© В. А. Гольдич, И. А. Оганесова, перевод, 2007

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

Я хорошо помню, как в первый раз увидел магию жителей равнины.

Мне было восемь лет, и отец взял меня с собой на заставу возле Излучины Франнера. Мы встали еще до рассвета, поскольку впереди нас ждал долгий переход, и в полдень увидели флаг, развевающийся над стенами форта, что стоял на берегу реки. Много лет назад его возвели на границе спорных земель, на которые претендовали жители равнины и быстро расширяющего свои владения королевства Герния. Теперь эти места находились далеко от границы, но прежняя военная слава осталась. Ворота охраняли две огромные пушки, однако вдоль покрытого грязью частокола расположились торговые ряды, и потому впечатление возникало не такое грозное. Дорога из Широкой Долины влилась в гораздо более наезженный тракт, берущий начало у развалин. Крыши и стены давно обвалились, остался лишь фундамент с зияющими дырами, похожими на впадины в черепе, лишенном зубов. Я с любопытством посмотрел на них и осмелился задать вопрос:

— Кто жил здесь прежде?

— Люди равнин, — ответил капрал Парт.

По его тону я понял, что больше он ничего говорить не намерен. Он не любил рано вставать и, судя по всему, сейчас винил меня в том, что ему пришлось подняться с постели ни свет ни заря.

Я решил придержать язык, но вопросы сами посыпались как горох:

— А почему дома разрушены? Почему они покинули эти места? Я думал, у жителей равнин не бывает городов. Но тогда откуда взялись эти равнины?

— У людей равнин нет городов. Они ушли потому, что ушли. Дома разрушены из-за того, что строители из жителей равнин ничуть не лучше, чем из термитов. — Негромкий ответ Парта прозвучал так, словно он разговаривал с человеком, глупее которого еще не рождалось на свет.

Мой отец всегда обладал превосходным слухом.

— Невар, — позвал он.

Я слегка пришпорил лошадь, чтобы догнать более мощного скакуна, на котором ехал мой отец. Он бросил на меня короткий взгляд, желая убедиться, что я его слушаю, и сказал:

— Большинство людей равнин не строят городов. Но некоторые, вроде народа беджави, живут в сезонных поселениях. Излучина Франнера — одно из них. Они сюда пришли вместе со своими стадами во время засухи, поскольку здесь имелись хорошие пастбища и вода. Однако они не любят долго оставаться на одном месте, поэтому их постройки не слишком надежны и быстро разрушаются. В другие времена года они уводят стада на равнины, а затем просто следуют за ними.

— Но почему они не захотели остаться здесь и построить себе более надежные жилища?

— У них другие обычаи, Невар. Сказать, что люди равнин не умеют строить, было бы неправильно, ведь они сумели возвести в разных местах несколько монументов, которые имели для них огромное значение, и эти сооружения прекрасно выдержали испытание временем. Когда-нибудь я отведу тебя к одному из них — он называется Танцующее Веретено. Но они не строят городов, как это делаем мы, не избирают правительство и не пытаются заботиться о своем народе. Вот почему они остаются бедными кочевниками, страдают от набегов кидона и капризов природы. Теперь, когда мы убедили беджави осесть на одном месте, стали учить их сооружать постоянные поселения и школы, а также делать запасы провизии, они заживут гораздо лучше.

Я задумался над словами отца. Мне уже приходилось встречаться с беджави. Некоторые из них поселились в северной части Широкой Долины, рядом с владениями моего отца. Однажды я побывал в их деревне. Довольно грязное место — несколько случайным образом построенных домов, без малейших намеков на улицы, повсюду мусор и нечистоты. Мне там не понравилось. Казалось, отец понял, о чем я думаю.

— Иногда людям требуется немало времени, чтобы начать жить по-человечески. Учение, познание нового всегда дается тяжело. Но в конце концов они многое выиграют. Народ Гернии считает своим долгом помочь жителям равнин приобщиться к цивилизации.

О, это я понимал. Моя неравная борьба с математикой должна была помочь мне стать хорошим солдатом. Я кивнул, и мы продолжали ехать дальше, почти касаясь стременами.

Город у Излучины Франнера стал местом встреч гернийских купцов, здесь они весьма недешево продавали скучающим по дому солдатам свои товары и покупали самые разные изделия жителей равнин и безделушки для городских рынков запада. Солдаты, как и прежде, жили в казармах, которые все еще оставались сердцем города, а торговля стала еще одним веским поводом для их существования. За пределами укреплений маленького военного поселения появилось множество новых домов, выросших вокруг речных причалов. Многие солдаты уходили на покой и селились здесь, где им могли оказать помощь более молодые собратья по оружию. Наверное, когда-то форт у Излучины Франнера имел стратегическое значение, теперь же он больше походил на тихую заводь. Впрочем, флаги до сих пор поднимались утром с военной точностью и торжественностью. Правда, отец сказал мне по дороге сюда, что служба у Излучины Франнера считается легкой, сюда направляют тех офицеров, кто уже немолод или так и не оправился после ранения, но еще не готов уйти в отставку и вернуться к своим семьям.

Мы прибыли в форт для того, чтобы выяснить, сможет ли отец получить военный контракт на овечьи шкуры, которые использовали для пошива седел. В то время моя семья только начинала заниматься разведением овец, и мы хотели оценить возможные рынки сбыта, прежде чем вкладывать крупные деньги в этих глупых животных. И хотя отцу совсем не нравилась роль купца, он как новоявленный аристократ вынужден был ради процветания поместья заниматься всеми хозяйственными вопросами.

— Я не хочу, чтобы твоему брату, когда он вырастет, достался в наследство только лишь титул. У будущего лорда Бурвиля с Востока должен быть доход, позволяющий ему поддерживать достойный образ жизни. Вероятно, ты полагаешь, будто это не имеет к тебе никакого отношения, юный Невар, поскольку второй сын всегда становится солдатом. Но дело в том, что, когда тебе придет время выходить в отставку, ты сможешь вернуться в поместье брата и будешь доживать свои дни в Широкой Долине. К тому же доходы поместья определят, насколько хорошо выйдут замуж твои дочери, ибо долг старшего сына дворянина — обеспечить дочерей своего младшего брата. Тебе следует знать о таких вещах.

Тогда я мало понимал из того, что говорил мне отец. В последнее время он стал общаться со мной гораздо больше, нежели раньше, но я улавливал смысл хорошо если половины из того, что он пытался мне втолковать. Он совсем недавно разлучил меня с сестрами, и я скучал по их обществу и тихим играм. И еще мне очень не хватало маминой нежности. Расставание получилось слишком резким — как только отец обнаружил, что большую часть дня я играю в саду с Элиси и Ярил и что у меня даже есть собственная кукла. Подобное времяпрепровождение вызвало у отца тревогу, природу которой мой восьмилетний разум постичь не мог. Он отругал мою мать — из-за закрытых дверей до меня доносилась их приглушенная «дискуссия», — и в результате сам занялся моим воспитанием. Мои уроки были приостановлены до прибытия нового наставника. В последующие дни отец постоянно держал меня рядом с собой, давал скучные и неприятные поручения и пускался в долгие разговоры о том, какой будет моя жизнь, когда я вырасту и стану офицером королевской каваллы. Кроме того, меня почти постоянно сопровождал капрал Парт.

Такие резкие перемены в жизни выбили меня из колеи. Я чувствовал, что каким-то образом разочаровал отца, но не знал, в чем состояли мои ошибки. Мне хотелось вернуться к сестрам и при этом было стыдно, что я скучаю по ним, поскольку теперь я перестал быть ребенком — пришло мое время стать вторым сыном-солдатом, о чем мне все время напоминали отец и старый толстый капрал Парт. Моя мать говорила про Парта, что его «наняли из жалости». Старый, с солидным брюшком, он был вынужден уйти в отставку и, обратившись к отцу, получил должность сторожа. Теперь он временно замещал няню, которая прежде опекала сестер, а заодно и меня.

Парт должен был учить меня «основам военной выправки и выносливости» до тех пор, пока отец не найдет для меня более подходящего наставника. Парт мне не слишком нравился. Няня Сиси была более строгой и требовала от меня большего, чем капрал. Неуклюжий старик, даже в отставке цеплявшийся за свое звание капрала, он относился ко мне, как к обузе, и вовсе не рвался отточить мой ум и закалить тело. Довольно часто, вместо того чтобы учить меня верховой езде, он укладывался на часок вздремнуть, поручая мне «быть настоящим маленьким часовым», что означало сидение на ветке раскидистого дерева, пока он спал внизу. Конечно, я ничего не рассказывал отцу. Прежде всего Парт распределил между нами роли: он командир, а я солдат, и объяснил, что настоящий солдат никогда не ставит под сомнение приказы командира.

Моего отца хорошо знали в форте у Излучины Франнера. Мы проехали через город и остановились у ворот крепости. Здесь его встретили с почетом. Я с любопытством смотрел по сторонам — мы миновали бездействующую кузницу, пакгауз и казармы и придержали коней только перед домом командующего. Разинув рот, я таращился на роскошное трехэтажное каменное здание, а отец тем временем давал указания Парту:

— Пусть Невар осмотрит заставу, а ты объясни ему все. Покажи пушку и расскажи о выборе позиции и дальности стрельбы. Укрепления здесь построены в соответствии с классическими канонами. Невар должен понимать, что это означает.

Если бы отец, поднимаясь по ступеням, оглянулся, он увидел бы, как Парт закатил глаза. Настроение у меня испортилось. Я понял, что Парт не намерен выполнять указания отца и позднее меня обвинят в нежелании учиться — так уже случалось не раз. Однако я решил не допустить, чтобы это снова повторилось.

Капрал жестом велел следовать за ним, и мы прошли с десяток шагов по улице.

— Перед тобой казармы, здесь живут солдаты, — сообщил мне Парт. — А это таверна, где солдаты могут выпить пива и немного отдохнуть, когда свободны от службы.

Здесь и закончилось мое знакомство с фортом. Казармы и таверна были построены из плохо оструганных досок, выкрашенных в зеленый и белый цвет, — длинное низкое здание с открытой террасой, идущей вдоль всей его длины. Свободные от дежурств солдаты чинили форму, чистили сапоги, болтали, курили, что-то жевали, сидя в тени на жестких скамейках. Перед таверной собралась компания людей, подобных которым я видел множество раз. Слишком старые или получившие увечья, они больше не могли служить в армии. Одеты они были кто во что горазд: и в обноски военной формы, и в гражданскую одежду. За одним из столиков сидела одинокая женщина в выцветшем оранжевом платье, с увядшим цветком за ухом. Она выглядела очень усталой.

Отставные солдаты часто обращались к отцу, рассчитывая получить работу и крышу над головой. Если отцу казалось, будто они могут принести хоть какую-то пользу, он нанимал их, чем неизменно приводил в отчаяние мать. Но этих людей из таверны отец к себе на службу не взял бы ни за что. Их одежда была рваной, небритые лица грязны. Полдюжины мужчин сидели на скамейках, пили пиво, жевали табак и сплевывали вязкую коричневую слюну прямо на землю. Воздух наполнял острый запах табака и пролитого пива.

Когда мы проходили мимо, Парт с тоской посмотрел в сторону низких окон, а потом радостно поприветствовал старого приятеля, которого не видел много лет. Я со скучающим видом отошел в сторону, пока двое друзей через открытое окно таверны обменивались новостями. Приятель Парта опирался локтями на подоконник, а мы оставались на улице. Вев — так его звали — недавно прибыл в форт вместе с женой и двумя сыновьями, которые родились после того, как он вышел в отставку, повредив спину в результате падения с лошади. Как и многие другие солдаты, когда служба для него закончилась, он остался без гроша. Его жена шила, и благодаря этому они могли оплачивать жилье, но денег постоянно не хватало. А чем сейчас занимается Парт? Работает на полковника Бурвиля? Я увидел, как лицо Вева повеселело. Он тут же пригласил Парта присоединиться к нему, чтобы отпраздновать встречу. Когда я собрался последовать за ним, Парт бросил на меня суровый взгляд.

— А ты подожди снаружи, Невар. Я не задержусь.

— Вы не должны оставлять меня одного в городе, капрал Парт, — напомнил я ему.

Я слышал, как отец несколько раз повторял это по дороге сюда, вот почему я удивился, что Парт забыл его наставления. Более того, я рассчитывал на благодарность за то, что помогаю ему избежать неприятностей. Отец внушил мне, что всякий раз, когда он напоминает мне о правиле, которое я забыл, мне надлежит выразить свою признательность.

Однако Парт нахмурился.

— Ты и не будешь один, Невар. Я вижу тебя через окно, к тому же старые солдаты за тобой присмотрят. Тебе нечего бояться. Просто посиди возле двери и подожди меня, как я тебе сказал.

— Но я должен оставаться с вами, — упрямо возразил я.

Мне было велено не покидать Парта, вдобавок ко всему его распоряжение не имело ничего общего с приказом отца показать мне форт. У старого капрала могут быть неприятности из-за того, что он оставил меня одного на улице. А еще я боялся, что отец не ограничится обычным порицанием, если я расстанусь с Партом.

Но приятель Парта тут же нашел решение.

— Мои парни, Ворон и Дарда, тут неподалеку, за углом кузницы, играют с другими ребятами в ножички. Почему бы тебе не посмотреть, как это делается, и не поиграть с ними? Мы посидим здесь немного. Я поболтаю с дядей Партом о том, как найти такую легкую работу, какую он подыскал себе, — вытирать нос сыну старого полковника Бурвиля дело совсем несложное.

— Говори пристойно, когда рядом мальчик! Неужели ты думаешь, он не расскажет о том, что ты болтал? Заткнись, Вев, если не хочешь, чтобы я потерял работу.

— Ну, я не хотел сказать ничего плохого, ведь мальчик все понял, правда?

Я неуверенно улыбнулся. Вев явно дразнил Парта, возможно, заодно насмехался надо мной и моим отцом. Но я не понимал причины. Разве они не друзья? И если Вев оскорбляет Парта, почему тот просто не уйдет прочь как джентльмен или не потребует удовлетворения, как это часто случалось в историях, которые моя старшая сестра читала младшей, когда родителей не было рядом? Все это показалось мне ужасно сложным, подобно многим другим взрослым разговорам, что велись в моем присутствии в последнее время, — из них почему-то следовало, будто я вырасту женоподобным неженкой. Так или иначе, но я не знал, как мне поступить.

Между тем Парт довольно резко подтолкнул меня в сторону больших парней, которые собрались возле пакгауза, и велел поиграть с ними, сказав, что он скоро вернется, а сам тут же исчез в таверне, оставив меня на улице одного.

Город, выросший при форте, — весьма суровое место, и я об этом знал, несмотря на свои восемь лет, поэтому подошел к большим парням с опаской. Они играли в ножички в переулке между кузницей и пакгаузом. Перед каждым броском они ставили медные монетки, после чего по очереди метали нож в землю. Ставки делались на то, воткнется ли лезвие в землю и как близко к собственной ноге, не поранив себя, удастся это сделать. Поскольку все участники были босиком, игра вызывала интерес — вокруг столпились пятеро мальчишек. Даже самому младшему из них было лет девять-десять, а старшему — не меньше тринадцати. Все они — сыновья простых солдат — носили истрепанную отцовскую одежду и были грязны, точно бродячие собаки. Пройдет несколько лет, они подпишут бумаги и станут пехотинцами. Мальчишки не хуже меня знали, какое будущее их ждет, и с радостью пользовались отпущенной им свободой, развлекаясь дурацкими играми на пыльных улицах.

У меня не было монеток, чтобы присоединиться к ним, да и одет я был слишком хорошо для их общества, поэтому они немного потеснились, дав мне возможность наблюдать за игрой, но заговаривать со мной никто не стал. И все же из их болтовни между собой я узнал несколько имен. Довольно долго я с интересом наблюдал за происходящим, внимательно слушая, как они ругаются, когда выигрывают или проигрывают очередную ставку. Несомненно, их разговоры сильно отличались от тех, что велись во время чаепитий, которые устраивали мои сестры, и я спросил себя — не такую ли мужскую компанию имел в виду мой отец, когда отчитывал меня за участие в девчоночьих играх.

Солнце приятно припекало, игра все не кончалась, мелкие монетки и другие случайные сокровища переходили из рук в руки. Мальчишка по имени Карки порезал себе ногу, немножко повыл, попрыгал на здоровой ноге, но потом снова вернулся в игру. Ворон, сын Вева, посмеялся над ним и с довольным видом спрятал в карман два пенни и три стеклянных шарика, которые тот поставил на кон. Я был настолько поглощен происходящим, что наверняка не заметил бы разведчика, если бы мальчишки не прекратили игру. Они молча наблюдали за ним, пока он проезжал мимо.

То, что он разведчик, я понял по его одежде, состоящей наполовину из военной формы, наполовину из вещей, которые носят обитатели равнин. Темно-зеленые штаны, как у настоящего кавалериста, каваллы и безупречно чистая льняная рубашка из гардероба кочевников. Волосы у него были заметно длиннее, чем у обычного солдата, и почти что касались плеч, а головной убор удерживала красная шелковая лента. День выдался теплый, и он закатал рукава рубашки, демонстрируя всем завитки татуировок, браслеты из серебра и бронзы и амулеты из пьютера[1].

Разведчик сидел верхом на хорошей вороной лошади с длинными сильными ногами, в гриву которой были вплетены амулеты, позвякивавшие при каждом шаге. Я с интересом наблюдал за ним. Говорят, что разведчиков обучают и готовят отдельно. Они являлись офицерами, чаще всего лейтенантами, многие имели благородное происхождение. Обычно они вели независимый образ жизни и подчинялись непосредственно командиру заставы. Разведчиков считали предвестниками всяческих неприятностей, будь то разливы рек, разбитые дороги или волнения среди обитателей равнин.

Вслед за разведчиком на гнедом мерине ехала девочка лет двенадцати или тринадцати. Невысокий скакун с благородно посаженной головой явно происходил от лучших лошадей кочевников. Она ехала верхом, чего никогда бы себе не позволили благородные гернийские девушки, вот почему я сразу решил, что в ее жилах течет смешанная кровь. К тому же об этом говорил и ее наряд. Вообще-то, смешанные браки не такая уж редкость, поскольку гернийские солдаты часто выбирают себе жен среди жительниц равнин, но к полукровкам принято относиться с жалостью.

Впрочем, разведчики редко опускались так низко. Я с нескрываемым любопытством смотрел на девочку. Моя мать часто говорила, что полукровки омерзительны нашему доброму богу, и я с удивлением обнаружил, что такое неприятное слово относится к столь прелестному существу с высоким лбом и удивительными серыми глазами. На ней было надето несколько ярких пышных юбок — оранжевая, зеленая, желтая, — они прикрывали бока лошади и колени девочки, но оставляли открытыми икры и щиколотки, затянутые в мягкие сапожки из кожи антилопы с позвякивающими серебряными амулетами на шнурках. Между юбками и сапожками виднелись свободные белые штаны. Длинные каштановые волосы девочки были заплетены в десяток аккуратных косичек, которые, несмотря на головной убор, спадали ей на плечи. Ее белая блузка с широким воротом не имела рукавов, и поэтому все окружающие могли любоваться черным ожерельем на ее шее и множеством браслетов, украшавших оба ее предплечья от локтя до запястья. Девочка с гордостью демонстрировала богатство своей семьи. Открытые руки были загорелыми и мускулистыми, как у мальчишки. Она дерзко смотрела по сторонам, чем сильно отличалась от моих сестер — те редко поднимали глаза, когда оказывались в обществе.

Наши взоры встретились, и мы оценивающе оглядели друг друга. Вероятно, она никогда не видела сына-солдата дворянского происхождения, и я невольно расправил плечи, прекрасно понимая, что выделяюсь из толпы грязных оборванных мальчишек своими темно-зелеными штанами, чистой рубашкой и черными сапогами. Я был уже не настолько мал, чтобы внимание юной девушки мне не польстило. Наверное, это разозлило мальчишек, поскольку они уставились на меня, как голодные собаки на пухлого котенка.

Девочка и разведчик спешились у того самого здания, куда вошел мой отец. У мужчины был чистый звонкий голос, и мы все услышали, как он пообещал вернуться, как только доставит донесение командиру. Он дал девочке несколько монет и добавил, что она может сходить на рынок и купить сластей, свежего сока или ленты для волос, но попросил ее дальше не ходить.

— Хорошо, папа, — откликнулась она, и в ее голосе прозвучало нетерпение — ей хотелось поскорее оказаться на рынке.

Разведчик бросил взгляд в нашу сторону и нахмурился, но потом поспешно поднялся по ступенькам и скрылся в доме.

Его дочь осталась на улице одна.

Я знал, что мои сестры, оказавшись в таком положении, пришли бы в ужас. Мои родители никогда не оставляли ни Элиси, ни маленькую Ярил без взрослой спутницы. Быть может, отец не слишком ее любит, подумал я. Но когда девушка с улыбкой двинулась мимо нас к рыночной площади, которая находилась у ворот заставы, я увидел, что она нисколько не напугана и чувствует себя уверенно. У нее была легкая изящная походка, и она явно собиралась получить удовольствие от посещения рынка. Я не спускал с нее глаз.

— Вы только посмотрите на нее, — прошипел один из старших мальчишек своему приятелю.

Ворон понимающе ухмыльнулся.

— Прирученная кобылка. Видишь черную штуку у нее на шее? Пока она ее носит, амулеты не действуют.

Я недоуменно переводил взгляд с одного хитрого лица на другое.

— Какие амулеты? — не выдержал я.

Только теперь Ворон соизволил меня заметить.

— Маленькие звенящие серебряные штуки, вплетенные в волосы, которые должны ее защищать. Магия равнин. Но кто-то ее укротил. Надень железный ошейник на шею женщине равнин, и она не сможет применить против тебя свои амулеты. Она вполне созрела, эта кобылка, можно брать.

— Что брать? — дерзко спросил я.

Я не видел никакой кобылки. Слова Ворона меня смутили, и я хотел получить объяснение. Тогда я еще не знал, что моя дерзкая самоуверенность, обусловленная чувством превосходства над этими мальчишками, сыновьями простых солдат, вызывает жуткую злость. Ворон громко расхохотался, а потом серьезно сказал:

— Ну, выбирать ей друзей, конечно. Ты ведь видел, как она на тебя посмотрела? Она мечтает стать твоим другом. А ты хочешь, чтобы она подружилась с нами, поскольку мы ведь твои друзья, верно? Почему бы тебе не подойти к ней, не взять за руку и не привести к нам?

Голос Ворона был сладок, точно патока, но за вкрадчивыми словами мне явственно послышался вызов. Парень жестом показал остальным мальчишкам, чтобы они отошли в сторонку, и те тут же скрылись в глубине переулка между домами. Мой взгляд задержался на лице Ворона. Его щеки покрывал легкий пушок, в уголках губ собралась грязь. А еще я заметил, что он криво подстрижен и одежда его покрыта пылью. Но Ворон был старше меня, и он играл с ножом, поэтому мне хотелось увидеть уважение в его глазах.

Девушка шла, словно газель, устремившаяся к воде. Она торопилась попасть на рынок, но следила за тем, что происходит вокруг. Она не смотрела на нас, однако я знал, что девушка нас видит. Наверное, она понимала, что мы говорили о ней. Я выскочил из переулка, надеясь ее перехватить, а когда она взглянула на меня, улыбнулся. Девушка улыбнулась в ответ. Этого оказалось достаточно. Я быстро подошел к ней, и она остановилась.

— Привет. Мои друзья хотят познакомиться с вами. — Ничего лучше я придумать не смог.

Тогда я не знал, что заманиваю ее в отвратительную ловушку.

Мне кажется, она это поняла. Ее взгляд скользнул в сторону мальчишек, прячущихся в переулке, а затем она снова посмотрела на меня. Надеюсь, она догадалась, что я не виновен в злом умысле. Девушка вновь улыбнулась, но ее слова прозвучали холодно.

— Я не уверена, что тоже этого хочу. А сейчас мне нужно на рынок. До встречи. — У нее был чистый голос без акцента, и она хотела, чтобы ее услышали мои приятели.

Они и в самом деле всё слышали, а затем и увидели, как она решительно зашагала прочь. Один из мальчишек пронзительно засвистел, после чего Ворон презрительно рассмеялся. Я этого не мог перенести. Бегом догнав девочку, я схватил ее за руку.

— Пожалуйста! Подойдем к ним, скажите моим друзьям всего пару слов.

Она совершенно не испугалась и даже не стала вырывать руку. Доброжелательно посмотрев на меня, она проговорила:

— Ты милый мальчуган, не так ли? Почему бы тебе не сходить со мной на рынок?

Ее приглашение показалось мне более привлекательным, чем компания мальчишек. К тому же я любил ходить на рынок ничуть не меньше, чем мои сестры. Экзотические товары, удивительные безделушки так и просились в руки. А еще я обожал кушанья, которые продавались на рынке; мне нравилась пища людей равнин: пряная сдоба с зернами терна, сладкие и одновременно перченые мясные палочки, маленькие краюшки соленого хлеба с кусочками каррада внутри. Я посмотрел в серые глаза юной девушки и почувствовал, что киваю и улыбаюсь. Я моментально забыл о мальчишках и их игре в ножички. И о том, что мной будет недоволен не только Парт, но и отец, если узнает о моем походе на рынок с девочкой-полукровкой.

Однако мы не успели пройти и пяти шагов, как нас окружили мальчишки. Они улыбались, но мне показалось, что мы находимся посреди голодной волчьей стаи. Перед нами, заставив остановиться, возник Ворон. К нему присоединился Карки, успевший перевязать ногу грязной тряпкой. Пальцы девочки дрогнули в моей руке, и я с неожиданной ясностью понял, что ей страшно. Моя наивная самоуверенность заставила меня сделать шаг вперед и с важным видом заявить:

— Пожалуйста, отойдите в сторону. Мы идем на рынок.

Ворон ухмыльнулся:

— Нет, вы только его послушайте! Мы не стоим на твоем пути, сын полковника. Мы здесь для того, чтобы проводить вас. Есть короткий путь на рынок. Мы его покажем. Вон там, через переулок.

— Но вон же рынок, его даже видно! — глупо запротестовал я.

Девочка попыталась высвободить руку, но я ее не отпускал. Неожиданно я сообразил, в чем состоит мой долг. Джентльмен всегда защищает женщин и детей. Я инстинктивно догадался, что мальчишки хотят причинить ей вред. Будучи невинным, как младенец, я не мог даже предположить, что они задумали, в противном же случае я испугался бы куда сильнее. Так или иначе, но я был полон решимости охранять девочку.

— Уйдите с дороги, — приказал я.

Но они плотнее сомкнулись вокруг нас, и мы оба невольно отступили на шаг. Они подошли еще ближе, и мы вновь отступили. Нас оттесняли к переулку — так действуют собаки, заставляя овец двигаться в нужном направлении. Я посмотрел через плечо на мальчишек у меня за спиной, и Карки омерзительно засмеялся. И тогда девочка остановилась и аккуратно высвободила руку, которую я по-прежнему сжимал в своей ладони. Парни приблизились еще на шаг. Они вдруг показались мне гораздо выше и страшнее, чем когда я наблюдал за их игрой. Я уловил запах дешевой пищи и немытых тел и быстро огляделся по сторонам, рассчитывая увидеть взрослых, которые могли бы прийти к нам на помощь, но солнце жарило вовсю, и эта часть улицы была пустынной. Люди либо сидели по домам, где было чуть более прохладно, либо толпились на рынке. Немного дальше, возле входа в таверну болтали между собой солдаты. Даже если бы я закричал, взывая о помощи, едва ли кто-нибудь из них обратил бы на нас внимание. Мы находились рядом с переулком, и я понимал, что еще немного — и нас затащат туда, а тогда уж нам никто не поможет. Собрав волю в кулак, я обратился к мальчишкам:

— Мой отец будет очень недоволен, если узнает, что вы не давали нам пройти.

Карки оскалился:

— Твой отец не найдет твоего тела, офицерский щенок.

Меня никогда так не обзывали, и никто мне не угрожал с такой злобой. Мой отец всегда утверждал, что солдаты любят и уважают хороших офицеров. И я считал, что все солдаты к офицерам относятся с почтением. Ненависть мальчишек меня поразила.

Однако девочка сохраняла присутствие духа.

— Я не хочу никому причинять вред, — негромко проговорила она.

Она старалась говорить спокойно, но ее голос слегка дрогнул.

Ворон рассмеялся:

— Неужели ты думаешь, что мы ничего не знаем, кобылка? Ты в ошейнике. Ты укрощена железом. Ты не можешь сделать больше, чем обычная женщина. Ну а если ты немножко покричишь или даже будешь лягаться, никого из нас это не напугает.

Должно быть, он подал своим дружкам какой-то сигнал. А возможно, подобно стае птиц или своре диких псов, парни действовали, повинуясь инстинкту. Двое младших в этой компании мальчишек — даже они были старше и крупнее, чем я, — схватили меня и с криками потащили к узкому проходу между домами. Ворон и Карки бросились на девочку. Я успел увидеть, как их грязные пальцы вцепились в ее белую блузку. В одно мгновение они подняли юную дочь разведчика и поволокли за мной. Остальные мальчишки, возбужденно смеясь и блестя глазами, толпой следовали за нами. На секунду девочка стала похожа на хрупкую испуганную птицу, а потом ею овладела ярость. Пока меня тащили все дальше, она резким движением высвободила одну руку. Я увидел, как ее изящные пальцы нарисовали в воздухе непонятный знак. Движение напомнило мне короткое заклинание, которое использовал отец, когда, седлая лошадь, застегивал подпругу. Но сейчас я стал свидетелем чего-то иного — куда более древнего и могущественного.

Магию описать трудно. Не было ни вспышки молнии, ни зеленых искр, ни даже удара грома, о чем непременно упоминается в старых гернийских легендах. Девочка лишь сделала едва уловимое движение пальцами. Нет, я не могу его описать или повторить, но тем не менее какая-то древняя часть моей души узнала это заклинание. И хотя девочка направляла свою магию против Ворона и его дружков, меня тоже задело. Все мои мышцы сократились, и на один страшный миг мне показалось, что я утратил контроль над кишечником. Я извивался в руках своих врагов, и если бы не потерял самообладания, то легко вырвался бы на свободу, поскольку они дергались так, словно их кололи иголками.

Двоим парням, державшим девочку, пришлось гораздо хуже. В то время я еще не видел, как люди бьются в судорогах, и только спустя годы понял, что же на самом деле произошло. Оба потеряли контроль над своими телами, а затем Ворона и Карки в буквальном смысле отбросило от девочки, и они упали на землю в нескольких футах от нее, взметнув тучу пыли. Один из младших мальчиков, судя по внешнему сходству, брат Ворона Дарда, завопил от ужаса и бросился в сторону таверны.

Она пошатнулась, когда руки мальчишек резко разжались, и едва не упала на колени, но тут же выпрямилась и поправила блузку, которую нападавшие успели стащить с ее плеч, частично обнажив маленькую грудь. Приведя себя в приличный вид, девочка сделала несколько быстрых шагов вперед.

— Отпустите его! — сквозь стиснутые зубы приказала она двум юным оборванцам, по-прежнему удерживающим меня.

Ее голос прозвучал негромко, но угрожающе.

— Но… твой железный ошейник! — изумленно воскликнул один из мальчишек.

Он смотрел на нее, разинув рот, с испуганным и оскорбленным видом, словно она нарушила правила игры. Второй отпустил меня, и вся ватага бросилась бежать, завывая точно стая собак, которым крепко досталось, хотя я не сомневался, что никто из них не пострадал. Она ничего не ответила бессовестному мальчишке. Ее пальцы задвигались, и смельчак, задавший вопрос, не стал дожидаться, когда она закончит творить заклинание. Он, как и я, знал, что заклинания жителей равнин имеют ограниченную дальность действия. Он резко толкнул меня на девочку, повалив в пыль у ее ног, а сам помчался за своими дружками. Карки уже исчез, скрывшись за углом в переулке. Пока Ворон поднимался на ноги, девочка помогла встать мне. Потом она повернулась к обидчику, словно намереваясь пожелать доброго дня, и сказала:

— Черная краска на бронзе, и никакого железа. Мой отец никогда не наденет железо на одну из нас. Он не приносит железо в наш дом.

Ворон медленно отступал от нас. Его лицо покраснело от злобы, в черных глазах сверкала ярость. Решив, что находится в безопасности, Ворон остановился и принялся обзывать девочку самыми отвратительными словами, какие только знал, — большинство из них я раньше даже не слышал. Напоследок он заявил:

— Твой отец опозорил себя, когда вставил свой член твоей матери. Уж лучше бы он проделал это с ослицей и произвел на свет мула. Вот кто ты есть — кобыла, лошачка. Мул. Помесь. Уродец. Ты можешь обрушить на нас свои гнусные чары, но наступит день, когда один из нас оседлает тебя. И прольется кровь. Ты еще поплатишься.

Ворон становился все смелее, — быть может, мой разинутый рот добавил ему уверенности. И тут разведчик, — совершенно бесшумно подошедший сзади к Ворону, схватил его за плечи. Одним стремительным движением он развернул мальчишку и тыльной стороной ладони ударил его по лицу. Он нанес удар, совершенно не сдерживаясь, похоже, даже не пытаясь сделать скидку на то, что перед ним подросток. Я услышал треск ломающихся костей и понял, что Ворон еще долго не произнесет ни одного бранного слова — до тех пор, пока у него не заживет челюсть. Казалось, этот звук послужил заклинанием, привлекающим любопытных, — люди срывались со своих мест в тени возле казарм и таверны и торопливо двигались к нам. Среди них я заметил Дарду, который за руку тащил Вева, своего отца. Тут же появился мой отец, яркий румянец гнева заливал его щеки.

Казалось, все заговорили одновременно. Девочка подбежала к отцу. Он обнял ее за плечи и, склонив к ней голову, негромко сказал:

— Мы уезжаем, Сил. Прямо сейчас.

— Но… Я так и не побывала на рынке! Папа, это была не моя вина!

Вев опустился на колени возле Ворона, затем посмотрел на разведчика и завопил:

— Проклятье, он сломал моему мальчику челюсть!

Из таверны выходили все новые люди, щурясь от яркого солнечного света, словно ночные животные, которых разбудили тревожные крики. Они злобно смотрели на разведчика, а потом с сочувствием на лежащего на земле мальчика.

— Невар, — резко обратился ко мне отец, — как ты оказался вовлечен в эту историю? И где Парт?

Парт, усы которого еще не успели просохнуть от пива, возник за спиной отца — он едва ли не последним вышел из таверны. Подозреваю, он распивал очередную кружку пива вместе с Вевом, когда тот выскочил из-за стола и бросился на улицу. Парт тут же закричал, заглушая остальных:

— Слава добрым богам! Вот мальчишка. Невар, немедленно иди сюда! Я тебя искал. Ты ведь знаешь, что нельзя убегать и прятаться от старого Парта. Форт — это не место для баловства.

Голос моего отца мог перекрыть шум битвы. Однако он не кричал. Все дело было в том, как он говорил.

— Можешь возносить хвалу, кому пожелаешь, Парт, но меня ты не обманешь. Ты больше на меня не работаешь. Забирай свое седло.

— Но, сэр, во всем виноват мальчишка! Он убежал, как только вы вошли в дом…

Парт смолк. Мой отец уже не обращал на него внимания. Впрочем, как и все остальные. Командир заставы спустился по ступенькам с крыльца и решительно направился к нам, а его помощник, старавшийся не отставать, что-то быстро ему говорил. Потом он вышел вперед, расчищая начальнику гарнизона дорогу в толпе зевак, и наконец они приблизились к нам. Следует отдать должное командиру — он выглядел совершенно спокойным, даже равнодушным.

— Что здесь происходит? — строго спросил он.

Все, кроме Вева, замолчали, а тот заявил:

— Он ударил моего мальчика и сломал ему челюсть, сэр! Это сделал разведчик! Подкрался к моему мальчику и ударил его!

— Разведчик Халлоран. Ты можешь объяснить свои действия?

Лицо Халлорана превратилось в маску. Во мне что-то сжалось, хотя я не смог бы объяснить, что означала такая перемена в лице. Разведчик ответил, тщательно подбирая слова:

— Сэр, он оскорблял мою дочь и угрожал ей.

Командир нахмурился.

— И все? — спросил он, дожидаясь более подробных объяснений.

Наступило долгое молчание. Я пришел в замешательство и поежился. Девочек нельзя оскорблять. Даже я это знал. И тогда я исполнил свой долг. Мой отец часто повторял, что мужчина обязан всегда говорить правду. Я откашлялся и проговорил:

— Они схватили ее за руки и попытались затащить в переулок. Потом Ворон назвал ее лошачкой, а после того, как она его отшвырнула, сказал, что оседлает ее. И прольется кровь.

Я повторил только те слова, что были мне знакомы, однако их взрослый смысл от меня ускользнул. Насколько я понял, он назвал девочку мулом. Мне было хорошо известно, что меня бы выпороли, если бы я осмелился обозвать так своих сестер. Ворон вел себя грубо, и его за это наказали. Я говорил громко и четко, а потом добавил больше для отца, чем для командира:

— Я пытался ее защитить. Ты говорил мне, что девочек бить нельзя. А они едва не сорвали с нее блузку.

Я замолчал, и вновь воцарилась тишина. Даже Вев прекратил свои жалобы, а Ворон стал стонать тише. Я огляделся по сторонам, все смотрели на меня. Меня поразило лицо отца, на котором гордость мешалась со смущением. Потом заговорил разведчик:

— Я бы сказал, в целом мальчик верно обрисовал то, что произошло, и я действовал в соответствии с обстоятельствами. Найдется ли среди вас отец, который сможет меня в чем-нибудь обвинить?

Никто не выступил в его защиту, все продолжали помалкивать, и тогда командир холодно заметил:

— Всего этого можно было бы избежать, если бы у тебя хватило здравого смысла оставить ее дома, Халлоран.

Похоже, слова начальника заставы позволили Веву вновь дать волю собственной злобе. Он вскочил на ноги, бросив мальчика, и тот жалобно вскрикнул. Вев приближался к разведчику, опустив руки и слегка согнув ноги в коленях, — все понимали, что он ждет малейшего повода, чтобы броситься на Халлорана.

— Это ты во всем виноват! — прорычал солдат. — Зачем ты привез девчонку в город и позволил ей гулять без присмотра, соблазняя парней? — Затем его голос поднялся до крика: — Ты разрушил жизнь моего мальчика! Его челюсть не срастется так, как положено, и он никогда не станет солдатом! И что ему тогда делать, скажите мне? Добрый бог объявил, что ему следует быть солдатом, — сыновья солдат всегда становятся солдатами. Но ты сломал ему жизнь из-за своей полукровки! — Кулаки Вева тряслись, словно безумный кукольник дергал за невидимые веревочки.

Я боялся, что дело вот-вот дойдет до драки. Люди опасливо подались назад, образуя круг. Разведчик бросил быстрый взгляд на командира. Потом мягко поставил дочь себе за спину. Я принялся в растерянности озираться по сторонам, но мой отец находился на противоположной стороне круга и даже не смотрел на меня. Он не сводил взгляда с командира, по-видимому ожидая от него какого-то приказа.

Однако командир молчал. Солдат набросился на разведчика, но тот уклонился и дважды быстро ударил Вева в лицо. Мне показалось, что солдат тут же упадет. Наверное, Халлоран подумал так же, но Вев нарочно прикинулся неуклюжим, чтобы разведчик расслабился. Халлоран совершил ошибку — солдат неожиданно развернулся и с силой саданул его под ребра. Разведчик потерял равновесие и повис на противнике, и тот успел нанести еще два удара. Оба получились сильными и точными. Девочка вскрикнула и закрыла лицо руками, когда глаза Халлорана закатились. Вев громко рассмеялся.

Он попался на собственную уловку. Разведчик и не собирался падать, больше того — внезапно он перешел в контратаку. Последовал молниеносный удар в лицо. Солдат пронзительно закричал. Халлоран сделал подсечку, и Вев упал в пыль. Несколько человек в толпе закричали и бросились вперед. Вев не смог сразу же подняться на ноги. Он с трудом повернулся на бок, прижимая руки к лицу. Между пальцев текла кровь. Солдат закашлялся.

— Стойте! — наконец вмешался командир.

Я не знал, почему он ждал так долго. Его лицо потемнело от прилившей к нему крови — никакой командир не захочет, чтобы подобные драки происходили у него на заставе. Конечно, Халлоран был всего лишь разведчиком, но еще сыном дворянина и офицером. Командиру не следовало разрешать простому солдату вроде Вева начинать драку. Откуда-то появились солдаты в форме. Я сообразил, что их привел помощник командира. Теперь, когда за его спиной появилась стена зеленых мундиров, начальник заставы отдал серию резких приказов:

— Окружите всех, кто здесь собрался. Наших отведите в казармы. Пришлым следует покинуть город. Передайте часовым, чтобы их не пускали в течение трех дней. Сыновья должны следовать за своими отцами.

Я знал, что у командира было такое право. Наступит день, и сыновья солдат сами станут солдатами. И если он командовал отцами, то мог в случае необходимости отдавать приказы и сыновьям.

— Он ударил офицера, — негромко проговорил мой отец.

Он не смотрел ни на командира с разведчиком, ни на меня. Его взгляд был устремлен в пустоту. Отец произнес эти слова вслух, но оснований считать, будто они обращены к командиру, не было. Однако начальник заставы счел возможным их услышать.

— Эй, ты! — обратился он к Веву. — Собери вещи и своих щенков и покинь форт. Поскольку я человек милосердный, а последствия твоего проступка заденут твою жену и дочерей, я разрешаю показать сына лекарю, чтобы он вправил ему челюсть перед тем, как вы все покинете заставу. Но завтра к вечеру чтобы духу твоего здесь не было!

Толпа недовольно зароптала. Наказание было суровым. Другие поселения находились далеко, а это означало изгнание в засушливые равнины. Я сомневался, что у Вева имелся фургон или лошади. Солдата и всю его семью ждали серьезные лишения. Кто-то из его друзей подошел, чтобы помочь ему поднять сына. Они бросали злобные взгляды в сторону командира и разведчика, пока возились со стонущим Вороном, но молчали. Солдаты в зеленой форме выдвинулись вперед, чтобы никому не пришло в голову бунтовать. Толпа начала расходиться.

Разведчик молча стоял, положив руку на плечо дочери. От полученных ударов в живот его лицо слегка позеленело. И я не понимал, защищает ли он дочь или опирается на нее. Она рыдала, захлебываясь слезами. Я ее не винил. Если бы кто-нибудь так ударил моего отца, я бы тоже расплакался.

— Мы уезжаем домой, — успокаивающе сказал разведчик.

— Халлоран, — сурово проговорил командир.

— Сэр?

— Никогда больше не привози с собой дочь. Это приказ.

— Можно подумать, я собирался. — От досады разведчик даже забыл о субординации. Однако опомнился, понизил голос и опустил глаза. — Сэр.

Только тогда я понял, как сильно Халлоран ненавидит командира. Но командир сделал вид, будто ничего не заметил, и я подумал, что он боится разведчика.

Больше ничего сказано не было. Для меня весь мир вдруг замер, и, погрузившись в оцепенение, я пытался осмыслить то, чему стал свидетелем. Солдаты разгоняли толпу, сопровождая свои действия толчками и руганью. Мой отец молча стоял рядом с командиром. Они наблюдали за тем, как разведчик вместе с дочерью направляется к лошадям. Девочка перестала плакать. Теперь ее лицо сделалось спокойным, словно с него стерли все чувства, и если они и говорили между собой, то я ничего не услышал. Халлоран помог девочке сесть на лошадь, легко вскочил в седло сам, и они поехали прочь. Я долго смотрел им вслед. Когда я перевел взгляд на отца, то заметил, что возле переулка остались только командир, отец и я.

— Подойди, Невар, — позвал отец, словно я был потерявшимся щенком, и я послушно приблизился к нему. Он положил мне руку на плечо и спросил: — Как ты ввязался в эту историю?

Мне и в голову не приходило солгать ему. Я подробно рассказал все с той самой минуты, как Парт оставил меня на улице, и до появления отца. Взрослые молча выслушали меня. Когда я повторил угрозу Карки о том, что отец никогда не найдет мое тело, глаза полковника Бурвиля сверкнули. Он посмотрел на командира заставы, и тот заметно побледнел. Когда я закончил свой рассказ, отец покачал головой.

Я встревожился:

— Отец, я что-нибудь сделал не так?

Командир ответил прежде, чем успел заговорить отец.

— Взяв с собой дочь-полукровку, Халлоран привез в форт беду. Но, Кефт, пусть твой сын не беспокоится из-за нее. Если бы я знал, что Вев такой наглый негодяй, я бы не позволил ему и его семье поселиться на моей заставе. Сожалею, что твой сын видел и слышал все это.

— Я тоже, — мрачно согласился отец.

Слова командира его не удовлетворили.

— В конце месяца, — торопливо добавил командир, — я пришлю человека, который заполнит бумаги о закупке овечьих шкур. У вас не будет конкурентов, и вы получите заказ. Имея дело с вами, я знаю, что вступаю в сделку с честным человеком. Искренность вашего сына тому гарантия. — Казалось, для командира было важно заслужить уважение моего отца.

— Вы делаете мне честь, сэр, — с некоторой неохотой ответил отец и едва заметно поклонился, принимая комплимент.

Они попрощались. Мы направились к нашим лошадям. Парт стоял неподалеку, седло лежало у его ног, лицо выражало отчаяние. Мой отец даже не взглянул в его сторону. Он помог мне сесть в седло, поскольку лошадь была для меня высоковата, привязал к луке своего седла поводья коня, на котором раньше ехал Парт, и мы молча тронулись в путь. Когда мы миновали часовых у ворот, я с грустью посмотрел в сторону прилавков на рыночной площади. Мне так хотелось побродить между ними с хорошенькой дочерью разведчика! Однако мы не остановились даже для того, чтобы поесть, и я понимал, что сейчас не стоит жаловаться. В наших седельных сумках лежали бутерброды с мясом и фляжки с водой. Солдат всегда должен о себе заботиться сам. Тут у меня возник вопрос.

— Почему Ворон назвал дочь разведчика лошачкой?

Отец не смотрел в мою сторону.

— Потому что она полукровка, сын. В ее жилах течет кровь жителей равнин и гернийцев, а таких полукровок всюду не любят. Так мул — помесь лошади и осла — не является ни лошадью, ни ослом.

— Она сотворила заклинание.

— Да, ты говорил.

Его тон показывал, что отец не хочет обсуждать со мной эту тему. Я почувствовал смущение, но не удержался от следующего вопроса:

— Я поступил неправильно?

— Тебе не следовало отходить от Парта. Тогда бы ничего не произошло.

Я немного подумал. Слова отца показались мне несправедливыми.

— Если бы меня там не было, они бы не послали меня к девочке. Но мне кажется, что они все равно попытались бы заманить ее в переулок.

— Весьма возможно, — неохотно согласился отец. — Однако в этом случае ты не оказался бы свидетелем этих событий.

— Но… — я попытался довести свою мысль до конца, — если бы меня там не было, девочка пострадала бы. А это очень плохо. — Верно, — согласился отец, и некоторое время тишину нарушал лишь цокот копыт наших лошадей.

Наконец отец остановил своего скакуна, и я последовал его примеру. Он вздохнул, облизнул губы — я видел, что он колеблется. Я молча смотрел ему в глаза. Еще раз глубоко вздохнув, он заговорил:

— Ты не сделал ничего постыдного, Невар. Ты защищал женщину и сказал правду. Я ценю оба этих поступка. После того как ты стал свидетелем происходящего, ты не мог поступить иначе. Однако твои слова поставили командира заставы в трудное положение. Было бы лучше, если бы ты остался с Партом.

— Но тогда девочка пострадала бы.

— Вполне вероятно. — В голосе отца появилось напряжение. — Но она пострадала бы не по твоей вине, и нас бы это не касалось. Скорее всего, никто не поставил бы под сомнение право ее отца наказать обидчика. А так разведчик сломал челюсть сыну солдата только за то, что тот угрожал его дочери, и столь жестокое наказание вызвало у людей недовольство. Хент не самый сильный командир. Он просит у своих людей разрешения вести их, вместо того чтобы требовать повиновения. Из-за того что ты вступился за девочку, а потом дал показания, командиру пришлось принимать решение. Отца нахального мальчишки и его семью изгнали с заставы. Простым солдатам это не понравилось. Они понимают, что нечто подобное может произойти с любым из них.

— Командир позволил солдату ударить разведчика, — сообразил я.

— Да. Он сделал это для того, чтобы у него появился повод наказать солдата вовсе не за оскорбление, которое нанес его сын дочери разведчика. Однако командиру не следует действовать так трусливо, и тем самым он совершил постыдный поступок. А я стал тому свидетелем, значит часть стыда и ответственности за его неумение разрешить сложную ситуацию перейдет на меня и на тебя. К сожалению, я ничего не мог поделать, поскольку командир он. Если бы я поставил под сомнение его решение, то мог пошатнуть его авторитет. Офицеры не должны так поступать друг с другом.

— Но тогда… а достойно ли вел себя разведчик Халлоран? — Мне очень хотелось понять, кто в этой истории был прав.

— Нет. — Тут у отца не было ни малейших сомнений. — Поскольку он повел себя недостойно еще в тот день, когда выбрал себе жену из жительниц равнин. А потом совершил глупую ошибку, взяв дочь на заставу. Сын солдата отреагировал на появление полукровки самым естественным образом. Щеголяя яркими юбками и обнаженными руками, она всем продемонстрировала свое происхождение. Для мальчишек это стало своеобразным сигналом. Они знали, что она не сможет стать достойной женой гернийца, более того, и большинство жителей равнин не будут иметь с ней дело. Рано или поздно она попадет в солдатский бордель. Вот почему эти мальчишки так себя вели.

— Но…

Отец тронул поводья своего коня. Мы поехали дальше.

— Пожалуй, став участником сегодняшних событий, ты получил хороший урок. Мы больше не будет об этом говорить, и ты не станешь ничего рассказывать матери или сестрам. До заката нам предстоит проделать большой путь. И я хочу, чтобы, вернувшись домой, ты написал длинное сочинение о долге сына подчиняться отцу. Я считаю, это будет достойным завершением, ты согласен со мной?

— Да, сэр, — тихо ответил я.

Мне исполнилось двенадцать лет, когда посланец принес первое сообщение о наступающей с востока чуме.

Как ни странно, тогда это известие не произвело на меня особого впечатления. Тот год не слишком отличался от всех прочих. Ранним утром мы с сержантом Дюрилом, моим наставником в искусстве верховой езды, как всегда, отправились на тренировку. У моего отца был мерин по кличке Гордец, которым он ужасно гордился. Тем летом мне впервые разрешили на него сесть. Гордец был прекрасным скакуном каваллы, его не нужно было обучать боевым ударам копыт или выездке, но я сам еще мало что умел и учился у лошади не меньше, чем у сержанта Дюрила. Любые ошибки, которые мы совершали, делались по моей вине. Всадник должен составлять единое целое со своим скакуном, предвидеть каждое его движение, ему не следует слишком приникать к шее или, наоборот, отклоняться в сторону.

Но в тот день не было ни прыжков, ни атакующих ударов. Я должен был расседлать Гордеца и снять с него сбрую, а затем продемонстрировать, что способен взобраться на него и скакать без седла и уздечки.

Конь был высоким и стройным, с прямыми ногами, похожими на железные прутья. Когда Гордец пускался галопом, казалось, будто он летит. Несмотря на его терпение и добрый нрав, мне было очень трудно взбираться на него с земли — попросту не хватало роста, — но Дюрил настаивал, что мне необходимо овладеть этим искусством. Раз за разом я повторял свои попытки.

— Кавалерист должен уметь скакать на любой лошади при любых обстоятельствах, в противном случае ему придется признать, что у него сердце пехотинца. Неужели ты хочешь спуститься с холма и сказать отцу о своем намерении записаться в пехоту, вместо того чтобы служить в кавалле? В таком случае я лучше останусь здесь, поскольку не хочу быть свидетелем того, что он с тобой сделает.

Подобным образом Дюрил изводил меня постоянно, и я льстил себе, полагая, что переношу его издевательства лучше, чем большинство парней моего возраста. Он появился у двери нашего дома около трех лет назад, рассчитывая получить работу — ему пришлось по возрасту выйти в отставку, и мой отец охотно принял к себе бывшего подчиненного. Сержант Дюрил достойно отслужил в армии и считал, что для него только естественно жить на земле лорда Бурвиля и служить ему так, как он прежде служил полковнику Бурвилю. Мне кажется, он получал удовольствие, обучая меня, второго сына своего бывшего командира, сына-солдата, которому предстояло пойти по стопам отца и стать офицером.

Сержант был высохшим маленьким человечком со смуглым и подвижным морщинистым лицом. Он ходил в немного потрепанной, но удобной одежде — по ней сразу было заметно, что ее хозяин большую часть времени проводит в седле, даже после стирки она имела цвет дорожной пыли. Он неизменно носил кожаную шляпу с обвисшими полями, украшенную стеклянными бусинками и клыками диких зверей. Светлые глаза моего наставника пристально смотрели на мир из-под ее полей. В его каштановых волосах виднелись седые пряди. От одного уха у старого сержанта осталась лишь половина да уродливый шрам. В виде компенсации он постоянно носил ухо кидона в кошельке на поясе. Я видел его всего один раз, но не сомневался, что это именно ухо.

— Я взял его за то, что он попытался забрать мое. Варварский поступок, но в то время я был еще слишком молод. Кровь текла по шее, и я не совладал с гневом. Поздно вечером, когда сражение закончилось, я посмотрел на дело своих рук, и мне стало стыдно. Однако было уже слишком поздно, и я не смог его выбросить. С тех пор я ношу его с собой, дабы помнить о том, что война может сделать с молодым человеком, — сказал он мне. — И я поведал тебе эту историю не для того, чтобы ты поделился со своей маленькой сестричкой, а та со своей леди мамочкой, которая непременно пожалуется полковнику, что я учу тебя дикости.

Я хочу, чтобы ты подумал над моими словами. Прежде чем учить жителей равнин цивилизованному образу жизни, следует сначала показать им, что мы способны победить их в бою, причем не опускаясь до их уровня. Но когда человек сражается не на жизнь, а на смерть, об этом трудно помнить. В особенности если ты молод и тебя окружают одни дикари. Большинство наших парней были добрыми и честными, когда покидали дом, но со временем стали такими же жестокими, как жители равнин. Многие из них так и не вернулись домой. И не только те, кто погиб в сражениях, но и те, кто уже не имел больше права считать себя цивилизованными людьми. Они остались там, женились на женщинах равнин и стали частью того мира, который мы пытаемся укротить. Помни об этом, молодой Невар. Не забывай о том, кто ты есть, когда вырастешь и станешь офицером, как полковник.

Иногда он вел себя так, словно я был его собственным сыном, рассказывал истории из солдатской жизни, делился непритязательной мудростью о том, как выжить на войне. Но гораздо чаще он обращался со мной как с новичком-рекрутом или глупым псом. Однако я никогда не сомневался, что он меня любит. У сержанта было три сына. Он вырастил их и отправил служить и только после этого пришел наниматься к моему отцу. Как это часто бывает с простыми солдатами, он потерял с ними связь — за год он мог не получить весточки ни от одного из них. И его это не тревожило, ибо ничего другого он и не ждал. Сыновья обычных солдат становились солдатами. Так говорится в Писании: «Пусть каждый сын идет по стопам отца своего».

Конечно, со мной дело обстояло иначе. Я был сыном аристократа. «А тем, кто преклоняет колени только перед королем, следует иметь много сыновей. Первый будет наследником, второй пусть носит меч, третий станет священником, четвертый озаботится прекрасным, пятый умножает знания…» — и так далее. Я так и не заучил эту цитату до конца. У меня было свое место в этом мире, и я его знал. Я второй сын, рожденный «носить меч» и вести людей в бой.

В тот день я сбился со счета и уже не знал, сколько раз взбирался на спину Гордеца и ездил на нем по кругу без седла и упряжи. Перед каждым кругом мне полагалось оседлать и взнуздать коня, а потом расседлать и снять с него сбрую. Спина и плечи у меня болели от тяжелого седла, которое я то снимал, то взваливал на спину мерина, пальцы почти онемели от повторения заклинания «Держись крепко» над подпругой. Я в очередной раз боролся с упряжью, когда сержант Дюрил неожиданно приказал:

— Следуй за мной!

С этими словами он пришпорил своего коня и поскакал вперед.

У меня не оставалось дыхания даже для того, чтобы выругаться себе под нос, но я поспешно закончил возиться с подпругой и, торопливо сказав: «Держись крепко», вскочил в седло.

Те, кто не скакал верхом по равнинам центральных графств, могут рассказывать о том, какие они плоские и однообразные и как бесконечно они тянутся. Быть может, они кажутся таковыми пассажирам небольших суденышек, что движутся по водным артериям, разделяющим и объединяющим равнины. Я вырос в центральном графстве и хорошо знал, насколько обманчивы здешние плавные подъемы и спуски. Для сержанта Дюрила это тоже не являлось секретом. Мирные овраги и расселины вдруг разевали свои жадные пасти, готовые поглотить неосмотрительного всадника. Даже небольшие ложбины часто оказывались настолько глубокими, что могли скрыть коня вместе со всадником или бегущего оленя. То, что неопытный глаз принимал за обычный кустарник, оказывалось зарослями серповидных ягод, практически непроходимыми для лошади.

Внешность обманчива, часто повторял сержант. Он нередко рассказывал мне о том, как люди равнин использовали подобные особенности местности для устройства ловушек и засад. Они обучают лошадей ложиться на землю, и орда ревущих воинов возникает словно бы из-под земли, атакуя ничего не подозревающих кавалеристов, которые, не видя опасности, растянулись в цепочку. Вот и сейчас, даже сидя на рослом Гордеце, я уже не видел сержанта Дюрила и его коня.

Степные просторы казались пустынными. В Широкой Долине почти нет деревьев — если не считать тех, что посадил отец. Деревца, которым удавалось вырасти самостоятельно, обычно располагались возле родников, иногда пересохших, а порой еще дающих воду. Но по большей части растительность в наших краях представляла собой всевозможные кустарники, украшенные скудной листвой пыльного серо-зеленого цвета. Они удерживали воду в кожистых листьях или покрытых колючками ветвях. Я не стал торопиться, внимательно оглядев линию горизонта, но так и не увидел сержанта. Остались лишь едва различимые на твердой почве следы копыт Хруща. И я поехал по ним.

Мне приходилось наклоняться к самой шее Гордеца, чтобы не потерять след, при этом меня распирала гордость, что я так здорово справляюсь с задачей. Все это длилось до тех пор, пока мне в спину — весьма больно — не ударил камень. Я выпрямился, потирая ушибленное место — наверняка там появится новый синяк. Дюрил возник у меня из-за спины, держа в руках пращу.

— Ты мертв. Мы описали круг. А ты был настолько поглощен изучением следов, юный Невар, что перестал смотреть по сторонам. Этот камень вполне мог быть стрелой.

Я устало кивнул. Спорить было бесполезно. Бесполезно возражать, что, когда я вырасту, меня будет окружать отряд всадников и кому-то из них я поручу нести дозор, пока другие отыскивают след. Нет. Лучше уж смириться с синяком и молча кивнуть, чем часами выслушивать наставления.

— В следующий раз я не забуду, — пообещал я.

— Хорошо. Но хорошо только потому, что я метнул маленький камешек и у тебя будет следующий раз. А со стрелой следующего раза не жди. Поехали. Только прежде подними камень.

Он пришпорил Хруща и вновь ускакал прочь. Я спрыгнул на землю и довольно быстро отыскал камень. С тех пор как мне исполнилось девять лет, Дюрил «убивал» меня по нескольку раз в месяц. Поначалу я сам решил подбирать камни — наверное, слишком близко к сердцу принимал факт своей «смерти», мне даже казалось, что, если бы Дюрил был по-настоящему злым, моя жизнь действительно бы оборвалась. Когда Дюрил понял, что я делаю, он стал подыскивать для пращи снаряды поинтереснее. На сей раз это был отполированный временем кусочек красной яшмы размером с половинку яйца, который он нашел на берегу реки. Я засунул камень в карман, чтобы добавить его к коллекции на полке в классной комнате. Потом вскочил в седло и поскакал за Хрущом.

Вскоре я его догнал, и мы остановились на невысоком холме, откуда открывался вид на Тефу, лениво несущую свои воды. Перед нами расстилались поля хлопчатника, принадлежащие моему отцу. Их было четыре, но каждый год одно из них оставляли под паром. Я мог без труда отличить поле, засеянное третий раз подряд — на истощенной земле растения были чахлыми и низкорослыми. У нас в степях редко собирали хороший урожай на третий год. Следующим летом это поле оставят под паром — в надежде, что его плодородие восстановится.

Свои владения, Широкую Долину, мой отец получил в дар от короля Тровена. На многие акры простирались они по обоим берегам Тефы. Земли на северном берегу предназначались для нашей семьи и ближайших слуг. Здесь отец построил большой и удобный дом, разбил фруктовые сады, выделил место под поля хлопчатника и пастбища. Наступит день, и поместье Бурвиль станет известно всей Гернии, его будут называть «владения старого Бурвиля». Однако дом, земли и даже деревья были моложе меня.

Моему отцу недостаточно было иметь хорошее поместье и ухоженные поля. На южном берегу реки он щедро выделил земли вассалам, которых выбирал из числа воинов, служивших прежде под его началом. Город стал настоящим раем для вышедших в отставку рядовых солдат и сержантов. Отец хотел, чтобы и в дальнейшем этот порядок вещей сохранялся. Без Приюта Бурвиля, или просто Бурвиля, как его нередко называли, многие старые солдаты вернулись бы в города на западе страны, где большинство из них были бы вынуждены вести нищенское существование. Отец часто сожалел о том, что в Гернии отсутствует система, которая позволяла бы использовать навыки и умения постаревших или получивших серьезные ранения солдат. Рожденный быть офицером, отец принял от короля мантию лорда, но носил ее как военный. Он по-прежнему считал себя ответственным за благополучие своих людей.

Приют Бурвиля имел идеально ровные границы и больше напоминал крепость. Пристань и маленький паром, ходивший между южным и северным берегами, работали строго по часам. Даже функционировал с военной четкостью, открываясь на восходе и закрываясь на закате шесть дней в неделю, рынок. Улицы были построены так, чтобы два фургона могли свободно разъехаться, а карета — повернуть на любом перекрестке. Прямые дороги, подобно спицам колеса, вели от поселения к тщательно отмеренным наделам земли, которые получал каждый вассал, трудившийся четыре дня в неделю на полях отца.

Поселение процветало, и никто не сомневался, что вскоре оно превратится в город, поскольку его жители получали немалую прибыль от торговли, процветавшей благодаря реке и хорошей дороге вдоль берега. Старые солдаты отца привезли с собой жен и детей. Сыновья, естественно, покидали селение, когда наступал их черед становиться солдатами. Однако дочери оставались дома, и моя мать заботилась о том, чтобы в городе постоянно появлялись молодые умелые ремесленники, желающие найти себе невесту, чье приданое включало в себя и надел земли. Приют Бурвиля рос на глазах.

Движение по реке между восточной границей и старым фортом Ренолкс на западе было довольно активным. Зимой, когда вода в Тефе поднималась, вниз по течению тянулись баржи, тяжело груженные древесиной, заготовленной в диких лесах востока. Позднее они возвращались обратно с товарами для фортов. Упряжки мулов, тянувших баржи, оставляли пыльный след на южном берегу. Летом, когда обмелевшая река становилась несудоходной, баржи заменяли фургоны, запряженные все теми же мулами. Наше поселение славилось своими честными тавернами и хорошим пивом, а потому возчики охотно у нас останавливались, чтобы переночевать.

Но сегодня движение на дороге было чересчур тоскливым. Медленно плетущиеся фургоны растянулись на полмили, и за ними вился шлейф пыли. Вооруженные всадники охраняли караван, и легкий ветерок, дувший со стороны реки, доносил до нас их крики и щелканье бичей.

Три или четыре раза за лето по дороге проходили такие вот большие караваны. Им не предлагали остановиться у нас. Даже охранникам каравана не разрешали переправляться на пароме в городок, которым так умело управлял отец. В нескольких часах пути от Приюта Бурвиля отец приказал построить шесть хижин, соорудить место для большого костра и протянуть желоба, чтобы поить лошадей. Отец не был жестоким человеком, но проявлял щедрость по-своему.

Отец категорически запрещал моим сестрам глазеть на проходящие мимо караваны каторжников, поскольку среди преступников попадались насильники и извращенцы, не говоря уже о должниках, карманниках, шлюхах и мелких воришках. Его дочерям не следовало находиться рядом с подобным отребьем, но в тот день мы с сержантом Дюрилом почти час наблюдали за медленным продвижением каравана по пыльной дороге. Сержант даже не заикнулся о том, что это отец велел ему показать мне, как выглядит вынужденное переселение на восток, но я подозревал, что дело обстояло именно так. Довольно скоро я стану кавалеристом, и мне придется встретиться с теми, кого король Тровен приговорил к поселению на самых дальних границах своих земель. Отец хотел, чтобы я отправился выполнять воинский долг, хотя бы немного представляя, с чем мне придется иметь дело.

Караван ссыльных еле полз в нашу сторону. Состоял он из двух больших фургонов, нагруженных съестными припасами и самым необходимым, что могло понадобиться в пути. За ними брела длинная колонна скованных между собой пленников, их охраняли кавалеристы. Последними в трех фургонах ехали жены и дети преступников. Когда порыв ветра доносил до нас звуки каравана, казалось, их издают животные, а не люди. Я знал, что преступники будут скованы днем и ночью до тех пор, пока не прибудут к месту нового поселения. Их держат на воде и хлебе, и им положено отдыхать только после шести дней изнурительного пути.

— Мне их жаль, — негромко проговорил я.

Жаркое солнце, позвякивание цепей и пыль; даже трудно поверить, как преступники не умирают за время долгого марша к восточным границам.

— В самом деле? — Сержант Дюрил презирал такое проявление мягкосердечия. — Мне гораздо больше жаль тех, кто остался в городах, — им предстоит до самой смерти жить в нищете. Взгляни на них, Невар. Добрый бог решает, что должен делать каждый человек. Но те, на кого ты сейчас смотришь, презрели свой долг и не пошли по стопам отцов. А король дал им второй шанс. Когда они покинули Старый Тарес, они были пленниками и преступниками. Ведь если бы их не поймали, то они так и жили бы, как жалкие крысы, а то бы и собственные дружки их прикончили.

Однако король Тровен отправил их на восток. Да, им предстоит пройти долгий и трудный путь, но там их ждет новая жизнь. К тому времени, когда эти ссыльные доберутся до границы, все они обретут выносливость, станут сильнее. Около года им предстоит работать на строительстве Королевского тракта, уходящего все дальше и дальше на восток, после чего они получат свободу и два акра земли. Не самая худшая награда за два года тяжелого труда. Король Тровен подарил им шанс стать лучше, он даст им землю и возможность жить честной жизнью, вернуться к профессии своих отцов. Их преступления будут забыты.

Тебе их жаль? А как насчет тех, кто отверг милость короля, кому отсекли руки, которыми они воровали, или тех, кого посадили вместе с женами и детьми в долговую тюрьму? Вот кого мне жаль — тех, кому не хватило ума принять королевскую милость. Нет. Я не жалею этих людей. Им предстоит трудный путь и суровые испытания, но эта дорога куда лучше той, что они сами выбрали для себя.

Я смотрел на скованных цепями мужчин и размышлял о том, насколько оправданным было их решение выбрать такую судьбу. А как насчет их жен и детей? Был ли выбор у них? Однако мои раздумья прервал Дюрил.

— Посланец! — с тревогой воскликнул он.

Я перевел взгляд на восток. Плавные изгибы Тефы были видны на много миль, а рядом с рекой повторяла каждый ее поворот дорога. По ней ехали кареты и фургоны, шли пешие путники. Обычно почту привозили в фургонах: с запада письма солдатам от их семей и возлюбленных, с востока послания воинов, служащих на границе. Но крайне важные донесения с далеких застав и из столицы — Старого Тареса — доставляли курьеры короля Тровена. В обязанности отца как дворянина, получившего землю в дар, входило обеспечивать им смену лошадей и устраивать достойную встречу. Обычно после того, как курьеры передавали свои послания, их приглашали к нам в дом, поскольку отцу нравилось быть в курсе последних новостей с границы, и они всегда с радостью принимали его щедрое гостеприимство, ибо многодневная тяжелая скачка выматывала даже этих привыкших к суровой службе людей. Я рассчитывал, что за ужином у нас будет интересная компания, а в таких случаях беседа всегда получалась оживленной.

По дороге вдоль реки галопом несся всадник, за ним легким облаком клубилась пыль. Лошадь явно устала, и наездник, очевидно, уже не раз использовал шпоры. Даже с такого расстояния я видел желтый развевающийся плащ, который означал, что всадник является королевским курьером и ему следует оказывать возможное содействие.

На почтовой станции уже заметили приближающегося гонца. Я услышал звон колокола, и тамошние служащие тут же принялись за работу. Один побежал в конюшню, откуда почти сразу же вывел длинноногую лошадь под легким курьерским седлом. Он держал свежего скакуна под уздцы, а его товарищ выскочил с фляжкой и пакетом еды для спешащего гонца. Следом за ним появился отдохнувший курьер в желтом плаще. Он встал возле своей лошади, дожидаясь, когда ему передадут пакет.

Мы смотрели, как курьер подъехал к станции, и тут события приняли совершенно непонятный характер. Курьер остановил своего коня только в тот миг, когда поравнялся со свежим скакуном. Его ноги даже не коснулись земли — а он уже сидел в седле свежей лошади. Что-то прокричав почтовым служащим, он наклонился вперед, схватил фляжку и пакет с едой и тут же пришпорил нового скакуна. Через мгновение он уже мчался по дороге мимо каравана ссыльных.

Скованные ссыльные и их охранники шарахались на обочину, когда курьер проносился мимо. Потом послышались злобные крики — несколько преступников, те, кому не хватило прыти увернуться, попали под копыта лошади одного из кавалеристов. Не обращая внимания на хаос у себя за спиной, курьер мчался вперед, и очень скоро мы могли различить лишь крошечную фигурку, удаляющуюся на запад. Я проводил его взглядом, а потом повернулся к почтовой станции. Конюх пытался увести оставленную курьером лошадь, но передние ноги животного неожиданно подкосились, и оно рухнуло в дорожную пыль. Бедный скакун так и остался лежать, слегка подрагивая длинными ногами.

— Он загнал коня, — мрачно заметил Дюрил. — Больше этому красавцу никогда не носить на себе курьеров. Хорошо, если несчастное животное выживет.

— Интересно, какое же сообщение он должен доставить, если загнал свою лошадь и не доверил пакет отдохнувшему курьеру?

Мое воображение уже рисовало самые разнообразные картины. Я представил себе атаки спеков на приграничные города Диких земель или новое восстание кидона…

— Королевские дела, — коротко ответил сержант Дюрил.

Мы увидели, как один из служащих, что-то сжимавший в руке, побежал к нашему дому. Отдельное сообщение для моего отца? Он знал почти всех командиров застав на восточной границе и был осведомлен обо всем, что там происходило, ничуть не хуже, чем сам король. Я увидел, как в глазах старого сержанта загорелось любопытство. Дюрил посмотрел на солнце и неожиданно заявил:

— Пришло время садиться за книги. Мы же не хотим, чтобы наставник Перо-и-Чернила косо смотрел на меня, верно?

Он развернул своего коня, и мы поскакали к дому.

Дом моего детства стоял на невысоком холме возле реки. В угоду матери отец посадил вокруг множество деревьев: тополя, дубы, березы и ольху. Благодаря близости к реке была создана весьма удачная система орошения, поэтому летом зеленые раскидистые кроны дарили нам благотворную тень и защищали дом от постоянных ветров. Так возник небольшой островок деревьев посреди бескрайней степи, очень ухоженный и привлекательный. Иногда мне казалось, что он слишком маленький и какой-то ненастоящий. В другое время он представлялся мне зеленой крепостью, возведенной для отдохновения посреди продуваемых всеми ветрами засушливых земель. Мы возвращались домой, и лошади ускорили бег, зная, что скоро получат воду и пищу в конюшне.

Как сержант Дюрил и предсказывал, мой учитель уже стоял перед домом и ждал нас. Руки наставника Риссела были сложены на тощей груди — он наивно полагал, что в такой позе имеет грозный вид.

— Надеюсь, он не слишком сильно накажет тебя за опоздание, юный Невар. Мне кажется, что он может быть весьма жестоким — такой большой и страшный, — презрительно бросил Дюрил, зная, что Риссел его не слышит.

Я постарался сохранять невозмутимость. Дюрил знал, что ему не следует насмехаться над моим учителем, честным, но совершенно физически неразвитым молодым ученым, который приехал из далекого Старого Тареса, чтобы учить меня письму, истории, арифметике и астрономии. И хотя Дюрил и не думал сдерживать свой язык, он всегда награждал меня подзатыльником, если я позволял себе смеяться над его едкими шутками. Поэтому я изо всех сил старался даже не улыбнуться. Я попрощался с сержантом Дюрилом, и он увел наших лошадей, небрежно махнув мне рукой.

Я ужасно хотел отыскать отца и узнать, какую новость принес курьер, но прекрасно понимал, что за любопытство буду наказан. Хороший солдат исполняет свой долг и ждет приказов командира, не позволяя себе строить предположения. Если я намерен когда-нибудь отдавать приказы другим людям, мне нужно научиться самому подчиняться. Вздохнув, я последовал за учителем в классную комнату. Науки показались мне в этот день особенно скучными. Я старался не отвлекаться, понимая, что полученные сейчас знания помогут мне в дальнейшем учиться в Королевской Академии.

Когда долгие занятия закончились и мой учитель наконец отпустил меня, я переоделся к обеду и направился вниз. Хотя мы жили далеко от городов и высшего общества, моя мать настаивала, чтобы мы соблюдали тонкости этикета, диктуемые высоким положением отца. Мои родители имели дворянское происхождение. И хотя, не будучи первенцами, они не могли претендовать на титул, их все же воспитали так, что они умели вести себя в соответствии с наградой, полученной отцом за верную службу королю. Лишь позднее я смог в полной мере оценить преимущество хороших манер, привитых мне стараниями матери, — именно они позволили мне чувствовать себя в Академии гораздо свободнее, нежели другие юноши из провинции.

Мы собрались в гостиной чуть раньше, чем появился отец. Затем он повел мать в столовую, и все дети последовали за ними. Я помог сесть младшей сестре Ярил, а Росс, мой старший брат, ухаживал за нашей старшей сестрой Элиси. Ванзи, третий сын, будущий священник — в то время ему было девять лет, — произнес за всех нас краткую молитву. Потом мать позвонила в маленький серебряный колокольчик, стоявший на столе рядом с ней, и слуги начали подавать.

Наша семья принадлежала к «новой аристократии», ибо король даровал отцу титул лорда за доблесть, проявленную в войнах с жителями равнин. В связи с этим у нас не было слуг, живущих в нашем доме из поколения в поколение. При этом мать боялась людей равнин, а отец не хотел, чтобы они терлись около его дочерей — в результате, в отличие от других новых аристократов, у нас не было прислуги из покоренных народов. Вместо этого отец предоставлял работу лучшим своим солдатам, вышедшим в отставку, их женам и дочерям. А это означало, что большинство слуг-мужчин были немолоды или увечны.

Мать предпочла бы нанять прислугу в западных городах, но в данном вопросе отец проявил настойчивость, поскольку считал, что обязан обеспечить своих людей, и самый простой способ это осуществить — поделиться с ними собственной удачей, ведь без них он не смог бы проявить ту доблесть, что привлекла благосклонное внимание короля. Моей матери ничего не оставалось, как склонить голову перед волей мужа и постараться обучить наших слуг так, чтобы они были достойны дома, в котором служат. Более того, она сама позаботилась о том, чтобы найти подходящих мужей для солдатских дочерей, благодаря чему у нас появились двое молодых людей, способных умело прислуживать за столом, лакей для отца и дворецкий.

Мне удавалось сдерживать любопытство почти до самого конца трапезы. Отец говорил с матерью о садах и урожае, а она с серьезным видом кивала. Потом она попросила разрешения послать в Старый Тарес за горничной для моих сестер, поскольку обе скоро превратятся в юных леди. Отец обещал подумать, но я заметил, с какой тревогой он посмотрел на дочерей, понимая, что Элиси — уже почти невесте — не помешает поработать над манерами поведения в обществе.

Как и всегда за вечерней трапезой, он спросил у каждого из детей о том, как они провели день. Росс, мой старший брат и наследник всех наших владений, ездил вместе с управляющим в деревню беджави, находившуюся на севере Широкой Долины, где отец разрешил поселиться остаткам этого кочевого племени. Когда отец позволил им поставить хижины на своей земле, нашими новыми соседями стали в основном женщины, дети и старики, слишком слабые и больные, чтобы участвовать в Войне Равнин. Сейчас те дети превратились в молодых мужчин и женщин, и лорд Бурвиль хотел, чтобы они имели возможность нормально существовать. Из областей, населенных спеками, приходили слухи о восстаниях кочевников, которым надоела оседлая жизнь. В планы отца не входило, чтобы подобные настроения охватили беджави, обосновавшихся в Широкой Долине. Недавно он подарил им небольшую отару молочных коз, и довольный Росс рассказал, что за животными хорошо ухаживают и они обеспечивают бывших охотников работой и пропитанием.

Следующей была моя сестра Элиси. Она научилась играть сложную пьесу на арфе и начала вышивать стихотворение на больших пяльцах. Кроме того, она отправила письмо сестрам Кесслер в Речную Излучину и пригласила их к нам на праздник летнего солнцестояния, планируя провести пикники, концерты и фейерверки, посвященные ее шестнадцатилетию. Отец согласился, что это будет превосходным праздником для Ярил, Элиси и их друзей.

Потом пришла моя очередь. Сначала я рассказал о занятиях с учителем, а потом о тренировке с Дюрилом. А в самом конце упомянул о курьере и осторожно добавил, что мне было бы интересно узнать причину такой спешки. Мои слова повисли в воздухе, и я заметил, что Росс и мать напряженно ждут ответа отца.

Отец неторопливо пригубил вино.

— На востоке, на одной из дальних застав, произошла вспышка неизвестной болезни. Геттис расположен у подножия Рубежных гор. Курьера отправили с просьбой прислать пополнение, ибо гарнизон заметно поредел, а также целителей, чтобы вылечить больных, похоронить мертвых и охранять кладбище.

Росс набрался смелости и заметил:

— Сообщение действительно важное, но мне кажется, не настолько, чтобы курьер не мог доверить его другому.

Отец бросил на Росса неодобрительный взгляд. Он явно полагал, что разговоры о страшных болезнях и смерти не самая лучшая тема для беседы в присутствии его юных дочерей и жены. Весьма вероятно, он считал, что это исключительно военный вопрос и его не следует обсуждать с нами, пока король Тровен не примет окончательного решения. Однако, к моему удивлению, отец все же ответил Россу.

— Старший лекарь в Геттисе человек суеверный. Он отправил отдельный отчет королеве, в котором, как обычно, распространяется о магии местного населения, и приказал, чтобы курьер лично передал послание ее величеству. Говорят, наша королева интересуется сверхъестественными явлениями и награждает тех, кто может рассказать ей нечто новое. Она обещала титул лорда тому, кто докажет, что существует жизнь после смерти.

Теперь отважилась заговорить мать, — как мне кажется, ее речь предназначалась исключительно моим сестрам.

— Леди не пристало интересоваться подобными вещами. И я не одинока в своем мнении. Я получила письма от сестры и леди Рохе, испытавших искреннее недоумение, когда королева настояла на их участии в сеансе вызова духов. Сестра полагает, что все это трюки так называемых медиумов, которые устраивают подобные представления, но леди Рохе написала, будто она стала свидетельницей невероятных и необъяснимых событий, однако в течение месяца ее преследовали кошмары. — Она перевела взгляд с Элиси, которая была должным образом шокирована, на Ярил, в чьих широко раскрытых голубых глазах загорелось любопытство. Для Ярил мать добавила: — Истинных леди часто считают взбалмошными и невежественными. И я была бы очень огорчена, если бы одна из моих дочерей начала интересоваться сверхъестественными явлениями. Если вы хотите изучать метафизику, то начать следует с Писания, ибо там есть все, что нужно знать о загробной жизни. Требовать доказательств ее существования значит проявлять дерзость и оскорблять доброго бога.

Слова матери произвели на Ярил впечатление. Она сидела с задумчивым выражением лица, пока мой младший брат Ванзи рассказывал, что он прочитал трудный отрывок из святых текстов, написанных на варнийском, а потом два часа провел в размышлениях. Когда отец спросил Ярил о том, как она провела день, она сообщила, что поймала трех бабочек для своей коллекции и сплела кружева для летней шали. Затем, не поднимая глаз от тарелки, она робко спросила:

— А зачем нужно охранять кладбище в Геттисе?

Отец нахмурился — Ярил вернулась к теме, которую он уже считал закрытой.

— Потому что спеки не уважают наших погребальных обычаев и осмеливаются осквернять могилы, — коротко ответил он.

Ярил тихонько охнула — не сомневаюсь, что только я это услышал. Ответ отца лишь раззадорил мое любопытство, но, поскольку он спросил у матери, как прошел ее день, стало ясно, что он не намерен обсуждать данную тему.

Обед подходил к концу, подали кофе и сласти. Спеки заинтересовали меня даже больше, чем таинственная чума. Никто из нас в то время не знал, что эта болезнь окажется не просто еще одной непродолжительной напастью, что она будет возвращаться на заставы каждое лето, постепенно все глубже и глубже проникая в западные районы страны.

В первый же год вспышки болезни чума спеков изменила мое отношение к приграничным землям. Я и раньше знал, что наши дальние заставы располагаются уже у подножия Рубежных гор. Кроме того, мне было известно, что строительство Королевского тракта, который должен был упереться в предгорье, продолжается, но ожидалось, что работы будут завершены только через четыре года.

С раннего детства я слышал легенды о таинственных и неуловимых спеках, пестрых людях, которые бывают счастливы только под сенью родного леса. Истории о них почти не отличались от сказок о феях и эльфах, столь любимых моими сестрами. Само название народа стало в нашем языке синонимом безалаберности: если про тебя говорили, что ты сделал дневную работу спека, это значило, что ты весь день бездельничал. Если наставнику казалось, будто я замечтался над книжкой, он спрашивал, не коснулись ли меня спеки. Я вырос с убеждением, что спеки безобидный и довольно глупый народ, обитающий в заросших густым лесом горах. Для меня, привыкшего к открытым пространствам степей, горы представлялись столь же удивительными и чудесными, как и сами спеки, обитавшие там.

Но тем летом мои представления о спеках изменились. Теперь они были связаны со страшной болезнью, чумой, которой можно заболеть, купив мех у торговца спека, или изящный веер, сплетенный из лиан, растущих в их лесах. Интересно, размышлял я, что они делают с нашими кладбищами, как оскверняют могилы. Теперь они казались мне не только неуловимыми, но и коварными. Их тайны стали зловещими, потеряли очарование, а образ жизни отныне виделся отвратительным, а не идиллическим. Болезнь, вызывавшая двухдневную лихорадку у ребенка спека, десятками уносила жизни молодых солдат, находившихся в расцвете сил.

И все же, хотя слухи о жутких смертях продолжали распространяться, нас все это не касалось. Истории, доходившие до нас, не слишком отличались от рассказов о суровых зимних бурях, которые иногда обрушивались на прибрежные города, расположенные на юге Гернии. Мы не сомневались, что бури действительно случаются, но не испытывали настоящего страха. Мы знали, что все неприятности происходят только где-то очень далеко. Так же как и регулярные восстания среди покоренных людей равнин вспыхивают лишь на границах, где король, озабоченный поддержанием порядка, стремится оттеснить дикие племена подальше, чтобы принести в те края цивилизацию.

Нашим полям и стадам в Широкой Долине ничто не угрожало. Смерть от насилия, лишений и болезней считалась уделом солдат. Они поступали на службу, прекрасно понимая, что многие не доживут до отставки. А чума казалась новым врагом, с которым нашему народу необходимо вступить в схватку, но я не сомневался, что мы выйдем победителями в этой борьбе. И еще я знал, что сейчас должен учиться и тренироваться, не отвлекаясь на посторонние мысли. Проблемами, связанными с восстаниями людей равнин, чумой спеков или слухами о нашествии саранчи, следовало заниматься отцу, а не мне.

В последующие недели отец добился того, чтобы все разговоры о чуме прекратились, словно в обсуждении этой напасти было нечто непристойное или даже омерзительное. Однако его упорное молчание лишь еще больше усиливало мой интерес к запретной теме. Несколько раз Ярил пересказывала мне сплетни, принесенные ее подругами, истории о том, как спеки откапывают мертвых солдат, а потом устраивают дикие ритуалы, используя их тела. Поползли слухи о каннибализме и еще более чудовищных надругательствах. Несмотря на материнские запреты, мы с Ярил продолжали интересоваться спеками и их дикой магией. Иногда мы проводили в нашем тенистом саду целые вечера, пугая друг друга жуткими выдумками.

На следующее лето мне удалось частично удовлетворить свое любопытство, когда я подслушал разговор между отцом и моим старшим братом Россом. Мне было ужасно обидно, что меня исключили из общества мужчин. В то утро к нам наведался разведчик и провел весь день с моим отцом. Я узнал, что наш гость, взяв отпуск после трех лет непрерывной службы, теперь намерен посвятить три положенных ему месяца путешествию по городам Запада. Разведчик Вакстон познакомился с моим отцом много лет назад, когда они вместе участвовали в кампании против кидона. Тогда они оба были молодыми людьми. Теперь отец стал аристократом и вышел в отставку, а старый разведчик продолжал оставаться на службе у короля.

Разведчики занимали особое место в королевской кавалле. Они были офицерами, не имея официального звания. Некоторые приходили в армию обычными солдатами, но благодаря выдающимся способностям получали офицерский чин. Другие, по слухам, являлись сыновьями дворян, покрывших себя позором, и им приходилось служить доброму богу рядовыми солдатами, отказавшись от своего имени. Разведчиков всегда окружал ореол романтики и приключений. Даже офицеры обращались с ними уважительно, а отец, как мне показалось, выказал Вакстону особое доверие, хотя и не посчитал его достойным обеда с женой, дочерьми и младшими сыновьями.

Седовласый старик заворожил меня, и я ужасно хотел послушать его рассказы, но лишь мой старший брат был приглашен разделить дневную трапезу с разведчиком Вакстоном и отцом. В середине дня удивительный гость покинул наш дом, и я с тоской посмотрел ему вслед. Его одежда была странной смесью армейской формы и облачения жителей равнин. Он носил шляпу офицера каваллы, хоть и устаревшего образца, и при этом яркий платок, который защищал его шею от солнца. Краем глаза я успел заметить проколотые уши и покрытые татуировкой пальцы. Быть может, он старался выглядеть как житель равнин, чтобы легче было втираться к ним в доверие и вызнавать их секреты.

Я знал, что он стал офицером, хотя начинал рядовым, что он не достоин общества моей матери и сестер, и все же надеялся как будущий офицер принять участие в предстоящей беседе. Однако мои надежды не оправдались. Спорить с отцом мне в голову не приходило, а вечером, во время обеда, он почти ничего не рассказал о разведчике, упомянув лишь, что Вакстон сейчас служит в Геттисе и что втереться в доверие к спекам гораздо труднее, чем к людям равнин.

Росс и отец перебрались после обеда в кабинет, намереваясь выпить бренди и выкурить по сигаре. Я все еще был слишком молод, чтобы к ним присоединиться, поэтому направился в сад, собираясь немного погулять. Проходя мимо высоких окон кабинета, по случаю теплого вечера распахнутых настежь, я услышал фразу отца:

— Если они потворствуют этим гнусным ритуалам, то заслуживают смерти. Все предельно просто, Росс, такова воля доброго бога.

Нескрываемое отвращение в его голосе заставило меня остановиться. Отца вполне удовлетворяла его жизнь: его устраивала полученная от короля земля и то, чем он занимался. Он пережил трудные времена, будучи сыном-солдатом и офицером каваллы, сумел стать одним из новых аристократов короля Тровена и достойно владел своим титулом. Я редко слышал, чтобы он говорил о чем-то с гневом, и еще реже он демонстрировал такое сильное отвращение. Я осторожно приблизился к самому окну и остановился около развевающихся занавесок. Мне не следовало подслушивать, но я не сумел совладать с любопытством. Теплый летний воздух был наполнен тихим стрекотом насекомых.

— Так ты думаешь, что слухи правдивы? И что чума распространяется из-за сексуальных связей с женщинами спеков?

Мой брат, отличавшийся спокойным нравом, явно был в ужасе. Я весь подобрался. В своем юном возрасте я имел крайне расплывчатое представление об интимной жизни, и меня потрясло, что отец и брат так спокойно говорят о сексуальных связях с низшей расой. Как и любому мальчишке моих лет, подобные вопросы не давали мне покоя. Затаив дыхание, я старался не пропустить ни единого слова.

— А как еще? — послышался суровый голос отца. — Спеки живут в грязи, скрываясь в густой тени деревьев, их кожа покрывается пятнами из-за недостатка солнечного света, как заплесневевший сыр. Даже под гнилым бревном в болоте чище и лучше, чем в тех местах, которые они считают своим домом. Однако их женщины в молодости бывают привлекательными, и некоторые из наших глупых солдат, те, кому недостает гордости и воспитания, находят их соблазнительными и пикантными. Когда я служил на границе, за подобные развлечения наказывали поркой. Мы держались подальше от спеков, и никакой чумы у нас не было.

А теперь, когда на восточной границе командует генерал Бродг, дисциплина заметно ослабла. Он хороший солдат, Росс, можно даже сказать, превосходный, но ему самому не хватает пресловутых гордости и воспитания. Он честно дослужился до своего звания, тут я ничего не могу сказать, хотя некоторые глупцы утверждают, будто король оскорбляет солдат дворян, когда жалует чин генерала рядовому. Лично я считаю, что король имеет право возвышать того, кого пожелает, и что Бродг достоин генеральского чина. Но поскольку он выслужился из рядовых, то слишком уж сильно сочувствует простым солдатам. Подозреваю, он и сам вступал в связи с женщинами спеков и потому сквозь пальцы смотрит на подобные нарушения.

Мой брат что-то сказал, но я не разобрал его слов. Однако тон отца ясно дал понять, что он не согласен с Россом.

— Конечно, нужно сочувствовать тяготам простых солдат. Хороший командир обязан знать о том, что тревожит подчиненных, однако при этом не позволять им потворствовать своим низменным желаниям. Офицер должен стараться поднять уровень морали солдат до своего собственного, в противном случае им будет не к чему стремиться.

Я услышал, как отец встал, и отпрянул в тень под окном, до меня донесся звук его тяжелых шагов — он направился к буфету. Звякнуло стекло бокала.

— Половина наших солдат — новобранцы из трущоб. Некоторые считают, будто командовать такими людьми не слишком большая честь, но я скажу тебе, что хороший офицер способен сделать шелковый кошелек из свиного уха, если ему не будут мешать! В прежние времена любой второй сын дворянина был бы счастлив получить шанс служить королю и с радостью повел бы своих солдат в дикие степи, чтобы нести туда свет цивилизации. А теперь старая аристократия старается держать вторых сыновей поближе к дому. Они «служат», патрулируя территорию летнего дворца в Таресе, словно в этом и состоит долг офицера.

А солдаты просто распущены до предела, настолько, что на них и вовсе нельзя рассчитывать. Я постоянно слышу разговоры о том, что в приграничных поселениях воины каваллы погрязли в азартных играх, пьянстве и бесконечной возне со шлюхами — старый генерал Прод рыдал бы от ярости. Он никогда не разрешал нам иметь дело с жителями равнин — только торговать, — и пока мы их не покорили, они были хоть и диким, но достойным народом. Теперь некоторые полки используют их в качестве разведчиков, а новые аристократы берут в услужение их женщин в качестве горничных и нянек для своих детей. Ничего хорошего из такой ассимиляции получиться не может ни для людей равнин, ни для нас. Они захотят получить то, что им сейчас недоступно, возникнет зависть, которая приведет к бесконечным восстаниям. Но даже если до этого не дойдет, двум различным расам не следует смешиваться.

Отец все больше горячился. Я уверен, что он не заметил, как повысил голос. Теперь я отчетливо слышал каждое его слово.

— И это в еще большей степени относится к спекам. Они праздный народ, слишком ленивый, чтобы иметь собственную культуру. Если им удается найти сухое место для сна и откопать достаточное количество жуков, чтобы наполнить желудок, они вполне довольны жизнью. Их деревни — всего лишь несколько гамаков и большой костер. Стоит ли удивляться, что у них столько болезней. Спеки обращают на них не больше внимания, чем на блестящих маленьких паразитов, которые гроздьями висят у них на шеях. У них чрезвычайно высокая детская смертность, но они продолжают беззаботно размножаться, как живущие на деревьях обезьяны. Однако когда их болезни перекинутся на нас… Произойдет то, о чем рассказывал разведчик: заражены целые полки, половина солдат умирает, чума распространяется среди женщин и детей. И все из-за того, что один из низкородных новобранцев захотел попробовать чего-то более экзотического, чем честные шлюхи из борделя в форте.

Мой брат что-то ответил, но я не разобрал слов, уловил лишь, что он задал вопрос.

— Толстые? О, я множество раз слышал эти сказки. Страшные сказки, которые рассказывают молодым солдатам, чтобы они по вечерам не заходили в лес. Я ни разу сам этого не видел. И если чума оказывает такое действие, что ж, тем лучше. Пусть она отмечает их таким образом, чтобы все знали или догадывались, чем они занимаются. Быть может, добрый бог в своей мудрости захочет сделать из них пример, дабы все знали, какая расплата ждет грешников.

Брат встал и подошел к буфету.

— Значит, ты не веришь, — начал он, и я понял, что он тщательно подбирает слова, словно боится суровой отповеди, — что это может быть проклятием спеков, злой магией, которую они используют против нас?

Я ожидал, что отец рассмеется и отругает брата, но он ответил со всей серьезностью:

— Я слышал легенды о магии спеков. Большая часть этих историй чепуха, сын мой, или глупые верования невежественных людей. И все же в них может крыться малая толика правды. Хранящий нас добрый бог не в силах справиться со всеми тенями, оставшимися от старых богов. И я видел множество проявлений магии равнин, чтобы сказать тебе: да, у них есть чародеи ветра, которые могут направлять дым туда, куда они пожелают, и я сам видел, как гаррота пролетела через заполненную людьми таверну и обвилась вокруг горла солдата, оскорбившего женщину-мага.

Когда старые боги покинули наш мир, они оставили немного магии тем людям, кто предпочитает обитать во мраке, не принимая света доброго бога. Но у них сохранились лишь крохи прежнего могущества. Холодное железо побеждает эту магию, сковывает ее, не давая вырваться на свободу. Достаточно выстрелить в жителя равнин железной пулей, и его заклинания полностью теряют силу. Эта магия передается из поколения в поколение, но мы имеем дело всего лишь с магией. Ее время прошло. Она оказалась недостаточно живучей, чтобы противостоять цивилизации и новым изобретениям. Мы на пороге новой эры, сын мой. И нравится нам это или нет, но мы должны двигаться вперед, иначе окажемся раздавленными колесами прогресса.

Когда нам удалось скрестить лошадей шира с нашими и выковать плуг из железа, урожаи удвоились. В половине домов Старого Тареса уже есть канализация, и почти все улицы города вымощены. Король Тровен наладил сообщение между городами — дилижансы ездят по расписанию, регулярно доставляется почта. По всем большим рекам ходят торговые корабли. Теперь модно отправляться в путешествие вверх по Соудане до Кэнби, а потом обратно на быстроходных и очень комфортабельных пассажирских судах.

По мере того как все больше торговцев, исследователей и праздных туристов будет продвигаться дальше на восток, за ними потянутся и обычные люди. Небольшие поселения превратятся в города уже при твоей жизни. Времена меняются, Росс. И я намерен способствовать этим изменениям в нашей Широкой Долине. Болезнь спеков всего лишь болезнь. И ничего больше. Какой-нибудь лекарь найдет против нее средство, как это произошло с болотной лихорадкой или горловым гниением. От первой болезни теперь используют толченую кору кензера, от второй — полоскание джином. За последние двадцать лет медицина далеко продвинулась.

Я не сомневаюсь, что лекарство против чумы спеков будет найдено либо же люди научатся ее избегать. А до тех пор мы должны относиться к ней как к обычной болезни, а не выдумывать себе страхи, точно дети, принимающие забытый в постели носок за страшную буку. — Он помолчал, а потом добавил: — Жаль, что наш монарх не выбрал себе подругу, менее склонную к полетам фантазии. Интерес ее величества к чудесам и посланиям «с того света» привел к тому, что люди стали интересоваться подобной чепухой.

Я услышал более легкую поступь брата, когда он направился к окну. Он вновь заговорил, осторожно подбирая слова, поскольку знал, что отец не переносит даже малейшей критики в адрес нашего короля.

— Я уверен, что ты прав, отец. С болезнью должна бороться наука, а не заклинания и амулеты. И все же, мне кажется, часть вины за условия, способствующие возникновению болезни, лежит на нас самих. Кое-кто утверждает, будто наши приграничные города стали отвратительными рассадниками греха с тех пор, как король обязал должников и преступников искупать свою вину и начал их отправлять на восток. Я слышал, что там процветает преступность, люди живут в грязи, как крысы, среди собственных нечистот и мусора.

Некоторое время отец молчал, и я не сомневался, что брат затаил дыхание, ожидая резких упреков. Однако отец с большой неохотой признал:

— Вполне возможно, что король ошибся, когда проявил милосердие по отношению к преступникам. Логично было предположить, что человек, получивший шанс начать жизнь с чистого листа, на новом месте, оставит за спиной все прошлые грехи, станет строить дома, создаст семью и забудет о прежних привычках. С некоторыми так и происходит, и к ним следовало проявить милосердие и даже потратить деньги. Быть может, даже если один человек из десяти действительно сумеет побороть свои преступные наклонности, нам следует поступиться остальными девятью ради спасения этого одного. Но как всерьез рассчитывать на то, что король Тровен сумеет обратить в достойных граждан негодяев, которые не верят учению доброго бога? Что можно сделать для того, кто не желает протянуть руку для своего спасения?

В голосе отца появились жесткие интонации, и я прекрасно знал, о чем он сейчас будет говорить. Он был уверен, что человек сам определяет свою судьбу, в какой бы семье ему ни суждено было родиться. От отца, второго сына дворянина, все ждали, что он будет служить королю и стране. Так и произошло, но Кефт Бурвиль стал одним из избранных, кому его величество пожаловал титул лорда. И он не требовал от других людей больше, чем спрашивал с себя.

Я ждал, когда он пустится в рассуждения, но тут услышал голос матери. Мои сестры гуляли в саду, и она стала звать их домой.

— Элиси! Ярил! Возвращайтесь в дом, мои дорогие! Вас искусают комары, они испортят ваши личики!

— Идем, мама! — ответили сестры, привычка к послушанию и нежелание уходить из сада смешались в их голосах.

Я их не винил. Этим летом отец распорядился вырыть для них декоративный пруд, и он стал для сестер любимым местом вечерних прогулок. Множество разноцветных бумажных фонариков, которые, как ни странно, совершенно не затмевали свет звезд, делало беседку у пруда особенно уютной. Ее стены были увиты виноградными лозами, а тропинки, ведущие к ней, плутали меж кустов, окутанных по вечерам упоительными ароматами. Пришлось проявить немало изобретательности, чтобы в пруду не высыхала вода, к тому же один из молодых садовников дежурил около него по ночам, чтобы не позволить диким котам выловить оттуда безумно дорогих экзотических рыбок. Мои сестры с удовольствием сидели возле пруда, мечтая о своих будущих домах и семьях, и я часто проводил вечера вместе с ними.

Я знал, что, после того как сестры вернутся домой, мать вспомнит обо мне, поэтому бесшумно выскользнул из своего укрытия под окном и по усыпанной гравием дорожке подошел ко входу в дом, незаметно миновал парадную дверь и поднялся в свою классную комнату. На какое-то время я перестал думать о чуме спеков, но на следующий день попросил сержанта Дюрила сравнить нынешних солдат с теми, кто находился в его подчинении, когда они с отцом служили на границе. Как я и предполагал, сержант заявил, что выучка и моральные качества солдат прежде всего определяются достоинствами офицера, который ими командует, и что лучший способ быть уверенным в своих подчиненных — это самому всегда оставаться на высоте.

И хотя я уже слышал подобные изречения и раньше, я принял их как руководство к действию.

Я взрослел, одно время года сменялось другим. Тем долгим летом, когда мне исполнилось двенадцать, чтобы забраться в седло Гордеца, требовались его бесконечное терпение и вся моя мальчишеская ловкость. К тому дню, когда мне сравнялось пятнадцать, я уже мог положить руки на спину своего рослого скакуна и легко, не дрыгая бессмысленно ногами, запрыгнуть в седло. Эта перемена нравилась нам обоим.

Были и другие. С тощим, вечно недовольным мной учителем мы давно расстались. После него у меня сменились еще два преподавателя — наглядный пример того, что требования отца к моему воспитанию становились все более жесткими. Теперь по вечерам со мной занимался суровый наставник, на чьи уроки я не осмеливался опаздывать. Это был сухопарый старик со стянутыми в хвост седыми волосами и желтыми зубами, он обучал меня тактике, логике, а также письму и правильной речи на варнийском, официальном языке нашей древней родины. К сожалению, он не задумываясь использовал в качестве дополнительного аргумента очень гибкую линейку, которую, казалось, никогда не выпускал из рук. К тому же питался мастер Рортон, по-видимому, в основном чесноком и перцем, и его зловонное дыхание сводило с ума, когда я, сгорбившись, сидел за столом и аккуратнейшим образом выводил заданный урок, а он наблюдал за каждым движением моего пера, стоя у меня за спиной.

Днем своими знаниями и опытом со мной делился мастер Лейбсен, мрачный тип, приехавший к нам из далеких западных земель, он преподавал мне теорию и практику владения оружием. Я уже вполне прилично стрелял из пистолета и мушкета, стоя на земле и из седла. Он объяснял мне, как следует отмерять порох на глаз так же точно, как другие делают это при помощи весов, как самостоятельно отливать пули, поддерживать оружие в порядке и чинить его. Разумеется, мы тренировались, используя свинцовые пули. Более дорогие, железные, при помощи которых мы одержали победу над жителями равнин, естественно, отливали опытные кузнецы. Мой отец не видел необходимости тратить их на стрельбу по мишеням. Мастер Лейбсен научил меня также борьбе, боксу, владению палкой, фехтованию и, втайне от всех, после моих многочисленных просьб, метанию ножей и рукопашному бою кинжалом. Уроки Лейбсена я любил почти так же сильно, как ненавидел казавшиеся мне бесконечными вечерние занятия с мастером Рортоном с его вонью изо рта.

Весной того года, когда мне исполнилось шестнадцать, к нам приехал еще один учитель. Он пробыл у нас недолго, но запомнился мне больше остальных. Он поставил свой маленький шатер в низине у реки и ни разу не приблизился к нашему дому. Моя мать пришла бы в ужас и почувствовала себя оскорбленной, если бы узнала о том, что он находится менее чем в двух милях от ее юных дочерей, поскольку он был дикарем с равнин и исконным врагом моего отца.

В тот день, когда в мою жизнь вошел Девара, я, ничего не подозревая, выехал из дома вместе с отцом и сержантом Дюрилом. Отец время от времени приглашал нас на утренний объезд своих владений, и я решил, что так будет и на этот раз. Подобные прогулки всегда доставляли мне большое удовольствие. Мы никуда не торопились, останавливались, чтобы перекусить с кем-нибудь из отцовских воинов, заходили в дома и шатры, чтобы побеседовать с пастухами и садовниками. Я не взял с собой ничего лишнего, кроме того, что обычно может понадобиться во время неспешной прогулки верхом. Поскольку день выдался теплый, я не надел теплый плащ и остался в легкой куртке и широкополой шляпе, защищавшей от солнца. В той местности, где мы жили, только дурак выходил из дома без оружия. Я не стал брать пистолет, но на боку у меня висела старенькая, однако вполне надежная кавалерийская сабля.

Я ехал посередине между отцом и сержантом Дюрилом, и мне вдруг почудилось, будто они меня куда-то провожают. Вид у сержанта был недовольный. Он никогда не отличался веселым нравом, но в тот день в его молчании чувствовалось с трудом сдерживаемое осуждение. Сержант крайне редко расходился во мнениях с отцом, и его странное поведение вызывало в моей душе одновременно и страх и любопытство.

Когда мы отъехали от дома примерно на милю, отец сообщил, что мне предстоит встретиться с жителем равнин из племени кидона. Как и всякий раз, когда речь у нас заходила об отдельных племенах, он подробно рассказал мне о принятых у кидона правилах поведения и предупредил, что эта встреча касается только мужчин и мне не следует обсуждать ее с матерью или сестрами, даже упоминать о Девара в их присутствии.

На вершине холма, у подножия которого житель равнин раскинул свой шатер, мы остановились, и я с любопытством посмотрел на его странного вида жилище с непривычно круглой крышей, оно было покрыто оленьими шкурами, туго натянутыми на плетеную основу. Шкуры были выделаны таким образом, чтобы не пропускать внутрь влагу. Неподалеку паслись три лошадки с черными носами, большими животами и полосатыми ногами, каких разводили только кидона. Их черные гривы показались мне жесткими, как щетка для чистки очага, а хвосты скорее напоминали коровьи, а вовсе не лошадиные. На некотором отдалении от них около двухколесной повозки терпеливо чего-то ждали две женщины кидона. В их таратайку с огромными колесами была впряжена еще одна лошадка, в отличие от своих хозяек она уже потеряла терпение и начала перебирать ногами.

Перед палаткой горел маленький костер, но дыма почему-то не было. Сам Девара стоял, скрестив на груди руки, и смотрел на нас. Он знал о нашем появлении еще до того, как мы выехали на вершину холма, и замер в горделивой позе, обратив взгляд в нашу сторону. Его дар предвидения по-настоящему ужаснул меня, и я не смог сдержать дрожь.

— Сержант, можешь подождать нас здесь, — тихо проговорил отец.

Дюрил пожевал верхнюю губу, помолчал немного, а потом сказал:

— Сэр, я бы предпочел быть рядом с вами. На случай, если я вдруг понадоблюсь.

Мой отец посмотрел ему в глаза и ответил:

— Есть вещи, которым ни ты, ни я не можем его научить. То, о чем тебе не расскажет друг, можно узнать только от врага.

— Но, сэр…

— Подожди здесь, сержант, — повторил отец, и вопрос был закрыт. — Невар, поезжай за мной.

Он поднял руку в приветственном жесте, и Девара ответил ему тем же. Затем отец тронул коня коленями и начал медленно спускаться по склону холма к шатру кидона. Я взглянул на сержанта Дюрила, но тот, поджав губы, смотрел мимо меня. Я все равно ему кивнул и последовал за отцом. У подножия холма мы спешились и бросили поводья, зная, что наши отлично обученные лошади не сойдут с места.

— Подойдешь, когда я тебя позову, — едва слышно распорядился отец. — А до тех пор оставайся здесь. И не своди с меня глаз.

Отец с торжественным видом подошел к жителю равнин, и старые враги, демонстрируя огромное уважение, поприветствовали друг друга. Чуть раньше отец объяснил мне, что я обязан вести себя с кидона так же почтительно, как с другими наставниками. Будучи моложе, во время нашей первой встречи я должен склонить голову к левому плечу, не плевать в его присутствии и не поворачиваться к нему спиной, поскольку так не принято у его народа. Выполняя приказ отца, я стоял не шевелясь около лошадей и ждал. Мне казалось, что я чувствую, как сержант Дюрил буравит нас взглядом, но я не посмел оглянуться на него.

Мой отец и кидона некоторое время о чем-то разговаривали, но очень тихо и на торговом языке, поэтому я почти ничего не понял, кроме того, что обсуждалась какая-то сделка. Наконец отец позвал меня, и я вышел вперед, не забыв склонить голову к левому плечу. Затем я смутился, не зная, следует ли обменяться рукопожатием, однако Девара подобного желания не изъявил, и я замер на месте. Кидона принялся деловито меня разглядывать, словно я вдруг превратился в лошадь, выставленную на продажу. Я тоже воспользовался моментом, чтобы самому хорошенько его рассмотреть, ведь раньше с представителями этого племени наши пути не пересекались.

Он оказался меньше ростом и более жилистым, чем другие жители равнин, с которыми я встречался, но кидона были охотниками, нередко устраивали набеги на мирных кочевников и не брезговали копаться в мусоре и отходах. Они считали остальных жителей равнин законной добычей, и те их боялись. Из всех наших врагов справиться с кидона было труднее всего. Они вообще отличались крутым, даже жестоким нравом. Как-то раз, когда гернийский кавалерийский отряд одержал победу над племенем рью, кидона налетели на их разгромленное поселение и забрали все, что там еще оставалось. Отец всегда качал головой, когда упоминал их дикие обычаи, а сержант Дюрил до сих пор ненавидел.

Молодые кидона, принимающие участие в набегах, ели только мясо, а некоторые подпиливали передние зубы так, чтобы они становились острыми, точно кинжалы. Я заметил, что у Девара зубы именно такие. Он был в плаще, сплетенном из тонких полосок светлой кожи, возможно кроличьей, на который искусно нанесли рисунок, напоминающий отпечатки копыт, в широких коричневых штанах и белой рубахе с длинными рукавами, прикрывавшей бедра и подпоясанной ярким ремнем, украшенным бусинками. Обут он был в низкие сапожки из мягкой серой кожи. Голова оставалась непокрытой, и его седые короткие волосы напомнили мне спину ощетинившейся собаки или, что точнее, гриву его собственной лошади.

На боку у Девара висел короткий кривой клинок — «лебединая шея» — смертоносное оружие из бронзы, при необходимости кидона использовали его как хозяйственный инструмент. Рукоять клинка украшали заплетенные в косички человеческие волосы самых разных оттенков. В первую нашу встречу я решил, что это боевые трофеи, но позднее Девара развеял мои заблуждения. Оказывается, оружие у кидона передается от отца к сыну, а пряди волос, принадлежавшие предкам, являются их благословением. Клинок «лебединой шеи» был достаточно острым для сражения и крепким для разделки мяса к обеду. По сути, это диковинное оружие было самым лучшим, что могли создать кидона, не используя железа.

Девара некоторое время молча разглядывал меня, а затем повернулся к отцу, и они принялись торговаться на великолепном джиндобе по поводу оплаты за мою учебу. Лишь тогда я впервые осознал, что эта встреча устроена ради того, чтобы кидона взялся меня обучать, вот только не мог взять в толк чему. Я довольно слабо владел языком торговцев, и мне пришлось слушать очень внимательно, чтобы понять, о чем они говорят. Сначала Девара потребовал пистолеты для своих соплеменников, но мой отец ответил ему отказом, прозвучавшим как комплимент, — он сказал, что кидона совершенно виртуозно владеют своими «лебедиными шеями» и народ моего отца разорвет в клочья того, кто даст столь могучим воинам дальнобойное оружие. Это было чистой правдой. Отец не стал упоминать о королевском указе, запрещающем продавать пистолеты жителям равнин. Девара перестал бы его уважать, если бы он признался, что выполняет чьи-то приказы и не является господином самому себе. К моему великому изумлению, отец ничего не сказал кидона о свойстве железа разрушать его магию. Впрочем, я не сомневался, что Девара не нуждался в подобных напоминаниях.

Вместо огнестрельного оружия и пороха отец предложил тканые одеяла, копченую свинину и медные горшки для приготовления пищи. Девара хмыкнул: мол, в последний раз, когда он проверял, выяснилось, что он не женщина и его не слишком беспокоят одеяла, еда и ее приготовление. Более того, его удивило, что отца интересуют хозяйственные мелочи. Вне всякого сомнения, уважаемый воин, коим является его собеседник, может достать столько пороха, сколько ему потребуется. Отец покачал головой, а я помалкивал, зная, что тот же указ запрещает продавать жителям равнин еще и порох.

В конце концов они договорились: отец согласился заплатить за мое обучение один тюк лучшего табака с запада, дюжину ножей для разделки мяса и два мешка свинцовых шариков для пращи. Несмотря на показное равнодушие Девара к хозяйственным надобностям, мне представляется, что окончательную точку в сделке поставило обещание моего отца добавить большую бочку соли и такую же сахара. Многие жители равнин лишь с приходом цивилизации в их края узнали о существовании сладостей, а распробовав, ужасно их полюбили. Так что в результате, на мой взгляд, получилось весьма щедрое вознаграждение за несколько уроков. Я осмелился искоса посмотреть на женщин и увидел, как они радостно пихают друг друга и о чем-то тихонько переговариваются, закрывая лица ладонями.

Мой отец и Девара подтвердили сделку по обычаям племени кидона — завязали по узлу на торговом ремне. Затем Девара повернулся ко мне и добавил свое собственное условие к сделке, которое произнес на джиндобе:

— Если будешь жаловаться, я отправлю тебя в материнский дом. Если откажешься что-то делать или не будешь слушаться, я тебе порежу ухо, а затем отправлю в материнский дом. Если будешь колебаться или бояться, я врежу тебе в нос и отправлю в материнский дом. Это будет конец урокам, но я оставлю себе табак, соль, сахар, ножи и пульки. Твое слово, юноша?

Отец молча смотрел на меня, он даже не кивнул, но по его глазам я понял, что должен сказать.

— Я согласен, — ответил я жителю равнин. — Я не буду жаловаться, стану слушаться и выполнять ваши приказы. А еще не буду колебаться и бояться.

Воин смерил меня взглядом. А в следующее мгновение сильно ударил по лицу. Я предвидел его намерения и мог бы увернуться или хотя бы наклонить голову, чтобы смягчить удар. Я не ожидал такого поворота событий, но инстинкт подсказал, что мне придется принять это оскорбление. Щека горела, на губах появилась кровь, но я не издал ни звука, продолжая глядеть Девара в глаза. Я видел, как помрачнел отец, стоявший у него за спиной, но в его взгляде я прочитал гнев и гордость одновременно.

— Мой сын не трус и не слабак, Девара. Он достоин твоих уроков.

— Увидим, — спокойно проговорил воин, посмотрел на женщин и что-то рявкнул на своем языке. Затем он снова повернулся к моему отцу. — Они пойдут с тобой, возьмут плату и вернутся в наш дом. Сегодня.

Он бросал отцу вызов, словно проверял, не усомнится ли он в его честности. А действительно, выполнит ли Девара свою часть сделки, когда получит обещанную плату? Отцу удалось изобразить на лице удивление.

— Разумеется.

— В таком случае твой сын останется со мной. — Он наградил меня еще одним оценивающим взглядом, но на этот раз мороз пробежал у меня по коже. Я подчинялся суровым приказам отца и вынес все наказания и физические испытания, которым меня подвергал сержант Дюрил, однако взгляд Девара обещал мне нечто по-настоящему ужасное. — Забери его лошадь, кинжал и саблю. Оставишь его со мной. Я буду его учить.

Думаю, если бы в тот момент я мог, не унизив нас обоих, попросить отца расторгнуть сделку с Девара, я бы это сделал. Когда я отстегнул ножны с кинжалом, у меня появилось ощущение, будто меня раздели догола. Все тело онемело, а в голове крутилась единственная мысль: чему такому особенному может научить Девара, если гернийский полковник оставляет меня безоружным со своим древним врагом. Отец взял мой кинжал без единого слова. Он всегда говорил, что кидона умеют выживать в самых сложных ситуациях и обладают поразительной способностью видеть врагов насквозь и что это самое могущественное оружие, о каком только может мечтать солдат. Но с другой стороны, о жестокости кидона ходили легенды, и мне было известно, что у Девара на правом плече есть шрам от железной пули. Мой отец стрелял в него, потом надел кандалы и держал в качестве заложника несколько последних месяцев войны короля Тровена с кидона. Только благодаря усилиям врача каваллы Девара остался в живых после ранения и последовавшего за ним отравления. Я задавался вопросом, что сейчас им движет — долг отцу за проявленное им милосердие или желание отомстить.

Я расстегнул потрепанный ремень со старой кавалерийской саблей. Обмотав ножны ремнем, я протянул свое оружие отцу, но Девара неожиданно выхватил саблю у меня из рук. Я едва удержался от того, чтобы попытаться вернуть ее назад. Мой отец спокойно смотрел, как кидона вытащил саблю из ножен и провел большим пальцем по боковой поверхности клинка.

