет более позднего заката, к которому я успел привыкнуть. Последняя часть нашего путешествия прошла в темноте. Как-то не по себе становится, когда магия увлекает тебя вдаль, а местность вокруг становится все темнее и выстуженнее. У леса деревьев предков, обрывавшего Королевский тракт, наше странное путешествие внезапно закончилось. Во мраке и в холоде вдруг замельтешили люди и около дюжины лошадей. Воины тихонько переговаривались, разыскивая друг друга в темноте. Дэйси все удачно рассчитала. Она выгрузила факелы и один за другим зажигала их магией, передавая горящие дальше.

Кроны деревьев-великанов вокруг нас изрядно отягощал снег, по большей части так и не достигавший земли. Кое-где он осыпался в сугробы, но в основном не доходил и до колен. Воины быстро насобирали дров, и вскоре во тьме вспыхнуло и затрещало два десятка костров. Свет обращал мелькающие тени в чудищ, а поднимающиеся вверх потоки жара ерошили ветви деревьев, суля скорую капель или обвалы снега нам на головы. Мальчик-солдат переходил от одного костра к другому, беседуя с избранными им командирами. Некоторые из них вполне справлялись с сержантскими обязанностями: заботились о своих людях, следили, чтобы тем хватило и воды, и пищи. Другие, гордясь новообретенным положением, больше изводили воинов, чем действительно ими руководили. Им следовало бы самим выбирать себе командиров, решил я. Это бы больше соответствовало местным обычаям. К собственному удивлению, я видел, как попытки мальчика-солдата насадить в войске спеков гернийскую военную дисциплину противоречат их культуре, а сам он явно этого не замечал. И я вновь усомнился в том, так ли уж полно наше слияние.

Завершив обход, он вернулся к собственному костру, у которого собрались воины из его клана. Несколько долгих мгновений он потратил на сожаления о том, что не сблизился с ними раньше, чтобы теперь полностью на них положиться. Мальчик-солдат улыбнулся им и спросил, не тревожит ли их что-нибудь, но ответы выслушал не слишком внимательно. Через несколько часов от них будет зависеть сама его жизнь, а он едва знал этих людей, равно как и прочих своих подчиненных. Он ничуть не лучше, намекнул я, тех равнодушных офицеров, под началом которых я служил в Геттисе. Я безжалостно подрывал его уверенность в себе и своей способности командовать. Я вдруг задумался, не поступал ли он со мной так же, пока я оставался рабом и пленником своего отца? Не он ли в том числе мешал мне вырваться на свободу и начать новую жизнь? Сама мысль о такой возможности мгновенно раздула пламя моего гнева. Без малейших угрызений совести я принижал мальчика-солдата каждым сомнением или обвинением, какое приходило мне на ум. Я снова и снова напоминал ему, как он по лености пренебрегал собственной формой и силой, упускал возможности заслужить верность своих людей, обучить их дисциплине, объяснить, чем важны тренировки и быстрое выполнение приказов.

Он лишь однажды бросил взгляд в сторону холма, на котором росло дерево Лисаны. Я знал, как отчаянно ему хочется взобраться по заснеженному склону, хоть на миг прижаться лбом к ее стволу и выказать всю свою любовь и тоску по ней. Но я напугал его рассуждениями о том, каким трудным и холодным окажется подъем, а напоследок добавил, что, не разоспись он, точно ленивая свинья, он бы, возможно, успел навестить Лисану. Но сейчас об этом не стоит и думать. Еще вопрос, хватит ли ему времени подготовить свои полуобученные войска к самоубийственному нападению.

Я понял, когда именно надавил на него слишком сильно. Он заметил мое влияние и тут же отстранил меня. И тогда я осознал кое-что еще. Он не пытался изгнать меня, как прежде, поскольку не желал тратить на меня столько сил и внимания. Я не сдержал радости, когда сообразил, как дорого ему обходилось держать меня запертым в том аду — слишком дорого, чтобы он сейчас мог себе это позволить.

Ночь сгущалась вокруг нас, а с нею и холод. Люди жались ближе к кострам, но те лишь дразнили зиму. Они не осмелились развести достаточно сильное пламя, чтобы оно грело или светило. Мальчик-солдат и так уже хмурился, беспокоясь, не заметит ли огоньки случайный путник или далеко забредший охотник.

Никогда еще вечер не тянулся так долго. Наконец пришло время выступать, и мальчик-солдат приказал подвести к нему коня. Подходящей опоры не нашлось, и в седло ему пришлось карабкаться — долго и нелепо. Дэйси справилась не лучше. Утес хотя бы привык к весу всадника. Когда мальчик-солдат очутился в седле, конь вздрогнул и застыл спокойно. Кобыле Дэйси же не понравились шум и суета, пока люди подсаживали свою великую. Когда та уселась и слишком сильно дернула поводья, лошадь попятилась, чуть не врезавшись в кучку воинов, сгрудившихся вокруг костра. Мальчику-солдату пришлось поспешить Дэйси на помощь и потратить драгоценное время на ее обучение азам верховой езды. Хотя это и не входило в его планы, мальчик-солдат решил, что поедет первым, а Дэйси последует сразу за ним, сопровождаемая парой лучших всадников в отряде.

Он проехал на Утесе через лагерь, наслаждаясь высотой и уверенностью, которую давал ему огромный конь, и в то же время терзаясь от боли и напряжения, пробужденных верховой ездой в его размякшем теле. Перебросился парой фраз с сержантами, убеждаясь, что они проверили готовность своих воинов. Важнейшей частью его замысла были факелы, и у каждого человека их было по три штуки. Некоторые воины несли еще и угли в глиняных горшках с песком. Если магию Дэйси подавит железо города и форта, факелы зажгут от них. Мальчик-солдат позволил каждому воину выбрать оружие на свое усмотрение. Некоторые вооружились короткими мечами, другие полагались на луки и полные стрел колчаны, третьи выбрали копья или длинные ножи, а кое-кто взял лишь пращи. Мальчик-солдат выстроил своих людей двумя колоннами, рассредоточил между ними лошадей, а затем вернулся во главу небольшого воинства. Отсюда они двинутся к Геттису своим ходом. Кинроув с Джодоли объявили, что их силы истощены почти до предела, нарушив его изначальный замысел внезапно объявиться у самых стен города. Они не в состоянии магией переместить войско к месту, столь переполненному железом. Мальчик-солдат сожалел о том, что не сможет вдруг возникнуть возле форта, а потом так же внезапно исчезнуть. Однако он понимал, что ему остается лишь смириться с этими ограничениями. Вокруг уже окончательно сгустилась тьма, когда он наконец вскинул руку.

— Вперед! — вполголоса скомандовал он.

Его приказ передали назад, и, словно вялые гусеницы, обе колонны начали неровное продвижение к Геттису. Он довел их до опушки леса и там ненадолго задержался. Просеку и дорогу покрывал гладкий снег. От узкого месяца и мириадов звезд во мгле зимней ночи разливался неяркий свет. Казалось, белая лента дороги притягивает его к себе, а затем возвращает обратно в небо. Как и предсказывал Джодоли, следов от моей отчаянной магии почти не осталось. Практически все уже успели восстановить. Но это и к лучшему. Они расчистили дорогу еще до снегопадов. Теперь мальчик-солдат не заблудится. Он поведет своих людей по тому самому тракту, что грозит им всем гибелью, и в Геттисе они обратят разрушение на тех, кто навлек его на них.

Он сжал коленями бока Утеса, и огромный конь вышел из-под укрытия деревьев. Он пересек просеку, кочковатую под сглаживающим неровности покровом снега, и ступил на дорогу. Здесь корка наста доходила Утесу до колен. Тут только мальчик-солдат с замиранием сердца сообразил, что ему придется прокладывать путь для Дэйси, ее стражи и всего следующего за ним войска. Он стиснул зубы, выпрямился в седле и направил Утеса вперед, в глубокую ночь.

Я томился в ожидании всю эту долгую дорогу к городу. Войска мальчика-солдата, закутанные в тяжелые меха, с трудом продвигались по рыхлому снегу, вытянувшись позади нас длинной муравьиной цепочкой. Гернийская пехота, с неуместной гордостью подумал я, не обратила бы лишнего внимания на подобный переход, но для спеков это оказалось новым и неприятным опытом. Ночная тьма, глубокий снег и гнетущий холод быстро остужали их боевой пыл.

Мальчик-солдат сомневался, все ли его войско сумеет пройти до конца этот последний участок пути, но потом решил, что думать об этом не стоит. У людей, дошедших с ним сюда, были на то свои причины: одни мечтали о мести гернийцам, другие надеялись уничтожить Геттис и остановить танец Кинроува, третьи, по молодости лет, полагали, что им предстоит захватывающее приключение. Если кто-то вдруг решит повернуть обратно, он ничем не сможет этому помешать. Все здесь были добровольцами, ведь у спеков нет способа заставить человека заниматься чем-то месяц, не говоря уже о годе. Я вновь предположил, что мальчик-солдат пытается привить спекам гернийский подход, чуждый их культуре. Думаю, он почувствовал эту мою мысль.

— Это необходимо, — мрачно подумал он. — Чтобы сражаться с бессердечным и злобным врагом, мы должны перенять его стратегию. Мы должны принести в Геттис ту войну, которую они узнают. Всякий, кто уцелеет сегодня и сумеет выжить дальше, должен рассказывать о спеках, ведущих кровавую и безжалостную войну против всех гернийцев. Так должно быть. Мне это не нравится. Но я доведу дело до конца.

Я не ответил ему, изо всех сил подавляя лишние мысли о городе, форте или Спинке с Эпини. Я старался унять беспокойство о том, прислушался ли Спинк к моим словам. Мальчик-солдат не должен заподозрить, что Геттис предупрежден. Если я буду терзаться страхами и надеждами, он может проникнуть в мои мысли. Я сомневался, многое ли сумею спрятать от него, если он будет настроен решительно.

Утес уверенно, даже охотно шагал вперед через холод и тьму. Должно быть, он узнал эти места и теперь мечтал о теплой конюшне и доброй порции овса. Мы продвигались вперед; колонны тащились следом, напоминая скорее вереницу каторжников, чем войско на марше. Стоял такой мороз, что сухой рассыпчатый снег скрипел под сапогами. Когда мы добрались до более утоптанной части дороги, наше продвижение слегка ускорилось.

Стоило Геттису показаться вдали, как воины чуть оживились. Слышались приглушенные похвальбы и жестокий смех молодых людей, предвкушающих резню. Даже в столь поздний час в городе, раскинувшемся вокруг стен форта, светилось несколько желтых огоньков. Сам Геттис, тихий и недвижный, глубоко спал, и мое сердце сжалось. Предупреждение осталось без внимания. Я не видел ни лишних часовых на стенах, ни пылающих факелов — никаких признаков того, что форт в большей степени настороже, чем обычно. Замысел мальчика-солдата осуществится. Он вырежет жителей Геттиса во сне.

Мальчик-солдат кратко переговорил с Дэйси и сержантами, освежая в их памяти детали плана. Он напомнил им про тишину, скрытность и согласованность. Дэйси возьмет на себя город, пока мальчик-солдат попытается провести людей в форт. Воинов разбили на пары, каждая из которых должна была найти и поджечь собственную цель. Дэйси прикоснулась к каждому факелу и стрелам с плетенками, связывая их магией; когда придет время, она их воспламенит. Она прекрасно владела огненным колдовством и, несмотря на все железо Геттиса, рассчитывала, что справится со своей задачей. У каждого из лучников-поджигателей была своя мишень, мальчик-солдат хотел сжечь сторожевые башни. Остальные воины займутся первыми этажами зданий, а потом примутся убивать тех, кто выбежит наружу, спасаясь от огня. По его замыслу пожары вспыхнут одновременно в стольких местах, что гарнизон с ними не совладает. Если магия Дэйси не сработает, воинам придется положиться на горшочки с углями, которые они с собой захватили. Такой способ не позволит поджечь одновременно много зданий, но мальчик-солдат рассчитывал, что и этого должно хватить.

В заключение он напомнил всем, что они встретятся в конце Королевского тракта. Когда все были готовы, он кивнул, пожелал воинам удачи, и силы разделились. Отряд Дэйси рассредоточится, чтобы просочиться в город со всех сторон. Их целями станут жилые дома, постоялые дворы, бордели, склады и магазины.

Мальчик-солдат отправится вперед, чтобы снять часового у ворот. Как только путь будет свободен, его отряд хлынет внутрь и рассредоточится, готовя факелы, чтобы поджигать здания, и оружие, чтобы убить всякого, кто высунется оттуда во тьму и в холод. Сам он запалит конюшни; как только его воины увидят там пламя, они расправятся с намеченными им целями и вернутся к нему.

Еще до того, как мы подошли к окраинам Геттиса, Дэйси и ее люди растворились в ночи. Мальчик-солдат остановился и шепотом отдал последние распоряжения. Его воины тоже слились с тенями. Вскоре он поехал дальше в одиночестве — съежившийся от холода путник на крупной лошади. Улицы вокруг нас оставались пустыми. Он дождался того часа, когда даже таверны закрываются на ночь, а их хозяева гасят фонари. Широкие копыта Утеса почти неслышно ступали по заснеженной мостовой. Я почувствовал себя призраком, вернувшимся на место собственной гибели, когда мы неторопливо миновали знакомый перекресток. Холод ночи не шел ни в какое сравнение со стужей, охватившей мое сердце, когда я проезжал его.

— Вот я и не понимаю, почему ты считаешь, что чем-то им обязан. Здесь бы тебя и убили, не убереги тебя магия народа. Но ты все еще считаешь себя одним из них. Я-то думал, ты будешь жаждать отмщения.

Я не нашелся, чем ему ответить, и потому смолчал. Почему я не испытываю ненависти к этим людям? Возможно, дело в том, что я слишком хорошо их знал. Я прекрасно понимал, что за страхи объединили ту толпу и какие силы способны превратить достойного человека в животное. Следует ли навеки осудить человека за то, что он сделал одной безумной ночью? Останется ли он хорошим солдатом, каким прожил пятнадцать лет жизни, или бездумным соучастником убийства, которым пробыл лишь час?

Я отбросил эти бесплодные размышления. Возможно, я действительно мягкотел и малодушен, как полагали мальчик-солдат с моим отцом. Возможно, весь мой гнев и жажда мщения ушли мальчику-солдату, а мне осталось лишь усталое понимание людей, пытавшихся меня убить.

За нами следовал немалый отряд, но, даже зная о них, я не мог расслышать ни звука. Если спеки в чем-то и преуспели, так это в умении подкрадываться незаметно.

Мальчик-солдат подъехал к воротам. В холодной тихой ночи рядом с будкой часового ровно горел факел. Должно быть, сам страж задремал в тесном укрытии, скорчившись у пузатой печурки. Я чуял слабый запах дыма, а близость железа пощипывала кожу мальчика-солдата, словно легкий солнечный ожог. В тени внутри будки кто-то заворочался, и часовой выбрался наружу с ружьем наперевес.

— Стой и назовись! — крикнул он.

Темнота и холод поглотили его оклик, словно тот не имел ни малейшего значения.

Мальчик-солдат придержал Утеса и воззрился на стража сверху вниз. Улыбнулся. Часовой посмотрел мне в глаза, покосился на коня и снова вскинул взгляд. Когда его лицо вновь запрокинулось вверх, оно побелело куда сильнее, чем могло бы от холода, а челюсть его отвисла.

— Во имя доброго бога! — хрипло прошептал он и осекся.

Это произошло одновременно. Я узнал часового, а он — меня. Это был тот самый тип, что заламывал Эмзил руки за спину, пока другой рвал с нее платье. Он был здесь в ночь, когда меня убили, и теперь смотрел на всадника на знакомом ему коне и, застыв от ужаса, думал, что видит призрака.

— Я сожалею, сожалею, — беспомощно забормотал он.

И пока часовой таращился на меня, мальчик-солдат наклонился, одной рукой сгреб его за капюшон, а другой небрежно чиркнул по его открытому горлу медным ножом. Все произошло так быстро, что Утес даже не испугался. Мальчик-солдат пустил коня шагом. Когда мы отъехали, часовой, хрипя и корчась, рухнул наземь, и его кровь залила утоптанный снег. Словно следующие за нами тени, объявились спеки и просочились в ворота. Мигом позже они вновь исчезли, рассыпавшись по форту — каждый со своим заданием.

Мальчик-солдат ехал дальше. Он убрал окровавленный нож в ножны так же спокойно, как и обнажил его. Он ехал, а мне казалось, что я все еще там — наклонившись с широкой спины Утеса, плавно провожу ножом по беззащитной плоти. Последние слова часового эхом отдавались у меня в ушах: «Я сожалею, сожалею». Правда ли он сожалел о содеянном, или это чувство внушил ему я сам в ночь, когда меня пытались убить? Меня потрясло, что я способен размышлять об этом, когда один из солдат моего полка валяется позади в луже собственной крови.

— Я этого не делал, — пробормотал я, словно молитву. — Я этого не делал, не делал.

— Верно, — шепотом согласился мальчик-солдат, — но ты хотел. Считай это подарком. Вернувшейся частичкой своей мужественности.

Холодность его слов поразила меня. Они смешались с памятью тела о том, как острое лезвие скользнуло по горлу часового, о легком сопротивлении распадающейся плоти, о том, как вдруг распахнулись его глаза, закатившиеся к звездам, когда он умер. В тот миг я понял, как сильно нам с мальчиком-солдатом не нравилось то, чем мы стали. Нас расщепило так, что каждому чего-то не хватало, чтобы сделаться тем, кем он хотел. Моя беспощадность отделилась от способности к сопереживанию. Каждый из нас был лишь частью человека. Но единственный способ для меня снова стать целым — перестать существовать и слиться с ним. Соединиться с предателем, который только что убил одного из своих товарищей-солдат и терзался при этом не больше, чем я — потроша рыбу. Стать единым целым с врагом.

Словно в кошмарном сне, я был не в силах помешать мальчику-солдату. Знакомые улицы Геттиса ночью были тихими и пустынными. Он направился к зданию штаба, даже не пытаясь скрываться, — ехал посередине улицы, словно король, возвращающийся за принадлежащей ему по праву короной. В этом был свой смысл. Если кто-то еще бодрствует и выглянет в окно на стук копыт, то увидит лишь закутанного в плащ одинокого всадника, медленно едущего по улице. Ничего, вызывающего опасения. На углу возле лазарета мальчик-солдат спешился и повел Утеса в поводу.

Геттис не походил на западные города. Там гернийцы возводили здания из камня с известковым раствором. Здесь, на восточных рубежах, мы строили почти исключительно из дерева. Мальчик-солдат, как и каждый из его воинов, нес под плащом три смоляных факела. Он вытащил их и прислонил к сухим доскам в стене здания, потом накрыл их ладонями, зажмурился и воззвал к магии. На миг он ощутил вбитые в дерево гвозди, затем глубоко вздохнул, сосредоточил свою ненависть на факелах и выплеснул силу. Он с легкостью справился с тем, что никак не получалось у меня. Факел вспыхнул. Мальчик-солдат нагнулся над ним, укрывая от случайных порывов ветра руками и телом. От первого факела занялись два других. Холод высушил здание. Слитное пламя лизнуло грубое дерево и облупившуюся краску. Едва разогревшись, доски затлели. Огненные язычки медленно взбирались по стене. Он заклинил один из факелов в щели между досками, чтобы настойчивое пламя подпитывало пожар, и оставался рядом, пока не увидел, как огонь охватывает заднюю стену здания. Тогда он встал и, прихватив оставшиеся факелы и ведя в поводу Утеса, поспешил вдоль по переулку к конюшням и горе соломы рядом с ними.

Он ткнул в нее факелом, и куча почти сразу же занялась. От нее потянулся дымок, а в следующий миг пламя рванулось вверх, вознося в ночное небо искры и кусочки тлеющей соломы. Свет и жар последовали тотчас же. Стена конюшни начала парить, а затем и задымилась.

Свет от этого огня послужил сигналом для Дэйси и его воинов. Увидев, что он успешно поджег конюшню, она выпустила магию, воспламенившую прочие факелы. Я ощутил исходящий от нее выплеск силы. Я знал, хотя и не мог этого видеть, что повсюду в форту и Геттисе внезапно зажглись огни. У мальчика-солдата оставался еще один факел. Больше не тревожась о том, что его могут заметить, он подвел Утеса к телеге между парой домов и с нее забрался в седло. Высоко подняв факел, он направился к казармам. По пути к нему начали присоединяться другие спеки, стекавшиеся из улочек и переулков, и их причудливые тени плясали на стенах домов. Из темноты вынырнул ухмыляющийся Семпайли с луком и зашагал у стремени мальчика-солдата.

— Наконец-то мы увидим, как хлынет их кровь, — уверенно заявил он.

Удары тяжелых копыт Утеса по утоптанному снегу и шорох меховых сапог спеков оставались почти единственными звуками в ночи. Изредка потрескивали и шипели пылающие факелы. Воины двигались молча и так тихо, как умеют только спеки. Но по-прежнему никто из них даже и не пытался таиться.

Мальчик-солдат придержал Утеса и обратился к своим людям. Разделив их на три отряда, два он отправил к зданиям двух других казарм, дальше по главной улице. А сам целеустремленно двинулся к ближайшему. Я сразу же узнал его. Здесь расквартирован отряд капитана Тайера. Меня замутило. Не потому ли, что мальчик-солдат опять собрался за меня мстить, он избрал своей целью именно эту казарму?

— Пожар! — донесся издали женский крик. — Пожар! Вставайте, вставайте! Пожар!

Где-то в городе огонь взобрался по стене дома и озарил округу красноватым светом. Склады, полные запасенного сена, вдруг полыхнули, и крыша их буквально взорвалась. В несколько секунд дым, словно разлившийся поток, хлынул по улицам, пока ошметки горящей соломы уплывали в холодное ночное небо. Опустившись, они запросто могут поджечь другие дома, внеся свою лепту в общую неразбериху.

Где же Спинк? Почему он никого не предупредил? Неужели и они с Эпини, и Эмзил с детьми спят? Проснутся ли они прежде, чем дым вползет в дом и удушит их? Проснутся ли вообще горожане, одурманившие себя тоником Геттиса, или так и сгорят во сне?

— Ты уже достаточно натворил! — крикнул я мальчику-солдату, пока он приближался к казарме.

Один ее угол уже пылал. Распахнулась дверь. Солдат выскочил наружу, на ходу натягивая штаны.

— Пожар! Пожар! — кричал он. — Вставайте! Выходите! Пожар!

— Просто забери своих воинов и уходи. Ты поджег форт в стольких местах, что они не сумеют потушить все пожары. Геттис сгорит. Дай хоть кому-то из них возможность спастись. Разве ты не хотел, чтобы они сбежали и сообщили всем о нападении спеков?

— Они должны рассказать о спекской войне против них, а не о случайном пожаре, который быстро распространился и сжег город. Мы здесь вскрываем нарыв. Стисни зубы и помолчи, пока я делаю то, что должен!

Семпайли уже вскинул лук, направляя стрелу на дверь. Раздался негромкий щелчок, похожий на треск рвущейся бумаги, и выскочивший солдат рухнул на снег, цепляясь за древко, торчащее из его груди. Только теперь он заметил нас и, к его чести, попытался криком предупредить товарищей. Однако из его горла вырвались лишь хрип и кровавые брызги, запятнавшие его подбородок и снег вокруг. Из дверей выбежали еще двое полуодетых солдат и свалились со стрелами в груди, перегородив выход.

В казарму вели две двери. Воины мальчика-солдата окружили обе. Подожженное по крайней мере с трех сторон здание уже хорошо разгорелось. От другой двери донесся жуткий крик, когда человек, спасшийся от огня, погиб от удара меча. Пламя взвивалось в ночное небо. Изнутри слышались крики, грохот опрокинутой мебели и кашель. В здании было всего два окна. Одно брызнуло осколками, когда сквозь него вылетел стул. Человек, хотевший выскочить следом, опрокинулся навзничь со стрелой в горле. Он был встречен криками ужаса, но в окно уже ринулся следующий — и остался умирать на снегу, подбитый стрелой Семпайли.

Не знаю, сколько солдат спало в казарме той ночью. Возможно, кое-кто из них задохнулся в дыму. Но все, кто выскакивал в дверь или окно, погибали, не пройдя и пары шагов. Это была бойня, а не сражение, поскольку ошеломленные и ослепшие от дыма солдаты едва ли осознавали, что происходит. Спасаясь от удушливой гари и пламени, они слишком поздно понимали, что снаружи их ждет второй, не менее опасный враг. За дверями высились груды тел, а изнутри доносились мольбы о помощи и крики горящих заживо людей.

Я не мог отвернуться. Не мог отвести взгляд. Мне отчаянно хотелось вырваться из тела мальчика-солдата и сбежать туда, где я не узнаю о происходящем. Утес переминался с ноги на ногу и мотал головой. Ему не нравились пламя, дым, крики и кровь. Но, как и мне, ему приходилось оставаться на месте и наблюдать. Мальчик-солдат крепко держал поводья. Мучения для нас обоих продолжались.

В эти бесконечные мгновения я постепенно переродился. Пока я смотрел, как эти люди умирают столь нелепо — полуодетые, ослепленные дымом, ошеломленные, — они вдруг сделались моими товарищами, моим полком. Что бы они ни причинили мне, это основывалось на их грубоватом представлении о правосудии. Это не было справедливым, и я понимал это, но они-то нет. Мой полк не был толпой, загнавшей меня в угол и пытавшейся убить. Оглядываясь назад, я понимал, что лишь около дюжины человек охотно участвовали в том безумии. Остальные оказались невольными свидетелями или потрясенными зеваками. Я не стану осуждать мой полк за действия немногих его солдат, обуянных страхом и гневом.

Теперь я знал, во что они превратились, когда ими завладел дух толпы, поскольку увидел, как сам веду себя. Лишенный способности к сопереживанию, мальчик-солдат показал мне, каким может стать любой человек, когда им правят ненависть и страсть. Каким стал я сам, если говорить прямо. Он — это я, и глупо это отрицать. Я сам мог бы поступить так же, как он, если бы возненавидел кого-то столь сильно, чтобы забыть о том, что это живой человек.

Случайное воспоминание всколыхнулось во мне. Мне было около четырнадцати в то лето, когда вдруг — то ли из-за погоды, то ли еще из-за чего — расплодилось немерено крыс. Они наводнили амбары и склады, а когда начали появляться даже на кухне, терпение отца лопнуло. Он послал за Крысоловом, прозванным так из-за того, что он со своей сворой терьеров мог избавить от грызунов любое поместье всего за несколько дней. Когда тот прибыл, мы со старшим братом увязались за ним и его непоседливыми собаками к амбарам. Крысолов велел отцовским людям убрать оттуда все припасы.

— Уберите-ка ноги с пола! — предостерег он нас.

Мы с братом забрались на один из ларей с ногами.

— Убейте их всех, ребятки! — крикнул Крысолов, и терьеры рассыпались по амбару.

Они сновали туда-сюда, обнюхивали углы и стены, рылись в каждой дыре, возбужденно повизгивали и, соперничая, огрызались друг на друга. И сам Крысолов не терял времени даром, убирая преграды с пути псов. Вилами он приподнимал края шатких досок. Собаки бросались на кишащих там крыс: ловить, рвать и швырять. Каждую тварь они хватали, яростно встряхивали и отбрасывали в сторону, уже устремляясь за следующей. Тушки разлетались и падали вокруг, а Крысолов открывал терьерам одну нору за другой.

Как мы с братом тогда смеялись! Так, что едва не свалились со своего насеста в месиво внизу. Крысолов отчаянно заплясал, когда спасающаяся тварь попыталась взобраться по его ногам. Одна из собак схватила ее за голову, другая поймала хвост, третья вцепилась посередине, и они разорвали ее на части, окатив моего брата струей крови. Он утирал лицо рукавом, и мы задыхались от хохота. Крысы, крысы и еще крысы; дикие прыжки, визг, брызги крови. Крысы бегут, прячутся и скалят желтые зубы, когда их загоняют в угол.

Вот потеха.

Лицо мальчика-солдата застыло в той же жестокой усмешке, что и в тот давний день. Он истреблял паразитов, вторгшихся в его владения, и ничуть не жалел их, когда они падали и умирали.

Пламя вдруг взревело и объяло крышу. Кровельная дранка и горящие стропила начали рушиться, страдальческие вопли сделались громче. Затем с внезапным грохотом крыша провалилась внутрь. Все закончилось. Ночная тьма сомкнулась вокруг нас, когда маяком пылавшее над головой пламя вдруг как бы свернулось и угасло. Мальчик-солдат тряхнул головой, словно бы просыпаясь, и огляделся по сторонам в поисках новой цели. Вокруг затаилось еще много крыс, которых следовало истребить.

Повсюду в городе и форту раздавались крики: призывы на помощь, предсмертные вопли и стоны отчаяния. Пламя вступило собственной партией, шипя и потрескивая. Город заполонили неверные отблески и мечущиеся тени. Конское ржание все еще доносилось из огненного ада, в который превратились конюшни. Воздух загустел от дыма, летящего пепла и искр. Со стороны тюрьмы доносилась пальба — что там происходит? Когда сделалось ясно, что в казармах не осталось никого живого, мальчик-солдат вскинул руку над головой.

— Идем! — закричал он. — Следуйте за мной!

Он послал вперед Утеса, охотно убравшегося подальше от огня. Я молился о том, чтобы мы уже оставили Геттис, чтобы спекская жажда крови оказалась утолена. Но мальчик-солдат повел нас вглубь форта. В сумраке я с трудом понимал, где мы находимся, но вскоре стало ясно, что он направляется на звук выстрелов. Пламя и дым сообща превратили ночь в туманно-кровавый закат. Мы миновали темный переулок. Оттуда выскочил какой-то юнец, возможно солдатский сын, одетый лишь в ночную рубашку. Спекский воин оказался у него за спиной. Он проткнул мальчишку копьем, пригвоздив его к земле, а затем покончил с ним ударом в голову. Мальчик-солдат даже не замешкался. Он вел своих людей вперед. Краем глаза я заметил, как солдат выдернул копье из тела юноши и поспешил вслед за товарищами.

Я вдруг обратил внимание, что слышу уже не случайные выстрелы, а залпы. Я загорелся надеждой. Кто-то объединился и навел порядок по крайней мере в части войск. Эта же мысль пришла в голову и мальчику-солдату. Хмурясь, он подозвал Семпайли и приказал ему собрать остальных воинов и привести на соединение с его отрядом. Его подручный коротко кивнул и скрылся в темноте и дыму. Мальчик-солдат направлялся к тюрьме.

Изначально он собирался одновременно поджечь тюрьму и выпустить заключенных, чтобы усугубить беспорядки. Думаю, я раньше его понял, что произошло. Бывшие узники при встрече со спеками не обратились в бегство, а вооружились, кто чем смог, и атаковали чужаков. Либо они не осознали, что те намеренно освободили их, либо просто встали на сторону земляков, столкнувшись с дикарями, чьи намерения оставались неизвестными. В любом случае спеки не были готовы к тому, что заключенные набросятся на них с такой яростью.

Часть форта, где содержались каторжники, выстроили так, что со сторожевой башни было видно и тюрьму, и внешнюю стену. Позже я выясню, что часть заключенных потушила пожар у ее подножия, а остальные ввязались в рукопашную со спеками, не позволив им прорваться внутрь. Отвага узников дала охране время навести порядок в своих рядах и отступить на верхние этажи башни. Пламя плясало на ее крыше — по меньшей мере одна из огненных стрел попала в цель. Однако солдат, удерживающих башню, пожар не отпугнул. С занятой ими позиции длинные ружья позволяли вести по спекам прицельную стрельбу. Открытое пространство вокруг башни сплошь усеивали трупы, и многие из них принадлежали дикарям. Когда мы приблизились, мне стало ясно, что узники и их тюремщики объединились, поскольку теперь стрельба велась и с нижних этажей. Пока у обороняющихся не выйдут боеприпасы, спекам это укрепление не захватить.

Я это знал. Значит, понимал и мальчик-солдат.

Его спеки же, судя по всему, не сумели оценить ситуацию. Мы еще не успели подойти, а горстка скорее храбрых, чем здравомыслящих воинов выскочила на открытую площадку и натянула луки, метя в высокие окна башни. Иначе им было вовсе не достать до цели, но защитники-то только того и ждали. Издали донеслась команда: «Огонь!» — и следом залп длинных ружей. Ни один из спеков не уцелел. Четверо корчились в судорогах, и лишь один пытался отползти в спасительную тень. Щелкнул еще один выстрел, и он затих. Мальчик-солдат содрогнулся всем телом, словно пуля попала в него самого.

Холодящее понимание накрыло меня с головой. Если в башне есть хоть один меткий стрелок, он в меня попадет. Я могу погибнуть в любой миг. Ужас вгрызся в меня изнутри, словно я проглотил крохотного острозубого зверька. Тем не менее я не колебался. Я подавил страх, ничем его не выказав, и не стал предупреждать мальчика-солдата.

«Добрый бог, — взмолился я вместо этого, — пусть это случится сейчас. Пусть все закончится».

Я не сомневался: стоит мальчику-солдату пасть от пули, и его воины разбегутся.

Ружья в башне снова полыхнули залпом; как ни странно, звука я не запомнил. Между вспышкой и ударами железных пуль минула тысяча сожалений о том, что моя жизнь подошла к концу, и сотня прощаний. Слева от меня с воем скорчился воин, хватаясь за раздробленное колено. Справа — рухнул без единого звука. Прямо передо мной градом посыпались пули, взрывая снег и наст. В меня попали? Я замер в ожидании боли.

Мальчик-солдат ждать не стал. Он натянул поводья, поворачивая голову Утеса, и пришпорил его.

— Отступаем! — крикнул он по-гернийски, чертыхнулся на том же языке и перешел на язык спеков. — Бежим! Возвращайтесь и держитесь подальше от открытых мест и света. Назад!

Глупец, он и не подумал научить своих людей, как следует отступать, сохраняя порядок. В своей самонадеянности он и представить себе не мог, что им это понадобится. А теперь его необдуманный приказ и откровенное бегство с поля боя пробудили в спеках страх, и те слепо бросились следом за ним. Я услышал еще один залп и вопли за спиной. Кое-кто из воинов не прислушался к его предупреждению и в спешке ринулся вслед за ним по открытой площадке, спасаясь от опасности.

Почти в тот же миг я услышал звук, прежде никогда так меня не радовавший. Пропела труба, призывая к оружию. И, о чудо, издали, из-за стен форта, ей отозвалась другая, а затем и скомандовала атаку. Надежда, едва не умершая во мне парой минут ранее, внезапно воспрянула. Первая труба прозвучала вновь, где-то в форту и, казалось, уже гораздо ближе. С башни слышались торжествующие возгласы. Вновь залп усеял землю вокруг нас пулями. Некоторые, с лишней толикой пороха в заряде или просто более удачливые, пронзили скрывшие нас тени и нашли несколько случайных целей. Трое воинов взвыли от боли, а один вдруг рухнул и замер неподвижно.

— За мной! — прокричал мальчик-солдат, пуская Утеса рысью.

Уговаривать его воинов не пришлось. Они бежали с ним рядом. Пляшущее пламя и густой дым, еще недавно служившие им союзниками, теперь превратились во врагов. Мальчик-солдат свернул было вбок, но прямо перед ним горящее здание покачнулось и рухнуло поперек дороги в жгучем облаке искр. Это оказалось слишком даже для спокойного Утеса. Он привстал на дыбы и горестно заржал. Мальчик-солдат был постыдно близок к падению из седла, пока не справился с конем и не отвернул его в сторону. Но теперь его воины смятенно метались во мраке впереди, преграждая ему путь. Ему пришлось протискиваться сквозь их сутолоку.

— Дорогу! — выкрикивал он. — Дорогу!

Пока он проталкивался между ними, вновь пропела труба, еще ближе. Форт казался ему лабиринтом зданий и улиц, тем более запутанным, что часть прежде свободных проходов преграждали горящие обломки. Мальчик-солдат выругался, его явно охватывало смятение.

— Надо прорываться к воротам, — крикнул он через плечо, когда ему удалось протиснуться сквозь толпу своих воинов. — Нельзя дать им запереть нас в форту!

Он вновь пустил Утеса рысью, а спеки устремились за ним. Он кипел от ярости и бессилия, сознавая, что не сможет собрать рассеянные силы, не сможет дотянуться до всех воинов и приказать им выбираться из форта.

Отступали мы сквозь кошмар. Как он и задумывал, огонь распространился. Улицы застилал дым, дорогу усеивал тлеющий хлам. Вперемешку с ним валялись и мертвые тела, по большей части гернийцы, но попалась и пара спеков. Один раз я заметил мать с младенцем у груди, держащую за руку девочку постарше. Когда она увидела, что мы сворачиваем на улицу в ее сторону, она молча бросилась бежать, таща ребенка за собой. Они нырнули в узкий переулок и, когда мы проезжали мимо, уже скрылись из виду, но никто не попытался их преследовать. Теперь мальчик-солдат был настолько же полон решимости вывести своих воинов из форта, как прежде — в него проникнуть.

Утес не меньше прочих жаждал выбраться из этого ужасного места. Мой мирный старый конь грыз удила и неуклюже подпрыгивал, стремясь перейти с тяжелой рыси на галоп. Мальчик-солдат сдерживал его, покрикивая на воинов, чтобы те не отставали. Следует отдать ему должное, он мог бы бросить их и сбежать. Он не оставил своих людей в беде. И не его вина, что он успел пересечь перекресток, когда из тени слева грянул залп, от которого рухнуло несколько человек, бежавших следом за ним. Вспугнутый, Утес рванулся вперед, а спеки, увидевшие, как падают их товарищи, с воплями бросились назад. Мальчик-солдат резко осадил коня, развернул его и пустил следом за спасающимися бегством спеками. Ему повезло, что стрелки в засаде перезаряжали ружья. Утес шарахался от распростертых тел, но все же миновал их и нагнал перепуганных воинов.

— Держитесь ближе ко мне! — кричал мальчик-солдат. — Придется идти к другим воротам.

Он глянул вверх, надеясь определить свое местоположение по звездам. Затянувший небо дым этого не позволял. На следующем перекрестке он свернул — наугад, я полагаю, — и повел воинов дальше. Эта часть города почти не пострадала, здесь располагались менее важные здания, избежавшие поджогов. Я молился о том, чтобы здешнее население попряталось по домам, а мальчик-солдат сосредоточился на бегстве и никому не причинил вреда. Отблески пламени, пылающего в нескольких улицах отсюда, зловеще плясали на окнах припавших к земле строений. То ли жители уже сбежали, то ли молча затаились внутри, потушив свет. Мы никого не встретили, и никто не преграждал нам путь.

Воздух становился чище, но тьма лишь сгущалась. Никто и не подумал прихватить с собой факел, пока вокруг полыхали пожары. Мальчик-солдат проклял собственную глупость, а затем, хрипя от усилий, призвал магию — и начал светиться. Полагаю, я один знал, чего ему стоили эти чары в городе, столь полном железа. Даже гвозди в стенах домов, мимо которых мы проезжали, рвали и трепали магию. Исходящее от мальчика-солдата сияние позволяло его воинам следовать за ним, но не освещало дорогу ему самому. Я подумал, что это сделало его превосходной мишенью для каждого, кто его увидит, но оставил эту мысль при себе.

Еще поворот, и неожиданно перед нами оказались ворота. Створки были открыты, по бокам горели факелы, словно приглашая нас покинуть город. Странно, что часовые не проснулись от пожаров и труб. Так или иначе, видно их не было. За распахнутым зевом прохода нас ждали свобода и спасение. Это были северные ворота форта, которыми пользовались реже всего. Мы шутили про них, что они ведут в «никуда». За ними лишь узенькая окраина города отделяла нас от пустошей. Северная сторона форта была меньше всего защищена от ветров. Здесь всегда наметало больше снега и вьюги выли громче. Лишь беднейшие лачуги ютились к северу от форта, и в основном тут селились вдовы и сироты умерших заключенных. Эти домики оставались темными, совсем не пострадав от пожаров. Незначительность и бесполезность здешних жителей спасли их от внимания спеков. Тенистые укрытия извилистых улочек манили к себе. Облегчение расцвело в сердце мальчика-солдата.

— За мной! — приказал он своему потрепанному войску, понукая Утеса к вялой рыси.

Мальчик-солдат проехал в ворота, и мигом позже вокруг него столпились его воины. Они прорвались за стены форта. Мальчик-солдат огляделся, прикидывая, куда двигаться дальше. И тут он приметил тусклый блик, отражение лунного, приглушенного дымом света в пряжке чьего-то ремня. Годы обучения у сержанта Дюрила не прошли для него даром. Он рывком опрокинулся с седла вбок, оставляя тушу Утеса между собой и засадой, и сразу же погасил магический свет. Вспышка, треск выстрелов, и рой рассерженных пчел прожужжал над ним. Утес отчаянно заржал, когда одна из пуль вырвала клок мяса из его холки. Клубы дыма поднялись от ружей и смешались с гарью пылающих зданий. К ним примешивалась вонь тухлых яиц.

За спиной мальчика-солдата вопили воины. Они не заметили отблеска на пряжке, не успели упасть на землю, избегая смертоносного града. Он прошелся по ним, как коса по хлебным колосьям. Устояли лишь те, кого защитили тела товарищей. На земле корчились и метались раненые.

— Первая шеренга, перезарядить ружья, — донесся справа знакомый голос. — Вторая шеренга, вперед.

Таким голосом Спинк мог бы отвечать урок в классе, настолько он казался бесстрастным. Он не видел меня? Или не узнал? Погибну ли я по команде своего лучшего друга? Я искренне на это понадеялся. Время словно застыло на своем пути.

— Готовься…

— Рассейтесь! — рявкнул воинам мальчик-солдат. — Возвращайтесь на место встречи!

Те, кто еще мог двигаться, бросились врассыпную. Он и не посмотрел им вслед. С силой и ловкостью, которым явно подсобил всплеск магии, мальчик-солдат вновь вспрыгнул в седло.

— Целься…

Он развернул коня к строю солдат и сильно его пришпорил. Удивленный Утес рванулся вперед. Прежде чем Спинк отдал приказ стрелять, мы врезались в первую шеренгу. Строй раздался перед нами, люди прыснули в стороны, прозвучало несколько случайных выстрелов. В свете их вспышек я мельком заметил объятое ужасом лицо Спинка. Он смотрел на меня, широко распахнув глаза, чувствуя себя преданным. Его губы беззвучно выговорили одно душераздирающее слово: «Невар!» Он навел на меня пистолет. Его смертоносное дуло нацелилось мне прямо в грудь. Спинку оставалось лишь спустить курок.

Он этого не сделал.

Затем мальчик-солдат прорвал их строй и галопом пронесся по темной боковой улочке. Даже если бы он и захотел осадить Утеса, у него вряд ли получилось бы. Огромного коня никогда не готовили для сражений, а эта ночь стала для него чередой сплошных ужасов. Как только у него появилась возможность сбежать в темноту, он ею воспользовался. Мальчику-солдату оставалось лишь надеяться, что выжившие спеки последовали его примеру. Для тех, кто уже был мертв или умирал, он не мог ничего сделать. Лишь теперь, запоздало, он задумался, как обойдутся гернийцы с его ранеными, попавшими в плен.

— Ты поджигал дома их семей? Они найдут женщин и детей, подстреленных или зарубленных мечом? Тогда с ними и обойдутся как с убийцами женщин и детей, — ответил я на его невысказанный вопрос.

Думаю, в этот миг ему хотелось умереть не меньше, чем мне самому.

Пока мы уносились по темным улицам, мальчик-солдат прислушивался к звукам погони. Их не было, хотя изредка позади раздавались разрозненные выстрелы.

— Они добивают тех, кого ты бросил там, — жестко заметил я, хотя и не был уверен, что это так. — Пристреливают раненых прямо на месте.

Спинк не допустил бы такого зверства, если бы все зависело от его приказов, но в бою солдаты прежде повинуются велениям сердца, и командиры далеко не всегда успевают их сдержать.

В небе на востоке разгорался тусклый зимний рассвет. Пока что его застилала пелена дыма, но вскоре свет пробьется сквозь нее. Если бы нападение прошло по задуманному, спеки уже успели бы скрыться. Мальчик-солдат слишком задержался в лабиринте форта. Теперь покров темноты не поможет отступить его людям. Как и ему самому. Утес уже не слушался поводьев, грыз удила, и волновала его не скрытность, а лишь бегство. Они оставили позади последние хижины и теперь неслись по пустошам. Уже в самом конце протоптанной в снегу тропы мальчику-солдату удалось осадить коня. Тот пробежал еще несколько шагов и резко встал, задыхаясь и хрипя. Взмокшую шею Утеса перечеркивала темная кровавая полоса. На боку также осталась запекшаяся кровь — эту рану мальчик-солдат заметить не успел. С гулко бьющимся сердцем, тяжело дыша, мальчик-солдат смотрел назад, на пройденный путь, и пытался сообразить, что ему теперь делать.

Красный свет пламени отражался в клубах дыма над головой, придавая округе, а в особенности Геттису, странный оранжевый оттенок. Вместе с зарей пришел и ветер, несущий пепел и золу. Мальчик-солдат потер покрытое копотью лицо, моргнул, закашлялся и повернул Утеса к предгорьям. Конь заметно устал. Мальчику-солдату пришлось пришпорить его, чтобы заставить двигаться вверх по склону по нетронутому снегу. Ближе укрыться было негде. Через покрытые низким кустарником холмы он сможет незаметно добраться до оговоренного места встречи. Теперь он действовал, заботясь уже не о чести, победе или поражении, а лишь о крайне насущном вопросе: как пережить ближайшие десять минут.

На первом же заметном взгорке он придержал Утеса и оглянулся. Дым все еще поднимался высокими столбами от почерневших развалин, а в полудюжине мест вовсю полыхало пламя. Сторожевая башня над тюрьмой тоже еще горела. Высоко над головой мельтешила огромная стая ворон. А еще выше кружили стервятники, безошибочно узнаваемые даже издали. Звуки битвы и дым всегда привлекали падальщиков. Им все равно, чем пировать: спеками, гернийцами или жженой кониной. После этой бойни им всем хватит пищи. Мальчик-солдат яростно оскалился, потом вздохнул и вновь перевел взгляд вниз, на дымящиеся форт и город.

Отсюда он видел, что нанес серьезный удар и тому и другому, но до полного уничтожения, о котором он мечтал, оставалось далеко. Людям удастся найти здесь убежище, да и стены форта, хотя и обугленные во многих местах, а в одном и до сих пор тлеющие, все же не слишком пострадали. Каваллу, расквартированную в Геттисе, ночное нападение скорее разъярит, чем устрашит. Он потерпел поражение. Серьезное поражение. Пока он наблюдал, небольшой отряд всадников под полковыми знаменами выехал из города, объезжая окраины. Мальчик-солдат предусмотрительно послал Утеса за холм, скрываясь из виду. Он чувствовал себя трусом из-за того, что сбежал в одиночку. Где теперь его люди? Несколькими днями раньше он презирал их, полагая, что заслуживает под свое начало лучших войск. Быть может, правда в том, что именно таких солдат он и заслуживает, столь же зеленых, как и он сам, столь же неспособных учесть все возможные случайности. Он повел в бой не обученные войска, а шайку грабителей. И если он хоть что-то понимает в гернийцах, те вышлют карательный отряд еще прежде, чем будут потушены пожары. Пора уходить самому и уводить остатки армии в безопасное место.

Мальчик-солдат стиснул зубы. Он бросил свои войска — нехотя, но бросил. Теперь он высмеивал собственную глупость. Он рассчитывал ворваться в город, нанести сокрушительный удар, исчезнуть, а затем вернуться и завершить дело. Вместо этого — вот он здесь, один, как и все его воины. Оставалось надеяться, что они не забудут вернуться на место встречи. Он будет ждать их там. Большего он ни для кого сделать не может.

Светало. Утес пробирался по рыхлому снегу в неглубоких лощинах между холмами, извилистым путем направляясь к месту встречи. Мальчик-солдат надеялся, что его воины сообразят не попадаться никому на глаза, пока добираются до леса предков. Он старался не думать о них — бредущих пешком, по непогоде, к которой они не привыкли, измотанных, голодных, замерзших и, возможно, раненых. Он заставил себя забыть о собственных нарастающих голоде и усталости, о стуже, находившей каждую прореху в его одежде. Когда понадобится, он взглянет им в лицо. А пока ему следует добраться до места встречи живым.

Дважды его извилистый путь выводил его чересчур близко к дороге. Время от времени он слышал гневную перекличку труб. Гернийская конница выслеживала отставших налетчиков. Он пытался подбодрить себя размышлениями о том, как умело прячутся в лесу спеки, но я напомнил, что летние уловки могут и не сработать зимой. На скелетах кустов не осталось покрова листвы. Люди оставляют в снегу следы.

Утро уже было в самом разгаре, когда мальчик-солдат добрался туда, где они разбили лагерь прошлой ночью. Поначалу его порадовало, что первым сюда прибыл кто-то другой. Он узнал лошадь Дэйси и нескольких ее воинов. Он стиснул зубы от одной мысли, что она, возможно, преуспела там, где он потерпел неудачу; город пылал, а ей, похоже, удалось отступить, сохранив порядок в войске. Дэйси сидела на поваленном бревне, спиной к мальчику-солдату, у крохотного костерка. Он учуял запах готовящейся пищи и, несмотря на бурчание в желудке, нахмурился. Сейчас не следовало разводить костров — ничего, что могло бы выдать их местоположение.

Все эти размышления улетучились прочь, стоило одному из кормильцев Дэйси, сидевшему у ее ног, заметить его. Он радостно вскрикнул, вскочил на ноги, бросился через снег к мальчику-солдату и умоляюще протянул к нему руки, до локтей красные от свежей крови.

— Я не могу остановить кровь, великий, а она говорит, что ее магия ушла, — забормотал он, еще не добежав до стремени Утеса. — Они ранили ее железом! Скорее, скорее сюда, ты должен ее вылечить!

Как же они верили в него — и совершенно неоправданно. Воин попытался перенять окровавленной рукой поводья Утеса. Однако могучий скакун уже достаточно натерпелся. Он вскинул голову и даже слегка привстал на дыбы. Мальчик-солдат успел высвободить одну ногу из стремени, готовясь спешиться. Когда Утес вновь опустился на все четыре ноги, он неловко соскользнул с его спины. Каким-то чудом он устоял и даже ничего себе не вывихнул, но ему пришлось отступить в сторону, в глубокий снег, чтобы сохранить равновесие. Он отмахнулся от попыток стража Дэйси его поддержать.

— Куда ее ранили? — резко спросил он. — Покажи.

От отчаяния у него замерло сердце. Мальчик-солдат мало что знал о том, как лечить огнестрельные раны, но сейчас не мог этого показать. Он направился к Дэйси вслед за ее кормильцем. От бурлящего котелка с кашей расходились волны ароматного пара. Он обернулся в его сторону, невольно прикрыв глаза. Он страстно тосковал по еде, едва не сходил с ума от голода. Воин явно это заметил:

— Великий, пожалуйста, позаботься о ней. А я пока приготовлю для тебя пищу.

Ему следовало бы приказать, чтобы они немедленно потушили огонь. Однако он лишь оцепенело кивнул и повернулся к Дэйси. Та выглядела ужасно и словно бы и не заметила его. Она сидела на бревне, ссутулившись и сцепив руки на животе. Другой кормилец стоял перед ней на коленях прямо в снегу, отбросив меч. Когда мальчик-солдат приблизился к ним, молодой человек поднял на него взгляд, в котором стыл едва сдерживаемый страх. Обеими руками он прижимал к ноге Дэйси сочащуюся красным тряпицу.

— Кажется, кость сломана, — пробормотал он дрожащим голосом. — Ты можешь ее исцелить?

Нет.

— Дай мне взглянуть на рану.

Дэйси не издала ни звука, когда мальчик-солдат неловко опустился перед ней на колени. Ее лицо побелело сильнее, чем могло бы от холода. Вокруг ступни снег растаял от алой крови.

— Принесите мне какую-нибудь веревку: тетиву, шнурок, кожаный ремень, что угодно, чем я смогу обвязать ей ногу. И еще небольшую палочку, — велел он другому кормильцу, а юноше, который прижимал к ее ноге тряпицу, приказал: — Прижми сильнее. Надави на нее.

— Но ей от этого больно! Именно тут кость и сломана.

— Нельзя допустить, чтобы она истекла кровью. Держи крепче, — приказал мальчик-солдат.

Пальцы юноши сжались, но осторожно, как будто он держал яйцо. Слишком слабо, чтобы остановить ток крови. Мальчик-солдат раздраженно потянулся к нему, собираясь накрыть его руки своими и усилить их хватку, но невольно отпрянул от раны. Железо. Железо огнем жгло его магию. Он не мог даже вообразить, какие муки испытывает Дэйси, хотя та сидела неподвижно, с бесстрастным лицом. Ее глаза смотрели прямо перед собой.

— Дэйси? — тихо позвал он.

Ее кормилец покачал головой:

— Ей пришлось нас оставить, чтобы избежать страданий. Если мы причиним ей слишком сильную боль, она вернет ее нам обратно. Но пока что ей удалось обрести покой.

Мальчик-солдат коротко кивнул. Он не вполне понял, но решил, что это не имеет значения. Наконец второй кормилец принес ему длинную полосу ткани и палку. Дэйси чуть содрогнулась и застонала, когда он в первый раз коснулся ее ноги. Мальчик-солдат затянул жгут повыше колена и начал проворачивать палку. Сдерживая тошноту, он наблюдал, как ткань все глубже и глубже врезается в пухлое бедро.

— Убери руки. Кровь остановилась? — спросил он кормильца, стоявшего рядом на коленях.

Тот осторожно отнял тряпицу, а затем убрал еще один промокший насквозь лоскут. Рана все еще сочилась кровью, но уже не так сильно. Мальчик-солдат ощутил, что больше не в силах стоять на коленях.

— Хорошенько промой и перевяжи заново. Одному из вас придется при этом держать палку. Чуть позже надо будет ослабить жгут и проверить, остановилась ли кровь. Если пойдет снова, затянете обратно. Сейчас важнее всего — не дать ей истечь кровью до смерти.

Они в ужасе уставились на него.

— А ты не исцелишь ее магией? — заговорил первым тот, что держал жгут. — Она могла лечить всякие раны и болезни. Ты разве не можешь?

— Только не с железом в ране. Я не могу даже дотронуться до нее. Нам придется доставить ее к ущелью, а потом домой, где умелые целители извлекут пулю.

Оба кормильца выглядели испуганными.

— Но… ты сможешь переносить ее, когда в ней железо? Как мы доставим ее туда?

— Я попробую. Если быстроход окажется мне не под силу, мы доставим ее туда на лошадях так быстро, как только сможем. Большего я сделать не могу.

Оба кормильца уставились на него, один даже разинул рот в разочаровании. Он не оправдал их надежд, говорил их вид. Сегодня на него так смотрели не впервые. Мальчик-солдат отмел прочь воспоминание о лице Спинка и попытался встать. Ему казалось, что он не сумеет, пока кто-то не поддержал его под руку. Мальчик-солдат повернулся и увидел Семпайли.

— Рад видеть, что ты благополучно добрался сюда, великий. Я привел остальных — всех, кого смог.

Мальчику-солдату пришлось обернуться к людям, собравшимся вокруг, пока он пытался помочь Дэйси. Их он бросил на произвол судьбы. Они стояли и смотрели на него. Их пятнистую кожу выпачкала копоть, грязь, а кое у кого и кровь. Выражения их лиц были как у любого измотанного солдата — не важно, вкусившего победу или потерпевшего поражение. Они замерзли, устали и проголодались, они видели то, на что никому не стоило бы смотреть, и делали то, чем никому не следовало бы заниматься. Он ожидал найти на их лицах гнев, разочарование и горечь поражения, но если они и испытывали такие чувства, то ничем этого не показывали. У них не было опыта в военных делах. Возможно, они не знали, расценивать произошедшее как победу или поражение.

Тут только он понял, что они считали его вправе уехать и бросить их спасаться поодиночке. Он был великим, исполненным могущества и сам устанавливал законы. Это не гернийские солдаты, привыкшие ожидать от своих командиров определенного поведения. Между ним и этими людьми не было никаких соглашений. Они ждали от него лишь того, чего он мог им дать. Мальчик-солдат твердил им снова и снова, что им следует повиноваться ему и нельзя бежать с поля боя. Но он никогда не обещал им, что не оставит их, если обстоятельства обернутся против них.

Так что они и не ждали этого от него. Такой подход ценился у гернийцев, а не у спеков. И все же мальчика-солдата терзало, что он не соответствовал подобным взглядам и ожиданиям.

— Возможно, в глубине души ты в большей степени герниец, чем полагаешь сам. И не годишься командовать этими воинами, — подтолкнул я мысль к краю его сознания.

— Заткнись!

Его ненависть ко мне, к своей гернийской части, ударила меня с такой силой, что я завертелся волчком в пустоте. Я едва сумел удержаться за собственное представление о себе.

Прошло время, прежде чем я вновь получил доступ к миру. Меня окружала темнота. Мальчик-солдат двигался быстроходом по заснеженному лесу. Позади Утес тащил самодельную волокушу. Один из кормильцев Дэйси вел его в поводу. Другой нес рядом факел. Я всматривался в темноту глазами мальчика-солдата. С нами было не больше дюжины воинов. Он понес настолько тяжелые потери? Мне казалось, в лагере Дэйси я видел еще людей, но, возможно… Стоило мне воспрянуть духом, как мальчик-солдат разбил мои надежды.

— Тебя не было несколько дней, глупец. Я быстроходом привел наших воинов обратно к ущелью. Потом Джодоли помог мне доставить к Дэйси знахаря, и тот сумел вытащить железо из ее ноги. Теперь мы везем ее туда, где ее ждут тепло, еда и отдых.

Что-то в его голосе выдало мне то, что он попытался скрыть.

— Она все еще близка к смерти. Ее рана заражена.

Мальчик-солдат вновь ударил по мне, но уже не так сильно. Из этой слабости, хотя и завертевшись в пустоте, я вывел, что он замерз, крайне голоден, а его магия почти истощилась. Тише паука, я восстановил равновесие и подобрался к его воспоминаниям о жалких последних днях.

Он потерпел сокрушительное поражение. Почти треть его небольшой армии погибла или попала в плен. Я был прав насчет гернийцев. Они выследили и пристрелили всех отбившихся спеков, кого сумели найти. Они по чистой случайности не обнаружили Дэйси.

— Но где остальные? — спросил Кинроув, как только мальчик-солдат привел остатки армии к проходу.

Тот не смог ему ничего сказать. Они прочли ответ по его лицу.

— Итак, мы проиграли. — Джодоли даже не скрывал ужаса. — И теперь, когда они знают о том, что мы с ними воюем, в нас начнут стрелять, как только увидят. Мы не сможем обратить против них даже танец Пыли. У нас была единственная возможность преуспеть, застав их врасплох и уничтожив. Больше ее нет. Теперь они будут постоянно ждать нас с железом наготове. Ненависть и гнев гладкокожих теперь иссякнут не раньше, чем они загонят нас на самый край земли.

Мальчик-солдат стоял перед ним, и его рот был полон пепла. Он ничем не смог ему возразить.

Кинроув улыбнулся — печально, но и с удовлетворением:

— Вы с Дэйси полагали, что знаете путь лучший, чем мой танец. И куда он нас завел? Сколько танцоров придется мне взять у народа теперь, чтобы защитить деревья предков? — Он повернулся к Джодоли и заговорил с ним, выбросив из головы мальчика-солдата как мага, лишенного мудрости. — Придется оставить тебя здесь, Джодоли, чтобы вернуть наших воинов домой. А я должен немедленно вернуться к моим танцорам, чтобы по возможности усилить магию танца и подготовиться к новому призыву. Ярость частично защитит захватчиков от моей магии. Если я не сумею остановить и запугать их сейчас, они прорвутся сквозь мои преграды и уничтожат деревья предков просто назло нам. Еще они могут выследить тех, кто остался по эту сторону гор, вплоть до нашего тайного прохода. Я попытаюсь возместить ущерб, нанесенный народу парой самоуверенных юнцов.

Вот так запросто Кинроув вернул себе ореол власти и могущества. Величайший из великих отвернулся и тут же удалился быстроходом, прихватив с собой ближайших подручных — некоторых в разгар какого-то дела. Джодоли так и не взглянул на мальчика-солдата. Фирада подошла и встала за его плечом, сердито щурясь.

— У меня много дел, — сообщил великий. — Выбери целителя, и я помогу тебе перенести его быстроходом к Дэйси. Я сделаю все, что смогу, для людей здесь. На большее у меня не хватит сил.

Джодоли повернулся к мальчику-солдату спиной и пошел прочь.

Стоило ему решить, что ничто не погрузит его глубже в отчаяние, за его спиной заговорила Оликея:

— Итак. Мы проиграли. Я навсегда потеряла сына ради танца Кинроува.

Мальчик-солдат не обернулся, чтобы встретиться с ней взглядом. Его плечи поникли под бременем ее слов. Она подошла ближе, и он уже ждал ее гнева. Однако Оликея лишь легонько коснулась его плеча.

— Я приготовлю для тебя еду, пока тебе не пришлось идти обратно, — тускло предложила она.

Одно слово. «Мы». Несмотря на печаль в ее голосе, несмотря на явное смирение с его провалом, она сказала «мы». Самая малая толика утешения, какую он мог себе представить, но большей ему никто не предлагал. Слезы обожгли глаза мальчика-солдата. Это пробудило в нем еще более глубокий стыд, напомнив о личной цене его поражения. Несмотря на голод, холод, усталость и отчаяние, в нем вспыхнула искра решимости. Пусть он и потерпел поражение во всем остальном, в этом он проиграть не может.

Не знаю, заметил ли мальчик-солдат, что я шарю в его памяти, или сам об этом вспомнил.

— Я сделаю, что должен, — тихо сказал он, словно собирался с духом, чтобы выполнить принятое решение.

— Что ты задумал? — спросил я его, но он не счел нужным мне отвечать.

Опустив голову, чтобы укрыть лицо от холодного ветра, мальчик-солдат двинулся дальше. Темный лес рябил, проносясь мимо в запинающемся ритме его быстрохода. С каждым шагом из него истекала магия, словно кровь, хлещущая из рассеченной жилы. У него почти не осталось запасов. Похоже, он услышал мою мысль.

— Я доставлю нас туда, — упрямо пробормотал он.

Кто-то из воинов оглянулся на его приглушенное замечание, но ничего не сказал.

Уже совсем стемнело, когда мы добрались до ущелья. Лагерь казался почти пуст. Но костер приветственно горел, и Оликея подогревала на нем суп. Как только мы прибыли, кормильцы и охранники Дэйси бросились к ней. Они развели собственный костер, ее уже поджидало ложе из лапника, застеленное мехами, а также разнообразнейшая и вкуснейшая еда. Мальчик-солдат проводил их взглядом. Ему почудился упрек в том, как поспешно они забрали Дэйси из-под его опеки. Они явно считали, что он подвел ее, и, вернув ее, не хотели иметь с ним больше ничего общего.

Он понурился и повернулся к собственному костру и ожидавшей его Оликее. Она уже приготовила для него постель из лапника и одеял, хотя и не столь пышную, как у Дэйси, но вполне удобную. Кормилица помогла ему снять часть верхней одежды и подала мягкие теплые тапочки вместо заледеневших сапог, которые сама стащила с его ног. Подогрела воду, чтобы он умыл лицо и руки, и нашла ему мягкую тряпицу вместо полотенца. Даже столь простые удобства могут доставить огромное облегчение. Молча, с мрачным выражением лица, она жестом предложила ему сесть, пока она подает еду. К его удивлению, Джодоли и Фирада устроились рядом.

— Я считал, вы уже отправились домой, — довольно резко заметил мальчик-солдат.

— Я подумал, тебе может потребоваться помощь, чтобы доставить домой Дэйси и ее кормильцев, — сухо ответил Джодоли. — В последний раз, когда я тебя видел, ты выглядел очень усталым.

Так и было. Он слишком устал, чтобы цепляться за свой гнев. Мальчик-солдат смиренно вздохнул.

— Честно говоря, я с радостью приму твою помощь, — просто согласился он.

— Значит, утром, — подтвердил Джодоли.

Оликея подала всем подогретую еду, и некоторое время они молча ели. Суп вышел густым от мяса и грибов. С каждым глотком к мальчику-солдату возвращались тепло и силы. Он глянул на большой костер Дэйси. Кормильцы суетились вокруг нее, словно пчелы, ухаживающие за маткой. Хотя она вернулась к ним, приглушенный гул их голосов звучал скорее тревожно, чем успокоенно.

С тех пор как они встретились после битвы, Дэйси не сказала мальчику-солдату ни слова. Ее кормильцы несколько раз повторили, что она удалилась в другое место, чтобы спастись от терзавшей ее боли. Но даже после того, как железную пулю извлекли, великая не вернулась обратно. Он видел рану. Пуля раздробила кость и застряла там. Знахарь, вытащивший ее, убрал также мелкие осколки кости, очистил рану и наложил повязку. Он не одобрил жгут мальчика-солдата, но с радостью отметил, что Дэйси чувствует уколы в пальцы ноги.

— Теперь, когда железо убрали, она начнет себя исцелять, — уверенно заявил один из стражей.

Мальчик-солдат в этом сомневался. Ее уход в себя мог быть вызван не только болью. Дух ее мог оказаться ранен серьезнее, чем нога. Он слышал истории о молодых солдатах, которые так и не оправились полностью после первого сражения. Из скупых рассказов ее стражей он выяснил, что поджог города и избиение разбегающихся жителей прошли «успешно», если здесь уместно это слово. Дэйси увлеченно устраивала пожары и лично убила владельца постоялого двора и трех его взрослых сыновей, когда они прямо, в ночных рубашках, выскочили наружу тушить пламя.

Но также страж упомянул о женщине, которая выбросила из верхнего окна здания младенца, пытаясь спасти его, прежде чем сама в горящей сорочке спрыгнула навстречу смерти. Сам он погнался за двумя ребятишками, которые, держась за руки, босиком бежали по улице. Он охотно рассказывал о содеянном, заново переживая краткое удовлетворение местью, и мальчик-солдат согласился с тем, что это было необходимо. Но теперь он усомнился, понимала ли Дэйси толком, в чем состоит ее задача и чему она станет свидетелем в набеге на Геттис. По своей природе и обычаям спеки не были народом воинственным или жестоким. В их собственных поселениях редко случались споры, и те разрешались не насилием. Он гадал, была ли Дэйси готова зайти так далеко ради спасения своего народа. Я не слишком ей сочувствовал. Она своими глазами увидела, к чему привела ее ненависть. Хорошо. Пусть она теперь это осознает.

— Другого выхода не было, — возразил мне мальчик-солдат. — Гернийцы принудили нас к этому. Мы испробовали все, что смогли придумать, чтобы заставить их уйти или хотя бы уважать наши владения. Нам пришлось так поступить.

— Но все прошло не так удачно, как ты задумал, — ответил Джодоли, принявший высказывание мальчика-солдата на свой счет. — Мы узнали об этом от других воинов. По их словам, когда они оглядывались, город и форт еще пылали, но не так, чтобы сгореть дотла. И что ты теперь намерен делать? Ждать подходящего случая, чтобы еще раз попытаться застать их врасплох?

Мальчик-солдат покачал было головой в гернийском жесте, запоздало осознал это и замер.

— Больше мы их врасплох не застанем. У нас была лишь одна возможность незаметно проскользнуть в форт, не подняв тревоги. Я ею воспользовался, но многого не добился. Если мы повторим попытку, нас встретят меткие стрелки на стенах и дозорные на башнях. Нас перебьют прежде, чем мы хотя бы приблизимся к ним.

— Тогда, — спросил Джодоли после долгого молчания, — каким будет наш следующий шаг?

Мальчик-солдат отметил слово «наш» и едва не улыбнулся. Он не мог решить, оскорбиться ему или радоваться. «Наш» замысел? Джодоли не подвергался опасности и почти не участвовал в обсуждениях. Но если он хочет, чтобы его считали частью замыслов мальчика-солдата, возможно, тому стоит принять его как союзника. Он склонил голову над тарелкой с супом и молча принялся за еду, не торопясь с ответом. Я ощущал, как пища воздействует на его тело, как восполняется запас магии. Наконец он вернулся мыслями к заданному вопросу.

— Каким будет наш следующий шаг в уничтожении захватчиков? — уточнил он.

— Да.

— Не знаю. Магия не дает мне этого понять.

Остальных явно потрясло то, что он признал это вслух. А я ощутил лишь холодное жесткое удовлетворение. Я и сам не понимал, чего добивается от меня магия. Если же мальчик-солдат открыто и прямо признает собственную неосведомленность, может, это означает, что все происшедшее было одной огромной ошибкой. Спеки возлагали на него великие надежды, но, возможно, напрасно. Может быть, сама магия ошиблась.

— Но я видел это во сне, — повторил Джодоли прежние пугающие слова. — Ты избран магией. Тебе назначено совершить что-то, что прогонит захватчиков и спасет народ.

Мальчик-солдат отставил пустую тарелку на обледеневшую землю. На него вдруг накатила страшная усталость. Ему до тошноты надоела жизнь, в которую его ввергли.

— Магия давала мне задания, — равнодушно отозвался он. — Я выполнил каждое. Я позволил магии смотреть моими глазами. Подал знак присланным в город танцорам Пыли. Я подробно писал в книжке, а потом оставил ее, когда ушел от захватчиков. Я хранил камень, а когда пришло время, отдал его. Простые, даже порой дурацкие задания. Ни одно из них ничего не изменило. И уже дважды я действовал не по велению магии, а так, как считал полезным для народа. Впервые — когда сжег всю свою магию, чтобы лес поглотил Королевский тракт. И снова — когда повел воинов на Геттис. Но все, что я сделал, по приказу магии или по собственной воле, ни к чему не привело. Больше у меня идей нет. Думаю, задача, которую, по общему мнению, я должен решить, мне не под силу. Так что я предпочту посвятить себя тому, с чем могу справиться.

Не уверен, что Оликея хотя бы слушала его. В ней словно бы что-то умерло, оставив после себя пустоту, как в глазах Дэйси. Она перестала жить и лишь продолжала двигаться. Оликея потянулась, чтобы забрать пустую тарелку мальчика-солдата и вновь ее наполнить. Однако он поймал ее запястье. Он держал ее руку не как любящий мужчина, а скорее как старший брат, желающий подбодрить сестренку.

— Я собираюсь вернуть Ликари домой к Оликее. — Он взглянул ей в лицо и поправился: — Я собираюсь вернуть Ликари к нам домой. И если это единственное, чего я могу добиться в жизни, так тому и быть. Магия не давала мне такого задания, но я сам его избрал.

Обе женщины хранили тяжкое молчание, но глаза Фирады наполнились слезами. Она наклонилась и взялась за другую руку Оликеи. Казалось, Джодоли не заметил, насколько для них важно это предложение.

— И как ты это сделаешь? — резко спросил он. — Кинроув призвал его танцевать, и он ушел. Мы уже говорили тебе. Ты не можешь просто его забрать. Он не останется. Он даже не сможет нас узнать. — С недовольным видом он отстранился от огня и пищи. — Невар, ты слишком часто говоришь о том, как ты распорядишься своей силой, всякий раз полагая, что тебе известно больше, чем магии. Вы с Дэйси были уверены, что способны разрушить Геттис, хотя магия вам этого не приказывала! А теперь ты собираешься каким-то образом украсть Ликари. Жестоко с твоей стороны давать им надежду. Магия забрала Ликари. Как ты можешь использовать магию против нее самой, чтобы вернуть мальчика? Может ли нож порезать себя или огонь — себя сжечь? Нет! Когда ты поймешь, что всякий раз, ставя себя над магией или выступая против нее, ты ошибаешься? Что ты обречен на поражение? — Он потряс головой и продолжил, понизив голос: — Мы с Кинроувом зря согласились вам помочь, пусть даже и против воли. Нам следовало возражать до последнего. Ни я, ни он больше не повторим эту ошибку. Какую бы глупую затею ты ни лелеял, не думай вовлечь в это меня или мою кормилицу.

Никогда прежде я не слышал от Джодоли столь резких упреков. Его слова больно задели мальчика-солдата. Он кипел от гнева и негодования, но не находил достойного ответа.

— Мне не нужна твоя помощь, — наконец выпалил он, сам понимая, насколько по-детски это прозвучало.

Его гордость была уязвлена. Сейчас ему остро хотелось совершить что-нибудь, что покажет его последователям, чего он стоит. Я гадал, не попытается ли он выступить против Кинроува. Заручившись поддержкой Дэйси, он может снова прервать танец. Это было бы глупостью с его стороны. Они растревожили Геттис — так мальчишка тычет палкой в осиное гнездо. И теперь лишь танец Кинроува помешает гернийцам выслеживать и истреблять спеков по всему лесу. Его остановка станет гибельной для всего народа.

Пока они с Джодоли смотрели друг на друга, от кучки людей, собравшихся вокруг Дэйси, долетел слитный вой. Неверие в нем мешалось с болью. На миг все замерли, а потом Фирада с Оликеей вскочили на ноги и бросились к соседнему костру. Мальчик-солдат поднялся куда медленнее, вглядываясь в причитающую толпу.

— В чем дело? — с трепетом спросил он.

— Она мертва, — ровным голосом ответил Джодоли. — Умерла зимой — меньшего везения для нее и представить трудно. Придется действовать быстро.

— Я не понимаю, — выговорил мальчик-солдат, но внутри его эхом отдавались совсем другие слова.

«Джодоли прав. Это все моя вина. Я подвел и ее тоже».

В глазах у него начало темнеть, не от усталости, и он испугался, что вот-вот потеряет сознание. Чем больше он пытался исправить ситуацию, тем хуже она становилась. Дэйси стала героиней для собственного клана, и не только для него. Она освободила танцоров Кинроува, а потом отправилась сражаться за свой народ. То, что она умерла теперь, прежде чем смогла хотя бы вернуться обратно с пусть и скромной, но победой, ввергнет спеков в отчаяние. Непрошеная трусливая мысль обдала мальчика-солдата холодом. Это может обратить против него всех спеков. И куда ему идти? К кому обратиться за кровом и пропитанием?

Джодоли тревожили другие вещи.

— Зима — самое неподходящее время для смерти великого. Тело Дэйси необходимо отнести в долину, к предкам. В это время года они по большей части спят, избранному ею дереву будет непросто ее принять. И еще труднее будет их соединить. Часть ее может оказаться потеряна.

— Потеряна? — эхом отозвался мальчик-солдат.

— Придется поторопиться. Чем быстрее она окажется рядом с деревом, тем лучше. Хорошо бы ее тело не успело окончательно остыть. Надеюсь, в свой срок я умру, когда мое дерево уже примет меня, а мой клан соберется вокруг и будет петь. Дэйси придется уйти в дерево почти в одиночестве, зимой, и лишь немногие смогут петь ей. О, это недоброе предзнаменование.

Джодоли даже не подошел ко второму костру убедиться, что его предположение оправдалось. Вместо этого он впервые на моих глазах оделся сам, запахнув плащ, все еще сырой и промерзший после дневного путешествия. Прежде чем мальчик-солдат успел потянуться за своей одеждой, несколько кормильцев Дэйси устремились к нему. Его буквально впихнули в накидку и сапоги. Оликея помогала им. Все кормильцы плакали, делая свое дело. Я никогда прежде не видел, чтобы спеки двигались так быстро и слаженно. К тому времени, как мальчик-солдат оказался одет, обернутое тканью тело Дэйси уже уложили на волокушу. Когда он собрался выяснить у Джодоли, что произойдет дальше, великий сурово оборвал его:

— Не отвлекай ее разговорами. Не говори ничего, что может привлечь ее внимание. Забудь на время о своих обидах и гневе. Сейчас не наше время, а ее. Молчи и смотри, как великая уходит в свое дерево.

Вот так холодной темной ночью они покинули скромное укрытие скального ущелья и вновь двинулись к лесу деревьев предков. Джодоли указывал им путь. Лошадь тащила волокушу с телом Дэйси. Двое усталых кормильцев, остававшиеся с ней, вновь сопровождали ее, вместе с прочими ее людьми, ждавшими в пещере. Последним шел мальчик-солдат.

Джодоли сразу же прибег к быстроходу, и мальчик-солдат его поддержал. Вместе они вели погребальный отряд сквозь ночь. Мальчику-солдату приходилось нелегко. Это был его пятый быстроход за последние несколько дней, и явно самый трудный из-за того, что им нужно было перемещать с собой мертвое тело Дэйси. Я не мог понять, отчего так выходит, равно как и почему при быстроходе намного проще вести лошадь в поводу, чем ехать на ней верхом. Мальчик-солдат устал, он терзался унынием и скорбью. Он был признателен, что Джодоли управлял магией быстрохода, а ему оставалось лишь помогать. Ноги его казались свинцовыми, страшно ныла спина. Он постоянно ощущал острые уколы боли по обе стороны от позвоночника. Я безжалостно нарисовал ему картинку подвесного моста, чьи тросы рвутся от перегрузки.

— Оставь меня в покое, — жалко огрызнулся он.

И дальше я ехал молча.

Когда мы добрались до долины деревьев предков, короткий зимний день уже разгорелся. Было холодно, но далеко не так, как ночью, когда мы напали на форт. Ветер теребил верхушки деревьев. Потревоженный снег рушился на землю потоками или комьями, но по большей части воздух оставался неподвижным под пологом переплетенных ветвей, игольчатых и голых. Как только мы достигли долины, Джодоли прервал быстроход. Теперь нас вели кормильцы Дэйси, а мы все тянулись следом длинной замерзшей вереницей. Никто не разговаривал. Слышались лишь редкие крики птиц, хруст наста под нашими сапогами и тот шум, с которым Утес тянул волокушу. Помимо этого, остальные сохраняли тишину, и мальчик-солдат тоже. Грохот его собственных мыслей казался столь громким, что он вряд ли сумел бы уследить за разговором, если бы даже нашел в себе силы что-то сказать. Кормильцы Дэйси целеустремленно шагали через лес, и он следовал за ними.

Наконец они подошли туда, где переплетение ветвей казалось пореже. Между двумя огромными обугленными пнями пророс побег каэмбры. Давным-давно молния убила и сожгла два могучих дерева, проделав в лиственном пологе прореху. Через нее на землю падало достаточно солнечного света, чтобы там пробился новый росток. Ближе к краю просвета поднялась еще пара молодых побегов. Кора дерева Дэйси была гладкой и серо-зеленой, а ствол — не толще бочки. Молодое деревце по меркам спеков. Вокруг насыпался высокий сугроб. Джодоли остался у тела Дэйси, пока ее кормильцы и стражи убирали снег. Они сгребали его руками и ногами, пока из-под него не показался промерзший слой палой листвы и мха. Они вернулись к волокуше за телом Дэйси лишь после того, как расчистили вокруг ствола круг футов десять в поперечнике.

Джодоли отступил в сторону, и мальчик-солдат последовал его примеру. Кормильцы работали деловито, но со всем почтением. Один из них острым ножом распорол на спине Дэйси одежду от шеи до пояса. Несколько стражей перенесли тело от волокуши к выбранному дереву. И перед тем как прислонить его к стволу, один из кормильцев чиркнул ножом вдоль ее позвоночника, от шеи до копчика. Кожа слегка разошлась, но крови не было. С бесстрастной деловитостью мужчина расширил разрез. Когда они прислоняли тело Дэйси к дереву, он постарался прижать рану к коре как можно плотнее.

— Иногда зимой, когда деревья погружены в глубокий сон, — еле слышно пояснил Джодоли, — прикосновение крови к коре может их пробудить. Мы надеемся, что так и случится с деревом Дэйси.

Они закрепили ее у ствола длинными полосками кожи. Ее ноги они вытянули вперед, а руки прижали к телу. Один из кормильцев связывал ей колени и щиколотки, пока другой прихватывал последними витками ее горло и лоб. Закончив, кормильцы отступили в сторону и молча стали ждать.

Ожидание затянулось.

В этой неподвижности зарождалось едва заметное напряжение. Я не был уверен, чего именно они ждут, но ощущал всю серьезность ситуации. Немалое время спустя один из стражей шагнул вперед. Он встретился взглядом с главным кормильцем, закатал рукав и протянул вперед обнаженное предплечье и в другой руке нож.

— Может, теплая кровь разбудит… — начал он, но его прервал радостный вопль.

— Там! — с явным облегчением воскликнул другой кормилец.

Мы все уставились на тело Дэйси, но я ничего не заметил. Однако мигом позже уголок ее рта дернулся. Я не был вполне уверен, что действительно это видел, но затем ее голова слегка качнулась.

Рядом со мной облегченно вздохнул Джодоли.

— Дерево приветило Дэйси, — объявил он.

Ее кормильцы зашевелились, обмениваясь взглядами. Снова хлынули слезы, но теперь это были слезы облегчения — такие проливают, когда после трудных родов на свет все же появляется живой младенец. На смену муке пришла радость, а затем и умиротворение. Кормильцы торопливо принялись за работу. Они с головы до ног укутали Дэйси в одеяло. Смочили ткань водой из мехов и примяли ее по форме тела.

— Теперь оно замерзнет, — пояснил Джодоли, — и защитит ее, так что падальщики не растащат то, что по праву принадлежит дереву. Все прошло лучше, чем я рассчитывал. Конечно, я предпочел бы видеть более радостное воссоединение, но и этого достаточно. У Дэйси есть дерево.

Кормильцы и стражи начали засыпать укутанное тело снегом. Джодоли отступил чуть подальше, и мальчик-солдат тоже, но не вслед за великим, а отошел к краю поляны. Он глянул вверх, в сумрак под пологом из сплетающихся ветвей каэмбр. Стоило ему повернуться к прогалине спиной, как сразу потемнело, а лес сделался таинственнее. Так, что ему даже померещился зовущий его тихий голос:

— Невар. Нева-ар.

Мужской голос. Мальчик-солдат быстро обернулся, оглядывая лес. Он никого не заметил.

— Невар, — послышалось более отчетливо, — сукин ты сын, ты что, не собираешься здороваться?

Бьюэл Хитч. Его насмешливый голос было невозможно ни с кем перепутать.

Мальчик-солдат медленно повернулся к ближайшему дереву. Это была молодая каэмбра, примерно того же возраста, как та, с которой только что соединилась Дэйси. С отчаянно заколотившимся сердцем он шагнул к стволу. Наступил на что-то твердое под снегом и сразу же отпрянул назад. Это не было веткой. Кость. Кость ноги.

— Они оказали мне огромную честь. Не великому, не спеку. Но ее клан знал, что я послужил магии как мог, так что они принесли меня сюда и дали мне дерево. Я так и не смог поблагодарить тебя, Невар, так что займусь этим сейчас. Спасибо, что сдержал слово, даже узнав, как я тебя подставил. Спасибо, что позволил спекам забрать мое тело из того деревянного ящика и принести сюда.

— Бьюэл… — Мальчик-солдат произнес это имя вслух вместе со мной.

Не знаю, какую часть моего «я» — гернийца или спека — больше потрясло то, что мой друг и предатель все еще живет здесь. Мальчик-солдат сдернул тяжелую рукавицу и прижал ладонь к коре дерева.

— Осторожнее! — предостерег Бьюэл, появляясь передо мной столь же четко, как если бы на его костях все еще оставалась плоть. — Это молодое деревце, и я прожил в нем лишь несколько месяцев. Сейчас оно довольно крепко спит, но если вдруг проснется голодным, то набросится на тебя, как змея на крысу. Вот оно как. Нет, вы только посмотрите на него. И кто из нас сделался местным, старина? Пятна и все такое.

— Я вовсе не тот, за кого ты меня принимаешь, — возразил мальчик-солдат.

Бьюэл усмехнулся. Он выглядел не совсем так, как я его помнил: сделался выше, мускулистее, волосы его были причесаны. Я вдруг осознал, что вижу его собственное, улучшенное представление о себе. У меня перехватило дух от того, как по-новому я увидел теперь Лисану. Пусть я и удивил мальчика-солдата, разделив с ним эту мысль, но следующие слова Бьюэла поразили меня куда сильнее. Он покачал головой, еще шире расплывшись в своей призрачной ухмылке:

— О нет, старина. Теперь ты именно тот, за кого я тебя и принимал. Если не больше.

Он склонил голову набок и искоса заглянул мне в глаза, не прекращая улыбаться. И я вдруг понял, что он видит меня таким, какой я есть, но в то же время и мальчика-солдата. Он сочувственно покачал головой:

— Ты все еще в непростом положении, дружище, без сомнения. Может, в еще худшем, чем в нашу последнюю встречу, хотя в это трудно поверить. Ты простил меня? Или нет?

Его улыбка померкла и лицо посерьезнело. Я растерялся. Простил ли я его? Но как бы я смог? Он убил женщину и добился того, чтобы подозрения пали на меня. Он распустил слухи, настроившие горожан против меня настолько, что толпа пыталась меня растерзать. Его принудила к этому магия. Но, даже зная это…

— Я понимаю тебя, — ответил за нас обоих мальчик-солдат. — Когда ты настолько хорошо понимаешь человека, прощение перестает иметь значение. Ты сделал, что должен был, Бьюэл Хитч. Выполнил приказ магии.

Бьюэл по-прежнему смотрел на нас. Нет. На меня. Он ждал.

— Мне не за что прощать Бьюэла Хитча, — произнес я там, внутри. — Меня предал не он, а магия.

Я ощутил, как нахмурился мальчик-солдат, и понял, что он расслышал мои слова. А когда Бьюэл вновь ухмыльнулся — убедился, что и он тоже их не пропустил.

— Без разницы, кто это сделал, Невар, — мне жаль, что так вышло. Но я не могу сожалеть о том, что я этим купил. Об этом.

— Тебе нравится быть деревом?

Позади меня остальные уже заканчивали свою работу. Тело Дэйси укутали в замерзающее одеяло и засыпали снежным саваном. Ее кормильцы разглаживали снег, словно тонкое покрывало на спящем ребенке.

— Быть деревом, — улыбнулся он. — Пожалуй, можно сказать и так.

Он вздохнул, но не удрученно, а скорее с удовлетворением от полноты собственной жизни.

— Невар! — окликнул меня Джодоли.

Мальчик-солдат обернулся к нему, и великий жестом подозвал его. Остальные выстраивались кольцом вокруг Дэйси и ее дерева и ждали, что он к ним присоединится.

Когда он зашагал прочь, Бьюэл заговорил нам вслед, обращаясь ко мне. Он еще не окреп в своем дереве. Его голос стихал по мере того, как мы удалялись от него, но слова все же долетали до меня:

— Оно того стоит, Невар. Не важно, что она у тебя отнимет. Не важно, от чего ты откажешься. Не важно, что тебе придется сделать. Оно того стоит. Уступи, старина. Отдайся магии. Ты не пожалеешь, обещаю.

Мальчик-солдат коротко кивнул. Я замер в упрямой неподвижности у него внутри.

«Нет».

Он отвернулся от каэмбры и сугроба, который, если приглядеться, все еще повторял очертания сидящего человека. Остальные собрались вокруг дерева, где такой же, только гораздо больший снежный курган стал могилой для Дэйси. Мальчик-солдат направился к ним. Пока он пробирался сквозь снег, к нему присоединился Джодоли. Он заговорил так, словно между ними не было ссоры или она не имела сейчас никакого значения.

— Хорошо, что дерево ее приняло. Дэйси выбрала его три года назад, едва поняв, что станет великой, и ежегодно навещала его, даря ему свою кровь, чтобы оно пробудилось и признало ее. И все же в морозную погоду иногда случается так, что дерево не принимает тело великого. И тогда уже никто не сможет ему помочь.

— А что происходит теперь?

— Теперь мы споем ей на прощание. Наши песни напомнят ей, кем она была, чтобы, когда дерево ее заберет, воспоминания Дэйси остались яркими. Конечно, петь следовало бы всему ее клану, а не паре кормильцев и горстке стражи. Но мы здесь. Невар, с нашей стороны было бы мудро почтить ее долгими песнями, такими долгими, какие мы только сможем спеть обо всем, что нам о ней известно. Ты понимаешь?

Он имел в виду, что это будет мудро с политической точки зрения.

— Думаю, да. Я прослежу за тобой и сделаю все, что смогу.

— Вот и хорошо. Давай присоединимся к ним.

Происходящее настолько отличалось от гернийских похорон, насколько это вообще возможно. Мы встали в кольцо вокруг дерева и взялись за руки. Нам пришлось оголить ладони на морозе, поскольку считалось крайне важным кожей касаться друг друга. Спустя пару мгновений я понял почему. Я ощутил магию, текущую по кругу из сцепленных рук, словно мы все держались за трубу, сквозь которую — сквозь нас — течет вода.

Петь начали кормильцы, как и полагалось им по праву. Это было не столько пение, сколько речитатив, без мелодии и рифм. Первый пересказал все, что смог вспомнить о Дэйси: с того дня, как впервые встретил ее, до самой ее смерти. Он говорил нараспев, пока его голос не охрип настолько, что он не мог больше произнести ни слова. Когда он наконец смолк, его сменил второй кормилец, тоже вспомнивший, как он встретился с Дэйси и как служил ей много дней. Он старался не повторять того, что уже рассказал его товарищ. Тем не менее еще до того, как кормильцы закончили петь, короткий зимний день подошел к концу.

Однако ночь не принесла передышки. Речитатив продолжался, его подхватывал один страж за другим, и каждый лелеял свои воспоминания о Дэйси, напоминая умершей женщине, как она выглядела и разговаривала, что ела и как одевалась, как смеялась над забавными событиями или печалилась из-за горестей. Далеко не все воспоминания были добрыми. Некоторые рассказывали о детстве Дэйси, жестоко обращавшейся с младшими ребятишками. Другие — о ее вспыльчивости во взрослом возрасте. Некоторые плакали, говоря о Дэйси и о том, что они ее потеряли, а потом вдруг кричали и смеялись, вспоминая о ней. Один подробно рассказал о том, что она делала в день битвы. Я сжался, когда он заговорил об увиденных ими смертях и о тех, кого она убила своей рукой. Страж не жалел подробностей. Следовало проговорить вслух все, чтобы оно сохранилось в памяти умершей женщины.

Я узнал о жизни Дэйси куда больше, чем прежде. Когда очередь наконец дошла до Джодоли, мальчик-солдат уже не мог представить, что тут еще можно добавить. Джодоли рассказал о том, как он впервые встретил Дэйси, уже великой, а потом, подробно, о той ночи, когда она освободила танцоров Кинроува. Он говорил о разделенных с ней трапезах и о подарках, которыми они обменивались как великие народа, добавляя все новые и новые подробности.

Ступни и икры мальчика-солдата отекли, он страшно закоченел. Лишь магия, текущая от руки к руке, позволяла ему вытерпеть это испытание. Его собственные запасы подпитывали ее, но в то же время она вытягивала силы из каждого в кругу и передавала ему.

Уже заметно стемнело, когда Джодоли наконец умолк. Вокруг царил суровый мороз, от которого на лице мальчика-солдата растрескивалась кожа. Волоски у него в ноздрях сделались жесткими и колкими, и он едва чувствовал собственные ноги. Хуже того, не осталось ничего, о чем он мог бы вспомнить, а Джодоли предупреждал, что он должен, по крайней мере, попытаться говорить о Дэйси долго.

Казалось, ему уже не о чем было рассказывать, и все же мальчик-солдат справился с задачей. Он начал с того, как впервые увидел Дэйси в лагере Кинроува и как она отнеслась к нему. Он вспомнил, как она освободила танцоров Кинроува, а когда заметил, что ее стражам и кормильцам нравится слушать о ее доблести, расцветил рассказ подробностями. Он не утаил, что Дэйси невзлюбила его с первого взгляда и угрожала ему, — и это, как мне показалось, стало новостью для многих собравшихся. Но, как и те, кто говорил прежде, он не попытался что-то выпустить или смягчить — ни в повествовании о первой встрече, ни о том, как мало сочувствия проявила Дэйси, когда танец призвал Ликари. Он рассказал о подготовке к битве, о последних мгновениях перед тем, как они отправились выполнять каждый свою задачу, и об их следующей встрече, когда он увидел ее раненой и глядящей в одну точку. О том, как он оставил ее с верными кормильцами, пока сам ходил за знахарем, и о том, как они быстроходом вернулись с ней к ущелью, где она и скончалась.

Когда его рассказ подошел к концу, вокруг было совсем темно. В прореху в лесном пологе заглядывали искорки звезд, а ночной ветер швырялся снегом нам в лицо. Когда мальчик-солдат умолк, величественная тишина леса вокруг поглотила нас. Магия все еще струилась по сцепленным рукам, но уже не могла отвлечь его от претерпеваемых лишений. Мучительно ломило закостеневшие спину и ноги, он замерз и проголодался. Хуже того, он понимал, что его ждет еще один быстроход, прежде чем он может надеяться на облегчение своих страданий. Но остальные по-прежнему стояли молча, держась за руки, и ему ничего не оставалось, кроме как следовать их примеру. Мальчик-солдат понимал — они чего-то ждут, но даже не представлял, чего именно.

Все шагнули к дереву, и он вместе с ними. Снова и снова, пока они не сгрудились вокруг ствола и укрытого снежным саваном тела Дэйси. Магия вдруг сильнее хлынула по их рукам, связывая их воедино. Темноту рассеяло странное свечение — мерцали все, и даже лес вокруг превратился в колоннаду мягкого света. Каждое живое существо вносило свою лепту во всеобщее сияние. Он ощутил Дэйси, сосредоточившуюся в дереве. Она находилась внутри: каждая частица, каждый миг жизни, каждое воспоминание, которое они с ней разделили. Она родилась в нем заново, со смехом осознавая новую жизнь. Цельная и умиротворенная, она неразборчиво поблагодарила нас и растворилась в удовлетворенном единении со своим деревом.

Но на этом все не закончилось. Мальчик-солдат ощущал каждого, кто находился здесь, через хватку его рук, и бытие окружающих их деревьев, и даже медленный могучий поток жизни в почве у себя под ногами, поток, который наполнил его и согрел, унимая боль утраты. И пока это продолжалось, он был един с лесом деревьев предков, со спеками, с народом. Слезы обожгли его глаза. Он был одним из них. Это его народ, и, когда придет срок, его будет ждать здесь дерево. Второй побег, выросший из рухнувшего ствола Лисаны. И он укоренится среди всей этой мудрости и общей жизни. И, как если бы его мысль призвала ее, он ощутил нить, связывающую Лисану с огромным единым целым, далекую нить, одну среди многих, сияющую собственным особенным светом. Он стремился к ней, но заговорил со мной другой голос:

— Видишь, что я имел в виду, старина? Оно того стоит. Теперь я ощущаю это, все время ощущаю.

Мальчик-солдат не обратил внимания на бестелесный голос Бьюэла Хитча. Он изо всех сил тянулся к Лисане, а она рвалась ему навстречу. На долгий миг их сознания соприкоснулись, слились, а потом, словно горящие поленья, рассыпающиеся, когда их пожирает пламя, вновь распались. Мы вновь вернулись в льдистую темноту черного леса. Далекие звезды не могли ни согреть нас, ни рассеять мрак, а ветер, прорывающийся сквозь древесные кроны, осыпал нас залежавшимся на ветвях снегом.

— Дерево приняло Дэйси. Нам пора уходить и оставить их, — объявил Джодоли.

Так мы и поступили.

Когда мы наконец добрались до дома Лисаны, мальчик-солдат набросился на еду, как изголодавшийся пес. Он ни слова не сказал кормильцам, которые ждали его там, не давая пище остыть, а огню в очаге погаснуть. Он предоставил Оликее разбираться с ними, рухнул в постель и проспал большую часть дня. Среди ночи он поднялся облегчиться и глотнуть воды, а потом вернулся в постель. Во второй раз он проснулся уже днем, когда засуетились его кормильцы, тихонько перешептывающиеся за работой. По его прикидкам, полдень уже давно миновал. Мальчик-солдат замер неподвижно, словно лиса, припавшая к земле в надежде, что собаки ее не заметят. Не открывая глаз, он прислушивался к звукам в хижине, но ничем не показывал, что уже проснулся. Каждый мускул и сустав в его теле ныл, а спина и вовсе ощущалась сплошным сгустком боли.

Он не шевелился, дыша ровно и глубоко, как если бы все еще спал. В постели было тепло. Его желудок переваривал пищу. Он уткнулся лицом в подушку — в его особую подушку, набитую пухом вперемешку с кусочками кедровой коры, засушенных лесных цветов и листьев. Я вдруг догадался, что она пахла Лисаной. Он лежал в ее постели, в ее хижине, вдыхая ароматы, напоминающие ему о ней. И пытался вообразить, что звуки, которые он слышит, издает Лисана, перемещаясь по дому.

— Притворяйся сколько угодно, — насмешливо заметил я. — Ее все равно нет. Она мертва вот уже много лет. И ты не можешь до нее дотянуться.

Мои слова разрушили его мечты о Лисане, и он не смог вновь собрать их, но так и не пошевелился.

— Смерть Дэйси так ничему тебя и не научила? — мысленно поинтересовался он. — Когда я умру, они отнесут меня к дереву. Я стану единым целым с лесом старейшин. Мы с Лисаной снова будем вместе.

— И после этого провала ты еще думаешь, что спеки удостоят тебя дерева? — рассмеялся я. — Да ты глупец. Ты такой же неудачник для своего народа, как я — для моего. Посмотри, какой след из обломков ты оставляешь за собой. Дэйси мертва. Из статных юных воинов, отважно последовавших за тобой, треть осталась там. А многие из тех, кто вернулся домой, ранены или пали духом. Ликари призван танцем, Оликея в унынии. Кинроув видит в тебе врага, а Джодоли — неудачливого соперника в борьбе за власть. Форт в Геттисе все еще стоит, а гернийскую ненависть к спекам ты довел до кипения. Ты не только не улучшил положения, но и усугубил его. Следующей весной, когда мы вернемся в леса по ту сторону гор, нас встретят не торговцы мехами, а солдаты, собирающиеся нас убивать. Никаких товаров на обмен, мальчик-солдат. Никакого меда, ярких бус или тканей. Никакого табака: ни для курильщиков из народа, ни для торговли на ярмарке. Ружья обратятся против спеков, и все, что вам предложат на обмен, — это железные пули за ваши жизни.

— Заткнись! — прошипел он и ударил меня.

Я уменьшился и сумел уклониться. Мне все лучше удавалось избегать его атак. Точно комар, я гудел у самого его уха — лишь затем, чтобы исчезнуть, когда он хлопнет себя по голове.

Затаившись, я с удовлетворением наблюдал за ним. Я рассеял его мечты о Лисане и оставил ему лишь холодную действительность. Я посеял в его сознании мальчика-солдата мысли о неудачах. Его неподвижность переросла в унылое молчание. Впервые после нападения на Геттис ему выдалось время подумать. Он не мог больше прятаться от неприятных размышлений. Ему попросту не на что было отвлечься.

Он вновь и вновь вспоминал ночь сражения. Пытался понять, в чем допустил ошибку, где им пришлось отступить от задуманного, какие указания он не дал своим войскам. Всякий раз, когда мне удавалось вторгнуться в его мысли, я подсовывал ему собственные воспоминания: падающий на землю часовой с перерезанной глоткой. Раненые спеки, с воем корчащиеся на заснеженной земле после засады, и его бегство. Солдаты, которых резали, словно скот на бойне, пока они пытались выбраться из горящих казарм. Мои мысли врезались в его сознание, как нож — в кожу.

— Подло убивать солдат таким образом. Ты не дал им ни малейшей возможности сражаться.

Мальчик-солдат отмел мои мысли прочь.

— Ты до сих пор считаешь войну игрой, с правилами и ограничениями? — насмешливо спросил он. — Нет. Смысл войны в убийстве врага. Речь не о «честной битве» или твоих странных представлениях о чести и славе. Честь и слава! Война — это кровь и смерть. Речь шла о том, чтобы убить как можно больше гернийцев, потеряв при этом как можно меньше своих воинов. Об уничтожении гнезда с вредителями. Не пытайся обвинять меня в гибели захватчиков. Если хочешь задеть меня за живое, думай лучше о том, как я подвел собственные войска. Ругай меня за то, что я не сделал все возможное для спасения моих людей. Укоряй за то, что стены Геттиса все еще стоят, а не за то, что из-за них на нас направят меньше ружей.

Я промолчал. Он не втянет меня в обсуждение его неудач. Я мог бы посмеяться над тем, что он сделал не так, а что упустил, но это лишь подскажет ему, как преуспеть в следующий раз. Так что я не обратил внимания на его слова и замкнулся в себе. Страшно подумать, что этот безжалостный мясник был частью моей личности — а сейчас и преобладающей частью. Мне не хотелось признавать, что я имею к нему хоть какое-то отношение. Я отступил в собственную тьму, чтобы осмыслить поступки, которые «я» совершил — и которые до сих пор меня ужасали. Зарезанный часовой, перебитые солдаты… Полагаю, страшнее всего было лицо Спинка в тот миг, когда он меня узнал. Что он мог обо мне подумать? И узнали ли меня другие? Меня угнетало, что я не мог ничего выяснить о последствиях нашего нападения на форт.

Уцелела ли Эмзил с детьми? Что сталось с Эпини и ее малышкой? И если они пережили пожары и нападение спеков, что их ждет теперь? Стужа и голод?

Мои мысли вновь и вновь возвращались к той ночи, когда я вошел в сон Эпини. Я тревожился из-за того, что она принимает опий, и пытался разобраться в ее бессвязных признаниях. Она отправила мой дневник сына-солдата дяде, но попал он почему-то в руки тети, и та сделала с ним что-то, каким-то образом связанное с королевой и угрожающее репутации Бурвилей. Я совместил с этой неуютной мыслью упоминание мальчика-солдата о том, что именно он подтолкнул меня писать в дневнике столь подробно — куда подробнее, чем ожидается от сына-солдата. Причем он считал, что тем самым выполняет веление магии. Если это так, то что это значит для меня? Записал ли я там больше, чем осознавал сам? Как могло содержание моего дневника быть частью замысла магии, намеренной прогнать гернийцев со спекских земель? Упомянутый им камень почти наверняка был тем, что я отдал Колдеру. Но какое он мог иметь значение для магии? Я ничего не понимал, и мне не у кого было спросить. Сам мальчик-солдат не представлял, почему магия побуждала его подробнее вести дневник и зачем его следовало оставить, когда он сбежал в горы. Спросить было не у кого.

За исключением, возможно, Лисаны.

— Лисана.

Мальчик-солдат произнес ее имя вслух, и я задумался, уловил ли он мои мысли или, наоборот, коснулся меня своими. Теперь, вновь обратив на него внимание, я заметил, что он опять цепляется за нее, словно ребенок. Именно мысли о ней удерживали его в постели и вызывали отвращение к разговорам с остальными. Он хотел лишь лежать неподвижно и думать о ней. Мальчик-солдат полагал, что лишь она одна способна понять его и утешить. Для всех прочих он оставался великим, хотя и чувствовал, что безмерно их подвел. Только с ней он мог быть честным, признаваясь в смятении и страхах. Он рвался к ней, нащупывал ее магией, но безуспешно — каждый раз протянутая им нить описывала круг и возвращалась к нему самому. Он не мог найти ее, не мог коснуться ее, ощутить, войти в ее сны. Эта способность осталась при мне.

— Магия подарила тебе Лисану. А что получил я? — с горечью спросил он.

— Как видно, способность убивать людей и ничего не чувствовать. Или стать свидетелем смерти, как, например, вышло с Дэйси, и остаться равнодушным.

Тут я что-то почувствовал — что-то, что он спрятал, прежде чем ответить мне.

— О, так ты собираешься скорбеть еще и по Дэйси? Она знала, на что идет. Дэйси не испытывала к нам приязни, она едва не смеялась, когда Ликари был призван танцевать. Но я забыл. Тебе не хватает духу ненавидеть врагов. Так что пусть это тебя не смущает. Горюй о Дэйси и о людях, собиравшихся убить тебя, когда ты попался той трусливой толпе. Найдется ли кто-нибудь, кого ты не готов оплакивать, Невар? Может, вздохнешь по кролику, кипящему сейчас в горшке? — Он немного помолчал и добавил: — По правде сказать, тебе стоило родиться сыном-священником. Или, еще того лучше, девочкой, вечно ноющей и утирающей носик платочком.

— Я горюю о Ликари, — тихо и зло откликнулся я. — О Ликари, которого ты обрек на смерть от танца. Танец убивает чуть медленнее, чем перерезанная глотка, но исход в конечном счете тот же.

Он ударил меня снова, и на этот раз мне не удалось уклониться.

— Я ненавижу тебя. Мне отвратительно то, что мы когда-то были единым целым.

Я собрался с духом и выдержал удар. Думаю, его потрясло то, что мне это удалось.

— Вполне взаимно, — бесстрастно известил я мальчика-солдата.

Внезапная холодность хлынула сквозь него — неприязнь столь сильная, что едва не сковала меня льдом.

— Пока ты остаешься внутри меня, ничто в этой жизни не доставит мне радости. Теперь я уверен. Ты вечно будешь там торчать, будешь язвить и порицать меня. Внутри меня вечно будет скулить жалкий гернийский нытик. — Он немного помолчал и объявил: — Я придумаю, как тебя убить.

— Можешь попытаться, — парировал я, пряча страх за гневом. — Для тебя это в порядке вещей. Убить тех, кто тебе противостоит. Убить тех, кто заставляет тебя думать. Так убей меня, если сможешь. Подозреваю, если ты меня уничтожишь, то уничтожишь и последнюю нить, связывающую тебя с Лисаной. Думаю, это будет только справедливым. Она не похожа на тебя, мальчик-солдат. У нее есть сердце. Ей не стоит иметь ничего общего с бесчестным убийцей вроде тебя.

— Я ничем не хуже тебя, Невар Бурвиль. Или ты будешь отрицать, что сам пытался убить — не только меня, но и Лисану? Ты даже уверился, что тебе это удалось. Но ты ошибся. А теперь пришло мое время.

Я ожидал удара или еще каких-то заключительных слов. Однако их не последовало. Прошло немного времени. Он заворочался в постели, и его тут же окружили кормильцы. Ни один гернийский офицер каваллы, каким бы высоким ни был его чин, не позволит подчиненным так усердно за ним ухаживать. Кормильцы столпились вокруг него, предлагая еду и питье, одежду и домашние тапочки. Они ухаживали за ним так, как если бы он был королем Гернии, а он принимал это как должное. И как он только выносит подобное обращение?

— Ты мужчина или большая кукла? — насмешливо спросил я, но ответа не дождался.

Зачастую, когда он не отвечал мне прямо, я ощущал, задел ли его мой выпад, но на этот раз ничего не почувствовал. Я не мог более уловить ни следа его мыслей. Вернувшись к обычным утренним делам, он совершенно не уделял мне внимания. Он умылся, поел, выслушал подошедшего Семпайли. У того был низкий тихий голос. Мне пришлось напрячься, чтобы расслышать его слова. Он сжато доложил о том, кто из воинов успел вернуться и в каком состоянии и чем набег обернулся для людей, не остававшихся под его непосредственным командованием. Мальчик-солдат выслушал все это, но я не ощутил даже его чувств, не говоря уже о произнесенном ответе. Казалось, мои уши наглухо законопатили ватой.

Мальчик-солдат поднялся и вышел из хижины вслед за своим подручным. Часть его войск собралась снаружи на своего рода смотр. В набег на Геттис за ним последовало почти четыре сотни воинов. Потерял он около трети, а возле хижины его ожидало человек пятьдесят. Эти люди были ему наиболее преданы, и разочаровались они тоже сильнее прочих. Примерно дюжина страдала от ран, более или менее серьезных. Они смотрели на него, и в их глазах стыло смятение. Я наблюдал за его попытками воодушевить их вновь и гадал, зачем он этим занимается.

— Ты не поведешь эти войска в бой снова, — насмешливо бросил я, но, как и прежде, не ощутил отклика.

Мне становилось все труднее расслышать слова, обращенные к мальчику-солдату, и почти невозможно — произнесенные им самим. Он явно отсекал меня. Странно было сознавать, что прежде он позволял мне проникать в его мысли.

А теперь перестал. И что же мне это сулит?

День шел своим чередом, а я все больше отдалялся от мальчика-солдата. Я мог смотреть его глазами и слышать — хотя и приглушенно — то, что он слышит и даже отвечает. Я знал, что он делает со своим телом, как он ест и пьет, чем занимается, но он отделил меня от себя. Мои вкусовые ощущения и обоняние ослабли, как и слух. Даже осязание казалось приглушенным и отдаленным. Это было не той полнейшей пустотой, в которой я некогда был заточен, но еще более странным местом, где мои мысли никак не могли повлиять на мою жизнь.

Моя жизнь. Вправе ли я теперь хотя бы называть ее так? Скорее, казалось, что я заперт в марионетке, неспособный предугадать, за какую ниточку дернут в следующий раз. С каждым проходящим днем внешний мир становился все менее доступным. Каждый день он беседовал с людьми: с Семпайли, со своими воинами, с кормильцами и Оликеей. Я слышал его слова и мог разобрать ответы, но совершенно не разделял его ощущений. Мои чувства теперь зачастую разнились с его чувствами. Я действительно стал человеком, живущим в теле чужака. Там, где я захотел бы утешить Оликею, беззвучно плачущую среди ночи, он не делал ни малейшего движения в ее сторону. Когда мне казалось, что ему стоило бы отчитать кого-то из кормильцев или похвалить одного из воинов, он в половине случаев поступал совершенно иначе. Моя отделенность от его мыслей оборачивалась для меня своего рода безумием, терзая совсем иначе, чем во время заточения в пустоте. Я словно читал книгу, слова и фразы которой казались почти осмысленными — но не вполне. Я не мог предсказать, как он поступит дальше.

Когда он спал, а я нет, я часто размышлял о Геттисе и набеге. Я пытался не представлять себе, что должно было за ним последовать. Склады с запасами продовольствия пожрал огонь, как и многие дома. Я пытался не думать о семьях, оставшихся без пищи и крова в разгар холодной зимы. Иногда я вспоминал о Спинке и гадал, не обратил он внимания на мое предостережение или же предпринял какие-то действия, о которых я так и не узнал. Он явно той ночью находился за стенами форта. Прислушался ли он к моим словам, увел ли семью в безопасное место? Я пытался представить, где бы я спрятал Эпини и Эмзил с детьми, зная, что городу грозит нападение спеков. Меня порадовало, что я так и не смог ничего придумать. Нельзя выдать тайну, которой ты не знаешь.

Оставшиеся зимние дни неспешно утекали. Мальчик-солдат набирал вес. Оликея держалась отстраненно, ее движения сделались вялыми, а лицо — почти бесстрастным. Она все еще выполняла работу его кормилицы, но переменилась до неузнаваемости. Он не упоминала Ликари; отказалась ли она от последней надежды на то, что его удастся спасти? Казалось, все в жизни стало ей безразлично; даже утоляя плотскую страсть мальчика-солдата, она не заботилась о собственном удовольствии. Меня занимало, что она при этом думает и чувствует, но и это было от меня скрыто. Оликея не была с ним жестока, не выказывала презрения. Казалось, все сильные чувства просто покинули ее, оставив женщину опустошенной и невыразительной, словно затянутое тучами небо.

Положение мальчика-солдата среди спеков заметно понизилось, но он оставался великим. Кормильцы не оставили его — для спеков это казалось немыслимым. Но, похоже, теперь им приходилось больше трудиться, чтобы обеспечить его всем необходимым. Клан вновь обратил все свое щедрое внимание на Джодоли, и именно для него они охотились и собирали пищу. Конечно, в хижине мальчика-солдата не царила нужда, но и прежняя роскошь тоже исчезла. Но если он и замечал разницу, то вида не подавал.

Еще некоторое время его воины продолжали искать с ним встреч. Они собирались возле его хижины покурить и побеседовать, а затем уходили вместе охотиться и рыбачить. Я не мог понять, приводила их сюда привычка или они надеялись, что из их неудавшейся попытки еще что-то выйдет. Каждое утро он выходил их приветствовать, но число их с каждым днем уменьшалось. Ему нечего было им предложить. Обещания победы оказались пустыми. Захватчики оставались в Геттисе, деревьям предков по-прежнему грозила опасность, а танцоры Кинроува медленно умирали в плену магии. Ни один из его посулов не исполнился, несмотря на их тяжкий труд. Некоторое время спустя они уже не дожидались мальчика-солдата, а просто встречались с товарищами и расходились по своим делам, охотиться и собирать пищу. Никто уже не заговаривал о том, чтобы прогнать гернийцев силой. Его армии больше не существовало.

Я не желал быть ни покорным, ни бездеятельным. Много раз я пытался ускользнуть от него в странствие по снам, но у меня ничего не выходило. Он восстанавливал запасы магии и охранял их так ревностно, что мне не удавалось украсть хотя бы толику. Я постоянно искал какую-нибудь слабину, но с каждым днем мои надежды все угасали и угасали. Я ощущал себя зверем, пойманным и забытым в медленно уменьшающейся клетке. Теперь мальчик-солдат часто сидел и задумчиво смотрел в огонь очага. Я гадал, замышляет ли он новый захват власти или заново переживает свое поражение и разочарование. Мне он казался человеком, лишившимся цели.

С приближением весны спеки начали готовиться к ежегодной откочевке. Они заготавливали пищу для путешествия, приводили в порядок дома, тщательно припрятывали зимнюю одежду и инструменты. Я слышал все больше разговоров о предстоящем лете — причем в основном споров, будет ли теперь хоть какая-то торговля с захватчиками. Казалось, этот вопрос беспокоил народ больше, чем угроза возможной мести. Даже не чувствуя мальчика-солдата, я был вынужден вновь столкнуться с тем, как сильно отличается спекский образ мыслей от гернийского. Этим двум культурам, решил я, никогда не найти общего языка. Возможно, в конечном счете Дэйси окажется права — война закончится лишь после того, как одна сторона полностью уничтожит другую.

Ночь перед началом откочевки выдалась бурной для всех, кроме мальчика-солдата. Он оставался в ней островком спокойствия, сидя в своем мягком кресле и наблюдая за тем, как кормильцы суетятся вокруг него. Оликея надзирала за сборами. Она определяла, какие горшки следует забрать, а какие оставить здесь, сколько еды мы возьмем с собой и кто что понесет. Она настолько погрузилась в работу, что казалась почти прежней. А потом одна из женщин спросила, что делать с вещами Ликари.

У мальчика их было немного. Все его пожитки умещались в небольшом кедровом сундучке. Его одежда оставалась в том же виде, в каком он ее бросил, — кое-как затолканной внутрь, мятой и испачканной еще с тех пор, как он в последний раз ее надевал. Большую часть он уже истрепал и изодрал, как любой мальчишка его лет. И несомненно, успел из нее вырасти, решил было я, но задумался, растет ли он вообще, или танец мешает этому, как это, по словам Фирады, обычно случается. Еще у него были не игрушки, нет, но инструменты мальчика, готовящегося стать мужчиной. Вместе с мальчиком-солдатом я наблюдал, как Оликея по одному достает их. Нож. Потертый мешочек с припасами для разведения огня, подарок матери. Рыболовная сеть. Острый кристалл, которым мальчик-солдат исколол себе кожу, чтобы пометить себя как спека. Осколок был бережно завернут в лоскут мягкой оленьей кожи. Последней Оликея извлекла мою пращу. Я не помнил, как отдал ее Ликари, однако она лежала в сундучке среди прочих его вещей. Оликея подхватила пару стоптанных сапожек, внезапно прижала их к груди и разрыдалась. Она укачивала обувку, словно младенца, и причитала.

— Ликари! Ликари! — звала она так пронзительно, что ее голос разносился далеко вокруг.

Мальчик-солдат не принимал участия в сборах. Он сидел в кресле, праздно наблюдая за ее работой. Я ожидал, что он обнимет ее или хотя бы что-нибудь скажет. Вместо этого он грузно поднялся и ушел. На пороге дома он чуть замешкался, а затем шагнул наружу, в тихую весеннюю ночь. Когда одна из кормилиц вскочила на ноги, собираясь последовать за ним, он резким взмахом руки велел ей остаться. Впервые за последние недели он вышел из хижины в одиночестве.

Вокруг домика Лисаны успела раскинуться небольшая деревушка. Свет очагов сочился в ночь сквозь закрытые ставни и лился в двери, распахнутые навстречу свежему воздуху. Он прошел мимо меньших домиков, где жили его кормильцы и часть воинов. Замшелая тропинка к ручью разрослась в утоптанную дорогу. Там, где прежде, когда они с Ликари только отыскали хижину, рос ежевичник, теперь осталась только голая земля под огромными деревьями. Сухие ветки и валежник давным-давно собрали на дрова. Пока он спускался к воде, повсюду ветвились и сплетались новые тропинки. Даже ручей изменился — теперь через него был перекинут грубый мостик. Он перебрался по нему на другой берег и пошел вдоль потока вниз по течению.

Я и представления не имел, куда направляется мальчик-солдат. Когда мы подошли туда, где ручей разливался шире, он сел на камень. Я предположил, что он отдыхает, — он уже давно не отходил от дома так далеко. Некоторое время он сидел в тишине. Вокруг нас дышал весной лесной сумрак. На растущем вдоль берега ивняке пробивались первые сережки. В ручье, журча на порогах, стремительно неслась ледяная вода — в горах начали таять снега. Некоторое время он просидел в молчании, и крошечные лягушки вновь принялись пищать и поскрипывать в ночи. Мальчик-солдат слушал их нестройный хор.

— Я должен пойти к Лисане, — вдруг мысленно обратился он ко мне. — Я должен ее увидеть, коснуться, поговорить с ней. Я должен.

Я расслышал эти слова, но его чувства по-прежнему были от меня скрыты.

— Но ты не можешь, — осторожно ответил я.

Он опустил взгляд, уставившись на камни на дне, смутно проглядывающие сквозь стремительный поток.

— Верно. И какова будет твоя цена?

Меня потрясла его открытая готовность к сделке — и вызвала сомнения.

— А что ты предлагаешь?

— У меня нет времени торговаться с тобой. — Его слова сочились яростью. — Скажи, чего ты хочешь, и я почти наверняка соглашусь. Мне нужно поговорить с Лисаной.

— А мне нужно поговорить с Эпини. И с Ярил.

Он поскреб в затылке. За зиму его волосы заметно отросли, и Оликея начала заплетать их в косы. У лесного народа почти не было зеркал, и мальчик-солдат, за которым ухаживали кормильцы, редко видел свое отражение. Меня это только радовало. Подозреваю, я выглядел еще более нелепо, чем прежде.

— Хорошо, — наконец сдержанно заключил он. — Не представляю, как ты можешь мне повредить этим разговором. Впрочем, чем это поможет тебе, я тоже не понимаю. Но ты попросил об этом. Отведи меня к Лисане. Сейчас. И я хотел бы остаться в одиночестве, пока буду с ней разговаривать. — Нехотя он добавил: — Я дам тебе магию, необходимую, чтобы войти во сны твоей кузины и сестры.

Такой выход устраивал меня куда больше любого из тех, что мне удалось придумать. Отвлеченный Лисаной, он не сможет нас подслушать. Разумеется, верно и обратное — и он, без сомнения, сознательно предпочел именно такой расклад.

— Значит, Лисана, — с готовностью согласился я. — Прямо сейчас?

— Раньше не выйдет, — пробормотал он, закрывая глаза.

Я подобрался ближе к нему и его магии. Осмотрительность подсказывала, что это могло быть с его стороны уловкой, предназначенной покончить со мной. Чтобы воспользоваться магией, которую он добровольно предложил, мне придется открыться перед ним так же, как он открылся передо мной. Я оценил опасность и пришел к выводу, что мне все равно. Если он меня уничтожит, по крайней мере все закончится. И мне казалось, что он вряд ли захочет разорвать последнюю нить, связующую его с Лисаной. Мельком я вспомнил о том, насколько он безжалостен, и решил, что мне следует воспользоваться случаем. Быть может, это моя последняя возможность поговорить с кузиной и убедиться, что ей удалось пережить набег на Геттис.

Я предполагал, что мне придется тяжко, но потребовалось не больше усилий, чем для рукопожатия. Лисана ждала нас. Она буквально притянула меня к себе, и я на долгий миг задержался в теплых целительных объятиях ее разума.

На мгновение не осталось ни разговоров, ни вопросов и ответов, ничего, даже напоминающего мысль, — лишь радушие и любовь. Именно так, по моим представлениям, в детстве относилась ко мне мать, хотя позднее я начал в этом сомневаться. Это было самой радостной стороной нашего единения. Я мог чувствовать, что испытывает ко мне Лисана; все сомнения, обычно овладевающие возлюбленными, исчезли со встречей. Подобная близость исключала всяческий обман. Она любила меня куда сильнее, чем я сам. И я отвечал ей взаимностью.

Казалось, я мог вечно купаться в этом целебном покое, если бы мальчик-солдат вдруг не оттолкнул меня.

— Убирайся куда хотел и оставь меня одного, — резко потребовал он. — Моя магия тебе послужит.

— Вы все еще разделены, все еще не едины? — взволнованно спросила нас Лисана.

— Он не станет присоединяться ко мне, — угрюмо откликнулся мальчик-солдат.

— Ты и сам в душе не хочешь, чтобы он это делал, — мягко упрекнула его Лисана. — Ты отстраняешься от него так же упорно, как он от тебя. Неужели ты ревнуешь даже к себе самому? Ты думаешь, я способна любить тебя, но при этом — не всего тебя?

Я улыбнулся ее словам, хотя они меня несколько удивили. Непросто поверить, что сердце женщины может быть настолько большим, чтобы вместить в себя двух таких разных людей, как мы, да еще и видеть в них единое целое. Магия оттолкнула меня прочь от Лисаны, но не раньше, чем та уловила эту мысль. Ее теплота еще некоторое время тянулась мне вслед, в то время как она сама заключила в объятия мальчика-солдата.

Освобожденный, я стрелой пронесся сквозь нечто, не бывшее ни пространством, ни временем, преодолевая что-то, что не являлось расстоянием. Толчок мальчика-солдата послал меня точно к кузине Эпини. Я застал ее сидящей у камина в кресле-качалке. Она не спала, но и не бодрствовала, покачиваясь в усталой полудреме после трудного дня. Эпини всегда считала младенцев милыми крошечными ангелочками, которые заняты только тем, что спят, едят и снова спят. Она улыбнулась своим детским воспоминаниям о младшей сестренке. Стоило только Пуриссе недовольно булькнуть, как ее сразу же уносили из комнаты, и плач стихал за плотно закрытой дверью детской. Эпини всегда полагала, что няня быстро выясняет, чем она огорчена, и исправляет это, после чего малышка вновь становится спокойной и счастливой. Солина казалась спокойной и счастливой только на руках у матери. Ее нужно было держать и укачивать. Все время укачивать. Где-то еще в доме слышались капризное детское хныканье и раздраженное шиканье Эмзил. Диа явно была чем-то огорчена. Малышка на руках Эпини заерзала и из солидарности тоненько запищала.

Кузина вздохнула, ее глаза налились слезами. Она устала, так ужасно устала, и ее голова раскалывалась от боли. Спинк перестал принимать тоник Геттиса и запретил это всем домочадцам. Эмзил едва не ушла из дома. Если бы ей было куда идти, она бы так и сделала. С тех пор как Спинк принял это решение, все в доме были так несчастны, но он не прислушивался к их возражениям. Он не позволит настойки опия в доме, даже капли, чтобы успокоить детей, которым снятся кошмары.

— Но, знаешь, Эпини, он ведь прав, — встрял я в ее путаные размышления.

— Но его правота не слишком-то помогает. Когда он оказался прав насчет угрозы спекского нападения, его лишь обвинили в том, что он не кричал громче и не действовал решительнее.

— А что делал Спинк той ночью?

Она вздохнула. Ребенок у ее груди так и не утих, ноя беспрестанно и безнадежно. Эпини чуть толкнулась пальцами ноги, чтобы снова начать покачиваться.

— Тем утром он сообщил, что ты ему снился, и спросил, не случилось ли со мной того же. Я сочла это вполне возможным, но подробностей припомнить не смогла. Лишь то, как ты был взволнован и твердил, что я должна всех предупредить. Тогда он попытался говорить всем, что у него дурное предчувствие и что нам следует быть этой ночью особенно настороже. Конечно же, над ним только посмеялись. Всем известно, что зимой спеки уходят. Но он велел нам с Эмзил взять детей, постели и немного еды и переночевать в маленьком домике за воротами. Его забросили много лет назад, и там было так холодно, а Спинк запретил нам разводить огонь. В итоге мы жались друг к другу, как мыши под ковриком. Потом он собрал своих людей, снабженцев, и объявил, что проводит ночные учения и каждый должен явиться вооруженным и одетым по погоде. Их он тоже вывел из форта, чтобы патрулировать ночной город. Он полагал, что нападение будет шумным, со стрельбой и криками. Он даже не знал, что спеки проникли в форт, пока не начались пожары. Он возвращался туда, когда… Невар? Ты здесь? Действительно здесь, со мной?

— Да, Эпини. Я вошел в твой сон. Хотел убедиться, что вы не пострадали во время нападения.

— Не по твоей милости! — с неожиданно глубокой горечью огрызнулась Эпини. — Невар, Спинк видел тебя той ночью! Он сказал, что ты встретился с ним взглядом. Он уже собирался выстрелить, но увидел твое лицо и не смог! — Дрожь негодования сотрясла ее. — Некоторые обвиняют его в этом, называя трусом или предателем! Но ведь никто из них не попробовал тебя остановить. Как они смеют так о нем говорить, как они только смеют! И как ты мог поставить его в такое положение, Невар!

— Эпини, ты же знаешь, что я несвободен! Я сделал все возможное, чтобы предупредить вас обоих.

Ее обвиняющий тон ранил меня — как она могла решить, что я действовал по собственной воле?

— Даже сейчас я в его власти! У меня не так много времени, чтобы говорить с тобой.

— Я знаю, знаю. И все же ему приходится нелегко, поскольку он не может никак этого объяснить. Тебя видели и другие, Невар. Или, по их словам, твой призрак, вернувшийся в обличье спека. Больше всего погибших среди тех, кто был в толпе ночью, когда ты бежал из Геттиса; лишь пятеро свидетелей твоей смерти живы до сих пор. По городу ходят слухи. Кто-то твердит, что твой призрак возглавил нападение, чтобы отомстить городу. Взять хотя бы казармы, где людей убивали, когда они пытались бежать. Эти солдаты находились под началом капитана Тайера. Ты ведь его помнишь, не так ли? Мужа Карсины? Чудовище, собиравшееся позволить своим людям изнасиловать и убить Эмзил только затем, чтобы помучить тебя перед смертью! Теперь всякий раз, когда он встречает на улице Эмзил или даже малышку Кару, спешащую по какому-нибудь поручению, он хмурится и смотрит на них, как безумец! Он управляет своими солдатами, словно тиран. Я боюсь его, Невар. Боюсь, что он не остановится ни перед чем, чтобы увериться в том, что он отмщен. Он утверждает, что Эмзил хуже шлюхи, и обещает это доказать. Как ты мог отомстить, а потом бросить нас наедине с пробужденной тобой враждебностью?

Ее волнение росло и вместе с ним — темп ее покачивания. Крохотная Солина так и не утихла за все время нашей беседы, а ощутив тревогу матери, заплакала еще громче.

— Эпини, пойми! Я не мстил! Это был не я. Не важно, что они мне сделали, эти люди оставались солдатами короля, людьми моего полка. Я не стал бы их убивать. Не могу описать, каково мне пришлось. Я смотрел, как их уничтожали, не позволяя защищаться. Я не стал бы убивать так наших солдат, невинных вместе с виновными. Я никому не пожелал бы такой смерти! Ты же достаточно хорошо меня знаешь.

— Я думала, что знаю, — вполголоса пробормотала она. — Тише, малышка, ш-ш. Пожалуйста, замолчи!

Крики ребенка тревожили Эпини, необъяснимо выводя ее из себя. Она явно не спала, но пребывала в легком трансе медиума.

— Успокойся, Эпини. Успокойся ради своего ребенка и ради меня. Останься со мной. Останься. — Я дышал на нее умиротворением. — Вспомни о лучших временах. Вспомни о…

Я зарылся в воспоминания, отчаянно разыскивая среди них мирные и счастливые мгновения ее жизни. Мне ничего не приходило на ум. Где бы ни была Эпини, вокруг нее всегда творилась какая-то суматоха.

— Вспомни о том вечере, когда мы играли в тоусер на полу гостиной в доме твоего отца. Первый вечер, когда ты проводила время вместе со Спинком. Думай об этом, держись за счастливые воспоминания.

Эпини омыла волна печали, унимая ее волнение. Раскачивание замедлилось.

— Буду ли я когда-нибудь снова жить в таком доме, в подобном уюте? — жалобно спросила она. — Настанет ли время, когда мне не придется считать ломти хлеба и говорить домочадцам: «Довольно, ты уже съел свою долю, что бы ни твердил тебе желудок»? О, замолчи, дитя. Пожалуйста, тише. Позволь мне отдохнуть.

— Вам сейчас настолько трудно приходится?

— Трудно? Это слово годится лишь тогда, когда еще осталась надежда. Невар, мы голодаем. Если вскоре не потеплеет и не отступит страх, не позволяющий мужчинам охотиться, мы все умрем. Вчера Эмзил вышла за стены форта и вернулась с какой-то дикой зеленью. О, она оказалась очень вкусной, но ее было слишком мало. Геттис в руинах, Невар. — Она горько рассмеялась. — После того набега нам так не хватало кладбищенского сторожа. Никто и не подумал по твоему примеру заранее вырыть могилы или запасти доски для гробов. Люди считали, что в своем душевном расстройстве ты поджидал, когда же мы умрем. После пожаров много спорили о том, что важнее: пустить древесину на гробы или приберечь ее, чтобы отапливать дома. Земля слишком промерзла, чтобы рыть в ней могилы; тела пришлось оставить до весны. Говорят, на кладбище скопились штабеля гробов; оттепели немного размягчили землю, но страх и отчаяние накатывают со стороны леса, словно ядовитый поток. Непросто найти человека, согласного там работать, и еще труднее — способного работать достаточно усердно, чтобы хоть чего-то добиться.

Я вспомнил о Кеси с Эбруксом и пожалел обоих. Я не сомневался, что эта обязанность достанется им.

— У нас туго с любыми припасами. Такое впечатление, что спеки знали, куда именно бить: они сожгли склады, амбары, конюшни и столько домов! Выжившим приходится тесниться, как только возможно. Многие предпочли сбежать, когда страх вернулся. Люди не в силах больше его выносить, даже с тоником Геттиса. Не только семьи — солдаты дезертировали дюжинами. Не представляю, что с ними сталось; не удивлюсь, если многие просто легли в снег и умерли.

— Эпини, Эпини, мне так жаль.

Ход ее мыслей уже не походил на прежнюю бессвязную болтовню. В словах не осталось веселья или слухов, они просто тащились по бесконечному кругу отчаяния. Я не мог придумать, о чем еще ее спросить. Хотел ли я узнать подробнее, насколько серьезно пострадал Геттис? Нет, решил я. Запоздало я пожалел, что она рассказала, где их прятал Спинк, ведь известное мне мог разнюхать и мальчик-солдат.

— Но хуже всего отчаяние и страх, Невар. Теперь они сильнее, чем когда-либо прежде. Даже дети говорят о смерти как о спасении. Ты, конечно, знаешь, что среди каторжан нередко случались самоубийства, но не так часто, как сейчас. Каждый день кого-то находят повесившимся. Некоторые охранники смеются, что это только к лучшему, поскольку мы едва можем их прокормить, но у меня разрывается сердце. Я не слишком сочувствую насильникам и убийцам, погибшим такой смертью, но некоторые из них были совсем мальчишками, когда их послали на восток за кражу шелкового носового платка! Я боюсь, что умру здесь, Невар. Я скажу тебе то, о чем не решаюсь говорить Спинку. Я боюсь, что умру от собственной руки!

Она со всхлипом вдохнула. Будь у меня собственное сердце, оно бы замерло от ужаса. Она подняла ослабшую руку, чтобы погладить младенца по спине. Хныканье маленькой Солины стихало, но больше от усталости, чем из-за того, что она успокоилась.

— Только она и удерживает меня здесь, — шепотом призналась Эпини. — Я больше не живу ради радости, которую нахожу в жизни, или ради любви мужа. Я живу лишь потому, что знаю: если я покончу с собой, ее страдания умножатся. Бедная маленькая птичка. Я могу сказать, когда ее омывает волна скорби. Порой она лежит в колыбельке, смотрит в стену и даже не плачет. Для ребенка это неестественно, Невар. Меня поражает, что она сносит все это, но все еще жива. Она плохо ест и не спит крепко. Стоит ли удивляться, что дети, рожденные в Геттисе, умирают в младенчестве? Они просто не хотят жить. — Ее голос притих до стыдливого шепота. — Прошлой ночью я попросила Спинка дезертировать. Я сказала ему, что, как только дороги просохнут, мы все можем сбежать. Куда угодно. Не может быть худшего места для жизни, не может быть худшей жизни для нас.

— И что он ответил? — нехотя выдавил я.

Слова Эпини ошеломили меня. Но куда больше меня потряс собственный проблеск надежды на то, что Спинк согласится на ее предложение.

— Ничего, — печально ответила она. — Совсем ничего. Он как раз вернулся домой поужинать. Не то чтобы там было достаточно еды, чтобы называть ее ужином. А он даже не съел свою часть. Просто накинул плащ и снова ушел. Думаю, он присоединился к дорожным строителям. Вчера они впервые вышли на работы. Теперь их не заботят стужа и голод. Заключенных подняли с утра, но их не пришлось заставлять. Половина наших солдат отправилась туда вместе с ними. Я не понимаю, что происходит, Невар. Но Спинк прошлой ночью не пришел домой, и я не уверена, вернется ли он вообще. Мы с Эмзил не отважились выйти его искать. Геттис стал слишком опасным местом, чтобы женщины и дети ходили по его улицам в одиночку. Тут всегда темно, даже днем. Я уверена, что умру здесь, так или иначе. Я начала понимать страхи Эмзил; страшнее всего умирать, зная, что твой ребенок жив и беспомощен. Худшего я себе представить не могу.

Во мне поднимался бессловесный ужас.

— Эпини. Не делай ничего безрассудного. Пожалуйста. Просто… просто живи. Сначала день, потом ночь. Дальше будет только лучше.

У меня не было никаких оснований так говорить. Как и она, я боялся, что ее дела и дела всех жителей Геттиса будут становиться все хуже и хуже. И все же я воодушевленно лгал:

— Весной всегда начинают приходить фургоны с припасами. Возможно, они уже в пути. Продержись еще чуть-чуть. Доверяй Спинку и верь в себя. Ты смелая и сильная, самая смелая и сильная женщина, какую я только встречал. Не сдавайся.

Ее мысль казалась вымученной, словно она заставляла себя отвечать.

— Я уже говорила тебе, Невар. Я не могу сдаться. Не могу, пока Солина жива и нуждается во мне.

— И она будет жить. Обязательно. И ты тоже. — Чуть помешкав, я решительно продолжил: — Как только дороги высохнут, Эпини, как только они сделаются проезжими, тебе следует запрячь лошадь в повозку и вернуться в Старый Тарес. Если ты скажешь Спинку то же, что и мне, он поймет. Уезжай из Геттиса. Отправляйся к отцу. И оставайся там до тех пор, пока полку не дадут лучшего назначения.

— Трусливо сбежать, — вполголоса уточнила она. — Вернуться, чтобы жить в праздности на попечении отца, слушать упреки матери в том, как глупо с моей стороны было выйти замуж за сына нового аристократа. Смириться с тем, как она порочит Солину. Нет, Невар. Даже умереть проще. Но я не сделаю ни того ни другого. Я клялась Спинку в верности, когда мы сочетались браком, и останусь с ним, делая все, что в моих силах.

— Но ты же уговаривала его бежать.

— Напрасно. И если, когда он вернется, я скажу ему, что поняла свою ошибку, и попрошу прощения. Нет. Я останусь здесь, с ним, что бы ни произошло.

Она тяжело вздохнула. Малышка на ее руках наконец заснула, но Эпини не отваживалась пошевелиться, чтобы не разбудить ее. Дыхание кузины сделалось глубже, и наша связь упрочилась. Вместо того чтобы просто чувствовать все, что ощущала Эпини: покачивание кресла, ноющую спину, тепло камина, голод и вес ребенка, — я держал ее за руки и смотрел на нее. Она казалась совсем юной — я предположил, что она чувствует себя по-детски беспомощной. Ее губы потрескались, а волосы выбились из кос. Я сжал ее руки сильнее и постарался вложить в свои слова душу:

— Эпини, ты храбрая и сильная. Когда ты делишься этим со Спинком, таким же храбрым и сильным, как ты, вы поддерживаете друг друга. Не сдавайся. Ты права. Я ошибся, предложив тебе бежать к отцу. Какие бы беды вас ни ожидали, вы должны встретить их вместе.

Она заглянула глубоко мне в глаза:

— Я останусь здесь. До конца, каким бы он ни оказался, я останусь здесь. Я прошу тебя только об одном, Невар. Иди в сон моего отца. Сообщи ему, что с нами сталось. А потом вернись ко мне сказать, что он обещал выслать нам помощь. Пожалуйста, Невар. Ты можешь это сделать?

— Не знаю.

Ее просьба поставила меня в тупик. Достаточно ли хорошо я знал дядю, чтобы хотя бы попытаться? Войти в сон Эпини всегда оказывалось легко. Дар медиума открывал ее спящий разум для моего вторжения. Моя близость с Ярил позволяла мне дотянуться до нее, но я не представлял, верила ли она «снам» обо мне. А дядя? Да, я уважал его и любил за все, что он для меня сделал. Но войти в его спящее сознание и говорить с ним?

— Я попытаюсь, — решился я, хотя мое сердце полнилось дурными предчувствиями.

У меня вряд ли оставалось еще много времени, а мне отчаянно хотелось увидеться с Ярил и узнать, все ли с ней в порядке. Это был непростой выбор: потратить оставшееся время на попытки дотянуться до дяди, а потом вернуться к Эпини, чтобы дать ей хоть малейшую надежду, или выяснить, как дела у моей сестренки, которой предстоял брак по сговору в поместье, управляемом моим безумным отцом.

— Я попытаюсь. Попытаюсь прямо сейчас, — пообещал я, выпуская ее руки.

Найти дядю. Найти Сеферта Бурвиля, лорда Бурвиля с Запада. Он родился наследником старшей линии нашей семьи, владельцем семейного особняка и имения в предместьях Старого Тареса. Мой отец был вторым сыном, его братом-солдатом. Когда он отличился в войнах с жителями равнин, король даровал ему титул лорда и пожаловал земли, причислив его тем самым к «новой знати». Это не понравилось супруге моего дяди. Леди Даралин Бурвиль полагала, что одного лорда Бурвиля и одной леди Бурвиль вполне достаточно, а мой отец обрел неподобающе высокое положение. Именно поэтому она холодно приняла меня, когда я приехал в Старый Тарес учиться в Академии каваллы. Она винила меня в том, что ее дочь встретилась с другим сыном «нового аристократа», да еще и бедным, и влюбилась в него. Когда Эпини опозорила семью, сбежав со Спинком, это оказалось последней каплей. И хотя мой дядя по-прежнему тепло ко мне относился, тетя считала, что именно я разрушил ее надежды подыскать для старшей дочери подходящую пару при дворе.

Я постарался отрешиться от неприязни к тетушке. Она приглушала мои воспоминания о дяде Сеферте. Я не хотел думать о ней, чтобы случайно не угодить в ее сон. Я искал покой в собственной душе, пытался забыть о навязчивых опасениях, что время, отведенное мне на разговоры, истекает, и полностью сосредоточиться на дяде. Я вспоминал ощущения, связанные с ним: запах его табака, вкус бренди, тепло и небрежный уют его кабинета в Старом Таресе. Я сосредоточился на его крепком приветственном рукопожатии и голосе, произносящем мое имя.

— Ну что, Невар? Как твои дела? Не сыграешь ли с нами партийку в тоусер?

Я улыбнулся, припомнив, как страстно дядя ненавидит бессмысленную игру, которую Эпини и ее младшая сестра Пурисса так часто ему навязывали. Его дочери сидели в той же комнате с картами в руках, но стоило мне войти в сон, как они сразу же померкли, словно тени на заднем плане. Они продолжали играть, бросали карты и вскакивали на ноги, чтобы восторженно закричать, заработав очко, но их голоса сделались далекими и приглушенными.

— Дядя, у меня мало времени. Я вошел в ваш сон, чтобы сообщить, что Геттис в отчаянном положении. Спеки атаковали форт. Запасы продовольствия на исходе, жители пали духом. Эпини и Спинк справляются как могут, у них родилась девочка, Солина. Но голод изматывает их, а с весенними дождями придут холод и невзгоды. Я знаю, что дороги в плачевном состоянии. Но Эпини просила меня дотянуться до вас через сны. Я бы хотел сказать ей, что вы высылаете им помощь. Даже если пройдут недели, прежде чем она до них доберется, знание того, что помощь уже в пути, придаст им сил. В Геттисе сейчас действительно очень тяжело.

— Ты не выпьешь со мной бокал вина, Невар? — улыбнулся мне дядя.

Наша связь оказалась слабее, чем я предполагал. Утром он, возможно, припомнит, что я ему снился, — или же не вспомнит ничего. Мне вдруг пришло в голову то, о чем как-то упомянула Эпини.

— Сэр, мой дневник. Мой дневник сына-солдата. Эпини переслала его вам. Если вы его прочли, вы знаете об этом виде магии. Странствие по снам. Я действительно здесь, в вашем сне, и говорю вам о том, что происходит на самом деле. Эпини нужна ваша помощь. Пожалуйста, дядя Сеферт!

— Эта проклятая книжка! Я глубоко разочарован в моей жене, Невар, очень глубоко. Неужели она не понимает, как это запятнает имя Бурвилей? Эпини просила не читать дневник, а я человек чести! Но моя жена никому ничего не обещала, а ее голова уже давно забита дурацкой мистикой и прочими пустяками. Она всем расскажет о помешательстве моего племянника — а чем это может быть, если не помешательством? Бедняга Невар! Кефт слишком сурово обошелся с мальчиком, он сам теперь это признает в письмах ко мне. Но что же делать мне? Он выгнал сына из дома, и только добрый бог знает, что с ним сталось. Не думаю, что ему стоит связываться со Ститами, не говоря уже о том, чтобы выдавать дочь замуж за сына-солдата, от которого отрекся отец — сам сын-солдат, никогда не бывший настоящим военным! Чего он этим добьется? Я предлагал ему прислать малышку Ярил ко мне. Я бы позаботился о том, чтобы подыскать ей подходящую пару. Но, боюсь, рассудок отказывает моему брату: его почерк теперь похож на случайную мазню, а слова разбредаются еще сильнее, чем строчки! Проклятие на спеков с их грязной чумой, пресекшей род Бурвилей!

Мое появление растревожило его. Я вдруг ощутил, что его спина мерзнет. В тот же миг и он подумал о сквозняке. Он покинул меня, пробудившись ровно настолько, чтобы поправить одеяло. Я с надеждой ждал в серой неопределенности, но он больше не видел снов, хотя и задремал снова.

— Лорд Бурвиль! — крикнул я в пустоту. — Послушайте! Вашей дочери нужна помощь. Она голодает, мерзнет и отчаивается. Вышлите ей помощь. Пожалуйста, пообещайте, что вы отправите ей помощь!

Ответа не было. Неожиданная и опасная идея пришла мне в голову. И я опрометчиво ухватился за нее. Стойкий аромат ее духов. Постукивание множества колец на руке о бокал с вином за обеденным столом. Холодный взгляд льдистых глаз.

— Леди Бурвиль! Даралин Бурвиль!

Я рухнул в ее сон, словно подо мной распахнулся потайной люк. И тут же пожалел об этом. Мне и в голову не приходило, что женщина ее лет и положения может быть склонна к таким непристойным фантазиям. Она страстно обнимала не одного, а сразу двоих юношей и, судя по тяжелому дыханию, полностью погрузилась в пробуждаемые ими ощущения. Меня эта картина ужаснула, потрясла и смутила одновременно.

— Леди Бурвиль! Ваша дочь Эпини в ужасном положении, ей нужна ваша поддержка! Спеки напали на Геттис и почти разрушили его. Сделайте все от вас зависящее, чтобы выслать ей помощь, — выпалил я.

Мои слова выдернули ее из дремы и вновь обрушили меня в серую преисподнюю.

Я гадал, сколько еще времени у меня осталось. Моим первым порывом было вернуться к Эпини, но я не мог ничем ее ободрить. Я крайне сомневался, что ее родители прислушаются к моим сообщениям.

Тут я сообразил, что еще могу повидать этой ночью Ярил и, возможно, заодно выполнить поручение Эпини. Я метнулся к сестре и без труда нашел ее. Сон, в который я угодил, показался мне совершенно бессмысленным. Ярил прикалывала к стене гостиной рыбу — совсем как некогда собирала бабочек. Только рыбины оказались живыми, скользкими да еще и трепыхались, так что ее затея выходила хлопотной и тщетной. Стоило ей только прикрепить кнопками хвост и плавники, как жертва тут же высвобождалась и падала на пол. Однако Ярил, похоже, твердо вознамерилась закончить свою работу.