— Там, куда мы направляемся, она тебе не поможет, — презрительно фыркнув, сказал он. — Оставь ее здесь. Возможно, когда-нибудь ты за ней вернешься.

Ухватившись за рукоять, он с силой вонзил клинок в землю. Когда воин убрал руку, я подумал, что моя старенькая сабля похожа на надгробие. Девара бросил ножны в пыль, и внутри у меня все похолодело.

Отец попрощался со мной лишь взглядом, и в его глазах я прочел: «Надеюсь, что смогу тобой гордиться, сын». Затем он вскочил в седло Железноногого и взял в руки поводья Гордеца. Он выбрал более пологую тропу, чем та, по которой мы спускались к шатру Девара, потому что на сей раз за ним следовали женщины кидона с повозкой. Я же остался стоять рядом со своим новым учителем, в один миг лишившись всего, что у меня было, кроме одежды.

Мне ужасно хотелось посмотреть, оставил ли сержант Дюрил свой пост и последовал ли за отцом, но я не посмел. Прежде меня раздражало пристальное внимание сержанта, но теперь я мечтал только об одном — чтобы за мной кто-нибудь присматривал. Девара продолжал сверлить меня взглядом холодных серых глаз. Прошло довольно много времени, и я уже не слышал ни топота копыт, ни скрипа телеги, когда он наконец поджал губы и заговорил.

— Ты скакать верхом хорошо? — спросил он на ломаном гернийском.

— Отец учил меня, — ответил я на таком же неуверенном джиндобе.

Девара презрительно фыркнул и снова обратился ко мне на моем родном языке:

— Твой отец показать тебе сидеть в седле. Я научу тебя скакать на талди. Садись.

Девара показал на трех лошадок, и они, словно поняли, что речь идет о них, подняли головы и посмотрели на нас. Все три прижали уши, демонстрируя неудовольствие.

— На какого талди? — спросил я на джиндобе.

— Сам выбирай, сын-солдат. Думаю, еще я учить тебя разговаривать.

Последнее он сказал на языке торговцев, и мне стало интересно, оценил ли кидона мою попытку общаться на джиндобе, однако его лицо не выражало никаких чувств.

Я выбрал кобылу, решив, что она будет наиболее спокойной из всех троих. Она не подпускала меня к себе, но я сумел схватить ее за уздечку и заставил стоять на месте. Оказавшись рядом с талди, я понял, что это не совсем лошади, только похожи на них. Кобыла не ржала, а протестующе пищала, издавая звук, совсем нехарактерный для лошадей. Пока я на нее забирался, она умудрилась два раза меня укусить, за руку и ногу. Тупые зубы не поранили кожу, но я не сомневался, что получил пару солидных синяков. Кобыла фыркнула, резко дернулась и, едва я собрался потрепать ее по шее, развернулась. Затем она слегка наклонила голову, явно намереваясь снова меня укусить, но я отдернул ногу, и она до меня не дотянулась. Тогда она снова завертелась, стремясь избавиться от неугодного седока. Я молча сжал ее бока ногами. Талди предприняла еще две попытки меня сбросить, но я удержался у нее на спине, стараясь не обращать внимания на ее дурные манеры, поскольку не знал, как Девара отнесется к тому, что я попытаюсь воспитывать его животное.

— Кикша! — крикнул Девара, и она мгновенно успокоилась.

Но я не стал расслабляться. У кобылы был большой круглый живот и гладкая шкура, а вся ее упряжь состояла из одного недоуздка. Мне неоднократно приходилось скакать на лошади без седла, но именно на лошади, а не на существе, подобном этому.

Девара неохотно кивнул.

— Ее зовут Кикша, — сказал он. — Перед тем как сесть, произнеси имя, она знать, что должна слушаться. Если имя не назвать, она думать, что у тебя нет права. Все мои лошади такие. Сюда. — Он повернулся к одному из талди. — Дедем. Стоять.

Животное, к которому он обратился, дернуло ушами и подошло к хозяину. Девара легко взобрался на спину странного скакуна с большим животом.

— За мной, — приказал он и шлепнул Дедема по крупу.

Лошак тут же помчался вперед. Я несколько секунд удивленно смотрел им вслед, а затем повторил движение Девара — шлепнул Кикшу, и она сорвалась с места.

Сначала я изо всех сил цеплялся за гриву Кикши, потому как болтался у нее на спине, точно тряпичная кукла, привязанная к собачьему хвосту. Всякий раз, когда она касалась копытом земли, меня швыряло из стороны в сторону, и дважды я уже было решил, что сейчас свалюсь в пыль, но, как выяснилось, кобыла знала свое дело гораздо лучше меня, и в какой-то момент мне показалось, будто она сама меня удерживает. Когда эта мысль посетила меня вторично, я решил довериться Кикше, устроился поудобнее, и вскоре мы двигались точно единое целое. Она и до этого скакала более чем резво, но теперь у меня возникло ощущение, что мы стали мчаться в два раза быстрее.

Девара маячил далеко впереди, направляясь прочь от реки к пустошам, которые граничили с землями моего отца. Ландшафт изменялся, став более суровым — нас окружали каменистые холмы, крутые скалы и глубокие овраги, которые во время бурь заполняла вода. Ветер и дождь сотворили это необычное место. Тут и там из расселин в камнях, покрытых темно-пурпурными лишайниками, торчали тощие кусты с серо-зелеными листьями. Копыта Дедема выбивали фонтанчики пыли из сухой земли, которая, словно шлейф, стелилась за ними, забивая мне нос и рот. Девара мчался по тем местам, куда я ни за что не рискнул бы сунуться на Гордеце. Я следовал за ним, не сомневаясь, что он вскоре прекратит эту бешеную скачку и даст своему талди передохнуть, но он даже и не думал останавливаться.

Моя маленькая кобылка заметно приблизилась к Девара с Дедемом. Когда мы оказались на еще более пересеченной местности и начали подниматься на плато, мне стало гораздо труднее держать их в поле зрения. Низины и холмы походили на скомканное одеяло, и мне вдруг пришло в голову, что Девара специально старается сделать так, чтобы я отстал и потерялся, и, сжав зубы, я твердо решил не допустить такого позорного финала. Я прекрасно понимал, что одно неверное движение — и мы с моей кобылкой свернем себе шеи, но не пытался замедлить ее бег, а она, несмотря на очевидную усталость, продолжала мчаться за скакуном Девара.

Мы постепенно поднимались все выше и выше и вскоре оказались на плато. Вдали виднелись красные и белые скалы, а изредка встречавшиеся тощие кривые деревца указывали на места, где когда-то была вода. Мы миновали старую разрушенную крепость, похожую на полусгнившие зубы черепа или истрепанные временем башенки ветряного замка. Мой отец называл такие руины «шаманами» и как-то рассказал мне, что некоторые жители равнин считают, будто это дороги в подземный мир.

Девара продолжал мчаться вперед. Я уже изнемогал от жажды и был покрыт пылью с головы до ног, когда, взобравшись на небольшой холм, увидел, что он наконец остановился и ждет меня, стоя рядом со своим талди. Я подъехал к нему и с наслаждением соскользнул на землю с потной спины Кикши. Кобылка отошла от меня на три шага и опустилась на колени. Я пришел в ужас, решив, что загнал талди, но она перевернулась на спину и принялась с удовольствием кататься в сухой жесткой траве, растущей в низине. Я же с тоской подумал о мехе с водой, притороченном к седлу Гордеца. Однако я понимал, что мои сожаления напрасны.

Если Девара и удивился, что мне удалось его догнать, виду он не подал. Он вообще не сказал ни слова, пока я осторожно не поинтересовался:

— И что мы будем делать?

— Мы здесь, — был его ответ.

Оглядевшись по сторонам, я не увидел ничего такого, что отличало бы эту низину от десятка ей подобных, по которым мы промчались сегодня на бешеной скорости.

— Мне нужно позаботиться о лошадях? — спросил я.

Я знал, что, если бы скакал на Гордеце, отец первым делом потребовал бы, чтобы я им занялся. «Кавалерист без своей лошади превращается в неопытного пехотинца», — часто повторял он мне. Однако Девара лишь облизнул губы и сплюнул на землю. Я понял, что он нанес мне оскорбление, но промолчал.

— Талди были талди задолго до того, как на них стали ездить люди, — бросил он с презрением в голосе. — Пусть сами о себе позаботятся.

По выражению его лица я понял, что продемонстрировал слабость, показав, что меня беспокоит благополучие лошадей.

Впрочем, я сразу понял, что животные кидона действительно гораздо более выносливы и самостоятельны. Покатавшись по земле, Кикша присоединилась к Дедему, самозабвенно щипавшему жесткую траву. Глядя на них, я бы никогда не сказал, что всего несколько минут назад они скакали во весь опор по абсолютно не пригодной для этой цели местности. Если бы я сотворил такое с Гордецом, мне пришлось бы некоторое время ходить с ним, пока бы он не успокоился, потом насухо вытереть и в несколько приемов напоить, старательно соблюдая интервалы. Талди казались довольными жизнью, и, похоже, их нисколько не беспокоила грязь, впитавшаяся в пропотевшие спины.

— У животных нет воды. И у меня тоже, — через некоторое время напомнил я своему новому учителю.

— Они не умрут без воды. По крайней мере сегодня. — Он окинул меня оценивающим взглядом. — Ты тоже, солдатский сынок. — Затем холодно добавил: — Не разговаривай. Тебе нет нужды сотрясать воздух. Ты здесь, чтобы меня слушать.

Я собрался было возразить, но он резким жестом заставил меня закрыть рот, и я вспомнил, что он обещал со мной сделать в случае неповиновения. Я поджал губы и, поскольку ничего другого вокруг не было, опустился на жесткую землю. Мне показалось, что Девара к чему-то прислушивается. Затем он легко взобрался на холм, последние несколько футов преодолев ползком, и, стараясь не высовываться, прижался к земле. Закрыв глаза, он замер на месте, и если бы не выражение его лица, я решил бы, что он уснул. Его напряженная поза заставила и меня застыть в неподвижности. Через некоторое время Девара медленно сел и с довольной улыбкой повернулся ко мне. Ровный ряд острых, точно кинжалы, зубов немного меня пугал.

— Он заблудился, — заявил Девара.

— Кто? — удивленно спросил он.

— Человек твоего отца. Думаю, он решил за тобой присмотреть.

Мне не понравилась его жесткая улыбка, — наверное, он ждал возмущения с моей стороны, но я был озадачен.

Сержант Дюрил? Неужели отец приказал ему за мной приглядывать? Или он сделал это по собственной воле? Видимо, на лице у меня отразилось недоумение, потому что выражение глаз Девара немного смягчилось. Он поднялся на ноги и медленно спустился по склону.

— Теперь ты мой. Ученик более внимателен, когда от этого зависит его жизнь. Так?

— Да, — кивнул я, твердо зная, что это действительно так.

С другой стороны, я не понял, что он имел в виду, и мне стало не по себе.

Некоторое время я раздумывал над его словами, но глубинного смысла так и не уловил. Девара уселся на корточки неподалеку от меня, талди спокойно щипали жесткую траву, и единственными звуками, нарушавшими тишину, были шелест ветра, легкие шаги животных и нескончаемый стрекот мелких насекомых. Здесь, в низине, воздух был неподвижен, словно холмы укрыли нас в своей ладони. Девара, казалось, чего-то ждал, но я не знал чего. Мне не оставалось ничего другого, как набраться терпения. Я уселся поудобнее, скрестил ноги и постарался отвлечься от мыслей о том, что я ужасно грязен и зверски хочу пить. Девара не сводил с меня глаз. Время от времени я встречался с ним взглядом, но по большей части изучал мелкие камешки перед собой или смотрел по сторонам. Наконец он встал, потянулся и подошел к своему талди.

— Идем, — позвал он меня.

Я последовал за ним. Кобыла отскочила в сторону, но я сказал:

— Кикша. Стоять.

И тогда она подошла ко мне и позволила забраться ей на спину. Девара не стал нас ждать, однако на сей раз пустил Дедема шагом, а не давешним сумасшедшим галопом. Некоторое время я следовал за ним, а затем он раздраженным жестом велел мне ехать рядом, и я решил, что он хочет поговорить, но ошибся. Думаю, ему просто не нравилось, когда кто-то находился у него за спиной.

Наши талди неторопливо трусили по бесконечным неприютным холмам до самого позднего вечера, и я подумал, что Девара ищет воду или более подходящее место для ночевки, но когда мой учитель остановился, не сразу понял, зачем он это сделал. В прошлый раз мы, по крайней мере, могли укрыться от безжалостного ветра. Здесь же из земли кое-где торчали красноватые камни и больше не было ничего. Наши талди с печальным видом отправились к кустам с кожистыми листьями, — судя по всему, им тоже не понравился выбор стоянки. Я медленно огляделся по сторонам и по результатам осмотра пришел к неутешительному выводу: спать мне сегодня предстояло на голой жесткой земле. Девара сел, прислонившись спиной к большому валуну.

— Собрать хворост для костра? — спросил я.

— Мне костер не нужен. А тебе следует помалкивать.

Вот и весь наш разговор. Девара неподвижно сидел возле своего камня, а тени постепенно становились все длиннее, и вскоре землю окутала тьма. Той ночью луна так и не показалась, а далекие звезды едва заметно мерцали на черном небе. Когда я понял, что Девара останется там, где сидит, я нашел место, где из песка торчал плоский камень, выкопал себе ямку и лег спиной к камню, надеясь на то, что он сохранит тепло солнечных лучей и ночью. Я подложил под голову свою шляпу, а руки скрестил на груди. Некоторое время я прислушивался к голосу ветра, звукам, которые издавали талди, и пению насекомых.

Ночью я просыпался дважды. Первый раз мне приснился кусок копченого мяса, причем сон был столь ярким, что мне показалось, будто я чувствую его запах. Во второй раз — от холода. Я поглубже зарылся в песок, поскольку ничем другим помочь себе не мог. Перед тем как вновь провалиться в сон, я спросил себя: чему же все-таки Девара пытается меня научить?

Перед самым рассветом меня неожиданно что-то разбудило. Я замерз, хотел есть и пить, но дело было не в этом. Не поворачивая головы, я скосил глаза и осмотрелся. Девара проснулся и стоял, выделяясь темной тенью на фоне серого неба. Затем он сделал осторожный шаг по направлению ко мне. Я наблюдал за ним сквозь маленькие щелочки и терзался вопросом, насколько хорошо он видит и понял ли, что я не сплю. Еще один шаг в мою сторону. Этот человек умел скользить по песку, точно змея.

Я взвесил свои возможности. Если я не стану шевелиться и притворюсь, будто еще не проснулся, на моей стороне будет элемент неожиданности. Но в этом случае Девара окажется прямо надо мной со смертоносным клинком в руке. Я незаметно проверил, в каком состоянии находятся мои мышцы, и вскочил на ноги. Девара замер на месте, а на его лице застыло самое невинное выражение. Я постарался придать своему такое же, а затем склонил голову к левому плечу, приветствуя его, и сказал:

— Уже почти утро. — Мой голос походил на скрип несмазанного колеса. — Мы найдем сегодня воду?

Он взмахнул руками — мой отец в такой ситуации пожал бы плечами.

— Кто знает? Это как пожелают духи.

Я совершил бы святотатство и показал себя трусом, если бы не ответил на его слова.

— Добрый бог, возможно, сжалится над нами, — ответил я.

— Твой добрый бог живет за звездами, а мои духи здесь, на земле.

— Мой бог наблюдает за мной и защищает от беды, — возразил я.

Девара наградил меня уничижающим взглядом.

— Твоему доброму богу, наверное, ужасно скучно, солдатский сынок.

Я набрал в легкие воздуха, хотя мне совсем не хотелось спорить на теологические темы с дикарем. Но потом решил, что оскорбление он нанес мне, назвав мою жизнь скучной, а не доброму богу, и посчитал, что могу пропустить его замечание мимо ушей. Я промолчал, и через некоторое время Девара откашлялся. — Нам нечего здесь больше делать, — заявил он. — Уже достаточно светло, чтобы ехать дальше.

Я вообще не видел никаких причин тут находиться, но снова оставил свое мнение при себе. Впервые я сел в седло в раннем детстве, но сейчас вдруг обнаружил, что у меня болит все тело, причем в самых неожиданных местах — до сих пор мне не приходилось скакать верхом на талди. Однако, не говоря ни слова, я послушно забрался на спину Кикши и последовал за Девара, по-прежнему гадая, чему этот человек должен меня научить. Меня беспокоило, что, если так пойдет и дальше, ожидания отца вряд ли оправдаются.

Девара указывал путь, я ехал рядом с ним. К полудню я уже не мог думать ни о чем, кроме воды. Моя кобылка весело трусила рядом с Дедемом, но я знал, что ей тоже нужна вода. Я уже испробовал все, что знал, чтобы справиться с жаждой. Гладкий камешек во рту теперь уже не помогал, а только раздражал меня. Я подобрал его, когда спрыгнул на землю, чтобы сорвать несколько сочных листьев растения под названием ослиные уши. Немного пожевав, я выплюнул мякоть, и его сок слегка смочил пересохший рот. Губы и внутренняя поверхность носа уже потрескались, язык распух настолько, что едва помещался во рту. А по-прежнему молчавший Девара выглядел так, будто жажды не существует в природе. Через некоторое время я почувствовал муки голода, но жажда была сильнее. Я усиленно искал какие-нибудь признаки воды, о которых мне рассказывал сержант Дюрил — длинная линия деревьев, низина, где растения гуще и зеленее, или следы животных, — но видел только, что местность становится все более голой и каменистой.

Мне оставалось только не отставать от Девара, надеясь на то, что он преследует какую-то цель. Когда тени снова начали удлиняться, а мы так и не нашли воды, я осмелился заговорить, с трудом разлепив потрескавшиеся губы.

— Мы скоро доберемся до воды?

Девара посмотрел на меня, а затем демонстративно огляделся по сторонам.

— Вряд ли.

Затем он улыбнулся, и я понял, что он действительно нисколько не страдает от жажды. Мы молча поехали дальше. Я чувствовал, что силы у моей кобылы убывают, но она не отставала от Дедема. Когда вечер опустился на равнину, Девара остановил своего коня и огляделся по сторонам.

— Спать будем здесь, — объявил он.

Место нашей новой ночевки оказалось еще хуже предыдущего. Здесь даже не нашлось камней, которые хранили бы солнечное тепло, лишь сухие ветки, и никакой травы для уставших талди.

— Вы спятили! — проскрипел я, прежде чем вспомнил, что должен демонстрировать Девара почтение.

Впрочем, в те минуты я вообще ни о чем не мог думать, кроме воды.

Девара уже спрыгнул на землю. Он окинул меня равнодушным взглядом и заявил:

— Ты должен меня слушаться, солдатский сынок. Так сказал твой отец.

Пришлось подчиниться. Я слез со своей кобылы и принялся озираться по сторонам, однако ничего особенного не увидел. Я решил, что если меня подвергли какому-то испытанию, то, похоже, я его не выдержал. Как и предыдущим вечером, Девара, скрестив ноги, уселся на сухую землю. Мне показалось, что он всем доволен и с удовольствием наблюдает за тем, как спускается ночь.

Голова у меня болела, я до тошноты хотел есть, но понимал, что если сумею уснуть, то все пройдет. Я решил, что на сей раз постараюсь устроиться удобнее, нежели прошлой ночью, и выбрал место подальше от Девара, где, как мне показалось, было больше песка, чем камней. Я не забыл, как он подкрадывался ко мне утром. Я вырыл руками в песке небольшое углубление размером с собственное тело, чтобы свернуться внутри калачиком, рассудив, что таким образом сумею сохранить чуть больше тепла. Я вынимал из ямки мелкие камни, когда Девара встал и потянулся. Затем он подошел к моей «постели» и окинул ее презрительным взглядом.

— Собираешься снести парочку яиц? Отличное гнездо для мудрой курицы.

Чтобы ему ответить, мне пришлось бы разлепить непослушные губы, поэтому я оставил его насмешку без внимания. Я никак не мог понять, почему жажда и голод, терзающие меня, его словно бы не касались. Словно в ответ на мои мысли, Девара пробормотал:

— Слабак.

Затем он отвернулся и снова уселся на прежнее место. Чувствуя себя ужасно глупо, я забрался в ямку, закрыл глаза, в которые, казалось, кто-то насыпал по пригоршне песка, и молча произнес молитву, попросив доброго бога дать мне силы и помочь понять, чему, по мнению отца, этот человек может меня научить. Вероятно, лишения нужны для того, чтобы проверить, на что я гожусь. Или враг моего отца решил нарушить условия сделки и будет издеваться надо мной, пока я не умру.

Возможно, мой отец ошибся, когда поверил ему.

А может быть, я действительно слабак и предаю отца, сомневаясь в правильности его решения. «Надеюсь, что смогу тобой гордиться, сын», — сказали его глаза на прощание. Я снова попросил доброго бога дать мне мужества и отваги, а потом попытался уснуть.

Глубокой ночью я проснулся, потому что почувствовал запах колбасок. Нет. Запах копченого мяса. Какая глупость! И тут я различил едва уловимый звук: булькала вода, переливаясь в мехе. Я решил, что у меня начались галлюцинации. Но я вновь услышал тот же звук, а затем легкий плеск, когда Девара убрал мех от губ. Мне пришло в голову, что в его широкой одежде легко можно спрятать мех с водой и несколько кусков сушеного мяса. Я с трудом разлепил веки и открыл глаза. В мире нет ничего чернее, чем ночь в Средних Землях. Далеким звездам наплевать на то, что происходит внизу, на земле. Я не видел Девара.

Сержант Дюрил часто говорил мне, что голод, жажда и недостаток сна заставляют человека принимать неправильные решения. Он сказал, что, став немного старше, я смогу добавить к этому списку еще и похоть. Я задумался. Что это — проверка моей выносливости и стойкости? Или старинный враг обманул отца? Должен ли я подчиняться Девара даже в том случае, если он ведет меня к смерти? Следует ли верить в правильность решения отца или принять собственное? Мой отец старше и мудрее меня. Но его здесь нет, а я есть. Я слишком устал и измучился от жажды, чтобы мыслить связно. И все же мне нужно принять решение. Подчиниться или нет? Верить или нет?

Я закрыл глаза и обратился к доброму богу за советом, однако услышал лишь тихую песню ветра, звучавшую над равниной. Я крепко заснул, и мне приснился отец. Он сказал, что если я хочу быть достойным сыном, то должен все выдержать. Потом сон изменился, и сержант Дюрил заявил, что он всегда знал, какой я дурак, ведь даже маленький ребенок никогда не отправится на равнину без воды и пищи. А идиоты заслуживают смерти. Сколько раз он мне это говорил? Если человек не в состоянии сам о себе позаботиться, пусть его убьют, чтобы он не навлек беду на весь полк. Я проснулся и несколько минут лежал без сна. Я оказался во власти дикаря, который явно испытывает ко мне неприязнь. У меня нет ни воды, ни пищи. Более того, вряд ли мне удастся найти воду на расстоянии одного дня пути от нашей стоянки. Да и продержаться еще один день без воды я не смогу. Меня охватило уныние. Потом я принял решение, однако счел лучшим подождать до утра.

При первых проблесках рассвета я выбрался из своей ямки и подошел к Девара. У него были открыты глаза, и он внимательно за мной наблюдал. Попытка открыть рот причинила мне невероятную боль, но я все равно умудрился прохрипеть:

— Я знаю, что у вас есть вода. Пожалуйста, дайте мне немного.

Он медленно сел.

— Нет. — Его рука уже лежала на рукояти «лебединой шеи», у меня же не было никакого оружия. Девара ухмыльнулся и добавил: — Попробуй отнять ее.

Я стоял перед ним, физические страдания, усугубленные ненавистью, боролись во мне со страхом. В конце концов я решил, что хочу жить.

— Я не дурак, — ответил я, отвернулся и направился к талди.

— Говоришь, не дурак, да? Значит, трус? — крикнул он мне в спину.

Его слова ударили меня, словно предательский кинжал, но я сделал вид, что не слышал их.

— Кикша. Стоять.

Кобыла подошла ко мне.

— Иногда человеку, чтобы выжить, приходится драться. И он должен драться, вне зависимости от обстоятельств. — Девара встал и вытащил из ножен свое оружие. Бронзовый клинок в лучах восходящего солнца казался золотым. Лицо дикаря потемнело от гнева. — Отойди от моего животного. Я запрещаю тебе к нему прикасаться.

Я ухватился за гриву и забрался на спину Кикши.

— Твой отец сказал, что ты будешь меня слушаться. Ты сказал, что будешь меня слушаться. А я сказал, что, если не будешь, я тебе порежу ухо.

— Я найду воду. — Не знаю, почему я ответил именно так.

— Ты бесчестный человек. И твой отец тоже. А я всегда свое слово держу! — крикнул он мне вслед, когда я тронул кобылу коленями. — Дедем. Стоять!

Услышав это, я пустил Кикшу галопом. Отсутствие воды ослабило ее не меньше, чем меня, но она не возражала, и мы помчались прочь. Я слышал громкий топот копыт Дедема у себя за спиной. «Это безнадежно», — подумал я, изо всех сил стараясь удержаться на спине Кикши.

Скакун Девара был сильнее моей кобылы, и я не сомневался в том, что они нас догонят. Передо мной стояли две цели: уйти от Девара и отыскать воду, прежде чем силы окончательно оставят Кикшу, ибо без нее мне домой не добраться. Я сжал ее бока коленями и направил назад по нашим следам, смутно понимая, что, выбрав этот путь, через два дня смогу найти воду. Человек может обходиться без воды и пищи в течение четырех суток — так мне говорил сержант Дюрил. Однако по доброте душевной он всегда добавлял, что в действительности это маловероятно, поскольку в игру вступают усталость и напряжение, а тот, кто полагается на свой рассудок, не сделав за два дня и глотка воды, скорее всего, умрет от собственной глупости. Мне было совершенно ясно, что моя лошадка не выдержит обратного пути, как, впрочем, и я сам. С другой стороны, в голове у меня царила полная неразбериха — впервые в жизни я пытался спасти свою жизнь и, делая это, нарушил приказ отца. Оба этих соображения были для меня одинаково пугающими.

Мне не удалось уйти далеко, поскольку кидона почти сразу же бросился вдогонку за мной. Как я ни понукал Кикшу, ничего у нас не вышло, и вскоре Девара уже скакал рядом со мной. Я отчаянно цеплялся за гриву кобылки и прижимался к ее шее — а что еще я мог сделать? Увидев, как Девара вытащил свой клинок, я шлепнул Кикшу по крупу, но она уже не могла бежать быстрее.

Смертоносное оружие пронеслось у меня над головой, и я попытался лягнуть Девара, больше чтобы его отвлечь, нежели с какой-либо еще целью, но чуть сам не свалился с талди, когда она запнулась. Сверкающий в лучах солнца клинок снова возник у меня над головой, и Девара, верный своему слову, мастерски отсек мне кусок уха. При этом он задел кожу на голове, и я тут же почувствовал, как по шее потекла теплая кровь. Я взвыл от боли и ужаса, и воспоминание об этом вопле навсегда останется со мной. Охватившая меня паника мешала оценить, насколько серьезно ранение. Мне оставалось только, прижавшись к Кикше, продолжать мчаться вперед. Я знал, что мне не спастись и следующий удар «лебединой шеи» будет для меня последним.

Как это ни удивительно, но Девара меня отпустил.

Мне потребовалось совсем немного — или много? — времени, чтобы это понять. Я скакал вперед, рана отчаянно болела, а сердце с такой силой колотилось о ребра, что мне казалось, будто оно сейчас выпрыгнет из груди. Каждую секунду я ждал удара, который навсегда погасит для меня свет жизни. Кровь грохотала в ушах, и поначалу я не сообразил, что топот копыт Дедема постепенно стихает вдалеке. На всякий случай я с опаской посмотрел вбок, а затем оглянулся. Девара, не шевелясь, сидел на своем талди и смотрел мне вслед. Он смеялся надо мной. Я не слышал его хохота, даже не видел улыбки, но знал, что это так. Его презрение обожгло меня, а он поднял над головой свое страшное оружие и с надменным видом помахал другой рукой в воздухе.

Охваченный стыдом, весь в крови, я бросился прочь от него, словно дворняжка, которую пнули ногой. В моем организме уже не осталось жидкости для слез, иначе я бы разрыдался от охватившего меня стыда и унижения. Рана на голове довольно скоро затянулась и покрылась коркой, наполовину состоящей из пыли. Я продолжал двигаться вперед, не останавливаясь ни на минуту. Кикша теперь бежала медленнее, а у меня не осталось сил, чтобы заставить ее прибавить шаг. Некоторое время я пытался направлять ее по нашим следам, ведущим к шатру Девара, но мы почти сразу сбились с пути, а маленькая талди твердо решила, что будет так, как она считает нужным. Я не стал спорить, найдя себе оправдание в словах сержанта Дюрила, часто повторявшего мне, что я должен доверять лошади, если нет другого выбора.

К концу дня я полностью отдался на волю Кикши и был озабочен лишь тем, чтобы с нее не свалиться. Она едва передвигала ноги, а у меня кружилась голова. Над нашими головами с ярко-голубого неба проливало свое тепло неутомимое солнце. Голод, на время отступивший, вернулся, меня тошнило, и от этого пересохшее горло болело еще сильнее. Когда я следовал за Девара, мне казалось, что мы направляемся в какое-то определенное место, и, несмотря на все сомнения, я чувствовал себя в безопасности. Но вот теперь день сменился ночью, на небе показались звезды, и я понял, что заблудился.

Хуже того, я запутался в собственной жизни. Я ослушался и отца, и Девара. Я, не имевший их жизненного опыта, посчитал, что лучше, чем они, знаю, как следует поступить. Если я здесь умру, мне некого винить, кроме себя самого. Возможно, меня подвергли испытанию, желая проверить, на что я способен, а я сбежал. И если бы я попытался силой отнять у Девара воду, тот стал бы уважать меня за храбрость и дал бы мне напиться. Может быть, мое бегство показало, что я трус и заслуживаю смерти. Я останусь на этой равнине навсегда, мое тело станет добычей насекомых и птиц, а кости превратятся в пыль. Отцу будет больно и стыдно, когда Девара расскажет ему о моем малодушии. Охваченный безнадежностью, я продолжал ехать вперед.

На следующее утро Кикша нашла воду. Моей заслуги в этом не было никакой.

Тот, кто говорит, что на наших равнинах нет воды, правы лишь наполовину. Вода есть, но по большей части она течет под поверхностью земли и выходит наружу, только когда ее вынуждают особенности местности. Кикша нашла такое место. Каменистое русло, по которому она упорно шла, этой весной высохло, точно давным-давно обглоданная кость, но маленькая кобылка не сворачивала с выбранного пути, и в конце концов мы вышли к небольшому скоплению камней, выдавивших наружу воду. Я увидел крохотный заболоченный прудик размером не больше двух лошадиных стойл. Зеленая вода кишела жизнью.

Я сполз на землю, проковылял два шага и плюхнулся на живот прямо в эту жижу. Потом, опустив лицо в тонкий слой воды, начал потихоньку втягивать ее в себя, осторожно пропуская между зубами. Напившись, я продолжал неподвижно лежать, стараясь пропитать влагой разбухший язык и потрескавшиеся губы. Рядом со мной пила Кикша, время от времени она громко вздыхала и снова опускала голову в прудик. Наконец я услышал, как она с громким плеском вышла из воды и остановилась на заболоченном берегу, занявшись жалкой травой, растущей вокруг. Я ей позавидовал.

Медленно поднявшись на ноги, я стер с лица и рук липкую грязь. Я чувствовал, как внутри у меня булькает вода — ее было столько, что меня едва не стошнило. Тогда я решил изучить наше крошечное убежище и сразу понял, что оно находится чуть ниже раскинувшейся вокруг равнины. Я даже слышал неумолчный шепот ветра у себя над головой, но сюда, вниз, он не залетал. Я замер на месте, и в пруду вновь закипела маленькая жизнь — завели свою нескончаемую песнь насекомые, над водой повисла стрекоза, красные лягушки, сбежавшие при нашем появлении, снова выбрались на поверхность. Яркие, точно капли пролитой крови, они украшали плавучие растения и толстый тростник на берегу. Они страшно ядовиты, и я обрадовался, что они прятались, пока мы пили. Когда я был совсем маленьким, одна из наших собак умерла только оттого, что взяла такую лягушку в рот. Даже трогать их опасно, после этого долго зудит и болит кожа.

Я сорвал и съел несколько знакомых растений — хоть что-то, чтобы притупить голод, но мне не удалось обмануть свой желудок, и он тут же начал жалобно ворчать. Я не смог найти ничего подходящего, чтобы прихватить с собой воду, и меня приводила в ужас мысль о том, что, пока я доберусь до дома, мне снова придется испытать мучительную жажду. Но настоящим кошмаром стало для меня видение неизбежной встречи с отцом, чьи ожидания я обманул. Эти печальные размышления снова привели меня к пруду. Я смыл запекшуюся кровь с шеи и уха, которое больше никогда не станет прежним и до конца дней станет служить напоминанием о моем бесчестье. До самой смерти, если кто-то спросит меня об изуродованном ухе, я буду вынужден рассказать, что это память о том, как я не выполнил волю отца и не сдержал собственное слово.

Маленький пруд окружали участки жесткой, пропеченной солнцем земли, свидетельствовавшие о том, как усох пруд после зимы. Я принялся изучать следы и увидел, что, когда земля была еще сырой, здесь побывал маленький кустарниковый олень, две другие цепочки следов указывали на большую кошку и дикую собаку. На краю потрескавшейся голой земли в тени мертвого деревца торчала сухая трава. Я набрал две горсти и подошел к Кикше. В первый момент, когда я принялся стирать с ее спины и боков грязь и пот, она испугалась, но довольно скоро решила, что ей эта процедура нравится. Я же уверился в том, что мое прежнее воспитание было правильным и я должен заботиться о своей лошади. Мне вообще не следовало слушать Девара — ни в чем.

Закончив, я устроился среди жесткой травы, решив проспать до вечера, встать, выпить как можно больше воды и отправиться в путь, полагаясь на свет звезд. Я сломал мертвое деревце, а затем ободрал с него сухие ветки — не слишком надежное оружие, но ночью к воде мог прийти кто угодно. Все-таки это лучше, чем ничего. Я положил палку рядом с собой и улегся спать. Я боялся встречи с отцом, но отчаянно хотел снова оказаться дома. Я закрыл глаза, слушая дружную песнь насекомых и верещание красных лягушек.

Я проснулся и обнаружил, что уже наступили сумерки и ночь собирается спуститься на равнину. Я лежал не шевелясь и напрягал все свои чувства, чтобы понять, чем вызвано мое пробуждение. И тут сообразил: тишиной. Я заснул под немолчный гомон насекомых и лягушек. Теперь же они затихли и куда-то попрятались.

Во сне я продолжал держать свою палку и теперь, сжав ее посильнее, скосил глаза, чтобы посмотреть, где Кикша. Она стояла неподалеку, напряженно к чему-то прислушиваясь. Я поднял взгляд, чтобы выяснить, что же ее так заинтересовало, и сначала ничего не заметил, но уже в следующее мгновение увидел на фоне темнеющего неба силуэт Девара. Я моментально вскочил на ноги и, повернувшись к нему лицом, принял боевую стойку, выставив вперед палку, словно она была самой настоящей пикой. Я сам поразился тому, какие страх и ненависть проснулись в моей душе. Оружие Девара оставалось в ножнах у него на боку. Я вдруг подумал, что он, наверное, даже не позаботился стереть с него мою кровь. В моем арсенале была жалкая палка и неполные шестнадцать лет, и мне предстояло противопоставить их сильному, опытному воину.

Не сказав мне ни единого слова, Девара начал спускаться по склону к пруду. Я приготовился к поединку, неожиданно почувствовав, как на меня снизошло невероятное спокойствие — я знал, что умру здесь и сейчас. Он встретился со мной глазами и обнажил зубы в хищной улыбке.

— Ты, думаю, выучить урок, — насмешливо проговорил он.

Я молчал.

— Красивое ухо, — продолжал он. — Так женщины помечают козлов.

Девара расхохотался, и я понял, что ненавижу его всем сердцем. Он это знал, но ему было все равно. Присев на корточки, он почесал плечо, словно я не представлял для него никакой опасности, а затем засунул руку куда-то внутрь своего свободного одеяния и вытащил сверток, из которого вытряхнул маленькую палочку. Мой нос сразу же сообщил мне, что это копченое мясо. Девара демонстративно покрутил его в пальцах, чтобы я мог хорошенько его рассмотреть, и мой несчастный желудок жалобно заурчал. Кидона засунул палочку в рот и, облизнув губы, принялся громко чавкать.

— Есть хочешь, солдатский сынок? — Он помахал в воздухе свертком с мясом.

— Дайте мне, — потребовал я.

Собственные слова удивили меня до крайности, и я тут же пожалел, что произнес их. Я был бессилен заставить его подчиниться моему приказу. При виде еды рот у меня наполнился слюной. Я должен был получить это мясо. Да, я буду за него драться, поскольку лучше умереть в бою, чем от голода и унижения. Выставив перед собой свое жалкое оружие, я медленно направился к Девара. Он понял, что я собираюсь сделать, и, снова улыбнувшись, приготовился к нападению. Не отводя глаз от его «лебединой шеи», я продолжал наступать.

Когда до кидона оставалось примерно десять футов, он вдруг резко вскочил на ноги. Я даже не заметил, как он вытащил свой смертоносный клинок, но в следующее мгновение он сверкнул в лучах заходящего солнца.

— Хочешь мяса? Иди и возьми, солдатский сынок, — насмешливо проговорил Девара.

Не знаю, кто из нас удивился больше, когда я бросился на него, попытавшись сбить с ног палкой, но она оказалась слишком хрупкой и тут же сломалась. Девара зарычал — больше от гнева, нежели от боли, — размахнулся «лебединой шеей» и разрубил остатки моего «оружия» пополам.

Я швырнул их кидона в голову, не попал и тогда набросился на него, надеясь успеть причинить ему хоть какой-нибудь вред, прежде чем он меня прикончит. К моему удивлению, Девара перехватил оружие и нанес мне короткой рукояткой сильнейший удар в живот. Я потерял равновесие и, отлетев на несколько шагов, упал на жесткую землю. От удара из глаз у меня посыпались искры, перехватило дыхание, внутренности обожгло нестерпимой болью.

Я бессмысленно открывал рот, пытаясь втянуть в легкие хоть немного воздуха, перед глазами поплыли черные круги. Лежа на песке, я даже не чувствовал унижения, так я был напуган. Девара отошел от меня на пару шагов и убрал оружие в ножны. Все это он проделал, повернувшись ко мне спиной. Я, конечно же, понял, что он хотел мне показать — я не тот враг, которого ему следует бояться.

Когда кидона снова повернулся, я увидел, что он смеется, словно над веселой шуткой, а затем он достал из свертка кусок мяса и швырнул его мне. Я перекатился на бок и попытался его поймать, но промахнулся, и оно упало в грязь.

— Ты выучил урок. Ешь, солдатский сынок. Завтрашний урок будет гораздо труднее.

Прошло несколько минут, прежде чем я смог сесть. До сих пор мне не доводилось испытывать такой страшной боли. По сравнению с этим синяки от метательных снарядов сержанта Дюрила были все равно что материнский поцелуй. Я вздохнул: теперь в моче у меня появится кровь, и оставалось надеяться, что внутренности остались более-менее в целости и сохранности. Девара же, не обращая на меня внимания, обошел пруд, потом подобрал кусок моей палки и задумчиво помешал воду, видимо, чтобы разогнать лягушек.

Никогда еще я не испытывал такого унижения, я страстно ненавидел жестокого кидона, но еще сильнее презирал свою слабость. Я смотрел на кусок мяса, лежащий в грязи, отчаянно хотел его поднять и стыдился того, что собираюсь принять еду из рук врага. Через некоторое время я взял мясо, вспомнив слова сержанта Дюрила, что в трудной ситуации человек должен сделать все для поддержания в себе сил и сохранения ясного рассудка. Предательские мысли о том, что я просто придумываю оправдания, меня, конечно же, посетили, но я побыстрее их прогнал. Опасаясь, что Девара решил сыграть со мной очередную шутку, я понюхал мясо, прикидывая, смогу ли уловить запах яда. Но как только я поднес мясо к носу, мой несчастный желудок жалобно застонал, и я почувствовал, как у меня закружилась голова. Девара фыркнул.

— Ешь, солдатский сынок. Или ты еще не слишком хорошо выучил свой урок? — поинтересовался он.

— Я ничему у вас не научился, — прорычал я и впился зубами в мясо.

Оно оказалось очень жестким, и мне пришлось сначала хорошенько его пожевать, чтобы оторвать хотя бы маленький кусочек. Я жадно заглатывал сухие волокна, и они оцарапали мне горло. Мясо закончилось слишком быстро. Я жевал, не сводя с Девара глаз, и меня покоробило, когда я увидел в его взгляде одобрение. Он издал необычный звук, словно пощелкал зубами, и я услышал тяжелый топот копыт Дедема — лошак появился на холме и начал быстро спускаться вниз. Войдя в воду, он принялся с шумом пить.

Девара подошел к противоположному берегу пруда и опустился на колени. Затем очистил руками поверхность от мелких растений и тоже приник к воде.

Напившись, он вышел на сухой участок земли и начал устраиваться на ночь, благо та уже вступила в свои права. С трудом превозмогая охватившую меня ярость, я не сводил с Девара глаз. А его непоколебимая уверенность в том, что я не представляю для него никакой опасности, и равнодушие к тому, что он меня изуродовал, стали самым жестоким оскорблением за всю мою жизнь. Но я заставил себя проглотить обиду и спросил:

— Зачем вы сюда приехали? — выпалил я, однако мое возмущение прорвалось-таки наружу, но даже мне самому показалось каким-то детским.

Он даже не открыл глаз.

— У тебя моя талди. Я тебе сказал. Кидона держат свое слово. Я должен вернуть тебя живым в дом твоей матери.

— Мне не нужна ваша помощь, — прошипел я.

Тогда он приподнялся и, опираясь на локоть, посмотрел на меня.

— Даже моя Кикша, на которой ты едешь, она тоже тебе не нужна? И мясо, что ты сейчас съел? — Он улегся на спину и, почесав грудь, собрался отойти ко сну, но не удержался и язвительно добавил: — Хорошо. Завтра будешь есть свою гордость. У тебя ее полно. Очень сытно. Завтра мы начнем делать из тебя кидона. — Делать из меня кидона? Я не хочу быть кидона.

Девара коротко рассмеялся:

— Конечно хочешь. Каждый мужчина хочет стать тем, кто его победил. Каждый юноша, в ком есть хоть капля воина, в глубине души желает быть кидона. Даже те, кто не знает, кто такие кидона, стремятся быть на них похожими, это будто сон, который еще только должен присниться. Ты мечтаешь стать кидона, и я разбужу в тебе эту мечту. Так пожелал твой отец, даже если побоялся сказать вслух.

— Мой отец хочет, чтобы я стал офицером и джентльменом в кавалле его королевского величества, чтобы я следовал рыцарским традициям и прославил наш род, как это делали все Бурвили с тех пор, как начали служить королям Гернии. Я солдат, второй сын лорда и мечтаю только об одном — быть полезным королю и своей семье.

— Завтра мы сделаем тебя кидона.

— Я никогда не стану кидона. Я знаю, кто я есть!

— И я тоже, солдатский сынок. А теперь спи.

Девара прочистил горло, откашлялся и замолчал. А вскоре его дыхание стало ровным и глубоким — он уснул.

Не в силах справиться с гневом, я подошел к нему и остановился. Он приоткрыл глаза, посмотрел на меня, демонстративно зевнул и снова опустил веки. Девара не боялся, что я могу прикончить его во сне. Он использовал мою честь в качестве оружия, направленного против меня. Это было вдвойне оскорбительно, поскольку я бы и так никогда не опустился до подобной низости. Я стоял над ним, больше всего на свете желая, чтобы он сделал какое-нибудь угрожающее движение в мою сторону, тогда я мог бы на него броситься и попытаться прикончить. Напасть на спящего человека, который только что не воспользовался возможностью разделаться со мной, когда я валялся у его ног, — это хуже, чем бесчестье. Да, я чувствовал себя униженным, но не мог и не стал бы этого делать.

Я устроился как можно дальше от Девара, свив себе гнездо из сухой травы. Мне казалось, что ненависть и гнев не дадут мне уснуть, но на удивление быстро провалился в сон. В пятнадцать лет тело требует отдыха вне зависимости от того, как сильно болит душа. Каким-то непостижимым образом я забыл о своих планах отправиться в путь ночью и отыскать дорогу домой по звездам. Лишь много лет спустя я осознал, насколько ловко Девара вернул контроль надо мной, но так и не понял, как это ему удалось.

На следующее утро Девара радостно приветствовал наступление нового дня, добродушно поздоровался со мной и вел себя так, словно никаких разногласий между нами и не было. Я не понимал, что происходит. У меня болело все тело, и я, тайком от него изучив свою грудь и живот, обнаружил огромный синяк. Рана на ухе весьма чувствительно ныла, и я ни за какие блага мира не собирался идти на примирение. Я почти надеялся, что Девара каким-нибудь образом оскорбит меня и тогда я смогу с ним поквитаться. Однако он весело шутил и болтал о пустяках. А когда я отнесся к таким переменам с подозрительностью, он похвалил меня за осторожность. Когда я продолжил хранить мрачное молчание, он принялся превозносить мою сдержанность настоящего воина.

Иными словами, как бы я ни старался продемонстрировать ему свое отношение, он находил в моем поведении что-нибудь достойное доброго слова. Если я сидел совершенно неподвижно, упорно отказываясь ему отвечать, он начинал восхищаться моей выдержкой и говорил, что мудрый воин бережет силы, пока не сможет окончательно оценить ситуацию, в которой оказался.

В общем, Девара стал совершенно другим человеком по сравнению с тем, каким был накануне. Я разрывался между радостным удивлением и уверенностью, что в глубине души он продолжает надо мной издеваться. Его дружелюбное поведение делало мою враждебность смешной и детской даже в моих собственных глазах. Он вел себя крайне любезно и вежливо, и мне было трудно сохранять неприязнь к нему, особенно учитывая, что он старался подключать меня ко всем своим делам, а заодно подробно объяснял, чем и для чего он занимается. Мой жизненный опыт не подготовил меня к тому, что сейчас происходило. Я то и дело спрашивал себя, не безумец ли он, а потом сомневался в здоровье собственного рассудка.

Сбитым с толку юношей легче манипулировать.

Утром Девара предложил мне мяса, не дожидаясь, пока я его попрошу, и показал, как он использует водяные растения в качестве фильтра, когда набирает воду в свои продолговатые бурдюки. Думаю, они были сделаны из кишок каких-то животных. А еще он поймал несколько красных лягушек, ловко избежав прикосновения к ним голыми руками, и положил их на большой плоский камень довольно далеко от пруда. Они почти сразу изжарились и усохли на солнце. Тогда Девара сделал сверток из плоских жестких листьев сворта, единственных кустов, что здесь росли, и аккуратно засунул их в один из карманов своего свободного одеяния.

Вскоре я начал понимать, что, хотя мы покинули его лагерь с пустыми руками, на самом деле Девара прекрасно подготовился к нашему путешествию и у него было все необходимое, чтобы выжить. Но, обращаясь к нему с просьбами, я буду вынужден признать, что завишу от него.

Он вел себя со мной так добродушно и жизнерадостно, что мне было неловко за свою сдержанность, однако я никак не мог заставить себя ему поверить. Совершенно неожиданно для меня Девара превратился в настоящего наставника, словно наконец решил, что станет учить меня тому, о чем просил его мой отец. Когда мы сели на талди в то первое утро у пруда, я решил, что мы поедем к его шатру, который остался стоять неподалеку от моего дома. Девара, как всегда, указывал дорогу, а я следовал за ним. В полдень мы остановились, и мой учитель, протянув мне маленькую рогатку, показал, как ею пользуются кидона, а потом велел потренироваться. Затем мы оставили наших талди и отправились в заросли кустов на краю оврага. Он сбил первую же увиденную нами куропатку, и я поспешил свернуть ей шею, пока она не оправилась. Второй птице он сломал крыло, и мне пришлось за ней погоняться, пока я ее не поймал. Я сумел сбить свою единственную куропатку только ближе к вечеру, да и то швырнув в нее довольно большой камень.

Ночью мы развели костер, приготовили мясо и разделили воду, словно были настоящими друзьями. Я почти ничего не говорил, но Девара неожиданно стал ужасно болтливым. Он принялся рассказывать мне бесконечные истории из тех времен, когда сам был воином и кидона нападали на своих живущих на равнинах соседей. Они изобиловали кровавыми подробностями, живописующими изнасилования и мародерство. Девара весело смеялся, вспоминая эти «победы». Затем он перешел к «небесным легендам», повествующим про созвездия. Лейтмотивом большинства его героических баек был обман, воровство и кража чужих жен. Я понял, что удачливый вор вызывает у кидона восхищение, а тот, кому не повезло, платит за свои ошибки собственной жизнью. Мне все это было странно, а мораль кидона удивляла. Я заснул в разгар истории про семь красавиц сестер и шутника, который соблазнил всех семерых, сделал им детей и умудрился ни на одной не жениться.

У кидона нет письменности, и потому свою историю они передают изустно из поколения в поколение. Сейчас Девара передавал мудрость своего народа мне, и я многое узнал за это время. Порой, когда мой наставник начинал что-то рассказывать, я слышал в его историях эхо бесконечных повторений. Самые древние из них относились к тем временам, когда кидона были оседлым племенем и обитали у подножия гор. Пятнистый народ прогнал их с обжитых земель, лишив крова, а проклятие захватчиков сделало кидона кочевниками, которые вынуждены кормиться за счет набегов и воровства, вместо того чтобы ухаживать за садами и полями.

То, как Девара говорил про пятнистых, называя их могущественными колдунами, которые живут, наслаждаясь своими несметными сокровищами, озадачивало меня несколько дней. Кто же эти люди с пятнистой кожей, чья магия способна напустить на своих врагов ветер смерти? Когда я наконец сообразил, что Девара имеет в виду спеков, то испытал чувство сродни тому, что возникает, когда видишь портрет знакомого тебе человека.

Мое представление о спеках как о примитивном племени, живущем в лесах, неожиданно сменилось нарисованным моим наставником образом сильного и очень опасного врага. Я решил, что, поскольку спеки каким-то образом сумели заставить кидона покинуть свои земли и стать кочевниками, народ Девара наделил их огромным и легендарным могуществом, чтобы тем самым оправдать свое поражение. Такой вывод меня немного беспокоил, ибо я знал, что он не может быть верным. Что-то вроде досок, которыми заколачивают выбитое окно. Холодный ветер другой правды проникал внутрь, и мне становилось не по себе.

Я никогда не испытывал тепла искренней дружбы или настоящего доверия к Девара, но в последующие дни он учил, а я учился. Благодаря его стараниям я стал ездить верхом, как это делают кидона: садиться на талди на бегу, прижиматься к гладкой, голой спине лошадки, направлять ее едва заметными движениями пяток, соскальзывать на землю даже во время бешеного галопа, свернувшись в клубок, чтобы либо распластаться на земле, либо быстро вскочить на ноги. Мой джиндобе — язык, изначально созданный, чтобы все народы, населяющие равнины, могли торговать между собой, — стал более беглым.

Я никогда не был упитанным юношей и благодаря отцу и сержанту Дюрилу всегда оставался стройным и сильным. Но за те дни, что провел с Девара, стал мускулистым и жилистым, точно кусок вяленой оленины. Мы ели только мясо или кровь. Сначала я постоянно страдал от голода и мечтал о хлебе и сладостях, я бы даже от репы не отказался, но все прошло, словно наваждение, уступив место диковинной радости от мысли о том, как мало еды мне нужно. Это удивительное ощущение, и описать его очень трудно. На пятый или шестой день после отъезда из дома я потерял счет времени и стал принадлежать только Девара. Потом мне ни разу не удалось описать состояние моего ума и тела в те дни даже тем немногим близким людям, с кем делился впечатлениями о своем обучении у воина кидона.

Почти каждый день мы охотились из рогаток на фазанов и кроликов, а когда нам не удавалось добыть хоть что-нибудь на обед, пили кровь наших лошадей. Девара делился со мной вяленым мясом и водой, но и то и другое приходилось экономить. Мы часто разбивали лагерь в местах, где не было воды, и далеко не всегда разводили костер, но меня это больше не трогало. Каждый вечер перед сном Девара рассказывал мне истории, и я постепенно начал постигать представления его народа о добре и зле. Сделать ребенка чужой жене, чтобы другой воин его кормил и растил, считалось отличной шуткой. Если ты украл и тебя не поймали, значит ты исключительно умен. В противном же случае ты дурак и не заслуживаешь ни сочувствия, ни великодушия.

Если у тебя есть талди, жена и дети, то ты богат и боги к тебе благоволят, а потому остальные соплеменники должны прислушиваться к твоему мнению. Если же человек беден или его талди, жена или дети умирают, значит он либо глуп, либо проклят богами, и тогда обращать на него внимание — пустая трата времени и сил.

Мир, в котором жил Девара, был жестоким и безжалостным, в нем не оставалось места состраданию. Я не мог его принять, но в определенном смысле сумел посмотреть на жизнь глазами кидона. Следуя его бескомпромиссной логике, мой народ победил их и теперь вправе требовать повиновения. Кидона презирали и ненавидели нас, однако по их законам получалось, что мы смогли их одолеть потому, что боги были на нашей стороне, а потому они обязаны нас слушаться.

Попросив его стать моим наставником, мой отец оказал Девара честь, и кочевник гордился этой честью. То, что в ходе обучения он мог задирать меня и жестоко со мной обращаться, тешило его самолюбие и наверняка должно было стать предметом зависти соплеменников. Девара получил сына своего врага в полное распоряжение и не собирался проявлять ко мне милосердие. Он множество раз с гордостью заявлял, что мне до конца дней суждено носить знак, оставленный его оружием.

Девара часто меня дразнил, повторяя, что я не так плох для гернийского щенка, но ни один гернийский щенок не может стать таким же сильным, как равнинный медведь кидона. Он каждый день надо мной потешался — пожалуй, так стал бы вести себя добродушный дядюшка, — но никогда не подпуская меня к себе слишком близко. Думаю, я заслужил некоторое уважение, когда он начал учить меня сражаться при помощи «лебединой шеи». Девара даже неохотно признал, что мне удалось добиться определенных успехов, хотя он всякий раз добавлял, что мои «руки, касавшиеся железа», испорчены этим злым металлом, и поэтому мне не суждено обрести мастерство истинного воина.

— Я слышал, как ты просил отца дать тебе пистолеты в уплату за мое обучение, — возразил я. — А ведь они сделаны из железа.

— Твой отец причинил мне вред, когда выстрелил в меня железной пулей, — пожав плечами, сказал он. — Потом он сковал железом мои запястья, с тех пор вся моя магия заперта внутри меня. Она так ко мне и не вернулась до конца. Наверное, небольшой кусочек его железа по-прежнему живет во мне. — Девара показал на свое плечо, где остался шрам от выстрела моего отца. — Он умный человек, твой отец. Он отнял у меня магию. Поэтому я попытался его обмануть. Если бы мне это удалось, я бы забрал у него его магию и направил ее против вашего народа. Но он сказал «нет». Он думает, что так будет всегда, но торговать можно и с другими людьми. Посмотрим, чем все закончится.

Он кивнул каким-то собственным мыслям, и мне это очень не понравилось. В тот момент я во всех смыслах был сыном своего отца, сыном офицера каваллы короля Тровена, и решил, что по возвращении непременно должен предупредить его о планах, которые вынашивает Девара.

Чем дольше я оставался с моим наставником и жил как самый настоящий кочевник, тем сильнее было охватывавшее меня ощущение, будто я нахожусь сразу в двух мирах и совсем скоро полностью погружусь в мир кидона. Я слышал, что такое не раз случалось с солдатами или с теми, кто слишком много общался с жителями равнин. Наши разведчики постоянно прятались за языком, одеждой и обычаями дикарей. Странствующие торговцы продавали жителям равнин инструменты, соль и сахар, а взамен получали меха и самые разные вещи ручной работы и тем размывали границы между нашими культурами.

Мы нередко слышали истории о гернийцах, зашедших слишком далеко и принявших законы жителей равнин. Они брали в жены их женщин и начинали носить одежду кочевников. Про таких говорили, что они стали дикарями. Никто не спорил с тем, что эти люди до определенной степени полезны в роли посредников между двумя мирами, но их не слишком уважали, еще меньше доверяли и практически не принимали в приличном обществе. А их детей-полукровок и вовсе туда не допускали. Иногда я задавал себе вопрос, что стало с разведчиком Халлораном и его хорошенькой дочерью.

Раньше у меня не укладывалось в голове, как цивилизованный человек по собственной воле может стать дикарем, но теперь я начал понимать скрытые мотивы подобных поступков. Находясь рядом с Девара, я испытывал почти непреодолимое желание сделать что-нибудь такое, что произведет на него впечатление — в соответствии с его системой ценностей. Одно время я даже обдумывал, не украсть ли у него что-нибудь, дабы продемонстрировать свою ловкость, после чего ему пришлось бы признать, что я не такой уж дурак. Воровство находилось далеко за гранью моральных принципов, на которых меня воспитывали, однако я часто ловил себя на обдумывании деталей преступления, призванного завоевать уважение Девара. Иногда я выплывал на поверхность таких размышлений и не узнавал самого себя.

А потом мне в голову пришло новое соображение — если я украду что-нибудь у Девара, это не будет плохим поступком, потому что в его собственных глазах воровство является состязанием двух умов. Он провоцировал меня стремиться к тому, чтобы переступить границу. В мире Девара только воин кидона считался цельным человеком. Только воин кидона обладал сильным телом и был наделен мудростью и смелостью, превозмогающей инстинкт самосохранения. Но при этом умение выживать ценилось кидона очень высоко, и любую ложь, жестокость или кражу можно было оправдать, если они совершались, чтобы остаться в живых.

И вот как-то раз ночью Девара предложил мне пересечь границу, разделявшую два мира.

Каждый день нашей бродячей жизни приближал нас к владениям моего отца. Я скорее чувствовал, чем знал это. Однажды мы разбили лагерь на уступе скалистого плато, расположенном над крутым обрывом. Отсюда открывался отличный вид на равнины, а вдалеке я разглядел Тефу — река горделиво несла свои воды через Широкую Долину. Я развел костер, как учил меня Девара и как это принято у кидона — при помощи полоски кожи и кривой палочки. Теперь я справлялся с этим заданием значительно быстрее, чем раньше. Вокруг нашего лагеря в изобилии росли кусты с узкими длинными листьями. И хотя их ветви были упругими и зелеными, горели они хорошо. Огонь вспыхнул, разгорелся, и над ним поднялся сладковатый дым. Девара наклонился над ним, глубоко вдохнул и с довольным видом выпрямил спину. — Так пахнут охотничьи угодья Решамеля, — сообщил он мне.

Я узнал имя мелкого божества из пантеона кидона, поэтому немного удивился, когда Девара продолжил:

— Я тебе говорил, что он положил начало моему роду? Его первая жена рожала только дочерей, и он ее прогнал. Вторая жена рожала только сыновей. Его дочери стали женами его сыновей, таким образом получается, что в моих жилах дважды течет кровь бога.

Он с гордостью стукнул себя по груди и посмотрел на меня в ожидании ответа. Но он сам научил меня искусству торговли, когда каждый из нас пытался обесценить ставку другого. Вот только на сей раз я не знал, чем ответить на его заявление о том, что он произошел от бога.

Тогда Девара придвинулся к огню, вдохнул сладковатый дым и сказал:

— Я знаю. Твой «добрый бог» живет далеко, среди звезд. Вы произошли не от его плоти, а от его духа. Это плохо для вас. Потому что в ваших жилах не течет кровь бога. — Он наклонился ко мне и сильно ущипнул за руку. Девара часто так делал, и я к этому уже привык. — Но я могу показать тебе, как тоже стать отчасти богом. Ты настолько кидона, насколько я смог тебя воспитать, герниец. Теперь Решамель будет испытывать тебя и решит, захочет ли он, чтобы ты стал одним из нас. Это очень суровая проверка. Ты можешь потерпеть поражение. Тогда ты умрешь, и не только в этом мире. Но если ты ее выдержишь, ты завоюешь славу. Во всех мирах.

В его голосе звучало лихорадочное возбуждение, какое появляется у иных людей, когда они говорят о золоте.

— Как? — против собственной воли спросил я, и он принял мой вопрос за согласие.

Девара долго на меня смотрел, и выражение его глаз, которое я и так-то далеко не всегда мог правильно понять, теперь, в темноте, казалось по-настоящему загадочным. Затем он кивнул, думаю, скорее каким-то своим мыслям, нежели мне.

— Идем. Следуй за мной туда, куда я тебя поведу.

Я встал, собираясь выполнить его приказ, но он не спешил уходить. Вместо этого он велел мне собрать побольше веток с листьями и развести огромный костер. Всякий раз, когда я подбрасывал новые охапки, вверх взлетали столбы ослепительных искр, было так жарко, что я начал истекать потом, ароматный дым окутывал меня с головы до ног. Девара сидел и наблюдал за тем, как я работаю. Потом, когда огонь принялся рычать, точно разъяренный зверь, он кивнул и медленно поднялся на ноги. Подойдя к ближайшему кусту, Девара оторвал толстую ветку и аккуратно вплел в ее листья веточки поменьше. В результате у него получилась палка с зеленым шаром на конце. Он сунул ее в огонь, и она почти сразу загорелась. Держа факел над головой, Девара подвел меня к краю уступа и на некоторое время замер, глядя на раскинувшуюся внизу равнину. На горизонте земля медленно заглатывала солнце. А потом, когда чернильный мрак до краев залил овраги, испещрявшие равнину до самого горизонта, Девара повернулся ко мне. Огонь факела танцевал на ветру, и по лицу кидона метались свет и тени, превращая его в жуткую маску безумного шамана. Он заговорил певучим голосом, не похожим на его обычный.

— Ты мужчина? Ты воин? Пригласит ли Решамель тебя в свои охотничьи угодья или скормит псам? Сильнее ли твои храбрость и гордость желания жить? Потому что именно это и делает кидона воином. Только настоящий воин предпочтет остаться храбрым и гордым, чем согласится жить. Ты хочешь быть воином?

Он замолчал, дожидаясь моего ответа, и я шагнул в его мир.

— Я хочу стать воином.

Широкое плато и степь внизу, казалось, затаили дыхание. Они словно чего-то ждали.

— Тогда следуй за мной, — сказал Девара. — Я покажу тебе дорогу.

Он поднял руку и, как мне показалось, прикоснулся к своим губам, а потом на мгновение замер, и свет факела высветил его орлиный профиль на фоне ночи.

А потом он шагнул в пропасть.

Потрясенный, я наблюдал за его падением, вернее, за летящим вниз светом факела, который держал в своих ладонях ветер, устремившийся вслед за ним. На протяжении нескольких ударов сердца я видел сияние факела, а потом он превратился в едва различимую блестящую точку. Девара пропал.

Я стоял один на краю уступа, и меня со всех сторон окружала черная ночь. Ветер, пропитанный теплом и ароматом костра, толкал меня в спину — настойчиво, но не слишком сильно — к самому краю обрыва. Я не могу объяснить, как сделал этот шаг, просто Девара медленно привел меня в свой мир, наделив своей верой и образом мыслей. То, что показалось бы мне абсолютно немыслимым всего месяц назад, теперь представлялось единственно возможным. Лучше упасть и разбиться насмерть, чем позволить другим назвать меня трусом. Я шагнул в пропасть.

И начал падать. Я не кричал, я вообще не издал ни единого звука, только ветер с ревом налетал и рвал мою потрепанную одежду. Вряд ли я смогу теперь сказать, как долго продолжалось падение, но наконец мои ноги ударились обо что-то жесткое и колени подогнулись. Я принялся дико размахивать руками, скорее пытаясь взлететь, чем сохранить равновесие. В темноте чья-то рука схватила меня за рубашку и куда-то потянула. Голос, который не принадлежал Девара, промолвил:

— Ты прошел первые ворота. Открой рот.

Я подчинился.

В тот же миг во рту у меня оказалось что-то маленькое, плоское и очень жесткое. Сперва я не почувствовал никакого вкуса, а затем слюна смочила диковинный предмет, и я ощутил горечь. Она была такой невыносимой, что мне казалось, будто я улавливаю ее аромат. Слюна наполнила рот, из носа потекло. А в следующую секунду я услышал вкус, в ушах у меня звенело, кожа покрылась мурашками. Меня коснулся мрак и начал сдавливать со всех сторон. Неожиданно я понял, что эта абсолютная тьма рождена отнюдь не отсутствием света, что она пришла, дабы заполнить все пространство вокруг, включая и то, где находился я.

Рука, державшая за рубашку, потянула меня, и я, спотыкаясь, сделал несколько шагов вперед. И каким-то непостижимым образом вышел из мрака в другой мир, где меня окутал свет и сладкий запах горящего факела. Я попробовал свет на вкус и услышал запах факела. Я знал, что Девара где-то рядом, но не видел его. Я вообще не видел ничего, кроме окружавшего меня равномерного голубого цвета, однако все мои чувства были обострены до предела.

— Открой рот, — сказал мне бог.

И снова я подчинился.

Я почувствовал во рту пальцы, которые вынули лягушку. Человек, запах которого мог принадлежать только Девара, положил лягушку в пламя факела, и оно превратилось в крошечный костер, разведенный в очаге, окруженном семью плоскими черными камнями. Лягушка с шипением горела, посылая в воздух тонкие нити огненно-красного сладкого дыма. В следующее мгновение человек подтолкнул мою голову вперед, и я наклонился над огнем, вдыхая его аромат. Дым ел глаза, и я их закрыл.

А потом закрыл еще раз.

Но пейзаж, появившийся перед моим взором за секунду до этого, не исчез. Я не мог отгородиться от этого мира, потому что он жил во мне. Мы находились на крутом склоне холма. Нас окружали гигантские деревья, их кроны почти не пропускали света, а земля была сплошь покрыта толстым многовековым ковром из листьев. Сверху падали капли росы, мимо, не обращая на нас внимания, скользнула толстая желтая змея. Воздух здесь был прохладным и влажным, а еще сладким и полным жизни.

— Это иллюзия, — проговорил я, обращаясь к Девара, который стоял рядом со мной в этом сумеречном мире.

Я знал, что это он, хотя он оказался на несколько футов выше меня, а на плечах красовалась голова ястреба.

— Герниец! — Он выплюнул это слово, словно оно жгло ему рот. — Это ты здесь не настоящий. Не оскорбляй охотничьи угодья Решамеля своим недоверием. Убирайся.

— Нет, — взмолился я. — Нет. Позвольте мне остаться. Позвольте быть здесь настоящим.

Он посмотрел на меня, его круглые ястребиные глаза отливали расплавленным золотом, а острый клюв, казалось, был выточен из топаза. Черные ногти походили на кривые когти. Я знал, что если он захочет, то без труда может пронзить мне грудь и вырвать сердце. Но он ждал, давая мне время подумать.

Неожиданно я понял, какие слова должен произнести.

— Я буду мужчиной. Я буду воином. Я буду кидона.

Где-то в глубине души я испытал стыд за то, что сам, по собственной воле, отказался от своего происхождения, пожелав стать дикарем. А потом словно лопнул мыльный пузырь, и моя прошлая жизнь перестала иметь для меня значение. Я стал кидона.

Мы путешествовали по самым невероятным местам этого удивительного мира. Не знаю, сколько прошло времени, и одновременно мне это известно. По большей части я не могу воспроизвести, что мы видели, делали или о чем говорили. Так пытаешься вспомнить сон, когда окончательно проснулся. Однако до сих пор иногда, вдруг уловив упругий аромат или услышав далекий гул водопада, я вновь на короткое мгновение оказываюсь в том мире и том времени. Меня, помню, совершенно не удивлял облик Девара, оставшегося полуястребом-получеловеком, я иногда скакал верхом на лошади с двумя головами — одна, с жесткой пышной гривой, принадлежала Кикше, а другая — моему Гордецу. Мои воспоминания отчетливы, будто высвечены яркой вспышкой, но тут же исчезают, словно круги на воде. Порой я просыпаюсь, исполненный печали оттого, что даже во сне не могу вернуться в тот мир.

В моей памяти остался четкий след лишь одного переживания. Были сумерки, не ночь и не день, словно это место знало только призрачный свет. Мы с Девара стояли на голой скале темно-синего цвета. Именно сюда мы с ним все время и стремились. Лес на крутых склонах холмов у нас за спиной представлялся мне хранителем, наблюдавшим за нами. Впереди простиралась пропасть, а на дне ее, словно диковинные крепости или церкви, посвященные безумному богу, высились стройные каменные башни, созданные никогда не утихающим ветром, который украсил их спиралями и наростами — так опытный мастер-краснодеревщик вытачивает изящную ножку для стула. Из пропасти перед нами высились синие шпили, отчего складывалось впечатление, будто мы стоим на краю каменного леса. Вдалеке я заметил раскачивающиеся подвесные мосты, соединявшие вершины башен, — не слишком надежные тропы над пропастью.

— Вон там ты видишь дом, ставший воплощением мечтаний моего народа, — прокричал Девара, стараясь перекрыть завывания ветра, пропитанного изысканными ароматами. — Чтобы туда попасть, нужно сначала совершить прыжок, а потом одолеть шесть мостов, созданных из душ моих умерших соплеменников. Все, что когда-то являлось сущностью кидона, стало частичкой этих переправ. Тот, кто пройдет по ним, докажет нашим богам, что он истинный кидона.

Это никогда не было легким делом и требовало огромной храбрости, но мы смелый народ. И мы знали, что за Переправой Шамана находится наша родина, место, где возникли из небытия наши души, дом нашей мечты, куда в конце концов наши души возвращаются. Умерло много поколений с тех пор, как кому-нибудь из нас удалось завершить это путешествие. У нас украли мост. Пятнистые захватили переправу и не подпускают к ней ни одного из нас.

Прежде у нас была традиция: каждый юный воин и каждая девушка, достигнув определенного возраста, должны были совершить это путешествие. Отсюда они уходили в царство грез и оставались в нем, пока какой-нибудь из зверей, обитавший там, не изъявлял желания взять молодого кидона под свою опеку, становясь его хранителем и советчиком. Наши воины были могучими, а поля плодородными. Зеленые холмы принадлежали нам, и мы благоденствовали. Наш скот хорошо плодился каждый год, и вскоре его стало столько, что стад было не счесть, как гальку на речном берегу. Воины совершали дальние походы и возвращались с честью и богатой добычей. Нам не требовалось заботиться о пропитании, потому что наш дом давал нам все необходимое.

Кидона были сильным народом, довольным жизнью и благословлявшим своих богов. Но пятнистые отняли у нас все, и мы стали скитальцами, пастухами пыльных ветров. Кидона сеяли свои тела и собирали урожай смерти.

Девара уронил руку и, охваченный печалью, склонил птичью голову. Он стоял и с тоской смотрел на пропасть, лежащую перед нами.

— А что произошло с вашим народом? — спросил я наконец, когда понял, что он не собирается продолжать.

Девара тяжело вздохнул:

— В те дни мы жили далеко на западе, у подножия гор, которые гернийцы окрестили Рубежными. Дурацкое название. Они никакой не рубеж, эти горы — мост. В них много дичи и деревьев, усыпанных цветами и плодами, дающими сладкий сок. В тенистых лесах царит прохлада даже в самые жаркие летние дни. Когда же наступает период зимних бурь, деревья защищают землю от снега и ветра. Леса давали нам все необходимое. Реки, сбегающие по склонам, изобиловали рыбой, лягушками и черепахами.

Когда-то эти леса принадлежали нам, там мы охотились и добывали корм для своих животных. Кидона были богаты и счастливы. А потом в наши прекрасные леса пришел пятнистый народ. В теплое время года кидона спускались на равнину, под ослепительно-яркое солнце, а они этого не могли, потому что их глаза и кожа не терпят дневного света. Они существа сумерек и теней. На равнине, у подножия гор, кидона летом пасли свой скот. Мы построили там города и дороги, возвели памятники. Зимой пастухи отводили стада в лес, под защиту деревьев. Мы процветали. Наши стада множились. Наши мужчины и женщины были полны жизни, и детей рождалось так много, что нам приходилось каждый год строить новые храмы, чтобы было где воспитывать их и обучать.

Все было бы хорошо, если бы пятнистые не поселились в лесах над нашими землями. Им не нравилось, что наши стада растут, и они старались помешать нам расширять пастбища и рубить деревья для строительства городов. Они говорили, что наши овцы и коровы слишком много едят, а талди вытаптывают лес, превращая узкие тропинки в широкие дороги. Они возмущались, когда мы расчищали землю под поля, и оплакивали каждое срубленное нами дерево. Они утверждали, что лес принадлежит только им, и хотели, чтобы он оставался в своем первозданном виде, словно под его сень никогда не ступала нога человека. А мы стремились к тому, чтобы нам не мешали рожать детей, охотиться и растить урожай так, как делали до нас наши предки. Мы спорили с пятнистым народом. А потом стали с ними сражаться.

Пятнистые отвратительный народ, хитрый и скользкий, словно желто-черные саламандры, живущие под гнилыми корягами. Мы не желали войны с ними, мы пытались торговать, но они всякий раз обманывали нас. Их женщины похотливы, точно бродячие кошки, к тому же они не считают нужным делить постель только с одним мужчиной, разводить скот и вести хозяйство, как положено женщине. Они разрушили жизнь многих наших молодых людей, соблазнив, а затем навязав им детей, хотя новоиспеченные отцы не были уверены, что это их дети. В результате между нашими воинами начались раздоры.

Мужчины пятнистого народа еще хуже женщин. Они не хотят сражаться в честном бою, используя «лебединые шеи» или копья, — нет, они наносят удар издалека, стреляя из лука или пращи, и душа воина, убитого ими, не попадает в земли богов. Если кидона застают врасплох, то он умирает в бесчестье, словно дичь, кролик или рябчик, — всего лишь кусок мяса на обед. Мы были против войны с пятнистым народом, но, когда они ее навязали, не стали отступать. Мы промчались по их деревням и убили всех, кто не успел убежать, и тогда они поклялись, что отомстят нам. И они наслали на нас ветер смерти — наши мужчины умирали, задыхаясь от страшного кашля и корчась в собственных нечистотах. Многие наши дети осиротели, но вместо того, чтобы взять их в свои семьи, пятнистые оставили их умирать. Они направили против нас болезни, как охотник спускает собак на раненого оленя. Такая смерть уничтожает душу мужчины — для того, кого предало собственное тело, загробной жизни не существует.

Девара замолчал, но его покрытая перьями грудь вздымалась от волнения. Повисла тяжелая, пропитанная бессильной и оттого еще более жгучей ненавистью тишина. Затем Девара снова заговорил, и голос его звучал тихо и как-то безжизненно:

— Воины твоего народа остановились на границе нашего леса, захваченного пятнистым народом. Они сильны. Они победили кидона, а ведь ни один другой народ равнин не смог нам противостоять. Я рассказал тебе о нашем самом страшном поражении, после которого мое племя покрыло себя несмываемым позором, чтобы ты понял — пятнистые не заслуживают милосердия вашего доброго бога. Вы должны поступить с ними так же, как поступили с нами. Используйте железное оружие, чтобы убивать их на большом расстоянии, и никогда не приближайтесь ни к ним, ни к их домам, иначе они обрушат на вас свою магию. Их следует растоптать, словно червей. Никакое унижение не может быть слишком страшным для них, никакое наказание — слишком жестоким. Никогда не жалей их, как бы ваши солдаты ни поступали с ними, ибо ты знаешь, что они сделали с нами. Они разрушили наш мост в мир мечты. — Его руки безвольно висели вдоль тела. — Когда я умру, моя сущность исчезнет без следа. Я не смогу пройти в земли, где родились духи моего народа.

Когда я был еще молодым, задолго до войны наших двух народов, я дал клятву, что снова открою эту дорогу. Я поклялся перед своими богами и всеми кидона. Я поймал и пролил кровь ястреба, чтобы между нами возникла связь. И она возникла. — Он показал на свою голову. — Я дважды пытался пройти на ту сторону. Я сражался с наводящим ужас стражем, которого пятнистые поставили у нас на пути. И дважды потерпел поражение. Но я не сдался и не отказался от своей клятвы. А потом твой отец выстрелил в меня железом, и магия вашего народа проникла мне в грудь, ослабив мою магию кидона. И тогда я понял, что не смогу сдержать слово. Я думал, что для меня все кончено.

Он замолчал и покачал головой.

— Я потерял надежду и смирился с тем, что после смерти мне суждено терпеть муки, на которые обрекают всех клятвопреступников. Но потом боги открыли мне свой путь. Вот почему они позволили, чтобы твой народ объявил войну моему и победил в ней. Вот почему твой отец разыскал меня и отдал тебя мне. Боги послали мне оружие. Я учил тебя и воспитывал. Ты владеешь магией железа, но ты принадлежишь мне. Я посылаю тебя открыть путь для кидона. Мне потребовалось исчерпать до дна жалкие остатки своей магии, чтобы привести тебя сюда. Дальше я идти не могу. Я вверяю тебе мою клятву, и наши имена будут прославлены в веках. Ты убьешь стража магией холодного железа. Иди. Открой нам путь.

— У меня нет оружия, — сказал я и вдруг почувствовал себя трусом.

— Сейчас оно у тебя появится. Смотри, как нужно призывать оружие.

Девара нетерпеливо нарисовал пальцем в пыли кривую линию. Затем наклонился и подул на присыпанный пылью камень, а когда она поднялась в воздух, я увидел сверкающую бронзовую «лебединую шею». Девара с гордостью показал на свое оружие и поднял его с земли. Очертания клинка остались на камне, словно отпечаток лошадиного копыта на мокром песке. Девара замахнулся и с силой вонзил сияющий клинок в синий камень у наших ног.

— Вот. Он будет удерживать этот конец моста кидона. А теперь ты должен призвать свое оружие, чтобы убить стража. Железо мне не подвластно.

Я постарался прогнать все сомнения, наклонился и нарисовал в пыли клинок, который так хорошо знал. Я делал это тысячу раз в детстве — изображал саблю офицера каваллы, гордую и прямую, с надежной рукоятью, украшенной кисточкой. Когда я водил пальцем по пыльной поверхности камня, я вдруг понял, как сильно хочу взять в руки эту саблю. А потом, когда подул на камень, сабля, оставленная в лагере Девара, вдруг появилась на земле у моих ног. Исполненный ликования и одновременно удивления, я поднял клинок с земли. Его след остался рядом с отпечатком «лебединой шеи». Когда я с гордостью взмахнул им над головой, Девара отскочил от меня и поднял щит, закрываясь от ненавистного железа.

— Бери его и уходи! — прошипел он, оставаясь в угрожающей позе птицы, приготовившейся атаковать врага. — Убей стража. И убери подальше от меня свое оружие, пока оно не ослабило магию, которая нас здесь удерживает. Иди. Мой клинок хранит этот конец моста. Твое железо укрепит другой.

Я до такой степени находился под его влиянием, что мне даже в голову не пришло сомневаться в его приказах. В этом месте и времени, в неверном и немного пугающем свете, я не мог и помыслить о том, чтобы ослушаться. И потому я отвернулся от Девара и пошел по каменному уступу к краю скалы. Передо мной лежала бездонная пропасть. Высоченные каменные столбы и ненадежные мостики, соединявшие их, были единственной возможностью попасть на противоположную сторону. Конец моего пути терялся вдалеке, словно окутанный туманом или легкой дымкой, и я практически его не видел.

Вершины башен были самого разного размера: одни казались не больше стола, в то время как на других мог бы без труда разместиться огромный дворец, а также отличались друг от друга глубиной сине-серого цвета, и я решил, что они сделаны из более твердого камня, нежели сами колонны, выточенные упрямым ветром из скал. Между краем уступа и первой башней не было никакого моста, и я понял, что должен прыгнуть. Расстояние не выглядело слишком большим, а площадка, куда я должен был приземлиться, казалась довольно широкой — примерно в две скамьи фургона. Если бы мне пришлось прыгать на земле, меня бы это не обеспокоило, но внизу раскрыла свою пасть бездонная пропасть.

Затем прямо у меня на глазах из оставшегося на скале отпечатка «лебединой шеи» к вершине первой башни протянулась узкая бронзовая тропинка, не шире самого клинка. Она раскручивалась, словно лента сверкающего металла, и вскоре коснулась нужной мне площадки. Не широкий мост, конечно, но дорожка, повисшая над пропастью. Я засунул кавалерийскую саблю за пояс, развел руки в стороны, чтобы легче было сохранять равновесие, и ступил на бронзовую тропинку.

Я почти сразу начал падать направо, и мне показалось, будто моя сабля стала невероятно тяжелой и тянет меня вниз, точно наковальня. Я постарался выпрямиться, но стал крениться в другую сторону и тогда бросился вперед к первой башне. Ее вершина оказалась слегка закругленной, словно большая шишечка, какими украшают спинки кровати. Вся поверхность была покрыта скрипучим песком, и я, заскользив по ней, упал на колени, чтобы остановиться. Тяжело дыша, я на мгновение скорчился на самом краю, пытаясь немного успокоиться. Глупо ухмыляясь от пережитого страха, я оглянулся на Девара. Похоже, мой подвиг не произвел на него никакого впечатления, он лишь нетерпеливо махнул рукой, чтобы я шел дальше.

Тонкий слой песка зашуршал у меня под ногами, когда я поднялся и посмотрел на поджидавший меня хрупкий мостик. Он показался мне слишком узким и ненадежным. Осколки ярко раскрашенных глиняных горшков словно плавали в паутине. У моих ног из песка торчали три раскачивающихся на ветру ястребиных пера. Прозрачные нити тянулись от этих дурацких якорей к мосту, переброшенному через пропасть. Я сомневался, что даже мышонку удастся пройти по такой хлипкой конструкции, чего уж говорить о человеке. Я снова посмотрел на Девара, надеясь, что он подскажет, как мне поступить дальше. Он расправил одно крыло и показал, что у него не хватает нескольких перьев. Значит, эти чары принадлежали ему. Очевидно, он в них верил, потому как принялся размахивать руками, показывая, что я не должен стоять на месте.

Потом собственное поведение покажется мне неизвестной глупостью, но в тот момент у меня не было выбора, и я шагнул на мост. Он провис под моей тяжестью, одна нога ухнула вниз, словно я ступил на сеть. Я уже понял, что именно из-за моей сабли переправа стала столь ненадежна. Я сделал еще один шаг, мост провис сильнее и начал раскачиваться. У меня возникло ощущение, будто я иду по старому гамаку, украшенному осколками глиняной посуды. Впрочем, это тоже не совсем точное описание. Думаю, то, что я пережил, относится только к тому миру, и о нем невозможно внятно рассказать, оставаясь в пределах нашей реальности.

Я неуверенно продвигался вперед. Глиняные черепки выскальзывали из-под ног, а мост с каждым шагом раскачивался все сильнее. Иногда я проваливался вниз так сильно, что мне приходилось чуть ли не до груди задирать ногу, чтобы ступить на следующий осколок, у меня даже появилось такое чувство, будто я взбираюсь вверх по крутой лестнице. Осколки посуды, составлявшие диковинный мост, были расписаны необычными узорами, каких я до сих пор никогда не видел. Некоторые из них почернели, словно ими долго пользовались. Порой я проваливался до самого пояса и с большим трудом выбирался на очередную «ступеньку», в свою очередь провисавшую подо мной.

Идти было труднее, чем прокладывать тропу в глубоком мокром снегу, однако я не сдавался, — впрочем, все равно ведь назад дороги не было. Тропа оказалась очень узкой, и по обе ее стороны зияла страшная пропасть. Я ненадолго остановился, чтобы отдышаться, и посмотрел вниз. Мне представлялось, что там должна быть река, проточившая русло среди древних каменных монументов, но спиральные столбы, казалось, уходили в бесконечность, а их основания терялись в густом тумане. Если я упаду, я умру от голода раньше, чем мое тело коснется земли. Я покачал головой, прогоняя глупые мысли, и заставил себя идти вперед.

Прошло довольно много времени, прежде чем мне удалось ступить на вершину второй башни из синего камня. Я выбрался на круглую площадку и в изнеможении опустился на ее холодную поверхность. Оглянувшись, я с удивлением обнаружил, что нахожусь все еще совсем недалеко от того места, где начался мой путь. Девара, в волнении переступая с ноги на ногу, стоял на скале и не сводил с меня глаз, а его клюв был широко раскрыт.

— Дорога предстоит трудная, но мосты оказались надежными, — произнес я первые за все время слова, и ветер проглотил их.

Тогда я крикнул и увидел, как Девара склонил голову набок, словно услышал меня, но не разобрал ни единого слова. А ведь мне представлялось, что он достаточно близко от меня.

Я медленно поднялся на ноги. И хотя совсем не отдохнул, я чувствовал, как что-то толкает меня вперед, будто у меня было мало времени, чтобы выполнить свою задачу. Я принялся разглядывать следующий мост, состоящий из тонких нитей, переплетенных между собой таким образом, что получалась яркая, сверкающая дорожка. Я опустился на колени и, коснувшись ее рукой, с удивлением обнаружил, что это человеческие волосы всех цветов и оттенков, от черных до бледно-золотых. Однако тропинка производила впечатление вполне надежной. Тогда я выпрямился и ступил на диковинный висячий мостик. В первый момент я испытал облегчение, почувствовав под ногами твердую поверхность, но уже в следующее мгновение он начал раскачиваться, словно качели.

Мои сестры любили играть в волчок, пуская его по туго натянутой ленте. Я превратился в волчок и двигался по ленте, которую никто и не думал натягивать. Чем дальше я уходил от второй башни, тем сильнее провисал под моей тяжестью мост. Я вытащил саблю и, держа ее горизонтально в правой руке, сумел сохранить равновесие. Некоторое время это помогало, но потом мост снова начал раскачиваться, словно скакалка в руках ленивой девчонки. У меня закружилась голова и внутри все сжалось, но я продолжал идти вперед, поднимаясь по провисшему мосту из человеческих волос. У меня за спиной Девара что-то крикнул, но я едва различал его голос и не осмелился оглянуться.

Добравшись до третьего каменного столба, я выполз на его вершину и тут же сел, чтобы хоть немного отдышаться. Я посмотрел на Девара, но он, опустив голову и крепко обхватив себя руками, неподвижно стоял на краю уступа. Вряд ли мне следовало ждать от него совета или помощи.

Я посмотрел на следующую башню. К ней вела более длинная дорожка, чем те, что я уже оставил позади, а площадка на ее вершине выглядела совсем крошечной. Мост, лежавший передо мной, был сплетен из растений, сплошь покрытых крошечными белыми цветами меньше ногтя на моем мизинце. Прежде чем сдвинуться с места, я с сомнением потрогал его рукой, но он оказался весьма прочным. Когда я прикоснулся к коричневатым корням и зеленым стеблям, они потемнели и пожухли. Так не пойдет — в мои планы не входило убивать растения, делая тем самым мост ненадежным.

Я снова убрал саблю за пояс и сделал шаг вперед. Тропа была шире предыдущих, а корни растений крепко цеплялись за каменный столб, на котором я стоял, наподобие плюща, упрямо ползущего вверх по стволу дерева или стене дома.

Я двинулся по этому мосту гораздо смелее, чем по предыдущим, — он без проблем выдерживал мой вес, и, хотя растения рассыпались прямо под ногами, переправа не раскачивалась, а поэтому я чувствовал себя гораздо увереннее. Раздавленные цветы и листья издавали диковинный горьковатый аромат, но я решил, что он вряд ли мне повредит. Когда я был уже на середине, на руках у меня появились мелкие ожоги, тут же начавшие ужасно зудеть. Я сжал пальцы в кулаки, и крошечные волдыри стали лопаться, а от вытекавшей из них жидкости на коже появлялись новые ожоги.

Я старался держать руки подальше от тела и не обращать внимания на резкую боль. Какое счастье, что я был в высоких гернийских сапогах, а не в мягких и низких, какие носят жители равнин. Если бы растения обожгли мне ноги, не думаю, что вообще смог бы идти дальше. Но тут у меня начало дико щипать глаза и потекло из носа. Мне потребовалось собрать всю свою волю в кулак, чтобы не трогать лицо руками. Спотыкаясь, я продолжал брести вперед и наконец выбрался на вершину следующего камня. Она действительно оказалась совсем маленькой. Я шагнул прочь от мерзких растений и уселся на крошечную, не больше суповой тарелки, площадку.

Мои мучения тут же прекратились, ожоги перестали гореть огнем, но я по-прежнему не решался прикоснуться к лицу, лишь когда, чуть склонив голову набок, плечом стер слезы, окончательно убедился, что все мои неприятности остались позади. Я бы чувствовал себя значительно лучше, если бы находился на каменном островке более солидного размера. Отдохнуть здесь как следует было невозможно, поэтому я решил идти дальше.

Следующий мост был сделан из птичьих костей, мастерски подобранных по размеру и связанных тонкими нитями. Тут и там поблескивали бусинки, раковины или гладко отполированные камешки. Наверное, прежде они были браслетами или ожерельями, а потом их вплели в подвесной мост. Когда я сделал первый шаг, крошечные косточки издали тихий мелодичный звон. Несмотря на их хрупкость, они не трещали и не ломались у меня под ногами, да и сам мост не раскачивался и не прогибался подо мной. Однако меня заставил остановиться усилившийся ветер, который принялся дергать меня за одежду и нашептывать свои тайны.

Откуда-то издалека он принес необычную музыку, и я остановился, чтобы ее послушать. Я узнал голоса флейт и звон костяных кастаньет и сразу понял, что это музыка кидона. Она показалась мне совершенно чуждой, но при этом завораживала. Я взглянул на мост у себя под ногами и вдруг сообразил, что птичьи кости являются частью музыкального инструмента. Одновременно с музыкой звучали слова, они показались мне знакомыми, и я замер, пытаясь их разобрать. Думаю, если бы я был настоящим жителем равнин, мне не удалось бы так легко справиться с чарами. Но будучи гернийцем, я без особого труда стряхнул с себя наваждение и снова двинулся вперед. Вскоре я уже добрался до очередного каменного столба.

Здесь оказалось достаточно места для отдыха, я даже мог бы вытянуться в полный рост и уснуть, не опасаясь свалиться в пропасть. То, что мне очень захотелось это сделать, остановило меня, заставив одуматься. Только теперь я понял, что эти мосты не для меня. Девара сделал все, что было в его силах, чтобы научить меня мыслить и чувствовать как кидона, но я, дитя иной культуры, не смог по-настоящему превратиться в воина его племени. Я прошел по мостам, абсолютно не понимая истинной сути происходящего, и подозревал, что каждая переправа имела свой тайный смысл, скрытый от меня. По необъяснимой причине я ощутил жгучий стыд и почувствовал себя слабым и ущербным, словно неуч, который не в силах оценить красоту великолепного стихотворения. Ведь я не мог даже до конца уяснить, в чем в действительности заключаются испытания, выпавшие на мою долю, а следовательно, они не являлись для меня полноценными испытаниями. Охваченный смирением и не оглядываясь больше на Девара, я подошел к началу нового моста.

Он был изо льда, но не из толстых глыб, какие приходится в середине зимы выпиливать на поверхности реки, чтобы добраться до воды, а из хрупких пластин, что причудливыми узорами украшают оконные стекла. Он казался совсем тонким, и я видел сквозь него синие глубины жуткой пропасти. Я прошел всего несколько шагов, когда меня едва не сковал дикий холод. Я прислушался, пытаясь уловить треск ломающегося льда, задрожал и, поскальзываясь, неуверенно стал пробираться вперед. Меня окружили чужие воспоминания. О тяжелых временах, когда умирали старики и дети и даже самым сильным приходилось принимать жестокие решения, чтобы остаться в живых. Если бы по мосту шел настоящий кидона, он испытал бы такую боль, что опустился бы на колени, не в силах сдержать слезы. Но эти ужасные события происходили давно и не с моим народом. Я сочувствовал их бедам, однако они не были моими, и я двинулся дальше, к следующему столбу, где смог немного отдохнуть.

Я проходил один мост за другим, и каждый, испытывая мою отвагу, неотвратимо приближал меня к противоположному краю пропасти. Но, остановившись перед последним мостом, я вдруг почувствовал себя обманщиком, словно без приглашения вмешался в детскую игру. Неужели принадлежность к другой расе или наличие холодного железа в руках сделали меня невосприимчивым к опасностям, с которыми сталкивались кидона? Я оглянулся на Девара, он продолжал стоять на краю уступа, в самом начале моего пути. И тут у меня в голове возникло нехорошее подозрение. Он действительно надеется на мой успех, или же я стал пешкой в игре, затеянной человеком, чью логику просто не в силах понять? Я замер возле моста, раздираемый сомнениями, но потом все равно шагнул вперед.

Этот мост был построен из древних, но крепких кирпичей. Его ограждали надежные стены, из кладки которых через равные расстояния вырастали небольшие башенки. А еще он был достаточно широким для телеги, запряженной мулом. Он не раскачивался и выглядел вполне надежным, но я почувствовал, как волосы у меня на голове зашевелились. Здесь водятся призраки, вдруг подумалось мне. Мост рассказывал о временах, когда кидона строили на века. Ко мне потянулись туманные воспоминания о прекрасных городах, но я не мог в них поверить. Ступив на мост, я сразу увидел, что время наложило на него свой отпечаток. Ветер и дождь скруглили углы кирпичей, стены пошли трещинами, резные барельефы, некогда украшавшие арки и балюстрады, почти сгладились. Великолепная работа мастеров исчезала, медленно, слой за слоем, как постепенно исчезало и само племя кидона. Неожиданно я почувствовал, что здесь существует связь — когда ветер, дождь и время окончательно разрушат мост, сгинет и народ, его создавший, и не только из этого, но и из моего мира.

Чем дальше я шел, тем заметнее становились разрушения. Все чаще у меня под ногами появлялись дыры, сквозь которые я видел синюю пропасть. Между рассыпающимися кирпичами пробивались цветущие растения, их корни цеплялись за края трещин, а стебли оплетали камни, полностью закрывая своей листвой.

Я вошел в диковинные сумерки и, оглянувшись, увидел, что дневной свет остался далеко позади. Теплое сияние солнца окутывало нахохлившуюся фигуру Девара, но по мере того, как я продвигался вперед, оно медленно, но неуклонно тускнело. Растений стало больше, начали появляться небольшие деревья, вокруг которых росла трава. Я услышал голоса насекомых и уловил аромат цветов. Теперь я уже почти не видел кирпичей, их поглотил лес, окутавший все вокруг своим зеленым плащом. Под ногами я чувствовал упругие ветки ползучих растений, образовавших слева и справа от меня глухие стены, а над головой настоящую крышу. Мост превратился в зеленый туннель. Вечернее небо и синюю пропасть я видел лишь изредка сквозь щели в листве.

В какой-то момент я остановился, почувствовав, что мост остался у меня за спиной. Я стоял в лесу, поглотившем переправу кидона. Зеленые заросли казались мне чужими, словно я шагнул из знакомого мне мира в обитель неведомых существ, где не имел права находиться. Меня переполняло отчетливое ощущение неправильности происходящего, и мне безумно захотелось повернуть назад. Дорога передо мной выглядела враждебной, но я не смог бы объяснить причин нашего с лесом взаимного неприятия, ведь это была приятная для глаза тропа, залитая мягким вечерним светом. Прохладный ветерок нес запах цветов, где-то вдалеке пели птицы.

Я с тревогой посмотрел вперед и в сгущающихся сумерках увидел старое дерево, стоящее в самом конце туннеля. Его кривые корни цепко держались за край обрыва, а самый длинный из них, повиснув над бездонной пропастью, будто бы указывал на мою тропу. Красные цветы размером с тарелку кокетливо выглядывали из-под огромных листьев. Основание ствола терялось в густой траве, а над раскидистой кроной лениво порхали бабочки. Казалось, все здесь дышало миром и покоем. Однако я продолжал с подозрением рассматривать огромное дерево. Может быть, передо мной тот самый страж, о котором говорил Девара? Возможно, это ловушка и дивный покой всего лишь видимость, обман, направленный на то, чтобы я утратил бдительность… Вдруг я шагну на мост из переплетенных корней, а они расползутся у меня под ногами и я рухну в пропасть?

Я принялся вглядываться в тропу, созданную чужой для племени кидона магией, тропу, что должна была привести меня к таинственному стражу. Неожиданно я заметил, что из мха торчит кусок пожелтевшего черепа, чуть дальше искривленный корень обвивал раздробленную кость ноги. Ощущение было такое, будто он высосал из нее жизнь, чтобы поддержать собственные силы. Кости казались старыми, и мне это совсем не понравилось. Неподалеку лежал позеленевший от времени обломок «лебединой шеи».

Я оглянулся и посмотрел на Девара — кидона превратился в крошечную фигурку в конце зеленого туннеля. Он по-прежнему стоял на краю уступа и наблюдал за мной. Я поднял руку в знак приветствия, он же махнул мне, чтобы я продолжал путь.

Тогда я вытащил из-за пояса саблю и выставил ее перед собой. В глубине души я понимал, что веду себя глупо: если я атакую мост и разрублю его, будет ли это считаться победой? Мне захотелось снова оглянуться на Девара, но я решил, что он посчитает мои колебания проявлением трусости. Стану ли я кидона? И еще: если я дойду до конца переправы, удастся ли мне снова открыть им путь?

Я шагнул на мост из переплетенных корней, решив проверить, выдержит ли он мой вес. Он не заскрипел и не начал раскачиваться, а у меня возникло ощущение, будто я стою на тропе, выложенной из кирпича. Приняв боевую стойку, которой меня научил Девара, я двинулся вперед. Я шел в этаком странном полуприседе, стараясь очень плавно перемещать свое тело, и при этом держал перед собой саблю.

Когда я прошел примерно треть живой части моста, корни подо мной начали тихонько постанывать, так скрипит туго натянутая веревка. Я продолжал двигаться вперед, сосредоточенно следя за тем, куда ставлю ноги, готовый в любой момент отразить нападение пока невидимого врага. Все мои чувства были обострены до предела. Девара сказал мне, что дерево является стражем, и, продолжая свой путь, я сконцентрировал все внимание на нем, пытаясь понять, кто может прятаться среди его ветвей и на что оно способно.

Ничего не происходило.

Я преодолел уже две трети лесного участка последнего моста, а дерево продолжало мирно стоять на своем месте, не обнаруживая никаких агрессивных намерений, и я начал чувствовать себя довольно нелепо. Мне даже в голову пришла неожиданная мысль о том, что, наверное, Девара решил таким образом надо мной подшутить. Как правило, его шуточки были довольно злыми, но, не исключено, на сей раз он собрался меня еще и унизить. А может быть, дерево какое-то особенное и он хотел мне его показать. Тогда я решил как следует рассмотреть это необычайное творение природы.

Чем ближе я к нему подходил, тем яснее понимал, какое оно огромное. Деревья, которые я видел до сих пор, были детьми равнин и гнулись под порывами сильного ветра. Они росли очень медленно, но даже самое старое из них показалось бы чахлым подростком по сравнению с этим исполином. Высокое и прямое, с толстым стволом и густой кроной, оно, широко раскинув ветви, тянулось к солнечному свету. Как выяснилось, зеленая трава не без труда пробивалась сквозь толстый ковер опавших листьев, что устилали землю у его основания, я даже сумел разглядеть там коричневые вкрапления прошлогодней листвы. У красных цветов были длинные желтые тычинки, и, когда на них налетал ветер, в воздух поднимались тучи золотистой пыльцы, напоминавшие дым. У нее оказался сильный и довольно грубый запах, и в глазах у меня защипало. Я принялся моргать, чтобы стряхнуть пыльцу с ресниц, а в следующее мгновение увидел, что перед деревом стоит женщина. Я остановился.

Она совсем не походила на стража-воина! Не в силах справиться с потрясением, я уставился на нее во все глаза. Старая и очень толстая, она могла бы быть чьей-нибудь бабушкой, если не считать того, что мне еще ни разу в жизни не доводилось видеть таких тучных женщин. Блестящие глаза прятались в складках морщинистой кожи, жирные щеки, нос и уши увеличились с годами, пухлые губы были поджаты, словно она разглядывала меня с не меньшим изумлением, чем я ее.

Я не сводил с нее глаз, пытаясь понять, кем же она является. Девара хочет, чтобы я сразился с этим существом? Я смотрел на дряблые руки и множество подбородков, на пухлые пальцы, унизанные кольцами, на усыпанные драгоценными камнями серьги, оттянувшие мочки ушей. Огромная грудь покоилась на колышущемся животе. Длинные с проседью волосы, больше похожие на лошадиную гриву, словно дождевая туча, лежали на ее слишком уж круглых плечах, и ветерок играл выбившимися неровными концами. Мне показалось, что ее платье соткано из серо-зеленого лишайника. Оно почти касалось земли, но все же из-под него виднелись толстые лодыжки и босые ступни. Солнечный свет, падавший сквозь густую листву, раскрасил одеяние и лицо женщины темными пятнами.

Затем она пошевелилась, но я не сразу понял, в чем дело, — темные пятна на коже и платье остались на прежнем месте, и оказалось, что солнечный свет и тени от дерева тут совсем ни при чем. Ее ноги, обнаженные руки и лицо были словно бы раскрашены неровными мазками краски. Но даже издалека я сразу понял, что это никакая не грязь и не татуировка. Однако мне понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, что я впервые в жизни вижу спека.

Действительность оказалась далека от тех образов, что я нарисовал в своем воображении. Я думал, что кожа спека испещрена крошечными, точно веснушки, точечками, а на самом деле она была покрыта большими неровными кляксами. Так у некоторых котов полоски вдруг обрываются, превращаясь в пятна самой разной формы. Именно такое впечатление у меня возникло, когда я смотрел на диковинную женщину. Темная полоса украшала ее нос, и еще несколько разбегались от уголков глаз. Внешняя сторона ладоней и пальцев тоже была темной, будто лапка кота, перепачкавшегося в саже, а выше запястий они становились светлее.

Вид незнакомки настолько зачаровал меня, что я шагнул к ней навстречу, начисто забыв о предупреждении Девара. Я подбирался к своей цели, точно кот к блюдцу с молоком, а не как воин, встретившийся с опасным врагом. Лицо женщины оставалось совершенно неподвижным, на нем застыло спокойное и одновременно величественное выражение. Она больше не казалась мне старой, скорее лишенной возраста, а ее морщины свидетельствовали о том, что она часто смеется и вообще радуется жизни. Будь она гернианкой, ее огромное тучное тело вызвало бы у меня отвращение, но она принадлежала к племени спеков, и ее необычный внешний вид представлялся мне лишним доказательством того, какие мы разные.

— Кто идет? — спросила женщина на джиндобе.

Лицо ее по-прежнему оставалось бесстрастным, а голос прозвучал вежливо. Такой вопрос мы задаем незнакомцам, постучавшимся в дверь нашего дома.

Я остановился, чтобы ответить ей, но вдруг понял, что забыл свое имя. У меня возникло ощущение, будто я оставил его, когда перенесся в мир кидона. Мне пришлось напомнить себе, что я являюсь орудием Девара и хочу стать воином его племени, заслужив тем самым уважение своего учителя, а для этого мне необходимо одержать победу над врагом, стоящим передо мной. Однако он не сказал мне, что стражем будет пожилая женщина. Часть меня, не имевшая отношения к миру кидона, устыдилась того, что я держу в руке обнаженный клинок и что не в силах вежливо ответить на ее вопрос. Гернийские солдаты не угрожают оружием женщинам и детям. Я опустил саблю. Стараясь продемонстрировать хорошее воспитание и при этом показать ей, что перед ней стоит воин, я ответил:

— Тот, кто привел меня сюда, называет меня «солдатский сынок».

Женщина склонила голову набок и улыбнулась, как будто я на ее глазах превратился в несмышленого малыша, а затем ласково заговорила — так добрая мудрая женщина отчитывает ребенка, забывшего о манерах:

— Это не твое настоящее имя. Да и представляться так не полагается. Какое имя дал тебе отец?

Я глубоко вдохнул и вдруг вспомнил то, чего всего минуту назад, казалось, не знал.

— Я не могу назвать это имя здесь, ибо пришел сюда, чтобы стать кидона. У меня пока нет имени.

Стоило мне произнести эти слова, как я сразу понял, что совершил ошибку — открыл важную тайну своему врагу. Тогда я напряг мышцы и снова поднял саблю.

Мое грозное оружие, судя по всему, не произвело на женщину никакого впечатления. Она потянулась ко мне, и только сейчас я заметил, что ее волосы цепляются за ствол, словно дерево держит ее в плену. Женщина рассматривала меня, и я почувствовал, что она заглядывает в самые потаенные глубины моей души. Тихим, почти заговорщицким голосом она сказала:

— Я вижу, в чем кроется твое заблуждение. Он хочет использовать тебя, чтобы пройти мимо меня. Он заставил тебя поверить, будто, убив меня, ты завоюешь его уважение и обретешь репутацию настоящего мужчины. Он тебя обманул. Убийство — это убийство, и больше ничего. Уважение, которое кидона испытает к тебе, если ты меня убьешь, реально только для него. Больше никто в него не верит, и меньше всего — ты сам. Чтобы завоевать настоящее уважение, не нужно меня убивать. Моя кровь дарует тебе лишь расположение недоумка. Мне придется заплатить высокую цену, чтобы тобой стал восхищаться дикарь. На свете нет ничего, что стоило бы иметь, купив ценой чужой жизни, юноша.

Я задумался над тем, что она сказала. Красивые слова, которые годятся только для возвышенных философских рассуждений, ведь я знал, что бóльшая часть моего мира куплена именно кровью. Мой отец часто повторял, что наши воины, в особенности офицеры каваллы, «приобрели новую Гернию ценой своей жизни, а земля, ставшая нашей, орошена кровью сыновей-солдат».

— Это неправда! — выкрикнул я и тут же сообразил, что повышать голос не стоило.

Каким-то непостижимым образом, сам того не заметив, я оказался совсем рядом с таинственной женщиной. Наверное, тропа из сплетенных корней сама принесла меня к ней. Я огляделся по сторонам, но не нашел никаких подтверждений этому предположению.

Женщина улыбнулась, и ее глаза осветились мудростью пожилого человека.

— Правда остается правдой вне зависимости от того, признаешь ты ее или нет, юноша. Все как раз наоборот — правда должна признать тебя. И пока этого не произойдет, ты не будешь настоящим. Но давай пока оставим обсуждение правомерности приобретения чего бы то ни было ценой крови. Мы постараемся вспомнить, кто ты такой, взглянув с другой стороны. Главное не то, ради чего умирает человек, а то, ради чего он живет. Ты готов признать эту истину?

Каким-то невероятным образом ситуация изменилась. Диковинная женщина меня проверяла, не обращая ни малейшего внимания на мой вызов. Я чувствовал, что она охраняет мост и хочет понять, достоин ли я по нему пройти. Если я заслужу ее уважение, она меня пропустит. И для этого мне не нужно быть кидона.

Неожиданно до меня донесся далекий, словно крик птицы, принесенный ветром голос Девара:

— Не разговаривай с ней! Она превратит все твои мысли в переплетение виноградных лоз, и ты сам в них запутаешься. Не обращай внимания на ее слова. Иди вперед и убей ее! Это твоя единственная надежда!

Женщина даже не стала повышать голос, чтобы ему ответить, и потому, наверное, ее слова прозвучали особенно веско:

— Молчи, кидона. Пусть твой «воин» сам говорит за себя.

— Убей ее немедленно, солдатский сынок! Она хочет подчинить тебя себе.

Но его приказ, на этот раз принесенный прихотливым ветром в виде едва различимого шепота, казалось, не имел ко мне никакого отношения. Я не стал обращать на него внимания и задумался над словами древесного стража. Главное в человеке — то, ради чего он живет. Относится ли это ко мне? Должен ли солдат задумываться над подобными вещами?

— Я готов умереть за то, ради чего я живу, — ответил я, представив себе своего короля, страну и семью.

Женщина медленно кивнула, напомнив мне крону дерева, зашелестевшую под порывами ветра.

— Понятно. Ты хочешь жить ради всего этого. Ты хочешь жить больше, чем умереть ради того, чтобы завоевать уважение кидона. Ведь именно он послал тебя с приказом меня убить. На самом деле в твоем сердце нет такой цели, она в том сердце, которое он пытается тебе навязать. Он думает, что не может потерпеть поражение. Ты остаешься сыном его врага. Если я умру, ты послужишь его целям. Если погибнешь, он не будет слишком сильно горевать. Но я считаю, что и в том и в другом случае ты окажешься в проигрыше. Каково твое предназначение, солдатик? Почему боги послали тебя ко мне, почему тебе удалось преодолеть все ловушки целым и невредимым? Не думаю, что ты должен умереть, пытаясь убить меня. Ты пришел сюда в качестве орудия. Может быть, поэтому боги и направили тебя ко мне, именно как орудие?

— Я не понимаю.

— Это простой вопрос. — Она потянулась ко мне и принялась внимательно меня разглядывать. — Ты прошел через переправу в этот мир, чтобы отнять жизнь или подарить ее?

— В каком смысле?

— В каком смысле? Неужели не понятно? Я прошу тебя сделать выбор: жизнь или смерть. Чему ты поклоняешься?

— Я не… это… я хочу… не знаю! Я не понимаю, что вы имеете в виду! — Я мучительно искал ответ и не мог найти.

Неожиданно я понял, что мне грозит страшная опасность, опасность, которая растянулась на целую вечность, и ей подвергается не тело, а душа. В эту минуту мне больше всего на свете хотелось вернуться в мой собственный мир, снова стать сыном своего отца и служить моему королю. Ответ пришел слишком поздно. Я не мог произнести ни звука.

— Думаю, мне придется узнать ответ за тебя. Живи или умри, солдатский сынок.

Корни вдруг разошлись, и мост разверзся подо мной. Растения не погибли и не сломались, они раздвинулись так, чтобы я провалился в пропасть. В этот исполненный отчаяния миг я метнулся вперед и помчался по шевелящимся корням в безумной надежде добраться до земли.

Всего в нескольких шагах от цели я вдруг почувствовал под ногами пустоту. Левой рукой я цеплялся за корни, которые выскальзывали из пальцев, стоило к ним прикоснуться, и мне никак не удавалось получше за них ухватиться. Подо мной была бездонная пропасть, а чуть впереди голый камень. В безнадежной попытке спастись я выбросил вперед руку с саблей, кончик которой едва достал до края обрыва.

Но она вонзилась в камень, да еще с такой силой, что у меня заболела рука. Произошедшее бросало вызов всем известным мне физическим законам, и мне стало страшно. Женщина вскрикнула — не знаю от чего, от удивления или боли. Однако я продолжал медленно соскальзывать вниз и тогда в отчаянии ухватился за клинок левой рукой, убрав правую с рукояти. Острие рассекло кожу на пальцах, но эта боль не шла ни в какое сравнение с ужасом перед падением в пропасть. В следующее мгновение я схватился за клинок и правой рукой. Я висел, цепляясь за любовно наточенное оружие и шаря ногами по каменной стенке в безнадежной попытке отыскать хоть какую-нибудь опору. Я знал, что это скоро закончится. Либо мозг отдаст приказ рукам разжаться, либо клинок перережет пальцы.

— Помогите! — крикнул я, обращаясь вовсе не к женщине, которая без всякого сочувствия стояла и смотрела на меня, и не к Девара, пославшему меня навстречу страшной судьбе.

Скорее, я взывал к равнодушной вселенной в безумной надежде, что кто-то сжалится над повисшей над пропастью букашкой и спасет ее.

Боль была почти невыносимой, и руки стали скользкими от крови. Я хотел отпустить одну руку и попробовать ухватиться за синий камень, но он был совершенно гладким, и мне пришлось смириться с тем, что ничего у меня не выйдет. Тогда я закрыл глаза, чтобы не видеть, как клинок отрежет мне пальцы, после чего я свалюсь в пропасть.

— Тебя поднять наверх? — внезапно раздался спокойный голос древесного стража.

— Помогите мне! Пожалуйста! — взмолился я.

Мне было все равно, враг она или друг. Только она могла меня спасти. Я открыл глаза. Женщина подошла ближе, но все равно оставалась еще достаточно далеко. Она стояла и с любопытством разглядывала меня. А я увидел листья папоротника, растущие на ее платье из мха.

— Пожалуйста, что? — спросила она меня ласково и одновременно сурово.

— Пожалуйста, помогите мне подняться! — задыхаясь, ответил я.

— Пожалуйста, поднять тебя наверх? — переспросила она, словно хотела убедиться, что правильно меня поняла. — Значит, ты хочешь жить? Пройти по мосту и завершить путь?

— Прошу вас! Пожалуйста, поднимите меня наверх! — почти кричал я.

Кровь уже текла по запястьям. Острие клинка добралось до суставов и безжалостно вгрызалось в них. Я боялся, что потеряю сознание от боли, даже если клинок не перерубит пальцы.

Женщина оставалась неумолимой.

— Я должна дать тебе возможность сделать выбор. Либо ты хочешь умереть, но не желаешь, чтобы у тебя отняли жизнь, либо настаиваешь на том, чтобы тебя подняли в эту реальность. Ты должен ясно осознать, каково твое решение. Магия никого не берет против его воли. Ты выбираешь мост?

Она встала на колени на краю скалы и склонилась надо мной, но я по-прежнему не мог до нее дотянуться. Я чувствовал зловоние, исходящее от ее тела, — тяжелый запах пожилой женщины и перегноя, отчего у меня отвратительно закружилась голова.

— Я… выбираю… жизнь!

Кровь стучала у меня в висках, я задыхался и едва смог пролепетать эти слова. Я мог бы сказать, что не осознал глубинного смысла, заключенного в ее предложении, но это не совсем правда. Женщина говорила не о жизни и смерти, как я их понимал, она имела в виду совсем другое. Наверное, я мог бы потребовать у нее объяснений, но, боюсь, поступил как самый настоящий трус. Я выбрал жизнь, за которую должен был заплатить страшную цену, но еще не понимал какую. Впрочем, в ту минуту, теряя сознание, я не собирался выяснять условия предложенной древесным стражем сделки. Я буду жить и сделаю все, что должен.

Неожиданно до меня донесся приглушенный расстоянием голос Девара:

— Глупец! Идиот! Она тебя поймала. Теперь ты принадлежишь ей! Ты открыл путь и приговорил всех нас!

Я отчетливо слышал его слова, хотя они прозвучали на противоположной стороне огромной пропасти. Мне казалось, что я уже испил до дна чашу ни с чем не сравнимого ужаса, но крик Девара наполнил все мое существо кошмарным предчувствием еще больших страданий. На что я согласился? Что означает для меня победа древесного стража?

Однако в голосе женщины, когда она заговорила со мной, не прозвучало даже намека на ликование, только стремление исполнить мое желание.

— Будет так, как ты просишь. Я поднимаю тебя. Иди к нам.

Я думал, что она схватит меня за запястья и поднимет наверх, но она потянулась вниз, и я почувствовал, как она прикоснулась пальцами к моей макушке. Мой отец всегда требовал, чтобы меня стригли коротко, как полагается сыну-солдату, но за время, проведенное с Девара, волосы у меня отросли. Женщина пошевелила пальцами, будто пыталась понадежнее ухватиться за них.

Из какой-то запредельной дали я услышал, как она, словно забыв о моем существовании, обратилась к Девара:

— Так вот каково твое орудие, кидона? Мальчик с Запада? Ха. Магия выбрала его и преподнесла мне. Я использую его, правильно использую. Спасибо за такой замечательный подарок, кидона!

Затем ее голос стал настолько тихим, что мне даже показалось, будто он звучит только у меня в голове. Ее слова проникали в мой мозг, в то время как я из последних сил пытался удержать саблю в скользких от крови руках. Женщина с силой потянула меня за волосы, но я не сдвинулся с места.

— Возьмите меня за запястья! — простонал я, но она не обратила на мою мольбу ни малейшего внимания.

Она продолжала спокойно говорить, как если бы я слушал ее наставления, стоя рядом с ней на твердой земле.

— Магия преподнесет тебе дар. Береги и храни его. А от тебя я получу дар для себя. Он соединит нас, солдатский сынок. Я буду слышать все, что ты скажешь. Я буду есть пищу, которую ты ешь. И тогда я смогу тебе помогать. Я узнаю все твои тревоги и радости и разделю их с тобой.

Я поставлю перед тобой великую цель — ты остановишь захватчиков. Ты повернешь вспять поток врагов, покушающихся на наши земли и несущих с собой разрушение. Я сделаю из тебя орудие, которое победит тех, кто хочет нас уничтожить. — В голове у меня все путалось от страшной боли, но я все равно пытался понять странные слова древесного стража, а она вдруг заговорила громче: — Теперь он служит мне и моей магии, кидона. И дал мне его ты! Возвращайся к своим соплеменникам, и пусть они узнают об этом. Ты вложил оружие в мои руки! И я его взяла!

Ее речь казалась мне совершенно бессмысленной, но раздумывать над тем, что она хотела сказать, я был не в состоянии. Женщина еще крепче схватила меня за волосы, и на меня накатила новая волна ужаса. Затем она дернула изо всех сил, и я почувствовал, что она вырвала клок волос. Внутри у меня все сжалось от дикой боли. А в следующее мгновение показалось, что она, словно тонкую нить, вытянула из глубины моего существа нечто очень важное.

Неожиданно ее лицо оказалось совсем рядом с моим, и я ощутил ее дыхание на своих губах. Я видел только серо-зеленые глаза древесного стража, а затем она произнесла:

— Теперь ты мой. Можешь отпустить руки.

Я повиновался. И провалился в темноту.

Где-то совсем рядом спорили мои родители. Голос матери звучал напряженно, но негромко, а это означало, что она очень сердита. Каждое слово, сорвавшееся с ее губ, казалось осколком льда с бритвенно-острыми кромками.

— Он еще и мой сын, Кефт. Ты поступил… нехорошо, скрыв от меня свои намерения.

Я понял, что она в последний момент заменила более резкое слово на «нехорошо».

— Селета, некоторые вещи не касаются женщин.

По тому, как отец это произнес, я понял, что он наклонился вперед в своем кресле. Я представил себе, как он уперся руками в бедра, выставив вперед локти и опустив плечи, нахохлившись под сердитым взглядом жены.

— Когда речь идет о Неваре, я не просто женщина. Я его мать. — Я знал, что она скрестила на груди руки. Мне казалось, я вижу ее — прямая, точно натянутая струна, прическа безупречна, волосок к волоску, на щеках красные пятна. — Все, что касается моего сына, касается и меня тоже.

— Да, когда затронуты дела семейные, — не стал спорить отец и тут же добавил суровым тоном: — Но Невар еще и сын-солдат, а это значит, что только я решаю, каким испытаниям его подвергать.

Я чувствовал, что мне пришлось совершить путешествие по множеству снов, чтобы попасть в это место и время, но был твердо уверен, что голоса родителей звучат наяву. Я вернулся в свою прежнюю жизнь. И как только я понял, что нашел дорогу домой, все остальные видения рассеялись, точно туман в лучах солнца. Я так спешил, что забыл обо всем. Я попытался открыть глаза, но тяжелые веки не желали слушаться. Тогда я попробовал улыбнуться, но в ответ на это, по сути, еще не начатое движение в мышцы лица словно воткнули тысячи раскаленных иголок. Это было похоже на тот случай много лет назад, когда я обгорел на солнце и мать обмазала меня с ног до головы мазью из агу. И в самом деле, сделав глубокий вдох, я почувствовал знакомый запах мази. Да…

— Он очнулся! — В голосе матери слышались облегчение и надежда.

— Селета, это всего лишь рефлекс. Нервы. Перестань терзать себя. Тебе нужно отдохнуть. Он либо очнется, либо нет. Ты понапрасну себя изводишь, просиживая у его постели круглые сутки. Твоя самоотверженность не принесет пользы ни ему, ни тебе. Ты забыла о других детях. Иди займись домашними делами. Если будут какие-нибудь изменения, я тебя позову.

В голосе отца не было надежды, — более того, в нем звучало горькое смирение. Я чувствовал, что он ругает себя за случившееся не меньше, чем пытается упрекать за беспокойство мать. Я услышал, как скрипнуло кресло для чтения в моей комнате, и понял, что он откинулся на спинку. Значит, вот я где. Дома. Однако раньше мне казалось, что не здесь. А где? Я напряг память, но тщетно. Все воспоминания исчезли точно сон, который вспугнуло слишком резкое пробуждение.

Зашуршали юбки, и до моего слуха донеслись легкие шаги матери. Прежде чем выйти из комнаты, она задержалась на пороге. — Неужели ты хотя бы не скажешь мне, почему? — едва слышным, чуть севшим голосом спросила она. — Почему ты доверил нашего сына дикарю, человеку, у которого имеется множество причин ненавидеть лично тебя со всей яростью, присущей его ужасному народу? Почему ты намеренно подверг риску жизнь Невара?

Отец шумно вздохнул. Я, как и он, ждал, когда мать уйдет, потому что не сомневался — он не станет ей отвечать. Как ни странно, в ту минуту меня гораздо больше занимало, почему она не ушла, а не то, что он мог бы ей сказать. Я был уверен, что он промолчит, и даже не пытался представить, каким мог бы быть его ответ.

И тут отец заговорил. Очень тихо. Я уже слышал это объяснение, но каким-то непостижимым образом здесь, в доме моей матери, оно приобрело больший вес.

— Есть вещи, которым Невар не может научиться у друзей. Эти уроки ему должен был преподать враг.

— Какие уроки? Что такого ценного он мог почерпнуть из общения с язычником, если, конечно, не считать бессмысленную смерть? — В голосе матери звенели слезы. Я не хуже ее знал, что, если она расплачется, отец велит ей отправиться в свою комнату и сидеть там, пока не успокоится. Он не переносил женских слез. — Он хороший сын, послушный, честный, старательный, — превозмогая душевную боль, проговорила она. — Чему он мог научиться у дикаря вроде этого кидона?

— Не доверять. — Отец ответил так тихо, что я едва разобрал его слова.

Я даже засомневался, произнес ли он их вообще. Затем он откашлялся и добавил уже более твердым голосом:

— Не знаю, сможешь ли ты это понять, Селета. Но я попытаюсь тебе объяснить. Ты когда-нибудь слышала о проклятом недомыслии Дернела?

— Нет, — негромко ответила она.

Меня не удивило, что мать никогда не слышала про капитана Дернела. Он пользовался дурной славой среди военных, но гражданские про него не знали. Его обвиняли в нашем поражении в битве при Тобале, когда победу одержали жители Поющих земель. Ему доставили приказ генерала, где говорилось, что он должен повести наступление в очевидно самоубийственной ситуации. Дернел находился в самом центре боя и прекрасно знал, что расстановка сил значительно изменилась с тех пор, как из тыла был отдан приказ. Он даже сказал об этом своему адъютанту, которого оставил в палатке. Однако Дернел поступил как послушный солдат и повел на верную смерть 684 кавалериста. Он подчинился приказу генерала, несмотря на то что понимал всю его абсурдность. Каждый кавалерист знает о непоправимой глупости, совершенной капитаном Дернелом. Его имя стало нарицательным, и теперь так называют офицеров, слепо выполняющих приказы.

— Ладно. Я не стану читать тебе лекцию по военной истории. Но я не хочу, чтобы мой сын стал таким, как Дернел. Ты совершенно права, Невар хороший сын. Послушный. Он делает все, что я ему приказываю, без малейших сомнений и колебаний. Он подчиняется сержанту Дюрилу. И тебе. Всем. Это отличное качество для сына и необходимое для солдата. Последние несколько лет я наблюдал за тем, как он растет и взрослеет, и все ждал, когда он выкажет неповиновение, пойдет против моей воли. Я ждал, когда он попытается сделать так, как считает правильным сам. Более того, я рассчитывал, что наступит время, когда он противопоставит собственное мнение моему или сержанта Дюрила.

— Ты хотел, чтобы он тебя ослушался? Почему?

Я услышал в голосе матери неподдельное изумление.

— Я знал, что ты не поймешь, — тяжело вздохнув, проговорил отец. — Селета, я хочу, чтобы наш сын стал хорошим командиром, а не просто послушным солдатом. И чтобы он достиг высокого положения не только из-за того, что мы купим ему чин, но и благодаря собственным способностям. Чтобы стать настоящим офицером, он должен быть больше, чем просто честным и старательным. Он должен научиться вести за собой людей. А это означает умение принимать решения и находить выход из сложных ситуаций. Ему необходимо уметь правильно оценивать происходящее и понимать, когда следует полагаться на интуицию.

Вот почему я совершенно сознательно поместил его в такие трудные условия. Я знал, что Девара сумеет научить его самым разным вещам. Но я также не сомневался, что однажды Невару придется самостоятельно принимать решение. Когда он усомнится в необходимости подчиняться Девара, а также в правильности моего выбора. Я прекрасно понимаю, что пошел на крайние меры, но, судя по моим наблюдениям, Невар не сумел бы самостоятельно развить в себе необходимые качества.

Я знал, что ему придется пересечь границу, за которой заканчивается детство и начинается взрослая жизнь. И надеялся, что он научится верить себе и распознавать, когда следует проигнорировать приказ, отданный теми, кто находится в безопасности и не знает истинного положения дел на поле боя. Я хотел, чтобы он понял: каждый солдат несет ответственность за свои действия. Чтобы он овладел искусством управлять собой, ведь только тогда он сможет вести других. — Отец пошевелился в кресле и откашлялся. — Он должен был уяснить, что даже его собственный отец не всегда знает, что для него хорошо.

Повисла долгая пауза, а потом моя мать заговорила, и в ее голосе явственно слышалась едва сдерживаемая холодная ярость:

— Иными словами, ты доверил жизнь нашего сына дикарю, чтобы мальчик смог до конца осознать: оказывается, его отец не всегда знает, что для него хорошо. Ну что ж, я тоже получила урок. Жаль, что Невар не выучил его раньше.

Я никогда не слышал, чтобы мать говорила такие ужасные вещи отцу. Я вообще представить себе не мог, что между ними возможен подобный разговор.

— Наверное, ты права. Но в этом случае он не слишком долго протянул бы на военном поприще.

Еще никогда голос моего отца не звучал так холодно. Однако я услышал в его словах еще и печаль. И кажется, вину… Я не мог примириться с тем, что отец корит себя за то, что со мной произошло, и попытался заговорить, но у меня ничего не вышло. Тогда я попробовал поднять руку. И тоже не смог. Мне удалось лишь слегка пошевелить кистью, и я почувствовал, как мои пальцы скребут по постели. Мне показалось этого мало, я поглубже вдохнул, напрягся изо всех сил и приподнял-таки правую руку. Я дрожал от напряжения, но сумел удержать ее в воздухе.

Я услышал, как мать тихонько позвала меня по имени, и почувствовал, что отец обхватил мои забинтованные пальцы своей мозолистой ладонью. Только в тот миг, когда он взял мою руку, я понял, что весь замотан бинтами.

— Невар, послушай меня! — Отец говорил очень громко и четко, словно я находился где-то далеко. — Ты дома. И в безопасности. С тобой все будет в порядке. Не пытайся ничего сделать. Ты хочешь воды? Сожми мою руку, если да.

Мне с трудом удалось пошевелить пальцами, и тут же около моих распухших и покрытых коркой губ появился стакан с холодной водой. Пить было трудно, и я намочил бинты на подбородке. Потом меня снова уложили, и я провалился в сон.

Позже я узнал, что меня вернули в родительский дом со свежим порезом на ухе, рядом с уже заросшим — за непослушание, как и обещал Девара. Но пока я был совершенно беспомощен, он сделал не только это.

В предрассветных сумерках лай собак предупредил отца, что кто-то приблизился к дому. Талди сбросила меня на порог вместе с грубыми носилками, сделанными из веток. Моя одежда превратилась в лохмотья, кожа кое-где была содрана до мяса, поскольку время от времени кобылка тащила меня за собой по земле. Кроме того, я сильно обгорел на солнце. В первый момент отец решил, что я мертв.

Девара сидел на своем скакуне на некотором расстоянии от нашего дома. Когда во двор выскочили отец и слуги, чтобы посмотреть, что происходит, он поднял ружье и выстрелил Кикше в сердце. Она закричала, упала на колени, а потом на бок. Девара же развернул Дедема и ускакал прочь. Никто не стал преследовать кидона, потому что все бросились к моему бесчувственному телу, чтобы уберечь его от дергающихся в предсмертной конвульсии копыт маленькой талди. Если не считать моего дважды надрезанного уха и умирающей кобылы, Девара не оставил моему отцу никакого послания. Позже я узнал, что он либо не вернулся к своему народу, либо кидона спрятали его, чтобы не выдавать гернийскому правосудию. Наличие огнестрельного оружия у представителя его народа уже само по себе являлось преступлением. Почему он так открыто его продемонстрировал, до сих пор остается для меня загадкой, — возможно, хотел бросить моему отцу вызов или же надеялся на то, что его тут же прикончат.

Я получил множество самых разных повреждений, но только одно из них угрожало моей жизни: я обгорел на солнце и страдал от обезвоживания. Кроме того, кожа была во многих местах содрана оттого, что меня волокли по земле, а из свежепорезанного уха обильно шла кровь. На макушке был вырван клок волос размером с монетку. Отец пригласил врача, тот осмотрел меня и покачал головой.

— Если не считать ожогов и мелких ран, он не нуждается в моей помощи. Возможно, мальчик получил сильный удар по голове, который, по-видимому, стал причиной комы. Но наверняка я не знаю. Придется подождать. А пока сделаем то, что можно.

Он промыл раны, наложил швы и повязки, и я стал похож на тряпичную куклу. Мой отец сказал, что я произошел из рода крепких и сильных мужчин. Выздоровление шло медленно и мучительно, но когда я пришел наконец в себя, то сразу же начал поправляться. Мать настояла на том, чтобы мое тело обильно покрывали мазью с целью не допустить к ожогам воздух. Благодаря этому мои пальцы не слипались, когда с них сходила старая кожа и появлялась новая, бледно-розовая, но лежать на жирном белье, когда зудит все тело, было ужасно. Этого ощущения я не забуду никогда. Вонючая мазь не подпустила ко мне инфекцию, зато моя комната надолго провоняла ее резким запахом. Рана на голове зажила, но волосы на крохотной проплешине так и не отросли.

Говорить тоже было трудно, и в течение двух дней отец не задавал мне никаких вопросов. Родные боялись за мою жизнь, и я со смущением обнаружил, что возле моей кровати постоянно находится либо мать, либо кто-нибудь из сестер. То, что эту обязанность не возложили ни на кого из слуг, указывало на глубину беспокойства глав нашего семейства.

Когда пришел отец, подле меня сидела Элиси. Он отослал сестру из комнаты и тяжело опустился в кресло для чтения.

— Сын, — позвал он и, когда я слегка повернул голову на его голос, спросил: — Хочешь воды?

— Пожалуйста, — прохрипел я.

Я слышал, как он наливал воду в стоящий на столике у кровати стакан. Я рывком вскинул руку и сдвинул в сторону жирную повязку, закрывавшую глаза. Все лицо у меня жутко обгорело на солнце, и новая кожа постоянно зудела. Отец наблюдал за тем, как я осторожно приподнялся, чтобы занять полусидячее положение. Мне было страшно неудобно брать забинтованными руками этот дурацкий стакан, но я видел, что он доволен моими попытками обрести самостоятельность. Я выпил воду, и отец торопливо забрал у меня стакан, когда я собрался поставить его на столик, где лежал единственный предмет, напоминавший о тех днях, что я провел с Девара.

Сержант Дюрил помогал переносить меня в дом, на мою постель, и сохранил один из камешков, которые врач достал из ран на моем теле. Ничего особенного он собой не представлял — всего лишь кусок кварца с примесью других минералов, но он стал символом того, что мне удалось обмануть смерть, и это доставляло мне невероятную радость. Дюрил наверняка предполагал, что наступит день, когда я без содрогания буду вспоминать это тяжелое время и порадуюсь своему трофею.

Отец откашлялся, стараясь привлечь мое внимание:

— Ну что, чувствуешь себя немного лучше?

— Да, сэр, — кивнув, ответил я.

— Говорить можешь?

Мои губы напоминали две обгоревшие сосиски.

— Немного, сэр.

— Хорошо. — Отец откинулся на спинку кресла, немного подумал, а потом снова наклонился ко мне. — Я даже не знаю, какие вопросы задавать, сын. Расскажи все сам. Итак, что же все-таки произошло?

Я попытался облизнуть губы, однако делать этого не следовало, поскольку кусочки сухой растрескавшейся кожи неприятно оцарапали язык.

— Девара учил меня обычаям кидона. Охоте. Езде верхом. Показал, как они разводят огонь, что едят. Как выпускают кровь из лошадей, если нет другой пищи. Научил пользоваться рогаткой, чтобы убивать птиц.

— За что он порезал тебе ухо?

Я попытался вспомнить. Часть времени, проведенного с кидона, словно была окутана густым туманом.

— У него была еда и вода, но он мне ничего не давал. Поэтому… я ушел от него, чтобы самому найти воду и пищу. Он запретил мне уходить, но я все равно ушел. Я думал, что умру от жажды и голода, если этого не сделаю.

Отец кивнул каким-то своим мыслям, и в его глазах загорелся интерес. Он не стал ругать меня за то, что я ослушался Девара. Может быть, посчитал, что я выучил урок, который он хотел мне преподать? Но стоил ли этот урок того, что мне пришлось вынести? Неожиданно во мне вспыхнула ненависть к отцу. Я подавил ее и заставил себя выслушать его вопрос.

— И все? Он за это так с тобой поступил?

— Нет. Нет. Это в первый раз.

— Итак… ты от него ушел. А потом вернулся за едой и пищей?

Я услышал в его вопросе разочарование, смешанное с удивлением.

— Нет, — вскинулся я. — Он меня догнал, сэр. Я не приползал к нему, умоляя о спасении. Когда я уехал от него, он помчался за мной. Он догнал меня на своем талди и порезал ухо, хотя я изо всех сил пытался от него убежать. Я не возвращался к нему и не стоял на месте, дожидаясь, когда он меня пометит. Я бы скорее умер, чем опустился бы до такого.

Наверное, возмущение в моем голосе потрясло отца.

— Ну конечно, Невар. Я знаю, что ты никогда бы так не поступил. Но когда он тебя догнал…

— Я ехал полтора дня, а потом сам нашел воду. Тогда я понял, что буду жить. И решил, что оттуда отправлюсь домой. Но он снова меня догнал, и той ночью я набросился на него и мы сражались, потом разговаривали, он меня учил тому, как кидона выживают на равнинах и как делают разные полезные вещи.

Я тяжело вздохнул и неожиданно почувствовал, что очень устал, словно несколько часов тренировался с сержантом Дюрилом, а не пару минут отвечал на вопросы. Я сказал об этом отцу.

— Я знаю, Невар, и скоро дам тебе отдохнуть. Только скажи мне, почему Девара так с тобой поступил. Пока я этого не услышу от тебя, я не буду знать, как себя вести. — Он нахмурился. — Надеюсь, ты понимаешь, что он нанес мне страшное оскорбление? И я не могу допустить, чтобы это сошло ему с рук. Я уже послал людей с приказом его найти. Он мне за все ответит! Но прежде чем я буду судить Девара, мне необходимо понять, что заставило его повести себя именно так.

Я всего лишь человек, Невар. Если между вами произошло что-то такое… чем можно объяснить такую его ярость… даже если, пусть и ненамеренно, ты нанес ему оскорбление, тогда как честный человек ты мне должен об этом рассказать. — Он подвинул кресло поближе к моей кровати и заговорил тише, словно открывал мне огромный секрет. — Боюсь, я получил у Девара гораздо более важный урок, чем ты, и такой же тяжелый. Я ему доверял, сын. Я знал, что он будет с тобой суров, что не станет ради тебя нарушать обычаи кидона. Он был моим врагом, однако врагом, достойным доверия, — если эти слова можно употребить рядом. Я верил в его честь воина. Он дал мне слово, что будет учить тебя как самого обычного юного кидона. А потом… совершил такое… Я ошибся, Невар. И ты дорого заплатил за мою ошибку.

Я старался как можно тщательнее подбирать слова, потому что уже обдумал все, что со мной произошло. Если я открою отцу, что хотел стать дикарем, он больше никогда не будет меня уважать. И потому я сказал ему правду в том виде, в каком он мог ее принять.

— Девара сдержал свое слово, отец.

— Он нарушил свое слово. Порезать тебе ухо… Мне пришлось попросить доктора зашить твои раны. У тебя останутся шрамы, но не такие заметные, как хотелось бы Девара. С этим я мог бы смириться, поскольку ты признался, что ослушался его. Если честно, я предполагал, что ты вернешься домой с каким-нибудь шрамом — такова доля солдата. Но сознательно держать тебя под лучами палящего солнца, пока ты был беспомощен, позволить тебе обгореть, лишить воды… он про это ничего не говорил, да и я не слышал, чтобы такому наказанию подвергались воины кидона, проходящие подготовку. Думаю, он ударил тебя по голове. Ты что-нибудь помнишь?

Я покачал головой, и он кивнул, словно соглашаясь с какими-то своими мыслями.

— Наверное, ты так ничего и не сможешь вспомнить. Частичная амнезия в результате ранения в голову. Думаю, ты довольно долго находился без сознания, раз так сильно обгорел.

Я раздумывал над его словами, которые он произнес в беседе с матерью, и теперь решил повторить их, чтобы он услышал это от меня.

— Ты знал, что я его ослушаюсь. Знал, что я вернусь домой с порезанным ухом — а то и хуже, — если он меня поймает.

Отец помолчал немного. Не думаю, что ему хотелось признаваться в этом мне.

— Я знал, что последствия твоего обучения могут быть и такими. — Он немного отодвинулся и, склонив голову набок, посмотрел на меня. — Как ты думаешь, это стоило того, чему ты у него научился?

Я задумался. Чему я научился у Девара? У меня не было внятного ответа на этот вопрос. Езда верхом и умение выживать в тяжелых условиях. Но что он сделал с моим разумом? Научил ли меня чему-нибудь действительно стоящему, показал ли то, чего я не знал? Или только обманывал, оскорблял и заставлял терпеть лишения? Я понимал, что отец вряд ли поможет мне отыскать ответы на эти вопросы. Значит, лучше их и не поднимать. И сделать так, чтобы отец успокоился.

— Наверное, то, чему я научился, стоит парочки шрамов. Ты же сам говорил, что шрам для солдата обычное дело. — В надежде, что он не станет больше терзать меня вопросами, я добавил: — Отец, прошу тебя, прости его. Я хочу, чтобы все закончилось. Я его ослушался. Он порезал мне ухо, как и обещал. Пусть так все и останется.

Он смотрел на меня, разрываясь между облегчением и удивлением.

— Ты знаешь, что я не могу этого сделать, сын. Он оставил тебя едва живого на нашем пороге, и, если мы позволим кидона хоть раз так поступить с будущим солдатом из благородной семьи, жители равнин посчитают, будто им дозволено творить такое и впредь. Девара не поймет и не оценит ни терпимости, ни прощения. Он будет уважать меня только в том случае, если я завоюю его уважение. — Он потер нос и устало добавил: — Мне следовало подумать об этом, когда я отдавал тебя в его руки. Боюсь, я слишком поздно понял, что совершил. Возможно, мои действия приведут к волнениям среди кидона. Теперь я уже не могу притвориться, будто ничего не произошло, или предоставить другим расхлебывать кашу, которую я заварил. Нет, сын. Я должен знать все, а потом действовать.

Во время его речи я тихонько почесывал заживающие ожоги на левой руке. От жира кожа облезала лохмотьями, и я был похож на рыбу в конце сезона миграции. Соблазн все содрать был таким сильным, что я едва сдерживался, уговаривая себя потерпеть, чтобы не выглядеть в глазах окружающих капризным ребенком. Я тихонько потирал место, чесавшееся особенно сильно, и старательно не смотрел отцу в глаза.

— Невар? — напомнил мне о себе отец, когда молчание затянулось.

Наконец я принял решение. И впервые солгал. Меня самого удивило, как легко слова слетели с моих губ.

— Девара отвел меня на высокогорное плато. Он хотел научить меня перебираться через пропасть. Мне это показалось неразумным и слишком опасным, я не захотел рисковать и отказался. Возможно, я вел себя слишком резко. Я сказал, что это глупо и только дурак попытается это сделать. Он хотел заставить меня силой, и я ему ответил тем же. Кажется, я ударил его по лицу. — Мой отец знал, что это смертельное оскорбление, с точки зрения кидона. Теперь поведение Девара должно было стать ему понятным. Я помолчал немного, а потом решил, что больше ничего говорить не нужно. — Остального я не помню.

Отец сидел в кресле неподвижно, и я чувствовал его разочарование. Я не жалел, что не рассказал ему правду, а укорял себя лишь за то, что не придумал более удачную ложь. Я ждал, пока он обдумает мою историю. Вина за то, что со мной произошло, должна была лечь либо на Девара, либо на меня самого. Я принял ее на свои плечи не потому, что чувствовал себя столь уж неправым, просто даже в своем юном возрасте понимал, что может произойти, поступи я иначе. Если Девара ранил меня без серьезной причины, отец, как истинный воин, должен будет найти его и покарать. Если же я сам напросился на неприятности, отец не станет с такой яростью стремиться отомстить Девара.

Я, конечно, предвидел последствия такого решения, ибо то, что отец не станет устраивать охоту на Девара, вызовет удивление у окружающих. А насчет меня пойдут кривотолки: что же я сделал кидона, чтобы заслужить подобное обращение и такие раны? Если мой отец сможет сказать, что я ударил кидона по лицу, тогда все встанет на свои места. Отцу будет немного стыдно, что я не победил его в схватке, но, с другой стороны, он сможет гордиться тем, что я не побоялся ударить Девара. И единственное, о чем я жалел, что не обдумал заранее, как объясню произошедшее. Мое заявление о том, что я отказался перейти пропасть, звучало так, будто я испугался. Но я уже ничего не мог изменить и потому постарался об этом не думать. Я страдал от боли, слишком быстро уставал, и порой мне казалось, что мои мысли мне не принадлежат.

Но ни на одно мгновение я не усомнился в правильности своего решения не рассказывать отцу всю правду. Именно эту версию узнают все окружающие во время моего долгого выздоровления. Моя же правда заключалась в том, что в мире кидона я не выполнил приказ наставника и не убил древесного стража. Я ослушался его, положившись на собственный невеликий разум. А ведь он предупреждал меня, что страж — страшный и очень опасный враг. Я не нанес смертоносный удар, когда у меня была такая возможность, и теперь мне не дано узнать, что произошло бы, прикончи я женщину сразу же, как увидел. И отныне мне суждено пожинать плоды своего непослушания. Я умер в том призрачном мире и чуть не умер в своем собственном.

Иногда я задавал себе вопрос, смогу ли я хоть когда-нибудь обсудить мой «сон» с отцом, и понимал, что это невозможно. С тех пор как мне стало известно, что он на самом деле обо мне думает, когда я узнал о его сомнениях относительно моей способности командовать другими людьми, между нами словно выросла стена. Он отдал меня в руки дикаря, чтобы тот подверг меня испытанию, и не посчитал нужным предупредить об опасностях, которые могут меня подстерегать. Интересно, а думал ли он о том, что я могу не вернуться? Или он был готов рискнуть? Может быть, он решил, что лучше сейчас потерять сына, чем стыдиться за него, когда он станет солдатом. Я посмотрел на отца, и на меня вдруг нахлынули два совершенно противоположных чувства: бесконечное отчаяние и пожирающая душу ярость.

И тогда я тихо произнес первое, что пришло мне в голову:

— Думаю, сейчас мне больше нечего тебе сказать.

Отец кивнул, не заметив моих переживаний.

— Я понимаю, что ты еще не до конца пришел в себя, сын. Поговорим об этом в другой раз.

В его голосе я услышал сострадание, и меня снова охватили противоречивые чувства. Может быть, я все-таки не разочаровал его и у меня есть необходимые качества, чтобы командовать людьми? А хуже всего было то, что я засомневался в собственном будущем. Не исключено, что мой отец понимает меня лучше, чем я сам. И мне действительно не суждено стать настоящим солдатом. Я услышал, как тихо закрылась дверь моей комнаты, и у меня возникло ощущение, будто меня отрезали от будущего, которое всегда казалось ясным и понятным.

Я откинулся на подушки и сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться. Мне удалось расслабиться, но мысли словно безумные продолжали метаться в мозгу. У меня даже возникло ощущение, что от их бесконечного бега в голове у меня появились глубокие колеи. Лежа в постели и медленно поправляясь, я чувствовал необычную слабость, вызванную, как мне казалось, вовсе не телесными ранами, и я без конца мысленно возвращался к произошедшим событиям, надеясь в них разобраться.

Но у меня ничего не получалось. Все, что было после того, как мы с Девара по очереди прыгнули в пропасть, не имело логического объяснения. Если случившееся было всего лишь сном, то совершенно непонятна ярость Девара. Очевидно, я находился под воздействием какого-то наркотика: сначала дым костра, а потом — если я не ошибаюсь, это было на самом деле — он положил мне в рот сушеную лягушку. Разумеется, все дальнейшее было иллюзией, плодом моего воображения. И на самом деле я просто спал и видел сон.

Тогда почему Девара так разозлился? Глубина его гнева потрясла меня. Он бы разделался со мной, если б осмелился. И только страх перед полковником Бурвилем заставил его сохранить мне жизнь. В таком случае с какой стати он меня наказал за воображаемое преступление, о котором не мог знать? Если только не рассматривать такую вероятность, что он последовал за мной в мой сон. Может быть, мы каким-то непостижимым образом вошли в таинственный мир жителей равнин, где путешествовали вдвоем…

Эти не слишком логичные рассуждения привели меня к новому выводу. Сон был вовсе не моим. И не имел никакого отношения к реальности. Он оказался настолько фантастичным, что просто не мог родиться в моем мозгу, до определенной степени скованном условностями цивилизации. Мне не могла присниться Немезида в образе толстой старухи. Будь сон моим, речную переправу или каменный мост охранял бы двухголовый великан или древний рыцарь на коне, ведь именно о таких стражах рассказывалось в наших легендах.

Да и моя реакция на происходящее представлялась мне неправильной. Я испытал изумление, как будто прочитал сказку далекой страны и не понял ни смысла поступков героя, ни ее концовки. Я даже не знал, почему этот сон казался мне таким важным. Мне хотелось, чтобы он растаял без следа, как и положено всем нормальным видениям, а он не желал уходить.

Шли дни, я медленно выздоравливал, и мой сон постепенно превратился в одно из событий тех дней, что я провел с Девара, а затем мое путешествие по равнине и вовсе начало казаться нереальным. Мне даже трудно было расположить все, что тогда происходило, в хронологическом порядке. Я мог продемонстрировать сержанту Дюрилу умения, которые приобрел во время скитаний с кидона, но был не в силах вспомнить, как ими овладел. Они стали частью меня, как дыхание… Я не хотел брать кидона в свою жизнь, но одновременно стремился к этому. Он словно проник в мою кровь и навсегда остался со мной — так Девара обвинял моего отца в том, что он стрелял в него железом и этот выстрел навсегда запятнал его душу.

Иногда я стоял перед своей коллекцией камней и смотрел на небольшой шершавый обломок, который доктор вытащил из моего тела, и спрашивал себя, что в моих воспоминаниях было настоящим. Камень и шрамы являлись единственным подтверждением того, что я ничего не выдумал. Порой я прикасался к круглому, лишенному волос пятну на голове, решив в конце концов, что, пока я находился без сознания, Девара ударил меня, а мозг перенес боль в мой сон.

Лишь однажды я попытался рассказать о своем путешествии над пропастью. Прошло примерно шесть недель после моего возвращения домой. Я быстро шел на поправку, хотя даже после того, как мое тело окончательно исцелилось, кое-где на руках и щеках еще оставались нелепые розовые пятна. Я уже вставал и завтракал вместе со всеми. Ярил, моя младшая сестра, часто видела очень яркие сны и за завтраком постоянно донимала нас длинными рассказами о фантастических событиях, в которых ей довелось поучаствовать. Однажды утром, когда она, как всегда, принялась живописать нам очередную захватывающую историю (на сей раз ее спасла стая птиц, вырвав прямо из пасти кровожадной овцы), отец не выдержал и, лишив ее завтрака, отправил в гостиную.

— Женщина, которая не может сказать ничего умного, должна помалкивать! — сурово объявил он.

После завтрака я отправился в гостиную к Ярил, зная, что она — гораздо более впечатлительная, чем ее братья и старшая сестра, — будет долго плакать после выговора, на который мы с Элиси просто не обратим внимания. Я не ошибся. Ярил с опущенной головой и красными от слез глазами сидела на диване и делала вид, что вышивает. Когда я вошел, она даже не посмотрела на меня. Я сел рядом, протянул ей пышку, тайком прихваченную с общего стола, и тихонько проговорил:

— Знаешь, мне страшно интересно, что там было дальше. Ты мне расскажешь?

Ярил взяла пышку и благодарно взглянула на меня. Откусив кусочек, она севшим голосом ответила:

— Нет. Папа прав, это действительно глупо. Не стоит зря тратить ваше и мое время на дурацкие истории.

Я не мог сказать своей младшей сестре, что отец был не прав. — Да, это, конечно, глупо, но многое из того, что доставляет нам удовольствие, далеко не всегда бывает образцом глубокомыслия. Думаю, отец считает, что за завтраком рассказывать подобные истории не стоит, вот и все. Но я с радостью тебя послушаю в другое время — вот, например, сейчас.

У моей младшей сестры были огромные глаза, серые, словно у угольного кота. Ярил очень серьезно посмотрела на меня и вздохнула:

— Ты такой добрый, Невар, но я понимаю, что ты меня жалеешь. Сомневаюсь, что тебе интересны мои сны, да и то, что я делаю или о чем думаю днем. Просто ты хочешь меня утешить, после того как отец прогнал меня из-за стола.

Она была совершенно права насчет своих снов, но мне захотелось ее переубедить.

— По правде говоря, сны меня очень интересуют, потому что мне самому они редко снятся. Зато ты, похоже, видишь ужасно увлекательные вещи почти каждую ночь.

— Я слышала, что нам всем каждую ночь снятся сны, но только немногие люди в состоянии их запомнить.

— Если все забывают свои сны, как они могут доказать, что видели их? — улыбнувшись, возразил я. — Когда я опускаю голову на подушку и закрываю глаза, в голове у меня до самого утра царит тишина. А с тобой все иначе. Мне кажется, ты заполняешь свои ночи самыми разными приключениями и сказочными историями.

— Наверное, со мной во сне происходят самые разные увлекательные вещи, потому что в моей жизни так мало интересного, — отвернувшись от меня, ответила Ярил.

— Ну, не думаю, что у тебя такая уж скучная жизнь, малышка.

— Нет, не скучная. У меня ее попросту нет, — ответила она, и я уловил горечь в ее словах. Когда я удивленно на нее посмотрел, она всего лишь покачала головой и вдруг спросила: — Значит, тебе никогда не снились необычные сны, Невар? И ты никогда не просыпался с бьющимся сердцем и не задавался вопросом, что более реально — мир, где ты только что побывал, или тот, в котором живешь?

— Нет, — ответил я и неожиданно для себя добавил: — Только один раз.

Ярил посмотрела на меня своими кошачьими глазами.

— Правда? И что же тебе приснилось, Невар? — Она потянулась ко мне, словно все это имело для нее огромное значение.

Пока я раздумывал, как рассказать ей о своем сне, меня вдруг охватило диковинное ощущение. Шрам на голове словно обожгло пламенем, а тело скрутило в мучительном спазме. Я закрыл глаза и отвернулся, голова у меня кружилась, а жгучая боль буквально низвергла меня в тот сон со всеми его ослепительными, жуткими подробностями. Я снова вдыхал запах древесного стража и снова хватался окровавленными, изрезанными пальцами за клинок сабли. Отдышавшись, я попытался заговорить, но в первый момент не смог произнести ни звука.

— Ну, это был плохой сон, Ярил. Пожалуй, лучше я не стану тебе про него рассказывать.

Боль схлынула так же неожиданно, как и захлестнула, но мне все равно не сразу удалось заставить себя разжать кулаки и вытереть холодный пот со лба. Когда я снова повернулся к Ярил, то увидел тревогу в ее удивительных глазах.

— Что же могло испугать во сне мужчину? — спросила она меня.

Ее детская наивность, с которой она считала меня уже совсем взрослым, хотя была всего на несколько лет младше, яснее боли дала понять, что мне следует замолчать. Тогда я решил, что неожиданную боль вызвали воспоминания о страшном переживании. Для моей сестры я был настоящим мужчиной, даже несмотря на продемонстрированную в ее присутствии слабость, и я знал, что не сделаю и не скажу ничего такого, что могло бы изменить ее мнение обо мне. Поэтому я просто покачал головой и серьезно проговорил:

— В любом случае это неподходящая тема для разговора с дамой.

Ее глаза широко раскрылись от удивления — оказывается, ее брату, будущему солдату, могут сниться сны, которые не пристало обсуждать с дамой, но я видел, что она осталась довольна — ведь я назвал ее «дама», а не «ребенок». Она снова откинулась на спинку и проговорила:

— В таком случае, Невар, я больше не буду тебя ни о чем спрашивать.

Да, какими же мы тогда были наивными…

Дни проходили за днями и складывались в месяцы — так сухие листья, падая на землю, постепенно превращаются в перегной. Я старался не думать о том, что со мной произошло, и почти забыл свой страшный сон. Ожоги зажили, зашитое ухо рубцевалось, а порезы стали шрамами, которые остались со мной навсегда. На голове у меня тоже остался шрам, похожий на крохотную проплешину. Я вернулся к обычной жизни, урокам и тренировкам. Но в душе у меня остался неприятный осадок, ведь теперь я знал, что, невзирая на ласковые слова, отец сомневается в моих способностях. Его сомнения стали и моими — и этого противника мне так никогда и не удалось одолеть.

Я сделал всего одну уступку своему недавнему прошлому. Поздней осенью я сказал отцу, что хочу один отправиться на охоту, дабы проверить себя. Он ответил, что это глупо, но я настаивал, и в конце концов он отпустил меня на шесть дней. Я сообщил, что намерен охотиться вдоль плато, начинавшегося неподалеку от берега реки, и действительно двинулся в ту сторону. Сначала я побывал на том месте, где Девара и его женщины стояли лагерем, когда отец решил отдать меня для получения необходимого опыта воину кидона. Пепел и камни, окружавшие кострище, а также след от палатки на земле остались единственным напоминанием о его присутствии. Неподалеку валялись ножны от моей старой кавалерийской сабли, и кожа, которой они были обтянуты, уже начала потихоньку гнить. Самой сабли я нигде не нашел. Может быть, ее забрал какой-нибудь путник, проходивший мимо. Впрочем, вряд ли он оставил бы ножны и взял только сам клинок. Я снова бросил ножны на землю и покинул место стоянки. Человек не может призвать к себе оружие, по крайней мере в моем мире. У меня заныл шрам на голове, я потер его и отвернулся от лагеря Девара. Мне не хотелось о нем думать.

Я направил Гордеца в сторону от нашего дома. С приходом осени степь изменилась, но я это учел и прикинул, сколько времени понадобится моему коню, чтобы проделать расстояние, которое талди Девара промчалась бешеным галопом. Первые два дня я скакал к своей цели галопом по утрам и переходил на шаг днем. Благодаря осенним дождям воды было больше, чем когда мы были здесь с Девара. Крошечные ручейки снова принялись журчать в ущельях и в своих руслах на плато. Я ожидал, что это путешествие в одиночестве вернет мне воспоминания и поможет успокоиться, но весенние события теперь казались еще более странными и непонятными.

Наконец мне удалось найти место, где Девара в последний раз развел костер. Я подъехал к нему днем и долго стоял на краю уступа, глядя на раскинувшуюся передо мной равнину. Закопченные камни оставались на прежнем месте, но вокруг них выросла трава. Я нашел обгоревшую палочку для разжигания огня, которую сделал под руководством Девара, а также обломок подаренной им рогатки.

У меня сложилось впечатление, будто он нарочно сжег все, что давал мне и что я сделал сам. Некоторое время я обдумывал это предположение, заодно вспомнив, как Девара пристрелил кобылу, которая привезла меня домой. Может быть, по его представлениям, я каким-то образом запятнал Кикшу и воин кидона больше не мог ездить на ней? Девара не оставил мне ни одного ответа на мои вопросы, а те, что я находил сам, так навсегда и останутся приправленными сомнениями.

Затем, рискуя жизнью, ну, или по меньшей мере конечностями, я спустился вниз по крутому склону, пытаясь отыскать вход в пещеру. Я много об этом думал и пришел к выводу, что там обязательно должна быть пещера и уступ, куда мы спрыгнули и где Девара дал мне лягушку, вызвавшую галлюцинации. Я не сомневался, что именно так все и было.

Я ничего не нашел. Мне не удалось обнаружить ни уступа, на котором я смог бы устоять, когда спрыгнул вниз, ни пещеры. Я снова взобрался наверх и сел на краю, глядя на далекую реку. Значит, мне все приснилось или явилось плодом воображения, растормошенного дымом того растения, что Девара велел мне жечь в костре. Все, до мельчайшей подробности.

Я развел огонь на прежнем кострище при помощи старого доброго кремня и провел около него ночь, хотя заснуть мне так и не удалось. Завернувшись в одеяло, я смотрел на звездное небо и раздумывал над верованиями дикарей. Может быть, добрый бог подарил им другую правду, отличающуюся от нашей? Или он вообще не имеет над ними власти? Возможно, их исчезающие боги еще не до конца потеряли свою силу и мне довелось побывать в царстве одного из таких языческих божеств? От этой мысли по спине у меня побежали мурашки. Неужели темные жестокие миры действительно существуют всего в одном шаге от страны сновидений?

Добрый бог может сотворить все, что пожелает, так говорит Писание. Нарисовать квадратный круг и превратить деяния тирана в справедливые поступки, взрастить надежду из высохших семян пустыни… Если он может сделать все это для нас, то, вероятно, старые боги обладали таким же могуществом и дарили его своим народам. А вдруг я увидел мир, не предназначенный для глаз моих соплеменников?

Мальчик, стоящий на границе взрослой жизни, нередко задумывается над подобными вопросами, и той ночью я тоже размышлял над ними. Это не слишком способствует мирному сну, и на следующее утро, так и не сомкнув глаз, но не чувствуя усталости, я встал на рассвете. Когда первые лучи осеннего солнца скользнули по уступу, где находился мой лагерь, я понял, что добрый бог решил ответить на мои молитвы. Поток света на мгновение пролился на кучу камней, ослепительно вспыхнувших мириадами крошечных солнц, — это оказались просто вкрапления слюды. Затем солнце поднялось выше, лучи упали под другим углом, и груда булыжников снова приобрела самый обычный скучный серый цвет. Я подошел к ним, присел на корточки и прикоснулся пальцем, почувствовав их реальность. Именно от одного из этих больших камней откололся маленький кусок, который сначала попал в мою рану, а затем вместе со мной и в отцовский дом. По крайней мере, он был настоящим и являлся частью моего мира. Я вскочил в седло Гордеца и направился в сторону дома.

Следующей ночью, словно для оправдания моей лжи отцу, я услышал шорох в кустах, растущих у маленького прудика в дальнем конце ущелья, где я разбил свой лагерь. Подкравшись поближе, я увидел оленя и убил его одним выстрелом. Затем перерезал ему горло, выпустил кровь, располосовал сухожилия на задних ногах и подвесил на кривое деревце, чтобы выпотрошить. Как и положено, я вскрыл грудную клетку и вставил туда палку, чтобы мясо побыстрее остыло. Олень оказался не очень большим, и его рожки напоминали тоненькие шипы, но зато теперь я мог представить доказательство, что не зря шесть дней скитался по равнине.

Я не слишком удивился, когда увидел, как по склону приютившего меня ущелья спускается сержант Дюрил. Он подъехал к моему костру, когда я жарил на огне печень.

— На свете нет ничего лучше свежей печенки, — заметил он, спрыгивая на землю.

Я не стал его спрашивать, давно ли он за мной едет и зачем он здесь. Наши стреноженные лошади стояли рядом и мирно щипали траву, а мы разделили мясо и с удовольствием поужинали, глядя на далекие звезды. Стояла уже глубокая осень, и костер радовал нас своим теплом.

Потом мы некоторое время молча лежали, завернувшись в одеяла и делая вид, будто спим, однако сержант все же не выдержал и спросил:

— Ты хочешь рассказать, как все было?

Я чуть не сказал: «Не могу», хотя это был бы честный ответ. Но он вызвал бы множество других вопросов, попыток выведать у меня, что же тогда произошло, и в конечном итоге породил бы лишнее беспокойство. Значит, придется говорить неправду. Но сержант Дюрил не тот человек, которому легко можно солгать. Поэтому я просто ответил:

— Нет, сержант, пожалуй, не хочу.

Этому я научился у Девара.

Я разговаривал с людьми, которые получили серьезные ранения, пережили пытки или потеряли близких. Они рассказывают о том, что с ними произошло, как-то отстраненно, словно они постарались изгнать эти события из своей жизни. Я попытался сделать то же самое с воспоминаниями о днях, проведенных с Девара. Доказав самому себе, что встреча с древесным стражем не имела никакого отношения к реальности, я просто решил жить дальше. Я оставил кошмарные видения в прошлом, как поступил чуть раньше со своими детскими страхами, когда мне казалось, будто у меня под кроватью поселился домовой, как перестал загадывать желание всякий раз, когда видел падающую звезду.

Впрочем, я постарался забыть не только о загадочной женщине. Точно так же я больше не думал о тайных сомнениях отца относительно моего будущего. Девара явился для меня испытанием, возможностью понять, смогу ли я при определенных обстоятельствах усомниться в правильности решения командира, выступить против вожака дикарей и стать полководцем в своей собственной жизни. Я лишь единожды бросил Девара вызов, и то не слишком серьезно, а потом снова подчинился его воле. Я не усомнился в мудрости отца. Но я ему солгал. Солгал для того, чтобы он подумал, будто я нашел в себе силы противостоять кидона. Я рассчитывал, что ложь заставит отца меня уважать, но ничего подобного не произошло. Его отношение ко мне нисколько не изменилось.

Некоторое время я отчаянно старался завоевать его расположение и с удвоенным рвением не только тренировался во владении мечом и технике каваллы, что очень любил, но с головой погрузился в науки, которые ненавидел. Мои оценки взлетели на головокружительные высоты, и, проглядывая ежемесячные отчеты о моих достижениях, отец меня хвалил. Но слова были теми же, что я слышал от него всю жизнь. Теперь, когда я узнал, что он сомневается в моих воинских способностях, я вдруг обнаружил, что не верю в его похвалы. А когда он меня ругал, я чувствовал его неудовольствие в два раза сильнее, и тогда мое собственное отвращение к себе только усиливало его разочарование во мне.

Я до определенной степени осознавал: мне никогда не удастся совершить ничего такого, что помогло бы завоевать уважение отца. И потому принял совершенно осознанное решение не думать о том, что со мной произошло. Встреча с древесным стражем в мире грез и ложь отцу никоим образом не укладывались в мое представление о собственной жизни, и потому я их отбросил. Думаю, именно так живет большинство людей. Они стараются забывать о том, что не соответствует их представлению о себе. Как изменилось бы наше понимание реальности, если бы мы отбрасывали все дела и тревоги, которые не могут сосуществовать с нашими мечтами?

Однако эта мысль пришла мне в голову много лет спустя. А тогда я тратил все силы на то, чтобы жить самой обычной жизнью. После выздоровления я вдруг стал так стремительно расти, что удивил даже собственного отца. Я ел, точно изголодавшийся дикий зверь, вытягивался, словно молодой побег, и становился сильнее. В шестнадцать лет я за восемь месяцев сменил три пары сапог и четыре куртки. Мать с гордостью говорила подругам, что, если я в скором времени не перестану расти, ей придется нанять отдельную портниху только для того, чтобы прилично меня одевать.

Как и у большинства юношей моего возраста, у меня имелись собственные заботы, казавшиеся мне невероятно важными. Моего младшего брата, которому было суждено стать священником, отправили из дома для прохождения начального курса обучения. Ярил начала носить длинные юбки и высокие прически. Но все это прошло мимо. Меня слишком занимало, смогу ли я первым нанести удар своему наставнику по фехтованию, а также необходимость улучшить меткость стрельбы из ружья. Теперь я смотрю на эти годы как на самые эгоистичные в моей жизни, однако, с другой стороны, считаю, что сосредоточенность на себе необходима молодому человеку, перегруженному занятиями и тонущему в потоке новых знаний. А именно на это я в то время себя и обрек.

Даже события, происходящие за пределами нашего дома, меня не особенно трогали, ибо я слишком много сил и внимания отдавал своим занятиям. Любые новости всегда преломлялись сквозь мои представления о собственном будущем. Я знал, что король и старая аристократия сражаются за власть и налоги. После обеда отец иногда говорил о политике с моим старшим братом Россом, и хотя я знал, что политика не должна интересовать солдата, прислушивался к их беседам. Мой отец имел право голоса в Совете лордов и часто получал послания, где содержались самые разные новости.

Он всегда поддерживал короля Тровена. А старым аристократам следовало наконец принять планы его величества касательно будущего нашего королевства, которое расширяло свои границы на восток, пересекая равнины, а не на запад — к побережью. Старые аристократы с радостью возобновили бы нашу древнюю борьбу с обитателями Поющих земель ради того, чтобы отвоевать у них назад прибрежные провинции. Мой отец считал, что король поступает мудро, и все представители новой аристократии были на его стороне, они всячески поддерживали экспансию Гернии на восток. Я не очень обращал внимание на все эти перипетии. Политическая борьба, разумеется, имела к нам отношение, но все главные события происходили в столице — в Старом Таресе, расположенном к западу от наших владений.

Меня гораздо больше интересовали новости с восточных границ, а они всегда начинались с распространения чумы спеков. Страх перед болезнью медленно пропитывал наши души в те годы, когда я взрослел и становился мужчиной. Однако, несмотря на пугающие истории, мы знали, что все это далеко от нас. Правда, иногда отзвуки печальных событий долетали и до Широкой Долины. Как-то раз старый Перси попросил отца отпустить его на восток, потому что хотел побывать на могилах своих сыновей. Он сам был солдатом, оба сына, разумеется, пошли по его стопам, но умерли, не успев произвести на свет сыновей, которые продолжили бы род и дело Перси. Он рассказал об этом отцу, и я видел, как ему тяжело. Горе Перси сделало ужасы страшной эпидемии более реальными в моих глазах. Я знал Кифера и Роули, они были всего на четыре и пять лет старше меня и вот теперь лежали в могилах на далекой границе.

Но по большей части чума оставалась там, где началась, и бушевала на военных аванпостах и в поселениях у подножия Рубежных гор. Впрочем, на границе было полно и других опасностей: змеи и ядовитые насекомые, не поддающиеся здравому смыслу и пониманию атаки спеков, огромные кошки и злобные горбатые олени. Болезнь особенно яростно бушевала в жаркие летние месяцы и уносила в этот период множество жизней, а с приходом холодов эпидемия шла на спад.

Летом того года, когда мне исполнилось семнадцать, мы видели множество марширующих солдат. Каждую неделю они проходили мимо наших владений по дороге вдоль берега реки. Они направлялись на смену тем, кто пал жертвой страшной болезни. И все это были опытные солдаты, я почти не видел среди них новичков, отправляющихся на свое первое место службы. Похоронные караваны обтянутых черной тканью фургонов, заполненных гробами, медленно тянулись по дороге в сторону цивилизованного Запада. Они везли тела тех, чьи семьи были достаточно богаты или влиятельны, чтобы оплатить перевозку умерших для подобающих похорон. За ними мы наблюдали издалека. Отец о них почти не говорил, а мать боялась, что мы заразимся, и строго-настрого запретила нам подходить к реке, когда вдоль нее проезжали такие процессии.

Каждое лето болезнь возвращалась и с неистощимым упорством пожирала наших солдат. Как-то отец подсчитал, что чума унесла жизни от двадцати трех до сорока шести процентов сильных мужчин. Пожилых людей, женщин и детей эпидемия косила еще яростнее, обходя стороной лишь немногих. Здоровый мужчина за несколько дней превращался в скелет, обтянутый кожей. Кое-кому посчастливилось остаться в живых, и они вели почти нормальную жизнь, хотя мало кто мог вернуться к тяжелой службе в кавалле. Некоторые из них страдали потерей чувства равновесия, а это серьезный недостаток для всадника.

Мне доводилось видеть тех, кто перенес болезнь, и они поражали своей худобой. Это были вторые сыновья друзей моего отца, они останавливались у нас по дороге в Старый Тарес. Молодые люди ели и пили, как все здоровые мужчины, некоторые даже больше обычного, но не набирали свой прежний вес, и, казалось, силы не желали к ним возвращаться. К тому же они часто ломали кости и получали самые разные раны. Смотреть на молодых офицеров, когда-то здоровых и жизнерадостных, а теперь до ужаса исхудавших, равнодушных ко всему, что происходит вокруг, и вынужденных оставить военную карьеру в самом ее начале, было очень тяжело. Они быстро уставали и с трудом могли провести день в седле. Они рассказывали про города, полные вдов и сирот, чьи мужья и отцы, обычные солдаты, пали жертвой болезни, а не военных действий.

Пришла осень, и сырые ветра остановили распространение чумы. В конце года мне исполнилось восемнадцать, а мой день рождения приходился как раз на праздник Темного Вечера. В нашем доме его практически не отмечали, поскольку отец считал Темный Вечер языческим праздником, глупым суеверием, дошедшим до нас со времен старых богов. Кое-кто продолжал называть его Ночью Темной Женщины.

Законы старых богов гласили, что один раз в году замужняя женщина может изменить мужу и не понести никакого наказания, потому что в эту ночь она должна следовать только собственным желаниям. Моя мать и сестры, разумеется, такими глупостями не занимались, но я знал, что они завидуют представительницам некоторых семей в нашей округе, которые продолжали придерживаться этого обычая. В их домах Темный Вечер отмечали балами-маскарадами и роскошными пирами и дарили украшения из жемчуга и опалов, обернув подарки в яркую бумагу, украшенную звездами. У нас самая длинная зимняя ночь в году проходила без какого-либо блеска. Мать и сестры запускали в пруду крошечные лодочки со свечками, а отец дарил своим женщинам конверты с деньгами — и все.

Поскольку отец запретил в нашем доме празднование Темного Вечера, мой день рождения всегда отмечался с особым размахом, став заодно и праздником середины зимы. Мать устраивала великолепный обед и приглашала гостей из соседних поместий. Однако в этом году мне исполнялось восемнадцать — я становился мужчиной, — поэтому мой день рождения был более торжественным и на нем присутствовали только члены семьи.

Праздник получился официальным и скучным. Отец привез Ванзи из западного монастыря, где тот проходил обучение, чтобы брат провел церемонию. У Ванзи еще даже не начал ломаться голос, но он все равно был горд, что ему доверили семейную книгу и позволили надеть сутану. Облаченный по всем правилам, он читал о моем предназначении из Писания:

— «Второй мальчик, рожденный в благородном доме, станет сыном-солдатом своего отца, и его судьба — служить. Он возьмет в руки меч и будет защищать людей своего отца. Он будет отвечать за свои поступки, потому что его меч и перо прославят его семью или низвергнут ее в пучину позора. Пусть в молодости он служит законному королю, а в старости вернется домой, чтобы защищать дом своего отца».

Когда брат закончил, я показал родным подарки отца. В одной руке я держал новую саблю офицера каваллы в сверкающих черных ножнах. В другой — переплетенный в кожу дневник с гербом нашей семьи на обложке. Сабля станет моим оружием, а в дневник я буду записывать свои деяния. Второй дар имел огромное значение для всей моей семьи. Дело было не только в том, что я достиг возраста, когда мне положено вести себя, как подобает мужчине, — сегодняшний день знаменовал передачу мне семейного факела. Мой отец являлся представителем новой аристократии и первым из нашего рода получил титул лорда Бурвиля с Востока. Таким образом, я становился первым сыном-солдатом новой благородной фамилии. Впервые в жизни я занял почетное место во главе стола. Дневник, который я держал в руках, прибыл сюда из Старого Тареса, а герб моего отца был вытиснен на обложке печатником самого короля.

В наступившем молчании я оглядел родных, рассевшихся за длинным овальным столом, и подумал о собственном месте в семье. Справа от меня — отец, рядом с ним мать. Слева — старший брат Росс, ему суждено унаследовать дом и земли отца. За ним — мой младший брат Ванзи, читавший Священное Писание в мою честь. Рядом с Ванзи с одной стороны и матерью — с другой заняли свои места мои сестры, изящная Элиси и похожая на милого котенка Ярил. Они получат хороших мужей, принесут им немалое приданое, и благодаря этому мы все обретем новые связи. Мой отец создал семью, о которой мужчина может только мечтать, да еще произвел на свет вторую дочь.

А я, Невар, — его второй сын, и мне суждено стать военным. Сегодня я наконец это осознал. Именно такой порядок сохраняется в течение многих поколений: старший сын наследует, третий предназначен доброму богу, а второй отправляется на военную службу, чтобы принести своей семье славу и честь. Каждому второму сыну, рожденному в благородном доме, в восемнадцатый день рождения преподносится дневник вроде того, что я сейчас держал в руках, — переплетенный в телячью кожу, с плотно сшитыми двойными страницами кремового цвета. В Писании говорилось, что мои собственные слова станут отчетом о моих поступках.

Этот дневник и удобный пенал, который вкладывался внутрь корешка, будут сопровождать меня повсюду. Дневник сделан таким образом, чтобы можно было писать даже около переплета, а жесткая обложка позволяла это делать легко не только за столом, но и на привале у костра. В пенале лежали две крепкие ручки, запас чернил и перья, а также несколько разноцветных карандашей, отличающихся друг от друга весом, чтобы я мог зарисовывать местность, растения и животных. Когда я испишу последнюю страницу, дневник вернется в Широкую Долину, чтобы занять место на полке в библиотеке и стать частью нашего семейного архива. Он будет стоять рядом с книгами, где ведутся записи об урожаях, поголовье скота, рождениях, бракосочетаниях и смертях. Дневник, подаренный мне сегодня, станет первым томом первого дневника первого сына-солдата, которому суждено носить герб моего отца. Когда он будет заполнен и отправлен домой, я тут же начну новый. Я должен заносить туда все важные события во время моей службы королю, стране и своей семье.

В особняке моего дяди Сеферта в Старом Таресе целая стена в огромной библиотеке отдана полкам, где стоят бесконечные ряды таких дневников. Сеферт Бурвиль — старший брат моего отца, унаследовал родовой дом, титул и земли. И его долг хранить семейную историю. Мой отец Кефт Бурвиль был вторым сыном и солдатом в своем поколении. За сорок два года до моего восемнадцатилетия он сел на лучшего скакуна, что был у его отца, и отправился со своим полком на границу. Он не вернулся, чтобы поселиться в особняке «Каменная Бухта», доме его предков, там хранились только его военные дневники. Они заняли целых две полки в библиотеке брата и были заполнены отчетами о последних победоносных сражениях нашей армии с жителями равнин, когда король Тровен расширил владения Гернии за счет земель варваров.

Как только отец получил офицерский чин и собственное жилье в форте, он отправил домой письмо, сообщая, что готов воссоединиться со своей невестой. Селета Роуд — ей тогда уже исполнилось двадцать, но она была просватана за моего отца еще шестнадцатилетней — отправилась к нему в экипаже, затем фургоне и наконец верхом на лошади, чтобы обвенчаться с ним в полковой часовне в форте Ренолкс. Она была хорошей женой кавалериста и рожала ему детей, пока он честно воевал, о чем свидетельствовал длинный путь, проделанный им от чина лейтенанта до звания полковника. В молодости они думали, что все их мальчики будут военными, потому что такова судьба сыновей второго сына.

Сражение у Горького Источника все изменило. Мой отец отличился во время двух последних атак, и когда король Тровен услышал о его подвигах, он наградил полковника Бурвиля поместьем в четыреста акров земли, с таким трудом отвоеванной у жителей равнин. Вместе с землей отец получил титул и собственный герб, став таким образом одним из первых представителей новой аристократии, чьи поместья располагались на востоке и в чьи обязанности вменялось нести в те края цивилизацию и традиции.

Именно герб моего отца, а не его брата был отпечатан на мягкой коже моего нового дневника, который я держал высоко в руках, чтобы его могли рассмотреть все мои братья и сестры. Герб представлял собой усыпанное плодами дерево, растущее на берегу реки. Дневник вернется сюда, в Широкую Долину, а не в наше родовое поместье в Старом Таресе, и станет первым томом на первой полке, отведенной сыновьям-солдатам, потомкам моего отца. Здесь, на бывшей границе Диких земель, мы создавали новую династию и знали это.

Молчание затянулось, я держал дневник высоко над головой, наслаждаясь своим новым положением. Наконец отец нарушил тишину:

— Итак, таково твое будущее, Невар. Оно только твое, и тебе предстоит прожить и записать его.

Голос отца прозвучал настолько торжественно, что я не смог найти слов, чтобы ему ответить в том же ключе.

Я осторожно положил подарки на красную подушку, на которой они мне были преподнесены, а когда слуга убрал их со стола, сел на свое место. Отец приподнял бокал, и по его знаку слуга налил всем вина.

— Давайте выпьем за нашего сына и брата и пожелаем Невару, чтобы ему выпало много возможностей продемонстрировать храбрость и покрыть свое имя славой! — предложил он.

Все подняли бокалы и пригубили напиток.

— Спасибо, сэр, — неловко сказал я, но оказалось, что отец еще не закончил.

Он продолжал держать бокал и ждал, когда я посмотрю ему в глаза. Я не знал, чем еще собирался меня порадовать отец, но надеялся, что он предложит мне самому выбрать себе кавалерийскую лошадь. Гордец — отличный конь, но он был уже староват, а я мечтал о более резвом скакуне. Я затаил дыхание, а отец, оглядев всех сидящих за столом, улыбнулся с довольным видом человека, выполнившего свой долг перед собой и семьей.

— А еще давайте выпьем за наше прекрасное будущее. Переговоры заняли много времени и были очень непросты, сын мой, но они завершены. Если в течение трех лет ты с честью прослужишь в кавалле и получишь капитанские звездочки на воротник, лорд Гренолтер отдаст тебе в жены свою младшую дочь Карсину.

Прежде чем я успел хоть что-нибудь сказать, Ярил радостно захлопала в ладоши и воскликнула:

— О Невар, мы с Карсиной станем сестрами! Как чудесно! А наши дети будут кузенами и смогут играть вместе.

— Ярил, пожалуйста, успокойся. В конце концов, это праздник твоего брата, — тихонько пожурила мою неугомонную сестру мать, но я все равно услышал ее слова.

Несмотря на выговор, глаза матери сияли от радости. Я знал, что ей, как и Ярил, очень нравится Карсина, живая, симпатичная девушка со светлыми волосами и круглым лицом. Они с Ярил были лучшими подругами, и она часто приезжала в Шестой день с матерью и старшей сестрой, чтобы вместе с женской половиной нашего дома помолиться, заняться рукоделием и посплетничать. Лорд Гренолтер служил с моим отцом и получил земли и герб за выдающуюся храбрость, проявленную в тех же сражениях, в которых отличился отец.

Леди Гренолтер и моя мать вместе учились в школе и вышли замуж за кавалеристов. Будучи дочерью представителя новой аристократии, Карсина пройдет надлежащее обучение, чтобы стать образцовой женой военного. Я слышал множество историй про жен из числа старой аристократии, которые впадали в отчаяние, когда выяснялось, что они должны жить на границе в окружении дикарей. Карсина Гренолтер будет для меня отличной партией. Я не испытывал ни малейшего огорчения оттого, что приданое Карсины, каким бы оно ни было, расширит владения моего брата, а не достанется нам. Таков закон, и я с удовлетворением думал о том, что благодаря моему браку наше поместье станет больше. В далеком будущем, когда я уйду в отставку, нас примут в Широкой Долине, чтобы мы смогли вырастить здесь наших детей. Мои сыновья пойдут по моим стопам — станут солдатами, а Росс позаботится о мужьях для дочерей.

— Невар? — Голос отца прозвучал сурово, напомнив мне, что я задумался и не ответил подобающим образом на его сообщение.

— Я онемел от счастья, узнав, чего ты для меня добился, отец, и постараюсь быть достойным Карсины и доказать лорду Гренолтеру, что в моих жилах течет благородная кровь.

— Очень хорошо. Я рад, что ты понимаешь, какую честь он нам оказал, доверив одну из дочерей нашим заботам. В таком случае выпьем за твою будущую невесту.

Мы снова подняли бокалы и выпили.

Так прошел мой последний вечер детства в доме отца. В день своего восемнадцатилетия я оставил за спиной все прежние дела и заботы. На следующее утро началась моя новая жизнь взрослого мужчины. Я встал с рассветом, скромно позавтракал с отцом и братом, а затем вместе с ними выехал из дома. Каждое утро мы отправлялись в разные уголки отцовского поместья, чтобы выслушать отчеты управляющих. Большинство из этих людей отец знал еще со времен службы в кавалле. Они с радостью согласились у него работать, когда годы заставили их покинуть армию. Отец построил для них хорошие дома, выделил по небольшому участку земли под сад, помог обзавестись коровой или двумя козами, а также десятком цыплят. Многим сосватал жен в западных городах, поскольку, хотя их сыновья должны были отправиться на военную службу, на дочерях с удовольствием женились сапожники, купцы и фермеры. Нашему маленькому городку на берегу реки требовались ремесленники и торговцы, чтобы расти и развиваться.

Я знал людей моего отца всю свою жизнь, но за эти дни узнал еще лучше. Несмотря на то что, выйдя в отставку и сняв форму, они автоматически лишились чинов, отец продолжал называть их «капрал» или «сержант», и мне кажется, им нравилось это напоминание о прошлых заслугах.

Сержант Джеффри приглядывал за нашим стадом овец на поросшем сочной зеленой травой пастбище около реки. Этой весной родилось много ягнят, а у некоторых маток даже по два ягненка. Но не у всех хватало молока и терпения заботиться о двух детенышах одновременно, и Джеффри нанимал мальчишек и девчонок из деревни, где селились остатки племени терну, чтобы те кормили малышей из бутылочек. Дети радовались возможности заработать пару монет да еще получали за усердие сахарные конфеты. А отец гордился тем, что он не только укротил дикарей-кочевников, но еще и прививает их юному поколению полезные навыки. Он считал, что задача гернийской новой аристократии состоит в том, чтобы нести цивилизацию и культуру этим отсталым людям. Когда они с матерью устраивали торжественные обеды и праздники, он часто специально заводил разговор о необходимости таких благотворительных дел и убеждал других представителей семей новой аристократии следовать его примеру.

Капрал Карф на войне лишился части правой стопы, но это ему не слишком мешало. Он следил за работами на полях, где выращивали зерновые и заготавливали сено — причем занимался этим на протяжении всего сезона, от первой борозды, оставленной плугом, до сбора урожая. Он был ярым сторонником орошения, и они с отцом нередко обсуждали, насколько реально претворить в жизнь этот проект. Капрал видел, как на востоке жители равнин доставляли воду на поля, и был готов провести эксперимент. Отец считал, что мы должны выращивать то, что по воле доброго бога дает нам земля, но Карфу хотелось обеспечить водой и верхние поля. Я сомневался, что они сумеют договориться за те годы, что остались до моей отставки. Карф не покладая рук работал на моего отца, применяя самые разные методы, чтобы вернуть земле плодородие после трех лет посевов.

Сержант Рефдом занимался садом. Это было новым для нас делом, и отец не видел причин, почему бы фруктовым деревьям, посаженным на склонах холмов над полями, не порадовать нашу семью богатым урожаем. Я тоже. Но они плодоносить не желали. Болезнь листьев практически уничтожила все сливовые деревья, а какой-то жуткий червяк напал на крошечные яблочки, как только они завязались, однако сержант Рефдом оказался человеком упрямым. В этом году он получил вполне приемлемый урожай нового сорта вишен, которые, похоже, неплохо прижились.

Мы возвращались домой к полудню, пили чай с мясным рулетом, а затем отец отправлял меня на занятия. Он считал разумным обучить меня основам ведения хозяйства, чтобы, выйдя в отставку и вернувшись домой, я мог помочь брату в его трудах на благо поместья. Если случится так, что Росс заболеет или с ним произойдет какое-нибудь несчастье, он сможет отправить прошение королю, чтобы тот позволил его брату-военному вернуться на земли своего отца для их защиты.

Я молил доброго бога, чтобы этого не произошло, и не только из любви к старшему брату. Я знал, что рожден для каваллы. Сам добрый бог сотворил меня вторым сыном, и я верю, что он дарует тому, кто должен стать воином, черты характера и любовь к приключениям, необходимые для хорошего солдата. Я понимал, что, когда мои дни в кавалле подойдут к концу, мне придется вернуться в наше поместье и, возможно, взять на себя обязанности сержанта Рефдома или капрала Карфа. Все мои сыновья будут солдатами, и на мою долю выпадет обязанность подготовки второго сына моего брата, который, в свою очередь, станет офицером. А мои дочери получат в приданое наделы земли из наших семейных владений. Следовательно, я должен был научиться вести хозяйство, чтобы, выйдя в отставку, мог принести своей семье пользу.

Но сердце мое переполняли мечты о сражениях, патрулях и исследовании новых территорий, поскольку наша армия продвигалась вглубь Диких земель, завоевывая все новые и новые территории и богатства для короля Тровена. На восточной границе то и дело происходили стычки между бывшими хозяевами этих земель и нашими войсками. Солдаты пытались убедить дикарей в необходимости вести оседлый образ жизни и понять наконец, что мы несем им добро. Больше всего на свете я боялся, что все военные действия закончатся до того, как я достигну призывного возраста, и мне придется вместо сражений заниматься всякой чепухой. Я мечтал увидеть, как строители Королевского тракта покорят Рубежные горы и темная лента самой длинной дороги оборвется на берегу Далекого моря. Мне хотелось стать одним из тех, кто первым с триумфом проедет по этому пути и пустит коня галопом по берегу чужого моря, а из-под его копыт будут во все стороны разлетаться соленые брызги.

Вечера в свой последний год дома я проводил за книгами, а после этого еще тренировался во владении оружием. Двух законных часов свободного времени в день мне больше не полагалось. Детское увлечение коллекционированием камней пришлось забыть ради более серьезных, взрослых занятий. Слушать, как Элиси играет на музыкальных инструментах, или помогать Ярил собирать цветы для украшения нашего дома теперь считалось для меня пустой тратой времени. Я скучал по сестрам, но прекрасно понимал, что пришла пора повернуться лицом к миру мужчин.

Некоторые из изучаемых мной предметов были ужасно скучными, но я старался делать все, что мне задавали, прекрасно понимая: отец и наставники оценивают меня не только по тому, как хорошо я сделал уроки, но и смотрят на мое прилежание. Человек, вознамерившийся стать командиром, должен сначала научиться выполнять приказы. И не важно, какой чин я получу, всегда найдется кто-то, кто будет занимать более высокое положение и перед кем мне придется склонять голову. И потому я считал, что должен с радостью подчиняться дисциплине. В те дни единственное, о чем я мечтал, это вести себя так, чтобы моя семья могла мной гордиться, и заставить-таки отца изменить мнение обо мне.

Вечерами, после обеда, вместе с отцом и Россом я сидел в гостиной и вел взрослые разговоры о нашем поместье, политике и обсуждал последние новости. Поскольку во время обучения в Академии запрещено курить и употреблять спиртные напитки, отец посоветовал мне воздержаться от табака и ограничиться легким вином, которое у нас подают за обедом, а также одной рюмкой бренди после трапезы. Я принял его совет как вполне разумный.

Всю третью неделю каждого месяца я получал настоящее удовольствие. Эти дни были полностью отданы «подготовке к выпускным экзаменам», как в шутку говорил сержант Дюрил. Теперь Гордец перешел в полное мое распоряжение, и я старался заботиться о нем, чтобы быть достойным такого замечательного коня. Сержант Дюрил решил сделать из меня закаленного всадника и потому отрабатывал множество трудных элементов верховой езды.

На последнем месте службы Дюрил занимался с новобранцами и прекрасно знал свое дело. Он открывал мне секреты верховой езды, а затем отрабатывал отдельные элементы до тех пор, пока я не доказал, что чувствую все до единой мышцы Гордеца и знаю, как подстроить движения своего тела под любой аллюр лошади. Мы тренировали боевой галоп, удары копытами и вращения, торжественный и очень сложный медленный шаг.

Мы часто выезжали в дикую степь, и теперь, когда я стал взрослым мужчиной, Дюрил разговаривал со мной более свободно. Он рассказывал мне про растения и животных в этих краях и о том, как он и солдаты под командованием моего отца использовали их в походах. Постепенно он стал брать все меньший запас воды и пищи, пока я не научился обходиться тем, что нам удалось добыть самим. Он был требовательным наставником, порой даже более суровым, чем Девара, но Дюрил показывал мне все на собственном примере и никогда не переходил к оскорблениям.

Я знал, что в его седельных сумках имеются провиант и вода на крайний случай, но он ограничивал себя так же, как меня, и, глядя на него, я понял, до чего же мало нужно человеку, если он достаточно изобретателен. Когда сержант требовал, чтобы я научился находить кактусовых червей, он сначала показывал мне, как отыскать крошечные дырочки на плоских листьях, а потом как с минимальными для себя потерями прорубаться к самому сердцу этого жуткого колючего растения. После чего уже не составляет особого труда извлечь на свет жирных желтых личинок, которые могут обеспечить отбившегося от своих солдата питательным, хотя и не совсем приятным на вид ужином.

Дюрил был отличным рассказчиком и участвовал в огромном количестве военных кампаний. Свои уроки он иллюстрировал яркими примерами, почерпнутыми из собственного опыта, ведь война на равнинах стала историей его жизни, и я нередко жалел, что в моих учебниках нет ничего подобного. Дюрил никогда не требовал, чтобы я сделал нечто такое, чего он не мог сам, и за это я бесконечно уважал своего ворчливого наставника.

Когда наступила невероятная летняя жара, мы с Дюрилом отправились в пятидневный поход по лишенным воды, безжизненным районам, расположенным на востоке Широкой Долины, чтобы я показал ему, чему научился. На третий день сержант, не говоря ни слова, забрал у меня шляпу и заставил ехать под лучами палящего солнца с непокрытой головой. В конце концов я остановился и соорудил себе из веток полыни уродливую панаму, и он с довольным видом улыбнулся. Я боялся, что сержант станет надо мной потешаться, но вместо этого он сказал:

— Молодец. Ты понял, что важнее защититься от солнечного удара, чем сохранить видимость достоинства. Некоторые офицеры, даже когда попадали со своими людьми в экстремальные ситуации, пеклись о собственном так называемом авторитете больше, чем о необходимости сохранять способность ясно мыслить и принимать правильные решения. Это еще хуже, чем когда командиры не позволяли солдатам делать то, что они считали необходимым, чтобы выжить. Например, капитан Херкен. Однажды во время патрулирования его отряд подошел к источнику, на который он рассчитывал, но воды там не оказалось. Его люди хотели использовать свою мочу. Ее можно пить, если нет ничего другого, или намочить одежду, чтобы было не так трудно идти по жаре. Он запретил. Сказал, что от его отряда никогда не будет пахнуть мочой. В результате около трети его людей умерли от обезвоживания. Так что уж лучше командир в дурацкой шляпе, но с ясным умом, чем глупые приказы дурака, страдающего от солнечного удара.

Только после моего восемнадцатилетия Дюрил начал рассказывать мне о грубой правде военной жизни. Я никогда не спрашивал отца о подобных вещах и, разумеется, не повторял этих историй дома. Думаю, отдав меня на попечение сержанта, отец показал, что одобряет все, чему тот посчитает нужным меня научить. Дюрил был не знатного рода, но сыном солдата, и мой отец его уважал.

Вечером мы остановились около маленького пруда, заросшего терновником, и развели костерок из упругих веток, которые страшно дымили. В этот раз разговор зашел об истории каваллы. Для Дюрила она представляла собой не даты, отдельные места на карте или стратегию кампаний. Это была его жизнь. Он начал службу, едва выйдя из подросткового возраста, в те дни, когда кавалерийские отряды только патрулировали границы Гернии, охраняя их от жителей равнин. Тогда казалось, что его ждет не слишком многообещающая карьера.

Думаю, только я один на целом свете знал сокровенную тайну Дюрила. На самом деле он не был сыном-солдатом. Ему выпало родиться четвертым сыном в семье башмачника, жившего в Старом Таресе. Мальчика отдали в королевскую каваллу в каком-то смысле от отчаяния. Городу не нужны лишние сапожники, и если бы он остался дома, то умер бы от голода или стал вором. Дюрил рассказал мне пару историй про Гернию тех дней.

Долгая война с жителями Поющих земель закончилась нашим поражением. Тогда страной правил его величество Дарвел, отец нынешнего короля. Несколько десятилетий войны привели к тому, что мы потеряли прибрежные земли и самый богатый район добычи угля. Обитатели Поющих земель захватили наши порты, отрезав нас таким образом от Внутреннего моря. Лишившись одновременно и морской торговли, и угля, Герния начала слабеть, как человек, вынужденный голодать. Военно-морской флот, проигравший войну, покрыл себя позором, у нас отобрали корабли и прекрасно оборудованные гавани. Армия и кавалла стали предметом насмешек, и многие солдаты, сняв форму, были вынуждены просить милостыню, а тех, кто решил остаться, все презирали за трусость и неумение воевать. Вот как обстояли дела, когда сержант Дюрил поступил на военную службу. Он начал с того, что чистил офицерам каваллы сапоги, которые те почти не надевали, поскольку враг одержал над ними победу и они не видели необходимости достойно выглядеть.

Дюрил прослужил три года, а потом король Дарвел умер, и его корону унаследовал его величество Тровен. По словам Дюрила выходило, что молодой король в одиночку спас Гернию от неминуемого падения в пропасть. Он оплакивал отца три дня, а затем, вместо того чтобы собрать Совет лордов, призвал к себе военачальников. Когда он предложил им остатки казны на восстановление армии Гернии, аристократы принялись возмущаться и твердить, что они больше не желают сражаться против жителей Поющих земель. Они жаловались на то, что война, затянувшаяся на четыре поколения, почти полностью их разорила, но страна все равно потерпела поражение.

Однако юный король Тровен интересовался вовсе не Западом и провинциями, захваченными врагом. Ничего подобного. Король Тровен устал от бесконечных стычек с жителями равнин, нападавших на наши отдаленные форты и поселения. Он решил, что, если они не желают уважать пограничные камни, установленные по обоюдному согласию восемьдесят лет назад, значит и он тоже имеет на это право. Король отправил в те края свою каваллу с приказом начать активную экспансию на Восток, с тем чтобы не только расквитаться с жителями равнин, но также захватить новые земли в качестве компенсации за те, что нам пришлось отдать обитателям Поющих земель.

Не все лорды поддержали короля, поскольку равнины считались бросовой землей, не подходящей для земледелия и разведения скота, ибо летом там слишком жарко, а зимой нестерпимо холодно. Мы торговали с жителями тех земель, но это был сугубо натуральный обмен: наши купцы предлагали медную и бронзовую домашнюю утварь, получая взамен, например, меха из северных районов. Дикари не возделывали поля и ничего не производили. Некоторые из них были кочевниками, следовавшими за своими стадами. Но даже те, что заводили маленькие поля, проводя лето на одном месте, зимой уходили в другое. Они сами признавали, что земля никому не принадлежит. В таком случае почему они или наша собственная аристократия должны возражать против того, чтобы мы поселились на ней и стали получать с нее урожаи?

Дюрил вспомнил короткое и кровавое восстание аристократов. Лорд Эджери, уважаемый член Совета, встал на одном из заседаний и спросил, почему их сыновья должны проливать свою кровь за песчаную пустыню, скопление камней и заросли полыни. Предатель предложил сбросить короля Тровена и объединиться с нашими прежними врагами, чтобы договориться о концессиях за использование морских портов. Король Тровен решительно подавил мятеж, а затем, вместо того чтобы наказать виновных, наградил те семьи, что отправили сыновей-солдат бороться с предателями.

Король изменил суть армии, вкладывая средства и посылая все новые и новые подкрепления в каваллу, конные войска, ведущие свое начало от древних рыцарей. Он счел, что им будет легче справиться с жителями равнин, которые почти никогда не расставались со своими лошадьми. Затем он распустил военно-морской флот, поскольку ни портов, ни кораблей у Гернии не осталось. Кое-кто потешался над тем, что моряков посадили на лошадей, а коммодоры отныне стали отдавать приказы пехотинцам, однако король Тровен верил в сыновей-солдат и не сомневался в их готовности служить там, где их навыки всего нужнее. Армия не подвела короля Тровена.

Вот так королевство Герния на треть увеличило свои территории по сравнению с теми, что имело, когда сержант Дюрил был мальчишкой.

Война Равнин началась с серии вылазок и стычек между кочевниками и нашими солдатами. Жители равнин нападали на наши отряды, атаковали военные аванпосты и новые поселения, выросшие вокруг них. Мы не оставляли этого без ответа. Сперва кочевники решили, что король Тровен всего лишь пытается подтвердить свое право на исконные территории Гернии. Только когда мы передвинули пограничные камни и стали строить крепости и города, они поняли, что у него самые серьезные намерения. Война продолжалась двадцать лет.

Сами жители равнин считают, что их народ состоит из семи разных племен, но, по нашим сведениям, число различных кланов доходит до тридцати. Они, следуя собственным столетия существующим традициям, постоянно перемещаются по равнине, многочисленным плато, доходя даже до зеленых холмов, расположенных далеко на севере. Некоторые племена выращивают овец или коз, другие коричневых животных с длинными шеями, которым не страшны ни жара, ни холод. Три самых маленьких клана, добывавших себе пропитание охотой и собирательством, все прочие кочевники считали примитивными. Эти люди наносили на лица татуировки в виде красных кругов и верили в то, что произошли от лающих крыс — грызунов, живущих в степях и роющих длинные ходы в земле. Крысолюды поступали точно так же — прятали зерно и семена в глубоких туннелях. Они практически не мешали нашему продвижению на восток и, похоже, получали удовольствие от своей репутации странного народа. У них даже побывало несколько художников и писателей из Старого Тареса, которых заинтересовали их диковинные обычаи. В качестве благодарности за радушный прием гернийцы подарили им ткани, ножницы и другие полезные вещи.

Кидона всегда были хищниками и жили тем, что нападали на других. Мирные кочевники передвигались за своими стадами от пастбища к пастбищу. Их миграции зависели от времени года. А кидона следовали за ними — так волки охотятся на равнинных антилоп. На протяжении довольно многих лет некоторые гернийские купцы успешно торговали с жителями равнин, когда те собирались на свои традиционные осенние ярмарки, но по большей части мы не обращали друг на друга внимания.

В течение жизни многих поколений у кочевников не было ничего такого, что интересовало бы нас, и мы знали: они будут яростно сражаться, чтобы сохранить то, что у них есть. Все жители равнин владели магией, и в тех редких случаях, когда нам приходилось скрещивать с ними оружие, добра нам это не приносило. Разве можно сражаться с человеком, который, взмахнув рукой, заставляет твоего коня опуститься на колени или пулю пролететь мимо цели? Поэтому мы их не трогали. У нас было море и свои провинции, а у них — свои равнины. Если бы обитатели Поющих земель не закрыли нам доступ на побережье, так бы и оставалось до конца времен.

Только когда у нас возникла нужда в новых территориях, мы вступили в борьбу с жителями равнин. Мы всегда знали, что железо может остановить действие магии, но трудность заключалась в том, чтобы подобраться к дикарям на такое расстояние, откуда мы могли бы использовать гибельное для них оружие. В стародавние времена один гернийский король отправил на равнины рыцарей, приказав им отомстить за смерть сына одного из аристократов. Магия кочевников не могла коснуться рыцаря в доспехах или закованного в броню коня, но догнать их, чтобы причинить хоть какой-то вред, так и не удалось. Они просто спасались бегством — и все. Наши солдаты пытались стрелять в них из луков, но их шаман одним движением пальца мог без проблем сломать любое оружие, сделанное из дерева. Свинцовая пуля? Они замедляли ее полет, ловили, а потом оставляли у себя на память.

Однако мы научились использовать железную дробь, и вот тогда дело сдвинулось с мертвой точки. Жители равнин были бессильны против железа, и отряд, засевший с мушкетами в кустах, мог одним залпом прикончить целую банду дикарей. Как-то раз нам удалось выбить из седла одного из боевых шаманов с расстояния в три раза большего, чем то, на котором они нас опасались. Его не пришлось убивать, достаточно было ранить железом, и магия его покинула. Они даже подобраться к нам не могли.

Но даже и тогда, если бы вождям племен пришло в голову объединиться и выступить против нас единым фронтом, они могли бы одержать победу. Они были кочевниками, их дети чуть ли не с самого рождения сидели в седле. Таких всадников, как они, больше нет на свете. Но в этом заключалась и их слабость. Когда случалась засуха, вспыхивала эпидемия или просто возникали какие-то споры, они просто снимались с места и уходили. Так они и поступали по мере нашего продвижения вглубь их земель, оставляя нам скот, овец и весь свой скарб. Разумеется, отдельные маленькие кланы сдавались и заключали с нами мир, соглашаясь с тем, что теперь им придется жить в домах, стоящих на одном месте. Другие же продолжали сражаться до тех пор, пока мы не прижали их к Рубежным горам.

Лес и горы — не слишком подходящее место для конных воинов. Вот там началась настоящая война со всеми ее ужасами. Мы согнали вместе несколько разных племен, и они едва сами не прикончили друг друга. Они уже понимали, что потеряли почти все свои выпасы, бóльшая часть их стад досталась нам или погибла во время отступления. Глядя на равнины с высоких плато, они видели наши крепости и города, выросшие там, где еще совсем недавно паслись их животные. Сражение в Широкой Долине было одним из самых кровавых. Говорят, там погибли все способные держать оружие взрослые мужчины из племени терну. Разумеется, мы взяли на себя заботу об их женщинах и детях — разве могло быть иначе? Помогли им построить дома и объяснили, как нужно жить, преподали уроки земледелия. Сражение было тяжелым и жестоким, но в конце концов оно принесло добро этим людям. Твой отец поступил благородно, когда дал им овец, семена и научил жить на одном месте.

А вот с племенем портренов дело обстояло иначе. Они предпочли умереть, все до одного — мужчины, женщины, дети. Мы не смогли им помешать. Когда стало ясно, что победа останется за нами и им либо придется склонить головы и стать верными подданными короля Тровена, либо уйти в горы, они повернулись и направили своих коней в реку Красной Рыбы. Я видел это собственными глазами. Мы преследовали портренов, время от времени вступая с ними в короткие стычки. Многие из их сильных магов были убиты нами за несколько дней до этого, и единственное, что они могли, — окружить себя защитными заклинаниями.

Мы думали, что сможем заставить их остановиться и сдаться, поскольку путь им преграждала река. Стояла весна, и с гор неслись потоки талой воды. Перед нами по степи мчались около двух сотен всадников в полосатых развевающихся на ветру одеждах. Они охраняли повозки с женщинами и детьми, запряженные маленькими лошадками. Мы не сомневались, что рано или поздно они остановятся и сдадутся, клянусь, мы именно так и думали. Но они въехали прямо в реку, и течение унесло их, всех до одного. Мы в этом не виноваты. Мы бы их пощадили, если бы они сложили оружие. Но они выбрали смерть, и не в наших силах было им помешать. Мужчины стояли на берегу, пока все женщины и дети не утонули. А потом сами вошли в воду. Не наша вина. Но после этого многие солдаты потеряли вкус к военной службе, не только к сражениям, но и к повседневной жизни. Считалось, что война — это слава и честь, а не тонущие младенцы.

— Наверное, смотреть на это было очень больно, — осмелился вставить я.

— Портрены сами сделали свой выбор, — ответил сержант Дюрил и, вытряхнув пепел из трубки, лег на спину в своем спальном мешке. — Кое-кто из тех, кто был тогда со мной, решили, что они стали свидетелями самоубийства. Парочка парней сошла с ума. А тогда мы просто сидели на своих лошадях и наблюдали за дикарями, не до конца понимая, что они выбрали смерть и знают — им никогда не добраться до противоположного берега. Нам казалось, будто это какой-то очередной трюк: либо там есть тайный брод, известный только им, либо они в последний момент используют магию и спасутся. Но ничего подобного не произошло. Некоторые из моих товарищей так и не смогли смириться с тем, что случилось. Им казалось, что мы загнали все племя в воду. Но клянусь тебе, они ошибались. Лично я считаю, что видел, как свободные люди сделали выбор, и, возможно, это произошло значительно раньше, чем они вошли в реку. Были бы мы правы, если бы попытались их остановить и принудить отказаться от кочевого образа жизни? Я не уверен. Совсем не уверен.

— Только житель равнин может понять, как думает житель равнин, — повторил я слова своего отца.

Сержант Дюрил принялся снова набивать трубку и сначала ничего мне не ответил. Затем он очень тихо проговорил:

— Иногда мне кажется, что, став кавалеристом, ты сам в какой-то степени приобретаешь черты жителей равнин. К концу войны мы начали слишком хорошо их понимать. Как прекрасно нестись во весь опор по равнине, какое удивительное чувство свободы тебя переполняет, ибо ты знаешь: ты и твой конь можете найти здесь все, что вам нужно для жизни. Кое-кто из наших соотечественников так по сей день и пребывает в недоумении, почему жители равнин не вели оседлой жизни и не возделывали землю, никогда не строили городов, не создавали ферм, не осваивали новые места.

Но если ты спросишь кого-нибудь из кочевников — а я разговаривал со многими, — они зададут тебе такой же вопрос. «Зачем? Зачем жить на одном месте, каждое утро видеть один и тот же пейзаж, спать в одном и том же доме каждую ночь? Зачем работать, заставляя землю давать тебе пищу, когда ее и так полно и тебе нужно только ее найти?» Они считают нас безумцами с нашими садами и огородами, фермами и стадами. Они понимают нас не лучше, чем мы их. — Он громко рыгнул и пробормотал: — Извини. Правда, сейчас осталось не так много жителей равнин, которых мы могли бы попытаться понять. Они честно следуют условиям капитуляции. У них появились школы и лавки, и у каждой семьи собственные маленькие дома. Через два поколения они станут такими же, как мы.

— Жаль, что я их не увижу, — искренне сказал я. — Пару раз отец рассказывал, как наведывался в их лагеря в те дни, когда патрулировал границу, и жители равнин подходили к нему и его солдатам, предлагая свои товары. Он говорил, что кочевники очень красивые, стройные и быстрые, как и их лошади. А еще, что жители равнин иногда собирались на состязания в верховой езде и дочери вождей были главным призом. Так создавались союзы между разными племенами… Как вы думаете, это осталось в прошлом?

Дюрил медленно кивнул и выдохнул струйку дыма. Некоторое время мы молчали, прислушиваясь в ночной степи к шепоту ветра в кустах, шороху мелких животных, которые выбираются из своих нор только после заката. Я кожей впитывал знакомые звуки, и они начали постепенно меня убаюкивать.

— Их больше нет, — с грустью проговорил Дюрил. — Они исчезли и для нас тоже. Мы больше никогда их не увидим. Мы начали перемены, уничтожив порядки, которые царили в этих землях сотни лет. А теперь… Боюсь, мы были, так сказать, лишь первой линией атаки и нам суждено пасть вместе с теми, кого мы победили, погибнуть под копытами коней тех, кто придет после нас. Когда жители равнин будут окончательно укрощены, нужда в старых солдатах вроде меня отпадет. Перемены и снова перемены…

Сержант Дюрил замолчал, а я не знал, что сказать на его слова. От размышлений моего наставника мне стало не по себе, и ночь вдруг показалась неприветливой и холодной.

Когда сержант снова заговорил, он сменил тему, словно хотел отгородиться от старой боли.

— Гордец рожден на равнине. Когда началась Война Равнин, мы обнаружили: для того чтобы успешно сражаться с кочевниками, нужно иметь лошадей, не уступающих тем, что у них. Кесланы отлично годятся для роскошных экипажей и карет, ширы не имеют себе равных, если речь идет о работе в поле, а лошади из западных городов предназначены для купцов. Такому животному можно без опасений доверить свою дочь, когда она отправится на прогулку с подружками. Но для покорения степей ни одна из них не подходит. Нам требовались высокие, стройные скакуны с сильными ногами, лошади, которых не испугает пересеченная местность и которые в состоянии сами о себе позаботиться. Все это есть у Гордеца.

Сержант кивком показал на моего коня, мирно дремавшего неподалеку, а потом неохотно признал:

— Не знаю, правда, как он себя покажет в горах. Да и как вообще станет сражаться наша кавалла в лесу, если до этого дойдет. А я не сомневаюсь, что так и будет.

— Значит, вы думаете, что будет война со спеками?

При свете дня и если бы мы были верхом, думаю, он отмахнулся бы от моего вопроса. Мне показалось, что он говорил, обращаясь скорее к ночи и звездам, чем к высокородному сыну своего бывшего командира.

— Судя по тому немногому, что я слышал, думаю, она уже началась. Мы можем не называть то, что происходит, войной, но спеков это мало волнует. Мне жаль, что я не могу тебя к ней лучше подготовить. В отличие от нас с твоим отцом тебе не придется патрулировать степи. Ты будешь служить на самой границе Диких земель, у подножия Рубежных гор. Там все иначе. Скалы и пропасти. И такой густой лес, что даже кошке не пройти. Но спеки, словно тени, пробираются между деревьями. Я могу научить тебя только одному — правильной жизненной позиции. Мне неизвестно, какие растения и каких животных ты там встретишь, я не знаю, как воюют спеки, но, если здесь ты в состоянии пообедать ножками ящериц и червями, собранными в кактусе, значит сумеешь выжить и там. Я уверен, что мы будем тобой гордиться. Думаю, если обстоятельства потребуют, чтобы ты приготовил жаркое из обезьяньего дерьма, тебя ничто не остановит и ты продолжишь свой путь на полный желудок.

Похвала старого сержанта заставила меня покраснеть. Я знал, что если он говорит такое мне, то и от отца не скрывает своего мнения. Они сражались бок о бок, и отец уважал старого солдата, иначе он бы не доверил ему мое обучение.

— Я благодарю вас, сержант Дюрил, за все, чему вы меня научили, и обещаю, что не опозорю вас.

— Мне не нужно твоих обещаний, парень. Достаточно желания. Я научил тебя всему, что знал и умел сам. Постарайся только не забыть моих уроков, когда отец отошлет тебя на запад в роскошную школу каваллы. Ты окажешься рядом с сынками лордов, которые считают, что перед атакой нужно как следует выгладить штаны и напомадить усы. Не позволяй им заморочить тебе голову и не перенимай их дурацкие манеры. Стань настоящим офицером, как твой отец. Не забывай этого. Тебе можно доверить власть…

— Но не ответственность, — высказал я вслух опасения моего отца, а потом скромно добавил: — Но я постараюсь.

— Я знаю, что постараешься, сэр. Смотри, звезда падает. Бог свидетель твоих слов.

Моему отцу не повезло, и он не учился в Королевской Академии каваллы, которая находится в Старом Таресе. Когда он был молод, Академии просто не существовало. Он получил более общую военную подготовку в старой Военной школе и думал, что будет командовать артиллерией, защищая от вражеских судов наши города на побережье. Но это было до того, как Карсон Хелси сконструировал хелсидскую пушку для военно-морского флота жителей Поющих земель. За одно страшное лето оснащенные новым оружием корабли противника разрушили все наши укрепления, в то время как их флот нисколько не пострадал, оставаясь вне пределов досягаемости нашей артиллерии. Что конкретно изобрел Хелси, как сумел увеличить дальнобойность и точность прицельного огня, до сих пор является военной тайной, и обитатели Поющих земель тщательно ее охраняют. Их неожиданное и потрясшее всех нововведение положило конец войне, длившейся десятилетия. Мы потерпели унизительное и безоговорочное поражение.

Когда наши прибрежные провинции отошли жителям Поющих земель, служба моего отца в качестве артиллериста подошла к концу и его перевели в каваллу. Оказавшись в совершенно незнакомой обстановке, он доказал, что является настоящим сыном-солдатом, самостоятельно научившись всему, что необходимо. Он не обращал ни малейшего внимания на отдельных сослуживцев, смотревших на него свысока из-за того, что он пришел в каваллу, не будучи потомком древнего рыцарского рода. Первые несколько лет он провел, сопровождая обозы беженцев из захваченных городов, которым предстояло поселиться в непосредственной близости от кочевников.

Дикарям совсем не понравилось, что неподалеку от их границ начали расти новые города, но нашим людям нужно было где-то жить. В столкновениях с жителями равнин отец получил первый опыт кавалерийских сражений. Несмотря на то что сам он кавалерийское образование получил в тяжелых боях, отец был ярым сторонником обучения офицерского состава в Королевской Академии. Он часто повторял мне, что молодой человек не должен приобретать опыт методом проб и ошибок, как пришлось ему. Он поддерживал системный подход к военному образованию. Я слышал, что он принимал активное участие в создании Академии и пять раз отправлялся туда, чтобы выступить с речью перед выпускниками. Эта честь свидетельствовала о признании королем и руководством Академии высоких заслуг моего отца.

До того как было создано это учебное заведение, кавалла состояла из остатков рыцарей Гернии. Во время долгой войны с обитателями Поющих земель на каваллу смотрели как на декоративную ветвь вооруженных сил, представители которой занимались тем, что демонстрировали тщательно отполированные семейные доспехи, во время торжественных церемоний разъезжали на лошадях, украшенных плюмажами, но в остальном оставались совершенно бесполезными. Пехотинцы охраняли Длинную Стену, отделявшую наши владения от владений жителей Поющих земель, и делали это великолепно. Несколько раз, когда наше командование решалось атаковать неприятеля, тяжелые лошади и закованные в броню воины ничего не могли противопоставить легкой кавалерии, тем более что вражеские всадники были вооружены мушкетами.

Но, невзирая на горький опыт, мы воевали с дикарями более двух лет, прежде чем советники короля наконец признали, что для создания каваллы, которая сможет успешно сражаться с жителями равнин, использующими нетрадиционные методы ведения военных действий, требуется специальная подготовка. Лошадь и всадник в тяжелых доспехах бессильны против воинов, атакующих при помощи магии, а затем спасающихся бегством, чтобы оказаться вне пределов досягаемости меча или копья. Таким образом, кавалеристов обязали научиться стрелять из мушкетов, и не просто хорошо, а великолепно, хотя это и противоречило традициям старого рыцарства. Только после этого мы начали одерживать победы над врагом, не стыдящимся обратиться в бегство, когда исход сражения складывался в нашу пользу.

Я должен был стать первым членом нашей семьи, получившим образование в Королевской Академии. И первым, кто внесет туда наш герб. Я знал, что учиться мне предстоит не только с такими же, как и я, представителями новой аристократии, но и с сыновьями из древних рыцарских семей. Я должен сделать все, чтобы не посрамить своего отца и Бурвилей с Запада, семью моего дяди Сеферта. Я прекрасно понимал, какая ответственность ложится на мои плечи, тем более что родные не уставали мне об этом напоминать.

Дядя Сеферт, старший брат отца и наследник родового поместья, перед моим отъездом прислал мне великолепный подарок — седло, сделанное специально для Гордеца и украшенное нашим новым фамильным гербом. А еще дорожные сумки, специально изготовленные для лошади кавалериста, тоже с нашим гербом. Мне пришлось четыре раза переписывать благодарственное письмо, прежде чем отец остался доволен содержанием и его изложением. Дело было в том, что, поскольку отец и его старший брат стали равными по положению, мне, как сыну-солдату аристократа, предписывалось соблюдать все тонкости этикета, особенно при общении с членами своей семьи.

В начале лета из Старого Тареса заказали материал для моей формы. Толстый рулон ткани глубокого зеленого цвета, который полагалось носить кадетам каваллы, прибыл в плотной коричневой бумаге. В отдельном свертке лежали украшенные скрещенными кавалерийскими саблями медные пуговицы двух размеров. До сих пор одежду для меня, как, впрочем, и для всего дома, шила мать и ее служанки. Для изготовления формы кадета Академии отец пригласил сухопарого маленького портного.

Он прибыл из самого Старого Тареса на крепкой, мышиного цвета лошадке, в поводу он вел мула, нагруженного двумя огромными деревянными сундуками. Внутри оказались его инструменты: большие ножницы и сантиметр, книги с чертежами и иглы, нитки всевозможных цветов в катушках разных размеров. Портной провел с нами все лето и сшил для меня четыре комплекта одежды — две зимние формы, две летние и, разумеется, шинель. Кроме того, он изучил работу местного сапожника, тачавшего для меня обувь, и заявил, что она сойдет, но по прибытии в Старый Тарес непременно следует заказать себе «приличную» пару сапог. Сабля и ремень для ножен перешли мне от отца. А для Гордеца заказали новые уздечки, чтобы они подходили к подаренному седлу. Даже нижнее белье и чулки у меня были новыми. Все мои вещи сложили в тяжелый дорожный сундук, источавший легкий аромат кедра.

В довершение всего за два вечера до отъезда отец усадил меня на высокую табуретку и собственноручно постриг, причем настолько тщательно, что в результате на голове у меня остался короткий колючий ежик. По окончании экзекуции я посмотрел на себя в зеркало и был потрясен контрастом между загорелым лицом и бледной кожей на макушке. Сквозь короткую светлую щетину трогательно просвечивал розовый череп, а мои голубые глаза показались мне огромными, точно у несчастной рыбины.

— Годится, — проворчал отец. — Теперь никто не скажет, что из своих степей мы прислали лохматого мальчишку учиться серьезной мужской работе.

На следующий вечер я в первый раз после примерок надел кадетскую форму — на прощальный обед, устроенный в мою честь родителями.

Мать не переворачивала дом вверх дном с такой тщательностью со времен помолвки Росса и Сесиль Поронт. Когда после получения отцом титула началось строительство нашего особняка, мать заявила и не отступила от своего требования ни на шаг, что у нас непременно должны быть столовая и бальный зал. Мы были еще маленькими, но уже тогда она твердила, что, когда у нас в гостях будут собираться представители благородных семейств, ее дочери получат дополнительную возможность показать себя, как это пристало юным аристократкам. Она настояла на том, чтобы пол в бальном зале сделали из полированного дерева, а не мрамора, как в доме ее родителей в Старом Таресе. Стоимость его доставки вверх по реке с расположенных довольно далеко лесопилок была запредельной.

Мать всегда радовалась, когда гости с Запада восхищались теплым сиянием тщательно отполированных полов и говорили, что по ним очень приятно ходить в бальных туфлях. Она любила рассказывать, что, когда леди Карренс, подруга ее детства, вернулась в свой великолепный дворец в Старом Таресе, она тут же потребовала, чтобы ее муж заказал такой же пол для их бального зала.

Список гостей, приглашенных на прощальный обед, включал всех нетитулованных мелкопоместных дворян, живущих на многие мили вокруг нас. На богатых помещиков и скотоводов и их крепко сбитых жен смотрели бы свысока в обществе Старого Тареса, но отец говорил, что здесь, в Широкой Долине, человек должен хорошо знать, кто его союзники и друзья, вне зависимости от их социального положения. Думаю, иногда его взгляды огорчали мать. Она хотела, чтобы ее дочери вышли замуж за сыновей благородных семейств, пусть даже новых аристократов, если не удастся отыскать подходящих кандидатов среди старых. А потому она пригласила на праздник и людей нашего круга, хотя многим из них пришлось добираться издалека.

Например, приняв приглашение матери, лорд и леди Ремвар и два их сына находились в пути целых полтора дня. Лично я думал, что она решила воспользоваться возможностью и присмотреться к молодым людям, чтобы потом представить их как возможных кандидатов в мужья Элиси и Ярил. Я не винил ее в этом, потому что в списке гостей значились лорд и леди Гренолтер и их дочь Карсина. Когда я думал о Карсине и смотрел на себя в зеркало, мне казалось, что моя остриженная голова выглядит чересчур маленькой, что особенно подчеркивает роскошная кадетская форма. Но изменить я все равно ничего не мог, и потому оставалось надеяться, что Карсина вспомнит, каким я был во время нашей последней встречи, и не посчитает перемены смешными или неприятными.

С тех пор как отец объявил, что лорд Гренолтер дал согласие на наш брак, я видел свою нареченную, наверное, раз десять. Теоретически за всеми нашими встречами тщательно следили. Карсина дружила с моей сестрой, поэтому не было ничего удивительного в том, что она нас навещала, а иногда и оставалась на целую неделю.

Хотя о нашей помолвке официально не объявляли и не объявят до тех пор, пока я не окончу Академию, мы с Карсиной знали, что предназначены друг для друга. Несколько раз, сидя за обеденным столом, мы встречались глазами, и сердце у меня в груди начинало биться быстрее. Во время ее визитов они с Ярил и Элиси часто играли на арфах в музыкальной комнате и пели романтические старые баллады, которые девушки просто обожают. Я знал, что они делают это ради собственного удовольствия, но когда проходил мимо комнаты и видел, как деревянный инструмент нежно касается груди Карсины, а пухлые ручки грациозно летают над струнами, мне казалось, что слова «О мой храбрый всадник в зеленом мундире, он уезжает, чтобы служить своему королю» относятся лично ко мне. Глядя на нее в саду или за шитьем рядом с сестрами, я не мог не понимать, что эта девушка рано или поздно станет моей женой. Я старался не показывать ей своих чувств и даже не надеялся на то, что она, так же как и я, мечтает о доме, где мы будем жить вместе и растить наших детей.

В этот прощальный вечер мне впервые разрешили проводить Карсину в столовую. Большую часть дня она и мои сестры сидели наверху, пока слуги метались по всему дому с совершенно невообразимым количеством только что выглаженного белья и кружев. Когда перед самым обедом девушки спустились вниз, перемена, произошедшая с ними, была поразительной. Я едва узнал своих Ярил и Элиси, не говоря уже про Карсину. Мать часто говорила моим сестрам, что их нежная кожа и светлые волосы будут особенно выгодно смотреться в ярком обрамлении, — и потому сегодня младшая выбрала для своего наряда голубой цвет, украсив шею темно-синей ленточкой, а старшая — золотистый.

Карсина же, напротив, была в платье, казалось окружавшем ее бледно-розовым облаком, чуть темнее ее кожи, и этот цвет напомнил мне внутреннюю поверхность раковин, хранящихся в кабинете отца. Спереди ее туалет украшали пенные кружева, скрывавшие грудь. Увидев Карсину, я чуть не задохнулся. Мою нареченную представили сегодня как взрослую женщину, и на нее могли смотреть все мужчины, собравшиеся в зале. От подобных мыслей я еще больше захотел стать ее опорой и защитником. Всякий раз, когда поднимал во время обеда глаза, я видел, что она смотрит на меня, и чувствовал себя неотесанным мужланом, который пялится на ее красоту. Выйдя по окончании трапезы из-за стола, я услышал, как она что-то тихонько прошептала Ярил, и они рассмеялись, а я отчаянно покраснел. Отвернувшись, я с удвоенным усердием принялся отвечать на вопросы жены отставного полковника Хэддона, интересовавшейся, какая жизнь меня ждет в Академии.

Вскоре начались танцы, и я осмелился пригласить Карсину. Мы чинно кружились, как приличествует неженатым людям, но я не упускал случая задержать ее руку в своей или коснуться обтянутой шелком талии, соблюдая, конечно, правила приличия, принятые в обществе. И естественно, я не мог не думать о том, что эта девушка разделит со мной мою судьбу. Я не осмеливался на нее смотреть, потому что она все время мне улыбалась. Запах гардений, плывущий от волос Карсины, наполнял все мое существо непонятным трепетом; глаза моей нареченной сияли, точно алмазы, украшавшие ее прическу. В груди у меня все сжималось, я опасался, что опозорюсь, потеряв сознание от счастья. Думаю, все, кто смотрел на нас, видели мое волнение и нежность к этой чудесной девушке, а также горячее желание защитить ее любой ценой. Потом мне пришлось передать ее руку другому кавалеру, а моя новая партнерша наверняка сочла меня ужасно неуклюжим.

Вечер был устроен в мою честь, и я изо всех сил старался вести себя, как подобает хорошо воспитанному сыну хозяина дома. Я танцевал с матронами, знавшими меня с самого детства, развлекал их разговорами, благодарил за поздравления и пожелания успеха на военном поприще. Когда я передавал бокал вина миссис Грейзел, жене фермера, владевшего большим наделом земли к югу от Широкой Долины, я увидел, что Ярил и Карсина тихонько выскользнули в освещенный фонарями сад. Вечер выдался теплый, и после танцев всем было жарко. Неожиданно я решил, что короткая прогулка по саду, где я смогу немного отдохнуть от музыки и бесед с гостями, будет очень кстати. Выслушав рассуждения миссис Грейзел об очищающем воздействии на кровь петрушки, которую она добавляет в еду своим сыновьям, я вежливо извинился и отправился на террасу, выходившую в сад.

Вдоль дорожек были расставлены разноцветные фонарики, на клумбах цвели последние летние цветы, а вечер выдался неожиданно теплым для этого времени года. Я увидел Росса, сидевшего со своей невестой на скамейке в зеленой беседке, оплетенной ветвями плакучей ивы. Он имел полное право находиться с ней наедине, ибо об их помолвке было объявлено несколько месяцев назад. Я надеялся приехать весной из Академии, чтобы принять участие в свадебных торжествах.

Роджер Холдтроу шел по тропинке в полном одиночестве, и я решил, что он ищет Сару Мэллор. Об их помолвке еще не было сообщено официально, но, поскольку поместья их родителей граничили друг с другом с тех самых пор, как они появились на свет, считалось, что они станут мужем и женой.

Я заметил Ярил и Карсину — они сидели на скамейке около пруда, обмахиваясь веерами, и о чем-то тихонько разговаривали. Мне ужасно хотелось к ним подойти, но я все не мог решиться, пока не увидел, как с противоположной стороны появился Кейз Ремвар. Он изящно поклонился обеим девушкам и пожелал доброго вечера. Моя сестра выпрямила спину и, видимо, мило пошутила, поскольку Ремвар весело расхохотался. Карсина тоже засмеялась. Однако неженатому молодому мужчине не следовало находиться в обществе незамужних барышень, и, заботясь о добром имени сестры, я подошел к компании.

Ремвар весело поздоровался со мной и пожелал удачного путешествия на запад и успехов в Академии. Он был первым сыном и наследником титула своего отца, и когда он заявил, будто тоже хотел бы куда-нибудь уехать, я усомнился в его искренности. По его словам, он с радостью отправился бы в чудесное путешествие, вместо того чтобы оставаться дома и выполнять обязанности, выпавшие на его долю.

— Добрый бог решает, кем мы должны стать, — ответил я ему. — И я не завидую наследству моего старшего брата или судьбе младшего, который станет священником. Я буду тем, кем мне суждено быть.

— О да, наша судьба предопределена. Но почему человек не может иметь несколько предназначений? Твой отец был солдатом, а теперь он лорд. Почему наследник не может быть поэтом или музыкантом? Сыновья-солдаты из благородных семей ведут дневники, где делают рисунки, верно? Получается, что ты не только солдат, но к тому же писатель и натуралист.

Его слова открыли еще одно окно в мое будущее, о котором прежде я никогда не задумывался. Меня всегда занимали минералы и камни, но я считал свой интерес недостойным, происками злых сил. Может ли человек быть един в двух лицах, не нанося тем самым оскорбления доброму богу? Я прогнал предательскую мысль, в глубине души зная правильный ответ.

— Я солдат, — громко заявил я. — Мои наблюдения и записи будут полезны тем людям — военным и поселенцам, — кто придет после меня. И во мне нет зависти к судьбе моих братьев.

Наверное, Ремвар услышал осуждение в моем голосе, потому что нахмурился и начал:

— Я только имел в виду…

Но тут Ярил перебила его, воскликнув:

— О ангелы! Я потеряла сережку! Она новая, папа подарил мне их по случаю сегодняшнего праздника. С лазуритом! Ой, что он обо мне подумает! Он решит, что я не ценю его подарки. Я должна ее найти!

— Я тебе помогу, — тут же предложил Ремвар. — Как ты думаешь, где она могла упасть?

— Скорее всего, на дорожке возле теплицы, — высказала предположение Карсина. — Помнишь, ты отошла в сторону и у тебя еще волосы запутались в кусте стелющихся роз? Думаю, именно там ты ее и потеряла.

Ярил с благодарностью улыбнулась подруге:

— Да, ты права. Пойдем поищем там.

— Я с тобой, — вскинулся я и смерил Ремвара оценивающим взглядом.

— Не будь дураком, — возмутилась Ярил. — Карсина вышла в сад, чтобы немного отдохнуть от танцев. Ей совсем не хочется возвращаться в душный зал, а мы не можем оставить ее тут одну. Кроме того, ты обязательно втопчешь в землю мою бедную сережку своими огромными ножищами, причем еще до того, как успеешь заметить. Нас двоих вполне достаточно, чтобы отыскать одну маленькую безделушку. Ждите нас здесь. Мы скоро.

Она встала. Я знал, что не должен отпускать ее разгуливать по темным дорожкам наедине с Ремваром, но Карсина похлопала по скамейке рядом с собой, приглашая присесть, и, конечно же, я как благовоспитанный человек не мог оставить ее в саду в полном одиночестве.

— Давайте побыстрее, — предупредил я сестру.

— Конечно. Сережка там либо есть, либо ее нет, — ответила она.

Ремвар осмелился предложить ей руку, но она с кокетливым осуждением покачала головой и повела его за собой в темноту. Я некоторое время смотрел им вслед, и тут Карсина тихо спросила:

— Ты не хочешь посидеть? Неужели у тебя не устали ноги после танцев? Я так просто падаю. — Она выставила изящную ножку, словно хотела показать мне, как она устала. — Ой, завязка развязалась. Придется пойти в дом. Если я наклонюсь тут, я перепачкаю подол.

— Позволь мне, — задыхаясь от волнения, предложил я и поспешно опустился на одно колено, не опасаясь испачкать новые брюки, поскольку знал, что погода стояла сухая, а дорожки в нашем саду всегда тщательно подметаются.

— Ой, что ты! — вскричала Карсина, когда я взял в руки шелковые завязки ее бальных туфель. — Ты испортишь форму. А ты в ней выглядишь таким мужественным.

— Немного пыли на колене форме не повредит, — проговорил я, млея от комплимента. — Я завязываю туфельки моей сестре с тех пор, как она родилась. У нее узелки получаются слабые и тут же развязываются. Ну, вот. Как? Не слишком туго? Или, может быть, слабо?

Карсина наклонилась, чтобы взглянуть на мою работу. У нее была изящная, как у белого лебедя, шейка, и меня снова окутал запах гардений. Она повернулась ко мне, и наши лица оказались в нескольких дюймах друг от друга.

— Прекрасно, — тихо молвила она.

Я не мог ни пошевелиться, ни членораздельно ответить ей.

— Спасибо, — поблагодарила она меня, наклонилась вперед, и ее губы мимолетно коснулись моей щеки — невинный сестринский поцелуй, от которого сердце у меня в груди забилось точно безумное. В следующее мгновение Карсина отодвинулась от меня и удивленно поднесла руку к губам. — Ой, бакенбарды!

Я в ужасе прикоснулся рукой к щеке.

— Я брился! — вскричал я, а Карсина рассмеялась, и мне показалось, будто в утреннем небе запели ласточки.

— Конечно брился! Я же не имела в виду, что у тебя щетина. Просто у тебя такие светлые волосы, и я думала, что ты еще не бреешься.

— Я бреюсь вот уже целый год, — гордо сообщил я и вдруг понял, как мне с ней легко.

Я поднялся, отряхнул пыль с колена и уселся на скамейку рядом с ней.

Карсина улыбнулась мне и поинтересовалась:

— А ты будешь отращивать усы в Академии? Я слышала, что многие кадеты отпускают усы.

Я с печальным видом провел рукой по остриженной голове.

— Не в первый год. Это запрещено. Может быть, на третьем курсе.

— Мне кажется, они тебе пойдут, — тихо проговорила она, и я принял твердое решение отрастить усы.

Мы некоторое время молчали, глядя на темный сад.

— Мне не хочется, чтобы ты завтра уезжал. Ведь я так долго тебя не увижу, — грустно проронила Карсина.

— Я вернусь домой в конце весны на свадьбу Росса. Вы же на ней обязательно будете.