Она заметила меня прежде, чем я заговорил с ней.

— Невар, подержи, пожалуйста. Думаю, тогда я сумею прикрепить ее так, чтобы она не вырвалась снова.

— Зачем ты это делаешь? — удивленно спросил я.

Ее занятие на миг совершенно отвлекло меня от отчаянной цели, с которой я пришел к ней.

Она посмотрела на меня, словно на слабоумного:

— Ну, иначе они будут валяться на полу и путаться у нас под ногами. Что еще мне остается? Прижми этот хвост к стене. Вот так! Отлично!

Она вогнала кнопку в рыбий хвост и отступила на шаг, чтобы полюбоваться на результат.

— Ярил, — спокойно начал я, когда она потянулась за следующей рыбиной, — знаешь ли ты, что ты спишь и видишь все это во сне?

— Откуда тебе знать? — со снисходительными нотками в голосе спросила она. — Слушай, давай-ка теперь займемся этим симпатичным окунем.

— Я знаю, поскольку прибег к магии спеков, чтобы навестить тебя во сне, Ярил. Поскольку мне есть о чем тебе сказать и о чем тебя спросить.

— Можешь спрашивать, только рыбу держи. Вот так. И осторожнее! Окунь очень скользкий.

— Лучше я сначала расскажу, — предложил я, забирая бьющегося окуня из ее рук. Я старался говорить спокойно и уверенно, опасаясь ненароком разбудить Ярил. — Прежде всего, ты должна вспомнить этот сон утром и поверить, что все это правда.

— О, я всегда помню сны. Ты мог бы это знать. Ты что, забыл, как папа отсылал меня из-за стола во время завтрака за то, что я говорила о своих снах, а ты потом приходил меня утешать? И носил мне остывшие пирожки.

— Я помню. Хорошо. Значит, ты запомнишь то, что я тебе скажу. Это важно. Я принес дурные вести, но ты должна выслушать меня спокойно. Иначе ты проснешься, и мы не сможем поговорить.

— Ох, пропади ты пропадом! Это последняя кнопка, а мне нужно еще две.

— Вот, возьми. — Я запустил руку в карман, пожелав, чтобы там оказались кнопки, — и вытащил целую пригоршню. — Прикрепляй его, пока я говорю. Ярил, речь о нашей кузине Эпини. Она в Геттисе вместе со своим мужем Спинком.

— Я так давно не получала от нее весточек! Да и не рассчитывала узнать что-то раньше, чем почтовые курьеры смогут проехать по тракту. Говорят, в предгорьях в этом году выпало много снега.

Выдохнув сквозь зубы, она вогнала в стену очередную кнопку. Я старался не обращать внимания. Если я задумаюсь о своей милой сестренке, прикалывающей живых существ к стенам гостиной, я слишком встревожусь, и она, скорее всего, это заметит. И возможно, проснется. Она нагнулась и подняла с пола новую рыбу.

— Да, снег глубокий. Он перекрыл дороги между Геттисом и западом. Вот почему я хочу, чтобы ты написала дяде Сеферту в Старый Тарес. Или попроси отца вмешаться напрямую, если считаешь, что сумеешь его убедить. В Геттисе выдалась трудная зима, и Эпини со Спинком оказались в отчаянном положении. — Я медленно и глубоко вдохнул, желая Ярил спокойствия. — На форт напали спеки. Они пришли ночью, с огнем, стрелами и мечами. Значительная часть Геттиса выгорела, много солдат погибло. Эпини, Спинк и их ребенок уцелели, но с тех пор их терзают холод и голод.

Она смотрела на меня. Рыба неторопливо пошевеливала хвостом.

— А они не могут просто нарубить дров и согреться?

— Им трудно входить в лес. Магия заставляет их бояться его.

— Погоди. Говоришь, у них родился ребенок?

— Да. И это лишь умножает их трудности.

Она задумчиво кивнула, забыв о рыбе, которую сжимала в руках.

— Что мне нужно сделать?

Терпение, посоветовал я себе. Терпение.

— Напиши дяде Сеферту. Расскажи, что до вас дошли слухи о нападении спеков и о плачевном положении в Геттисе. Не стоит упоминать о том, как ты об этом узнала. Просто сообщи, что туда необходимо немедленно отправить продовольствие и прочие припасы. Это должно быть сделано, даже если ему придется заниматься этим лично. И если ты полагаешь, что отец к тебе прислушается, посоветуй и ему отправить туда помощь.

Рыба в ее руках замерла и превратилась в тряпичную куклу. Ярил прижала ее к щеке, словно в поисках утешения.

— Отцу нездоровится. И здесь происходит что-то странное, Невар. Ты должен вернуться домой и помочь мне. Я не знаю, что делать!

Я ощутил ее нарастающее волнение. Во сне я протянул к ней руки, и она бросилась в мои объятия. Я крепко прижал ее к груди. Здесь я был высоким сильным кадетом, стройным и золотоволосым. Именно такой Невар был сейчас нужен Ярил, и она вынудила меня принять такой облик; она хотела видеть во мне героя, который явится, чтобы спасти ее.

— Солнышко, я сделаю все, что смогу. — Я не стал упоминать, что не могу ничего. — А что у вас творится?

— Отец… изменился. Он окреп, хотя до сих пор ходит с тростью. Он… иногда кажется, что он знает о смерти матери, Росса и Элиси. Но порой он спрашивает о них или говорит так, словно только что их видел. Я такая трусиха, Невар. Я ему не возражаю. Не мешаю так думать. Он вспоминает и о тебе, с гордостью. Он утверждает, что ты ушел, чтобы стать солдатом, и скоро вернешься домой, овеянный славой. Он всегда так о тебе говорит — «овеянный славой». Так приятно слышать, что он отзывается о тебе с теплотой. Я не напоминаю ему, что он от тебя отрекся. Так куда проще.

— Овеянный славой, — тихонько повторил я.

Отцовская мечта обо мне. И моя собственная, еще так недавно. На миг я отвлекся. Прежние мечты теперь лишь саднили, но я все еще жаждал их исполнения.

— Невар, — окликнула меня Ярил, лицом уткнувшись мне в грудь, — ты ведь на самом деле здесь, правда?

— Это магия, Ярил. Я здесь, в твоем сне, настолько настоящий, насколько это вообще возможно во сне. И хотя мое тело сейчас очень далеко, сердцем я с тобой.

— О Невар, — она прижалась ко мне еще теснее, — останься здесь. Останься и помоги мне, пусть даже и призраком, который сможет приходить ко мне только во сне. Мне так одиноко, я растеряна. И дядя Колдера пугает меня.

Мое сердце захолонуло. Из всех моих предательств это казалось мне самым горьким и позорным. Моей маленькой сестренке угрожают, а я ничего не могу поделать. Как бы трусливо это ни было с моей стороны, я даже не хотел знать больше. И все же я совладал с собой.

— Чем он тебя пугает, Ярил? — через силу спросил я.

— Он странный, Невар. Они с Колдером живут здесь уже так давно — куда дольше, чем подобает гостям. Я уже боюсь за свое доброе имя среди соседей. Все ведь знают, что мой отец уже не тот, что прежде, а в этом доме, населенном мужчинами, не найдется никого, годящегося в компаньонки. Колдер остро это переживает и чувствует себя униженным. Он снова и снова убеждает дядю уехать. По его словам, он собрался с духом и хочет вернуться к отцу и потребовать, чтобы именно он просил для сына моей руки. Из-за этого они страшно поругались с дядей. Тот жестоко напомнил Колдеру, что отец от него отрекся, и еще много чего наговорил, убеждая племянника, что тот перед ним в долгу. Мол, он теперь ему вместо отца, и сам сделал предложение, и не видит ничего предосудительного в том, чтобы так долго гостить в доме, который Колдер в итоге унаследует.

Последние слова Ярил ранили меня, словно ножом. Колдер Стит унаследует поместье Бурвилей с Востока. Их первенец станет лордом Бурвилем с Востока, если мой отец подаст королю прошение. Однако по крови он останется Ститом. На миг во мне вскипел гнев. Мой отец при желании мог бы сделать наследником меня. Многие отчаявшиеся аристократы обращались к священникам с просьбой позволить их сыновьям-солдатам унаследовать титул. Но не успел мой гнев обернуться горечью, как слова Ярил вновь завладели моим вниманием.

— Я подслушала обрывок их разговора. Он велел Колдеру не валять дурака, сказал, что им нельзя уезжать отсюда, пока они не разберутся с картой, которую ты им послал. Снова и снова он задает сотни вопросов мне, нашим работникам, каждому встречному, способному разговаривать, выясняя что-то о гребнях гор и высохших руслах. Он все изучает твою карту, но никому не позволяет взглянуть на нее, чтобы все ему растолковать. Он одержим жаждой найти место, где ты подобрал камешек, который отдал Колдеру. Я показала ему все остальные камни, собранные тобой, — ты думал, их выбросили, верно? — но я их сберегла. Мне они казались не менее занятными, но он объявил их мусором и ничуть ими не заинтересовался.

Я вспомнил карту, которую ему выслал. Я набросал ее по памяти, походя, не особенно следя за точностью или хотя бы масштабом. Я хотел просто отправить ему символический план местности, чтобы положить конец нашей раздражающей переписке.

— Сержант Дюрил мог бы взглянуть на карту и узнать место, которое я рисовал. Пусть он покажет ее Дюрилу.

— Он уже несколько раз предлагал свою помощь, но дядя Колдера всегда отказывается. Сержант явно зол на профессора Стита, поскольку ворчит, что тот вынудил его впустую тратить время на разъезды, когда ему следовало бы заботиться о нуждах поместья.

— Дюрил — хороший человек. Держи его при себе, Ярил, так близко, как только возможно. И если ты вдруг почувствуешь, что тебе что-то или кто-то угрожает, сразу же иди и скажи ему.

Никакого предупреждения я не получил. Впрочем, пожалуй, я бы и сам не подобрал лучших слов для прощания. Внезапным рывком мое сознание выдернулось из сна Ярил. Мальчик-солдат призывал меня назад.

— Подожди! — крикнул я ему. — Это нечестно! Я еще не закончил.

И тут произошло нечто странное. Я вдруг очутился рядом с отцом — он сидел на кровати, потерянно озираясь, и крепко сжимал мою руку.

— Невар? Невар? Где ты, мой мальчик, где ты? Тебе нужна моя помощь? Сынок, где ты?

Он показался мне образом из кошмара — бледный и постаревший; магия проела в нем дыры, словно черви — в яблоке. Я видел, как она поразила его тело, сердце и разум. Он подцепил ее от меня, вдруг сообразил я. Она захватила меня, а я заразил ею отца. И, как и Бьюэла Хитча, она вынуждала его исполнять ее волю.

— Отец! — крикнул ему я. — Будь сильным. Защити Ярил!

А потом меня снова выдернули из чужого сознания.

В мгновение ока я вновь очутился в теле мальчика-солдата. На сей раз стена, которую он удерживал между нами, исчезла. Я снова разделял с ним его мысли и чувства. Казалось, меня подхватил ураган. Гнев, отчаяние, горечь и унижение терзали его, а значит, и меня. Его переживания были так сильны, что я далеко не сразу осознал, что окружает меня извне.

Холодная ночь сгустилась вокруг нас. Кожу мальчика-солдата усеивали капли росы. Эти холодные капли ощущались еще острее рядом с горячими слезами, сбегающими по его лицу. Он весь сжался, прятал лицо в ладонях и рыдал, словно наказанный ребенок. Я решил, что он увидел, как магия обошлась с отцом, и его это тоже ужаснуло. Его слезы странным образом утешали меня. Владей телом я, я бы сейчас занимался тем же.

— На самом деле это не он так поступил со мной, — нерешительно сказал я самому себе. — Магия хотела лишить меня всяческой поддержки, вынуждала меня отправиться туда, куда ей было нужно. Я не должен его винить. Я не должен его ненавидеть.

— Я-то это знал! Я никогда его не ненавидел и не обвинял. Я все понимал и так, и странно, что ты — нет.

— Тогда в чем дело? — наконец нехотя поинтересовался я.

Что бы ни причинило ему боль, я пожалел мальчика-солдата; я впервые горевал о себе подобным образом. Ни один человек не должен так страдать. Он не ответил мне сразу. Скорбь душила его. Казалось, минуло немало времени. Ветер шумел в кронах деревьев.

— Великий, где ты? — позвал кто-то издали.

Другой голос откликнулся ему. Мальчик-солдат молчал. Его тяжелое дыхание перебивало все прочие звуки, пока он пытался справиться со всхлипами. Я ждал.

Наконец он медленно сел прямо.

— Мы подвели ее, — тихо сообщил он. — Вчера рабочие снова пришли к концу дороги. Они расчищают зимний мусор и устраняют последние из твоих повреждений. Вскоре топоры и пилы вновь начнут прогрызать себе путь сквозь древний лес. И рабочие больше не одурманивают себя. Знаешь, как лучше всего бороться со страхом, Невар? Ненавистью. Я пробудил в захватчиках ненависть, и она пересилила страх, наколдованный Кинроувом. Они вгрызутся в деревья, словно рабочие муравьи. Они вырубят наш лес и пройдут до самых гор и за них. Они полны решимости найти нас, а когда им это удастся, они намерены убить нас всех.

— Именно так, как хотел поступить с ними ты, — напомнил я мальчику-солдату.

— Да. — Он глубоко вздохнул и расправил плечи. — Да.

Было темно, и мальчик-солдат весь окоченел от сидения на холодном камне у ручья. Он не без труда поднялся на ноги и со стоном выпрямился. Он скреб землю ногами, точно кот, разминая сопротивляющееся тело. Он прошел несколько шагов, замечая деревья лишь как черные колонны, выделяющиеся в менее плотной темноте. Мы видели, где осталось наше маленькое поселение; тусклый свет просачивался из окон домов на склоне холма над нами, но его не хватало, чтобы осветить нам тропу. Мальчик-солдат дважды промочил ноги, неудачно оступившись, прежде чем нашел мостик и перебрался через ручей.

У подножия холма его сокрушительно захлестнули темнота, холод и горе. Он вспомнил, как его окликали кормильцы, и пожалел, что не ответил им. Он хотел было позвать кого-нибудь, чтобы его с фонарем проводили к дому, но тут же воспылал презрением к себе из-за одной только мысли об этом. Он заставил себя взобраться по склону. Тропинки он в темноте не нашел. Дважды мальчик-солдат спотыкался, а один раз рухнул на колени. Стиснув зубы, чтобы не закричать, он с трудом поднялся на ноги.

Неожиданно на краю обрыва появился кто-то из его людей с зажженным факелом в руке.

— Великий! Это ты? — Прежде чем мальчик-солдат успел ответить, кормилец закричал: — Я его нашел! Он здесь! Идите быстрее сюда!

В мгновение ока они окружили его. Один держал факел. Двое других подхватили его под руки и попытались поддержать. Он стряхнул их:

— Мне не нужна помощь. Я предпочел бы остаться один.

— Да, великий, — ответили они и отошли от него.

Однако кормилец с факелом пошел впереди, освещая путь, а двое других следовали за мальчиком-солдатом, готовые, если понадобится, тотчас же броситься ему на помощь.

Вернувшись в хижину, он заметил, что в его отсутствие никто не ложился спать. Вместо этого у очага подогревалось сладкое питье, а рядом ждало блюдо с коврижками, сбрызнутыми медом. Никто не спрашивал, хочет ли он есть или пить. Они просто подумали об этом. Как только он уселся у огня, кто-то стащил с его ног сапоги и заменил их сухими теплыми носками. Плечи укрыли согретым у очага одеялом. Только тогда он осознал, что дрожит от холода, и благодарно закутался в теплую ткань. Оликея перелила теплое питье в чашку и бережно вложила ее ему в руки. Однако слова ее прозвучали куда менее заботливо:

— В ночь перед путешествием у меня и без того сотни дел, за которыми надо приглядеть, а тут еще ты уходишь в темноту и теряешься. Если не можешь помочь, хотя бы не доставляй лишних хлопот!

Ее глаза все еще оставались красными после недавних слез. Голос охрип, но боли в нем не слышалось. Лишь язвительность женщины, выведенной из себя. Никто, кроме Оликеи, не осмеливался так обращаться к великому. Прочие кормильцы уже привыкли к ее дерзости. А мальчик-солдат был едва ли не рад гневу, сменившему ее безразличие.

— Я замерз, — буркнул он, словно это как-то его извиняло. — И голоден. Просто принеси мне поесть.

Не думаю, что он хотел, чтобы это прозвучало настолько резко. Возможно, знай мальчик-солдат, как близка Оликея к срыву, он выбрал бы другие слова. Но сказанного было уже не вернуть. Казалось, Оликея раздулась от гнева, словно взбешенная кошка, и слова хлынули из нее потоком:

— Ты замерз? Ты голоден? А как насчет моего сына, который служил тебе с такой радостью? Ты думаешь, ему сейчас тепло, уютно и сытно? Но в отличие от тебя, добровольно потащившегося на ночь глядя на улицу и там замерзшего, Ликари танцует, потому что у него нет выбора.

Она осеклась, чтобы перевести дух. Мальчик-солдат молчал, продолжая смотреть прямо перед собой. Теплое одеяло лежало на его плечах, чашка грела ладони. Я ощущал, как в нем что-то нарастает, но Оликея, должно быть, решила, что он не обращает на нее внимания.

— Ты забыл его! — вдруг завизжала она. — Ты обещал, что вернешь Ликари. Ты собирался что-то сделать, уничтожить весь Геттис, чтобы Кинроув отдал нам моего сына. Он служил тебе так хорошо, как только способен мальчик его лет! Он говорил о тебе с гордостью… нет — с любовью! И это ты сказал, что танец нужно возобновить, чтобы защитить деревья предков. Ты знал, что пришел черед нашего клана и из его домов и семей будут силком вырывать танцоров. Но тебя это не заботило. Ведь мы на самом-то деле не твой клан, верно? Мы просто люди, которые кормят тебя, и одевают, и заботятся обо всех твоих нуждах. Тебе наплевать на наши страдания! Ты не лежишь бессонными ночами, думая о бедных крохотных ножках Ликари, танцующих и танцующих без передышки! Ты не гадаешь: а вдруг он замерз, но настолько зачарован, что даже не замечает, как трескается его кожа и кровоточат губы? Ты не беспокоишься, не отощал ли он или, может быть, кашляет, тебя не волнует, как за ним ухаживают в краткие мгновения отдыха. — Она присела на корточки и принялась раскачиваться взад-вперед, закрыв лицо ладонями и швыряя в мальчика-солдата все новыми и новыми упреками. — Теперь ты насытишься и напьешься, пока все над тобой хлопочут, а ночью крепко выспишься, пока остальные будут трудиться, чтобы подготовиться к завтрашнему отбытию. А как насчет Ликари? Ты знаешь, что предстоит ему? Он будет танцевать и танцевать, всю дорогу до западных склонов гор. И он не сможет выспаться в теплой уютной постели, чтобы набраться сил перед долгим путешествием. Танцоры Кинроува только танцуют. Танцуют до смерти. В точности как моя мать.

Мальчик-солдат по-прежнему ничего не отвечал. Он сидел неподвижно и ни разу не взглянул прямо на нее. Вместо этого он уставился мимо, словно на кого-то другого. Краем глаза я заметил, как Оликея смотрит на него. Казалось, что-то оставляет ее. Возможно, ей придавал силы гнев. Но гнев трудно поддерживать, когда мишень гнева вовсе не воспринимает его.

— Давай же пей, — с тихой горечью проговорила она. — Ешь. Потом спи. Все будет сделано за тебя, ничего для нас не сделавшего. Завтра мы должны будем встать и отправиться в путь.

На миг показалось, что мальчик-солдат послушался Оликею. Он поднес чашку ко рту и осушил ее. Затем, не заботясь о ее сохранности, выронил на пол, откуда ее торопливо подобрал один из кормильцев. Мальчик-солдат словно бы не заметил, что ему предлагают еду. Вместо этого он встал, позволив одеялу соскользнуть с плеч на пол. Без единого слова он отвернулся от собравшихся в доме, направился к постели, лег и натянул на себя покрывало. Закрыв глаза, он застыл неподвижно. Должно быть, один я знал, что, хотя мальчик-солдат глубоко ушел в себя, он так и не заснул.

В нем зарождалось спокойствие, присущее, скорее, мертвым или умирающим. Всерьез задумываться об этом казалось нестерпимым. Вместо этого, столь же отрешенный от окружающего мира, сколь и он сам, я прислушивался к тихой суете в хижине. Оликея не слукавила. Поиски мальчика-солдата прервали приготовления к путешествию, и теперь, глубокой ночью, кормильцам приходилось наверстывать упущенное. Все, что они не возьмут с собой, приводилось в порядок и приберегалось. Они пересыпали кедровыми опилками зимние одеяла и меха, прежде чем уложить их в сундуки. Они чистили горшки и развешивали их на крюках, посуду убирали, а всю пищу тщательно паковали в дорогу. Завтра они наскоро перекусят с утра и начнут долгий путь к летним поселениям. Завтра не будет никакого быстрохода. К такой магии не прибегают без нужды. Завтра весь народ выйдет на дороги, сходящиеся у тайного ущелья и ведущие сквозь него к западным склонам гор.

Примерно за час завершились последние сборы. Многие кормильцы ушли на ночь к себе в хижины, где им, без сомнения, еще предстояло самим готовиться к уходу. Трое легли спать у дальней стены дома. Оликея, думаю, по привычке направилась к постели мальчика-солдата. Она присела на край кровати и наклонилась, чтобы разуться. Потом встала и стащила через голову шерстяную рубаху. Двигалась она бесшумно и устало. Приподняв краешек одеяла и забравшись в постель, она подчеркнуто постаралась даже случайно не задеть мальчика-солдата. Она отвернулась, но по ее дыханию было ясно, что она не ближе ко сну, чем он сам. Я от всей души надеялся, что хотя бы одному из них хватит здравого смысла коснуться другого. Мне казалось, этого окажется достаточно, чтобы сломать разделившую их стену отчуждения. Им не обязательно любить друг друга или заниматься этой ночью любовью. Но, думал я, потянись один из них к другому, и каждый понял бы, как страдает и одинок второй. И в этом они могли бы найти некоторое успокоение. Однако Оликея без сна смотрела в темноту хижины, а мальчик-солдат лежал не шевелясь и вглядывался в мрак под собственными веками. А я, я вынужденно наблюдал за тем, сколько боли причиняют друг другу двое, ни один из которых не способен хотя бы отчасти утешить другого. И хотя я недолюбливал мальчика-солдата и не доверял Оликее, той ночью я жалел их обоих. Жизнь несправедливо обошлась с каждым из нас.

Рано никто не проснулся. Прошлой ночью все заработались допоздна. Но в конце концов остальные зашевелились. Оликея встала прежде, чем мальчик-солдат хотя бы заворочался, и принялась за последние сборы, пока остальные кормильцы суетились, готовя для него завтрак и раскладывая одежду, которую ему предстояло надеть. Я осознавал все это, хотя мальчик-солдат так и не открыл глаз. Кормильцы болтали о какой-то незначительной ерунде, напоминали друг другу поплотнее закрыть сундуки и убедиться, что в доме найдутся и дрова, и растопка, когда они вернутся будущей осенью. Они поторапливали товарищей, явно стремясь поскорее выступить в надежде нагнать сородичей еще до перехода через горы. Кто-то сообщил, что Кинроув со своими кормильцами, кланом и танцорами выступил еще десять дней назад. Другие ворчали, что люди Кинроува опустошат верши и съедят все самое лучшее из еды, растущей по дороге.

И вот Оликея пришла будить мальчика-солдата:

— Пора вставать! Нам надо накормить тебя, одеть, а также сложить перед уходом постель. Вот чашка горячего чая. Ты проснулся?

Она говорила совершенно безучастным тоном. Если бы я не видел вчерашней ссоры, то мог бы решить, что они относятся друг к другу вполне приязненно. Бодрствовавший мальчик-солдат открыл глаза и медленно сел на постели. Когда он принял из рук Оликеи чашку с горячим чаем, несколько кормильцев с облегчением переглянулись. Буря миновала. Теперь все снова будет хорошо. Он отпил из чашки и лениво уставился на поднимающийся над ней пар.

— Нам скоро надо будет выходить — напомнила Оликея.

— Да, вам надо, — согласился мальчик-солдат и перевел взгляд на Семпайли. — Ты выйдешь немедленно. Я хочу, чтобы ты взял моего коня и не дожидался нас. Проследи за тем, чтобы он не голодал по дороге, а по ту сторону гор найди для него солнечное пастбище с сочной травой. Эта зима выдалась для него тяжелой.

— Ты хочешь, чтобы я сразу ехал туда? — недоуменно переспросил Семпайли.

— Да.

— Хорошо.

Никаких пререканий с великим и быть не могло. Семпайли встал и вышел из хижины, задержавшись лишь затем, чтобы закинуть на плечо мешок со своими пожитками.

Когда он скрылся из виду, Оликея тихо вздохнула:

— Что ж. Я рассчитывала, что лошадь понесет часть наших вещей. Но мы справимся. Тебе пора вставать с кровати, чтобы мы смогли убрать постель и двинуться в путь. Уже довольно поздно.

Он поджал губы в спекском знаке отрицания:

— Нет. Я не собираюсь идти с вами.

Один из кормильцев громко вздохнул. Оликея еще миг с недоверием смотрела на него.

— Мы обсудим это по дороге, — пообещала она затем, словно уговаривая капризного ребенка. — Но нам нужно сложить твои одеяла.

— Я так решил, — мягко пояснил он, без гнева, но с жутковатой усталостью и смирением. — Я не иду вместе с народом. Как ты и говорила прошлой ночью. Я совершенно бесполезен для вас, не более чем бремя. Я не придумал, как спасти Ликари. Всю ночь я размышлял об этом, но так и не нашел ответа. Кинроув поддерживает преграду вокруг лагеря, я не могу попасть туда без его позволения. Он владеет большим запасом сил, и я не могу обратить против него магию. Я не могу даже подобраться к нему достаточно близко, чтобы попытаться убить. И не могу последовать примеру Дэйси — второй раз Кинроува врасплох уже не застать. Моя попытка избыть нужду в танце провалилась, хуже того — отняла у танца действенность. Я подвел всех вас. Подвел магию. Подвел Лисану. С вашей стороны разумнее всего будет уйти прямо сейчас, оставив меня здесь, и поспешить, чтобы нагнать наш клан. Передайте Джодоли, что я оставляю вас на его попечение. Следуйте за ним на летние земли.

— Ты отослал Семпайли первым, чтобы он не мог тебе возразить, верно? — прищурилась Оликея.

Мальчик-солдат вымученно ей улыбнулся. Она ответила преувеличенным вздохом.

— Хватит упрямиться, — с горечью проговорила она. — Мы не можем бросить тебя, и нам пора выходить.

Но не успела она договорить, как один из кормильцев глянул на остальных и молча выскользнул из хижины. Мигом позже за ним последовал второй. Мальчик-солдат проводил их взглядом, а потом снова посмотрел на Оликею:

— Я остаюсь. А тебе следует уйти.

Она уже держала в руках мешок со своими пожитками, но теперь сердито швырнула его на пол:

— И что ты собираешься делать, если я тебя здесь оставлю? Ты же знаешь, что я не могу так поступить!

— Можешь и должна. Уходи, — обратился мальчик-солдат к последнему задержавшемуся кормильцу.

Казалось, тот с немалым облегчением повиновался прямому приказу — серьезно кивнул и вышел.

— И ты тоже. Уходи, — повернулся мальчик-солдат к Оликее.

Она еще некоторое время стояла молча, безвольно уронив руки вдоль тела. Ее взгляд блуждал по его лицу, словно пытался проникнуть в мысли мальчика-солдата.

— Почему? — тихим тусклым голосом наконец спросила она. — Почему ты поступаешь так сейчас? Почему ты поступаешь так со мной? Если я уйду без тебя, будут говорить, что я бросила своего великого и опозорила собственный клан.

— Скажи им, что я не великий, — просто ответил мальчик-солдат. — Скажи им, что захватчик, моя вторая половина, не дает мне стать тем, кем мне следовало бы. Все, что я пробовал сделать, оканчивалось частичным провалом. Я остановил в Веретене жителей равнин, но не сумел его разрушить. Я замедлил вторжение в лес, но захватчик во мне подсказал гернийцам, как обойти магию Кинроува. Да. Это так! — подтвердил он, заметив, как потрясена Оликея. — Когда я жил среди захватчиков, именно я сказал им: «Одурманьте себя, чтобы приглушить свои чувства и противостоять страху». Это моя вина, что они снова смогли рубить деревья наших предков. Каждый великий, с которым я разговаривал, уверял меня, что именно я способен прогнать захватчиков. Но даже когда я выполнил все веления магии, это не подействовало. Мне остается лишь признать, что какой-то из поступков моей гернийской половины свел на нет мою магию. Даже в набеге на их поселение я преуспел только наполовину, причем моя неудачная попытка изгнать их разожгла в гернийцах лишь еще более страстную ненависть к народу, чем когда-либо прежде. Понимаешь, о чем я говорю, Оликея? Я не тот великий, который способен помочь народу. Во мне есть изъян, как в ружье захватчиков, взрывающемся в руках. Когда я пытаюсь помочь народу, я приношу вреда не меньше, чем пользы. Все из-за моей раздвоенности. Но я люблю народ. Поэтому, чтобы послужить ему, я должен сам его покинуть. Ты должна отправляться в летние земли. Не знаю, что станется там с народом как в этом году, так и в последующие. Но я уверен, что мое присутствие лишь все усугубит. Так что я устраняюсь сам.

— А что насчет Ликари? — выпалила она, когда он прервался перевести дыхание. — Что насчет твоего обещания спасти его? Я поверила тебе! Ты не один раз говорил, что придумаешь, как его выручить. Что насчет твоего обещания?

— Я вынужден его нарушить, — ответил он нехотя, но прямо и опустил взгляд. — Не потому, что не хочу его сдержать, а потому, что не представляю как.

Еще долгий миг Оликея молчала. Потом на ее лице отразилось отвращение.

— О да, — с горечью бросила она, — теперь я тебе верю. Не в обычаях народа нарушать обещания, но для захватчиков это в порядке вещей. — Она поджала губы, а затем с шумом выдохнула в преувеличенном отрицании. — Ты определенно не великий, если говоришь такое. Ты прав. Ты даже не один из народа, и да, теперь я тебя покину. Я отправлюсь к моему клану и передам им то, что ты сказал. Они сочтут меня глупой и вероломной. Но меня не волнует, что они подумают. Потому что теперь я пойду и сделаю сама то, чего так глупо ожидала от тебя! О да, я вероломная и бессердечная мать! В тот же день, когда он был призван, мне следовало бежать за ним, а не полагаться на твою магию. Я сама пойду к Кинроуву. Я не знаю, как я верну Ликари, но я это сделаю. Я не прекращу своих попыток до тех пор, пока он не окажется вновь свободен. Я обещаю это сама себе.

Оликея наклонилась и подняла выроненный мешок. На ходу она вскинула его на плечи и вышла из хижины, ни разу не оглянувшись. Мальчик-солдат остался один. Он расслышал приглушенные взволнованные расспросы и краткий ответ Оликеи. Разговор продолжался, но голоса постепенно стихали, удаляясь от хижины Лисаны. Он сидел на постели среди вороха смятых одеял. На огне очага ворчал в котелке под крышкой его забытый завтрак. Снаружи трещали белки, пронзительно вскрикнула сойка, защищая свои владения. Птицы уже исследуют опустевшие хижины в надежде чем-нибудь поживиться. Верный признак того, что в поселке больше никого не осталось.

Мальчик-солдат медленно выбрался из постели, подошел к очагу и снял с огня кипящий котелок. Заглянул внутрь. На донышке обнаружилось переваренное рагу из овощей, беличьего мяса и какой-то зелени. Он нашел ложку на длинной ручке и принялся есть прямо из котелка, подолгу дуя на каждый кусочек, чтобы не обжечься. Несмотря ни на что, еда оставалась вкусной. Он позволил себе ею насладиться, понимая, что это последняя трапеза, приготовленная для него кем-то другим.

Утолив голод, мальчик-солдат вернулся к постели и снова рухнул на нее. Как если бы одиночество принесло ему огромное облегчение, он расслабился и почти сразу крепко заснул. Проходили часы. Я пребывал внутри его, гадая, что же он намерен делать. Снова зашевелился он уже ближе к вечеру.

Мальчик-солдат доел беличье рагу и заварил чай. Выпив немного, он вновь наполнил чашку и вышел с нею из хижины. Ни он, ни я не удивились, услышав, как на ветку дерева тяжело опускается крупная птица. Мальчик-солдат прихлебывал чай и смотрел на опустевший поселок. Некоторое время спустя стервятник слетел на землю и окинул нас пронзительным взглядом. Затем вразвалочку подошел к выброшенной тряпке, перевернул ее и отшвырнул в сторону, убеждаясь, что под ней не прячется ничего съедобного, после чего принялся чистить клювом перья. Покончив с этим делом, он вновь уставился на меня.

— Ну? — осведомился Орандула. — Ты что, забыл откочевать?

— Оставь меня в покое, — огрызнулся мальчик-солдат.

— Все уже в пути, — заметил птицебог. — Но не вижу, чтобы это тебе чем-то помогло.

— А тебе-то что за дело? — резко спросил мальчик-солдат.

— Мне есть дело до неоплаченных долгов. Ты мне задолжал. Жизнь или смерть. Помнишь?

— Ты уже забрал Ликари, — возмутился мальчик-солдат.

— Я забрал Ликари? Не я. Кроме того, если бы я его забрал, то именно «забрал» бы. Совершенно не то же самое, как если бы ты отдал мне его в уплату долга. Нет, ты все еще мне должен.

— Это не мой долг, — яростно возразил мальчик-солдат.

Стервятник повернул голову и окинул его странным взглядом. Потом раскаркался в хриплом хохоте.

— Может, и так. Но поскольку вы оба заключены в одну и ту же плоть, не вижу никакой разницы. И я хочу, чтобы со мной расплатились.

— Тогда убей его и возьми в уплату его жизнь. Или его смерть, как бы ты это ни называл. Если он исчезнет, возможно, я смогу ясно мыслить. — Мальчик-солдат допил чай. — Быть может, если ты его убьешь, я смогу по-настоящему стать спеком, даже если мне не удастся спасти народ от захватчиков.

— Убить его и пощадить тебя? — Птица склонила голову набок. — Занятная мысль. Но не слишком дельная.

Мальчик-солдат быстро шагнул вперед и треснул стервятника пустой чашкой по голове. Тот увернулся, но удара не избежал. Во все стороны полетели перья. Сердито каркнув, он дважды подпрыгнул и тяжело взлетел.

— Вы оба за это заплатите! — прокаркал Орандула, набирая высоту.

— А мне все равно! — крикнул ему вслед мальчик-солдат.

Он целеустремленно вернулся в хижину и направился прямо к сундучку с вещами Ликари. Порывшись там, он нашел пращу. Он не удосужился даже захлопнуть крышку и, вооружившись, вышел из хижины.

— В следующий раз я его убью, — вслух пообещал мальчик-солдат.

— Не думаю, что ты можешь убить бога, — мысленно ответил я.

— Это не значит, что пытаться не стоит, — пробормотал он себе под нос.

— Что сказала тебе Лисана? — резко спросил я. — Что успело измениться?

— Я уже говорил. Я разжег в гернийцах ненависть, и теперь она пересиливает страх. Ежедневно рабочие выходят на дорогу. Они уже почти восстановили то, что разрушил ты. Они уже точат топоры и скоро начнут валить деревья. Со временем падет и Лисана. Даже если я умру этой ночью и меня принесут к дереву, нам останется в этом мире не больше года, прежде чем мы оба погибнем.

— Для спека нет загробной жизни без дерева?

Мальчик-солдат нетерпеливо затряс головой, как если бы мог таким образом выбросить из головы меня вместе с моими дурацкими вопросами.

— Есть, — бросил он на ходу, спускаясь по тропинке к ручью. — Но не такая, какую мы могли бы провести вместе, живи мы оба в деревьях.

Ему казалось странным разгуливать при свете дня и в полном одиночестве. Народ ушел, и неумолчный шум живущего леса хлынул обратно и занял свое место.

Я ухватил его мысль без дальнейших пояснений:

— Твой дух останется, но лишится плотских ощущений. И Лисана окажется где-то еще. А ты хочешь жить дальше рядом с ней, в иллюзии телесного существования.

— Я бы не стал называть это иллюзией. И разве не это на моем месте выбрал бы ты сам? Жизнь в дереве вместе с любимым человеком и всей полнотой чувств?

— Вполне возможно.

На миг я задумался, гадая, была бы Эмзил все еще готова разделить со мной хотя бы обычную жизнь. Бесплодные размышления. Я не мог ей предложить и этого.

— Но я чувствую, что и это еще не все. Что еще сказала тебе Лисана?

— То, что нам обоим известно уже давно. Оставаясь разделенными, как сейчас, мы совершенно бесполезны. Магия не действует или, в лучшем случае, преуспевает лишь отчасти. Когда Лисана разделила нас, чтобы я мог остаться с ней и выучиться, ей и в голову не приходило, что мы так и останемся расщепленными.

— Нет. Как мне помнится, она рассчитывала, что я умру от чумы.

— Я должен был получить тело, а ты — стать частью меня, — поправил мальчик-солдат.

— Не вижу разницы. Разве мы теперь в ином положении?

— Да. Ты противостоишь мне. Как я боролся с тобой, когда ты добивался полной власти над ситуацией. — На миг он сделался для меня невидимым, погрузившись в собственные мысли. Потом нехотя добавил: — Предполагалось, что мы объединимся. Я бы поглотил тебя, твои знания, черты характера, понимание твоего народа. Мы стали бы единой личностью, слившись полностью. И магия получила бы доступ к нам обоим и сумела бы достигнуть своих целей.

— Но вместо этого я убил тебя.

— Ты так полагал. А я не позволял тебе себя поглотить, точно так же как сейчас ты сопротивляешься мне. Но пока мы не станем единым целым, магия не сможет действовать. А нынешние полумеры еще более пагубны, чем полное бездействие. Лисана в этом убеждена.

— Она это знает?

Мне казалось, что между знанием и уверенностью есть определенная разница.

— Она знает, — подтвердил он, но после долгой заминки.

Я сомневался, что древесная женщина совершенно в этом уверена. Мы перешли ручей. Он вновь уселся на тот же камень, на котором так много времени провел прошлой ночью. Удобнее он с тех пор не стал. Слабый весенний свет просачивался сквозь кроны. Он прикрыл глаза и повернул лицо к солнцу, наслаждаясь теплом.

— Это лишь твои догадки, — обвинил его я.

— Да, — тяжело вздохнул он. — Мои. И что с того? Ничто другое не сработало. Думаю, мы оба вынуждены смириться и принять это.

— И что ты предлагаешь?

— Я предлагаю, чтобы мы оба убрали все стены. Стали едины. Полностью.

Даже от столь слабого солнечного света его лицо защипало. С кряхтеньем и вздохами он встал и отошел под укрытие деревьев. Здесь было прохладнее, но зато на его кожу больше не падали прямые солнечные лучи. Он нашел замшелое бревно и уселся на него.

Я вдруг догадался, что так подавляет его:

— Лисана хочет, чтобы мы объединились.

— Да. — Он скрипнул зубами и добавил: — Она отослала меня прочь. Велела не возвращаться к ней, пока мы не станем едины. Она… она сурово выбранила меня за то, что я до сих пор не сделал тебя своей частью.

— Значит, я должен убрать стены и позволить тебе поглотить себя. И тогда ты сумеешь в полной мере использовать магию, убивая или прогоняя мой народ, чтобы твой мог жить в мире. Чтобы ты мог быть с Лисаной.

— Да, — выдавил он. — Стань частью меня. Пусть магия воспользуется нами, как и подразумевалось. Прими то, чем мы являемся, — человека обеих культур. Ни одна из сторон не осталась незапятнанной, Невар.

Я ничем не мог на это возразить.

— Ни один из нас не остался незапятнанным, — добавил он, пока я молчал. — Во имя собственных народов мы совершали страшные несправедливости.

И это тоже было правдой. Я сидел в прохладе весеннего дня и размышлял над его предложением.

— Но откуда нам знать, кто из нас сохранит самосознание? — напрямик спросил я.

В глубине души я сомневался, что мальчик-солдат вообще предложил бы слияние, не будь он уверен, что этим кем-то окажется именно он.

— А откуда нам знать, что это будет лишь один из нас? Возможно, вместе мы станем кем-то другим. Личностью, которой прежде не существовало. Или тем, в кого вырос бы тот мальчик, которым мы были прежде.

Он лениво оторвал от гниющего бревна слой мха. Во все стороны прыснули мелкие жучки, тут же скрывшиеся в изъеденной древесине.

— Я мог бы сделаться человеком, которым мне суждено было стать, пока меня не разделили, — задумчиво проговорил я.

Сыном-солдатом моего отца. Ко мне вернулась бы беспощадность, украденная у меня мальчиком-солдатом, способность укрепиться сердцем, чтобы совершать ужасные вещи, которых требует война.

— Разве я не мог бы сказать ровно то же самое? — рассмеялся он вслух. — Разве я не ощущал ту же разъединенность, когда ты отделился от меня и вернулся в дом нашего отца, а затем отбыл учиться? Или ты думаешь, что я не испытывал подобного? У меня было детство, меня вырастили гернийцем, сыном нового аристократа. Я помню ласковые слова нашей матери. Я помню музыку и поэзию, хорошие манеры и танцы. Когда-то я был мягче. А потом встреча с Девара все изменила. Древесный страж взял меня под опеку. И я видел, как кто-то другой ушел с моим телом. Но я никогда не переставал быть «собой» для себя. Я не стал кем-то другим. Ты явно уверен, что по праву владеешь этим телом, Невар, что один ты можешь определять, какие поступки я совершу в этом мире. Как ты не можешь понять, что я чувствую в точности то же самое?

— Я не вижу возможного решения, — после долгого молчания сухо ответил я.

— В самом деле? А мне кажется, что оно напрашивается само. Мы уберем защиту и перестанем противиться друг другу. И сольемся. Станем единым целым.

Я попытался себе это представить, но внезапно ответ сделался для меня очевидным:

— Нет. Я не могу так поступить.

— Но почему ты не хочешь хотя бы попытаться?

— Потому что мне в любом случае невыносимо об этом думать. Если мы станем едиными и ты возобладаешь, я перестану существовать. Все равно как если бы я покончил с собой.

— Но я могу сказать тебе то же самое. Но этого может и не произойти. Как я уже говорил, мы можем просто стать новой, цельной личностью, в которой ни один из нас не будет преобладать.

— И это тоже окажется невыносимо. Я не в состоянии вообразить человека, сохранившего хотя бы часть моих этических принципов, но способного смириться с воспоминаниями о том, что ты творил в Геттисе. Мне эти поступки кажутся совершенно неприемлемыми. Я не могу принять их как часть моего прошлого. И я не приму.

Теперь надолго замолчал мальчик-солдат.

— А что насчет твоих злодеяний против народа? — наконец тихо спросил он. — Ты срубил дерево Лисаны. Ты научил гернийцев, как преодолеть магию Кинроува и валить деревья предков. Это, по-твоему, не убийство?

«Они были деревьями, а не людьми», — мелькнула в моем сознании мысль, но я ее не озвучил.

Это не было правдой. Когда деревья падали, это задевало и живущие в них души. Мои действия приводили к смертям точно так же, как и поступки мальчика-солдата. Ни один из нас не замарал в крови собственные руки — мы оставляли это другим. Но смерти, которым стал причиной я, столь же непростительны, как и избиение солдат. Мое сердце дрогнуло, когда едкое осознание впилось мне в душу. Эпини упомянула, что деревья скоро начнут рубить снова, возможно, уже начали. Я увидел в этом итог двух полумер: я сообщил командиру форта, как одурманить рабочих, чтобы преодолеть лесную магию страха. А потом мальчик-солдат своим кровавым набегом разжег в гернийцах такую ненависть, что они решили продолжать работы, несмотря ни на какой ужас или отчаяние. Вместе мы обрушили на народ эти смерти. И вместе сделали возможной бойню в Геттисе. Если бы мы были едины, могло ли произойти хоть одно из этих событий? Окажись мальчик-солдат вынужден разделить мои чувства, разве смог бы он совершать все эти зверства? Будь мы единым целым, не смог бы я отстоять в Геттисе свою точку зрения так, чтобы ко мне прислушались?

Что-то переменилось во мне в этот миг. Я и не осознавал, что до сих пор отделял себя от народа, до сих пор не видел в деревьях предков то, чем они являются, — тела для душ древних спеков. Раскаяние и скорбь из-за их гибели зазвучали во мне, словно отголосок чувств мальчика-солдата. В это мгновение мы были близки к согласию. На миг стали едины. А потом вновь разделились. Он сдавленно вздохнул.

— Невар, — тихо заговорил мальчик-солдат, — по отдельности или вместе, нам придется принять вину и угрызения совести за совершенные поступки. По отдельности или вместе, мы не можем изменить прошлое. Но вместе мы, возможно, сумеем изменить будущее.

— Но как изменить? — с горечью спросил я. — Уничтожить тех, кто остался в Геттисе? Если я сольюсь с тобой, ты обретешь знание, которое позволит магии осуществить свою волю. Но что получу я? Только знание, что дорогие мне люди могут быть убиты. Я вижу множество оснований этому противиться и ни одного — уступить.

Он снова умолк. Вместе с ним я смотрел нашими общими глазами на окружающий мир. Рядом тихонько журчал ручей, перекатываясь через порожек, а над головой легкий утренний ветерок ерошил кроны деревьев. Вокруг царил покой. Покой и уединение. Я попытался представить, что бы я стал делать, если бы мы с мальчиком-солдатом слились и я возобладал. Я все равно останусь в ловушке этого тела, разукрашенного им по-спекски. Я не смогу отправиться в Геттис. Никогда не вернусь к Эмзил. Продолжу ли я жить великим спеков, позволяя Оликее заботиться о моих удобствах днем и навещая Лисану по ночам? Вряд ли. Я распустил своих кормильцев. Пока Ликари захвачен танцем Кинроува, Оликея никогда не вернется ко мне, даже если я решусь подойти к ней, когда призрак потерянного ею сына маячит между нами. Так что мне остается?

— Если мы объединимся и ты станешь главным, что ты будешь делать?

Он ответил мне честно, но его слова обдали меня холодом.

— Все, что потребует от меня магия. Поскольку я считаю: если мы станем едины, магия будет говорить с нами ясным языком и мы — или я — поймем, что следует делать.

— Нет.

Другого решения я принять не мог.

— Я боялся, что твой ответ окажется именно таким, — вздохнул он.

Он встал и осторожно потянулся. У него болела поясница. Теперь она ныла почти постоянно, если только ее не разминал один из кормильцев. Боль в спине. Воспаленные, опухшие ступни. Ноющие колени.

— Сожалею, Невар, — тяжело вздохнул мальчик-солдат. — Лисана просила, чтобы я дал тебе возможность согласиться на мое предложение. Она любит тебя — как мою часть — и не хочет, чтобы тебе причинило страдания то, что должно свершиться. Что ж. Я спросил. Я сделал все, что мог. Пробовал отрезать тебя от мира и поглотить. Пытался заставить тебя слиться со мной силой и хитростью. Ничего не вышло. Но пока ты не соединишься со мной, я не смогу исполнить свое предназначение. И не смогу быть с Лисаной. — Он немного помолчал, а затем объявил: — Ты мог согласиться объединиться со мной добровольно. Я дал тебе такую возможность, как и обещал Лисане. Ты ответил отказом. Ты уверен, что таково твое окончательное решение?

— Уверен.

Я едва успел подумать это, как он напал на меня. Точнее, попытался. Я ощутил это. Он схватил меня и крепко держал. Я не мог закрыть свое сознание от него, не мог не воспринимать его сознание. Я оказался в плену. Но большего он добиться не сумел.

— Ты можешь запереть меня, — заговорил с ним я. — Можешь лишить меня ощущений. Можешь не замечать меня. Но не уничтожить. И не заставить меня стать твоей частью, как и я не могу заставить тебя.

Некоторое время он еще удерживал меня. А потом запрокинул голову и взревел в отчаянии.

— Я ненавижу тебя, Невар! Ненавижу, ненавижу, ненавижу! Я ненавижу каждое твое проявление, но все же должен сделать тебя своей частью. Я должен! — выкрикнул он в небо.

— Но ты не можешь, — твердо ответил я.

Он направился обратно к ручью и мостику, а затем поднялся по склону холма к хижине Лисаны.

— Что теперь? — спросил я.

— Я сделаю то, что должен, — устало вздохнул он. — Унижусь. Я пойду к Кинроуву и постараюсь заключить с ним наилучшую сделку. — Он поскреб щеку и задумчиво добавил: — И возможно, сдержать слово.

Прежде чем я успел задать новый вопрос, он вновь отсек меня от своих мыслей. Я опять ехал в теле мальчика-солдата, не зная его намерений, обреченный судьбе, над которой не был властен.

Мальчик-солдат не торопился. Думаю, остальных он отослал, чтобы поговорить со мной наедине. Может быть, он предполагал, что между нами завяжется отчаянная борьба, противостояние двух его «я», которой никто не должен стать свидетелем. Теперь он двигался целеустремленно, словно ступил на дорогу, которую предвидел и страшился. Он вернулся в хижину и направился прямо к новому тайнику, устроенному Оликеей. В тяжелом кедровом сундуке, под слоем шерстяных одеял и меховых покрывал, небрежно вываленных им на земляной пол, обнаружилось фальшивое дно. Открыть его оказалось непросто, поскольку там не было ни ручки, ни защелки. Однако он все же сумел поддеть его и некоторое время сидел, созерцая то, что осталось от сокровищ Лисаны. Я полагал, что он сожалел или сомневался, но точно знать не мог, поскольку он вновь скрывал от меня свои чувства.

Мальчик-солдат расстелил на земле небольшое одеяло и сложил сокровища посередине. Некоторое время он сидел, держа в ладонях младенца из кости. Кончиком пальца он погладил смазанные черты лица, круглые щечки и закрытые глаза, а потом убрал амулет обратно в мягкую сумку, в которой его хранила Оликея, и решительно добавил ее к общей груде. Он связал углы одеяла, превратив его в дорожный узел, перекинул его через плечо и вышел из хижины. Одеяла он оставил разбросанными по полу, а дверь — открытой нараспашку. Либо мальчик-солдат не собирался сюда возвращаться, либо чересчур привык к тому, что кормильцы постоянно за ним прибирают, и больше не обращал внимания на производимый им беспорядок.

Солнце уже клонилось к закату, и скоро должно было стемнеть.

— Глупо с твоей стороны отправляться в путь поздним вечером, — заметил я.

Мальчик-солдат не обратил внимания. Сомневаюсь, что он вообще расслышал мою мысль. Он просто шел по хорошо утоптанной тропе. Думаю, он наслаждался весенним вечером. И я, несмотря на всю мою тревогу, тоже. На этом свете нет ничего лучше весеннего леса. Воздух был достаточно прохладным, чтобы идти оказалось приятно. Даже столь грузному человеку начало прогулки может доставлять радость. Однако вскоре заныли мои ступни и колени, а затем спина напомнила о долгом сидении на камне минувшей ночью. Узел с сокровищами на моем плече все тяжелел, а на теле, раздражая кожу, выступил пот.

Он глубоко вдохнул и выдохнул, а со следующего шага начал быстроход. Это застало меня врасплох, и я не пришел в восторг от качки, с которой меня швырнуло из одного места в другое. В этот день он ел меньше, чем привык за последнее время, и вскоре уже растрачивал накопленные запасы магии. Казалось, я ощутил, как он ворчит из-за этого сам на себя, но уверенности не было. Вдобавок к быстроходу он еще и шагал поспешно, так что пейзаж буквально проносился мимо нас. Спустилась ночь, но мальчик-солдат не остановился. Он страшно устал и его желудок уже ревел от голода, когда он заметил впереди далекий огонь. Он прервал быстроход и, несмотря на боль в спине и коленях, заставил себя шагать уверенно, приближаясь к кострам.

Тропа впереди взбиралась на холм. По обе стороны от нее сквозь заслон деревьев мерцало пламя, словно нить драгоценных камней, брошенная на склон. Когда он приблизился, его колени едва не подломились от запаха пищи. В ночи звенела музыка: барабаны, струны и голоса народа сливались в общей песне. На поверхность его сознания всплыли воспоминания Лисаны о переходах на запад. Молодежи всегда нравилось возвращение на ту сторону гор. В такие озаренные кострами ночи люди свободно смешивались кланами, находили новых и старых друзей, заводили любовников, торговали друг с другом и сравнивали товары, которые взяли с собой на запад. Эту пору предвкушали с таким же нетерпением, как светский сезон в Старом Таресе. Будут выступления лучших рассказчиков народа, песни, разделенная еда и постели. Хорошее время. Где-то впереди неожиданно раздался вопль. Возможно, это рассказчик закончил так излюбленную историю, поскольку ему ответили смех и рукоплескания. Будь я ребенком-спеком, я бы уже бежал по тропе посмотреть, что же такое замечательное происходит впереди.

Эта мысль остро напомнила мне о Ликари. Мигом позже вздохнул и приостановился мальчик-солдат. Возможно, ему пришло на ум то же, что и мне. Но задержка оказалась недолгой. Он тут же продолжил путь — его икры стонали от усилий, а желудок урчал от запахов пищи.

Исчезновение мальчика-солдата прошлой ночью задержало его кормильцев, и неудивительно, что он нашел их у первого же костра, к которому подошел. Оликея склонилась над котелком, в котором что-то кипело на углях. С первого взгляда она казалась старухой — из-за уныния на лице и всклокоченных волос. Она по-прежнему куталась в зимнее одеяние, защищающее от прохлады весенней ночи, — но это был простой рабочий балахон, непохожий на пышные весенние наряды других женщин. Горе состарило Оликею. Она перестала быть диким и кокетливым существом, соблазнившим меня всего год назад. Я подумал об этом и поразился множеству изменений, уместившихся в столь краткий срок.

Пока я размышлял об этом, мальчик-солдат молча вошел в круг света от их костра. Один из кормильцев заметил его и вскрикнул от удивления. Оликея при виде его вздрогнула и опустила взгляд к своему котелку.

— О, вот и ты, — с горечью заметила она. — Значит, все же одумался.

Голос ее не был приветливым, но мне показалось, я заметил на ее лице краткий проблеск облегчения.

— Наверное.

Он опустил на землю узел с сокровищами. Услышав звяканье, Оликея хмуро посмотрела на него:

— Что ты принес?

— Сокровища Лисаны.

— Но… но… — Смятение и недовольство равно звучали в ее голосе. — Ты ведь не собираешься торговать ими с захватчиками! Они никогда не дадут тебе за них хорошей цены. К тому же там есть вещи, которые ты не должен обменивать, вещи такой ценности…

— Я знаю, — оборвал он Оликею и продолжил едва ли не ласково: — Я не собираюсь торговать ими с гернийцами. Не думаю, что в этом году они вообще будут с нами обмениваться. С нашей стороны мудрее будет оставаться в чаще леса, укрытыми от них и их пуль. Нет. Я несу это не гернийцам, а Кинроуву.

— Кинроуву? — повторила она с отвращением, но в ее глазах вспыхнула безумная надежда. — Зачем?

— Я собираюсь заключить с ним сделку.

— Чтобы получить обратно Ликари?

— Это будет частью задуманной мной сделки.

Оликея вновь присела рядом с костром. Теперь она смотрела на меня снизу вверх, сжимая в руке черпак. Не знаю, как описать смену чувств, отразившуюся на ее лице. Она потупилась и быстро заморгала, даже не пытаясь утереть слезы. Когда она снова взглянула на меня, они текли по ее щекам.

— Тебе нужно поесть, — хрипло напомнила она о делах насущных. — И отдохнуть. Посмотри на себя, ты прошел весь этот путь в ночной рубашке и тапочках. Вот что случается с великими без кормильцев! У них совершенно теряется здравый смысл. Сядь же, я принесу тебе поесть.

Здесь, под ночным небом, было легко говорить с магией. По просьбе мальчика-солдата земля и мох поднялись удобными холмиками для него и его кормильцев. Остальные быстро присоединились к ним, довольные тем, что жизнь входит в привычную колею. Мальчик-солдат действительно не заметил, что вышел из дому в ночном облачении. Даже я не обратил на это внимания. К нему подошла женщина и принялась втирать масло в его натруженные ступни и икры. Кто-то другой принес подогретой воды для умывания, а затем расчесал ему волосы и заплел в косу, чтобы они не мешали ему за едой. Почти сразу же Оликея поставила перед ним огромную миску. В ней была густая гороховая похлебка, сушеная рыба и пара темных твердых дорожных хлебцев, которые они пекли всю неделю. Пища оказалась простой и сытной, и я пожалел, что мне досталась не бочка супа, а лишь большая миска. Мальчик-солдат ел молча, ощущая, как к нему постепенно возвращаются силы, а Оликея не отвлекала его расспросами.

Потом магия создала для них общее ложе. Остальные его люди держались в стороне, то ли из уважения, то ли решив, что мир восстановится быстрее, если великий и его главная кормилица смогут спокойно поговорить. Оликея и мальчик-солдат легли рядом и укрылись одеялом из лисьего меха. Она предусмотрительно положила мешок с сокровищами у себя в ногах, где никто не мог к нему подобраться, не разбудив ее.

Выше по тропе, в лагерях других кланов, не стихали звуки веселья. Первая ночь откочевки всегда была временем встреч и возобновления прежней дружбы. К моему удивлению, их совершенно не тревожило то, что, вероятно, ожидало их по ту сторону гор. Мне казалось, что в лучшем случае они могли надеяться на лето, которое проведут, прячась в лесах. Им останется охота и рыбная ловля, но только не торговля с Геттисом. Вдруг я осознал, что этот порядок может оказаться куда ближе к их прежним обычаям, чем обмен и общение с гернийцами. Если бы только эти два народа согласились существовать отдельно друг от друга, установился бы своеобразный мир. Но я опасался, что очень скоро возобновится рубка деревьев предков и спекам не останется ничего другого, кроме как мстить. Прислушиваясь к их музыке и песням в весенней ночи, я гадал, в чем выразится их возмездие. Было трудно соотнести барабанный бой и звонкие голоса с воспоминаниями о пожарах и криках умирающих. Как могут люди так легко переходить от возвышенного к жестокому и обратно?

Оликея прижалась к мальчику-солдату — не пытаясь его соблазнить, а в поисках тепла и утешения. Он обнял ее и притянул ближе. Ее волосы пахли дымом. Он положил подбородок ей на макушку и ощутил всплеск желания, но боль в ногах и спине пересилили его. Он вдруг почувствовал себя стариком. Она что-то бормотала, вжавшись лицом в его грудь. Я подобрался ближе, прислушиваясь к его чувствам и мыслям.

— Когда мы прибудем на летние земли и ты отправишься к Кинроуву, что тогда?

— Нет, — тихо ответил он.

— Нет? — озадаченно переспросила Оликея.

— Я не стану ждать, пока мы доберемся до летних земель. Завтра с утра мы плотно поедим. А потом мы с тобой уйдем к Кинроуву быстроходом. Я не собираюсь ждать. А ты видела начало всего этого, увидишь и конец.

— Но…

— Ш-ш. Мы должны поспать, пока это возможно. Я больше не могу думать о том, что должен сделать.

Он закрыл глаза и, утомленный долгим переходом, быстро соскользнул в сон. А я продолжал бодрствовать под его закрытыми веками. Я ощутил, как глубоко вздохнула Оликея, расслабляясь в его объятиях. Вскоре заснула и она, но я не спал еще несколько часов, прислушиваясь к голосам народа в ночи.

Думаю, следующее весеннее утро было сладчайшим в моей жизни. Пятна света, льющегося сквозь кроны, пение птиц, запахи постепенно прогревающегося леса, вся прелесть того, что тебе тепло, в то время как весь мир вокруг еще пронизан прохладой, — ни одно мое воспоминание не в силах с этим сравниться. Одно долгое роскошное мгновение я просто существовал, забыв о раздорах и трудностях, все еще ожидавших решения. Я сам себе напоминал зверя, пробужденного триумфальным шествием весны.

Потом я попытался потянуться и не смог — и слишком резко вспомнил, что все еще остаюсь пленником в собственном теле. Мальчик-солдат проснулся, а следом в его объятиях заворочалась Оликея. Она быстро выскользнула из-под одеяла и принялась за утренние хлопоты, пока он урывал еще несколько блаженных мгновений дремы в теплом уюте постели. Но от запаха пищи он тотчас же вскинулся — зов его желудка оказался более требовательным, чем горны, игравшие побудку в Академии. Оликея сварила кашу и щедро сдобрила ее сушеными ягодами. Она принесла ему полную миску, политую сверху медом. Мальчик-солдат зачерпывал еду деревянной ложкой и запивал горячим чаем. Пока он ел, кормильцы разложили для него подходящую одежду — спеки носили одежду, пока не добирались на ту сторону гор, где весенние дни уже сделались теплее.

Оликея опустилась перед ним на колени, чтобы зашнуровать на его ногах высокие мягкие ботинки, после того как он натянул штаны из оленьей кожи и простую шерстяную рубаху, которые она ему подала. Как только с одеванием было покончено, он встал и вскинул на плечо узел с сокровищами.

— Пойдем, — позвал он Оликею.

— Сперва я должна вымыть и убрать посуду и меховое одеяло, под которым мы спали. Это не займет много времени.

— Оставь их.

— Что?

— Я сказал, оставь их. Не думаю, что они нам еще пригодятся. Я намерен весь день идти быстроходом, чтобы нагнать Кинроува и поговорить с ним уже этой ночью.

— Но… — Она оглянулась на лагерь, остальных кормильцев, грязную посуду и смятые одеяла.

— Возьми только то, что считаешь необходимым, — уступил он ее замешательству. — Другие кормильцы понесут остальное.

Его явно не заботило, что она возьмет с собой, а что оставит. В его решении сквозила окончательность, сулящая скорое завершение всему. Он не ожидал, что ему понадобится что-то из собранных ею вещей, а сам нес только сокровища Лисаны. Не намерен ли он покончить с собой? Эта догадка первой пришла мне в голову, но я не понимал, почему он мог принять такое решение. И как это поможет Ликари? Или он предвидел, что после выкупа Ликари нас ждет неизбежная смерть? Немного повертев в уме эту мысль, я нашел ее отчасти привлекательной и оттого лишь еще более пугающей — она уже не казалась мне немыслимой, как прежде.

Оликея собралась быстро и разумно, взяв одеяло, еду и самое необходимое из вещей. Я ощущал ее нетерпение — ей хотелось побыстрее отправиться за сыном. Остальные кормильцы просто приняли решение великого как должное. Их невозмутимость перед лицом его переменчивой деятельности отражала высокое положение, которое маг занимает среди народа. Магия наделяла его решения силой, и их никогда не оспаривали. Они просто разделили между собой вещи, которые прежде несла Оликея, и пожелали нам доброго пути.

Мальчик-солдат взял кормилицу за руку, и они начали быстроход. Он не только щедро тратил магию, но и сам шагал так быстро, как только мог. Меня привела в замешательство та легкость, с которой он расходовал силы; к полудню он уже заметно устал, да и магия его порядком истощилась. Оликея озабоченно окликала его, ее слова приглушались и вновь становились отчетливыми, когда они обгоняли другие кланы.

— Ты изнуришь себя. Разве тебе не стоит приберечь часть магии для встречи с Кинроувом?

— Мне хватит. На Кинроува можно влиять не только сокровищами и магией. — Он чуть помолчал и таинственно добавил: — У меня есть кое-что еще, что ему нужно.

К вечеру мы пересекли крытый проход и вышли на склон по ту сторону хребта. Было приятно оказаться в более теплом крае, где вечерний свет солнца задерживался на земле. Здесь весна была уже в разгаре. На деревьях пробилась свежая листва, сверкающая всеми оттенками зеленого. Воздух звенел от птичьих трелей.

Когда мальчик-солдат остановился, я было решил, что он сейчас объявит об окончании дневного перехода. Вместо этого он немного постоял, переводя дыхание.

— Где проводит лето клан Кинроува? — наконец спросил он. — Где располагается его танец?

— К юго-западу, примерно в дне пути отсюда. Вот уже долгие годы он проводит лето там, в месте, где достаточно пространства, воды и пищи для его танцоров.

— Ты можешь описать мне путь туда?

— Да, — начала она, но потом вдруг затрясла головой. — Но недостаточно подробно для быстрохода. Нет! — решительно продолжала она, перехватив его взгляд. — Всем известно, как опасен быстроход, когда великий плохо знает дорогу. У нас рассказывают о двух великих, которые попросту исчезли навсегда, попытавшись совершить нечто подобное. Если у тебя нет воспоминаний твоей наставницы, это безнадежно. Остаток пути нам придется пройти пешком. Все будет в порядке, Невар. Просто дольше на одну ночь.

По ее голосу слышалось, что даже одна ночь кажется ей чрезмерной, но она не может позволить мальчику-солдату подвергнуть себя опасности, устремляясь вперед наугад. Его решимость была не слабее ее осторожности.

— Хорошо. Тогда мы просто пойдем дальше. На юго-запад, ты сказала?

— Да. Но сперва спустимся вниз. Там мы найдем тропу, ведущую в нужном направлении. Ее будет нетрудно отыскать. Танцоры прошли там вместе с Кинроувом, а значит, только что ее хорошенько утоптали. Идем. Только не торопясь. Не забывай, я все еще твоя кормилица и должна о тебе заботиться.

И хотя они больше не прибегали к быстроходу, Оликея так и не выпустила его руки. Как только мальчик-солдат ускорял шаг, она придерживала его. Как она и предсказывала, было издали заметно, где прошли танцоры Кинроува. Когда они свернули на тропу, отклоняющуюся к югу, Оликея и мальчик-солдат последовали за ними. Один раз она выпустила его руку, чтобы сойти с тропы и собрать растущие у обочины грибы. Вернувшись, она пошла еще медленнее. Тем не менее к наступлению сумерек у мальчика-солдата страшно ныла спина и стерлись ноги. Он заметил, что хромает, и, когда они подошли к небольшому ручейку, пересекавшему тропу, не стал возражать на предложение Оликеи провести здесь ночь.

Небольшой холмик тут же превратился в удобное кресло. Оликея немедленно принялась разводить костер. Мальчик-солдат сел и почти сразу осознал, что устал куда сильнее, чем ему казалось. Только запах готовящейся пищи не давал ему уснуть.

— Теперь ты рад, что я не пошла налегке? — спросила Оликея, лукаво взглянув на него. — Иначе нам пришлось бы ужинать сырыми грибами.

— Ты поступила мудро, — признал он, и впервые за долгие недели ее лицо озарила искренняя улыбка.

Оликея не стала изощряться, но варево вышло горячим и вкусным. Они вместе поели прямо из котелка, запивая еду чистой холодной водой. Мальчик-солдат не вполне насытился — редкая трапеза набивала его желудок до отказа, однако утолить голод ему удалось. К тому времени, как они покончили с ужином, последние отблески заката погасли и ночная тьма сгустилась вокруг них. Оликея подкинула в костер дров, так что пламя радостно заплясало, а потом устроилась на сооруженном им земляном ложе. Когда она скользнула под одеяло, в мальчике-солдате от ее близости проснулось желание. Прежде чем он успел к ней прикоснуться, Оликея прижалась к нему.

Она любила его с той же раскованной страстью, что и в тот день, когда впервые соблазнила меня. Они были одиноки и связаны общим стремлением; возможно, большего и не требовалось, чтобы они, хоть одну ночь, казались парой влюбленных. Когда они утолили страсть, на смену его обессиленности и боли в суставах пришла чистая усталость. Оликея лежала, прижавшись щекой к его груди, а он гладил ее длинные влажные волосы. Оба молчали; быть может, им наконец хватило мудрости понять, что бывают ситуации, когда слова способны лишь все испортить.

Их разбудил утренний свет, просачивающийся сквозь молодую листву. Оликея быстро раздула уголья и приготовила обильный завтрак из остатков прихваченной с собой еды. Собранные вчера грибы она приберегла до утра и теперь накормила ими мальчика-солдата. Тот с признательностью ощутил прилив свежих сил. Они не избавили его полностью от боли в спине и икрах, но ему удалось подняться на ноги без стонов. Оликея залила костерок водой из ручья, он вскинул на плечо узел с сокровищами, и они двинулись дальше.

К полудню они уже слышали барабанный бой и, изредка, возгласы и протяжные жалобные крики танцоров Кинроува. Магия усталости и печали, обращенная на гернийцев, чем-то напоминала запахи пищи, подхваченные летним ветром.

— Мы почти пришли, — с облегчением заметил мальчик-солдат.

— Звуки здесь разносятся далеко, как и магия, — покачала головой Оликея. — Говорят, Кинроув тщательно выбирал место для танца, чтобы лес и долины усиливали магию. Нам еще идти и идти, но к вечеру будем уже там.

Постепенно шум и присутствие магии становились все заметнее. Если бы мальчик-солдат позволил себе, он мог бы ощутить страх и уныние, которыми веяло от танца. Звук непрерывно бил по его чувствам. И хотя магия была обращена не на них, приближаться к ее источнику было не проще, чем идти по реке против сильного течения. Она высасывала силы из мальчика-солдата. На лице Оликеи отразилась суровая решимость, и она двинулась вперед. Музыка создавала нечто обратное быстроходу; казалось, минула вечность, прежде чем они преодолели пологий подъем и приблизились к паре вялых часовых, поставленных Кинроувом у тропы. С полдюжины спеков мялись поблизости, возможно дожидаясь своей очереди пройти.

Поначалу этот сторожевой пост показался мне смехотворным. Зачем охранять самый очевидный путь к летнему лагерю Кинроува? Обойти пару ленивых часовых и подобраться к цели со стороны леса ничего не стоило. Но чем ближе мы подходили к заставе, тем менее охотно двигались ноги мальчика-солдата. Когда мы наконец оказались рядом с часовыми, ему уже казалось, что он продирается сквозь вязкую смолу. Только тут я сообразил, что весь лагерь окружен магической преградой, как и около ярмарки; часовые не столько охраняли тропу, сколько открывали проход. Подойти к ним и попросить, чтобы тебя впустили, можно было только здесь.

Когда мы медленно приблизились к часовым, я убедился, что люди, ждущие позволения войти, явно подошли сюда не только что. Они сидели на корточках или стояли, не сводя глаз со стражей, и напоминали собак, выпрашивающих подачку со стола. Чуть в стороне тлел небольшой костерок. Рядом лежали скатанные одеяла и чьи-то пожитки. Я угадал в этом своего рода жалкую осаду и задумался, как долго она уже длится.

Пока мы поднимались по тропе, один из часовых заметил нас и тут же пихнул в бок другого. Оба выпрямились, вскинули луки и взяли нас на прицел. Первый вытянул шею, смерил нас пристальным взглядом и что-то буркнул товарищу. Тот надул губы — так спеки выражают несогласие. Все время, пока мы приближались, они, закаменев лицами, не сводили с нас глаз.

— Они нас пропустят? — прошептала Оликея.

— Пропустят. Но на этот раз моя очередь просить тебя помолчать, пока я веду переговоры.

Оликея с сомнением покосилась на него, но спорить не стала.

Они остановились в дюжине шагов от часовых не из-за того, что те им угрожали, а просто наткнувшись на преграду. Неожиданно на мальчика-солдата нахлынули усталость и боль, и он вдруг спросил себя, зачем ему понадобилось тащиться сюда. На что он рассчитывает? Или он не верит в Кинроува, величайшего из великих? Мальчик-солдат покосился на Оликею. Ее лицо выражало то же замешательство. Она в ответ вопросительно глянула на него. Я раньше их понял, что происходит.

— Назад, — мысленно прикрикнул я на мальчика-солдата. — Думаю, пары шагов хватит, чтобы выйти из-под воздействия преграды.

Не знаю, услышал он меня или просто собрался уйти. Но, отступив на два шага, он вдруг затряс головой и развернулся кругом. Он поймал Оликею за плечо и удержал ее на месте, а потом перевел взгляд на часовых.

— Я хочу видеть Кинроува, — объявил он. — Передайте ему, что мальчик-солдат Невар пришел сюда и желает говорить с ним. Скажите Кинроуву, что это вопрос крайней важности.

Они даже не переглянулись.