— Конечно будем. Но это еще очень не скоро.

— Время пролетит незаметно, — попытался ее утешить я и вдруг тоже почувствовал, что до весны ужасно далеко.

— Я слышала, что в Старом Таресе очень красивые девушки и одеваются по последней моде, — отвернувшись от меня, едва слышно прошептала Карсина. — Мама говорит, они пользуются духами и красят веки, а еще их юбки для верховой езды больше похожи на брюки, потому что им наплевать на то, видят ли мужчины их ноги. А еще я слышала, что они не отличаются строгостью нравов, — с беспокойством добавила она чуть громче.

— Вот уж не знаю, — пожал я плечами. — Может быть, это и правда. Но я буду учиться в Академии. Сомневаюсь, что мне доведется видеть там женщин.

— Это замечательно! — воскликнула Карсина и, покраснев, устремила взгляд на носки своих бальных туфелек, а я улыбнулся, радуясь, что она меня ревнует.

Потом я посмотрел на дорожку, ведущую к теплице, и подумал, что Ярил уже пора бы вернуться. Мне ужасно не хотелось уходить, но я знал свои обязанности.

— Пойду посмотрю, где Ярил. Что-то они долго ищут одну сережку.

— Я с тобой, — вызвалась Карсина, встала и взяла меня под руку так легко, словно маленькая птичка уселась мне на локоть. — Тебе лучше вернуться в дом, а я пойду искать сестру, — вздохнул я, вспомнив о правилах приличий.

— Правда? — Она внимательно посмотрела на меня своими голубыми глазами.

Я не смог заставить себя ответить на ее вопрос, и мы вместе пошли по дорожке. Она была узкой, и Карсине пришлось идти совсем рядом со мной. Я не спешил, опасаясь, что она споткнется в темноте. Потом мы подошли к повороту, и я с огорчением увидел, что мои опасения подтвердились — Ярил стояла очень близко к Ремвару, подняв на него взор. А затем он наклонился и поцеловал ее.

Я пришел в ужас.

— Он не имеет права! — оправившись от столбняка, выдохнул я.

Карсина сильнее сжала мой локоть.

— Никакого! — потрясенная не меньше моего, пролепетала Карсина. — В отличие от нас между вашими семьями нет соглашения. Они не предназначены друг другу, как мы с тобой.

Я посмотрел на нее и увидел огромные глаза и слегка приоткрытые губы. Грудь Карсины вздымалась, как будто она только что бежала.

И тут — не знаю, как это произошло, — я ее обнял. Хорошенькая головка девушки трогательно опустилась мне на плечо, а в следующее мгновение я крепко поцеловал ее в губы. Карсина вцепилась руками в мою новую форму, а потом, когда мы смогли оторваться друг от друга, спрятала лицо у меня на груди, словно стыдилась того, что мы сделали.

— Все в порядке, — прошептал я, уткнувшись носом в ее чудесные волосы, скрепленные заколками в затейливую прическу. — У нас впереди целая жизнь, и мы не сделали ничего плохого, разве только попробовали то, что ждет нас в будущем.

Карсина подняла голову и чуть-чуть отстранилась от меня. Ее глаза сияли, я не смог удержаться и снова ее поцеловал.

— Карсина! — услышали мы возмущенный шепот и шарахнулись друг от друга. Ярил схватила подругу за локоть и с негодованием посмотрела на меня. — О Невар, никогда бы такого о тебе не подумала! Карсина, идем со мной.

И девушки, словно два лепестка, подхваченных ветром, умчались прочь. На повороте тропинки одна из них неожиданно рассмеялась, другая к ней тут же присоединилась, и вскоре они исчезли из виду. Я некоторое время смотрел им вслед, а затем повернулся к Ремвару. Сердито прищурившись, я было открыл рот, собираясь высказать ему свое возмущение, но он рассмеялся и хлопнул меня по плечу.

— Успокойся, старина. Сегодня мой отец собирается поговорить с твоим. — Затем он посмотрел мне прямо в глаза, как подобает честному человеку, и добавил: — Я люблю Ярил вот уже два года. Думаю, наши матери об этом знают. Обещаю тебе, Невар, я никогда не причиню ей зла.

Я никак не мог придумать достойный ответ, а он весело воскликнул:

— Я слышу музыку. На охоту, парни!

И он быстро зашагал по дорожке с видом человека, собравшегося приударить за всеми красотками на свете. Я остался стоять на месте, качая головой и не в силах прийти в себя после поцелуя, ощущая аромат волос и духов Карсины. Потом я одернул мундир и стряхнул с плеча маленькое пятнышко пудры. Только тут я заметил, что Карсина успела засунуть мне за лацкан маленький платочек — весь кружевной, тонкий, точно снежинка, благоухающий гарденией. Я аккуратно убрал его в карман и поспешил к свету и музыке. Неожиданно мысль о том, что завтра мне предстоит уехать, показалась почти невыносимой, и я решил не тратить попусту ни одного драгоценного мгновения.

Однако стоило мне войти в дом, как меня разыскала мать и напомнила, что правила вежливости требуют, чтобы я потанцевал с несколькими ее подругами. Я видел, как отец пригласил Карсину, а Ярил отчаянно пытается отделаться от майора Танрина. Эта ночь казалась мне бесконечной и одновременно невыносимо короткой. Музыканты объявили последний танец, и тут неожиданно ко мне подошла мать и подвела Карсину. Я покраснел, когда она вложила в мою руку ладошку моей невесты, потому что я вдруг понял: ей все известно про нашу прогулку в саду и даже про поцелуй.

Я онемел от ослепительной красоты Карсины и от того, как она смотрела мне в глаза. Мне почудилось, что танец подхватил и закружил нас в своих объятиях, и ноги сами следовали за музыкой.

— Я нашел твой платок, — сумел наконец выдавить я.

Карсина улыбнулась и тихо ответила:

— Сохрани его до нашей новой встречи.

А потом музыка смолкла, и мне пришлось поклониться и выпустить руку моей нареченной. Впереди меня ждали четыре года Академии и еще три — службы, прежде чем я смогу назвать ее своей женой. С необыкновенной отчетливостью я почувствовал каждый день и час, отделявшие меня от этого мгновения. И дал клятву быть ее достойным.

Ночью мне не удалось уснуть, и на следующее утро я поднялся очень рано. Сегодня мне предстояло покинуть родной дом, и, оглядывая свою опустевшую комнату, я вдруг осознал, что это место станет теперь лишь крышей над головой, необходимой на время каникул в Академии, и настоящий дом у меня снова появится, только когда мы с Карсиной построим его для себя. Узкая кровать и опустевший шкаф показались мне всего лишь покинутой оболочкой моей прежней жизни. На нижней полке стоял одинокий деревянный ящичек. В нем лежали мои камни. Я собирался их выбросить, но вдруг понял, что не могу этого сделать. Ярил обещала забрать их к себе. Я открыл крышку, чтобы в последний раз взглянуть на смерти, которых мне посчастливилось избежать.

Камень, оставшийся мне в качестве своеобразного прощального подарка от Девара, ярко сверкнул в лучах солнца. Я несколько мгновений смотрел на свою коллекцию, а затем вынул маленький неприглядный осколок, чтобы взять с собой как напоминание о том, что я находился на волоске от гибели. Подобные мысли заставляют молодого человека обеими руками хвататься за жизнь и наслаждаться каждым ее мигом. Но все же, когда я закрыл за собой дверь, тихий щелчок замка отозвался в сердце глухим эхом.

Отец собирался проводить меня до Старого Тареса. Мой чемодан с новой формой и другой, поменьше, с одеждой отца, уже погрузили на тележку, запряженную крепким мулом. Я надел белую рубашку, синие брюки и френч и в общем остался весьма доволен своим внешним видом. Кроме того, мы с отцом были в цилиндрах. До этого я щеголял в своем только дважды: один раз на балу, посвященном дню рождения полковника Кемпсона, а второй — на похоронах подруги матери. Сержант Дюрил был одет так же просто, как и всегда, поскольку собирался расстаться с нами у парома.

Я попрощался с матерью и сестрами накануне, но мне хотелось перекинуться парой слов с Ярил, а она старательно меня избегала. Если отец Ремвара и поговорил с моим, я об этом ничего не знал, а отца спрашивать боялся, чтобы не навредить сестре. Должен сказать, я не рассчитывал, что мои родные встанут с рассветом, чтобы меня проводить. Однако мать прямо в халате вышла поцеловать меня и благословить, прежде чем я покину отчий дом. Я пожалел об этом, потому что при виде ее к горлу у меня подкатил ком и я с трудом сдержал слезы.

Зимние дожди еще не начались, и вода в реке стояла не слишком высоко. Я радовался, что нам не придется бороться с сильным быстрым течением, лавируя между тяжелыми грузовыми баржами. В это время года на запад направлялось огромное количество всевозможных судов, по реке подчас путешествовали целые семьи, решившие навестить своих родных или купить новую модную одежду для зимнего сезона. Должен признаться, я рассчитывал, что на нашей барже окажется парочка юных леди с верховий реки, чтобы по достоинству оценить мой роскошный костюм. Но сержант Дюрил погрузил наши вещи на небольшое судно всего с четырьмя каютами для пассажиров. Все остальное пространство на палубе было отведено под грузы. Капитан и его команда ловко соорудили загон — такие имелись почти на всех баржах, — куда поместили Гордеца и Железноногого, серого мерина моего отца.

Владельцы речных судов отлично знали, что требуется кавалеристам в пути. Некоторые это знали даже слишком хорошо, но я с радостью отметил, что они обращаются к отцу уважительно, хотя он уже много лет как вышел в отставку, и оказывают почести, какие пристали «боевому лорду» — так иногда с любовью называли новых аристократов короля. Двое из матросов оказались жителями равнин. Прежде я ничего подобного не видел и сразу понял, что капитан Рошер заметил неудовольствие отца, поскольку он тут же принялся объяснять: мол, у обоих надеты широкие железные ошейники — знак того, что они добровольно отказались от использования магии. Отец напомнил капитану, что среди гернийцев нашлось бы немало людей, с радостью взявшихся за эту работу, а дикарям следует жить среди своих соплеменников. Больше они на эту тему не разговаривали, но чуть позже, уже спустившись в нашу каюту, отец сказал, что в следующий раз он будет значительно строже подходить к выбору судна.

Несмотря на это, наше путешествие вскоре вошло в приятный ровный ритм. Вода в реке стояла низко, течение было спокойным, а рулевой хорошо знал свое дело. Он уверенно вел баржу по фарватеру, и матросам практически нечего было делать, разве что следить за корягами. Капитан оказался храбрым человеком, и мы продолжали свой путь даже ночью при свете луны. Поэтому наше судно достаточно быстро приближалось к цели. Помимо нас на этой барже совершали путешествие двое молодых охотников благородного происхождения из Старого Тареса и их проводник. Они возвращались домой с несколькими ящиками рогов и шкур в качестве доказательства того, как чудесно они провели время в Широкой Долине. Я завидовал их великолепным мушкетам, элегантным охотничьим курткам и сверкающим сапогам.

Оба были первыми сыновьями в благородных семьях, принадлежащих к старой аристократии. Меня несколько удивило, что они путешествуют по стране, наслаждаясь жизнью, но они объяснили, что в столице считается хорошим тоном, если молодые наследники повидают мир и примут участие в нескольких приключениях, прежде чем в тридцать лет осесть в родовом поместье. Когда я сравнивал их с моим братом Россом, я видел, что он значительно превосходит их во всем.

Их сопровождал старый, много повидавший на своем веку охотник, чьи рассказы скрашивали наши общие трапезы. Отец не меньше нашего получал удовольствие от его увлекательных историй, но, оставаясь со мной наедине, предупреждал, что в них почти все вранье, и каждый раз подчеркивал, что придерживается не слишком-то высокого мнения о юных шалопаях. Они были всего на несколько лет старше меня и пару раз после обеда приглашали присоединиться к ним за стаканчиком бренди с сигарами, но отец велел мне придумать вежливый предлог и отказаться от совместного времяпрепровождения. Я сожалел, что мне не удалось с ними подружиться, но слово отца в данном вопросе было законом и обсуждению не подвергалось.

— Они распущенны и не знают, что такое дисциплина, Невар. Молодые люди их возраста не должны вечерами напиваться до потери сознания и хвастаться своими победами. Держись от них подальше. Ты ничего не потеряешь, избегая их.

В Старом Таресе я бывал всего лишь дважды. В первый раз, когда мне было три года, и я почти ничего не запомнил, кроме мирно несущей свои воды реки и заполненных людьми мощеных улиц. Еще раз мы ездили в столицу с отцом и братьями, когда мне исполнилось десять, чтобы записать в Духовную семинарию Святого Ортона моего младшего брата Ванзи, которому суждено было стать священником. Учебное заведение считалось очень престижным, и отец хотел внести его имя в списки заранее, чтобы не сомневаться в том, что его примут, когда подойдет срок.

Во время того визита мы остановились в элегантном городском особняке моего дяди Сеферта Бурвиля. Нас тепло приняло все его семейство: славная гостеприимная жена, сын и две дочери. Дядя провел со мной несколько часов в библиотеке, показывая бесконечные дневники, которые вели сыновья-солдаты рода Бурвилей, а также многочисленные добытые ими трофеи. Среди них имелись не только украшенные драгоценностями мечи, полученные от поверженных в сражениях врагов благородного происхождения, но и более мрачные сувениры, появившиеся после ряда столкновений с дикарями куэртами, живущими на юго-востоке. Например, ожерелья из человеческих шейных позвонков и бусы из лакированных волос, отобранные у них в качестве военных призов.

Кроме того, дядя показал мне огромное количество охотничьих трофеев: шкуры бизонов, ноги слонов и даже целую стену колючих рогов горбатых оленей, присланных моим отцом. Дядя дал мне понять, что я должен гордиться героическим прошлым нашей семьи и он рассчитывает, что я сумею продолжить славные традиции рода Бурвилей. Думаю, он переживал, что не сумел произвести на свет собственного сына-солдата. Пока у его наследника не появится свой сын-солдат, дневников в библиотеке не прибавится. Впервые почти за сто лет в военной истории семьи будет перерыв. Его сын не пришлет письменного отчета о своих достижениях, и дядю это явно огорчало.

И уже тогда я почувствовал, что неожиданное изменение положения моего отца вызвало определенное неудовольствие в семье дяди. Прошло немало десятилетий с тех пор, как в последний раз гернийский король награждал кого-то из своих подданных титулами и землями. Король Тровен одним указом основал два десятка новых благородных фамилий, и это заметно повлияло на положение старых аристократов. Боевые лорды демонстрировали особую верность королю, изменившему их статус.

Незадолго до появления новой аристократии на Совете лордов стали звучать слова о том, что имеющие титул дворяне заслуживают большего, нежели быть советниками короля, что пришло время получить им реальную власть. Новые аристократы короля положили конец подрывающим основы государственности разговорам. Я уверен, его величество Тровен прекрасно понимал, что создает надежных защитников королевского трона, ибо лучше всего на свете военные умеют следовать за своим командиром.

Однако я считаю, что король Тровен действовал не только из соображений политической целесообразности, но и искренне хотел наградить тех, кто верно служил ему в трудные времена. Возможно, среди прочего, возвышая военных, его величество руководствовался и таким соображением: пограничные земли сумеют освоить только сильные люди, умеющие выживать в сложных условиях. А мой дядя, да и его жена тоже, я не сомневаюсь, считали, что король обязан был подарить эти земли семье Бурвилей с Запада. Хозяину «Каменной бухты», наверное, было странно смотреть на своего брата-солдата, рожденного для военной службы, но ставшего равным ему по положению. И уж, вне всякого сомнения, его жене не слишком нравилось обращаться к нему с подобающим почтением за столом и представлять своим гостям как лорда Бурвиля с Востока.

Моя мать дала нам с собой подарки для наших родственниц. Для моих кузин она выбрала медные браслеты, сделанные жителями равнин, решив, что других таких в Старом Таресе не найдется и они им понравятся. Но для моей тетушки Даралин такой простой подарок не годился, и ей мать отправила нитку самого отборного жемчуга. Я знал, что ожерелье стоило очень дорого, и спрашивал себя, не рассчитывала ли мать таким образом задобрить моих родственников, чтобы они оказали мне гостеприимный прием.

Вот какие мысли роились у меня в голове, пока мы день за днем неуклонно приближались к гордой столице нашего королевства, Старому Таресу. Я знал, что, пока буду учиться в Академии, мне придется регулярно навещать родственников. Мне же этого очень не хотелось, с гораздо большим удовольствием я бы посвятил все свое свободное время занятиям и общению с новыми товарищами. Многие молодые офицеры, останавливавшиеся в нашем доме по пути на восток, с восторгом рассказывали о днях, проведенных в стенах Академии. И не только о возникшей там дружбе и занятиях, но и о добродушных шутках и веселой жизни в казармах.

Наша довольно замкнутая жизнь в Широкой Долине, а вовсе не склонность характера стала причиной моего одинокого детства, и я всегда радовался возможности пообщаться с ровесниками. До некоторой степени меня пугало, что мне придется жить среди большого количества молодых людей, но вместе с этим я испытывал радостное волнение и с нетерпением ждал начала занятий. Иными словами, я с готовностью принимал необходимость отказаться от привычной безмятежной сельской жизни.

А еще я знал, что дни свободы подошли к концу и больше не будет долгих прогулок с сержантом Дюрилом, не будет тихих вечеров, когда я слушал, как мои сестры музицируют или мать читает вслух отрывки из Святого Писания. Мне больше не суждено играть в оловянных солдатиков, лежа на ковре у камина. Теперь я взрослый мужчина, и меня ждут учеба и тяжелая работа.

Раздумывая обо всем этом, я нащупал в кармане крошечный кружевной платочек. Карсина будет меня ждать, и я должен доказать, что достоин ее. Я вздохнул, вспомнив, сколько еще пройдет бесконечных месяцев, прежде чем я снова ее увижу, не говоря уже о том, чтобы назвать своей. От размышлений меня отвлек отец — неслышно подойдя и облокотившись на перила, он неожиданно спросил:

— Ну и почему ты вздыхаешь, сын? Разве ты не хочешь поскорее оказаться в Академии?

Прежде чем ответить на его вопрос, я выпрямился во весь рост и расправил плечи.

— Очень хочу, — заверил я отца и добавил, опасаясь неодобрения, если он узнает о том, что я мечтаю о Карсине, еще ничем не заслужив права на ее руку: — Но я буду скучать по дому.

Он посмотрел на меня так, словно понял, о чем я на самом деле думал, и строго проговорил:

— Я не сомневаюсь, что ты будешь скучать. Но ты должен отдавать все силы занятиям и прочим обязанностям. Если будешь постоянно думать о доме, ты не сможешь добиться хороших результатов, и твои наставники решат, что из тебя не получится настоящего офицера. Чтобы стать командиром, принимающим непосредственное участие в боевых действиях и имеющим под своим началом отряд солдат, нужны независимость и умение полагаться на самого себя. Я сомневаюсь, что тебя удовлетворит пост, который требует меньшей ответственности, например бумажная или снабженческая работа. Пусть все преподаватели увидят, на что ты способен, сын, и заслужи назначение, которое принесет тебе славу. Продвижение по службе происходит быстрее в крепостях на границе. Если ты туда попадешь, твои амбиции будут удовлетворены.

— Я сделаю все, как ты говоришь, отец, и добьюсь того, чтобы моя семья могла мной гордиться, — ответил я, и он кивнул, довольный моими словами.

Наше путешествие по реке проходило без особых приключений и могло бы быть скучным, поскольку эта часть Гернии довольно однообразна. Тефа течет посреди широких равнин, а маленькие городишки и деревни, прилепившиеся к берегу, настолько похожи друг на друга, что у причалов размещены большие указатели с названиями, чтобы их не перепутать. Погода стояла прекрасная, и хотя чуть дальше от берега, на пустошах, растительности было больше, чем в моих родных степях, она тоже не отличалась особым богатством.

Мой отец позаботился о том, чтобы я не тратил попусту время, и прихватил свои экземпляры учебников, которые он помогал разрабатывать для Академии каваллы. Он потребовал, чтобы я прочитал несколько первых глав из каждого, объяснив, что поначалу будет чрезвычайно тяжело втянуться в ритм новой жизни: более продолжительные занятия, а еще смена обстановки и обилие впечатлений.

— Возможно, ты будешь уставать сильнее обычного, а по вечерам предпочтешь занятиям знакомство с другими кадетами. Мне говорили, что многие способные молодые люди именно в первые недели сильно отстают в учебе и потом им не удается наверстать упущенное. И дальше они получают отметки хуже, чем от них ожидают. Таким образом, если ты уже будешь знать то, чему вас будут обучать в самом начале, то сумеешь избежать непредвиденных трудностей, а кроме того, заслужишь одобрение наставников.

И мы изучали учебники по верховой езде, военной стратегии, а также истории Гернии и ее вооруженных сил. Мы работали с картами и компасом, отец несколько раз будил меня посреди ночи и звал на палубу, чтобы я продемонстрировал ему, насколько хорошо выучил главные созвездия — эти знания необходимы кавалеристу, оставшемуся в одиночестве на равнине.

Когда наша баржа заходила днем в какой-нибудь маленький городок, чтобы взять на борт или, наоборот, оставить там груз, мы брали лошадей с целью немного размяться. Отец, несмотря на свои годы, оставался великолепным наездником и не упускал случая поделиться со мной опытом.

В самом начале нашего путешествия произошло событие, которое вывело из равновесия команду и подтвердило не слишком лестное мнение отца о капитане Рошере, сложившееся из-за того, что он нанял к себе матросами жителей равнин. В тот вечер закат был необыкновенно красив — яркие краски заливали небосклон и отражались в спокойных водах реки. Я стоял на носу, наслаждаясь потрясающим зрелищем, и вдруг заметил, что к нам, легко двигаясь против течения, приближается маленькая лодочка с одиноким гребцом. Крошечный парус утлого суденышка был туго надут ветром. Возле мачты, выпрямившись во весь рост, стоял высокий сухопарый человек, правда, я видел его не полностью, поскольку обзор закрывали борта, и я, словно зачарованный, не сводил с него глаз, потому что его лодочка двигалась против течения, уверенно разрезая носом воду.

Увидев нас, он увел свое суденышко с фарватера, и между нами легло довольно приличное расстояние. Я продолжал рассматривать удивительную лодку и человека в ней, как вдруг услышал тяжелые шаги у себя за спиной. Повернувшись, я увидел отца и капитана — с трубками в руках они направлялись на нос баржи, чтобы, как обычно по вечерам, вместе покурить. Капитан Рошер помахал в воздухе незажженной трубкой и добродушно заметил:

— Теперь такое редко увидишь на реке. Чародей ветра. Когда я был мальчишкой, мы часто встречали таких, как он, в их тыквенных лодках. Знаете, они сами их выращивают. Плоды этого сорта огромны, а они удобряют их кроличьим навозом и, пока тыквы растут, придают им нужную форму. Когда тыквы достигают необходимого размера, их срезают, выдалбливают, дают высохнуть и затвердеть, а потом превращают в лодки.

— Ну и история, — улыбнувшись, проговорил отец.

— Сэр, я вырос на реке, и это чистая правда. Я видел, как растут тыквы, и однажды даже стал свидетелем того, как их обрезали, придавая нужную форму. Но это было много лет назад. А чародея ветра я не встречал на реке, наверное, уже с год, — уверенно сказал капитан.

Маленькая лодочка поравнялась с нами, и по спине у меня пробежал странный холодок. Капитан сказал правду. Человек в лодке стоял по-прежнему очень прямо, вытянув руки в сторону крошечного паруса, словно направлял к нему что-то. Как и обычно по ночам, над рекой дул легкий бриз, но ветер, которым наполнял свой парус равнинный маг, был значительно сильнее, и его суденышко уверенно двигалось вверх по течению. Я ничего подобного в жизни не видел и вдруг понял, что завидую. Одинокий человек, чей темный силуэт четко выделялся на фоне заходящего солнца, удивительным образом сочетал в себе гордый покой и одновременно могущество, и его образ навсегда запечатлелся в моей душе. Без видимого усилия, подчиняясь его магии, ветру и реке, лодка, окутанная вечерними сумерками, грациозно скользила мимо нас. Я знал, что буду помнить эту картину до конца своих дней. Когда он поравнялся с нами, один из матросов поднял руку в приветствии, и чародей кивнул ему в ответ.

Неожиданно с верхней палубы раздался ружейный выстрел, и железные пули разорвали в клочья парус чародея. Я еще слышал звук выстрела, когда лодочка наклонилась и человек упал в воду. Через пару мгновений мимо меня проплыло облако едкого дыма, сразу защипало глаза и стало трудно дышать. Сердитые крики капитана и громкий смех молодых наследников едва долетали до меня сквозь шум в ушах. Будущие лорды стояли наверху, обняв друг друга за плечи, и весело хохотали над своей шуткой. Я снова посмотрел на лодку чародея, но не увидел ничего, кроме черной воды.

— Они его убили! — повернувшись к отцу, в ужасе вскричал я.

Капитан Рошер уже мчался к трапу на верхнюю палубу. Один из бывших кочевников оказался быстрее. Он не стал пользоваться лестницей, а взобрался по стене каюты и, схватив ружье, с силой швырнул его в воду. Раздался громкий всплеск. Через несколько мгновений появился проводник, который, видимо, услышал выстрел. Он вцепился в жителя равнин и начал что-то быстро говорить на его родном языке, не подпуская к молодым людям. В это время капитан поспешно поднимался по лестнице. На нижней палубе второй дикарь метался, вглядываясь в воду и надеясь увидеть там чародея. Я перегнулся через перила, но было так темно, что я даже нашего следа не мог различить.

— Я его не вижу! — крикнул я.

Через несколько мгновений подошел отец и взял меня за руку. — Идем в нашу каюту, Невар. Мы ничего не сделали, и нас это не касается. Мы не будем ни во что вмешиваться.

— Они застрелили чародея ветра! — От пережитого ужаса сердце отчаянно билось у меня в груди. — Они его убили!

— Они выстрелили в парус. Железная пуля уничтожила заклинание, которое он сотворил. Больше ничего, — настаивал мой отец.

— Но его нет!

Отец посмотрел на воду, а затем сильнее потянул меня за руку.

— Он наверняка поплыл к берегу. И сейчас уже далеко от нас, поэтому ты его не видишь. Идем.

Я пошел за ним, но очень неохотно. На верхней палубе капитан Рошер орал на проводника, что он должен следить за «этими вечно пьяными юнцами», а один из молодых аристократов громко вопил, жалуясь, что ружье стоило больших денег и капитан должен возместить ему всю сумму. Первый житель равнин все еще находился на верхней палубе и что-то кричал на своем языке, сердито размахивая кулаками. Капитан стоял между ним и остальными.

Я в оцепенении последовал за отцом в нашу каюту. Когда мы вошли, он зажег лампу и крепко закрыл дверь, словно хотел таким образом оставить все произошедшее снаружи.

— Отец, они убили того человека, — дрожащим голосом упрямо повторил я.

Голос отца звучал глухо, но совершенно спокойно.

— Невар, ты не можешь этого знать наверняка. Я видел, как пули разорвали в клочья парус. Но даже если какая-то попала в самого чародея, с такого расстояния она могла лишь оцарапать кожу.

Неожиданно я разозлился — меня бесили его доводы и здравый смысл.

— Может быть, они его и не застрелили, но он утонул из-за них. Какая разница?

— Сядь, — ровным голосом велел отец. Я повиновался скорее потому, что у меня дрожали колени, а не следуя его приказу. — Невар, послушай меня. Мы не знаем, попала ли в чародея пуля. Мы не знаем, утонул ли он. Наша баржа сейчас идет по течению, и мы не можем вернуться, чтобы выяснить, погиб он или остался в живых. Но даже если бы могли, сомневаюсь, что нам бы это удалось. Если он утонул, его тело забрала река. Если же остался в живых, он уже добрался до берега и скрылся. — Отец тяжело опустился на свою койку и повернулся ко мне лицом.

Неожиданно я понял, что у меня закончились все слова. Во мне сражались удивление, охватившее меня при виде чародея, и потрясение от того, с каким хладнокровием охотники разрушили его заклинание. Я всей душой хотел верить, что отец прав и что чародею удалось спастись. Но еще я ощущал где-то в самой глубине своего существа диковинную боль, словно эти отвратительные люди не только бездумно уничтожили чудо, но и какую-то частичку меня самого. Я видел мага всего несколько мгновений, но почувствовал тогда, что отдал бы абсолютно все за возможность управлять силой, которая с такой легкостью несла его лодку. Я сжал руки и засунул их между коленями.

— Наверное, мне не суждено больше увидеть ничего подобного.

— Наверное. Чародеи ветра всегда были редкостью.

— Отец, они заслужили наказание. Даже если они его не убили, они ведь могли. Самое меньшее — они утопили его суденышко и своим легкомысленным поведением заставили из последних сил бороться за жизнь. За что? Что он им сделал?

Отец не захотел отвечать на мой вопрос, притворившись, что его не услышал.

— Невар, на корабле капитан — это закон, — сказал он. — Пусть он сам разбирается с ними. Наше вмешательство могло только все испортить.

— Не вижу, каким образом.

— А ты представь, если бы те двое жителей равнин пришли в неуправляемую ярость, — мягко проговорил отец. — Если у нашего капитана хватит ума, он при первой же возможности высадит молодых людей и их проводника, но прежде позаботится о том, чтобы они заплатили дикарям, ставшим свидетелями произошедшего, кругленькую сумму. В отличие от гернийцев они не видят ничего постыдного в подкупе. Жители равнин считают, что, поскольку умершего нельзя вернуть, а оскорбление смыть, нет ничего плохого в том, чтобы взять деньги в качестве доказательства раскаяния виновного в содеянном и его желания загладить свой поступок. Пусть капитан Рошер сам с ними разбирается, — повторил отец. — Это приказ. Мы больше не будем говорить о случившемся и ничего не станем делать по этому поводу.

Я не был до конца согласен с его доводами, но придумать достойного возражения не мог. В следующем городе охотников, проводника и их трофеи без особых церемоний сгрузили на берег. Я больше не видел и тех двух матросов и так никогда и не узнал, ушли они сами или капитан их уволил. Вполне возможно, что они взяли свои деньги и отправились восвояси. На барже появились два новых матроса, и через час мы отчалили. Капитана явно вывел из равновесия этот трагический случай, но никто о нем больше не говорил, а я еще долго переживал по поводу произошедшего.

До конца путешествия мы с отцом оставались единственными пассажирами на барже. Погода переменилась, стало холодно и пошел дождь. По мере того как мы медленно приближались к тому месту, где в Тефу впадает бурная Истер, пейзаж вокруг изменился. Пустоши уступили место поросшим травой лугам, а потом и лесам. Время от времени река приближалась к подножию гор, а дальше, на юге, к небу вздымались их острые пики. Здесь из слияния двух могучих рек рождалась полноводная красавица Соудана, которая несла свои воды в море. Мы планировали сойти на берег в городе Кэнби и пересесть на пассажирский корабль и уже на нем добраться до Старого Тареса. Отец с нетерпением ждал этого дня.

В последнее время среди желающих отправиться в путешествие стало модно добираться до Кэнби, где брала свое начало Соудана, в карете или фургоне, чтобы полюбоваться природой и провести пару ночей в гостиницах. Этот город постепенно превращался в летний курорт и центр торговли, поскольку считалось, что здесь можно выгоднее всего на западе купить изделия жителей равнин и меха. Корабли вверх по течению поднимались очень медленно, и это, по-видимому, нравилось далеко не всем путешественникам, зато в обратную сторону они бежали значительно быстрее.

Когда-то все речные суда имели в длину около восьмидесяти футов и перевозили только всевозможные грузы, от гвоздей до овец. Теперь же многие из них полностью переделали, приспособив под запросы богатых путешественников: появились уютные маленькие каюты, обеденные залы и салоны для азартных игр, а на палубе — застекленные помещения, где дамы, чтобы не скучать в дороге, музицировали, читали стихи и рисовали акварелью. Мы собирались проделать остаток пути до Старого Тареса именно на таком корабле, и отец несколько раз повторил, чтобы я постарался как можно лучше себя показать во время моего первого появления в обществе.

Однажды утром, когда до порта Кэнби оставалось всего несколько дней пути, я проснулся от диковинного и одновременно знакомого запаха. Рассвет еще не наступил, я слышал, как волны ударяют в борт баржи, а в небе кричат птицы. Всю ночь шел дождь, но свет, пробивавшийся в окно, обещал небольшую передышку от бесконечного ливня. Отец крепко спал. Я быстро, стараясь не шуметь, оделся и босиком вышел на палубу. Проходя мимо матроса, я улыбнулся, а он устало кивнул мне и вернулся к своему занятию. Не в силах понять причины необычного волнения, переполнявшего меня, я подошел к палубному ограждению.

Ночью мы оставили позади огромные открытые просторы, и теперь с обеих сторон прямо к воде подступал густой хвойный лес, тянувшийся до самого горизонта. Огромные деревья, выше, чем можно себе представить, источали сказочный аромат, который хотелось вдыхать всю жизнь. Прошедшие дожди напитали водой ручьи, и серебристые потоки стекали с высоких скалистых берегов прямо в реку. Их журчание напомнило мне сладостные звуки музыки. От влажной земли поднимался прозрачный, как крыло стрекозы, пар, отливающий перламутром в лучах встающего солнца.

— Как красиво и как покойно, — тихо проговорил я, почувствовав, что ко мне подошел отец. — И какое величественное зрелище. — Когда он не ответил, я обернулся и с удивлением обнаружил, что около меня никого нет. Я был уверен, что секунду назад за моей спиной кто-то стоял. — Мелькнул и исчез, словно привидение! — громко сказал я и, собрав всю свою храбрость, рассмеялся.

Несмотря на то что палуба была пуста, мне казалось, что за мной кто-то наблюдает.

Тогда я снова повернулся к перилам, и живое дыхание такого огромного количества деревьев вновь наполнило мою душу. Меня окружало их безмолвное, древнее могущество, превращавшее баржу, которая скользила по реке, в детскую игрушку. Разве может человек создать что-нибудь более величественное, чем эти стройные зеленые великаны? Раздался громкий крик птицы, ей ответила другая, и на меня вдруг снизошло озарение. Я увидел лес как беспредельно огромное существо — оно двигалось, дышало, жило. В его объятия пришли животные и растения, создав свой удивительный и неповторимый мир. Мне словно привиделось лицо бога, но не моего доброго бога. Оно принадлежало одному из старых божеств, самому Лесу, и я чуть было не опустился на колени перед его необоримой силой.

Я чувствовал биение жизни под развесистыми ветвями деревьев, переплетавшихся высоко-высоко, а когда к воде подошел олень, мне показалось, будто мое новое восприятие леса выманило его из-за деревьев. У самого берега плавала большая коряга, а на ней грелась на солнышке пятнистая змея, сонная от утреннего холода. Затем наша баржа прошла очередной поворот и спугнула семью кабанов, нежившихся в прохладной грязи на берегу и чистой воде, которая серебристыми капельками украсила их пятнистые шкуры. Солнце уже показалось над горизонтом, и птицы вступили друг с другом в спор, словно пытаясь выяснить, у кого голос громче. Никогда прежде я даже не догадывался, сколько жизни скрывается в лесу, и не понимал, какое место человек занимает в этом мире.

Деревья были такими высокими, что, даже стоя на палубе, мне приходилось высоко задирать голову, чтобы увидеть их верхушки, необычайно четко выделявшиеся на фоне голубого осеннего неба. Мы плыли все дальше по реке, а природа леса начала меняться — теперь мрачные вечнозеленые деревья начали уступать место лиственным, окрашенным в красные и золотые цвета. Охваченный удивлением и восторгом, я всем своим существом чувствовал жизнь в сердце каждого из этих величественных гигантов. Диковинное ощущение для мальчишки, выросшего в степи. Широкие просторы моего родного края казались мне теперь пересохшей скучной пустыней, где слишком ярко светит солнце. Мне вдруг до боли захотелось пройтись по ковру из опавших листьев под сенью старых мудрых деревьев.

Услышав чей-то голос за спиной, я вздрогнул от неожиданности.

— Что заворожило тебя, сын? Ты высматриваешь оленей?

Я резко развернулся, но это был всего лишь мой отец. Увидев его сейчас, я удивился не меньше, чем когда не обнаружил чуть раньше. Видимо, смущение придало комичное выражение моему лицу, поскольку отец улыбнулся.

— Витал в облаках, да? Снова думал о доме?

Я медленно покачал головой.

— Нет, я думал не о доме, если только мой дом это не тот лес, что я увидел сейчас. Не знаю, что меня так поразило. Я заметил оленя и змею, длинную, как коряга, на которой она лежала, и диких кабанов, пришедших на водопой. Но дело не в животных и не в деревьях, хотя они до крайности меня поразили. Все вместе. Лес. Разве у тебя не возникло ощущения, будто ты вернулся домой? Будто это то самое место, где человек должен жить?

Отец набивал табаком трубку, ибо любил покурить перед завтраком, и с явным непониманием оглядывал лес. Затем он снова посмотрел на меня и покачал головой.

— Нет, не могу сказать, что чувствую то же самое. Поселиться здесь? Ты представляешь, сколько нужно потратить времени на расчистку места под дом, я уже не говорю о хорошем пастбище? Тебе постоянно придется жить в тени деревьев и сражаться с корнями, чтобы твой скот не умер от голода. Нет, сын. Я всегда предпочитал открытую местность, где человек может увидеть далекую линию горизонта, где лошади не нужно без конца преодолевать препятствия, а над головой раскинулось бескрайнее небо. Думаю, это говорят во мне годы военной службы. Я бы не хотел проводить разведку или сражаться в таком месте. А ты? Мысль о необходимости защищать крепость, построенную в густом лесу, пугает меня.

— Я не думал о сражении среди деревьев, сэр, — покачав головой, ответил я и попытался вспомнить, что я себе представлял.

Сражениям, военной службе и кавалле не было места подле этого живого божества. Действительно ли я хотел бы жить там, среди деревьев, в тени и сырости, где все звуки приглушены, а краски размыты? Это настолько противоречило тому, какой мне представлялась моя будущая жизнь, что я громко рассмеялся, и у меня возникло ощущение, будто я вырвался из чужого сна.

Отец раскурил трубку и глубоко затянулся ароматным табаком. Выпустив дым изо рта, он сказал:

— Мы находимся на краю Гернии, сын. Когда-то эти леса отмечали ее границу, и люди считали, что в здешних местах заканчивается цивилизация, никого не интересовало, какие земли находятся дальше. У некоторых благородных семей имелись в лесу охотничьи домики, ну и, разумеется, мы добывали древесину. Но фермерам и пастухам тут делать было нечего. Только после того, как Герния расширила свои владения, сначала присоединив к ним обширные луга, а потом и равнины, люди начали здесь селиться. Еще два поворота реки, и мы окажемся на исконных землях Гернии. — Он, изящно потянувшись, расправил плечи и посмотрел на мои ноги. — Надеюсь, ты собираешься надеть сапоги, прежде чем выйти к завтраку.

— Да, сэр. Конечно.

— Ну хорошо, тогда встретимся за столом. Прекрасное утро, верно?

— Да, сэр.

И он ушел. Я знал, что он будет делать дальше — проверит лошадей, перекинется парочкой слов с рулевым, затем ненадолго вернется в нашу каюту и наконец отправится завтракать с капитаном, где к ним присоединюсь и я.

Но у меня еще оставалось несколько минут, чтобы без помех, полностью погрузиться в созерцание леса. Я попытался дотянуться до своего первого ощущения, которое испытал, едва увидев его, но не смог. Старый бог по имени Лес отвернулся от меня. Взгляд скользил по самым обычным деревьям, растениям и животным.

Солнце уже почти полностью поднялось над горизонтом, матрос с лотлинем в руках сообщил глубину под нами. Живой мир остался где-то позади. Как и предсказывал отец, мы приближались к плавному повороту. Я отправился в каюту, чтобы надеть сапоги и побриться. Волосы у меня начали отрастать и превратились в щетину, которая меня ужасно раздражала главным образом тем, что я никак не мог ее причесать. Я быстро застелил постель и поспешил в маленькую гостиную капитана на завтрак.

Гостиная капитана, так же как и корабельная кухня, не отличалась изысканностью, и, думаю, отцу даже нравилось, что здесь никто не требует от него соблюдения этикета. Они с капитаном Рошером, как обычно, обменивались любезностями, обсуждали погоду и планы на новый день, я же по большей части ел и слушал их разговор. Еда была простой, но добротной, а порции большими. Каша, бекон, хлеб, свежие яблоки и крепкий чай. Я с удовольствием уписывал завтрак за обе щеки, а отец обсуждал с капитаном расстояние, пройденное баржей за ночь.

— Да, мы хорошо шли ночью, да и луна была яркой. Но сегодня, ни днем ни ночью, такой скорости уже не выдержать. Как только мы пройдем мимо вырубки, в реке будет полно плотов сплавщиков леса. Они очень мешают нормальному движению. Однако нет ничего хуже отдельных бревен, которые здесь плавают повсюду. Река постоянно засоряется, и в самых неожиданных местах появляются мели. Представьте себе такую ситуацию: на песчаной отмели застряло бревно, а мы на него случайно налетели. Пробоины в корпусе не избежать. Но впередсмотрящий и багорщик сегодня отработают то, что я им плачу. А также матрос, который следит за глубиной. Полагаю, мы прибудем в Кэнби без опоздания.

Они принялись обсуждать достоинства и недостатки большого порта и на какой пассажирский корабль отцу следует купить билеты. Капитан начал добродушно потешаться над большими судами, заявив, что отца на самом деле не слишком-то интересует скорость, ему просто хочется новых ощущений, а заодно оказаться в компании прелестных дам и элегантных господ, предпочитающих путешествовать на роскошных кораблях вместо его простой баржи.

Когда отец, рассмеявшись, принялся все это отрицать, я вдруг почувствовал очень неприятный запах. Приличия требовали не обращать на него внимания, но у меня тут же пропал аппетит, а на глаза навернулись слезы. С каждой минутой вонь становилась все сильнее, и я бросил взгляд в сторону маленького камбуза, решив, что на плите забыли какое-нибудь блюдо, но не заметил никакого дыма. А запах, который оказывал на меня очень необычное действие, становился все сильнее. Он не просто раздражал обоняние, а как будто застрял в горле — меня охватило почти непереносимое ощущение ужаса. Мне стоило неимоверных усилий оставаться на месте. Я попытался незаметно промокнуть глаза уголком салфетки, и капитан Рошер сочувственно ухмыльнулся.

— Так-так, до тебя добрался великолепный запах вырубки, приятель. В ближайшие пару дней, пока мы не проплывем мимо, дышать будет трудно. Они сжигают разный мусор — зеленые ветки и ползучие растения, чтобы отряды заготовщиков смогли подобраться к склонам холмов. Отсюда и дым. Но это еще ничего. А то два года назад один из отрядов просто взял и поджег склоны, чтобы расправиться с кустарником. Вот тогда был дым, я вам доложу! Они тут же срубили все деревья, которые меньше других пострадали от огня, и сумели опередить червей. Быстрые деньги, но столько всего полезного пропало зря!

Я кивнул, хотя почти ничего не понял из того, что он сказал. Я не мог дождаться конца завтрака и, как только представилась возможность встать из-за стола, тут же покинул гостиную, по глупости рассчитывая глотнуть свежего воздуха на палубе.

Когда я вышел наружу, моим глазам предстало невероятное зрелище. В воздухе висели густые клубы дыма, задушившие яркий свет дня. Нижнюю часть холма по правому борту уже полностью лишили жизни — все деревья приличного размера были безжалостно срублены. Свежие пни жуткими белыми пятнами выделялись на фоне обожженной земли, кусты и молодые деревца были сломаны, пока валили большие деревья, а потом тащили их к реке. Над сваленными в большие кучи ветками поднимался дым; тут и там тлели темно-красные угли.

Склон холма походил на огромное мертвое животное, облепленное червями. Повсюду сновали люди — одни срезали ветки с упавших великанов, другие вели под уздцы лошадей, тащивших очищенные бревна к берегу. За ними оставались глубокие борозды. Ноги и животных, и заготовщиков вязли в грязном месиве, в которое превратилась земля за последние несколько дождливых дней. Бревна плавали в воде, точно сгустки запекшейся крови, а те, что лежали высокими штабелями на берегу, напоминали изъеденные временем кости. Еще один отряд рабочих длинными веревками и цепями связывал искалеченные стволы в некое подобие плотов. Все происходящее казалось мне кровавой бойней и осквернением тела бога.

На вершине холма лесорубы уничтожали остатки леса — так парша распространяется по спине собаки. У меня на глазах упал очередной зеленый великан, и рабочие радостно завопили. Падая, он подмял под себя деревья поменьше, с корнем вырвав их из плоти земли. Как только ветки перестали раскачиваться, люди облепили огромный ствол, и я увидел, как в воздухе замелькали блестящие, наточенные топоры.

Я отвернулся, не в силах смотреть на это надругательство, внутри у меня все сжималось, начался озноб. Накатила волна ужасного предчувствия. Вот так умрет наш мир, ведь сколько бы леса ни было уничтожено, людям всегда окажется мало. Покончив с лесом, они займутся землей, оскверняя и опустошая все на своем пути. Они построят множество домов из отнятого у недр камня или из стволов последних остававшихся деревьев. Они замостят дорожки между своими жилищами, отравят реки и подчинят себе землю, и она будет послушна их воле. Они не видят, что творят, но даже, если бы и видели, не смогли бы остановиться. Ибо не знают, что такое предел. Никто не в силах помешать человеку творить зло, с ним справится только бог. Но люди бездумно убивают единственного бога, обладающего достаточным могуществом, чтобы их остановить.

Я услышал предостерегающие крики, потом вопли ликования, означавшие, что упало еще одно дерево. Над ним взлетела туча птиц и с печальными криками начала кружить над павшим великаном, словно стая ворон над полем боя. Ноги у меня подкосились, я опустился на палубу, успев ухватиться руками за перила, и тут же закашлялся. Меня чуть не вырвало, и снова начался сильный приступ кашля. Мне никак не удавалось отдышаться, но, полагаю, дело тут было не только в едком дыме. Горе и боль спазмом сдавили горло.

Один из матросов увидел, как я упал, и уже в следующее мгновение я почувствовал на плече его грубую руку. Он встряхнул меня и спросил, что случилось. Я помотал головой — у меня не находилось слов, чтобы объяснить истинную суть происходящего. Вскоре рядом появились отец и капитан, все еще продолжавший сжимать в руке салфетку.

— Невар? Ты болен? — с мрачным видом спросил отец.

— Они уничтожают мир, — не слишком внятно пробормотал я и, закрыв глаза, чтобы не видеть происходящего, с трудом поднялся на ноги. — Я… я плохо себя чувствую, — добавил я. Мое сознание будто раздвоилось. Одна часть твердила, что я не должен проявлять слабость в присутствии отца, капитана и команды. Другой было все равно. То, чему я стал свидетелем, поражало своей чудовищной жестокостью. — Думаю, мне нужно пойти полежать. — Наверное, вонь от костров виновата, — с глубокомысленным видом предположил капитан Рошер. — От нее любому станет плохо. Через пару часов привыкнешь, приятель. Да и вообще это все равно лучше, чем Старый Тарес по утрам. Мы пройдем эти места через день или два, если плоты не будут слишком мешать. Они представляют основную опасность для навигации, а были времена, когда богатеи строили свои дома только из камня. Теперь же они желают дерево, дерево и снова дерево. Думаю, им придется вернуться к старому доброму камню, когда лес здесь закончится. И тогда снова оживут каменоломни. Люди готовы заниматься чем угодно, лишь бы денежки шли. Лично я буду рад, когда они срубят последнее дерево и по реке опять можно будет спокойно плавать.

В тот день я еще раз солгал отцу. Я сказал ему, что мне попалась какая-то несвежая пища и от этого плохо себя чувствую. Мне позволили оставаться в постели три дня. В окно смотреть я не мог. Запах горящих веток, дым и хлопья сажи в воздухе, крики матросов, беспрестанно бранившихся со сплавщиками, когда надо было провести нашу баржу между плотами, сообщали мне обо всем, чего я знать не хотел. Я испытывал такую же боль, как в тот миг, когда охотники выстрелили в чародея ветра. Мне довелось увидеть нечто безгранично чудесное, а в следующее мгновение я стал свидетелем его уничтожения. Я ощущал себя ребенком, которому показали великолепную игрушку и тут же ее отняли, и мне никак не удавалось избавиться от ощущения, что меня обманули. Мир, который я полюбил и в котором надеялся жить, исчезал прямо у меня на глазах, а я даже не успел его исследовать.

В Кэнби мы попрощались с капитаном Рошером и сошли на берег. Этот город вырос возле места слияния двух рек: бурной Истер и более спокойной Тефы. Широкая, глубокая и быстрая Соудана являлась главным торговым путем, а также по ней проходила граница с Поющими землями. Она доставит нас в Старый Тарес и дальше, уже без нас, отправится к Внутреннему морю. На побережье ее встретит город Жерло, в прошлом основной гернийский порт. Он перешел в руки обитателей Поющих земель в конце войны, и до сих пор многие жители моей страны считали это огромной потерей.

Едва ступив на берег, я был потрясен количеством людей на улицах, и потому, словно испуганный щенок, я старался не отставать от отца. Мужчины и женщины в модной городской одежде спешили по своим делам, разнообразные экипажи прокладывали себе путь среди толп народа. На меня произвело впечатление то, как отец уверенно подошел к кассе, договорился насчет наших билетов на пассажирский корабль и доставки багажа и снял на ночь комнату в гостинице. Мне было не по себе оттого, что меня без конца толкали какие-то незнакомцы, от необходимости сидеть за столом в большой таверне, заполненной громко переговаривающимися людьми. В заведении играла музыка, а официанты в черных фартуках сновали между столиками с таким важным и величественным видом, что я чувствовал себя деревенщиной, которому здесь не место. Словно кто-то самый главный совершил ошибку и это я должен обслуживать их. Я испытал облегчение, когда мы ушли в нашу комнату, и огромную радость, когда на следующее утро сели на корабль.

Наконец наши лошади и багаж были погружены на огромное судно, и я заверил отца, что полностью оправился после болезни. Пассажирский корабль мчался по реке значительно быстрее неспешной и неповоротливой баржи, подгоняемый ветром, который наполнял громадные паруса. Лошадям совсем не нравилась скорость и непривычные звуки, как, впрочем, и мне, особенно когда приходило время спать. Но днем я не обращал на эти неудобства внимания, потому что вокруг было слишком много всего интересного.

Наша каюта оказалась значительно роскошнее, чем та, которую нам предоставили на маленькой барже. Точнее, каюты, потому что у каждого из нас была своя — с железными кроватями, привинченными к полу, и свободным пространством для вещей. В столовой стояли столики, накрытые белыми скатертями, со сверкающими серебряными приборами, имелась комната для игры в карты и кости и компания приятных спутников. Мой отец выбрал корабль, капитан которого славился смелостью и умением быстро преодолевать любые расстояния.

Команды всех судов, ходящих по Соудане, соревновались друг с другом и гордились своим умением за максимально короткое время привести корабль в порт назначения. День за днем я наслаждался изумительными пейзажами, открывавшимися с палубы. Еда была изысканной, а по вечерам нас ожидало какое-нибудь развлечение — играл струнный оркестр, выступали певцы или нам предлагали посмотреть спектакль. Отец вел себя дружелюбно и открыто и вскоре познакомился почти со всеми двадцатью пассажирами на борту. Я старался следовать его примеру, но он посоветовал мне больше слушать, чем говорить, и оказалось, что такое мое поведение очень нравится дамам. За все время возникла только одна не слишком приятная ситуация. Молодая леди представила меня своей подруге. Услышав имя Бурвиль, та вздрогнула и взволнованно спросила:

— Надеюсь, вы не родственник Эпини Бурвиль?

Я ответил, что одна из моих юных кузин носит это имя, но я плохо ее знаю. Женщина рассмеялась и сказала своей подруге:

— Представляешь, каково это — быть кузеном Эпини!

— Садиа! — смущенно воскликнула моя знакомая. — Веди себя прилично! Родственников не выбирают, и я бы, например, совсем не хотела представлять тебя как свою кузину!

Услышав эту отповедь, другая леди перестала улыбаться, и на ее лице появилось холодное выражение, несмотря на мои заверения, что она меня ни капли не обидела. Однако по большей части мое общение с пассажирами корабля протекало исключительно приятно, было весьма интересным и познавательным, к чему и стремился отец.

Мы неуклонно продвигались на запад, и день ото дня земли становились все более обжитыми. Вскоре мой взгляд устал от вида бесчисленных процветающих ферм, выстроившихся вдоль берега, и городов, очень похожих друг на друга своими большими размерами и многолюдством. Нам то и дело попадались скопления рыбаков, сидящих в маленьких лодочках, — одни ставили сети, другие ловили рыбу удочками. Наш капитан, твердо вознамерившийся не терять времени попусту, нередко направлял корабль прямо на них, и я с замиранием сердца следил, как утлые суденышки спешно убираются прочь с нашего пути.

Юные барышни, наблюдавшие за происходящим с верхней палубы, часто в испуге вскрикивали, а затем весело смеялись, когда лодочки оказывались в безопасности. В последние два дня пути я смотрел на берег со всевозрастающим беспокойством: моему взгляду представала бесконечная череда городов и промышленных мануфактур. По ночам желтые огни домов освещали реку, а днем дым из труб, словно легкий туман, поднимался в небо. Я испытал странное чувство, представив, что все эти люди живут так близко друг от друга, — изумление, окрашенное примесью страха. Скоро мне самому придется вести такую жизнь, на протяжении целых четырех лет не знать ни минуты покоя и не иметь возможности хотя бы ненадолго уединиться. Такая перспектива меня не слишком вдохновляла, и радостное предвкушение нового приключения несколько потускнело от мрачного предчувствия.

Я вспомнил слова капитана баржи о том, что в Старом Таресе будет пахнуть значительно хуже, чем даже от лесных костров. Когда я спросил об этом отца, он пожал плечами.

— В нашей столице жгут много угля, и ее построили много поколений назад. Она пахнет, как любой другой старинный город. Капитан Рошер наверняка не покидал реку лет двадцать. Он не чувствует запаха, исходящего от его баржи и членов команды, но с удовольствием сообщает тебе, что в большом городе воняет. Все дело в привычке, Невар, а человек может привыкнуть почти ко всему.

Слова отца лишь усилили мою тревогу, и от него, похоже, это не укрылось. Он стоял рядом со мной около перил, а я с мрачным видом разглядывал почерневшие от дыма дома. Они стояли так плотно друг к другу, что я нигде не видел открытой земли. Каменные здания выстроились вдоль реки, глядя всеми своими окнами на покрывавшую берег отвратительную грязь. Мы видели огромное количество вонючих стоков, откуда в реку стекали смердящие отходы. Несмотря на это, оборванные мальчишки ловили рыбу, резвились в воде или просто бесцельно бродили вдоль берега. Обрывки гниющих растений устилали прибрежную гальку. За приземистыми зданиями складов и фабрик начинались бесконечные ряды крыш с дымящими трубами. Мрачное, отвратительное зрелище, гораздо более пугающее, чем высохшие под солнцем равнины.

Ароматный дым из трубки моего отца немного заглушал неприятные запахи, висящие над рекой. Через некоторое время он выбил трубку и проговорил:

— Ты же знаешь, я никогда не учился в Академии.

— Я знаю, что ее еще не существовало, когда тебе было столько лет, сколько мне сейчас. И ты сделал очень много для ее создания.

— Надеюсь, это так, — скромно ответил он и принялся заново набивать трубку. — Я учился в Военной школе. И поступил туда, когда те, кто служил в кавалле, считались… существами высшего порядка. Вообще, кавалеристами становились только члены тех семей, сыновья-солдаты которых еще в незапамятные времена избрали рыцарскую стезю. И хотя таких семей осталось мало и численность каваллы сокращалась, в определенных кругах господствовало мнение, будто молодой человек может получить только ту военную профессию, что была у его отца, ибо такова воля доброго бога. Однако солдат везде солдат, и я убеждал своего отца, что смогу служить королю верхом на лошади не хуже, чем в пехоте. Должен признаться, я был страшно разочарован, когда меня отправили в артиллерию. А потом, словно по воле доброго бога, все изменилось, и я попал в каваллу. — Он поднес трубку к губам, сделал несколько глубоких затяжек и только потом продолжил: — Боюсь, что здесь, в городе, ты будешь жить, как в свое время я в Военной школе. Ни свежего воздуха, ни простора, чтобы побегать, и всегда в окружении своих товарищей-кадетов. Про некоторых из них сразу можно сказать, что они станут отличными офицерами. А вот другие окажутся грубыми деревенскими парнями, и ты не раз задашь себе вопрос, почему добрый бог сотворил их сыновьями-солдатами и будущими командирами. Но когда твое обучение закончится, ты снова станешь свободным человеком и сможешь вдыхать свежий воздух равнин, охотиться и наслаждаться жизнью. Думай об этом, когда городская гарь и серые ночи покажутся тебе невыносимыми. Это поможет. — Да, сэр, — ответил я, понимая, что отец хотел меня подбодрить, но почему-то после его слов на душе стало еще тоскливее.

Мы вошли в порт Старого Тареса поздним вечером. Дядя прислал за нами фургон и слугу, который быстро сложил наш багаж и привязал поводья лошадей к специальным крючкам, закрепленным на задней стенке довольно убогого тарантаса. Я устроился рядом с отцом на мягком сиденье и попытался не думать о том, что повозка слишком жалкая и не соответствует положению отца. Ночь в преддверии зимы выдалась холодная и сырая. Мы покинули порт, и фургон с грохотом покатил по улицам бедных районов Старого Тареса, потом долго ехали мимо лавок с темными по случаю позднего времени окнами. Иногда нам попадались сторожа, но, кроме них, мы не встретили ни единого человека.

Наконец мы покинули городские кварталы и начали медленно подниматься по пологому склону холма, который много поколений назад аристократия облюбовала для возведения своих роскошных особняков. Когда мы подъехали к «Каменной бухте», я увидел, что дом погружен в темноту, лишь у входа висел желтый фонарь, да у нас над головой светилось несколько окон. Камердинер дяди приветствовал отца и объяснил, что госпожа и мои кузины давно почивают, но хозяин дома получил известие о нашем прибытии и ждет нас в своем кабинете. Мы последовали за доверенным дядиным слугой по лестнице, выстланной роскошным ковром, а несколько лакеев занялись нашим багажом.

Остановившись у двойной двери, ведущей в кабинет, камердинер тихонько постучал, затем распахнул створки и отошел в сторону, пропуская нас в комнату, залитую мягким светом. Если у меня и были сомнения насчет того, какой прием ждет нас в доме дяди, они мгновенно рассеялись. На столе был сервирован великолепный ужин — вино, хлеб, холодное мясо и сыр, — и гостеприимный хозяин не забыл приготовить для своего младшего брата табак.

Дядя встал, чтобы поздороваться с нами, и, подойдя к отцу, крепко его обнял. Он был одет в изысканную домашнюю куртку и шелковые брюки. Затем, не выпуская из руки трубку, он остановился в нескольких шагах от меня и выразил удивление тем, как я вырос и возмужал. Дядя потребовал, чтобы мы немедленно поужинали, что несказанно меня обрадовало.

Я ел, прислушиваясь к разговору старших. К моему облегчению, на меня не очень обращали внимание и не требовали принимать участие в беседе. Таким образом, я получил возможность насладиться отличной едой, вкуснее которой не пробовал ничего уже много дней, а заодно понаблюдать за двумя военными лордами в обстановке, в какой я никогда не видел их прежде. Совершенно неожиданно для себя я понял, что они очень близки и дядя не только радуется тому, что отцу удалось завоевать высокое положение в обществе, но и очень любит своего младшего брата. В наши прошлые визиты я был еще ребенком, и тогда их поведение полностью соответствовало случаю и их положению. На сей же раз, возможно из-за позднего часа или долгой разлуки, они много говорили, весело смеялись и вообще вели себя словно мальчишки, а не гордые аристократы.

Будто желая восполнить время, проведенное вдали друг от друга, они обсуждали самые разные темы, начиная от качества урожая, собранного отцом, до дядиных виноградников и его планов по поводу замужества дочери. Отец также поделился с братом своими мыслями о возможных кандидатах на руку Ярил. А еще он рассказал про сады матери и признался, что хочет сходить на цветочный рынок купить луковицы георгинов, поскольку наши этим летом съели грызуны. Он много говорил о том, как мать любит свои сады и дом, что его дочери слишком быстро выросли и ему скоро придется с ними расстаться.

А дядя в ответ честно поведал ему о тревогах и амбициях своей жены, признавшись, что она недовольна высоким положением моего отца, словно его успех в чем-то ущемил семью старшего брата.

— Даралин всегда очень трепетно относилась к своему титулу. Она была младшей дочерью и даже не надеялась выйти замуж за первого сына. Такое впечатление, будто ей кажется, что, когда другие занимают такое же положение, ставится под сомнение ее собственное. Я пытался переубедить жену, но, к сожалению, ее мать придерживается таких же взглядов. Семья Даралин ведет себя так, словно новые аристократы произошли из простонародья, хотя абсолютно все сыновья-солдаты, которым король Тровен даровал титул, имели благородных отцов. Тем не менее члены ее семьи категорически отказываются иметь что-нибудь общее с новыми аристократами, считая их выскочками и мошенниками. Это не имеет под собой никаких оснований, но именно так обстоят дела.

Отец посочувствовал старшему брату, не принимая его слова на свой счет, будто речь шла о чужом доме, где внезапно стал разваливаться фундамент, или поле, на котором вдруг начал гнить урожай. Он не сказал ни одного дурного слова про жену дяди, да и обсуждали ее отношение к новым аристократам они совершенно спокойно. Оба признавали этот ее недостаток, но он никоим образом не мог повлиять на их дружбу. Даралин изо всех сил старалась завязать близкие отношения с королевой, при любой возможности брала ко двору дочерей и рассчитывала, что их пригласят пожить во дворец. Чтобы добиться этого, она даже организовала обучение моей младшей кузины Эпини оккультным наукам, поскольку спиритические сеансы и прочая ерунда давно уже заворожили королеву. Но мой дядя был этим явно недоволен.

— Я сказал Эпини, что она должна смотреть на свои занятия как на изучение верований язычников и легенд жителей равнин. И поначалу она со мной соглашалась, но чем больше времени Эпини посвящает этой чепухе, тем чаще говорит о ней за столом и тем серьезнее относится ко всему, что с ней связано. Это меня очень беспокоит, Кефт. Эпини молода и, к сожалению, ведет себя так, словно ей еще меньше лет, нежели есть в действительности. Думаю, чем раньше я выдам ее замуж за какого-нибудь солидного человека, тем будет лучше для нее. Я знаю, что Даралин мечтает найти ей мужа, который занимал бы положение выше нашего. Она каждый день твердит мне, что, если Эпини станет фавориткой королевы и ее пригласят ко двору, на девочку обратят внимание самые благородные юные лорды королевства. Но я боюсь за мою дочь, Кефт. Я считаю, что ей гораздо полезнее читать священные книги доброго бога, чем разглядывать хрустальные шары и предсказывать будущее при помощи серебряных булавок.

— Похоже, она не слишком отличается от моей Ярил. Да и Элиси тоже проявляла повышенный интерес к подобным вещам примерно в этом же возрасте. Младшая могла говорить только про свои сны, а старшая, когда я запретил ей пойти на праздник Темного Вечера к подруге, целую неделю ходила мрачнее тучи, хотя прекрасно знала, что я не одобряю языческие обычаи. Дай Эпини год, ну, может, чуть больше, и я уверен, здравый смысл возьмет верх. Девочкам нужно иногда пофантазировать и помечтать. Так же точно мальчишки в определенном возрасте пускаются на всякие выходки, проверяя, на что они способны.

Меня несколько удивило, что отцы так беспокоятся о своих дочерях, но, немного об этом подумав, я понял: возможно, настанет время, когда и мы с Карсиной станем обсуждать планы замужества уже совсем взрослых дочерей.

А затем мне стало интересно, будем ли мы с Россом когда-нибудь вот так сидеть и разговаривать о наших детях. Из размышлений меня вырвал голос дяди Сеферта:

— Невар, у тебя задумчивый вид. Что тебя гложет?

Я ответил честно, не успев подумать над своими словами:

— Надеюсь, когда-нибудь и мы с Россом станем беседовать о собственных детях с таким же удовольствием и любовью друг к другу, как это делаете вы с отцом.

Я не собирался им льстить, однако отец ответил мне самой теплой улыбкой, какую я когда-либо видел на его лице.

— Я тоже очень этого хочу, сын, — заверил он меня. — Когда все сделано и сказано, самым важным в мире становится семья. Я хочу, чтобы ты отличился в кавалле и чтобы Росс правильно вел хозяйство, чтобы твои сестры удачно вышли замуж, а юный Ванзи прославился как набожный и ученый человек. Но больше всего я мечтаю о том, чтобы вы с любовью думали друг о друге и делали все, что в ваших силах, ради благополучия и чести семьи.

— Следуя примеру моего младшего брата, — добавил дядя Сеферт, и мой отец слегка покраснел от такой похвалы.

В ту минуту я увидел своего дядю совсем другими глазами и понял, что их откровенный разговор в моем присутствии означает: во мне признали взрослого мужчину, достойного доверия. Словно в подтверждение этому, дядя задал несколько вежливых вопросов касательно нашего путешествия и моей подготовки к обучению в Академии. Узнав, что мы привезли Гордеца, он улыбнулся и с довольным видом кивнул, а потом добавил:

— Думаю, тебе лучше оставить его у меня до того дня, когда тебе разрешат сесть на собственную лошадь. Я слышал, что офицер, отвечающий за обучение кадетов, ввел новое правило. Теперь сначала всех воспитанников повзводно сажают на одномастных лошадей, чтобы таким образом отличать их во время занятий.

— Я об этом не знал, — нахмурившись, сказал отец.

— А это совсем свежие новости, — ответил дядя Сеферт, — видимо, они еще не успели добраться до восточной границы. Полковник Ребин недавно ушел в отставку. Кое-кто считает, будто его заставила жена. Другие утверждают, что с его подагрой и стул-то оседлать трудно, не говоря уже о лошади. Впрочем, ходят и гораздо более неприятные слухи. Якобы он умудрился оскорбить короля и решил, что разумнее уйти с этого поста самому, пока его не уволили официально. Как бы там ни было, он покинул Академию, а на его место пришел полковник Стит.

— Полковник Стит? Что-то я не припомню такой фамилии, — с мрачным видом проговорил отец.

Неудовольствие, которое вызвала у него эта новость, несколько меня обеспокоило.

— Ты действительно не можешь его знать. Он никогда не служил на границе, да и в кавалле тоже, но я слышал, он хороший офицер. Он поднялся по карьерной лестнице не на поле боя, а здесь, дома, за долгие годы верной службы. Однако поговаривают, что он, в отличие от полковника Ребина, очень много внимания уделяет внешней стороне вопроса. Требование, чтобы у каждого взвода лошади были одинаковой масти, — всего лишь одна из его идей. Семья моей жены хорошо знает его семью. Мы нередко обедаем вместе. Может, он и не настоящий солдат, но очень заботится об интересах Академии.

— Ну, я ничего не имею против заботы о внешнем виде. Внимание к деталям может спасти человеку жизнь в сложной ситуации. — Эту реплику отец подал исключительно для меня, должно быть, в надежде сгладить неприятное известие.

— Он не только заставляет всех полировать пуговицы на форме и чистить сапоги… — начал дядя и замолчал. Затем он встал, немного походил по комнате и только после этого продолжил: — Это сплетни чистой воды, но я все равно тебе расскажу. Я слышал, что он отдает предпочтение сыновьям из старых аристократических семей и не жалует тех, чьих отцов называют боевыми лордами короля Тровена.

— Речь идет о несправедливости? — прямо спросил отец, и я уловил беспокойство в его голосе.

— О строгости. Он очень строг, но о несправедливости я не слышал. Даралин — близкая подруга его жены и знает их хорошо. Ходят разговоры, что… ну, как бы это получше сказать… Король возглавляет каваллу и всю армию, разумеется. Но кое-кто опасается, что, если слишком много сыновей боевых лордов получат офицерский чин, это слишком изменит расстановку сил в войсках и, как следствие, приведет к нездоровой для государства верности армии монарху. Совет лордов и так уже считает, что король лишил его определенной доли влияния, когда позволил войти в Совет представителям новой аристократии. Теперь король с большей легкостью добивается принятия тех решений, которые считает нужными.

И по мнению многих, если вдруг дело дойдет до открытого противостояния кого-нибудь из лордов и нашего короля, его величество всенепременно воспользуется армией, чтобы подавить бунт. И армия, где офицерами являются сыновья боевых лордов, будет возмущена этим значительно меньше, нежели в том случае, если бы офицерами были только сыновья старых аристократов.

Дядя замолчал, словно у него закончились все слова, и в комнате повисло неловкое молчание.

— А на самом деле есть такая опасность? — спросил отец напряженным голосом. — Ты думаешь, что старые лорды могут подняться против короля?

Дядя стоял около горящего камина. Он вернулся к своему стулу и тяжело на него опустился.

— Ходят самые разные разговоры, но лично я думаю, что дальше болтовни дело не пойдет. Кое-кто утверждает, что его величество слишком благоволит к новым лордам. Его продвижение на восток выгодно и им, и королевской казне, но от этого ничего не выигрывают благородные семьи, потерявшие свои самые доходные владения, когда побережье перешло в руки обитателей Поющих земель. Другие уверены, что мы уже оправились после долгой войны с ними и теперь, имея пушки Хелсида и сильную боеспособную армию, можем бросить им вызов, без труда победить и забрать назад то, что принадлежит нам по праву.

Отец некоторое время молчал, а потом тихо проговорил:

— Я не думаю, что подобные решения должны принимать лорды. Это право короля, правящего Гернией по воле доброго бога. Я скорблю, как и любой герниец — лорд или простой солдат, — о потере наших прибрежных провинций. Король Тровен сделал все, чтобы положить конец войне. Неужели они не помнят, что нам пришлось перенести в последние десять лет сражений с обитателями Поющих земель? Совсем забыли, что было время, когда мы боялись лишиться не только побережья, но и всех территорий, примыкающих к Соудане? Король Тровен неплохо позаботился о старой аристократии. Гораздо лучше, чем его отец. При нем наша страна отдала почти все, что у нее было, на войну, в которой мы не могли победить, и все это знали. Ладно, хватит копаться в прошлом. Расскажи-ка мне лучше про полковника Стита.

Прежде чем ответить, дядя надолго задумался.

— Он второй сын из семьи старых аристократов. В политическом противостоянии занимает сторону оппозиции. Кое-кто из их лагеря недоволен тем, что слишком много сыновей новых аристократов поступает в Академию. За два последних года туда принято больше вторых сыновей боевых лордов, нежели отпрысков старых домов. В этом году соотношение и вовсе выглядит для них печально. Когда дело доходит до сыновей, вы, боевые офицеры, оказываетесь весьма боевыми.

Он улыбнулся отцу, а я оцепенел. По-видимому, дяде причинял страдание тот факт, что его младший брат сумел произвести на свет троих сыновей против его одного.

Отец произнес вслух мысль, которую дядя оставил невысказанной:

— Ты считаешь, что семья Стита и его друзья постараются сделать все, чтобы выровнять это соотношение.

— Не могу сказать наверняка. Думаю, на полковника попытаются надавить, но я не слишком хорошо знаю Стита и не могу сказать, как он поступит. Он только заступил на этот пост. Обещал сделать отличных офицеров из всех кадетов. Вполне допускаю, что его требования к сыновьям-солдатам боевых лордов будут более суровыми.

Отец искоса посмотрел на меня, а потом кивнул, словно каким-то своим мыслям.

— Можешь не беспокоиться, Невар все выдержит.

Я почувствовал гордость, что отец в меня верит. Они вышли из-за стола и сели в мягкие кресла, стоявшие возле камина. Хотя сейчас еще было рановато разводить огонь, он весело горел, согревая нас после долгого путешествия по реке и сырости фургона. Я считал, что мне оказали большую честь, позволив остаться со старшими, пока они курили и беседовали, и потому внимательно прислушивался к разговору, в котором мне места не было. И все же несколько раз дядя обращался ко мне, интересуясь моим мнением по тому или иному поводу.

От семейных проблем они перешли к политике. Обитатели Поющих земель в последнее время вели себя достаточно мирно, даже вступили в торговые переговоры и позволили нашему королю проехать в Деффур, один из их лучших морских портов. Дядя Сеферт полагал, что они приветствуют наше продвижение на восток, поскольку таким образом армия Гернии целиком сосредоточена на покорении жителей равнин, а король занят обустройством новых земель. Мой отец не считал, что его величеством движет только жадность, по его мнению, монарх был озабочен укреплением границ возле наших поселений. Кроме того, все знали, что король несет дикарям с равнин цивилизацию, теперь купцы там частые гости, да и вообще, даже спеки в конце концов выиграют от нашего появления на востоке. Они никак не используют лес, не обрабатывают поля, не пасут скот. Гернийцы научат их ценить ресурсы земли, и всем от этого будет только лучше.

Дядя возразил отцу, напомнив о необходимости беречь чувства «благородных дикарей», — подобные рассуждения стали в последнее время очень популярны, — но скорее с целью подразнить брата, нежели потому, что сам верил в такую чепуху. Думаю, он был удивлен, когда отец рассказал ему о своем добром отношении к жителям равнин, даже к спекам, добавив: «Если они не поднимутся на новый уровень развития, наше наступление на восток их просто убьет». Отец считал, что мы обязаны способствовать скорейшему приобщению варваров к цивилизации, ибо в противном случае из-за своего невежества они в считаные годы падут жертвами пороков, коим так подвержены дикие народы.

Было уже очень поздно, и, несмотря на мой интерес к разговору, глаза у меня совсем слипались. Я с трудом превозмогал себя, чтобы не уснуть прямо в кабинете, пока братья обменивались новостями. Дядя не стал звать слугу, а сам взял в руки подсвечник и проводил в отведенные для нас комнаты, где пожелал спокойной ночи. Наши вещи уже были распакованы, а на моей постели лежала ночная рубашка. Я быстро разделся, повесил одежду на спинку стула, натянул рубашку и забрался в мягкую постель. Белье пахло ароматными травами, и я постарался устроиться поудобнее, с наслаждением предвкушая сладкий сон.

Я уже собрался погасить свечу, когда в мою дверь кто-то тихонько постучал, а затем, не дожидаясь ответа, толкнул тяжелую створку. Я думал, это пришла служанка, и не ожидал увидеть девушку в ночной сорочке и чепце.

— Ты не спишь? — поинтересовалась она.

— Похоже, нет, — смущенно ответил я.

Девушка радостно улыбнулась.

— Очень хорошо! Вы там столько времени просидели, что я уже не чаяла тебя дождаться. — С этими словами она быстро вошла в мою комнату, закрыла за собой дверь и уселась на кровать. Подобрав под себя ноги, девушка спросила: — Ты мне что-нибудь привез?

— А должен был?

Меня озадачило странное поведение девушки, и я не знал, чего от нее ждать. Я слышал рассказы о вольностях, которые позволяют себе горничные в городах, но не мог представить себе, что такое возможно в доме моего дяди. Девушка показалась мне слишком юной для горничной, но ночная рубашка да еще чепец скрадывали возраст. К тому же я не слишком часто видел женщин в таком легкомысленном наряде.

Девушка разочарованно вздохнула и покачала головой.

— Нет, наверное. Тетя Селета время от времени посылает нам маленькие подарки, и я надеялась, что ты мне что-нибудь привез. Но если нет, я не обижусь.

— А, так ты Эпини Бурвиль, моя кузина?

Ночной визит стал казаться мне еще более необычным.

Она удивленно посмотрела на меня и воскликнула:

— А ты думал, я кто?

— Да я просто не знал, что и предположить!

Эпини несколько мгновений возмущенно разглядывала меня, а потом вздохнула и, наклонившись ко мне, словно боялась, что нас услышат, прошептала:

— Ты решил, что я легкомысленная горничная, которая явилась согреть твою постель и прежде всего потребовала плату за свои услуги. О Невар, какая же ужасная жизнь, должно быть, у молодых людей на востоке, если они рассчитывают на подобное развитие событий.

— Ни на что я не рассчитывал! — возмутился я.

— Не ври, ты ведь принял меня за горничную. Ладно, забудем. Теперь, когда ты знаешь, что я твоя кузина Эпини, ответь на мой первый вопрос. Ты привез мне подарок? — Она вела себя как маленький ребенок.

— Нет. Вернее, мама послала подарки тебе, твоей матери и сестре. Но их нет у меня. Они у отца.

— Значит, придется ждать до утра, — вздохнув, проговорила она. — Ну, рассказывай. Интересное было путешествие?

— Интересное, но тяжелое. — Я постарался произнести эти слова как можно мягче, потому что очень устал, к тому же столь необычная встреча с кузиной выходила за все рамки приличий, и мне было непросто соблюдать вежливость.

Она ничего не заметила и продолжила свои расспросы:

— Вы плыли на большом пассажирском корабле?

— Да, плыли.

— О! — В голосе Эпини прозвучала едва сдерживаемая зависть. — Я никогда на таком не плавала. Отец говорит, они придуманы для бездельников, а еще и представляют опасность для нормальной навигации. На прошлой неделе один корабль столкнулся с баржей, перевозившей уголь. Погибли шесть человек, а весь груз оказался в реке. Отец считает, что их следует запретить законом, а безрассудных капитанов заковать в кандалы.

— Правда?

Я постарался, чтобы в моем голосе не было и намека на обуревавшие меня чувства, к которым теперь добавилась и обида. Мне совсем не понравилось ее последнее заявление, поскольку она явно осуждала, что мы с отцом приплыли на пассажирском корабле.

— Я на самом деле очень устал, кузина Эпини.

— Устал? Тогда, наверное, я должна оставить тебя. Ты меня разочаровал, кузен Невар. Мне казалось, что молодой человек должен быть более крепким и выносливым. И что мой кузен с востока непременно расскажет мне много интересного.

Она встала с кровати.

— Может, и расскажу, когда отдохну немного, — резко ответил я.

— Сомневаюсь, — покачала головой она. — Выглядишь ты так себе. И такой же скучный, как мой брат Готорн. Его очень беспокоит чувство собственного достоинства, думаю, именно оно и мешает ему вести увлекательную жизнь. Если бы я была мальчиком и имела возможность вести увлекательную жизнь, я навсегда забыла бы о достоинстве.

— Похоже, и на своем месте ты не слишком им отягощена, — заметил я.

— Ну да, я решила, что пользы мне от него никакой. Но это вовсе не значит, что у меня интересная жизнь. Однако я надеюсь, что когда-нибудь будет. Очень надеюсь. Спокойной ночи, Невар. — Она наклонилась ко мне, словно собиралась поцеловать в щеку, но вдруг замерла, глядя на мою голову. — Что ты сотворил со своим ухом?

— Воин племени кидона порезал его «лебединой шеей». Это такой длинный кривой клинок, — с удовольствием сообщил я, поскольку замечание Эпини о моей непримечательности меня задело.

— Я знаю, что такое «лебединая шея», — свысока заявила она, остановившись у двери и уже взявшись за ручку. — Ты мой кузен, и я готова тебя любить, даже несмотря на то, что ты такой скучный. Поэтому не стоит выдумывать дикие истории про жителей равнин. Наверное, ты думаешь, что городскую девочку вроде меня легко обмануть, но я знаю, что подобные россказни — чушь. Я много читала про жителей равнин, и мне известно, что они естественные, добрые люди, живущие в гармонии с природой. — Она снова вздохнула. — Не стоит врать, чтобы казаться значительным, Невар. Это отвратительная черта в мужчине. Увидимся утром.

— Он два раза порезал мне ухо. И мне его зашивали! — в запальчивости крикнул я, но она сердито взмахнула рукой и быстро закрыла за собой дверь.

Перед ее приходом я чувствовал себя ужасно уставшим и был уверен, что мгновенно усну. Теперь же, даже загасив свечу, мне никак не удавалось провалиться в сон. Я лежал на большой мягкой кровати, слушал, как капли дождя стучат по оконному стеклу, и спрашивал себя, неужели слова Эпини соответствуют действительности и я на самом деле такой обычный и скучный. В конце концов я решил, что она сама слишком эксцентрична и имеет дурацкую привычку судить о других по себе. Лишь после этого я смог заснуть.

Думаю, только благодаря своей юности я сумел проснуться, когда рано утром в мою дверь тихонько постучали. Не успев хорошенько подумать, я сказал, что можно войти, но, увидев на пороге служанку, покраснел от смущения и натянул до самого подбородка одеяло. Я так и лежал, пока она ставила теплую воду и собирала мою одежду, чтобы привести ее в порядок. Я не привык к подобному ухаживанию и даже после ее ухода провел еще несколько минут в постели, прежде чем осмелился встать из опасения, что она вернется. Я быстро умылся и оделся. Воспитание требовало привести комнату в порядок, но я не хотел, чтобы служанка сочла меня неотесанной деревенщиной, поскольку господа не застилают свои постели. От таких мыслей я разозлился, а потом отругал себя за то, что меня волнует мнение какой-то горничной.

Успокоившись на этот счет, я принялся размышлять над тем, что накануне вечером рассказал про Академию дядя. Если бы мне дольше пришлось оставаться в одиночестве, я бы наверняка напридумывал себе кучу ужасов, но, к счастью, в дверь снова постучали. Слуга пригласил меня на ранний завтрак с дядей и отцом.

Оба уже встали, были безупречно выбриты и одеты и готовы встретить новый день, несмотря на столь поздний отход ко сну прошлым вечером. Я ожидал увидеть за столом тетю и кузин, но приборов оказалось только три, а дядя об остальных членах своего семейства ничего не сказал. Нам подали роскошный завтрак — копченую рыбу, разные сорта жареного мяса, тосты и чай. Я хорошо отдохнул, и ко мне вернулся волчий аппетит. Но тут дядя сказал:

— Ешь как следует, Невар. Я слышал, что на первую трапезу новоиспеченным кадетам дают совсем мало времени. Да и сомневаюсь, что обед доставит тебе такое же удовольствие, как этот завтрак.

Аппетит тут же пропал, и я обратился к отцу:

— Значит, я прямо сегодня отправляюсь в Академию?

— Мы считаем, что так будет лучше всего. Твой дядя согласился оставить у себя Гордеца до тех пор, пока тебе не позволят иметь собственного коня. По дороге мы зайдем к сапожнику, которого мне посоветовал Сеферт, и закажем тебе сапоги. Я провожу тебя в Академию. Ты прибудешь на день раньше остальных и, возможно, уже успеешь устроиться до появления твоих товарищей.

Как только завтрак подошел к концу, появился лакей и объявил, что мои вещи уже погружены в экипаж. Дядя попрощался со мной возле дверей столовой и сообщил отцу, что на обед у них будет жареная оленина в соусе из диких слив.

Мы уже спускались по лестнице, когда на верхней площадке появилась Эпини и бросилась вслед за нами. Она была в ночной сорочке и небрежно наброшенном сверху шелковом халате. Кузина сняла чепец, и ее вьющиеся каштановые волосы пышным облаком лежали на плечах. Увидев девушку при свете дня, я понял, что она всего на пару лет моложе меня, однако вела себя Эпини совсем как дитя. Подбежав к нам, она возмущенно вскричала:

— Невар! Ты не можешь уехать, не попрощавшись!

— Дочь! Ты уже взрослая девушка и не должна разгуливать по дому в ночной рубашке! — сделал ей выговор дядя, но по его голосу я догадался, что выходка кузины вызвала скорее смех, нежели досаду.

По всей видимости, она была его любимицей.

— Но я же должна пожелать своему кузену удачи, папа! Говорила я тебе, что мне не нужно было вчера ложиться спать. Я знала! Теперь нам даже поболтать не удастся, а я так хотела посмотреть, что его ждет в Академии — успех или неудача. — Эпини отошла от меня на шаг и поднесла руки к моему лицу, словно изучала пропорции, чтобы потом нарисовать мой портрет. Несколько секунд спустя она прищурилась и очень тихо проговорила: — Кажется, я недооценила тебя. И как только я могла подумать, что ты ничего особенного собой не представляешь? Какая аура! Какая великолепная аура! Я еще ни у кого такой не видела. Она с ног до головы окружает тебя алым пламенем мужественности и силы, а второй венец — зеленый, и это говорит о том, что ты дитя природы и любящий сын ее…

— Именно из-за этих глупостей я и не позволил тебе поздороваться с Неваром вчера вечером. Попрощайся и пожелай ему благословения доброго бога, Эпини, ему пора. Глупая девчонка и ее болтовня не должны отвлекать сына-солдата в такой важный день.

В голосе моего дяди прозвучали искреннее нетерпение и легкое смущение. Наблюдая за тем, как мелькают ее изящные туфельки, я стоял и ждал, пока Эпини подойдет ко мне. Она встала на цыпочки, поцеловала меня в щеку и пожелала удачи.

— Приходи скорее на обед! Я умираю здесь от скуки! — прошептала она мне на ухо.

— Да пребудет с тобой благословение доброго бога, кузина, — ответил я и снова поклонился дяде, прежде чем выйти за порог.

Эпини, держа отца за руку, стояла на ступеньках и махала нам, пока лакей не закрыл дверь экипажа. Я не знал, что о ней думать, и решил не принимать ее всерьез, заодно признав наличие причин для дядиного беспокойства. Теперь меня нисколько не удивляло, что та дама на корабле развеселилась, узнав о нашем родстве.

Экипаж оказался гораздо более роскошным, чем фургон, который привез нас в «Каменную Бухту» накануне. Дядин герб, «старый» герб нашей семьи, сиял на отполированной деревянной дверце. Великолепными меринами в пурпурной сбруе управлял кучер, одетый в пурпурную же ливрею с серыми вставками. Мы с отцом уселись на плюшевые серые подушки с бордовым узором и черными кисточками. Занавески на окнах были подобраны в тон обивке сидений. Мне еще никогда не доводилось ездить в таком шикарном экипаже, и, хотя рядом был только отец, я старательно выпрямил спину.

Кучер щелкнул кнутом, и от неожиданности я чуть не подпрыгнул. Отец улыбнулся, и я вдруг понял, что у меня на лице застыла идиотская ухмылка.

— Расслабься, сынок, — мягко проговорил отец, когда лошади тронулись и экипаж покатил вниз с холма. — Продемонстрируй силу духа, и пусть полковник Стит не думает, что Бурвили прислали в Академию пугливого щенка.

— Да, сэр, — ответил я и заставил себя откинуться на спинку сиденья.

Вскоре экипаж уже грохотал по мостовым Старого Тареса, и в любое другое время я был бы полностью поглощен видом из окна, но сегодня из-за волнения мне никак не удавалось сосредоточиться. Все происходило словно во сне. Сначала мы ехали между великолепных особняков, стоявших в глубине небольших ухоженных парков. Все это было очень похоже на владения моего дяди. За коваными решетками невысоких заборов я видел могучие дубы, зеленые лужайки, ровные дорожки и статуи. Затем дворцы, окруженные деревьями, остались позади, и мы оказались в торговых районах. Здесь вплотную друг к другу стояли здания, в которых размещались самые разные лавки и конторы. А верхние этажи большинства домов были отданы под жилые помещения. Мы заехали к башмачнику, рекомендованному дядей, он быстро снял все мерки и обещал, что через две недели в Академию доставят новые сапоги.

И мы снова двинулись в путь. Утро уже было в полном разгаре, и народ высыпал на улицы. Фургоны со всевозможными товарами и ученики ремесленников, спешившие по своим делам, заполнили проезжую часть, мешая продвижению нашего экипажа. На одной из улиц громкий звон колокольчика предупредил нас о появлении трамвая, который тащили крепкие лошадки. Женщины в шляпках с экстравагантными перьями и мужчины в визитках выглядывали из распахнутых окон. Этот район города радовал глаз царившим здесь благополучием, и я решил, что многие прохожие специально идут не спеша, чтобы продемонстрировать всем свои дорогие наряды, а также отсутствие необходимости куда-либо торопиться.

Но вот центр города остался позади, улицы стали ýже, а лавки меньше. Да и дома здесь были уже совсем другие — сначала неухоженные, а потом и вовсе полуразвалившиеся. Кучер тряхнул вожжами, и мы быстрее поехали по шумным улицам, мимо дешевых таверн, из окон которых выглядывали раскрашенные шлюхи. На углу пел слепой мальчишка, у его ног на земле стояла кружка для подаяния. Неподалеку старенький священник громко увещевал обитателей трущоб подумать о своих заблудших душах и загробном мире. Мы проехали мимо, и вскоре его голос стих у нас за спиной. Где-то зазвучал колокол, за ним другой, они созывали жителей города на утреннюю молитву. Мы с отцом молча склонили головы.

Наконец мы свернули на дорогу, тянувшуюся вдоль берега реки. Она была шире и значительно лучше, но нам пришлось снова ехать медленнее, потому что движение по ней было весьма оживленным, причем в обе стороны. Я заметил фургон с бревнами, видимо недавно привезенными в порт. Потом мы обогнали продавца пони, с десяток маленьких лошадок которого покорно шагали за его повозкой, и пристроились за тележкой торговца углем.

— Еще далеко, отец? — спросил я, мне уже казалось, будто мы едем несколько дней.

— Уже нет, сын. Когда было принято решение организовать Академию каваллы, сначала долго выбирали подходящее для нее место. Помимо всего прочего, требовалось большое пространство для занятий верховой ездой, а также хорошие луга и близость воды. Так и получилось, что Академия находится за пределами Старого Тареса. Впрочем, мы посчитали, что это только хорошо. Вы, молодые люди, сможете больше сил отдавать учебе, если вас не будут отвлекать соблазны большого города.

Мне стало обидно, что отец считает необходимым оберегать меня от пороков, гнездящихся на дне нашей столицы; получалось, будто он не верит в меня, и я ему об этом сказал.

Он мягко улыбнулся и покачал головой:

— Скорее, я опасаюсь за твоих товарищей, Невар, а не за тебя. Мне неизвестно, насколько сильны их характеры и чему их научили дома. Но одно я про мужчин знаю наверняка. В компании они более склонны пойти на поводу у своих низменных инстинктов, нежели, наоборот, подняться над собой. И это особенно верно, когда нет сильного лидера, который смог бы удержать людей от дурных поступков и требовал от них отчета за свое поведение. Ты окажешься среди юношей, равных тебе по положению, и, возможно, у тебя возникнет ощущение, что твои моральные принципы устарели или слишком провинциальны. Должен предупредить, что, к сожалению, многие вокруг тебя будут отдаваться распутству, пьянству и прочим непотребствам. И потому вот тебе мое напутствие: опасайся тех, кто смеется над благородством и дисциплиной. Прояви мудрость, выбирая друзей. И самое главное, оставайся верен тому, чему тебя научили, не забывай о чести своей семьи.

И как только он завершил свою прочувствованную речь, наш экипаж свернул с главной дороги и выехал на длинную, обсаженную деревьями аллею. Она вела к высокой арке, служившей воротами Королевской Академии каваллы.

Я немного расстроился оттого, что отец слишком быстро уехал, оставив меня один на один с новой жизнью.

Мои воспоминания о первом проведенном в Академии дне несколько путаются в голове, поскольку слишком уж много всего происходило одновременно. В конце длинной, усыпанной гравием дорожки мы проехали под сводом каменной арки с надписью «Королевская Академия каваллы». Мраморные статуи, изображавшие конных рыцарей, возвышались по обе стороны от распахнутых ворот. Высокая стена из гладкого камня окружала территорию Академии, и повсюду здесь сновали садовники с граблями, тачками и садовыми ножницами, занимавшиеся последними приготовлениями перед началом нового учебного года. На роскошных зеленых лужайках стояли высокие старые дубы в окружении кустов лавра. Мы подъехали к довольно высокому зданию, сложенному из красного кирпича, вдоль фасада которого тянулся белый портик. Здесь размещалась администрация Академии. Аккуратные дорожки разбегались отсюда к учебным корпусам и казармам. В стороне от них я разглядел конюшню и несколько загонов, а дальше за ними — большую площадку для обучения владением оружием.

Впрочем, у меня была всего минутка, чтобы осмотреться, — кучер уже спустился с козел и открыл перед нами дверь экипажа. Я выбрался наружу вслед за отцом, затем он дал указание кучеру подождать его, и мы направились к лестнице, ведущей к парадному входу в главное здание. Мы не преодолели еще и половины пути, как дверь распахнулась и навстречу нам вышел улыбающийся мальчик. Ему вряд ли исполнилось больше десяти лет, но его волосы были подстрижены на военный манер, а одежда как две капли воды походила на форму каваллы. Мальчуган поклонился отцу и громко спросил, не может ли он нам помочь.

— Можете, юноша. Я привез своего сына, Невара Бурвиля, для обучения в Академии.

Мальчик снова поклонился:

— Благодарю вас, сэр, я с радостью вам помогу. Позвольте проводить вас в кабинет полковника Стита. Могу я распорядиться, чтобы вещи вашего сына отнесли в его казарму?

— Да, спасибо.

На отца не меньше, чем на меня, произвели впечатление почтительные манеры и доброжелательность мальчика. Он придержал дверь, пропуская нас вперед, а затем быстро вошел, чтобы показать дорогу к кабинету полковника. Вестибюль был отделан панелями из темного дерева, а пол выложен серой антолеранской плиткой. Мальчик провел нас под аркой и приблизился к адъютанту, сидевшему за столом в приемной полковника. Увидев нашего провожатого, он кивнул, а тот, остановившись у стола, вежливо обратился:

— Посмотрите, пожалуйста… кадет Невар Бурвиль. И распорядитесь, чтобы его вещи отнесли в казарму. Экипаж стоит перед зданием.

Затем он направился к двери из красного дерева, громко постучал и, дождавшись ответа, вошел, чтобы доложить о нашем прибытии. Полковник согласился принять нас немедленно, тогда мальчик вновь показался на пороге кабинета и пригласил нас войти. Когда мы поравнялись, он снова поклонился и сказал моему отцу, что с его разрешения хотел бы проверить, отнесли ли вещи кадета туда, куда нужно.

— Вы можете идти, и примите мою благодарность, — с самым серьезным видом кивнул отец.

Когда за мальчиком закрылась дверь, из-за стола встал полковник Стит и направился к нам, чтобы поздороваться. Сходство между ним и нашим юным проводником оказалось таким явным, что не заметить его было невозможно.

— Таким сыном отец может гордиться, — заметил мой отец.

— Он неплохо справляется, — холодно проговорил Стит. — Но только время покажет, что из него получится. Хорошая кровь и подготовка с малолетства — вот критерии для отбора молодых людей, претендующих на офицерский чин. Я рад приветствовать вас, лорд Кефт Бурвиль.

— А я вас, полковник Стит. Позвольте представить моего сына, Невара Бурвиля.

Я шагнул вперед и без смущения пожал полковнику руку, посмотрев ему в глаза, как меня учили. Его рука была теплой и сухой, но какой-то недоброй. Я выпустил ее, слегка поклонился и, не зная, что делать дальше, отошел на шаг назад.

— Когда Колдер вернется, — повернулся Стит к отцу, — я велю ему проводить вашего сына в казарму. Иногда я устраиваю для родителей и учеников короткую экскурсию по Академии, но, полагаю, учитывая ваше участие в создании нашего учебного заведения, в этом нет необходимости.

Что-то в его тоне заставило меня насторожиться, и я никак не мог решить, сделал ли он отцу комплимент или нанес оскорбление. Но я не сомневался, что отец тоже расслышал эту двусмысленность, однако он лишь добродушно улыбнулся и твердо сказал:

— Не знаю насчет необходимости, полковник Стит, но я с удовольствием прошелся бы по Академии хотя бы для того, чтобы увидеть, как она процветает под вашим руководством. Лорд Сеферт Бурвиль, мой брат, рассказал мне о некоторых нововведениях. Я буду рад посмотреть на них собственными глазами.

— Неужели? — Полковник склонил голову набок. — Странно, что его интересует мое заведение, у него ведь нет собственного сына-солдата. И тем не менее… Если вы уверены, что у вас есть время…

— Когда речь идет о нашей кавалле, у меня всегда есть время.

— И разумеется, когда речь идет о вашем сыне, — криво улыбнулся полковник Стит.

Выражение лица моего отца оставалось по-прежнему спокойным и доброжелательным, и точно так же прозвучали его слова:

— Поскольку с сегодняшнего дня мой сын служит в королевской кавалле, думаю, если я буду заботиться о ее интересах, она, как это было всегда, не останется равнодушной к бедам и чаяниям всех тех, кто ее составляет.

На мгновение в кабинете воцарилась тишина.

— Именно, — буркнул полковник Стит.

Всего одно это слово свело на нет мои надежды на товарищество, которые я до сих пор наивно питал, да и уклончивость ответа, думаю, не слишком порадовала отца.

В комнату тихо вошел Колдер и встал за спиной отца по стойке «вольно». Он не произнес ни звука, однако полковник Стит знал о его присутствии и тут же, не поворачивая головы, отдал четкий приказ:

— Проводи кадета Бурвиля в его казарму. И скажи секретарю, что я буду занят в ближайшие полчаса. Я намерен показать лорду Бурвилю Академию.

— Есть, сэр, — бойко откликнулся мальчик и, повернувшись ко мне, жестом пригласил следовать за ним.

В приемной мы задержались буквально на несколько секунд — время, которое потребовалось Колдеру, чтобы передать молодому лейтенанту слова полковника. Тот молча кивнул и вернулся к большой стопке конвертов, лежавших на столе. Он открывал их и раскладывал в разные кучки. На мгновение мне стало интересно, беспокоит ли его тот факт, что приказы ему, по сути, отдает мальчишка.

Вслед за Колдером я покинул административное здание, и по аккуратным дорожкам мы двинулись в сторону запримеченных мною ранее казарм. Мальчик молчал и шел очень быстро, но благодаря длинным ногам я легко за ним поспевал. Он оглянулся на меня всего один раз, но доброжелательную улыбку словно кто-то стер с его лица, и теперь на нем застыло деловитое выражение.

Мы довольно быстро добрались до спальных корпусов, где жили кадеты. Зданий, отведенных для воспитанников, было несколько, и все они выходили фасадами на центральный плац. Два из них были сложены из нового красного кирпича и имели множество окон. Три других оказались более старыми постройками из серого камня. Очевидно, их совсем недавно приспособили под казармы. Колдер направился к одному из них, и я заметил, что на верхнем этаже еще сохранились грузовые крюки и кран-балки, значит до последнего времени они служили складскими помещениями. Мы поднялись по истертым ступеням и через широкую дверь попали в вестибюль.

Военные трофеи и знамена украшали отделанные панелями стены. В центре стоял полированный стол, за которым сидел седой сержант в форме каваллы. Перед ним лежала стопка каких-то бумаг и чистенькая промокашка, а рядом стояла чернильница и подставка с перьями. Впечатляющих размеров лестница, находившаяся у него за спиной, вела на верхние этажи. Пока Колдер шел к нему, сержант не сводил с нас взгляда. Тепла в его серых глазах я не заметил, скорее он напоминал мне старую пастушью собаку, получившую очередную команду.

— К вам кадет Невар Бурвиль, сержант Рафет. Он сын-солдат нового аристократа. Его следует разместить на четвертом этаже.

Сержант посмотрел мимо мальчика прямо мне в глаза.

— Ты немой, кадет? — спросил он меня притворно-ласковым голосом.

Я расправил плечи и ответил:

— Нет, сержант.

— В таком случае доложи о себе сам, кадет. Если только ты не собираешься держать около себя своего маленького дружка до конца обучения в Академии.

Я почувствовал, что краснею.

— Кадет Невар Бурвиль явился, сержант Рафет.

— Очень хорошо. Давай-ка посмотрим, куда тебя поместили. — Он принялся изучать листок, лежащий перед ним, и я заметил, что на правой руке у него не хватает верхней фаланги указательного пальца. — Ага, так. Полагаю, твои вещи уже наверху. — Он оторвал взгляд от листка. — И они занимают больше места, чем тебе полагается. Четвертый этаж. Первая дверь налево. Твой сундук стоит около кровати, которая тебе отведена. Положи все необходимое в свой шкафчик, а сундук с лишними вещами отнеси в кладовую в подвале. После этого возьми постельные принадлежности у интенданта и наведи у себя порядок. В столовую являться не позже чем через пять минут после колокола. Ты приходишь туда вместе со своим дозором — вовремя, одетый как подобает — и занимаешь свое место. Иначе никакой еды. Вопросы есть?

— Где мне найти интенданта, сержант Рафет?

— Дальше по коридору, вторая дверь направо.

Колдер, стоявший рядом со мной, начал нетерпеливо переступать с ноги на ногу, он был явно недоволен, что на него не обращают внимания. Мне стало интересно, в чем тут причина: сержанту не нравится мальчик или же он груб от природы?

— Еще вопросы? — рявкнул сержант, и я сообразил, что не закончил ответ, как полагается.

— Нет, сержант. Спасибо.

— В таком случае ты свободен. — Он снова опустил глаза к своим бумагам.

— Я тоже свободен? — поинтересовался Колдер ехидным тоном, словно хотел спровоцировать сержанта.

— Поскольку ты не являешься кадетом, я не могу ни отпустить, ни задержать тебя, — заявил сержант, не поднимая головы.

Затем потянулся за ручкой и сделал какую-то пометку. Тут я, спохватившись, что продолжаю стоять и пялиться на него, лихо повернулся на каблуках и отбыл восвояси.

Я быстро поднялся по гладко отполированным деревянным ступеням на несколько пролетов и, пройдя мимо открытых дверей на площадках второго и третьего этажей, оказался на четвертом, самом последнем. Я шагнул в просторное помещение, ярко освещенное лучами солнца, льющимися в высокие окна. Прежде всего я обратил внимание на камин, пока что пустой и холодный, а затем и на длинные столы и стулья с высокими спинками. Учебная комната, решил я. Подойдя к окну, я выглянул наружу и испытал восторг оттого, что нахожусь на такой высоте. По всей территории Академии к различным учебным корпусам, казармам, конюшням, загонам и плацу вели ровные, тщательно посыпанные песком дорожки.

За плацем я разглядел мишени для стрельбы из мушкета, а еще дальше — заросшие кустами берега реки. Подойдя к другому окну, я увидел часовню с высокой колокольней, побеленное здание лазарета, стену, окружавшую Академию, и пригороды Старого Тареса. Над городом висела дымка, и картина, представшая моему взору, показалась мне восхитительной. Позже я узнал, что комнаты, расположенные на четвертом этаже, считались самыми худшими в Карнестон-Хаусе. В них было невероятно душно летом и холодно зимой, не говоря уже о ежедневной утомительной беготне по лестнице. Те, кто жил на самом верху, всегда оказывались последними в очереди на обед. Но сейчас моя душа провинциала пришла в восхищение от нового жилья.

Налюбовавшись вдоволь потрясающими видами, я направился к первой двери слева от лестницы. Она была открыта, но я все равно постучал, прежде чем войти. Никто мне не ответил, но, распахнув ее пошире, я увидел высокого стройного юношу с очень черными волосами, который лежал на кровати и с любопытством меня рассматривал. Другой парень, чьи светлые волосы были подстрижены так же коротко, как и у меня, взглянул на меня поверх книги.

— Хорошие манеры! — заметил он насмешливо, но уже в следующее мгновение вскочил на ноги и, протягивая огромную ладонь, подошел ко мне.

Книга, которую он читал, осталась в другой руке, а пальцем он заложил место, где остановился.

— Я Нейтред Верлэни. Приятно, что остальные начали собираться. Я здесь уже три дня. Отец сказал, что к началу учебного года следует приезжать пораньше, это лучше, чем быть последним.

— Невар Бурвиль, — представился я, пожав ему руку.

Моя кисть утонула в огромной ладони, кроме того, сосед по комнате оказался на полголовы выше меня. Его товарищ тоже встал, дожидаясь своей очереди протянуть мне руку. Глаза у него были такие же черные, как и волосы, а кожа смуглая и обветренная.

— Я рад, что наконец добрался сюда, — сказал я. — Мой отец тоже решил, что будет лучше, если я приеду на пару дней раньше остальных.

— Ну, ясное дело. Как ты понимаешь, отец Корта выступил с похожим заявлением. Сыновья-солдаты сначала сыновья-солдаты, а потом уж сыновья.

Это была старая поговорка, но я улыбнулся. Я очутился один, в чужом месте и обрадовался, услышав, как кто-то произносит молитву, с которой я вырос. Мне стало немного спокойнее.

— Думаю, мне стоит сделать то, что приказал сержант Рафет, и разобрать вещи.

Корт дружелюбно рассмеялся:

— Это не займет много времени. Большая часть того, что ты привез, останется в твоем сундучке. Вот твой шкафчик.

Он подошел к стене и открыл узкую дверцу — внизу место для пары сапог, пространство, чтобы повесить две смены одежды, а сверху маленькая полка. Когда Корт открыл свой шкаф, я увидел, что он положил на нее бритвенные и туалетные принадлежности.

Я сделал то же самое. Затем мне показали мой крючок на вешалке для плащей и полку для учебников. И все. Я посмотрел на вещи, которые мать и сестры с любовью собрали для меня: домашние лекарства, вязаный свитер, яркий шарф, маленькая коробочка с конфетами и прочие мелочи для создания уюта. Большую часть я положил обратно в сундук, оставив только конфеты, чтобы разделить их со своими товарищами. Молитвенник, камешек Девара и пока еще пустой дневник для семейной истории я поставил на полку. Затем я не слишком охотно закрыл крышку сундука, защелкнул замки и обвязал его ремнями. Взвалив его на плечо, я отправился в кладовую.

Корт пошел со мной скорее за компанию, чем в качестве проводника. Он показался мне симпатичным парнем, улыбчивым, но не слишком разговорчивым. У интенданта я получил смену постельного белья, плоскую подушку и два зеленых шерстяных одеяла. Когда мы вернулись в нашу комнату, я увидел, что приехал наш четвертый товарищ.

Спинк Кестер был невысокого роста, гибкий, как ласка, с пронзительными голубыми глазами, ярко сиявшими на загорелом лице. Его рукопожатие оказалось сильным и быстрым, и я решил, что он немного нервничает из-за того, что приехал последним, но мы помогли ему устроиться и отнести потрепанный сундучок в хранилище. Я заметил, что Спинк одет хуже всех. Обратив на это внимание, я вдруг сообразил, что у меня самая лучшая форма и книги — все новое и высочайшего качества. Одежду Корта явно заказывали у портного, а вот книги оказались довольно потрепанными. У Нейтреда, наоборот, были новенькие книжки и перешитая из старой форма.

Спинку же и мундир, и учебники достались, скорее всего, от отца, но в том, как он разложил свои скудные пожитки и заправил кровать, чувствовались хорошее воспитание и тренировка. Должен заметить, что именно его очевидная бедность вызвала во мне сильное желание с ним подружиться.

Мы расселись на кроватях и приступили к знакомству. Я узнал, что Корт и Нейтред знакомы с самого детства и часто гостили друг у друга. Их отцы, как и мой, относились к новой аристократии и получили земли на равнинах. Они приехали в Академию вместе и, когда придет время, возьмут в жены сестер друг друга, что их нисколько не огорчало.

Спинк — на самом деле его звали Спинрек — вырос совсем близко к границе. Владения его семьи находились далеко на юго-востоке, и первую часть пути он проделал на муле по Красной пустыне. Их отряд столкнулся с разбойниками, решившими, что им попалась легкая добыча, и они убили одного и ранили, как показалось Спинку, двоих, прежде чем те сбежали. Спинк оказался хорошим рассказчиком, он не хвастался победой, а отдал должное своему спутнику, лейтенанту Гиверману, который, по его словам, и разделался с разбойниками.

Он как раз заканчивал свой рассказ, когда в комнату вошел мой отец, и мы все одновременно вскочили с кроватей. Он внимательно оглядел комнату, а я по какой-то необъяснимой причине молчал, не в силах выдавить из себя ни слова. Затем он улыбнулся и одобрительно кивнул.

— Рад видеть тебя в замечательной компании, Невар, а также хочу похвалить вас за оперативно наведенный порядок — так и должно быть в казарме. Ты представишь меня?

Я тут же принялся называть имена своих новых товарищей и неожиданно сообразил, что не знаю фамилии Корта. Увидев мое замешательство, он тут же сообщил, что его зовут Корт Браксан. Отец пожал всем руки. Спинка я представил последним, назвав его настоящее имя — Спинрек. Услышав его, отец склонил голову набок и осторожно спросил:

— Так, значит, ты сын Келлона Спинрека Кестера?

— Да, сэр, — ответил Спинк и слегка покраснел, гордясь тем, что мой отец знает его отца.

— Он был отличным солдатом. Мы служили вместе во время кампании на Заячьем перевале. Я слышал, как он погиб, хотя не был с ним у Горького Источника. Он был героем, и тебе следует гордиться своим именем. А у твоей матери, леди Кестер, все в порядке?

Мне кажется, Спинк собрался было дать вежливый и ничего не значащий ответ, но потом тряхнул головой и сказал:

— Последние несколько лет дела идут не слишком хорошо. У нее пошатнулось здоровье, а наш управляющий обманул нас, и мы чуть не разорились. Но он получил по заслугам, а мой старший брат Рорк полностью взял заботы о хозяйстве на себя. Надеюсь, что со временем все наладится.

Отец кивнул:

— А как насчет людей твоего отца? Твоя мать и ваша семья о них заботятся?

— Да, сэр. Все в порядке. Сюда меня привез лейтенант Гиверман. Он хотел убедиться, что со мной ничего не случится по дороге. Однако гордость не позволяет матери злоупотреблять их заботой. Она очень благодарна им за предложения помочь, но говорит, что ее муж хотел бы видеть своих сыновей самостоятельно вставшими на ноги. Мы сами должны справиться с нуждой, а не полагаться на великодушие и щедрость других людей, обеспечивая себе таким образом легкую жизнь.

— Твоя мать мудрая женщина, и я не сомневаюсь, кадет Кестер, что ты прославишь имя своего отца. Никогда не изменяй тем ценностям, которые были для него превыше всего, и ты станешь отличным офицером.

Я понял, что отец все это знал, но, задавая вопросы при нас, дал Спинку возможность рассказать нам о трудностях семьи так, чтобы мы не подумали, будто он ищет нашей жалости. О том, как погиб его отец, я узнал значительно позже. Капитан Келлон Кестер попытался спасти своего раненого товарища и попал в плен к эбонисам, жителям равнин, которые славились своей беспощадностью к врагу. Когда Кестер понял, что его заманили в ловушку, где наживкой стал его товарищ, он успел выкрикнуть свой последний приказ: отряд должен был оставаться на месте, что бы ни случилось.

После того, что произошло потом, даже эбонисы признали нас достойным уважения противником. Воины подвергли Кестера самым ужасным пыткам, какие только могли придумать. Они хотели заставить его закричать и тем самым выманить его товарищей. Он сносил все мучения молча. Эбонисы измывались над ним всю ночь и в конце концов замучили до смерти. А когда наступил рассвет, они поняли, какую совершили ошибку. Пока они пытали Кестера, разведчики каваллы определили их местонахождение, и ловушка, которую эбонисы устроили для его отряда, оказалась смертельной для них самих. Лагерь дикарей окружили, и почти все воины были перебиты. Заместитель Кестера приказал сохранить жизнь пятерым, но отрубить им пальцы на руках, чтобы они не могли больше пользоваться луками.

Затем он отправил их к вождю племени, чтобы они рассказали о мужестве капитана Кестера. Меньше чем через год остатки эбонисов пришли под белым флагом и согласились поселиться на севере. Молчание Кестера под пытками и дисциплина его офицеров, которые выполнили приказ и не стали рисковать людьми, пытаясь его выручить, навсегда вошли в историю. Этот эпизод часто приводят как пример слаженности действий командиров, а также хладнокровия, проявленного в сложной ситуации, коим должен обладать хороший офицер. История этой кампании занимает большую часть четвертой главы учебника генерала Терси Харвуда «Кто может стать командиром?»

Но тогда я ничего этого не знал, лишь порадовался, что отец счел всех троих моих товарищей по комнате достойными молодыми людьми. Он предложил мне проводить его до экипажа и уже там попрощаться. Мы некоторое время стояли возле украшенной гербом дверцы и беседовали, и меня разрывали противоречивые чувства — мне не хотелось, чтобы он уезжал, а с другой стороны, не терпелось начать новую жизнь и вернуться к только что обретенным друзьям. Отец, как и всякий родитель при прощании с сыном, строго наказал мне не забывать того, чему меня учили с самого детства, и следовать моральным принципам, которых придерживается лучшая часть гернийской аристократии. А дальше он произнес неожиданные слова:

— Веди себя безупречно, сын, особенно в первые несколько месяцев обучения. Теперь я знаю, почему не слышал имени полковника Стита. Он не из семьи кавалеристов, в отличие от своей жены. Наш добрый король по причинам, о которых не мне судить, решил, что будет разумно поставить во главе Академии каваллы армейского офицера. Более того, его заслуги на военном поприще исчерпываются бумаготворчеством. Сидя здесь, в столице, он занимался тем, что вводил мелкие правила касательно формы и снабжения. В последнее время полковник Стит организовывал парады по разным торжественным случаям и государственным праздникам. И он считает это невероятным достижением в своей карьере! Больно думать, что он получил это назначение благодаря связям жены, а не собственным достижениям. — Отец покачал головой и совсем тихо добавил: — Боюсь, его гораздо больше интересует, как вверенные ему подразделения будут выглядеть на плацу, нежели их умение стрелять на скаку или выживать в экстремальных ситуациях.

Ты поражен тем, что я так откровенно и нелицеприятно говорю о другом офицере в твоем присутствии, и ты совершенно прав. Но ничего не поделаешь, у меня о нем сложилось именно такое мнение, и я могу лишь молить доброго бога, чтобы я ошибся. Однако, боюсь, это не так. Я видел лошадей, которых он привез для своих кадетов. Симпатичные лошадки, все одного цвета и размера, они будут прекрасно выглядеть на параде, но вытрясут из любого душу, если им придется скакать целый день, и умрут, оставшись после этого без воды.

Отец замолчал и глубоко вздохнул. Он явно собирался продолжить эту тему, но в последний момент передумал и заговорил о другом:

— Думаю, твой дядя был прав, когда предупреждал, что полковник Стит не жалует сыновей боевых лордов. Если честно, я сомневаюсь даже, любит ли он каваллу. Содержание этого рода войск стоит дорого, и полковник приходит в бешенство при мысли о том, что на уход за лошадьми, новую сбрую и все прочее, необходимое кавалеристам, приходится тратить огромные деньги. Он не в состоянии понять, что, если этого не делать, погибнут и люди, и вверенные им кони. Ему никогда не осознать, какую важную роль играет кавалла в войне. Полковник Стит свято уверен, что кавалерия — это не более чем развлечение и красивое зрелище, и он будет руководить Академией, основываясь на этом представлении. — Отец снова вздохнул и сказал то, что не решился озвучить чуть раньше: — Не забывай, что он твой командир. Уважай и подчиняйся его приказам. Выполняй все так, как он требует, даже если тебе будет казаться, что ты знаешь, каким образом сделать то же самое лучше. Думаю, особенно в те моменты, когда тебе будет так казаться.

Оставайся верен своему долгу чести. Старайся держаться подальше от дурной компании и помни, что ты рожден быть солдатом. Так распорядился добрый бог. И не позволь никому отнять у тебя твою судьбу.

С этими словами он крепко меня обнял, а я опустился на колени, чтобы получить отцовское благословение. Я знаю, что смотрел, как он сел в экипаж, когда тот тронулся, и мы помахали друг другу на прощание. Но помню лишь, что стоял на дорожке, провожая взглядом роскошную повозку, и чувствовал себя как никогда одиноко. Мне вдруг стало холодно и очень неуютно, тогда я повернулся и поспешил к своим новым товарищам.

Они ждали меня и начали наперебой говорить об огромном впечатлении, которое на них произвел мой отец.

— Вот настоящий кавалерист, это видно даже по походке! Он истинный представитель каваллы. Бьюсь об заклад, он провел в седле не меньше времени, чем на ногах.

— Думаю, больше, — ответил я на комплимент Корта.

Остаток дня мы потратили на обустройство. Из комнаты напротив к нам зашли познакомиться три кадета — Трист, Горд и Рори, все они оказались сыновьями новых аристократов. Горд был бледным и очень толстым, воротничок формы впивался ему в шею, а медные пуговицы смешно торчали на животе. Он держался в сторонке и смущенно улыбался. Трист, обаятельный, высокий, с золотыми волосами, походил на юного принца. Однако больше прочих нас заинтересовал приземистый дружелюбный Рори.

— Я слышал, что нас поместили вместе не случайно, — с самым серьезным видом заявил он.

— Потому что мы недостаточно хороши, чтобы общаться с сыновьями-солдатами из семей старых аристократов? — удивленно и одновременно обиженно спросил Корт.

— Не-е. Чтобы те парни не чувствовали себя ущербными. — Рори ухмыльнулся, словно здорово пошутил. — Они, ясное дело, сыновья-солдаты, но воспитывали их не так, как нас. Кое-кто из них даже на лошади никогда не сидел, если, конечно, не считать прогулки на пони в парке. Сами увидите на строевой подготовке. Сын-солдат моего дяди лорда жил с нами — ну, так принято в нашей семье. Первые сыновья всегда отправляют своих сыновей-солдат братьям-солдатам на воспитание, чтобы они прошли необходимую подготовку еще в детстве. Мой кузен Джорди учился в Академии четыре года назад и раз в месяц посылал мне письма. Так что я отлично знаю, чего ждать.

Мы тут же столпились вокруг него и, подумав, отправились в учебную комнату. В течение следующего часа мы сидели там за одним из столов, а Рори поведал нам о суровых наставниках, о том, как провинившихся кадетов в наказание заставляют чистить конюшни, как старшие кадеты издеваются над младшими, и прочие истории жизни в Академии. Он был прирожденным рассказчиком и очень похоже передразнивал важничающих молодых офицеров и перепуганных насмерть младших кадетов. Мы, затаив дыхание, слушали его предупреждения об отчислениях.

— Командир может объявить проверку в любое время, когда пожелает. Строевая подготовка или контрольная по географии. Тот, кто наберет недостаточное количество баллов, сразу же получает пинок под зад. Его отправляют домой с запиской: «Не отвечает требованиям Академии, но мы все равно благодарны вам за то, что вы его к нам прислали». И всем прекрасно известно, что ждет после этого сына-солдата. Прощай офицерская столовая, привет палатка и жизнь пехотинца. Единственное, что может сделать сын-солдат, провалившись в Академии, это стать простым рядовым. Для нас, ребятишки, отчисление — это смерть, и о ней, как водится, никто никогда не предупреждает заранее. Так они пытаются держать нас в постоянном напряжении и заставить учиться.

У него был кенитийский акцент, на мой взгляд очень приятный для слуха. Тогда я еще не знал, что многим мой «равнинный выговор» тоже казался забавным. Из других комнат на нашем этаже подошли еще кадеты, которые хотели послушать истории Рори, и вскоре нас набралось одиннадцать человек — почти полный дозор. Мы оказались довольно смешанной компанией, но все были сыновьями новых аристократов, как и предсказывал Рори. Прошло совсем немного времени, а мы уже общались так, словно знали друг друга много лет.

У Орона были рыжие волосы, крупные зубы и заразительный смех. Калеб явился с четырьмя экземплярами «Дешевых развлечений» и тут же предложил поделиться с нами. Я ничего подобного раньше не видел, и соблазнительные картинки на обложках дешевых книжонок поразили меня до глубины души. Калеб заверил меня, что это детские игрушки по сравнению с другими его книгами. У Джареда был один старший брат и шесть младших сестер, и он признался, что не привык много разговаривать, поскольку дома ему такой возможности не выпадало. А еще он заявил, что будет хорошо некоторое время пожить в мужской компании. Он приехал с тремя сундуками, полными одежды и домашних заготовок, и, как мне показалось, ужасно беспокоился по поводу своих вещей и неудобной постели. Его возмутило, что у нас такие маленькие комнаты и неприлично крошечные шкафчики.

В разгар всех этих разговоров появился двенадцатый, и последний в нашем дозоре, кадет. Его звали Лоферт — высокий, неуклюжий парень, показавшийся мне немного туповатым. Он представился и замолчал. Горд помог ему устроиться на последней пустой кровати в их комнате, и вскоре они вернулись.

Мои новые товарищи — все до одного — показались мне просто замечательными, и я вдруг испытал восторг от того, что мой первый год в Академии так прекрасно начинается. Единственное, что несколько умеряло мою радость, было острое чувство голода; впрочем, уверен, не я один с нетерпением ждал колокола, который позовет всех на обед. Я умудрился пропустить полуденную трапезу и теперь слушал недовольное урчание пустого желудка.

Услышав колокол, голодные, точно охотничьи псы, мы вместе помчались вниз по ступеням, но вскоре нам пришлось остановиться, поскольку на лестницу начали выскакивать кадеты с других этажей. Очевидно, пока мы болтали, в школу приехали новые воспитанники, и мы были вынуждены спускаться, как старые черепахи, медленно преодолевая один пролет за другим.

— Я слышал, тут плохо кормят. Одно и то же каждый день, — весело объявил Горд, так громко пыхтевший носом, что можно было подумать, будто даже спуск по лестнице был для него тяжелым испытанием.

Мне никак не приходило в голову, что тут можно ответить, а Рори сказал:

— Если еда будет вести себя скромно и не станет скакать по тарелке, я ее съем. Думаю, и ты тоже. Не похоже, что ты очень уж разборчив.

Кое-кто громко рассмеялся, я тихонько фыркнул, и даже Горд робко улыбнулся. Спустившись еще на одну ступеньку, я с трудом поборол желание растолкать тех, кто шел впереди меня. А когда мы наконец добрались до первого этажа, выяснилось, что нам не суждено сразу же отправиться в столовую. Перед крыльцом нашей казармы мы увидели старших кадетов — красные пояса и полосатые нашивки свидетельствовали об их более высоком статусе в Академии. Кадеты с самым суровым видом приказали нам держаться дорожек, не толкаться и вообще двигаться, как подобает военному подразделению.

Пока нас делили на группы, Рори успел сообщить, что воспитанники, задержавшие нас, учатся всего второй год, но ему тут же велели прекратить разговоры в строю. Нас построили по дозорам, что всех новичков вполне устраивало, и у каждого подразделения появился свой командир, наше возглавил капрал Дент. Меня он поставил с Гордом, который сопел и подпрыгивал, пытаясь от нас не отстать.

Мы вошли в столовую одними из последних. Все чувствовали запах еды, и я услышал, как громко заурчало в животе Горда. Дент провел нас к накрытому столу и приказал встать около стульев и ждать, пока нам не позволят сесть и начать трапезу. Я смотрел на стоящие на каждом столе накрытые крышками супницы, тарелки с нарезанным мясом, толстые ломти темного хлеба и миски с вареными бобами. Даже после того, как каждый встал у отведенного ему места, Дент не позволил нам сесть, а прочитал лекцию о том, что офицер должен сначала позаботиться о благополучии своих солдат, лошадей и лишь в последнюю очередь о себе. Это затянувшееся ожидание стало для нас первым напоминанием о том, что кавалла процветает только в том случае, если учтены нужды каждого рядового и каждого четвероногого. Глаза Дента, пока он произносил эту речь, все время задерживались на Горде.

Мне его лекция представлялась совершенно бесполезной, поскольку меня с детства приучили к тому, что за стол можно садиться, лишь когда все в сборе, но я помалкивал, стоя за своим стулом и дожидаясь разрешения начать обед. Еще больше меня удивило продолжение инструктажа, во время которого нам объяснили, что блюдо должно пускаться по кругу, чтобы каждый мог положить себе порцию, но приступать к еде можно только тогда, когда все наполнят тарелки. Кроме того, Дент предупредил нас, что еды вполне достаточно для всех, но, заботясь о себе, мы должны думать о том, чтобы хватило всем. Я переглянулся с Кортом и Нейтредом. Корт закатил глаза и едва заметно кивнул на Горда, намекая, что Дент вещает для него. Горд стоял, опустив глаза, но я так и не смог решить, смотрит он на еду или старается избежать взгляда капрала.

Позже, уже сидя за столами в относительной тишине учебной комнаты, Нейтред ухмыльнулся и заявил:

— Я думал, он будет потрясен, что мы пользуемся столовыми приборами, а не едим руками!

— Он, наверное, думает, что те из нас, кто вырос на границе, неотесанные мужланы, — пожал плечами Спинк. — Наверное, в какой-то степени ко мне это относится. Я множество раз ужинал с наемными работниками, когда мы жили в лагере, охраняя ягнят от диких собак. Это вовсе не значит, что я не умею вести себя за столом, накрытым белой скатертью, но он, видимо, хотел предупредить нас обо всем заранее, чтобы кто-нибудь не опозорился, вынудив его делать замечания.

Наш разговор прервался, ибо Калеб и Рори захватили наш стол, чтобы выяснить, кто из них сильнее. И очень скоро состязание увлекло всех. Поединок между Калебом и Рори перерос в соревнование целого этажа. Мы сообразили, какой подняли шум, только когда с грохотом перевернулся один из столов. Это привело нас в чувство, мы за считаные секунды навели порядок и расселись по своим местам. А еще через пару мгновений в комнату влетел наш новый командир, при появлении которого мы дружно вскочили на ноги.

— Что здесь происходит? — сурово потребовал ответа капрал Дент.

Он так разозлился, что с его лица куда-то подевались все веснушки.

— Мы чуть-чуть порезвились, сэр, — ответил Нейтред, подождав немного. — По-хорошему. Мы не дрались.

— Мог бы и сам догадаться, — нахмурившись, пробормотал капрал Дент, словно с его стороны было глупо ожидать от нас приличного поведения. — Успокойтесь и перестаньте вести себя как дети малые. Ребята на нижних этажах пытаются немного отдохнуть. Да и вообще пора готовиться к отбою. Когда на рассвете прозвучит горн, вы должны собраться — предварительно умывшись, побрившись и аккуратно надев форму — на центральном плацу. Не вынуждайте меня будить вас, вам это не понравится.

Затем он четко развернулся и вышел из комнаты. И сквозь сердитый топот его сапог мы услышали возмущенное бормотание:

— Вот повезло так повезло! Больно надо возиться с кучей уродов из новой аристократии.

Мы переглянулись, кое-кого слова капрала потрясли, других удивили. Нейтред явно веселился, а Корт выглядел оскорбленным.

— Вот как они к нам относятся, — лениво сообщил Рори, встал, почесал грудь и потянулся. — Мой кузен — сын старого аристократа. Но это не очень-то ему помогло. Он говорил, что капралы будут постоянно цепляться к нам — из-за любой мелочи, причем ко всем одновременно. Якобы затем, чтобы научить нас верности своему дозору, чтобы мы держались друг друга. Следующие несколько недель, что бы мы ни делали, нам придется несладко. Они будут искать провинности во всем, а потом навешивать на нас самые разные наказания — наряды вне очереди, дополнительную строевую подготовку, а еще они любят поднимать первокурсников посреди ночи, просто так, без всякой причины. И не только Дент. К вам будет цепляться каждый кадет с нашивками второкурсника на рукаве. Думаю, стоит использовать последнюю нормальную ночь на всю катушку, а посему я намерен отправиться спать. — Он демонстративно зевнул и скромно улыбнулся. — Я парень из деревни и ложусь в постель, когда умолкают птички.

Глядя на него, я тоже начал зевать.

— Я тоже устал. День выдался длинный.

— Никто не хочет поиграть со мной в кости? — вдруг предложил Трист.

Мне показалось, что на него единственного выговор капрала Дента не произвел никакого впечатления. Он вальяжно раскачивался на стуле, сложив руки на груди и широко, добродушно улыбаясь. Трист был самым красивым парнем из нас, с карими глазами и короткими вьющимися волосами цвета песка. Он излучал обаяние, как цветок испускает сладкий аромат. Я сразу понял, что он станет нашим вожаком, а потом офицером с сильной харизмой. Его приглашение звучало соблазнительно.

— Я готов, — с энтузиазмом вскричал Горд, и его толстые щеки заколыхались.

Собрав свою волю в кулак, я сказал, обращаясь к притихшей комнате:

— Без меня. Я не играю в кости.

Я повернулся, собираясь отправиться спать, когда Спинк с самым серьезным видом напомнил Тристу:

— Игра в кости запрещена. Никаких азартных игр в казарме, провинившегося тотчас отчисляют. Ты разве не читал свод требований к кадетам?

— Читал, — лениво кивнув, ответил Трист. — А кто донесет?

Я медленно повернулся, зная, что правила Академии обязуют нас всех докладывать о любых нарушениях, и неожиданно понял, что Трист мне нравится гораздо меньше, чем пару мгновений назад. Я попытался найти в себе силы сказать: да, если мне придется, я это сделаю. Во рту страшно пересохло.

Спинк покачал головой и скрестил на груди руки, но это не слишком помогло. Он по-прежнему казался маленьким, почти ребенком по сравнению с высоким, стройным Тристом.

— Тебе не следует ставить нас в такое положение, Трист. Ты прекрасно знаешь, что накажут весь дозор, даже тех, кто не будет играть. Кодекс чести требует, чтобы мы докладывали обо всех нарушениях правил.

Трист перестал раскачиваться на стуле и медленно встал. Рядом с невысоким темноволосым Спинком он выглядел как красавец-клен рядом с орешником.

— Я всего лишь пошутил, Спинк. Ты всегда такой серьезный? Боже праведный, какой ты зануда!

Спинк не шелохнулся. Он стоял, расставив ноги, словно изготовился к драке.

— Произносить имя доброго бога, кроме как в молитве, — святотатство. И тоже против правил Академии.

— Прошу прощения, о святоша. Пойду в спальню и попытаюсь замолить свои грехи.

Трист закатил глаза и развязной походкой вышел из комнаты. Спинк даже не взглянул ему вслед. Через некоторое время за Тристом последовали Орон и Горд, и последний тихо прикрыл за собой дверь.

Мне стало грустно из-за этой первой ссоры, сразу разделившей нас, хотя я прекрасно понимал, что это было неизбежно. Сержант Дюрил пытался подготовить меня к такому повороту событий, ибо имел богатый жизненный опыт, полученный во время войны, а не учебы в военной Академии. И конечно, я прекрасно понимал, что его слова верны применительно к любому месту действия: «Когда формируется новая группа или в старую вливаются новые члены… и не важно, полк это или дозор, солдаты или офицеры… обязательно возникает напряженная обстановка и ситуация, когда решается, кто первым попадет к кормушке. Одни проверяют, на что способны другие, и этот процесс очень редко обходится без потасовок. Тебе главное — сохранять хладнокровие и помнить, что так бывает всегда, а еще старайся держаться от конфликтов подальше. Я не хочу сказать, приятель, что ты должен отступить, но будь спокоен и стой в сторонке, пока кто-нибудь не бросит тебе вызов. Тогда все будут знать, что не ты начал свару. Но позаботься о том, чтобы положить ей конец».

— Невар? — Корт толкнул меня в бок, и я, подпрыгнув от неожиданности, сообразил, что стою и смотрю на закрытую дверь. — Забудь об этом, — негромко посоветовал мне он.

Я кивнул.

— Пойду-ка и я спать, — сообщил я в пространство.

Впрочем, оказалось, что это не так просто. В нашей комнате была только одна раковина, и мне пришлось ждать своей очереди. Рори вошел в нашу спальню в ночной рубашке домашней вязки, уселся в ногах моей кровати и тихо сказал:

— Как ты думаешь, теперь между Спинком и Тристом начнутся нелады?

— Спинк первым задираться не станет, — подумав, ответил я.

— Наверное. Но мне вот что пришло в голову: если будет драка, нам всем придется за это заплатить. Здесь так принято. Один совершает ошибку, а отвечают все.

Пришла моя очередь мыться, и, когда я встал, Рори тихонько добавил:

— Может, поговоришь со Спинком? Посоветуй ему не принимать происходящее слишком близко к сердцу, пока наша жизнь не войдет в нормальное русло. Хватит и того, что капрал Дент будет душу из нас вынимать. Нам не нужно ссориться друг с другом.

— А как насчет того, чтобы поговорить с Тристом? — предложил я.

Рори встретился со мной взглядом и покачал головой:

— Нет. Трист не из тех, кто станет слушать. Ладно, пойду-ка я к себе.

Мне хотелось поинтересоваться, не Трист ли его прислал поговорить со мной, а также не играют ли они в кости у себя в комнате. Но, подумав, я решил, что не хочу этого знать.

Вскоре Корт погасил лампу, и мы опустились на колени около наших кроватей, чтобы произнести молитву. Я молился дольше и искреннее, чем когда-либо, и просил доброго бога указать мне правильную дорогу. Затем я улегся на узкую кровать и попытался уснуть, прислушиваясь к дыханию своих товарищей.

Посреди ночи я услышал бой барабана, повернулся на бок и свалился с кровати. Она была намного ýже той, на которой я спал дома, и я упал с нее вот уже в третий раз. Растянувшись на холодном полу, я печально застонал. Потом дверь открылась и закрылась, и кто-то вошел в комнату с зажженной свечой. Я тут же проснулся и сел на полу.

— Это не может быть побудка. На улице темно, хоть глаз выколи.

— А ты посмотри в окно, — сухо заметил Корт и, подойдя к окну, раздвинул занавески. Ночное небо уже начало светлеть. — Это сигнал к подъему. Мы должны встать, одеться и быть на плацу еще до горна. Помнишь?

— Смутно, — зевнув, ответил я.

Спинк сидел на кровати и сонно пялился в одну точку перед собой. Нейтред накрыл голову подушкой и крепко прижимал ее к уху. Я сообразил, что могу оказаться первым около раковины, и быстро воспользовался выпавшей мне удачей. Корт бесцеремонно отпихнул меня в сторону и пристроился бриться рядом со мной. Проходя мимо кровати Нейтреда к своему шкафчику, он пнул ее ногой.

— Нейт, вставай! Не стоит давать Денту повод нас прижучить.

Я уже натягивал сапоги, а Нейтред только соизволил скатиться со своей кровати. Однако, когда все были готовы, оказалось, что он тоже полностью собран. Радостно поглаживая щеки, он отошел от раковины со словами:

— Хорошо быть светловолосым. Отец говорил мне, что я начну бриться не раньше двадцати!

Спинк заправил за него кровать, угрожающе предупредив, что это в первый и последний раз и Нейтред теперь его должник. Мы страшно гордились тем, в каком порядке оставили свою спальню и как аккуратно выглядели сами. Спускаясь вниз, мы весело покрикивали на тех, кто отстал, чтобы они поторопились, иначе у всех будут неприятности. Но уже на следующей площадке прыжки через ступеньки закончились. Держа, как и мы, свои шляпы под мышкой, к нам присоединились кадеты с третьего этажа, затем со второго. Вскоре мы выбежали из здания казармы и влились в поток одетых в зеленую форму воспитанников, в предрассветных сумерках спешивших занять свои места на плацу.

Горн еще не прозвучал, но капрал Дент нас уже встречал. Он потребовал объяснить ему, где остальные члены нашего дозора, но, не дав ответить, сообщил, что он ожидал от нас явки в полном составе. Капрал предупредил: нам скоро на своей шкуре предстоит узнать, что представители каваллы должны всегда заботиться друг о друге. Пока мы дожидались остальных, Дент разнес в пух и прах наш внешний вид. Он спросил Спинка, не спал ли он в своей форме, а затем потребовал, чтобы Корт описал ему сапожную щетку и рассказал, зачем она нужна. Мне капрал велел надеть шляпу как следует и пообещал, что если я и дальше буду криво напяливать ее на голову, он найдет способ излечить меня от этого недостатка, причем мне этот способ совсем не понравится.

Затем он несколько раз обошел Нейтреда, разглядывая его, словно экзотическое животное, а потом осведомился, как долго он ходит на двух ногах и когда, по его мнению, научится стоять прямо. Пока пунцовый Нейтред искал ответ, появился Горд. Он бежал вприпрыжку, один, щеки у него пылали, а одна из пуговиц на животе расстегнулась. Дент забыл про Нейта и повернулся к новой жертве.

— Посмотри на себя, Горд! — возмущенно воскликнул он, и Нейтред фыркнул, однако Дент не обратил на него ни малейшего внимания. — Встань прямо и втяни брюхо! Что? Больше не можешь? И кто же у тебя там? А, так ты ребеночка ждешь!

Дент еще некоторое время рассуждал на эту тему, и несчастный Горд корчился от унижения, а Нейтред откровенно веселился. Я же разрывался между сочувствием к Горду и смехом. Чем сильнее Горд пытался втянуть живот, тем краснее у него становились щеки. Думаю, он бы лопнул от усилий, но его спасло появление остальных членов нашего дозора. Они, тяжело дыша, остановились около нас, и я заметил, что Рори не успел полностью заправить рубашку. Капрал Дент набросился на него, точно кот, увидевший мышиное гнездо.

У него не нашлось ни одного доброго слова ни для кого из нас. Никто не соответствовал его стандартам образцового кадета, и он сомневался, что мы закончим первый курс обучения. Если ему не приходило в голову никакого нового оскорбления, он просто рычал: «А ты не лучше!» — и затем переходил к следующей жертве. Он пихал, толкал, шипел на нас, пока не оставался доволен или пока не терял терпение, решив, что все попытки бесполезны. Он оставил нас в покое, лишь когда наконец прозвучал утренний горн.

Мы замерли на месте. Я знал, что мы должны смотреть прямо перед собой, но рискнул бросить быстрый взгляд на своих товарищей. В предрассветных сумерках мы все выглядели одинаково: ярко-зеленая форма, высокие шляпы, черные сапоги и широко раскрытые глаза. Только отсутствие нашивок отличало первокурсников от остальных воспитанников Академии. Каждое подразделение состояло из кадетов, живущих в единой казарме, и стояло отдельно от прочих. Мы именовались «Карнестонскими всадниками», поскольку обитали в Карнестон-Хаусе и нашим гербом был коричневый конь на зеленом поле.

В каждой казарме жили кадеты всех курсов, но на разных этажах. Я заметил, что два дозора первокурсников значительно больше двух других, и решил, что, видимо, таким образом произошло разделение сыновей новой аристократии и старой. Справа отдельным строем стояли кадет-командиры. Я позавидовал парадным саблям, висевшим у них на боку.

Не знаю, сколько времени мы ждали. В конце концов четыре младших командира подошли с инспекцией. Каждому из них досталось по дозору, они медленно шли вдоль строя и жестоко критиковали все, на что падал их взгляд, а капралы шагали за ними и морщились от каждого замечания, словно они были обращены против них лично. Потом я сообразил, что, наверное, так и было, ведь мы, скорее всего, первые подчиненные капрала Дента, и по его способности организовать нас будут судить, какой из него получится командир. Мне стало его немного жаль, и я еще больше расправил плечи и расширил глаза.

По окончании инспекции младшие офицеры встали перед всем строем, безжалостно сообщили капралам свои замечания, а затем вернулись на место. И мы снова принялись ждать. Спустя еще какое-то время мы увидели, что в нашу сторону направляется полковник Стит. Он шел быстро и по-строевому четко, слева от него, не отставая, шагал кадет-командир Академии, справа с трудом поспевал юный Колдер.

Затем они резко остановились перед нашим строем, полковник оглядел своих воспитанников и едва заметно вздохнул, словно хотел сказать, что мы оказались не лучше, чем он ожидал. Мы продолжали оттачивать стойку «смирно», маленький оркестр духовых инструментов заиграл «В бой», и были подняты флаги Гернии, а чуть пониже — нашего учебного заведения.

Полковник Стит произнес речь, приветствуя нас в Королевской Академии. Он напомнил нам, что кавалла — это не один человек на лошади, а целая иерархия дозоров, дивизионов, полков, бригад и армий. О боеготовности дозора судят по самому слабому его члену, а об эффективности армий — по успехам отдельных дозоров. Он довольно долго распространялся на эту тему, и я заскучал, поскольку мне казалось, что он рассуждает об очевидных вещах. Затем полковник перешел к вопросу о нашем долге помогать друг другу в учебе, во всем, что касается вопросов чести, манер и военных умений, ведь только тогда мы сможем стать безупречными кадетами. А от этого, в свою очередь, будет зависеть наша военная карьера и на самом деле сама жизнь. Он призывал нас заниматься воспитанием самих себя и других кадетов на протяжении всех лет, которые мы проведем в Академии.

В заключение он подробно остановился на том, что считает всех нас своими питомцами, и выразил надежду, что мы окончим Академию с отличными результатами. Не важно, откуда мы приехали в Академию, из города, деревни или с пограничных земель. Не важно, являются наши отцы истинными сыновьями кавалеристов, представителей старой аристократии, или сыновьями-солдатами боевых лордов. Ко всем здесь будут относиться одинаково, и все получат равные возможности. Его слова звучали убедительно и доброжелательно, но каким-то непостижимым образом заставили меня подумать о том, что кое-кто здесь считает сыновей новых аристократов неотесанными выскочками и лицемерами.

После того как Стит закончил свои разглагольствования, адресованные новому пополнению, пришла очередь старшего кадет-командира. Он явно заучил наизусть свою приветственную речь и список предупреждений и запретов. Меня отвлекло от его выступления громкое урчание в животе. Затем, один за другим, слово брали кадет-командиры отдельных подразделений, обращавшиеся к своим первокурсникам. К тому времени, когда подошел черед командира «Карнестонских всадников», я уже с трудом мог сосредоточиться. Я заставил себя собраться с силами и уловил, что его имя Джефферс и он имеет чин кадет-капитана. По его словам, он сам и его товарищи третьекурсники — все обитатели Карнестон-Хауса, всегда готовы заботиться о наших нуждах и поддержании дисциплины.

По-моему, он бесконечно долго распространялся про традиции Карнестон-Хауса и его гордую историю. Мне едва удалось сдержаться и не закатить глаза. Моя личная история была значительно длиннее, чем история Академии, ведь ее открыли меньше десяти лет назад! Но, судя по всему, похожую лекцию читал своим подопечным каждый кадет-капитан. Даже у полковника Стита сделался скучающий вид, и ему явно не терпелось отправиться восвояси. Когда с речами было наконец покончено, нам еще, по-прежнему оставаясь в строю, пришлось дожидаться, пока уйдут Стит и старшие офицеры. Но вот раздался долгожданный приказ, и мы отправились на завтрак. К этому времени я уже умирал от голода, а все тело болело от долгого стояния по стойке «смирно».

Следует отметить, что кормили нас хорошо. Сегодня, в первый день официальных занятий, в столовой оказалось намного больше народа. Все происходило точно так же, как вчера. Дент снова напомнил нам, как мы должны вести себя за столом, и только после этого позволил отдать должное каше, бекону, вареным бобам, жареному хлебу и кофе. Когда мы закончили есть и поблагодарили за завтрак, он рассказал нам, что нас ждет в этот день. Все дозоры первого года учатся по одинаковому расписанию. Он предупредил нас, что сыновьям новых аристократов не стоит ждать поблажек и мы должны следовать благородному примеру тех, кто является отпрыском старых семей, и что легче всего это сделать, во всем подражая им.

Думаю, мы бы принялись обмениваться мнениями по поводу услышанного, если бы за столом разрешалось разговаривать. Капрал Дент быстро отвел нас в Карнестон-Хаус за учебниками и всем необходимым для занятий, доставил нас на первый урок и лишь затем поспешил на свой собственный. Военную историю преподавали в длинном низком кирпичном здании, здесь же проходили уроки иностранных языков. Мы вошли в классную комнату и расселись за большими столами на неудобных стульях с высокими прямыми спинками. Я оказался между Рори и Спинком. Горд медленно прошел мимо нас с таким видом, будто хотел сесть рядом, но свободных мест не нашлось, и он отправился во второй ряд к Нейтреду и Тристу.

— Денту, наверное, нелегко приходится, — прошептал Спинк. — Сначала нужно отвести нас, а потом не опоздать на свои занятия. — Не надейся, что я буду сочувствовать этому задаваке, — сердито заявил Рори.

В следующее мгновение мы все дружно вскочили, потому что появился наш преподаватель и прорычал:

— Встать! Разве вы не знаете, что должны стоять, когда в класс входит преподаватель или любой другой офицер? А ну, немедленно встать!

Военную историю нам преподавал капитан Инфал, для начала заставивший нас стоя выслушать, как будут проходить занятия. Его голос звучал громко и четко, словно он привык отдавать приказы на открытом воздухе, а не читать лекции в классе. Мы должны молчать, сидеть прямо, конспектировать за ним каждое слово и ежедневно прочитывать двадцать пять страниц из учебника. На каждом занятии будут проводиться опросы и раз в неделю — контрольная работа. Результат менее семидесяти пяти процентов наказывается дополнительными занятиями. Если такая оценка выставляется пять раз подряд, это служит основанием для перевода кадета на испытательный срок. Дозор, в состав которого входит отстающий кадет, должен любыми средствами позаботиться о том, чтобы его оценки повысились.

Отсутствие на занятиях может быть оправдано только запиской из лазарета Академии. Солдат может быть полезен своей стране лишь в том случае, если у него безупречное здоровье. Он наградил сердитым взглядом Горда, а затем посмотрел на сидевшего во втором ряду молодого человека, который слегка подкашливал. Три пропуска по состоянию здоровья служат основанием для перевода кадета на испытательный срок. Никаких разговоров на уроке. Кадетам запрещено просить или передавать учебные принадлежности на занятиях, вопросы не приветствуются.

— А теперь садитесь. Тихо, стульями не стучать. Слушайте внимательно.

И он приступил к первой лекции. Я едва успел достать карандаш и бумагу. Занятие продолжалось полтора часа, время от времени капитан Инфал брал в руки мел и размашистым почерком выводил на доске даты и правильное написание имен и географических названий. Я изо всех сил старался за ним поспеть и не слишком отвлекаться на Рори, забывшего карандаш и теперь сидевшего перед пустым листом бумаги. Рядом со мной, не поднимая головы, трудился Спинк. В конце занятия капитан приказал нам встать и, не оборачиваясь, вышел.

— Можно мне?.. — с отчаянием в голосе начал Рори, но не успел он договорить, как Спинк ответил:

— Можешь вечером списать у меня. Тебе нужен карандаш на следующее занятие?

На меня произвело впечатление, когда самый бедный из нас с готовностью предложил поделиться тем, что у него было, с другим.

Впрочем, разговаривать нам было некогда — на пороге уже стоял незнакомый второкурсник. Он рявкнул на нас, чтобы мы быстро выходили из класса и не тратили его драгоценное время. Мы дружно бросились к дверям, и он без лишних разговоров повел нас на следующее занятие. На полпути к зданию, где проходили уроки математики, он подошел к Горду и принялся вопить на него, чтобы он не отставал, не семенил и попытался, хотя бы попытался, ради доброго бога выглядеть как кадет, а не мешок с картошкой. Он приказал ему отсчитывать для нас ритм, потом велел увеличить темп, громкость и продолжал орать, не обращая внимания на то, что несчастный задыхается и едва может выдавить из себя хоть что-нибудь членораздельное. Должен со стыдом признаться: я был рад тому, что капрал занят Гордом и до меня ему нет никакого дела.

Занятия по математике и естественным наукам проходили в старом здании, как две капли воды похожем на Карнестон-Хаус, — видимо, когда-то здесь тоже располагались складские помещения. Построенное из плохо пригнанных камней, оно притулилось на берегу реки. Я еще успел разглядеть неподалеку несколько доков, возле которых тихонько покачивались на воде маленькие лодочки. Капрал подвел нас к входу в здание и приказал подняться на второй этаж. Мы быстро взбежали по ступеням и обнаружили, что опоздали.

— Входите, садитесь и помалкивайте! — приказал капитан Раск, круглый лысый человечек, едва достававший мне до плеча. Прежде чем мы успели занять места, он повернулся к нам спиной и снова начал писать какие-то цифры на доске. — Займитесь делом. Когда вам покажется, что у вас есть ответ, поднимите руку. Первые пятеро подойдут к доске и покажут свои работы.

Мы расселись, и я списал уравнения, которые капитан Раск начертал на доске. Они показались мне довольно простыми, хотя я заметил, что Спинк хмурится. Я быстро справился с заданием, но продолжал делать вид, будто все еще пишу — мне не хотелось выходить к доске. Горд поднял руку третьим. Капитан Раск вызвал его вместе с четырьмя другими кадетами. Пока они записывали на доске решения и показывали ответы, капитан вывел мелом на доске номер страницы и объявил:

— Все, кто не поднял руки, к завтрашнему дню должны сделать дополнительное задание. Практика отточит ваши вычислительные способности. Хорошо, а теперь посмотрим, что у нас на доске.

Меня охватило страшное разочарование — я проявил самую обычную трусость, и теперь мне придется за нее расплачиваться. Четверо кадетов у доски получили правильные ответы, и среди них Корт. Парня, который в самом конце сделал ошибку в вычислениях, я не знал. А лучшее решение оказалось у Горда, простое и элегантное, записанное четким, уверенным почерком. Ему удалось добраться до ответа, миновав две промежуточные ступени. Капитан Раск шел вдоль доски и указкой демонстрировал, как следует получать правильный ответ, отмечал ошибки, отчитывал тех, кто писал неаккуратно. Посмотрев на решение Горда, он остановился, стукнул указкой по открытой ладони и сказал:

— Отлично.

И пошел дальше, к следующему кадету, а счастливый Горд отправился на свое место.

И тут я заметил, что Спинк сидит в страшно напряженной позе со сжатыми в кулаки руками. Я перевел взгляд на его лицо и увидел, что он жутко побледнел. Тогда наконец я посмотрел в его тетрадь, где он пытался решить первую задачу. Маленькие аккуратные цифры заполнили половину страницы, но о правильном решении не было и речи. Он резко закрыл ладонью листок, а когда я на него посмотрел, залился краской. Я отвернулся, чтобы не смущать товарища, и решил сделать вид, будто не понял, что дальше арифметики его знания не распространяются.

Капитан Раск вытер доску и тут же написал на ней новую задачу. На мгновение он замер на месте и постучал мелом, привлекая наше внимание.

— Разумеется, для большинства из вас это лишь повторение того, что вы уже давно изучили. Но, как известно, башню нельзя построить на шатком фундаменте, и потому я решил посмотреть, каков фундамент ваших знаний, прежде чем учить вас дальше.

Спинк тихонько застонал. Мне пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы не смотреть на него. Капитан Раск шаг за шагом решил задачу, написанную на доске. Затем предложил еще три с возрастающей сложностью и тоже подробно показал нам, как они решаются. Он был хорошим учителем и очень четко все объяснял. Спинк рядом с решением задач лихорадочно записывал пояснения к каждому шагу, но я видел, что он окончательно запутался в понятиях, о которых никогда не слышал.

Когда я первым поднял руку, справившись со следующей задачей и потом еще с одной, то чувствовал себя неловко, словно я специально демонстрирую ему свои знания. И всякий раз рядом со мной у доски стоял Горд, но его решение было изящнее и проще моего, хотя оба получали правильный ответ. После того как мы возвращались на свои места, капитан Раск давал дополнительное задание тем, кто не сумел в числе первых пяти кадетов решить предложенную задачу. По окончании урока почти весь класс жалобно стонал, понимая, сколько времени придется потратить на огромное домашнее задание к завтрашнему дню. Мы встали, провожая выходящего из класса преподавателя. Кадеты зашумели, собирая вещи, и я воспользовался этим, чтобы предложить Спинку:

— Давай вечером вместе сделаем задание.

Он не стал говорить, что ему практика не нужна, и вместо этого, опустив глаза, ответил:

— Я буду тебе очень признателен. Если у тебя есть время.

Другие дозоры быстро ушли, а мы с нетерпением ждали Дента, но вместо него появился еще один незнакомый капрал и повел нас на следующее занятие. Неожиданно меня охватило возмущение — мы направлялись в здание, из которого ушли полтора часа назад. Почему начальство не составило наше расписание таким образом, чтобы за уроком истории следовал варнийский? Тогда нам не пришлось бы как угорелым носиться по всей территории Академии. Единственным утешением служило то, что это занятие было последним перед обедом.

В классе уже сидела группа первокурсников, и нам впервые удалось поговорить с ребятами из другого дозора без присмотра начальства. Мы довольно быстро нашли общий язык, поскольку они тоже были сыновьями новых аристократов. Их дозор насчитывал пятнадцать человек. Как выяснилось, наших товарищей разместили на самом верхнем этаже в Скелтзин-Холле, в одной большой комнате с окнами в торцах и такими дырами в потолке, что в них легко залетали голуби. Услышав это, мы поняли, как нам повезло, что нас определили жить в Карнестон-Хаус. Правда, им обещали все починить до наступления зимы, но уже и сейчас ночной ветер с реки — штука не слишком приятная.

Мы сидели и разговаривали примерно с четверть часа, а преподаватель так и не появился. Потом в класс влетел раскрасневшийся капрал Дент и поинтересовался, что мы здесь делаем и почему не дождались его. Пока мы неслись за ним по коридору и на следующий этаж в нужный класс, другой капрал тоже нашел своих подопечных. По дороге они принялись отчитывать нас за идиотскую идею пойти за кадетами, которых до сих пор в глаза не видели, и я сообразил, что кто-то просто решил подшутить над Дентом и его товарищем, а мы стали невольными жертвами.

Оба дозора опоздали на урок и оказались в этом виноваты. Мистер Арнис обращался к нам на варнийском и заявил, что на его занятиях мы должны будем говорить только на этом языке, ибо иначе никогда не добьемся беглости. А еще он добавил: если мы думаем, будто нам будет позволено демонстрировать ему неуважение, потому что он не военный, мы скоро узнаем, насколько сильно ошибаемся. Я примерно понял смысл его речи и вслед за остальными направился в конец класса, где имелись незанятые места. Только Трист, казалось, чувствовал себя здесь совершенно уверенно. Он сидел недалеко от меня, и я видел, как его ручка легко скользит по бумаге. Прежде чем отпустить нас, преподаватель в качестве домашнего задания велел нам перевести на гернийский вступление к «Дневнику варнийского коммандера Гилшо», а также составить на варнийском письмо родителям, в котором рассказать о своем первом дне в Академии. Из-за опоздания мы получили еще и дополнительное задание — написать официальное извинение за несоблюдение учебного распорядка. Кто-то в конце класса тихонько застонал, и преподаватель позволил себе улыбнуться — единственное за целый день проявление человеческих чувств со стороны наших наставников.

Поскольку мы опоздали, он нас задержал, и теперь мечтам о неспешной прогулке до Карнестон-Хауса и спокойном обеде не суждено было сбыться. Капрал Дент уже ждал нас, жутко недовольный тем, что не может отправиться на обед. Он заставил нас построиться и маршировать до казармы, где мы должны были оставить книги и письменные принадлежности. Но прежде чем позволить нам подняться наверх, он с садистским удовольствием сообщил, что ни один из нас не прошел первую проверку на умение содержать в порядке свои вещи и спальню. Порывшись для большей внушительности в кармане, он достал список того, что мы обязаны исправить, причем сделать это до обеда. И добавил: теперь проверка наших спален будет проходить каждое утро перед завтраком.

Список замечаний меня потряс. Мы не подмели и не вымыли пол, окно грязное, на подоконнике пыль. Форма со всеми застегнутыми пуговицами должна висеть в шкафах правым плечом к дверце. Видимо, именно поэтому все наши шкафы были пусты, а одежда валялась на полу. Постель Нейтреда лежала около кровати, — должно быть, она оказалась заправлена не по правилам. Лампу следовало наполнить маслом, фитилек подрезать, колпак вымыть. В списке даже указывался порядок, в котором книгам полагалось стоять на полках.

Мы быстро приступили к уборке. Кое-что делали вместе. Я подмел пол, Нейт вымыл его, Корт занялся окном и подоконником, а Спинк — лампой. Аккуратно расставив книги, мы вместе вышли из спальни и встретились с остальными членами нашего дозора, которые громко жаловались на жизнь. Спальня Триста сегодня отвечала за порядок в общей комнате, поэтому им пришлось сходить за дровами и растопкой, потом подмести, вытереть пыль и на равном расстоянии друг от друга расставить стулья вокруг столов. Джареду пришлось дважды спуститься в подвал с лишней одеждой, которую он попытался спрятать под матрасом. Мы толпой помчались вниз по лестнице и, выйдя из дверей, увидели капрала Дента. Он сразу же завопил, чтобы мы поторопились, поскольку ему совсем не доставляет удовольствия ждать всяких там идиотов.

Мы оказались не последними, кто вошел в столовую. Следом за нами появился дозор первокурсников из Скелтзин-Холла, и выглядели ребята не менее уставшими и задерганными, чем мы. Когда мы встали около стола, капрал Дент снова прочитал нам лекцию о том, как мы должны себя вести. Не думаю, что кто-нибудь из нас его слушал. Мы не могли оторвать глаз от кусков жареной свинины, большой миски пюре из репы и завитков бекона в жареных бобах. А еще нас ждали ломти хлеба, большая миска масла и несколько кувшинов с кофе. Мне кажется, что во время того ланча мы не перекинулись ни одним словом, кроме самых необходимых. Мы поглощали еду, как сказал бы мой отец, «точно солдаты», и не оставили ни крошки ни на одной из тарелок. В конце обеда я ощутил приятную тяжесть в желудке и с тоской подумал, что неплохо было бы вздремнуть. Какое там! Вместо этого нас отвели обратно в Карнестон-Хаус, приказав быстро собрать учебники и все необходимое для занятий инженерным делом и рисованием.

Эти два предмета преподавал один и тот же учитель. Мне он сразу понравился больше остальных. Капитан Моу был самым старшим из наших наставников, высокий и сухопарый, он, невзирая на возраст, сохранил гордую осанку. Он предупредил нас, что хорошо выучить его предмет по книгам невозможно и потому мы должны будем применять все новые знания на практике, дабы они навсегда отложились у нас в головах. В его кабинете имелось множество весьма соблазнительных макетов мостов и набережных, знаменитых мест сражений, древних орудий, понтонов, телег и самых разнообразных земляных сооружений. Он не стал заставлять нас сидеть все занятие, а предложил походить по классу и рассмотреть его коллекцию, поручив зарисовать до конца урока три наиболее понравившихся экспоната. У капитана Моу имелся большой запас всевозможных принадлежностей для рисования, и он предложил нам смело ими пользоваться. Я очень порадовался за Спинка, у которого ничего нужного не оказалось — ни компаса, ни линейки, ни грифелей. Капитан спокойно выдал ему все необходимое, заметив, что рассеянные кадеты, оставившие у него свои вещи, вряд ли их ценили и уж наверняка не заметят их отсутствия.

Я старательно рассчитал время и сделал три рисунка, изобразив две разные катапульты и баллисту. Мне мои произведения очень понравились, поскольку я всегда хорошо рисовал и в двенадцать лет даже сделал проект моста через ручей с крутыми берегами, который бежал возле нашего дома. Спинк, радовавшийся своим новым чертежным инструментам, как ребенок игрушке, занялся изображением топографии одной из батальных сцен. И что самое удивительное — в конце занятий, когда мы сдавали наши работы, капитан Моу ничего не сказал Спинку, представившему только один рисунок. Он лишь заметил:

— Я вижу, вы не слишком опытны, молодой человек, однако старание и упорство много значат. Если вам нужна дополнительная помощь, приходите ко мне после занятий.

После унижения, пережитого на математике, мне кажется, Спинка обрадовало его расположение, а я стал еще лучше относиться к капитану Моу.

Я вышел из здания, радуясь, что на сегодня уроки закончились, и даже капрал Дент, который снова построил нас и повел в Карнестон-Хаус, выглядел заметно повеселевшим. Он снова привязался к Горду и принялся его дразнить, называя Глотом, а под конец пообещал, что за этот учебный год наш толстяк станет тонким, как тростинка. Горд прикладывал все усилия, чтобы не отставать, но у него были коротенькие ножки, и он скорее подпрыгивал и семенил, нежели шел строевым шагом. Дент издевался над ним всю дорогу до Карнестон-Хауса, и наградой ему были смешки других кадетов. Надо сказать, Дент отличался острым умом, а его наблюдения относительно того, что щеки Горда колышутся в такт животу, а дышит он, словно загнанная лошадь, были столь точными и произнесены таким удивленным и одновременно язвительным тоном, что даже я не мог сдержать улыбки.

В какой-то момент я исподтишка взглянул на Горда и испытал острое чувство стыда. Горд переносил насмешки мужественно, он держался, несмотря на то что пот застилал ему глаза и настоящими ручейками стекал по пухлому лицу. Складки кожи на шее, сдавленные воротником, стали уже бордовыми, но он упрямо смотрел перед собой, а в глазах застыло равнодушное выражение, как будто он давно привык к подобным издевательствам. Думаю, если бы он страдал или смущался, я мог бы улыбаться, не испытывая никакой вины. Но он был полон достоинства и пытался заставить свое тело выполнять непривычную и тяжелую работу, и нападки Дента выглядели рядом с этим, как детская жестокость. Горд старался изо всех сил, и все равно он не мог сделать так, чтобы капрал Дент остался им доволен. Мне больше не было весело, зато я обнаружил в своей душе ростки отвратительной трусости.

Перед самым Карнестон-Хаусом Дент сообщил, что мы свободны, и весь дозор ринулся вверх по лестнице шумной толпой. Точнее, попытался ринуться. Но возмущенный рев сержанта Рафета заставил нас всех замереть на месте. Ветеран поднялся из-за стола и подошел к нам. То, как он всего двумя десятками слов сумел превратить нас в жалких испуганных щенят, наглядно продемонстрировало, какой длинный путь предстоит пройти Денту, чтобы выучить суровый язык и ядовитый словарь старого армейского сержанта. Когда он нас отпустил, мы тихо поднялись по ступеням, являя собой образцы сдержанности, которой должен обладать любой офицер каваллы.

Наш отдых оказался слишком коротким. Мы успели только расставить книги, убрать все остальное и привести в порядок форму. И вновь нам надлежало выйти на плац, на сей раз для строевой подготовки.

Я ожидал, что нас сразу же отведут в конюшни и, по правде говоря, с нетерпением ждал возможности снова сесть в седло, а заодно взглянуть, каких лошадей приготовил для нас начальник Академии. Вместо этого мы почти до самого вечера маленькими группами занимались с Дентом основами строевой подготовки. Его неопытность как наставника мешала нам не меньше, чем наше собственное незнание предмета. Мне, конечно, уже приходилось заниматься строевой подготовкой вместе с сержантом Дюрилом, он же научил меня делать правильный шаг длиной ровно двадцать дюймов — так идет армия на марше. Но я никогда не тренировался в группе, когда нужно краем глаза наблюдать за своими товарищами и подстраиваться под шаг целого дозора.

Кое-кто из нашей компании даже не умел выполнять поворот «кругом». Мы повторяли это упражнение снова и снова. Те из нас, кто справился с заданием, стояли, точно стреноженные мулы, а Дент измывался над остальными, бесконечно заставляя их вставать по стойке «смирно», а потом «вольно». Я испытал настоящее облегчение, когда он наконец решил, что пришла пора помаршировать. Мы ходили взад и вперед, причем все хуже и хуже, с трудом реагируя на его громкие команды. Те, кто быстрее других сообразил, что следует делать, ничем не могли помочь остальным, и в конечном счете наш дозор выглядел не лучше, чем самый плохой солдат в нем.

Горду досталось от Дента больше других, как, впрочем, и Рори, который ходил вразвалку и с согнутыми локтями. У Корта шаг оказался длиннее, чем у остальных, он пробовал укоротить его и тут же начинал спотыкаться. Тощий Лоферт, похоже, никак не мог отличить, где право, где лево. Он постоянно от нас отставал, поскольку пытался понять, куда нужно повернуться, искоса глядя на соседей.

Дент нас поносил, но без мастерства сержанта Рафета. Я никак не мог понять, что мешает ему учить нас спокойно, пока не заметил кадет-капитана Джефферса и полковника Стита, стоявших на краю плаца. Джефферс держал в руках блокнот и, похоже, под бдительным оком полковника критиковал все дозоры до единого. За спиной отца, чуть слева от него, замер Колдер Стит и тоже внимательно нас разглядывал. Мне стало интересно, вносит ли он свою лепту в пристрастный разбор наших достижений. И вдруг я начал понимать, почему сержант Рафет не переносит мальчишку. Мне совсем не нравилось, что этот щенок участвует наравне со своим отцом в решении всех вопросов внутренней жизни Академии. А с другой стороны, будь я на месте полковника, разве я не хотел бы, чтобы мой сын учился на моем примере? Но, пытаясь оправдать его присутствие, я осознавал, что мой отец требовал бы от меня скромности и никогда не позволил бы надеть форму кадета, пока я не заслужил бы такого права.

Я так увлекся размышлениями, что попытался сделать «колонна, левое плечо» вместо «фланги налево». Весь наш дозор сбился с шага, и в наказание я должен был остаться на плацу, когда всех распустят.

Но я был не один такой. Когда Дент после завершающей выволочки отпустил нас на свободу, с плаца почти никто не ушел. Недостаточно прилежным кадетам предстояло пройти строевым шагом по периметру плаца, останавливаясь в углах, чтобы отсалютовать всем сторонам света. Мне еще не приходилось так бессмысленно тратить время, которое я мог бы провести за книгами. Когда я отправился в Карнестон-Хаус, Рори, Корт и Горд еще маршировали.

Я надеялся, что мне удастся посидеть за учебниками в тишине. Я рос один, и постоянная компания сверстников и шум начали меня раздражать. Но, поднявшись наверх, я сразу понял, что о покое придется забыть. За длинными столами в учебной комнате уже было полно народа, на столешницах лежали книги, тетради, стояли чернильницы. Капрал, которого я видел впервые, следил за выполнением домашнего задания. Он ходил вокруг стола, точно сторожевая собака, что-то комментировал, отвечал на вопросы, помогал тем, у кого не получались какие-то задания. Я быстро взял книги и нашел место на углу стола рядом со Спинком.

Я испытал благодарность к отцу за то, что он так хорошо подготовил меня к занятиям в Академии. Я знал материал, и мне оставалось только переписать уже известные мне сведения. Большинству моих соучеников повезло меньше. Сделав задания по языку и истории, я перешел к математике. Упражнения, которые дал нам капитан Раск, оказались просто скучными вычислениями, даже дополнительное задание. Кое-кому из ребят нужно было сделать их целых четыре. Трист закончил раньше всех и, весело помахав на прощание рукой, отправился в относительную тишину спальни. Спинк сражался с варнийским переводом, то и дело перечеркивая уже написанное, а потом приступил к письму матери.

Я почти закончил делать математику, когда он взял учебник и неохотно открыл на первой странице. Он долго разглядывал примеры, а потом пододвинул к себе листок бумаги. Глубоко вздохнув, словно собираясь прыгнуть в воду с высокого моста, Спинк начал писать. К нему подошел капрал и встал за спиной.

— Шестью восемь будет сорок восемь. Вот где ошибка в этом и в первом примере. Тебе нужно потренироваться в простых арифметических вычислениях, иначе далеко ты не продвинешься. Меня поражает, что ты не знаешь элементарных вещей.

Спинк замер на месте, уткнувшись взглядом в тетрадь. Казалось, он боится, что стоит ему поднять глаза, как все начнут над ним потешаться.

— Ты меня слышал? — спросил капрал. — Вернись и исправь ошибку в первом задании, а потом переходи к следующему.

— Слушаюсь, сэр, — едва слышно пролепетал Спинк и, когда капрал возобновил свой обход стола, начал старательно стирать ошибку.

Он посмотрел на вошедших Рори и Корта и подвинулся, чтобы дать им место. В эту минуту на пороге появился раскрасневшийся Горд. Струйки пота стекали по его лицу и жирной, изрезанной складками шее. От него воняло, но не как от здорового мужчины, а так, словно в комнату внесли кусок протухшего бекона.

— Фу! — проворчал кто-то, когда он прошел через комнату, направляясь в спальню, чтобы повесить куртку и взять книги.

— Кажется, я закончил! — сообщил Нейтред, но не вызывало сомнений, что он просто хочет оказаться подальше от повисшего в комнате зловония.

Он собрал книги и тетради и освободил стул по другую сторону от Спинка. В дверях Нейт столкнулся с Гордом, прижимавшим к груди учебники, и демонстративно поморщил нос. А тот с облегчением опустился на пустой стул и положил книги на стол. Улыбнувшись мне над головой Спинка, он вытер лоб и проговорил, ни к кому в отдельности не обращаясь:

— Ну и денек!

Капрал тут же сделал ему выговор:

— Мы здесь, чтобы заниматься, а не болтать, понял, толстяк?

И я снова увидел, как изменилось лицо Горда, словно его обдало холодом. Оно окаменело, взгляд устремился куда-то внутрь себя. Не говоря ни слова, Горд открыл книги и занялся уроками. Не знаю, что заставило меня остаться на месте. Мне до ужаса хотелось побыть одному, однако я продолжал сидеть за столом. Я видел, что Спинк приступил к третьей задаче. Он аккуратно написал условие и принялся ее решать. Я коснулся его руки и сказал:

— Есть более простое решение. Хочешь, покажу?

Спинк едва заметно покраснел и посмотрел в сторону капрала, ожидая выговора. Потом, решив его опередить, поднял руку и спросил:

— Могу я попросить кадета Бурвиля помочь мне с моим заданием?

Я внутренне сжался, не сомневаясь, что сейчас мы услышим суровую отповедь, но тот с самым серьезным видом кивнул.

— Помочь можно, только не делать за тебя. Традиции каваллы требуют, чтобы мы поддерживали друг друга. Валяйте.

Мы, тихонько перешептываясь, занялись математикой. Я показал Спинку, как следует решать пример, и он получил правильный ответ, сделав лишь одну ошибку, и опять в вычислениях. И вдруг он неожиданно произнес:

— Да, так гораздо проще. Но я не понимаю, почему должен решать задачу именно таким способом. Мне кажется, мы пропустили один шаг.

— Ну, есть определенные схемы, как находить правильный ответ, — начал я и удивленно замолчал.

Я решал подобные примеры тысячу раз, но мне никогда не приходило в голову спросить своего учителя математики, почему это делается именно так.

Горд осторожно положил руку на тетрадку Спинка, прикрыв ладошкой пример. Мы оба сердито на него посмотрели, будучи уверены, что он собирается пожаловаться капралу на наш шепот. Но Горд взглянул на Спинка и робко улыбнулся:

— Думаю, ты не очень понимаешь, что такое экспонента. Она является кратчайшей дорогой к решению, и как только ты в ней разберешься, то сразу поймешь, насколько это просто. Давай покажу.

Спинк посмотрел на меня, словно ждал, что я рассержусь, но мне самому стало интересно, и я кивнул Горду, чтобы продолжал. Забыв о собственных учебниках, он начал тихонько объяснять. Оказалось, что он прирожденный учитель. Горд пришел на помощь Спинку, несмотря на то что сам позже остальных приступил к урокам. Он не делал чужое задание и не предлагал готовое решение, но объяснил суть экспоненты так, что и я разобрался в этом значительно лучше. Мне легко давалась математика, но я часто действовал чисто механически — так ребенок говорит «Девять плюс двенадцать будет двадцать один» задолго до того, как начинает соображать, что такое цифры и сумма. Я оперировал числами и символами, потому что знал правила, в то время как Горд понимал принципы. Во время нашего занятия мне в голову пришла одна любопытная параллель: мы с ним разбирались в математике, как если бы я просто читал карту, а Горд досконально знал эту местность. Не слишком внятное объяснение, но придумать ничего лучше я не могу.

То, как Горд понимал математику, невольно вызвало во мне уважение к этому странному молодому человеку. Невольно — потому что я не мог смириться с тем, как он обращался со своим телом. Отец всегда учил меня, что тело — это животное, в которое добрый бог поместил душу. И если кавалерист должен стыдиться, когда его лошадь выглядит больной или грязной, для любого человека настоящий позор, если его тело находится в плохом состоянии или он за ним не следит. Отец утверждал, что для этого требуется только здравый смысл, и ничего больше. Мне было трудно понять, как может Горд переносить жизнь в таком ужасном теле.

Любопытство вынудило меня остаться за столом. Я с нескрываемым интересом наблюдал за Гордом, который спокойно и доходчиво объяснил Спинку все задания, по ходу комментируя, почему и как следует манипулировать цифрами. Только после этого он занялся собственными книгами и уроками. Мы остались почти одни за столом. Даже капрал взял стул и с раскрытой книгой по военной истории задремал у огня, разведенного в камине.

Спинк схватывал все на лету. Он быстро сделал примеры, задавая вопросы, лишь когда возникало несколько вариантов решения, а подчас и вовсе только для того, чтобы убедиться в правильности полученного результата. Спинк действительно плохо знал базовые принципы математики, и я несколько раз молча показывал ему то место, где он совершил ошибку. Я положил перед собой открытый учебник по грамматике, делая вид, будто проверяю письмо родителям. Думаю, я продолжал сидеть за столом, чтобы просто поддержать Спинка. Они с Гордом как раз закончили с уроками, когда капрал вскинул голову и наградил нас сердитым взглядом, словно мы были виноваты в том, что он заснул.

— Вам давно уже пора все сделать, — холодно заявил он. — Даю еще десять минут. Вы должны научиться рационально расходовать время.

Нам потребовалось гораздо меньше десяти минут, чтобы собрать книги и тетради и поставить их на полку. И вот наконец нас повели на обед. Сегодня он заметно отличался от того, что нам подали вчера, — овощной суп, сыр и хлеб, вот и вся главная трапеза дня. Мы заглотили его, как голодные волки, и я подумал, что съел бы еще чего-нибудь. Как оказалось, я был не одинок.

— И это все? — с жалобным видом спросил Горд, которого скромная трапеза и разочаровала, и одновременно встревожила.

Естественно, в ответ с разных сторон послышались веселые шутки наших товарищей.

После обеда мы вернулись на плац. Почетный караул, состоявший из старших кадетов, спустил флаг, и Дент велел нам отправляться в казарму. Напоследок он предупредил, что нам следует заняться формой и сапогами, а еще почитать учебники перед завтрашними занятиями, вместо того чтобы тратить время на пустую болтовню друг с другом.

Кто бы сомневался, что мы успели и то и другое. Все кадеты на нашем этаже чистили обувь, обмениваясь впечатлениями о прошедшем дне, ждали своей очереди у раковин, строя предположения о том, что ждет нас завтра. И все же Дент оказался прав. Когда он зашел предупредить нас, что через десять минут погасят свет, половина кадетов оказалась еще не готова к отбою. Мы постарались с пользой провести оставшееся время, а потом Дент приказал задуть свечи, вне зависимости от того, чем в этот момент были заняты отдельные воспитанники. Спотыкаясь и бормоча, мы в темноте пробирались в свои комнаты и ощупью искали кровати. Опустившись на колени, мы вознесли молитву доброму богу, а потом, неимоверно уставшие, улеглись в постели. Помню, я подумал, что мне будет не уснуть, а в следующее мгновение услышал барабан — наступил тусклый рассвет нового дня в Академии.

Сменявшие друг друга дни нашей жизни в Академии мало чем отличались от самого первого из них. Пять дней все кадеты ходили на уроки и плац. В шестой посещали часовню, изучали религиозные науки, а вечер был посвящен полезному отдыху — мы занимались музыкой, спортом, живописью или поэзией. Седьмой день воспитанники имели право проводить так, как пожелают. На самом деле мы готовили уроки, стирали, приводили в порядок прически — в общем, делали то, на что у нас не оставалось времени в жестком расписании рабочей недели. В этот же день мы получали почту, а также нас могли навестить друзья или родственники. Первокурсникам разрешалось выходить в город только по праздникам, исключения составляли визиты в прачечную, к портному и тому подобное. Но мы постепенно познакомились с некоторыми второкурсниками, и они за небольшое вознаграждение приносили нам табак, конфеты, копченую колбасу, газеты и прочие нужные вещи.

Из моих слов может сложиться впечатление, что жизнь у нас была суровой и безрадостной, но, как и предсказал отец, у меня появились друзья, и я с удовольствием погружался в новую жизнь. Нейтред, Корт, Спинк и я прекрасно ладили друг с другом, и отличные отношения делали нашу спальню приятным и уютным местом. Мы по очереди выполняли всю работу, но это вовсе не значит, что проверки проходили без сучка без задоринки. Просто те, кто их проводил, испытывали истинное наслаждение, если им удавалось заметить какое-нибудь упущение с нашей стороны: мы забыли вытереть пыль с самого верха двери или, например, на раковине осталось несколько капель воды. Не получить ни одного замечания было из области практически несбыточных мечтаний, но мы все равно старались изо всех сил.

Взыскания во время занятий строевой подготовкой стали делом привычным, никто их не стыдился, они лишь вызывали раздражение. Трудности, которые мы переносили все вместе, объединили нас. Нам не нравилась еда и ранние побудки, бессмысленные инспекции спален и пустая трата времени на плацу. Как старый ботинок отвлекает резвых щенят от ссор друг с другом, так и трудности жизни в Академии не давали разгораться глупым склокам, и в конце концов мы начали становиться настоящим дозором.

Впрочем, внутри нашего маленького отряда сформировались свои отношения: более тесная дружба или, наоборот, соперничество. Наверное, я ближе всего сошелся со Спинком, а через него с Гордом. Жизнь в Академии не стала для нашего толстого друга легче — несмотря на бесконечные взыскания и часы, проведенные на плацу, он не похудел, зато благодаря физическим упражнениям и постоянным издевкам заметно возмужал и приобрел выносливость. Горд сделался своего рода изгоем, и его не слишком принимали даже в собственной спальне. Поэтому он иногда заглядывал к нам, чтобы поболтать и развеяться, но чаще сидел один в углу комнаты для занятий и читал письма из дома или отвечал на них.

Трист презирал его, и Калеб, когда золотоволосый франт был рядом, ему подпевал. Рори держался дружелюбно со всеми и часто вместе с нами делал уроки или заходил после обеда посидеть в нашей компании. Иногда за ним увязывался Калеб. Они ужасно напоминали мне пару флюгеров: в отсутствие Триста держались с Гордом вежливо и доброжелательно, но стоило красавчику показаться на горизонте, принимались потешаться над толстяком, совершенно равнодушные к тому, что объект их насмешек может страдать или обижаться.

Сам Трист сторонился меня и моих товарищей по спальне. Судя по всему, он считал нас ниже себя. Орон, словно дрессированная собачонка, повсюду следовал за ним, и Рори за глаза называл его рыжим адъютантом Триста.

Трист продолжал нарушать правила и получал удовольствие не только от собственной смелости, но и от того, что своим поведением бросал вызов суровому кодексу чести Спинка. К тому же он был более опытным и искушенным, чем все мы, и часто пользовался этим. В самом начале учебного года он предложил нанять прачку, которой мы будем отдавать все наше белье. Собрав деньги, Трист вызвался отнести грязные рубашки в стирку, а потом забрать их. Очень нехарактерное для него поведение.

В первую неделю, когда я развернул аккуратно сложенную рубашку, я с удивлением обнаружил, что она не стала чище, чем была. Во вторую — пятно на манжете заставило меня усомниться в том, что ее вообще стирали. Но первым высказал сомнения в добросовестности прачки Триста Трент, наш первый денди. Трист громко рассмеялся и спросил, неужели мы настолько глупы, что думаем, будто он станет каждую неделю ходить в город к прачке. Оказалось, нашими деньгами он расплачивался со своей шлюхой. Реакция на его слова была самой разной — Спинк яростно возмущался, а Калеб страшно заинтересовался и засыпал Триста вопросами, на которые тот отвечал так остроумно, что вскоре мы все покатывались со смеха. Мы простили ему обман, Спинк выяснил у сержанта Рафета имя надежной прачки и взял на себя заботу о наших рубашках. А значительно позже я узнал, что Рори, Трист, Трент и Калеб продолжали по очереди «носить белье» той шлюхе.

Трист обладал таким веселым и располагающим нравом, что мы сочли его наглую выходку забавной шуткой, и я знал: при других обстоятельствах с удовольствием бы присоединился к его компании и со всей преданностью последовал бы за ним. Но я понимал, что это было бы предательством по отношению к Спинку, с которым мы успели познакомиться и подружиться раньше, пусть всего на несколько часов, а потому я даже не предпринимал попыток сблизиться с нашим золотым мальчиком.

Мне было странно наблюдать, как создавались наши союзы и возникало соперничество, и я не раз с благодарностью вспоминал советы отца и сержанта Дюрила, поскольку благодаря их предупреждениям и советам взирал на происходящее словно со стороны. Я знал, что причиной антагонизма Триста и Спинка стало врожденное стремление быть лидером, заложенное и в том и в другом юноше, а вовсе не их личные недостатки. Более того, я понимал: как будущий командир Спинк будет вынужден научиться находить компромисс между своими принципами и реальными жизненными обстоятельствами, а Тристу придется обуздать склонность к самолюбованию, чтобы не идти на ненужный риск и не подвергать опасности людей. Время от времени я спрашивал себя, а есть ли у меня качества, необходимые настоящему командиру, поскольку мне совсем не хотелось вступать в конфронтацию ни с Тристом, ни со Спинком.

Я часто думал над этими вопросами, лежа по ночам без сна. Отец любил повторять, что способность офицера повести людей за собой основывается не столько на банальном стремлении командовать, сколько на его умении заставить других выполнять приказы. Я мечтал о каком-нибудь знаке, указавшем бы на то, что я смогу стать хорошим офицером, но в глубине души знал: парни вроде Триста не ждут и не ищут шанса проявить свои лидерские качества. Они просто являются вожаками.

И словно трудностей новой жизни с ее режимом и невозможностью побыть одному, тяжелых занятий и бесконечных домашних заданий было недостаточно, нам еще предстояло вытерпеть шесть недель «посвящения». В течение этого времени мы должны были без возражений выполнять любую, самую неприятную работу, которую взваливали на нас старшие кадеты. Некоторые из них просто подшучивали над нами, хоть и весьма изобретательно. Но чаще нас оскорбляли и притесняли без всякой на то причины, отдавая дурацкие приказы и выдвигая невероятные требования. Чаще всего подобные издевательства придумывали старшие кадеты из других казарм, но второкурсники и третьекурсники Карнестон-Хауса не делали ничего, чтобы нас защитить.

Иногда шутки были безобидными и даже забавными, особенно когда касались кого-то другого, а порой — злобными и безжалостными. Кусок мыла, перед завтраком кем-то заботливо опущенный в наш кофейник, стал причиной плохого самочувствия только двух кадетов, остальные же, попробовав напиток, сразу поняли, что с ним не все в порядке, и отставили кружки. Не знаю, чья досада оказалась сильнее — тех, кому пришлось пропустить занятия, или тех, кто остался без кофе. Однажды какой-то шутник установил над дверью в нашу учебную комнату ведро с грязной водой, которое опрокинулось на головы Рори и Нейта. В другой раз, едва приступив к домашним заданиям, мы вынуждены были разбежаться по своим спальням из-за жуткой вони, заполнившей помещение, как только зажгли камин. Оказалось, среди поленьев в огромных количествах напиханы тонкие веточки ужасно вонючего дерева. А еще раз кто-то натянул проволоку на лестнице и погасил все лампы — в результате Рори, Лоферт и Калеб получили кучу синяков. Три дня подряд «доброжелатели» устраивали в наших спальнях дикий беспорядок прямо перед самой проверкой — одежда выброшена из шкафов на пол, постели перевернуты. Потом наши простыни облили дешевыми и очень стойкими духами. «Бордель весной», так назвал их Рори, и нам пришлось целую неделю терпеть мерзкий запах.

Старшие кадеты, жившие на нижних этажах Карнестон-Хауса, похоже, сочли на время «посвящения» нас своей собственностью и с удовольствием превратили в слуг. Наш дозор чистил сапоги, носил дрова и без конца драил деревянные или медные поверхности, на которые указывали старшие кадеты. Они умело находили самые разные способы лишить нас тех крох свободного времени, что у нас были. Кадет-командиры третьего года обучения имели право назначать наказания и пользовались им без ограничений.

Бесконечные взыскания в процессе строевой подготовки отнимали время от занятий и сна. Через несколько дней меня уже не покидало ощущение, что мне никогда не удастся расслабиться, и я нередко просыпался по утрам с таким чувством, будто и не спал вовсе. Однажды утром, обнаружив в своей постели грязные листья и камень, я очень удивился, приняв все это за очередную шутку, тому, что в кои-то веки выбрали именно меня. Несколько ночей спустя сия загадка разрешилась, причем самым неожиданным для меня образом. Я резко проснулся и обнаружил возле себя сержанта Рафета, который держал меня за руку и что-то говорил на удивление тихим, ласковым голосом:

— Успокойся. Тише. Все хорошо. Ты разгуливаешь во сне, кадет, а мы не можем этого допустить.

Я глубоко вздохнул и огляделся по сторонам. Оказалось, что я в ночной рубашке стою на краю маленькой рощицы, начинавшейся почти сразу за противоположным от нашей казармы краем плаца. Я взглянул на сержанта и в тусклом свете фонаря увидел, что он улыбается.

— Проснулся? Хорошо. Знаешь, ты выходишь побродить после отбоя уже в третий раз. В первый раз я подумал, что какой-то придурок дал тебе такой приказ, и не стал вмешиваться. Во второй — решил положить конец безобразиям, но ты повернулся и, так и не проснувшись, отправился назад в постель. Я бы и сейчас тебя не трогал, но ты шел к берегу реки. Она за этими деревьями. Нам не нужны утонувшие кадеты.

— Спасибо, сержант, — смущенно пробормотал я.

Мне было не по себе от его ворчливой доброты и от того, что я проснулся так далеко от своей постели.

— Да ладно, приятель. Я множество раз такое видел, особенно в первые месяцы в школе. А дома с тобой что-нибудь подобное случалось?

Я тупо покачал головой, но тут вспомнил о правилах поведения.

— Нет, сэр. Насколько мне известно.

Сержант почесал в затылке.

— Думаю, скоро все пройдет. Если будешь очень уставать, привязывай перед сном себя за руку к кровати. На моей памяти только одному кадету пришлось это проделывать, но зато помогло — он просыпался, когда начинал тащить за собой кровать.

— Слушаюсь, сэр. Спасибо вам, сэр.

Сон, который заставил меня выйти наружу, казалось, парил на границе моего сознания, словно туман, готовый окутать снова, если представится возможность. Он меня манил, но мне было крайне неловко, что я разгуливал по территории Академии в одной ночной рубашке и сержанту пришлось прийти мне на выручку.

— Не волнуйся, кадет, — качнул он головой, словно прочитал мои мысли. — Тебя никто не станет наказывать. Все останется между нами. Кроме того, я сомневаюсь, что ты и дальше будешь разгуливать по ночам. Просто первые месяцы в Академии всем воспитанникам даются очень нелегко, и некоторые начинают реагировать на нагрузки самым странным образом. Скорее всего, после «посвящения» ты снова будешь нормально спать в своей постели всю ночь напролет. Так что ничего страшного не произошло.

К этому времени мы уже поднимались по лестнице Карнестон-Хауса. Я поранил ноги о гравий и намочил ноги до колен в сырой траве. Поднявшись наверх, я быстро забрался в постель, радуясь теплу и одновременно сожалея, что мой сон прервался. Я ничего из него не помнил, но ощущение радости и чуда осталось.

Мы все знали, что «посвящение» «официально» заканчивается после первых шести недель и те, кому удастся «выжить», будут по-настоящему приняты в Академию. Я с нетерпением ждал момента, когда наша жизнь станет немного проще. Кое-кого из нас постоянные придирки и оскорбления повергали в глубокую депрессию и даже доводили до слез — например, так было с Ороном. Рори, Нейтред и Корт, похоже, воспринимали «посвящение» как вызов или проверку своей выносливости и потому делали вид, будто их это не трогает. Когда Рори приказали съесть шесть сваренных вкрутую яиц, он сжевал целый десяток. Меня возмущало, что дурацкие задания отнимают у меня время от занятий и сна. И тем не менее я старался относиться к выпавшим на нашу долю испытаниям как к игре, поскольку не хотел, чтобы меня считали размазней.

— Отличная форма, — заявил один из старших кадетов. — Ее сшили специально для тебя?

— Да, сэр, — мгновенно ответил я.

— И сапоги отличные, — заметил другой. — Повернись, кадет. Да, и сзади все выглядит как положено. В целом прекрасно экипированный кадет. Прими мои поздравления, кадет.

— Спасибо, сэр.

Тут снова заговорил первый, и я понял, что они проделывали подобное уже не раз:

— Однако мы не можем знать наверняка, что у него все в полном порядке. У книжки может быть прекрасная обложка, а внутри засаленные страницы. Кадет, а твое белье отвечает требованиям Академии?

— Я не понимаю, сэр.

Но, к сожалению, я все понял, и сердце у меня упало.

— Снимай куртку, штаны и сапоги, кадет. Мы не можем позволить, чтобы ты был не в форме, даже когда ты не в форме.

Мне пришлось повиноваться. Прямо на дорожке перед зданием Карнестон-Хауса я снял куртку, расшнуровал и стянул сапоги, поставил их рядом, а затем скинул брюки. Аккуратно сложил и встал по стойке «смирно».

— Да, и рубашку, кадет. Разве я не сказал про рубашку, Майлс?

— Уверен, что сказал. Ты получаешь взыскание, кадет, поскольку не выполнил приказ. Снимай рубашку, сэр.

Я надеялся, что появится какой-нибудь наставник и положит конец моим мучениям, но мне не повезло, и вскоре я остался в одном нижнем белье. Я стоял босиком на холодном гравии, пытаясь изобразить стойку «смирно» и дрожать не так явственно, а заодно благословлял судьбу за то, что белье у меня новое и без дыр. Вот Рори повезло бы меньше. Старшекурсники добавили еще три взыскания и приказали мне немедленно их отработать, громко распевая гимн Карнестон-Хауса. Внутри у меня все кипело, но, маршируя как последний придурок по плацу, внешне я сохранял полнейшее спокойствие. Острые камешки впивались в босые ступни, я весь покрылся гусиной кожей, и мне нужно было подготовиться к двум контрольным работам. А я, вместо того чтобы заниматься делом, отрабатывал элементы строевой подготовки с песней на устах, и все это под язвительные замечания своих мучителей. «Поднимай колени выше!», «Шагай быстрее» и «Пой громче, кадет. Ты что, стыдишься своей казармы, принадлежности к своему Дому?»

Они стояли в самом центре плаца, наслаждаясь моими мучениями и смущением. Я уже не чаял дождаться окончания этого омерзительного представления, где мне досталась главная роль, как вдруг заметил, что к нам быстро направляется еще один кадет. Судя по нашивкам на его рукаве, он учился на четвертом курсе, и я, сжав зубы, приготовился к новым издевательствам. Но когда он подошел поближе, я увидел, что лица кадетов потемнели от предчувствия беды. Я поспешно прекратил свой дурацкий марш и, встав по стойке «смирно», отдал честь старшему кадету. Но он на меня даже не смотрел, все его внимание было приковано к двум измывавшимся надо мной шутникам.

— Надеюсь, вас не затруднит отдать мне честь, господа, — холодно проговорил он. Кадет растягивал слова и смягчал окончания, и я догадался, что он вырос на границе.

По тому, как медленно и неохотно они шевелились, сразу становилось понятно, что эта процедура очень даже их затруднила. Не удостоив моих мучителей и взгляда, кадет повернулся ко мне. Четверокурсников в Академии было не очень много. Возможность остаться еще на один год получали лишь те, кто удостоился специального приглашения, добившиеся выдающихся академических успехов, а также обладающие способностями, полностью развить которые в полевых условиях без дополнительного обучения оказалось бы крайне затруднительно. Фактически он уже окончил Академию и получил чин лейтенанта, хотя должен был носить форму кадета до самого выпуска. На воротнике его мундира я заметил значок инженерных войск. Именно туда он и будет назначен, когда окончит последний, очень престижный курс в Академии, и, скорее всего, почти сразу получит чин капитана. Он окинул меня взглядом и потребовал назвать имя.

— Кадет Невар Бурвиль, сэр.

Он кивнул:

— Да, конечно, я слышал про твоего отца. Надень форму, кадет, отправляйся готовиться к завтрашним урокам.

Честность требовала, чтобы я сказал:

— У меня осталось еще три взыскания, сэр.

— Ничего у тебя не осталось, кадет. Я отменяю их и все, что эти двое придумали, пытаясь отнять у тебя драгоценное время. Идиотство.

— Мы просто хотели немного пошутить, сэр. — Слова были относительно уважительными, тон — нет.

Инженер окинул хмурым взглядом третьекурсника, решившего выступить в свое оправдание.

— Причем я заметил, что вы предпочитаете «шутить» только над сыновьями новых аристократов. Почему бы вам не выбрать кого-нибудь из своих, кадет Ордо?

— Мы третьекурсники, сэр. И имеем право отдавать приказы всем первогодкам.

— А с тобой, кадет Джарис, никто не разговаривает. Так что помалкивай. — Он отвернулся от них и вновь взглянул на меня.

Я торопливо зашнуровывал сапоги. Ордо и Джарис смотрели на меня с холодной ненавистью, ведь я стал свидетелем их унижения, и мне хотелось как можно быстрее оказаться подальше от них.

— Кадет Бурвиль, ты оделся?

— Да, сэр.

— Тогда я приказываю тебе отправляться прямо в свою казарму и заняться уроками. — Четверокурсник посмотрел на моих мучителей, которые продолжали стоять по стойке «смирно». — Если тебя снова остановит кто-нибудь из этих кадетов, ты должен сказать им, что выполняешь поручение лейтенанта кавалерии Тайбера, то есть мое. Я приказываю тебе больше не принимать участия в дурацком «посвящении».

— Слушаюсь, сэр.

Он снова повернулся к своим пленникам:

— А вы, двое, больше не будете трогать кадета Бурвиля. Вам ясно?

Ордо возмутился:

— Нам разрешено до конца шестой недели участвовать в ритуале «посвящения». — Прошло несколько секунд, и он добавил: — Сэр.

— Неужели? А мне позволено в течение всего этого года отдавать приказы третьекурсникам. И вот что я вам приказываю: вы больше не будете заниматься «посвящением» сыновей новой аристократии. Вы меня поняли, кадеты?

— Да, сэр, — с мрачным видом ответили оба.

— Кадет Бурвиль, ты можешь выполнять мой приказ. Свободен.

Когда я уходил, лейтенант Тайбер все еще занимался воспитательной работой, так и не позволив моим мучителям встать по стойке «вольно». Я был рад прекращению издевательства, но опасался, что его действия сделают меня предметом еще больших нападок со стороны других третьекурсников.

Вмешательство и некоторые реплики Тайбера дали мне богатую пищу для размышлений, но пообщаться с Рори мне удалось только поздно вечером. Свет уже погасили, и все разговоры были запрещены, но наш дозор успел приспособиться к жестким правилам. Старший кадет, как всегда, погасил свет точно вовремя, не обращая внимания на тех, кто еще не закончил свои дела, и предоставив копушам пробираться к кроватям в темноте. Вместо этого мы собрались на полу у гаснущего камина, и я шепотом рассказал о том, что со мной произошло и как меня выручил лейтенант Тайбер. Когда все закончили хихикать над дурацким положением, в которое меня поставили третьекурсники, я спросил Рори:

— Твой кузен рассказывал о вражде между сыновьями новых и старых аристократов?

Я заметил, как он пожал плечами.

— В этом не было особой необходимости, Невар. Естественно, больше всего достается первокурсникам — сыновьям новой аристократии от сыновей старой. Они здесь на самом верху, а мы в самом низу. Не только первокурсники — все сыновья боевых лордов.

— Но почему мы в самом низу? — искренне удивился Спинк.

Рори развел руками, не понимая, зачем нужно объяснять очевидное.

— Думаю, потому что именно так и обстоит дело, и было это изначально. Сыновья старых аристократов знают друг друга по балам и званым обедам и тому подобной чепухе. Так что они присматривают за первокурсниками — сыновьями, братьями, кузенами своих знакомых — и стараются особенно их не обижать. А мы… с нами они могут развлекаться по полной программе. Вы слышали, чтобы кто-нибудь из сыновей старых аристократов стал жертвой «посвящения» и попал в лазарет?

— Вот-вот, — выдохнул Горд.

— Кто-то попал в лазарет?

Я ничего об этом еще не слышал.

— Первокурсник из Скелтзин-Холла, — мрачно кивнул Нейтред. — Их же третьекурсник заставил первогодков в полном обмундировании войти в реку по грудь и продержал там целый час. Когда им наконец разрешили выбраться на берег, один парень поскользнулся, ушел под воду и долго не выныривал. Он замерз, камни на дне скользкие, а форма, намокнув, стала очень тяжелой. Думаю, он никак не мог встать на ноги. Я слышал, как старшие кадеты веселились, что он чуть не утонул в четырех футах от берега.

— И он попал в лазарет?

— Нет. Парень из их же дозора вышел из себя и крикнул, что они хотят убить его друга, а потом набросился на третьекурсника, который все это придумал. Тому на помощь подоспели второкурсники и отделали первогодка так, что его положили в лазарет. Теперь парня могут исключить из Академии. За неповиновение. — На одного сына нового аристократа станет меньше, — тихо проговорил Корт. — Они не издеваются так над своими первокурсниками. Да, им приходится драить лестницы и часами распевать гимны. Но их не кормят мылом и не устраивают им ловушек на ступеньках. И не топят.

— Но это же несправедливо! — воскликнул Спинк, и я услышал удивление и обиду в его голосе. — Наши старшие братья являются наследниками семейных владений и станут лордами, как и их братья. Мы имеем такое же право, как они, находиться здесь — это воля короля. Если бы не наши отцы и их свершения, Академии вообще не было бы! Почему же с нами так плохо обращаются? — В его голосе зазвучали гневные интонации.

— Послушай, Спинк, «посвящение» длится всего шесть недель, — удивленно возразил ему Рори. — Еще четырнадцать дней, и все закончится. Кроме того, они, думаю, немного уймутся после этого случая на реке. К тому же парни ничего не сделали Невару плохого, только слегка заморозили и заставили петь. И стоило лейтенанту Тайберу вмешиваться? Они просто пошутили, устроив проверку первогодку. Ты же не пострадал, Невар?

— Нет, не пострадал. Ничего ужасного не случилось. Но мне показалось, что для лейтенанта Тайбера было важно вмешаться. — Да, он трепетно относится к подобным вещам, — тихо проговорил Трист, подходя к нам.

Он уже надел ночную рубашку и был готов лечь в постель. Усевшись рядом со мной, Трист поближе придвинулся к камину, пытаясь согреться. Он произнес свою реплику с таким знанием дела, что все сразу повернулись к нему.

— Почему? — спросил я, когда стало ясно, что он не собирается продолжать.

— Ну, просто он такой. Я не слишком хорошо его знаю, но слышал, как о нем разговаривали друзья моего брата. Тайбер, как и мы, сын нового аристократа, но он блестящий инженер и благодаря этому умудряется выходить из всех переделок без потерь. До того как появился Стит, еще пока полковник Ребин возглавлял Академию, Тайбера чуть было не вышвырнули отсюда. Но Ребин к нему благоволил, хорошо знал семью, и в конце концов все утряслось. Однако Тайбер не может сидеть спокойно. Он постоянно твердит, что с сыновьями боевых лордов обращаются несправедливо и здесь, и когда они поступают на службу в каваллу, что мы получаем плохие назначения и медленнее поднимаемся по служебной лестнице, нежели сыновья старых аристократов. Он даже сделал сводную таблицу на основе неизвестно как добытой статистики и показал ее в прошлом году Ребину, объявив частью своего проекта большой реформы армии.

— Правда? — спросил я.

— А зачем мне врать! — возмутился Трист.

— Нет, я не про то. Правда ли, что мы получаем плохие назначения и медленнее продвигаемся по службе?

Неожиданно меня охватило отчаяние. Я мог получить Карсину только в том случае, если мне в течение трех лет после окончания Академии присвоят звание капитана.

— Ну разумеется. Это касается большинства из нас. Я даже слышал, что, когда семья Родди Ньюэлла попыталась купить ему капитанский чин, полк от него отказался. Тут замешана политика, Невар. Думаю, у себя на границе вы не слишком осведомлены о реальном положении вещей. Но те из нас, кто вырос в Старом Таресе, знают его хорошо. — Он наклонился ко мне и добавил: — Неужели ты ничего не заметил? Наш капрал из семьи старой аристократии. А также все наши кадет-командиры. К нам никогда не назначают второкурсников и третьекурсников из числа сыновей новой аристократии. Кроме нас, первогодков, все остальные кадеты в Карнестон-Хаусе — представители семей старых аристократов. На следующий год, когда мы перейдем на второй курс, ты думаешь, мы останемся здесь? Или, может быть, попадем в одну из новых казарм? Нет. Нас отправят в Шарптон-Холл. Когда-то в нем была сыромятня, и вонь там ужасная. Вот где живут второкурсники и третьекурсники из новых аристократов.

— А как они там все помещаются? — захлопал глазами Горд.

— Все? — ехидно переспросил Трист. — Послушай меня, Горд. Рори в начале года рассказывал нам про отчисление. Как ты думаешь, для чего это? Они хотят, чтобы как можно больше сыновей старых аристократов получили офицерский чин. К концу первого курса многих из нас здесь уже не будет. При Ребине было весьма нелегко, но я слышал, что Стит с радостью нашел бы возможность и вовсе избавиться от всех нас.

— Но это же нечестно! Он не может вышвырнуть нас из Академии только потому, что мы сыновья боевых лордов! — Спинк был потрясен.

Трист встал, высокий и стройный, и лениво потянулся.

— Можешь повторять это, сколько пожелаешь, приятель. Но правда состоит в том, что он может всех нас вышвырнуть. Поэтому постарайся сделать так, чтобы эта участь тебя миновала. Вот почему мой отец перед тем, как я уехал из дома, дал мне парочку советов. Заводи правильных друзей. Демонстрируй правильное отношение. И не ввязывайся в неприятности. А также держись подальше от тех, кто неприятности устраивает. И маленький бесплатный совет лично от меня: полковник Стит не станет держать тебя в Академии, если ты будешь постоянно твердить «так нечестно». — Он расправил плечи, и я услышал, как затрещали позвонки.

— Я иду спать, детки, — с важным видом заявил он. (Мне нравился Трист, но его высокомерие сегодня раздражало.) — Мне завтра рано вставать.

— Нам всем рано вставать, — грустно заметил Рори.

Мы разошлись по своим холодным комнатам. Я произнес молитву и забрался в постель, но никак не мог уснуть. Спинк, похоже, тоже, и спустя какое-то время он едва слышно прошептал:

— А что с нами будет, если нас выгонят из Академии и отправят домой?

Меня удивило, что он этого не знает.

— Ты сын-солдат. Запишешься в армию рядовым и начнешь с самого низа.

— Или, если повезет, какой-нибудь богатый родственник купит тебе чин и ты все же станешь офицером, — добавил Нейт.

— У меня нет богатых родственников. По крайней мере таких, которым бы я нравился, — вздохнул Спинк.

— У меня тоже, — отозвался Корт. — Так что давайте спать, а завтра с удвоенными усилиями приступим к занятиям. Мне совсем не хочется маршировать до конца жизни.

Мои товарищи постепенно заснули, а я лежал, мучаясь тяжелыми раздумьями. У семьи Спинка нет денег, чтобы купить сыну чин, если его выгонят из Академии. У моего отца, возможно, такие деньги есть. Но станет ли он это делать? Он считал, что я не знаю о его сомнениях насчет того, смогу ли я стать офицером. Но я все слышал, и в тот вечер мое золотое будущее слегка померкло. В глубине души я утешал себя тем, что, окончив Академию, я по крайней мере получу чин лейтенанта. Мой отец и сержант Дюрил всегда говорили: даже самый тупой лейтенант, как правило, становится капитаном хотя бы благодаря старанию, если у него нет других талантов.

А что, если меня отчислят? После такого моего провала отец, скорее всего, утвердится в своей правоте и сочтет меня действительно недостойным офицерского звания. Чины в лучших полках стоят очень дорого, но и не в самых престижных они не дешевы. Захочет ли отец тратить большие деньги на мое будущее, если я сам не сумел ничего добиться, и не грозит ли мне судьба простого солдата? С тех самых пор, как я стал достаточно взрослым, чтобы осознавать свое место в этом мире, я знал, какая судьба меня ждет, и с радостью шел ей навстречу.

Когда мне исполнилось восемнадцать, я твердо верил, что держу будущее в своих руках. А теперь вдруг понял: в любую секунду оно может от меня ускользнуть, причем не только по моей вине, но и по политическим причинам. Пока не попал в Академию, я не задумывался о проблемах, с которыми мне, как сыну нового аристократа, придется столкнуться. Во время занятий с сержантом Дюрилом я думал, что смогу преодолеть все трудности, поскольку обладаю старательностью и упорством.

Я парил между сном и явью и на какое-то время, наверное, задремал. А потом почувствовал, как меня охватывает ярость. Я сел на постели и услышал собственный голос, доносившийся, казалось, откуда-то издалека:

— Истинный воин не станет терпеть постоянное унижение. Истинный воин найдет способ нанести ответный удар.

Спинк поднял голову.

— Невар снова разговаривает во сне, — пожаловался он тишине.

— Заткнись, Невар, — устало проворчали Корт и Нейт одновременно.

Я снова лег и уснул.

Две последние недели «посвящения» превратились в вечность. Издевательства над нами стали безжалостнее. Однажды нас всех подняли посреди ночи, заставили в ночных рубашках выйти на улицу под проливной дождь и, построив в шеренгу, скомандовали «смирно». Сержант Рафет, совершавший свой обычный обход территории, увидел нас и сердито велел отправляться в постели. Я больше не мог, подобно Рори, относиться к унижениям как к проверке характера. Теперь я видел в них возможность для сыновей старых аристократов продемонстрировать всем, что они о нас думают. Когда старшекурсники надо мной измывались, заставляли делать глупости или понапрасну тратили мое время, давая идиотские поручения, внутри у меня все закипало и ярость разрасталась с каждым новым издевательством. Прежде я был добродушным малым, любил шутки и спокойно относился даже к самым грубым розыгрышам. За эти шесть недель я понял, почему у некоторых людей возникает желание мстить.

И я начал, пусть это, возможно, и было глупо с моей стороны, потихоньку платить обидчикам той же монетой. Когда я чистил сапоги для парочки второкурсников, я специально измазал шнурки, чтобы они перепачкали руки. Меня, разумеется, поймали и сердито предупредили, чтобы в следующий раз был поаккуратнее. Я старательно вычистил следующую партию сапог, но наклеил на подошвы некоторых из них кусочки еловой смолы, оставлявшей на полу спален липкие следы. Во время дневного обхода весь тот дозор получил взыскание за грязный пол. Они обвиняли в случившемся друг друга, а потом им пришлось отрабатывать наказание на плацу. Мне это понравилось. Гораздо лучше, когда неприятности выглядят случайностью.

Потом, через пару дней, решив, что все уже спят, я поднялся посреди ночи и осторожно направился через учебную комнату к двери. Но тут я услышал голос Рори:

— Ты куда собрался, Невар?

Они с Нейтом сидели в полной темноте и настолько тихо разговаривали, что поначалу я их не заметил.

— Хочу выйти на пару минут.

— Зачем? Собрать смолы?

Я ошарашенно молчал, а Рори весело фыркнул:

— Я видел, как ты ее собирал. Здорово ты придумал, Невар. Очень липучая штука эта смола. Никогда бы не подумал, что ты на такое способен. А чем ты на сей раз хочешь их порадовать?

Я страшно гордился собственной сообразительностью, но, с другой стороны, мне не хотелось выдавать свои планы. Подойдя к камину, я подул на угли, чтобы разбудить пламя, а затем показал своим товарищам то, что держал в руке.

— Щепки? И что ты с ними собираешься сделать?

— Засуну в дверь.

Нейт был потрясен.

— Невар, это же совсем на тебя не похоже! Или похоже?

Я покачал головой, меня его вопрос немного удивил и озадачил. Подобные шуточки были совершенно не в моем характере. А вот Девара очень даже мог сотворить что-нибудь похожее, подумал я про себя. Жители равнин действуют скрытно и мстят своим врагам, нанося удар в спину, — тактика, недостойная настоящего джентльмена. Я должен был испытать чувство вины или хотя бы смущение, но нет. У меня возникло ощущение, будто я обнаружил внутри себя другого Невара Бурвиля, способного на такие вещи.

Рори наклонился, чтобы разглядеть щепки, которые я сжимал в ладони, и покачал головой.

— Слишком маленькие, ничего не выйдет. Они не будут держаться.

— Поспорим, — предложил я.

— Я иду с тобой. Хочу увидеть все собственными глазами.

Рори и Нейт последовали за мной, и мы все втроем начали осторожно спускаться на следующий этаж. Дверь учебной комнаты второкурсников открывалась наружу, на лестничную площадку. На ночь они ее закрывали, чтобы сохранить тепло. В свете тусклой лампы, висевшей над верхней планкой косяка, я заклинил в щели под дверью несколько щепок.

— И по бокам, — прошептал Рори.

Я кивнул, ухмыльнувшись, и засунул несколько щепок чуть выше петель так, чтобы их никто не заметил.

На следующее утро мы быстро выскочили из своих спален и, не обращая внимания на крики и дикий грохот, доносившийся из-за двери второкурсников, помчались на плац. Там мы построились без привычных воплей капрала Дента и с самым невинным видом принялись ждать своего командира, затем появились третьекурсники и офицеры. Все кадеты второго курса из нашей казармы опоздали на построение и получили взыскания. Большинству из нас было легко выглядеть так, будто ничего не произошло, поскольку мы с Рори и Нейтом никому ничего не рассказали. Не знаю, кто из них проговорился, но к полудню все мои товарищи тем или иным способом сумели меня поздравить с успехом. Наш капрал подозревал, что без нас тут не обошлось, и сделал все, чтобы мы заплатили за свою шутку. Но как бы он ни старался, ему не удалось испортить нам настроение, и это, думаю, еще больше приводило его в ярость.

Мне не следовало быть инициатором подобных шуток, поскольку я должен был догадаться, что Рори постарается сделать все возможное, чтобы расширить зону боевых действий. Подозреваю, что именно он помочился в кувшин с водой и оставил его около раковины в одной из спален этажом ниже, но наверняка мне это неизвестно. День за днем второкурсники измывались над нами, и каждый день мы находили способ нанести ответный удар. Мы оказались весьма изобретательными и ловкими в проведении тайных операций. Мука и сахар, рассыпанные в постели, привели к тому, что утром они встали липкие, как пышки. Потом кому-то пришло в голову выдолбить внутри полена дыру и засунуть туда несколько конских волос, принесенных из конюшни, в результате нашим противникам пришлось вечером ретироваться из своей учебной комнаты. Они поносили нас и обвиняли во всех грехах, но доказать ничего не могли. Мы без конца маршировали, отрабатывая наказания, и, казалось, принимали свою судьбу, а по ночам, после того как гасили свет, часто собирались вместе и радовались, что можем отомстить своим врагам. Добродушная терпимость к «посвящению» исчезла. Мы вели войну, доказывая всем, что нас невозможно сломить.

Шестинедельное «посвящение» закончилось грандиозным праздником. По традиции во время него устраивались шуточные сражения, состязания по борьбе, перетягиванию каната или соревнования по бегу. Иными словами, спортивные игры между всеми казармами, дабы показать, что никто ни на кого не затаил зла. Ведь все мы были кадетами, вторыми сыновьями лордов, и занимали одинаковое положение в обществе. Но в мой первый год в Академии ничего из этой затеи не вышло, и я до сих пор не до конца уверен, что произошедшее следует считать несчастным случаем.

Какими же мы все оказались наивными! Нас довели до состояния безумной ярости и оставили на самом краю, постоянно оскорбляя и унижая. Мы ни в коем случае не должны были верить словам, произнесенным второкурсником из нашей казармы. Однако, когда капрал Дент с топотом ворвался в нашу учебную комнату и, громко крича, приказал нам быстрее собираться, потому что кадеты из Брингем-Хауса украли флаг нашего Дома и теперь с насмешками требуют, чтобы мы забрали его у них, мы дружно захлопнули учебники и, скатившись вниз по лестнице, выскочили на плац.

И там, к огромной своей ярости, увидели, что наше знамя с коричневой лошадью висит вверх тормашками на флагштоке Брингем-Хауса, причем значительно ниже их собственного флага. Флагшток охраняли все первокурсники оскорбившего нас Дома. Когда мы вылетели на плац, точно пчелы из растревоженного улья, на нас посыпались язвительные предложения вступить с ними в схватку и выяснить, кто на что годен. На ступеньках Брингем-Хауса стояли второкурсники и подбадривали их дружными воплями.

Возможно, они недооценили ярость первокурсников Карнестон-Хауса, или, как раз наоборот, очень правильно ее оценили. Мы бросились в бой. Рори, который ревел, точно разъяренный бык, мчался впереди, и тут я услышал, как кто-то у меня за спиной крикнул:

— Бойцы! Вы должны выбрать бойцов, которые будут защищать честь ваших Домов!

Но если именно таков был план, нас никто об этом не предупредил, а теперь уже было слишком поздно. Первокурсники Карнестон-Хауса вломились в толпу первокурсников Брингем-Хауса. Нам казалось, что мы отстаиваем доброе имя своих Домов. На самом же деле второкурсники обеих казарм обманули глупых первогодков, чтобы хорошенько развлечься за их счет. Они вопили и ревели и поносили нас, стоя по разным сторонам плаца. Но мы их не замечали. Сначала мы просто толкались, орали и пихали друг друга, пытаясь подобраться к основанию флагштока, чтобы захватить свой флаг. Потом в ход пошли кулаки. Не знаю, кто первым нанес удар. Думаю, с трудом сдерживаемая злость от бесконечных издевательств, накопившаяся за шесть недель «посвящения», нервозность и усталость, вызванные адаптацией к тяжелым условиям, наконец прорвались, словно гнойник.

Нас, представителей Карнестон-Хауса, было двенадцать человек. Нам противостояли только восемь кадетов из Брингем-Хауса, но, когда их второкурсники увидели, что мы одерживаем верх, они бросились на помощь, и теперь противник значительно превосходил нас числом. Но мы все равно победили. Большинство из нашего дозора выросли на границе, мы были крепкими и ловкими ребятами, а кадеты, спровоцировавшие нас на драку, в основном воспитывались в городе. Горд находился в самой гуще событий, он раскраснелся и громко вопил, размахивая руками. Я видел, как трое парней из Брингем-Хауса попытались повалить его на землю, но он лишь вжал голову в плечи и, как таран, двинулся к флагштоку. Трист сражался лучше всех, он держался так, словно оказался на ринге — наносил удары, уворачивался, делал изящный шаг в сторону и оказывался вне пределов досягаемости неприятеля. Судя по всему, нас там собралось человек тридцать, но тогда мне казалось, что не меньше сотни. Я дрался без изысканности Триста. И совсем не экономил силы. Одного врага я оттолкнул, другому, мчавшемуся на меня, сделал подсечку, и он с размаху упал, потом я сбросил еще одного, повисшего у меня на плечах. Он сильно ударился, но мне было все равно. Я просто перешагнул через него, чтобы оказаться еще чуть ближе к флагу.

Не знаю, кто в конце концов его снял. Флаг Брингем-Хауса тоже был спущен, и мы с ликованием его схватили. Мы уже отступали, сумев заполучить два трофея, в сторону нашей казармы, когда на плацу появились третьекурсники верхом на лошадях и сержанты из всех Домов. Опытные ветераны, они ворвались в наши ряды и начали нас расталкивать в разные стороны, точно нашкодивших детей. Как только им удалось нас разделить, пространство между нами заполнили третьекурсники на лошадях. Мы стояли запыхавшиеся, но охваченные ликованием от одержанной победы. Каково же было наше удивление, когда неожиданно появился полковник Стит собственной персоной и громко приказал нам построиться.

Радость, которую мы испытали, захватив флаг Брингема, куда-то исчезла. Мы выстроились в две неровные линии лицом друг к другу. У меня из носа шла кровь, костяшки пальцев были разбиты, рукав рубашки наполовину оторван. Трент неловко прижимал к груди руку. Лицо Джареда заливала кровь, бившая из раны на голове. Единственным утешением служило то, что кадеты Брингем-Хауса, стоявшие напротив нас, выглядели значительно хуже. Одного из них под руки поддерживали товарищи, в глазах у парня застыло бессмысленное выражение, челюсть отвисла. Другой потерял в драке рубашку, и по всей груди и на предплечье расцветали красные пятна, которые позже станут синяками. Их флаг валялся в пыли в самом центре плаца, и легкий ветерок играл его углами.

Больше ничего разглядеть я не успел. Вдоль нашего строя двинулась группа пеших третьекурсников, начавших пинками выравнивать строй. Сержант Рафет шагал за ними, проверяя, насколько серьезно ранены его подопечные. Трента и Джареда тут же отправили в лазарет, каждого в сопровождении двух третьекурсников, словно они были арестованными преступниками. Большинство стоявших напротив смотрели на нас с гневом, остальные — с тщательно скрываемым страхом, но это ничуть не повлияло на Рори, боевой пыл которого явно еще не угас, несмотря на глубокую царапину на щеке. Он радостно и довольно больно ткнул меня локтем в бок, показывая на пятерых кадетов из Брингем-Хауса, отправленных в лазарет, причем одного из них пришлось нести на руках. Остальных посчитали способными стоять, и на нас обрушился весь гнев полковника.

Стит не пожалел никого. Он заявил, что мы все виноваты, не только кадеты, вступившие в драку, но и второкурсники, которые стали ее инициаторами, третьекурсники, не остановившие второкурсников, а также сержанты Домов, коим следовало в самом начале прекратить безобразие. И, пообещав суровое наказание, он велел всем отправляться по казармам и оставаться там до нового приказа.

Нас строем довели до нашего этажа, где разъяренный капрал Дент приказал разойтись по спальням. Как только его шаги стихли, мы подкрались к дверям наших комнат, чтобы шепотом обсудить случившееся.

— Здорово мы их отделали! — раздался хриплый шепот Рори.

— Как ты думаешь, нас теперь выгонят? — спросил Орон едва слышно.

— Не-е! — уверенно заявил Рори. — Это же традиция такая. Каждый год новые кадеты резвятся на плацу. Удивительно только, что участвовало всего два Дома, а не четыре. Мы получим кучу взысканий, так что придется помаршировать, ребятишки, ну и дополнительные наряды, конечно. Приготовьтесь махать вилами, собирая навоз! Потом все успокоится, и мы снова впряжемся в свою лямку, и так до конца года. — Он осторожно потрогал щеку, поморщился и с философским видом посмотрел на испачканные в крови пальцы. — Сами увидите.

— Я в этом совсем не уверен, — тихо возразил ему Трист. — Один из их парней, похоже, серьезно пострадал. Если так, кому-то придется за это заплатить. Старые аристократы отправляют своих сыновей в Академию не для того, чтобы получить их назад инвалидами. Вполне вероятно, нас ждут серьезные неприятности. — Можем не сомневаться, — проворчал Горд. — И что только на нас нашло? Я еще ни разу в жизни по-настоящему не дрался. Мне следовало догадаться. Догадаться, что нас обманули.

— Нам всем следовало догадаться, — мрачно проговорил Спинк.

Я не видел его во время драки, но один глаз у него начал заплывать, а под носом запеклась кровь.

— Да, маленькие святоши, кавалла хочет, чтобы мы стали именно такими, — непривычно жестко сказал Трист. — Успокойтесь. Подобные вещи случаются каждый год. Неужели вы не понимаете: они проверяют, на что мы годимся и есть ли у нас характер. Если бы мы все начали бормотать: «О, извините, драка ничего не решит, пусть наш флаг останется у них, это всего лишь кусок тряпки», как вы думаете, кто бы нас уважал?

— Кстати, а где наш флаг? — округлив глаза, спросил Нейтред, и я заметил, что зубы у него все в крови.

Мы принялись переглядываться, тогда Нейт вытащил из-под рубашки нашу коричневую лошадку и, широко улыбнувшись, показал нам.

— Неужели вы думали, я оставлю наш флаг валяться в пыли? — хмыкнул он.

Рори прошел по коридору к дверям нашей спальни, хлопнул Нейта по спине, а затем поднял флаг над головой и с гордым видом принялся им размахивать. Несмотря на липкий страх, терзавший всех нас в ожидании неминуемого наказания, я не мог сдержать улыбки. В своем первом сражении наш дозор одержал победу, мы спасли знамя, и лишь двое наших ребят получили ранения. Мне показалось, что это хорошее предзнаменование. Но уже в следующее мгновение я вспомнил о грядущем суровом возмездии за то, что мы нанесли серьезные травмы пяти кадетам противника.

Мои товарищи сидели на своих койках или занимались мелкими делами. Я смыл кровь с рубашки, а затем решил починить рукав. Нейтред дремал. Спинк и Корт тихонько разговаривали о родных и о том, как те отреагируют, если получат рапорты о провинностях своих непутевых кадетов. Я даже думать не хотел, что сказал бы по этому поводу отец.

Прошло время обеда, за окном начало темнеть, к нам вернулись Трент и Джаред, но обоих так накачали настойкой опия, что они не могли произнести ни одного связного слова. Аккуратный шов на лбу Джареда и шина на руке Трента говорили за них. Они улеглись на свои кровати и закрыли глаза. Вечер казался бесконечным, я быстро сбегал в учебную комнату и забрал оттуда свои учебники. Мы сидели на полу и с грустным видом доделывали уроки, которые бросили, когда помчались спасать флаг. Постепенно нас всех охватили мрачные предчувствия. Про нас словно забыли, но это тягостное ожидание катастрофы, наполненное разными ужасами, которые мы сами себе придумывали, было страшнее любого наказания. Когда сержант Рафет снизу рявкнул: «Выключить свет!» — мы тут же выполнили приказ и, не говоря друг другу ни слова, отправились в постели.

Спал я плохо. Думаю, никому из нас не удалось как следует отдохнуть той ночью. Обрывки непонятных, пугающих снов сменяли друг друга — в одном я был женщиной, бродил по территории Академии и кричал: «Где все деревья? Что стало с древним лесом Запада? Неужели эти люди растеряли всю мудрость и сошли с ума? Что можно сделать для таких? Что противопоставить их безумию, если они сотворили такое с собственным лесом?»

Я проснулся оттого, что начал беспокойно метаться в постели, и, открыв глаза, уставился в потолок, пытаясь ответить на этот вопрос. Он казался бессмысленным, но какая-то часть моего существа настойчиво требовала докопаться до истины. Чем город лучше леса, который когда-то здесь стоял? Я желал это знать, но не мог понять зачем.

Я снова провалился в сон, словно стал медленно погружаться в яму со смолой. Мне приснилось, будто я иду над рекой по склону холма, где вырублены все деревья, и что рядом со мной кто-то есть. Но всякий раз, когда я поворачивал голову, чтобы взглянуть на него, он оказывался в нескольких шагах позади меня, вне поля зрения. Я видел его тень на земле — у существа были широкие плечи, а над головой большие рога. Повсюду вокруг нас работали люди в грубой одежде: обрубали ветки, распиливали огромные стволы — и не замечали меня и моего странного спутника. Они весело перекрикивались и, хотя день выдался холодный, утирали пот, выступивший от тяжелой работы. Когда прозвучал рожок, они гурьбой помчались вниз по склону — пришло время обеда, и все получили порции супа и хлеба. Наконец я повернулся к своему спутнику и ответил на его незаданный вопрос.

— Ты не найдешь здесь ответа. Они не знают, почему это делают. Другие им приказывают, а потом платят за работу. Они никогда тут не жили и не охотились. Эти люди пришли сделать то, что им велели. А когда все будет закончено, они уйдут и даже не оглянутся. Лес никогда им не принадлежал, поэтому им не жалко того, что они уничтожают.

Я видел, как тень с могучими рогами медленно кивнула. Существо ничего не сказало, но я услышал суровый женский голос:

— Всюду, куда они пойдут, они будут делать то же самое. Это еще хуже, чем я опасалась. Ты видишь, я была права. Мы должны их остановить.

И снова я проснулся весь в поту, словно у меня вдруг поднялась температура. Я вспомнил бледные пни деревьев, похожие на обломки зубов, и у меня заныла старая рана на голове. Внутри у меня все сжималось от чьей-то чужой боли, такой острой, что я на какое-то время забыл о собственных бедах. Мысли о грядущем показались мне чужими и не очень-то важными. А попытавшись к ним вернуться, я снова заснул.

Я стоял перед трибуналом по стойке «смирно», одетый в парадный мундир, и точно знал, что мне запрещено говорить. Свет из высокого окна падал прямо на лицо и слепил глаза, вся остальная комната тонула во тьме. Я чувствовал под ногами холодный пол. Все мои ощущения сохранились, но при этом я ничего не мог сделать — только стоять и с ужасом слушать, как голоса у меня над головой обсуждают мою судьбу. Они раскатывались по комнате многократным отраженным эхом, и я не различал слов, однако знал, что судят меня.

Неожиданно прозвучал ясный и четкий голос:

— Мальчик-солдат.

Он явно принадлежал женщине, и я удивился.

— Да, мадам.

Голос молвил с мрачной торжественностью:

— Мальчик-солдат, ты должен был их остановить. Ты это сделал?

Я поднял глаза, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть, но темнота надежно скрывала от меня моих судей.

— Я поддался общему настроению. Когда нас позвали, я выбежал вместе с остальными и присоединился к драке. Мне очень жаль. Я не сумел самостоятельно оценить ситуацию и не показал качеств, необходимых настоящему командиру. — Мне стало невыносимо стыдно.

Пока я стоял, отчаянно пытаясь оправдаться, я услышал вдалеке бой барабана и повернул голову, чтобы посмотреть, откуда он доносится. В следующее мгновение я свалился с кровати и очнулся, лежа на холодном полу нашей спальни. Меня разбудил сигнал побудки. Я чувствовал себя разбитым, будто не спал вовсе. Все тело у меня было покрыто синяками и болело — печальное напоминание о вчерашней глупости.

В голове еще сохранились обрывки сна, совершенно не способствовавшего улучшению настроения. Остальные поднимались так же медленно и с трудом, как и я. И никто не знал, что делать дальше. Должны ли мы по-прежнему находиться в казарме и неужели нас опять оставят голодными? Мой бедный желудок жалобно заурчал, требуя еды, ему было все равно, опозорился его хозяин или нет. Я оделся и побрился, не обращая внимания на синяки и ссадины на лице, и вскоре был готов встретить новый день. Вопрос, который мучил нас всех, задал Спинк:

— Как вы думаете, нам стоит спуститься вниз и идти на завтрак, как будто ничего не случилось, или ждать здесь, пока не позовут?

Ответ пришел скоро. По лестнице взлетел довольно потрепанный капрал Дент и заявил, что мы должны немедленно построиться на плацу. Нас разбудили раньше, чем обычно, поэтому мы успели привести себя в порядок и выглядели вполне прилично, даже Трент и Джаред. Тренту, правда, пришлось застегнуть куртку поверх висевшей на перевязи руки, а Джаред, казалось, еще не совсем пришел в себя после вчерашнего, но зато наш дозор вышел на плац в полном составе.

Утро выдалось холодное и хмурое. Мы стояли, глядя на занимающийся рассвет, и ждали. Затем раздался сигнал горна, а мы продолжали стоять, вытянувшись по стойке «смирно», и ждать. Я замерз, страшно хотел есть, а самое главное, был ужасно напуган. Когда наконец появился полковник Стит, я испытал одновременно и облегчение, и самый настоящий ужас. Не меньше часа он читал нам лекцию о традициях каваллы, чести Академии и ответственности каждого за свое подразделение. Он очень подробно объяснил нам, как сильно мы провинились. А потом пообещал всем суровое наказание за вчерашнюю драку, а зачинщиков с позором изгнать из стен Академии. Уже к середине его речи я почувствовал, что и надежда, и аппетит оставили меня.

Мы мрачно шагали на завтрак и с печальным видом вошли в непривычно тихую столовую. Мы дружно принялись за самый обычный завтрак, какой нам подавали каждый день, но он показался еще безвкуснее, нежели обычно, и, несмотря на голодные спазмы, терзавшие меня всю ночь, я довольно быстро понял, что больше не могу проглотить ни крошки. За столом почти никто не разговаривал, только все без конца переглядывались. Кого из нас посчитают зачинщиками драки и выгонят из Академии?

Вернувшись в казарму, чтобы взять книги для утренних занятий, мы первым же делом увидели ответ на свои вопросы. В учебной комнате стояли три собранных сундука. Моего среди них не было, и я испытал такое невероятное облегчение, что мне даже стало стыдно. Джаред смотрел на свой сундук с тупым безразличием. Видимо, все еще находясь под воздействием успокоительного, он не до конца осознавал размеры свалившегося на него несчастья. Трент медленно осел на пол и, не говоря ни слова, закрыл лицо руками. Лоферт, тощий, не слишком умный парень, который вообще редко открывал рот, простонал:

— Это нечестно! — Оглядываясь по сторонам, он искал у нас поддержки. Потом повторил громче: — Это нечестно! Что я сделал такого, чего не делали остальные? Почему я?

Этого никто не знал, и, думаю, мы все в глубине души спрашивали себя, почему выбрали не нас. Вскоре появился капрал Дент, объявивший, что нам пора на занятия. Затем он сообщил, что Джаред, Трент и Лоферт переедут в меблированные комнаты в городе. Отцам всех троих уже отправлены письма с известием об отвратительном проступке их сыновей. Начав строиться, мы почувствовали себя ужасно — нас стало девять, а ведь совсем недавно было двенадцать. Капрал отвел нас ускоренным маршем на первый урок и оставил около двери класса. Войдя внутрь, Трист тихонько проговорил:

— Ну, вот нам и первое отчисление.

— Да уж, — согласился Рори. — И должен признаться, я очень рад, что отчислили не меня.

Мне было гадко и стыдно, потому что я ощущал то же самое.

Жизнь в Академии вошла в прежнюю колею, и привычная рутина подействовала на нас, словно лекарство на кровоточащую рану. Вскоре пустые койки и наш поредевший дозор, что особенно бросалось в глаза во время строевой подготовки, больше не казались нам чем-то странным и непривычным. Внешне почти ничего не изменилось, но в глубине души мое отношение к Академии и даже к кавалле стало другим. Ничто больше не казалось мне надежным и прочным, и я не мог быть уверен ни в своем будущем, ни в дружбе, ни в понятиях чести. Я стал свидетелем того, как всего за один день мечты и чаяния трех юношей были разрушены в прах. И не сомневался, что такое легко может произойти и со мной.

Если отчисление товарищей должно было заставить меня лучше учиться, то руководство Академии своей цели добилось. Я отдавал все свои силы занятиям, перестал думать о доме и даже не позволял себе сравнивать отношение начальства к сыновьям старых аристократов и к нам. Вскоре мы узнали, что ни одного кадета из Брингем-Хауса из Академии не исключили. Зато из Скелтзин-Холла отчислили четверых первокурсников, причем всех по совершенно несерьезным причинам. Безусловно, все наши противники, принимавшие участие в драке, получили взыскания и должны были отработать их на плацу. Наш капрал Дент целый месяц ходил с запавшими от усталости глазами, потому что ему приходилось вставать на час раньше, чтобы отбыть свое наказание. Но это было самое худшее, что выпало на их долю. Через некоторое время я вынужден был согласиться с Рори, однажды сказавшим: «Нас специально подставили, чтобы кого-нибудь отчислить. А мы, друзья мои, повели себя как полные идиоты».

Самое удивительное, что, когда эпизод с отчислением отошел на второй план, я начал получать настоящее удовольствие от жизни в Академии. От нас много требовали, мы были постоянно заняты, но, с другой стороны, все казалось простым и ясным. Весь мой день был расписан по минутам: я вставал, заслышав бой барабана, шел на занятия, делал уроки и безропотно отрабатывал взыскания, ел то, что лежало у меня на тарелке, и засыпал, когда гасили свет. Как и предсказывал отец, у меня появились друзья. При этом я продолжал чувствовать, что отношения между Тристом и Спинком оставались донельзя натянутыми. Мне нравились оба — Спинк за честность и высокие моральные принципы, а Трист за элегантность и ум. Если бы мог, я бы дружил с обоими, однако ни тот ни другой почему-то не были склонны подпускать меня слишком близко к себе.

Думаю, различия между ними особенно сильно проявлялись в том, как они вели себя с Колдером, поскольку сын начальника Академии стал неотъемлемой частью нашей жизни. Я помню, как он появился в нашей учебной комнате в первый раз, без приглашения и совершенно неожиданно. Подошел к концу наш второй месяц в Академии, и вечером Седьмого дня капрал-надзиратель ушел от нас пораньше, чтобы развлечься в городе. Нас впервые оставили вечером одних, и мы радовались неожиданной свободе. Впрочем, я, а также Спинк с верным Гордом все равно продолжали делать уроки на завтра. Эти двое сидели неподалеку от меня и, как всегда, разбирали бесконечные примеры по математике. Усилия Горда не пропадали даром, но для его друга сей предмет по-прежнему оставался самым трудным. Я закончил письменное упражнение по варнийскому, но не стал закрывать учебник, собираясь повторить некоторые формы неправильных глаголов. Как и рассчитывал отец, я был первым учеником почти по всем предметам и намеревался таковым и оставаться.