— Тебя не примут. Кинроув дал нам это понять. — Стражник чуть помолчал, а потом добавил: — И знай, великий. Магия Кинроува замедлит тебя и все, что ты можешь в нас бросить. Однако на наши стрелы это не распространяется. Они полетят так же быстро и метко, как и всегда.

— Я принес ему дары, — продолжил мальчик-солдат так, словно не расслышал угрозы.

Он опустил свою ношу на землю, развязал узлы и развернул одеяло, открывая содержимое их взглядам. Часовые попытались подойти и заглянуть туда, но им, как видно, помешала все та же преграда. Они вытянули шею и выпучили глаза, когда он начал ворошить груду сокровищ. Прочие просители подтянулись ближе и разинули рот, сообразив, что все это богатство он принес в потрепанном одеяле. Когда его рука коснулась спрятанной в мешочек статуэтки, он замешкался, а затем протянул ее Оликее.

— Думаю, ты лучше знаешь, что с этим делать, — пояснил он.

Она взяла амулет, и что-то в ее лице дрогнуло. В глазах вспыхнул сдержанный блеск удовлетворения, с каким Эпини обычно вскакивала на ноги, чтобы объявить о победе в партии тоусера. Оликея не стала открывать мешочек, она прижала его к груди обеими руками и улыбнулась часовым:

— Не говорите Кинроуву, что я хочу его видеть. Скажите Галее, что Оликея, кормилица Невара, стоит перед вами и держит в ладонях драгоценнейшее сокровище своего сердца. И если она убедит Кинроува принять нас и выслушать, она его получит. Навсегда.

Произнеся последнее слово, она покосилась на меня, словно опасалась, что ее предложение оказалось щедрее, чем готов допустить мальчик-солдат. Однако он лишь коротко кивнул и медленно скрестил руки на груди, дожидаясь их ответа. Оликея продолжала лелеять в руках обернутую статуэтку.

Они стояли, с неслыханными богатствами у ног и таинственным сокровищем в ее ладонях, и ждали. Ни один из них не смотрел вниз, на россыпь драгоценностей на одеяле. Ни один не говорил и не шевелился.

Часовые переглянулись, а потом склонились друг к другу и начали шепотом совещаться. Наконец они о чем-то договорились. Один из них подошел к висевшему на ближайшем дереве мешку, вытащил оттуда рог и трижды в него протрубил.

— К нам пришлют гонца, — пояснил нам второй часовой, пока звук еще висел в воздухе, — и он отнесет сообщение Кинроуву.

— Я признателен вам, — ответил мальчик-солдат и добавил без малейшей улыбки: — И в благодарность за ваши быстрые действия пусть каждый из вас выберет себе подарок из того, что мы принесли с собой. Мне это кажется только справедливым.

Он отступил назад и тяжело опустился на колени, раскладывая сокровища на одеяле еще более соблазнительным образом. Казалось неслыханным, что великий вообще обратил внимание на часовых. Они на миг замерли в ошеломлении, а затем, охваченные алчностью, принялись отталкивать друг друга. Они пытались получше рассмотреть сокровища, но не забывали и коситься друг на друга, чтобы проверить, не нашел ли товарищ самый лакомый кусочек. Они все еще тянулись вперед, насколько им позволяла преграда, когда прибыл гонец. Он из любопытства подошел ближе, чтобы посмотреть, на что они уставились с таким вожделением. Часовые едва глянули в его сторону.

— Отправляйся к Кинроуву и сообщи, что мальчик-солдат Невар хочет, чтобы его впустили с ним поговорить. И еще скажи Галее, что у Оликеи, кормилицы Невара, есть для нее подарок.

— Драгоценнейшее сокровище ее сердца, — поправила его Оликея, приподняв сверток с амулетом.

— Иди и быстрее возвращайся с ответом — и тогда ты сможешь выбрать себе награду из того, что лежит здесь, — объявил мальчик-солдат.

Думаю, действие этого предложения оказалось прямо противоположным желаемому, поскольку посланец тут же рванулся вперед, соперничая с часовыми за лучший обзор.

— Но мы выбираем первыми, раньше тебя! — ревниво заметил один из часовых.

— Но кто из нас? — с неожиданной тревогой спросил другой.

— Это решу я, — вмешался мальчик-солдат. — Как только меня разрешат пропустить за преграду.

— Иди же! — сердито бросил один из часовых посланцу. — Разрешения не придет, пока ты тут торчишь.

Гонец раздраженно фыркнул, но повернулся и поспешил прочь. Часовые еще миг разглядывали друг друга, а потом вновь алчно воззрились на сокровища. Кто-то подергал мальчика-солдата за край плаща. Он обернулся и увидел, что к нему подошла одна из ожидавших поблизости просительниц.

— Когда они тебя впустят, не спросишь ли ты, могу ли и я войти вместе с тобой? — дерзко спросила она.

Смелость обращения странно противоречила ее темным кругам вокруг глаз и крайней худобе. Это была женщина средних лет, с нечесаными волосами и копотью на лице, сливающейся с ее пятнами.

— А кого ты хочешь освободить? — ушел от прямого ответа мальчик-солдат.

— Моего сына. Дэйси уже освободила его однажды, и я была так счастлива, когда он вернулся домой. Он спал и ел, но на третий день забеспокоился. Он говорил, что все еще слышит барабаны. Он не мог лежать спокойно по ночам, дергался и выгибался во сне. Иногда он вдруг осекался посреди разговора и начинал смотреть в пустоту. Он разучился охотиться. Бросал незаконченным все, за что бы ни брался. А однажды утром ушел из моей хижины. Я знаю, что он вернулся к танцорам. Это нечестно. Дэйси освободила его. Он должен был остаться дома и не сдаваться так быстро.

Слезы скатывались по морщинам, избороздившим ее щеки, словно постоянный плач разъел плоть.

— Я не уверен, сумеем ли мы с моей кормилицей сами пройти мимо стражей Кинроува, — тихо проговорил мальчик-солдат, отводя взгляд. — Очень важно, чтобы я с ним поговорил. Я не могу провести тебя. Но обещаю: если я добьюсь своего, твой сын больше не будет танцевать. Большего я сделать не могу.

Он говорил все мягче и мягче. Женщина молча отвернулась от него. Не думаю, что она была разочарована; скорее всего, она знала ответ еще до того, как спросила. Но у Оликеи возникли свои вопросы.

— Если ты добьешься своего, ее сын больше не будет танцевать? Что ты этим хочешь сказать? Я думала, мы пришли сюда, чтобы вернуть Ликари.

— Это входит в мои намерения. Но я собираюсь добиться большего.

— И чего же именно? — холодно уточнила она.

Я почти мог прочесть ее мысли. О том, что он уже однажды не спас ее сына своим набегом на Геттис. Она хотела от него не грандиозных планов, а сосредоточенности на возвращении Ликари.

Мальчик-солдат набрал было в грудь воздуха, но, не успев ответить, отвлекся на хлопанье тяжелых крыльев. Полет стервятника совершенно не похож на совиный. Он не столько приземлился на ветку, сколько прервал ею свое падение. Она тяжело закачалась под его весом, и он глубоко вонзил в кору когти, распахнув крылья, чтобы поймать равновесие. Утвердившись на насесте, стервятник еще некоторое время суетливо приглаживал перья. И, только покончив с этим, вытянул длинную уродливую шею и склонил голову набок, чтобы один его глаз уставился прямо на меня. Птица разинула клюв, и мне показалось, что она беззвучно смеется.

— Поблизости что-то сдохло? — удивилась вслух Оликея. — Зачем сюда прилетел падальщик?

Орандула расхохотался вслух, хриплым карканьем заглушая непрестанный бой барабанов. Мальчик-солдат, не желая на него смотреть, перевел взгляд на часовых, изучающих его сокровища.

— Кто выбирает первым? — спросил у него один из часовых.

— Не спрашивай у него! Он не умеет выбирать вовсе! — закричал сверху стервятник.

Для меня его слова прозвучали совершенно отчетливо, и мальчик-солдат тоже нахмурился, но Оликея, похоже, даже не заметила, что птица что-то сказала.

— Кто выбирает первым? — снова спросил часовой.

Думаю, мальчика-солдата разозлила его настойчивость.

— Он! — огрызнулся он и ткнул пальцем в сторону второго стража.

— Что ж, — невозмутимо обратился первый к напарнику, — тогда дай мне знать, что приглянулось тебе, чтобы я мог выбрать тоже.

— Я еще думаю! — раздраженно ответил тот.

— Дай мне знать, что приглянулось тебе, чтобы я мог выбрать тоже! — эхом откликнулась сверху птица и снова зашлась зловещим каркающим хохотом.

Мальчик-солдат скрипнул зубами.

Затем из-за поворота тропы показался гонец Кинроува. Он бежал быстро и радостно скалился, словно нес редкостно хорошую новость.

— Вы можете их впустить, — выпалил он часовым. — Кинроув готов их принять. Он откроет преграду, но только для этих двоих! — На последней фразе он повысил голос.

Просители уже подтянулись ближе, чтобы расслышать его слова. Они ворчали и толкались, но вряд ли собирались прорываться в лагерь силой.

— А как узнать, когда мы сможем пройти? — вслух удивилась Оликея, но узнала ответ, еще не договорив.

Сила больше не отталкивала нас, а увлекала за собой. Мальчик-солдат чуть задержался, собирая свое добро, затем взял Оликею за руку и двинулся вперед. Птица на дереве вдруг громко закаркала и, шумно хлопая крыльями, полетела за нами.

— Ты сказал, что я могу выбрать первым! — напомнил мальчику-солдату один из стражей.

— Именно, — подтвердил тот и снова расстелил одеяло на земле.

Часовые не замедлили выбрать себе по вещице. Посланец, не успевший поглазеть на сокровища, возился дольше, но в конце концов взял тяжелую серебряную подвеску в виде бегущего оленя. Она была на цепочке, и он тут же пристроил подвеску себе на шею и, похоже, остался весьма доволен.

— Следуйте за мной, — пригласил он. — Кинроув перенесет нас быстроходом.

Обещанный быстроход начался тошнотворным рывком и повлек нас с прежде невиданной скоростью. За три шага мы очутились в летнем лагере Кинроува. Непрерывный барабанный бой и кажущиеся случайными взвизги горнов резали слух почти невыносимо. Цепь танцоров стала меньше, чем в тот раз, когда мы впервые ее увидели, но так же петляла среди палаточного городка, раскинувшегося вокруг большего шатра. Это меня удивило — в летнем поселении нашего клана палаток было куда меньше. Но этот поселок выглядел более обжитым: танцоры успели протоптать на земле тропу; рядом с каменной печью, где пылал огонь, высилась аккуратная поленница; поблизости над костром коптилась рыба, а на деревянном настиле громоздились уже заготовленные запасы рыбы и мяса.

Шатер Кинроува стоял на помосте; тот же шатер, что я видел прежде, только на новом месте. Возле него стояли на посту четверо воинов, вооруженные луками, а не копьями или мечами. Они наблюдали за нашим стремительным приближением, и я отметил, какое преимущество это дает им над нами. Кинроув сделал выводы. Я весьма сомневался, что кому-то удастся снова застать его врасплох в его собственном лагере.

Ожидавший у входа спек окинул нас взглядом, мрачно кивнул и откинул перед нами полог шатра. Двое стражей последовали за нами, держа наготове луки со стрелами на тетиве. Я вновь услышал громкое хлопанье крыльев, а затем стук, с которым стервятник опустился на верхушку шатра. Мальчик-солдат стиснул зубы, но так и не удостоил птицу взглядом.

Внутри шатра нам предстала почти знакомая сцена. Кинроув, нисколько не похудевший, едва умещался в своем мягком кресле. Нагруженные едой столы дожидались его внимания, вокруг них суетились слуги. Галея, его первая и любимая кормилица, стояла за спиной великого, положив руки ему на плечи. Пока мы подходили, они оба молчали, но женщина не сводила глаз с мешочка в руках Оликеи. По мере того как мы приближались, ее дыхание все убыстрялось. Но когда мы оставались еще на порядочном расстоянии от них, Кинроув вскинул руку.

— Стойте здесь! — распорядился сопровождавший нас страж. — Положите то, что вы принесли.

В тот же миг магия Кинроува охватила нас, удерживая на месте.

— Это дары для Кинроува, — откликнулся мальчик-солдат. — И в ответ я прошу только о том, чтобы он меня выслушал.

Не успел страж ответить, как он положил узел на пол и развязал его. С кряхтеньем он опустился сперва на одно колено, а затем и на оба и начал раскладывать сокровища на одеяле, не поднимая взгляда.

— Все это принадлежало Лисане, моей наставнице. Эти вещи бесценны. Я предлагаю их Кинроуву.

— В обмен на что? — с сомнением уточнил великий.

— Только на то, что ты выслушаешь мое предложение. Не больше.

Оликея глубоко вдохнула, перед тем как заговорить:

— И на моего сына. На Ликари. Верни его нам, освободи от танца, и все это станет твоим. И Костяной младенец, величайший амулет плодородия, когда-либо известный спекам! — Она стащила со статуэтки мешочек и бережно, словно настоящего ребенка, подняла ее вверх. — Верните мне моего сына, Галея и Кинроув, и я отдам вам это, чтобы у вас могло родиться собственное дитя.

Руки Галеи сжались на плечах Кинроува. Она наклонилась вперед и зашептала ему на ухо. Маг раздраженно нахмурился, но выслушал ее. Он глубоко вдохнул и с фырканьем выпустил воздух.

— Кандайя, — неохотно окликнул он, — пойди к танцорам. Найди мальчика Ликари и, когда он пройдет мимо тебя, коснись его плеча и произнеси: «Кинроув велит тебе остановиться и следовать за мной».

Оликея радостно вскрикнула и вцепилась в руку мальчика-солдата:

— Я буду заботиться о тебе так, как никогда не заботились ни об одном великом. Можешь обращаться со мной как пожелаешь, использовать меня по своему усмотрению, я все равно останусь перед тобой в долгу.

— Тише, — твердо, но без резкости велел ей мальчик-солдат, продолжая смотреть Кинроуву в глаза. — Величайший из великих, — тихо начал он, с помощью Оликеи поднявшись на ноги, — ты выслушаешь то, что я хочу сказать? Я отдаю тебе эти сокровища и произношу эти слова по велению Лисаны. Она дала мне поручение. Это выше моего понимания. И вот я пришел просить тебя о милости.

— Что это значит? — едва слышно спросила Оликея.

— То, о чем я упоминал, — спокойно ответил мальчик-солдат. — Моя главная цель.

Лицо Оликеи исказило странное выражение. К собственному удивлению, хотя и не сразу, я его узнал — это была ревность.

— Ты пришел сюда из-за нее, а не из-за меня, — с горечью заметила она.

Он повернулся к ней, взял ее за руку и заглянул в глаза:

— Я не произнесу ни слова, пока тебе не вернут Ликари. — Он вновь посмотрел на Кинроува. — Невредимым и свободным от танца. Такова цена амулета плодородия. Верни ребенка Оликеи. Пусть у тебя родится собственный, и тогда, надеюсь, однажды ты посмотришь ему в лицо и представишь, как у тебя его отнимает жестокий и бесконечный танец.

Лицо Кинроува вспыхнуло от гнева, и я подумал, что сейчас не самое подходящее время его дразнить. Мальчик-солдат сам сунул голову в петлю. Если Кинроув прикажет страже нас убить, он завладеет сокровищами и ничего не утратит. Однако мальчик-солдат либо не понимал этого, либо ему было все равно. Он вновь повернулся к Оликее и улыбнулся ей. Не припомню, чтобы он когда-либо прежде так поступал.

— По крайней мере, данное тебе слово я сдержать сумел. Одно выполненное обещание за всю жизнь.

Она открыла было рот, чтобы ответить, но тут вернулась Кандайя, придерживая за плечо тощего ребенка. Я не сразу узнал Ликари. Он заметно вытянулся, но изрядно похудел за то время, что мы не виделись. На потную кожу и волосы налипла пыль. Не моргая, он смотрел в пустоту затуманенным взглядом. Оликея вскрикнула и бросилась к ребенку, но Галея остановила ее.

— Амулет! — потребовала она. — Сначала амулет, потом твой сын!

Никогда прежде я не слышал в женском голосе столь беспощадного желания. Кинроув поднял руку, и Оликея застыла на месте. Она обернулась к своим мучителям.

— Возьми его! — яростно выкрикнула она и собралась швырнуть амулетом Галее в голову. — Забирай!

Мальчик-солдат ловко перехватил ее руку и успокаивающе положил ладонь ей на плечо.

— У меня есть то, что вам нужно. Пусть кто-нибудь заберет это из моих рук. И пусти ее к нашему сыну.

Кинроув едва заметным жестом отпустил Оликею, и она, спотыкаясь, бросилась к Ликари. Подбежав к мальчику, она рухнула на колени, обняла его и прижала к себе. Тот в оцепенении смотрел мимо нее, дыша чуть приоткрытым ртом. Мальчик-солдат вновь перевел взгляд на Кинроува.

— Освободи его от танца, — велел он низким, повелительным тоном.

К нему подошел кормилец и замер, ожидая, когда ему передадут амулет. Другой стоял, глазея на сокровища, разложенные на одеяле.

— Он заключил собственное соглашение с магией. Я ничего не могу с этим поделать.

Мальчик-солдат взял амулет плодородия обеими руками. Его магия начала сгущаться.

— Думаешь, я не могу расколоть эту статуэтку? Освободи его, Кинроув. Освободи его от своего влияния, и посмотрим, что за «собственное соглашение» он заключил.

— Пожалуйста! — вмешалась Галея. — Сделай, как он хочет, чтобы я получила амулет!

Кинроув раздраженно надул губы, но все же резко кивнул в сторону Ликари. Мальчик осел в объятиях Оликеи, закрыв глаза и обмякнув. Она подхватила сына на руки и, не спрашивая разрешения, понесла к одной из купальных ванн Кинроува. Там зачерпнула ладонью воды и умыла его, стирая грязь рукавом. Потом перенесла его к очагу и усадила поближе к теплу, придерживая за плечи. А затем оглянулась на мальчика-солдата:

— Он так крепко спит.

— Именно это ему сейчас и необходимо, — заверил ее мальчик-солдат.

Он позволил ожидающему кормильцу забрать статуэтку. Другой тем временем наклонился и благоговейно поднял за углы одеяло с сокровищами. Кормилец с амулетом успел пройти всего пару шагов, когда Галея бросилась ему навстречу. Нет, она не выхватила у него Костяного младенца. Вместо этого она сложила руки колыбелькой, и он осторожно опустил обернутую статуэтку туда. Галея приняла амулет словно бы всем телом. Плечи ее защитным жестом ушли вперед, а голова по-хозяйски склонилась к нему. Она посмотрела на резного младенца и нежно улыбнулась ему, словно живому. Затем, двигаясь, словно во сне, она вышла из шатра, не оглянувшись ни на кого из нас. Когда за ней опустился полог, Кинроув заговорил.

— А теперь вам всем следует уйти, — резко объявил он.

Мальчик-солдат удивленно повернулся к нему:

— Ты обещал выслушать мою просьбу. Ты нарушишь слово на глазах у всех своих кормильцев?

— Я не доверяю тебе, — угрюмо пояснил Кинроув. — Должен ли я держать слово, данное тому, на чье слово я не могу положиться?

Небрежным жестом он велел выйти кормильцу, подобравшему узел с сокровищами. Вот и весь подкуп Кинроува. Он примет взятку, но не позволит ею себя ослепить.

— Я и сам не верю тебе, но именно с тобой я вынужден иметь дело. А ты со мной. Мы оба знаем, что у нас остался единственный выход, и сегодня мы должны им воспользоваться. Я это вижу, и Лисана тоже, и ты сам в нашу первую встречу сказал мне об этом. Я пытался справиться сам, но не сумел. Великий Кинроув, я пришел присоединиться к твоему танцу. Чтобы станцевать, как ты это называешь, танец, которого прежде никто не танцевал. Ты должен прибегнуть к своей магии, чтобы объединить мои половины. Когда Невар и мальчик-солдат снова станут единым целым, магия сможет воспользоваться нами и исполнить свой замысел. Наше разъединение не позволяет нам преуспеть. Сделай меня прежним, Кинроув, и я позволю магии использовать меня.

Кинроув долго смотрел на него в молчании. Я замер, сжавшись внутри его и леденея от ужаса. Этого я не предвидел. Почему? Он предложил мне объединиться с ним добровольно. Я полагал, что, отказавшись, расстроил его замысел. Теперь я понимал: он просто дал мне последнюю возможность принять участие в том, что с нами произойдет.

— Не делай этого, мальчик-солдат! — крикнул я ему. — Давай уйдем отсюда и еще раз все обсудим. Должен быть и другой путь.

— Другого пути нет, поскольку Невар боится и противится слиянию со мной, — произнес мальчик-солдат вслух, обращаясь одновременно ко мне и к Кинроуву. — Я и сам страшусь того, что должно произойти. Не думаю, что я способен пойти на это сам, — не больше, чем смотреть на солнце не моргая или прижечь рану головней. Позволить захватчику, гернийцу, стать частью собственной души. Я знаю, что это необходимо, но как я не сумел бы расколоть себя надвое, так не могу и объединить собственные половины. По словам Лисаны, из ныне живущих магов ты единственный способен нам помочь. Так что я пришел к тебе за помощью и принес дары.

Кинроув насмешливо вздернул верхнюю губу, обнажив зубы. На миг он стал похож на скалящегося пса.

— И теперь ты пришел просить об этом? Теперь? После того, как от моего танца осталась лишь тень, после того, как столько наших воинов погибло в твоем безрассудном набеге? После того, как ты пробудил в захватчиках ненависть и осторожность? Ты просишь меня об этом теперь, когда мне едва удается не подпускать захватчиков к деревьям наших предков? Я больше не могу посылать страх и отчаяние в их логово. Теперь я все силы трачу на защиту наших предков, и даже этого недостаточно! С каждым днем они давят на меня, с каждым днем понемногу продвигаются вперед. А ты просишь меня отозвать мою магию и обратить ее на тебя, чтобы объединить то, что по глупости разъединила Лисана!

Мальчик-солдат, склонив голову, выслушивал его гневную тираду, пока в ней не промелькнул пренебрежительный отзыв о Лисане. Тогда он поднял глаза и устремил взгляд на Кинроува.

— В этом нет ее вины! — возразил он. — Если бы она не разделила меня, как бы чума проникла в самое сердце питомника их воинов? И разве в этом случае ты не ожидал бы до сих пор удара в спину от магии кидона? Не ее вина, что успех оказался неполным. Ты правильно обвинял меня. Еще в тот раз, когда я впервые пришел к тебе, мне следовало бы тебя об этом просить. Тогда нам удалось бы избежать многих бед!

Он бросил взгляд на Ликари, спящего на руках матери. Однако Оликея не сводила глаз с сына. Не думаю, что она услышала слова мальчика-солдата.

— Я не могу вернуться в тот день и поступить мудрее. Никто из нас, сколь бы много магии он ни вмещал, на это не способен. Итак. Ты теперь будешь оттягивать этот миг, потому что я промедлил? И через месяц или год мы вспомним этот день и пожалеем, что не поступили так, как должно?

Кинроув лишь нахмурился еще сильнее:

— Легко сказать «сделай это сейчас». Ты не подумал, сколько магии это будет мне стоить, не говоря уже о необходимых приготовлениях. Или ты думаешь, мне достаточно взмахнуть рукой и все свершится?

На деле, именно так мальчик-солдат и думал. Во всяком случае, так мне показалось, поскольку его с головой захлестнуло разочарование. Он глубоко вздохнул:

— И что же потребуется, величайший из великих?

Явное смирение и откровенная лесть мальчика-солдата, казалось, умиротворили Кинроува. Он откинулся на спинку кресла, в задумчивости постукивая по губам кончиками пальцев. А затем, словно даже подобные движения требовали от него значительных усилий, знаком велел слугам накормить его.

— И принесите мальчику-солдату стул, а также еду и питье, — добавил он им вдогонку.

Кормильцы и их помощники бросились выполнять его приказ. Они не только позаботились о мальчике-солдате, но и притащили удобную скамью для Оликеи и предложили ей еду и напитки. Мне принесли большое кресло, устланное мягкими одеялами и подушками. Как только мальчик-солдат сел, перед ним поставили стол. Следом появились кувшины с водой и сладким вином, два стакана, поднос с маленькими шариками из мяса и зерен, тарелка густого супа и две буханки только что испеченного хлеба. От вида и аромата пищи мальчик-солдат лишился способности рассуждать. Его руки задрожали, а горло перехватило от голода. Однако несколько долгих мгновений он сидел без движения. Осознав, что он ждет, когда же Оликея позаботится о нем: наполнит стакан, расставит тарелки и предложит отведать что-нибудь для начала, — он потряс головой и принялся за еду.

Он и прежде ел за столом Кинроува. И все же изысканный вкус почти ошеломил его. Каждое блюдо включало что-нибудь, питающее магию, и чем больше мальчик-солдат съедал, тем полнее он ощущал замысловатую сеть чар, исходивших от Кинроува. Он не преувеличивал, говоря о том, сколько сил расходует. Кинроув порождал танец, защищавший древние деревья, и в то же время управлял магией, надежно ограждавшей его летний лагерь. Вдобавок он воздвиг колдовской щит между собой и опасным гостем — единственное движение его пальца могло оказаться смертельным. И между делом поддерживал множество мелких чар: притуплял уколы боли в своем измученном теле, а также делал что-то еще, что мальчик-солдат не мог в полной мере отследить. Наблюдая за тем, как Кинроув ест, он заметил, что каждое движение великого служит сразу двум целям. Его изящество не примерещилось мальчику-солдату; каждый его жест, то, как он поднимал стакан или поворачивал голову, — все это имело какое-то скрытое значение.

Кинроув поставил стакан. Он не улыбнулся, но теперь его лицо выражало что-то вроде признания.

— Ты начинаешь видеть, не так ли? Именно так магия всегда разговаривала со мной. Я говорил об этом и прежде, но мало кто меня понимал. Я и есть танец; он — это я, а я — его часть. И когда я призываю танцоров и они приходят, они присоединяются ко мне и становятся частью меня. Я танцую, мальчик-солдат. Возможно, не столь явно, как прежде, когда я только сделался великим. Но с тех пор как магия пробудилась во мне, я не сделал ни единого движения, не бывшего частью моего танца.

Кинроув жестом велел кормилице вновь наполнить его стакан. Когда та шагнула вперед, великий слегка шевельнулся, одновременно повторяя и противореча ее движению. И несколько мгновений, пока она подливала ему вина, она невольно участвовала в его танце. Когда она отстранилась, его рука двинулась к стакану. И на краткий миг мальчик-солдат различил невидимые нити силы, созданные Кинроувом. Все вдруг обрело совершенный смысл. А потом понимание померкло, и, хотя он по-прежнему видел, как изящно Кинроув поднимает стакан и пьет, магию мальчик-солдат уже не воспринимал.

— Ты должен будешь подготовиться, — объявил Кинроув, словно продолжая прерванный разговор. — Разумеется, определенная пища обострит твое восприятие. Однако подготовка не исчерпывается тем, чтобы попросту съесть все, что перед тобой поставят. Ты будешь танцевать, пока не станешь танцем. Это потребует от тебя значительных усилий, к которым ты никогда в жизни не готовился. Ты можешь просто не выдержать того, что потребует от тебя танец, чтобы пробудить магию.

Мальчик-солдат оскорбился. Он ударил себя ладонью по тучной груди:

— Это тело способно шагать много часов подряд и сутками ехать верхом по пересеченной местности. Это тело выкопало сотню могил и…

— И все же никогда не выдерживало трудностей, обычных для танцора. Однако теперь ему придется. Ты понимаешь, что можешь не пережить этого танца?

— Я должен выжить, чтобы стать единым. Я должен выжить, чтобы магия смогла моими руками изгнать захватчиков. Ты что, намерен убить меня своими чарами, а потом объявить, что я сам в этом виноват?

Кинроув молчал еще мгновение. Его лицо прорезали угрюмые морщины, и мальчик-солдат мимолетно отметил, что и это стало частью его бесконечного танца.

— Ты можешь выбросить из головы свое упрямство сейчас или избавиться от него в танце, — мягко заметил он. — Я бы советовал, если тебе это удастся, забыть о недоверии и принять то, что я тебе говорю. Магия, вовлекающая тебя в танец, подобна реке. Будь ты илом или камнем, она потечет дальше, пробивая себе путь сквозь любые преграды, которые ты воздвигнешь на ее пути. Но тебе будет проще, если ты сам воздержишься от сопротивления и ей не придется проламываться сквозь него.

— Я как-нибудь сам разберусь с собственным сопротивлением твоей магии, — холодно ответил мальчик-солдат. — Давай приступим к необходимым приготовлениям, в чем бы они ни заключались.

— Моей магии? — едва ли не снисходительно переспросил Кинроув. — Уже то, что ты называешь ее моей магией, а не просто магией, предвещает твое сопротивление. Что ж, хорошо. Тут я тебе ничем помочь не могу. Быть может, к тому времени, как ты будешь готов отдаться танцу, ты прислушаешься к моему совету.

Кинроув отвернулся и подозвал сразу троих кормильцев. Когда его рука описала в воздухе сложный тройной жест, мальчик-солдат вновь на миг увидел, как великий натягивает тончайшие нити магии, словно кукловод-волшебник. Кормильцы подошли к нему и встали, ожидая распоряжений.

— Нам понадобится много еды, какой мы ежедневно кормим танцоров. Но ее нужно сделать сильнее. Она должна быть более сладкой и содержать вдвое больше коры халлеры. Накопайте корней дикой малины, самые свежие и мягкие истолките и добавьте туда же. Приготовьте побольше жареного мяса и воды, подкисленной листьями атры. Позднее понадобятся и другие блюда, но пока этого достаточно. И еще одно поручение. Возьмите медвежий жир, сало оленихи, листья мяты и красники и ивовые вершки. Приготовьте для мальчика-солдата растирание и очень горячую ванну. Нужно расслабить его суставы и мышцы. Подготовьте защитные обмотки для его ступней и голеней и широкое полотно, чтобы поддержать живот. Все это должно быть готово к вечеру. Идите и принимайтесь за дело. И пришлите кормильца, чтобы он помог ему наполнить желудок всем, чего он пожелает.

Распоряжения насчет пищи не внушали подозрений, но упоминания о ванне и обмотках звучали зловеще.

— Не делай этого, — шепнул я мальчику-солдату. — Остановись сейчас. Возьми Оликею и Ликари и уходи. Ты не можешь доверять Кинроуву. Никто из нас не представляет, что станет с нами, если он попробует нас объединить. Уходи, пока не поздно.

— Лисана сказала, что выбора у нас нет, — вслух ответил мне он. — В ее мудрость я верю. Я последую ее совету. Я вверяю себя в твои руки. — Казалось, последнюю фразу он выговорил не без труда. Мальчик-солдат перевел взгляд на Оликею и откашлялся. — Я привык к заботам собственной кормилицы. Могу ли я попросить, чтобы Оликее помогли ухаживать за нашим сыном, пока она поддерживает меня в приготовлениях?

При звуке своего имени она подняла голову. Ее взгляд метнулся с крепко спящего сына к мальчику-солдату и обратно. Она явно разрывалась на части, но, когда заговорила, в голосе ее не слышалось колебаний.

— Тебе не нужно об этом просить, Невар. Никто не вправе разлучить великого с избранным им кормильцем. И никто не может помешать кормильцам служить своему великому.

Она наклонилась вперед и встала. Безвольное тело Ликари по-прежнему лежало на ее руках. Пока Оликея шла ко мне, ноги мальчика, длиннее и тоньше, чем я их помнил, покачивались, а голова запрокинулась назад. Подойдя ко мне, она не опустила Ликари на пол, а передала в мои руки. Мальчик-солдат бережно принял ребенка и прижал его к груди.

— Ликари был кормильцем Невара, когда твой танец отнял его у нас, — громко объявила Оликея. — Если он по-прежнему остался собой, то, проснувшись, он снова захочет служить своему великому. И я никому не позволю отнять у него эту честь.

Одна из старших кормилиц Кинроува уступила нам свою палатку. На новом месте оказалось непросто освоиться. Здесь пахло чужим домом, и мальчик-солдат явно чувствовал себя неловко. В отличие от Оликеи. Она вошла и жестом указала мужчине, несшему Ликари, положить ребенка на кровать. Оликея тепло укрыла сына, поскольку к вечеру холодало, а затем велела подручному отодвинуть в сторону хозяйскую мебель, высвобождая место для большого кресла, доставленного из шатра Кинроува. Пока кресло не внесли в палатку, она даже казалась просторной.

Кинроув без возражений уступил негодованию Оликеи. Он приставил одну из своих кормилиц заботиться о нас, сообщив, что он сам тоже должен подготовиться к будущей магии. Присланная женщина нашла для нас палатку и получила от Кинроува распоряжения о том, что нужно делать со мной. Мне удалось подслушать достаточно, чтобы забеспокоиться. Однако, казалось, мальчик-солдат вовсе не разделял моей тревоги. Он поудобнее устроился в кресле и принялся смотреть на Ликари. Малыш все еще спал. Его щеки слегка порозовели, но он так ни разу и не просыпался на время, достаточное, чтобы с ним поговорить. Мальчик-солдат явственно тревожился за рассудок ребенка.

— Он так исхудал, — обеспокоенно заметила Оликея, устроившись рядом с сыном на постели и поглаживая его по спине через одеяло. — Я могу нащупать каждый его позвонок. И посмотри на его волосы, как они огрубели и иссохли. Словно мех больного зверя.

— Теперь ему будет становиться только лучше, — пообещал ей мальчик-солдат.

Уж не знаю, верил ли он сам собственным словам. На некоторое время между ними повисло молчание.

— Ты отдал все сокровища Лисаны, чтобы попасть сюда и вернуть Ликари.

— Я не считаю это неудачной сделкой, — спокойно ответил мальчик-солдат.

— Ты называл его «нашим сыном», когда упоминал о нем.

— Верно. Я хочу, чтобы его знали как сына Оликеи и мальчика-солдата.

Последовало долгое молчание. Я бы многое отдал, чтобы узнать, о чем думала Оликея. Но либо мальчик-солдат был уверен, что знает, либо его это не занимало.

— Что Кинроув собирается сделать с тобой? — наконец спросила она. — Почему ты у него этого просил?

— В этом теле живут двое, — пояснил он так, словно говорил о совершенно обыденной ситуации. — Один из них — герниец, воспитанный солдатом. Другой принадлежит к народу и обучен Лисаной, чтобы стать магом. Иногда один из них владеет этим телом, иногда второй. Когда магия сообщила Лисане, что я должен служить ей, та разделила меня, чтобы я мог узнать обычаи обоих народов. Ей это показалось мудрым. Мне это и сейчас кажется мудрым. Но магия сможет действовать через меня, только если я вновь стану целым. Единой личностью, принадлежащей к обоим народам сразу.

— Я понимаю, — медленно проговорила она, пристально посмотрела на меня и повторила: — Да. Я действительно понимаю. Ведь я знала вас обоих, верно? И как же Кинроув этого добьется?

— Он выражает магию в танце. Может быть, ему придется танцевать для меня или же его танцорам. Возможно, танцевать придется мне.

— Весьма возможно. — Оликея немного помолчала, в задумчивости поглаживая волосы Ликари, и спросила: — Когда ты объединишься, ты будешь по-прежнему хотеть, чтобы я оставалась твоей кормилицей? — И, запнувшись, добавила: — Будешь ли по-прежнему называть Ликари «нашим сыном»?

— Я не знаю. — В его голосе слышалось явственное нежелание думать об этом.

Она вновь опустила взгляд на спящего мальчика:

— Я знаю, что ты всегда любил Лисану. Знаю, что иногда я бывала лишь…

Ее слова прервал странный шум. Что-то тяжелое упало на палатку. Мальчик-солдат поднял взгляд: кто-то неловко карабкался, отчаянно цепляясь за кожаный полог, пока не добрался до шеста посередине. Мигом позже стервятник трижды удовлетворенно каркнул. На нашей палатке сидел бог равновесия и смерти.

— Ликари… он все еще спит? — с тревогой спросил мальчик-солдат.

От Оликеи не ускользнуло беспокойство в его голосе. Она склонилась к лицу мальчика:

— Да. Он дышит.

Внезапно полог палатки распахнулся и двое слуг внесли внутрь накрытый стол. На нем стояла огромная миска, размером с чашу для пунша, наполненная густой жижей. Поднимающийся от нее запах казался одновременно восхитительным и отталкивающим, словно кто-то приготовил изысканное блюдо, а затем попытался спрятать в нем сильнодействующее лекарство. Слуги осторожно поставили стол на неровный пол и вышли. Мальчик-солдат вздохнул с облегчением, когда полог палатки опустился, но мгновением позже появились новые кормильцы. Один из них нес большой кувшин с водой и чашку. Другие расставили рядом с миской похлебки множество тарелок: с хлебом, свежей зеленью, рыбой и птицей.

Процессию замыкала кормилица, которой Кинроув поручил заботу о нас. Это была полная хорошенькая молодая женщина с длинными блестящими черными волосами и лицом, испещренным мелкими пятнышками, словно россыпью крошечных семечек. Она представилась Вуртой, явно гордая своим ответственным поручением. Почти не обращая внимания на мальчика-солдата, она говорила прямо с Оликеей — кормилица с кормилицей.

— Мне дали указания, которые я должна передать тебе, — сообщила Вурта.

Оликея встала, неохотно оставив Ликари, и подошла к моему креслу. Кормилица Кинроува размешала коричневатую жижу в миске, отчего над ней поднялись клубы пара.

— Он должен съесть похлебку полностью, — оживленно, едва ли не бесцеремонно заговорила она. — Мы постарались придать ей приятный аромат, но корни, питающие эту магию, имеют собственный резкий вкус, так что ему может быть нелегко. Кинроув велел подкислить воду, чтобы он мог запивать ее. Прочей едой ты должна кормить его умеренно. Не позволяй ему набить желудок чем-то другим, в основном ему нужно есть эту похлебку, причем Кинроув считает, что он должен съесть ее всю.

Вурту прервал громкий фыркающий звук. Глаза Ликари по-прежнему оставались закрыты, но он приподнял голову и принюхивался к пару, поднимающемуся от миски. Его лицо по-младенчески ничего не выражало. Он напоминал слепого щенка, бездумно ползущего на запах пищи. Оликея с ужасом воззрилась на него.

— О нет, он этого есть не должен, — поспешно откликнулась Вурта, проследив взглядом за тем, куда он тянется. — Я сейчас принесу для него что-нибудь другое. И воды для умывания? Хорошо.

Она убежала выполнять эти поручения, а мальчик-солдат наклонился вперед и нерешительно зачерпнул варево ложкой. Попробовал. Вкус не был отвратительным. Он проглотил и чуть замешкался, ожидая горького послевкусия. Ничего. То есть какой-то привкус был — резкий и ароматный. Не то чтобы неприятный — скорее совершенно не связанный для меня с едой. Скорее, он напомнил мне о пище, которой нас кормили в Академии. Она бывала разной, но ни одно из блюд не казалось достаточно вкусным, чтобы его предвкушать.

Ликари перестал принюхиваться и осел на постель. Судя по приглушенному похрапыванию, он провалился в глубокий сон. Оликея облегченно вздохнула и вновь повернулась к мальчику-солдату.

— Пожалуй, тебе лучше начать есть, пока она еще горячая и свежая, — посоветовала она.

С этими словами она наполнила варевом тарелку и поставила ее перед ним.

Мальчик-солдат опустошил ее. А затем еще три полные тарелки. Похлебка была теплой и вполне съедобной, хотя привкус начал его раздражать. Оликея, как всегда внимательная, тут же предложила ему немного рыбы и хлеба. Он избавился от привкуса, но стоило ему покончить с рыбой, как Оликея заново наполнила его тарелку похлебкой. Мальчик-солдат решительно набросился на нее.

Когда он одолел примерно треть миски, в палатку вернулась Вурта во главе стайки кормильцев, принесших горшок ароматной мази, пищу для Ликари, ванну и несколько ведер теплой воды. Она предложила Оликее разбудить, вымыть и накормить сына. Пока та занималась ребенком, Вурта попросила мальчика-солдата перейти туда, где его можно будет умастить мазью, которую велел им приготовить Кинроув. Оликея было встревожилась, но он ее успокоил.

— Я вполне могу говорить за себя сам, — пояснил он. — Но мне бы не хотелось доверять Ликари кому-то постороннему. Позаботься о нем. Уверен, я скоро вернусь.

— Я должна заботиться о тебе. Я твоя кормилица, — возразила Оликея, но в ее голосе не было убежденности, а взгляд не мог оторваться от сына.

— Как и Ликари. Присмотри пока за ним. Если ты мне понадобишься, я смогу за тобой послать.

— Как пожелаешь, — с облегчением отозвалась Оликея и поспешно вернулась к Ликари.

Мальчик-солдат последовал за Вуртой и ее помощниками. Они отвели его в тесный шалаш из обмазанных глиной веток, полный пара. Посередине над очагом кипел большой медный котел. Прежде чем войти внутрь, все разделись. Как только дверь плотно закрылась за ними, жар и духота сделались почти невыносимыми.

— Для начала твоя кожа должна раскрыться, — пояснила Вурта, — чтобы как следует впитать мазь.

Ему пришлось сидеть на стуле, пока в кипящую воду окунали полосы плотной ткани. Кормильцы дали им слегка остыть, чтобы их удалось отжать, после чего сразу же принялись обертывать ими мальчика-солдата. Ткань не обжигала, но была достаточно горячей, чтобы вызвать неприятные ощущения. Мальчик-солдат стиснул зубы и вытерпел новое испытание. Когда ткань сняли, его кожа сделалась ярко-алой, а пятна на ней казались черными. Кормильцы торопливо принялись втирать мазь в его тело. Полностью покрыв его кожу склизкой жижей, поверх они заново обернули его исходящей паром горячей тканью. От жары и едкого мятного запаха мази у мальчика-солдата закружилась голова. Только что проглоченная им пища колом встала в желудке. Он страстно пожелал, чтобы Оликея оказалась рядом и спасла его от кормильцев Кинроува.

Я с ним согласился.

— Они прикончат тебя таким обращением, — предупредил я. — Прислушайся-ка, как колотится твое сердце. Ты едва дышишь из-за пара и вони. Вели им отпустить тебя. Им придется тебя послушаться — ты же великий. Ты получил то, за чем сюда пришел: тебе вернули Ликари. Тебе стоило бы уйти и увести их с Оликеей обратно к клану. Давай поищем другое решение наших затруднений.

Ему становилось трудно дышать. Воздух был горячим, а едкий запах мази лишь усугублял положение.

— Я сделаю все, что должен… — тем не менее ответил он — и слова замерли у него на губах.

Один кратчайший миг он дышал музыкой, а не воздухом. Она невесомо приподняла его. Он вздымался вместе с ней, парил на ней, рвался в небо из земных пут… А потом, столь же внезапно, вновь очутился в собственной плоти, сражаясь уже не за глоток воздуха, а за музыку, которую вдыхал еще мгновение назад.

— …чтобы вновь обрести Лисану, — закончил он дрогнувшим голосом.

Мальчик-солдат широко раскинул руки, пытаясь вернуть себе музыку.

— Вы почувствовали это? — с изумлением спросила Вурта.

Другие кормильцы согласно и благоговейно забормотали.

— Он будет танцевать, — объявила Вурта, но ее тон вмещал куда больше, чем слова. — Кинроув прав. Став целым, он превратится в русло для магии. Танец уже нашел его. Мы должны поторопиться, чтобы он успел доесть остаток необходимой пищи.

Но было уже слишком поздно.

Они вывели мальчика-солдата из шалаша, все еще обернутого в горячую ткань поверх травяной мази. Выйдя из темноты на свет, он вдохнул чистого и прохладного лесного воздуха, радостно приветствовавшего его. И кровь, бегущая по его жилам, обратилась в музыку. Он начал танцевать.

Кормильцы тревожно загалдели. Двое схватили его за руки и попытались его удержать.

— Нет, нет, еще рано! — окликали его они. — Ты еще не готов!

— Скажите Кинроуву! — завопил кто-то другой. — Быстрее, быстрее!

— Приведите его кормилицу! — предложил еще один. — К ней он может прислушаться.

Когда прибежала Оликея, я услышал ее голос. Но мальчик-солдат — нет. Его захватил восторг музыки и движения сильнее, чем опьянение, глубже, чем обморок. Я окликал его, тянулся к нему — так ныряют в глубокое холодное озеро, чтобы вытащить товарища, выпавшего за борт. Но я так и не смог до него добраться. К моему ужасу, мы больше ничем не соприкасались. Словно вместо того, чтобы объединить, магия Кинроува еще более полно нас разделила.

Оликея бросилась к мальчику-солдату и поймала его руки:

— О, мне не следовало позволять им тебя забрать! Мне не стоило тебя слушать! Невар, Невар, перестань танцевать! Перестань! Вернись ко мне!

Но он не послушался. Вместо этого он попытался вовлечь Оликею в свой танец. Он стиснул ее руки и потащил ее за собой сквозь шаги, наклоны и повороты. Кормильцы Кинроува испуганно закричали, четверо из них перехватили Оликею и вырвали из хватки мальчика-солдата. Им пришлось бороться с ней, удерживая ее, пока она визжала, царапалась и пыталась вернуться к нему.

— Это не поможет! Он тебя не слышит. Если ты позволишь ему схватить себя, он потащит тебя и затанцует до смерти. Вспомни о своем сыне, вспомни о мальчике! Останься здесь и позаботься о нем!

Я лишь мельком увидел их борьбу. Глаза мальчика-солдата были широко раскрыты, но на людей он не смотрел. Он видел деревья и играющий на молодой листве свет. Видел дрожь одинокого листка, и его пальцы вторили ей. Он ощутил ветерок, легко погладивший его лицо, и, пританцовывая, пошел назад, словно подхваченный им. Как и у многих тучных людей, его ноги оказались на удивление сильными. Его движения были изящными и уверенными, — казалось, мазь расслабила и смазала его мышцы. Он поворачивался, кружился, поднимал руки к небу, подражая вздымающемуся над шалашом влажному дыму. Из-под его полуприкрытых век я увидел Кинроува, которого поддерживали двое кормильцев. В глазах мага стыло смятение.

— Слишком рано. Лишь одна его половина танцует! Я не знаю, что теперь будет. Покажите мне миску с похлебкой. Сколько он успел съесть?

Оликея рухнула на колени, все еще рыдая и вскрикивая. За ее спиной я заметил тощую фигурку Ликари, спешащего к матери; одеяло свисало с его костлявых плеч. Когда мальчик увидел меня, с его губ сорвалось тихое поскуливание. Показывая на меня пальцем, он заплакал и тоже упал на колени. Меня утешило лишь то, что Оликея тотчас же обернулась на его голос. Она чуть не задохнулась, а потом поползла к сыну. Когда он поднялся на ноги и заковылял ко мне, Оликея поймала его и прижала к груди. По крайней мере, он в безопасности от безумного танца Кинроува.

А я — нет. Музыка струилась по моим венам, точно кипящая вода по трубам. Она обжигала болью и в то же время подбадривала. Это ощущение напомнило мне о том, как меня в детстве раскручивал вокруг себя старший брат. Голова кружилась, я не мог ни на чем удержать взгляда. Меня переполняло ожидание неминуемой беды. Когда Росс хватал меня за запястье и лодыжку и начинал вертеть, я прекрасно понимал: если он вдруг разожмет руки, я окажусь весь в синяках. Но я также помнил, что рано или поздно брат устанет и постарается осторожно опустить меня на землю. Именно это и позволяло мне наслаждаться этой забавой.

Но танец мальчика-солдата не сулил передышки. Я не мог найти его в тесном сплетении музыки и танца. Он сливался с ними, а вовсе не со мной. Я стал лучше чувствовать собственное тело — или тело, некогда бывшее моим. Мои легкие работали, как кузнечные мехи, во рту пересохло. Захваченный музыкой, мальчик-солдат танцевал. Он вертелся, чуть подпрыгивал, низко наклонялся и покачивался, словно дерево на ветру. С каждым шагом он все больше удалялся от меня, глубже погружаясь в волны музыки.

Я мельком заметил Кинроува, сидящего в принесенном для него кресле. Его лицо было мрачным, но руки двигались в едином ритме с танцем мальчика-солдата, как если бы он управлял им. Так ли это было? Пугающая мысль. Глаза мальчика-солдата сузились до щелок. Я сосредоточился на том немногом, что мог увидеть. По большей части это было небо и быстро мелькающие стволы деревьев. Заплаканная Оликея. Одна из кормилиц Кинроува, почесывающая нос. Стена шалаша. Кинроув, чьи пальцы танцуют вместе со мной.

Мальчик-солдат все танцевал и танцевал. Он перестал подпрыгивать, а только покачивался и шаркал ногами. Вскоре он уже с трудом держал голову прямо и поднимал руки. Кровь болезненно стучала у него в ногах, а мышцы спины ныли так, словно их пытались оборвать с хребта. Но мы продолжали танцевать.

Я должен был это остановить. Чего бы Кинроув ни ждал от этого танца, он ошибся. Я был дальше от мальчика-солдата, чем когда-либо прежде, а вмещавшее нас тело разрушалось. Дыхание с хрипом вырывалось из глотки, сердце оглушительно грохотало в ушах, в икрах разрывались от крови жилы. Я бросил выглядывать из его глаз и обратился внутрь, сосредоточившись на поисках мальчика-солдата.

Его сознание словно бы исчезло. Я не мог найти ни следа его восприятия себя самого в отдельности от магии танца. Я нырнул глубже, следуя за магией и танцем, разлившимися в нем, словно река в половодье, — пугающее зрелище.

— Мальчик-солдат! — позвал я, гадая, где он в этой стремнине и не растворился ли в ней вовсе.

Я не решался прикоснуться к потоку. Я прикидывал, не удастся ли мне вновь завладеть телом теперь, когда он больше им не управляет. Возможно, если магия танца унесла его навсегда, я смогу вернуть себе собственную плоть.

Эта мысль одарила меня всплеском надежды, которой я не знал уже долгие месяцы. Я подготовился, как только мог. Столь многим следовало завладеть, причем я был уверен, что должен ухватить все одновременно. Ладони и руки, топочущие ноги, покачивающаяся голова — как людям вообще удается управлять столькими частями тела сразу? Еще мгновение я всерьез этому удивлялся.

А потом в моей груди вдруг полыхнула алая вспышка боли. Мальчик-солдат качнулся на пару шагов в сторону, и я уж было решил, что мы падаем. Однако он успел схватиться за дерево, на миг отчаянно вцепился в ствол, а затем, когда его сердце выровняло ритм, оттолкнулся, выпрямился рывком и продолжил танец. Именно тогда я понял, что он затанцует нас до смерти. Я потянулся и вновь попытался завладеть своим телом.

Ощущалось это странно — как будто я запрыгнул на спину несущейся галопом лошади. Я чувствовал движения мышц и уколы боли в сбитых ступнях. Тело было моим и в то же время не моим. Я продолжал танцевать, неловко, рывками, словно марионетка, ниточками которой завладел ребенок. Я утверждал на земле ступни, а ладони хлопали и взмахивали в воздухе. Если я сосредоточивался на том, чтобы удерживать неподвижными руки, начинала дергаться голова, а непослушные ноги разъезжались в стороны. Внезапно это переросло в решающую битву между мной и мальчиком-солдатом. Я ощущал его присутствие там — не как близнеца моего разума, а как волю самого тела. Я стиснул зубы и кулаки и не позволил им разжаться. Я напряг стонущие мышцы вдоль позвоночника, запретив ему скручиваться, раскачиваться и изгибаться. Я обнял руками грудь, прижал к ней подбородок и удержал их так. Собравшись с духом, я поджал под себя ноги. И рухнул на землю, сильно ударившись, но не потеряв власти над отвоеванным. Я сжался в комок — настолько тугой и неподвижный, насколько позволяла моя плоть. Я прикрикнул было на себя, велев себе застыть, но вовремя осознал ошибку. Нет, только не дыхание, только не сердце. Я делал один глубокий вздох за другим и пытался успокоить бешено колотящееся сердце, словно оно было диким зверем, которого я хотел подманить.

— Замри, замри, замри, — шептал я каждой своей части.

Так они меня и поймали.

Я не ощутил слияния с мальчиком-солдатом. Не было столкновения с неким «другим я», сокрытым в моей плоти. Вместо этого меня захлестнули десятки мыслей и воспоминаний. Мои или его, они принадлежали нам обоим, и я всегда осознавал обе свои жизни. Я всегда был собой — не мальчиком-солдатом и не Неваром, а только собой. Карсина разбила его сердце так же, как и мое, и я тосковал по Лисане ничуть не меньше, чем он. Я любил лес, а он мечтал, чтобы отец им гордился. Меня пыталась растерзать толпа на улицах Геттиса, и у меня были все основания ее за это возненавидеть. Мои деревья они пытались срубить, обрекая на гибель мудрость моих старейшин, и меня выводило из себя то, что никто не пожелал ко мне прислушаться.

Я медленно поднялся с земли. Мое тело заняло свое место вокруг меня. Я вернулся домой. Я был целым, всем, чем я должен был стать. Я был совершенным сосудом для магии, готовым взяться за свое задание. Но в этом не осталось обреченности, только радость. Магия и ее музыка струились по моим жилам, побуждая меня танцевать. Мои ладони плыли по воздуху. Я поднял голову и ощутил, как музыка поднимает меня выше. Я двигался с изяществом и красотой, достоинством и смыслом. Я дважды протанцевал вокруг Оликеи и Ликари, окружая их защитой. Взмахи моих рук плели для них жизнь. Потом я повернулся к Кинроуву и, встретившись с ним взглядом, станцевал свою независимость от него. Его руки могли двигаться и плести, но оставались лишь его частью танца. Они не имели надо мной власти. Я повернулся к нему спиной, разрывая тончайшие нити, связавшие меня с его магией. Я широко распахнул руки лесу и дальше — бескрайнему миру и всему, что он вмещает. Я открыл сердце, глаза и разум и бежал прочь от тех, кто смотрел на меня. Меня ожидало мое задание.

В танце я вышел из мира и вернулся в него, в более глубокую и истинную его форму. Отныне меня не сдерживало ни место, ни время. Я двигался сквозь магию на зов ряда незавершенных дел.

Я вернулся к Танцующему Веретену. Оно не двигалось — об этом я уже позаботился. Я подстроил все так, что железный клинок вклинился под основание древнего монумента. Но я не довел дело до конца. Веретено все еще стояло, все еще боролось с остановившим его лезвием. Как глупо с моей стороны. С первого же взгляда на него я поразился, как громадный камень балансирует на столь тонком острие? Почему он не падает? Гернийский инженер не мог найти ответ на эту загадку, но спекский маг его знал. Он видел нити магии, стекающие с верхушки Веретена в мир духов, в котором я побывал вместе с шаманом кидона много лет назад. С Девара.

Я протанцевал по череде ступенек до самой вершины башни и открытыми глазами увидел струну магии, удерживающую Веретено. Даже меньше, чем струну, — мне она показалась паутинкой. Я потянулся к ней, но на миг замешкался в сомнении. Девара был моим наставником. Несмотря на все зло, причиненное мне им, разве я не остался перед ним в долгу? И как насчет чародеев ветра и прочих магов равнинных народов? Я вздохнул. Им придется снова стать обычными магами, и каждый будет владеть лишь той силой, которую порождает сам. Я принял решение — и подпрыгнул, вытянув руку над головой, и мои пальцы ухватили и разорвали нить магии.

Веретено рухнуло прямо на башню. Лишь танец спас меня, когда та треснула и с оглушительным грохотом развалилась. Я танцевал над обломками — не падал вместе с ними, а прыгал, отталкиваясь от них, приземлялся и вновь прыгал ввысь. Мы спускались все ниже и ниже, пока наконец не достигли земли, и тогда Веретено разлетелось на тысячу красно-белых полосатых кругов. Каменные диски подскакивали и катились по древним развалинам. Над долиной стояла дымка розовой пыли. Веретена больше не существовало. Больше никогда кидона не будут угрожать ни одному из моих народов. Сражение закончилось.

И я потанцевал прочь оттуда, оставив за спиной выполненную задачу. Лисане больше нет нужды следить за магами кидона. Она освободилась от своего нескончаемого бдения. Я ощутил ее и понял, что могу отправиться к ней. Она встретит меня с радостью. Но еще не сейчас. Не раньше, чем все будет завершено.

Танцующие ноги принесли меня в Старый Тарес. Никакое расстояние не было мне преградой. Я протанцевал в дом дяди Сеферта, в библиотеку. Мой дневник, который я так бережно вел, призывал меня. Но на полке я его не обнаружил. Бестелесный, словно тень, я протанцевал вверх по лестнице и по коридорам. Я нашел его открытым на письменном столе моей тети. Я трижды протанцевал вокруг него, и тогда она вошла в комнату и уселась за стол. Она посмотрела на дневник, и я заронил идею в ее сознание. В этой книжке есть все необходимое, чтобы снискать расположение королевы. И вновь я на миг замешкался. Что станется с моим достоинством? А с добрым именем моей семьи? Дневник хранил в себе тайны, которые никогда не следовало бы доверять бумаге.

И все же их обнародование, как бы оно ни повредило мне самому, может положить конец этой войне. Оно послужит величайшему благу. Вместе с тетей я листал страницы, указывая места, которые ей следовало прочесть.

— Несколько изменений, — склонившись, шепнул я ей на ухо. — Их будет вполне достаточно, чтобы избежать скандала и завоевать расположение королевы. Подумай о власти, которую ты обретешь, добившись высочайшей милости. Подумай о будущем своей дочери. Несколько изменений. Присвой эти слова. Шепни их там, где их непременно услышат. Больше ничего не потребуется.

Я танцевал вокруг нее, пока она изучала дневник. Потом она открыла ящик стола, вынула оттуда лист плотной бумаги и взяла отделанное перламутром перо. Она сняла с чернильницы крышку, окунула перо и начала делать выписки. Я улыбнулся, протанцевал вокруг нее в последний раз и направился прочь.

Прочь из Старого Тареса, вдоль реки и Королевского тракта. По пути я видел, как переменила все дорога. Где бы она ни проходила, от нее рассыпались меньшие дорожки и тропы и ветвились дальше. Хижины и дома, деревушки и поместья новой знати, шумные города и растущие поселки, казалось, возникали на каждом перекрестке или там, где тракт сближался с речным берегом. У всего этого имелись лучшие и худшие стороны, но само по себе оно было просто переменой, не к добру и не к худу. Люди должны где-то жить, и, если выжить их из одной местности, они хлынут в другую так же неуклонно, как вода стекает по склону. И в этом нет ничего дурного, перемены — это всего лишь перемены.

И я понял: чтобы сдвинуть людей с места, их нужно подтолкнуть или потянуть. Поющие земли подтолкнули Гернию, а та — народ равнин. Толчок, случившийся, когда жители Поющих земель отобрали наши прибрежные провинции, побудил гернийцев дойти до самых Рубежных гор — так волна от камня, брошенного в тихий пруд, в конце концов накатывает на дальний берег. Королевский тракт был не корнем всех бед, а лишь острием копья, указывающим путь. Народ попытался оттолкнуть чужаков обратно. Но его воздействие оказалось слишком слабым — ему не хватит сил отбросить гернийцев прочь.

Нет. Но что-то может потянуть их назад.

Я протанцевал в Средние земли, в отцовские владения в Широкой Долине. Вечерело. Я двинулся к дому по гравиевой дорожке, по пути отмечая происшедшие здесь перемены. Признаки запустения не бросались в глаза, но от меня не ускользнули. Никто не подрезал сломанные за зиму ветви деревьев, окаймлявших подъездной путь. В выбоинах, которые следовало бы засыпать, стояла дождевая вода. Боковую дорожку для телег и фургонов прорезали колеи. Мелочи сейчас, со временем и без ухода они будут все ухудшаться. Это означало, что отец так и не занялся делами поместья, а Ярил, несмотря на все свое старание, не замечает неурядиц, пока они не потребуют немедленного вмешательства. Но сержант Дюрил должен был это видеть — почему он ей не подсказал?

Танцуя, я вошел в дом; царящие в нем опрятность и порядок утешили меня. По крайней мере здесь Ярил оставалась в своей стихии и у власти. В каждом тщательно вычищенном камине ярко пылал огонь, в вазах стояли букеты ранних анемонов, тюльпанов и нарциссов. В комнате Ярил пахло гиацинтами, она сидела за маленьким столиком, над письмом. Танцуя, я заглянул ей через плечо. Она писала Карсине, спрашивая, почему та не ответила на прошлое послание и нет ли у нее новостей обо мне.

— Напомни ей, что некогда она любила меня, — выдохнул я на ухо Ярил, — и мы собирались пожениться.

Сам не знаю, зачем я попросил ее об этом. Письмо предназначалось женщине, вот уже несколько месяцев как мертвой. Так присоветовала мне магия, и я ее послушался.

Больше я ничего не сказал Ярил. Где-то в глубине моего существа будто что-то проснулось. Трудно описать это чувство словами. Будь мое тело домом, я сравнил бы это с трещиной в несущей стене. На миг я вновь оказался в собственной плоти и ощутил, что именно делает с ней танец. Каждый удар ноги оземь передавался вверх по костям и мышцам. В неизменном ритме он сотрясал и терзал меня, истрепывая сухожилия, разрывая вены и артерии, и кровь сочилась меж волокон моей плоти. Топот моих ног по земле можно было сравнить с барабанной дробью крошечных молоточков по всему моему телу. Каждый шаг танца нес новые разрушения.

С этим ничего нельзя было поделать. Разрушение являлось неотъемлемой частью танца.

Я вновь вернулся мыслями к магии и очутился в отцовском кабинете. В камине горел огонь. Отец сидел перед камином в мягком кресле, его ноги укутывал плед. Напротив расположился дядя Колдера. Прежде я не встречал этого человека, но сразу узнал из-за сходства с полковником Ститом, его братом. Явственно дрожа от нетерпения, он показывал моему отцу карту, наскоро начерченную мной столько месяцев назад. Ее много раз складывали и подолгу вертели в руках, что не лучшим образом сказалось на и без того небрежном наброске.

— Вот тут, — спрашивал профессор Стит, ведя пальцем по изображенному мной оврагу, — как вы думаете, что он мог под этим подразумевать? Вы узнаете местность?

Отец заметно постарел: его волосы поседели, на тыльной стороне кистей выступили вены и сухожилия. Как и прежде, я видел повреждения, нанесенные ему магией, но вместе с ними, как мне показалось, и начинающееся заживление — так шрам стягивает остатки здоровой плоти. Он никогда уже не станет прежним, но может выздороветь и, по крайней мере, вновь сделаться собой, а не тем, что сотворила из него магия. Теперь, когда она заполучила меня целиком, отец больше не был ей нужен.

Стит не позволял ему взять карту в руки, он крепко сжимал ее, указывая на место, которое его так интересовало. Отец взглянул на рисунок с вежливым любопытством и отвернулся, рассеянно нахмурившись.

— И в третий раз повторяю: я не знаю, что тут изображено. Если вам так хочется это выяснить, спросите Невара. Вы говорите, что он это нарисовал.

— Да, это нарисовал он! Но я не могу спросить вашего сына. Вы его прогнали. Не помните? Большую часть вчерашнего дня вы провели, рыдая из-за этого!

Стит резко откинулся на спинку стула.

— О нет, вы совершенно бесполезны! — взорвался он. — Такой крошечный, простейший клочок сведений стоит между мной и богатством. Но его нет ни у кого.

Разочарование в его голосе спорило с жестокостью. Лицо отца исказилось, словно его ударили в живот. Его губы задрожали, но он не без труда совладал с ними. Вид отца — ослабевшего, неуверенного, терпящего брань собственного гостя — вымыл из моей души остатки обиды и гнева. Грубые насмешки Стита разъярили меня. Я станцевал вокруг отца, ограждая его от злых слов профессора. Я станцевал для него гордость и силу воли.

— Скажи ему, чтобы оставил тебя в покое! Пусть спросит сержанта Дюрила. Тот разберется в моих каракулях.

Отец выпрямился в кресле:

— Спросите сержанта Дюрила. Он лучше всех знал мальчика, он был ему отцом в не меньшей степени, чем я. Он поймет, что означает набросок Невара.

Стит скрипнул зубами и нервно свернул карту, еще сильнее загладив складки.

— Но можно ли ему доверять? — резко спросил он. — Я же говорил вам, на кону крупное состояние. И я не знаю, можем ли мы дожидаться, пока он вернется из Геттиса. Весна набирает силу с каждым днем. Когда угодно кто-то другой может найти это место и заявить на него права. И все, все пойдет прахом. Зачем вы отослали его?

Отец сложил узловатые руки на коленях и одарил Стита прояснившимся взглядом:

— Как же — чтобы помочь моей племяннице Эпини. Ярил получила от нее весточку: зима в Геттисе выдалась суровой, были стычки со спеками. Дюрил повез туда фургон с припасами. Заодно он постарается разузнать, что сталось с Неваром. Похоже, есть основания полагать, что мальчик забрался так далеко на восток и поступил там на службу в форт. Храбрый парень. Ничто не может остановить Бурвиля.

— Храбрый парень? Вы отказались от него! Он разжирел, точно свинья. Его вышвырнули из Академии, он с позором вернулся домой, и вы от него отреклись! — Стит с трудом заставил себя успокоиться, глубоко вздохнул и наклонился к отцу, изображая сочувствие к несчастному старику. — Его больше нет, лорд Бурвиль. Ваш последний оставшийся в живых сын исчез. Прискорбно, что он так вас разочаровал, но его уже нет. У вас не осталось сыновей. Вам остается надеяться лишь на то, что ваша дочь удачно выйдет замуж, останется здесь и позаботится о вас. Мой приемный сын — прекрасная для нее пара, он родом из хорошей семьи. К несчастью, мне почти нечего оставить ему в наследство. Но если бы только нам удалось установить, откуда взялся этот образец породы, мне кажется, это место заинтересовало бы нескольких других геологов. И тогда я смог бы неплохо обеспечить Колдера, а тот, в свою очередь, — вашу дочь. И мы все от этого только выиграли бы.

— Я хотел бы взглянуть на камень. — В отцовском голосе прорезалась неожиданная сила. — Я хотел бы знать, что в нем есть такого особенного. Дайте мне на него посмотреть.

— Я уже говорил вам, сэр. Он где-то затерялся. Я не могу показать его вам. Вам придется поверить мне на слово, что он содержит необычнейшее сочетание минералов. Он представляет несомненный интерес для геологов, но неспециалист не найдет в нем ничего примечательного. Ученые, изучающие происхождение земли, будут весьма заинтригованы, если увидят место, где его нашли.

В танце я покачал головой. Этот человек лгал. Камень интересовал его не как ученого. В нем было что-то иное, некая ценность, исчисляемая в деньгах. Я в этом не сомневался, хотя моих познаний в геологии не хватало, чтобы предположить, в чем тут дело. И тут, к моему смятению, отец встретился со мной взглядом. Он смотрел не сквозь меня, — казалось, он действительно меня видел. И в ответ на мой жест отец медленно покачал головой.

— Нет, — заключил он, возвращаясь взглядом к Ститу, — нет, вы не сказали мне всей правды. И даже когда сержант Дюрил вернется, он вам не поможет. Не раньше, чем вы будете с нами откровенны. А если мой сын жив… — его голос окреп, — если он жив, он вернется домой. И не надо дразнить меня этим бледным мальцом, словно приманкой. Он едва вырос из коротких штанишек, а моя дочь сообщила мне, что не желает торопиться с замужеством. Она сама вам об этом скажет. — Неожиданно он громко позвал: — Ярил! Ярил, я хочу тебя видеть!

На миг он сделался похож на того отца, которого я знал в детстве, а не на несчастного старика, сведенного с ума моим провалом в Академии и сокрушенного смертями близких от чумы.

Я услышал скрип отодвинутого стула, а затем торопливые шаги Ярил по коридору.

— Не важно, не важно, — торопливо забормотал Стит. — Отошлите ее прочь, она вам не нужна. Не стоит волноваться. Я всего лишь задал простой вопрос.

— Мне она нужна, — раздраженно возразил старик и вновь посмотрел прямо на меня — я мог бы поклясться, что он меня видит. — Нужна, чтобы сделать то, с чем я не могу справиться сам. На что у меня уже не хватает сил.

Произнося это, он не сводил с меня глаз, и я вдруг ощутил между нами странный обмен, как если бы магия, которой я его заразил, возвращалась обратно ко мне. Я словно становился более цельным и почти мог увидеть, как она покидает отца, позволяя ему снова сделаться собой. Как много магии я еще рассеял и среди скольких людей? Я знал, что она сильно затронула Эпини и Спинка. Карсину она вынудила прийти ко мне после смерти, чтобы попросить прощения. Ярил? Я коснулся ею Колдера, развернув его на мосту. Кого еще? Скольких? Какая-то часть меня хотела терзаться виной за содеянное. А другая легко признала, что все это совершил не я, а магия. А она вины не признает и никому не прощает.

И вновь движения далекого тела вторглись в мои мысли. Кинроув умеет выражать магию лишь в танце, и я танцевал, повинуясь его приглашению, его призыву. Я вдруг задумался, а как выражаю магию я сам, и предположил, что лучше всего мне это удается словами. Дневник, торопливо начерченная карта, даже переписка между Карсиной и Ярил, Эпини и мной. Меня коснулось отдаленное ощущение плоти. Вода, стекающая по моей шее. Кормильцы лили ее, чтобы охладить мне тело. Я чувствовал, как она плещет и капает с меня. Где-то там я испытывал жажду. Я не прервал танца, но открыл рот, и кто-то направил туда струйку воды. Оликея? Возможно.

Но сейчас я не мог думать о ней, не мог думать ни о чем, кроме латания дыр в поручениях, данных мне магией. Все, с чем не справились мои разделенные половины, теперь осталось мне. Чтобы ткать узор, нужны обе руки, а именно этим я сейчас и занимался.

Когда Ярил вошла в комнату, я понял, что должен делать. Морщинка прорезала ее лоб, и она вдруг обхватила себя руками.

— Здесь что, сквозит? — резко спросила она.

Ярил торопливо прошлась по комнате, отодвигая шторы, чтобы убедиться, что оконные створки плотно закрыты, а щеколды задвинуты. Закончив, она направилась к отцу, ее юбки шуршали, а туфельки стучали по полу. Эти обычные звуки, на которые так часто не обращают внимания, вдруг показались мне частью музыки, и я принялся танцевать вместе с ней. Когда Ярил заговорила, ее слова прозвучали как песня.

— Я здесь, отец, — сказала она. — Чего тебе было нужно?

— Мне нужен ответ!

Он резко хлопнул ладонью по бедру, как если бы Ярил его обманывала, а он ее в этом упрекнул.

Дрожь, пробежавшая по телу сестренки, надрывала мне сердце. Но она заставила себя выпрямиться и встретила отцовский взгляд.

— Ответ на какой вопрос, отец? — уточнила она.

Она говорила серьезно, без дерзости. Я понял, что собственным поведением она призывает отца держаться столь же подобающим образом.

— Сын этого человека, приемный сын, этот Колдер… Ты хочешь помолвки с ним?

— Ты дал понять, что не мне следует это решать, — твердо, хотя и опустив взгляд, ответила она.

— Так и есть! — Отец заметно повысил голос, но ему было далеко до прежних грозовых раскатов, и на лице Ярил не дрогнул ни один мускул. — Но у тебя, разумеется, может быть свое мнение по этому поводу, и я спрашиваю тебя о нем. Так каково же оно?

Она вскинула голову:

— Ты хочешь, чтобы я говорила при профессоре Стите?

— Стал бы я спрашивать при нем, если бы не хотел?

— Хорошо. — Новый металл в ее голосе встретил старую отцовскую сталь. — Я пока недостаточно его знаю, чтобы в должной мере судить о его характере. Я видела его только как гостя в нашем доме, а не как взрослого человека, занятого собственным делом. Если я должна стать его женой, то сделаю все, что в моих силах. Именно так и поступают женщины, отец.

Еще миг отец пристально смотрел на нее. Потом надтреснуто рассмеялся:

— Несомненно, так твоя мать поступила со мной. Что ж, вы выслушали мнение девочки, Стит. Не думаю, что у вас есть хоть что-то, чего бы нам хотелось получить прямо сейчас. Полагаю, вы можете оставить себе свой проклятый камень, свой проклятый клочок бумаги и своего проклятого «сына». Не думаю, что нам с дочерью нужно что-то из этого.