Остальные расположились за столами или лежали на ковре у камина с книгами и тетрадями в руках. В комнате тихонько велись разговоры, резвиться и шутить нам не хотелось — день выдался тяжелый.

Рори, у которого имелся, казалось, нескончаемый запас непристойных историй и таких же шуточек, рассказывал про шлюху со стеклянным глазом. Калеб устроился в углу со своей новой книжкой ужасов и читал Орону и Нейту про убийцу, охотившегося с топором на одиноких женщин. И тут прозвучал громкий мальчишеский голос, исполненный осуждения:

— Мне казалось, что вы должны делать уроки. Где ваш надзиратель?

У Рори от удивления отвисла челюсть, и он замолчал на полуслове. Мы все как по команде повернулись к дверям и увидели мальчишку, застывшего на пороге. Он держался так самоуверенно, словно не сомневался в своем праве делать нам выговоры, и если бы не детский голос, я бы принял его за старшего офицера. В комнате повисла тишина, и мы начали переглядываться. Если бы кто-нибудь наблюдал за этой сценой со стороны, его бы позабавило, что взрослые крепкие парни смущенно замолчали, когда их начал отчитывать мальчишка. Однако, не сомневаюсь, одна мысль посетила всех: «Он здесь по собственной инициативе или его прислал отец?»

Нейт первым пришел в себя.

— В данный момент нашего надзирателя здесь нет. Ему что-нибудь передать?

Это был очень осторожный ответ, но я сразу понял, что Нейт решил не выдавать приставленного нам капрала. Возможно, он не должен был сегодня вечером никуда отлучаться. Я восхищался верностью и храбростью Нейта, хотя сомневался, что он поступает мудро.

Колдер вошел в комнату, как мышь, которая неожиданно для себя обнаружила, что кошка куда-то ушла.

— Да, конечно, обязательно передать. Кто-нибудь должен ему сказать, что у него член запаршивеет, если он не будет держаться подальше от девок из «Гартер Энни».

Рори от неожиданности рассмеялся, к нему присоединился Трист, и вскоре уже хохотал весь дозор. «Гартер Энни» — это был дешевый бордель, который находился на окраине города, ближе остальных к Академии. Нас всех самым суровым образом предупредили, чтобы мы держались подальше от него и подобных ему заведений, еще в конце первой недели нашего пребывания в Академии. Но с тех пор не проходило дня, чтобы старшие кадеты не рассказывали самые невероятные истории про девок Энни.

Колдер стоял и ухмылялся, щеки у него порозовели — он явно наслаждался произведенным эффектом. Позже я узнал, что мальчишка использовал свою излюбленную тактику. Сперва он недвусмысленно намекал на свое высокое общественное положение — как же, сын начальника Королевской Академии! Если никто не выказывал заинтересованности в таком товарище, он опускался до какой-нибудь грязной шуточки, стараясь хоть так привлечь к себе внимание. Будь я постарше, я бы, конечно, понял, что он стремится любым доступным ему способом завоевать наше расположение, быть принятым в наши ряды. Но тогда, захваченный врасплох его словами, я смеялся вместе со всеми, хотя в глубине души был возмущен. Если бы я сказал нечто подобное дома да еще в его возрасте, меня бы ждала суровая порка. А Колдер решил, что заслужил право войти в нашу компанию, и потому уверенно шагнул через порог.

— Да, вижу, вы тут все в поте лица трудитесь! — с иронией заявил он.

Наглый мальчишка принялся расхаживать по комнате, как у себя дома. Большинство парней с любопытством за ним наблюдали, правда, Корт при этом положил чистый лист бумаги на письмо, которое писал, а Калеб открыл учебник, чтобы спрятать книжонку про ужасы. Только Спинк продолжал решать свои примеры, и Колдер, словно его тянуло к нему как раз потому, что он не обращал на него внимания, остановился у него за спиной и заглянул в тетрадь.

— Шестью восемь будет сорок восемь, а не сорок шесть! Даже я это знаю! — Он ткнул пальцем в ошибку Спинка, но тот подвинул руку, аккуратно прикрывая тетрадь. Не поднимая головы, Спинк спросил:

— А тебе известно, что это учебная комната Карнестон-Хауса, а не игровая площадка для маленьких мальчиков?

Насмешливая улыбка тут же исчезла с лица Колдера.

— Я не маленький мальчик! — сердито заявил он. — Мне одиннадцать лет, и я первый сын начальника этого заведения. Ты что, не знаешь, что мой отец полковник Стит?

Спинк поднял глаза от тетради и спокойно посмотрел на мальчика.

— Моим отцом был капитан Келлон Спинрек Кестер. Я его сын-солдат. А поскольку твой отец был сыном-солдатом, а не лордом, все его сыновья являются солдатами. Таким образом, выходит, мы с тобой были бы равны, если бы ты был кадетом. И если бы тебе, как сыну-солдату, позволили поступить в Академию.

— Я… я первый сын, даже если мне суждено стать солдатом. И я буду учиться в Академии: когда отец получил это назначение, он испросил у Совета лордов разрешение на мое обучение здесь, и они его дали. Отец обещал купить мне чин в хорошем полку! А ты… ты всего лишь второй сын второго сына, твой отец был боевым лордом, он выскочка, вылезший в аристократы! Вот кто ты такой!

Колдер растерял не только все свое обаяние, но и видимость искушенности. Эта вспышка показала, что он еще, по сути, ребенок, но, с другой стороны, лучше любой лакмусовой бумажки продемонстрировала его истинное к нам отношение. Однако он сразу понял, что натворил, и принялся оглядываться по сторонам, пытаясь решить, как поступить — попытаться сгладить свою грубость или окончательно втоптать нас в грязь. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но его спас Трист.

Когда вошел мальчик, он читал книгу, раскачиваясь на задних ножках стула, у стены возле камина. Теперь же он с грохотом опустил передние ножки на пол и заявил, ни к кому в отдельности не обращаясь:

— Пойду пожую.

Колдер озадаченно на него посмотрел, а я решил, что он сообщил о своем намерении, исключительно чтобы позлить Спинка. Трист недавно обнаружил, что, хотя курение табака в «бумаге, обычных трубках, а также в водяных и любых других сосудах» строго запрещено правилами Академии, нигде не упоминалось о запрете табак жевать. Одни считали, мол, об этом просто забыли, когда сочиняли правила, другие признавали полезность жевания табака в качестве профилактики некоторых заболеваний, возникающих при скученной жизни в маленьких помещениях, и поэтому его терпели, хотя плевательниц в наших комнатах не было. Уж не знаю почему, но Трист решил: все, что не запрещено, — разрешено, и поэтому не считал нужным скрывать эту свою привычку. Такое поведение жутко раздражало Спинка, считавшего, что джентльмену жевать табак не пристало. Он вырос в местах, где табак не был широко распространен, и потому находил любое его использование отвратительным. В общем, никто не сомневался: следующая реплика будет за Спинком, что и произошло незамедлительно.

— Мерзкая привычка, — заметил он.

— Кто же спорит, — добродушно согласился с ним Трист. — Многие удовольствия, которые получают мужчины, именно таковы.

Все дружно рассмеялись, но я почти сразу понял, кто являлся его истинной мишенью, и он действительно повернулся к Колдеру:

— А чего еще можно ждать от «выскочек боевых лордов»? Ты со мной согласен, Колдер Стит? Или тебе еще не доводилось жевать табак? — Прежде чем Колдер успел открыть рот, Трист сам ответил за него: — Нет, конечно, ты же у нас чистых кровей и вряд ли мог слышать о простых радостях потомственных кавалеристов. Слишком это грубо для такого аристократичного парня, как ты.

Затем совершенно спокойно он достал из кармана целую плитку, снял яркую обертку, потом вощеную бумагу, и мы увидели коричневый брусок из сушеных листьев. Даже с моего места я почувствовал запах табака, дешевого и грубого, какой любят пастухи на равнинах.

Колдер переводил взгляд с плитки табака на улыбающееся лицо Триста и снова на плитку. Я почти чувствовал, как она притягивает к себе и меня. Колдеру не хотелось казаться невежественным или слишком уж благовоспитанным, ибо первых презирают, а вторых считают изнеженными и трусливыми. Я не завидовал положению, в котором он оказался. Если бы я был мальчишкой, мечтающим отличиться перед целой толпой мужественных молодых кадетов, я бы, наверное, тоже заглотил наживку.

— Я уже такое видел, — презрительно заявил он.

— Правда? — лениво проговорил Трист, потом помолчал немного и спросил: — Пробовал?

Мальчик ничего не ответил, он так и стоял, не сводя с него глаз.

— Показываю, — добродушно объявил Трист. — Делается вот так. — Он медленно отломал уголок плитки. — Теперь слушай внимательно. Табак не нужно засовывать за щеку или класть на язык. Ты прячешь небольшой кусочек за нижней губой. — Трист быстро проделал необходимые манипуляции и, когда на его нижней губе появился едва заметный выступ, с самым серьезным видом кивнул. — Истинное удовольствие для истинного мужчины? Как ты, Рори?

— Я не против, — с энтузиазмом ответил тот.

Я знал, что он балуется табаком, но у него слишком мало денег, чтобы платить второкурсникам, которые приносили его из города. Он шагнул вперед, отломал кусочек от протянутой ему плитки и быстро засунул в рот.

— Красота! — воскликнул он, пристроив табак на место.

— Колдер? — Трист ненавязчиво протянул мальчишке плитку табака.

Мы все не сводили с него глаз, кроме, разумеется, Спинка. Он ни на мгновение не перестал заниматься своими примерами. Его старательность была для нас всех упреком, но даже Горд не мог оторвать взгляда от сценки совращения противного мальчишки.

Трист был чрезвычайно хорош собой, держался всегда спокойно и с достоинством, а сейчас еще и грациозно опирался локтем на каминную полку. Он принадлежал к тому редкому типу мужчин, на ком форма сидит всегда идеально. Мы все были в одинаковых зеленых мундирах и белых рубашках, но Трист, казалось, выбрал себе этот наряд по собственной прихоти, а не подчиняясь суровому уставу Академии. Многие с завистью смотрели на его широкие плечи, узкую талию и точеные икры, форму которых выгодно подчеркивали черные сапоги. Благодаря коротким, торчащим в разные стороны волосам большинство из нас походили на остриженных овец или, как остроумно заметил Рори, на ошпаренных свиней, а золотистые кудри Триста лежали так, словно у него на голове была надета аккуратная модная шапочка. Если кто из кадетов и выглядел как образец представителя каваллы, так это Трист. Мог ли отвернуться от его предложения по-товарищески разделить настоящее мужское удовольствие глупый мальчишка, мечтающий хоть как-нибудь отличиться?

Колдеру это не удалось. В повисшей напряженной тишине он подошел к Тристу и с напускной храбростью протянул руку:

— Я не прочь попробовать.

— Молодец, парень! — одобрительно кивнул Трист, отломил приличный кусок табака и протянул Колдеру.

Тот засунул его в рот и попытался радостно улыбнуться, несмотря на то что моментально стал похож на лягушку.

— Ладно, пойдем прогуляемся, пока нас тут не закрыли на ночь, — предложил Трист Колдеру и Рори.

К этому моменту у сыночка полковника уже порозовели глаза, и он как-то очень нетвердо двинулся прочь из комнаты. Рори и Трист, привыкшие к табаку, весело болтали о прошедшем дне, и их сапоги громко стучали по ступеням лестницы. Несколько секунд после их ухода царила тишина, а потом Орон и еще несколько кадетов одновременно вскочили на ноги и, с трудом скрывая смех, на цыпочках отправились вслед за троицей.

— Бьюсь об заклад, он и до площадки второго этажа не дотянет, — тихо проговорил Нейт.

Корт скептически приподнял одну бровь, прошел через комнату и встал так, чтобы была видна лестница.

Кто-то захихикал, а потом комната снова погрузилась в тишину. Мы не без злорадства прислушивались к равномерному топоту сапог, затем кто-то помчался вниз, и до нас донесся оглушительный звук, который ни с чем не перепутаешь, — человека жестоко выворачивало наизнанку, — потом раздались возмущенные крики сержанта Рафета и смех, приправленный аплодисментами зрителей. Появился Корт и торжественно объявил:

— Заблевал целых два пролета. Никогда не видел, чтобы один кусочек табака так действовал.

Мы дружно расхохотались, а Спинк оторвал глаза от тетради и покачал головой.

— Это было настоящее издевательство над мальчишкой, — укоризненно произнес он.

— А ты был с ним просто образцом доброты, — беззлобно напомнил ему Горд.

Спинк криво ухмыльнулся:

— Ну, я разговаривал с ним так, как будто передо мной был мой младший брат. Нет, сказать по правде, гораздо мягче. Если бы Девлин заявился сюда, как Колдер, и начал выделываться, стараясь привлечь наше внимание, я бы ему уши надрал. Старший брат должен учить младшего послушанию и дисциплине. — Он позволил себе улыбнуться. — Мой старший брат в этом смысле многому меня научил, так что мне есть чем поделиться.

— Судя по звукам, которые он издавал, Трист преподал ему неплохой урок. Трудно себе представить, чтобы мальчишка в его возрасте не знал, что табачную слюну глотать нельзя.

В комнату вошел Рори.

— Сержант Рафет приказал ему все за собой убрать, но Колдер отказался и в слезах выскочил на улицу. У Рафета не каменное сердце, и он отправил Триста присмотреть за ним. А тряпки и ведра дал ребятам. Я стоял сзади и сделал вид, что совершенно тут ни при чем.

Он был безмерно доволен тем, что им удалось так ловко подстроить каверзу да еще и избежать наказания.

— Нужно было заставить убирать Триста, — тихо проговорил Спинк, и я был полностью с ним согласен.

Я считал, что золотой мальчик зашел слишком далеко, и, хотя Колдер вел себя невыносимо, почувствовал к нему жалость. Я узнал, что бывает, когда неумело жуешь табак, в семь лет, но это воспоминание навсегда осталось со мной. Колдер убежал из Карнестон-Хауса, однако я сомневался, что он отправился домой. Может быть, отыскал тихий уголок, где никто не увидит, как его рвет.

Трист вернулся перед самым отбоем. Большинство ребят разошлись по своим спальням, только Спинк и Горд заканчивали доделывать задание по математике, да мы с Рори сидели и разговаривали про дом и девушек, которые нас там ждут. Трист появился, весело насвистывая, когда мы собирались выключить свет, и был так доволен собой, что я не мог не спросить его, какую новую шуточку он задумал.

— Никаких глупостей, меня пригласили на обед в дом начальника Академии полковника Стита, — с важным видом сообщил он.

— Что? — ошарашенно переспросил Рори и тут же широко ухмыльнулся. — И тебе это удалось после того, как ты отравил его сына табаком?

— Я? Отравил Колдера? — Трист прижал руку к груди, весьма натурально изображая возмущение.

Затем он плюхнулся на стул и вытянул длинные ноги, закинув одну на другую. Улыбка сияла на его лице.

— Кто отправился вслед за несчастным парнишкой, кто вытер ему рот и помог привести в порядок форму? Кто ужасно удивился тому, как он отреагировал на табак, и предположил, что это, скорее всего, непонятная аллергия, поскольку никто никогда в жизни не видел, чтобы крепкого парня так рвало от сущей малости? Кто сочувствовал ему и поносил мерзавцев, которые смеялись и издевались над ним, когда его выворачивало наизнанку? Кто дал ему мятные леденцы, чтобы успокоить желудок и прогнать отвратительный вкус изо рта? И наконец, кто отвел его домой к папочке? Трист Уиссом, вот кто. И потому юный господин Колдер захотел пригласить его на обед к своему отцу в ближайший Седьмой день.

Невероятно гордый собой, он встал и потянулся.

— Но ведь мальчишка рано или поздно обязательно узнает, что почти всех тошнит, когда они в первый раз жуют табак. А если он сообразит, что ты устроил представление с целью его унизить, и возненавидит тебя? — холодно осведомился Спинк.

— А кого он может спросить? И кто ему скажет? — поинтересовался в ответ Трист. — Спокойной ночи, парни. Приятных вам снов! — И не спеша вышел из комнаты.

— Когда-нибудь ему придется за это заплатить, вот увидите, — сердито проговорил Спинк.

Но как и все проделки Триста, эта тоже сошла ему с рук. Наш золотой мальчик сам старался подружиться с Колдером и часто приглашал его в нашу общую комнату, несмотря на то что остальных мальчишка ужасно раздражал. Вскоре я начал разделять отношение к нему сержанта Рафета — меня тоже возмущала наглость Колдера. Он, по-видимому, считал себя в некотором смысле продолжением своего отца и всякий раз, когда встречал какого-нибудь первокурсника, спешил сделать ему замечание. Даже когда капрал Дент вел нас строем на занятие и нам случайно попадался на пути Колдер, тот принимался отчитывать Рори за то, что у него не слишком аккуратно заправлена рубашка, или критиковать Калеба за плохо начищенные сапоги. Спинк, у которого была не самая лучшая форма, чаще других становился предметом его нападок. Ему это, разумеется, не нравилось, и он совершенно справедливо возмущался, что Дент даже не пытается поставить мальчишку на место. Зато с Тристом Колдер всегда радостно здоровался и шутил, словно хотел в очередной раз напомнить всем, что с этим самым красивым и умным кадетом у него прекрасные отношения.

Но хуже всего было другое — он постоянно заявлялся к нам наверх, как правило, под предлогом того, что ему необходимо доставить какое-то сообщение или напомнить о вещах, не нуждавшихся в напоминаниях. Вскоре я узнал, что от его визитов страдали не только мы. Колдер «покровительствовал» всем — как сыновьям новых аристократов, так и старых. Кое-кто считал, что он шпионит за нами по поручению отца, пытаясь поймать нас на нарушении правил: за выпивкой, азартными играми или другими непотребствами. Некоторые, и я разделял их мнение, жалели мальчишку, полагая, что он ищет обычного человеческого общения, в котором ему отказывал отец — мы ни разу не видели, чтобы он обращался с ним иначе, чем с маленьким солдатом. Ходили слухи, будто у Колдера есть две младшие сестры и мать, но мы ни разу их не видели. Друзей ровесников у него не было, жил он в квартире отца на территории Академии и по утрам ходил на уроки. После занятий он, похоже, был полностью предоставлен самому себе, и мы нередко видели, как он бродит один до самого вечера.

Познакомившись с Тристом, он стал искать его компании и при любой возможности появлялся у нас наверху. Старший товарищ делился с ним контрабандными конфетами или, когда карманы были пусты, фантастичными сказками про встречи с жителями равнин и их прекрасными женщинами. Судя по всему, его тактика давала прекрасные результаты, поскольку Трист хвалился, что он стал одним из первых кадетов, приглашенных в собственную квартиру полковника на обед — редкая честь, которую Стит оказывал только тем, кого, по его мнению, впереди ждала блестящая карьера.

Разумеется, я обратил внимание на то, что Трист являлся единственным сыном нового аристократа, кто попал в число избранных, хотя приглашения на обед вручались регулярно. Я и сам втайне мечтал стать гостем полковника, но не желал поступаться гордостью и дружбой со Спинком ради того, чтобы завоевать расположение мальчишки.

Главным образом благодаря предусмотрительности отца, позаботившегося подготовить меня к Академии, я получал высокие оценки и к зиме стал одним из первых учеников. Но не у всех моих товарищей дела шли так же хорошо. Спинк продолжал сражаться с математикой. Ему нередко мешало слабое знание арифметики, потому что, даже если он осваивал какое-то алгебраическое понятие, его ответы зависели от способности правильно сосчитать. Рори тяжело давалось черчение, а Калебу — варнийский язык. Мы все делились друг с другом знаниями и вскоре поняли, что признавать свои слабости перед друзьями не зазорно. Несмотря на трения между Спинком и Тристом, мы стали по-настоящему сплоченным отрядом — чего и добивались наши командиры.

Лично я с наибольшим удовольствием ходил на занятия по инженерному делу и черчению. Капитан Моу казался мне честным наставником, который не делал различий между сыновьями новых и старых аристократов. Ему очень нравился Спинк, изо всех сил старавшийся добиться отличных результатов, но я стал настоящим любимцем. Дома я выполнял самые разные поручения отца, благодаря чему много практиковался в инженерном деле. Однажды капитан Моу назвал меня «инженер в грязных сапогах, как и я сам», имея в виду, что мои знания почерпнуты не из книг, а из собственного опыта, и это было самой высокой оценкой. Он любил давать нам задания, требовавшие нестандартного решения, и часто повторял, что «может возникнуть ситуация, когда вам придется построить земляное сооружение без лопат или перекинуть через реку мост без бревен или обработанных каменных плит».

На одном из занятий мне удалось построить замечательную модель плота только из «бревен» и ниток. У Моу имелся действующий, при помощи ведра воды, макет реки с небольшими водопадами. Мой плот оказался единственным, которому удалось преодолеть все препятствия и доставить свой груз — оловянных солдатиков — к месту назначения. Поставив мне высший балл за урок и сказав несколько добрых слов всем остальным, капитан попросил меня задержаться.

После того как мои товарищи ушли и мы с ним начали наводить порядок в классе, он удивил меня, спросив совершенно серьезно:

— Невар, ты никогда не думал о том, чтобы стать разведчиком в кавалле?

— Нет, сэр! — в ужасе воскликнул я.

Он улыбнулся, увидев мою реакцию.

— И почему же, кадет Бурвиль?

— Потому что я… хочу стать офицером и отличиться на службе у короля, и прославить свою семью, и чтобы мои родные мной гордились, и…

— Ты сможешь все это сделать, став разведчиком. Чтобы с честью служить, совсем не обязательно быть лейтенантом в форме, — прервал он меня, затем откашлялся и заговорил тише, словно решил открыть мне важную тайну: — Я знаю много хороших командиров в пограничных фортах. Моя рекомендация позволит тебе быстро продвинуться по службе, к тому же ты будешь избавлен от необходимости оставаться в Академии, с утра до ночи штудируя учебники. Через шесть недель ты можешь стать свободным и начать настоящую службу королю.

— Но, сэр! — вскричал я и тут же замолчал, спохватившись, что не должен спорить с офицером и высказывать свое мнение, пока меня о нем не спросят.

— Говори, что ты хотел сказать, — разрешил капитан.

Он вернулся к своему столу и сел, взяв в руки маленькую модель катапульты.

— Капитан Моу, разведчик не имеет офицерского звания. Он никем не командует и отвечает только за себя. Он действует всегда в одиночку. Чаще всего это рядовой или тот, от кого отказалась семья. Предполагается, что они хорошо знают покоренные народы, их языки, обычаи… Иногда разведчики берут в жены женщин равнин и даже имеют от них детей, а в форты они приезжают время от времени, чтобы доложить о том, что им удалось сделать. Они не… не джентльмены, сэр. Я уверен, что мой отец не хотел бы мне такой карьеры.

— Возможно, не хотел бы, — согласился мой наставник, немного помолчав. — Но я буду с тобой откровенен, молодой человек. Ты обладаешь талантом изобретателя и независимым мышлением. Эти качества не приветствуются в лейтенанте. Как раз наоборот, твой командир сделает все, чтобы задавить их в тебе, поскольку умеющий свободно мыслить офицер нарушает привычный уклад армейской жизни. Ты не предназначен для того, чтобы стать спицей в колесе или звеном в цепи, кадет Бурвиль. Ты будешь там несчастлив и сделаешь несчастными тех, кто будет стоять над тобой и ниже тебя.

Я думаю, что добрый бог создал тебя, чтобы ты действовал сам по себе. Да, ты сын-солдат, и волей нашего короля твой отец стал лордом. Но я не представляю тебя офицером. Ты не должен обижаться на мои слова — я не хочу тебя оскорбить. Это честная оценка. Я считаю, что ты наделен блестящими способностями и всегда приземлишься на ноги, как бы тебя ни подбросила судьба. Но мне представляется, что офицер из тебя не получится. — Он ласково мне улыбнулся, став вдруг похожим на доброго дядюшку, а не наставника, и вновь ошеломил меня странным вопросом: — Скажи честно, ты можешь представить себя офицером через пять лет?

Я расправил плечи и, с трудом справившись с комком в горле, ответил:

— Да, сэр, могу. Я хочу этого всей душой.

Капитан перестал вертеть в руках модель и откинулся на спинку стула. Затем, чуть приподняв свои кустистые брови, вздохнул, словно сдаваясь.

— Ну, в таком случае, думаю, ты сделаешь все от тебя зависящее, чтобы осуществить свою мечту. Надеюсь, тебя не постигнет разочарование, кадет. И надеюсь, ты не уйдешь из каваллы, когда осознаешь, что ограничения выбранной тобой жизни гораздо значительнее, чем ты себе представлял.

— Я кавалерист, сэр. Я таким рожден и воспитан.

— Да, так оно и есть, — проговорил он и кивнул. — Я попрошу тебя запомнить одну вещь: твой плот благополучно миновал водопады и доставил солдат целыми и невредимыми, потому что тебе хватило ума придать своей конструкции некоторую гибкость. Примени это правило к себе и своим амбициям, кадет. Дай им возможность гнуться, иначе ты сломаешься. А теперь можешь идти.

Раздумывая над его словами, я вышел на улицу. Разговор оставил в душе странный осадок, мне было не совсем понятно — капитан меня похвалил или посоветовал умерить амбиции. Однако с товарищами его предложение я обсуждать не стал.

Спустя два месяца после начала занятий тем из нас, у кого были хорошие оценки, позволили раз в две недели на Седьмой день навещать своих родных. Это стало приятным разнообразием в череде скучных «выходных», которые мы имели до сих пор. Всем первокурсникам полагался свободный день в конце недели, но мы в приказном порядке отправлялись на очередной музыкальный вечер в Историческом обществе леди Мидоун. Собравшиеся там благородные дамы и их дочери исполняли оригинальные композиции, повествующие о событиях гернийской истории. Эти вечера с экстравагантными костюмами и декорациями, а также весьма посредственным пением казались нам бесконечными, и мы едва ли вникали в содержание представлений. В конце мы вежливо хлопали, а потом отправлялись обратно в казармы, поскольку первокурсникам не позволялось принимать участие в чаепитии и знакомиться с юными леди. Прибыв в Карнестон-Хаус, мы могли насладиться остатками нашего выходного.

В отличие от большинства сыновей новых аристократов у меня в столице имелись близкие родственники, приглашавшие их навестить всякий раз, когда нам предоставляли свободное время. Только Трист, Горд и я могли рассчитывать на приглашение на обед. Остальные чаще всего оставались в казарме. Дядя присылал за мной карету и устраивал для меня великолепный обед. Я ближе познакомился с тетей, а также со своим кузеном Готорном и кузиной Пуриссой. Тетя Даралин по-прежнему держалась со мной холодно, но я понимал, что мой отец прав и в ее отношении нет ничего личного. До тех пор пока я оставался в поместье отца, она могла забыть о нашем родстве и чувствовала себя в безопасности. Я с удовольствием проводил время в кабинете дяди. Мы с ним вели долгие беседы, и он нередко расспрашивал о моих успехах в языке и истории.

Иногда к нам присоединялся Готорн, его сын и наследник. Он был на четыре года меня старше и поступил в университет. Кузен рассказывал о своих занятиях, и, должен признаться, я иногда завидовал тому, что он изучает живопись, литературу и музыку. Моя маленькая кузина Пурисса полюбила меня и с помощью своей гувернантки пекла маленькие пирожки и делала конфеты, а потом складывала угощение в корзинку, чтобы я отнес друзьям в Академию. А вот у старшей кузины Эпини во время моих визитов почему-то всегда находились дела за пределами дома. В определенном смысле я был этому рад, поскольку мое первое впечатление о ней было довольно необычным.

Исключительно чтобы поддержать вежливый разговор за столом, я как-то раз сказал тете:

— Как жаль, что, когда я прихожу к вам в гости, все никак не могу повстречаться с Эпини.

Тетя наградила меня ледяным взглядом.

— Жаль? Я тебя не понимаю. Это еще почему тебе жаль?

Я тут же смутился, словно оказался верхом на коне посреди размытой дождями дороги.

— Мы так и не смогли познакомиться поближе, однако я не сомневаюсь, что с удовольствием провел бы время в ее обществе.

Меня удивило возмущение, с каким тетя отреагировала на мою совершенно невинную реплику, и надеялся, что мое пояснение ее успокоит. Не тут-то было. Она несколько минут размешивала сахар в чашке, а потом холодно мне улыбнулась.

— Я совершенно уверена в том, что ты ошибаешься, Невар. У тебя и моей дочери нет абсолютно ничего общего, а потому вам вряд ли будет интересна компания друг друга. Эпини очень чувствительная девушка и исключительно утонченная. Я не могу представить себе, о чем вы с ней могли бы разговаривать. Совершенно очевидно, что вам вместе было бы крайне неуютно.

Я опустил взгляд в тарелку и пробормотал:

— Да, конечно, вы правы.

Я бы сделал все на свете, чтобы скрыть краску стыда, залившую мое лицо после унизительного выговора. Должно быть, она решила, что я повел себя дерзко, изъявив желание поговорить с ее дочерью. Я словно прозрел: ведь она сознательно отсылала Эпини из дома в те дни, когда на обед приезжал я. Иными словами, тетя старательно оберегала ее от моего общества. Слишком поздно я сообразил, что во время своих визитов всегда был единственным гостем в их доме, и получалось, что мой дядя тоже считает меня недостаточно воспитанным и изысканным, чтобы допускать в общество его друзей. Я тут же вспомнил, как мой собственный отец не позволил матери и сестре встретиться с капитаном Вакстоном, когда старый разведчик приехал к нам домой. Неужели моя тетя смотрит на меня точно такими же глазами? А дядя?

Словно подслушав мои мысли, дядя постарался немного подсластить горькую пилюлю.

— В некотором смысле я согласен с твоей тетей, Невар, но совсем по другой причине, нежели ты можешь подумать. Хотя по годам Эпини уже почти взрослая, она ведет себя как ребенок, и я не жду от нее выполнения обязанностей, которые общество возлагает на молодых леди. — Он собирался что-то добавить, но тетя его сердито прервала:

— Как ребенок! Она ведет себя как ребенок? Эпини обладает даром, Сеферт! Гвиде Пориле, личный медиум королевы, разглядела в ней огромные способности. Но они должны развиваться постепенно, так цветок раскрывает лепестки навстречу солнцу, или бабочка разворачивает крылышки, еще чуть влажные после появления на свет. Если ее слишком рано заставить выполнять обязанности, возлагаемые на женщину обществом, она и станет всего лишь обычной женщиной, глупой коровой, вынужденной тащить ярмо, которое ей поспешат повесить на шею бесчувственные мужчины! Ее дар будет утерян, и не только для нее — для нас всех. Как ребенок! Ты не видишь разницы между пробуждением духа и детским поведением. — Ее голос с каждым словом звучал все пронзительнее.

Дядя резко отодвинул свой стул от стола.

— Я действительно не вижу разницы между так называемым «даром» и детским поведением. И не сомневаюсь, что Невар ее тоже не увидит. Поэтому я, пожалуй, постараюсь оградить его от этих глупостей. Невар, не пройдешь ли ты со мной в кабинет?

Я был страшно огорчен тем, что стал причиной ссоры между ними. Постаравшись подняться как можно изящнее, я поклонился леди Бурвиль и вышел из-за стола. Но она отвернулась от меня и презрительно фыркнула. В более неприятное положение я в своей жизни еще не попадал.

Когда мы переступили порог кабинета, я, заикаясь, принялся извиняться, но дядя пожал плечами и взял сигару.

— Даже если бы ты вел себя безупречно, она бы придралась к чему-нибудь в моем поведении. Эпини несколько раз умоляла разрешить ей встретиться с тобой. И я думаю, это можно организовать, несмотря на очень напряженное расписание, которое составила для нее Даралин. Но я должен тебя предупредить: она на самом деле девушка, ведущая себя как ребенок. Иногда мне кажется, что Пурисса гораздо более зрелая, чем ее старшая сестра.

Я не мог признаться дяде, что заговорил о встрече с кузиной исключительно для поддержания разговора за столом и на самом деле совершенно не горю желанием ее видеть. По правде сказать, Эпини показалась мне глупой и взбалмошной, и я отнюдь не стремился к ее компании, но мне оставалось лишь улыбнуться и заверить дядю, что я с нетерпением буду ждать нашей встречи. В глубине же души я рассчитывал, что до этого не дойдет и мне удастся избежать ненужных конфликтов с тетей.

После этого визита к родственникам я испытал облегчение, вернувшись в Академию и к своим товарищам. К моей несказанной радости, наступившая неделя ознаменовалась тем, что бесконечные марши на плацу сменились занятиями по выездке. Нам, как и было обещано, предоставили лошадей. Все они были спокойные, одинаковой бурой масти и ни внешне, ни по темпераменту ничем не отличались друг от друга. Вместо имен они получили номера. Например, мою звали Семнадцать Ка, «Карнестонские всадники». Мы должны были сами за ними ухаживать, и потому к нашим бесчисленным обязанностям добавилась еще одна.

Эти лошади не были ни боевыми конями, ни кавалерийскими скакунами, но, думаю, мы выглядели очень миленько, когда выполняли на них свои маневры. Довольно скоро стало ясно, что они неприхотливы, абсолютно послушны и совершенно бесполезны, если речь пойдет о скорости или выносливости. Во время выездки они идеально, но без души проделывали все, что от них требовалось. Если случались ошибки, то, как правило, по вине кадета, а не лошади. К моему удивлению, Горд прекрасно держался в седле, в отличие от Орона, который болтался на лошади, как тряпка. А Рори без конца пытался «управлять» своей кобылкой и то слишком сильно дергал за поводья, то бил ее пятками, отчего несчастное животное волновалось и сбивалось с общего ритма.

Но следует отметить, что наш отряд выглядел верхом значительно лучше, чем остальные дозоры первокурсников. Все мы были сыновьями-солдатами офицеров каваллы и умели держаться в седле с самого детства. Этого явно нельзя было сказать про сыновей старых аристократов. Во время коротких перерывов мы наблюдали за их занятиями, и Рори нашел правильное определение происходящему:

— Именно из-за них мы катаемся на этих прогулочных тихонях. Эти парни тут же обделаются, если их посадят на настоящих лошадей.

Буквально несколько человек из них держались в седле как положено, остальные же толком не представляли, что нужно делать. Неумехи портили все дело и мешали тем, кто имел опыт. Иными словами, лошади знали команды, а их всадники — нет. Я видел, как один парень, расставив локти в стороны, принялся размахивать поводьями, в результате его лошадь начала метаться из стороны в сторону, натыкаясь на тех, кто оказался рядом. Другой скакал, вцепившись одной рукой в луку седла, и, по нашим представлениям, должен был вот-вот свалиться.

Мы страшно веселились, правда, недолго. Наш наставник, лейтенант Вуртам, был из старых аристократов и не мог допустить, чтобы выскочки потешались над благородными господами в свое удовольствие. Мы получили взыскание, и всему дозору пришлось попотеть в конюшне. А еще он прочитал нам длинную лекцию. Как выяснилось, когда мы смеемся над представителями других подразделений, это означает, что мы оскорбляем всю каваллу и ее древний обычай заботиться обо всех своих солдатах. Однако его речь нас не слишком тронула, поскольку мы уже знали разницу между добродушным подшучиванием и брошенным в беде товарищем. Наказание стало еще одним камнем в стене, которую преподаватели и командиры Академии старательно строили между кадетами из новой и старой аристократии.

Я часто думал о Гордеце и скучал по нему, хотя знал, что за ним хорошо ухаживают в конюшне моего дяди. Я с нетерпением ждал третьего года обучения, когда закончатся теоретические занятия и мы займемся более конкретными вещами. Тогда я смогу забрать у дяди Гордеца и показать его и свое мастерство.

Но через два месяца после начала учебного года мои мечты были растоптаны и превратились в прах. В один далеко не прекрасный день полковник Стит объявил, что все владельцы лошадей, чьи животные находятся в конюшнях Академии, должны их забрать и отправить домой. Отныне обучение верховой езде будет производиться на лошадях, принадлежащих учебному заведению. В своей речи по этому поводу он привел в качестве аргумента экономию на подковах и услугах ветеринаров, а также возможность использования одного и того же животного на нескольких занятиях и особенно привлек наше внимание к тому факту, что у всех кадетов будут одинаковые лошади.

Для меня решение полковника Стита стало очередным доказательством того, что он не имеет ни малейшего представления о сущности каваллы. Своими действиями он подрывал наш моральный дух, но понять это мог только тот, кто на собственном опыте познал, что настоящий кавалерист — это наполовину его лошадь, ибо без нее он становится неопытным пехотинцем. Посадить нас на одинаковых и очень посредственных коняшек означало дать нам в руки плохое оружие или неудобную форму.

Это стало темой одного из моих писем, которые я раз в две недели отправлял Карсине. Я решил, что сия проблема достаточно невинна и не вызовет неудовольствия у ее родителей, к тому же, возможно, заинтересует ее отца, поскольку младший брат моей невесты тоже должен был поступать в Академию. Каждое слово в тех письмах, что я ей посылал, было тщательно продумано, ибо, я в этом не сомневался, сначала их читал ее отец и лишь потом отдавал ей. Я страдал, не имея возможности высказать ей все, что накопилось у меня на сердце, но отец Карсины должен был убедиться в моем упорном стремлении к цели — капитанским звездочкам, — иначе не видать мне невесты как своих ушей.

Короткие записки, которые я получал от нее в ответ, не слишком меня радовали. Она всякий раз интересовалась моим здоровьем и успехами в учебе, а иногда рассказывала о собственных достижениях — например, о том, что она освоила новый вид стежков в вышивании или присматривала за служанками на кухне, когда они консервировали ягоды. Меня не слишком занимали вышивание и тонкости заготовки продуктов на зиму, но короткие, сдержанные записки были единственным, что у меня имелось.

Я постоянно носил с собой ее подарок, аккуратно сложенный и завернутый в тонкую бумагу, чтобы сохранить аромат. Сначала я стеснялся говорить о своей любви с товарищами, поскольку опасался, что они будут надо мной потешаться, но однажды вечером случайно услышал разговор Корта и Нейтреда. Они говорили о доме, об одиночестве и своих сестрах. Корт держал в руке крошечный квадратик ткани, украшенный незабудками, а Нейтреду его возлюбленная подарила закладку, вышитую крестом в цвета Академии. Я не видел, чтобы он ею пользовался, и решил, что он, наверное, считает ее слишком ценной для таких будничных целей.

Я испытал диковинное облегчение и гордость, когда смог показать им подарок своей дамы и поведать, как я его получил. А еще я признался, что скучаю по невесте гораздо больше, чем пристало тому, кто еще не помолвлен официально. Мы поговорили о том, как осторожно мне следует себя вести, а потом Корт и Нейтред смущенно достали маленькие пачки писем. У одного они были обвязаны лавандовой лентой, у другого — пахли фиалками. Оба договорились со своими сестрами, что в официальные письма они будут вкладывать послания для своих любимых. Таким образом, Корт и Нейтред могли не только писать о том, что они чувствуют, но и получали ответы без отцовской цензуры.

Я сразу понял, что следует делать, но несколько недель колебался. Отправится ли Ярил к матери, чтобы рассказать о моей просьбе? Станет ли Карсина хуже обо мне думать, когда поймет, что я желаю скрыть свою переписку с ней от лорда Гренолтера? А самым трудным с моральной точки зрения оказался вопрос, правильно ли будет делать сестру соучастницей заговора. Я все еще не мог принять никакого решения, когда от Ярил пришло очень необычное письмо. Мои родные писали мне по очереди, чтобы я получал хотя бы одно письмо в неделю.

До сих пор записки Ярил были довольно поверхностными и скучными. Послание, которое я получил на этой неделе, оказалось толще обычного. Я взвесил в руке конверт, а открыв его, почувствовал едва уловимый аромат, необычный, но очень знакомый. Это был запах гардении, и я мгновенно перенесся в свою последнюю ночь, проведенную дома, и вспомнил прогулку с Карсиной в нашем парке.

Внутри я обнаружил обычное письмо от сестры, но в нем лежало другое. На полях были старательно нарисованы бабочки и цветы, Карсина писала фиолетовыми чернилами, и почерк у нее оказался почти детским — буквы крупные и очень красивые. Орфографические ошибки в любой другой ситуации вызвали бы у меня смех, но сейчас лишь добавили очарования ее посланию, в особенности там, где она признавалась: «Каждая менута без тибя кажица мне вечностью. Когда жи я снова увижу твае литцо?» Рисунки, украшавшие эпистолу, были невероятно сложными, — по всей видимости, Карсина провела над ними не один час. Я долго и внимательно их разглядывал, все больше удивляясь тому, какой великолепной художницей она оказалась. Карсина очень точно прорисовала все, даже мельчайшие детали, поэтому мне без труда удалось узнать изображенные ею цветы.

В своем письме Ярил ни словом не обмолвилась об ожидавшем меня сюрпризе, поэтому и я, немедленно сев писать ей ответ, тоже не стал упоминать о записке от Карсины. Зато я сообщил ей, что в конце семестра первокурсникам иногда дают свободный день и они могут отправиться погулять в город, где любящий брат был бы счастлив купить своей маленькой сестренке кружева или какие-нибудь безделушки. Я попросил ее подумать, что бы ей хотелось получить в подарок, поскольку был бы рад доставить ей удовольствие, ведь она всегда так добра ко мне. Понимая, что на сей раз отец Карсины наверняка не увидит моего ответного письма, я тем не менее знал, что Ярил, скорее всего, не удержится и прочитает его, прежде чем передать подруге. Поэтому у меня ушло целых два дня на то, чтобы его сочинить.

Я старался, чтобы в нем мужественность сочеталась с нежностью, уважение с пылкостью, страсть с трезвомыслием. Я писал Карсине о будущем, о детях, которые у нас родятся, о нашем общем доме. Сообразив, что мое послание занимает уже целых пять страниц, я остановился. Я вложил его в письмо, адресованное моей сестре, но запечатал отдельно. Оставалось надеяться, что родителей не удивит поспешность моего ответа и его объем. Охваченный угрызениями совести, я составил для отца длинный и подробный отчет о своих занятиях и решении полковника Стита касательно наших лошадей. Отправляя его, я рассчитывал, что таким образом отец отвлечется от моего письма к Ярил.

Я не думал, что переписка с Карсиной будет так сильно занимать мои мысли. Еще только запечатав послание, я уже начал ждать ответ. Я прикидывал, сколько дней оно будет добираться на почтовой карете до места и сколько времени пролежит у моей сестры, прежде чем Карсина приедет к ней в гости и Ярил сможет передать ей мое письмо. По ночам я лежал без сна, представляя, как она его получает. Интересно, она откроет его при Ярил или подождет минуты, когда останется одна? По правде говоря, я не знал, чего бы мне хотелось больше. Ведь если Карсина прочитает письмо сразу, она сможет тут же написать ответ, и Ярил его мне переправит. Но, с другой стороны, мне не хотелось, чтобы его содержание узнал кто-нибудь, кроме нее. Я испытывал сладостные муки, которые страшно отвлекали меня от занятий. Теперь у меня появился новый ритуал — когда гасили свет, я произносил молитвы, а потом смотрел в темноту, прислушиваясь к дыханию спящих товарищей и думая о Карсине. Она часто приходила ко мне во сне, а однажды, в очередной раз заснув с мыслями о ней, я увидел очень яркий сон о том, что она наконец-то прислала мне ответ. Только сон этот был очень необычным.

Нашу почту раздавал сержант Рафет. Мы часто возвращались с утренних занятий и находили на кроватях письма от родных.

В том сне я получил послание, отправленное Ярил, но сразу понял, что в нем новости от Карсины. Я засунул его в карман мундира, решив открыть, когда никого не будет рядом, чтобы в полном одиночестве насладиться письмом любимой. Когда солнце уже коснулось линии горизонта, я выскользнул из казармы и отправился к дубам, гордо возвышавшимся на лужайке к востоку от Карнестон-Хауса. Там я прислонился к стволу дерева, открыл долгожданное письмо, и сквозь разноцветные осенние листья мне на руки пролился золотистый свет. Легкий ковер из опавших листьев шевелил ветерок, налетевший с реки.

Я вытащил послание из конверта. Письмо сестры оказалось большим золотым листком, но как только я на него взглянул, он вдруг стал коричневым, а строчки исчезли. Края листа загнулись, и теперь он был похож на сухой кокон бабочки. Когда я все-таки попытался его развернуть, он рассыпался на мелкие кусочки, которые подхватил ветер.

Долгожданный ответ Карсины был написан на бумаге. Я попытался его прочитать, но почерк моей возлюбленной, прежде крупный и четкий, изменился, и теперь по листу бежали крошечные, похожие на паучков буковки такого непривычного начертания, что от одного взгляда у меня заболели глаза. Внутри страницы я нашел три фиалки, аккуратно завернутые в тонкую бумагу. Я положил их на ладонь и вдруг уловил аромат цветов, да такой сильный, словно они только что расцвели. Тогда я поднес их к носу и неожиданно понял, что этот букетик был приколот к платью Карсины накануне того дня, когда она вложила их в письмо ко мне. Я улыбнулся, потому что запах цветов стал символом ее нежных чувств ко мне. Мне страшно повезло, что женщина, предназначенная мне судьбой, любит и ждет меня. Далеко не все браки оказываются такими удачными. Впереди меня ждало прекрасное будущее, и я знал это наверняка. Я стану офицером, поведу за собой солдат и проявлю героизм во время военных действий. Моя невеста будет моей женой, и наш дом наполнится веселым топотом детских ножек. Когда моя служба в кавалле подойдет к концу, мы поселимся в чудесном доме во владениях моего брата в Широкой Долине.

Пока я об этом думал, фиалки у меня в руках начали расти. Потом появились новые бутоны и цветы, из первых трех цветков мне на ладонь упали семена и, пустив в ней корни, раскрыли навстречу солнцу зеленые листочки. А в следующее мгновение я увидел, как распускаются цветы с лицами детей. Я стоял, прислонившись спиной к стволу дерева, и смотрел на них.

Не знаю, что заставило меня поднять голову, ведь вокруг ничего не изменилось. Она стояла совершенно неподвижно и с суровым видом смотрела на меня. Крошечные цветочки украшали ее волосы, удивительное платье, казалось, было сшито из золотых осенних листьев. Величественный древесный страж. Однако женщина отрицательно покачала головой.

— Нет, — молвила она, ее голос звучал тихо и мягко, но слова были четкими и ясными. — Это не для тебя. Возможно, для других. Но тебя ждет иная судьба. Ты должен исполнить свое предначертание, ты избран. И ничто и никто не сможет тебе помешать. Ты это сделаешь, даже если тебе придется превратиться в собаку, спасающуюся от летящих вслед камней. Тебе суждено заставить их повернуть назад. Только тебе, сын солдата. Все остальное должно быть забыто до тех пор, пока ты не выполнишь то, что должен.

Ее слова привели меня в ужас. Этого не может быть. Я посмотрел на будущее, которое еще секунду назад было таким прямым и ясным. Цветы нашей любви, что расцвели у меня на ладони, вдруг пожелтели и увяли. Маленькие личики закрыли глазки, побледнели и скукожились. Цветы уронили головки, засохли и превратились в прах.

— Нет! — крикнул я и только в этот момент почувствовал, что дуб захватил меня в плен.

Кора покрыла плечи и торс. Много лет назад мы с братом привязали веревочные качели к ветке ивы да так и оставили. За прошедшие с тех пор годы веревка погрузилась в тело дерева и вскоре стала практически незаметна. Так и этот дуб поглощал меня, обхватывал, затягивал внутрь себя. Сражаться с ним было уже поздно, меня настолько заворожили цветы на ладони, что я ничего не замечал вокруг себя.

Я поднял голову и открыл рот, собираясь закричать, но вместо вопля из меня исторгся водопад зеленых веток. Они вонзились в землю у моих ног и начали подниматься к солнцу, точно маленькие саженцы. На лужайке передо мной рос лес, и я чувствовал, что молодые деревца берут свою силу из моего тела. Я перестал быть Неваром, я превратился в зеленое нечто. Появившиеся из меня деревья давали все новые побеги, те постепенно подобрались к зданиям Академии и поглотили их. Мои корни ломали дорожки и фундаменты. Мои ветви врывались в лишенные стекол окна, ползли по пыльным полам пустых классных комнат. Академия пала под моим натиском и превратилась в лес, лес, который медленно перебрался через стену, ограждавшую школу, и начал захватывать улицы и площади Старого Тареса.

Я ничего не чувствовал. Я был зеленым, живым, я рос, и это означало, что все хорошо. И тут я ощутил внутри себя неторопливые шаги — кто-то шел по лесу, которым я стал. Медленно, очень медленно я ее узнал и, охваченный большой любовью, повернулся к ней.

Огромный древесный страж из моего старого сна, женщина подставила лицо лучам солнца, кое-где пробивавшимся сквозь мои покрытые густыми зелеными листьями ветви. Прекрасные седые волосы водопадом струились по спине. Она улыбнулась мне, и морщинистое лицо осветилось радостью.

— Ты сделал это. Ты их остановил. Ты победил.

Я испытал невероятную гордость собой. Я все понимал. Исцеление земли в моем мире исцелит и другой мир.

Однако через несколько мгновений меня охватил настоящий ужас. Мою душу, мое тело подчинил себе враг. Я не люблю ни ее, ни лес. Я люблю свою родину, я верен королю. И тут я увидел ее такой, какой она была на самом деле, — толстой и отвратительной, с бесчисленными жирными подбородками, которые колыхались, словно у жабы, собирающейся заквакать. Я не могу отдать свою жизнь этому.

Я проснулся оттого, что Спинк, схватив меня за плечи, изо всех сил тряс мое безвольное тело, пытаясь разбудить разум.

— Проснись, Невар. Тебе приснился плохой сон! — снова и снова повторял он.

Я открыл глаза, сел и, сообразив, что нахожусь в темной казарме, вновь с облегчением откинулся на смятые простыни.

— Сон… Слава доброму богу, это был всего лишь сон! Сон…

— Давайте спать, — жалобно взмолился Нейтред. — До побудки еще пара часов. Я хочу спать.

Через несколько минут в спальне снова воцарилась тишина, если не считать тяжелого дыхания моих товарищей. Сон считался у нас одной из главных ценностей, потому что его всегда не хватало. Но в ту ночь мне так больше и не удалось отдохнуть. Я смотрел в темный угол спальни и без конца повторял себе, что это был всего лишь сон. Я сжимал руки в кулаки, чтобы прогнать легкое ощущение живого прикосновения, оставшееся на ладони в том месте, где проросли цветы. Но страшнее всего болело сердце. Я и раньше опасался, что не обладаю даром вести за собой других людей, таким естественным у Спинка и Триста, но никогда не сомневался в собственной храбрости. Однако в своем сне я выбрал союз с древесным стражем. Неужели я увидел то, что в действительности скрывается в глубине моей души? Неужели я самый обычный трус? И могу ли я стать предателем? Я был не в состоянии придумать никакой другой причины, заставившей бы меня забыть о верности королю и семье.

Следующий день стал для меня настоящей пыткой. Я ходил со слипающимися глазами и умудрился заработать штрафы по варнийскому и математике. Когда мы вернулись в казарму после утренних занятий, я чувствовал себя до крайности измученным и при этом ужасно голодным, но никак не мог решить, чего хочу больше — отправиться в столовую или немного вздремнуть, пока не увидел на кровати письмо. Спинк и Нейтред, тоже получившие почту, уже вовсю читали благоухающие цветами послания. И только когда Корт ткнул меня в бок, я сообразил, что все еще стою и тупо смотрю на свой конверт.

— Разве ты не этого ждал? — спросил он с теплой и одновременно насмешливой улыбкой.

— Может, и этого, — осторожно ответил я.

Он с нетерпением смотрел на меня, и я взял конверт в руки. Адрес на нем был написан аккуратным почерком моей сестры, но весил он больше, чем короткие записки, которые она обычно мне присылала. Корт не сводил с меня глаз, и я не мог его прогнать, ибо точно с таким же интересом смотрел на него, когда он вскрывал свои письма. В другой раз я бы, наверное, возмутился его навязчивостью, но сейчас неожиданно понял, что рад его обществу. Ночью мне приснился страшный сон, а Корт, стоявший рядом, словно возвращал меня в реальный мир. В конверте вполне могло лежать письмо от Карсины, моей будущей невесты и матери моих детей. Я разорвал конверт и аккуратно вынул его содержимое.

В написанное с соблюдением всех правил приличий письмо моей сестры было вложено другое — на тонкой, почти прозрачной бумаге. Я заставил себя сначала прочитать письмо Ярил. Сестренка сообщала, что действительно хотела бы получить от меня небольшой подарок, ведь по-настоящему красивые вещи можно купить только в Старом Таресе. Она очень надеялась, что у меня появится возможность попасть в город. Список оказался крайне необычным и занимал целых две страницы. Бисер определенного цвета, размера и количества. Кружевной тесьмы в дюйм шириной — белой, бледно-голубой и цвета сурового полотна, причем не меньше трех ярдов каждого. Пуговицы в форме ягод, вишен, яблок, желудей или птиц, но только не кошек и не собак. По крайней мере по пятнадцать штук каждого вида. А если они будут двух размеров, еще по четыре штуки тех, что поменьше. Еще она хотела всевозможные карандаши для рисования и разной толщины перья. Ярил прекрасно знала, что я постараюсь достать для нее все перечисленное — если у меня получится, конечно.

Покачав головой, я сложил ее письмо и взял в руки послание от Карсины. Оно было запечатано каплей красного воска, и за неимением кольца моя возлюбленная приложила к нему мизинец. Я попытался сохранить печать, но ничего у меня не вышло, и она превратилась в мелкую красную крошку. Когда я развернул страницы, на мою кровать посыпались странного вида коричневые хлопья.

— Вы только посмотрите! Его девушка прислала ему нюхательный табак! — воскликнул Корт.

Не обращая внимания на удивленные взгляды товарищей, я начал пробираться сквозь строчки, написанные круглым почерком Карсины. Хлопья действительно напоминали табак, но я не мог представить себе, чтобы моя невеста решила прислать такой подарок.

Я одолел две страницы, исписанные ласковыми словечками, жалобами на одиночество и надеждами на встречу, когда наконец разгадал эту загадку. «Я пасылаю тибе несколько анютиных глазок из маево сада. Они самые бальшие и яркие из всех, что я вырастила. Я их окуратно высушила, чтобы ани сахранили свой цвет. Некатарые люди щитают, что у анютиных глазок есть маленькие личики. Если у этих есть, то каждый цветок падарит тибе пацелуй, патаму что я их пацелавала!»

— Она прислала мне высушенные цветы, — улыбнувшись, сообщил я Корту.

— О, букетик для верного рыцаря! — фыркнул он, но я почувствовал, что мой товарищ рад за меня, а потом мне подумалось: как здорово, когда есть человек, который знает о моей любви и так хорошо меня понимает.

Я разрезал конверт с другой стороны и аккуратно раскрыл его, чтобы достать подарок Карсины, но обнаружил лишь коричневую пыль. Она взлетела в воздух, а потом медленно осела на пол.

— Цветы, видимо, высохли по дороге, и вот что от них осталось, — проговорил я, печально глядя на письмо.

Корт удивленно приподнял одну бровь:

— А когда твоя девушка послала письмо? Оно что, сильно задержалось?

Я посмотрел на дату.

— Знаешь, оно пришло довольно быстро. Всего за десять дней.

Корт улыбнулся и покачал головой:

— Значит, твоя леди решила над тобой пошутить, Невар. Ничто не может превратиться в пыль за такой короткий срок. И теперь тебе придется решать, что делать дальше: поблагодарить ее за прекрасный букетик или спросить, с какой стати она прислала тебе горстку пыли.

К нашему разговору начали прислушиваться остальные, а вошедший в комнату Рори громко фыркнул и заявил:

— Я лично думаю, что она проверяет тебя на честность.

Я стряхнул коричневые хлопья с постели, но они прилипли к моей ладони, вызвав странный зуд. Мне пришлось приложить все силы, чтобы не воззриться на нее с изумлением, и даже удалось выдавить улыбку.

— Мы опоздаем в столовую, если еще немного тут задержимся.

— А если ты не подметешь с пола остатки твоих «цветочков», мы получим очередное взыскание во время обхода спален, — безжалостно сказал Спинк.

Я быстро подмел пол и вымыл руки, пока остальные ждали меня в учебной комнате. К ночи мне удалось убедить себя, что глупо думать, будто мой сон был вещим, да и вообще не стоит придавать произошедшему такое уж значение. Мне было неловко писать Карсине, что ее подарок по дороге превратился в пыль, но я дал себе слово всегда быть с ней честным. Прежде чем лечь спать, я несколько раз перечитал ее послание, стараясь запомнить каждую фразу, и даже потихоньку, чтобы никто не видел, поцеловал подпись в конце. Только после этого я уговорил себя спрятать письмо под подушку. Засыпая, я обещал себе увидеть во сне мою будущую невесту, но если мне что-нибудь и снилось, я ничего не помню.

С начала учебного года минуло уже больше двух месяцев, и я решил, что моя жизнь наконец обрела вполне предсказуемый распорядок. «Посвящение» осталось позади, и мне удалось не попасть в первую волну отчислений. За потрясением от случившегося последовал период тяжелой депрессии, охватившей всех без разбора. Но постепенно она отступила, поскольку ни одна группа молодых людей не может пребывать в мрачном настроении слишком долго. Мне кажется, мы дружно решили забыть о том, что произошло, и отдать все силы учебе. Мои оценки по всем предметам были выше средних, и я стал первым учеником на уроках инженерного дела.

Всякий раз, когда Карсина навещала мою сестру, она умудрялась прислать мне теплое и ласковое письмо. Я наслаждался обществом своих друзей, и мои трудности ограничивались тем, что я продолжал иногда гулять по ночам, а также еще больше вырос и мне стали жать сапоги. Приближалась зима, и порой случались морозные дни, а потом вдруг пронзительно-голубое небо серело, и начинался ледяной дождь. Занятия у камина по вечерам стали казаться вполне приятным времяпрепровождением. На некоторое время в нашей жизни воцарились мир и покой.

Совет лордов, который должен был состояться в этом месяце, принес мне двойное разочарование. Дозоры всех курсов состязались между собой в умении слаженно действовать в конном строю, чтобы выяснить, кому выпадет честь принять участие в торжественном параде по случаю приезда в Старый Тарес цвета гернийской аристократии. «Всадников» Карнестон-Хауса сочли, к сожалению, далеко не лучшими. Мы были первокурсниками и не могли особенно ни на что рассчитывать, однако рассчитывали. Вторым разочарованием стало известие о том, что моего отца в этом году на Совете лордов не будет, поскольку дома возникли неотложные дела. Насколько я понял, укрощенные беджави стали воровать скот у наших соседей и никак не могли понять, почему это не нравится отцу. В итоге ему пришлось остаться, чтобы образумить жителей равнин и договориться с возмущенными скотоводами.

Честно говоря, я немного завидовал другим кадетам, ибо почти всем предстояло встретиться с отцами и старшими братьями или другими членами своих семей, которые приедут в Старый Тарес. Нам обещали дать отпуск на несколько дней, дабы мы могли навестить родных. Правда, не все из нас получили приглашения. Горд и Рори оказались среди счастливчиков. Отцы Нейта и Корта собирались приехать вместе и привезти с собой семьи, и друзья были в неописуемом восторге от мысли, что они увидят своих любимых, пусть даже визит будет коротким, да и глаз с них не спустят. Дядя Триста жил в Старом Таресе, и наш золотой мальчик частенько его навещал, но не мог скрыть радости от того, что будет сидеть за его столом вместе с отцом и старшим братом. Семья Триста пригласила отцов Нейта и Корта на обед, и все три кадета с нетерпением ждали этой встречи.

Отцы Орона и Калеба не собирались на Совет, но тетя Орона жила в столице и пригласила друзей провести выходные у нее. Несмотря на благородное происхождение, она вела, по нашим представлениям, довольно эксцентричный образ жизни. Эта женщина вышла замуж за младшего сына аристократа, музыканта, и проводившиеся у них вечера славились на весь Старый Тарес. Орон и Калеб с восторгом ждали возможности немного отдохнуть от суровой жизни в Академии.

Спинк не ждал никого из родных — путешествие в столицу из поместья его семьи было слишком дорогим, долгим и трудным. И мы с ним смирились с тем, что останемся в казарме вдвоем, утешая себя возможностью насладиться тишиной и покоем. Мы мечтали о том, что нам удастся выспаться и даже получить разрешение ненадолго отлучиться в город — я так и не выполнил обещание, данное сестре, и не купил кружева и пуговицы.

По мере приближения Совета в Старый Тарес начали стекаться старые и новые аристократы, и разногласия между ними заняли первые страницы газет и с новой силой вспыхнули среди кадетов Академии. Трения, немного сгладившиеся в последнее время, вновь стали напоминать худшие дни «посвящения».

Нынешний Совет лордов должен был принять несколько весьма сложных решений. Я старался не забивать голову политикой, но не мог не слышать разговоров, которые велись вокруг, и знал, что среди прочих будет поднят вопрос о намерении его величества собрать деньги для продолжения строительства Королевского тракта и фортов на востоке. Это напрямую было связано с перераспределением каких-то податей, якобы по традиции принадлежавших старым аристократам, но затребованных королем в казну.

Хотя на большинстве наших занятий политические вопросы не обсуждались, в коридорах нередко возникали дебаты, причем порой весьма горячие. Сыновья старых аристократов считали новые постановления личным оскорблением и не стеснялись высказывать свое мнение вслух: «Король готов пустить по миру наши семьи ради строительства своей дороги, ведущей в никуда!» Или: «Конечно же, ручные боевые лорды его величества с радостью проголосуют за закон, который позволит ему отбирать наши доходы». Никому из нас не нравилось, что наших отцов называют «ручными», и между нами снова начали возникать конфликты. К концу недели напряжение еще больше возросло, потому как многие кадеты с нетерпением ждали возможности провести ночь за стенами казармы впервые с начала учебного года. Счастливчикам будет разрешено покинуть территорию Академии в Пятый день и оставаться со своими родными до вечера Седьмого.

Головы всех кадетов были заняты предстоящими коротенькими каникулами, до которых оставалось всего ничего времени — шел уже Третий день, и мы собирались на обед. В столовой всегда действовало одно негласное правило — кто первый пришел, тот первый и получил еду. В том смысле, что вновь подошедший дозор занимал очередь у входа. Поскольку мы должны были соблюдать порядок и вести себя спокойно, очередь двигалась довольно медленно, и, как правило, мы долго топтались на улице, испытывая муки голода, прежде чем нас впускали внутрь. Хуже всего приходилось в те дни, когда шел дождь, ведь кадеты были обязаны стоять, расправив плечи и выпрямив спину.

В тот день дул пронизывающий ветер и было так холодно, что дождь, хлеставший с самого утра, замерз и превратился в мокрый снег. Поэтому мы не слишком обрадовались, когда капрал Дент вдруг приказал нам сдвинуться в сторону и пропустить другой дозор. Мы были недовольны, но нам хватило здравого смысла промолчать, всем, кроме Горда.

— И почему мы должны их пропускать, сэр? — жалобно спросил он.

Капрал тут же набросился на него:

— Я капрал! И тебе уже пора знать, что ты не должен называть меня «сэр»! Ты вообще никак не должен меня называть, когда стоишь в строю! Ты, кадет, имеешь право открыть рот, только когда к тебе обращаются!

На пару минут мы смирились с нашим положением. У меня от холода горели уши, но я сказал себе, что смогу это выдержать. Однако когда нас точно так же обошел еще один дозор, Рори пробормотал:

— Значит, мы должны страдать от голода молча? И даже не имеем права спросить, почему?

— Ушам своим не верю! — возмутился Дент. — Каждому два взыскания за разговоры в строю. Но если вы так желаете получить объяснение, то пожалуйста. Это были второкурсники из Брингем-Хауса.

— И что? Они больше нас хотят есть? — поинтересовался Рори, которого наказания только злили, вместо того чтобы заставить уняться.

Я знал, что теперь он не утихомирится, пока не добьется ответа, даже если при этом получит десяток взысканий. Я покачал головой, надеясь, что на сей раз больше никто не разделит его участи. И ошибся.

— Два взыскания тебе и одно Бурвилю за то, что он тебя поддерживает! Кто-нибудь из вас читал брошюру под названием «История Домов Королевской Академии каваллы»?

Никто ему не ответил, но он этого и не ждал.

— Ясное дело, не читали! Мне даже и спрашивать не стоило. Я уже понял, что вы не сочли нужным хоть как-то подготовиться к учебному году. Так вот, позвольте вас просветить. Брингем-Хаус предназначен для сыновей из самых старых и уважаемых аристократических семей, в жилах этих юношей течет благородная кровь тех, кто создал нашу каваллу. Они являются потомками рыцарей, служивших еще королю Корагу, великих воинов, первыми в истории Гернии пожалованных титулами и, между прочим, созвавших первый же Совет лордов. Запомните это сейчас, и в будущем вы избавите себя от множества неприятностей. Кадеты этого Дома заслуженно ждут от вас особого уважения. Вы либо будете выказывать его добровольно, либо вас заставят силой.

Я чувствовал, что поначалу моих товарищей охватило замешательство, а потом в них начал медленно закипать гнев. И в очередной раз задал себе вопрос, почему в Академии нет отдельного Дома для таких, как мы. Первокурсники, сыновья новых аристократов, жили на последнем этаже Карнестон-Хауса или на продуваемом всеми ветрами чердаке Скелтзин-Холла. Далее тех, кого не сумели отчислить, а наоборот, были вынуждены перевести на старшие курсы, селили в Шарптон-Холле. Из стен этого здания еще долгие годы не выветрится вонь гниющих шкур, тяжелый запах дубильных веществ и плесени. Естественно, по поводу бывшей сыромятни среди кадетов ходили самые разные шуточки. Я слышал, что эта казарма находится в таком ужасающем состоянии, что жить в ней не только неудобно, а просто опасно, но особенно над этим не задумывался.

Зато сыновья старых аристократов обитали в Брингем-Хаусе — великолепном новом здании с канализацией и печками, протапливаемыми углем. Вне всякого сомнения, третьекурсники из семей боевых лордов не меньше других кадетов заслужили право жить в такой замечательной казарме. Будучи всего лишь первокурсниками, у которых пока еще нет никаких особых заслуг, мы часто с упоением вслух мечтали о свободе и более удобном жилье, куда нас переселят перед третьим курсом. И вот теперь я постепенно начал осознавать, что сыновья новых аристократов не могут даже мечтать о подобных роскошествах. То, что я принимал за отношение к первокурсникам, занимающим низшую ступеньку в иерархии Академии, уходило корнями гораздо глубже и ждало меня до самого последнего дня обучения. Неожиданно внутри у меня все сжалось, ибо я представил себе границы, проведенные между сыновьями старых аристократов и боевых лордов, с тем чтобы разделить нас, поставив на разные ступени социальной лестницы, что подразумевало и неравенство прав при одинаковых обязанностях.

Почему Академия не дала нам офицеров из нашей собственной среды, раз уж пропасть между старой и новой аристократией так велика? И если такое творится в Академии, что же ждет нас по ее окончании?

Пока я над этим раздумывал, Дент продолжал держать нас в стороне от входа в столовую и пропустил вперед еще один дозор, главным образом чтобы продемонстрировать свою власть. Мы помалкивали, и он наконец позволил нам занять очередь.

Рассевшись и разложив еду, мы имели право приступить не только к трапезе, но и к беседе. Это небольшое, но приятное послабление появилось после «посвящения». Капрал Дент, который должен был по-прежнему сидеть с нами за одним столом и присматривать за нашим поведением, очевидным образом не получал удовольствия от наших разговоров и старался при каждой возможности душить их на корню. В последнее время мы дружно решили, что не будем обращать внимания на его нападки, но в тот день я так замерз и проголодался, что мне было не до него. Я с удовольствием обхватил замерзшими руками горячую кружку с кофе и просидел так пару минут, давая возможность пальцам немного оттаять.

Горд же оказался настолько упрям, что, передавая хлеб Спинку, снова затронул больную тему:

— Я думал, все кадеты поступают в Академию на одинаковых условиях, с равными возможностями продвижения по службе.

Он не обращался ни к кому в отдельности, но Дент ухватился за его слова, как бульдог за тряпку, которой помахали у него перед носом. Он с мученическим видом вздохнул, а затем заявил:

— Меня предупреждали, что придется иметь дело с невежественными болванами, но я думал, что уж простые-то логические умозаключения вам под силу! Но раз вы еще глупее, чем я предполагал, придется раскинуть мозгами вместо вас! Итак, поскольку свои благородные титулы ваши отцы получили вследствие недавнего королевского указа, то они стоят на нижней ступени иерархической лестницы гернийской аристократии. Следовательно, вы, их сыновья, занимаете такое же место в нашей армии. Продвижение вверх крайне маловероятно как для ваших отцов, так и для вас самих.

Да, если вам удастся проучиться здесь три года, вы начнете свою военную карьеру в чине лейтенантов, но нет никаких гарантий, что вы когда-нибудь подниметесь выше этого — более того, что вы сможете этот чин сохранить. Мне даже опускаться до разговоров с вами не следует. Многие здесь, в Академии, считают, что ваше присутствие в элитном учебном заведении нежелательно. Если бы ваши отцы не получили титулы за заслуги на поле боя, вы поступили бы в армию как простые пехотинцы. И не говорите мне, что вы этого не знали! Мы будем вас терпеть, раз таков каприз короля, но не ждите, что мы станем ради вас снижать требования к обучению и манерам.

Капрал Дент так разволновался, что к концу своей речи начал задыхаться. И видимо, только в этот момент он обратил внимание на напряженное молчание, повисшее над нашим столом, — забыв про голод, мы буквально оцепенели. Лицо Горда приобрело пурпурный оттенок. Рори, сам того не осознавая, сжимал и разжимал кулаки. Плечи Спинка отвердели, точно каменная плита. Тягостную тишину нарушил Трист, но сейчас в его голосе не осталось и следа обычной, чуть снисходительной бравады. Он окинул взглядом наш стол, постаравшись встретиться глазами с каждым из нас и тем самым дав понять, что обращается к нам, а не отвечает Денту. Сначала мне показалось, что он ловко сменил тему разговора.

— Сын-солдат сначала солдат, а потом сын. — Трист сделал глоток кофе и добавил: — Второй сын аристократа тоже сын-солдат. Но, похоже, такие сыновья-солдаты сначала аристократы, а потом солдаты. По крайней мере так говорят. Возможно, этим добрый бог хотел уравновесить дары, с которыми люди рождаются на свет. Одним дана способность всегда помнить, что их отцы — благородные лорды, в то время как другие до мозга костей являются солдатами. Лично я лучше буду сначала сыном солдата, а потом сыном лорда. Ибо, как говорят знающие люди, многие из тех, кто безмерно гордится своим благородным происхождением, попав на поле боя, погибают, так и не успев сообразить, что им нужно было сражаться, а не выставлять напоказ аристократические замашки.

В его словах не было ничего смешного, к тому же я не раз слышал их раньше — от отца — и считал, что они абсолютно справедливы. Однако сейчас мы все дружно расхохотались, а Рори пришел в такой восторг, что принялся стучать ложкой по краю стола. Смеялись все, кроме капрала Дента. Он сначала побледнел, затем стал пунцовым.

— Солдаты! — прошипел он. — И только ради этого вы появились на свет, все до одного! Солдаты!

— А что плохого в том, чтобы быть солдатом? — с вызовом спросил Рори.

Но прежде чем Дент успел ответить, вмешался Горд, который постарался разрядить обстановку.

— Писание учит нас, что то же самое верно и относительно вас, капрал Дент, — спокойно заметил он. — Разве вы не второй сын и разве вам не суждено было по праву рождения стать солдатом? В Священной Книге говорится: «Пусть каждый займет то место, что предначертано ему добрым богом, пусть он выполняет свой долг честно и самоотверженно».

Либо Горд прекрасно умел владеть собой, либо он произнес свою речь совершенно искренне.

Капрал Дент снова отчаянно покраснел.

— Посмотрите на этого солдата! — презрительно бросил он. — Уж про тебя-то, Горд, я все знаю. Ты родился третьим сыном и должен был стать священником. Посмотри на себя! Разве ты похож на солдата? Толстый, как свинья, тебе бы только читать проповеди, а не держать в руках саблю! Меня нисколько не удивляет, что ты цитируешь Священное Писание! Больше ни для чего ты не годишься!

Горд смотрел на него, разинув рот, на мгновение его толстые щеки обвисли, а глаза округлились от удивления. Слова Дента были страшным оскорблением, и не только в адрес самого Горда, но и всей его семьи. Если капрал сказал правду, это могло привести к настоящей катастрофе.

И Горд это знал. Он отлично понимал, что его пребывание в Академии повисло на волоске. Не обращая внимания на Дента, он окинул взглядом наш стол и сердито заявил:

— Это неправда! И говорить такие вещи жестоко. Нас родилось двое, я и мой брат-близнец, и из-за конституции моей матери во время родов присутствовали священник и врач. Доктор разрезал живот моей матери и достал нас. Сначала он вынул моего брата, но он был маленьким, безжизненным и синим. Я же оказался сильным и крупным, и священник объявил, что, судя по моим размерам и очевидному здоровью, я старший из сыновей, которых моя мать произвела в тот день на свет. Я второй сын, сын-солдат. Мой несчастный брат умер, не успев сделать и первого вдоха, именно он должен был стать священником. Мои родители по сей день горюют, что добрый бог не подарил им сына-священника, но они приняли его волю. И я тоже. Я склонил голову перед волей доброго бога и приехал сюда, чтобы служить королю, как предначертано мне судьбой. И не намерен идти против нее.

Он говорил с пылом, и я вдруг спросил себя, какой жизненный путь выбрал бы Горд, если бы имел возможность решать сам. Вне всякого сомнения, глядя на его нескладное тело, трудно было представить, что он стал солдатом действительно по воле доброго бога. Может быть, священник, присутствовавший при родах, ошибся относительно возраста близнецов? Я прекрасно знал, что у овец, например, далеко не всегда первыми появлялись на свет самые крупные ягнята. Должен сказать, что не я один вдруг засомневался — пусть и совсем чуть-чуть — в том, что Горд по праву является нашим товарищем.

Неуклюжий толстяк это знал и привел еще одно доказательство своей правоты:

— Моя семья никогда не нарушала законов доброго бога. У меня есть младший брат, но, когда он родился, отец записал его как четвертого сына. Гарин будет художником. Родители очень хотели иметь сына-священника, однако добрый бог не дал его нашей семье, и отец безропотно принял волю доброго бога.

Молчание, последовавшее за его словами, свидетельствовало о том, что ему удалось убедить далеко не всех из нас, и капрал Дент явно радовался, что сумел поселить в наших сердцах сомнения. Если бы он остановился на этом, думаю, он смог бы постепенно развить свой успех, внося все больший раскол в наши ряды, но ему показалось мало, и он объявил:

— Пять взысканий каждому за то, что вы надо мной потешались. Подчиненные не должны смеяться над командиром.

Теперь всему дозору придется маршировать на плацу до самого заката. Внутри я кипел от возмущения, но сидел, не поднимая глаз, и молчал. Корт взял вилку и принялся за еду. Очень разумное решение. Если мы не закончим есть до того, как будет отдан приказ убрать со столов, то так и останемся голодными. Постепенно мы все взяли в руки столовые приборы и занялись обедом. Несколько минут назад я был готов проглотить целого быка, а сейчас вдруг обнаружил, что кусок не лезет мне в горло. Но я заставил себя сосредоточиться на содержимом тарелки, поскольку понимал: мне это нужно. Дент оглядел нас и, похоже, решил, что ему удалось нас усмирить. Он как раз поднес ко рту ложку супа, когда, к моему удивлению, к нему обратился Спинк:

— Капрал Дент, я не могу припомнить, чтобы кто-нибудь из нас над вами потешался. Нам понравились слова кадета Триста, но не думаете же вы, что мы станем шутить над вами?

Лицо Спинка оставалось совершенно непроницаемым, и было видно, что своим вопросом он застал Дента врасплох. Капрал смотрел на нашего товарища и судорожно вспоминал, какое оскорбление мы ему нанесли.

— Вы смеялись, — сказал он наконец. — И мне это не понравилось. Вполне достаточная причина для взысканий.

И тут произошла странная вещь — Спинк и Трист обменялись взглядами, а я почти пожалел капрала Дента, потому что, сам того не желая, он на какое-то время сделал единомышленниками двух извечных соперников.

— Прошу прощения, капрал Дент. С этих пор мы постараемся смеяться, только когда вас не будет рядом, — с таким же серьезным, как у Спинка, лицом заявил Трист.

Он оглядел нас, и мы дружно и с самым искренним видом кивнули. И не важно, что между нами непременно будут возникать разногласия, с этой минуты мы объединились против Дента. Он, судя по всему, ничего не понял и с важным видом заявил:

— Так и должно быть.

Бедняга не уразумел, что сам дал нам право потешаться над ним у него за спиной.

Эта мысль служила мне утешением, когда вечером весь наш дозор дружно маршировал на плацу. Она поддерживала во мне отличное настроение во время занятий на следующий день. Мы слишком устали накануне и, естественно, не смогли как следует сделать домашнюю работу, за что нас сурово отчитали все наставники, выдав дополнительные задания в качестве наказания. Несправедливость, царящая в Академии, сплотила нас, и никакие злобные нападки капрала Дента не смогли разобщить наш маленький отряд.

Однако все было не так однозначно. Да, мы были едины в том, что касалось Дента и нашей повседневной жизни, но Трист и Спинк по-прежнему оставались соперниками. Они редко сражались открыто за главенствующие позиции в нашем дозоре, но их разногласия стали особенно заметны в том, как они общались с Гордом.

Толстяк продолжал помогать Спинку с математикой, и, конечно же, они не могли не подружиться. Оценки подопечного Горда были не самыми лучшими, но вполне приличными. Мы все знали, что без этой помощи Спинка перевели бы на испытательный срок или даже вовсе исключили из Академии. Горд не жалел времени на занятия со своим другом, и многие из нас искренне им за это восхищались. Омрачало ситуацию лишь одно: после пренеприятнейшей сцены в столовой, спровоцированной Дентом, Трист начал издеваться над Гордом, причем весьма хитроумно, так, чтобы его ни в чем нельзя было обвинить. Например, их занятия математикой стал называть «уроками катехизиса». Спинка он не задевал, но к его добровольному наставнику стал обращаться «наш добрый бессом» — так величают священника, который наставляет послушников.

Кличка прилипла, и, думаю, только мы со Спинком не звали несчастного увальня Бессомом Гордом. Казалось бы, это были всего лишь шутки касательно постоянных занятий Горда со Спинком, на поверку в них содержался намек на то, что, возможно — всего лишь возможно, — толстяк должен был стать священником, а вовсе не военным. Всякий раз, когда кто-нибудь при мне называл его Бессомом, у меня невольно появлялись сомнения, а не так ли это на самом деле. Уверен, сам Горд более остро чувствовал глубоко запрятанное оскорбление.

Но держался он стоически, как, впрочем, и всякий раз, когда кто-то начинал над ним потешаться. У него выдержка священника, как-то подумал я, и тут же постарался прогнать эту мысль. Горд обладал почти нечеловеческой способностью сносить издевки. Думаю, даже Трист пожалел о своей жестокости, когда как-то раз во время обеда попросил Бессома Горда передать ему хлеб, потому что капрал Дент ухватился за эту кличку и вспоминал ее при каждом удобном и неудобном случае. Она мгновенно стала известна всем второкурсникам, и всякий раз, видя наш дозор, они глумливо просили Горда благословить их. А у нас возникало ощущение, будто они смеются над всеми нами. Из-за этого отношение к Горду стало меняться. Трудно не злиться на человека, одно присутствие которого делает тебя объектом насмешек.

И хотя Горд сносил все стоически, Спинк своего отношения не скрывал. Как правило, его реакция была не слишком явной, он либо хмурился, либо расправлял плечи и сжимал кулаки. Когда кто-то из наших начинал потешаться над его другом, он громко возмущался и требовал, чтобы насмешник заткнулся. Пару раз они с Тристом чуть не подрались, и я вскоре понял, что издевки последнего в действительности направлены не на толстяка, а имеют своей целью доконать Спинка. Когда я сказал об этом своему товарищу, он ответил, что все прекрасно понимает, но не может держать себя в руках. Если бы Трист нападал на него открыто, наверное, Спинк лучше бы справлялся со своими эмоциями. В конце концов получилось так, что он стал защитником Горда и переживал всякий раз, когда терпел поражение. Я боялся, что, если дело дойдет до драки, кого-нибудь из нас исключат из Академии.

Каждый день, отделявший нас от коротких каникул, казался бесконечным. Холод, сырость и ранние сумерки словно растягивали вечерние занятия и уж тем более время, проведенное на плацу. Погода стояла отвратительная, постоянно то шел ледяной дождь, то сыпал снег, наши шерстяные шинели, намокнув, заметно тяжелели, лица и уши горели от холода. Когда мы возвращались в казарму после вечерней порции супа, от формы поднимался пар, а спальни наполнял запах овечьей шерсти. Мы рассаживались за столом и, согретые теплом камина, изо всех сил старались не заснуть над книгами. Наши наставники то и дело награждали нас тычками, чтобы мы не отвлекались на уроках, но карандаши частенько выпадали из ослабевших пальцев, а головы безвольно опускались на тетради. Сидеть же за столом в казарме, зная, что работу нужно сделать, но нет никаких сил заставить себя открыть глаза, было и вовсе мучительно. Все были раздражены, и пролитые чернила или неловкое движение соседа становились причиной громких скандалов.

Как-то раз Спинк подвинул книгу и нечаянно толкнул чернильницу Триста.

— Осторожнее! — сердито рявкнул Трист.

— Я же ничего тебе не сделал! — звенящим от злости голосом ответил Спинк.

Ничего особенного не произошло, но нервы у всех были натянуты до предела. Мы постарались вернуться к урокам, однако чувствовали, что назревает буря, ибо напряжение между Спинком и Тристом достигло наивысшей точки. В этот день Трист несколько раз принимался хвастаться, что рано утром за ним приедет карета и он проведет несколько дней с отцом и старшим братом. Он вслух мечтал об обедах, о походе в театр и о прекрасных юных аристократках, которых он будет сопровождать на разные праздничные мероприятия. Мы все ему завидовали, но Спинка его болтовня особенно раздражала.

Не прошло и пары минут, как Спинк начал старательно стирать какие-то ошибки в своих вычислениях, и стол закачался. Сразу несколько человек наградили его сердитыми взглядами, но он ни на кого не обращал внимания. Вздохнув, он снова занялся примерами, а когда Горд наклонился, чтобы объяснить ему ошибку, Трист прорычал:

— Бессом, ты не можешь преподавать свой катехизис где-нибудь в другом месте? Твой послушник не умеет себя вести.

Его выступление было не хуже предыдущих, если не считать того, что он упомянул Спинка. Все сидевшие за столом дружно рассмеялись, и на мгновение показалось, что обстановка разрядилась. Даже Горд только пожал плечами и тихо пробормотал:

— Извини.

— Я не послушник, а Горд не бессом, и мы изучаем не катехизис, — ровным голосом произнес Спинк. — И имеем такое же право, как и ты, заниматься за этим столом, кадет Трист. Если тебе что-нибудь не нравится, уходи отсюда.

Именно последняя фраза стала причиной взрыва. Я знал, что Трист тоже безуспешно сражался с математикой и устал не меньше всех остальных. Может быть, он намеревался попросить помощи у Горда, который уже час назад сделал задание. Трист поднялся на ноги, уперся ладонями в стол и угрожающе навис над Спинком.

— Может, заставишь меня уйти, кадет-послушник?

Нашему надзирателю следовало бы в этот момент вмешаться. Возможно, Спинк и Трист оба на это рассчитывали. Они знали, что драка в казарме наказывается либо испытательным сроком, либо исключением. В тот вечер за нами следил высокий веснушчатый второкурсник с длинной шеей, большими ушами и широкими запястьями, нелепо торчавшими из рукавов формы. Он быстро вскочил на ноги, и оба спорщика замерли, ожидая, что им сейчас прикажут сесть и заняться делом. Но капрал вдруг сказал: «Я забыл книгу!» — и быстро вышел из комнаты. Я до сих пор не знаю, боялся ли он оказаться в гуще драки или рассчитывал, что его уход спровоцирует Триста и Спинка.

Они метали друг в друга злобные взгляды, готовые в любой момент броситься друг на друга. Спинк тоже вскочил на ноги, и я, с тяжелым сердцем ожидая развязки, вдруг в очередной раз подумал о том, до чего же они разные.

Трист — высокий золотоволосый красавчик с лицом прекрасного языческого бога.

Спинк, наоборот, невысокий и жилистый, курносый, с крупными зубами, широкими ладонями и хрупкими запястьями. Его форму перешили дома из чьей-то старой, уже изрядно поношенной, и это не могло укрыться ни от кого. Волосы, начавшие отрастать после стрижки, торчали в разные стороны. В общем, он был похож на дворнягу, рычащую на чистокровную борзую. Все остальные сидели с широко раскрытыми глазами, полные самых тяжелых предчувствий.

В этот критический момент нас всех удивил Горд, спокойным тоном сказавший:

— Спинк, оставь его. Это не стоит наказания за драку в казарме.

Не спуская глаз с Триста, Спинк ответил:

— Ты можешь молча сносить все издевки, если тебе так хочется, Горд, хотя я не понимаю, почему тебе нравится быть таким бесхребетным. А я не собираюсь кивать и улыбаться, когда он меня оскорбляет.

Едва сдерживаемая ярость в его голосе меня потрясла, и тут я понял, что Спинк злится на Горда не меньше, чем на Триста. Бесконечные ядовитые насмешки нашего золотого мальчика над толстяком и нежелание последнего вступать в конфликты все это время разъедали их дружбу.

— Большинство из них ничего плохого не имеют в виду, — чуть улыбнувшись, проговорил Горд. — Мы же называем Рори «кадет Хик» из-за книжек, которые он вечно читает, или смеемся над акцентом Невара. А те, кто хочет меня обидеть… никакие мои слова или действия не сделают этих людей лучше. Я следую правилу, которое преподал мне отец. Он сказал: «Определи, кто из офицеров ведет за собой людей, а кто просто подгоняет их сзади. Уважай лидеров и не обращай внимания на пастухов. Они и без твоей помощи погубят себя». Сядь и закончи задание. Чем раньше ты все сделаешь, тем быстрее мы пойдем спать и тем яснее у нас будут головы завтра. — Он посмотрел на Триста. — И ты тоже.

Трист не сел. Вместо этого он захлопнул учебник, лежавший на тетрадях, и вызывающим тоном изрек:

— Мне еще нужно доделать задание. А судя по всему, здесь спокойно позаниматься не дадут. Ты лошадиная задница, Спинк, и устраиваешь шум из ничего. Может, ты забыл, что это ты толкнул мою чернильницу, тряс стол и разговаривал? А я всего лишь хотел сделать уроки.

Спинк окаменел от ярости, а в следующее мгновение я стал свидетелем поразительной демонстрации самообладания. Он на пару секунд закрыл глаза, сделал несколько глубоких вдохов и опустил плечи.

— Я не хотел тебе помешать, когда толкнул твою чернильницу и стол, а также разговаривал с Гордом. Это произошло случайно. Однако я понимаю, что мои действия могли тебя рассердить. Я приношу свои извинения. — К концу речи он уже был совершенно спокоен.

Мы все облегченно вздохнули, немного расслабились и как один устремили взоры на Триста, ибо ему теперь полагалось ответить тем же. Буря эмоций пронеслась по его красивому лицу — он явно не мог решить, что ему делать, но так, как он в конце концов решил поступить, было отвратительно. Трист презрительно скривил губы и высокомерно бросил:

— Ничего другого я от тебя и не ожидал, Спинк. Пустое извинение, которому грош цена.

Он собрал свои вещи, и я уже подумал, что пусть некрасиво, но все закончилось, однако в самый последний момент он снова повернулся к столу.

— А вот и расплата.

И грациозно взмахнув наманикюренной рукой, перевернул чернильницу не только на тетрадь, но и на учебник Спинка.

Горд тут же схватил чернильницу со стола и поступил правильно, потому что в следующий момент книги, тетради, перья, карандаши и все остальное разлетелось в разные стороны. Спинк, едва не перевернув стол, в два прыжка оказался возле Триста, и оба повалились на пол перед камином. Они тут же сцепились и начали кататься по истертому ковру, а мы обступили их плотным кольцом, но никто не издавал ни звука. Мы оказались в очень сложном положении. Трист и Спинк нарушили правило, запрещающее драки в казарме. В соответствии с ним один из виновных должен быть исключен, а другой переведен на испытательный срок или тоже исключен. Кроме того, правило требовало, чтобы тот, кто стал свидетелем драки, немедленно сообщил о ней сержанту Рафету. Не доложив о ней, мы становились соучастниками. Каждый из нас сейчас рисковал военной карьерой, и все это понимали.

Я был уверен, что Трист быстро одержит победу. Он имел неоспоримое преимущество за счет роста, веса, да и руки у него были длиннее. Я приготовился стать свидетелем того, как Спинк отлетит к противоположной стене комнаты, и попросил доброго бога сделать так, чтобы не пролилась кровь. Думаю, если бы Тристу удалось подняться на ноги, он бы легко справился со своим противником, но, к моему изумлению, Спинк крепко вжал Триста лицом в пол, а тот дергался и извивался, точно выброшенная из воды рыба, но ничего не мог поделать.

— Дай мне встать! — завопил он. — Встань и сражайся как мужчина!

Спинк ничего не ответил, только пошире раздвинул ноги и усилил захват. Он вцепился в противника, точно терьер, соединив руки в замок вокруг шеи и плеча Триста, который, как ни пытался, не мог его сбросить. Поверженный красавчик изо всех сил колотил ногами по полу, и ему даже удалось перевернуть несколько стульев. Всякий раз, когда он пытался подтянуть колено, чтобы рывком занять вертикальное положение, Спинк весьма болезненно его лягал. Оба раскраснелись, но никто не нанес ни одного удара, если не считать бессмысленных метаний Триста.

Наблюдая за действиями Спинка, я вспомнил, как однажды видел драку между лаской и котом. Несмотря на то что ласка значительно уступала в размерах, она быстро расправилась с котом, я даже вмешаться не успел. А теперь Спинк, не отличавшийся ни ростом, ни могучим сложением, явно одерживал верх над Тристом да еще слегка его придушил, и мы услышали, как тот начал сипеть. И тут Спинк произнес первые слова с тех пор, как прижал Триста к полу.

— Извинись, — тяжело дыша, потребовал он, а когда Трист лишь выругался в ответ, повторил уже громче: — Извинись. Не только за чернила, но и за свои оскорбления. Немедленно, или я буду держать тебя здесь до утра.

— Отпусти его! — пронзительным, как у истеричной женщины, голосом выкрикнул Орон.

Он был возмущен и очень расстроен и бросился вперед, собираясь оттащить Спинка от Триста. И тогда я встал перед ним.

— Оставь их, Орон, — негромко велел я. — Пусть разберутся сейчас, иначе они так и будут воевать до конца года.

Я не сдвинулся с места, давая ему понять, что не пропущу его. На мгновение мне показалось, что он меня ударит, и тогда в нашей учебной комнате разразилось бы настоящее побоище, в котором приняли бы участие все девять человек. Я видел, как вперед шагнул Калеб, чтобы поддержать Орона, а Корт и Нейт встали у меня за спиной. Рори чувствовал себя обманутым и был готов сражаться со всеми подряд. К счастью, Орон отступил, наградив меня сердитым взглядом.

— Да успокойся ты, Орон, — насмешливо взглянув на меня, заявил Калеб. — Трист сейчас с ним разберется, вот увидишь.

Трист, услышав его, снова принялся вырываться, тогда Спинк сжал зубы, немного наклонился вперед, но не ослабил своей бульдожьей хватки. Я видел, что он чуть сильнее сдавил горло Триста, тот еще больше покраснел и выдохнул грязное ругательство. Лицо Спинка не дрогнуло, он лишь крепче стиснул пальцы.

— Сдаюсь, сдаюсь, — прохрипел Трист.

Спинк самую малость расслабил обе руки, но отпускать Триста не стал. Позволив противнику сделать вдох, он вновь повторил:

— Извинись.

Трист замер на мгновение, грудь у него тяжело вздымалась. Я решил, что он собирается обмануть Спинка и сейчас опять возобновит сражение, но он напряженным голосом сердито буркнул:

— Ладно.

— Я слушаю, — спокойно сказал Спинк.

— Я только что извинился! — прорычал Трист в пол в ярости оттого, что Спинк продолжает его удерживать.

Думаю, именно унижение разозлило его больше всего остального.

— Скажи так, чтобы я это понял, — упрямо потребовал Спинк.

Трист пару раз глубоко вздохнул, его руки непроизвольно сжались в кулаки. Когда он заговорил, в его словах не было ни капли искренности:

— Извини за то, что оскорбил тебя. Отпусти меня.

— Извинись и перед Гордом, — приказал Спинк.

— А где Горд? — неожиданно спросил Рори.

Меня так захватило противостояние, которому мы стали свидетелями, что я забыл обо всем на свете.

— Его нет! — воскликнул Орон и тут же добавил: — Он побежал докладывать про драку! Ублюдочный предатель!

В тишине, наступившей после прозвучавшего обвинения, мы услышали топот сапог на лестнице. Похоже было, что к нам спешил не один человек. Спинк молча выпустил Триста, и оба быстро заняли свои места за столом. Мы последовали их примеру и сделали вид, будто занимаемся уроками. Разбросанные тетради и книги снова были в полном порядке, и если не считать покрасневшего лица Триста и растрепанной прически, а также легкой припухлости на левой скуле Спинка, все выглядело как обычно. Последний с несчастным видом промокал пролитые чернила со стола и учебника, когда в комнату вошли капрал Дент и наш веснушчатый надзиратель.

— Что здесь происходит? — с порога злым голосом спросил Дент.

Мы с самым невинным видом подняли головы и удивленно уставились на него.

— Капрал? — делая вид, что ничего не понимает, уточнил Трист.

Дент недовольно посмотрел на нашего надзирателя, затем окинул нас мрачным взглядом.

— Здесь что-то произошло! — заявил он.

— Моя вина, капрал, — честно ответил Спинк. — Я тут немного напачкал. Перевернул чернильницу. Но, к счастью, пострадали только моя работа и учебник.

Разочарование Дента было таким сильным, что это не укрылось ни от кого из нас. Впрочем, он утешился тем, что рявкнул:

— Пять взысканий, и отработаешь ты их в выходной день, кадет. А теперь займитесь уроками. У меня есть дела поинтереснее, чем бегать вверх-вниз по лестнице, чтобы вас успокоить.

Он вышел из комнаты, и надзиратель, бросив на нас несчастный взгляд и убедившись, что мы ведем себя как примерные овечки, последовал за ним.

— Но, капрал, они… — услышали мы его жалобный голос.

— Заткнись! — грубо оборвал его Дент, а потом они, видимо, спустились на несколько ступеней, потому что до нас доносился лишь сердитый шепот, перемежающийся тихими протестами.

Когда через несколько минут надзиратель вернулся, его веснушки затопила краска возмущения. Он окинул нас взглядом и вдруг спросил:

— Постойте! А куда подевался толстяк?

Мы обменялись удивленными взглядами, а Рори попытался выкрутиться и спасти ситуацию.

— Толстый? Вы имеете в виду словарь, капрал? Он у меня. — Наш товарищ показал ему огромную книгу.

— Нет, идиот! Я имею в виду толстого кадета, вашего Горда. Где он?

Никто ему не ответил, поскольку ни у кого ответа на его вопрос не было. Он снова окинул нас сердитым взглядом и заявил:

— У него будут серьезные неприятности. Очень, очень, очень серьезные.

Он стоял и шевелил губами, должно быть пытаясь придумать более определенную угрозу или причину, по которой у Горда могут быть неприятности только потому, что его нет в учебной комнате. Когда ничего не вышло, а мы все еще продолжали пялиться на него, точно стадо глупых баранов, он с силой стукнул кулаком по столу. А потом, не говоря ни слова, собрал свои учебники и тетради и, возмущенно топая, вышел из комнаты. Мы молчали. Не знаю, как остальные, но именно в этот момент я понял, что мы сделали. Мы все вместе обманули своих командиров. Два наших товарища нарушили правила Академии, мы это видели и не доложили об их поступке. Думаю, осознание общей вины вдруг навалилось одновременно на всех, потому что, не говоря больше ни слова, все закрыли книги, покончив на сегодня с уроками. Трист, улыбаясь, тихонько что-то напевал, словно попытки Спинка спасти учебник доставляли ему удовольствие. Вид у Спинка был не слишком счастливый.

— Ты дрался, как житель равнин: схватил, стал душить и кататься по полу. Ты не джентльмен! — вдруг с опозданием заявил Орон, нисколько не удивив меня своей реакцией на случившееся.

Вид у парня сделался возмущенный, но и ликующий, словно он наконец нашел законную причину не любить Спинка. Я посмотрел на своего друга, а он даже не взглянул на Орона, продолжая промокать чернила в тщетных попытках спасти учебник. Но книга была окончательно испорчена, страницы промокли и буквы расползлись. Я знал, что денег на новый учебник у него нет. То, что стало бы мелкой неприятностью для Триста, являлось трагедией для Спинка. Однако он ничего не сказал по этому поводу, но зато ответил Орону:

— Да. У моей семьи не было денег, чтобы нанять мне варнийских учителей и военных наставников. Поэтому я учился тому, чему мог, и там, где мог. Например, драться — у мальчишек из племени хердо. Они живут на границе наших владений, и лейтенант Гиверман договорился, чтобы мне дали несколько уроков.

Калеб с отвращением фыркнул:

— Учился у дикарей! А почему лейтенант не показал тебе, как дерутся мужчины? Неужели он не умеет?

Спинк поджал губы, и на его лице появилось сердитое выражение, но голос остался совершенно ровным.

— Лейтенант Гиверман, сын аристократа. Он умеет боксировать и научил меня тому, что знал сам. А еще он сказал, что с моей стороны будет разумно освоить приемы борьбы племени хердо. Он считал, что в моем случае это может пригодиться, поскольку было ясно: я не слишком сильно вырасту и не буду крупным мужчиной. Кроме того, он объяснил мне, что это очень хороший прием, когда ты хочешь кого-то лишить возможности двигаться, но не собираешься причинить ему вред.

Эти слова больно укололи гордость Триста, и он ухватился за них как за оскорбление.

— Если бы ты дрался со мной как джентльмен, а не дикарь, результат был бы совсем другим, — бросил он и захлопнул последний учебник.

Спинк несколько мгновений удивленно на него смотрел, а потом на лице у него появилась смущенная улыбка.

— Конечно. И именно по этой причине, имея возможность выбрать нужную тактику, я остановился на той, которая позволила мне одержать победу. — Он показал на учебник, на который чернила не попали. — Глава двадцать вторая. Выбор стратегии на неровной местности. Иногда бывает полезно читать вперед.

— Ты не знаешь, что такое честная игра! — еще раз попытался оскорбить его Трист.

— Ясное дело. Зато я знаю, что нужно для победы, — без тени смущения ответил Спинк.

— Пошли. Со стеной разговаривать — и то больше проку. Ему не понять того, что ты ему говоришь, — проворчал Орон, взял Триста за локоть и потянул за собой.

Но Трист отмахнулся от него и в гордом одиночестве двинулся прочь из комнаты. Я видел, как у него покраснела шея, — думаю, от слов Орона ему стало еще паршивее.

Когда Трист захлопнул за собой дверь, удовольствие от одержанной победы тут же исчезло с лица Спинка. Он с отвращением посмотрел на стол и испорченный учебник. Убрав непострадавшие книги, он вернулся к столу с тряпкой и принялся стирать чернильное пятно. Неожиданно я сообразил, что, кроме нас двоих, в комнате никого не осталось. Тогда я закрыл учебники и тетради Горда и отложил их в сторону. Я в задумчивости смотрел в окно, когда меня отвлек от мыслей Спинк, едва слышно спросивший:

— Как ты думаешь, Горд ушел, чтобы доложить про нас?

В его голосе смешались боль и страх. Я был так занят своими собственными мыслями, что так и не обеспокоился тем, куда мог подеваться Горд. Я представил себе, о чем подумал Спинк: единственный друг, именно Горд его предал, решив следовать кодексу чести, в верности которому мы все поклялись. А если Горд так поступил, Спинка, скорее всего, исключат из Академии и отправят домой, потому что он, а не Трист нанес первый удар. А потом возникла другая, не менее отвратительная мысль: если мы все дружно скажем, что никакой драки не было, получится, будто Горд наврал. И тогда только ему придется покинуть стены Академии.

Мы все оказались перед очень трудным выбором между верностью своему дозору и соблюдением кодекса чести Академии. На какую сторону я встану? Спинка? Горда? Неожиданно я подумал, что нас всех могут исключить, и мне стало нехорошо. Способа оказаться абсолютно честным — сохранить преданность своим друзьям и при этом не нарушить клятву Академии — просто не существовало. Я снова опустился на стул.

— Не знаю, — ответил я и добавил: — Но если бы он доложил, все начальство во главе с полковником Ститом было бы уже здесь. Так что, вполне возможно, никому он ничего не сказал.

— Куда же он тогда пошел? И почему?

— Понятия не имею. Ни малейшего.

Мне вдруг стало ужасно не по себе. И правда, куда он мог пойти? Правило, касавшееся первокурсников, гласило четко и ясно: вечера следует проводить за уроками в учебной комнате или сидеть в спальнях, а затем рано ложиться спать. Кроме того, погода была не слишком хорошей, а после того, как мы по нескольку раз в день маршем проходили по всей территории Академии, гулять никому особенно не хотелось. Да и спортивный зал под вечер никого не привлекал. Время от времени у нас проводились лекции, на которые приезжали разные известные люди, поэты или музыканты, но их посещение не являлось обязательным и никогда не рассматривалось нами как развлечение. К тому же ничего подобного на сегодня назначено не было.

Вряд ли Горд попытался бы пробраться мимо часовых у ворот Академии. Так что я представил себе, как он бродит в одиночестве под дождем, и эта картина мне очень не понравилась, но, с другой стороны, я ему ни капельки не сочувствовал. Главным образом в том, что сегодня произошло, виноват был он. Если бы с самого начала он осадил Триста, вместо того чтобы молча сносить все его издевки, этой глупой драки не случилось бы. Да и вообще, ему бы следовало сдерживать себя за едой, чтобы хоть немного похудеть, и повод над ним глумиться исчез бы сам собой.

Я не доделал домашнюю работу по математике, и меня это не радовало. Скорее всего, завтра я получу дополнительные задания, которые придется делать в выходные. Моим товарищам предстояло провести несколько приятных дней за стенами Академии, я же с нетерпением ждал возможности побездельничать. Теперь меня даже этого лишат. Тяжело вздохнув, я вошел в нашу спальню. Нейтред и Корт уже спали или делали вид, что спят. Спинк стоял около раковины, приложив к разбитому лицу влажную тряпку. В нашей комнате царила непривычная тишина, и мне стало не по себе.

Когда я ставил книги на полку, то чуть не уронил камень Девара, однако успел его поймать на лету. Я не стал убирать его на место, а остался стоять, держа маленький острый обломок в руке и раздумывая над случившимся. В глубине души я понимал, что не должен винить во всем Горда. Но так было легче, чем сердиться на Спинка или даже Триста. Горд — самая подходящая мишень, если нужно кого-то обвинить. Я посмотрел на камень и вдруг подумал об остальных «смертях», тех, что лежали у меня дома. Сколько раз я становился потенциальной мишенью для сержанта Дюрила? Чему на самом деле он пытался научить меня? Или я придаю слишком много значения простому упражнению, придуманному сержантом для того, чтобы я постоянно оставался начеку?

Я продолжал держать в руке камень, когда дверь в нашу спальню распахнулась самым бесцеремонным образом. Мы все вздрогнули от неожиданности. Нейт открыл глаза, а Корт приподнялся на локте. Спинк в этот момент подносил к лицу пригоршню воды и все расплескал. Я обернулся, ожидая увидеть Горда, и мне потребовалось несколько мгновений, чтобы сообразить, что на пороге стоит не кадет, а Колдер. Капли дождя собрались на полях его шляпы, вокруг ног на чистом полу образовались грязные лужи, нос мальчишки покраснел от холода, но на лице расплылась довольная улыбка, когда он с важным видом объявил:

— Я должен отвести кадетов Кестера и Бурвиля в лазарет. Немедленно.

— Это еще зачем? — удивился Спинк.

— Мы здоровы, — не слишком умно возразил я.

— Я знаю! — Колдер не скрывал своего возмущения нашей тупостью. — Вам приказано пойти туда, чтобы помочь своему толстому кадету добраться до Карнестон-Хауса. Доктор сказал, что завтра он сможет приступить к учебе.

— Что? Что с ним случилось?

— Меня это не интересует! — с отвращением заявил Колдер. — Пошли. Я отведу вас к нему. — Я повернулся, чтобы положить камень на полку и идти за ним, и тут он неожиданно спросил: — А это что такое?

— Где?

— Камень. Зачем он тебе? И что это за камень?

Меня тошнило от наглости мальчишки, от того, как он пользовался своей безнаказанностью, постоянно напоминая всем, что является сыном начальника Академии и потому не обязан выказывать уважение старшим.

— Единственное, что тебе нужно про него знать, это то, что он не твой, — резко ответил я. — Пойдем.

Если бы у меня были младшие братья, а не сестры, наверное, я был бы не так потрясен тем, что произошло в следующее мгновение. Колдер быстро схватил камень с полки.

— А ну-ка отдай! — потребовал я, возмущенный тем, что он без разрешения взял мою вещь.

— Я хочу на него посмотреть, — ответил он и отвернулся, спрятав камень в ладони.

Он напоминал маленького зверька, норовящего потихоньку съесть свою добычу. Он даже забыл о своем поручении.

— Так что случилось с Гордом? — снова спросил Спинк.

— Его кто-то избил, — с удовлетворением в голосе сообщил Колдер.

Я не видел его лица, но не сомневался, что он улыбается. И тут я разозлился. Схватив наглеца за плечо, я рывком развернул его к себе и сдавил запястье мальчишки с силой двумя пальцами. Он тут же выпустил камень, я подхватил его и положил на место, и все это одним движением.

— Пойдем, — велел я ему, не обращая внимания на злобный и в то же время изумленный взгляд, которым одарил меня сыночек полковника.

Колдер прижал руку к груди и принялся тереть запястье.

— Никогда больше не касайся меня своими погаными руками, ты, крестьянский ублюдок, — прошипел он, и его голос был полон яда. — Ты получил еще одну галочку в списке провинностей против меня. Неужели ты думаешь, будто другие не знают, как ты отравил меня «табаком», а потом потешался надо мной? Ну, ничего, у меня достаточно друзей, которые помогут мне отомстить.

— Я тут ни при чем! — изумленно воскликнул я и тут же понял, что смолчать было бы разумнее.

Своей репликой я практически признал, что та история с табаком была вовсе не несчастным случаем.

— Это произошло здесь, в Карнестон-Хаусе, — холодно проговорил он и отвернулся. — В вашем дозоре. Вы все присутствовали. И все принимали в этом участие. Не надейся, что я ни о чем не догадался или что мой отец не знает, как вы меня обидели. В Писании говорится, кадет: «Зло всегда вернется к тому, кто его творит, потому что добрый бог справедлив». А теперь следуйте за мной, и вы увидите, что такое справедливость.

Продолжая прижимать руку к груди, он вышел из нашей спальни. Я быстро натянул шинель и двинулся следом. Спинк, уже полностью одетый, ждал нас на лестнице. Увидев нас, мой друг начал спускаться, но я успел заметить, что он сильно побледнел.

— Тебе приказали привести именно меня и кадета Бурвиля? — равнодушно спросил он Колдера.

— Толстяк Горд, похоже, решил, что, кроме вас, никто не захочет помочь ему дойти до казармы, — с презрением ответил он. — Лично меня это нисколько не удивляет.

Больше мы не задавали ему вопросов. Сержант Рафет поднял глаза и молча проводил нас взглядом. По-видимому, он уже знал, куда мы направляемся, или дал нам возможность устроить себе настоящие неприятности.

Мы вышли под холодный проливной дождь. Моя шинель еще не успела высохнуть, но шерсть хранила тепло, однако она становилась тяжелее с каждым шагом. Колдер поднял воротник и быстро зашагал впереди нас.

Мне еще не приходилось бывать в лазарете, поскольку до сих пор такой необходимости не возникало. Как выяснилось, он располагался в довольно ветхом деревянном здании, высоком и узком, которое стояло в стороне от учебных корпусов и дорожек, проложенных по территории Академии. Сейчас из его окон лился призрачный желтый свет масляных фонарей. Мы поднялись вслед за Колдером на крыльцо, протестующе заскрипевшее под нашими ногами. Мальчишка, не постучав, распахнул дверь, а затем, даже не остановившись, чтобы снять шляпу и шинель, провел нас через приемную, где за столом дремал от скуки лысый старик.

— Эти кадеты пришли за толстяком, — сообщил Колдер и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь, ведущую вглубь здания.

Мы попали в коридор, тускло освещенный лампами, висящими на разных расстояниях друг от друга. Колдер уверенно направился к очередной двери, толкнул ее плечом и, прежде чем мы успели переступить порог, объявил:

— Я привел его друзей, чтобы они помогли ему дойти до Карнестон-Хауса.

Мы со Спинком вошли в маленькую комнатку. Горд сидел на самом краю узкой кровати, наклонившись вперед и опустив голову. Его форма была в ужасающем состоянии: мокрая, покрытая липкой грязью, все пуговицы, даже на рубашке, расстегнуты. Горд никак не отреагировал на наше появление, а вот человек, который им занимался, внимательно посмотрел в нашу сторону.

— Спасибо, Колдер. Думаю, тебе пора возвращаться домой. Твоя мама наверняка волнуется, что тебя нет дома в такое позднее время.

Он был крайне вежлив с маленьким мерзавцем, но я сразу понял, что Колдер ему не нравится, так же как не сомневался в том, что тот и не подумает убраться восвояси.

Так и получилось.

— Моя мать не следит за моим режимом с тех пор, как мне исполнилось десять лет, доктор Амикас. А отец…

— Уверен, будет очень рад увидеть тебя и узнать, как ты нам помог, сообщив о раненом кадете. Спасибо, Колдер. Передай отцу мои наилучшие пожелания.

Мальчишка упрямо топтался на пороге еще пару минут, но мы хранили молчание и вообще не обращали на него никакого внимания. Наконец он понял, что, оставшись, ничего интересного больше не увидит.

— До свидания, доктор. Я передам ваши слова полковнику Ститу.

Последние слова он особенно подчеркнул интонацией, словно мы каким-то непостижимым образом могли забыть, что его отец возглавляет Академию. Затем он четко повернулся и вышел из маленькой комнатки. Он громко протопал по коридору, затем резко хлопнула входная дверь. Только после этого доктор подошел к нам.

Он был уже немолод, очень худ и имел впечатляющих размеров лысину, окруженную коротко остриженными седыми волосами. Довершали картину круглые очки без оправы и белый халат, покрытый коричневыми пятнами, отстирывать которые не взялась бы ни одна прачка. Однако его рукопожатие, коим он не погнушался обменяться с кадетами, оказалось на удивление сильным.

— Доктор Амикас, — представился он, и я уловил сильный запах трубочного табака, окружавший его подобно облаку. Пожилой доктор почти постоянно кивал головой и, прежде чем заговорить, смерил нас оценивающим взглядом поверх очков. — Юный Колдер примчался сюда примерно час назад в невероятном волнении и сообщил, что обнаружил кадета из новых аристократов, пребывающего в самом плачевном состоянии. — Доктор пошевелил губами, словно бы удивляясь отсутствию во рту привычной трубки, и, осторожно подбирая слова, продолжал: — Мне показалось, что он знает несколько больше, чем полагается тому, кто нашел его случайно. Разумеется, ваш друг полностью подтвердил рассказ Колдера, поэтому мне пришлось им поверить.

Он показал рукой на Горда, который с того момента, как мы вошли, так и не поднял головы и не произнес ни слова.

— А что с ним случилось, сэр?

По тому, как Спинк задал вопрос, можно было подумать, что самого Горда в комнате действительно не было.

— Он говорит, что поскользнулся на ступенях библиотеки и скатился вниз, а потом попытался доползти до казармы. — Доктор сдался, достал из одного кармана брюк трубку, а из другого — кисет с табаком. Закончив с приготовлениями, он с удовольствием раскурил свою трубку. Сделав несколько глубоких затяжек, он снова заговорил, но на сей раз его голос звучал холодно и профессионально. — Однако же мне представляется, что на него напали несколько человек, одни его держали, а другие били. Он получил множество ударов, но ни одного по лицу. — Доктор снял очки и устало потер переносицу. — Боюсь, за годы, проведенные в Академии, я стал специалистом по синякам, которые появляются после нападений из засады. Как же я от этого устал! — с неподдельной болью добавил он.

— Колдер сообщил нам, что Горда избили, — вставил я.

Услышав мои слова, наш друг поднял голову и бросил на меня странный взгляд, но я не понял, что он означал.

— Думаю, мальчишка все видел, — кивнул доктор. — Колдер часто первым прибегает и докладывает о происшествиях с первокурсниками. Он нередко сообщает о «несчастных случаях», свидетелем которых, по его словам, явился. Должен заметить, что первокурсникам из Скелтзин-Холла не везет особенно часто — они постоянно падают с лестниц или натыкаются на закрытые двери. Меня огорчает, что эта болезнь распространилась и на Карнестон-Хаус. — Доктор снова надел очки и сложил руки на груди. — Но никто никогда не опровергает того, что говорит этот маленький сплетник. И у меня нет оснований, чтобы попытаться положить конец безобразиям.

Он выразительно посмотрел на Горда, но тот сосредоточился на застегивании пуговиц и даже не поднял на доктора глаз. Я заметил, что костяшки пальцев у него распухли и ободраны, значит он не сдался без боя.

— Получается, что первокурсников из семей новых аристократов избивают?

Мне показалось, что Спинка это открытие поразило гораздо сильнее, чем меня.

Доктор Амикас фыркнул и с горечью проговорил:

— Я мог бы так сказать, основываясь на том, что вижу, когда обследую своих пациентов. Но эпидемия «несчастных случаев» косит не только первокурсников. В моих бумагах имеются отчеты о самых разных происшествиях — например, совершенно неожиданно упала ветка дерева, или склон реки оказался слишком скользким. — Он строго посмотрел на нас. — Тот второкурсник чуть не утонул. Не знаю, что заставляет вас всех молчать. Неужели вам нужно, чтобы кто-нибудь погиб, прежде чем вы начнете говорить правду? Ведь до тех пор, пока вы не начнете сами себя защищать, я не смогу ничего для вас сделать. Ничего.

— Сэр, прошу меня простить, но мы впервые об этом слышим. Я не предполагал, что в Академии происходят подобные вещи. — Спинк был потрясен.

Я молчал, но у меня возникло очень необычное ощущение, будто я слышу то, что уже знал. Неужели я и вправду догадывался, что в Академии творятся такие мерзости?

— Не предполагали? В этом году я уже отправил домой двоих ребят. Одного с серьезным переломом ноги, а у того, что свалился в реку, началось воспаление легких. И теперь передо мной сидит юноша с синяками на груди и животе размером с кулак и утверждает, будто бы свалился с лестницы. — Доктор снова сорвал очки и принялся яростно протирать их полой халата. — Неужели вы думаете, что мерзавцы, которые такое сотворили, станут уважать вас за трусливое молчание? Или вам кажется, что, покрывая все эти издевательства, вы проявляете мужество и верность кодексу чести?

— Я ни о чем таком не догадывался, сэр, — упрямо повторил Спинк, и я услышал в его голосе гнев.

— Зато теперь знаете. И хорошенько подумайте над моими словами. Все трое. — Доктор стоял, опираясь на спинку кровати, на которой сидел Горд. Затем он неожиданно резко вскинул голову. — Я родился целителем, а не солдатом. Обстоятельства заставили меня надеть военную форму, но поверх нее я ношу белый халат. И все же иногда я чувствую, что боевого духа во мне больше, чем в вас, будущих солдатах. Почему вы все это терпите? Почему?