И тогда я кое-что заметил — заметил, как отец ощущает магию и противостоит ей. Она билась в нем, словно извивающийся червь, пытаясь подчинить его своей воле. Магия не хотела, чтобы профессор Стит уехал. Отец поднял иссохшую руку и потер грудь, словно пытался облегчить застарелую боль. Его губы чуть дрогнули, приоткрывая стиснутые зубы, но он совладал с ними. Он сражался с магией так же, как прежде я сам. Я вдруг вспомнил день, когда нарисовал карту: с какой яростью я тогда отшвырнул в сторону нарочито небрежный набросок, только чтобы поскорее отделаться от этой просьбы. Тот Невар почти бессознательно сопротивлялся магии, точно так же как сейчас это делал отец. Он снова вздрогнул.

— Погоди! — выкрикнул я вслух своим далеким телом. — Оставь его. Оставь. Есть другой способ, лучший. Позволь мне направлять в этом магию, и, клянусь, все выйдет по-твоему. Только оставь старика в покое.

И я потянулся без рук, я вцепился без пальцев. Я выдернул магию из его тела, как тащил бы забравшуюся вглубь змею. Он вскрикнул и схватился за грудь. Я знал о причиненной ему боли и боялся, что его плоть не выдержит напряжения. Но здесь еще оставались сомнения, а я был твердо уверен: если я позволю магии владеть им, он либо подчинится ее воле, либо умрет. Я подозревал, что он предпочтет смерть.

Лицо отца побледнело, а губы побагровели, когда магия наконец оставила его. Он с криком скорчился, прижимая руки к груди. Ярил бросилась к нему.

— Нет! Нет, отец, не умирай, — умоляла она. — Дыши. Дыши, отец, дыши. — Она повернулась к Ститу и рявкнула: — Не стойте там! Позовите слуг, пошлите кого-нибудь за врачом в Приют.

Стит даже не пошевельнулся. Его глаза выражали холодный расчет.

— Пошлите за врачом! — закричала на него Ярил.

— Я сам съезжу, — раздался голос от двери.

На пороге стоял Колдер Стит. Выглядел он теперь, мягко выражаясь, книгочеем. Встреть я его на улице, вероятно, и не узнал бы. Его военная стрижка отросла, на нем были низкие туфли, серые брюки, белая рубашка и мягкий серый шейный платок. В руке он держал книгу, заложив страницу пальцем. Колдер совсем не походил на человека действия, а в глазах, устремленных на Ярил, читалась щенячья преданность.

— Да! Иди! — крикнула она.

И все же он вошел в комнату, положил книгу на стол и только после этого повернулся и поспешил прочь.

Я подумывал использовать Колдера. Но, увидев его, я отказался от этой мысли. Нет. Отец был прав. Ярил должна сделать то, что ему уже не по силам. Старик по-прежнему смотрел прямо на меня.

— Спасибо тебе, сын, — шевельнулись его губы. — Спасибо.

И его голова свесилась набок.

Магия билась и обвивалась вокруг моих призрачных кулаков, пытаясь вырваться. Я танцевал напряженнее, захваченный магией, но все же борющийся с ней. Мое сердце грохотало в груди, точно пустой фургон, упряжка которого понесла. Я сам был магией и сражался с ней, пытаясь подчинить ее и направить в русло, которое не уничтожит все семейство Бурвиль. Я крепко вцепился в нее, взглянул на свою беспомощную сестричку, опустившуюся на колени рядом со слабеющим телом отца, а затем сложил магию петлей. Я прижал ее ко лбу, оттиснул на ней давние воспоминания, выжег изображение и прибавил ко всему этому послание: «Вот здесь был найден камень. Но не делись этим знанием со Ститом. Используй его на благо семьи Бурвиль. Подари это, чем бы оно ни оказалось, королю и королеве. Другого выхода нет». И ожесточился сердцем.

— Прости меня, — шепнул я Ярил. — Прости, что заставляю тебя так послужить нам. Но больше некому.

И я снял с себя венец магии и знания и опустил его на склоненную голову сестры.

От его прикосновения Ярил вскинула голову, словно лошадь, избегающая уздечки. Но магия уже вошла в нее, и с ней знание и память о том, что случилось со мной в лето, когда отец отдал меня в обучение воину кидона по имени Девара. Магия воскресила для нее яркие картины прошлого. Теперь Ярил не хуже меня знала, как добраться до того места, где Девара развел костер и ввел меня в мир духов. Именно оттуда, без сомнения, и происходил камень, который я носил с собой как напоминание о той схватке. Тот самый камень, что украл у меня Колдер во время моего обучения в Академии.

Я ощутил гнев магии на то, что я сдернул ее с избранного ею курса и перевел на свой собственный. Но я необъяснимым образом не сомневался, что и мой путь сработает. Он будет более извилистым, но послужит не хуже. Даже магия признала это, хотя и холодно, с гневным обещанием грядущей мести. И я его принял. Я заплачу, как платил и прежде. Но на сей раз оно того стоит.

Ярил склонилась было над отцом. Теперь же она осела прямо на пол, неловко подогнув под себя ноги, и принялась раскачиваться. Глаза отца, сквозь щелочки между веками, смотрели на нее. Затем он откинул голову на спинку кресла. Он глубоко вздохнул, словно с него сняли тяжелую ношу, и встретился со мной взглядом. Его побледневшие губы чуть раздвинулись — возможно, в улыбке.

— Лорд Бурвиль, — вздохнул он.

Отец протянул трясущуюся руку и положил ее на белокурую голову Ярил.

— Защити ее, — пробормотал он и закрыл глаза.

— Он мертв, — заметил Стит.

— Нет. — Отец глубоко, медленно вздохнул. — Я жив.

Он дышал, хотя и прерывисто. С трудом отец повернулся так, чтобы видеть Ярил. Та все еще сидела на полу в оцепенении. Она была очень бледна, помимо яркой капельки крови на нижней губе, которую она прокусила. Ярил подняла руки и сжала ими голову, словно пыталась не дать ей развалиться.

— С тобой все в порядке, дорогая? — спросил он.

— Я… да.

Ее глаза постепенно прояснялись. Стит подал ей руку. Но вместо того, чтобы принять его помощь, Ярил оперлась руками об пол, поднялась на ноги и качнулась к отцовскому креслу. Она ухватилась за спинку, выпрямилась и положила руки отцу на плечи.

— Мне кажется, теперь с нами обоими все будет хорошо, — шепнула она ему на ухо, наклонившись вперед. — Я знаю, что нужно делать.

И на этих словах магия вдруг оставила меня. Сияние вокруг головы Ярил померкло, оставив ей лишь необходимые знания. Все миновало. Я выполнил то, чего хотела от меня магия. Я послужил ее целям, и она оставила меня. Я все еще танцевал, но уже медленнее.

Я поднял голову и посмотрел на восток. Я по-прежнему ощущал собственное тело, движущееся в изматывающем танце, но оно казалось очень далеким. Кто знает, успею ли я в него вернуться, прежде чем оно откажет окончательно? Я сознавал важность этой задачи, но она вдруг показалась мне слишком трудной, на самом пределе моих возможностей. Я оглянулся на комнату. Должно быть, прошло некоторое время. Вокруг отца суетился прибывший доктор и разводил для него в воде какой-то пенящийся порошок. Профессор Стит ушел, но объявился Колдер. Щеки его раскраснелись от недавнего напряжения, и, казалось, он смотрел на моего отца с искренней тревогой. Ярил сидела в кресле рядом с отцом, и горничная как раз ставила перед ней поднос с чайником и несколькими чашками. Мне сестра показалась даже более усталой, чем отец. Мое далекое тело легонько потянуло меня обратно — слабеющая марионетка, пытающаяся вернуть свои ниточки. Я подошел к отцу.

— До свидания, — шепнул я.

Он не поднял головы и ничем не ответил мне. Я наклонился и поцеловал его в лоб, как изредка делал он сам, когда я в раннем детстве отправлялся спать.

— До свидания, лорд Бурвиль. Надеюсь, ты будешь носить этот титул еще долгие годы.

Мое тело тянуло меня все сильнее. Я пренебрег этим и направился к Ярил, чтобы поклониться и в последний раз потанцевать с ней.

— Прощай, сестренка. Будь сильной. Я дал тебе ключ. Ты должна сама понять, как повернуть его так, чтобы это пошло на пользу нашей семье. Я оставляю его в твоих надежных руках.

Я снова наклонился и поцеловал ее макушку. От Ярил пахло цветами.

И тогда я уступил зову магии. Она выдернула меня из дому и протащила по Королевскому тракту. Это было быстроходом души. Я помнил эту длинную дорогу, узнавал растущие городки, поражался свежей россыпи домов и ферм. Время мчалось вместе с нами, — казалось, оно стремительно увлекает меня за собой. Магия вернула меня обратно в вечер, но, когда я узнал сержанта Дюрила, остановившего на ночь свой фургон у обочины тракта, я силой удержал на месте собственные ноги. Он уже спал на узкой постели, устроенной поверх его груза, а под рукой наготове лежало ружье. Когда я приблизился к фургону, его стреноженные лошади вздрогнули и одна из них тихонько заржала. Шляпа сержанта соскользнула; он уже почти совсем облысел. Я подумал, не проскользнуть ли мне в его сон, но решил воздержаться. Тихий, словно порыв ветра, я единожды протанцевал вокруг фургона. Потом коснулся руки Дюрила.

— Что бы тебе ни рассказали, попытайся не думать обо мне плохо, — попросил я его. — Я помню все, чему ты меня учил. Я проделал долгий путь, сержант. Ты хорошо справился со своей задачей.

Он не пошевельнулся. Но я прощался с ним не ради него, а ради самого себя. Я это знал. И вновь натянувшаяся нить магии увлекла меня прочь, и я устремился по длинной, залитой лунным светом дороге, мимо Мертвого города и прежнего дома Эмзил, покосившегося под тяжестью зимнего снега, и дальше, пока не увидел огоньки и не почуял дым из труб Геттиса. И снова я замедлил шаг. Это было непросто. Слабеющая магия тянула меня, словно за крюк в груди.

Мое тело тратило остатки запасов. Нужно было вернуться к нему, пока оно еще живо, но еще сильнее я жаждал увидеть лица тех, кого любил. Я нашел их дом и, танцуя, поднялся на крыльцо. Бесшумно, точно призрак, я просочился сквозь дощатые стены в комнату, где спали вместе Спинк с Эпини и, между ними, их дочь. Кузина походила на покойницу, с восковым лицом и темными кругами под глазами. Волосы моего друга сделались сухими и ломкими, словно мех изголодавшейся собаки. Даже девочка выглядела исхудавшей, ее крохотные щечки запали, вместо того чтобы округлиться.

— Не сдавайтесь, — взмолился я. — Помощь приближается. Сержант Дюрил уже в пути сюда.

Я провел тающими кончиками пальцев по их спящим лицам, разглаживая морщины, но мне уже не хватало сил проникнуть в сон Эпини.

Тяга слабеющей магии сделалась болезненной. Где-то вдали мое измученное сердце заходилось в груди неровным стуком. И все же я задержался, потворствуя последней своей слабости. Я решился навестить женщину, однажды спасшую меня. Мои губы скользнули по иссохшей щеке Эмзил; она спала в одной кровати со сбившимися в кучку детьми, и лица у них у всех осунулись так же, как при первой нашей встрече.

— Прощай, — выдохнул я почти неслышно. — Знай, что тебя любили.

Я попытался убедить себя, что не подвел их, когда меня снова унесло прочь.

Затем, в мгновение ока, я вернулся в руины собственного тела. Уже совсем стемнело, но пылающий костер озарял ночь. Я все еще танцевал, хотя ни один человек в здравом рассудке не признал бы в этом танец. Я стоял, выпрямившись, и кисти моих рук чуть подрагивали. Их я уже не чувствовал, как и свисавших с них багровеющих пальцев. Я согнулся, больше не в силах держаться прямо, и увидел внизу собственные шаркающие ступни. Босые, они были сбиты до крови там, где не почернели. Мне пришла в голову мысль. Мое измученное перетруженное сердце больше не может качать кровь к конечностям. В порядке опыта я попробовал поднять ногу. Я мог это сделать, если начать движение от бедра. Мне удалось, пошатнувшись, сделать шаг вперед. А потом еще один. И еще. Шагать я мог только левой ногой. Правую приходилось волочить за собой.

— Что он делает? — спросил кто-то — для меня это прозвучало как крик, но почему-то не громче шепота.

— Пусть идет. — Я узнал голос Кинроува. — Следуйте за ним, но не вмешивайтесь. Его время пришло, и он это знает.

Я хотел сказать ему, что не знаю ничего. Но мне не хватило на это сил. Я должен был беречь их ради этих неровных, шаркающих шагов. Меня тянуло что-то более сильное, чем магия танца Кинроува. После, как мне показалось, очень долгого времени я добрался до края освещенного круга.

— Следуйте за ним! — вновь приказал Кинроув.

Кто-то подошел ко мне с факелом. Я был ему признателен. Он был маленьким и плакал. К нему присоединился кто-то еще. Оликея и Ликари. Они держались рядом со мной и несли факелы, освещавшие мне путь. Мое зрение слабело, но меня вело какое-то иное чувство. Я не видел достаточно далеко вперед, чтобы с уверенностью сказать, куда я иду, но не сомневался, что мне туда нужно. Шагнуть и подволочь, шагнуть и подволочь. Довольно долго я двигался по тропе, но, когда она отклонилась от направления, в котором я должен был идти, сошел с нее. Шагнуть и подволочь, шагнуть и подволочь.

По мере того как тянулись последние предутренние часы, мое движение замедлялось, шаг укорачивался, а подтаскивать правую ногу становилось все тяжелее. Начался подъем. Со временем я опустился на колени, а затем и на четвереньки. Я полз дальше. Не один раз я слышал окрики, требовавшие новые факелы; факелы появлялись, и они поджигали их от остатков прежних, но не отходили от меня. Их рыдания затихли и сменились хриплым дыханием. К тому времени, как я пополз на животе, они замолчали.

— Факел почти догорел, — услышал я голос Ликари.

— Не важно, — ответила Оликея. — Солнце встает. А он все равно уже ничего не видит.

Она была права.

Я узнал место по запаху, по углу, под которым падали лучи рассветного солнца, по привычной почве. Лисана наблюдала за мной, пока я приближался. Мне не хватало сил с ней заговорить, но она окликнула меня:

— Я не могу помочь тебе, Невар. Этот путь ты пройдешь сам. И его нужно пройти до конца.

Я прополз мимо ее пня. Это было трудно. Осыпавшиеся ветви устилали землю вдоль ее прежнего ствола. Я весьма сомневался, что сумею протащить свою тушу через их переплетение, но справился. А потом мне пришлось затащить себя наверх, туда, где маленькое деревце выросло из верхушки ее упавшего ствола.

— Оно слишком маленькое! — возразил кто-то.

— Пусть он выберет. Не спорьте с ним, — прозвучал голос Кинроува.

Я проволок себя по последнему участку пути и потянулся, чтобы схватиться за побег. И упал ничком, вцепившись рукой в его кору. Большего и не требовалось. Мое решение было ясным для них всех.

— Он выбрал себе дерево, — заговорил вновь Кинроув. — Привяжите его к нему!

Я выбрал дерево куда моложе, чем было принято среди великих. Хуже того, не коренящееся прямо в земле, а выживший отросток рухнувшего ствола Лисаны. Я цеплялся за него изо всех сил. Прошло менее двух лет с тех пор, как я срубил дерево. Каэмбры растут неестественно быстро, но все равно этот побег казался тоненьким в сравнении с теми, что обычно выбирали великие. Я слышал, как кормильцы обсуждают мудрость моего решения. Один из них даже опрометчиво предложил перенести меня. На миг меня охватил кромешный ужас, когда я почувствовал, как на моих щиколотках и запястьях смыкаются чьи-то руки.

— Не оспаривайте решение великого. Пусть будет так, как он хочет. — Голос Кинроува прозвучал властно, но потом слегка смягчился, добавив задумчиво: — Магия почти не оставляет нам выбора, пока мы живем на этом свете; не стоит мешать ему в этом теперь.

Пока они поднимали и усаживали меня в нужном положении, я тлел лишь искрой сознания в груде мертвой плоти. Боль ушла, слишком много ее на меня набросилось. Я больше не был способен ее чувствовать. Взамен пришло глубочайшее ощущение неправильности: в моем теле отказало столь многое, что его уже невозможно исцелить — ни лекарю, ни времени, ни даже примененной к себе магии. Мое тело сделалось чужой территорией. Внутренние органы казались изодранными в клочья, когда кормильцы перемещали меня. Я больше не мог пошевелить ни пальцами, ни ступнями; я смутно помнил, что они опухли, но это было скорее телесным воспоминанием. Я прекратил составлять опись неполадок; это тело больше не действует, и вскоре я его покину.

Я гадал, задержалась ли Дэйси такой же искрой сознания в мертвом теле. Как и ее, меня прижали спиной к тонкому стволу, а затем привязали. Ноги вытянули вперед, хотя поза и показалась мне неестественной. Их связали в коленях и щиколотках, а затем примотали к деревцу грудь, шею и голову. Я ощутил, как они отступили от меня на шаг, чтобы взглянуть со стороны на свою работу и ждать.

Я совсем ослеп. Слышать я еще мог, но с трудом понимал смысл слов. Я заметил, как Оликея подталкивает Ликари на почетное место. Он говорил первым, как мой главный кормилец. Мне было трудно его слушать, и не только потому, что в моих ушах звенела смерть. Его голос казался взрослее, словно месяцы танца заставили его вырасти, но не обычным образом. Его воспоминания обо мне были по-детски восторженными и забавно незрелыми. Он подробно описал, как стал мне служить, как приносил пищу и охранял меня в горах, пока у меня был жар. Он рассказал, как мы вместе ловили рыбу и как я делил с ним пищу. Он вспомнил о том, как я грел его, когда он спал за моей спиной, и о неприятном запахе изо рта, о чем Ликари никогда мне не говорил.

Следующей рассказывала Оликея. Возможно, она успела собраться с мыслями, пока я полз сюда. Она выстроила все свои воспоминания обо мне в хронологическом порядке. Я впервые услышал, как она наблюдала за мной со дня моего прибытия на кладбище. Она описала, как показывала мне пищу, способную питать мою магию, и с гордостью упомянула, что учила меня заниматься любовью так, как это подобает великому. Она сожалела, что так и не смогла от меня зачать. Слушая ее, я подумал, что у нас был общий ребенок. А потом вдруг заметил Лисану. Через наши общие корни она дотянулась до меня, и поток ее мыслей наконец коснулся меня без преград. Она пристально смотрела на Оликею, и, возможно, в ее словах прозвучала толика ревности:

— Мне тоже так и не удалось выносить дитя. Я сочувствую ей. Но иногда я думаю: «У тебя уже есть сын. Почему ты так жадна?»

— Я рад, что он к ней вернулся. Надеюсь, она сумеет его сберечь.

— Сумеет.

Лисана медленно приближалась. Теперь я мог ее видеть. Она предстала передо мной в облике молодой женщины, полной и здоровой. Она шла босиком по замшелому стволу своего поваленного дерева, осмотрительно удерживая равновесие. Лисана улыбалась, и не просто изгибом губ — она светилась от радости. Она подходила ко мне так робко, а говорила так небрежно. Я понимал ее. Мы приближались к вершине счастья. Невозможно описать это словами. Даже такая попытка могла лишь все испортить. Я хотел было раскрыть ей объятия, но не смог пошевелиться. Ах да. Меня же привязали к дереву.

— Скоро, — успокаивающе пообещала она. — Скоро. — И почти нехотя добавила: — Будет больно. Старайся сосредоточиться на том, что, какой бы сильной ни была эта боль, она не продлится долго. Она пройдет, а мы останемся. Наши деревья молоды. И я ощущаю магию, текущую вольным, уже не запруженным потоком.

— Значит, я справился?

Я слышал голоса остальных, рассказывающие то, что они обо мне знают. Оликея смолкла, теперь говорил Кинроув. Я почти не уделял внимания его словам. Меня не заботило, что они могут сказать, пока Лисана, знающая меня лучше всех, стояла передо мной в ожидании. По моей спине пробежали мурашки, когда я вспомнил о предстоящей боли, но я заставил себя отвлечься от этих мыслей. Ожидать боль — это все равно что испытать ее дважды. Почему бы вместо этого не предвкушать предстоящие удовольствия?

Лисана улыбнулась шире:

— Разве ты сам не можешь ответить? Я ощущаю это даже на таком расстоянии. Думаю, все, кто служил магии, это знают: как будто свежий ветер подул вечером после долгого жаркого дня. Перемены грядут.

— Значит, ты в безопасности. И все будет хорошо.

Ее улыбка чуть померкла.

— На это стоит надеяться. А тем временем у нас будет то, что у нас будет.

И вновь по моей спине пробежали мурашки.

— Надеяться?

— Ты же сам видел. Магия — это не одно событие, не щелчок пальцами. Ее нельзя выразить как «сделай то, и это произойдет». Это цепь действий, зависящих от совпадений и удачи, которая всегда приводит к неожиданному итогу. Но ее можно проследить в прошлое. И если это сделает кто-то недоверчивый, он скажет: «О, это же вовсе не магия, а простая случайность». — Она улыбнулась. — Но для тех, кто носит в себе магию, истина ясна. Магия происходит.

— Но ты сказала «надеяться». Значит, исход еще неизвестен?

Покалывание в моей спине переросло в зуд, а там и в нечто еще менее приятное. Не думать об этом. Не представлять крошечные корешки, прорастающие в потную кожу спины. Не думать о том, как они ветвятся, прощупывают, ищут места, где им проще будет вторгнуться. Царапину, синяк. Кожа уже не зудела. Ее жгло. Это пройдет, закончится, но я вдруг испугался, что все еще только начинается.

Время течет иначе, когда боль отсчитывает медленные секунды.

— Смотри на меня, Невар. Не сосредоточивайся на ней.

— Стоит надеяться? — вновь спросил я, стараясь отвлечься.

— Эта цепь событий требует времени. Гернийцы не уйдут сразу. Их гнев еще кипит, а топоры занесены.

— Нет.

— Да. Кое-кто еще падет. Мы не можем знать сколько. Все это лишь часть медленно, исподволь действующей магии, Невар. Всего лишь часть…

Пришла боль. То, что было прежде, в сравнении с ней не казалось даже неудобством. Я ощутил кинжальные удары десятков, нет, сотен корней. Они жадно шарили по мне, вонзались в меня, разбегались вдоль позвоночника, словно новая нервная система, отклонялись от костей рук и ног. Мои конечности подергивались, я слышал счастливые крики свидетелей того, как дерево забирало меня. А внутри меня, словно сочащаяся кислота, разрасталась сеть корней.

Я был мертв. Я больше не дышал, мое сердце не билось. Корни проникали в мои внутренности, распространялись, продираясь сквозь плоть. Я был мертв. Я не должен был этого чувствовать. Не должен был ощущать клубок корней, кипящий в полости рта.

— Это не продлится вечно, — кричал на меня кто-то.

Мне хотелось завопить в ответ, что это уже длится вечность, что я не могу вспомнить ничего, кроме этой боли, что с тех пор, как она началась, прошла дюжина вечностей.

Но теперь все и вправду менялось. Я уходил в дерево, а оно заполняло меня. Ощущалось это ничуть не приятнее. Казалось, мои нервы, когда-то пронизывавшие сетью руки и ноги, теперь вынужденно пробивались сквозь твердую древесину. Маленькие кусочки меня сдирало с прежних мест куда-то еще. В этой полнейшей перестройке мое тело, казалось, разбирали на части, из которых затем образовывалось дерево.

— Не цепляйся за прежнее тело, — убеждала меня Лисана.

Я хотел ответить ей, что не знаю, как это сделать, но уже не умел и заговорить с ней. Во мне просыпались новые чувства, но я не был уверен, как их истолковать. Был ли это ветер? Солнечный свет? Успокаивающее давление почвы на мои корни? Или наждачная бумага, скользящая по плоти, слепящий глаза свет, чудовищный визг в ушах? Это тело не подходило моим чувствам, или же чувства не соответствовали телу. Все это было ошибкой, ужасной ошибкой. Я хотел, чтобы это остановилось, хотел просто умереть, но мне некуда было обратиться за помощью.

Изменения продолжались и продолжались. Некоторое показавшееся мне очень долгим время мне было трудно думать. Всегда непросто рассуждать разумно, испытывая жестокую боль, но даже голосок, который продолжает бормотать в сознании, когда умолкает другой, подвластный тебе голос, — даже он затих. Мысли возникали какими-то обрывками, а когда их удавалось собрать, в них не оказывалось смысла — словно в россыпи клочков разорванной книги.

Мое восприятие сплавлялось с древесной жизнью. Листья поворачиваются к солнцу. Корни вбирают воду. Медленно раскрываются почки. Постепенно я начал ощущать чувства и потребности нового тела. Оно иначе воспринимало мир. Свет, тепло и влага внезапно оказались крайне важны для меня. Для стоящего на месте существа они значили куда больше, чем для подвижного, способного найти все ему необходимое. Я осознал: чтобы выжить, я должен копить запасы, всё, до чего смогу дотянуться. С питательными веществами прежнего тела я смогу вырасти выше и выпустить лишние листья. Тогда я получу больше солнечного света, льющегося сверху, и затеню землю под собой, мешая разрастаться соперникам. Я хотел, чтобы под моей сенью ничего не росло. Листья, которые я ронял, сгнивали и питали мои же корни. Я желал получить всю влагу, что падала в пределах их досягаемости, а не делить ее с другими растениями. Но, лишь поймав себя на рассуждениях о том, что деревья, во многих отношениях, не так уж отличаются от людей, я осознал, что снова мыслю.

— Невар? Ты уже здесь?

Теперь ее голос достигал меня иначе. Он исходил от ветра, шелестевшего ее листвой, и, более интимно, от ее упавшего ствола, который мы разделяли. Я потянулся к ней и нашел ее. Мы словно бы держали друг друга за руки, но только в этом таилось и нечто большее.

— Ты наконец-то здесь. Весь ты. Окончательно здесь.

— Да. Я здесь.

Было так просто полностью воспринимать ее. Я и не догадывался, что прежде мы кричали друг другу через такое расстояние. Теперь, когда она говорила, ее мысли без напряжения расцветали в моем разуме. Она тянулась ко мне, представая в узнаваемом для меня человеческом виде. Прежде я воспринимал лишь малую часть ее истинной сущности. Теперь я видел ее всю. Лисана-дерево оказалась столь же прелестной и соблазнительной, как Лисана-женщина, а она была и той и другой. Она была такой настоящей, такой великолепно живой. Я никогда прежде не видел никого столь полно. Такова разница между садом, освещенным лишь факелом, и им же, но во всех красках и подробностях солнечного дня.

— Взгляни на себя, — велела она, польщенная потоком невысказанных похвал, адресованных ей. — Просто посмотри, каким ты становишься.

Деревце уже пустило в ход питательные вещества, собранные в моем теле. Оно отрастило новые веточки, на них пробивались почки, а те листья, которые были на нем прежде, стали больше и зеленее. Я протянул их к свету и ветру, поражаясь тому, что способен это сделать. Я наслаждался поцелуями солнца на листьях и ерошившим их легким ветерком и ощутил даже вес большой птицы, усевшейся на мою ветку. Она чуть поерзала и поскребла по стволу клювом, как будто затачивая его.

— Привет, Невар, — заговорила птица. — Я пришел получить долг.

Это был голос бога; он просочился в меня, словно холодная кровь, смешивающаяся с теплой. Орандула, старый бог. Бог равновесия, бог смерти. Он ощущался сгустком мрака в моей кроне, его когти впивались в мою кору, его тело загораживало мои листья от солнца. Меня сотрясла волна дрожи от дурных предчувствий.

Хотя, с другой стороны, что он теперь может мне сделать?

— Что я теперь могу тебе сделать? — повторил он мой невысказанный вопрос. — Снова и снова я позволял тебе выбирать. Заплати за отнятое. Ты можешь отдать мне смерть или жизнь. Я даже был готов взять у тебя мальчика. Но снова и снова ты отказывался от возможности уладить со мной дела.

— Думаю, мне уже слишком поздно угрожать, — жизнерадостно ответил я. — Я уже мертв.

— В самом деле?

Он подскакал ближе к моему стволу. Я скорее почувствовал, чем увидел, как он склонил голову набок и уставился на меня. Потом клюнул мою ветку. Мои листья дрогнули от удара.

— Ты ощущаешь себя мертвым?

— Я…

Нет, я не ощущал себя мертвым. Я ощущал себя в большей степени живым, чем долгое время прежде. Несколько кратких мгновений я чувствовал себя свободным, начинающим новое существование.

— Кем бы ты ни был, не забирай его у меня, — тихо взмолилась Лисана. — Нам многое пришлось вынести и многим пожертвовать. Магия, конечно же, не может потребовать от нас большего, чем мы уже сделали.

— Магия? — Он переступил черными птичьими ногами по моей ветке. — Меня не заботит магия. Меня заботят долги. И я о них не забываю.

— Чего ты хочешь от нас? — резко спросила Лисана.

— Только то, что принадлежит мне по праву. И я даже в последний раз позволю тебе выбирать. Выбирай сейчас, Невар Бурвиль. Выбирай, что ты мне отдашь. Или я сам возьму что захочу.

— Что он имеет в виду под жизнью или смертью? — закричала мне Лисана.

— Не знаю. Думаю, он находит забавной игру словами. Гернийцы говорят о нем как о старом боге, его уже мало кто помнит и почти никто не почитает. А прежде он считался богом смерти. Но еще и равновесия.

— Это весьма разумно, — вмешался Орандула. — Как можно быть богом смерти и не быть богом жизни? Не стоит думать, что они могут существовать друг без друга. Одна — это прекращение другой, не находите? Там, где заканчивается одна, начинается другая. — Он переступил по ветке. — Они находятся в равновесии.

— Значит, если он потребует жизнь, ты ее отдашь и выберешь смерть? — обратилась ко мне Лисана.

— Так я и предположил. Наверняка я не знаю, а он не хочет объяснять.

— Объяснение испортило бы все веселье, — рассмеялся бог. — К тому же, даже объясни я, ты все равно бы не понял.

— Только мы решили, что нам больше ничего не угрожает… — Лисана явно начинала бояться. — А что, если ты предложишь ему свою смерть? Что произойдет тогда?

— Я не знаю.

— А ты не можешь просто его спросить? — В голосе ее звучало удивление, что я до сих пор этого не сделал.

— Не думаю, что он ответит. Кажется, он находит забавным требовать расплаты, когда я не знаю, что соглашаюсь ему отдать.

Со вздохом, похожим на шелест ветра в молодой листве, она двинулась мимо меня навстречу Орандуле.

— Если он предложит тебе свою смерть, что ты возьмешь?

— Конечно, его смерть, что еще?

— И тогда ты убьешь его дерево?

Я почувствовал, как он переминается с ноги на ногу, и вдруг смог увидеть его. Это было совсем другое зрение. Я осознал его форму — и то, как он заслоняет свет от моих листьев. Он искоса глянул на дерево Лисаны.

— Нет. Конечно, я его не убью. Тогда я дал бы ему смерть, а не забрал ее. — Птица встопорщила перья, пригладила и вновь принялась их чистить. — Я не собираюсь больше ждать, — предупредил бог.

— Скажи ему, чтобы он забрал твою смерть, — решительно предложила Лисана.

— Но как ты можешь быть уверена?

— Наш единственный выбор — предложить ему твою жизнь. Мы знаем, чем это кончится. Он говорит, что ты должен решать быстро, иначе он выберет сам. Что ж. У нас два пути. Нам известно, что один из них плох. Выбери другой. Он может тоже оказаться плохим, но так, по крайней мере, остается какая-то надежда.

— Только не с этой птицей, — с горечью ответил я.

Орандула зашелся громким каркающим хохотом:

— Итак, что же ты выбираешь?

Я собрался с духом:

— Орандула, давай покончим с этим. Возьми мою смерть в уплату за то, что я отнял у тебя.

— Очень хорошо, — одобрительно заключил он. — Действительно, просто замечательно.

Стервятник соскочил с моей ветки, расправив крылья. Не коснувшись земли, он тяжело захлопал ими и медленно начал набирать высоту. Поднявшись так высоко, что я едва ощущал его тень, когда она касалась моих листьев, Орандула снова закаркал. Один, два, три раза.

— Он улетел? — спросила меня Лисана.

— Не знаю.

Где-то раздалось ответное карканье. Оно донеслось издалека, но несколькими мгновениями позже повторилось уже куда ближе. Лисана не разрывала нашего общего восприятия, словно крепко сжимала мою руку.

— Он позвал других птиц, — заметила она.

— Я видел, как стервятники поступают так, когда находят падаль. Они созывают остаток стаи, чтобы разделить с ними еду.

— Падаль?

— Мое прежнее тело, должно быть.

Я ощущал его внизу, тяжестью на рухнувшем дереве Лисаны. Мои корни плотно сидели в нем. Часть питательных веществ вытекла наружу, словно вода из дырявой фляги. Не важно. Они уйдут в почву под упавшим стволом. Со временем я все равно их заполучу. Внезапная мысль заставила меня прервать рассуждения.

— Как давно это случилось? — спросил я у Лисаны.

— Что?

— Как давно мертво это тело там, внизу?

Лисану явно не беспокоил этот вопрос.

— Я не следила за временем. У тебя ушло много времени на то, чтобы перейти в свое дерево, больше, чем у меня. Но все это произошло так давно.

Я потянулся к ней и без усилий ощутил нашу общность, обжигающе сладкую, истинную и всегда свежую. Я и не представлял себе подобной близости. Она тихо рассмеялась, радуясь моему счастью. Я заметил кое-что еще. Расширяя восприятие дальше, я мог ощутить всех прочих каэмбр, хранящих мудрость спекских предков. Это была общность в той мере, какой я прежде и не представлял. При желании я мог бы найти Бьюэла Хитча, просто подумав о нем. Внезапно я обнаружил, что могу ощутить также страх и боль каэмбр, ближайших к окончанию Королевского тракта. Я отшатнулся от их муки и отчаяния. Если до сих пор я испытывал от своего исследования лишь чистейшее удовольствие, то теперь коснулся его темной стороны.

Стервятники, похоже, слетались с разных расстояний. Когда им приходилось садиться наземь, выглядели они довольно-таки неуклюже. Снижаясь, они широко расправляли крылья, но приземлялись все равно с глухим ударом и подскоком. Столь же бесцеремонные, сколь и неловкие, сев на землю, они сразу же ковыляли к еде. Отстраненно я ощутил, как первый клюв вырвал кусок плоти из трупа. Я сожалел о потере: все, что они заберут, иначе досталось бы моему дереву. Ощущение напоминало боль, но не было столь резким. Я чувствовал урон, наносимый оставленному мной телу. Приземлилась еще пара птиц и тоже набросилась на еду. И хотя там вполне хватало и места, и мертвечины, они кричали и наскакивали друг на друга с хлопаньем крыльев, толкаясь у трупа. В промежутках между потасовками они вытягивали шею и, широко разевая клюв, отрывали себе куски падали.

Новая птица упала с неба, а за ней еще три, приземляясь, словно плоды, осыпающиеся с дерева. Они с вызовом каркали на тех, кто уже приступил к трапезе. Теперь те меньше хлопали крыльями, явно намеренные урвать как можно больше мяса, прежде чем их собратья смогут им помешать.

— Вот что он, должно быть, имел в виду, сказав, что заберет твою смерть, — с сожалением заметила Лисана. — Это тело стало бы неплохим подспорьем для твоего маленького деревца. Жаль, что они его отняли.

— Жаль, — согласился я, думая о пользе, которую могло бы принести тело, а не о сентиментальной привязанности к нему. — Но если это все, чего он от меня хочет, пусть забирает.

На мой труп взобрался особенно крупный стервятник. Он деловито приступил к пиршеству, вырывая полосы размягчившихся кожи и жира из моего живота. Он потряс сочным куском, подбросил его вверх и проглотил, а затем вытер клюв о мою грудь. Солнечный свет сверкнул в его круглом глазу, обращенном ко мне.

— О, но мы еще только начинаем. Это не твоя смерть. Это всего лишь то, что осталось после. Мы уберем большую часть, прежде чем я потребую у тебя твою смерть.

Лисана содрогнулась:

— Нам незачем наблюдать за этим. Сделка заключена, и мы больше ничего ему не должны. Пойдем, Невар.

Она уверенно увела меня от этой кровавой сцены.

— Есть уловка, позволяющая нам гулять по лесу, — пояснила она, когда мы отвернулись от наших деревьев и двинулись прочь. — Мы можем ходить всюду, где есть наши корни. А когда ты станешь сильнее, то сумеешь даже удаляться от них — пока будешь поддерживать связь с самим лесом. Многие каэмбры имеют общие корни, и мы можем бывать везде, где они растут.

— Общие корни?

— Чаще всего молодые деревца прорастают из корневой системы старших деревьев. Другие, вроде тех, что на краю твоего кладбища, поднимаются из упавших ветвей.

— Ясно.

Я понял, что в каком-то смысле все каэмбры являются единым организмом. Мысль эта показалась мне слегка неуютной, и я решил пока об этом не думать. Мы уходили все дальше. Я начал осознавать, как сильно Лисана помогает мне «видеть» и «чувствовать». Мне удавалось изображать человеческое тело далеко не так хорошо, как ей. Немало времени прошло, прежде чем я заставил ступни касаться земли и начал ощущать смену света и тени на коже. Я трудился над этим, отказываясь отвлекаться на то, что все еще мог чувствовать: стервятники деловито обдирали мое прежнее тело.

Я напомнил себе, что не чувствую боли. Это ощущение больше напоминало то, как слезает верхний слой обгоревшей на солнце кожи или сцарапывается корочка с ранки. Я знал, что птицы отрывают кусочки меня, но это не причиняло мне страданий, кроме единственного раза, когда они словно бы добрались до края мертвой плоти и рванули по живому. Я дернулся от боли, и Лисана встревоженно обернулась ко мне:

— Что это было?

— Ты это почувствовала?

— Конечно. Мы же связаны.

Она задумчиво нахмурилась.

— Я ведь мертв, не так ли?

Она облизнула губы, размышляя:

— Ты сам, конечно же, не мертв. Но то тело — должно быть. И ты не должен испытывать боли…

Остаток ее фразы я не расслышал, поскольку по моей спине хлестнула алая вспышка жара. Именно так я представлял себе удар плетью, и, словно рубец, после первого ожога он продолжал гореть. Я задохнулся:

— Что это?

— Я не знаю.

Она схватила меня за руку и крепко стиснула ее обеими ладонями.

Новая полоса боли обожгла меня — на сей раз поперек живота.

— Он что-то делает со мной.

— Этого я и боюсь, — подтвердила Лисана, и ее глаза округлились. — Невар, оставайся со мной. Ты ведь хочешь остаться со мной, правда?

— Конечно хочу. Что ты имеешь в виду?

— Как раньше.

Она выпустила из одной руки мою ладонь, потянулась и схватила толстый пучок волос у меня на макушке. Она вцепилась в них крепко, почти до боли, едва не выдирая с мясом.

— Что ты делаешь? — спросил я, опасаясь, что уже знаю ответ.

— Не знаю, как он может это сделать. Но если он попытается… если он выдернет отсюда твое тело, как некогда Девара, я сохраню твою душу. Или ту ее часть, что сумею удержать.

— Ты снова меня разделишь?

— Надеюсь, нет. Надеюсь, ты останешься со мной весь.

На ее глазах выступили слезы. Она обвила меня свободной рукой и прижалась ко мне всем телом.

— Держись за меня крепче, — взмолилась она. — Держись изо всех сил. Не позволь ему тебя забрать.

— Я не позволю, — пообещал я, обнял Лисану и поцеловал ее. — Я останусь с тобой.

Наши рты были так близко, что я чувствовал губами ее дыхание. По моим щекам катились ее слезы. И снова боль полоснула мне спину. Я вскрикнул, но не отпустил Лисану. Еще удар — вплотную к первому. И еще.

Теперь они следовали один за другим, словно порка, и каждый ложился рядом с предыдущим. Я откликался на них помимо воли. Спина тела, которое я придумал для себя в мире Лисаны, превратилась в кровавое месиво. Кровь струилась по моим ногам, и я дрожал от боли, но не разжимал рук. Больше я ничего не мог сделать, не мог никак защитить себя от жадных птиц, напавших на меня в другом мире.

Так продолжалось очень долго. Когда Лисана больше не смогла удерживать мое тело из-за нанесенных ему повреждений, когда я рухнул на колени, стеная от боли, она все равно осталась рядом, с плачем сжимая пучок волос на моей макушке.

Впервые мы встретились с ней врагами: я был воином Девара, а она охраняла мост сновидений, и она точно так же схватила меня. И когда я рухнул в пропасть, она не разжала пальцев и вырвала из меня клок личности. Она сохранила его, и из него вырос мальчик-солдат. Но никто из нас не знал, что станется со мной на этот раз. Я даже не был уверен, выдернет ли меня из ее мира. Возможно, когда Орандула закончит с этой пыткой, он отпустит меня, и я смогу исцелиться и остаться с Лисаной.

В мое затуманенное болью сознание ворвалась еще более страшная мысль. Может быть, мучения никогда не прекратятся. Может быть, именно это он имел в виду, когда требовал себе мою смерть. Что даже после того, как моя жизнь подойдет к концу, я не изведаю покоя. Такая судьба казалась слишком жестокой, чтобы о ней задумываться; может ли кто-то, пусть даже бог, поступить так?

— Конечно, я могу, — заговорил со мной Орандула — впервые с тех пор, как эта пытка началась. — Но мы с тобой сошлись на другом. Ты сказал мне, что я могу забрать твою смерть. Так я и сделаю.

— Пожалуйста! Будь милосерден, — взмолился я.

— Но я не бог милосердия. Я бог равновесия.

— Во имя доброго бога, прошу тебя, прекрати! — продолжал умолять я.

— Я не знаю этого самого доброго бога. Честно говоря, иногда я думаю, что он — любой бог, который дает тебе желаемое. А таким образом, возможно, все мы в свой черед становимся твоим добрым богом.

— Тогда стань для меня добрым богом сейчас, — попросил я.

Я не чувствовал ничего, кроме боли. Солнечный свет на моих листьях растаял, Лисана больше не сжимала мою руку, исчезла даже ее хватка на моих волосах. Остался лишь я и вечное наказание этого бога.

— Бог равновесия, уравновесь же это: эту справедливость, которой от меня требуешь ты, с милосердием, о котором прошу я.

Новая жгучая полоса боли. Не та ли это порка, которой я избежал в той, другой жизни? Уравновешивает ли эта боль сейчас ту, что я не испытал тогда? Бессмысленный вопрос.

Казалось, Орандула отстранился от того, что он делал со мной.

— Уравновесить справедливость милосердием? Но справедливость, конечно же, можно уравновесить только несправедливостью.

Слова с грохотом рушились и сталкивались в моей голове. Если милосердие не является справедливостью, будет ли несправедливостью проявление милосердия?

Клювы шарили в моих кишках, хватали и дергали, тянули и отрывали кусочки того и этого.

— Пожалуйста. — Кроме Орандулы, мне не с кем было говорить во всем мире. — Пожалуйста, пусть это закончится.

Я и не подозревал, что собираюсь умолять об этом. Но все же слова сорвались с моих губ.

— Очень хорошо, — ответил бог.

И я познал темноту.

Темнота. Полнейшая темнота. Но не покой. Мое тело купалось в боли. Кожа лица, руки и ноги, спина и живот пылали, словно от жестокого ожога. Так и было. Собравшись с мыслями, я осознал, что произошло. Я обгорел на солнце. Девара бросил мое тело на солнцепеке, и я весь обгорел. Теперь я вспомнил. Вскоре я открою глаза и окажусь дома, в собственной постели. Моя мать будет рыдать у изголовья, а отец — стеречь мой сон.

Я возвращался к самому началу. Туда, где я мог сделать другой выбор и прожить жизнь заново. Я не повторю прежних ошибок. Я стану сильным и решительным. Отец будет мной гордиться. Я стану офицером королевской каваллы. Мои мать, брат и сестра не умрут от чумы, которую я спустил на Гернию. Старый бог вернул меня туда, где все началось, в тот день, когда Девара послал меня сражаться с древесным стражем и я проиграл. Было ли это смертью? Той смертью, которую забрал старый бог?

— Ты даже отдаленно не прав, — заметил Орандула.

В его голосе слышалось веселье. Вверху зашелестели ветви под тяжелым телом, затем оно поднялось в воздух с хлопаньем крыльев, почти сразу стихшим. Я изо всех сил вслушивался. Он исчез. Где же я нахожусь?

Я ничего не видел, но мог слышать. Звенящая тишина переросла в неумолчный стрекот ночных насекомых. Я принялся осторожно проверять прочие чувства. Я чуял запах и ощущал вкус крови. Болью гудело все мое тело, но в ней выделялись и отдельные нотки. Я сильно прикусил язык. Голова раскалывалась. Внутри что-то ощущалось неправильно, словно кишки уложили как-то по-новому. Я разобрался с мучительными ощущениями и понял, что я сижу. Я попробовал шевельнуться, сдвинуть хотя бы одну ногу и закричал от острой боли, разбуженной движением. Я снова замер неподвижно.

Темнота оказалась облачной ночью. Она тянулась очень медленно и подошла к концу незадолго до того, как я пришел к выводу, что темнота ничуть не страшнее ночи. Однако приход зари, пролившей тусклый свет сквозь кроны деревьев, принес новые ужасы. Я мог видеть, и от увиденного меня замутило.

Я сидел там же, где меня оставили спеки. Клювы стервятников, обрывавших плоть с моего тела, искромсали заодно и ткань с веревками. Я остался голым. Повсюду были разбросаны клочья гниющей плоти. Мое разложившееся тело превратилось в слизистые отбросы, усеивающие землю вокруг меня. Сквозь них ветвились бледные корни. Но не это ужаснуло меня.

То, что осталось от моего тела, выглядело чудовищно. Покрывавший меня слой кожи был таким тонким, что я видел сквозь него. По мере того как светало, зрелище становилось все более пугающим. Красные мышцы, белые сухожилия, темные вены. Выступающие кости и хрящи, просвечивающие сквозь кисти рук. Дышал я короткими рваными всхлипами. На миг я задумался, как выглядит мое лицо, и порадовался, что не узнаю этого.

Поднимающееся солнце наполняло мир светом и оттенками. Мое тело вызывало все большее отвращение. Я отвел от него взгляд и осмотрелся. Дерево Лисаны было пышным и здоровым. Я поднял взгляд — надо мной высилась моя собственная каэмбра, вдвое выросшая с тех пор, как я в последний раз ее видел. Я был благодарен ей за густую лиственную тень, поскольку опасался того, что может сделать солнце с моим почти лишенным кожи телом. Вся его поверхность горела, словно ободранное колено.

Двигаясь осторожно, я поднял руки — не желая на них смотреть, но все равно не избежав этого. Спустя еще некоторое время встал. Мои босые ноги отчаянно возражали. Кожа едва покрывала их, не говоря уже о том, что никакие мозоли больше не защищали ступни. Я был крайне осторожен, выбирая дорогу через упавшие ветки и прочий лесной мусор к дереву Лисаны. Наконец я остановился, глядя на него.

— Лисана? — тихо позвал я.

Ответа не последовало. И даже более того — я не почувствовал ничего, что могло бы мне ответить. Я положил обе ладони на ствол ее дерева. Ощущение мне не понравилось. Кожа на ладонях и пальцах была слишком тонкой и нежной. Я прижал руки к шершавой коре и испугался, что обдеру ее вовсе. Тем не менее я прижался к стволу еще и лбом.

— Лисана? — повторил я громче. — Лисана, пожалуйста, дотянись до меня. Я тебя не чувствую.

Но ответа так и не было. Я довольно долго простоял там, надеясь хоть на что-то. Я бы обрадовался, даже если бы корни ее дерева попытались проникнуть в мою плоть. Но и этого не произошло.

Оглянувшись на собственное дерево, я увидел, как корни быстро поглощают ошметки того, чем я был прежде. Но и с его стороны я ничего не ощущал: ни внимания, ни сродства — совсем ничего.

И никакой магии.

Не знаю, как долго я простоял бы там, не начни меня мучить жажда. Я помнил путь к ближайшему ручью и направился к нему, осторожно спускаясь с обрыва, — каждый шаг я делал так, словно был создан из паутины и стекла. Дыхание с хрипом вырывалось из моей груди. Когда я добрался до ручья, мне пришлось опуститься на колени и зачерпывать воду ладонями. Было мокро и зябко — настоящее потрясение для моих почти оголенных нервов. Холод струился внутри меня вниз, до самого живота. Я выпил много воды и сел на берегу. Пока я пил из ладоней, мне пришлось на них смотреть. Вспомнив об этом, я содрогнулся.

К полудню в голове у меня чуть прояснилось, но лишь потому, что я отбрасывал каждый клочок воспоминаний о пережитом, которого не мог объяснить. Я прикинул, где нахожусь и чем располагаю. Положение было отчаянным. Я был наг, голоден и крайне уязвим — мне могло повредить что угодно, от шипов на растениях до укусов насекомых. Я нуждался в помощи. Мне удалось припомнить лишь одно место и одного человека, у которого я могу ее найти. Я встал и зашагал прочь от ручья.

Я неуверенно брел по лесу, двигаясь с преувеличенной осторожностью, чтобы не повредить новую кожу. Все это казалось слишком сложным. Ноги подкашивались, порой я спотыкался. Однажды, когда я едва не упал и был вынужден ухватиться за ствол дерева, я ободрал тонкую кожицу на ладони. От внезапной боли я вскрикнул, и свежая кровь потекла из раны по моему запястью. Вдали, как будто в ответ на мой крик, хрипло раскаркались птицы, словно насмехаясь надо мной. Я так ослаб, меня настолько сбивало с толку все пережитое, что от этого звука на глазах у меня выступили слезы. Вскоре они уже струились по щекам, но я продолжал ковылять через лес. Соленые слезы жгли мою новую, тонкую кожу.

По счастливой случайности я вышел именно туда, куда хотел попасть. Уже смеркалось, когда я наконец доковылял до летнего становища, разбитого кланом Оликеи. Я проголодался и, того хуже, замерз. Мое тело осталось без защиты, и даже мягкая весенняя ночь казалась мне чудовищно холодной. Горящие костры и запах готовящейся пищи влекли меня, словно свеча — мотылька. Хромая и плача, я поспешил, как мог, к свету и теплу.

Чудесная суета жизни наполняла долину. Люди готовили пищу, ели, сидели у костров, прислонялись друг к другу, болтая и смеясь. Пока я приближался, одна компания затянула песню, а с другой стороны лагеря им ответила другая — с хохотом и собственной, непристойной версией текста. Музыка и искры от костров вместе взвивались в ночное небо. На краю лощины, повыше прочих, пылал большой костер, и на приподнятом мшистом ложе, сооруженном магией, возлежал Джодоли. Рядом с ним стояла Фирада, предлагая ему зажаренное на вертеле мясо. Я обошел стороной другие костры и направился прямо к ним. Я нуждался в помощи и сомневался, что они меня прогонят. Фирада наверняка знает, где ее сестра, и обязательно кого-нибудь за ней пошлет. Оликея и Ликари придут позаботиться обо мне, и все снова станет хорошо.

Пока я шел по лагерю, со мной никто не заговаривал. Иногда кто-нибудь вдруг бросал на меня взгляд, но тут же отводил его. Они не замечали меня, притворялись, что не видят. Я попытался это осмыслить. Должно быть, они слышали от Оликеи, что я умер, а мой нынешний облик заметно отличался от прежнего, каким они могли меня помнить. И все же казалось странным, что никто не окликнул и не поприветствовал чужака, идущего через становище. Но у меня не осталось сил удивляться, не говоря уже о том, чтобы упрекать кого-то в грубости.

Приблизившись к костру Фирады, я заметил, что там спиной ко мне сидит Оликея. Изрядно изменившаяся. Она утратила часть полноты, которую набрала, будучи моей кормилицей, и ее гордая голова низко склонилась — гостья у сестринского костра, а не хозяйка собственного очага. Ликари устроился неподалеку. Он лежал на боку, подперев голову рукой. Я с радостью отметил, что мальчик успел немного окрепнуть. Пока я смотрел на него, он приподнялся, выбросил в костер кость и улегся обратно.

— Оликея! — позвал я, удивившись слабости собственного голоса.

Я попытался прочистить горло, но не сумел; глотка у меня пересохла, и даже тот пологий склон, по которому я поднялся, заставил меня задыхаться.

— Оликея! — позвал я снова.

Она даже не повернула головы.

— Ликари! — закричал я, надеясь, что его юный слух окажется острее.

Он чуть шевельнулся. Никто во всем лагере даже не взглянул в мою сторону.

— Ликари! — повторил я.

Мальчик медленно сел и огляделся по сторонам. Его взгляд скользнул прямо по мне.

— Ты слышала это? — спросил Ликари у матери.

— Что?

— Кто-то позвал меня по имени.

— Я не слышала ничего, кроме пения. Как они могут веселиться так скоро после его смерти?

— Для них это не скоро, — беззлобно ответила Фирада. — С тех пор как он ходил среди нас, луна успела вырасти и померкнуть. И они не были с ним близки. Он держался отчужденно, даже когда жил среди нас и брал кормильцев из нашего клана. Он внезапно появился и столь же внезапно ушел. Я знаю, ты все еще скорбишь, сестра, но не стоит ожидать, что все разделят твое горе. Он ушел. И если Кинроув прав, он достиг своей цели и магия освободилась. С народом все будет хорошо.

— Они празднуют его победу, а не смерть, — веско добавил Джодоли. — Думаю, этот способ почтить память человека ничуть не хуже, чем оплакивать его.

От его слов у меня потеплело на сердце. Я все ближе подходил к их костру.

— Вот только этот человек не умер, — наконец весело объявил я, остановившись прямо за спиной Оликеи. — Еще нет. Хотя если я вскоре не поем, то вполне могу!

Оликея не подскочила на месте и не вскрикнула, как я от нее ожидал. Она продолжала хмуро смотреть в огонь. Фирада тоже словно бы ничего не заметила. Джодоли одарил меня коротким неодобрительным взглядом и вновь уставился на пламя. Только Ликари напрягся при звуке моего голоса. Он вновь огляделся.

— Мне кажется, я слышал… — начал было он.

— Тебе послышалось, мальчик, — резко перебил его Джодоли. — Просто огонь потрескивает.

В этот миг ищущий взгляд Ликари встретился с моим. Я ухмыльнулся ему. Он пронзительно взвизгнул от ужаса и вскочил на ноги. Рука Джодоли схватила его за плечо.

— Гляди на меня! — велел малышу великий.

— Но, но…

— Гляди на меня! — повторил он уже строже. — Смотреть на призраков — к несчастью. А еще хуже, для самого призрака, — с ним заговорить. Он просто яркое воспоминание, Ликари. У великих очень крепкая память. Не смотри на него и не пытайся заговорить. Мы должны отпустить его, чтобы он мог стать тем, кем должен.

— Призрак? Где? — удивилась Фирада, уставившись прямо на меня.

Оликея тоже обернулась, но ее взгляд метнулся мимо.

— Здесь ничего нет. Великие уходят в свои деревья, Ликари. Невар не станет бродить призраком. Он не оставил незавершенных дел.

Джодоли ободряюще похлопал мальчика по плечу и отпустил его.

— Мне показалось, я видел… что-то.

— Он даже не похож на Невара, Ликари. Не думай об этом и не пытайся увидеть его снова.

— У великих не бывает призраков, — забеспокоилась Оликея. — Разве что… вдруг дерево его отвергло?

— Ты сказала, что видела, как в него вошли корни. И что он шевелился вместе с ними, пока вы пели для него его воспоминания.

— Да, говорила. Так и было!

— Тогда все должно быть в порядке. Если хочешь, завтра я навещу его дерево и поговорю с ним, чтобы убедиться, что оно хорошо его приняло. Сейчас он уже должен быть внутри.

— Пожалуйста, если тебя не затруднит, — с благодарностью откликнулась Оликея.

— А я пойду с тобой, — объявил Ликари, садясь обратно.

— Это твое право как его кормильца, — подтвердил великий.

Ликари попытался еще раз украдкой покоситься в мою сторону. Джодоли укоризненно вскинул бровь. Мальчик потупился.

— Я не призрак! — возмущенно заявил я. — Это что, шутка? Может, я вас всех чем-то оскорбил? Я не понимаю. Я голоден. Мне нужна помощь!

Я вошел в их круг. Никто не шелохнулся. Только Ликари, пожалуй, чуть крепче обнял себя за плечи. Я потянулся к вертелу с мясом, который держал в руке Джодоли. Это была птица, я схватил и оторвал ее крыло. Даже если Джодоли и почувствовал что-то или заметил, на его лице это не отразилось. Я съел соленое жирное мясо, обгрыз с косточки хрящ, а объедки бросил в костер. Пламя высунуло язык, словно ему не понравился вкус.

— И что же ты теперь будешь делать? — обратилась к Оликее сидящая у костра Фирада, как если бы ничего из ряда вон выходящего не произошло.

— То, что делала всегда. Буду жить.

Фирада покачала головой:

— Со стороны Кинроува было дурно оставить себе все сокровища. Ему следовало отдать тебе хотя бы часть. Ты хорошо заботилась о Неваре. А теперь, если не считать хижины и того, что в ней осталось, ты снова вернулась к тому, с чего начала.

В ее голосе слышалось сочувствие, но Оликея все же ощетинилась:

— Возможно, в хижине осталось больше, чем тебе известно. Возможно, он швырнул к ногам Кинроува не все сокровища Лисаны.

— В самом деле? — вскинула бровь Фирада.

— Я сказала — возможно, — чуть улыбнулась Оликея.

— Ты всегда знала, как о себе позаботиться, — тихонько фыркнула ее сестра.

— Приходилось, — признала она.

Рядом с ложем Джодоли на земле лежал мех с водой. Я поднял его и отхлебнул, но сразу же выплюнул. Вкус оказался знакомым: Оликея часто добавляла в воду такую кору. Она усиливала магию. Но теперь меня от нее едва не вывернуло наизнанку. Как только я выронил мех, его подобрал Джодоли. Он жадно напился, а потом вновь принялся отрывать куски мяса от зажаренной на вертеле птицы.

— Оликея, — взмолился я. — Пожалуйста. Пожалуйста, помоги мне.

Она вытянулась на мху рядом с Ликари и закрыла глаза. По ее щеке скатилась слеза. Я застонал и отвернулся от нее.

Я двинулся вниз по склону прочь от костра. Какая-то женщина отставила в сторону стопку только что испеченных лепешек, чтобы они остыли. Я взял сверху три штуки и съел. Никто меня не заметил.

Я становился все нахальнее в попытках обратить на себя хоть чье-нибудь внимание, а заодно и удовлетворить свои нужды. Я поднял чью-то миску, только что наполненную горячим супом, осушил и переставил в другое место. Пострадавший лишь нахмурился из-за собственной рассеянности.

Утолив голод, я вернулся к костру Джодоли — как раз вовремя, чтобы увидеть, как Оликея и Ликари устраиваются на ночлег. Ночь выдалась теплой. Оликея расстелила для них с сыном одеяло между корнями дерева. Они быстро улеглись и вскоре заснули. Поблизости лежала сумка Оликеи. Я бесстыдно обшарил ее. Найдя среди прочих пожитков собственный зимний плащ, я нагло вытащил его, встряхнул и надел. Он оказался мне велик — я смог завернуться в него дважды. Там же я обнаружил свои туфли. Я обулся. Они свалились с моих ступней. Я снова порылся в сумке и нашел нож Оликеи и иголки с нитками. Я наскоро подшил мягкие кожаные туфли так, чтобы они держались на ногах, и обулся снова. Не могу описать, насколько приятно оказалось снова согреться. Мое тело словно бы разучилось поддерживать собственное тепло.

Теперь, когда я согрелся и насытился, меня вдруг начало клонить в сон. По привычке я хотел было устроиться рядом с Оликеей. Однако они с Ликари втиснулись в просвет между парой древесных корней, чтобы лучше сберечь собственное тепло. Для меня там места не осталось. Я устроился поблизости, лег, тут же приподнялся и убрал несколько веточек. Мое тело внимательно следило за тем, чтобы в него ничего не втыкалось. Взглянув на свое ложе, я вспомнил, как магия отвечала мне и лес обеспечивал меня мягкой постелью. Я знал, что делал это прежде, но не мог вспомнить, как именно. В моем теле не осталось ни малейшего следа магии.

Я взглянул на небо сквозь лесной полог и задумался. Моя магия исчезла. Жир, вмещавший ее, тоже. Я больше не был толстым. Умер ли я? Стал ли призраком? Орандула утверждал, что заберет у меня мою смерть, и, видимо, так и сделал, но на какую жизнь он меня этим обрек?

Я жалел, что не могу устроиться уютнее, но накатившая сонливость настаивала, что со мной и так все прекрасно. Отступая, она зацепила меня и утянула за собой в глубины сна, и на мимолетный миг я задумался, кем или чем я теперь стал. Может ли призрак замерзнуть или проголодаться? Захочет ли он спать? Я поиграл с мыслью о том, что я уже сплю, а все это мне попросту снится. Заснул я, кажется, где-то во время размышлений о том, когда именно прервалась моя настоящая жизнь и начался сон.

Пробудился я с рассветом, когда зашевелились спеки в лагере. Я перекатился на другой бок, поплотнее завернулся в плащ и заснул снова.

Во второй раз меня разбудил яркий свет и неприятные ощущения. Мне было жарко, хотелось есть и облегчиться. Я отбросил с лица плащ и потянулся. Затем, когда память о недавних событиях стремительно нахлынула, вновь занимая мои мысли, сел, решив, что сегодня мне стало лучше, я окреп, а жизнь вскоре вновь сделается понятной.

Между тем люди вокруг продолжали заниматься насущными делами. Две женщины присели на корточки, и крошечный ребенок отважился сделать первый шаг от одной к другой. Старуха растирала в муку какие-то сушеные коренья. Мальчик мял в пальцах кроличью шкурку, чтобы размягчить ее. Когда я шел по лагерю, все оставалось так же, как было вечером. Меня никто не замечал.

Я отыскал за окраиной становища отхожее место, облегчился и двинулся обратно, чувствуя себя гораздо уверенней. Без сомнения, призраки не мочатся. И мое тело выглядело уже привычнее. Если вчера кожа казалась почти прозрачной, то теперь она сделалась заметно плотнее. Мои руки и ноги все еще оставались слишком чувствительными, а вся поверхность тела саднила, словно я обгорел на солнце. Но боль стала не такой острой, как вчера, и это меня приободрило. И еще я с интересом отметил, что кожа на моих руках стала однотонной — пятна исчезли. Это показалось мне столь же существенной переменой, как и огромная потеря веса. На миг я представил себе, что меня вырвали из прежнего тела, что я отбросил прочь чехол жира и кожи и вышел нагим из-за стены плоти. Я содрогнулся от нарисовавшейся картины и выбросил ее из головы.

Я был толстым, и вдруг тучность ушла. Я вспомнил о том, как некогда мечтал о такой перемене, о том, какой важной она мне казалась. Теперь казалось глупым об этом тревожиться. Какое это имело значение, что меняло? Я остался собой. Но о чем же тогда стоит тревожиться, если не о форме своего тела? Где моя жизнь? Я обратился к собственным чувствам, и мне тут же пришла на ум Эмзил. Я тревожился о ней. Я хотел, чтобы ей было хорошо, чтобы ей ничего не грозило. И Эпини со Спинком. И их малышке.

Странное дело. Стоило мне подумать о них, и их значимость в моих глазах вдруг приумножилась, как если бы я напрочь забыл о них и лишь теперь начал вспоминать. Интересно, что еще я утратил? Что осталось позади, в моем прежнем теле? И что из этого мне удастся восстановить?

Я бродил по лагерю, наблюдая за людьми, которые меня не замечали. Я позавтракал, позаимствовав пищу у разных костров. Одна женщина смотрела прямо на меня, пока я ел из ее котла. К собственной радости, я нашел Киликарру. Отец Оликеи и Фирады сидел у костра и плел из жил шнурок — вероятно, для силков. Он был первым спеком, с которым я разговаривал; у нас было не так уж много общих дел, но он хорошо ко мне относился. Я мягко тронул его плечо. Он повернул голову, но его разноцветные глаза смотрели сквозь меня.

— Пожалуйста, Киликарра. Ты первый отнесся ко мне по-дружески. Сейчас мне отчаянно нужен друг.

Даже когда я заговорил, он не подал виду, что слышит меня. Я сел у костра с ним рядом.

— Я не понимаю, — простонал я. — Я был настолько плохим великим? Да, я повел воинов к поражению. Но мне казалось, я заплатил за это, когда пошел к Кинроуву и отдался в его руки. Я танцевал его танец, и теперь магия течет свободно. Все твердят мне об этом. Так почему же я стал здесь изгоем? Чего вы от меня хотите?

Он прикусил конец плетенки, затягивая узел. Черные губы раздвинулись, приоткрывая в оскале белые зубы. Он закончил плести, закрепил жилы и отложил готовый шнур.

— Киликарра. Пожалуйста. Поговори со мной.

Он подбросил в костер дров, разбудив дым и искры. Потом пропустил сквозь пальцы шнур и кивнул, удовлетворенный собственной работой.

Я потер глаза, поморщившись от прикосновения рук к тонкой коже, и бережно надавил на виски. С тех пор как я оставил свое дерево, голова не прекращала гудеть. Я убрал волосы с лица, слегка удивившись тому, что они у меня по-прежнему есть, и вздрогнул, когда мои пальцы наткнулись за запекшуюся кровь. Мое сердце замерло от ужаса и отчаянно заколотилось. Обеими руками я осторожно обследовал рану на своей макушке. Это оказался почти совершенный круг. Мне вспомнилось, как Лисана схватила меня за волосы и крепко сжимала их, пока Орандула обдирал плоть с моего тела.

Однажды она уже держала меня так. Когда я впервые встретил ее как стража моста духов. Она победила меня, схватив за волосы и вырвав половину души из тела. И теперь я ни на миг не усомнился, что она поступила так снова. Лисана оставила себе ту часть меня, которую сумела удержать. Насколько большую? Какую часть меня она сочла достойной стать ее возлюбленным и собеседником? Слезы обожгли мои глаза. Моя любимая выбрала не меня, но лишь мою часть. Это казалось куда горше, чем если бы Лисана предпочла мне другого мужчину. А я — отвергнутые клочья человека, нелюбимая его часть — стал призраком. Что она забрала и что осталось мне? Не поэтому ли я чувствовал себя так потерянно и смутно? Что она сделала со мной? Неужели я обречен остаток лет скитаться в одиночестве, невидимый и неслышный?

Страх и разочарование захлестнули меня, но это не извиняет моих дальнейших действий. Я вскочил на ноги, взревев от ярости и обиды, и заметался по становищу. Я сбил кого-то с ног, перевернул горшок с похлебкой, подхватил свернутую постель и расшвырял по земле. Это вызвало отклик, но совсем не тот, на какой я надеялся. Слышались крики смятения и испуга, но никто не пытался меня остановить. Они смотрели на учиненный мной разгром, но не обращали внимания на меня.

— Я здесь! — кричал я, встав посреди лагеря. — Я не призрак! Я не мертв!

— Спокойно! — рявкнул Джодоли. — Спокойно! Вы все, принесите мне всю соль, какая у вас есть. Мне она понадобится!

Он стоял на краю лагеря и тяжело дышал, словно после бега, но я заподозрил, что он ходил быстроходом к моему дереву и только что вернулся. С ним были Оликея, Ликари и Фирада. Последняя бросилась к их костру и схватила мешочек с солью. Потрясенная Оликея застыла на месте, озираясь по сторонам. Только Ликари смотрел на меня. Его чувства читались в широко распахнутых глазах.

— Ликари!

Мое сердце подскочило от радости. Если хоть один человек признает меня, это будет означать, что я существую. Я шагнул к нему:

— Если ты в порядке, значит все это того стоило.

Я раскрыл ему объятия. Мне почти удалось дотянуться до мальчика, но Фирада успела туда первой. Джодоли выхватил из ее рук мешочек и зачерпнул горсть соли. Пока я в оцепенении смотрел на него, он рассыпал ее кольцом по земле вокруг Ликари. Когда круг замкнулся, Ликари удивленно взглянул на Джодоли:

— Он исчез!

— На самом деле его там и не было. Это была тень, Ликари, а не Невар. Ты видел его дерево? Он сейчас там, и оно благоденствует. Оно забрало его очень быстро и теперь хорошо растет. Я говорил с ним в дереве. С ним все хорошо, он счастлив. И нам следует радоваться за него. Отпусти его, мальчик. Мысли о нем и тоска по нему лишь призовут его тень. А это не принесет нам удачи. Отпусти его.

На лице Ликари отражалась быстрая смена чувств. Я наблюдал за ним, надеясь вопреки всему, но в конце концов смирение одержало верх.

— Когда я коснулся его дерева, — тихо заговорил Ликари, — мне показалось, я ощутил его там.

— Возможно, тебе это удалось, — благосклонно кивнул Джодоли. — Когда ты танцевал для Кинроува, тебя пронизывала магия. Может быть, она оставила в тебе понимание. Это великий дар. Пусть он тебя утешит. Но не поощряй тень разглядыванием или разговорами.

Оликея подошла и обняла сына:

— Мы любили его, но теперь должны его отпустить. Он бы не захотел, чтобы ты провел остаток жизни, скорбя о нем, Ликари. Он называл тебя сыном. Он бы хотел, чтобы ты жил своей жизнью, а не жалел о прошлом.

Она говорила так искренне. Мне бы хотелось оказаться той бескорыстной личностью, которую она описала, но куда отчаяннее я жаждал убедиться, что я все еще существую хоть для кого-то.

— Ликари! — завопил я, но он даже не посмотрел в мою сторону.

Джодоли по-прежнему держал в руках Фирадин мешочек. К нему спешили другие спеки со своей солью. Многие испуганно озирались, а другие решительно смотрели в землю перед собой, опасаясь, что могут меня увидеть. Джодоли поднял Фирадин мешочек с солью.

— Проделайте в каждом мешочке маленькую дырочку. Вот так. — Он вытащил нож и показал, а затем защепил отверстие пальцами. — А затем следуйте за мной. Я обойду лагерь по кругу. Каждый из вас, по очереди, будет сыпать соль струйкой на землю. Идем. Чем быстрее мы отгородимся от его тени, тем быстрее она рассеется. Не бойтесь. Он не может вам повредить. — Джодоли взглянул на меня и добавил громче: — Я не верю, что он захочет причинить кому-то из вас вред. Он просто смущен и растерян. Ему следует вернуться к своему дереву и найти там покой.

Я остался стоять на месте, мрачно глядя на него. Он повернулся ко мне спиной и торжественно двинулся к окраине становища, а затем вдоль нее.

Выглядело это странно. Джодоли медленно шел, и весь его клан следовал за ним. Замыкала шествие Фирада, терпеливо, ровной струйкой высыпая соль из мешка. Когда он опустел, ее сменила другая женщина.

Джодоли описывал широкий круг. Внутри он оставил отхожее место и пруд, где они брали воду для питья и готовки. Я пересек лагерь и зашагал рядом с великим.

— Джодоли, — начал я, стараясь рассуждать здраво, — в чем бы я ни нарушил ваши правила, я сожалею об этом. Но я не призрак. Я здесь. Ты меня видишь. И Ликари тоже. Думаю, ты магией не позволяешь остальным меня видеть. Или как-то еще. Неужели ты способен вот так вот прогнать меня после всего, чем я пожертвовал для магии? Я сделал все, что она хотела, выполнил свою задачу. А теперь ты гонишь меня?

Он не смотрел на меня. Я потянулся схватить его за плечо, но не смог. Я предположил, что он защищает себя, прикрываясь магией. Я отвернулся от него и направился к его костру. Взяв сложенные одеяла, я швырнул их в пламя, затушив его.

— Может ли призрак это сделать? — спросил я у Джодоли.

Я вытряхнул одну из сумок Фирады, вывалив наземь копченое мясо и сушеные коренья. Схватив ломоть оленины, я впился в него зубами. Мясо оказалось жестким, но вкусным.

— Призрак ест твою пищу, Джодоли! — заорал я, не прекращая жевать.

Он даже не взглянул в мою сторону. Его медленное шествие продолжалось. Я удобно устроился на его моховом ложе и доел оленину. Рядом лежал мех с лесным вином. Я поднял его и отпил и снова выплюнул все, что успело попасть мне в рот. Фирада добавила в вино травы, усиливающие магию. Вкус показался мне отвратительным. Я вылил вино на стопку дымящихся одеял.

Я понимал, что веду себя по-детски мстительно, но странным образом находил свою разрушительную деятельность справедливой. Я знал, что Джодоли может меня видеть. Так почему бы ему не поговорить со мной и не объяснить, что происходит? Я хотел всего лишь понять, что со мной случилось.

Я поднял взгляд и увидел, что Джодоли ведет клан обратно в лагерь. Я остался сидеть, дожидаясь, пока он вернется и увидит, что я тут устроил. Однако он направился к другому костру. Люди испуганно столпились вокруг великого. Меня неожиданно сильно кольнула зависть, когда я увидел, как он призвал магию и земля под его ногами вздыбилась, приподнимая его над слушателями.

— Не бойтесь, — велел Джодоли. — Остался всего один шаг, чтобы изгнать призрака.

Он повернулся к Фираде. Та вытащила из поясной сумки пригоршню листьев и протянула ему.

— Они сорваны с его собственного дерева. Он не сможет им противиться.

И с этими словами он швырнул листья в костер. Мигом позже в воздух начал подниматься белый дым. Мое терпение лопнуло. Я встал и направился к ним. Если потребуется, я схвачу его за глотку, но Джодоли подтвердит, что я существую.

Вместо этого я вышел из становища. Нет, я не передумал, я все еще хотел напасть на Джодоли и заставить его признать меня. Если уж на то пошло, мои гнев и разочарование лишь усилились. Я взревел и готов поклясться, что бросился к нему, — но внезапно оказался на краю лагеря. Я недоверчиво обернулся и увидел, как Джодоли тщательно насыпает полоску соли, замыкающую кольцо вокруг становища. Закончив, он со вздохом выпрямился. Он покосился в мою сторону, но так, чтобы не встретиться со мной глазами. Оликея стояла с ним рядом. Мне показалось, что она искала меня, но ее взгляд скользнул мимо, в лес.

— Тени — это даже не призраки. Они лишь кусочки человека, неспособного признать, что его жизнь окончилась. Им следует вернуться туда, где им место. Как только тень поймет, что никто здесь не обращает на нее внимания, она так и поступит.

— Но мое место теперь здесь, — возразил я и зашагал обратно к становищу.

Однако случилось нечто странное. Достигнув соляной черты, я не смог ее пересечь. Я шагал вперед — лишь для того, чтобы обнаружить, что отступил назад. Это была самая обычная морская соль, но я не мог через нее пройти. Крича и буйствуя, я обежал лагерь по кругу, отказываясь поверить в то, что я не могу пересечь эту черту. Но я действительно попросту не мог.

Остаток дня я провел, бесцельно блуждая вокруг лагеря, а на ночь улегся, завернувшись в свой плащ, с тоской поглядывая на негостеприимные костры. Наутро я проснулся, терзаясь голодом и жаждой. В становище уже кипела жизнь. Я чуял запахи готовящейся пищи и слышал обрывки разговоров. Вскоре я заметил нескольких охотников, собиравшихся покинуть лагерь. Они повесили на плечи колчаны, и каждый проверил собственный лук. Потом к ним подошел Джодоли с каким-то разговором. Он дал им по маленькому мешочку, чтобы повесить на шею. И в каждый Фирада насыпала по щепотке соли.

Я свалял дурака. Выждав, пока трое охотников вышли за круг соли, я бросился к ним. Пусть магия Джодоли не дает мне войти в лагерь, но я докажу, что маленький мешочек соли не помешает мне добиться их внимания. Я намеревался хотя бы сбить одного из них с ног. Однако невозможным образом я промахнулся мимо всех троих и растянулся на земле. Они меня не заметили. Пока они беспечно удалялись прочь, я выкрикивал им вслед проклятия.

Я сел на земле, завернувшись в свой плащ, и мрачно глянул мимо них. Подняв глаза, я обнаружил, что за мной наблюдает Джодоли.

— Я не призрак! — крикнул я ему. — Я не тень!

И тут я услышал звук, которого уже начал страшиться. Хлопанье тяжелых крыльев. Орандула сперва уселся на верхушку дерева, потом грузно спрыгнул ниже, с ветки на ветку, пока не устроился так, чтобы я не мог до него дотянуться, но ясно видел. Он пригладил перья и почистился, прежде чем заговорить.

— Ну, как поживаешь? — дружелюбно поинтересовался он.

— О, просто замечательно, — огрызнулся я. — Ты забрал мою смерть, но мой народ не верит, что я жив. Джодоли прибег к магии, чтобы изгнать меня из лагеря и помешать общаться с людьми. Из одежды у меня есть только плащ и обувь, которые мне велики, а ни пищи, ни инструментов, ни оружия нет вовсе. Такую ли жизнь ты мне вернул?

Он склонил голову набок, и бородка под его клювом отвратительно затряслась.

— Я не давал тебе жизнь, человек. Я забрал твою смерть. Но и это пошло не вполне так, как я задумал.

— Что ты имеешь в виду?

— Странно, что тебе приходится спрашивать. Очевидно, здесь ты мертв. Все признаки налицо: тебя никто не видит, ты не можешь пересечь соляную черту — я думал, ты уже должен бы это понять и сам.

— Но у меня есть тело! Я могу проголодаться, ем, способен двигать предметы! Как я могу быть мертв?

— Ну, ты и не мертв. Не совсем. Как я уже говорил, все пошло немного не так, как я ожидал. Так часто случается, когда боги из-за чего-то спорят. Ни один не одерживает полной победы.

Я поплотнее запахнул плащ. Несмотря на нарастающее тепло весеннего дня, меня пробрал озноб.

— Боги сражались из-за меня?

Он принялся тщательно чистить перья на дальнем от меня крыле.

— Часть тебя умерла в этом мире. Часть — нет. Мне из-за этого слегка неловко. Ты же знаешь, я предпочитаю, чтобы все пребывало в равновесии. А ты до сих пор в него не пришел. Я чувствую себя ответственным. И хочу это исправить.

Я не хотел, чтобы он что-то еще во мне «исправлял». Я упрямо попробовал задать вопрос иначе:

— А Лисана, древесный страж, — богиня? Она сражалась за меня?

Он спрятал клюв в перьях груди и задумчиво посмотрел на меня. Я сомневался, ответит ли он.

— Едва ли богиня, — наконец уточнил он. — Но сражалась за тебя, разумеется. Полагаю, она как-то связана с лесом, а тот вполне может считаться богом, со всем-то его могуществом. Но нет, сама Лисана не богиня.

Он встопорщил оперение и расправил крылья.

— Тогда кто?.. — начал было я, но он меня перебил:

— Я, однако же, бог, а потому не считаю себя обязанным отвечать на вопросы смертного. Я подумаю о том, как лучше всего уравновесить то, что остается неулаженным. Предпочитаю не бросать дела незаконченными. Отсюда и мое сродство с падальщиками, ты не знал?

Он спрыгнул с ветки и ринулся к земле. Затем его широкие крылья отчаянно забили, и планирование-падение перешло в полет.

— Подожди! — крикнул я ему вслед. — Я все еще не понимаю! Что со мной станет?

Три хриплых карканья были мне ответом. Орандула резко вильнул, чтобы не врезаться в заросли, высмотрел в листве просвет и сильнее забил крыльями, поднимаясь к нему. Мигом позже он исчез.

Я медленно встал. Некоторое время я смотрел на лагерь спеков. Люди занимались обыденными делами. Оликея что-то шила. Затем подняла рукоделие, встряхнула его и показала Ликари. Я узнал ткань. Когда-то это был один из моих плащей. Очевидно, Оликея перешила его в одежку для сына. Мальчик уже бегал голым под лучами весеннего солнца, играя с другими детьми клана. Я понадеялся, что она оставила достаточный запас и Ликари не вырастет из обновки прежде, чем вернется зима, и сможет ее надеть.

Мне хотелось как-то попрощаться. Я немного подумал об этом, молча отвернулся и направился в лес.

Я брел без всякой цели. Я перебрался через ручей и напился воды, но она не уняла голод. Скорее всего, там водилась рыба, и я подумывал о том, чтобы поймать нескольких руками. Но есть их мне пришлось бы сырыми, а я еще не настолько оголодал. Пора ягод еще не пришла, но я отыскал кое-какую знакомую зелень, собрал ее и немного подкрепился. Я вспомнил, как однажды мальчик-солдат съел огромное количество прибрежной травы. Я попробовал ее на вкус. Но даже самые молодые и нежные ростки показались мне невыносимо горькими — еще один вид пищи, предназначенный исключительно для великих спеков.

Я оставил ручей позади и двинулся дальше, держась в тени деревьев. Прикосновение солнечных лучей к тонкой коже все еще ощущалось неприятно, а легонько дотронувшись пальцами до макушки, я выяснил, что рана по-прежнему болит. Сегодня кожа поверх мышц и костей сделалась толще, чем была вчера, да и выглядеть я стал не так пугающе. Итак, я выздоравливал быстро, но не так стремительно, как если бы меня исцеляла магия. Я, без сомнения, обладал телом, и оно двигалось, а значит, я не умер. Но если я жив, то кто я? Что я?

Джодоли советовал мне вернуться к своему дереву. Не знаю, совпадение или неосознанное стремление привело меня на холм Лисаны, выходящий на долину деревьев предков. Я некоторое время стоял, глядя вниз, пока тишина не вторглась в мои тягостные мысли. Тогда я прищурился, вглядываясь в далекий Королевский тракт. Там царило безмолвие. Нет, не вполне. Пропали лишь звуки, принесенные в лес людьми. Ни криков, ни стука топоров, ни скрипа колес по неровной дороге. Лопаты не вгрызались в почву. Я слышал легкий шелест ветра в кронах деревьев. Листья о чем-то шептались друг с другом, но людские голоса смолкли.

Меня кольнуло любопытство. Затем я задумался, какой сейчас день недели. Эта мысль странно смутила меня. Так давно я в последний раз вспоминал о днях, укладывающихся в календарь и имеющих имена. Но если сегодня гернийский Шестой день, это объяснило бы тишину. Даже заключенных не заставляют работать в этот день недели. Я отвернулся от долины древних и направился к Лисане и собственному дереву.

Странная неприязнь к ним обоим вдруг охватила меня. Похоже, в конце концов мальчик-солдат украл у меня все, что хотел, и умудрился вдобавок сохранить и Лисану. А та, как мне казалось, мной пренебрегла. Я любил ее не менее искренне, чем мальчик-солдат. Но в итоге она забрала часть меня, а остаток оставила скитаться. Могла ли она так поступить со мной, если действительно любила меня? Или того меня, который сейчас ходит по земле, она сочла недостойным любви и даже бесполезным? Я вытянул руки перед собой и посмотрел на них. Как я смогу хотя бы выяснить, что именно она предпочла удержать? Эти части меня исчезли, став достоянием другого, с которым мне уже не встретиться.

Я подумал о тех чертах, которых, как мне всегда казалось, мне недоставало в Академии и позже: отваги под принуждением и настойчивости, необходимой, чтобы захватить и удержать лидерство. Я видел людей, ведомых гневом или честолюбием, но никогда не замечал их огня в себе. Мальчик-солдат обладал ужасавшей меня безжалостностью. Я вспомнил горячую кровь часового, хлынувшую мне на руки, и виновато, невольно вытер руки о плащ. Забрал ли он это снова, когда покинул меня?

Впрочем, бессмысленно гадать, что во мне есть, а чего нет. У меня осталось только это «я». Вопрос в том, как я им воспользуюсь.

Я прошел мимо своего дерева с влажной кучкой разлагающейся плоти у корней. Она уже почти не воняла. Вокруг жужжало несколько мух, но у меня не было ни малейшего желания подходить ближе и рассматривать червей, превращающих мое бывшее тело в компост. Мстительный человек, подумал я, ободрал бы с дерева кольцо коры. У меня не было ни ножа, ни подходящего инструмента, но, более того, я и не испытывал желания так поступить. Такая месть не доставит мне радости.

И все же я подошел к дереву Лисаны. К нему с весной тоже пришли новые силы. Оно заметно выросло, покрылось глянцевитой зеленой листвой, и в его молодых веточках бурлили свежие соки. Я робко потянулся и приложил ладонь к коре. Я ждал. Ощущалось оно как дерево. Ничего больше. Никакого отклика. Вдруг память кольнула меня, и я отдернул руку. Но крохотные корешки и не пытались высосать питательные вещества из моего тела. Возможно, дерево было слишком увлечено плодородной почвой и светом теплого весеннего солнца.

— Лисана? — позвал я вслух.

Не знаю, на какой ответ я надеялся, но услышал лишь тишину. Я прошел вдоль рухнувшего ствола туда, где широкая полоса коры все еще соединяла его с пнем. Сажа по-прежнему пятнала его с одной стороны, но пепел и угли от костра Эпини скрылись под весенней травой. Я смотрел на лежащий на земле ствол, туда, где она и мое другое «я» приветственно протягивали руки к свету дня. Я вздохнул:

— Вы оба обрели желаемое. Не думаю, что кого-то из вас волнует, что вы оставили меня скитаться по миру призраком.

Ветерок взъерошил кроны Лисаны и мальчика-солдата, и они зарябили в солнечных лучах. Темно-зеленая, сверкающая здоровьем листва. Такие красивые деревья. На миг меня кольнула отточенная ненавистью зависть. Но это быстро прошло.

— Что бы это для вас ни значило, но я желаю вам счастья. Надеюсь, вы будете жить столетиями. И пусть память о моей семье живет вместе с вами.

Слезы обожгли мне глаза. Глупые слезы. У деревьев нет причин меня слушать или обращать на меня внимание. Они живы и растут. А я больше похож на старый пень Лисаны. Я посмотрел на потемневшую и ржавую саблю каваллы, все еще заклиненную в его древесине, бездумно взялся за рукоять и резко дернул. Она не высвободилась — проржавевший клинок со щелчком переломился. Я взглянул на рукоять и короткий, изъеденный непогодой кусок лезвия. Что ж, теперь у меня есть оружие, хоть какое-то. Весьма подходящее — половина проржавевшего клинка для половины сокрушенного человека.

Я как раз отпиливал зазубренным лезвием край плаща, чтобы сделать для сабли грубую перевязь, когда вдруг осознал, что держу в руке холодное железо без малейших неприятных ощущений. Удивляться тут было нечему, но я все же удивился. По кратком размышлении я решил, что не представляю, как к этому относиться, и вернулся к прерванной работе. Отделив полосу, я бросил осторожничать и накинулся на плащ, обрезав ткань до меньшего прямоугольника, а затем проделав посередине дыру для головы. В итоге я обзавелся своего рода накидкой, открытой с обеих сторон, но прихваченной поясом. На втором кушаке висел мой заржавленный клинок. Это новое одеяние куда больше подходило для теплого весеннего дня. Скатав обрезки плаща, я ушел с холма Лисаны. Я не прощался. Я решил, что больше не отношусь к людям, склонным разговаривать с деревьями.

Оставалось лишь выяснить, к каким людям я теперь отношусь.

К тому времени, как я добрался до лагеря строителей у конца дороги, уже смеркалось. В запруженном ручье у обочины квакали лягушки, в ушах назойливо жужжали комары. Я взобрался на недостроенное дорожное полотно и, щурясь в полумраке, огляделся вокруг. Все было не так.

Длинные усики ползучей черной малины отважно взобрались и расположились на прогретой солнцем дороге. И никакие колеса их не примяли. В колеях пробивалась трава. Еще совсем короткая, молоденькая, но она не смогла бы вырасти здесь, если бы работы продолжались. Когда я направился к потемневшим навесам для инструментов, все мои чувства звенели от ощущения неправильности. Я не заметил ни единого фонаря сторожа. Не пахло ни кострами, ни едой. Куча навоза, в которую я случайно наступил, оказалась старой и затвердевшей. Все говорило о том, что строительство заброшено недели, если не месяцы назад.

Но когда я в последний раз заглядывал в эту долину с Лисаной, я видел дым и слышал стук топоров. Сколько же времени минуло с тех пор, как я «умер»? И что заставило гернийцев прекратить работы на Королевском тракте? Неужели Кинроув придумал новый действенный танец, чтобы их сдерживать? Но если он по-прежнему льет с гор уныние и страх, почему их не ощущаю я? Во мне определенно не осталось собственной магии, значит у меня не должно быть и невосприимчивости к его танцу.

Я повернулся и посмотрел на темнеющие вдали горы. Я еще помнил, сколько пота пролил Геттис, чтобы преодолеть их. Усилием воли я заставил себя открыться и прислушаться к своим ощущениям. Но, даже попытавшись уловить магию, которую мог бы использовать Кинроув, я ничего не почувствовал. В лесу стоял приятный весенний вечер. Не накатывало ни страха, ни отчаяния, но тем не менее работы на Королевском тракте были прекращены. Значит, то, что я сделал, подействовало. Но что же это была за магия?

Я представил Геттис, полный убитых во сне людей, и содрогнулся. Нет. Я бы обязательно почувствовал, если бы стал частью такой смертоносной магии. Разве нет? Или их всех выгнал прочь мой танец? Не остался ли я последним гернийцем у подножия Рубежных гор?

Быстро темнело. Лягушки продолжали квакать, изредка раздавался низкий рев лягушки-быка. До меня добрались комары и мошка, а мое облачение не слишком-то от них защищало. Я накинул обрезки плаща на голову и плечи и осторожно двинулся к навесам.

С тех пор как я в последний раз здесь побывал, многое изменилось. Обугленные развалины строений, взорванных Эпини, полностью убрали. В меркнущем свете я вошел под один из сменивших их навесов. И кваканье лягушек, и неумолчный стрекот насекомых внезапно оборвались, когда я закашлялся. Это окончательно убедило меня, что поблизости нет других людей. Двери отсутствовали — все постройки были временными, сооруженными наскоро, чтобы дать рабочим во время отдыха хоть какое-то укрытие и защитить инструменты от непогоды. В основном они представляли собой пару грубых стен и крышу сверху. Тот навес, под который я вошел, оказался пуст. Даже в сумерках я смог это заметить.

Здесь должна была храниться запасная упряжь и инструменты, но стены были голыми, из них торчало лишь несколько гвоздей, и одинокий истертый ремешок свисал с крюка. Посередине помещения был устроен очаг, где в холодные дни люди могли согреться или вскипятить воды для чая или кофе. Пепел в нем давно остыл и отсырел — огонь не разжигали вот уже много дней.

Под следующим навесом, куда я заглянул, я увидел все то же самое. Никаких телег или скребков, никакого оборудования для работ. Попадались лишь брошенные инструменты, сломанные или слишком изношенные, чтобы их стоило забирать с собой. Теперь я двигался увереннее, не опасаясь сторожей, просто высматривая, что тут можно подобрать полезного.

За разбитым фонарем я нашел коробок с тремя серными спичками. В фонаре осталось немного масла и несколько дюймов фитиля. Вскоре я уже затеплил небольшой костерок. В неверном свете вытащенной из него головни я продолжил осмотр. Я удостоверился в том, что люди давно здесь не появлялись. И не оставили почти ничего хоть сколь-нибудь полезного. Однако даже мусор и ломаные вещи могут показаться сокровищем человеку, оставшемуся вовсе без всего. Так я нашел фляжку для воды — вполне годную в дело, если не наполнять ее выше половины, и штаны — грязные и протершиеся на коленях, но определенно лучшие, чем вовсе никаких. Я подпоясал их обрывком кожаной упряжи, чтобы они не спадали.

Еды не нашлось, что меня совершенно не удивило. Заключенных кормили слишком скудно, чтобы оставались объедки, а даже если бы вдруг остались, их бы уже подчистили птицы и мыши. Я провел вечер за превращением остатков упряжи в пращу, а потом свернулся у огня клубочком вокруг своего пустого живота.

Меня разбудил свет и птичьи трели. Я остался лежать на боку, глядя на подернувшиеся пеплом угли костра, и попытался решить, что мне предпринять дальше. Мне так давно хотелось повидать Эпини и Спинка и выяснить, нет ли у них вестей с запада. Они смогут объяснить мне, что здесь произошло и прекращены или приостановлены работы на Королевском тракте. Я подумал об Эмзил, и в моем сердце вспыхнул крохотный огонек. Я предусмотрительно отгородился от него. Лучше вовсе не питать надежд. Если здесь царит такое запустение, найду ли я людей в Геттисе? Возможно, в нем теперь обитают одни призраки. Не стоит спешить. Я попытался убедить себя, что мной движет не трусость, а разумная осмотрительность.

Я медленно сел и впервые позволил себе заметить, насколько иначе ощущалось это движение. Никаких усилий. Я стал таким же стройным, каким был в Академии. Пожалуй, даже более худым. Думаю, маленькое деревце постаралось забрать как можно больше жира.

Я разворошил угли, подбросил хвороста и внимательно осмотрел свои руки. Они все еще ныли даже от тех немногих усилий, которые мне пришлось приложить вчера, но кожа стала заметно толще. Тыльная сторона кистей приобрела обычный цвет, и на ней начали пробиваться волоски. Я попытался осмыслить произошедшие перемены. Что сделал со мной Орандула, если я вылез из прежнего тела, словно насекомое из кокона? От этих размышлений мне стало не по себе. Я сказал себе, что лишь попусту трачу драгоценные утренние часы, и отправился с пращой на охоту. Однако мне не повезло, и пришлось удовольствоваться парой маленьких рыбок. Я зажарил их на прутике над углями. После еды, но с по-прежнему урчащим от голода животом я мыл лицо и руки в том же ручье, где поймал рыбок, и обдумывал свое положение.

Призрак я или нет, но мое тело упорно требует пищи. У меня нет снаряжения, чтобы выжить в одиночку. Спеки изгнали меня солью, значит мне остается только вернуться в Геттис. Даже если город заброшен, я смогу найти там что-нибудь полезное. А если люди все еще живут там, я повидаю своих близких. Даже если мне не удастся с ними поговорить, можно будет подслушать и выяснить, как у них обстоят дела. Геттис, обитаемый или заброшенный, станет для меня лучшей возможностью выжить. Значит, туда я и пойду.

Я принял решение и сразу же двинулся по дороге в город. День выдался чудный. Сегодня солнце не так докучало мне, как вчера; я почти наслаждался его теплом. В пути я старался воздерживаться от догадок о том, что я найду в Геттисе, но задача казалась невыполнимой. Я учел все возможные расклады. Город заброшен, пуст — подходящее место жительства для одинокого призрака. В домах не окажется никого. Нет. Улицы будут усеяны трупами. Возможно, Геттис теперь чумной город, полный больных и умирающих, в конце концов уничтоженный спекской заразой. Или он процветает, но по какой-то причине люди полностью утратили интерес к строительству дороги. В любом случае я не мог представить, что случится дальше.

Минул полдень, а я так никого и не встретил на дороге. Конечно, людям совершенно нечего здесь делать, если они не намерены продолжать строительство. Как бы то ни было, тракт не вел никуда — разве что к неисполненным замыслам короля. Добравшись до уходящего к кладбищу ответвления дороги, я остановился. Меня мучили голод и жажда. На кладбище стояла моя старая хижина. Убегая, я оставил там саблю и другие вещи. Если они все еще там, они по-прежнему принадлежат мне. А теперь они нужны мне, как никогда прежде.

Я стал взбираться по склону. Мне показалось, что я заметил слабые, но свежие следы колес, но так ли это, точно сказать не мог. Отпечатки копыт оказались четче. Здесь определенно недавно проехало несколько всадников. Когда я преодолел подъем и увидел знакомые ряды могил и маленькую хижину позади них, мне даже слегка взгрустнулось. Несмотря на мрачное кладбищенское окружение, это место когда-то было моим домом, и возвращение сюда ощущалось довольно странно. Подходя ближе, я прислушивался к звукам, присущим людскому жилью, но ничего не услышал. Над трубой поднималась тонкая струйка бледного дыма. Если смотрителя нет дома, он, скорее всего, скоро вернется. С моей стороны разумнее сохранять осторожность.

Кладбище выглядело куда более запущенным, чем в те времена, когда я был смотрителем. Могилы заросли травой, дорожки никто не расчищал. Подходя к домику, некогда принадлежавшему мне, я отметил, что ставни перекосились, а у входа пробиваются сорняки. Однако пара грязных сапог у порога указывала, что дом еще не окончательно заброшен.

Я осторожно подобрался к окну и попытался заглянуть внутрь, но ставень не настолько отошел. Внутри было темно. Что ж, время разобраться. Я подошел к двери, собрался с духом и постучал.

Ответа не было. Может быть, никого нет? Или никто не слышит стука призрачной руки? Я отчаянно забарабанил в дверь.

— Эй! — закричал я, и мой голос прозвучал каким-то хриплым скрежетом.

Внутри хижины послышался шум, — похоже, кто-то спустил ноги на пол. Я постучал снова. Пока дверь не открылась, я еще успел подумать о том, как странно я выгляжу. Волосы отросли, закрыв уши, лицо не брито, а одежда состоит из искромсанного плаща и старых штанов. Я походил на дикаря, лесное существо из детских сказок. Я способен напугать любого, кто бы ни открыл дверь. Тем не менее я постучал снова.

— Уже иду! — откликнулся раздраженный голос.

Я отступил на шаг от порога и чуть подождал.

Кеси распахнул дверь хижины. Он выглядел так, словно только что проснулся. Его серая шерстяная рубаха наполовину выбивалась из поспешно натянутых штанов. Кеси не брился по меньшей мере пару дней. Он испуганно выглянул наружу, и мое сердце сжалось. Но тут он оглядел меня с головы до ног.

— Ты кто такой? — поинтересовался он, к моему восторгу.

— Я так рад, что ты меня видишь! — воскликнул я.

— Ну, ясное дело, я тебя вижу. Я только не понимаю, на что смотрю!

— Я хотел сказать, что рад увидеть дружеское лицо.

Я едва успел одернуть себя прежде, чем обратиться к нему по имени. Он явно меня не узнал, но все же я так обрадовался встрече со знакомым, что не мог перестать ухмыляться. Думаю, моя улыбка смутила его не меньше, чем странный наряд. Кеси отступил на шаг и уставился на меня, разинув рот.

— Кто ты такой? — повторил он свой вопрос. — Чего тебе нужно?

— Я заблудился в лесу и провел несколько месяцев под открытым небом, — ответил я первой же ложью, пришедшей мне в голову. — И жутко голоден. Пожалуйста, ты не мог бы дать мне какой-нибудь еды?

Он вновь окинул меня взглядом с головы до ног и задержался на мягких кожаных туфлях.

— Охотник, да? — предположил Кеси. — Заходи. У меня не так уж много еды, а та, что есть, — ну, ты еще можешь пожалеть, что попросил ею поделиться, но я готов. Папаша учил меня не отказывать голодным — кто знает, когда ты оголодаешь сам. Так говорит добрый бог. Так что заходи.

Я неуверенно последовал за ним. Моя чистенькая хижина превратилась в настоящий свинарник. На столе теснились грязные чашки и стаканы, в воздухе стоял густой табачный дым. Он закрыл за мной дверь, отрезав нас от света дня и погрузив в сумрак и запах прокисшего пива. На столбиках кровати и стенных крючках висела грязная одежда. Воняло чем-то тухлым. Мне вдруг совершенно расхотелось есть. Кеси стоял и смотрел на меня, почесывая грудь сквозь рубашку. Остатки его волос вздыбились пучками. Он широко зевнул и встряхнулся.

— Прости, что разбудил, — извинился я.

— Ох, мне уже давно стоило встать. Но вчера ко мне зашли приятели перекинуться в картишки — теперь, пожалуй, только на кладбище и можно поиграть! Они захватили кувшинчик пива и малость засиделись. Ну и непросто выбраться из постели, когда в этом нет особой нужды. Понимаешь, о чем я?

Я кивнул. Игра в карты с приятелями. Значит, Геттис жив. Я пытался сдержать безумную улыбку. Кеси склонился над очагом, поворошил угли и поскреб в затылке.

— У меня есть чуть-чуть кофе, можем разогреть. А на сковороде остались кукурузные лепешки. Больше тут ничего нет. Обычно я ем в городе, но повар не печет таких лепешек. Я научился их делать у мамаши. Поджаристые, они очень даже ничего. Ну, знаешь — сытные. Годятся набить брюхо.

— Звучит неплохо, — заметил я.

— Тогда садись, а я их подогрею. Так ты заблудился, да?

Оба моих стула сохранились. По привычке я сел на больший. Теперь он казался очень просторным, несмотря на куртку и грязные рабочие брюки, свисавшие с его спинки. Кеси разжег огонь, подбросив растопки. Когда пламя наконец затрещало, он поставил на него почерневший кофейник. Подойдя к полке, снял с нее сковороду, накрытую грязной тряпицей. Внутри обнаружились толстые лепешки, поджаренные на свином жиру.

— Я могу их подогреть, или можешь есть их так, — предложил он, протягивая мне сковороду.

Я взял себе пару лепешек. Они оказались жирными, тяжелыми и совершенно непривлекательными. Я откусил кусочек, напомнив себе, что это пища, а мой желудок давно пуст.

— Так ты не из окрестных мест?

Жевать эти лепешки было упражнением для челюсти, а глотать — для силы воли.

— Нет. Я долго блуждал по лесу. Мне повезло, что я наткнулся на Королевский тракт. Когда я увидел его за деревьями, то подумал, что там должны работать люди, которые смогут мне помочь. Но там оказалось тихо, как в могиле. Что случилось?

Я откусил еще кусочек лепешки. Вкус за это время ничуть не улучшился. Но само по себе ощущение какой-то еды в желудке было весьма приятным.

— Король решил убрать отсюда рабочих. Для них нашлись дела поважнее. — Прежде чем я успел уточнить, какие именно, Кеси осведомился: — Так ты говоришь, ты охотник?

На самом деле это сказал он сам, но эта ложь ничуть не хуже другой. Я набил рот лепешкой и кивнул.

— Да? — Он с сомнением посмотрел на меня. — А что тогда стряслось с твоими капканами? Как ты ухитрился заблудиться в собственных угодьях?

Я проглотил недожеванный жирный кусок и поспешно поправился:

— Ну, я рассчитывал стать охотником. Думал, что знаю об этом деле больше других. Я много охотился на западе, в Средних землях. Но сейчас там стало довольно-таки людно, а я слышал, что в Рубежных горах добывают лучшие меха. Вот и решил отправиться за ними. Меня все отговаривали, но я, ну, подумал, что должен хотя бы попытаться. Когда я пришел, сначала было не так уж и страшно. Понимаешь, я думал, что справлюсь, добуду отличные меха, когда никто больше не сумеет. Но потом нахлынул страх, и… Я не думал, что выберусь оттуда в своем уме, если вообще живым. Я заплутал, потерял все, что у меня было, и никак не мог выбраться из лесу.

— А, да, — понимающе кивнул Кеси. — Думаю, мы тут все знаем, каково оно бывает. Недавно все притихло, потом сделалось еще хуже, чем обычно, а теперь снова прошло. Наверное, поэтому тебе и удалось прийти в себя. — Он вздохнул. — Я все еще не верю, что страх ушел окончательно. И не углубляюсь в этот лес дальше, чем приходится. Дрова я собираю на опушке. Но под деревья не захожу. Нет уж.

— Думаю, это мудро. Жаль, что я сам не соблюдал тех же правил. Так почему же король отказался от строительства тракта?

Кеси ухмыльнулся, довольный тем, что именно он сообщает мне такую важную новость:

— Ты ничего не слышал о событиях в Средних землях?

— А кто бы мне рассказал? Деревья?

Он рассмеялся:

— На западе нашли золото. И много. Какая-то девица из знатной семьи отправила королеве груду камней с припиской — мол, она полагает, что та найдет их интересными. Ну, так и вышло! Король тут же объявил все золото собственностью короны, но кое-кого это не остановило — сам понимаешь, что за народ я имею в виду. Они наводнили ту местность. Тогда король снял каторжников с дорожных работ и отправил их копать золото вместо того, чтобы рубить деревья. И отозвал туда большую часть войск, чтобы заключенные занимались делом, а все прочие не лезли куда не надо. Это потрясающе, дружище. Один мой приятель говорит, что в газете написали, будто бы там всего за пару недель вырос целый город! — Он уселся на стул и вновь рассмеялся. — Не могу поверить, что ты ничего не слышал! Готов поспорить, ты один такой во всей Гернии.

— Наверное, — согласился я.

В голове у меня все смешалось. Я отправил в рот последний кусок лепешки и задумчиво его прожевал, а потом запил его глотком очень черного кофе. Золото. Так вот на что поставил профессор Стит. Когда Девара притащил меня домой, я ненароком прихватил образец породы. Колдер украл камешек, потом я сам отдал его мальчишке, а тот, после того как отец отказался от камня, показал его дяде. Дядя сразу понял, с чем имеет дело, а моя сестренка положила начало добыче золота, послав несколько образцов руды королеве. Я попытался распутать все нити. Неужели эта замысловатая цепь совпадений и есть магия? На это ли она рассчитывала — на золотую лихорадку, которая отвлечет гернийцев от земель спеков? Я смутно вспомнил, как рассуждал о том, что, чтобы побудить людей к движению, их лучше тянуть, а не толкать. Я не прогнал гернийцев с земель спеков. Я завлек их обратно в Средние земли, воззвав к их жадности. Король Тровен не стал бы колебаться. Золотой прииск посреди страны стоит нескольких недостроенных дорог к побережью, которого он никогда не видел.

— Вот дела, а? Золото. И не сомневайся, теперь Поющие земли запели по-новому. Я слышал, они вдруг захотели торговать с нами и предлагают вполне приличные условия. А кое-кто из знати вроде как говорит: «Пусть сперва вернут нам прибрежные провинции». Интересно, зайдут ли они настолько далеко?

Я все еще пытался осмыслить новости:

— И как все это обернулось для Геттиса?

— Ну, трудно сказать, к добру или к худу, но вполне ожидаемо. Теперь тут и говорить не о чем. Когда сюда добрались новости про золото, большинство горожан, кто мог собраться и уехать, так и сделали. Потом пришел приказ отправить обратно каторжников. Их увели, и с ними, ясное дело, ушла охрана, да еще и часть войск в сопровождение. Мой полк и так уже изрядно проредили болезни, смерти и дезертирство. А теперь мы уже даже не полк. Командующий и старшие офицеры собрали вещички и отправились на запад, едва получив приказ. Здесь остались только две роты, и то больше для порядка. Наш старший офицер имеет чин капитана. Как будто они уехали, а нас попросту забыли тут. Велели нам «удерживать форт». Только не сказали как.

— Но… — начал я и осекся, задумавшись, что спросить дальше.

Уехал ли Спинк с Эпини, Эмзил и детьми на запад вместе с остальными?

— Но ты остался?

— Думаю, я слишком долго служил.

Он откусил кусочек кукурузной лепешки, пальцем протолкнул еду поглубже в рот, и я вспомнил, что у него всегда были плохие зубы. Теперь он шумно чавкал, стараясь удерживать пищу там, где у него еще оставались зубы. Он не прекратил говорить, но теперь его слова звучали не слишком внятно.

— Повиновение приказам для меня давно уже больше чем привычка, оно вошло в мою плоть и кровь. Мы с большинством старых псов остались. Сидеть. Стоять. Стеречь. Вот это для нас. Теперь тут полный бардак, когда столько офицеров вернулось на запад. Теперь там какой-то новый закон, священнические штучки насчет знати и их сыновей. Видать, многие дворяне потеряли старших отпрысков во время чумы, и им это не особо понравилось. Некоторые наши офицеры, кто родился сыновьями-солдатами, услышали, что могут стать наследниками, если новый порядок будет утвержден. По мне, так это звучит дико. Человек должен делать то, для чего родился, и не ныть. Однако все изрядно меняется, если офицерам вдруг приходится возвращаться на запад и наследовать своим отцам. Конечно, есть и такие, кого мы только рады были бы спровадить! Тот парень, который сейчас тут командует, не повел бы новых рекрутов в бордель, даже если бы у нас здесь все еще был этот самый бордель, но вот он как раз остался с нами. Нельзя сказать, чтобы капитана Тайера любили солдаты. Но мы повинуемся этому засранцу, поскольку блестящие нашлепки на его форме нам велят.

— Капитан Тайер теперь командующий?

К моему горлу подкатила тошнота.

— Ты знаешь Тайера?

— Нет, нет. Я имел в виду, неужели простой капитан командует целым полком?

— Ну, я ж сказал, большая часть полка ушла. Здесь сейчас только две роты. И не было особого выбора, кого оставить за главного. Тайер имел самый высокий чин, так что он и получил командование. Наверное, его повысят, чтобы все было как положено, — когда руки дойдут. Я только надеюсь, Тайер тогда не решит, что теперь обязан стать еще большим святошей.

— Довольно узколобый тип, так, что ли?

Старина Кеси ничуть не изменился. Пары поощрительных слов хватает, чтобы он разговорился.

Он долил свою чашку смесью кофе и гущи.

— Ты и половины еще не знаешь, — проворчал он. — Зудит о добром боге всякий раз, как с нами разговаривает. Выставил из города всех шлюх — отослал, когда ушли каторжники. Никто так и не понял почему. Они ведь все были честными шлюхами, по большей части. Но капитан Тайер твердит, что женщины ведут мужчин к гибели. Приказал высечь солдата за то, что тот тайком навещал чужую жену, а мужу сказал, что ему следовало бы держать свою благоверную дома и занимать работой, чтобы та не морочила другим голову. В итоге супруги провели в колодках приятный денек.

— Колодки? Я и не думал, что здесь есть колодки! Сурово! Похоже, он и впрямь затянул гайки.

Я был несколько озадачен. Странно, что такой человек смог завоевать сердце Карсины.

— Он вообще мастак поболтать о наших грехах и о том, как они навлекли на всех нас беду. И еще он твердит, что прилюдный позор — лучшее средство против греха. Так что теперь у нас завелись колодки и столб для порки рядом со старой виселицей. Он не так уж часто ими пользовался — не приходилось. Довольно пройти рядом с ними, чтобы кровь в жилах заледенела. Капитан говорит, что похоть, шлюхи и женщины с дурной репутацией — худшее, что может случиться с солдатом, и он намерен всех нас уберечь. Но, скажу я тебе, мы все предпочли бы, чтобы нас оберегали не так усердно.

— Могу себе представить, — тихо подтвердил я.

Я задумался, как понравился Эпини капитан Тайер в роли командующего. Может, улицы форта и сделались безопаснее для женщин Геттиса, но не думаю, что ее радует его намерение разогнать их по домам. Я постарался не ухмыльнуться. Готов поспорить, Эпини не для того ускользнула из-под опеки моей тетушки, чтобы подчиняться командиру мужа.

Я вдруг понял, что мне нужно увидеться с ней и Спинком сегодня же и риск меня не волнует. Я уже был готов отправляться немедленно, но вспомнил об Эмзил и замешкался в нерешительности. Я тревожился о ней. Так почему же мне не хотелось с ней повидаться? Я опустил взгляд, увидел себя и осознал очевидный ответ.

— Мне нужна приличная одежда, — заметил я сам себе и, лишь договорив, понял, что рассуждаю вслух.

— Это верно, — с усмешкой согласился Кеси. — Если бы не твой наряд, я бы тебе ни за что не поверил. Наверное, я бы счел тебя дезертиром: ты ходишь и сидишь как солдат.

— Я? — Мне пришлось рассмеяться, чтобы скрыть нахлынувшую вдруг гордость. — Нет. Только не я. Но я знаю одну семью в форту… ну, на самом деле не так уж и знаю — с ними знаком мой кузен. Он советовал мне навестить их, если я забреду в эти края. Но не думаю, что мне стоит показываться им в таком виде.

— Да уж, твоя правда, — с улыбкой согласился Кеси.

Он всегда был добрым человеком. Я очень на это рассчитывал, и Кеси меня не разочаровал.

— Не думаю, что что-нибудь из моих вещей подойдет тебе больше, чем то, в чем ты сейчас. Но если хочешь, могу отнести записку друзьям твоего кузена, — может, они сумеют тебе помочь.

— Я буду в вечном долгу перед тобой, — с жаром ответил я.

Когда Кеси услышал, что друг моего кузена — это лейтенант Кестер, он радостно кивнул.

— Один из немногих офицеров, все еще ведущих себя по-офицерски. Посуди сам: к нему пришел личный фургон с припасами, опередивший военные, — и знаешь, что он сделал? Поделился со всеми, хотя в его доме полно ребятни: его собственная малышка и недоросли шлюхи из Мертвого города.

Меня по-прежнему ранило, когда Эмзил так называли, но я почти сдержался.

— У тебя найдется листок бумаги и карандаш? — спросил я несколько резко.

Кеси выглядел задетым, но признался, что не умеет ни писать, ни читать, поэтому не хранит ничего подобного дома. После недолгих поисков он нехотя показал мне одну из моих старых газет.

— Принадлежала моему другу, — пояснил Кеси. — Хотя я не силен в чтении, решил ее сохранить.

Я уговорил его отдать мне одну страничку и нацарапал кончиком обожженной палочки записку прямо поверх типографского шрифта. «Я вернулся живым. Мне нужна одежда. Следуй за Кеси, объясню все позже», — написал я печатными буквами. Места на изыски и любезности не хватало.

Я подписался инициалами — Н. Б. — и вручил клочок бумаги Кеси. А потом долго смотрел вслед его лошади с хвостом, напоминающим метелку.

Когда он скрылся из виду, я обнаружил, что мне совершенно нечем заняться. Я наскоро обошел кладбище, за которым так старательно ухаживал. Там появилась новая братская могила, такая свежая, что еще не успела зарасти травой. Я нахмурился — вспышки чумы обычно случались в разгар лета. Затем заметил табличку, напоминающую те, что делал я, — деревянную, с выжженной надписью. Здесь похоронили жертв резни, которую я возглавил всего лишь несколько месяцев назад. Видимо, сразу после их гибели почва была слишком промерзшей, чтобы рыть в ней могилы. Я с горечью подумал о телах, лежавших в сарае, пока весна не размягчила землю, позволив их закопать. Без сомнения, это оказалось страшной работой для тех, кому пришлось ею заниматься. Вероятно, для Кеси с Эбруксом. Я резко отвернулся от могилы, где упокоились убитые мной мужчины, женщины и дети, и направился обратно к хижине.

Движимый любопытством, я задержался и заглянул туда, где некогда стояла изгородь из каэмбры. По глупости я надеялся, что эта преграда не впустит на кладбище спеков. Деревья срубили, а части стволов похоронили вместе с жертвами чумы, в которых они укоренились, но из пней уже пробивались новые побеги. Я никак не мог понять, какие чувства испытал, увидев это. Я до сих пор слишком хорошо помнил свое отвращение при виде корней, зарывающихся в мертвую плоть, но теперь, лучше понимая, каково это — обрести дерево, огорчился из-за того, что стволы срубили, а тела похоронили. Я гадал, так ли уж плохо было бы этим людям жить дальше деревьями. Смогли бы они разговаривать с нами, как другие каэмбры — со спеками? Я покачал головой и повернул обратно к хижине. Тот мир больше не был моим. Лес уже никогда не заговорит со мной снова.

Я ненадолго присел на стул, глядя на угасающий в очаге огонь, но понял, что больше не в силах терпеть эту грязь. Я принес из ручья ведро воды и поставил ее греться. Я решил сказать Кеси, когда тот вернется, что хотел отблагодарить его за доброту. Но, сказать по правде, мне просто было больно видеть, что мое чистенькое, уютное жилище превратилось в такой свинарник.

Так что я отскреб и отмыл тарелки и кастрюли, а потом вымел за порог груду мусора и грязи. Убирая посуду на место в шкаф, я наткнулся на остатки своих вещей. Кеси сберег все, что я оставил в хижине. Моя одежда была бережно сложена. Там лежали даже мои сношенные туфли. Я вытащил и надел одну из рубашек. Она свободно болталась на мне, и я на миг поразился тому, что некогда она была мне впору. Я задумался, почему Кеси не предложил мне воспользоваться моей прежней одеждой, — и меня странно тронуло, что он этого не сделал. Я сложил рубашку и вернул ее на место. Он сохранил мои вещи на память обо мне, понял я.

Попытка переодевания напомнила мне, насколько я грязен. Я нагрел воды, умылся и даже побрился, воспользовавшись бритвой Кеси. Взгляд в зеркало принес новые откровения. Я был бледен, как гриб, а кожа на лице стала излишне чувствительной. Бреясь, я дважды порезался, и обе ранки сильно кровоточили. Но больше всего меня потрясли черты собственного лица. На нем выступили скулы и четко очерченный подбородок. Глаза вынырнули из-за сужавших их подушек жира. Я стал похож на кадета Невара Бурвиля. Я стал похож на жениха Карсины. Я коснулся лица рукой. Я стал похож на отца и Росса, понял я. Но больше всего — на отца.

Нетерпение выгнало меня из хижины. Я больше не мог сидеть спокойно и ждать. Снова накинув свои лохмотья, я направился к поленнице. Я наколол для Кеси немного растопки, пока нежная кожа моих ладоней не возмутилась этой грубой работой. Щепки я сложил у двери и задумался, сколько времени уже прошло. Когда же вернется Кеси? Приедет ли Спинк вместе с ним или сочтет всю эту историю замысловатым розыгрышем? Время тянулось невыносимо медленно.

Я походил взад-вперед. Прогулялся к огородику, обнаружив на его месте заросли сорняков. Ничего полезного. При помощи ржавого обломка сабли и кухонного ножа успешно поправил покосившиеся ставни. Походил еще. Моя старая сабля все еще висела на стене. Я снял ее, взвесил в руке и сделал пару выпадов. Не слишком впечатляющее оружие. Клинок был выщерблен и тронут ржавчиной. Но он по-прежнему оставался клинком. Сперва он ощущался в ладони несколько чужеродно, но после нескольких обманных выпадов и удара по дверному косяку мне показалось, что я держу за руку старого друга. Я глуповато улыбнулся.

Через некоторое время, показавшееся мне вечностью, я услышал, как кто-то приближается. Но не лошадь и даже не пара. Громыхала повозка. Я торопливо повесил саблю на прежнее место и вышел туда, откуда мог видеть взбирающуюся на холм дорогу.

Кеси ехал верхом на своей лошади. Следом катилась самая ветхая двуколка, какую я когда-либо видел, запряженная старой клячей. Правила ею Эпини, причем одной рукой. На сиденье рядом с ней стояла большая корзина, и вторая ладонь моей кузины покоилась внутри — где возился и гулил младенец.

Мир вокруг меня затаил дыхание, пока двуколка медленно поднималась по склону холма. Мне хватило времени рассмотреть каждую подробность. На Эпини была вполне пристойная шляпка, но явно надетая второпях — если только в моду не вошло носить их сдвинутыми набок так, чтобы они почти соскальзывали. Волосы ее выбились из прически и рассыпались по плечам. Одно из колес заметно вихляло, и я тут же решил, что не отпущу ее обратно в Геттис, пока мы его не закрепим. Но в основном я просто смотрел на лицо Эпини.

Когда она подъехала ближе, я разглядел яркие пятна румянца на ее щеках. Она оставалась худой, но не настолько, как в последнюю нашу встречу во сне. Я увидел, как шевельнулись ее губы, когда она заговорила с лежащим в корзине ребенком, и внезапно не смог больше ждать. И бросился к ней вниз по склону.

— Эпини! — кричал я. — Эпини!

Эпини попыталась натянуть поводья, но мое стремительное появление напугало несчастную клячу. Вместо того чтобы остановиться, она свернула в сторону, стащив двуколку с дороги в густую траву. Там колеса сразу завязли, что куда быстрее, чем поводья, вынудило лошадь остановиться. Я подбежал к повозке как раз вовремя, чтобы подхватить кузину на руки, когда та соскочила с сиденья. Я крепко прижал ее к груди и закружил, задыхаясь от радости. Она обняла меня за шею. Ничто и никогда не казалось мне столь же целительным, как это простое выражение чистой приязни. Помимо нашего родства у Эпини не было никаких оснований любить меня, жертвовать чем-либо или подвергать себя опасности ради меня. Я принес в ее жизнь столько боли и страданий. Однако ее искренние объятия уверяли меня в том, что, несмотря на причиненные ей горести, она по-прежнему тревожилась обо мне. Ее способность любить поражала меня. Кеси придержал лошадь и в оцепенении уставился на меня. Эпини, как всегда, не переставала болтать, даже когда я ее кружил.

— Я знала, что ты вернешься! Даже перестав тебя чувствовать, я знала, что ты жив, и так и сказала Спинку. Ох, я так испугалась, когда однажды утром проснулась и вовсе не ощутила магии. Я пыталась объяснить Спинку, что ты обязательно попрощался бы с нами. Но он сказал, я должна признать, что ты, скорее всего, мертв. Верь в него хоть немного, Спинк, говорила я. Бурвиля так легко не убить! О Невар, я так рада тебя видеть, касаться, знать, что ты действительно вернулся. А теперь поставь меня, поставь, ты же должен познакомиться со своей маленькой… кем она тебе приходится, двоюродной племянницей? Как глупо звучит, она слишком мала для такого длинного звания, к тому же я уже рассказывала ей о дяде Неваре, так что им ты и останешься. Отпусти меня немедленно! Я хочу, чтобы ты подержал Солину! Она тебя еще не видела, и послушай, она же плачет!

Думаю, эти слова наконец-то привели меня в чувство. Я был так счастлив увидеть кузину живой и здоровой после стольких тревожных дней и ночей, и мысль о том, что кто-то — а тем более ее драгоценное дитя — может плакать, показалась мне совершенно невыносимой. Я поставил Эпини на землю, и она, чуть пошатываясь и весело смеясь, направилась к двуколке, ухватилась за бортик и забралась в нее, чтобы забрать ребенка из корзины. Девочка была укутана во множество слоев пеленок и одеял, так что казалось, что кузина разворачивает подарок. Я остался стоять рядом с повозкой и зачарованно наблюдал за ней.

— Невар? — недоверчиво переспросил Кеси из-за моей спины.

Я невольно оглянулся. Наши глаза встретились, и я не смог предложить ему ни лжи, ни каких-то оправданий. Еще долгий миг мы смотрели друг на друга. Потом его глаза наполнились слезами, а губы растянулись, обнажая в улыбке немногие оставшиеся у него зубы.

— Это ты. О, во имя доброго бога, Невар, это и правда ты. Но ты больше не толстый! И все же — как я мог тебя не узнать, пусть даже в этих тряпках. Невар!

Он спешился, бросился ко мне и крепко стиснул. В его голосе слышались столь искренние облегчение и радость, что мне не оставалось ничего другого, кроме как обнять его в ответ.

— Почему ты сразу не сказал, что это ты? — сипло спросил он. — Почему не сказал вместо того, чтобы скрестись в мою дверь, словно нищий? Неужели ты думал, что я откажусь тебе помочь?

— Я сомневался, что ты мне поверишь. Не думаю, что в это хоть кто-нибудь может поверить.

— Ну, может, я и не поверил бы, если бы лейтенант уже давно обо всем мне не рассказал. Все говорили, что тебя… что ты погиб. Но мне приснился тот сон, а потом пришел лейтенант и стал расспрашивать меня о нем, и я, должно быть, слегка расхлюпался — я-то думал, этим сном ты хотел попрощаться и сказать, что не держишь на меня зла. Но он спросил, валялась ли твоя сабля на полу, когда я проснулся, и я ответил, что да, и тогда он рассказал мне правду. — Он дружески встряхнул меня и похлопал по спине. — Только звучало это вовсе не как правда, а как самая чуднáя сказка из всех, что мне доводилось слышать. Но чем больше я об этом думал, тем больше смысла, хоть и странного, в этом видел. Когда я стал обсуждать это с Эбруксом, тот не выдержал и разрыдался — мол, он видел, как тебя убили, и не остановил их и теперь этого стыдится. Он заявил, что сам унес твое тело и похоронил его в потайном месте. Но когда я поднажал, он так и не смог вспомнить, где оно находится. Он забыл, где взял лопату и как копал. Тогда мы и решили, что ты не делал того, в чем тебя обвинили, и не погиб. Ясное дело, все это казалось довольно-таки странным — думать о том, что ты владеешь спекской магией или как там ее. Что тебя спасли спеки этой самой магией.

— Лейтенант Кестер рассказал тебе, что я жив, — глупо повторил я.

Это поразило меня не меньше, чем мое появление — самого Кеси.

— Это я ему велела! — гордо сообщила Эпини, прижимая ребенка к груди и широко улыбаясь. — Я объяснила ему, как жестоко позволять твоим друзьям считать, будто ты погиб, а они этому не помешали. И напомнила ему, как рассердилась на вас — и до сих пор сержусь — за то, что вы так долго держали меня в неведении. Они заслуживают правды. И они сохранили твою тайну.

— Ну, эту тайну было не так уж трудно сохранить, — буркнул Кеси, наконец-то выпустив меня из объятий и без смущения утерев рукавом мокрые щеки. — Когда ты оставил город, никто даже не упоминал твое имя, не говоря уже о том, чтобы обсуждать твою смерть. Если ты хотел пристыдить этих людей за то, что они собирались с тобой сделать, тебе это удалось. Большинство месяцами слонялись по городу, точно побитые собаки. Думаю, именно чувство вины заставило их рассказывать дикие сказки о том, как ты вернулся среди спеков, подло напавших прошлой зимой! Я говорил им, что не верю ни единому слову. И, во имя доброго бога, как же мне охота пройти с тобой по городу и объявить: «Смотрите, я же говорил вам! Он не мог этого сделать. Он все это время прожил в лесу, питаясь кореньями и ягодами, и стал тощим, словно палка!» Да ты теперь похож на мальчишку, Невар! Вот что с тобой сделала потеря всего этого жира.

— Да, — признал я.

От захлестнувшей меня волны стыда к горлу едва не подступила тошнота. Мне захотелось признаться старому солдату, что я участвовал в том «подлом нападении», что меня действительно видели. Но тогда мне пришлось бы объяснять ему, что на самом деле это был не я — во всяком случае, не тот я, что теперь стоит перед ним. Все это вдруг показалось мне слишком запутанным. Прежняя радость от возвращения померкла. О чем я вообще думал, возвращаясь сюда? Мне уже не влиться в эту жизнь. Слишком много препятствий, тайн и лжи.

Я заметил, что с тоской смотрю на Эпини, и криво улыбнулся ей, решив не упоминать о своем осознании. Но, думаю, она успела понять, о чем я думаю, поскольку протянула мне младенца.

— Подержи ее, — велела она. — Посмотри на нее. Разве она не красавица? Все уладится, Невар, непременно уладится. Не спеши сдаваться. Со временем все обязательно станет хорошо.

Я осторожно принял из ее рук пухлый сверток и посмотрел в лицо малышки. Честно говоря, она показалась мне совершенно обычным ребенком, да еще и почти безволосым. Несмотря на теплую погоду, она была так укутана, что я видел только личико и ладошки.

— Ну, привет, — обратился я к ней.

Солина посмотрела на меня, округлив карие глаза. Потом ее нижняя губа задрожала, и она неожиданно захныкала. Крошечные кулачки замолотили по воздуху.

— Забери ее обратно, забери скорее! Я не знаю, что делать! — испугался я и протянул девочку Эпини.

Та со смехом ее взяла:

— Она просто пока тебя не знает, а твой голос такой низкий. Дай ей время. Когда она к тебе привыкнет, я научу тебя ее успокаивать, если она плачет. И тогда ты сможешь держать ее на руках сколько захочешь. Обещаю!

Последнее слово она успокаивающе шепнула малышке, и та в последний раз всхлипнула и со вздохом затихла. Сам я полагал, что уже подержал Солину сколько хотел, но благоразумно оставил свое мнение при себе.

— Она поразительна, — вполне искренне сказал я. — Уверен, ее отец со мной согласится. Но где же Спинк? Он придет?

— Его не было дома, когда прибыл рядовой Кеси, но, прочитав твою записку, я поняла, что должна ехать к тебе немедленно. Капитан Тайер вызвал Спинка что-то обсудить или зачем-то еще. Этот человек, похоже, не может позволить офицерам делать их работу. Он все время надзирает за ними или собирает их, чтобы прочесть очередную проповедь. Поэтому я не могла заехать за Спинком, но оставила ему записку на столе. Кара присмотрит за мальчиками, пока ее мать ходит за покупками. Она прекрасно управляется с младшими, да и Сем стал вполне ответственным для своих-то лет. А Эмзил скоро вернется домой, так что все будет в порядке. Я ничего не сказала про тебя детям, хотела знать наверняка, прежде чем объявлять о твоем возвращении. Ох, Невар, они будут так рады! Помнишь, ты купил им книгу? Я читала ее им, пока она не рассыпалась по листочку. Ты будешь доволен тем, как хорошо Кара знает буквы и цифры, и даже Сем многое схватывает! Он во всем соревнуется с сестрой. Ты можешь гордиться этим мальчиком! Мы с Эмзил распороли старую форму Спинка, чтобы сшить ему настоящие брюки и куртку, — только не думай, что мы одели его как маленького солдата. Это было бы ужасно! Я помню, как ужасно выглядел Колдер Стит — совсем ребенок, но всегда одетый по-взрослому. Но Сему нравится одеваться, как Спинк. До сих пор поражаюсь умению Эмзил обращаться с иголкой! Я говорю, что ей стоит открыть швейную мастерскую, — знаешь, в Геттисе ни одной нет. Она возражает, что женщины не захотят иметь с ней дела. Но я твержу, что стоит одной или двум попробовать, и остальные увидят ее работу и придут к ней, чтобы не отстать от моды. Я уверена, Эмзил добьется успеха, если мы найдем денег, чтобы она могла начать. И Кара так быстро учится! Она уже вышила первый образец. Подожди, пока ты…

Я нежно прижал два пальца к губам Эпини:

— Давай поднимемся на холм и зайдем в хижину, ладно? Возможно, у Кеси найдется немного кофе, и мы сможем поговорить за чашечкой. Я так много хочу узнать.

И принять так много решений.

Эпини двинулась вверх по склону рядом со мной, Кеси сел править двуколкой, а его лошадь потрусила следом. На вершине холма Эпини раздраженно фыркнула, когда я настоял на том, чтобы осмотреть колеса и оси ее повозки. Я отправил их вперед, попросив Кеси сварить для всех нас свежего кофе. Думаю, оба понимали, что я попросту выгадываю себе несколько мгновений, чтобы подумать. Когда я наконец вошел в дом, Эпини уже угнездилась на большем стуле. Маленькая Солина покоилась у нее на коленях, оглядываясь вокруг круглыми глазками. Запах свежего кофе уже начинал заполнять тесную комнатку.

— Ты, вероятно, сможешь благополучно добраться на ней до дому, если поедешь медленно и кто-нибудь на всякий случай тебя сопроводит. Я не хочу, чтобы вы с ребенком застряли по пути у сломанной двуколки.

— Но ты же поедешь со мной! Я вообще не понимаю, зачем мы задержались пить кофе. Я не к тому, что мне неприятно твое приглашение, рядовой Кеси. Но ты, разумеется, поедешь со мной, Невар. Я затем и одолжила повозку, чтобы ты…

— Эпини, — перебил я кузину, — еще ничего не решено. Ты забыла, что я осужден за убийство, не говоря уже о других преступлениях?

— Но тебя никто не узнает! Кеси ведь не узнал, а он знал тебя куда лучше остальных и…

— И в любом случае, как я могу явиться в таком виде в Геттис, а тем более — в дом офицера? Что подумают о тебе люди, если ты приведешь к себе человека, одетого как дикарь?

— О, это можно уладить, Невар! Ты слишком много беспокоишься о том, что подумают другие, слишком осторожен! Тебе нужно просто вернуться в город и к прежней жизни. Как долго Эмзил должна тебя ждать?

— Эмзил? Шлюха из Мертвого города? — недоверчиво встрял Кеси. — Она влюбилась в Невара?

Он снял кипящий кофейник с огня и поставил на стол.

— Похоже, ты тут изрядно прибрался, пока меня не было, — заметил он.

— Эмзил — не шлюха и никогда ею не была, — возмущенно выпалила Эпини.

— Я хотел хоть как-то тебя отблагодарить за то, что ты помог незнакомцу, — одновременно с ней пробормотал я.

— Да, мне давно стоило навести тут порядок, я знаю, что хозяин из меня никакой. И простите, если я влез не к месту, госпожа, или ляпнул что-то не то. Просто о ней так говорят. И, видит добрый бог, с прошлой зимы о ней много болтали в городе. Она смотрит на солдат так, словно способна, щелкнув пальцами, обрушить на их головы гнев старых богов. И все время отпускает колкости. Это не завоевало ей ничьей дружбы.

— Если бы ты только знал, что ей пришлось вынести… — начала Эпини.

— Помнишь ту ночь, когда, как все считали, меня растерзала толпа? — перебил я поток ее слов. — Так вот, Эмзил была там. Кое-кто из солдат собирался изнасиловать ее, потому что она была моим другом. Чтобы причинить мне боль, заставить на это смотреть, а потом убить ее на моих глазах. А капитан и пальцем не шевельнул, чтобы их остановить. Это было чудовищно, Кеси. Тогда я сумел ее защитить, но ей этого уже не забыть. И не простить.

— Я кое-что об этом слышал, — кратко ответил Кеси. — Наш полк уже не тот, что прежде. Если на людей так долго давить, некоторые попросту ломаются. Обычно кавалла малость лучше прочих войск, но… Не то чтобы кто-то гордился той ночью, Невар, и капитан Тайер — меньше всех. Не так давно, на богослужении Шестого дня, он говорил о том, как может ошибиться мужчина, доверившись женщине. Мол, даже самая прекрасная женщина в мире может оказаться лгуньей и соблазнительницей, и, если мужчина ей поверит, он способен на ужаснейшие преступления по ее указке. Мол, ни одной женщине нельзя доверять, даже собственной жене. Каждый понял, что он говорит о той ночи. Всех нас — ну, не меня, я давно уже не бывал на богослужениях — потрясло, когда он вдруг не выдержал и разрыдался. Похоже, ее ложь глубоко его ранила. Впрочем, он так и не объяснил, в чем она ему соврала. А под конец заявил, что это должно стать для нас уроком и нам следует жить достойно и не вверять свои сердца никому, кроме доброго бога. И, — Кеси вдруг заметно смутился, — он что-то говорил насчет того, как удачно вышло, что ты совершил другие преступления, заслужив подобную участь. — Он вдруг резко осекся.

— Да уж, удачно, — с горечью проворчал я. — А то бы он и его люди убили невиновного.

Кеси просто посмотрел на меня.

— Кеси, я действительно невиновен. Во всяком случае в том, в чем меня обвинили. Я этого не делал.

Он серьезно кивнул и поставил на стол три кружки. Две жестяные и одну из толстого фаянса. Он неторопливо разлил по ним горячий кофе, стараясь не всколыхнуть гущу.

— Так лейтенант и сказал, когда пришел сюда расспрашивать меня о том сне, — заговорил он, не глядя на меня. — А мы с Эбруксом обсуждали эту историю, и даже до его прихода она показалась нам чертовски странной… Ох, простите за грубое слово, госпожа.

— Чертовски странная, — сухо согласилась Эпини, заставив Кеси покраснеть, взяла фаянсовую кружку с горячим кофе, осторожно отпила глоток и спокойно спросила, поставив ее на стол: — Так что ты намерен делать? Думаю, ты вполне можешь оправдать себя, если вернешься и решишь этим заняться.

— О Эпини, все далеко не так просто. Ты же и сама это знаешь. Да, я могу оправдать себя — но с тем же успехом меня могут вздернуть, если сперва не запорют до смерти. И даже если нет, мне придется объяснять, как я ускользнул от той толпы, — думаешь, меня сочтут невиновным, если я скажу, что мне помогла магия спеков?

— Им это совсем не понравится, — поддержал меня Кеси. — Солдатам не нравится думать, что кто-то может их обмануть, а Невар одурачил всех. И оставил терзаться виной. Большинство все равно считают, что Невар… ну, вы знаете, с покойной женой капитана. Кое-кто говорит: если она лгала, может, она сама была развратницей…

— Кеси! — резко перебил я его.

Старый солдат осекся и кивнул.

— Верно, — признал он, взял свою кружку с кофе и чуть поморщился — напиток нагрел жесть. — Думаю, вам с госпожой Кестер лучше поговорить наедине. Раз вы родственники, если я расслышал верно, в этом не будет ничего неподобающего. Так что я возьму эту кружку, выйду и маленько посижу снаружи.

— Ох, мы же не станем выгонять тебя из собственного дома, — решительно возразила Эпини и встала.

Держа одной рукой ребенка, другой она схватила меня за плечо и вытащила за дверь. Я едва успел прихватить кружку с кофе. Свою Эпини не без удовольствия оставила на столе.

После полумрака комнаты свет дня снаружи казался очень ярким. Мы подошли к двуколке, и Эпини присела на сиденье. Лошадь с сомнением переступила с ноги на ногу.

— Что ж, — неожиданно заметила Эпини, словно важнее этого ничего не существовало, — это был самый отвратительный кофе, какой мне только доводилось пробовать. Как ты можешь его пить?

— Я в последнее время достаточно голодал, чтобы съесть и выпить все, что мне предложат.

Я отпил глоток. Эпини оказалась права насчет кофе, но я все же проглотил его и попытался совладать с выражением собственного лица. Она сочувственно рассмеялась.

— Мой бедный кузен. Когда мы вернемся к нам домой, я постараюсь это исправить. Мы с Эмзил приготовим ужин посытнее. Теперь, слава доброму богу, мы уже не голодаем. В город наконец пришли фургоны с припасами, так что простой еды вполне хватает: хлеба и каши и всего такого. Да и на огородах у домов начали появляться овощи. Но одно время и я вполне могла съесть все, что угодно. Ой, я тараторю, как белка. Расскажи, как ты сюда добрался? Что с тобой случилось? Как вышло, что ты и не ты в ту ужасную ночь…

Я покачал головой:

— Я все расскажу, когда вы со Спинком вместе сможете меня выслушать.

Честно говоря, мне хотелось немного отложить этот разговор. Вряд ли моя кузина станет смотреть на меня с прежней теплотой, когда услышит о моем участии в набеге.

— А пока закончи рассказ о том, что творилось здесь. Вы голодали?

Эпини кивнула. Ее глаза широко раскрылись, а лицо побледнело.

— Набег спеков уничтожил все запасы провизии на наших складах. У горожан осталось лишь то, что они держали дома, а у солдат в казармах и того меньше. Они запасли столько конины, сколько смогли, за счет лошадей, погибших в пожаре. Разбирали развалины в поисках обгорелого мешка с мукой или зерном — чего угодно. Кое-кто на зиму взял скотину в дом, но корм частью сгорел, частью его съели люди, и ее не было смысла беречь. И мы съели всех кур, коз, дававших молоко, свиней… Это было ужасно, Невар. Казалось, мы едим собственные надежды на будущее. В городе едва ли осталась хоть какая-то домашняя скотина, а половина солдат лишилась лошадей. В последние недели уже почти ничего не осталось. Я ополаскивала бочонок из-под патоки водой, подогревала ее и давала детям. Никакой надежды не было.

Несмотря на мрачность ее рассказа, я не сдержал улыбки.

— А потом прибыл сержант Дюрил, — подхватил я.

В шутливом удивлении она склонила голову набок:

— Именно. Он спас положение. Не знаю, как старик сумел сюда добраться. Его фургон был весь в грязи, а лошади едва передвигали ноги. О, это было словно благословение небес — увидеть его груз: муку, сахар, бобы, горох, патоку, масло — все, чего нам так не хватало. Я почувствовала себя богатой, как королева, когда он постучал в мою дверь и сообщил: «Госпожа Эпини Кестер? Ваша семья прислала вам помощь!» Но не прошло и пяти минут, как все женщины города собрались у нашего дома, уставившись на еду. Кто-то из их ребятишек плакал и просил есть, а другие даже для этого слишком обессилели. И тогда вышел Спинк и отправил всех по домам за мисками и чашками, чтобы разделить все поровну, насколько это возможно. Не могу рассказать, как я ненавидела его в тот миг! Наша малышка исхудала — кожа да кости, а он раздает нашу еду! Но я понимала, что он прав. Как бы я смотрела им в глаза, если бы оставила всю эту еду себе, позволяя их детям голодать?

— Не говоря уже о том, что они могли напасть и попросту отобрать все, если бы вы не поделились сами.

— Невар, — вздохнула Эпини, — я не перестаю тебе удивляться! Как ты можешь думать о людях такие ужасные вещи? Как ты это выносишь?

— Полагаю, меня научила этому жизнь.

— Какое мрачное мировоззрение! Но ничего подобного не произошло. Мы поделились всем, что у нас было, а когда уже подумывали о том, чтобы варить суп из мешка из-под муки, прибыли фургоны с припасами.

— А что ты рассказала Дюрилу, пока он был здесь? — вдруг обеспокоился я. — Про меня, я имею в виду.

Она печально посмотрела на меня:

— Невар, а что, по-твоему, я могла ему рассказать? Как я должна была обойтись с этим добрым человеком, ради нас подвергшим себя опасности? Я рассказала ему правду.

Я потупился под ее осуждающим взглядом.

— С чего бы мне, по-твоему, поступать иначе? — укорила меня Эпини. — По его словам, он уже кое-что знал о том, что с тобой произошло, и был с тобой той ночью, когда ты встречался с Девара. Может, он и не слишком образованный человек, Невар, и выше сержанта ему не подняться, но ему хватает мудрости и здравого смысла. Ему было непросто выслушать мой рассказ. Но под конец он кивнул и понадеялся, что ты все еще жив и сможешь вернуться домой, чтобы хоть немного утешить отца. А потом добавил: «Даже если он не вернется, я никогда не стану плохо о нем думать. Я справился со своей работой так хорошо, как только мог, научил его всему, что знал о военной службе. И если он будет за это держаться, то не оступится слишком сильно».

— А ты рассказала ему о набеге на Геттис? — пришлось спросить мне. — Знает ли он о моем участии?

— Невар, я сама не вполне понимаю, что там происходило, поэтому едва ли могла ему что-то сказать. Я была настолько одурманена опием, что почти не помню ту ночь. Думаю, это и к лучшему. Ты сказал, что на самом деле это был не ты. Я тебе поверила. Почему я не должна тебе верить?

Я уставился на собственные ноги.

— Возможно, потому, что прежде я обманывал тебя.

— Верно, — легко признала Эпини. — И это до сих пор меня мучает. Но, думаю, нам пора забыть об этом, хотя бы сегодня. Ты пережил тяжелые времена, Невар, но теперь ты дома. Кажется, у тебя слишком долго не было ничего, кроме дурных известий и тяжелых времен. Что ж, позволь мне поделиться с тобой и хорошими новостями. — Она неожиданно широко заулыбалась. — Ты представляешь, как недавно переменилась судьба твоей семьи?

— Немного знаю. Поблизости от владений отца нашли золото.

— Да, но это еще далеко не все. Несколько дней назад я получила письмо от твоей сестры. Ты хотел бы прочесть его сам или мне просто пересказать его тебе?

— А ты прихватила его с собой?

Мне хотелось подержать бумагу, которой касалась моя сестра, увидеть слова, написанные ее рукой.

— Боюсь, я слишком для этого суетилась, когда пеленала Солину и выбегала! Если бы я немного подумала, то взяла бы с собой и письмо, и корзинку для пикника! Подождешь, пока мы наконец не приедем домой?

Она снова меня поддразнивала. Я с улыбкой покачал головой:

— Просто расскажи мне, как дела у Ярил.

— Ну, твоя сестра держится замечательно для столь юных лет. Она пишет, в тот день ее отцу стало плохо в кабинете. Когда она прибежала к нему, то сама едва не упала в обморок. Но, оседая на пол, она увидела, что ты стоишь над ней. Ты показал ей место и объяснил, что там был найден очень важный камень. Как только сержант Дюрил вернулся, она попросила его поехать вместе с ней. По ее словам, это было настоящее путешествие — им пришлось дважды останавливаться на ночлег! Но она нашла то самое место, а сержант узнал золотую руду. Уж не знаю, как ему удалось. Умница Ярил сообразила, что это место не принадлежит вашему отцу, и если она сообщит о нем другим, то вашей семье это на пользу не пойдет, только набегут алчные люди в надежде урвать кусок себе. И она ни слова никому не сказала, но тайно послала образцы породы королеве. В письме она предположила, что если земли принадлежат короне, то ей стоит знать об их ценности, пока какие-нибудь беспринципные люди не начали потихоньку добывать золото или монарх по неведению не даровал кому-то это место во владение. — Она усмехнулась. — Но ты никогда не угадаешь, кто доставил ее послание.

Я знал. Я говорил Ярил, что она может ему доверять.

— Сержант Дюрил, — уверенно ответил я.

— Нет, — довольно рассмеялась она. — Ничего подобного. Хотя сержант чудесный человек, и, если мне когда-нибудь понадобится надежный посыльный, наставник для сына или управляющий имением, я, несомненно, сочту его прекрасным выбором.

— Кто же тогда? — нетерпеливо спросил я.