Никто из нас даже не попытался ему ответить. Он покачал головой, словно ему была отвратительна наша бесхарактерность.

— Ладно, отведите своего товарища в казарму. У него ничего не сломано, кровотечений нет, в общем, завтрашний день он кое-как переживет. А к началу следующей недели снова будет чувствовать себя совершенно нормально. — Затем он повернулся к Горду. — Прими один из тех порошков, что я тебе дал, перед сном, а другой утром. Ты будешь немного больше обычного хотеть спать, но на занятиях высидишь. И ешь поменьше, кадет! Если бы ты не был таким толстым, то смог бы дать им отпор или по крайней мере убежать. Предполагается, что ты должен выглядеть как солдат, а не как хозяин таверны!

Горд промолчал, только еще ниже опустил голову. Я поморщился: слова доктора показались пусть и правильными, но слишком резкими. Горд медленно поднялся с кровати, и я почти чувствовал его боль. Он тихонько застонал, одергивая измазанный землей мундир, к зеленой ткани которого кое-где прилипли сосновые иголки. Он не мог так испачкаться на ступеньках библиотеки. Горд потянулся к пуговицам, словно собрался их застегнуть, но потом бессильно уронил руку.

— Вам не нужно было за ними посылать, сэр. Я бы и сам дошел.

Больше он ничего не сказал. Когда мы со Спинком попытались помочь ему встать, он сердито дернул плечом, сам поднялся на ноги и, слегка покачнувшись, направился к двери. Мы последовали за ним. Доктор смотрел нам вслед.

Мы вышли наружу, и оказалось, что дождь прекратился, но голые ветви деревьев яростно раскачивались на ветру.

— Что с тобой случилось? Куда ты ходил и почему ушел?

Горд промолчал, и тогда Спинк добавил:

— Я победил Триста. Он передо мной извинился. Он бы и перед тобой извинился, если бы ты там был.

Горд никогда не умел ходить быстро, а сейчас и вовсе плелся, едва переставляя ноги. Наконец он соизволил ответить, и мне пришлось повернуться к нему, чтобы услышать тихие слова сквозь завывания ветра.

— Понятно. И это все решает, так? Твоя победа и его извинения навсегда положили конец его насмешкам и презрению, которое он ко мне испытывает. Спасибо, Спинк.

Я впервые слышал, чтобы Горд говорил с таким сарказмом и горечью. Мы со Спинком одновременно остановились. А Горд продолжал идти вперед, придерживая руками кое-как запахнутый мундир, чтобы хоть немного защититься от пронизывающего ветра.

Мы переглянулись, а затем поспешили за ним. Спинк схватил Горда за локоть.

— Я хочу знать, что на самом деле произошло, — настаивал он. — Я хочу знать, почему ты ушел из комнаты, никому ничего не сказав.

Неожиданно я подумал, что мне не понравятся ответы на эти вопросы.

Горд стряхнул руку Спинка и, продолжая медленно брести, все так же негромко ответил:

— Я ушел, потому что не хотел стать свидетелем того, как кто-нибудь из вас нарушит правила Академии. Потому что, следуя кодексу чести, я должен был бы об этом сообщить. — Голос его звучал напряженно, но я так и не понял, от боли или от гнева. — Случилось же со мной следующее: я пошел в библиотеку и обнаружил, что она закрыта. Затем упал с лестницы. А потом Колдер сбегал к доктору и доложил, что он меня нашел. Из лазарета подоспели санитары и забрали меня. Когда доктор попросил меня назвать двух кадетов, которые могли бы отвести меня в казарму, я назвал вас. Но только потому, что иначе он не отпустил бы меня из лазарета. А мне очень хочется уехать завтра вечером в карете с гербом моей семьи на дверцах.

Горд шел очень нетвердой походкой, но мы, как ни странно, двигались с ним в ногу.

— За что ты на меня злишься? — едва слышно спросил Спинк.

Я хотел-таки выяснить, что на самом деле с ним произошло, но промолчал, понимая, что, пока эти двое не разберутся между собой, я ответа не получу.

— А ты не понимаешь?

На самом деле это был вовсе не вопрос, Горду нужно было услышать признание Спинка в том, что он так ничего и не осознал.

— Нет! Я думал, ты будешь благодарен за то, что я за тебя вступился, когда тебе самому не хватило характера показать Тристу, что почем! — Спинк уже не мог сдерживать гнев.

Горд молчал на протяжении целых десяти шагов. Когда он заговорил, я понял, что он потратил это время на то, чтобы взять себя в руки и подобрать правильные слова.

— Я взрослый человек, Спинк. Да, я толстый, и, возможно, это недостаток, а может быть, добрый бог хотел, чтобы я был именно таким. Но я не ребенок и в состоянии сам разобраться со своей жизнью. Ты считаешь, что я должен сражаться с теми, кто жесток. Доктор сказал, что я должен измениться, чтобы у них было меньше поводов ко мне цепляться. А вот я думаю, что мне не следует делать ни того ни другого.

Горд остановился на мгновение, а потом свернул с дорожки и прошел по замерзшей лужайке к большому дубу. Прислонившись к его мокрому стволу, он попытался отдышаться. Мы молчали, сверху, с голых веток, на нас падали тяжелые капли. Я посмотрел на Горда, и в голове у меня промелькнуло воспоминание о воспоминании, как будто увидел что-то — или кого-то. А потом он снова заговорил, и туманный образ исчез.

— Я думаю, что измениться должны те, кто издевается над другими. Я не питаю никаких иллюзий на свой счет. В драке Трист легко меня победит. А одержав верх, станет использовать победу для того, чтобы оправдывать все свои последние действия. Он считает, что мой внешний вид определяет то, как он имеет право со мной обращаться. А ты уверен, что, победив его в банальной драке, что-то ему доказал. Но это не так. Ты лишь продемонстрировал свое с ним единодушие касательно того, что правила устанавливает более сильный.

Я так не считаю. Если я попытаюсь жить по вашим правилам, я потерплю поражение, а это в мои планы не входит. Значит, я не стану размахивать кулаками, будь передо мной Трист или кто-либо другой. Я одержу победу иначе.

Мы молчали. Меня поразило, что эти храбрые слова исходят от неуклюжего толстяка, который стоял, привалившись к дереву, и никак не мог перевести дух. Думаю, Спинку пришла та же мысль, потому что он проворчал:

— Мы военные, Горд. Солдат должен стремиться к тому, чтобы быть физически сильнее своего противника. Ведь именно так мы поддерживаем нашего короля и защищаем страну.

Горд собрался с силами, чтобы продолжать путь, и мы пошли вслед за ним обратно на дорожку. Ветер еще больше усилился, и первые тяжелые капли предупредили, что скоро снова польет дождь. Я хотел прибавить шагу, но сомневался, что Горд сможет идти быстрее. В окнах казарм, этаж за этажом, начал гаснуть свет, и я знал, что, если мы вернемся в Карнестон-Хаус после отбоя, сержант Рафет задаст нам парочку очень неприятных вопросов. Мне совсем не хотелось получить еще несколько взысканий, но, сжав зубы, я сказал себе, что ради дружбы со Спинком выдержу все.

Снова зазвучал голос Горда, но теперь мне показалось, что он заметно окреп:

— На самом примитивном уровне армия и кавалла — это действительно в первую очередь физическая мощь. И я не стану с этим спорить. Но волею доброго бога я родился сыном-солдатом, а волею короля мой отец стал аристократом, значит мне суждено стать офицером. И физическая сила тут ни при чем, Спинк. Ни один офицер не сможет одержать победу, если за ним не пойдут его люди. Командир ведет за собой собственным примером и используя свои мозги. С мозгами у меня все в порядке, и я не намерен сам себя загонять в ситуацию, которая станет примером того, что меня можно избить и, таким образом, сломить. И ты не смей. Если тебе опять приспичит драться с Тристом, знай, что ты дерешься не за меня, а за себя. Ты пытаешься спасти свою бедную гордость, страдающую оттого, что тебе приходится принимать помощь от толстяка. В твоей голове плотно засела мысль, что сие почему-то тебя дурно характеризует, и именно поэтому Тристу удалось вывести тебя из равновесия. Но мои сражения принадлежат мне, и я поведу их так, как посчитаю нужным. И одержу победу.

После его слов наступила жуткая тишина, и вдруг начался сильный ливень, тут же промочивший нас насквозь. Больше всего мне хотелось броситься под крышу, Горду, похоже, тоже, потому что он обхватил себя руками за плечи, опустил голову и пошел быстрее. Я решил, что наконец могу задать свой вопрос:

— Так что же все-таки с тобой случилось? Колдер сказал, что тебя избили.

Горд очень тяжело дышал, но нашел в себе силы ответить:

— Колдер может говорить все, что пожелает и кому пожелает. Я упал с лестницы. И это правда.

Спинк сообразил первым.

— Ты имеешь в виду, часть правды, и поэтому ты можешь твердить, что свалился с лестницы. Ты чтишь кодекс превыше всего. Когда ты упал, Горд? Когда стал от них убегать или после того, как они тебя избили?

Горд упрямо шагал вперед. Я посмотрел на Спинка и попытался сморгнуть капли дождя с ресниц.

— Он не скажет.

Я чувствовал себя ужасно глупо, поскольку не сразу понял совершенно очевидную вещь. Упрямо повторяя версию о падении, Горд удерживает случившееся на своей территории. Парни, которые на него напали, не смогут открыто хвастаться тем, что они сделали. Конечно же, их друзья обо всем узнают. Но если Горд открыто не признает, что его избили, что он потерпел поражение, упрямый толстяк отнимет у них победу — или хотя бы часть ее.

Погрузившись в задумчивость, я пошел чуть медленнее. Итак, признав, что Спинк и Трист обладают качествами настоящего лидера, которых нет у меня, я кое-чего не заметил. Трист полагался на свою внешнюю привлекательность. Я уже видел, какой эффект она произвела на Колдера, вот только результат для мальчишки был не самым приятным. Спинк — жесткий, упрямый, сын военного героя. Он дарит, но и требует взамен огромную преданность. Те из нас, кто шел за Спинком, видели в нем эти качества и потому питали к парню искреннее уважение. Но чем больше я о нем думал, тем яснее осознавал, что он далеко не всегда заглядывает вперед, с тем чтобы представить, к каким последствиям может привести тот или иной поступок.

Сегодня он вызвал мое восхищение тем, что бросил вызов Тристу, невзирая на очевидную разницу в силе и росте, и, действуя нешаблонно, одержал над ним победу и подчинил своей воле. Но только сейчас я задумался над ситуацией, которая сложилась из-за его опрометчивости. Они с Тристом, устроив драку, чтобы решить свои разногласия, поставили нас всех в очень непростое положение. Мы стали свидетелями того, как было нарушено правило Академии, но ни один из нас не сдержал торжественной клятвы и не доложил о происшествии. Меня это очень беспокоило, хотя я знал, что чувствовал бы себя значительно хуже, если бы помчался к сержанту Рафету.

И только Горду хватило ума защититься от этого. Даже сейчас, несмотря на то что он был страшно избит, а завтра его ждал невероятно тяжелый день, он заставлял свое тело подчиняться рассудку. Я считал его слабым из-за абсолютно неподходящей кавалеристу комплекции. Но на самом деле вот сейчас, задумавшись, я вдруг понял, что Горд ел не больше остальных. Возможно, ему просто на роду написано быть полным, и тут уж ничего не попишешь.

И теперь я уже не сомневался в том, что он обладает незаметными с первого взгляда качествами командира, на которые раньше никто не обращал внимания. Даже если сейчас Горд возглавляет отряд всего из одного человека — самого себя, — он достоин уважения и восхищения. До самого вечера я был уверен: толстяк держится Спинка, потому что тот выделяется среди остальных. Но, скорее всего, все было как раз наоборот — предложив ему помощь, Горд не шел за ним, а давал Спинку возможность последовать за собой. В таком случае, если Спинк идет за Гордом, а я — за Спинком, получается, что я признал Горда своим командиром?

Мы уже свернули на дорожку, ведущую к Карнестон-Хаусу, когда мимо нас промчался Колдер, направлявшийся в лазарет. Он затормозил и крикнул нам:

— Похоже, сегодня несчастливая ночь для сыновей новых аристократов! Я снова бегу за доктором.

Затем он развернулся и скрылся в темноте.

— Не нравится мне это, — пробурчал я.

— Он появился со стороны подъездной дороги, — задыхаясь, проговорил Горд. — Нужно пойти и посмотреть, кто пострадал.

— Ты едва на ногах держишься, Горд, — покачал головой я. — Тебе нужно лечь. Спинк, проводи его, а я посмотрю, кого еще нашел Колдер.

Я ожидал услышать возражения Спинка или уверения Горда, что он сможет добраться до казармы сам, но толстяк только с несчастным видом кивнул, а Спинк предупредил:

— Если ты вскорости не вернешься, я за тобой приду. И будь осторожен.

Довольно необычное предупреждение на территории Академии, и я сразу пожалел, что вызвался пойти узнать, в чем дело, но отступать было уже поздно. Я кивнул своим товарищам и побежал в сторону подъездной аллеи, сражаясь с порывами ветра и ежась под струями ледяного дождя. Вокруг никого не было, и я, решив, что Колдер наврал, собрался было вернуться в Карнестон-Хаус, но тут услышал слабый стон. Я принялся оглядываться по сторонам и в какой-то момент заметил едва уловимое движение в густой тьме под деревьями, растущими вдоль подъездной аллеи. Я бросился туда и увидел распростертое на мокрой земле тело несчастного. Он был в темной шинели, его окутывал непроглядный мрак, и можно было только удивляться тому, как Колдер его заметил.

— Вы ранены? — задал я совершенно идиотский вопрос и опустился на колени рядом со скрючившейся фигурой. В ту же секунду меня обдало резким запахом крепкого спиртного, и я холодно осведомился: — Или просто перебрали?

Видимо, я не смог скрыть осуждения, ведь кадетам запрещено употреблять спиртные напитки на территории Академии, а преподаватели вряд ли станут напиваться до такого свинского состояния.

— Не перебрал, — едва слышно прохрипел он.

Голос показался мне знакомым, и я наклонился, чтобы получше разглядеть черты лица, перепачканного грязью и запекшейся кровью. К своему крайнему изумлению, я узнал кадет-лейтенанта Тайбера, спасшего меня от унижения во время «посвящения». Я решил не спорить с ним по поводу запаха спиртного.

— Но вы ранены. Не шевелитесь. Колдер ушел за доктором.

Было слишком темно, и я не видел, насколько серьезно он пострадал, но понимал, что трогать его нельзя. Единственное, что я мог для него сделать, это оставаться рядом, пока не подоспеет помощь.

Несмотря на мое предупреждение, Тайбер пошевелился, словно пытался встать.

— Они напали на меня, прятались в кустах. Четверо. Мои бумаги?

Я огляделся по сторонам и в нескольких футах от Тайбера заметил на земле темное пятно. Оказалось, что это его ранец, рядом лежала перепачканная в грязи книга и несколько смятых листков бумаги. Я собрал их на ощупь и отнес ему.

— Я нашел ваши бумаги, — радостно сообщил я.

Он ничего не ответил.

— Лейтенант Тайбер?

— Он отрубился, — произнес чей-то голос из темноты, и от неожиданности я подскочил на месте.

Сержант Дюрил, пожалуй, не ограничился бы одним камнем, если бы оказался сейчас рядом. Я не заметил, что ко мне приблизились сразу три человека и остановились в паре шагов за моей спиной.

— Нализался как сапожник, — заявил тот, что стоял слева. Я повернул голову, чтобы взглянуть на него, но он поспешно отошел назад. Его лица я так и не видел, однако голос показался мне смутно знакомым. И еще мне удалось разглядеть под шинелью форму — значит, кадет. — Мы видели, как он приехал. В экипаже из города. Он доплелся досюда, а потом вырубился.

Если бы я не стоял на коленях около Тайбера, вряд ли я сообразил бы, что произошло, но теперь все стало ясно. Кадет, заговоривший со мной, был третьекурсником по имени Джарис, это он заставил меня маршировать по плацу в одном белье во время «посвящения».

И тут я сморозил глупость. К сожалению, я это понял, только когда слова уже были произнесены.

— Он сказал, что на него напали четыре человека.

— Он с тобой разговаривал? — с явственной тревогой спросил другой кадет, голоса которого я не узнал.

— А что еще он сказал? — сурово поинтересовался кадет Ордо, и куски головоломки встали на свои места. Получившаяся картинка мне не понравилась. — Что он сказал? — настаивал Ордо.

Он вплотную подошел ко мне — судя по всему, жестокого третьекурсника совсем не беспокоило то, что я мог его узнать.

— Больше ничего. На него напали четыре человека. — Голос у меня предательски дрожал, отчасти это было от холода, но, говоря по правде, страх был сильнее.

— Он же пьян в стельку! Кто ему поверит? Катись по своим делам, кадет. Мы приведем помощь.

— Колдер уже отправился за доктором, — сообщил я, ни секунды не сомневаясь, что он прекрасно об этом осведомлен. — Он меня сюда послал, — уже увереннее добавил я и тут же засомневался, правильно ли поступил.

Колдер не станет свидетельствовать против них, даже если они оттащат меня в сторону, убьют, а тело сбросят в реку. Под проливным дождем, на пронизывающем ветру, рядом с потерявшим сознание или умершим Тайбером такая перспектива не казалась мне невероятной. Больше всего мне хотелось подняться на ноги, стряхнуть грязь с колен и сказать, что я возвращаюсь в казарму. Но я был не настолько труслив, чтобы оставить Тайбера с ними, правда, высказать вслух свои подозрения все ж таки боялся. Они видели, как он в подвыпившем состоянии вылез из экипажа, и набросились на него, понимая, что в таком состоянии ему с ними не справиться.

— Иди в казарму, кадет Бурвиль, — тихо приказал мне Ордо. — Мы о нем позаботимся.

Случайность спасла меня от необходимости решать, кто я — трус или настоящий мужчина. Я услышал хруст гравия и различил в темноте фигуру доктора Амикаса. Он держал в руке фонарь, и его окружал маленький ореол света. За ним следовали два крепких санитара с носилками. Я испытал такое облегчение, что, если бы уже не стоял на четвереньках, мог бы и упасть. Помахав рукой, я громко крикнул:

— Сюда! Кадет-лейтенант Тайбер ранен.

— Мы думаем, что его избили в городе. Он приехал сюда в экипаже, вышел и потерял сознание. Он пьян, — бодро отрапортовал кадет Ордо.

Я ожидал, что его товарищи подтвердят озвученную версию, но, оглянувшись, никого не увидел — по всей видимости, Джарис и незнакомый третьекурсник под шумок решили исчезнуть.

— С дороги, юноша! — приказал мне доктор, и я торопливо отодвинулся в сторону.

Поставив фонарь рядом с Тайбером, он пристально посмотрел на лейтенанта и, пробормотав под нос: «Плохо дело», не без труда опустился на колени. Пожилой доктор все еще тяжело дышал после быстрой ходьбы, но не обращал на это внимания. А я вынужден был отвернуться, ибо испугался, что меня вытошнит. Тайберу нанесли сильнейший удар по голове, и около уха зияла большая открытая рана.

— Он что-нибудь говорил? — Доктор посмотрел мне прямо в глаза.

— Он был без сознания, когда мы его нашли, — вмешался Ордо.

Но Амикас был отнюдь не дураком.

— Постой, минуту назад я слышал от тебя, что он приехал в экипаже. Сомневаюсь, чтобы возница согласился взять кадета, находящегося без сознания. И уж вряд ли он просто выбросил бы его из повозки, а потом уехал. — В голосе доктора звучал холодный жесткий скептицизм, и я, набравшись смелости, поведал о том, как все было на самом деле:

— Он немного поговорил со мной, когда я к нему подошел. Мы вели Горда в Карнестон-Хаус и встретили Колдера. Он сообщил, что кто-то пострадал. Поэтому я побежал сюда, чтобы узнать, смогу ли чем-нибудь помочь. Тайбер был в сознании. Он сказал, что он не пьян. И что на него напали четыре человека. А еще он попросил меня найти его бумаги.

Доктор опустил голову, понюхал Тайбера и снова отодвинулся от него.

— Ну, судя по запаху, он не слишком трезв. Но спиртное не способно проломить череп — насколько мне известно. Да и грязи такой в городе нет. Ему чертовски повезло, что он остался жив после такого удара. Положите его на носилки и несите в лазарет.

Доктор встал и поднял фонарь, а санитары в это время осторожно укладывали Тайбера на носилки. Я посмотрел на доктора и с удивлением обнаружил, что сейчас он выглядел как дряхлый старик — лицо изрезано глубокими морщинами, глаза стали какими-то безжизненными.

— Он мог испачкаться здесь, когда упал, пытаясь добраться до своей казармы, — неожиданно заявил Ордо.

Мы все дружно повернулись к нему. Его объяснение показалось мне слишком искусственным и, видимо, доктору тоже, потому что он вдруг сердито рявкнул:

— Пойдешь с нами. Напишешь все, что видел, и поставишь свою подпись. Бурвиль, возвращайся в казарму. А ты, Колдер, немедленно отправляйся домой. Я больше не хочу тебя сегодня видеть.

Мальчишка стоял на самой границе круга света и смотрел на Тайбера со смешанным чувством ужаса и восторга. Когда доктор с ним заговорил, он вздрогнул и, ни слова не говоря, умчался в темноту. Я наклонился и поднял ранец и бумаги раненого лейтенанта.

— Дай мне, — резко приказал доктор, и я послушно протянул ему вещи Тайбера.

До тех пор, пока мне было по пути с доктором, я шел возле изголовья носилок. Фонарь в руке пожилого лекаря раскачивался на ветру, и тени метались по лицу Тайбера, искажая его черты. Раненый был очень бледен.

Я свернул на дорожку, ведущую к Карнестон-Хаусу, и увидел, что в окнах на верхнем этаже уже не горит свет, но фонарь у двери еще не погасили. Войдя внутрь, я собрал остатки мужества и доложил о случившемся сержанту Рафету. Он не сводил с меня глаз, пока я, заикаясь, объяснял, почему опоздал. Я думал, что получу от сержанта очередное взыскание, но он только кивнул и сказал:

— Твой друг доложил, что кто-то пострадал и ты пошел посмотреть, не нужна ли помощь. В следующий раз ты должен сначала прийти сюда и поставить меня в известность о происшествиях подобного рода. Я бы послал с тобой кого-нибудь из старших кадетов.

— Слушаюсь, сэр, — устало проговорил я и направился к лестнице.

— Ты сказал, что пострадал кадет-лейтенант Тайбер.

Я снова повернулся к нему:

— Да, сэр. Его сильно избили. Он был пьян, поэтому не думаю, что он сопротивлялся.

Нахмурившись, сержант переспросил:

— Пьян? Только не Тайбер. Он не пьет. Получается, кто-то врет, — задумчиво пробормотал он, но, видимо, решив, что сказал лишнее, резко захлопнул рот. — Иди спать, кадет. И не шуми, — велел он, и я побрел наверх.

Спинк, уже переодевшийся в ночную рубашку, ждал меня около камина в учебной комнате. Мы вместе отправились в нашу спальню, и я, раздеваясь, рассказал ему, что произошло. Спинк молчал. Я встряхнул мокрую шинель, понимая, что за ночь она не высохнет и завтра мне придется надеть ее сырой. Не слишком приятная мысль перед сном. Я попытался думать про Карсину, но почему-то сегодня она показалась мне страшно далекой. По-видимому, сейчас гораздо важнее было решить, как дожить до конца учебного года. Когда я улегся в постель, Спинк вдруг спросил:

— У него пахло спиртным изо рта?

— От него воняло.

Мы оба знали, что это значит. Как только Тайбер поправится, его переведут на испытательный срок и он получит дисциплинарное взыскание. Если он поправится.

— Ты не понял. Запах шел от его дыхания или от одежды?

Я задумался.

— Не знаю. Мне даже в голову не пришло проверить. Наклонившись над ним, я почувствовал дух спиртного, причем очень сильный. Вот и все.

Снова наступила тишина, а потом Спинк с неясной надеждой в голосе очень тихо проговорил:

— Доктор Амикас мне показался человеком умным. Он поймет, был Тайбер пьян или нет.

— Может быть, — не стал спорить я, но не слишком в это поверил; я вообще мало во что теперь верил.

Я заснул, и мне приснился сон. Старая толстая женщина — древесный страж — сидела, прислонившись спиной к стволу, а я стоял перед ней. Лил сильный дождь, и хотя я промок до нитки, она оставалась практически сухой. Капли, падавшие на нее, тотчас исчезали, словно ее плоть состояла из истосковавшейся по воде земли. Но, как ни странно, мне дождь тоже очень нравился. Он был мягким и нежным, а его прохладные прикосновения ласкали кожу. Поляна показалась мне знакомой, будто я здесь уже бывал. Посмотрев на себя, я обнаружил, что слишком легко одет, но мне все равно было тепло и приятно.

— Подойди. — Женщина властным жестом поманила меня к себе. — Подойди и поговори со мой. Я хочу убедиться, что правильно поняла то, что увидела твоими глазами.

Мы отошли от дерева, и я повел ее за собой по извивающейся лесной тропинке между гигантскими деревьями. Местами их могучие кроны полностью защищали нас от дождя. А кое-где вода стекала вниз по листьям и веткам и, окатив нас, впитывалась в землю. Мы, не обращая на это внимания, все дальше углублялись в лес. Мимоходом я заметил, что всякий раз, оглядываясь на идущую позади женщину, лишь при определенном усилии могу различить ее силуэт, ибо у меня возникало стойкое ощущение, что она является частью какого-нибудь дерева. Она касалась рукой ствола или ее волосы скользили по ветвям — в общем, постоянно поддерживала контакт с зелеными великанами. Несмотря на огромное тело, тяжелая поступь женщины была необычно грациозной. В моем сне она олицетворяла собой силу и изобилие. Складки жира и кожи придавали ее телу мягкую округлость, и оно казалось мне не более отвратительным, чем могучий ствол дерева или раскинувшийся у нас над головами шатер из ветвей и листьев. Его впечатляющие размеры свидетельствовали о благополучии и плодовитости, что было крайне важно для людей, живущих охотой и дарами леса. И это тоже представлялось мне знакомым.

Чем глубже я заходил в лес, тем яснее вспоминал этот мир. Я знал тропинку, по которой шел, знал, что она приведет меня к скалам, где ручей сбегает по каменистому склону и внизу, в лесу, превращается в сияющую серебристую арку. Это было опасное место. Булыжники на краю уступа поросли скользкой зеленой травой, но нигде больше вода не была такой холодной и вкусной даже во время дождя. Я все здесь любил, и женщина это знала. То, что она позволила мне отправиться сюда во сне, являлось для меня наградой.

Только вот за что?

— Что произойдет, если погибнет множество сыновей-солдат, которым суждено стать офицерами, и они не попадут на восток, чтобы повести свою армию против леса? — осведомилась она. — Это остановит дорогу? Заставит людей уйти?

Я думал о чем-то своем, но постарался сосредоточиться на ее вопросе.

— Это может на время замедлить их продвижение. Но остановить — нет! На самом деле ничто не остановит строительство дороги. Ты можешь только задержать его. Мой народ верит в то, что дорога принесет ему богатство. Древесину, мясо, меха. А еще откроет путь к морю за Рубежными горами, и тогда появится возможность торговать с теми, кто живет на берегу. — Я печально покачал головой. — Пока богатство зовет мой народ, он найдет способ до него добраться.

Она нахмурилась.

— Ты называешь захватчиков «мой народ», но это неправильно. Я ведь тебе говорила, что с тех пор, как мы забрали тебя, ты принадлежишь только нам. — Она склонила голову набок и посмотрела мне в глаза. Ее взгляд пронзил меня насквозь, и мне показалось, что внутри моего существа она видит другого человека, о существовании которого я и не подозревал. — Что это, сын-солдат? Ты просыпаешься навстречу двум мирам? Это плохо. Так быть не должно.

Она ласково положила руку мне на голову. Ощущение было приятным, и вдруг я почувствовал, как все мои тревоги уходят, а их место занимает уверенность, что все будет хорошо. Улыбнувшись умиротворению, которое, надо полагать, появилось на моем лице, женщина несколько раз провела ладонями по своим волосам, словно бы тоже желая успокоиться, и я действительно откуда-то знал, что она очень взволнована. Затем она поднесла руку к лицу и посмотрела на меня сквозь растопыренные толстые пальцы.

— Ты ничего не сказал о том, как используешь свою магию, сын-солдат. Она живет в тебе с того момента, как ты ее получил. Что ты сделал для нас? Магия тебя выбрала. Я почувствовала, как она взяла тебя к себе. Всем известно, что тот, кого коснется магия бога, становится на путь свершений. Ты обязан выполнить свое предначертание — прогнать захватчиков, заставить их уйти из нашего леса. Что ты сделал?

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

Ее вопрос и мой ответ были знакомы мне, как вечерняя молитва, выученная в детстве. Она снова попыталась объяснить:

— Ты должен был что-то сделать. Какой-то твой поступок выпустит магию наружу, а ты поможешь чарам и станешь великим человеком. Не бойся рассказать мне, магия не станет слабее. А я почувствую себя спокойнее. Прошу тебя, скажи, и я тогда смогу поведать лесу, что уже близок конец ожидания. Стражи больше не могут танцевать. Они устали. И они умирают. А когда смерть заберет последнего, стена падет. И уже ничто в мире не сможет остановить захватчиков. Они будут разгуливать под деревьями, рубить их и жечь. Ты же знаешь, что они станут делать. Вспомни вырубку!

Мы почти подошли к водопаду. Мне ужасно хотелось его увидеть, и я пытался разглядеть серебристые струи за деревьями, но стволы вдруг словно сомкнули ряды, закрывая мне дивный вид. — Я не понимаю вас.

Она вздохнула, и ветер пронесся по кронам деревьев.

— Если бы такое было возможно, я бы сказала, что магия сделала плохой выбор. Ибо тот, кто принадлежит нашему народу, должен знать, как использовать дар. — Она слегка пожала плечами. — Мне придется сделать то, что в моих силах, а их осталось так мало. Для меня время свершений прошло. Мне осталось тихо доживать свой век. Но, я боюсь, ты не сможешь прогнать их сам, и тебе потребуются те крохи моего могущества, что еще сохранились. — Она вздохнула и соединила толстые ладони, и тут же на землю посыпалась мелкая коричневая пыль. — Я кое-что придумала. Это очень древние чары. С их помощью мы сможем сделать захватчиков гораздо слабее. Нет более надежного способа разрушить армию, нежели заставить соплеменников идти друг против друга. Что ж, теперь мы непременно узнаем, как ты смог нам помочь.

Она подняла руку и махнула в мою сторону. Я почувствовал в этом жесте невероятную силу.

— Когда магия тебя найдет, ты услышишь ее зов. И тогда все начнется. Не противься ей.

Мне вдруг стало невероятно страшно. Женщина смотрела на меня, и ее глаза становились все темнее и темнее, она меня осуждала.

— Тебе пора уходить. И прекрати об этом думать.

Я неожиданно проснулся в кромешной темноте нашей спальни. По крыше над головой стучал дождь, вокруг сопели мои товарищи. А в сознании у меня еще кружили осколки диковинного сна. Я прикоснулся к ним, пытаясь собрать воедино, но они рассыпались на отдельные, все более мелкие и мелкие фрагменты. На меня накатила волна ужаса, многократно превосходящего те ощущения, что возникают после обычного ночного кошмара. Это был ужас перед чем-то реальным, чем-то, чего я никак не мог вспомнить. Ветер усилился, и дождь громче застучал по крыше и оконному стеклу, потом ненадолго все стихло, а спустя еще немного времени непогода разбушевалась вновь. Я лежал без сна до самого утра, а потом встал, чтобы начать новый день.

Не знаю, где Горд взял силы, чтобы пережить этот день. Меня, как я и опасался, наказали за незаконченное задание по математике, отчего настроение, естественно, испортилось. А когда я узнал, что кадет-лейтенанта Тайбера нашли мертвецки пьяным и не просто отстранили от занятий, а исключили из Академии за поведение, недостойное офицера, на душе у меня стало совсем погано. Я был уверен, что он не заслужил такого жестокого наказания, но у меня не имелось никаких доказательств. Я даже не мог решиться сообщить о своих подозрениях доктору Амикасу, и меня угнетали сомнения, что тому причиной — трусость или практичность.

Новость о безобразном поступке Тайбера заслонила интерес к тому, что произошло с Гордом. Меня разочаровали мои соседи по комнате тем, что сразу поверили, будто толстяк мог получить столько синяков, свалившись с лестницы в библиотеку. У него красовался роскошный синяк под глазом, и он заметно хромал, когда мы маршировали на занятия и обратно, однако я видел, что он пребывает в приподнятом расположении духа, и это было выше моего понимания.

Настроение у меня не улучшилось, даже когда перед обедом, вернувшись в Карнестон-Хаус, я обнаружил неожиданное послание от дяди. Он сообщал о том, что ему известно о предоставленных всем кадетам коротких каникулах, а также о своем намерении обязательно забрать меня вечером Пятого дня, чтобы «дорогому племяннику» не пришлось проводить выходные в казармах. Спинк, услышав эту новость, честно пытался порадоваться за меня, хотя мы оба понимали, что оставаться в одиночестве ему будет ужасно тоскливо.

— Мне нужно позаниматься, — заявил он. — Я не сомневаюсь, что ты прекрасно проведешь время. Не беспокойся обо мне. Только принеси пирожных с корицей, которые печет твоя маленькая кузина, и постарайся хорошенько повеселиться.

Нейт и Корт тоже получили письма и с огорчением узнали, что их планы круто изменились. Им предстояло провести вечер и ночь у тетки Нейта в Старом Таресе, а их сестры и возлюбленные разместились в доме дяди Корта. Свидание, которого они все так долго ждали, сорвалось, а младшую сестру Нейта наказали, заявив, что она позорит свое доброе имя.

Отсидев последний урок, мы поспешно вернулись в казармы, чтобы забрать вещи. На площадке между вторым и третьим этажами меня умудрился обогнать Горд, а спустя минуту мы едва не столкнулись лбами в дверях комнаты для занятий. На плече у него уже висел мешок, а на распухшем лице сияла широкая улыбка. — Чему это ты так радуешься? — резко спросил я.

Он пожал плечами:

— Я увижу родителей — мой отец приехал на Совет. И я всегда получаю огромное удовольствие от встреч с дядей. Кроме того, там будет Силима. Она живет всего в нескольких милях от дядиного дома.

— А кто такая Силима? — осведомился я, и проходившие мимо кадеты остановились, чтобы выслушать ответ.

— Моя невеста, — заявил Горд и неожиданно густо покраснел.

Раздались смешки, но он молча вытащил миниатюрный портрет девушки с черными волосами и огромными карими глазами. Она была ошеломляюще красива, а когда Трист спросил, знает ли невеста, какая судьба ее ждет, Горд с достоинством ответил, что ее привязанность и вера в него помогли ему пережить трудные времена. И вновь меня поразило, что Горд совсем не таков, каким казался. Он уехал первым из нас, за ним последовали другие, поскольку все заранее собрали вещи.

Мы со Спинком зашли в нашу спальню. Он грустно наблюдал за моими сборами, а потом спустился вниз составить мне компанию в ожидании кареты. Один за другим подъезжали экипажи и увозили кадетов. Я видел, что Спинк ужасно завидует им — еще бы, они получили возможность на два дня избавиться от однообразия казарменной жизни. Однако он держался как настоящий солдат, заметив лишь, что мне предстоит есть пищу, приготовленную для удовольствия, а не для утоления голода.

Я был более чем уверен, что дядя просто пришлет за мной карету с возницей. Вот почему я так удивился, когда увидел, что забрать меня приехал не только сам дядя, но и кузина Эпини. Возница распахнул дверцу, и дядя, спустившись по ступенькам кареты, тепло со мной поздоровался. Конечно, я представил ему Спинка, и дядя Сеферт вежливо пожал моему другу руку и задал несколько вопросов о жизни в Академии и успехах в учебе.

Эпини, оставшаяся одна в карете, не утерпела и без посторонней помощи соскочила на землю. Я краем глаза наблюдал, как она отошла от нас на несколько шагов и принялась с любопытством разглядывать административное здание. Она была похожа на тростинку — в глаза сразу бросался большой кружевной воротник, выгодно подчеркивавший ее тонкую фигурку. Я привык видеть женщин и девушек ее возраста в платьях со множеством оборок, с турнюрами, кринолинами и прочими новомодными штучками. Платье Эпини, сшитое из блестящей ткани в бело-голубую полоску, больше походило на детское и оказалось достаточно коротким, чтобы из-под него выглядывали маленькие черные сапожки. Из тульи ее шляпки, похожей на покосившуюся кружевную башенку, словно из вазы, торчали три голубых цветка. Шляпка была такой уродливой, что я сразу сообразил — это самый писк моды. На шее у кузины я заметил амулет, который она почему-то держала в зубах. Когда она подошла поближе, я разглядел, что это свисток, сделанный в форме выдры, и стало понятно происхождение тихого свиста, сопровождавшего почти каждое ее движение. Она остановилась рядом с дядей и некоторое время слушала рассказ Спинка о его курсовом проекте по инженерному делу. Потом вздохнула и довольно громко свистнула.

Дядя искоса посмотрел на нее, а меня, честно говоря, весьма смутило поведение кузины. Я не сомневался в том, что дядя сделает ей замечание — именно так поступил бы мой отец, если бы одна из его дочерей нарушила правила приличия в компании мужчин. Однако дядя сделал кислое лицо и вздохнул:

— Моя избалованная дочь намекает, что я должен вас познакомить.

Спинк вопросительно посмотрел на меня, а потом принял решение. Вежливо поклонившись, он самым светским тоном изрек:

— Буду очень рад.

— Не сомневаюсь, — сухо ответил дядя. — Кадет Спинрек Кестер, имею удовольствие представить вам свою дочь, Эпини Хелицию Бурвиль. Эпини, вынь свисток изо рта. Я уже жалею, что купил тебе эту безделушку.

Эпини выплюнула свисток и сделала изящный реверанс.

— Рада с вами познакомиться, — вежливо проговорила она и тут же все испортила, с улыбкой поинтересовавшись: — Насколько я понимаю, вы намерены погостить у нас вместе с моим кузеном?

Спинк со смущением и тревогой взглянул на моего дядю.

— О нет, мисс Бурвиль, я лишь вышел проводить вашего кузена.

Эпини перевела взгляд своих голубых глаз на меня и возмущенно осведомилась:

— Почему, Невар? Неужели ты не сообразил пригласить к нам своего друга? — И прежде чем я успел отреагировать на ее обвинение, она с умоляющим видом повернулась к отцу: — Папа, пожалуйста! Это будет просто замечательно! Мы сможем составить партию в тоусер. А то если участников только двое, карты слишком легко сосчитать. Ну, папа! Если ты откажешься, тебе придется играть с нами.

— Эпини! — укоризненно проговорил ее отец, но мне показалось, что он не столько рассержен, сколько сконфужен.

— Ну пожалуйста, папа! В последнее время мне было так скучно, а ты сам сказал, что не одобряешь еженедельных визитов госпожи Лалли. Я умру от тоски в Седьмой день, если у меня не будет хорошей компании. Папочка, папа! Мама не станет возражать! Она намерена нанести визит королеве, и некому будет жаловаться, что от наших шумных игр у всех в доме разболится голова. Пожалуйста!

Никогда прежде я не видел, чтобы девушка ее лет канючила и упрашивала кого-нибудь, словно маленький ребенок. Наверное, я бы почувствовал себя неловко, если бы не заметил, как в глазах Спинка вспыхнула надежда. Почти сразу же она погасла, но я понял, что это не укрылось от моего дяди, поскольку он мягко ответил:

— Эпини, моя дорогая, я бы с радостью пригласил друга Невара, но, боюсь, уже слишком поздно. Мне потребуется разрешение полковника Стита, а кадету Кестеру еще понадобится собрать вещи. Быть может, когда им дадут увольнительную в следующий раз, мы сможем его пригласить.

Эпини фыркнула и упрямо сложила руки на груди.

— Папа, это не проблема. Ты прямо сейчас можешь сказать полковнику, что забираешь с собой кадета Кестера, а пока вы будете беседовать, Спинрек сбегает за своими вещами. Мужчинам не требуется много времени на сборы, и я не сомневаюсь, что он мигом вернется. Скажи, Спинрек, ведь я права? — Она очаровательно улыбнулась, беззастенчиво переходя с ним на «ты».

Мой друг смотрел на Эпини, как птица, загипнотизированная змеей. Эти двое были одного роста, и кузина склонила голову набок, с нетерпением дожидаясь ответа. Он тонул в ее широко раскрытых глазах, понимая, что должен ответить согласием, поскольку отказа она не примет.

— Наверное, — пробормотал он, но тут же сообразил, что поставил моего дядю в неловкое положение, и торопливо добавил: — Но я сомневаюсь, что полковник Стит даст мне разрешение, на это нужно время.

— О, полковник Стит? Из-за него волноваться не стоит. Мама знакома с его женой, которая будет просто счастлива сделать все, чтобы порадовать «неподражаемую леди Бурвиль». Я пойду вместе с папой и скажу, что матушка просит отпустить лучшего друга Невара с нами. Сбегай за вещами, чтобы нам не пришлось ждать, когда мы вернемся. Папа, пойдем к полковнику.

— Эпини, ты совершенно невозможна! — К моему удивлению, дядя смеялся, глядя на ее недостойное поведение.

— Ничего подобного! Ну что невозможного ты находишь в моем желании немного развлечься, ведь наш дом стал в последнее время тихим и мрачным, словно склеп. Вы только посмотрите, как он хмурится! Да, папочка, сплошная скука и никакого веселья. Пурисса еще слишком маленькая, чтобы участвовать в интересных играх… Быть может, ты выберешь время поиграть с нами? Когда я играю с тобой, мне еще ни разу не удавалось угадать твою последнюю карту. Ты составишь нам компанию?

На лице дяди появилось усталое выражение — интересно, сколько партий в тоусер он сыграл за последние несколько дней? Я хорошо помнил то лето, когда мои сестры так увлеклись игрой в шарики, что посвящали ей все время. Отец терпел это в течение месяца, потом отослал их играть в классную комнату, а вскоре и вовсе запретил, когда узнал, что они стали пренебрегать своими обязанностями и уроками. Похоже, дядя Сеферт применил другую тактику. Теперь, когда пришло время принимать решение, я понял, что нас со Спинком принесут в жертву капризу Эпини. — Я не стану говорить полковнику Ститу, что твоя мать просила отпустить кадета Кестера со мной на два дня. — Он помолчал, сурово глядя на нас обоих, после чего добавил: — Я не сомневаюсь, что вы возьмете с собой все необходимое для занятий и достойно подготовитесь к новой учебной неделе. Не хочу, чтобы полковник решил, будто мой дом является местом для праздного времяпрепровождения.

— Конечно, сэр. Я не забуду об учебниках. — Спинк не сумел скрыть охватившего его ликования — мысль о двух днях, проведенных вдали от Академии, привела моего друга в неописуемый восторг.

Я никогда не видел его таким счастливым.

Вероятно, столь искреннее проявление радости тронуло дядино сердце, поскольку он велел нам:

— Положите сумку Невара в экипаж и побыстрее принесите вещи кадета Кестера. Эпини, жди меня в карете. Я скоро вернусь. — Я хочу пойти с ними и посмотреть, как они живут.

На несколько ужасных мгновений мне показалось, что дядя разрешит ей и это. Однако он выразительно посмотрел дочери в глаза, и она, вздохнув, послушно уселась в элегантный экипаж. Дядя убедился в том, что она выполнила его молчаливый приказ, и только после этого направился к ступеням, ведущим к парадному входу в административное здание. Когда дверь за ним закрылась, кузина выглянула из окошка кареты и, нахмурившись, махнула нам рукой, чтобы мы не теряли времени. Я положил свою сумку в карету, и мы со Спинком стремглав побежали обратно в Карнестон-Хаус. И хотя мы ужасно торопились, вернувшись, обнаружили дядю и Эпини, которые уже ждали нас возле кареты. Рядом с ними стоял Колдер и, невзирая на укоризненные взгляды дяди, пытался поддерживать разговор с моей кузиной. Только сейчас до меня дошло, что раз их матери дружат, то они почти наверняка знакомы.

Мы услышали, как Эпини заканчивает свои наставления:

— …просто скажи, что ты не станешь ее носить, Колдер. Неужели твой отец не понимает, как глупо ты выглядишь в форме кадета? Только через несколько лет, когда подрастешь, ты сможешь носить ее по праву. Создается впечатление, будто ты устроил маскарад в детской! Посмотри на меня. Я старше тебя, однако ведь не одеваюсь как придворная леди или замужняя женщина!

Щеки Колдера заметно порозовели. Он стоял, закусив нижнюю губу, словно боялся, что она задрожит, а увидев нас со Спинком, наградил обоих мрачным взглядом, как будто мы были виноваты в том, что стали свидетелями этой сцены. Он щелкнул каблуками, поклонился Эпини и сказал:

— Я буду ждать встречи с вами на озере Форор на празднике весны.

— Посмотрим, — неопределенно ответила она, отвернулась от него и поднесла свисток к губам.

— Мы готовы, — сказал Спинк, почти оправдываясь.

Во взгляде Колдера я прочитал обещание жестоко отомстить нам. Я подумал, что проигнорировать Колдера было бы невежливо по отношению к дяде и Эпини, и холодно попрощался с ним. Спинк последовал моему примеру. И мне вдруг ужасно захотелось оказаться подальше от Академии.

Нам предстоял долгий путь, но в разговоре участвовали в основном только я и дядя. Не думаю, что Спинку доводилось ездить в такой роскошной карете. Он коснулся кожи сиденья, провел пальцем по кисточкам, украшавшим подушки, а потом решительно сложил руки на коленях. Большую часть путешествия он смотрел в окно, и я его не виню, поскольку Эпини откровенно разглядывала моего друга, продолжая тихонько посвистывать. Я недоумевал, почему такая взрослая девушка ведет себя совершенно по-детски, и, главное, почему ее отец это терпит, а он с неподдельным интересом расспрашивал меня о занятиях, правилах, товарищах и наставниках, не обращая внимания на свою капризную дочь.

Когда дядя рассказывал мне историю из своей школьной жизни, она вытащила изо рта свисток, показала им на Спинка и обвиняющим тоном проговорила:

— Келлон Спинрек Кестер. Правильно?

Удивленный Спинк молча кивнул. Дядя вопросительно посмотрел на меня, и я пояснил:

— Отец Спинка был героем Войны Равнин. Дикари захватили его в плен, и он умер от пыток.

— Он продержался шесть часов, — сообщила нам Эпини, а потом добавила для нас со Спинком: — Я обожаю историю. И предпочитаю хранящиеся у нас дома дневники сыновей-солдат любым учебникам, где все слишком приглажено. Твой отец, Невар, не раз упоминал об отце Спинка. Ты об этом знал?

— До сих пор — нет, Эпини, — ответил я, обратившись к ней по имени, поскольку она дошла до того, что воспользовалась прозвищем моего друга.

И тут же пожалел о своих словах — вдруг дядя воспримет их как оскорбление, нанесенное плохо воспитанным молодым человеком. Но мне показалось, что он счел обращение по имени само собой разумеющимся. Я был несколько шокирован, когда Спинк тихо попросил:

— Я бы хотел прочитать эти отрывки, лорд Бурвиль.

— Конечно, кадет Кестер, — весьма доброжелательно откликнулся дядя. — Но боюсь, что нам придется положиться на Эпини. Мой брат, отец Невара, за время своей военной службы прислал нам более двадцати пяти дневников. Он был очень плодовитым писателем в те годы.

— Я с легкостью найду все нужные места, — пообещала Эпини. — И если хочешь, могу сделать для тебя выдержки. Получится отличное вступление для твоих собственных дневников сына-солдата. — Она тепло улыбнулась, и Спинк осторожно улыбнулся в ответ.

Когда мы приехали, Эпини первой выскочила из кареты, бросив через плечо:

— Я позабочусь, чтобы для Спинка приготовили место за столом. Я ужасно проголодалась, поскольку утром ничего не ела, кроме яблока и тонкого ломтика бекона, — ужасно волновалась перед нашей встречей.

За ней из кареты вышел дядя, и мы последовали за ним. Слуга забрал мою сумку с вещами и потертый кожаный саквояж Спинка. Дядя приказал разместить нас в непосредственной близости друг от друга.

— Для тебя, Невар, подготовлена комната, некогда принадлежавшая мне, а Спинрек займет бывшие апартаменты твоего отца, — сообщил нам дядя. — Между вашими спальнями есть гостиная — в ней мы, помимо прочего, занимались с учителями. Наверное, многие наши вещи остались на своих местах, и я не сомневаюсь, что они покажутся вам любопытными. Оставляю вас в надежных руках Эпини, мы встретимся за обедом. Договорились?

Мы с радостью согласились, и я искренне поблагодарил дядю, после чего мы поднялись за слугой по лестнице. Я быстро разложил свои вещи и через гостиную прошел к Спинку. Он застыл посреди комнаты, поставив саквояж у ног, и глазел по сторонам так, словно первый раз в жизни оказался в спальне. Слегка приоткрыв рот, он смотрел на резную тумбочку у кровати и такой же шкаф, вышитые драпировки на стенах, тяжелые занавеси и изысканный стол с дорогими письменными принадлежностями. Повернувшись ко мне, Спинк изумленно покачал головой:

— Я не знал, что твоя семья живет так роскошно!

Я усмехнулся:

— Вовсе нет. Спальня в моем доме в три раза меньше, друг мой, да и обставлена гораздо скромнее. Это дом лорда, построенный несколько поколений назад. — Я провел носком сапога по толстому ковру на полу. — Эта вещь, должно быть, стоит больше, чем вся мебель в моей спальне в доме отца. Но ведь у тебя наверняка есть родственники среди старой аристократии. Неужели ты никогда не бывал в доме, где вырос твой отец?

Спинк покачал головой:

— Они не захотели иметь с нами никаких дел. Ты же знаешь, отец получил титул посмертно. Дядя посмотрел на мою мать, вдову с маленькими детьми, и решил, что мы станем слишком тяжелой обузой, если он возьмется нам помочь. И отвернулся от нас. Когда наш управляющий сбежал, украв у нас почти все деньги, семья нашего отца заявила: «Ну, так всегда случается, когда вдова солдата пытается жить как благородная леди». Конечно, это была ложь, но мать не стала тратить силы и средства на долгое путешествие в Старый Тарес, чтобы переубедить их. Знаешь, они живут где-то здесь, в столице. Наверное, твой дядя с ними знаком. Но сам я их ни разу не видел и, наверное, никогда не увижу.

Я пытался придумать, что сказать, когда в дверь постучали. Не дожидаясь ответа, на пороге возникла Эпини со словами:

— Ах, вот вы где! Почему вы задерживаетесь?

— Задерживаемся? — удивился я.

Она посмотрела на меня, как на тугодума, и пожала плечами. — Спускайтесь вниз, молодые люди. Обед будет только через несколько часов, но я сумела организовать скромную закуску. Пойдемте.

Она не допускала даже мысли о том, что мы ее ослушаемся, поскольку, не дожидаясь нас, развернулась на каблуках и вышла из комнаты. Спинк вопросительно посмотрел на меня, но покорно последовал за Эпини. Я неохотно двинулся за ним. Моя кузина ставила меня в неловкое положение. Она была достаточно взрослой, чтобы вести себя как леди. Мне хотелось, чтобы Спинку было хорошо и спокойно в гостеприимном и красивом доме моего дяди, а маленькая избалованная девчонка все время его смущала.

Ей удалось частично искупить свою вину, устроив для нас настоящее пиршество в маленькой буфетной. На голом столе стояли блюда с холодными закусками и лежали салфетки. Эпини руками взяла куриное крылышко и, не садясь, стала с аппетитом его грызть. Мы охотно последовали ее примеру. Она также принесла черный чай, хлеб, масло, джем и маленькие ванильные пирожные. После казарменной пищи угощение Эпини привело нас в полнейший восторг. Я никогда прежде не видел, чтобы девушка ела как мальчишка, откусывая мясо с кости и тыльной стороной ладони вытирая жир с губ. Я не понимал, насколько голоден, пока не начал есть, и так увлекся, что предоставил Эпини и Спинку вести беседу без моего участия. Она быстро узнала имена и возраст всех братьев и сестер моего друга, а также умудрилась выведать краткую историю его жизни. Иными словами, кузина сумела за час выяснить о нем больше, чем я за несколько месяцев, проведенных в Академии.

Мы помогли Эпини навести порядок после нашей трапезы, а потом она повела нас в сад. Конюшни находились совсем близко, и я с радостью показал Спинку свою лошадь.

— Это лучший скакун из всех, что мне доводилось видеть, — признал он, с завистью глядя на голову Гордеца.

— И у него нрав котенка, — заметила Эпини, словно лошадь принадлежала ей. — Отец сказал, что он никогда не согласится скакать под дамским седлом, но я попробовала, и у меня получилось. Сначала он был слегка удивлен, но теперь я уверена, что смогла бы поехать на нем куда угодно, вот только папа не разрешает. Он сказал, что я должна сначала спросить у Невара, а я ответила ему: «Как глупо! Неужели ты думаешь, что Невар доверит какому-то конюху, которого никогда не видел, выводить его лошадь для разминки, и скажет „нет“ кузине, связанной с ним узами крови?» Однако отец настоял на своем, и теперь я спрашиваю: Невар, можно мне брать твою лошадь для прогулок в парке?

Пока Эпини говорила, Гордец охотно принимал от нее ласковые знаки внимания. И по тому, как кузина уверенно поглаживала шею задиристого скакуна, я сразу же понял, что она знает толк в лошадях. Наверняка она прекрасный наездник. Точнее, наездница, мрачно подумал я. Эпини поставила меня в такое положение, что я не мог отказаться. Мне хотелось запретить ей ездить на Гордеце, но я не мог этого сделать в присутствии Спинка, не выставив себя эгоистом, и тогда прибегнул к последней уловке.

— Полагаю, нам следует предоставить решение этого вопроса твоему отцу. Гордец слишком большая лошадь для такой хрупкой леди.

— Моя Селеста выше его на целую ладонь, но галоп Гордеца кажется мне более плавным. Хочешь взглянуть на мою кобылу?

С этими словами Эпини отвела нас в соседнее помещение, где стояла серая кобыла с шелковистой черной гривой. Она действительно была крупнее, чем Гордец, но показалась мне более спокойной. Я сразу же сообразил, что Эпини привлекает вовсе не плавность бега Гордеца, а его темперамент, но счел за лучшее придержать язык, предоставив ей болтать со Спинком. У моего друга никогда не было своей лошади, и пока он мог не тревожиться об этом, поскольку ему потребуется собственный конь только на третьем году обучения. Однако маленькие лошадки, принадлежавшие Академии, казались ему слишком вялыми, и его рассказ о ленивых скакунах, на которых нам приходилось учиться выездке, вызвал у Эпини веселый смех.

Из конюшен мы направились на прогулку во фруктовый сад. На дворе стояла поздняя осень, и деревья успели сбросить листву, но Эпини потребовалось обойти все самые дальние закоулки. Поднялся холодный ветер, и я не мог понять, почему Спинк с таким энтузиазмом отнесся к прогулке. Даже статуи, украшавшие сад, выглядели замерзшими, а покрытый ряской пруд казался грустным и заброшенным. Поверхность воды скрывал толстый слой опавшей листвы, и мы тщетно пытались увидеть хоть одну декоративную рыбку. Начался легкий дождик. Мы закончили осмотр пруда, и я надеялся, что пришло время вернуться в дом, но тут появилась маленькая девчушка в переднике и с черными косичками. Она решительно приблизилась к Эпини, наставила на нее тоненький пальчик и предостерегающе заявила:

— Тебе не следует гулять одной с молодыми джентльменами, так мама говорит.

Эпини отмахнулась от сестры, но все же ответила:

— Это не просто молодые джентльмены, Пурисса. Вот этот, как ты и сама знаешь, наш кузен. Между прочим, ты забыла сказать «добрый день» Невару! А это его друг, они вместе учатся в Академии. Сделай реверанс кадету Кестеру.

Маленькая девочка последовательно выполнила указания Эпини, с изяществом и куда большим достоинством, чем демонстрировала Эпини.

— Рад тебя видеть, Пурисса, — поприветствовал я малышку, и она улыбнулась в ответ, смешно наморщив носик, когда я ей поклонился.

Однако Эпини не разделяла моих восторгов.

— А теперь беги, Пурисса. Я намерена до обеда показать нашим гостям сад.

— Я хочу погулять с вами.

— Нет. Отправляйся домой.

— Тогда я все расскажу маме, когда она вернется.

— А я ей расскажу, что ты носишься одна по саду, вместо того чтобы изучать Святое Писание с бессомом Джамисом.

Девчушка и бровью не повела.

— Он заснул. Храпит, и от него пахнет чесноком. Мне пришлось сбежать.

— А теперь беги обратно. Если тебе повезет, то, когда бессом проснется, он увидит, что ты склонилась над книгой.

— От его дыхания провоняла вся учебная комната!

Меня ужаснуло то, как мои кузины обсуждают наставника Пуриссы. Мне и в голову не приходило, что девочки могут вести между собой такие разговоры. Тем не менее я с трудом подавил улыбку. Спинк рассмеялся, и даже Эпини тронули жалобы девчушки. Она вытащила из кармана платочек и протянула его сестре.

— Сходи к клумбе с лавандой и собери листья. А потом положи на стол и нюхай, пока будешь читать. Тогда запах чеснока почти не будет чувствоваться.

— Сегодня такой скучный урок. Вторая глава «О послушной жене».

Эпини смутилась.

— Да, это скучно. Ужасно скучно. Заложи пальчиком это место, а сама почитай Книгу наказаний, где описывается, что происходит с людьми в загробной жизни за их грехи. Там много кровавых подробностей — аж жуть! А когда бессом проснется, быстро переверни страницы на нужное место. — Она наклонилась поближе к сестре и прошептала: — Тебе следует обратить особое внимание на то, что бывает с непокорными и распутными дочерьми.

Лицо Пуриссы просветлело, словно ей пообещали пирожное. Я был слегка обескуражен поведением своей своенравной родственницы, но когда посмотрел на Спинка, чтобы узнать его реакцию на происходящее, не поверил своим глазам — он широко улыбался. Подмигнув малышке, Спинк добавил:

— Я помню эту книгу. Ознакомившись с описанием наказаний, которые полагаются сыновьям, не почитающим старших братьев, я провел не одну бессонную ночь.

— Если сейчас вернешься в дом и будешь вести себя прилично, после обеда можешь посмотреть, как мы играем в тоусер, — пообещала Эпине сестре.

— Нет. Я тоже хочу играть. Или никуда не уйду.

Эпини вздохнула:

— Ладно. Но только несколько партий!

Пурисса с довольной миной схватила платочек и направилась к клумбам с лавандой. Как только девчушка скрылась из виду, Эпини повернулась к Спинку.

— Следует ли нам продолжить прогулку, кадет Кестер? — подчеркнуто вежливо осведомилась она.

— Если того хочет леди! — с насмешливой серьезностью ответил он и поклонился.

Спинк предложил моей кузине руку, она со смехом на нее оперлась, и, болтая о ерунде, они пошли по тропинке. Я следовал за ними, чувствуя, как во мне просыпается раздражение. Быстро темнело, и дождь усилился. Неожиданно я сообразил, что вызвало мое неудовольствие. Эпини одевалась как маленькая девочка и вела себя так, будто для нее не существовало никаких запретов. Но сейчас, воспользовавшись галантностью Спинка, она, словно юная леди, шла с ним под руку. Быть может, я был не прав, но решил заставить Эпини себя вести подобающим благородной девице образом. Я догнал их и холодно сказал:

— Эпини не должна столь легкомысленно прогуливаться с молодым человеком, с которым познакомилась лишь несколько часов назад. Пожалуйста, возьми под руку меня.

Я потянулся к ней, чтобы переложить ее пальцы с запястья Спинка на свое. Эпини с возмущением воззрилась на меня, и я подумал, что она станет возражать. А потом произошло нечто странное. В тот момент, когда мои пальцы коснулись ее руки, у меня перед глазами все поплыло. Мир вокруг стал каким-то чужим, Эпини больше не была моей кузиной, а превратилась в молодую незнакомую женщину. Ее одежда, взгляд, прическа, аромат духов, даже дурацкая шляпка несли в себе смутную угрозу. Я воспринимал запахи мокрого сада как экзотические ароматы, Спинк преобразился в опасного воина, чья сила и возможности являлись для меня загадкой, воином, придерживающимся диковинных обычаев и способным напасть без всякой на то причины. Ничего не изменилось, но при этом у меня возникло ощущение, будто я попал во враждебное мне окружение. Внезапно я превратился в чужака, крепко держащего за руку незнакомого и опасного противника.

А Эпини? Эпини смотрела на меня широко раскрытыми глазами и медленно наклонялась ко мне, точно булавка, которую притягивает магнит.

— Кто ты? — с трудом проговорила она.

Я ощутил, как от Эпини ко мне хлынул невидимый поток, как будто с его помощью она пыталась получить от меня ответ. Я ахнул.

— Невар. Невар! Отпусти ее, у нее покраснела рука. Что с тобой? — Мой друг почти кричал на меня, смутно сообразил я.

В следующее мгновение Спинк встал между нами, не грубо, но достаточно решительно. Он отбросил мою руку, и мы с Эпини отскочили друг от друга, словно только вмешательство Спинка помогло разорвать связавшие нас путы. Я судорожно втянул в себя воздух и отвернулся, смущенный собственным поведением.

— Что это было? — воскликнул я, сам не зная, к кому обращаюсь.

Однако Эпини ответила:

— Произошло нечто странное. Нечто удивительное. — Она вновь приблизилась ко мне и заглянула в лицо. — Кто ты? — взволнованно повторила она свой вопрос, будто перестала меня узнавать.

В этот момент над нами ослепительно вспыхнула молния, и на мгновение мир стал черно-белым. Но и когда все окружающее вновь погрузилось во тьму, перед моим взором продолжало стоять обращенное ко мне лицо Эпини. Почти сразу же прогремел гром, от которого содрогнулось все тело. На мгновение я лишился способности видеть и слышать. А потом небеса разверзлись, обрушив на нас потоки холодной воды, и мы со всех ног помчались к дому.

Как только мы вбежали в дом, Эпини, извинившись, ушла переодеваться к обеду, а мы со Спинком отправились в наши комнаты. Я повесил сушиться мокрую шинель, почистил сапоги от садовой грязи и при помощи щетки привел в порядок брюки. Других дел у меня не нашлось, и я решил исследовать гостиную, которая находилась между нашими спальнями. Расхаживая по комнате, где учились мой отец и дядя, я размышлял о том, как им жилось в таком огромном доме. На одном из столов я обнаружил нацарапанные инициалы отца. Потрепанные книги стояли на полках рядом с несколькими моделями осадных машин и чучелом совы. На стойке пристроились фехтовальные рапиры и сабли. Я уселся за стол и принялся изучать одну из моделей, когда вошел Спинк. Он выглянул в окно, откуда открывался вид на фруктовый сад, а потом негромко спросил:

— Как ты считаешь, не слишком ли фривольно я вел себя с твоей кузиной, Невар? Если да, то я хотел бы принести извинения тебе и ей. Я не хотел воспользоваться моментом.

— Воспользоваться моментом? — Я рассмеялся. — Спинк, дружище, если я и пытался кого-то защитить, то только тебя! Это Эпини воспользовалась моментом, сообразив, что ты человек воспитанный и скромный. Она то свистела в свой свисток, словно уличный артист, то гуляла с тобой под руку, как заправская светская львица. Нет, ты никого не оскорбил. Просто она ведет себя странно. Честно говоря, Эпини приводит меня в замешательство.

— Неужели? Невар, ты зря переживаешь. Она кажется мне очаровательной. Никогда прежде мне не доводилось встречать такую искреннюю и открытую девушку. Рядом с ней я чувствую себя непринужденно. Именно поэтому я слегка забылся, предложив ей руку, не спросив у тебя разрешения. И теперь приношу свои извинения.

— Все в порядке, Спинк. И все же моя кузина держится слишком свободно. Она начала обращаться к тебе по имени, едва познакомившись. Я хотел поставить ее на место и сказать, что если она будет вести себя как испорченный ребенок, то и я намерен обращаться с ней соответствующим образом. А теперь я хочу принести тебе свои извинения, если как-то обидел тебя, когда потребовал от нее соблюдения приличий.

— Обидел меня? Нет, вовсе нет. Просто ты повел себя как-то странно. Схватил кузину за руку, словно хотел сделать ей больно, а она посмотрела на тебя так, точно увидела в первый раз, — честно говоря, я даже испугался. Мне показалось, что вы можете причинить друг другу вред.

Я был поражен.

— Спинк! Мне казалось, ты достаточно хорошо меня знаешь. Я никогда не причиню вреда девушке, не говоря уже о собственной кузине!

— Да, конечно! В этом все и дело, Невар. Просто в тот миг ты был совершенно не похож на того Невара, которого я знаю.

— Ну… Это было необычно. Если честно, я и чувствовал себя так, как ты описал.

Мое признание смутило нас обоих. Спинк отвернулся, стараясь не смотреть в мою сторону, потрогал стоящие на полках книги, провел ладонью по столу и отошел к окну. Положив руки на подоконник, он спросил, глядя в темноту:

— Тебе когда-нибудь хотелось владеть таким чудесным домом? С такими замечательными комнатами, где могли бы жить и учиться твои сыновья?

Меня ошеломил его вопрос.

— Я никогда об этом не думал. Спинк, я солдат. Все мои сыновья будут солдатами. Когда они подрастут, я постараюсь передать им свои знания и опыт и буду надеяться, что они окажутся толковыми и смогут добиться успеха. Быть может, если один из них проявит выдающиеся способности, я попрошу брата замолвить за него словечко, чтобы мальчик получил право поступить в Академию, или купить для моего сына чин. Нет, я никогда не рассчитывал иметь такой дом. Когда я стану стар и больше не смогу служить королю, мой брат с радостью примет меня в своих владениях и поможет организовать достойные браки для моих дочерей. О чем еще может мечтать сын-солдат?

Спинк отвернулся от окна и с грустной улыбкой посмотрел на меня.

— Наверное, у тебя более глубокие корни. Этот красивый дом является фамильным достоянием твоей семьи, и тебя охотно здесь принимают. А то, как ты рассказываешь о Широкой Долине, позволяет мне думать, что через одно или два поколения поместье твоего отца сможет соперничать со здешними владениями твоего дяди. Но для меня есть лишь один дом — в Горьком Источнике. — Он насмешливо улыбнулся. — Я люблю те земли. Это мой дом. Когда твоему отцу пожаловали титул лорда, он обосновался у реки, поскольку только там можно возделывать поля и разводить скот. Он рассчитывал получать со своих земель доход, который позволил бы его семье вести образ жизни, приличествующий аристократам.

Моя мать сделала выбор, руководствуясь другими мотивами. Она решила, что наше поместье должно находиться там, где погиб мой отец. Я не знаю, где его могила, — солдаты быстро похоронили тело своего капитана, потому как опасались новых атак жителей равнин и не хотели, чтобы им достался его прах. Вот почему они никак не обозначили его могилу, и мы так и не сумели ее найти. Но она находится где-то на земле, которую мы получили от короля, и мать утверждает, что все построенное нами станет памятником отцу. Но беда в том, что земля оказалась совершенно никудышной. Стоит воткнуть в нее лопату — и ты наткнешься на камень, а если его вытащить, под ним окажется два других. У нас можно охотиться и добывать корм для скота, но хорошего пастбища для овец нет. Мой брат пытается разводить свиней и коз, однако они быстро пожирают всю растительность, оставляя лишь голые камни. Не думаю, что он выбрал правильный путь… Впрочем, он наследник и не мне это решать.

Он произнес последние слова с такой тоской, что следующий вопрос сам собой сорвался с моих губ:

— А если бы земля была твоя, что бы ты с ней сделал?

Я знал, что провоцирую Спинка совершить грех неблагодарности, но удержаться не сумел.

Он с горечью рассмеялся:

— Камень, Невар. Камень — вот чем мы владеем. Идея осенила меня в тот день, когда один из солдат моего отца попросил разрешения поселиться на наших землях. Оглядев наши владения, он спросил, зачем мы выращиваем камни — для урожая или для удовольствия. И тогда я подумал: если камень — это все, что у нас есть, значит мы должны получать прибыль от него. Наш дом, маленький и скромный, построен из камня, да и стены между так называемыми полями сложены из него же. А я слышал, что строительство Королевского тракта идет медленно из-за недостатка подходящего камня. У нас его полно.

— Перевозка камня — дело непростое. В вашем поместье есть дороги?

Спинк пожал плечами:

— Их можно построить. Ты спрашивал о моей мечте, Невар, а не о реальности. Пройдут долгие годы, прежде чем мои идеи принесут какие-то плоды. Однако наша семья будет владеть землями на протяжении многих поколений — так почему же не начать прямо сейчас?

Меня обуревали противоречивые мысли. Я знал: судьба человека определяется его рождением. Ставить этот постулат под сомнение означает противиться воле доброго бога. Всем известно, чем заканчиваются попытки спорить с судьбой. Сын должен занять положенное ему место. Моя семья твердо в это верила. Но не все аристократы соблюдали закон так же жестко.

Печально известен случай, когда лорд Оффери после смерти наследника «передвинул» своих сыновей, и солдат стал наследником, священник — солдатом и так далее. Результат оказался трагическим для всех. Новый наследник ввел военную дисциплину среди работников поместья, и большинство из них просто сбежали, оставив урожай гнить на полях. Бывший священник оказался слишком хрупким для тягот солдатской жизни и умер, даже не успев сразиться с врагами. Художник, вынужденный стать священником, слишком творчески подошел к толкованию Священного Писания и с трудом избежал обвинения в ереси. Несчастья одно за другим обрушивались на семью Оффери. Эту историю часто рассказывали для того, чтобы люди остерегались принимать подобные решения. Мне не следовало искушать Спинка или себя мыслями о том, что мы могли бы избрать другую судьбу, не связанную с каваллой. Я решил сменить тему.

— Почему ваше поместье называется Горький Источник? В память о том, что там погиб твой отец?

— Нет, это горькие воспоминания лишь для моей матери и нашей семьи. Дело в том, что рядом с нашим домом бьет несколько больших ключей. Вода в них имеет ужасный вкус, но некоторые племена обитателей равнин почитают это место — они верят, что эта вода лечит множество болезней, а также вызывает чудесные видения и раскрепощает разум. Они не раз предлагали моей семье товары в обмен на право доступа к ключам. Однако мать наотрез отказалась их туда пустить, — вероятно, таким образом она хотела отомстить людям, убившим отца. Обитатели равнин ужасно разозлились, они утверждают, что ключи священны и всегда являлись территорией мира, в равной степени открытой для всех. В ответ моя мать им сказала: «Вы сами все изменили, убив моего мужа». За прошедшие годы произошло несколько стычек, когда воины равнин пытались добраться до ключей и украсть немного воды. Но старые солдаты моего отца всякий раз одерживали верх, и те отступали несолоно хлебавши. Они этим гордятся.

Я почти не слушал окончание его рассказа, потому что мое внимание привлек какой-то странный звук. Сначала я решил, что в саду запела птица, но потом меня осенило — это тихое дыхание. Дверь в классную комнату была чуть приоткрыта, хотя я не так давно собственными руками затворил тяжелую створку. Бесшумно подойдя к двери, я резким движением ее распахнул и увидел Эпини, уже переодетую к обеду и с неизменным свистком во рту. Кузина усмехнулась, и маленькая безделушка издала негромкий свист.

— Пришло время обеда, — заявила она, зажав свисток в зубах.

— Ты подслушивала? — сурово спросил я.

Она выплюнула свисток.

— На самом деле нет. Я просто стояла и ждала, когда в вашем разговоре возникнет пауза, мне не хотелось его прерывать.

Она произнесла эти слова так беспечно, что я почти ей поверил. Но потом понял необходимость следовать ранее принятому решению. Если она намерена притворяться капризным десятилетним ребенком, то и мне следует отчитать ее, как нашкодившую маленькую девчонку.

— Эпини, подслушивать чужие разговоры, стоя под дверью, неприлично, как бы ты это ни объясняла. В твоем возрасте следовало бы это знать.

Она склонила голову набок:

— Я прекрасно знаю, когда не следует подслушивать, дорогой кузен. А теперь пришло время спуститься к обеду. Отец любит поесть, и ему не нравится, когда пищу подают остывшей. Тебе ведь известно, что невежливо заставлять хозяев ждать?

Я не мог больше сдерживаться:

— Эпини, ты почти моя ровесница, и я знаю, что твои родители уделяли достаточное внимание твоему воспитанию и манерам. Почему тебе так нравится изображать из себя неразумное и взбалмошное дитя? Неужели ты не способна вести себя как юная леди?

Она улыбнулась, словно только теперь я оценил ее по достоинству.

— Если уж быть точной, то я на один год и четыре месяца тебя младше. Но в тот день, когда я начну вести себя как безупречная юная леди, мой отец начнет обращаться со мной соответствующим образом. Я уже не говорю о матери. И это станет началом конца моей жизни. Впрочем, едва ли ты сумеешь понять, о чем я говорю. Спинк, ты готов сопровождать меня к обеду? Или ты тоже полагаешь, что я слишком капризна?

— Я сделаю это с радостью, — тут же откликнулся Спинк.

К моему удивлению, он быстро подошел к Эпини и предложил ей руку. При этом мой друг заметно покраснел, и даже Эпини слегка смутилась. Тем не менее кузина воспользовалась его любезностью, и они вместе вышли из комнаты.

Подол длинной светло-голубой юбки Эпини мягко шелестел по мраморным ступеням, когда они спускались по лестнице. Ее гладко причесанные волосы, убранные под кружевную золотистую сетку, упругой волной ниспадали на шею. Спинк шел с прямой, точно шомпол, спиной, но, несмотря на это, был лишь немногим выше своей спутницы. И, глядя на них, мне вдруг пришло в голову, что они составляют прекрасную пару.

А потом Эпини сделала все, чтобы разрушить эту иллюзию. Еще секунду назад она чинно шла под руку со Спинком, а в следующее мгновение, подобрав юбки, помчалась вниз по ступенькам, оставив моего друга в полнейшем недоумении. Я поравнялся с ним в тот момент, когда Эпини скрылась в столовой.

— Не бери в голову, — посоветовал я Спинку. — Все именно так, как я тебе говорил. Сейчас она просто глупая маленькая девчонка. У моих сестер тоже был период, когда они без конца выкидывали похожие фокусы.

Я не стал говорить, что отношение нашего отца к их выходкам было куда жестче, нежели терпимость дяди к капризам Эпини. Я вспомнил, как он укорял мою мать:

— Если мы не привьем им умение вести себя со спокойным достоинством, они никогда не найдут себе подходящих мужей. Я принадлежу к новой аристократии, как вам, мадам, хорошо известно. И чтобы наши дочери заняли более высокое положение в обществе, они должны демонстрировать самые лучшие женские качества: степенность, послушание и скромность.

— Какими в полной мере обладала я, — вставила моя мать, и в ее голосе я уловил горечь, причина которой была мне непонятна.

Мне кажется, отец этой странной интонации вообще не заметил.

— Вы абсолютно правы, дорогая, однако ваши достоинства за эти годы ничуть не потускнели. Вы являете собой прекрасный пример истинной леди и верной жены.

Когда мы вошли в столовую, Эпини стояла подле своего стула. Дядя занял место во главе стола, Пурисса расположилась слева от отца и терпеливо ждала начала трапезы. Теперь девочка выглядела куда более аккуратной — совсем не так, как в саду. Кто-то расчесал ей волосы и надел чистый передник. Спинк и я быстро подошли к предназначенным для нас местам, и я принес извинения за то, что мы заставили дядю ждать.

— Мы не придерживаемся формальностей во время семейных обедов, Невар, и нынешний можем счесть таковым, поскольку я вижу, что ты относишься к своему другу как к брату. Жаль, что твоя тетя Даралин и кузен Готорн не могут составить нам компанию. Он учится, а она будет находиться во дворце возле королевы на протяжении всего Совета лордов. Они начнут заседать только в следующий Первый день, но придворным дамам требуется не меньше недели, чтобы одеться для такого важного события. Поэтому она уехала, оставив нас одних, и все же, я уверен, мы сможем сами справиться в ее отсутствие.

После чего мы уселись, и почти сразу же слуга внес суп. Это была лучшая трапеза с тех пор, как я приехал в Старый Тарес. Пища была приготовлена прекрасным поваром для любимых хозяев, а не варилась в огромных котлах для двух сотен кадетов. Разница во вкусе и качестве поражала. Я испытывал глубочайшую благодарность за оказанную мне честь, когда думал о том, что этот прекрасный бифштекс зажарен специально для меня и мне не нужно вылавливать маленькие жилистые кусочки в водянистой каше. Однако я ел не спеша, стараясь сдерживать свой аппетит. На десерт подали замечательный яблочный пирог.

Спинк не отставал от меня, но умудрялся поддерживать разговор с дядей Сефертом. Он выразил восхищение домом и задал несколько общих вопросов о содержании сада и всего поместья. Кроме того, моего друга интересовало, сколько времени потребовалось, чтобы создать такое замечательное родовое гнездо. Улыбнувшись, дядя ответил, что на это ушла жизнь нескольких поколений. Он с гордостью говорил о собственных нововведениях, начиная от газовых труб и света, проведенных в винный погреб, что позволило обеспечить хранение вин при постоянной температуре. Спинк самым внимательным образом слушал подробные разъяснения, и я видел, что дядя проникается к нему симпатией.

По окончании обеда дядя предложил перейти в его кабинет, чтобы выпить бренди и выкурить трубочку хорошего табака. Но мои надежды на спокойный вечер в мужской компании рассыпались в прах, когда Эпини запротестовала:

— Папа! Ты сказал, что я могу поиграть с ними в тоусер! Ты же знаешь, как я этого ждала!

Дядя Сеферт тяжело вздохнул.

— Ну, ладно. Джентльмены, мы перейдем в гостиную, чтобы выпить сладкого вина с бисквитами и сыграть сотню-другую увлекательных партий в тоусер.

На его лице появилась грустная улыбка, и нам ничего не оставалось, как согласиться.

Очевидно, Пурисса разделяла любовь Эпини к азартным играм, поскольку она соскочила со стула и, подбежав к сестре, взяла ее за руку. Они отвели нас в самую необычную комнату из всех, где мне доводилось бывать. Первое, что меня поразило, это железная жаровня, украшенная изразцами с изображением цветов, на которой стоял кипящий чайник. Пол в гостиной был выстелен яркими плетеными ковриками из Себани, а поверх в художественном беспорядке лежало множество подушек экзотических цветов. Комнату освещали пузатые масляные лампы с раскрашенными абажурами и вдобавок к ним бесчисленное количество толстых желтых свечей всех размеров, стоявших в вычурных подсвечниках. Еще из обстановки здесь имелось несколько низких столиков, не выше моего колена, на один из них слуги поставили тарелки с бисквитами и графин с разведенным водой вином. Розовые крошечные птички, радостно чирикая, перепрыгивали с жердочки на жердочку в большой клетке. Высокие окна закрывали белые занавеси.

— Ой, мне следовало показать вам гостиную раньше, при дневном свете! — огорченно воскликнула Эпини. — Так вы не сможете оценить наши новые стеклянные шторы!

Тем не менее она подошла к окну и при помощи специального устройства раздвинула белые занавеси. Окна как такового мы не увидели. То, что предстало нашему взору, с натяжкой можно было назвать тканью, сплетенной из тонкой проволоки, на которую были нанизаны сотни, если не тысячи стеклянных шариков.

— В солнечный день, глядя в окно, вы сможете любоваться не нашим садом, а сказочным пейзажем, потому что наши шторы в каком-то смысле волшебные. Завтра вы оцените их по достоинству, — заявила кузина, вновь задергивая занавесь.

Спинк и я все еще стояли, поскольку в комнате не было стульев. Дядя согнул длинные ноги и опустился на одну из многочисленных подушек. Пурисса уже устроилась на другой, а рядом удобно уселась Эпини.

— Располагайтесь, как вам удобно, — предложила она нам, доставая из ящика стола коричневую деревянную коробочку. — Моя мать последовала примеру королевы и обставила гостиную в том же стиле, что и она. В последнее время ее величество ужасно увлеклась всем себанийским. После обеда королева вместе с приближенными направляется в гостиную, где очень любит проводить время. И вы устраивайтесь, пожалуйста, вокруг стола.

Мы со Спинком неловко сели на подушки. Наши брюки не были предназначены для такой позы, а сапоги мешали сгибать ноги в коленях, но мы кое-как устроились. Между тем Эпини приготовила для игры ярко раскрашенные карты, керамические фишки и покрытую эмалью доску. Казалось, кузина получала удовольствие от одного только стука фишек по доске, пока она расставляла их по местам.

— Боюсь, я не знаком с этой игрой, — спокойно признался Спинк, пока Эпини распределяла между нами цвета.

— О, ничего страшного. Очень скоро ты разберешься, — заметил дядя с насмешливой улыбкой.

— Это так забавно, да и научиться совсем нетрудно, — с серьезным видом заверила моего друга Эпини.

Так и вышло. Несмотря на изящный декор, игра была до идиотизма простой. Требовалось добиться совпадения цветов и символов, а также произносить разные слова, если вы получили красное или синее соответствие. Эпини и Пурисса вскакивали и делали несколько па победного танца всякий раз, когда им удавалось заполучить выигрышную комбинацию. Мне довольно быстро надоело подниматься на ноги и объявлять, что мне удалось заработать очко. Однако Эпини настаивала, что таковы правила и я должен их выполнять. Но тут дядя в первый раз проявил твердость и заявил, что ему, мне и Спинку достаточно поднять руку. Некоторое время Эпини дулась на нас, тем не менее однообразная игра продолжалась. Что может быть хуже, чем бессмысленное времяпрепровождение?

Дядя Сеферт умудрился спастись — он заявил, что маленькой Пуриссе пора ложиться спать. За ней пришла няня, поэтому он вполне мог бы отослать девочку вместе с ней. Думаю, он настоял на том, что должен сам ее сопровождать, чтобы больше не участвовать в дурацкой забаве.

Теперь, когда двое участников удалились, игра пошла быстрее, поскольку часть фишек оставалась невостребованной и элемент неопределенности стал заметно меньше. Мы сыграли еще две партии, и вежливый Спинк продолжал делать вид, будто получает удовольствие, но я больше не мог этого выдержать.

— Достаточно! — воскликнул я, поднимая руки в шутливой капитуляции. С трудом улыбнувшись, я добавил: — Твоя игра меня утомила, Эпини. Не пора ли сделать перерыв?

— Ты слишком быстро устаешь. Из тебя не получится хорошего офицера каваллы, если ты не способен долго заниматься даже такой простой игрой, — ядовито заявила она и с улыбкой повернулась к Спинку. — А ты ведь еще не устал?

Он улыбнулся в ответ:

— Я могу сыграть еще пару партий.

— Превосходно. Так и поступим!

Я рассчитывал на поддержку Спинка, но, лишившись союзника, вынужден был сдаться, и мы сыграли еще три партии. Во время второй к нам заглянул дядя. Эпини тут же принялась приглашать его обратно в игру, но он категорически отказался, мотивировав это тем, что ему еще нужно поработать с кое-какими бумагами. Перед тем как покинуть гостиную, он напомнил, что завтра Шестой день, поэтому нам нужно лечь пораньше, чтобы не проспать утреннюю службу.

— Еще несколько партий, — елейным голосом заверила его Эпини.

Я по-настоящему ужаснулся, поскольку больше всего мне хотелось поскорее закончить игру и отправиться на боковую. Дядя удалился, и мы закончили очередную партию. Собрав фишки, чтобы вновь расставить их на доске, кузина спросила:

— А кто-нибудь из вас участвовал в сеансе?

— В сеансе? — с недоумением переспросил Спинк. — У нас в Академии нет такого предмета.

— Нет, учеба тут ни при чем. — Эпини продолжала расставлять фишки на доске, бросая на нас внимательные взгляды из-под ресниц. — Я имею в виду спиритический сеанс. Вызов духов через медиума. Например, через меня.

— Какой еще медиум? — не понял я.

Эпини рассмеялась:

— Я медиум. Во всяком случае, я в это верю, поскольку именно так сказала медиум королевы, когда я в прошлый раз участвовала в сеансе вместе с моей матерью. Я начала развивать свой талант всего несколько месяцев назад. Медиум — это человек, обладающий способностью приглашать для беседы духов. Они на непродолжительное время как бы вселяются в его тело и получают таким образом возможность говорить. Иногда духи оказываются призраками умерших, желающих сообщить важные сведения живым. Иногда духи — высшие существа, возможно, старые боги, которых почитали до того, как пришел добрый бог, чтобы вывести нас из тьмы. А иногда…

— Ах, вот ты о чем. Я слышал об этом. Люди садятся в кружок в темноте, держатся за руки и пугают друг друга. Нечестивое занятие, девушке не следует интересоваться подобными вещами, — сурово заявил я.

На самом деле мне ужасно хотелось узнать об этом побольше, но я опасался, что кузина может себя скомпрометировать.

— Неужели? — Эпини бросила на меня презрительный взгляд. — Возможно, тебе следует повторить эти слова моей матери — сегодня она принимает участие в еженедельном спиритическом сеансе по личному приглашению ее величества. Быть может, сама королева пожелает узнать, что общение с духами — это «нечестивое занятие» для девушек. — Она повернулась к Спинку. — Ее величество считает, что спиритизм, которым «не следует заниматься женщинам», является наукой, ведущей к власти. А ты как думаешь?

Спинк посмотрел на меня, но я ничем не мог ему помочь. Разговор показался мне довольно странным — все это было совсем не похоже на легкомысленную Эпини. Мой друг втянул в себя воздух, и на его лице появилось такое же выражение, как в тот момент, когда кто-нибудь из преподавателей вызывал его к доске.

— У меня не было возможности поразмыслить на эту тему, но на первый взгляд ваша мысль кажется мне верной. Женщинам не рекомендуется заниматься точными науками и инженерным делом. Им запрещено читать полный текст Священного Писания — они изучают только отдельные части, предназначенные для женщин. Считается, что искусства и военная наука также недоступны представительницам слабого пола… Если рассматривать все это как дорогу, ведущую к власти, то тогда да, женщинам она закрыта.

— Какое это имеет значение? — Я развел руками. — Если науки, о которых идет речь, признаны неподходящими для девушек, то естественно предположить, что приобретение этих знаний, а затем еще и применение их на практике ни к чему хорошему не приведет. Зачем отцу разрешать дочери тратить время на учебу, если в результате она останется несчастной, обездоленной и разочарованной?

Эпини перевела взгляд на меня.

— Но почему женщина, обладающая знаниями, а следовательно, могущественная, должна чувствовать себя обездоленной или разочарованной?

— Потому что… ну, у такой женщины не будет ни дома, ни семьи, ни детей. У нее просто не останется времени на те вещи, которые делают ее женщиной.

— Однако у могущественных мужчин все это есть.

— Только потому, что у них есть жены, — парировал я.

— Именно, — кивнула головой она, словно мои слова послужили доказательством какого-то важного факта.

Я с трудом сдержал зевок.

— Мне уже совсем пора спать. Я пошел.

— И оставишь меня одну со Спинком? — недоверчиво спросила она.

Эпини сделала вид, будто шокирована, но я заметил, что она с надеждой посмотрела на моего друга. Он огорченно покачал головой.

— Нет, не оставлю, — спокойно ответил я. — Спинк тоже пойдет спать. Ты же слышала, что сказал твой отец. Нам нужно рано встать, чтобы присутствовать на утренней службе.

— Если добрый бог всегда с нами, зачем почитать его в такой ранний час? — осведомилась Эпини.

— Потому что таков наш долг. Он просит нас о малой жертве, чтобы мы могли продемонстрировать уважение к нему.

— А это был риторический вопрос, — насмешливо заявила она. — Мне известен общепринятый ответ. Но, полагаю, нам всем стоило бы подумать об этом. Сначала добрый бог требует от мужчин выполнения странных вещей, а потом мужчины предъявляют такие же требования к женщинам. И детям. Ты действительно намерен лечь спать?

— Да.

— И не останешься со мной на спиритический сеанс?

— Я… конечно нет! Это нечестивое занятие. Так поступать не следует! — Мне с трудом удалось задушить любопытство — ужасно хотелось узнать, получится ли что-нибудь у Эпини.

— А почему оно представляется тебе нечестивым?

— Ну, все это обман и ложь.

— Хм-м. Ладно, если это действительно обман, а точнее, игра, значит в нем не может быть ничего грешного. Если только… — Эпини замолчала и серьезно посмотрела на меня, словно ее охватила тревога. — Как ты думаешь, мимы, выступающие на Старой площади, совершают грех? Они постоянно изображают, будто поднимаются по лестницам или лезут по стенам, которых нет. Они тоже кажутся тебе нечестивыми?

Спинк расхохотался. Я даже не посмотрел в его сторону.

— Спиритические сеансы нечестивы из-за того, что вы пытаетесь вызвать призраков или только делаете вид, будто пытаетесь, а вовсе не потому, что это обман. Юные леди так не поступают.

— Но почему? Из-за того, что нужно держаться за руки в темноте? Но королева так поступает.

— Невар, королева не станет вести себя недостойно.

И это говорит Спинк!

Я глубоко вздохнул, решив рассуждать хладнокровно и логично. Меня уязвило, что они объединились.

— Спиритические сеансы нечестивы потому, — заговорил я, — что люди пытаются присвоить себе власть бога. Или только делают вид, что наделены ею. Я кое-что слышал о подобных сеансах: глупые люди сидят в темноте, держась за руки, и прислушиваются к шорохам, стукам и шепоту. Почему во время таких сеансов полагается сидеть в темноте, Эпини? Почему все происходящее покрыто завесой тайны? Остается лишь невнятное бормотание и загадки. Мы верим в доброго бога, Эпини, и нам следует избавиться от суеверий, навсегда отбросить обман и магию старых богов. Если мы забудем о них, то очень скоро они исчезнут вместе со всей своей магией. И мир станет лучше и безопаснее, когда в нем не будет старых богов.

— Понятно. Именно по этой причине вы со Спинком делаете такое особенное движение пальцами всякий раз, когда затягиваете подпругу у своих лошадей?

Я с удивлением уставился на Эпини. Заклинанию «Держись крепко» для надежности подпруги я научился у сержанта Дюрила, когда начал сам седлать своего коня. А до тех пор под упряжью моей лошади его делали отец или сержант. Такова традиция каваллы, крошечная частичка старой магии, которую мы себе оставили. Однажды я спросил у сержанта, откуда взялось это заклинание, а он небрежно ответил, что мы научились ему от покоренных жителей равнин.

Потом Дюрил добавил, что существуют и другие заклинания — заклинание шнура, позволяющее находить воду, а также заклинание, придающее лошади силу, но теперь они уже не действуют так же эффективно, как прежде. По его мнению, все дело было в железе, из-за которого уходит магия. А потом сержант добавил, что солдатам каваллы не следует слишком часто пользоваться магией врага. Человек, который так поступает, может «стать дикарем». В то время я был еще слишком мал, чтобы до конца понять смысл его слов. Но совершенно очевидным было одно: «стать дикарем» ужасно. Вот почему разговоры Эпини о магии вызвали у меня активное неприятие и порождали чувство стыда.

— Это касается только воинов каваллы! — возмущенно воскликнул я и посмотрел на Спинка, полагая, что он разделяет мои чувства.

Однако он задумчиво проговорил:

— Возможно, в ваших словах, Эпини, что-то есть.

— Вовсе нет! — возмутился я. — Отвечай мне честно, кузина. Разве ты сама не считаешь, что спиритические сеансы оскорбляют доброго бога?

— Почему? Какое ему до них дело?

У меня не нашлось ответа на ее вопрос.

— Мне просто кажется, что этого делать не следует. Вот и все.

Спинк повернулся ко мне, подняв ладони вверх:

— Давай вернемся назад, Невар. Поговорим о заклинании, которое применяем мы. Ты знаешь, что мы используем лишь малую толику магии. И все утверждают, что она действует, хотя предпочитают особенно не распространяться. Значит, либо мы такие же нечестивцы, как Эпини, раз имеем дело с подобными вещами, либо в этом вовсе нет греха.

Спинк вновь встал на сторону Эпини.

— Спинк, ты не можешь не знать, что спиритические сеансы — это ерунда. В противном случае зачем держаться за руки в темноте и молчать, не имея возможности задавать вопросы? Так поступают для того, чтобы скрыть обман!

— Для человека, впервые участвующего в сеансе, ты слишком много о них знаешь, — с хитрым видом заявила Эпини.

— Мои сестры весной неделю гостили у подруги. Вернувшись, они рассказывали, как кузина их подруги, приехавшая из Старого Тареса, затеяла провести спиритический сеанс. Они выслушали дикую историю о летающих тарелках, невидимых колокольчиках и стуке по столу, поэтому глупые девчонки решили попробовать вызвать духов. Все сидели, взявшись за руки в темноте, и ждали. Ничего не произошло, хотя они сами себя изрядно напугали. А ничего не произошло из-за того, что среди них не было шарлатана, который устроил бы пару фокусов, чтобы изобразить присутствие призраков!

Похоже, мое раздражение обескуражило Эпини, поскольку она опустила глаза и тихо сказала:

— За этим стоит нечто большее, чем летающие тарелки и таинственный стук, Невар. Не сомневаюсь, что шарлатаны существуют, но сеанс, в котором участвовала я, был настоящим. Настоящим и немного страшным. Там со мной происходили странные вещи… Я чувствовала нечто такое, что никто не смог объяснить. А медиум Порилет сказала, что я обладаю способностями, только у меня они еще не развиты. Как вы думаете, почему в этот раз меня оставили дома с отцом? Все дело в том, что я мешала обученному медиуму и она не могла вызвать духов в моем присутствии. Все они хотели прийти ко мне. Я не могу винить вас за то, что вы мне не верите. Я и сама сначала не могла поверить. Довольно долго я пыталась найти разумное объяснение тому, что тогда происходило. Но ничего не получилось.

Последние слова она произнесла едва слышно. И я сдался.

— Мне очень жаль, Эпини. Если бы мог, я бы тебе поверил. Но мой разум восстает против «вызова духов». Извини, но я не могу в них поверить.

— В самом деле, Невар? Правда? — Она расправила плечи, словно цветок, освеженный теплым дождем.

Я улыбнулся:

— Правда, Эпини. Если бы мог, я бы тебе поверил.

Она улыбнулась и вскочила на ноги.

— Тогда я делаю тебе предложение. Давай погасим лампы, оставим гореть только две свечи, сядем вокруг них и, взявшись за руки, образуем круг. Быть может, ты прав и ничего не получится. Но если что-то начнет происходить, ты сможешь сказать мне, чтобы я прекратила, и я сразу же остановлюсь. Ну, какой в этом может быть грех?

Эпини не теряла времени: продолжая говорить, моя кузина энергично действовала. К тому моменту, когда она замолчала, в комнате стало темно, лишь на нашем столике остались гореть две толстые желтые свечи. У них были короткие фитильки, и мерцающее тусклое пламя не могло разогнать темноту, обступившую нас. Приятный запах воска наполнил комнату. Эпини села, скрестив под юбкой ноги, и протянула руку Спинку. В первый раз я обратил внимание, какие у нее изящные, хрупкие пальцы. Мой друг без колебаний взял ее ладонь. Свободной рукой Эпини похлопала по лежащей рядом с ней подушке, приглашая меня присоединиться. Я вздохнул, понимая, что теперь отказ невозможен, к тому же мое любопытство разгоралось все сильнее.

Я уселся на подушку рядом с кузиной. После короткой заминки Спинк взял меня за руку. Пальцы Эпини почти коснулись моих, и в этот миг я вновь ощутил, как все мои чувства исказились.

Комната вдруг показалась слишком маленькой и душной, аромат желтых свечей стал таким неприятным, что я с трудом мог дышать. У девушки, которая протягивала мне руку, были настолько глубокие глаза, что я легко мог в них утонуть, а ее жадные пальцы подбирались ко мне, чтобы тут же пустить в моем теле корни. Нечто глубоко сидящее внутри моего существа воспротивилось контакту — опасно касаться руки, ищущей духов, она пытается причинить мне вред.

— Возьми мою руку, Невар! — нетерпеливо проговорила Эпини, но я слышал ее голос как будто очень издалека.

Словно во сне, я потянулся к ее пальцам, но воздух вдруг сгустился, превратившись в нечто плотное и упругое. Оно мешало нам соединить руки, и Эпини тоже ощутила этот барьер.

— Похоже на эманацию, только невидимую! — воскликнула она.

В ее довольном голосе звучало искреннее любопытство, Эпини ничего не боялась.

Она продолжала тянуть ко мне свои тонкие белые пальцы, но кто-то другой внутри меня кричал, что это корни, стремящиеся проникнуть мне в сердце.

— Я… я что-то чувствую, — прошептал Спинк.

Он был заметно смущен, и я понял: поначалу мой друг не сомневался, что «сеанс» — обман, зато дает прекрасную возможность взять Эпини за руку. Однако он никак не ожидал, что будет происходить нечто необычное, и теперь был испуган, но я отметил, что руки моей кузины Спинк не выпустил.

— Прекрати! — резко приказал я. Мой голос прозвучал хрипло, словно принадлежал старухе. — Прекрати, маленькая ведьма! Я связываю тебя корнем!

И моя рука начала делать то, что она не знала и не могла знать, как делать. Я был ошеломлен собственными словами, но еще больше тем, как мои пальцы заплясали в воздухе между Эпини и мной. Я смотрел на свою руку, не в силах ее остановить. Кузина не сводила с меня взора, а глаза Спинка стали большими, точно блюдца. Затем Эпини резко наклонилась вперед и задула обе свечи.

Мы погрузились в темноту. Во всяком случае, глаза Невара Бурвиля перестали различать окружающее, но мои «другие» глаза, те, что видели в Эпини странное и чуждое существо, продолжали смотреть на окружавший меня густой лес. На мгновение я почувствовал сильный запах перегноя и даже ощутил щупальца, притягивающие меня спиной к дереву. Потом кто-то закричал от удивления, ярости и страха.

«Другой» покинул меня. Я вновь сидел на подушке в темноте. Крошечная искорка заплясала во тьме. Она не смогла ничего осветить, но у меня появилась точка, на которой я мог зафиксировать взгляд. Я услышал, как чиркнула серная спичка, и уловил знакомый запах. В маленькой сфере света возникла рука Эпини. Кузина быстро зажгла две свечи и перевела взгляд с меня на Спинка и обратно. Эпини выглядела потрясенной, но в ее словах слышалось лукавство.

— Ну, вы сами все видели. Люди сидят в темноте, держатся за руки и пугают друг друга. Тем не менее это может быть забавным. — На ее бледном лице появилась улыбка. — Пожалуй, ты уже можешь отпустить руку Спинка. Если пожелаешь.

Только тут я обнаружил, что мы со Спинком до сих пор крепко держим друг друга за руки. Мы расцепили пальцы, и я принялся смущенно массировать ладонь.

— С вами все в порядке? — мягко спросил Спинк у Эпини.

Она была очень бледной. В тусклом свете свечей ее глаза казались ввалившимися.

— Я устала, — призналась она. — Никогда прежде не чувствовала себя такой усталой. Госпожа Порилет, медиум королевы, часто жалуется на усталость после сеансов. Раньше я думала, что это из-за того, что она такая старая. Но теперь я понимаю, как она себя чувствует. — Затем она повернулась ко мне. — Ты помнишь, что я сказала тебе утром, когда ты уезжал в Академию? Речь шла о том, что я вижу у тебя две ауры. Так и есть. Но только одна из них принадлежит тебе. Внутри тебя, Невар, обитает нечто, причем сильное и очень древнее.

— И злое, — добавил я, уверенный, что так и есть.

Я провел рукой по своей макушке. Когда я коснулся пятнышка, где не росли волосы, меня пронзила острая боль, и я поспешно отдернул руку.

Эпини поджала губы. Я смотрел на нее и думал о том, каким глупым показался бы наш разговор еще несколько минут назад.

— Нет. Я не стала бы называть его злым. Оно отчаянно хочет жить и готово на все, чтобы сохранить свою жизнь. Оно боялось меня. Оно боится даже тебя, но продолжает обитать в твоем теле. И хотя сейчас оно отступило, я знаю, что оно все еще остается в тебе. Я его чувствую.

— Не говори так! — взмолился Спинк.

Я бы и сам произнес те же слова, если бы он меня не опередил.

— Мы не станем говорить о нем сейчас. Но прежде чем ты, кузен, уедешь, нам нужно будет попытаться еще раз. Я должна понять, с чем мы имеем дело. Я никогда не слышала ни о чем подобном, — откровенно призналась Эпини, сжав мою руку.

— Лучше оставить это в покое, — твердо сказал я, но мои слова прозвучали не слишком убедительно даже для меня самого.

— Ты так считаешь? Ну, посмотрим. А сейчас спокойной ночи, милый кузен Невар. Спокойной ночи, Спинк.

Она отпустила мою руку, поднялась с подушки и вышла из комнаты, выпрямив спину и подняв голову, словно настоящая леди.

Наверное, я разинул рот, глядя ей вслед. Потом я посмотрел на Спинка. Он был похож на борзого щенка, который в первый раз увидел фазана, взлетевшего из высокой травы. Спинк пребывал в трансе.

— Пойдем, — раздраженно позвал я своего друга, и он с некоторым опозданием повернулся ко мне.

Мы встали, я направился к двери, и он молча последовал за мной. Я старался идти медленно, осмысливая то, что с нами произошло. Мне требовалось объяснение, которое позволило бы мне жить прежней жизнью. Сейчас я был уверен, что во всем виновата Эпини. Когда мы поднимались по лестнице, Спинк тихо проговорил:

— Я никогда не встречал таких девушек, как твоя кузина.

— Ну, хотя бы в этом тебе повезло, — подавленно пробормотал я.

— Нет. Я хотел сказать… — Неожиданно он вздохнул. — Впрочем, я мало знаком с девушками. И никогда ни с одной не проводил целый вечер в столь непринужденном общении наедине. Она размышляет о таких вещах! Мне и в голову не приходило, что девушка… — Он смолк, не находя слов.

— Можешь сказать это вслух, — пришел я к нему на помощь. — Я и сам не встречал девушек, подобных Эпини.

Мы расстались перед дверями наших спален. День получился утомительным и необычным, но, несмотря на усталость, я опасался, что не смогу заснуть. И еще я боялся темных снов о деревьях и их корнях и старался не смотреть в окутанные тенями углы комнаты. Однако оказалось, что я потратил гораздо больше сил, чем предполагал. Мягкая постель и пуховая подушка с радостью приняли меня, и я погрузился в сон, едва успев закрыть глаза.

Перед рассветом в мою дверь постучал слуга. Мы со Спинком направились в часовню на утреннюю службу. Вел ее дядя. На службу также пришли Эпини и Пурисса, они стояли в алькове для женщин. Я посмотрел в их сторону и с удивлением обнаружил, что Эпини широко зевает, даже не пытаясь это скрыть. Дядя выбрал для чтения отрывок для мужчин — им следует быть отважными, стойкими, они должны неуклонно исполнять свой долг. Подозреваю, что он имел в виду меня и Спинка. Я молился искренне, чего со мной не случалось с тех пор, как я был ребенком, и просил доброго бога никогда меня не покидать.

Поскольку тетя до сих пор не вернулась, Эпини читала отрывки для женщин. Они показались мне слишком короткими, и я не сумел найти общей идеи, связывающей их. Один из них был о том, что жене не следует бездумно тратить средства мужа. В следующем женщин просили не сплетничать о тех, кто занимает более высокое положение. А напоследок Эпини выбрала жуткие строки из Книги наказаний, где говорилось о карах, которые ждут в загробной жизни своенравных и распутных дочерей. В этот момент на Спинка напал такой приступ кашля, что он с трудом сумел с ним справиться.

После службы дядя, Спинк, я, а также все мужчины, жившие в доме, удалились, чтобы предаться молчаливой молитве и благочестивым размышлениям. Специальное помещение располагалось рядом с оранжереей, и находиться в нем было очень приятно. Здесь было гораздо удобнее, чем в скромной комнате, отведенной для этих целей в доме моего отца, и, несмотря на крепкий ночной сон, я несколько раз едва не задремал.

Мой отец и начальство Академии неукоснительно следовали велению Писания, и в Священный день отдохновения после службы и благочестивых размышлений всегда наступал черед необходимых обязанностей. К нашей со Спинком радости, в доме дяди Шестой день предназначался для отдыха. Даже слуги получали выходной. Завтрак был простым — только холодные закуски. Во время трапезы дядя следил за тем, чтобы разговоры велись спокойные и благочинные. Лишь Пурисса задала несколько вопросов о мимах, выступающих в городе. Есть ли в них зло и оскорбляют ли они доброго бога своими представлениями. Я заметил, как Спинк и Эпини переглянулись, и понял, что это она уговорила сестру поднять данную тему.

После завтрака дядя посоветовал нам со Спинком наведаться в библиотеку и заняться уроками. Я охотно согласился, поскольку надеялся, что мне предоставится такая возможность, и захватил учебники. А Спинк попросил Эпини посмотреть с ним дневники полковника Бурвиля и поискать отрывки, в которых упоминался его отец. Оказалось, что у Эпини превосходная память, и она довольно быстро нашла нужные места. Из любопытства я присоединился к ним, но вскоре мне надоело читать через плечо Спинка. Приступив к домашним заданиям, я довольно быстро сделал два из них.

Обед в тот вечер тоже был простым, «ради наших слуг», сказал дядя, но пища вновь оказалась значительно лучше, чем в Академии. На горячее нам подали только мясо, но на десерт мы получили фруктовый пирог со взбитыми сливками, и я вновь наелся до отвала.

— Ты только представь себе, как бы такой трапезой насладился Горд! — воскликнул я, протягивая руку за вторым куском пирога.

— Горд? — тут же заинтересовалась Эпини.

— Наш друг из Академии. Он при каждом удобном случае норовит попросить добавки. — Спинк вздохнул. — Надеюсь, когда мы вернемся, у него будет хорошее настроение. Последние несколько дней выдались для него очень трудными.

— А что с ним случилось? — осведомился дядя Сеферт.

И мы совершили глупейшую ошибку — переглянувшись со Спинком, мы оба промолчали. Я попытался придумать правдоподобное вранье, но, когда оно пришло мне в голову (наш товарищ плохо себя чувствовал!), было уже слишком поздно. Глаза Эпини загорелись, но дядя, предвосхитив ее вопросы, предложил:

— Если вы не возражаете, нам лучше обсудить проблемы вашего друга после обеда в моем кабинете.

Мне кажется, Эпини удивилась не меньше меня, увидев, как отец закрывает дверь кабинета прямо перед ее носом. Она всю дорогу шла за нами, не сомневаясь, что сможет принять участие в нашем разговоре. Но когда кузина попыталась войти, дядя Сеферт остановил ее на пороге.

— Спокойных тебе снов, Эпини. Увидимся за завтраком. — После чего решительно закрыл дверь.

Спинк поразился, но сумел скрыть свои чувства. Дядя подошел к каминной полке и налил себе бокал бренди. Немного подумав, он взял еще два бокала и, плеснув в них благородного напитка, правда совсем немного, предложил нам со Спинком. Затем он указал нам на кресла, а сам устроился на диване. Пристально посмотрев сначала на меня, затем на моего друга, дядя заговорил с нами так, будто перед ним сидели его собственные сыновья:

— Невар, Спинрек, пожалуй, пришло время рассказать то, что вы хотели от меня скрыть.

— Я не сделал ничего дурного, сэр, — вырвалось у меня.

Безусловно, я хотел успокоить дядю, но едва эти слова сорвались с моих губ, как меня охватило чувство вины. Я видел, как дрались Спинк и Трист, но не доложил об этом. Хуже того, я подозревал, что лейтенанта Тайбера отчислили за проступок, которого он не совершал, однако промолчал. Похоже, дядя почувствовал: мне есть что к этому добавить, и потому продолжал хранить упорное молчание. Я даже вздрогнул, когда Спинк нарушил тишину.

— Трудно выбрать, с чего начать, сэр. Но нам бы очень помог ваш совет. — Голос моего друга звучал не слишком уверенно, а под конец он вопросительно посмотрел в мою сторону.

Дядя перехватил его взгляд:

— Говори свободно, Спинк. Правду можно говорить, не спрашивая разрешения.

Я опустил глаза, ощутив укор. Мне очень не хотелось, чтобы Спинк был откровенен с дядей, но ничего изменить я уже не мог. Без всяких экивоков и попыток оправдаться он поведал о своей драке с Тристом и о том, как потом нам пришлось отправиться в лазарет за Гордом. Спинк заявил: он уверен, что Горда избили старшие кадеты. Так уж получилось, что после истории с Гордом мы, уже вдвоем, рассказали об унижениях и оскорблениях, которым подвергались кадеты в начале года, о массовой драке из-за флага и последовавших за этим исключениях. Я не стал упоминать о Тайбере, но это сделал за меня Спинк:

— Кроме того, Невар опасается, что по отношению к другому кадету из новой аристократии совершена ужасная несправедливость.

Теперь уже говорил я, начав, правда, с того, что у меня есть только подозрения, но нет никаких доказательств. Дядя нахмурился, и я был вынужден признать, что это попытки слабого человека найти оправдание своему молчанию. Дослушав мою исповедь, дядя покачал головой:

— Я не слишком хорошо знаю нынешнего лорда Тайбера, но мне доподлинно известно, что он не пьет, как, впрочем, и его отец. Сомневаюсь, чтобы его брат-солдат оказался пьяницей, следовательно, и сын последнего не станет пить. Безусловно, я могу и ошибаться, но в данном случае это было бы странно. Итак, существует две возможности: либо лейтенант Тайбер нарушил не только правила Академии, но и традиции своей семьи, либо его заманили в ловушку. Тут требуется расследование. Я разочарован, что ты не доложил обо всем увиденном и услышанном до того, как твоего старшего товарища с позором отчислили из Академии. Это необходимо исправить, Невар. Ты и сам понимаешь.

Я склонил голову. Да, действительно, я понимал это и сам, но теперь, когда об этом сказал дядя, вдруг испытал странное облегчение. Мне казалось, что он сразу же начнет ругать нас за нарушение кодекса чести и потребует подать прошение об уходе из Академии. В таком случае я был бы обязан ему подчиниться. И дело не только в том, что он являлся моим дядей — просто он предложил бы единственный выход, в тот момент представлявшийся мне благородным.

Однако дядя лишь продолжал хмуриться, а затем принялся задавать вопросы о различиях в обращении с сыновьями старой и новой аристократии, о том, как полковник Стит руководит Академией, и даже о его сыне Колдере. И чем больше мы рассказывали, тем сильнее мрачнел дядя. А я даже не представлял себе, какое облегчение испытаю, рассказав о несправедливостях, с которыми мне пришлось столкнуться. Я считал, что все кадеты Академии стремятся к высоким идеалам, с гордостью следуя благороднейшим традициям каваллы. Оказалось, это совсем не так. Более того, уже в первый год обучения я не смог соблюсти свою честь, что уж тут говорить об идеалах. Я и сам не понимал, какое разочарование переполняет мое сердце, до тех пор, пока не поведал обо всем дяде.

Мелкие проблемы беспокоили меня ничуть не меньше, чем попрание законов справедливости. Когда я рассказал ему, что, по всей вероятности, мы напрасно привезли в Старый Тарес Гордеца, поскольку до конца обучения я буду вынужден пользоваться лошадью Академии, дядя не улыбнулся, но серьезно кивнул и заметил:

— Для твоего отца Гордец значит многое. Мой брат убежден, что достойный скакун является для офицера каваллы первым рубежом обороны. Он не одобрит новое правило.

И я вновь ощутил огромное облегчение — первый сын, никогда не служивший в армии, способен понять мои беды.

Когда мы со Спинком наконец полностью выговорились, дядя откинулся на спинку дивана и тяжело вздохнул. Несколько минут он не отрываясь смотрел в темный угол, словно обнаружил там нечто заслуживающее самого пристального внимания. Затем перевел взгляд на нас и печально улыбнулся.

— Происходящее в Академии в полной мере отражает процессы, идущие при дворе, — начал дядя. — Король Тровен, создавая новую аристократию и наделив ее равными правами со старой, имел перед собой вполне определенные цели. Он приобрел безоговорочную поддержку сыновей-солдат, ставших по его указу лордами, ибо завоевал их сердца. Старая аристократия не смогла найти оснований для того, чтобы опротестовать решение его величества и не допустить расширения Совета лордов. Старые лорды, так же как и новые, получили титулы за героизм, проявленный на полях сражений, только это было очень и очень давно. К тому же Тровен возводил в дворянское звание исключительно вторых сыновей старых лордов. Никто не посмеет сказать, что в жилах новых аристократов течет недостаточно благородная кровь — в противном случае они должны выдвинуть аналогичное обвинение своим же братьям лордам. Это разделило многие семьи, о чем хорошо известно Спинку. В других семьях… — Тут дядя едва заметно смутился. — Я не случайно пригласил тебя, дорогой племянник, в отсутствие твоей тети. Она из тех, кто считает: возвышение других отрицательно сказывается на нашем положении.

Он вновь вздохнул и опустил взгляд на сложенные на коленях руки. Мы со Спинком переглянулись. Казалось, дядя смущен значительно больше, нежели я. Из беседы лордов Бурвилей, имевшей место в памятный вечер нашего с отцом прибытия в Старый Тарес, я сделал вывод, что все новшества Академии связаны с недовольством старой аристократии. И все же я не ожидал, что дядя примет наш со Спинком рассказ так близко к сердцу. Не говоря уже о том, что меня поразило необъяснимое спокойствие, с которым он отнесся к нарушению нами кодекса чести. Быть может, он не до конца понимает, что такое кодекс чести, ведь он не рожден солдатом. Мне ужасно хотелось обойти этот неприятный вопрос, но я не имел права пренебречь наставлениями отца. Я вдруг понял, что не смогу в течение следующих двух лет нести груз такой вины. Подняв голову, я посмотрел дяде в глаза.

— А как насчет драки в учебной комнате? — спросил я. — Ни я, ни Спинк не доложили о ней.

Дядя Сеферт чуть заметно улыбнулся, с нежностью посмотрел мне в глаза, а его следующие слова поразили меня до глубины души.

— Забудь об этом, Невар. В любой группе обязательно происходят подобные стычки, молодые люди всегда борются за власть. У Спинка хватило здравого смысла не выйти за рамки. Наверное, ты будешь удивлен, но мне довелось быть свидетелем нескольких потасовок, и большинство из них были более кровавыми и жестокими, чем та, которую ты описал. Не думаю, что кто-то из вас запятнал свою честь. Нет. Правила, существующие в Академии, призваны защищать вас от того, что произошло с Гордом или молодым кадет-лейтенантом. Похоже, их сильно избили, но не в честной драке один на один — и на того и на другого навалились исподтишка несколько человек. И если нападение на вашего друга могло быть случайным, то Тайбер стал жертвой заговора. Об этом необходимо доложить, и я не понимаю, почему доктор не расспросил тебя подробнее. Боюсь, что кадеты третьего курса оказались более разговорчивыми. И то, что ты не опроверг их слова… Пожалуй, я поговорю и с доктором, и с начальником Академии, когда привезу вас обратно.

Я потерял дар речи и опустил голову. Мне ужасно не хотелось, чтобы он вмешивался в эту историю, но не мог придумать причин для возражений. Через мгновение — к своему стыду — я понял, что просто боюсь мести третьекурсников, ведь они рано или поздно поймут, из-за кого началось новое расследование.

Я посмотрел на дядю, и тот кивнул.

— Ты слишком честен, Невар. Твои мысли легко прочитать по выражению лица. Но тебе, Спинку и Горду не придется решать эти проблемы самостоятельно, хотя нельзя исключить, что за последствия моего вмешательства придется отвечать вам. Однако я должен попытаться восстановить справедливость, а потом приложу все силы, чтобы вас защитить. Вы кадеты Королевской Академии. Как вы сможете стать достойными солдатами короля, если не будете сражаться за правое дело?

Он говорил так серьезно и печально, что мне стало страшно.