Она подхватила дочь и слегка напоказ расцеловала ее.

— Колдер Стит, — объявила она. — Так-то. И что ты об этом думаешь?

— Боюсь, она сыграла как раз ему на руку, — мрачно ответил я, подобрав отвисшую челюсть.

— Ошибаешься, — чуть свысока сообщила Эпини. — Поскольку они сговорились о том, чтобы доставить образцы королеве втайне от Колдерова дяди.

— Что?

— Ярил увидела в этом возможность для них обоих построить собственное будущее — может, общее, а может, и нет. Они оба, пишет она, устали быть пешками в играх старших. Колдер вполне уверен, что хочет на ней жениться, но Ярил честно ему сказала, что сомневается и не желает выходить замуж в ближайшие годы. Однако они достаточно сдружились, чтобы сговориться. Они с Колдером изобразили грандиозный скандал с криками и битьем посуды! И знаешь, судя по тому, как Ярил об этом пишет, ей это явно понравилось! Она упоминает, что расколотила достаточно старых фарфоровых чашек, чтобы отцу пришлось позволить ей купить новый сервиз.

— Звучит очень похоже на Ярил, — признал я с невольным восхищением.

Я помнил эти чашки. Ярил с детства ненавидела их цветочные узоры.

— Этого шума вполне хватило, чтобы твой отец наконец велел обоим Ститам покинуть его дом. И разумеется, они уехали обратно в Старый Тарес, и Колдер прихватил с собой камни. Ему было непросто доставить их ее величеству, но он справился. И знаешь, к чему это привело? За службу короне твоему отцу пожаловали еще один земельный надел, удвоивший его владения, а соседние земли получил сам Колдер Стит. До его совершеннолетия ими будет управлять его родной отец. Корона как бы вынудила его снова признать сына. Войдя в возраст, Колдер станет мелкопоместным дворянином, хотя и, увы, без титула.

— Очень за него рад, — сухо заметил я.

Новость об увеличении отцовских владений радовала, поскольку Ярил теперь стала более желанной невестой. Я понадеялся, что у нее появится выбор получше, чем Колдер Стит. А вот мысль о том, что владения Ститов будут граничить с Широкой Долиной, вызывала куда как меньший восторг.

— Ты ворчишь, как угрюмый старик, Невар! Но дай мне досказать. — Эпини ненадолго отвлеклась, успокаивая захныкавшую дочку, и продолжила: — Как только король оповестил страну об открытии золотого месторождения, Широкая Долина сразу же преобразилась. Ярил пишет об этом страницу за страницей. Король прислал инженеров, и те спроектировали и построили жилье для рабочих, уже начали добычу и очистку руды, и все это прямо там, где нашли золото. Со временем там вырастет крупный город. А Приют Бурвиля — это ближайший речной порт, постоялый двор и магазины! Он буквально кишит новыми людьми. По словам Ярил, его население утроилось, и, конечно, все налоги и сборы за пользование пристанью идут в кошелек вашего отца, так что его состояние вдруг оказалось более чем впечатляющим. По сути, ваша ветвь семьи так разбогатела, что даже моя возлюбленная матушка неожиданно сочла деверя достойным визита. Как раз когда Ярил это писала, туда прибыл мой отец и провел с братом целый день. Ярил говорит, ваш отец все это время провел на ногах, разгуливал с тростью и держался почти как прежде. Он собирался на следующий день поехать с братом на верховую прогулку по своим новым владениям, а он уже месяцами не садился в седло! А Ярил и моя сестра Пурисса успели подружиться! Ярил в полном восторге — моя мать намекнула, что намерена взять ее с собой в Старый Тарес и представить обществу. Подозреваю, она попытается найти племяннице более подходящего жениха, чем Колдер Стит, но мне почему-то кажется, что твоя юная сестричка вполне способна справиться с леди Бурвиль. Раз уж на то пошло, меня не удивит, если Ярил найдет себе мужа, но по собственному выбору. А что может быть лучше?

Упоминание о ее матери пробудило еще одну мою тревогу.

— Ты ведь отослала мой дневник сына-солдата своему отцу? — спросил я, постаравшись, чтобы в моем голосе не прозвучало упрека.

Она помешкала, а потом прямо посмотрела мне в глаза:

— Да. Тогда мне это показалось разумным. Я решила, что Ярил еще слишком юна, чтобы читать все те откровенные вещи, которые ты в нем написал. — Тут, несмотря на всю ее самоуверенность, она слегка покраснела. — И я побоялась, что твой отец уничтожит дневник. Я была уверена, что там слишком много полезных сведений, чтобы это допустить. Поэтому я послала твой дневник отцу с просьбой его не открывать. Невар, он благородный человек. Я знала, что он прислушается к моим пожеланиям, и мне даже в голову не пришло, что мою мать может заинтересовать дневник сына-солдата. Прости, мне так жаль.

— Я с трудом представляю, за что ты извиняешься, — мягко возразил я. — Но мне хотелось бы знать, что произошло после того, как твоя мать прочла дневник.

Я напомнил себе, что сам виноват в создании этого предательского дневника, чем бы это ни обернулось. Пытаясь избавиться от чувства вины, я с гневом подумал о том, что меня принудила к этому магия, — и внезапно осознал вторую половину этой правды.

— Давай разберемся, Эпини, — предложил я. — Магия заставила меня писать в дневнике столь откровенно. Вынудила меня создать его, а затем бросить, когда я бежал. Подозреваю, что и ты стала ее орудием, отослав его в Старый Тарес, где он попал в руки твоей матери. Что бы она с ним ни сделала, этого хотела от нее магия. Магия — это могучая сила, подобная реке. Мы можем строить плотины и запруды, но, когда река напитается дождями и талым снегом, она сметет все рукотворные преграды и хлынет в прежнее русло. Так произошло и с нами, и этот странный поток принес дневник в руки твоей матери. — Я перевел дыхание и спросил, стараясь оставаться спокойным: — Ты знаешь, что она сделала с дневником?

Эпини прикусила губу. Прильнувшая к ней малышка словно бы ощутила тревогу матери — она громко пискнула и тут же снова умолкла.

— Я знаю, что она хотела отнести дневник королеве. Мой отец пришел в ярость от одной мысли об этом. Не думаю, что он стал бы читать дневник, раз уж я попросила его этого не делать, но о чем там идет речь, он знает. Матушка об этом позаботилась. И ему вряд ли понравилось то, что она ему рассказала. Он сказал ей, что она, похоже, не понимает: любой позор Бурвилей с Востока в полной мере отразится и на нашей ветви семьи. А она настолько привыкла считать себя выше деверя, что не замечает, как тесно мы связаны!

Эпини все повышала и повышала голос по мере того, как разгорался ее гнев. Маленькая Солина заворочалась, подняла головку и пронзительно захныкала.

— Тише, милая, тише. Мама на тебя не сердится. — Она виновато покосилась на меня. — Она проголодалась. Скоро мне надо будет ее покормить.

— Значит, тебе пора возвращаться в город? — глупо спросил я.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ох, — сообразил я. — Уверен, Кеси только рад будет предложить тебе воспользоваться его комнатой.

Я подал ей руку и помог сойти с повозки.

— Иногда я пытаюсь представить мою мать заботящейся обо мне, как я теперь о Солине, — задумчиво проговорила Эпини, пока мы шли к дому. — Получается плохо. В детстве вокруг меня всегда суетились горничные, няньки и кормилицы. Но я не могу представить, что она выносила меня, родила — и при этом не любила так же, как я Солину. Иногда я дурно о ней отзываюсь, но даже тогда я все равно знаю, что люблю ее. Разве это не удивительно, Невар? Она тщеславна и надменна и скорее хитра, чем умна. Некоторые ее поступки не приводят меня в восторг. А я все же ее люблю. Как ты думаешь, я слаба или глупа?

— Ты думаешь, я слаб или глуп, если все еще люблю отца? — криво усмехнулся я.

— Вовсе нет, — печально улыбнулась она. — Это так странно, Невар. Ярил пишет, что твой отец теперь ведет себя так, словно он сам отослал тебя служить в армии и вскоре ты вернешься домой, «овеянный славой». Она пишет, что он не признает лишь часть прошлого. Он больше не спрашивает про твою мать и остальных детей. Но твердо уверен, что ты его доблестный сын-солдат и покроешь себя славой. — Она вздохнула. — В этом отношении он не слишком-то отличается от моей матери. Она простила мне то, что я вышла за Спинка, представляешь? И даже прислала мне письмо.

— В самом деле? Эпини, это же замечательно!

Она криво усмехнулась:

— Письмо было полно вопросов об успешности предприятия леди Кестер и купальнях, которые та собирается устроить на источниках. Она выясняла, будут ли там особые условия «для семьи».

Эпини рассмеялась при мысли о том, что ее гордая мать признала леди Кестер «семьей».

— Ой, я же не успела тебе рассказать! — воскликнула она затем, заметив мое недоумение. — Доктор Амикас принял всерьез то, что мы ему сообщили. Он съездил до самого Горького Источника и привез оттуда несколько бочек воды для исследований. Никто не понимает почему, но она предотвращает или, по крайней мере, ослабляет вспышки чумы. И творит чудеса с выжившими — мы со Спинком тому подтверждение. Доктор сперва опробовал ее на кадетах, так и не оправившихся после болезни. Когда им стало лучше, он распорядился доставить еще воды и вернул многих учащихся, отосланных домой по состоянию здоровья. Результаты просто потрясающие.

Я вспомнил Триста и остальных и молча посмотрел на Эпини.

— О чем ты думаешь? — спросила она, встревоженная моим молчанием.

— Я счастлив за тех, кто выздоровеет и вернется к нормальной жизни, — вздохнул я. — Но должен признаться, думаю я о других, кому этого не суждено. О Нейтреде, например. О Калебе. Об Ороне.

— Подумай заодно и о тех, кто теперь не умрет, — серьезно посоветовала Эпини, проказливо усмехнулась и добавила: — И еще можешь порадоваться переменам в судьбе Кестеров. Спрос на воду превосходит все ожидания; ею лечатся от любых болезней, а несколько весьма состоятельных семейств отправились навестить сам источник, чтобы принимать в нем ванны. Леди Кестер наняла рабочих построить там раздельные купальни и гостиницу. Поначалу она будет несколько простоватой, но сестра Спинка считает, что в этом есть особое очарование. Она жалуется, что им все время не хватает бутылок для воды и придется искать нового поставщика. И еще она пишет, что благодаря воде получила предложение руки и сердца. Ты, возможно, его знаешь. Это приятель Спинка. Рори Харт, сын-солдат лорда и леди Харт из Круглых холмов.

— Рори? Из Академии? Но он же не болел чумой.

— Он-то нет, но его младшие братья заразились. И мать привезла их в Горький Источник, где они вылечились, а она познакомилась и сдружилась с семьей Спинка. Она говорит, что его сестра Гера — именно та дельная девушка, которая необходима Рори, чтобы он остепенился и взялся за ум.

— Уж и не знаю, кого из них жалеть — Рори или Геру, — пробормотал я.

Эпини легонько шлепнула меня по лицу:

— Никого не надо жалеть. Спинк уверен, что они прекрасно подойдут друг другу, когда встретятся.

Я покачал головой, боясь представить себе девушку, способную заставить Рори остепениться. Я даже задумался, не носит ли она с собой дубинку.

— Страшно подумать, как быстро все изменилось, — заметил я вслух. — Пока меня не было, мир не стоял на месте. Я не представляю, как мне найти в нем место для себя.

Но в тот миг это не казалось мне невозможным.

— Ты и сам не меньше прочих способствовал переменам. Какая их часть произошла бы без тебя? — Она помешкала, а затем добавила ободряюще: — А кое-что и вовсе осталось неизменным. Все еще ждет тебя.

И она лукаво улыбнулась.

— Ты рассказала мне все о наших семьях и семье Спинка, но ничего о вас самих, — поспешно сменил я тему. — По словам Кеси, полк разделили и здесь остались только две роты. Что об этом думает Спинк?

Улыбка Эпини чуть поблекла, но в глазах отразилась решительность.

— Он занимает далеко не лучшую должность. Он знал это, когда ее принимал. Но Спинк считает, что это еще обернется к лучшему. Теперь, когда в Геттисе почти не осталось офицеров, он полагает, что сможет быстрее продвинуться по службе. Ходят слухи, что к нам скоро прибудет подкрепление. Или остаток полка отзовут в Средние земли, а здесь нас сменит другое подразделение. Пока ничего точно не известно. Спинк говорит, что королю хватает других забот с золотым месторождением и новым соглашением с Поющими землями. Формально решение забросить тракт не принято, хотя Спинк считает, что к тому идет. По его словам, таков жребий солдата, каким бы ни был его чин. Ему часто приходится оставаться на месте и ждать новых приказов. — Она тихонько вздохнула. — Должна признаться, я предпочла бы оказаться почти где угодно, только не здесь. Даже теперь, когда магия не пропитывает нас страхом и отчаянием, Геттис остается мрачным, неуютным местом. Иногда мне даже трудно читать приходящие письма: кажется, что все остальные продолжают жить, а я застряла здесь, словно в ловушке, с все теми же тревогами и заботами, день за днем.

— Жребий жены офицера каваллы, — тихо заметил я.

— Да, — оживившись, подхватила Эпини, перевела дыхание и расправила плечи. — Я сама приняла его, когда вышла замуж за Спинка. Я знаю. И не собираюсь отступать.

У двери в дом она замешкалась и обернулась ко мне, очаровательно вспыхнув от смущения:

— Ты не попросишь Кеси составить тебе компанию снаружи, чтобы я могла уединиться с малышкой?

— Конечно, — согласился я.

К моему удивлению, Кеси сразу догадался, что Эпини необходимо побыть наедине с Солиной, чтобы ее покормить. Мне не пришлось ему это объяснять, и он даже нашел повод выйти — сказав, что нам нужно принести воды, поскольку я в «приступе уборки» опустошил бочонок. Мы взяли по ведру и вышли из дому.

— Так что ты намерен делать? — с любопытством спросил Кеси. — Поедешь в город с женой лейтенанта?

— Не сейчас. Не в таком виде.

Взмахом руки я указал на свой причудливый наряд. Кеси задумчиво фыркнул:

— Твои прежние вещи все еще тут, но они тебе не сгодятся. Может, одна из моих рубашек придется впору. Но не брюки. Забавно. Ты куда выше, чем я думал. Толстым ты казался ниже.

— Выше и моложе. Неплохой обмен, — заметил я.

Мы оба рассмеялись. Потом между нами повисло молчание — нам нечего было друг другу сказать и в то же время хотелось сказать слишком многое.

— Спасибо тебе, — выговорил я наконец.

— За рубашку? Не стоит. Она вряд ли окажется хотя бы чистой.

— Нет, спасибо за все. За то, что ты думал обо мне хорошо, когда большинство считало злодеем. За то, что хотел сделать меня частью полка.

Он снова пренебрежительно фыркнул:

— Едва ли нас можно назвать полком теперь, когда нас так поразбросало.

— Помнишь, ты сам говорил мне однажды. Когда для полка наступают трудные времена, настоящие солдаты не опускают рук и стараются изо всех сил.

— Значит ли это, что ты намерен вернуться на службу? Очистить свое имя и вновь надеть форму?

— Я бы хотел этого, — ответил я, к собственному удивлению.

— Ну, тогда, я думаю… — начал было он, но тут мы оба обернулись к дороге, поднимающейся к кладбищу.

По ней летел конь, к спине которого пригнулся подгоняющий его всадник. Мы одновременно узнали его.

— Похоже, лейтенант Кестер был весьма рад узнать, что ты вернулся! — с усмешкой заметил Кеси.

Я улыбнулся в ответ и пошел навстречу Спинку. Я смотрел, как он подъезжает — превосходный всадник на заурядной лошади. Он остался все таким же невысоким и худощавым и все так же выглядел скорее мальчишкой, чем мужчиной. Но когда он придержал лошадь в паре шагов от меня, я удивился:

— Усы? Эпини не предупредила меня об усах.

Усы Спинку шли, но я не собирался признавать это без того, чтобы сперва его не подначить.

Спинк даже не улыбнулся в ответ. Он глубоко вздохнул:

— Невар, я очень рад тебя видеть. — Он вздохнул снова. — Эмзил арестована. По обвинению в убийстве.

Вот, — подумал я в каком-то странном уголке сознания. — Вот оно. Беда, перечеркнувшая все сегодняшние добрые вести. Магия напоследок отвесила мне пощечину за то, что я подчинил ее своей воле. Или это точка равновесия проклятого Орандулы! Он ведь грозился уравновесить мою жизнь».

Спинк спешился и крепко обнял меня:

— Прости, брат. Ужасное приветствие после того, как ты так долго отсутствовал и столь многое перенес. Но эта новость жгла меня всю дорогу от города. — Он огляделся по сторонам. — Где Эпини?

— В доме, кормит ребенка. — Мой голос дрогнул.

Я задыхался. Моя вина. Каким-то образом все это было моей виной. Если бы я не воспользовался магией, чтобы вырастить овощи для Эмзил, если бы так щедро не обеспечил ее мясом перед уходом… Если бы не тревожился о ней и не хотел остаться, когда магия желала, чтобы я ушел… Но я сделал все, чего проклятая магия требовала от меня; она одержала победу и распорядилась моей жизнью по собственной воле. Почему же теперь она нас наказывает?

Спинк стянул перчатки и утер с лица пот и пыль.

— Я не стану прерывать кормление Солины такими новостями. Несколько минут они могут и подождать. Значит, ты вернулся? — Он заставил свой голос звучать радостно, отступил на шаг и окинул меня взглядом. — Ты снова похож на себя, на Невара из Академии. Что произошло? Как ты оказался здесь? И во что это ты одет?

— В изрезанный плащ. Ничего другого у меня не было. Спинк, это долгая история, а я бы предпочел сначала выслушать твою. Как вышло, что Эмзил обвинили в убийстве?

— Говорят, она убила человека в Мертвом городе и спрятала тело. Возможно, именно затем она и перебралась в Геттис — чтобы скрыть свое преступление.

Я знал, что так и было, но промолчал.

— Кто ее обвинил? — вместо этого спросил я.

— Вдова убитого. После гибели мужа она начала торговать собой. С тех пор как капитан Тайер выгнал из Геттиса всех шлюх, многие ездили в Мертвый город повидаться с ней. Каким-то образом капитан узнал, что она путается с его солдатами, и послал туда людей арестовать ее. Он избавился от шлюх в Геттисе и, похоже, теперь решил заняться Мертвым городом, хотя мне это кажется превышением его полномочий. Он поручил патрулю привести женщину и застигнутых у нее солдат в Геттис. Сегодня патруль вернулся с арестованными. Потому Тайер и созвал сегодня остальных офицеров. Он хотел, чтобы мы увидели их общее наказание.

Спинк чуть помолчал, переводя дыхание, а потом взглянул на Кеси:

— Солдат, у тебя не найдется воды? Моя глотка пересохла, словно тракт.

Кеси покачал головой:

— Только в доме, где сейчас ваша супруга. Если только вы не хотите прогуляться к ручью. Или я мог бы принести немного.

Он покосился на пустое ведро у себя в руке.

— Я был бы весьма признателен.

Кеси поспешил к ручью. Мы со Спинком пешком поднялись до вершины холма. В поилке была вода, и Спинк подвел к ней лошадь. Мы подошли к двуколке, и Спинк уселся на край.

— Так что же произошло? — нетерпеливо спросил я.

Спинк раздраженно покачал головой:

— Тайер решил высечь всех троих, женщину вместе с парой солдат. Он прочел нам длинную нотацию о том, что мы не справляемся с обязанностями, если наши солдаты могут вести себя настолько по-свински. Тайер стал… странным с той самой ночи, когда ты покинул город. А в последнее время это стало еще заметнее. Судя по намекам, проскальзывающим в его поучениях и проповедях по Шестым дням, кажется, Тайер узнал, что Карсина лгала ему и что ты действительно был ее женихом. Похоже, это разъедает его изнутри. Он считал Карсину чуть ли не святой. И все свои действия той ночью он оправдывал ее невинностью. А когда Тайер выяснил, что она обманула его и солгала о тебе, его бросило в другую крайность. Он избегает смотреть в мою сторону. Когда я докладываю ему, он разглядывает стену. Тайера настолько мучит его вина, что теперь он пытается держаться безупречно. Мне не хотелось говорить так о старшем офицере при Кеси, но, по-моему, капитан уже не вполне в себе. Полагаю, именно поэтому его и оставили здесь с прочим отребьем. Некогда он мог быть хорошим офицером, но теперь… — Спинк покачал головой. — Теперь, когда страх и отчаяние, подавлявшие нас, исчезли, Тайер, похоже, вознамерился сокрушить дух подчиненных. Следует отдать ему должное — он вполне последователен. Немногих оставшихся солдат он все время загружает работой. Форт и здания уже в куда лучшем состоянии, хотя людям этот труд кажется бессмысленным. Они ропщут, что без толку отстраивать казармы, которые останутся пустыми, или заново мостить улицы, по которым почти никто не ездит. Тайер никогда не хвалит солдат за хорошую работу, лишь без конца твердит, что долг солдата — повиноваться и не задавать вопросов.

— Отребье? — перебил я его долгий рассказ. — Что ты имел в виду под оставленным здесь отребьем?

— Все, у кого имелись хоть какие-то связи, уехали из Геттиса вместе с большей частью полка, — со вздохом пояснил он. — Остались… как бы это… «нежелательные элементы». Лентяи, буяны и тупицы. Слабые здоровьем. Старики. Разведчики, хорошо знающие эту местность, — всем известно, что разведчика невозможно по-настоящему вернуть в лоно цивилизации. И офицеры, ведущие себя не так, как положено офицерам.

Он осекся и поджал губы.

— А почему остался ты? — задал я неприятный вопрос, пытаясь встретиться с ним взглядом.

Он едва заметно пожал плечами.

— Прямота Эпини не всем приходится по вкусу. Некоторых она раздражает. Кое-кто полагает, что неспособность или нежелание совладать с женой говорят об офицере не лучшим образом. Полковник не единожды отзывался об Эпини как о бельме на глазу, когда мы разговаривали. А чаще и вовсе не беседовал со мной без крайней необходимости.

— О Спинк, клянусь добрым богом, это несправедливо.

Его губы искривились в невеселой улыбке.

— Ничего не поделаешь. Я женился на Эпини, потому что хотел этого всем сердцем. Я оказался в этом полку, поскольку выбора у меня не было. И я не склонен смешивать обязательства разного рода. Но, — Спинк вздохнул снова, тяжелее, — я знаю, что капитан Тайер находит поведение Эпини предосудительным. Он уже дважды лично беседовал со мной о ней.

— Недолго он протянул бы, будучи женатым на Карсине… — начал было я, но осекся, задумавшись, не оскорбил ли я покойную.

Но Спинк лишь коротко рассмеялся:

— Судя по тому немногому, что я о ней знал, ты прав. Если бы она выжила, он был бы совсем другим человеком. Добрый бог, это и ко всем нам относится, верно? Однако она умерла. И вот к чему мы пришли. Ее смерть и ее обман озлобили Тайера. Он отказывает себе во всем, что можно хотя бы отдаленно счесть греховным или даже приятным. Ну, это его дело, но теперь он навязывает свои ограничения и остальным, вводит запреты, а офицеров поучает, как им следует жить, чтобы подавать войскам «хороший пример». Изгнание из города шлюх уже было крайностью, но теперь он заявляет, что женщинам не следует выходить на улицу без сопровождения по вечерам и в Шестой день. Он хочет обязать всех, кто живет в форту, присутствовать на богослужениях и запретить солдатам выходить по делам в город на Шестой день.

— Готов поспорить, что Эпини с этим не соглашается.

— Сперва, когда он ужесточил правила поведения для мужчин, она решила, что командующий наконец прислушался к ее тревогам о безопасности женщин на улицах. Невар, в подобные крайности Тайер впал лишь в последние несколько недель. Никто, похоже, не понимает, что он намерен и дальше продолжать в том же духе. Сегодня он собрал всех офицеров, чтобы они увидели, как он вершит правосудие. Мужчины получили по пятнадцать плетей. Меня едва не стошнило от этого зрелища. Когда он взялся за женщину, некоторые из нас стали возражать. Я в том числе. Солдаты находятся под его командованием и подчиняются его приказам, сказал я, но женщина — нет. Тайер не стал нас слушать, но тогда женщина заявила, что стала шлюхой не по своей вине. Она просто не могла бы без этого выжить после того, как ее мужа убила Эмзил.

Он искоса глянул на меня, но я промолчал.

— Это заставило капитана Тайера сесть и прислушаться, — продолжил Спинк. — Эмзил не избегала его после той ночи; скорее, она, наоборот, старалась попадаться ему на глаза. При каждой возможности она обращалась к нему: «Хорошо ли проводите время, капитан Тайер? Приятная нынче погода, не правда ли, капитан Тайер?» Она стала зеркалом его вины, постоянным живым напоминанием о той ночи, когда он поступил недостойно. А эта вдова дала ему превосходный повод избавиться от Эмзил. Он тут же отправил за ней двух солдат, чтобы устроить очную ставку с обвинительницей. Всем известно, что Эмзил служит у меня, поэтому они сперва направились ко мне домой. Благодарение доброму богу, капитан позволил мне пойти с ними; я сказал, что не желаю, чтобы посторонние врывались в мой дом и тревожили мою хрупкую жену.

Он замолчал, и мы обменялись взглядами. Я подозревал, что солдаты оказались бы потревожены куда больше, чем Эпини.

— Эмзил там не оказалось, только записка Эпини. Я спрятал ее прежде, чем кто-то еще ее заметил. Затем попросил соседку из числа женщин со свистками присмотреть за детьми. Мы уже направлялись обратно в штаб, когда встретили Эмзил, возвращавшуюся домой с рынка. Солдаты задержали ее и сразу же препроводили к капитану Тайеру.

Спинк умолк, и я понял, что уточнять подробности он не желает.

— И тогда ты направился сюда?

— Нет! Я хотел, но понимал, что не могу оставить Эмзил одну. — Он отвел взгляд. — Я сделал все возможное, чтобы защитить ее, Невар, но она не пыталась упростить мне эту задачу. Я пришел вместе с солдатами, как будто сам привел их к ней. — Он вновь посмотрел мне в глаза. — Я пытался ее успокоить. Она не стала меня слушать. Я опекал ее, как мог. Этого оказалось недостаточно.

Меня вдруг пробрал озноб, в ушах зазвенело.

— Что ты имеешь в виду? — слабо выговорил я.

— Она сопротивлялась. Им пришлось ее тащить. Она отбивалась, лягалась, плевалась и вопила на всю улицу, что капитан Тайер все-таки собрался убить ее и изнасиловать, как угрожал прежде. Я никогда не видел, чтобы женщина так себя вела; она напоминала загнанную в угол дикую кошку. Страх, но еще больше ненависти. Как только ее привели в кабинет к капитану, та женщина сразу же набросилась на нее с обвинениями: «Это она, она убила моего мужа и закопала тело в одном из старых домов Мертвого города. Я знаю, потому что послала его попросить у нее еды, когда у нее было много, а у нас — ничего. А она убила его и сбежала. Я несколько недель искала его могилу. Мой бедный дорогой муж. Он просто хотел еды». И вдова разрыдалась.

— Эмзил стала это отрицать?

— Она не произнесла ни слова. Та женщина сидела там, покачиваясь из стороны в сторону, плакала и изредка постанывала, и капитан начал допрашивать Эмзил: «Ты это сделала? Ты убила мужа этой женщины?» А Эмзил вместо ответов принялась задавать вопросы: «Ты бил беззащитного человека, пока другие его держали? Ты промолчал, когда твои солдаты заявили, что изнасилуют меня на глазах у человека, которого я любила? Ты намекал, что сам изнасилуешь меня после того, как я умру, чтобы отомстить человеку, которого намеревался убить?» На каждый вопрос, заданный ей капитаном, она отвечала своим, еще более страшным. Думаю, она понимала, что близка к смерти, и вознамерилась напоследок ранить его как можно сильнее. Она обвиняла его в подобных поступках в присутствии всех офицеров, служащих под его началом.

Мне не хватало в груди воздуха спросить, что же произошло дальше. Повторенные им слова Эмзил «на глазах у человека, которого я любила» прожигали меня насквозь, словно кислота.

— Капитан пришел в ярость. Он потребовал: «Скажи мне правду, или я выбью ее из тебя плетьми». И тогда она бросила ему вызов: «Плеть тебе не понадобится. Клянусь добрым богом, если ты скажешь правду, то ее скажу и я. А если нет, то ты не вправе допрашивать меня». В комнате аж похолодало. Все смотрели на капитана, поскольку большинство знало, что Эмзил говорит о нем правду. И тогда он выпалил: «Ты права. Я скажу правду, и покончим с этим. Я поступил так, обманутый женщиной. Я виновен». И как только он это произнес, Эмзил посмотрела ему прямо в глаза и призналась: «Я убила этого человека, потому что он собирался убить меня и моих детей, чтобы забрать нашу еду».

— Значит, она сказала правду. Это было самообороной.

— Я в этом не сомневаюсь. Не думаю, что кто-то способен в этом усомниться. Но этого оказалось недостаточно, чтобы ее спасти. Невар, капитан Тайер приговорил ее к повешению. А себя — к пятидесяти плетям за поведение, недостойное офицера. Он объявил это с таким спокойствием, словно был только рад случаю. Он произнес целую речь: мол, он собирается принять ответственность за то, что подвел своих людей и в ту ночь повел их за собой по пути зла. Он сказал, что добрый бог уже наказал многих из них и набег спеков был его орудием, вычистившим гниль из наших рядов. И еще он добавил, что закончит начатое добрым богом во искупление своего злодеяния.

— Добрый бог тут ни при чем. На город напали самые обычные спеки. — Сглотнув, я заставил себя произнести правду: — Это был я. Тот я, который мальчик-солдат.

Спинк ничего не ответил. После длительного молчания я нашел в себе силы продолжить:

— Я был там той ночью.

Спинк смотрел мимо меня в пространство.

— Знаю, — напряженно выговорил он. — Я тебя видел.

— Ты меня не убил, когда мог.

— Я… — начал было Спинк, но снова осекся.

— Мое другое, спекское «я». Он спланировал набег. Он метил в людей Тайера. Их казарму он выбрал первой. Я не мог остановить его, Спинк, иначе я бы это сделал.

— Ты… он их вырезал. Словно скот на бойне. Они валялись грудой рядом с обугленными развалинами. У них не было ни малейшей возможности спастись.

— Я знаю. Я там был. Но клянусь, Спинк, это был не я. Я поклянусь чем захочешь. Я бы не мог так поступить. — Я вымученно усмехнулся. — Он забрал всю мою ненависть и жажду мести. И похоже, так и оставил их себе. Даже теперь я не могу пробудить ненависть, которую должен бы питать к Тайеру. Только думаю о том, что он угодил в ловушку, как и я. Что его измучила и исказила магия. Принудила выполнять ее волю.

Спинк сглотнул:

— Думаю, я ненавижу его за нас обоих. Когда я прибыл сюда, он мне понравился. Хороший был офицер.

— Не сомневаюсь, — тихо согласился я.

— Что мы собираемся делать с Эмзил?

— Не знаю. Ты действительно думаешь, что Тайер повесит женщину? И неужели остальные офицеры не помешают ему?

Прежде чем он успел ответить, вернулся Кеси с полным ведром ледяной воды. Спинк вдосталь напился и поблагодарил его. И тут из дома вышла Эпини. Когда она увидела нас со Спинком, сидящих рядом, лицо ее просияло. Пока она шла к нам со спящим ребенком на руках, жестами показывая, чтобы мы не шумели, она казалась мне красивее, чем когда-либо прежде. Она оставалась исхудавшей, волосы растрепались после поездки, платье давно вышло из моды и изрядно запылилось. Но лицо светилось любовью и удовлетворением, и мое сердце сжалось оттого, что принесенная Спинком новость наверняка отравит ее радость.

Она прошла лишь пару шагов, прежде чем по выражению лица мужа догадалась о неприятностях. Улыбка ее померкла, и она поспешила к нему:

— В чем дело? Дети в порядке?

— Кеси, мне придется одолжить у тебя ту рубашку, если ты не против, — попросил я.

Думаю, он не меньше моего рад был уйти, пока Спинк рассказывает Эпини о случившейся беде.

Когда я вышел из дома в не сходящейся на шее рубашке и слишком коротких брюках, по лицу Эпини струились слезы. Она прижалась к мужу и молча, без всхлипов, плакала. Спинк держал на руках дочь и поглаживал жену по плечу. Я сложил свою старую одежду и неописуемую саблю в двуколку и повернулся к Кеси:

— Я должен вернуться в город вместе с ними. Кеси, мне никогда не отплатить тебе за то, что ты сегодня сделал для меня. Но это не помешает мне пытаться.

— Ох, да ничего особенного я не сделал, Невар. Лишь то, что любой сделал бы для своего товарища-солдата. — Он склонил голову набок. — Ты попытаешься оправдаться? Я был бы рад. Ты смог бы вернуться сюда и забрать обратно прежний дом и прежнюю работу, ты с ней справлялся куда лучше. Я изрядно соскучился по казарменной жизни, веришь ли?

— О, я верю. — Я пожал ему руку, а затем похлопал по плечу. — Не знаю, что я собираюсь делать, Кеси. Но все равно спасибо.

— Ну, чем бы ты ни решил заняться, сообщи мне, ладно? Человеку стоит знать, где его друзья.

— Конечно. Человеку стоит знать, где его друзья.

— И еще, Невар. Я слышал рассказ лейтенанта, и мне очень жаль, что ш… эта женщина попала в беду. Надеюсь, ты со всем этим разберешься. Прости, что я звал ее так раньше. Я не знал.

Я кивнул, так и не придумав, что на это ответить, попрощался с ним и забрался в двуколку. Спинк привязал к ней свою лошадь и сел на козлы. Эпини устроилась рядом с мужем, поставив корзинку с ребенком между ними. Сам я свернул свою изорванную одежду подушкой и поехал сзади, сидя на ней. Дорога в Геттис оказалась долгой и неудобной. Двуколку со скрипом потряхивало, пыль от лошадиных копыт вскоре покрыла нас с ног до головы, а при разговоре нам приходилось повышать голос. Тем не менее они оба потребовали, чтобы я рассказал им обо всем, что происходило со мной с той ночи, когда я покинул Геттис.

История вышла долгой, а местами — горькой и постыдной, но я решил, что хотя бы эти двое заслуживают того, чтобы знать всю правду. Как ни странно, Эпини почти всю дорогу молчала и перебивала меня, лишь когда я рассказывал о странствиях по ее снам. Той ночью, когда я пытался предупредить ее о набеге спеков, она была одурманена опием. По ее словам, только благодаря Спинку ей удалось избавиться от пагубного пристрастия.

— Кое-кто в городе оказался не столь удачлив. Спеки перестали подавлять нас магией, но во многих домах по-прежнему принимают тоник Геттиса. От него непросто отказаться, но так грустно смотреть на ребятишек, вяло сидящих на крылечках домов вместо того, чтобы играть в саду.

Спинк надолго умолк после того, как я рассказал о том, что видел той ночью. Я не утаил ничего: от перерезанной глотки часового и до безучастного наблюдения за бойней у казарм. Когда я упомянул о встрече с самим Спинком и его людьми, он лишь мрачно кивнул. Я боялся, ему трудно понять, что все это я творил не по своей воле, но я не мог его винить. Я сам не мог себя простить; стоило ли рассчитывать, что это удастся ему?

И все же они завороженно слушали, пока я рассказывал о последовавших днях, о смерти Дэйси и скорби Оликеи, а когда я перешел к решимости мальчика-солдата сделать все возможное, чтобы вернуть Ликари, Спинк и Эпини разом кивнули, словно другого выхода и быть не могло.

— Должно быть, тебе было трудно покинуть этого маленького мальчика, когда ты вернулся к нам, — печально заметила Эпини.

— И да, и нет. У меня не оставалось иного выбора, кроме как уйти.

И прежде чем она успела опутать меня десятками вопросов, я перешел к окончанию своей истории. Когда я говорил о том, как прощался с ней и Спинком, Эпини кивнула.

— Я помню, но не как слова прощания, — подтвердила она. — Это было похоже на захлопнувшуюся дверь. Или, скорее, окно. Помнишь, я тебе говорила — давно, еще в Старом Таресе? С тех пор как медиум во время сеанса открыла меня тому миру, я не могла полностью от него закрыться. — Она искоса глянула на Спинка. — А теперь могу. Не могу объяснить тебе, какое это облегчение, Спинк. Никто больше не шепчет у меня за спиной, когда я замешиваю тесто, никто не дергает меня, когда я укачиваю Солину.

Спинк выпустил из одной руки поводья и коснулся ладони жены:

— Впервые я ощутил, что она хоть иногда всецело остается со мной. Конечно, когда не возится с Солиной или другими детьми.

— Но я испугалась. Пока окно оставалось открытым, ты казался ближе, Невар. Не настолько, чтобы я могла тебя коснуться, но я знала, что ты где-то есть. А когда оно закрылось, я испугалась, что ты умер.

— Ну, так и было, — произнес я куда легкомысленнее, чем сам к этому относился, и, к собственному удивлению, вздохнул. — Для спеков я умер. И для Оликеи, и для Ликари.

Когда я заканчивал рассказ о том, как меня поглотило дерево, похитил бог, а затем изгнали из поселения спеки, объявив призраком, мы как раз подъезжали к окраине Геттиса. Думаю, лишь при виде столь обыденных мест я осознал, насколько странное путешествие совершил. Но, несмотря на все пережитое, облегчения я не ощущал. Мое сердце сжимало отчаяние. Я не мог придумать, как спасти Эмзил. Я сам был приговорен к смерти, и чем ближе мы подъезжали к городским постройкам, тем ниже я сползал на дно двуколки.

— Не думаю, что тебе стоит беспокоиться, — тихо заметил Спинк. — Я узнал тебя лишь потому, что помнил еще по Академии. Ты настолько изменился, что никто не узнает в тебе Невара с кладбища, если ты сам не расскажешь, кто ты такой, и не дашь как следует разглядеть лицо.

Тем не менее я изнывал от тревоги, пока двуколка громыхала по городу к воротам форта. Картина разрушений, представшая моим глазам, ужасала. От многих зданий остались лишь обугленные остовы, воняющие гарью в весеннем воздухе. На других виднелись следы огня или недавнего ремонта. Я запрокинул голову, чтобы взглянуть на сторожевую башню над тюрьмой. Огненные стрелы одержали над ней победу. От верхней части строения сохранился лишь каркас из почерневших балок.

Сердце отчаянно заколотилось у меня в груди, когда Спинк придержал лошадь у будки часового. Тот бойко козырнул лейтенанту, и Спинк ответил на его приветствие. Я отвернулся. Память о моем ноже на горле другого часового, мягкое сопротивление, когда острый клинок прорезал артерии и плоть, теплый поток крови на пальцах; я почти почуял ее запах. Меня замутило. Часовой даже не взглянул в мою сторону. Отдав честь офицеру, он учтиво поклонился Эпини. Спинк щелкнул поводьями, и вот мы уже оказались внутри.

Здесь разрушения оказались куда сильнее, чем в городе за стенами. Мальчик-солдат взялся за дело куда тщательнее, чем Дэйси. Почти на каждом здании виднелись следы повреждений, но по большей части в виде новых досок, залатавших прорехи. Несколько пострадавших строений снесли, а древесину использовали для ремонта оставшихся. В итоге образовалось несколько пустых, тщательно расчищенных участков земли. Мы проехали мимо перекрестка, на котором прежде находились конюшни и склады. Здесь стучали молотки и визжали пилы — дюжина солдат возводила каркас нового здания. В воздухе остро пахло свежей древесиной. Если бы участь Эмзил не отягощала мое сердце, меня бы порадовал вид стольких людей, занятых на строительстве.

За следующим поворотом я увидел тюрьму, где некогда сидел. Ее каменный фундамент уцелел, но от одной из сторон остались лишь обгорелые балки и стропила. Когда мы проехали мимо, я мельком заметил переулок, по которому бежал той ночью. Булыжники все еще усеивали землю там, где я выбрался наружу. Проросшее дерево взломало камень и известковый раствор. Здание выглядело заброшенным. Значит, Эмзил держат не здесь. Где же она?

Я уже собирался задать этот вопрос Спинку, когда нас накрыла тень. Я сжался, точно маленький зверек, застигнутый хищником, а потом с возрастающим ужасом поднял взгляд. Стервятник описал над фортом ленивый круг, скользнул вниз и уселся на одну из балок. Он неловко приземлился, на миг покачнулся, но обрел равновесие. Пригладив перья, он посмотрел вниз, вытянув шею, и трижды хрипло каркнул.

— Ты забрал мою смерть. Чего еще ты хочешь от меня, старый бог? — хрипло спросил я.

— Это просто птица, Невар, — заверила меня Эпини, но дрожь в ее голосе не слишком-то успокаивала.

— Я бы хотел вернуться к жизни, где птица всегда остается лишь птицей, — вполголоса заметил Спинк.

Малышка расплакалась, и Эпини взяла корзину на колени и прижала ее к себе.

— Ох, вот невезение, — тихо пробормотал Спинк.

Я повернул голову, недоумевая, что он имеет в виду. С боковой улицы выворачивал разведчик каваллы верхом на лучшем коне, какого я только видел с самого приезда в Геттис. Гнедой жеребец с блестящими черными гривой и хвостом и белыми чулками на стройных ногах. Я восхищенно уставился на него, сожалея об утрате не только Гордеца, но и невозмутимого Утеса. Когда я посмотрел выше, на всадника, наши глаза встретились. Разведчик Тайбер долгий миг разглядывал меня, затем его губы чуть изогнулись в улыбке.

— Бурвиль! — по-дружески воскликнул он. — Давненько мы не виделись.

Стервятник на балке раскаркался снова, насмешливым эхом вторя его словам.

Я поднял руку в вялом приветствии. Тайбер отрастил усы. Как и все известные мне разведчики, одевался он не вполне по форме. Шляпа лихо сдвинута набекрень, куртка расстегнута у горла, открывая ярко-желтый шейный платок. В ухе покачивается серебряная серьга. Он ладно смотрелся, глаза его ясно блестели, и я вдруг понял, что ему вполне подходит служба разведчика. Я мог бы за него порадоваться, не узнай он меня.

— Единственный человек в городе, способный тебя узнать, — со стоном прошептал Спинк.

— Вы знакомы? — уточнила Эпини.

— Только по Академии. Здесь я с ним ни разу не разговаривал, — так же тихо ответил я.

Тайбер пустил коня рысью рядом с нашей дребезжащей двуколкой.

— Добрый день, лейтенант Кестер, сударыня, — учтиво поздоровался он.

Когда он приподнял шляпу перед Эпини, я отметил, что его волосы отросли почти вровень с моими. Мой язык намертво прилип к пересохшему нёбу.

— Лейтенант Тайбер, — уклончиво ответил Спинк. — Прекрасный сегодня день.

— В самом деле. — Тайбер вновь перевел взгляд на меня и улыбнулся. — Значит, кадет Бурвиль, ты приехал на восток взглянуть на Геттис? Только, конечно же, уже не «кадет»?

Я с трудом разлепил губы:

— Нет, сэр. Боюсь, что нет.

— К несчастью, моему кузену пришлось оставить Академию, — неожиданно вмешалась Эпини. — По состоянию здоровья, после чумы. Он приехал навестить нас и, возможно, поправить здоровье, для того чтобы поступить на службу.

— Поступить на службу? — Тайбер недоуменно покосился на меня.

— Купить чин, дорогая, — поправил ее Спинк чуть сдавленным, но ласковым голосом. — По твоим словам, получается, что твой кузен намерен стать простым солдатом. Будучи сыном-солдатом нового аристократа, он приобретет чин и начнет службу лейтенантом, как и я.

— Ох, я опять все перепутала! — фальшиво хихикнула Эпини, так не похоже на себя, что мне показалось, небо вот-вот треснет.

— Ах да. Я слышал, что чума прикончила многих в Академии. Рад, что ты уцелел. Но ты выглядишь слегка бледным, Бурвиль, — компанейски заметил Тайбер. — Когда будешь в настроении, загляни ко мне. Буду рад показать тебе здешние места. Тебе ведь предлагали стать разведчиком, верно?

— Да, об этом шла речь, — слабым голосом отозвался я, гадая, откуда он мог это узнать.

— Думаю, тебе могло бы понравиться. И уверен, водичка лейтенанта Кестера приведет тебя в порядок. Похоже, она творит настоящие чудеса с переболевшими чумой.

— О, все куда хуже, чем просто последствия болезни, — неожиданно объявила Эпини. — По пути сюда на него напали. Подлые грабители с большой дороги ударили его по голове и украли все, что при нем было. К счастью, один из наших солдат его нашел и помог нам встретиться.

— Вот как, сударыня? Да, я слышал, на тракте к западу действительно орудуют несколько шаек. Придется побыть настороже. Надеюсь, ты быстро поправишься, Бурвиль, и Геттис придется тебе по вкусу. Был бы рад еще с тобой поболтать. Приятного вам всем дня.

— Приятного дня, — пробормотал я в ответ.

Тайбер пришпорил коня и оторвался от нас.

— Зачем ты все это сказала? — поинтересовался я у Эпини.

— Отличная была мысль! Это объяснило, почему ты так одет. И так куда правдоподобнее будет звучать то, что ты только что прибыл с запада. А значит, не можешь оказаться осужденным Неваром Бурвилем, чье имя так неудачно напоминает твое. — Она посмотрела на меня, и ее лицо озарилось надеждой. — Невар. Разведчик — это ключ. Лейтенант Тайбер поможет тебе вернуться к прежней жизни. Ярил пишет, что ваш отец забыл о ссоре с тобой. Возвращайся к нему и скажи, что ты нашел полк, к которому хотел бы присоединиться. Он купит тебе чин, или Ярил придумает, как это сделать. Ты сможешь остаться здесь, жить по соседству с нами и расти по службе вместе со Спинком. О Невар, как же переменится наша жизнь, если ты сможешь стать ее частью!

Я еще некоторое время молчал, зачарованный картиной, которую нарисовала Эпини.

— Как думаешь, это сработает? — спросил я наконец у Спинка.

— Либо сработает, либо окончательно все запутает.

Я на миг задумался.

— Я не откажусь от Эмзил, — решительно сказал я.

— Конечно нет! — не замешкавшись, откликнулась Эпини. — Как и мы.

Недолгий остаток пути до их дома я молчал. Когда Спинк остановил двуколку, я не поверил своим глазам. Ряд домиков напомнил мне постройки, возведенные отцом в тщетной попытке приучить беджави к оседлой жизни. Заметно было, что изначально домики были вполне уютными. Но за годы, минувшие под давлением магии спеков, они пришли в упадок. Недавние работы не могли скрыть многолетнего запустения. Крылечки провалились, краска на зданиях облупилась, из некоторых печных труб вывалились камни, и все без исключения дворики заполонили сорняки, булыжники и пыль. Вход в домик Спинка обрамляли два деревянных ящика с землей, из которой пробивались какие-то ростки. Единственное обещание перемен. Проследив за моим взглядом, Эпини слегка покраснела.

— Мы с Эмзил подумывали сшить новые занавески, когда в лавку подвезут товары, — неловко пробормотала она, склонилась ко мне и улыбнулась. — На самом деле твоя сестра прислала нам немного чудесной ткани вместе с продуктами. Но мы пустили ее на платья для девочек.

Дверь распахнулась, и наружу высыпали трое детей.

— Госпожа, госпожа! — беспокойно закричала Кара. — Мамы до сих пор нет! Она так и не вернулась с рынка! Нам надо идти ее искать.

— О мои дорогие, я знаю, знаю. Ее задержали. Я присмотрю за вами, пока ее нет. Все будет хорошо!

Кара стала на полголовы выше с нашей последней встречи. Ее платье удивило меня, синее с цветочным узором и аккуратным передничком поверх. Сем, как Эпини и говорила, носил костюмчик, перешитый из старой военной формы. Диа, бывшая совсем крошечной, когда я видел ее в последний раз, была одета так же строго, как и ее старшая сестра. Ее синий передничек с белыми оборками был таким же, как у Кары. Лица были чисто умыты, волосы причесаны, и мое сердце дрогнуло, когда Сем потянулся к Спинку.

— Слава доброму богу, вы вернулись домой, сэр! — искренне затараторил он. — Я говорил девочкам, что вы и госпожа придете и выясните, почему мамы нет.

— Эпини, Спинк, да благословит вас добрый бог за то, что вы для них сделали, — тихо проговорил я, и эти слова, пожалуй, оказались самой страстной молитвой, какую я когда-либо произносил.

Дети были здоровы и ухожены, Сем стоял прямо — храбрый маленький мужчина, тревожащийся за сестер: чего еще мне оставалось желать? Слезы обожгли мне глаза. Выбираясь из повозки, я поймал себя на сожалениях о том, что предстану перед детьми в столь неприглядном виде. Они посмотрели на меня как на незнакомца и быстро потеряли ко мне интерес, собравшись вокруг Эпини, цепляясь за ее юбки и засыпав ее вопросами.

— Где мамочка? — галдели они наперебой. — Она скоро придет домой?

— Я позабочусь о том, чтобы она вернулась как можно скорее, мои милые, — небрежно солгала Эпини.

А затем я осознал, что она вовсе не лгала; именно этим она и намеревалась заняться.

Неожиданно в дверном проеме появилась высокая, скромно одетая женщина, вытирающая руки о фартук. На шее у нее висел блестящий латунный свисток на тонкой цепочке.

— Спасибо, Расалли! — воскликнула Эпини. — Я так рада, что вы согласились присмотреть за детьми.

— Я не могла поступить иначе, вы же столько раз помогали мне, сударыня. А сейчас мне нужно спешить домой. Моя госпожа наверняка захочет, чтобы я занялась обедом. Если только вам здесь не нужно еще чем-нибудь помочь? — Расалли с любопытством покосилась на меня.

— О, прошу прощения! Столько всего стряслось сегодня, что я совсем забыла о манерах. Это мой кузен, господин Бурвиль, он приехал нас навестить, пока поправляется после болезни. И только представьте, в самом конце пути на него напали грабители! Его лошадь, багаж, все имущество достались им!

— О милость Господня! Какое несчастье! Приятно с вами познакомиться, господин Бурвиль. Я так рада, что вы все же сумели благополучно добраться до Геттиса. Жаль, что мне пора бежать. А вы, сударыня, берегите себя. Беда не приходит одна. Ваша горничная… — Она осеклась, глянула на детей и продолжила — Задержалась, а тут еще гости, и все в один день! Позовите меня, если вам что-нибудь понадобится! Уверена, моя госпожа с радостью позволит мне вам помочь.

— О, не беспокойтесь, непременно! Собственно, как вы можете видеть, у господина Бурвиля похитили даже одежду. Но я думаю, он примерно того же роста, что и бедный лейтенант Герри. Быть может, если ваша госпожа не будет возражать, мы могли бы одолжить кое-какую его одежду?

— Не думаю, что она откажет, сударыня. Знаете, она намерена вернуться домой, на запад. Она сегодня разбирала его вещи и сказала, что нет смысла брать с собой одежду покойника.

— К несчастью, лейтенанта Герри убили спеки этой зимой, — заметила Эпини, глянув в мою сторону.

— Я сожалею, — проговорил я так искренне, что горничная уставилась на меня.

Я замер, молча и неподвижно, не прислушиваясь к остатку их разговора.

Женщина поспешила прочь, и Эпини увела нас в дом. Спинк пошел позаботиться о лошадях, а детей она отослала на кухню, пообещав вскоре подойти и дать им бульона с хлебом.

— Как удачно все складывается, — воскликнула она, стоило нам остаться наедине. — Расалли — величайшая сплетница во всем Геттисе. Скоро каждый будет знать, что меня приехал навестить кузен.

Меня это не слишком-то занимало.

— Нужно выяснить, где держат Эмзил. Судя по тому, что я слышал о Тайере, этот человек совершенно неуравновешен. Даже если все его люди воспротивятся ему, он все равно попытается ее повесить.

— Тише! — резко одернула меня Эпини и показала глазами в сторону кухни. — Не говори такие вещи там, где дети могут услышать. Они не знают, что их мать арестована. Пока что они спокойны, и я бы не хотела их пугать. — Она вздрогнула и призналась: — Не хочу перекладывать свой страх на других.

Когда наступил вечер, я застегнул ворот одолженной рубашки и накинул куртку. Вся одежда насквозь пропахла кедром. Куртка была синей, но скроенной точь-в-точь как форменная. Казалось странным застегивать блестящие латунные пуговицы, словно я вернулся в дни своего обучения в Академии. Я мельком задумался о человеке, носившем эту одежду, и о чем он мог размышлять, когда застегивал ее в последний раз. Затем попросил доброго бога быть к нему милосердным, вздохнул и оставил пустые рассуждения.

Я глянул в зеркало Эпини в витой золоченой раме и попытался улыбнуться. Вышла скорее кривая усмешка. Вот он я, облаченный в одежду покойника, к чьей смерти, возможно, сам приложил руку, готовый ввязаться в грандиознейший розыгрыш всей своей жизни. Я собираюсь притворяться Неваром Бурвилем, сыном-солдатом лорда Бурвиля с Востока, прибывшим выразить уважение капитану Тайеру. Я осознал, что задерживаю дыхание, и медленно выдохнул. Тем не менее мою грудь по-прежнему словно бы что-то сдавливало. Я понимал, что только безумец мог согласиться на безрассудный замысел Эпини. Единственное его преимущество заключалось в том, что другого у нас не было.

Эпини уложила спящую Солину в кроватку, а потом накрыла на стол для остальных. Обедать пришлось без Спинка, отправившегося осторожно разузнать, где содержат Эмзил. Перед уходом он вслух понадеялся на то, что Тайер уже пришел в себя и понял: у него нет власти ни над одной из женщин. Некоторые его подчиненные уже говорили об этом, но Тайер отмел их возражения, настаивая, что если чьи угодно проступки как-то касаются его солдат, то он вправе их наказывать. Кроме того, он заявил, что «признание» Эмзил делает суд излишним, пустой тратой времени. Чем быстрее ее повесят, тем лучше, так что он счел рассвет завтрашнего дня подходящим часом для казни. Ко второй женщине он был снисходителен. Она проведет два дня в колодках, а затем будет изгнана из города.

— Что? — переспросил я. — Он собирается ее унизить, а потом вышвырнуть из города без лошади, без припасов — без всего, в одиночестве, пешком возвращаться в Мертвый город? Это же верная смерть для нее.

— Я пытался возражать. Он не захотел меня слушать. Когда я все же заявил, что моя горничная явно защищала собственную жизнь и жизни детей, он пригрозил мне взысканием за разговоры без позволения. Полагаю, для него это уже не вопрос справедливости, Невар. Мне кажется, он просто хочет избавиться от Эмзил и не желает задумываться о том, что и почему делает.

После сказанного Спинком я сомневался, что какие угодно слова могут поколебать Тайера в его решимости повесить Эмзил. Тем не менее я упорно цеплялся за крошечную искорку надежды. Кто-то может убедить его отказаться от слепой мести. Нет, не мести, решил я. Подчистки прошлого. Он хочет вычеркнуть из своей жизни женщину, способную его обвинить. Он прикажет выпороть себя и убьет последнего свидетеля. Потом я вспомнил, как Спинк возражал ему той ночью, и по моей спине пробежали ледяные мурашки. Не станет ли мой друг следующей жертвой?

Мы с Эпини и детьми незамысловато пообедали хлебом и бульоном, оставшимся от съеденного вчера кролика. Несмотря на прежний голод, я с трудом заставлял себя глотать, когда смотрел на три детских личика за столом и с трепетом думал о том, что может принести им будущее. Дети при мне сдерживались, но Кара засыпала Эпини вопросами о матери. Кузина могла ответить лишь тем, что не сомневается, Эмзил вернется домой, как только сможет, а пока Каре следует вести себя за столом так, как подобает воспитанной девице. Я с удивлением отметил, как все переменилось с тех пор, как эти дети ели руками, сидя на корточках вокруг очага. Даже крохотная Диа сидела на стуле ровно и вполне успешно управлялась с ложкой.

После обеда малышку уложили спать, а Кару и Сема Эпини усадила заниматься за старый букварь. Дети прилежно склонились над книгой, а мы с Эпини ушли в другой конец комнаты тихонько побеседовать.

— Они отнимают у тебя немало времени, верно? — заметил я, ожидая от Эпини ответа, что сегодняшний день выдался необычным.

— Маленькие дети от каждой женщины требуют всего ее времени. Сейчас им очень не хватает матери, и поэтому они притихли. Когда Эмзил дома, Кара бывает довольно шумной и задает множество вопросов. А Сем уже в том возрасте, когда хочется подольше играть с приятелями на улице. Многие мальчишки бегают тут почти без присмотра. Я дважды пыталась убедить командующего, что нелишне было бы открыть полковую школу, но он возражает против совместного обучения детей офицеров и рядовых, не говоря уже о горожанах. Я твержу, что это единственный разумный выход, но он не желает меня слушать. Этот человек — просто идиот.

Я хотел спросить Эпини, понимает ли она, как ее поведение с начальством Спинка сказывается на его продвижении по службе, но прикусил язык. По его словам, его вполне устраивает своенравие жены, и я не стану вмешиваться. В любом случае это станет лишь пустой тратой времени.

— Я восхищен тем, как изменились дети, — вместо этого признался я. — И завидую вам со Спинком. Я для них незнакомец, а вы завоевали их сердца.

— Все изменится, когда вы с Эмзил поженитесь, — небрежно отмахнулась Эпини. — Думаю, ты станешь для них отличным отцом. Сем до сих пор время от времени упоминает о тебе как о «мужчине, который добывал для нас мясо». Не худшее представление, какое сын может иметь об отце.

— Ты торопишься с выводами, — неуверенно возразил я.

— Неужели? — переспросила она, ласково мне улыбнувшись. — Я уже устраивала один побег из тюрьмы, и все прошло почти по задуманному. Лишь с одним вопросом я еще не определилась. Бежать ей или прятаться?

— Что? — ошеломленно пробормотал я.

— Бежать Эмзил или прятаться? Если это будет побег, придется украсть лошадь. Я подумываю о коне, на котором сегодня ехал разведчик, — он выглядел здоровым и проворным.

— Эпини, не можешь же ты рассуждать…

— Ох, ну мы же оба понимаем, что другого выхода нет. Хорошо Спинку говорить о том, как к капитану вернется здравый смысл, но я сомневаюсь, что там есть чему возвращаться. Как только Спинк придет, мы узнаем, где держат Эмзил, и сможем разработать план.

От ответа меня спас Сем, явившийся с букварем и сообщивший, что он готов отвечать урок. Он мужественно одолел восемь букв, а затем Кара прочитала нам про аиста, стоящего у куста. Должно быть, я переусердствовал с восторгами, поскольку девочка укорила меня.

— Но, сэр, это не так уж трудно, — заметила она. — Если хотите, я могу научить вас читать.

Несмотря на лежавшую на сердце тяжесть, я рассмеялся. Эпини отругала нас обоих: Кару за дерзость, а меня за смех над дурными манерами. Я с невозмутимым видом спросил у Кары, научила ли ее госпожа игре в тоусер, и Эпини изрядно удивила детей, слегка шлепнув меня по руке и запретив упоминать об этой игре.

Но пока я радовался за детей, нашедших здесь настоящий дом, мое сердце ныло от мыслей о судьбе их матери, а в горле стоял комок. Когда дверь хлопнула за вернувшимся Спинком, мы оба вскочили, и Эпини, тоном подчеркивая свои слова, спросила, удалось ли ему найти потерянное.

— Да, я нашел, — сдержанно ответил он. — Но оно довольно крепко застряло там, куда упало. Боюсь, что вытащить это оттуда окажется потруднее, чем сказать «пожалуйста».

Кара с надеждой посмотрела на Спинка:

— Сэр, у меня тонкие пальцы. Мама говорит, я могу достать вещи, до которых никто другой не дотянется, как в тот раз, когда пуговица провалилась в трещину в стене. Чем бы это ни было, я охотно вытащу его для вас.

— Я и не сомневался, дорогая, — ответил Спинк. — Но боюсь, ему пока придется подождать. Вы оставили мне что-нибудь поесть?

— Конечно. Дайте мне минутку, и я накрою на стол, — ответила Кара, словно настоящая хозяйка дома, и помчалась на кухню, а Сем поспешил следом за сестрой, громко настаивая на том, чтобы ей помочь.

Эпини тут же обернулась к Спинку:

— Где она?

— В тех же камерах, где держали Невара.

— Но это здание наполовину сгорело!

— Только верхняя часть. Нижние камеры не пострадали. Так что они посадили ее в карцер.

— В карцер?

— Очень тесное помещение, совсем без окон, даже в дверях. И, боюсь, довольно прочно построенное.

— А часовой есть? — спросил я.

Спинк еще больше помрачнел:

— Два солдата, той ночью бывшие на улице. Заинтересованные в том, чтобы ее повесили и она больше не говорила про них правду. Уверен, капитан Тайер сознательно выбрал именно их.

— Их я готов убить без сожалений, — подытожил я, поражаясь собственной уверенности и спокойствию.

Спинк побледнел.

— О чем ты говоришь? — в ужасе спросил он.

— Мы планируем ее побег, — пояснила Эпини. — Осталось решить только одно: бежать ей или где-нибудь прятаться? Я думаю, лучше всего сделать вид, что она сбежала, а когда они отправятся в погоню, пусть найдут лошадь без всадницы. Тогда они решат, что она спешилась и скрылась в лесу. Но на самом деле мы спрячем ее где-нибудь в городе до тех пор, пока ее не перестанут искать. Мы решили, что конь разведчика выглядит здоровым и быстрым. Ты не знаешь, в каких конюшнях он его держит?

— Не «мы», — твердо возразил я. — Эти сумасбродные планы строит Эпини. У меня нет ни малейшего желания красть коня Тайбера. — Я вздохнул. — Но должен признать, что ничего лучшего предложить не могу.

Спинк, похоже, сильного облегчения не ощутил:

— Какой смысл обсуждать, бежать ей или прятаться, пока мы не придумали, как вытащить ее из камеры. По пути домой я переговорил с парой офицеров. Ни один из них не в восторге от суда над гражданским лицом, не говоря уже о казни, и оба в ужасе от мысли о том, что он собирается повесить женщину. Что до капитана, отдавшего приказ о собственной порке, — так это просто какое-то безумие.

— Значит, они нас поддержат, если мы сегодня же отправимся к Тайеру и…

— Нет, они нас не поддержат. Они не выступят против Тайера. Человек, способный повесить женщину и приказать выпороть самого себя, несомненно, может наказать любого подчиненного, оспаривающего его власть. Нет. Однако они оба вздохнут с облегчением, если выйдет так, что женщину не повесят.

Эпини улыбнулась:

— И если, к примеру, она вдруг исчезнет из камеры, никто не станет искать ее особенно усердно?

— Эпини, — Спинк пристально посмотрел на жену, — все очень запутанно. Все знают, как Эмзил относится к детям и что она не покинет город без них.

— Может и покинуть. Ненадолго, поскольку знает, что с нами они в безопасности.

— Эпини, нам все еще нужно освободить ее из карцера.

— У нас еще осталась взрывчатка с прошлого раза! — радостно предложила Эпини.

— Нет. Если взорвать стену черным порохом, это почти наверняка убьет и ее саму, — возразил Спинк. — Стены там толстые и каменные, а не деревянные. Взрыв, способный их проломить, неизбежно повредит Эмзил. Невару изрядно повезло, что вы с ней в прошлый раз разрушили не ту стену. Нет, никакой взрывчатки.

— Это уже хуже. — Эпини ненадолго задумалась. — А из чего сделана дверь? Если избавиться от часовых, мы сможем ее взломать?

— Едва ли, — вмешался я. — Моя была из толстого дерева, окованного металлом, и с мощным запором. — Чуть помешкав, я добавил: — Непохоже, чтобы ту брешь, через которую я выбрался из своей камеры, прочно заделали. Возможно, я сумею ломом и кувалдой пробить в стене дыру. Но тихо это не проделать. К тому же я могу оказаться в моей прежней камере с по-прежнему запертой дверью, а Эмзил останется в своей.

— У кого ключи от карцера? — упрямо продолжила Эпини, не удостоив мои слова вниманием.

— Скорее всего, у капитана Тайера.

— Значит, мы должны как-то их добыть. Спинк, надо найти для тебя повод наведаться к нему ночью и…

— Невозможно, — вздохнул Спинк. — Я заходил к нему, прежде чем вернуться домой, — надеялся его переубедить. Но не сумел пройти мимо сержанта на входе. Он старался держаться вежливо, но в конце концов признал, что получил прямой приказ не впускать меня ни при каких обстоятельствах.

— Тогда пойду я, — решительно заявила Эпини.

— Ты прекрасно знаешь, что это бессмысленно, — твердо возразил Спинк. — Он приказал сержанту не впускать тебя еще несколько недель назад.

— Я могу устроить достаточно шума в проходной, чтобы заставить его выйти.

— Нет, моя дорогая. Я не могу подвергать тебя опасности. Один добрый бог знает, какое наказание Тайер сочтет справедливым за свару в своем кабинете. Вероятно, колодки.

Кара заглянула в дверь гостиной:

— Сэр, стол накрыт. Я бы не стала вам мешать, но вы же не хотите, чтобы еда остыла, правда?

— Правда, — согласился Спинк так кротко, что Эпини не удержалась от улыбки, и встал. — Составьте мне компанию и выпейте чая. Наше обсуждение мы ненадолго отложим, но…

— Я пойду, — неожиданно перебил я его.

Они оба в замешательстве оглянулись на меня.

— Что может быть естественнее? Я проделал весь этот путь, чтобы посмотреть, не хочу ли я служить в этом полку. Если мы сможем привести меня в пристойный вид, с моей стороны будет закономерно сразу же обратиться к командующему. По сути, этого требует учтивость. И если Тайер еще не полностью утратил связь с окружающей действительностью, он не сможет мне вежливо отказать.

— И? — спросил Спинк.

— И как только я окажусь внутри, за закрытой дверью, я сделаю все, что потребуется, чтобы получить ключи. А потом все, что потребуется, чтобы вытащить ее из тюрьмы.

Спинк явно пришел в ужас.

— Вот видите? — только и заметила Эпини. — Бежать или прятаться. Я же сказала, что это нужно решить немедленно.

— Я не стану красть лошадь, — заявил Спинк, а когда Эпини открыла было рот, добавил, повысив голос: — И ты не станешь. И Невар. Пойдем попьем вместе чая. И не стоит забывать, что нас слышат дети.

И правда, когда мы вошли в столовую, где Кара подала обед для Спинка, она сурово заметила:

— Красть дурно.

Мы переглянулись, гадая, сколь многое она еще успела услышать, но, поскольку девочка не выглядела особенно расстроенной, мы оставили эту тему. Эпини отправилась с Карой на кухню, пообещав вскоре вернуться с горячим чаем и чашками для всех нас.

— Как ты думаешь, у нас есть шансы? — спросил я у Спинка, наклонившись к нему через стол, как только они вышли из комнаты.

Он казался совершенно измотанным.

— Трудно сказать. Как ты добудешь ключ? Обманом или тайком? Силой? Даже если тебе это удастся, как нам одолеть часовых? Свалятся ли они тихо или бросятся бежать, зовя подмогу? Готовы ли мы убить их ради освобождения Эмзил? И еще этот вопрос Эпини: она сбежит или нам надо будет ее прятать? Если она исчезнет, первым делом ее будут искать здесь. И если дети останутся в доме, то они, я полагаю, поймут, что она не ушла далеко. Помимо всего прочего, весь город знает, как она трепетно относится к своим ребятишкам.

Я проследил эту мысль чуть дальше:

— Если дети исчезнут тоже, тебя обвинят в пособничестве ее побегу.

— Или в том, что я ему не помешал. Для капитана Тайера разницы не будет.

— Иными словами, ты говоришь, что мы, возможно, сумеем ее спасти, если ты пожертвуешь своей карьерой. Поскольку, если Эмзил спрячется, они будут знать, что им нужно только немного подождать. А если она сбежит, с детьми или без детей, ты окажешься в это замешан.

Он кивнул.

— Как ты думаешь, Эпини понимает, чего она от тебя просит?

Он одарил меня долгим тяжелым взглядом:

— А чего просишь от меня ты, Невар, если не действовать? Стать трусом? Увидеть, как казнят невинную женщину, а потом растить ее детей и каждый день смотреть им в глаза? Рано или поздно они выяснят, что сталось с их матерью. Скорее рано, если я хоть чуть-чуть знаю Кару. Подозреваю, она и так понимает больше, чем показывает нам или другим детям. Со временем они узнают, что я стоял в стороне и не вмешался, когда их мать казнили за то, что она их защищала. — Он отвел взгляд и фыркнул, выражая презрение моим попыткам спорить. — И что в сравнении с этим значит сломанная карьера?

— Спинк, я так сожалею, — выговорил я после долгого молчания.

— Не ты этому виной, Невар.

— Я бы не был в этом так уж уверен, — пробормотал я, но тут вернулась Эпини с чайником и чашками.

Она налила всем чая и присела с нами, но почти сразу ей пришлось выйти, поскольку ее малышка проснулась и заплакала. Затем пришла Диа, проснувшаяся, но растрепанная со сна. Спинк усадил ее за стол и дал чашку слабенького чая с сахаром. Кара и Сем тоже присоединились к нам. Когда вернулась Эпини, я оглядел стол, за которым собрались дети, и вся безнадежность нашего положения обрушилась на меня. День уже клонился к вечеру. Смогу ли я вывести из города троих детей, спрятать их в безопасном месте, вернуться, вытащить Эмзил из тюрьмы и сбежать вместе с ними до рассвета? И останемся ли мы после этого на свободе?

Я прикинул, не отвезти ли детей к Кеси и попросить его присмотреть за ними, но покачал головой. Нет. Я не вправе его впутывать, и, если нам придется бежать, нам некуда будет пойти. Я глянул на сидящего напротив Спинка. Его мрачное лицо вторило моим собственным мыслям. Это невозможно, но необходимо сделать. Я должен вытащить Эмзил из тюрьмы и бежать из города вместе с ней и ее детьми. Причем так, чтобы Спинка и Эпини не заподозрили в соучастии. Я вздохнул и заговорил, перебив щебетание детей:

— Боюсь, я не смогу надолго задержаться. Я, скорее всего, уеду сегодня же, после того как навещу пару старых знакомых. — Я посмотрел на Эпини, привлекая ее внимание, окинул взглядом детей, вновь повернулся к ней и продолжил: — Я хочу уехать как можно раньше. Ты не могла бы собрать для меня все необходимое?

Эпини взглянула на троих детей, чужих и в то же время ее собственных. В ее глазах блеснули слезы.

— Да, — спокойно ответила она. — Думаю, чем быстрее это будет сделано, тем лучше.

Остаток дня все делали вид, будто все идет как обычно. Спинку пришлось вернуться к исполнению обязанностей и изображать отсутствие интереса к судьбе своей горничной и даже раздражение от мысли, что ее дети останутся на его попечении. Эпини, отговорившись «весенней уборкой», принялась разбирать детскую одежду и постельное белье. Я вышел еще раз взглянуть на хлипкую повозку и древнюю лошадь. Я, как мог, укрепил колеса и накормил клячу овсом. Все это время я отчаянно пытался продумать свои дальнейшие действия, но понимал, что слишком многое не способен предугадать.

День тянулся медленно и в то же время летел вскачь. Дети все чаще и встревоженнее спрашивали о матери. Обещания Эпини, что она «скоро вернется», уже не могли их успокоить. Диа раскапризничалась, Сем злился, а Кара явно что-то подозревала. Мое намерение обсудить свои планы с Эпини срывалось, поскольку всякий раз, как я улучал минутку с ней наедине, очередной ребенок выскакивал словно из-под земли, требуя внимания или засыпая нас новыми вопросами.

Эпини поручила Каре месить тесто, а Сему доверила нож, чтобы он почистил картошку на ужин. Пока они были заняты делом, мы поспешно погрузили в повозку детские вещи, кое-какую одежду для Эмзил и запас пищи. Эпини приносила все новые и новые пожитки. Кастрюля и чайник. Чашки и тарелки. Когда она принялась снимать с полок их немногочисленные игрушки и книги, я ее остановил.

— Нам придется путешествовать налегке, — заметил я.

— Для детей это очень важно, — возразила Эпини, но со вздохом вернула часть вещей на место.

Мы отнесли собранные пожитки к повозке и нагрузили ее. Поверх я накинул одеяло. Теперь оставалось лишь молиться, чтобы это сооружение не привлекло ничьего внимания.

Кузина отправилась навестить одну из ходящих со свистками женщин, живущую на окраине Геттиса, а меня оставила с детьми. Новость о приговоре Эмзил наверняка уже успела распространиться по такому небольшому городку. Эпини по секрету сообщит Агне, что хочет, чтобы дети Эмзил во время завтрашней казни находились как можно дальше от виселицы, и попросит ее приютить их на ночь у себя.

В отсутствие кузины я остался присматривать за детьми — в том числе и за Солиной. Предполагалось, что малышка в это время снова будет спать. Но как только дверь за Эпини закрылась, Солина начала плакать. К моему невероятному облегчению, при осторожной проверке ее пеленки оказались сухими. Я взял малышку на руки и принялся расхаживать с ней по комнате, как это при мне делала Эпини. Трое детей собрались вокруг, засвидетельствовав мою полнейшую несостоятельность. Вопли Солины лишь становились громче.

— Ее следует слегка встряхивать на ходу, — любезно посоветовал Сем.

— Нет! — пренебрежительно отмахнулась Кара. — Женщины поступают иначе. Ему следует сесть в кресло-качалку, раскачиваться и петь ей песню.

Поскольку ни хождение, ни потряхивание не помогли, это показалось мне здравой мыслью. Когда я уселся в кресло с Солиной на руках, дети так тесно сгрудились вокруг, что я начал опасаться отдавить им ноги.

— Покачивайтесь! — нетерпеливо велел Сем.

— И пойте ей колыбельную, — властно добавила Кара.

Они явно приметили, как обращается со мной Эпини, и в своем поведении основывались на этом. Так что я усердно раскачивался и пел известные мне детские песни. Диа даже решилась забраться ко мне на колени рядом с малышкой. К тому времени, как у меня закончились колыбельные, Солина утихла, но не заснула.

— А вы знаете какие-нибудь песни-считалки? — задумчиво спросила Кара.

— Разве что одну или две, — признался я.

Кара оказалась права. Ребенок заснул прежде, чем мы во второй раз пересчитали десять ягнят в обратную сторону. Снять Диа с моих коленей и встать, не разбудив Солину, оказалось непростой задачей, а уложить ее в колыбельку — еще труднее. Остальных детей я выпроводил из комнаты. Сем и Диа охотно ускакали по коридору, но Кара дождалась меня. Как только я прикрыл за собой дверь, она взяла меня за руку и посмотрела на меня снизу вверх. Ее бледное личико светлым пятном выделялось в полумраке коридора.

— Вы — это он, верно? Мужчина, который добывал нам еду той зимой.

— Кара, я…

— Я знаю, что это вы, так что не врите. Вы тогда пели те же самые песни. Вы не помните? И я слышала, как лейтенант называл вас Неваром. А мама говорила, что вы когда-нибудь вернетесь. Может быть. — Она не дала мне возможности согласиться или возразить, лишь глубоко вздохнула и спросила: — У мамы неприятности, да? Она поэтому не вернулась домой.

— Да, у нее небольшие неприятности. Но мы думаем, что скоро все уладится и…

— Потому что есть план, — перебила меня Кара. — На случай маминых неприятностей у нас есть план. Она его придумала и рассказала мне. — Кара подняла голову и серьезно добавила: — Я за него отвечаю. Я должна хорошенько его помнить.

Крепко держа меня за руку, она направилась в маленькую комнатку, где они жили. Опустившись на колени у кровати, она подняла отошедшую половицу. «План» оказался спрятанным под ней небольшим кошельком. Вместе с монетами в нем лежало простенькое серебряное колечко с выгравированной розой.

— Я должна отдать это госпоже и попросить ее позаботиться о нас. Она заберет все, кроме кольца. Его нужно сохранить на случай, если Сем соберется вырасти и жениться на девушке, чтобы у него было для нее кольцо. Оно принадлежало нашей бабушке.

— Это хороший план, — признал я. — Но я надеюсь, что он нам не понадобится. Я постараюсь избавить вашу мать от неприятностей. Тогда мы вернемся за вами. Если госпожа сумеет это устроить, то ты, Диа и Сем будете ждать нас в домике на окраине города. Мы с вашей мамой придем туда, посадим вас в повозку и уедем. Но пока что тебе не стоит рассказывать о нашем плане Сему и Диа. Тебе придется сохранить его в тайне и помогать им вести себя хорошо, пока я не приду за вами. Ты справишься?

— Конечно. Но где наша мама? И где были вы и почему уезжали так надолго?

— На все эти вопросы я отвечу позже, Кара. А пока тебе придется мне довериться.

Она с сомнением посмотрела на меня, но потом серьезно кивнула.

По возвращении Эпини не особенно обрадовалась, обнаружив, сколь многое известно Каре.

— Это слишком тяжелое бремя для таких хрупких плеч, — укорила она меня.

— Но ты же сама убеждала меня не лгать людям, — возразил я, и Эпини лишь вздохнула в ответ.

У нас не осталось времени на сомнения. Эпини посадила детей в повозку и увезла их в дом своей подруги. К тому времени, как она вернулась пешком, проснулась Солина. Эпини забрала у меня ребенка и склонилась над дочерью.

— Когда я оставляла их там, мне вдруг пришло в голову, что я могу их больше никогда не увидеть. Мне так хотелось попрощаться с ними, но я побоялась их встревожить или вызвать подозрения у Агны. Мне было так трудно оставить их там. Кара держалась спокойно, но Сем требовал объяснений, почему они должны ночевать там. А Диа отвлеклась на пару коз Агны. Не думаю, что она вообще заметила, как я ушла.

Я обнял кузину и прижал ее к груди вместе с малышкой.

— Обещаю, ты видишь их не в последний раз. Я вытащу Эмзил из тюрьмы, и мы вместе с ней и детьми уедем отсюда. И я обязательно пошлю тебе весточку, как только смогу. Однажды все мы снова встретимся.

В дверь постучали, и я выпустил Эпини. Пришла соседская горничная Расалли с аккуратно сложенной одеждой лейтенанта Герри. Время колебаний закончилось. Все было готово настолько, насколько это возможно. Я удалился в комнату Спинка, чтобы переодеться для моего розыгрыша.

Я не могу просто остаться здесь, когда он уйдет, — возмущенно обратилась Эпини к Спинку.

Стоило ему войти в дом, как она решительно бросилась к нему, чтобы уговорить его отменить мой суровый приказ.

— О чем ты говоришь?

Я вышел к ним в коридор, поправляя воротник рубашки. Неужели одежда всегда была такой неудобной? Запасные сапоги Спинка, несмотря на его невысокий рост, оказались мне слегка велики. На потертом поясе висела моя никуда не годная сабля, плохо сочетающаяся с новой одеждой, но я не желал ввязываться в это предприятие совершенно безоружным. Сейчас я многое бы отдал за «перечницу» сержанта Дюрила. Эпини загнала Спинка в угол и с упреком заглядывала ему в глаза. Я пришел ему на помощь.

— Эпини, это зависит не от Спинка. Так решил я. Ты не пойдешь, — заявил я и пояснил другу: — Я сказал ей, что она останется здесь, пока я навещаю капитана. Так или иначе, я получу этот ключ. Так или иначе, я освобожу Эмзил. Дети и повозка уже ждут нас на окраине города. Если мне придется прибегнуть к насилию, я не хочу, чтобы кто-то из вас имел к этому отношение. — Развернувшись к Эпини, я заговорил со всей возможной суровостью: — Если ты пойдешь со мной, то лишь вызовешь подозрения. Я понимаю, как это трудно. Но сейчас ты должна остаться здесь и ждать.

— Разве мы не можем пойти к тюрьме и подождать там, — обратилась она к Спинку, — на случай, если Невару понадобится наша помощь?

— И взять с собой Солину, подвергнув ее опасности? Или позволить часовым заподозрить, что мы что-то затеваем? Нет, моя дорогая. Какой бы трудной задачей это ни казалось, вам придется остаться здесь и жечь свечи, поддерживая видимость того, что вы наслаждаетесь тихим совместным ужином.

— Я не могу! — простонала Эпини.

— Ты же не хочешь, чтобы я сидел здесь, словно собака на привязи, пока ты подвергаешься опасности? — потрясенно выпалил Спинк, уставившись на меня.

— Именно этого я и хочу. И, Эпини, ты сможешь. Ради Солины. И если говорить прямо, ради карьеры Спинка. Нельзя допустить, чтобы он имел отношение к этой истории. Плохо уже то, что станет известно об участии в ней твоего кузена. Но, думаю, вы сможете выставить меня чудаком или позором семьи. Или просто заявить, что не представляете, почему я так поступил.

— Но что, если тебе потребуется помощь? — спросил Спинк.

— Послушай. Я все тщательно продумал. Если я потерплю неудачу, не сумею освободить Эмзил и нас поймают… или убьют. Или поймают, а потом убьют. В любом случае вас это затронуть не должно. Чтобы детям было куда вернуться. Достаточно поговорить с Карой, чтобы понять, что Эмзил на это рассчитывала. Она явно опасалась, что все обернется чем-то в этом роде. — Мой голос дрогнул. — Так оно и вышло.

— Но, Невар, смотри… — начал было Спинк.

Я поднял руку:

— Нет. Хватит. Достаточно вам впутываться в мои беды. Пора обрести покой, наслаждаться счастливой семейной жизнью со своим ребенком без трудностей, которые я на вас навлекаю. Я сам всему виной, разве вы не видите? Я все это записал в дневнике, вы прочли его и понимаете, что я имею в виду. Мой провал позволил магии добраться до Эпини. Последнее наше сражение с ней едва не стоило жизни вам обоим. Я использовал магию в собственных целях, заставив землю плодоносить для Эмзил. А теперь она мне мстит. Она столь же непреклонна, как Орандула. И я не допущу, чтобы вас втянуло в эти поиски равновесия. Не вмешивайтесь. Оставайтесь в безопасности, чтобы я мог делать то, что должен, не тревожась о сиротском будущем Солины.

На последних словах Эпини вздрогнула и покрепче прижала ребенка к себе. Я перевел взгляд на Спинка:

— Я видел, как ты командовал той ночью, когда я выехал к твоей засаде. Слышал, как ты приказал одной шеренге придержать огонь, пока другая не даст залп. Что ж, сейчас ждать придется тебе. Первым залпом стану я. Если мы все вместе отправимся в бой, то в случае поражения некому будет позаботиться о детях. Прикрой мне спину, Спинк, чтобы я шел вперед без страха.

Его губы беззвучно дрогнули, и он вдруг показался мне куда более юным, чем был на самом деле. Глаза Спинка покраснели. Он обнял Эпини за плечи и притиснул к себе.

— Удачи тебе, Невар, — наконец выговорил он. — И до встречи.

— Невар! — воскликнула Эпини, но я уже не мог больше задерживаться.

Ссутулившись, я вышел в сумерки. Отойдя от их небольшого скромного домика, я надвинул на лоб одолженную шляпу и пробормотал обращенную к доброму богу пылкую мольбу позаботиться об Эпини и Спинке. Затем я ожесточился сердцем и решил больше не думать о них этой ночью.

Я шагал по тихим улицам, где лишь тусклый свет ламп, сочащийся из-за неплотно прикрытых ставней, разгонял сумрак. Слишком многие дома стояли темными и заброшенными. Даже когда я свернул на главную улицу форта, вокруг продолжала царить зловещая тишина. В городе осталось совсем немного солдат, а строгие порядки капитана Тайера вынуждали людей сидеть по домам. Он осуждал выпивку, азартные игры и даже шумные песни и танцы. Теперь, когда население города за стенами форта заметно уменьшилось, солдатам некуда стало пойти и нечем заняться. Неудивительно, что картежники так охотно собирались у Кеси на кладбище.

С вечерней прохладой на траве высыпала роса. Влага пробудила запахи горелого дерева и запустения. У тюрьмы, где я некогда сидел, я, изрядно посомневавшись, решился немного осмотреться. Я прошел мимо и вернулся по переулку. Двигался я так тихо, как только возможно по горам обломков и высокой траве.

Верхний этаж прогорел до стропил и балок. Первый почти не пострадал, но сквозь разбитые окна не просвечивало никаких огней. Оставался подвал, где камеры почти полностью уходили под землю. Их пожар не затронул вовсе. Я замер и прислушался, но до меня не донеслось ни звука. По моим воспоминаниям, стены здесь были сложены из каменных глыб, скрепленных известковым раствором. Если даже Эмзил плакала, причитала или кричала, я не мог ее услышать. Мое сердце замерло от этой мысли и сжалось, когда я представил, как она сидит в тесной темной камере, дожидаясь утренней казни. Я беззвучно содрогнулся.

Едва не споткнувшись об обломок камня, я наткнулся в темноте на ветку дерева. Мне удалось устоять, схватившись за стену, и я замер в надежде, что не слишком нашумел. Мои глаза постепенно привыкали к темноте, и вскоре я понял, где нахожусь. Камень, подвернувшийся мне под ноги, вывалился из дыры, которую корни Лисаны проделали в стене моей камеры. Обнадеженный, я опустился в темноте на колени, но стену уже заделали камнем и известкой — наскоро, но вполне надежно. Отсюда в тюрьму не пробраться. По земле по-прежнему стелилась комковатая паутина корней, взломавших стену.

Затем со странным трепетом я коснулся ствола пробившегося из них дерева. Я встал в темноте, ощупывая кору, а потом сжал в пальцах гладкий листок. Этот запах невозможно было ни с чем спутать. Из корней, посланных Лисаной мне на помощь, росла каэмбра. Странные мысли мелькали в моей голове. Казалось, я замкнул какой-то круг. Касаясь этого дерева, я касался Лисаны, и мальчика-солдата, и других деревьев предков в далекой долине. И даже Бьюэла Хитча, мельком подумал я. И более того. Касаясь дерева, я касался леса. Я дотронулся до оставшейся позади жизни и на миг затосковал по ней.

— Прощайте, — наконец обратился я к ним. — Вполне возможно, я не смогу освободить Эмзил. Вполне возможно, я сам обрекаю себя на смерть. Но мне приятно думать, что вы все будете жить, даже если меня не станет. Что ж, я прощаю вас за то, что вы даете друг другу, пусть и бросив меня одного. Я не держу обиды даже на тебя, мальчик-солдат. Прощайте.

И тут я что-то услышал — тихое движение в темноте. Я застыл. Я ждал, отсчитывая свои тихие вдохи. Ничего. Больше звуков не было, и я решил, что услышал кошку или, скорее, крысу, метнувшуюся по переулку. Бесшумно, точно тень, я обогнул здание. Осторожно подергал заднюю дверь. Заперто. Но я помнил еще один вход. Я свернул за угол и спустился по короткому пролету каменной лестницы. Я не забыл, с каким трудом я одолевал эти ступени с туго скованными щиколотками. Я подергал за ручку этой двери. Она тоже оказалась заперта. Должно быть, часовые капитана Тайера находятся внутри, охраняя камеру Эмзил.

Значит, пришло время добыть ключи.

Бесшумно, словно призрак, я двинулся прочь от тюрьмы. Ближе к штабу я вскинул голову и добавил в походку чуточку военной четкости. От Спинка я знал, что капитан Тайер перебрался из домика, в котором жил с Карсиной, в помещения командующего. Я бывал там, когда отчитывался лично перед полковником Гареном.

К моему удивлению, в кабинете горела лампа, а при входе сидел за письменным столом седой сержант. Он выглядел одновременно скучающим и настороженным, как умеют только старые солдаты, и даже не вздрогнул, когда я вошел. Он явно отметил мою гражданскую одежду, но позволил себе усомниться.

— Сэр? — обратился он ко мне.

— Добрый вечер, сержант. Я хотел бы видеть капитана Тайера. Я бы предложил мою визитную карточку, но, боюсь, по пути сюда грабители лишили меня всего, что у меня было.

Я добавил в голос нотку раздражения, намекая, что виню в этом его самого или капитана Тайера. Одной из обязанностей полка значилась охрана Королевского тракта от разбойников, так что в подобной ситуации мое неудовольствие оказалось бы вполне справедливым.

Сержант слега напрягся:

— Сожалею, сэр. Я уверен, капитан Тайер захочет услышать об этом происшествии. Однако уже слегка поздновато для подобных вопросов. Возможно, вы…

— Если бы на меня не напали, избив и ограбив, уверяю вас, я прибыл бы значительно раньше, в более пристойное время. Тем не менее я бы предпочел увидеться с капитаном именно сегодня. Желательно сейчас.

Так легко оказалось вернуться к надменности урожденного аристократа и еще легче — войти в роль несносного изнеженного придиры. Я слегка тряхнул головой, отбрасывая с лица волосы, как иногда делал Трист, пока мы были кадетами. В глубине сержантского взгляда холодным блеском сверкнуло презрение. Он понял, что я не уйду, пока меня не отошлет сам капитан, и смирился с этим.

— Каким именем я могу вас представить? — вежливо поинтересовался он, поднявшись на ноги.

— Росс Бурвиль.

Я и сам не предполагал, что воспользуюсь именем моего покойного брата, и до сих пор не могу объяснить, почему так поступил. Оно обожгло мне язык, и я пожалел, что не могу взять эти слова обратно. Несколько человек уже слышали, как меня называли Неваром. Тем не менее сказанное прозвучало, и сержант уже повернулся, постучал в дверь кабинета, а затем, дождавшись не слишком приветливого позволения, вошел.

Я подождал несколько мгновений, потея в теплой куртке погибшего лейтенанта, пока сержант не вернулся. Держался он уже иначе: поклонился и, во все глаза уставившись на меня, любезно предложил войти. Я поблагодарил его и воспользовался приглашением, плотно прикрыв за собой дверь.

Принадлежа полковнику Гарену, эта комната служила ему укрытием от убожества здешней жизни. От пола до потолка ее заполняли ковры, гобелены, мебель, и всегда в камине жарко пылал огонь, раскаляющий в помещении воздух. Я мог лишь гадать, что сталось с прежней обстановкой. Может быть, после смерти полковника его вещи отправили на запад или просто сложили на каком-нибудь забытом складе. В любом случае все они исчезли. Комната казалась опустошенной — сознательно опустошенной.

В камине едва теплилось пламя. Тяжелый письменный стол и стул с прямой спинкой напоминали те, которыми пользовался сержант. В другом конце комнаты стояла узкая, аккуратно заправленная койка и запертый шкафчик. Пояс с саблей висел на крюке рядом с шинелью. На подставке ждали жестяной тазик для умывания и кувшин. В такой комнате мог бы жить кадет Академии. Здесь пахло мастикой и горящими свечами, я не учуял приятного запаха табака и нигде не приметил бутылки с хересом или бренди. Дисциплина. Покаяние.

Человек за столом казался столь же суровым, сколь и комната. Несмотря на поздний час, капитан Тайер был по-прежнему облачен в форму с наглухо застегнутым воротом. Руки он сложил на столе, словно собирался отвечать урок. Даже загар не мог скрыть его бледности. Когда я вошел, он облизнул губы. Я снял шляпу и шагнул к нему, протягивая ладонь для приветствия.

— Благодарю вас за то, что согласились меня принять, капитан Тайер. Я…

— Я знаю, кто вы, — перебил он меня, не дав представиться. — И знаю, зачем вы здесь, господин Бурвиль.

Мое сердце сжалось. Он знает?

— Вы приехали выяснить обстоятельства смерти вашего брата, Невара Бурвиля. Ваша сестра знала, что он служил здесь под чужим именем. Я был уверен, что час расплаты рано или поздно настанет. И я к ней готов.

Несмотря на смелые и честные слова, голос Тайера слегка подрагивал. Он сглотнул, и, когда продолжил говорить, его тон зазвучал немного выше.

— Если желаете потребовать у меня удовлетворения, вы в своем праве. — Его руки чуть заметно двигались по столу, словно он пытался за него ухватиться. — Равно как и вправе предъявить официальное обвинение. Я могу оправдаться лишь тем, что в ту ночь я был уверен: я действую во имя правосудия. Я признаю, сэр, что убил вашего брата-солдата. Но не без оснований. Меня обманули, сэр. Обманули вымышленное имя вашего брата и распутница, которую я взял в жены.

Он неожиданно выдернул ящик письменного стола и запустил туда руку. Я отступил на пару шагов, уверенный, что сейчас он выхватит пистолет и пристрелит меня на месте. Однако он трясущимися руками вытащил пачку бумаг, перевязанных бечевкой. Он дернул за узел, и листочки рассыпались по столу. Только тут я их узнал. Мне никогда не понять, зачем она их хранила, но, готов поспорить, все они лежали здесь. Письма, которые я посылал Карсине из Академии. Увенчивал груду потрепанный, словно его открывали множество раз, конверт, адресованный ей же моей сестрой. Тайер закашлялся, словно пытался не разрыдаться. Затем вынул из ящика еще несколько листов. Я узнал бумаги, которые подписывал, поступая на службу в полк. И с ними лежал конверт, надписанный рукой моего отца.

— Я не знал, что он был вашим братом, — глухо выговорил Тайер. — Я не знал, что он и Карсина прежде были… вместе. Я понятия об этом не имел, пока не принял командование фортом. Записи Гарена находились в страшном беспорядке. А после его смерти командующие менялись столь часто, что никто не успел заняться бумагами. Так что за это пришлось взяться мне. Сначала я на- шел письмо вашего отца, в котором он предупреждал полковника, что ваш брат может попытаться поступить на службу. Оно лежало в личных бумагах Гарена. Я счел эту историю крайне прискорбной и удивился, почему полковник решил сохранить послание. Но на обороте конверта он оставил записку.

Тайер неловко подхватил письмо и перевернул его. Кровь застыла у меня в жилах. Я старался дышать медленнее и держаться так, как держался бы Росс, окажись он на моем месте. Тайер громко сглотнул. Конверт выпал из его разжавшихся пальцев, и он глубоко, с дрожью, вдохнул.

— Я не поверил своим глазам, сэр. Но когда нашел бумаги Невара Бурвиля, больше не мог отрицать очевидного. — Он поднял на меня взгляд, и его лицо исказилось от напряжения. Он сдавленно продолжил: — Плохо было уже то, что ваш брат оказался сыном-солдатом аристократа, свернувшим на дурную дорожку. Ужасно, что мы… что он умер такой смертью! Но худшее еще оставалось впереди, сэр. Много худшее для меня.

Голос его стих. Он уставился на письменный стол и принялся ворошить разбросанные по нему бумаги.

— Я скорбел, сэр, но больше о вашей семье, пережившей такое горе. Я пытался написать вашему отцу, но так и не смог. Попросту не смог. Возможно, подумал я, лучше ему не знать, какая судьба постигла его заблудшего сына. Но потом, ранней весной, прибыл курьер. И я не поверил своим глазам. Он оставил письмо для моей Карсины, моей возлюбленной покойной жены. И оно пришло от сестры человека, который изводил ее домогательствами, а потом осквернил ее тело. Я не мог поверить. Откуда она вообще могла знать Карсину?

И любопытство одолело меня. Я вскрыл письмо. То, что я прочел, разорвало мне сердце — открыло связь между убитым мною мужчиной и любимой женщиной. Наша с Карсиной любовь обернулась обманом. Меня одурачили. Должно быть, она смеялась надо мной, когда я предлагал ей руку и сердце. Тогда я перерыл ее вещи и нашел другие письма. И среди них еще одно, более раннее письмо от вашей сестры, в которое было вложено другое, для этого человека, — она доверила Карсине передать его ее брату. Я понял, что они встречались. А под ее ночными рубашками, перевязанные ленточкой, словно какое сокровище, лежали они. Письма Невара. Совершенно неподобающая переписка. Она лгала мне. Бессердечная сука. Она заставила меня поверить в свою чистоту и невинность. Она была лживой коварной потаскухой. И из-за нее я убил человека!

Ярость захлестнула меня с головой.

— Ничего подобного! — рявкнул я — вот уж не предполагал, что возьмусь обелять имя Карсины, да еще и перед ее мужем, но смолчать я не мог. — Перепуганная девушка, она боялась, что, узнав о ее обручении с презираемым вами человеком, вы разорвете помолвку. Ей не хватало мудрости и сдержанности, но распутницей она не была. Я знал ее с детства и готов за это поручиться. Она считала, что нашла в вас истинную любовь.

Я шагнул к столу, наклонился, опираясь на него ладонями, и продолжил говорить, словно вколачивая в Тайера слова. Эпини права. Некоторые люди заслуживают того, чтобы знать правду.

— Умирая, она говорила о вас с любовью. Она умоляла меня привести вас, поскольку вы обещали не оставлять ее. Да, я предоставил ей мою постель. Но я не прикасался к ней той ночью, сэр. И когда мы были помолвлены, я, возможно, украл пару ее поцелуев, но, конечно же, большего между нами не было!

— Но… — пробормотал Тайер, в ужасе уставившись на меня, — ваш брат…

Он откинулся на спинку стула и поднял голову, чтобы встретиться со мной взглядом. Я не отвел глаз, от гнева разом лишившись и страха, и остатков соображения.

— Нет, — надтреснутым голосом выговорил он. — Это ты. И это был ты. Ты Невар Бурвиль. Но… ты был… ты был… я убил тебя.

Он вскочил и едва не опрокинул стул, попятившись от меня. Руки он выставил перед собой, и его скрюченные пальцы заметно тряслись.

— Я задушил тебя этими самыми руками. Мои пальцы утонули в твоей жирной шее, и ты молил о пощаде, как, должно быть, кричала Карсина. Но я не пощадил тебя, как ты не пощадил ее…

— Я никогда не причинял Карсине вреда. И вы меня не убили, — прямо возразил я. — Это ложная память.

— Я убил тебя, — с непреклонной уверенностью продолжал он. — Ты обмочился, а когда твое тело рухнуло на мостовую, мои люди закричали от радости. Я поступил так, как поступил бы на моем месте любой благородный человек. Я отомстил за насилие над моей женой. — Он помолчал, уставившись в стол, и на его побледневшем лице выступил пот. — Но потом я нашел письма. Она дурачила меня. Ее нежные слова, робость и нерешительность — все это было лишь насмешкой надо мной. — Он понизил голос, выплевывая мне в лицо: — Смеялись ли вы надо мной вместе, когда она тайком навещала тебя? Наслаждались ли теми фарсами на улице, притворяясь, что вы незнакомы? Смеялся ли ты надо мной, когда касался ее тела, целовал ее губы? Губы потаскухи!

— Не смейте так о ней говорить, — предупредил я Тайера с тихой угрозой в голосе, вступившись за беспечную, беззаботную юную девушку, которую некогда знал. — Она не была распутной, сэр. Только одинокой и юной. И испуганной. Она жила сердцем, а не головой. Мечтала о романе с привлекательным офицером каваллы. Девочка, которую обстоятельства вынудили играть роль женщины.

Сомневаюсь, что он услышал хоть слово из того, что я говорил. Он окончательно утратил рассудок.

— Я тебя убил, — повторил он, не сводя с меня глаз. — Я так ясно помню ту ночь. Я держался по-мужски и отомстил, как подобает мужчине. Но теперь все это обернулось позором и бесчестьем. — Его глаза вдруг вспыхнули жестокой надеждой. — Но остальное-то ты совершил, верно? Ты убил ту шлюху, Фалу. И отравил солдат. Ты все равно заслуживал смерти!

— Нет, — спокойно ответил я.

Я медленно обходил стол, приближаясь к нему. Я собью его с ног быстро. Нельзя допустить, чтобы он позвал сержанта.

— Я не делал этого. И я не заслуживал смерти.

Он смотрел на меня. Дыхание с хрипом вырывалось из его груди.

— Как ты оказался здесь? — спросил он, и его голос по-мальчишески сорвался, дав петуха. — Я убил тебя. Как ты мог оказаться здесь, да еще и столь непохожий на чудовище, каким был прежде?

— Магия, — откровенно ответил я.

Я устал с ним спорить. Логика не действует на безумцев. Человека, свалившего собственную вину на свою покойную юную невесту, я мог лишь презирать. У меня не было времени с ним возиться.

— Магия привела меня обратно. И я пришел сюда по единственной причине. Я не дам вам убить еще одного невинного человека. Отдайте мне ключ от камеры, где держат Эмзил. Отдайте ключ, и мы оба исчезнем из вашей жизни. Вам больше никогда не придется о нас думать. Вы сможете о нас забыть.

Тайера выдала рука, метнувшаяся к карману, словно он пытался защитить от меня спрятанные там ключи. Затем он взял себя в руки, и неожиданное спокойствие овладело им.

— Нет, — тихо пробормотал он. — Нет. Ты не настоящий. Это очередной сон, так? Еще один кошмар. — Он обвиняюще указал на меня пальцем. — А доктор говорил, тоник должен избавить меня от кошмаров.

Казалось, он ждет, что я вот-вот исчезну.

— Это не сон. Я настоящий, — возразил я, ударив себя кулаком в грудь. — Но я здесь не затем, чтобы кому-то повредить. Мне нужен только ключ. Почему бы вам его не отдать? Почему бы не покончить с этим?

Его взгляд заметался по комнате. Я не был уверен, что он вообще меня услышал. Искал ли он выход? Оружие? Если бы Тайер закричал, сержант почти наверняка услышал бы его. Я не хотел иметь дела с ними обоими сразу. Резко повернувшись, я направился к двери. Должно быть, он подумал, что я ухожу; но вместо этого я остановился, задвинул засов и вновь повернулся к нему. Он не шелохнулся. Лишь его глаза чуть округлились.

— Тайер, — ровным голосом начал я, двинувшись к нему, — мне нужны только ключи от камеры. И все. Никому больше не нужно ничего знать об этом. Вы можете сжечь письма. Пусть Карсина останется в вашей памяти такой, какой была: милой, нежной и полной любви к вам. Забудьте об отвратительной лжи, взращенной в вашем воображении. Снова станьте прежним.

Он покачал головой. Слезы стояли в его глазах и сбегали по щекам. Голос стал скрипучим.

— Кто-то должен быть за это наказан. Вы одурачили меня. Кто-то должен заплатить. — Он посмотрел на меня, и в его глазах плескалось безумие. — Ты вернулся спеком. Тебя видели. Ты убил многих солдат, моих солдат. Ты заставил их заплатить жизнями за мой поступок. А теперь пришел убить и меня.

— Я не хочу вас убивать, — солгал я. — Только ключи, Тайер. Больше я ничего от вас не хочу.

Я медленно шагнул к нему. Он отступил плавно, словно мы кружились в танце, сдвинувшись скорее к камину, чем к его висящей сабле. Хорошо. Я снова шагнул вперед, а он отступил.

— Кто-то должен быть наказан. Кто-то должен заплатить. — Он повторял эти слова, словно молитву, а потом протянул ко мне руки. — Ты знаешь, что завтра меня подвергнут порке? Я отдал приказ. И я не боюсь. Я знаю, что заслужил это. Это не удовлетворит тебя?

— Нет. — Я не сумел скрыть отвращение. — Вам не следует этого делать. Порка и повешение невинной женщины ничего не изменят. Только трусы заглаживают так свои ошибки. Если хотите поступить по-мужски, признайтесь в содеянном. Очистите мое имя. Верните мне мою жизнь.

На миг все показалось мне предельно простым. Передо мной стоит человек, способный снять с меня все обвинения, вновь созвать трибунал и очистить мое имя. Против меня не было настоящих свидетельств. Люди поуспокоились. Передо мной забрезжила надежда на избавление. Но он разбил ее вдребезги.

— Нет.

— Почему нет?

Он отступил еще на шаг. Я не шелохнулся. Я ждал ответа.

— Потому… потому что все будут смеяться надо мной. Все узнают, как вы обманули меня и наставили мне рога. Все поймут, каким я был глупцом! А ты… — Он вдруг обвиняюще ткнул в меня пальцем. — Ты убил ту шлюху. Все это знают. Ты совершил преступление, и оно должно быть наказано. И я должен быть наказан!

Он уже почти кричал, и я вздрогнул. Мне не хотелось, чтобы сержант услышал его и подергал дверь.

— Нет, Тайер, — тихо возразил я.

Мои надежды на здравое решение исчезли. Доводов рассудка этот человек не слушал. Мне оставалось только освободить Эмзил и увезти ее отсюда. Я вдруг почувствовал, как утекает драгоценное время. Сержант наверняка ждет, что капитан вот-вот выйдет и отпустит его ночевать. Пора заканчивать с этим балаганом. Я вздохнул, постарался успокоиться и потихоньку, исподволь двинулся к капитану.

— Вы не должны наказывать себя, — попытался я говорить ровно и убедительно, хотя мое сердце заходилось от ненависти. — Никого больше не нужно наказывать. Скорбь затуманила ваш разум. Той ночью вы были не в себе. И вы не делали того, в чем себя вините. Вы меня не убили. Вы ведь меня видите, не так ли? Я жив, я здесь. Вам нет нужды себя наказывать. И полагаю, вы отдаете себе отчет, что Эмзил убила того мужчину, защищая себя и своих детей. Она не заслуживает смертной казни.

Я говорил негромко, успокаивающе, а тем временем продолжал к нему приближаться. Мне хотелось броситься на него и придушить, но я напомнил себе, что гораздо важнее добыть ключи и добраться до камеры Эмзил, не дав ему поднять тревогу.

— О нет. Она тоже заслуживает наказания. Она шлюха. Она может это отрицать, но она шлюха. Она… это ее вина. Я однажды ездил туда, в Мертвый город. Она твердит, что не была шлюхой, но это не так. Была.

Он кивал собственным мыслям. Я пытался вникнуть в то, что он только что сказал. Когда я осознал его признание, моя голова пошла кругом. Неудивительно, что Эмзил так его ненавидела. Словно нам с ней нужны были для этого еще какие-то основания.

— Она шлюха. А ты убийца, — обвиняюще указал на меня пальцем Тайер. — А моя жена была потаскухой! — Последнее слово он почти выкрикнул, а потом понизил голос до хриплого шепота, продолжая отступать к камину. — Это вы все заставили меня совершать дурные поступки. И теперь все мы должны быть наказаны!

— Вы безумны! — выпалил я.

Я попытался обнажить саблю. Иззубренное старое лезвие зацепилось за потертую кожу. Я дернул сильнее, и клинок прямо в ножнах сорвался со старого ремня. Меж тем Тайер резко развернулся, схватил с подставки каминную кочергу и, воздев ее над головой, бросился на меня. Я попытался отразить удар, но сумел лишь смягчить его. Кочерга обрушилась на мою ключицу, и я глухо застонал от боли. Нельзя всполошить сержанта за дверью. Кочерга скользнула по моему плечу и ушла вниз. Я перехватил ее за конец и вколотил ее рукоятку в грудь Тайеру. Тот охнул от боли и выпучил глаза. Я выронил бесполезное оружие и вцепился в своего противника. Он зачем-то продолжал цепляться за кочергу. Я крепко стиснул его, не оставляя ему пространства для нового замаха.

Он скалил зубы, словно зверь, и в глазах его не осталось и следа человеческого разума. Он клацнул зубами у моего лица. Я отдернул голову назад, а затем боднул ею вперед, столкнувшись с ним лбами. Из глаз у меня брызнули искры, а он как-то исхитрился ударить меня кочергой по бедру. Я был выше Тайера. Крепче стиснув его, я сумел оторвать его от пола и обрушиться на него всем весом. Мы вместе грохнулись на голые доски пола, и, без сомнения, не обошлось без шума. Я должен был покончить с этим быстро, пока не объявился сержант. Схватив капитана за ворот, я уселся на него верхом и с силой треснул его затылком о край камина. На миг его взгляд рассредоточился, но тут же руки Тайера потянулись к моему горлу. Я прижал подбородок к груди и, пока он пытался сжать пальцы на моей шее, снова ударил его головой о камень.

На третий раз там что-то влажно хлюпнуло, и Тайер неожиданно обмяк. Глаза его закатились. Меня подташнивало, но я не позволил себе выпустить его ворот. Ему меня не обмануть. Его голова свесилась набок. Он издал странный звук. Глаза его остались открытыми, челюсть отвисла.

Я сполз с него и поднялся на ноги, меня трясло. Из-под головы Тайера медленно сочилась кровь. Он мертв? Я его убил? Мне было все равно. Торопливо опустившись на одно колено, я обшарил его карманы. Тяжелая связка ключей оказалась именно там, где я ожидал их найти. Я забрал их.

Мне хотелось бежать, но я понимал, что этого делать нельзя. Я встал, выровнял дыхание, пригладил волосы, поднял с пола и надел шляпу. Затем направился к письменному столу. Я собрал в стопку все любовные письма, отправленные мной Карсине, два послания моей сестры, бумаги, которые заполнял, вступая в полк, и короткую злую записку от моего отца. Читать ее я не стал. Заглянул в ящик стола, где он хранил их. Оттуда шел сильный медицинский запах. Бумаг в ящике больше не было, только две пустые бутылки, одна наполовину полная, и большая липкая ложка. Тоник Геттиса. Я отнес письма к камину и отправил в огонь одно за другим, а затем поворошил кочергой, убеждаясь, что все они хорошо горят. Затем я аккуратно вернул кочергу на подставку.

Я взглянул на капитана. Он не шевелился, но грудь его слегка вздымалась и опускалась. Значит, еще жив. Я поднял свою бесполезную саблю, задвинул до упора в ножны и заткнул за пояс, понадеявшись, что в глаза это не бросается. Бесшумно подошел к двери и отодвинул засов. Затем вернулся к Тайеру. Его веки закрылись. Я глубоко вздохнул и рухнул рядом с ним на колени:

— О нет! Что с вами? Капитан Тайер, что случилось, что с вами?! — Я повысил голос почти до крика. — Сержант! Сержант, идите сюда скорее! Стряслось что-то ужасное!

Никто не пришел. Я вскочил на ноги, подошел к двери и настежь распахнул ее. Сержант как раз входил с улицы и виновато посмотрел на меня. От него пахло крепким дешевым табаком.

— Он сказал, что чувствует себя нехорошо, — забормотал я, размахивая руками. — Как-то так вздрогнул и зашевелил губами. А потом рухнул на пол и забился в судорогах! Сержант, я все звал вас и звал! У капитана какой-то припадок! Он упал и ударился головой. И ничего мне не сказал! Я приведу врача, — крикнул я, когда сержант метнулся мимо меня к упавшему командиру. — Не оставляйте его одного! Он может задохнуться. Как пройти к лазарету?

— По улице направо! И поспешите! — откликнулся сержант через плечо.

Я выбежал из здания, захлопнув за собой дверь, и свернул налево, к тюрьме. Снаружи почти совсем стемнело. Из некоторых окон сочился свет, у входа в казармы уже зажгли фонари. Стараясь двигаться бесшумно, я пересек островок света, гадая, прозвучала ли эта выдуманная на ходу история глупо или все же выиграет мне немного времени. Сержант пока останется с капитаном, полагая, что помощь скоро прибудет. Когда никто так и не явится, он рано или поздно выйдет на улицу и начнет звать на помощь — или сам побежит за врачом. В столь позднее время того почти наверняка придется вытаскивать из постели. Пройдет немало времени, прежде чем кто-то задастся вопросом, куда подевался поздний посетитель капитана.

Я добежал до тюрьмы и остановился перевести дыхание. Мое воображение населяло каждую тень на тускло освещенной улице притаившимися фигурами. Вздор. Надо сосредоточиться на существующих опасностях. Их будет две. Внезапность сыграет мне на руку. Я стоял в темноте, успокаивая дыхание и пытаясь изобрести правдоподобное объяснение тому, почему я оказался здесь с ключами. В голову ничего не приходило, и время утекало понапрасну.

Я бесшумно спустился по каменным ступенькам. Эта дверь должна вести к подвальным камерам. Дрожащими руками я нащупал скважину. Ключей было четыре. Третий по счету провернулся в замке с резким щелчком. Я замер, прислушиваясь. Ничего. Нет. Голос, приглушенный расстоянием или стенами, внутри здания. Мужской голос. Я приоткрыл дверь и скользнул внутрь, притворив ее за собой. Оказался я в вымощенном камнем коридоре, который до сих пор помнил слишком хорошо. На крюке горел одинокий фонарь, тускло освещающий помещение. Двери камер выходили в коридор в шахматном порядке. В каждой было прорезано небольшое зарешеченное окошко на уровне глаз и щель для подноса с едой внизу. Я прошел мимо своей бывшей камеры, даже не заглянув в нее. Эмзил там нет. По словам Спинка, ее посадили в «карцер», без окошка.

Я миновал шесть камер и остановился у двери в другом конце коридора. Она тоже оказалась заперта. Мне повезло — первый же ключ подошел к замку. Я повернул его и прижался ухом к двери. Мужской голос сделался громче, он монотонно что-то бубнил. Окошка в двери не было. Из-под нее лужицей сочился свет. Я вздохнул, обнажил саблю и распахнул дверь.

Еще один коридор, на этот раз освещенный целым рядом фонарей на стенных крюках.

Дверь в конце коридора была приоткрыта. Именно оттуда доносился мужской голос. Я на миг прислушался. Может быть, он поет? Нет, просто что-то повторяет снова и снова. Крадучись, я подошел поближе. К середине коридора мне удалось разобрать слова.

Это оказалась та же ночная молитва, какой учила меня мать. Мужчина твердил ее снова и снова жутковатым задыхающимся голосом, выдающим безмерный ужас. Мои волосы встали дыбом. Быстро и бесшумно, как степной кот, я пересек коридор и выглянул в приоткрытую дверь.

Еще несколько мгновений я осознавал, что происходит внутри. Это оказалась маленькая комнатка для охраны со столом и парой стульев, за которыми виднелась запертая дверь. Один из стражников сидел за столом, уронив голову на грудь. Второй напряженно замер на стуле. Именно он снова и снова повторял короткую безнадежную молитву. Все поверхности в помещении: стены, пол, столешницу — и самих охранников опутывала сеть бледных корней. Нетронутыми остались лишь железные петли и скобы дверей. На моих глазах эта паутина взбиралась по обмякшему стражнику, словно окутывая его белым кружевным саваном. Корни впивались в него, сминая одежду и плоть, — так плющ опутывает каменную стену. Со всей определенностью он уже погиб.

Но второй столь же очевидно был еще жив. Корни притиснули его руки к телу и туго опутали ноги. Я задумался, как им удалось столь быстро и основательно одержать победу над людьми, но затем понял, что совершенно не хочу знать, действительно ли они могут расти с такой скоростью.

— О боже, боже, боже! — взвизгнув, забормотал глядящий на меня охранник.

Я с ужасом наблюдал, как корни зарываются ему в уши. Он снова завизжал, но вдруг затих.

— Он говорит, — неожиданно произнес он очень спокойным голосом, — он делает то, что следовало сделать тебе, прежде чем покинуть город той ночью. А она говорит, она говорит, она говорит, она хочет тебя всего, она всегда хотела тебя всего и плакала, когда старый бог украл часть тебя. Подойди к дереву снаружи, говорит она, и она нежно заберет тебя к себе.

— Я не хочу возвращаться к тебе, Лисана, — ответил я вслух. — Я хочу спасти Эмзил. И прожить столько собственной жизни, сколько мне еще осталось.

Охранник больше не заговорил. Он издал булькающий звук и затряс головой во внезапном яростном отрицании. Его рот открылся, и влажный клубок окровавленных корней вывалился, разворачиваясь, ему на грудь.

Из-за запертой двери послышался сдавленный женский крик.

— Эмзил! — в ужасе заорал я, но она вряд ли меня услышала.

В повисшей на мгновение тишине за моей спиной раздался тоненький голосок.

— Мамочка? — испуганным шепотом спросила Кара.

Я обернулся. Она стояла за моей спиной, в ужасе уставившись на двух опутанных корнями мужчин. На ней была лишь коротенькая белая ночная рубашка, а ноги остались босыми. Откуда она пришла?

— Назад! — рявкнул я. — Не позволяй корням к тебе прикоснуться, Кара. Иди назад! — Я окинул взглядом тесную комнатушку. — Не мешай мне, Лисана. Я не хочу тебе повредить, но я намерен здесь пройти!

Обнаженным клинком я коснулся каменного пола и провел острием вперед. Крошечные нежные корешки, опутавшие пол, раздались от смертоносного прикосновения железа. Один потолще сперва сопротивлялся, но потом с треском оборвался и, сворачиваясь клубком, откатился прочь. Тяжело дыша от страха, я двинулся по узкому проходу, открытому клинком. Казалось, тесная комнатушка растянулась на милю. Я добрался до двери и был вынужден освободить правую руку, чтобы подобрать ключ. Ничего не выходило.

— Мамочка? Она там?

Я оглянулся. Кара вернулась к двери. Я мысленно проклял идиота, не уследившего за ребенком, кем бы он ни был. Почему она пришла, как она добралась сюда? У меня не было времени об этом думать. Мелкие корешки разрастались по полу у меня за спиной, вновь затягивали проход и ползли к девочке, стоящей в дверях.

— Кара, вернись назад! — рявкнул я на нее. — Держись подальше от этой комнаты! Я приведу маму к тебе, но ты должна остаться там!

Она всхлипнула от страха и обиды в ответ на мой сердитый оклик, затем отступила, но, как я опасался, лишь на несколько шагов. Я отвернулся от нее и вставил в замок второй ключ. Он вошел, но не провернулся. Что-то вцепилось в мой сапог. Я посмотрел вниз и увидел корешки, взбирающиеся на кожаный мысок. Я чувствовал, как они впиваются в сапог, словно забрасывая крошечные якоря. Я оборвал их и сердито затопал ногами, а затем опробовал третий ключ. Он не вошел в замочную скважину. Равно как и четвертый. У меня не было ключа! А по ту сторону двери вопила от страха Эмзил.

— Я иду, Эмзил, я здесь, я иду! — крикнул я сквозь толщу дерева, но не знал, услышала ли она меня.

Я полоснул клинком по корням, и меньшие из них упали, отрубленные. Но сеть становилась все толще и крепче и не собиралась уступать. В отчаянии я вновь принялся перебирать ключи. Как и прежде, только второй вошел в замочную скважину. Я давил на него и тряс, а затем, в озарении, чуть-чуть вытащил ключ и снова его повернул. И он поддался. Я вырвал железный висячий замок из петель и швырнул его на пол себе за спину. Он упал на корни, и они отпрянули в стороны, словно я плеснул горячей водой на тонкий лед.

Я дернул за ручку двери, но она не сдвинулась с места. Корни, оплетшие створки, крепко ее держали. Я взревел от ярости и рубанул их саблей.

— Невар, они ее убьют? — снова послышался сзади голос Кары. — Эти веревки едят ее?

— Назад! — в который раз рявкнул я на нее и могучим рывком распахнул дверь.

Открывшаяся мне камера размерами не превосходила шкаф, вынуждая обитателя либо стоять, либо сидеть на корточках, и воняла застарелой мочой и страхом. Когда дверь распахнулась, Эмзил завизжала. Она забилась в угол крохотной комнатушки и пританцовывала, стараясь уберечь ноги от корней. Мелкие ранки на ступнях кровоточили, а белые корешки радостно извивались, когда капли падали на них.

— Ко мне! — взревел я, словно посылая свои войска в атаку. — Эмзил! Ко мне!

Не думаю, что она узнала меня, но она прыгнула ко мне на руки, а потом начала карабкаться мне на плечи. Она тихонько поскуливала, но эти стоны сменились воплем ужаса, когда раздался детский крик.

— Мамочка! — плакала Кара. — Мамочка, помоги мне! Невар, помоги, помоги!

Я попытался повернуться, но не смог. Мои ступни словно приросли к полу, и я взревел от ярости, когда корешки пронзили кожу сапога и вгрызлись в мою плоть. Оглянувшись, я увидел маленькую Кару и бледное щупальце, оплетающее ее тонкую босую ножку. Внезапно оно начало розоветь.

— Спаси ее! — крикнул я Эмзил, сорвал свою возлюбленную со спины и вышвырнул из камеры.

Она приземлилась на пухлый клубок корней, взвизгнула от страха и буквально взлетела, словно кошка, прыгнувшая на горячую плиту. Казалось, она не касалась пола, пока бежала через проходную комнату к Каре. Я дергал ногами, но мои сапоги намертво приросли к камню. Корни казались мне белыми червячками, зарывшимися в мою плоть. Я рубанул по ним, но я слишком долго простоял неподвижно. Корни успели окрепнуть. Железо ранило их, но не могло разрубить.

— Кара! Кара! — причитала Эмзил.

Она вцепилась в дочь, но корень лишь туже обвился вокруг ее тонкой ножки, врезавшись еще глубже.

— Отруби его! — крикнул я и бросил Эмзил саблю.

Та поймала ее за лезвие и вскрикнула, порезав пальцы, но затем перехватила клинок за рукоять и замолотила жадный корень, покусившийся на ее дитя, словно выбивала саблей каменный пол. Когда корень лопнул, где-то в своем сознании я услышал возглас боли.

— Она тебя хочет, — вдруг отчетливо произнес внутри меня мальчик-солдат. — Понятия не имею почему. Я-то считаю, что мне без тебя лучше. Но Лисана хочет, чтобы ты стал частью нас, а значит, она тебя получит. Иди к нам, Невар!

— Нет! — воскликнул я и где-то вдали мне вторил женский голос, полный смятения.

Но мое отрицание не имело силы. Маленькие корни, пронзившие сапоги, уже вгрызлись в мою плоть, высасывая кровь и волю к сопротивлению. Так ли уж это плохо? Я вновь стану целым, рядом с женщиной, которую люблю и которая любит меня. Мы будем жить очень долго. Не этого ли я хотел? Я обрету покой.

— Все будет хорошо, — мягко пообещал мне голос Лисаны, и вялость начала разливаться по моему телу. — Ребенок уведет женщину туда, куда ей нужно идти. Они убегут вместе. А ты вернешься ко мне. Окончится твое раздвоение, твоя фальшивая жизнь. Ты окажешься там, где и должен быть.

Я поднял взгляд на Эмзил. Она стояла в полудюжине шагов от двери, с Карой на руках и саблей в ладони.

— Беги! — закричала она мне. — Вытащи ноги из сапог и беги!

— Не могу. Оно мной завладело. — Я вдруг обнаружил, что еще способен улыбаться. — Уходи, Эмзил. Найди себе лучшую жизнь. Кара знает, где стоит лошадь с повозкой. Эпини собрала для вас вещи. Бегите. Не задерживайтесь в Мертвом городе. Они будут искать тебя там. Отъезжайте подальше от города и прячьтесь в лесу. Теперь это уже не так опасно! Уходите!

— Нет! — закричала Эмзил.

Она отчаянно кромсала корни, подбирающиеся к ней. Обрубки сыпались, но для меня это ничего не меняло. Разочарованно закричав, Эмзил подхватила Кару и выбежала. Я смотрел им вслед, вслушивался в топот ног по мощенному камнем коридору и ощущал, как маленькие корешки в моих ступнях зарываются все глубже. Дело сделано. Я спас все возможное из своей прежней жизни, а теперь пришло время с ней расстаться. Я твердо решил не кричать.

Но мигом позже я все же закричал, когда комнату вдруг охватило пламя. Эмзил грохнула об пол второй фонарь вслед за первым. Он разбился, масло плеснуло мне на сапоги и штаны. Голодное пламя метнулось следом.

— А теперь беги, проклятый идиот! — заорала на меня Эмзил.

Она вбежала в комнату, прямо в огонь, хлеща по полу саблей. Корни корчились и обугливались, и я услышал сердитый вопль мальчика-солдата.

Не обращая внимания на пламя, Эмзил снова и снова обрушивала клинок на пол, очерчивая вокруг меня кольцо и буквально вырубая меня из древесной хватки. И между делом пинала корешки, подбирающиеся к ее собственным, легко обутым ногам. Я отчаянно отрывал ступни от пола, словно цепной пес, натягивая последние нити привязи. Гневный вопль мальчика-солдата в моем сознании резко оборвался, когда очередной отчаянный удар клинка рассек последний корень. Вскормленное маслом пламя облизывало стены и подол платья Эмзил. От горящего ковра корней поднимался удушливый дым. Кара снова подбежала к двери.

— Бегите оттуда! — закричала она, швыряя в огонь очередной фонарь.

Когда он разлетелся осколками, огонь взревел и взвился выше. Я подхватил Эмзил на руки, и мы побежали. Коридор впереди нас остался темным, подсвеченным лишь пляшущим за нашими спинами пламенем. Пробегая мимо Кары, я попытался схватить ее за руку, но она меня опередила. Она вскарабкалась по мне, словно маленькая обезьянка, и прижалась к матери. Я едва ощутил на бегу, что моя ноша стала тяжелее.

«Огонь не боится магии», — подумал я.

Оглянулся я лишь однажды. По коридору стлался дым. Потолочные балки занялись. Я распахнул дверь, нырнул в проем вместе со своей ношей и быстро захлопнул ее за собой. Мы стояли снаружи, но нас по-прежнему скрывал колодец лестницы, ведущей к подземным камерам. Эмзил высвободилась из моих рук и встала на ноги. Кара плакала, вздрагивая от ужаса.

— Тише, — пришлось попросить мне. — Мы должны идти неслышно.

Нашим ослепленным пламенем глазам улицы Геттиса казались неестественно темными. Дверь штаба была приоткрыта, оттуда сочился свет. Мы осторожно прокрались по лестнице. Эмзил направилась к переулку, но я поймал ее за руку и увлек в другую сторону. Я не хотел проходить мимо дерева. Мы шагали быстро и тихо и при первой же возможности свернули с главной улицы.

— Теперь надо добраться до ворот, — шепнул им я. — И так, чтобы нас никто не видел.

Неожиданно Кара перестала приглушенно всхлипывать.

— Восточные ворота, — осипшим голоском предложила она. — Именно там я пробралась внутрь. Тамошний часовой уходит пить за свою будку. Все это знают. Он насквозь пропах тоником Геттиса.

Девочка не ошиблась.

Выбравшись за стены форта, мы похромали по пустынным улицам Геттиса. Мои ступни страшно болели, да и ноги Эмзил выглядели немногим лучше. Я хотел понести Кару, но Эмзил не выпускала дочь из объятий.

— Когда ты меня узнала? — тихо спросил я Эмзил, когда мы свернули к домику на окраине города, где нас поджидали остальные дети и повозка.

— Кара звала тебя по имени. Но, думаю, я узнала тебя, когда ты швырнул меня через комнату, а потом кинул в меня саблей.

— Почему?

— По взгляду. Не представляю, как ты здесь оказался и как ты вообще можешь быть Неваром. Но я рада.

Я решил, что сейчас не лучшее время, чтобы пытаться поцеловать Эмзил, и не был уверен, как она себя поведет, если я попробую обнять ее на глазах у дочери. Поэтому мы еще некоторое время шагали в молчании.

— Почему я должна все делать сама? — вдруг с досадой спросила она у ночной темноты и схватила меня за руку так, что мне пришлось повернуться к ней лицом.

Она шагнула вперед, прижавшись к моей груди, а я обнял их обеих, мать и дочь. Я поцеловал макушку склоненной головы Эмзил. Она пахла ламповым маслом и дымом. Головокружительный аромат. Она подняла ко мне лицо. Я наклонился к ее губам.

Кара заизвивалась между нами.

— Надо спешить, — напомнила она нам. — Мы должны забрать Сема и Диа у гадкой женщины.

— Какой гадкой женщины? — спросил я, внезапно испугавшись.

— Пока госпожа была там, она была очень милой. И не становилась гадкой, пока Диа не начала плакать, и все не переставала, и разбудила ребенка той женщины. Она ворчала на Диа, а Сем велел ей оставить нашу сестренку в покое. И тогда она обозвала Сема шлюхиным сыном и сказала, мол, мама заслуживает того, что ее ждет, и завтра ее повесят, а сегодня она сидит в тюрьме, и мы все станем сиротами, а если бы у госпожи нашлось хоть полмысли в ее безмозглой голове, она вышвырнула бы нас на улицу.

— Вот же сука, — с чувством выговорила Эмзил.

— Да, — согласилась Кара. — Тогда я поняла, что мне надо вернуться за тобой. Я отвела Сема в сторонку и велела ему слушаться ее, чтобы я смогла ускользнуть. А после того как я уйду, взять Диа и наши вещи в повозку. Я велела ему успокоить Диа, а повозку отвести подальше от дома той женщины.

— Он же еще слишком мал, — возмутился я.

— Вас бы удивило, на что способен Сем, если этого хочет, — спокойно ответила Кара. — Он очень решительный. И он уже помогал госпоже запрягать лошадь в повозку.

Кара оказалась права. Когда мы добрались до домика, там оказалось тихо и темно. Если женщина и заметила, что оставленные на ее попечение дети сбежали, ее это не обеспокоило. Кара уверенно провела нас мимо дома, и сразу за развалившимся амбаром мы нашли Сема, сидевшего на козлах с вожжами в руках. Малышка Диа крепко спала в повозке. Кара и Эмзил устало забрались туда же и устроились возле нее. Я сел позади Сема.

— Поехали, — предложил я мальчику.

— Вы хотите править? — спросил Сем, протягивая мне вожжи.

— Только если ты считаешь, что не справишься сам, — ответил я.

Он хлопнул вожжами по спине лошади, и мы со скрипом покатили в ночь.

Сем правил, пока не начал клевать носом. Когда я забрал из его рук вожжи, он чуть вздрогнул, а потом перебрался в заднюю часть повозки и уснул рядом с матерью. Несмотря на неровную дорогу и вихляющее колесо, мы ехали до рассвета и дольше. Когда солнце вскарабкалось на небо за моей спиной, я начал часто оглядываться, опасаясь погони. Когда к полудню так никто и не объявился, я начал надеяться на спасение. В тот день я останавливался лишь дважды, чтобы напоить лошадь. Мы перекусили на ходу хлебом, но я настаивал на том, чтобы ехать, пока не станет слишком темно для такой разбитой дороги.

Мы с Эмзил почти не разговаривали. Нам многое нужно было сказать друг другу, и большую часть не стоило обсуждать при детях. К моему удовольствию, Эмзил перебралась на козлы и села рядом со мной, а чуть погодя робко накрыла мою руку своей. Я искоса взглянул на нее.

— Я любила тебя таким, каким ты был, — тихо заметила она.

На ее щеке все еще виднелись следы сажи.

— Ну, надеюсь, перемены тебя не отпугнут, — ухмыльнулся я.

— Нет, — рассмеялась она. — Но я многого не понимаю. Со слов госпожи… Эпини… я знаю, что ты был таким прежде. И она рассказала мне о магии и всем прочем. И все же…

— Я намерен рассказать тебе обо всем, — пообещал я. — До мельчайших подробностей.

Дальше мы ехали в молчании. Я поморщился, представив, как буду рассказывать ей об Оликее и Ликари. Но хотя мое сердце дрогнуло от ужаса, я решил ничего не утаивать. Она либо примет меня и простит, понимая, что ко многому меня побуждал мальчик-солдат, либо нет. Но с этого дня я больше не намерен притворяться.

Пока мы ехали, Кара излагала остальным детям изрядно приукрашенную историю собственных приключений и того, как она спасла нас с Эмзил. Сем высмеял ее, они поссорились, Эмзил отругала их обоих и дала детям печенья, чтобы хоть чем-то их занять. Они болтали с набитым ртом, а затем заспорили, кто где должен сидеть. Эмзил спокойно разорвала свой передник на полосы, чтобы перевязать ногу дочери и собственные ступни. Некоторое время повозкой правила Кара. Эмзил настояла на том, чтобы обработать и мои раны. Я боялся снимать сапоги и смотреть на оставшиеся там повреждения. Уступив и все-таки взглянув на ноги, я едва совладал с тошнотой. Мне оставалось только стиснуть зубы и сдерживать стоны, пока Эмзил с отвращением вытаскивала вялые розовые корешки из моих ступней. Кара завороженно наблюдала за этим.

— Вот видишь, все так, как я тебе говорила, — приговаривала она, обращаясь к Сему. — Ты мне не поверил насчет веревочного чудовища, а его обрывки остались прямо в ногах Невара.

— Господина Бурва, — поправила ее Эмзил.

— На самом деле — Бурвиля, — уточнил я.

Эмзил вопросительно посмотрела на меня.

— Я не собираюсь скрывать от них, кто я, — пояснил я.

Она посмотрела на лохмотья, оставшиеся от ее передника, и аккуратно их свернула.

— Я не уверена, что сама знаю, кто ты на самом деле.

— Как и я сам, — рассмеялся я. — Но, думаю, у нас еще будет время это выяснить.

Когда мы собрались остановиться на ночлег, я осторожно съехал с дороги и спрятал повозку за кустами. Мы с Семом поохотились с моей пращой, но безуспешно — у меня страшно болели ноги. Впрочем, возможно, и к лучшему, поскольку нам пришлось бы есть добычу сырой. Развести огонь мы не решались. Мы наскоро перекусили и уложили детей в повозке. Двое старших заснули почти сразу, а малышка Диа еще долго хныкала из-за непривычного темного неба над головой. Слушая, как ее тоненький жалобный голосок уносится к далеким звездам, я едва к ней не присоединился. Эмзил укачивала ее на руках, прогуливаясь вокруг повозки и тихонько что-то напевая, пока усталость не взяла свое и Диа сморил сон. Тогда она уложила девочку между братом и сестрой, а потом подошла ко мне и встала рядом, обняв себя руками за плечи.

— И что мы будем делать теперь? — задала она тот самый вопрос, над которым я размышлял большую часть дня. — Куда поедем?

— Подальше от Геттиса, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно и обнадеживающе. — К новой жизни.

Крайне осторожно я обнял Эмзил. Она повернулась ко мне, и я наконец поцеловал ее так, как давно мечтал, долго и нежно, пока она всем телом прижималась ко мне. Она отозвалась, и мы словно бы закружились среди чего-то чудесного и глубокого, о чем я прежде даже не подозревал. Потом ее губы оторвались от моих, и она опустила голову мне на грудь.

— Эмзил, — выговорил я, полагая, что любые другие слова сейчас окажутся излишними.

— Ты меня спас, — откликнулась она. — И не единожды. Полагаю, ты в своем праве. Но, Невар… — Она замешкалась, и от этого молчания по моей спине побежали мурашки. — Невар, я изменилась с тех пор, как меня приютили лейтенант с госпожой Эпини. Я больше не могу просто сводить концы с концами. Возможно, ты так не думаешь после всего того, что узнал обо мне, но мать растила меня, чтобы я стала, как и она, уважаемой женщиной. Не знатной, как ты, ничего такого. Но пользующейся уважением. — Ее заметно душили слезы. — И именно так я хотела бы воспитать свою дочь. Пусть Кара считает, что заслуживает того, чтобы… ну, выйти замуж за человека, с которым делит ложе. И его уважения. — Она утерла с лица слезы. — Какой бы глупостью это тебе ни показалось. — Она понизила голос, предлагая посмеяться горькой шутке. — Убийца и шлюха желает, чтобы ее дочь выросла порядочной женщиной.

— Мы начинаем новую жизнь, Эмзил, — тяжело вздохнув, ответил я. — И думаю, нам стоит приложить все усилия, чтобы начать ее правильно. — Со стоном я отпустил ее. — Я хочу быть с тобой, очень хочу. Но не собираюсь требовать этого от тебя, словно в уплату долга. И не хочу, чтобы ты сошлась со мной, не зная обо мне ничего. Я уверен, что люблю тебя, а вот тебе стоит узнать меня получше. Мне будет непросто ждать, но я подожду. — Я наклонился и поцеловал ее в щеку. — И вообще, мы все еще в бегах и спасаем собственные жизни. Нам стоит выспаться сегодня, насколько это возможно.

И хотя в ту ночь я спал совсем недолго, таких сладких снов я никогда прежде не видел. Перед рассветом я разбудил всех, чтобы вновь отправиться в путь.

На следующий вечер мы остановились в стороне от обочины дороги, в заросшей кустарником ложбинке. Эмзил хотела вскипятить воды и промыть наши раны, но я сомневался, что нам стоит разводить огонь.

— Если бы нас искали, то уже нашли бы, — раздраженно буркнула она. — Всадники легко могли бы нас догнать. Мои ступни горят от боли, как наверняка и твои. Что толку в нашем побеге, если нас все равно убьет зараза? Нас уже поймали бы, если бы собирались.

— Зависит от того, насколько серьезный вышел пожар, — возразил я. — Сначала они могли предположить, что ты погибла в огне. А потом, начав разбирать обгорелые развалины, обнаружить, что наших тел там нет. И тогда уже выслать за нами погоню.

— Мы забрали лошадь и повозку, — преувеличенно вздохнула Эмзил. — Моих детей нет в городе. Любой, кто над этим задумается, сообразит, что мы сбежали. Если бы они хотели нас догнать, то уже давно догнали бы. Я считаю, что сейчас огонь для нас важнее, чем скрытность.

Я уступил, но постарался собрать дров и хвороста как можно суше и настоял, чтобы костер был небольшим и бездымным. И сам преисполнился благодарности, когда она вскипятила воды еще и для чая. Есть в горячем питье что-то такое, что возвращает человеку отвагу. Только я начал расслабляться, как мое внимание привлек какой-то звук. Огромный стервятник тяжело уселся на растущее неподалеку дерево. Я молча уставился на него в ожидании, но уродливая тварь лишь точила клюв о ветку и косилась на нас. Эмзил с детьми не обращали на птицу внимания. Сем упрашивал мать испечь лепешки, а та изучала наши припасы, выясняя, возможно ли это. Я не сводил глаз с предвестника несчастий, вспоминал слова Спинка и, как и он, мечтал о жизни, где птица всегда остается лишь птицей.

— Добрый вечер, Невар.

Я медленно повернул голову, уже узнав голос. Тайбер подошел к нам неслышно, словно крадущаяся пантера. Он стоял на краю нашего лагеря и смотрел на нас. Кара тихонько взвизгнула, когда он заговорил. Эмзил застыла на месте, сжимая в руках чайник, только что снятый с огня, чтобы долить воды в заварку.

— Добрый вечер, Тайбер, — смиренно ответил я.

Думаю, он сразу понял, что Эмзил представляет куда большую угрозу, чем я.

— И вам тоже, сударыня, — добавил он с учтивым поклоном в ее сторону, обезоруживающе улыбнулся и спросил: — Могу ли я попросить у вас чашечку чая? Он крайне соблазнительно пахнет.

Эмзил оглянулась на меня. Я медленно кивнул. Тайбер приблизился к нашему маленькому костру осторожно, точно бродячий кот, попавший в незнакомые места. Он улыбнулся мне, кивнул детям, а потом присел на корточки и принял чашку чая, аккуратно протянутую ему Эмзил. Он, похоже, не собирался сразу переходить к делу, но я не мог больше выносить неопределенности.

— Что привело вас сюда? — напрямик спросил я.

— Ну, ты же знаешь, Невар, — заулыбался он. — Я разведчик. Вот и разведываю.

— Что именно?

Я знал, что разведчики выполняют разнообразнейшие обязанности, обычно установленные командующим. Бьюэла Хитча посылали за копченой рыбой, но он еще и следил за численностью спеков в окрестностях и появлением бандитов на дорогах. Чаще всего разведчики поддерживали связь с местным населением и играли роль посредников. Бьюэл рассказывал мне об этой стороне своих обязанностей. Вероятно, после его смерти Тайбер их унаследовал.

— Ну, ты же упомянул, что на тебя напали и ограбили, так что я решил объехать окрестности и приглядеться. Рад сообщить, что не нашел ни следа бандитов или воров. Кто бы на тебя ни напал, должно быть, они давно покинули наши места. Но это не единственное мое поручение.

Он подул на горячий чай. Я ждал.

— В Геттисе слегка неспокойно. Командующий в лазарете. По словам доктора, с ним, вероятно, случился какой-то припадок. С тех пор он так и не пришел в сознание. Это никого не удивило. В последние месяцы он вел себя довольно странно. Бедолаге сейчас предписан постельный режим, а его обязанности принял капитан Горлинг. — Он отпил чай и кивнул сам себе. — Мне он нравится. Он не настолько вспыльчив, как Тайер, если только его не доведет жена. И он ведет людей за собой, а не погоняет, как капитан Тайер. Похоже, люди почувствовали облегчение. Кстати, в ту же ночь, когда капитан занемог, в старой тюрьме случился пожар. Сгорела часть перекрытий, и все здание обрушилось, завалив камеры в подвальном этаже.

Он покосился в мою сторону, бросил взгляд вверх на стервятника и вновь обернулся ко мне.

— А что насчет тебя? — приятельски поинтересовался он. — Я думал, ты собирался погостить в Геттисе подольше. Я даже заглянул в дом лейтенанта Кестера той же ночью, когда стряслась вся эта суматоха. Подумывал, не согласишься ли ты стать разведчиком в нашем полку. Сейчас нам заметно недостает разведчиков. По правде сказать, остался только один. Я. Прошлым летом один из наших лучших разведчиков умер от чумы.

Он помедлил и внимательно посмотрел на меня поверх чашки, отпивая глоток. Я промолчал.

— Его звали Бьюэлом Хитчем, — продолжил Тайбер. — Он учился в Академии раньше тебя. Вы не могли там познакомиться. Ему «предложили оставить» ее, когда я был на первом курсе, почти по тем же причинам, по которым стал разведчиком я. Он терпеть не мог задир. Хитчу не суждено было стать обычным офицером, но, когда доходило до дела, он держался по-мужски. Знал, кто ему друг. Он помог мне избежать пары грубых ошибок, когда я только прибыл в Геттис. А истории! Он мог рассказывать их целыми днями, совершенно дикие сказки, в основном о спеках и их магии. От его историй порой казалось, что она на самом деле существует. Так жаль, что он уже умер. Думаю, он бы тебе понравился. И уверен, ты бы пришелся по вкусу ему.

Дети примолкли. Диа и Кара подобрались поближе к матери. Эмзил приобняла их. Сем забрался в повозку, втихаря что-то в ней разыскивая. Когда мальчик выпрямился, из его кулачка свисала праща, и он неслышно дышал приоткрытым ртом.

Я сидел тихо и неподвижно, словно мышь, застывшая под пристальным взглядом кота. Тайбер допил чай и со вздохом сожаления отставил чашку:

— Что ж, увы, но мне пора. Благодарю за приятный отдых, но работа не ждет. Остерегайся бандитов, Бурвиль. Кстати, мне стоит вас предупредить. Когда я уезжал из города, ходили слухи о беглой преступнице. Говорят, опасной. Предполагается, что сейчас я как раз ее ищу.

— Правда? — ухитрился выговорить я.

— Правда. — Он неторопливо поднялся на ноги. — До сих пор ни следа. Но все же будьте осторожны. — Он закинул руки за голову, потянулся и добавил: — О, прошу прощения, сударыня. Иногда разведчик настолько привыкает все делать по-своему, что забывает о том, какого поведения ждут от него люди. А Хитч говорил, что именно это ему и нравится больше всего в его работе. Принимать решения самостоятельно. — Он медленно перевел взгляд на Сема. — Ты хорошо обращаешься с этой штукой? Здесь неподалеку, вниз по склону, есть небольшой луг. Готов поспорить, ты сумеешь добыть там отличного жирного кролика. Только лучше возьми камень поменьше, чем этот. Он достаточно велик, чтобы оглушить человека.

Он дружелюбно улыбнулся мальчику, и Сем кривовато усмехнулся в ответ. Я отметил про себя, что Хитч хорошо выучил Тайбера. Разведчик неспешно подмигнул мальчику и повернулся ко мне:

— Что ж, береги себя, Невар. У тебя прекрасная маленькая семья.

— Благодарю, — машинально отозвался я.

— Доброго вечера, сударыня, — попрощался он с Эмзил и чуть приподнял шляпу, чем изрядно ее удивил.

Он повернулся и зашагал прочь так же бесшумно, как и пришел. Выше по склону тихонько заржала его лошадь. Перед тем как скрыться в зарослях кустарника, он обернулся.

— Странное дело, Невар! — крикнул он. — Я до сих пор не выношу задир!

Затем он повернулся к нам спиной и скрылся из виду.

Еще некоторое время мы молча смотрели ему вслед. Сем спрыгнул с повозки и подошел ко мне, держа в одной руке пращу, а в другой камень.

— Я думал… — тихо начал он.

— Знаю. Я рад, что ты этого не сделал.

— Слава доброму богу, что ты этого не сделал, — горячо добавила Эмзил.

Стервятник на ветке внезапно с шумом встопорщил перья. Я уставился на него. Он хрипло каркнул и склонил голову набок, покосившись на меня.

— Пожалуй, теперь все чудно уравновесилось, — заметил он, а потом насмешливо добавил: — Разнообразия ради любопытно было побыть добрым богом. Прощай, Невар.

Стервятник широко распростер крылья, неловко спрыгнул с ветки, подхватился и начал неторопливо набирать высоту. Описав над нами круг, он направился на восток.

— Прибереги камень, Сем, — посоветовала сыну Эмзил. — Это стервятник. Мы их не едим.

— Я в любом случае не докинул бы. Что за уродливая птица.

Я один услышал эти его слова.