— Чего вы боитесь, дядя? — не выдержал я и вдруг обнаружил, что перешел на хриплый шепот.

— Боюсь, что на более высоком уровне этот конфликт еще острее. Боюсь, что старая аристократия готова выступить против новых лордов и борьба за власть неизбежно приведет к кровопролитию или даже гражданской войне.

— Но почему это должно произойти? Почему вы опасаетесь, что все зайдет так далеко? — удивленно спросил я.

— Даже если им не нравится, что нужно делить привилегии с нами, почему дело может дойти до кровопролития? — Спинк был озадачен не меньше меня. — Мне кажется, в ходе Войны Равнин были завоеваны настолько огромные территории, что король получил возможность без ущерба для кого-либо наделить землями новых лордов. И я не понимаю, как может от этого пострадать честь старой аристократии.

— Дело не в земле — большинство представителей старой аристократии считают, что ваши отцы получили в дар совершенно никчемные пустоши. Да и честь их волнует мало, хотя ею должны обладать все лорды, лишь немногие считают, что ею нужно дорожить. Нет, юные господа, боюсь, речь идет только о деньгах, о самых обычных монетах. Королю их не хватает, а старая аристократия все еще богата, хотя и не так, как прежде. Если его величество попытается забрать у нас золото, право на которое наши семьи получили в результате долгих кровопролитных войн, боюсь, что мы, точнее, некоторые из нас восстанут против монарха. А новая аристократия, скорее всего, встанет на сторону короля. Иными словами, пойдет против нас, своих братьев.

Спинк нахмурился:

— Королю не хватает денег? Но как такое может быть? Он ведь король?

Дядя слабо улыбнулся:

— Сказано новым лордом. Последние двадцать лет войны с Поющими землями разорили монархию, как, впрочем, и многих аристократов. Отец короля Тровена без колебаний занимал деньги у своих лордов. И без счета тратил их на войну, надеясь одержать победу и таким образом вернуть все сторицей. Однако он потерпел поражение, потратив при этом огромные деньги. Теперь корона в большом долгу перед старой аристократией. Часть долгов, как утверждают многие члены Совета лордов, уже давно должна быть возвращена.

Отец Тровена предоставил своей аристократии в благодарность за ее «щедрость» слишком много свободы. Но чем больше прав он давал лордам, тем хуже они взимали со своих вассалов налоги в королевскую казну. Когда Дарвел умер и на трон взошел Тровен, он первым делом прекратил разорительную для страны войну. Мы были этому очень рады, но наши владения, расположенные на побережье, достались победителю. Мы лишились наших портов и городов, усадеб и виноградников, рыболовства и морской торговли. Многие старые аристократы убеждены, что Тровен, стремясь побыстрее завершить войну, отдал слишком много, причем существенная часть территорий, доставшихся Поющим землям, ему не принадлежала.

Затем, когда он обратил свои взоры на восток и начал новую войну, нас больше всего интересовало: кто будет за нее платить? Потребует ли король вновь у нас денег — ведь мы только начали оправляться после бесславного поражения? Совет лордов был полон решимости отказать королю в ссуде, какой бы выгодной она ни представлялась. Мы стали сильнее и намеревались еще снизить процент налогов. Но даже после того, как война на востоке оказалась победоносной и мы убедились в ее экономической целесообразности, некоторые аристократы начали перешептываться: «А зачем нам вообще нужен король? Разве мы сами не можем управлять страной?»

Мы со Спинком сидели тихо, точно дети, слушающие страшную сказку. Нет, меня учили совсем другой истории. И мне вдруг пришла в голову еще одна возможная причина противоречий между первыми сыновьями и вторыми. Сначала неожиданная мысль показалась мне предательской, но она уже поселилась в моем сердце. Каким же наивным я был, если одна беседа с дядей смогла изменить мои взгляды на мир. И я задал свой вопрос осторожно, опасаясь, что дядя сочтет меня изменником:

— Неужели король сознательно раздувает вражду между старой и новой аристократией?

— Да, ему выгодно, чтобы между нами существовали разногласия, — не менее осторожно ответил дядя. — Если все лорды объединятся, они станут слишком сильны, а это всегда опасно для королевской власти.

Благодаря тому что король Тровен расширил наши восточные границы, аристократия получила новые источники доходов взамен утраченных после поражения в войне с Поющими землями. Появилось мясо, причем столько, что мы начали солить его в больших бочках. Мы уже успели отвыкнуть от такого роскошества, поскольку наши стада заметно уменьшились. Земля, которую мы получили, первое время давала хорошие урожаи. Мы начали опасаться конкуренции со стороны новых лордов. Однако вскоре стало ясно, что, даже если ввести трехполье, прежняя урожайность не восстанавливается и зерна по-прежнему не хватает.

На востоке появились новые сады и виноградники, тамошние реки изобилуют рыбой, кроме того, вырос спрос на производимые нами товары, поскольку земли, отвоеванные у жителей равнин, становятся все более обжитыми. Возникли трудности, связанные с перевозкой грузов, сезонность торговли приводит к росту цен и другим неудобствам. Король рассчитывает на изменение положения дел в стране к лучшему по окончании Королевского тракта. Я отношусь к тем аристократам, кто полностью согласен с монархом. Древесина и прочие товары, поступающие к нам с большими перерывами на баржах и в фургонах, потекут на запад непрерывным потоком, а дерево охотно закупают не только у нас, но и в Поющих землях. Так что от завершения строительства Королевского тракта выиграют все. Но некоторые уверены, что в обозримом будущем этого не произойдет. Необходимы рабочие и деньги, чтобы оплачивать их труд. Вот и возникают конфликты со старой аристократией, поскольку многие из нас предпочитают использовать людей и деньги для собственных нужд здесь, на западе.

— А я считал, что тракт строят заключенные, — заметил я.

— Заключенные похожи на мулов. Хороший возница может добиться от них неплохой работы, но, если возница ленив или любит поспать, от мулов не будет никакой пользы. А заключенные становятся в такой ситуации еще и опасными, и в новых городах возле границы возникают беспорядки. После того как срок наказания заканчивается, лишь единицы выбирают путь честных людей и начинают заниматься мирным трудом. Большинство возвращаются к своей прежней порочной жизни. Самые отъявленные негодяи собираются в шайки и нападают на караваны, идущие по Королевскому тракту, который они сами же и строили. Другие становятся пьяницами, ворами или сутенерами, иными словами, так и не поднявшись, вновь опускаются на самое дно.

Когда, получив свое первое назначение, вы придете на заставы, пусть для вас не будет откровением, что каваллу и пехоту используют не только для защиты от диких племен равнин, но и для наведения порядка в приграничных городах. Вы со Спинком начнете службу в тревожное время. Я прекрасно понимаю, почему мой брат не рассказывал тебе, дорогой племянник, об интригах, но очень скоро вам придется окунуться в суровую реальность границы. Я считаю, вам следует знать, что вас ждет.

— Благодарю вас, сэр, за то, что были откровенны с нами, — мрачно проговорил Спинк. — Владения нашей семьи находятся неподалеку от границы, и нам часто приходится защищать своих людей, но не от дикарей, а от банд грабителей. Слушая рассказы других кадетов о мирной жизни в их поместьях, я думал, что лишь наши земли подвергаются набегам. Теперь я знаю, что это не так. Но мне все равно непонятно, почему брат должен пойти против брата. Невзирая ни на что, аристократия, связанная узами родства, должна сплотиться ради блага короля и собственного процветания.

— Некоторые из нас верят, что так и будет. Мы с моим братом сохранили близкие отношения, и ничто не способно их разрушить. Однако другие семьи почувствовали себя обманутыми, когда король украл их вторых сыновей. Многие аристократы считают, что земли, которые получили в награду за свои подвиги их солдаты, следовало передать сыновьям-наследникам, с тем чтобы таким образом упрочить благосостояние и положение благородных семейств. Почему король не облагодетельствовал их?

— Но солдаты заслужили не только землю, но и честь! Именно они проливали кровь и рисковали жизнью, чтобы завоевать новые земли для короля.

— Да, так это видит сын-солдат. Но по традиции честь и награды сын-солдат получает для семьи, а не для себя. И теперь во многих благородных семьях вторые сыновья открыто заявляют, что тоже станут лордами, заслужив эту честь на поле брани. К сожалению, далеко не все сыновья-солдаты, получившие титул, ведут себя так, как обязывает их высокое положение. Многие не умеют или же не хотят управлять поместьями и распоряжаться своим состоянием. Они бездумно растрачивают то, что получили в дар, и, влезая в долги, иногда покрывают позором свое имя. Тем не менее они остаются лордами и имеют право голосовать в Совете. Они легко могут подпасть под влияние аристократов, мечтающих изменить существующую расстановку сил, с тем чтобы возвыситься. Многие из тех, кто заседает в Совете лордов по праву рождения, чувствуют свою уязвимость перед лицом опасности, исходящей от новых аристократов.

— Но… но как мы можем им угрожать? Или, тем паче, наши отцы? — в недоумении спросил Спинк.

— Боевые лорды угрожают нашей власти, а порой и достоинству. Но важнее всего то, что она мешает нам добиваться собственных целей, которые не всегда совпадают с желаниями его величества. А королю разногласия между аристократами просто необходимы. Вопросы, обсуждаемые на Совете лордов, как правило, повисают в воздухе из-за отсутствия кворума, особенно если это касается налогов в пользу короны. Но даже по таким проблемам, как установление границ, управление торговыми гильдиями, крупные строительные работы, полезные для всех — например, возведение мостов, — мы почти никогда не можем прийти к согласию. Довольно часто новые лорды из приграничных областей не принимают участия в заседаниях Совета или не голосуют, если рассматриваемые вопросы не затрагивают их интересов. Почему они должны платить налоги для прокладки рельсов в Старом Таресе? В таких случаях нам приходится посылать королю письменный доклад о ходе обсуждения с просьбой принять окончательное решение. Что его величество и делает.

— Но если аристократия получает желаемое, почему она недовольна? — продолжал допытываться я.

Конечно, я знал ответ, но мной вдруг овладело упрямство. Неужели именно по этой причине с сыновьями-солдатами новой аристократии так плохо обращаются в Академии? Из-за политических игр, на которые мы не в силах повлиять?

Дядя пристально посмотрел на меня, но сразу отвечать не стал.

— Все люди стремятся распоряжаться своей жизнью, — заговорил он после долгого молчания. — Даже верный слуга, управляющий хозяйством своего хозяина, если будет успешно вести дела, вскоре захочет иметь больше власти и право на часть прибыли. Такова человеческая природа, Невар. Однажды получив хоть какую-то власть, никто от нее добровольно не откажется.

Этот маленький монолог необычайно взволновал дядю. Видимо, желая успокоиться, он встал, расправил плечи и прошелся по комнате. Налив себе еще бренди, он взял себя в руки и, повернувшись к нам, вновь выглядел, как всегда, уравновешенным.

— Но я остаюсь одним из тех старых аристократов, кто уверен, что король принимает мудрые решения. Мне представляется, что расширение границ принесет стране богатство. Если мы сумеем, перебравшись через Рубежные горы, выйти к Растианскому морю и построить там порт, то мы сможем торговать и заключать союзы с народами далеких восточных земель. Я знаю, что эта мечта многим кажется невыполнимой, но мы живем во времена великих перемен. Быть может, необходимо мечтать о многом и пойти на большой риск, чтобы наше королевство заняло достойное место в мире. — Неожиданно он понизил голос. — И здесь, дома, нам лучше поддерживать короля, а не выступать против него. Меня тревожит поведение первых сыновей, которое привело к раздорам в Академии и неприятностям для наших сыновей-солдат. Этого быть не должно. Начнется с Академии, а чем закончится? Об этом мне даже не хочется думать.

Именно в тот вечер я понял, в чем заключены различия в образовании, получаемом первыми и вторыми сыновьями. В неприятностях, возникших между кадетами Академии, дядя сумел разглядеть ростки будущих разногласий во всем клане военных. Я не уверен, что мой отец отреагировал бы на наш рассказ так же. Скорее всего, он посчитал бы, что в Академии разболталась дисциплина — и во всем виновата администрация. А дядя увидел признаки грядущих проблем, которые могут оказать влияние на жизнь всей страны, и я ощущал всю степень его тревоги.

Я не нашелся что сказать в ответ на его последние слова, и наш разговор принял более общий характер. А спустя немного времени мы со Спинком пожелали дяде спокойной ночи и, погрузившись в глубокую задумчивость, почти сразу же разошлись по своим спальням.

По привычке я проснулся рано, хотя мог бы поспать и подольше. Сначала я попытался зарыться в мягкие подушки, но беспокойное чувство ответственности напомнило, что сегодня мне придется вернуться в Академию, а я еще сделал не все задания. Со стоном потянувшись, я встал и успел пару раз плеснуть себе водой в лицо, когда дверь распахнулась и в комнату вплыла Эпини. Она была в ночной рубашке и пеньюаре, а волосы мягкими локонами ниспадали на плечи.

— Ну, что будем сегодня делать? — сразу же спросила она. — Может быть, устроим спиритический сеанс? — В ее голосе звучала насмешка.

— Даже не думай! — резко ответил я. — К тому же в твоем возрасте неприлично входить в спальню к мужчине без предупреж — дения и так одетой!

Она спокойно посмотрела на меня и пожала плечами.

— Ты мой кузен, а вовсе не мужчина. Ладно, если ты боишься устраивать спиритический сеанс, то не поехать ли нам покататься на лошадях?

— Мне еще нужно сделать домашнее задание. Пожалуйста, покинь мою комнату.

— Хорошо. Я сказала Спинку, что ты, наверное, откажешься. В таком случае я смогу взять Гордеца. — Она повернулась и направилась к двери.

— Ты собираешься поехать со Спинком? И когда же вы успели договориться?

— Мы уже позавтракали.

— И ты даже не переоделась?

— Ну, он был одет, я не стала — зачем переодеваться, если мы еще не решили, чем будем сегодня заниматься? А теперь я надену юбку для верховой езды.

— Ты ведешь себя неприлично!

— Наоборот, в высшей степени разумно. Если ты знаешь, сколько времени уходит у женщины на переодевание, то должен понимать, что я сэкономила почти час. Всем известно, что нет ничего ценнее времени. — Она положила ладонь на дверную ручку.

— Я поеду с вами, — поспешно проговорил я. — На Гордеце.

Она улыбнулась мне через плечо:

— Тогда тебе следует поторопиться, если ты хочешь успеть позавтракать.

Несмотря на уверения, что женщины затрачивают на туалет чуть ли не полдня, кузина собралась и уже ждала меня у входа в столовую, когда я только спускался к завтраку. Спинку тоже не терпелось побыстрее отправиться на прогулку. Они с Эпини стояли около двери, о чем-то разговаривали и смеялись. Девушка не выпускала изо рта свой дурацкий свисток. Ее отец тепло с нами попрощался, но не стал отрываться от неторопливой трапезы и утренней газеты. Я позавидовал ему, но никак не мог допустить, чтобы Эпини ускакала на моем Гордеце вдвоем с моим другом.

Дойдя до конюшни, я испытал еще одно разочарование. Я рассчитывал, что нас будет сопровождать грум и нам со Спинком не придется беспокоиться из-за Эпини. Однако получилось так, что с нами больше никто не поехал. Спинку достался белый мерин, неплохой скакун, но совершенно, на взгляд будущего офицера каваллы, необученный. Для прогулки Эпини выбрала парк Катхью и рысью поскакала по специально предназначенной для верховой езды дорожке, идущей параллельно Главной аллее. Подозреваю, что она нарочно продефилировала перед другими благородными леди, которые вместе со своими матерями катались в колясках, запряженных пони, или прогуливались по тропинкам небольшими группами в сопровождении компаньонок. А моя кузина скакала на лошади, в юбке, едва доходившей до лодыжек, словно была десятилетней девочкой, а не молодой женщиной, да вдобавок в компании двух юношей в кадетской форме.

Когда я согласился на прогулку, мне и в голову не могло прийти, что это по сути безобидное мероприятие гарантированно будет иметь для меня негативные последствия. Не приходилось сомневаться, что слухи о нашем вояже дойдут до ушей тети Даралин. Откуда этим благородным дамам знать, что я кузен Эпини и именно я отвечаю за нее в этот день? Все увидят, как она отправилась на прогулку с двумя сыновьями-солдатами. Мать Эпини и так меня не жаловала. Как могла кузина поставить меня в такое дурацкое положение? Теперь у тети будет повод относиться ко мне еще хуже. Я изо всех сил старался соблюсти приличия и не давал лошадям переходить в галоп. Несколько раз Эпини бросала на меня укоризненные взгляды. Я не обращал на нее внимания, твердо решив вести себя, как подобает в окружении такого количества представителей благородных семейств.

Но вскоре Эпини, не обращая на меня внимания, пустила свою серую кобылу в галоп, заставив нас со Спинком пришпорить скакунов. Она приникла к шее кобылы и с пронзительным свистом мчалась вперед — кузина так и не выпустила из зубов свисток. Неужели она настолько глупа, с тоской подумал я, что не понимает: свист напугает лошадь, и Селеста помчится еще быстрее. Я пришпорил Гордеца, чтобы догнать Эпини, но тропа в этом месте сужалась, и мне мешал скакавший чуть впереди Спинк. Я крикнул, чтобы он пропустил меня, но, боюсь, он меня не услышал. Ехавший навстречу велосипедист испуганно ахнул и врезался в лавровую изгородь, дабы избежать столкновения с нами. Он что-то сердито завопил нам вслед.

Эпини направляла кобылу в сторону от цивилизованной части парка по совсем узкой тропе, поэтому нам пришлось скакать друг за другом по извилистой дорожке, окруженной зарослями куманики. Спинк оказался между мной и кузиной — в противном случае я бы легко догнал Эпини и заставил ее остановиться. Дважды тропинку перегораживали поваленные деревья, однако Селеста легко преодолевала все препятствия, но это не мешало мне представить, как мы везем безжизненное тело Эпини домой к моему дяде. Наконец мы вылетели на большую полянку на берегу реки, и только здесь Эпини натянула поводья.

Спинк первым оказался рядом с ней.

— Эпини, вы не ранены? — вскричал он, соскакивая с лошади.

Она уже успела спешиться и стояла возле Селесты, тяжело дыша. Щеки кузины раскраснелись от прохладного воздуха, волосы выбились из-под шляпки и рассыпались по плечам. Я подъехал к ним и спрыгнул на землю, а Эпини быстрым движением поправила прическу.

— Конечно, со мной все в порядке! — Она улыбнулась. — Какая чудесная прогулка у нас получилась. Нам обеим это было полезно. Селесте редко удается вдоволь поскакать.

— А я думал, что ваша лошадь понесла! — воскликнул Спинк.

— Ну да, но только потому, что я ее пришпорила. Давайте проведем наших лошадей по тропинке вдоль реки, чтобы они остыли. В это время года здесь очень мило.

Мое терпение лопнуло.

— Эпини, я глазам своим не верю — что ты себе позволяешь? Мы со Спинком ужасно за тебя испугались, не говоря уже о других посетителях парка. Как ты, молодая женщина, можешь вести себя, словно невменяемый мальчишка-сорванец?

Эпини уже двинулась вперед, ведя на поводу Селесту, но моя отповедь заставила ее остановиться. Она медленно повернулась ко мне. Ее лицо изменилось почти до неузнаваемости, словно она сняла маску — в некотором смысле, подумал я, так и было. Кузина наклонилась вперед, и будь она собакой, прижала бы уши и оскалила зубы.

— Тот день, когда я начну вести себя как женщина, а не как девчонка, будет днем моего согласия принять кандалы, приготовленные для меня родителями, чтобы вывести на продажу — и отдать тому, кто заплатит самую высокую цену. Я слышала, что на границе женщинам разрешено жить своей жизнью. И я рассчитывала, что ты, мой дорогой кузен, это понимаешь. Но ты оправдал мои худшие предположения. А я так на тебя надеялась!

— Я не понимаю, о чем ты говоришь! — В моей душе пылали гнев и возмущение, но ее сердитые слова меня больно задели.

— А я понимаю, — тихо молвил Спинк. — Моя мать часто говорит об этом.

— О чем? — вскричал я.

Неужели он опять встанет на сторону Эпини? Я почувствовал себя, как в тот день, когда начал учить варнийский язык, — мой наставник произносил какие-то слова, но я абсолютно не улавливал их смысла.

— Речь идет о женщинах, которые сами управляют своими делами, — пояснил Спинк. — Я рассказывал тебе, как первый управляющий нас обманул. Мы с братьями были тогда еще совсем детьми. Моя мать сказала, что во всем виновато ее воспитание. Если бы она понимала, как вести счета и как управлять поместьем, мы никогда бы не оказались на грани нищеты и наши владения к совершеннолетию брата процветали бы. Вот почему, пригласив наставника для моего брата, мать тоже присутствовала на всех уроках. И научила обеих моих сестер всему, что требуется знать для управления поместьем, на тот случай, если они останутся молодыми вдовами с маленькими детьми на руках.

Я смотрел на него, не зная, что ответить.

— Совершенно верно, — горячо подтвердила Эпини, словно слова Спинка оправдывали ее странное поведение.

Тут ко мне вернулся дар речи.

— Я бы винил семью твоей матери в том, что твой дядя не пришел вам на помощь.

— Можно винить их сколько угодно, но это ничего уже не изменит. И хотя я сильно сомневаюсь, что мой брат оставит мою жену и детей в беде, никто не знает, будет ли он жив и сумеет ли найти возможность помочь им. Моя мать говорит, что ее дочери никогда не будут страдать из-за собственного невежества, как это случилось с ней.

Вот сейчас я бы многое мог ему ответить, но решил не обижать друга и поэтому повернулся к кузине.

— Я не понимаю, о каких кандалах ты говоришь, Эпини. Если ты будешь вести себя как благородная леди, то удачно выйдешь замуж и у тебя будет чудесный дом, полный слуг, где о тебе станут заботиться. У меня сложилось впечатление, что аристократки Старого Тареса озабочены лишь тем, чтобы сделать новую прическу и заказать модную одежду. И это ты называешь кандалами? И как тебе не стыдно говорить, что твои родители собираются тебя продать, словно ты призовая корова! Как ты можешь произносить такие жестокие слова, когда твой отец так тебя любит?

— Кандалы из бархата и кружев, мой дорогой кузен, могут связать женщину ничуть не хуже, чем холодное железо. О да, отец меня любит, как и мать, и они обязательно найдут для меня первого сына из уважаемой семьи, который будет счастлив получить мое приданое. Скорее всего, он станет хорошо со мной обращаться, в особенности если я вовремя нарожаю ему детей. Тот, кого они выберут для меня, станет важным союзником, вот здесь и начнутся трудности, поскольку мои отец и мать имеют разные политические взгляды, о чем ты уже наверняка в курсе.

Я понял, что она имеет в виду, но заметил:

— Но так было всегда. Мои родители выбрали жен для меня и для моего старшего брата.

— Бедняжки! — вздохнула она с искренним сочувствием. — Обручены с мальчишками еще до того, как они превратятся в мужчин, имея при этом столько же возможностей повлиять на свою судьбу, сколько есть у котят, лишившихся матери. Когда придет мое время выходить замуж, я намерена сама выбрать себе мужа. И это будет тот, кто станет уважать мой ум. — И тут она дерзко посмотрела в глаза Спинку.

Тот покраснел и отвернулся.

Я подавил гнев и лишь покачал головой, чтобы показать свое несогласие, но Эпини и Спинк решили, что я ей сочувствую.

— Давайте прогуляем лошадей, — предложил Спинк, и они неторопливо побрели вдоль берега.

Я отошел, чтобы взять поводья Гордеца. Когда я их догнал, Эпини говорила:

— Ну, я готова признать, что женщины не предназначены для изучения математики и других наук, но у нас есть другие способности, которых лишены мужчины. В последнее время я их изучаю.

— Мои сестры разбираются в математике ничуть не хуже меня, — заявил Спинк.

Не слишком большое достижение, подумал я, но оставил свои мысли при себе.

— Возможно, все дело в том, что они начали заниматься раньше, чем я. Когда я была маленькой, меня научили только самым основам, а гувернантка дала мне понять, что умение считать не так важно, как десять основных стежков варнийской вышивки. Поэтому я за неделю узнала основные правила и тут же напрочь их забыла. Лишь позднее я обнаружила, что даже для шитья необходимо понимать пропорции, а знание соотношений полезно для приготовления блюд по рецептам… но когда я говорю о женских способностях, я имею в виду совсем другое.

Тропа, извивавшаяся по пологому склону, вывела нас на широкий луг, заросший густой травой. Повсюду из земли торчали обтесанные камни. Угол здания еще стоял, и после вчерашнего дождя на неровном полу остались лужи. Мы дали нашим лошадям напиться — я решил, что так будет лучше, нежели спускаться по крутому берегу к вонючей грязной реке. Ветер нанес земли на каменный пол, и кое-где проросла трава. Не спрашивая нас, Эпини ослабила уздечку Селесты, чтобы кобыла могла пощипать травы.

— Мы не можем оставаться здесь надолго, — запротестовал я, но кузина не обратила на мои слова ни малейшего внимания и уселась возле каменной стены лицом к реке.

Она явно не в первый раз была здесь вместе с Селестой. Я опустился на землю рядом с кузиной, а Спинк устроился возле меня. Эпини вдруг впала в меланхоличное настроение, и я, вопреки здравому смыслу, ее пожалел. Она вдруг показалась мне ужасно одинокой.

— Эпини, — мягко сказал я. — Я не понимаю, почему твое будущее кажется тебе таким мрачным, но я вижу, что ты искренна. Мне очень жаль. Иногда бывает трудно, но негоже противиться судьбе, уготованной нам добрым богом.

Не думаю, что Эпини меня слышала. Она фыркнула и выпрямила спину.

— Ладно. Мы все знаем, что нужно сделать. Необходимо выяснить, что произошло с нами вчера вечером. Сейчас мы устроим новый спиритический сеанс.

— У нас нет времени, — быстро проговорил я. — Мы со Спинком должны сегодня возвратиться в Академию. Нам нужно вернуться домой, собрать вещи и прибыть в казарму до наступления сумерек. Сегодня у нас не будет времени для спиритического сеанса.

— Ну конечно, вы отправитесь в свою Академию вовремя. Поэтому нам следует устроить сеанс прямо здесь и сейчас. Вот почему я привела вас сюда. Тут никого нет.

Я никак не ожидал такого поворота событий.

— Но… сейчас день. И я думал…

— Ты думал, что я намерена устроить какую-то мистификацию. Нет, Невар. И именно это меня и огорчает. С самого первого сеанса с проводником Порилет все получалось слишком легко. Такое впечатление, будто она распахнула в моем разуме окно, а я теперь не знаю, как его закрыть. Меня преследует ощущение, что я постоянно должна отгораживать свои мысли от другого мира, чьи обитатели терпеливо стоят за моим плечом. Мне все время кажется, что стоит повернуть голову, и я их увижу — они все время ждут шанса заговорить через меня. И пытаются прорвать мою оборону.

— Наверное, вам очень тяжело нести такую ношу, — сочувственно вымолвил Спинк — чтобы обратиться к Эпини, ему пришлось перегнуться через меня.

Она с удивлением посмотрела на моего друга.

— Никак не ожидала, что ты меня поймешь! — воскликнула она и добавила: — О нет, я не хотела тебя обидеть. Просто я привыкла, что люди твердят: «Я не понимаю, о чем ты говоришь». Даже моя мать, которая сама отвела меня на спиритический сеанс, не раз такое говорила. И очень грустно, но, похоже, она не верит Порилет. Боюсь, мать считает все это лишь игрой и только делает вид, будто искренне в ней участвует, чтобы заслужить благосклонность королевы. — Она тоже перегнулась через меня, чтобы ответить Спинку.

Я встал и отошел в сторону, ибо почувствовал себя крайне неудобно. Эпини тут же придвинулась к моему другу и протянула ему руку.

— Я знаю, что произошло нечто настоящее, — продолжала она. — Мне кажется, ты думаешь так же. Поэтому нам стоит попробовать еще раз — прямо сейчас.

— Что попробовать? — осведомился Спинк.

На его губах появилась глупая улыбка, он выглядел так, словно забыл, где находится, и не понимает, что происходит вокруг.

— Спиритический сеанс, естественно. Невар, подойди к нам, давайте возьмемся за руки. Нет, подожди, так нельзя. Прошлым вечером к нам пришло нечто темное и могущественное. Если мною овладеют духи, я не хочу свалиться с холма прямо в реку. Давайте найдем более удобное место и образуем небольшой круг. — Мы уже опаздываем. — Я попытался образумить кузину и отодвинулся от них еще на шаг. Мне не хотелось вспоминать о вчерашнем опыте и признавать, что со мной происходило нечто необычное, не говоря уже о попытках продолжения. — Ты же знаешь, нам со Спинком нужно сегодня вернуться в Академию.

— И ты боишься. Но это естественно, Невар. Тебе не следует опасаться, что вы опоздаете. Мой отец не уедет без вас. И ты прекрасно знаешь, что нам необходимо это сделать — прежде всего, чтобы тебя самого не мучили сомнения. Вот хорошее место. Садись рядом с нами.

Она продолжала двигаться, увлекая за собой Спинка. Эпини нашла сухое место на траве и села, скрестив ноги, отчего юбка слишком сильно обтянула ее бедра. Она так и не отпустила руку моего друга, заставив его опуститься на землю рядом с собой.

— Давай, Невар, — укоризненно посмотрела на меня Эпини.

— Но…

— Если ты торопишься, то садись и давай покончим с этим.

Я был вынужден пристроиться рядом с ними. Эпини тут же протянула мне свободную руку. Я посмотрел на нее без малейшего энтузиазма и решил быть откровенным.

— Меня не так уж беспокоит время, — признался я. — Просто мне не понравилось то, что произошло вчера вечером. Честно говоря, я бы предпочел забыть об этом и жить обычной жизнью. У меня нет ни малейшего желания повторять спиритический сеанс.

— Забыть? Неужели ты можешь забыть? — резко спросила она.

— А что произошло вчера вечером? — почти одновременно с ней задал свой вопрос Спинк.

— Не знаю и не хочу знать, — ответил я Спинку. А Эпини я твердо сказал: — Не понимаю, что ты со мной сделала, но мне это не понравилось. Больше спиритических сеансов не будет.

Эпини пристально посмотрела на меня.

— А ты полагаешь, что все дело в сеансе? Ты думаешь, будто виновата я? Прошу прощения, дорогой кузен. То, что произошло вчера, связано только с тобой. Все необычное исходило именно от тебя. А сейчас я лишь прошу разрешения обратиться к духам, чтобы узнать, что же за этим стоит. И, как я думаю, тебе тоже необходимо это понять. С тем же успехом можно сказать о возможной западне: «Езжай дальше и не обращай внимания на врагов. Нужно рассчитывать на лучшее, а вдруг они нас пропустят». Ты должен взглянуть в лицо опасности, Невар. И лучше, когда рядом друзья, нежели бороться в одиночку.

— Не уверен, что согласен с тобой, — пробурчал я.

Ее совет можно было отнести и к проблемам, которые меня ожидали после возвращения в Академию. Интересно, что ей успел рассказать Спинк. Между тем Эпини продолжала протягивать мне руку, и я сдался. Она тут же стиснула мою ладонь. Я с облегчением обнаружил, что не ощущаю никакого сопротивления. Быть может, это означало, что сегодня не произойдет ничего необычного. Потом я сжал руку Спинка. Мы сели кружком, как дети перед игрой. Почти сразу же мне стало не по себе. Земля была неровной и каменистой.

— Ну и что мы будем делать теперь? — раздраженно бросил я. — Нужно закрыть глаза и гудеть? Или склонить головы…

— Замолчи! — резко приказал Спинк.

Я бросил на него свирепый взгляд, но он расширившимися от удивления глазами смотрел на Эпини. Я повернулся к ней и почувствовал отвращение. Рот Эпини приоткрылся, лицо приняло бессмысленное выражение. Ее зрачки метались из стороны в сторону, точно шарики в банке. Она втянула в себя воздух через нос и выдохнула ртом. В уголке рта появились капельки слюны.

— Отвратительно! — простонал я, возмущенный постыдными кривляньями кузины.

Я никак не ожидал, что она способна на такие ужимки.

— Закрой рот! — прошипел Спинк. — Неужели ты сам не чувствуешь, как изменилась ее рука? Это по-настоящему!

Маленькая ладонь кузины была очень горячей по сравнению с холодной и твердой рукой Спинка. Прежде я не обратил внимания, какое от нее исходит тепло. Затем, когда голова Эпини сначала откинулась назад, а потом безвольно опустилась на грудь, ее рука стала заметно холоднее. Через несколько мгновений мне уже казалось, что я сжимаю руку трупа. Мы со Спинком обменялись тревожными взглядами.

— Не отпускайте, — взмолилась Эпини, — не дайте ветру унести меня.

В этот момент я уже был готов выпустить ее руку, но, услышав мольбу, крепче сжал ладошку Эпини. Пальцы кузины впились в меня так, словно жизнь девушки повисла на волоске.

— Нужно это прекратить, — прошептал Спинк. — Эпини, я думал, вы играете с нами. Но теперь я вижу… Давайте закончим. Мне это не нравится.

Эпини издала какой-то неприятный звук. Казалось, она хочет заговорить, но голос ее не слушается.

— Не могу, — наконец пробормотала она. — Не могу закрыть окно. Они все время рядом со мной.

— Достаточно! — жестко сказал я и попытался высвободить руку, но она вцепилась в мои пальцы с нечеловеческой силой.

— Кто-то приближается, — прошептала Эпини.

Голова ее опустилась еще ниже. Затем что-то в ее облике изменилось. Словно ты выглянул в окно сквозь запыленное стекло и за пеленой дождя увидел какую-то неясную фигуру, а потом вдруг узнал человека. До этого момента я думал, что Эпини кривляется с единственной целью — посмеяться над нами. Однако теперь я не сомневался, что происходит нечто опасное. Эпини подняла голову, губы у нее дрожали. Наши взгляды встретились, и я почувствовал, как кто-то другой смотрит на меня глазами Эпини. То был взгляд старого и очень усталого человека.

— Мы не были мертвы, — тихо прошептала она чужим, незнакомым мне голосом. Она говорила с акцентом женщины с границы. Эпини закрыла глаза, по ее щекам медленно потекли слезы. — Я была жива, и маленький мальчик тоже. Мы просто очень долго болели. Я слышала, как они разговаривали, но никак не могла проснуться. Они сказали, что мы умерли. И зашили нас в погребальный мешок. У них кончились гробы. Мы проснулись под землей. Никак не могли выбраться наружу. Я пыталась. Пыталась нас освободить. Я сломала ногти о холстину. Я кусала ее до тех пор, пока не начали кровоточить десны. И мы умерли там, в этом мешке, под землей. В ту ночь вокруг нас умирали другие. Мы все умерли. Но я не перешла мост.

В ее голосе не слышалось гнева, он был полон скорби. Эпини посмотрела на меня.

— Ты ведь это запомнишь, правда? Ну, пожалуйста. Обязательно запомни. Ведь будут и другие.

— Я буду помнить, — сам едва сдерживая слезы, пообещал я.

В тот момент я мог дать любой обет, лишь бы успокоить эту несчастную душу. Глаза Эпини потускнели, выражение лица изменилось, черты смягчились.

Я облегченно вздохнул.

— Эпини! — позвал я, слегка встряхнув ее руку. — Эпини?

Кто-то или что-то завладело ею. Нет. Оно проникло в ее разум исподтишка, как та женщина. Оно захватило Эпини так резко, что ее тело содрогнулось. Рука кузины больно сжала мои пальцы, и я услышал, как застонал Спинк. Когда она обратила ко мне лицо, я отпрянул, словно ее взгляд обжигал. На меня смотрела безобразная толстая женщина — древесный страж. Боль пронзила меня от макушки до кончиков пальцев. Я вдруг ощутил, что не могу пошевелиться.

— Я не призывала тебя! — презрительно бросила она. — Ты придешь только по моему зову. Почему ты пытаешься подобраться ко мне? Быть может, ты надеешься передать ей мою магию? Неужели ты думаешь, будто тебе по силам коснуться наших чар, самому оставшись в стороне? Магия мстит, мальчик-солдат. Ты послал эту малышку в мой мир, совсем о ней не подумав. А что, если я решу забрать ее себе, мальчик-солдат? Тогда ты поймешь, как играть с моей магией? «Держи крепко» — ты ведь так говоришь, когда делаешь знак, чтобы сотворить заклинание? Что ж, держи крепко.

Неожиданно Эпини отпустила мою ладонь. У меня сразу же закружилась голова, словно я повис над бездной, и только рука Спинка не давала мне упасть. К моему ужасу, свободная рука кузины сделала хорошо знакомый мне знак над собственной, по-прежнему стискивавшей пальцы Спинка ладонью, — знак, который каждый настоящий солдат каваллы делает над подпругой, чтобы она не подвела. Женщина посмотрела на меня глазами Эпини и улыбнулась своей всезнающей улыбкой.

— Когда придет время, я покажу тебе, что значит «Держи крепко», мальчик-солдат.

Внезапно кузина поникла, и ее ослабевшая рука выпала из ладони Спинка. Он отпустил мою руку и успел поймать Эпини за плечи, прежде чем она упала лицом на траву. Спинк осторожно прислонил ее спиной к своей груди.

— Она мертва? — тупо спросил я.

— Нет-нет, она дышит. Что произошло, Невар? Что это было? Что она имела в виду?

— Не знаю, — покачал головой я.

Нет, я не солгал. Но как я мог объяснить все это Спинку? Существо, которое мне снилось, угрожало нам через мою кузину. Голова продолжала кружиться. Я прижал обе руки ко лбу, словно надеялся остановить вращающийся вокруг меня мир. Одним из пальцев я задел старый шрам на макушке. Он был горячим и пульсировал от боли. И я вдруг живо вспомнил, как его получил. Я закрыл глаза и тряхнул головой, приложив все силы, чтобы выбросить ужасные воспоминания из своего сознания, но они не уходили. В моей обычной, подчиняющейся логике жизни появилась трещина.

Только безумец мог бы увидеть в том, что сейчас произошло, хоть какой-то смысл. А я не хотел сходить с ума и не мог позволить себе всерьез размышлять об этих вещах, не мог допустить, чтобы они стали реальностью. Кое-как поднявшись на ноги, я отошел в сторону. Сердце бешено колотилось в груди, я задыхался и с трудом переставлял ноги. Неожиданно мною овладел гнев на Эпини и на себя — зачем мы позволили жутким снам войти в мою жизнь? И еще я был зол на Спинка, ставшего свидетелем моих мучений.

— Как жаль, что я позволил ей уговорить себя участвовать в этом дурацком спиритическом сеансе! — прорычал я.

— Не думаю, что мы столкнулись с обманом, Невар, — твердо проговорил Спинк, словно я обвинял в случившемся Эпини. Он все еще держал мою кузину в объятиях. Его лицо побледнело, и веснушки стали особенно заметны. — Не стану утверждать, что происходящее здесь хоть как-то согласовывалось со здравым смыслом, но… Эпини нас не обманывала. — Потом Спинк, запинаясь, добавил: — Она не приходит в себя, Невар! Что мы с тобой наделали? Мне следовало прислушаться к твоим словам. Теперь я понимаю, что ты был прав. Эпини! Невар, я сожалею. Эпини! Пожалуйста, очнись!

Я отвернулся, чтобы не видеть муки, застывшей на его лице. Спинк, как и я, был в высшей степени рассудительным человеком. Если мы начнем верить, что моя кузина способна призывать духов, которые говорят ее устами, куда нас это заведет? Но в противном случае нам следовало признать, что либо Эпини безумна, либо она бессовестная лгунья, потешающаяся над нами. Я упрямо отбрасывал одну теорию за другой и отвернулся от несчастного Спинка, чтобы не видеть его страданий.

— Этого не должно было случиться! — яростно выкрикнул я.

По всей видимости, Спинк принял мой упрек на свой счет. Он стал осторожно похлопывать Эпини по щекам, чтобы привести ее в чувство. На его лице появилось испуганное выражение, казалось, еще немного — и он заплачет.

Я спустился к реке, намочил платок и вернулся, чтобы охладить виски и запястья Эпини. Девушка начала медленно приходить в себя. Но даже после того, как она села, ее глаза оставались пустыми. Наконец она посмотрела на меня и едва слышно пролепетала:

— Я хочу вернуться домой. Пожалуйста.

Я привел наших лошадей и помог кузине сесть в седло. Обратно мы ехали гораздо медленнее. Всю дорогу я молчал. Спинк пытался поддерживать ничего не значащий разговор, но после третьей попытки Эпини устало пробормотала, что желает послушать пение птиц. Однако птиц вокруг и в помине не было. Без сомнения, Эпини понимала, что Спинк выведен из равновесия и пытается ее успокоить, но у нее не осталось сил, чтобы его утешить. А я хотел забыть обо всем, для чего убеждал себя, что кузина устроила спиритический сеанс, дабы привлечь внимание Спинка. Но у меня ничего не получалось. Если ее цели были именно таковы, то почему же она, полностью добившись своего, теперь едет молча, отрешенно глядя перед собой, и не пытается воспользоваться тревогой моего друга? А еще меня очень интересовало, что у нее осталось в памяти. У дома мы спешились, и я позволил Спинку проводить Эпини, а сам отвел лошадей в конюшни.

Когда я вошел в нашу маленькую гостиную, Спинк сообщил, что у моей кузины разболелась голова и она не будет участвовать в нашей трапезе. Когда мы уселись за стол и я передал слова Эпини дяде, он кивнул и ответил, что у нее частенько бывают головные боли. Ему поведение дочери не показалось странным, и он с увлечением начал планировать наш следующий визит. Спинк молчал, и я видел, что у него от волнения пропал аппетит. Я же честно предупредил, что у нас ожидается усложнение учебного материала и в связи с этим нам придется заниматься значительно больше. Спинк с несчастным видом кивнул.

По пути в Академию мы почти не разговаривали. Время пролетело очень быстро, как часто бывает в тех случаях, когда чего-то боишься. Мы со Спинком с тревогой ожидали дальнейшего развития событий, а дядя погрузился в глубокие раздумья. Странный спиритический сеанс и поведение Эпини после него занимали все мои мысли. И я мучительно пытался решить, следует ли мне поведать о том, что произошло, дяде. Но я не мог рассказать ему обо всем, не упомянув при этом о собственных ощущениях. Я пытался восстановить последовательность событий, вспоминал слова, произнесенные кузиной. Постепенно я пришел к заключению, что именно мое толкование ее речей делало их такими чуждыми и странными. Она ведь не говорила: «Я, древесный страж, протягиваю к тебе руки из прошлого!» Все последующие выводы сделал сам. А Эпини лишь посмотрела на меня со странным выражением и произнесла какую-то невнятицу магии и заклинание «Держи крепко».

Меня поразило собственное открытие. Я сам все придумал. На самом деле ничего не случилось. И я милостиво решил, что моя кузина, глупая девчонка, действительно искренне верит в духов, которые проникают в ее разум и заставляют произносить глупости. Нет, ее обман не был сознательным. Но на меня ее игра произвела впечатление, и я уже сам досочинил детали, так меня встревожившие. Если бы я, как современный и рациональный человек, взглянул на то, что она говорила и делала, я сразу бы это понял. Глубоко вздохнув, я с огромным облегчением отбросил свои страхи. Я один во всем виноват и теперь расплачиваюсь за безволие — зря я согласился участвовать в нечестивом сеансе. В следующий раз нужно быть умнее. Я старше Эпини, и я мужчина. Не следовало подавать ей дурной пример, одобряя подобные глупости. Больше я такой ошибки не совершу.

Спинк, тоже пребывавший в угнетенном состоянии, молча смотрел в окно. Наверное, дядя неправильно истолковал причины нашей глубокой задумчивости. Когда мы подъезжали к Академии, он глубоко вздохнул и предупредил нас, что послал курьера с просьбой к начальнику Академии уделить ему час времени. Потом дядя добавил:

— Я знаю, вы опасаетесь, что ваша честность может пойти во вред вам и вашим товарищам. Если полковник Стит достойный офицер, он будет только рад узнать, что происходит у него за спиной. Лейтенант Тайбер заслуживает того, чтобы с ним обошлись по справедливости, как и все кадеты Академии, особенно первого года обучения, вне зависимости от того, кем являются их родители. Стит должен обеспечить всем равные права и возможности, и я намерен лично проследить за ходом расследования. И если то, что я узнаю, меня не удовлетворит, я напишу твоему отцу или сразу же обращусь к совету, в чьем ведении находится Академия. Если дойдет до этого, вас вызовут для дачи показаний. Такой вариант развития событий представляется мне маловероятным, но я хочу быть с вами честным. Вы не совершили ничего недостойного, но вам предстоит пережить трудное время. Невар, я хочу, чтобы ты писал мне ежедневно, ничего не утаивая. Если письма не будут приходить вовремя, я тут же приеду сюда, дабы проверить, все ли у тебя в порядке.

Сердце сжалось у меня в груди, но я лишь покорно кивнул:

— Да, дядя.

Теперь, когда он напомнил мне о других неприятностях, которые сгущались над нашими головами, у меня окончательно испортилось настроение.

Мы попрощались у входа в административное здание. Мы со Спинком смотрели дяде вслед, пока он поднимался по ступенькам. Мне почудилось, что, когда дверь распахнулась, я заметил Колдера. Оставалось надеяться, что я ошибся. Я был сыт по горло общением с ним, а увидев, с каким презрением относится к нему Эпини, мне и вовсе расхотелось иметь с ним дело. Теперь я сожалел, что присутствовал при их встрече, — Колдер не забудет, как я стал свидетелем его унижения. Мы с моим другом закинули за спину сумки с вещами и направились в Карнестон-Хаус. Неожиданно Спинк тихо произнес:

— Эпини не идет у меня из головы. Она… несравненна.

Я почувствовал, что слегка покраснел.

— Как это мило с твоей стороны, — угрюмо пробурчал я.

Я решил, что сейчас не стоит напоминать Спинку о том, как странно она себя вела. Он не мог не осознавать, что моей вины в том нет и я испытывал неловкость от всего произошедшего не меньше, чем он.

Затем мой друг смущенно продолжил:

— Она такая чувствительная, такая прелестная. Как бабочка, порхающая на ветру. Мне кажется, она ощущает вещи, большинству из нас недоступные.

Я не нашелся что сказать в ответ. Слова Спинка поразили меня в самое сердце. Чувствительная и прелестная? Эпини? Она меня раздражала и смущала. Спинк, оказывается, наслаждался ее обществом! У меня возникло странное подозрение. На всякий случай я решил уточнить:

— Значит, она тебе понравилась?

На его лице появилась широкая глуповатая улыбка.

— О, больше того! Невар, я почти влюбился. Да, влюбился. Я всегда считал, что это глупое слово. И только сейчас понял, что оно означает. — Он глубоко вздохнул и с горечью добавил: — А сейчас ты скажешь, что сожалеешь и она с кем-то там обручена еще с тех пор, как была ребенком.

— По мне, так она и сейчас ребенок. И если она обручена, то мне об этом ничего не известно. Сомневаюсь, что это так. — Однако оставалось одно обстоятельство, о котором мне не хотелось говорить Спинку, но я не имел права оставлять его в неведении. Набравшись мужества, я сказал: — Проблема не в том, что она кому-то обещана, Спинк. Но меня не удивит, если ее мать не станет даже рассматривать предложение семьи новых аристократов. Дядя не говорил мне ничего прямо, но его жена не скрывает, что ей не нравится возвышение моего отца и что она стоит на стороне старой аристократии.

Спинк пожал плечами, словно моя тревога показалась ему несерьезной.

— Но у меня сложилось впечатление, что я понравился твоему дяде, да и сама Эпини… ну… — Он смолк, чтобы не сказать что-нибудь бестактное.

— Да, ты произвел впечатление на Эпини, — признал я. — И она даже не пыталась этого скрыть.

Выражение его лица смягчилось, словно я высказал братское одобрение его ухаживаний.

— Значит, если я сумею завоевать уважение твоего дяди, у меня будет шанс жениться на Эпини.

Я сильно в этом сомневался. Я уже давно понял, что у тети стальная воля. Судя по тому, как Эпини вьет веревки из отца, он едва ли сумеет противостоять жене. И даже если Спинк действительно понравился дяде, он сочтет его неподходящим мужем для своей дочери. Без денег, без влияния, новый аристократ…

— Возможно, у тебя есть какие-то шансы, — с удивлением услышал я собственный голос. Мне не хватило мужества сказать, что надежд на успех у него не больше, чем у шепота, который попытается перекрыть штормовой ветер.

Спинк бросил на меня странный взгляд — похоже, почувствовал мои сомнения.

— Лучше говори прямо, друг мой. Ты считаешь, что я слишком высоко замахнулся? Ты полагаешь, мне не следует ухаживать за твоей кузиной?

Я рассмеялся:

— О нет, Спинк, конечно нет! Я бы с радостью назвал тебя не только другом, но и кузеном. Но я против того, чтобы Эпини открыто демонстрировала тебе свое расположение! Послушай, я уверен, что ты сможешь найти девушку с более приятными характером и манерами. Даже в том случае, если станешь искать жену среди обитателей равнин.

Мы уже подошли к нашей казарме. Доложив о своем прибытии сержанту, мы поднялись в свою спальню. Спинк попросил меня не слишком распространяться относительно Эпини, и я охотно согласился. Орон и Калеб, сложив книги, все еще сидели за столом в учебной комнате. Мы поздоровались, и нам со Спинком пришлось выслушать подробный отчет об их поездке к тетушке Орона. Она пригласила музыкантов и устроила концерт, и они с восторгом сообщили нам о непристойных песнях и танцах и о молодой женщине, с которой оба умудрились переспать в одну и ту же ночь, о чем узнали только наутро. Наши товарищи до сих пор еще не пришли в себя после своих замечательных приключений. Даже истории из дешевых книжек Калеба бледнели перед их рассказами.

Я испытал облегчение, когда они ушли, что позволило нам обсудить наши дела. Мы со Спинком собрались взяться за уроки, чтобы закончить их до обеда, и для начала зашли в нашу спальню. И оба застыли на пороге, а наше удивление быстро превратилось в гнев.

Моя койка была перевернута, книги вперемешку с тетрадями валялись на полу. Тут же обнаружилась и моя еще совсем недавно тщательно выстиранная и выглаженная форма. Я с отвращением представил, как кто-то швырял вещи на пол, а потом злобно топтал их ногами. На мундире остался отчетливый грязный отпечаток ботинка. С имуществом Спинка обошлись точно так же. Постели, как выяснилось, были сорваны со всех четырех коек, но вещи Нейтреда и Корта остались лежать на своих местах. Тот, кто все это проделал, хотел насолить только нам со Спинком. Первым пришел в себя Спинк и принялся тихо и злобно ругаться — я едва узнавал его голос. Я вышел в коридор и позвал Орона и Калеба. Они сразу примчались, не понимая, что могло меня так встревожить, и тоже были поражены хаосом, царящим в нашей спальне.

— Как вы думаете, кто мог все это устроить? — спросил я.

Первым заговорил Орон:

— Мы вернулись в Карнестон-Хаус около часа назад. И у меня не было никаких причин заходить к вам.

Он посмотрел на Калеба. Калеб недоуменно пожал плечами:

— Когда мы вернулись, наша спальня была в полном порядке. Там никто ничего не трогал.

— Проверьте другие комнаты, — резко приказал Спинк.

В спальне, где жили Горд, Рори и Трист, пострадали только вещи, принадлежащие Горду, — его одежда, постель и книги были собраны в кучу, и на них кто-то помочился. В закрытом помещении стоял отвратительный смрад. Мы быстро выскочили в коридор.

— Я доложу сержанту Рафету, — заявил я.

— Ты думаешь, это хорошая мысль? — вскинулся Калеб.

Худощавый кадет был сильно обеспокоен.

— У нас нет никаких доказательств, — нахмурившись, добавил Орон. — И никто не любит доносчиков, Невар.

В некотором смысле он был прав. Меня охватило смятение. Те, кто разгромил наши комнаты, сделали это только потому, что мы знали об их преступлении. Они хотели запугать нас. Чего же ждать, когда им станет известно о том, что я обо всем рассказал дяде и он пошел к начальнику Академии? И я вдруг понял: если мы будем это терпеть и молчать, они не оставят нас в покое. Только если я доложу о случившемся, у нас есть шанс выжить. Я понимал, что будет трудно и многие кадеты посчитают мое поведение проявлением слабости, но я знал, что должен проявить твердость.

— Это не донос. — Я посмотрел на недовольные лица Калеба и Орона. — Кадет докладывает о случае вандализма, произошедшем у него в комнате в его отсутствие. — Они молча смотрели на меня — я их не убедил. Почему задача оказалась такой трудной? Дядя сказал, что это будет правильным поступком. — Я спускаюсь вниз. Ничего не трогайте до тех пор, пока сержант не увидит, что здесь творится.

— Мне пойти с тобой? — предложил Спинк.

— Думаю, одного из нас будет достаточно, — покачал головой я, но Спинк понял, что я благодарен ему за поддержку.

По мере того как я спускался по лестнице, мною все сильнее овладевали сомнения. Доклад сержанту стал казаться детской жалобой. Я знал, что многие будут говорить о моем поступке с презрением. Неужели мы не способны вынести глупые насмешки? Все же как-никак первые месяцы обучения закончились, а безобразие, учиненное в наших спальнях, выходило за рамки обычных шуток.

Наконец я оказался возле столика сержанта, и он вопросительно воззрился на меня. Стараясь сохранять хладнокровие, я доложил о том, что произошло. Он выслушал меня, и его лицо потемнело от гнева. Затем он поднялся вместе со мной наверх, чтобы лично осмотреть наши комнаты. Сержант задал несколько вопросов Орону и Калебу, но им было нечего сказать. Разгромить наши спальни могли в любое время. Когда сержант сообразил, что найти виновника будет очень трудно, он отдал несколько приказов.

— Наведите порядок. Пришлите ко мне кадета Горда Лэдинга. Я позабочусь о том, чтобы вы получили свежее белье. Больше я ничего не могу сделать.

Мы со Спинком сразу же начали уборку. По мере того как в казарму возвращались остальные кадеты, они выказывали разную степень возмущения и сочувствия.

— Дело тут не только в потерянном времени, которое мы могли потратить на приготовление уроков, — пожаловался Спинк, перестилая постель. — Они ворвались к нам в дом, сделали нас посмешищем, а у нас даже нет возможности отплатить им тем же.

Рори зашел к нам в комнату. И хотя никто из нас его об этом не просил, начал перестилать постели Нейтреда и Корта.

— Хорошо еще, что ваши вещи всего лишь разбросали. В нашей комнате воняет, как в свинарнике, а когда мы открыли окно, стало жутко холодно. Орон говорит, что его едва не вырвало, когда вошел в нашу спальню, поэтому он распахнул окно. Но это не слишком помогло. Трист в ярости из-за Горда. Он говорит, что, если Горд не появится в самое ближайшее время и не начнет уборку, он вышвырнет его вещи. И я ему помогу!

— Но Горд ни в чем не виноват! — возразил я. — Точно так же как в том, что произошло здесь, нет нашей вины. Трист должен негодовать на тех, кто это сделал.

— Ну, тут дело не столь очевидное, — упрямо продолжал Рори. — Должно быть, вы все втроем кому-то сильно насолили в тот вечер, когда у нас здесь произошла драка. Горд так и не рассказал, что произошло, но я не верю, что он упал с лестницы. А теперь они сводят счеты со всеми вами, но расплачиваться за это должны Трист и я.

— Вы расплачиваетесь за это? Но как? — моментально рассвирепел Спинк.

— В нашей комнате воняет, верно? А Горда до сих пор нет, чтобы навести порядок, и мы вынуждены сидеть и ждать. Я не хочу туда даже заходить.

— Ты можешь сам убрать в спальне.

— Это его вещи. И его грязь.

— Ты только что перестелил постели Нейтреда и Корта. В чем разница?

Рори усмехнулся, но так и не согласился признать свое лицемерие.

— Ну, во-первых, их вещи не пропитаны мочой. А во-вторых, Нейтред и Корт по-настоящему отличные ребята.

— А Горд — нет? — удивился я.

Он изумленно посмотрел на меня, словно не понимал, как я могу быть таким непонятливым.

— Не слишком. — Рори вздохнул. — Послушай, Спинк, я знаю, что он часто тебе помогает и вы с Неваром хорошо к нему относитесь. Но вам не приходится с ним жить. После занятий строевой подготовкой от него несет, как от испорченного сала. И он всегда потный. Он вечно шумит — его кровать скрипит под ним всю ночь, а когда Горд спит на спине, то храпит как свинья. Он такой огромный, что всякий раз, когда входит в спальню, возникает чувство, будто в ней слишком много народу. Я не раз видел, как вы бреетесь, стоя вдвоем у рукомойника. С Гордом так не получится. Он занимает слишком много места. И он… ну, раздражает. Всегда старается быть дружелюбным. Но постоянно напрашивается на неприятности, привлекая к себе внимание. Почему он такой толстый? Когда я в первый раз увидел его голым, меня чуть не стошнило. Он весь белый, и жир трясется, и… Ну конечно, первым это сказал Трист, но я должен признать, что меня разобрал смех. С таким брюхом он, наверное, не знает, есть ли у него член. Прошло никак не меньше двух лет с тех пор, как он видел его в последний раз.

И Рори рассмеялся собственной шутке. Мы со Спинком его не поддержали. И я вдруг подумал, что еще неделю назад веселился бы вместе с ним. Но сейчас слова Рори показались мне личным оскорблением, словно грубая шутка насчет Горда унижала всех нас. Мне это совсем не понравилось.

Рори поднял руки, увидев наши мрачные взгляды, и не стал с нами ссориться.

— Ну, это ваше дело, дружить или не дружить с Гордом. Лично к вам у меня нет никаких претензий — вы замечательные ребята. — Затем он набрал в легкие побольше воздуха, как будто ему не хватало смелости, и понизил голос: — Когда я уезжал в Академию, отец сказал мне: «Сын, выбирай правильных друзей. Не позволяй, чтобы они тебя выбирали, ибо ты сам должен решать, с кем иметь дело. Слабые всегда стараются подружиться с теми, кто их сильнее. В бою рядом должен быть человек, с которым ты сможешь встать спина к спине, а не слабак, который будет прятаться у тебя за спиной».

Увидев вас, парни, я сразу понял, что вы сильные и я могу на вас рассчитывать — вы прикроете мне спину. А глядя на Горда, любой сообразит, что у него не хватит мужества стать настоящим офицером. Он будет обузой для своих товарищей. Вот почему он пытается дружить со всеми и охотно оказывает услуги. Горд знает, что ему необходимы друзья, те, кто защитит его, когда он попадет в трудное положение. И это правда.

Я поставил последнюю книгу на полку и задумался над словами Рори. Став другом Спинка, я выбрал также и Горда, тем самым лишив себя возможности дружить с Тристом. Если бы не моя близость со Спинком и Гордом, я мог бы рассчитывать на его расположение. Инстинктивно я понимал, что взгляды Спинка на мир мне гораздо ближе. И все же Трист наделен удивительным обаянием, лучше умеет общаться с людьми, более… я поискал подходящее слово и рассмеялся, когда его нашел. Светский. Трист легко завязывал контакты и находил друзей среди старших кадетов, причем некоторые из них принадлежали к старой аристократии. Его не раз приглашали к столу начальника Академии, и даже Колдер, без конца насмехавшийся над нами, тянулся к красавцу-кадету. Будь я другом Триста, эти связи распространились бы и на меня. Но я встретил Спинка раньше и, вспомнив совет отца, выбрал другом его. Неужели отец ошибался?

Раздираемый сомнениями, я вдруг сообразил, что кое-что пропало.

— Мой камень исчез!

Рори и Спинк посмотрели на меня так, словно я тронулся умом.

— Камень, который я привез из дома. Я всегда держал его на полке. Это важный для меня подарок на память.

— Тебе дала его твоя девушка? — спросил Рори, а Спинк предложил, проявив практичность:

— Посмотри под кроватью.

Я опустился на колени и заглянул под все койки, осмотрел все углы. Мне не удалось его найти.

Вернувшегося Горда встретил хор голосов — кто-то рассказывал о том, что его ждет, когда он войдет в спальню, другие требовали, чтобы он немедленно все убрал. Я подошел к двери и увидел, как выражение спокойного умиротворения на его лице сменилось обычной непроницаемой маской ожидания самого худшего. В первый раз я подумал о том, как он изменился с момента появления в Академии. Мы все последовали за ним, чтобы поглазеть на его реакцию.

Наверное, Горд разочаровал моих товарищей. Войдя в комнату, он посмотрел на испорченные книги, испачканную одежду и постельное белье и не издал ни звука. Он не стал ругаться, топать ногами или жаловаться. Лишь глубоко вздохнул, так, что куртка натянулась у него на спине. Она напомнила мне панцирь жука, и это сравнение стало еще более точным, когда Горд втянул голову в плечи.

— Какая грязь, — наконец проговорил он.

Потом он снял шинель, повесил ее в шкаф и поставил на пол сумку с вещами, которые брал с собой. Я заметил, что к лацкану его мундира приколот маленький букетик, — быть может, цветы подарила ему девушка, с которой он обручен? Могла ли она его любить, такого толстого и непривлекательного? Где он нашел силы, чтобы подойти к пропитанному мочой одеялу и лежащим в беспорядке книгам? Он поднял вещи, и желтые капли западали на пол. Послышались возгласы отвращения, а кое-кто рассмеялся — всегда найдется тот, кого веселят чужие неприятности.

Я шагнул вперед:

— Сержант Рафет просил передать, что ты можешь получить чистое белье.

Горд посмотрел на меня, и я увидел, как в его глазах что-то дрогнуло. Я почувствовал, как ему больно. Однако его голос оставался спокойным.

— Спасибо, Невар. Наверное, именно с этого и стоит начать.

— Мне нужно закончить уроки. Мы со Спинком не успели все доделать. — Я объяснял, почему не остаюсь с ним и не предлагаю помощи.

Вернувшись в нашу спальню, я взял учебники и направился в комнату для занятий. Вскоре ко мне присоединился Спинк. Когда я вопросительно посмотрел на него, он пробурчал:

— Там больше нечего делать. Он перестелил кровать и как смог привел в порядок книги. — Спинк открыл учебник и, не глядя на меня, добавил: — Все его чертежи уничтожены. Он спросил, не разрешишь ли ты снять копию с твоих, и я ответил, что ты, скорее всего, будешь не против.

Я молча кивнул и склонился над тетрадью. Вскоре я услышал, как кто-то моет пол.

Этот случай стал поворотным моментом во время первого года нашего обучения в Академии. После него разделение стало таким явным, словно мы носили разную форму. Спинк, Горд и я постоянно были вместе, Корт и Нейтред двигались по отдельной орбите вокруг нас. Вечерами они болтали с нами в спальне, никогда не избегали нас, но не ходили с нами в библиотеку и отдельно проводили свободное время. Корт и Нейтред составили пару, им не требовались другие союзы. Ну а над всеми остальными верховодил Трист. Ближе всего к нему был Орон — во всяком случае, старался всем это дать понять. Он всегда садился рядом с Тристом, соглашался с каждым его словом и громче всех смеялся шуткам. Калеб и Рори следовали за золотым мальчиком, не испытывая ни малейших сомнений в правильности сделанного выбора. Иногда Рори заходил в нашу спальню, но его визиты становились все более редкими. А когда мы сидели в комнате для занятий или в столовой, каждая группа держалась особняком.

Мы так и не узнали, кто вторгся в наши комнаты, не удалось мне разыскать и мой камень. Я не понимал, почему исчез именно он, ведь в карманах у меня лежала небольшая сумма денег, но их не тронули. Всем стало известно, что я доложил сержанту Рафету о происшествии. На следующий день после нашего возвращения меня вызвали с занятий по черчению. Кадет третьего года обучения молча отвел меня к административному зданию. Меня тут же направили наверх. Сопровождавший меня кадет постучал в дверь и жестом предложил войти. С гулко бьющимся сердцем я перешагнул порог, отдал честь и замер на месте. Комната была обшита темным деревом, сквозь высокие узкие окна с трудом просачивался холодный зимний свет. Посреди комнаты стоял длинный стол, за которым расположились шесть человек. Кадет-лейтенант Тайбер, забинтованный и бледный, сидел с самого края на стуле с высокой прямой спинкой. Его поза была напряженной — то ли из-за волнения, то ли его беспокоили раны. Рядом с ним стоял по стойке «вольно» кадет Ордо. Среди сидящих за длинным столом мужчин я узнал только полковника Стита и доктора Амикаса.

— Прибыл по вашему приказу, сэр, — отрапортовал я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо.

Полковник не стал ничего смягчать.

— Если бы ты не ждал приказа, все было бы решено значительно быстрее, кадет. В твоем деле будет сделана запись о том, что тебя пришлось вызывать для дачи показаний, поскольку ты не доложил о происшествии сразу же.

Он не задавал вопроса, поэтому я ничего не мог ему ответить. Во рту у меня внезапно пересохло, сердце застучало часто-часто, и кровь зашумела в ушах. Трус. Я стою перед начальником Академии и боюсь, что упаду в обморок от страха. Я сделал глубокий вдох и постарался успокоиться.

— Ну? — неожиданно рявкнул полковник, и я чуть не подпрыгнул на месте.

— Сэр?

Стит втянул воздух через нос.

— Твой дядя, лорд Бурвиль с Запада, лично посетил меня, чтобы сообщить о том, что ты видел в ту ночь, когда был ранен кадет Тайбер. Теперь поведай об этом нам. Прошу.

Я вздохнул и пожалел, что не могу попросить воды.

— Я возвращался в Карнестон-Хаус из лазарета, когда нам навстречу попался Колдер Стит…

— Остановись, кадет! Я полагаю, нам всем следует знать, почему ты в такой час вышел из спальни и разгуливал по территории Академии. — Голос полковника Стита стал суровым, словно я пытался скрыть какое-то преступление.

— Да, сэр, — кротко ответил я и начал снова: — Колдер Стит пришел в нашу спальню и вызвал меня и кадета Кестера в лазарет, чтобы мы помогли вернуться в казарму кадету Лэдингу.

Я немного помолчал, чтобы убедиться, что начал с нужного места. Полковник раздраженно кивнул, и я продолжил. Я старался изложить все как можно более кратко, но ничего не упуская. Я поведал о беседе с доктором, надеясь, что не ставлю его под удар. Краем глаза я заметил, как он кивает, поджав губы. Когда я рассказал о том, что доктор отправил Колдера домой, полковник Стит нахмурился. Он помрачнел еще сильнее, услышав о второй встрече с его сыном той же ночью. Затем я постарался максимально подробно доложить обо всем, что видел и слышал, обнаружив раненого Тайбера. Один раз я осмелился бросить взгляд в его сторону. Он смотрел прямо перед собой, а его лицо ничего не выражало.

Я упомянул кадета Ордо, и один из сидящих за столом едва заметно кивнул, но, когда я добавил, что там был еще и кадет Джарис, Стит вздернул брови, словно его мои слова удивили. Значит, его имя ранее не фигурировало, решил я. Мне ужасно хотелось еще раз посмотреть на лицо Тайбера, но я не осмелился повернуть голову. Интересно, видел ли он тех, кто на него напал, а если видел, то сообщил ли их имена. Я также добавил, что, по словам сержанта Рафета, кадет Тайбер не пьет. Мне очень не хотелось навлечь неприятности на сержанта, но я понимал, что другой возможности поставить под сомнение пьянство Тайбера у меня нет. Я тщательно следил за своей речью и все время говорил только о том, что сам видел и слышал, не делая никаких выводов.

Когда я закончил, в комнате повисла напряженная тишина. Потом, переложив с места на место несколько бумаг, полковник сурово изрек:

— Я намерен отправить твоему отцу письмо, кадет Бурвиль. В нем я сообщу, что ему следовало бы объяснить своему сыну, как должен себя вести настоящий кадет. В правилах Академии есть пункт, вменяющий воспитаннику сразу докладывать обо всех происшествиях на территории своего учебного заведения. Можешь идти.

У меня был лишь один вариант ответа.

— Есть, сэр.

Но стоило мне поднять руку, чтобы отдать честь, как сидящий справа от полковника человек громко сказал:

— Один момент. Надеюсь, я могу задать юноше несколько вопросов?

— Я не уверен, что это будет уместно, лорд Тайбер.

— Будь проклято все, что уместно, сэр. Я хочу знать правду. — Он неожиданно встал и ткнул в меня пальцем. — Кадет, как ты думаешь, мой сын был пьян? Ты видел, как он возвращался в Академию в карете? Тебе известны причины, по которым он, направляясь в Старый Тарес, чтобы напиться, взял с собой учебники? Не показалось ли тебе, что другие кадеты хотели, чтобы ты ушел и не мешал им завершить начатое дело? — Его голос поднимался все выше с каждым следующим вопросом.

Я слышал о людях, «трепещущих от страха». Теперь я точно знал, что это такое. Мне кажется, если бы нас не разделял стол, он бы шагнул ко мне.

— Лорд Тайбер! Я прошу вас сесть. Кадет Бурвиль, ты свободен. Возвращайся на занятия.

— Будь все это проклято. Стит, под угрозой карьера моего сына! И вся его жизнь. Я хочу знать правду. Всю правду.

— Его карьере ничего не угрожает, лорд Тайбер. Если бы Бурвиль сразу же доложил обо всем мне, я бы даже не думал об исключении вашего сына из Академии. Сейчас он восстановлен во всех правах, а в его документах не будет даже упоминания об этом случае. Вы удовлетворены?

— Нет! — рявкнул лорд Тайбер. — Меня удовлетворит только справедливость. И наказание для тех, кто напал на моего сына и похитил дневник со списком оскорблений и издевательств, которым подвергались кадеты из числа новой аристократии. Вы позволили расцвести в Академии коррупции, и только полное ее искоренение меня удовлетворит.

— Кадет Бурвиль, ты свободен! Почему я должен дважды повторять приказ? — Полковник Стит не мог направить гнев на лорда Тайбера и потому обрушил его на мою голову.

— Есть, сэр. Сожалею, сэр. — Я развернулся и вышел из комнаты.

У меня за спиной слышались громкие голоса. Даже после того, как я закрыл за собой дверь, спор не утих. Я прошел по коридору, свернул за угол и остановился, чтобы опереться о стену. Конечно же, увидев лежащего Тайбера, мне следовало сразу же отправиться к начальнику Академии. Теперь мне это представлялось очевидным, но в тот момент у меня имелись лишь подозрения и никаких фактов. Теперь я заработал письмо отцу с жалобой и отметку в документах, репутацию доносчика среди кадетов, принадлежащих к старой аристократии, и труса — среди кадетов из новой. Именно так ко мне относились Тайбер и его отец. Я промолчал, когда мог обелить его имя, опасаясь выступить против тех, кто его избил. И я не сомневался, что Колдер позаботится о том, чтобы рассказать всем своим друзьям, что я назвал имена, тогда как даже Тайбер промолчал. Я вернулся к занятиям, но до самого вечера ходил как в тумане.

В последующие дни Спинк, Горд и я разделили между собой позор доносчиков — нас часто тихонько освистывали или стреляли шариками из жеваной бумаги, когда мы занимались в библиотеке. Однажды я сидел в библиотеке один, и мне пришлось оставить книгу и тетрадь на столе, чтобы пойти поискать справочник. Вернувшись на свое место, я обнаружил, что вся моя работа разорвана в клочья, а на страницах книги нацарапаны ругательства. Настроение у меня было ужасным, поскольку пребывал в уверенности, что все оставшиеся годы в Академии будут отравлены ненавистью со стороны остальных кадетов. В то время как другие обзаводились дружескими связями на всю жизнь, я был вынужден довольствоваться лишь двумя близкими друзьями. К тому же один из них мне не слишком нравился.

Каждый вечер я писал письма дяде, как он того требовал, и часто получал ответные послания. Я был честен, как он и просил, и все же мне казалось, что я жалуюсь на свою судьбу. В своих письмах он советовал мне сохранять твердость и продолжать дружить со Спинком и Гордом, утешаясь мыслями о том, что мы действовали в интересах Академии и каваллы, рассказав о преступном нападении на Тайбера, но меня нисколько не утешали его ободряющие слова. Я чувствовал, что в любой момент могу стать жертвой мелкой подлости: кто-то незаметно бросит снежок, в котором будет больше льда, чем снега, или сломает мою модель в мастерской, или нацарапает непристойное слово на конверте моего письма.

Наши комнаты больше никто даже не пытался испакостить, поскольку сержант Рафет стал жестче следить за порядком, но это было слабым утешением. И все же я с нетерпением ждал записок от дяди, словно таким образом поддерживал связь с внешним миром. Я отправил письмо отцу с подробными объяснениями, а дядя заверил меня, что со своей стороны приложил все усилия, дабы просветить своего брата относительно подоплеки имевших место событий. Тем не менее вскоре я получил холодный ответ от отца. Он напоминал мне о моем долге, о необходимости быть честным и вести достойный образ жизни, чтобы не опозорить свою семью. Он обещал подробно обсудить эту историю, когда весной я приеду домой на свадьбу старшего брата. Кроме того, он написал, что мне следовало посоветоваться с ним, а не с его братом. Мой дядя никогда не был солдатом и потому просто не мог знать, как подобные вопросы решаются среди военных. Однако отец так и не сообщил, как мне следовало поступить, а у меня не хватило духу задать этот вопрос в следующем письме. Я решил не возвращаться к неприятному эпизоду.

Спинк тоже стал получать больше писем, нежели раньше. Сначала я подумал, что дядя решил писать еще и Спинку, но потом заметил, что Спинк никогда не вскрывает свою корреспонденцию в спальне, как это делали все остальные. Меня это несколько насторожило. Но правду я узнал только в библиотеке, где однажды застал Спинка за чтением письма, а когда я сел рядом с ним за стол, он поспешно его спрятал.

Вероятно, в глубине души я уже давно не сомневался в авторстве посланий, поскольку сразу же спросил:

— И как там поживает моя кузина?

Он смущенно рассмеялся, сложил письмо и спрятал его в карман.

— Прелестна. Удивительна. Умна. Обворожительна, — покраснев, признался он.

— Странно! — воскликнул я, сразу понизив голос.

Посмотрев по сторонам, я обнаружил, что через два стола от нас сидит кадет, погруженный в свои занятия, больше в библиотеке никого не было.

На миг я позавидовал Спинку. От Карсины не было писем уже две недели. Я знал, что она может передать мне записку только во время визита к сестре, но мне казалось, что ее интерес ко мне слабеет. Моя зависть вдруг расцвела пышным цветом. Спинк познакомился с девушкой и понял, что она ему нравится. А он симпатичен ей. Я подумал о Карсине, и она вдруг показалась мне сомнительным откупом за поддержание деловых интересов моего отца и дружбы сестры. Неужели я ей действительно нравлюсь? А если бы мы встретились случайно, испытали бы мы взаимное влечение? И что я вообще о ней знаю? Тут я сообразил, что попал под влияние образа мыслей Эпини. Ее рассуждения о том, что она сама выберет себе мужа, несмотря на всю их привлекательность и новизну, были лишь пустопорожней болтовней и не имели никакого отношения к реальной жизни.

Я не сомневался, что отец выбрал для меня самую подходящую жену, которая разделит со мной все жизненные трудности. Что понимает Эпини в мужчинах? Откуда она могла знать, каким должен быть хороший муж? И будет ли моя кузина примерной женой для Спинка, если он сумеет ее заполучить? Как она будет сочетать спиритические сеансы, стеклянные занавеси и прочие свои дурацкие пристрастия с жизнью на границе, когда ее муж станет по делам службы надолго покидать дом? Я отбросил завистливые мысли и обратился к Спинку:

— Я хотел поговорить с тобой об Эпини. Мне кажется, что следует рассказать дяде о ее увлечении спиритическими сеансами. Она может себе навредить. Ради блага самой Эпини он должен знать, чем интересуется его дочь, пока она не загубила свою репутацию. Что ты думаешь по этому поводу?

Спинк покачал головой:

— Это лишь приведет к ссорам между ними. Твоя кузина обладает сильным характером, Невар. И я не думаю, что от ее интереса к миру духов может быть хоть какой-то вред. Она прикоснулась к чему-то напугавшему ее, однако не отступила. Эпини написала, какими страшными были те два сеанса. Но она не сдалась, не запаниковала, а набралась мужества, чтобы вновь броситься в схватку и узнать, что произошло. А знаешь ли ты, почему она была так настойчива?

Я пожал плечами:

— Одна из «дорог к власти», о которых она говорила? Способ обрести сверхъестественное влияние на других людей?

Спинк обиделся так, будто речь шла о его собственной кузине. В его глазах заплясали искорки гнева, и он прошипел:

— Вовсе нет, идиот! Она говорит, что боится за тебя. Она… она сказала… — Он развернул письмо и прочитал: — «Я не знаю, с кем он сражается за власть над своей душой, но я не оставлю его одного». Так она пишет. А еще Эпини прислала длинный список книг, которые она пытается найти — сама она не может получить к ним доступа. Она просит, чтобы я поискал их в библиотеке Академии. В большинстве из них речь идет об изучении антропологии людей равнин, их религии и верований. Она убеждена, что женщина равнин зачаровала тебя или наложила проклятие, чтобы подчинить твою волю своей магии. — Он замолчал и сглотнул, а потом искоса посмотрел на меня, словно не хотел признавать, что играет со мной в глупую игру. — Она говорит… она пишет, что часть твоей ауры находится в плену в ином мире. И что ты, весьма возможно, даже не понимаешь, что больше не принадлежишь самому себе и тебя частично контролирует «другая духовная сущность». Так она ее называет.

— Какая чушь! — возмущенно воскликнул я, ощутив смущение и страх. Затем я сообразил, что кадет, сидевший неподалеку от нас, недовольно смотрит в нашу сторону — мы ему мешали. Я понизил голос до шепота. — Эпини просто играет с тобой, Спинк, чтобы произвести на тебя впечатление. Все это плоды ее фантазии. И я не выполню своего долга, если не поговорю о ней с дядей. Она еще ребенок, и моей тете не следовало знакомить Эпини с такими вещами. Проблема в том, что во всем виновата тетя, которая разрешает своей дочери заниматься такой ерундой. — Я не в силах помешать тебе написать дяде. И могу лишь просить, чтобы ты не сообщал ему, что она присылает мне письма. Если тебе от этого станет легче, то скажу: мы так и не нашли для меня способа переправлять ей ответные послания. Ты знаешь, что у меня самые благородные намерения по отношению к Эпини. Я уже написал матери и брату, чтобы они обратились к твоему дяде с просьбой разрешить мне ухаживать за его дочерью.

На несколько мгновений я потерял дар речи. Могу себе представить, какое мужество пришлось проявить Спинку, чтобы написать старшему брату о желании выбрать себе жену самостоятельно. Мне ничего не оставалось, как искренне сказать:

— Ты же знаешь, что я на твоей стороне, Спинк. Я при каждой возможности хорошо о тебе отзываюсь. Однако меня не оставляет мысль, что твой выбор мог бы быть более удачным.

Он улыбнулся, но глаза его остались серьезными, и предупредил меня:

— Не говори ничего плохого о моей будущей леди, кузен, в противном случае готовься к дуэли!

Я рассмеялся, но мое веселье исчезло без следа, едва я увидел, как из-за полок с книгами выскользнул Колдер. Не глядя в нашу сторону, он быстро вышел из библиотеки. Спинк посмотрел ему вслед.

— Как ты думаешь, он слышал наш разговор? — с тревогой спросил Спинк.

— Сомневаюсь, — хмыкнул я. — Если бы он что-то услышал, то не стал бы сразу уходить — ты же знаешь Колдера. Он бы обязательно встрял с каким-нибудь замечанием.

— До меня дошла информация, что отец приказал ему не иметь ничего общего с кадетами первого года из Карнестон-Хауса. — Неужели? Если это правда, то ничего лучшего Стит просто не смог бы для нас сделать.

Мы оба рассмеялись, чем заслужили еще один укоризненный взгляд кадета, уже уставшего от нашей болтовни.

С каждым днем занятия становились все более напряженными. Бесконечная строевая подготовка, уроки, однообразные трапезы и долгие вечерние занятия — так медленно тянулась череда мрачных зимних дней. Здесь, в городе, зима оказалась суровым и неприятным испытанием для молодых людей, выросших на открытых пространствах равнин. Дым тысяч очагов наполнял воздух, и снег моментально покрывался сажей. Если начиналась оттепель, вода не успевала уходить в землю, и тропинки на территории Академии превращались в ручейки, а лужайки оставались сырыми, поэтому нам постоянно приходилось маршировать по лужам.

У меня было такое ощущение, будто зима ведет непрестанное сражение с городом, накрывая его свежим снегом и льдом, но на следующий день все вокруг окутывал тяжелый туман, а под ногами хлюпала жижа. Падающий снег превращался в грязную смесь льда и глины. Голые деревья сиротливо стояли на лужайках, а влажные черные ветви взывали к небесам, умоляя их проясниться. Мы вставали до рассвета, шагали по грязи на завтрак, а потом на занятия. И сколько мы ни мазали жиром сапоги, ноги у нас постоянно оставались мокрыми, а сохнущие носки украшали нашу спальню, точно праздничные гирлянды. Мы все были постоянно простужены, так что если утром я просыпался с ясной головой, то считал себя счастливым. Не успевали мы избавиться от насморка, как кто-нибудь начинал кашлять. Только очень серьезная болезнь могла послужить поводом для пропуска занятий, и посему большинству из нас приходилось переносить недомогание на ногах.

Тем не менее эти тяготы можно было бы сносить, если бы они затрагивали не только кадетов первого года обучения, но и старшекурсников, офицеров и наших наставников. Однако вскоре после нашего визита в дядино поместье на всех первокурсников из новой аристократии обрушились новые неприятности.

С самого начала с сыновьями боевых лордов обращались не так, как с юношами из старых семей. Мы шутили насчет выделяемых для нас самых худших казарм, привыкли благодаря стараниям капрала Дента входить в столовую последними и не удивлялись, что ритуал «посвящения» оказался для нас куда более жестоким, чем для сыновей старой аристократии. Наши наставники, как правило, относились к этому совершенно равнодушно. Зато они без конца внушали нам, что мы должны соблюдать достоинство, и это тоже служило поводом для горьких шуток — ведь ни один из сыновей старой аристократии не мог похвастаться тем, что его отец получил академическое образование, тогда как многие из наших отцов окончили старую Военную школу. Знания, связанные со службой в армии или кавалле, передавались у нас от отца к сыну, в то время как кадеты из семей старых лордов начали получать их только сейчас.

Все занятия первокурсников из старой и новой аристократии в течение первой трети года проводились отдельно. Зато сыновья боевых лордов постоянно стояли в дозоре. Несмотря на то что иногда мы встречались с кадетами из старой аристократии на отдельных лекциях, дружеских отношений между нами не возникало. Наши наставники всячески старались заставить нас соревноваться друг с другом. Все чаще стали вывешивать результаты тестов кадетов из старой и новой аристократии, чтобы все могли увидеть, что наши результаты в теоретических дисциплинах заметно хуже, чем у наших конкурентов. Исключением являлись черчение и инженерное дело, где отметки воспитанников из Карнестон-Хауса и Скелтзин-Холла, как правило, оказывались выше, а также строевая подготовка и верховая езда, где мы всегда одерживали верх.

Наши преподаватели всячески поддерживали соперничество между кадетами новой и старой аристократии, и постепенно на смену честному противостоянию пришли иные способы борьбы. Как-то раз мы радостно направлялись в конюшни, чтобы одержать заслуженную победу в выездке, и обнаружили, что кто-то пробрался к нашим лошадям, измазал их бока навозом, а в хвосты засунул колючки. У нас не хватило времени, чтобы привести наших коней в порядок, и в результате они выглядели неухоженными. За это нам снизили оценку, и хотя мы победили в точности перестроений, соревнования были проиграны, а кубок и право на увольнительную получили кадеты из старых семей.

Мы роптали, возмущаясь несправедливостью. Вскоре несколько моделей, сделанных кадетами из старых семей Брингем-Хауса, были испорчены, и Карнестон-Хаус одержал победу. Возникли подозрения в нечестной игре, и я не получил никакого удовольствия от одержанной победы. Я не сомневался, что моя модель подвесного моста и без того была лучше других. В тот вечер мне было очень трудно писать письмо дяде, но я решил, что должен быть честным, и поделился своими подозрениями.

Тогда же состоялась моя последняя встреча с кадет-лейтенантом Тайбером. Сплетничать о нем уже давно перестали, и я почти ничего о нем не знал, а видел и того реже. Вот почему я изрядно удивился, столкнувшись с ним однажды вечером, когда возвращался из библиотеки в свою казарму. Мы были оба одеты в серые шинели, что делало нас почти неразличимыми в сгущающихся сумерках. Он слегка прихрамывал, — очевидно, его ранения еще не полностью зажили. Кадет-лейтенант шел, опустив голову и не сводя взгляда с тропинки. Мне хотелось сделать вид, будто я его не заметил, и быстро пройти мимо. Однако я поступил по уставу — сошел с тропинки и отдал ему честь. Он козырнул в ответ и продолжил свой путь, но через мгновение остановился и, повернувшись на каблуках, подошел ко мне.

— Кадет Бурвиль, верно?

— Да, сэр. Меня зовут именно так.

Он довольно долго молчал. Я слушал, как воет ветер, и чувствовал, что во мне поднимается страх.

— Спасибо, что не стал скрывать имена на расследовании. Я не знал, кто на меня напал. Когда Ордо заявил, что видел меня пьяным, у меня, естественно, возникли подозрения. Но после того, как ты назвал Джариса, все встало на свои места.

— Мне следовало доложить обо всем раньше, сэр.

Он склонил голову набок:

— Я давно хотел тебя спросить, почему ты этого не сделал, Невар Бурвиль?

— Я не был уверен… в благородности такого поступка. Ведь у меня имелись только подозрения. И… — Я заставил себя произнести правду. — И я боялся, что они мне отомстят.

Он кивнул без всякого удивления. Его лицо ничего не выражало.

— И они отомстили?

— По мелочам. Ничего серьезного.

Он вновь кивнул, а потом холодно улыбнулся:

— Спасибо за то, что преодолел страх и все рассказал. Не считай себя трусом. Ты мог бы ничего не говорить своему дяде или потом солгать, заявив, что ничего не видел. Как бы я хотел обещать, что ты будешь вознагражден. Но я не стану тебя обманывать. Помни, ты был прав, когда опасался их мести. Не следует их недооценивать. Я совершил эту ошибку. И теперь хромаю. Не забывай о том, что нам удалось узнать.

Он говорил со мной так, словно я был его другом. Слова Тайбера придали мне смелости.

— Надеюсь, вы поправились и ваши занятия идут успешно?

Его улыбка стала еще более напряженной.

— Да, я поправился — насколько это вообще возможно. А что до моих занятий, то они подошли к концу, кадет Бурвиль. Я получил первое назначение. Скоро я отправляюсь в Геттис. В качестве разведчика.

Не лучшее назначение и отвратительная должность. Мы стояли на холодном ветру и смотрели друг на друга. Я не мог даже поздравить Тайбера.

— Это наказание, не так ли? — наконец спросил я.

— И да и нет. Там нуждаются во мне. Строительство Королевского тракта практически остановлено, и мне предстоит пробраться к спекам и выяснить, в чем причина. По всей видимости, я подхожу для выполнения такого задания. Хорошо знаю языки, преуспел в изучении инженерных наук. В мою задачу также входит выбрать оптимальный профиль для прокладки тракта и завести дружбу с дикарями. И все получат то, чего желают. У меня будет работа, которая мне и нравится, и по силам. Администрация избавится от неугодного кадета, к тому же я буду лишен возможности претендовать на высокий чин.

Я обнаружил, что киваю. Его слова звучали вполне разумно. С легкой неохотой я признался:

— В начале года капитан Моу сказал, что из меня получится хороший разведчик.

— В самом деле? Значит, так и будет. Он говорил то же самое и мне, когда я был первокурсником.

— Но я не хочу быть разведчиком! — вырвалось у меня.

Меня ужаснуло предсказание Тайбера.

— Никто не хочет становиться разведчиком, Невар. Когда придет время, попытайся понять, что Моу желал тебе добра, давая этот совет. Он считает, что многообещающие кадеты должны иметь возможность применить свои способности, но не после того, как их исключат либо отправят на дальние заставы, где доверят считать одеяла или закупать баранину для гарнизона. Таким способом он дает тебе понять, что ты чего-то стоишь, хотя и являешься сыном нового аристократа.

И вновь мы надолго замолчали. Наконец Тайбер сказал:

— Пожелай мне удачи, Бурвиль.

— Удачи вам, лейтенант Тайбер.

— Разведчик Тайбер, Бурвиль. Разведчик Тайбер. Пора привыкать к новому званию. — Он отдал мне честь, и я отсалютовал в ответ.

А потом он скрылся за пеленой дождя и сумрака. Я остался стоять один, дрожа от холода. Неужели мне суждено пойти по его стопам?

Зима все увереннее вступала в свои права, приближался Темный Вечер. В доме моего отца, в Широкой Долине, никаких увеселений по этому поводу никогда не устраивали. Нам полагалось молиться, вести благочестивые разговоры и любоваться свечами, плавающими в пруду или скользящими по реке. На следующий день устраивали праздник в честь того, что день начинает становиться длиннее. Мать дарила каждому из нас маленький, но полезный подарок, к которому отец добавлял желтый конверт с деньгами. Каждый год мы ждали этого скромного, но приятного праздника.

И я был очень удивлен, когда мои товарищи заговорили о Темном Вечере с нетерпением и энтузиазмом. В Академии состоится праздничное пиршество, и все находящиеся на хорошем счету кадеты получат увольнительные. В театрах будут давать праздничные представления, королевская чета устраивает ежегодный грандиозный бал в своем Сондрингхэмском дворце, куда вот уже несколько лет получали приглашения кадеты старшего курса. Молодым воспитанникам разрешалось побывать на карнавале, где выступали уличные актеры, а потом начинались танцы. Нас сурово предупредили, что мы имеем право участвовать в празднике только в форме и нам следует вести себя безупречно, поскольку каждый представляет не только себя, но и Академию. Никогда прежде я не ждал праздников с таким нетерпением.

Калеб был поражен, когда выяснилось, что я почти ничего не знаю о Темном Вечере. Тогда он начал взахлеб рассказывать о том, что в этот вечер все шлюхи надевают маски и оказывают свои услуги бесплатно. Но больше всего меня поразило, что некоторые благородные леди выскальзывают ночью на улицу и, прикинувшись распутными женщинами, соблазняют незнакомых мужчин, не рискуя при этом своей репутацией. Я отказывался поверить в подобные глупости, но Калеб протянул мне одну из своих дешевых книжонок с непристойными картинками. Преодолев брезгливость, я прочитал пару скабрезных историй о женщинах, но счел их не только отвратительными, но и неправдоподобными. Ну какая разумная женщина покинет свой безопасный и удобный дом ради мерзкого распутства?

Потом я спросил Нейтреда и Корта, слышали ли они о подобных вещах. К моему удивлению, они ответили, что слышали, и не раз. Нейтред признал, что его старшие кузины рассказывали ему о подобных приключениях. Корт добавил, что его отец говорил, будто это один из немногих оставшихся праздников, посвященных старым богам.

— Эта традиция особенно характерна для запада страны, — начал Корт. — Храмы языческих богов до сих пор стоят во многих старых городах, и люди помнят о прежних обычаях. И уж тем более когда дело касается праздников. Темный Вечер посвящен богу женщин.

Об этом я знал и сам. Моя мать как-то беседовала о нем с сестрами, но, естественно, не упоминала о том, что женщины бегают по городу в поисках приключений. Речь шла о девушках, которые встречали во время этого праздника своих языческих богов в масках и получали от них подарки. Скажем, для одной превращали соломинку в золотую монету, а другую наделяли способностью танцевать на высоте в два дюйма над полом. Обычные волшебные истории.

— Однажды отец обнаружил в саду трех моих сестер, танцующих в одних только сорочках и панталончиках. Он ужасно огорчился, но мать сказала, что ничего страшного не произошло, поскольку рядом не было молодых людей. А он продолжал сердиться и запретил им так поступать в будущем. Но, — тут Корт наклонился поближе к нам, словно боялся, что его кто-то может подслушать, — мне кажется, что они до сих пор празднуют Темный Вечер.

— Даже моя Талерин? — напряженно спросил Нейтред.

Я не сумел понять, возмущен он или, наоборот, пришел в восторг.

— Я точно не знаю, — осторожно ответил Корт. — Но слышал, что многие женщины устраивают специальные ритуалы в Темный Вечер. На самом деле у наших женщин есть свои секреты, а мы о них даже не подозреваем.

Эти разговоры заставили меня задуматься о Карсине. На мгновение я представил себе, как почти обнаженная Карсина танцует в темном саду. Правда ли это? И я вдруг понял, что не знаю, какой ответ хотел бы услышать. И вообще существуют ли ритуалы, соблюдаемые только женщинами и неизвестные мужчинам? Искренне ли веруют женщины в доброго бога или тайно поклоняются языческим богам у старых алтарей? Подобные вопросы лишь усилили мое любопытство, теперь я ждал Темного Вечера, каким его отмечали в Старом Таресе, не меньше, чем мои товарищи. Вырваться на свободу в огромном старом городе вместе с друзьями — я и не представлял, что такое возможно. Я подсчитывал свои карманные деньги и торопил время.

Неделя началась с вполне доброжелательной игры в снежки с первогодками, сыновьями старой аристократии, обитавшими в самой дальней от нас казарме Дрейкс-Холл. Однако шутливое противостояние закончилось настоящей схваткой, когда в ход пошли ледышки и камни. Я в это время находился в библиотеке и узнал о случившемся от Рори, который вечером, когда мы собрались в комнате для занятий, поведал нам о жестоком сражении. Рори заработал синяк под глазом, а Корту разбили губу. Битва завершилась с появлением на поле брани кадетов старших курсов. Тем не менее Рори с восторгом сообщил, что он «пустил немного замечательной крови из одного замечательного старого носа». Трист и Калеб также принимали участие в сражении. Орон наблюдал за всем со стороны, но был заметно расстроен. Он, как и все, сидел за учебниками, но время от времени поднимал голову и, ни к кому конкретно не обращаясь, вопрошал:

— Я не понимаю. Мы все кадеты. Почему они нас ненавидят?

Когда он задал свой вопрос в третий раз, Горд со вздохом закрыл книгу.

— Неужели никто из вас не читает газет? — И, не дожидаясь ответа, толстяк продолжил: — Совет лордов только что принял новый налог на Королевский тракт. Старые аристократы выступали против него, они утверждают, что деньги им нужны для строительства дорог и других работ на собственных землях — зачем, мол, нужна «дорога в никуда», как назвал Королевский тракт лорд Джарфрай. Старая аристократия рассчитывала, что им удастся без проблем одержать верх и полностью сохранить свои доходы, не отдавая ни гроша королевской казне на строительство тракта. Я даже читал, что некоторые из них открыто смеялись, когда новый аристократ по имени лорд Саймем внес этот вопрос на рассмотрение Совета. Но после того, как голосование закончилось — его результаты пришлось проверять трижды, — выяснилось, что большинство проголосовали за новый налог.

Он говорил об этом так, словно происходящее на Совете имело огромное значение. Мы молча смотрели на него.

— Мерзавцы! — наконец сказал он с отвращением. — Ну, подумайте сами, что все это значит. Получается, часть старых аристократов тайно проголосовала вместе с новыми, из чего следует, что влияние и власть короля растут. Старые лорды, рассчитывавшие, что управление страной медленно, но верно перейдет к ним, потерпели серьезное поражение. Они в ярости — из-за этого их сыновья ненавидят нас еще больше. Они полагали, что в конце концов получат всю полноту реальной власти, а король останется лишь номинальной фигурой. И если бы не наши отцы, так бы и произошло. Старая аристократия постепенно добилась бы своего, с каждым годом все меньше отдавая налогов в казну, зато все больше увеличивая свое богатство… Неужели никто из вас не понимает, о чем я говорю? — Он не мог скрыть разочарования.

— Добрый бог поставил над нами короля Тровена, чтобы он управлял нами разумно и справедливо. И в Святом Писании сказано, что лорды должны служить королю, как добрые сыновья своему отцу — послушно, почтительно и с благодарностью за его мудрость, — с такой серьезностью произнес Орон, будто собирался склонить голову и вознести молитву.

Он вдруг показался мне ужасно похожим на бессома. Горд фыркнул:

— Да. Именно так нам говорили с самого детства, каждому сыну-солдату, родившемуся в семье нового аристократа. Как вы думаете, что говорят старые аристократы своим первым сыновьям и сыновьям-солдатам? Неужели вы полагаете, что их учат прежде всего служить королю?

— Измена и ересь! — гневно воскликнул Калеб, обвиняюще указал пальцем на Горда и добавил: — Почему ты говоришь такие вещи?

— Я их не говорю! Я служу королю так же искренне, как и все сидящие в этой комнате. Просто нас вырастили так, что мы не привыкли задавать вопросы, а в результате вы не понимаете тех, кто пытается их задавать. Вы не представляете, как ваша слепая верность королю может возмущать тех, кто не хранит ее в своем сердце.

— Слепая верность! — рассвирепел Рори. — Как можно говорить о слепоте, если мы все верны королю! Разве честно исполнять свой долг — слепота?

Горд откинулся на спинку стула. Его лицо окаменело. За последние несколько недель Горд неуловимым образом изменился. Он оставался все таким же толстым, по-прежнему потел во время занятий строевой подготовкой и задыхался, поднимаясь по лестнице, но в нем появился какой-то стержень. Когда мы с ним познакомились, Горд вместе с нами смеялся шуткам над его весом, иногда сам подтрунивал над собой. Теперь он лишь молча смотрел на своих обидчиков. Кое-кто начинал злиться, словно Горд не имел права сохранять достоинство, отказавшись исполнять роль мальчика для битья. Теперь он оглядел всех нас, собравшихся за столом для занятий, и я вдруг понял: дело вовсе не в том, что он лучше всех разбирается в математике. В его маленьких глазках светился ум, которого я прежде не замечал. Он облизнул толстые губы, будто решая, продолжать ли разговор. А потом слова хлынули из него даже не потоком, а водопадом насмешек.

— Я сказал слепо, а не тупо, Рори. Я не считаю, что для нас и для наших отцов глупо сохранять верность человеку, обогатившему всех нас. Но мы не должны закрывать глаза на то, что, возвысив наши семьи, король в результате многое выиграл, а также на то, что произошло с остальными. Неужели ваши отцы никогда не обсуждали с вами политические вопросы? Неужели вы не слушаете наших наставников на уроках истории? Когда обучение закончится, мы станем офицерами и джентльменами. Верность — замечательное качество, но еще лучше, если она подкреплена способностью здраво рассуждать. Мой пес мне верен, и, если я натравлю его на медведя, он бросится на огромного зверя без малейших сомнений, считая, что я лучше его знаю, как ему поступать. Но мы не собаки, и, хотя каждый солдат обязан беспрекословно выполнять приказы, мы не должны шагать вперед, даже не пытаясь понять, что стоит за решениями наших командиров.

Калеб никогда не отличался сообразительностью, и в тот день он решил, что Горд его оскорбил. Вскочив на ноги, Калеб навис над столом. Его длинная тощая фигура выглядела смешно, однако он сжал кулаки и свирепо проговорил:

— Ты утверждаешь, что мой отец ничего не знает и не понимает, раз не говорит со мной о политике? Возьми свои слова обратно!

Горд не стал вставать, но и не отступил под натиском Калеба. Он откинулся на спинку стула, словно пытаясь умерить агрессию Калеба, и твердо ответил:

— Я не могу взять назад слова, которых не произносил. Речь об общем положении вещей. Надеюсь, вы все отдаете себе отчет, на чем строится первый год обучения кадетов в Академии. Наше сознание должно быть затуманенным, строгие наставники и однообразная еда, бесконечные задания и муштра — все то, на что нормальный человек добровольно никогда не пойдет. Но мы терпим, прекрасно понимая, что процесс обучения сознательно сделан более трудным, нежели это необходимо. Наши командиры рассчитывают, что слабые и те, кому не хватает решимости, не выдержат и уйдут. Лучше отсеять их сейчас, чем дожидаться, когда они погибнут в первом же сражении — а вместе с ними и по их вине — множество других людей! Поэтому мы подчиняемся, но не слепо. Вот о чем я говорю. Мы терпим все мучения из-за того, что знаем, каковы их причины. И когда я стану офицером каваллы, то буду поступать так же. Очень надеюсь, что, выполняя приказы своего командира, мне хватит ума понять его мотивы.

Он оглядел нас. Мы ловили каждое его слово. Горд кивнул, оценив наше внимание, и продолжал, точно читал лекцию:

— Таким образом, мы возвращаемся к вопросу, заданному Ороном: почему первокурсники из старой аристократии нас ненавидят, хотя все мы здесь кадеты? Ответ прост — их этому учат. Как и нам ловко навязывают презрение к ним. Наверное, все началось с того, чтобы заставить нас стараться изо всех сил, обострив соперничество между разными Домами. Но теперь честное соревнование отравлено политикой наших отцов, и оно приняло отвратительные формы.

— Но почему? Почему кому-то хочется, чтобы мы друг друга ненавидели? — Орон прижал ладони к щекам, и в его голосе появились истерические нотки.

Горд стиснул зубы и немного помолчал.

— Я не стану утверждать, будто кто-то пытается столкнуть нас всерьез. Мне понятно лишь одно: то, что начиналось как здоровое соперничество, превратилось в нечто подлое и жестокое из-за изменения политической ситуации. Мы действительно начали враждовать, и эта вражда теперь выходит из-под контроля, становится более акцентированной на нашем происхождении, а не на успеваемости. Король заинтересован, чтобы все офицеры его армии были единым братством. Бесспорно, так было бы лучше для каваллы, а значит, и для всей Академии. Но среди кадетов из старой и новой аристократии всегда будут такие, кто станет презирать друг друга только из-за того, что их отцы по-разному голосуют в Совете лордов. До тех пор, пока среди сильных мира сего есть люди, стремящиеся навредить новым аристократам, есть те, кому выгодно ослабить союз наших отцов, они будут стараться натравить нас друг на друга. Этого еще не произошло, но мне интересно посмотреть, какие способы будут для этого найдены. Вот что я хочу сказать.

— Спасибо, ты нас просветил, — заявил молчавший до этих пор Трист, хотя я видел, что во время монолога Горда он дважды закатывал глаза. — Неужели ты и в самом деле полагаешь, что никто из собравшихся здесь не думал о причинах происходящего в Академии?

И тут же все кадеты принялись кивать, хотя я сильно сомневаюсь, что кто-то из них анализировал ситуацию так скрупулезно, как Горд.

— Не всем из нас потребовалось перенести побои, дабы понять, что творится в Академии, — добавил Трист, неуловимо повернув все так, что Горд оказался сам виноват в своих неприятностях.

Я набрал в грудь побольше воздуха, желая высказать свою точку зрения, но меня опередил до боли знакомый мальчишеский голос.

— Может, не стоит уж так сильно напирать на политику. Некоторые кадеты полагают, что репутация Академии страдает из-за свиньи, примазавшейся к сыновьям-солдатам.

Интересно, как долго Колдер оставался незамеченным и слушал наш разговор?

— Что тебе здесь нужно? — резко спросил Спинк.

Колдер злобно улыбнулся.

— На самом деле нужен ты. Нет, конечно, не мне! Но мой отец по какой-то причине желает тебя видеть. Немедленно. Отправляйся в его кабинет в административном здании. — Затем он перевел взгляд на Триста. Я заметил тень боли, мелькнувшую в глазах мальчишки, и заговорил он, как обиженный любовник. — Все еще смеешься надо мной, Трист? С моей стороны было глупо верить тебе и думать, будто ты и впрямь хочешь со мной дружить.

Тристу следовало бы стать актером, а не солдатом. На его лице появилось искреннее недоумение.

— Я над тобой смеялся, Колдер? Не помню такого.

— Ты меня отравил, когда предложил пожевать табак. Ты прекрасно знал, как мне будет плохо. Не сомневаюсь, что потом вы все сидели и смеялись надо мной.

Так и было. Я попытался не выглядеть виноватым. Однако Трист с легкостью вышел из положения. Он развел руки в стороны, словно хотел показать, что у него нет оружия.

— Но как я мог над тобой смеяться, Колдер? Ты забыл, что я помог тебе, а потом проводил до самого дома.

— Ты хотел, чтобы меня вырвало на глазах у всех кадетов. Чтобы унизить меня, сделав всеобщим посмешищем. — В голосе Колдера чувствовалось такое напряжение, что я даже немного его пожалел.

Мальчишка ужасно хотел, чтобы Трист оказался невиновным. Между тем Трист сделал вид, будто обижен.

— Колдер, я уже говорил тебе об этом раньше. Никогда прежде я не видел, чтобы кому-то становилось плохо от маленького кусочка табака. Там, откуда я родом, даже дети жуют табак и получают от этого удовольствие. Больше того, я не раз слышал, что это полезно в медицинских целях. Однажды я видел, как моя мать давала табак моей маленькой сестре. От колик.

Мне показалось, что Трист сделал едва заметный знак Орону. Рыжеволосый кадет тут же встрял в разговор.

— Я тоже ничего не понимаю, — заявил он. — Я сам жую табак с восьми лет и никогда не испытывал никаких неприятных ощущений.

— А кадет Джарис сказал, что всякому, кто в первый раз жует табак, становится плохо. Он сказал, ты специально подсунул мне табак, чтобы меня вырвало. И добавил, что мне не следует дружить с сыновьями новых аристократов, поскольку все они только и хотят надо мной посмеяться. — Колдер изо всех сил старался говорить спокойно.

Он стоял в наступившей тишине, раздираемый противоречивыми чувствами. Я видел, что мальчишка боится потерять Триста, лишиться его дружбы. Мне стало жаль Колдера, такого юного и одинокого, однако я испытал удовлетворение. Я не сомневался, что сынок полковника имел отношение к нападению на Тайбера и Горда. Он был предателем, а как говорится в Писании, предатели заслуживают только предательства.

Трист беспомощно развел руками.

— Что я могу тебе сказать, Колдер? Я не стану плохо говорить о кадете, будущем офицере каваллы, поэтому мне трудно объяснить, с какой стати другие готовы лгать и клеветать, чтобы ты мне не доверял. Могу лишь со всей искренностью заверить: я сожалею, что тебе стало плохо от табака, которым я с тобой поделился. Вот тебе моя рука. — И с этими словами золотоволосый кадет шагнул вперед.

Колдер выглядел так, словно солнце взошло только для него. Он торопливо шагнул навстречу и пожал руку Триста, а Спинк с отвращением пробормотал:

— И пусть добрый бог будет тому свидетель.

Это присловье, как однажды сказал мой отец, может быть и благословением, и проклятием, ведь не многие из нас просят доброго бога стать свидетелем того, что мы делаем каждый день. Я не уверен, слышал ли Колдер слова Спинка, но он повернулся к нему и с волчьей ухмылкой напомнил:

— Мой отец не любит, когда его заставляют ждать!

Я видел, что Спинк с трудом сдерживается, чтобы не поставить мальчишку на место. Но в конце концов он молча встал, собрал книги и привел свое рабочее место в порядок.

— Странно, что командир в своем кабинете в такое позднее время, — заметил я, и на лице Колдера появилось торжествующее выражение.

— А где же еще ему встречаться с кадетом, если речь идет о вопросах дисциплины?

— Дисциплины? — На лице Спинка появилась тревога — и у него были на то все основания.

Когда кадета в столь неурочный час вызывают в кабинет начальника Академии в связи с вопросами, касающимися дисциплины, хорошего ждать не приходится. Речь, скорее всего, пойдет либо о временном отстранении от учебы, либо вовсе об исключении.

Колдер сладенько улыбнулся.

— Конечно, мне неизвестно, о чем собирается побеседовать с тобой отец, — заявил он, всем своим видом показывая, что это не так. Он выглянул в окно. — Но я бы советовал тебе поторопиться.

— Хочешь, чтобы я пошел с тобой? — вызвался я.

Любопытство мешалось с плохими предчувствиями.

— Он может подержать тебя за руку, — хитро заметил Колдер.

— Я скоро вернусь, — бросил Спинк, смерив Колдера колючим взглядом.

Он сходил за шинелью и быстро вышел на лестницу.

— Он успел закончить задание по математике? — негромко спросил у меня Горд.

Теперь Спинк понимал теорию не хуже других кадетов, но вычислительные ошибки мешали ему получать приличные отметки.

— Не знаю, — качнул головой я.

— В Пятый день у нас будет очередная серия тестов, — заметил Горд, и я застонал, поскольку старался не вспоминать лишний раз о грядущих неприятностях.

Нам предстояло писать довольно сложные работы по всем предметам, а их результаты заносились в личное дело каждого кадета. До сих пор у нас была только одна серия таких тестов. Мои результаты оказались несколько хуже, чем я рассчитывал, — впрочем, такая же участь постигла и остальных кадетов. На сей раз я собирался получить более высокие отметки.

— Ну, нам ничего не остается, как стараться изо всех сил, — философски заметил я, вновь открывая учебник по математике. — Да уж, вам, сыновьям новых аристократов, нужно написать эти тесты получше! — вмешался Колдер.

Я даже успел забыть, что он все еще здесь.

— А мы так и собираемся поступить, — кротко ответствовал Горд.

— Почему же нам нужно особенно постараться? — неожиданно поинтересовался Трист.

Мальчик улыбнулся золотоволосому кадету.

— Этого никто не должен знать, — заговорщицким тоном проговорил он и оглядел комнату для занятий.

Взгляды всего нашего дозора обратились на Колдера. Даже Калеб оторвался от чтения очередной дешевой книжонки. Мальчишка облизнул тонкие губы, довольный всеобщим вниманием, и добавил, почти переходя на шепот:

— Будущее очень многих зависит от отметок за первое полугодие.

— Начальник Академии намерен кого-то исключить? — прямо спросил Рори.

Колдер приподнял одну бровь.

— Возможно. Но я вам ничего не говорил. — И с этими словами он повернулся, чтобы уйти.

Орон и Рори с отчаянной надеждой посмотрели на своего вожака.

— Подожди, Колдер! — Трист вскочил на ноги. — Я как раз собирался пойти прогуляться. Давай я тебя немного провожу.

— Как хочешь, — с самодовольным видом протянул Колдер и подождал, пока к нему присоединится Трист.

После того как стихли их шаги на лестнице, Рори сказал:

— Мне это не нравится. Но я ведь предупреждал вас об исключениях и раньше, пересказав все, что слышал от кузена. В тот год, когда он поступил в Академию, у них получился очень большой курс. И начальник исключил трех человек. Он выбрал какой-то тест, не дав никому подготовиться заранее, и тех, кто не сумел набрать определенное количество баллов, выгнали.

— Это жестоко, — ахнул Орон, а остальные мрачно кивнули.

— Верно. Но командир сказал, что это так же честно, как засада, — те, кто всегда настороже и готов к любым неожиданностям, выживают, а остальные погибают.

Я вдруг вспомнил о камнях сержанта Дюрила. Мне совсем не нравилась идея неожиданного исключения, но начальник Академии был прав. В некотором смысле это честно — во время сражения никто не станет предупреждать тебя об опасности. Я нахмурился. Мне так и не удалось отыскать камень, хранившийся на полке. Мелочь, но меня это раздражало.

Отбросив усилием воли посторонние мысли, я вновь углубился в изучение учебника по математике. Последний материал я знал неплохо, но теперь твердо решил понять все до мельчайших деталей. Сидевшие рядом мои товарищи были заняты тем же самым, и только Горд смотрел перед собой. Когда он заметил, что я искоса поглядываю на него, он негромко сказал:

— Надеюсь, Спинк скоро вернется.

Я кивнул. В прошлый раз Спинк справился с тестами, но запас у него был совсем небольшой. Я обратил безмолвную молитву к доброму богу, чтобы он вознаградил усилия Спинка, а потом быстро попросил и о себе. Затем я склонился над учебником, стараясь сосредоточиться на задаче.

Как только на лестнице послышались шаги, я сразу поднял голову. Вошел Трист. Его лицо раскраснелось от холода, а сомкнутые губы побелели от ярости. Он бешеными глазами оглядел всех нас, — казалось, принесенная новость его душит.

— Ну? Что удалось узнать? Он что-нибудь рассказал? — начал теребить его Орон.

— Это нечестно. Несправедливо, и на это нет никаких причин! — сквозь стиснутые зубы прошипел Трист.

Он подошел к камину и повернулся к нам спиной, чтобы согреть руки у огня.

— Так в чем же дело? — взмолился Рори.

— Это не просто индивидуальный отбор! — Трист буквально выплевывал слова. — Все будет построено на средних результатах каждого дозора. Тот дозор, который наберет наименьшее количество баллов, будет отчислен. Один человек с плохими оценками может стать виновником того, что весь дозор вышвырнут из Академии.

— Но почему? — вырвалось у нескольких из нас.

Трист сорвал перчатки и швырнул их на стол.

— Потому что Академия тратит слишком много денег на содержание лошадей и нужно каким-то образом уменьшить расходы. Похоже, полковник хочет избавиться от части нашего курса. Так я думаю. Колдер произнес напыщенную речь о том, что каждый дозор должен помогать отдельным кадетам добиться максимальных результатов, и если у нас до сих пор остались слабые звенья, мы никогда не станем настоящими солдатами.

Рори нахмурил брови:

— Нечто похожее полковник Стит говорил в начале года. Но тогда я подумал, что он не собирается таким образом отчислять целые дозоры.

Орон с ужасом посмотрел на нас:

— Получается, что, как бы я ни старался, любой из вас может меня подвести. И меня выгонят из Королевской Академии, хотя я ни в чем не провинился.

— Спинк. — Калеб произнес его имя, как проклятие. — Спинк может нас всех подставить. Кстати, где он? Почему не занимается? Неужели ему все равно?

— Его вызвали в кабинет полковника. Ты забыл? — с тоской проговорил я.

Только теперь до меня дошло, что лишь Горд обратил внимание на слова полковника во время его приветственной речи. Он пытался помочь Спинку с математикой. А потом меня охватило отчаяние — я подумал о только что произнесенной речи Горда: если кто-то действительно хочет ослабить позиции новых аристократов в Совете лордов, он найдет способ посеять зерна вражды и ненависти. Если из-за провала Спинка нас всех отправят домой, какими глазами наши отцы будут смотреть друг на друга? Кого они будут винить?

— Ему лучше вернуться побыстрее! Я не хочу, чтобы моя карьера завершилась из-за того, что он не знает, сколько будет шестью восемь. Тебе следует заниматься с ним получше, Горд, или нам всем придет конец! — возбужденно произнес Рори.

— Мы на тебя рассчитываем. Ты должен сделать так, чтобы он написал тест, — добавил Трист тоном, который мне не понравился.

Горд поднял голову и твердо посмотрел на Триста:

— Я сделаю все, что в моих силах. И мы будем заниматься столько, сколько сможем.

Он вновь уткнулся в книгу. Вскоре обстановка в комнате немного разрядилась, все погрузились в учебу, тишину нарушал лишь шелест страниц. Трист сходил к себе в спальню и вернулся с учебниками. Мы потеснились, чтобы дать ему место за столом. Он попросил у Орона учебник грамматики — проверить неправильный варнийский глагол. Не отрываясь от собственной работы, Трист негромко обратился к Горду:

— На уроках математики ты всегда сидишь рядом со Спинком. А он левша.

Все находившиеся в комнате подняли головы. Я возмущенно повернулся к Тристу:

— Ты предлагаешь смошенничать? Считаешь, что Горду следует дать Спинку списать?

Трист не поднял головы:

— Горд каждый вечер проверяет работу Спинка, а потом Спинк сдает ее преподавателю. Я не вижу никакой разницы.

На мгновение Горд задохнулся от ярости, но потом достаточно сдержанно ответил:

— Ни я, ни Спинк никогда не совершим столь низкий поступок. Да, я говорю, где у него ошибки, но он сам их исправляет.

Трист продолжал говорить совершенно спокойно:

— Значит, если Спинк будет знать правильные ответы и если у него остается время, он сможет исправить те задания, где он сделал ошибки. Это не обман. Проверка. Подтверждение результатов вычислений.

— Я не стану этого делать. Это не помощь, а надувательство, и я не желаю нарушать кодекс чести Академии. — Горд уже с трудом себя сдерживал.

— В кодексе чести Академии также сказано, что каждый кадет должен помогать своим товарищам в достижении успеха. А твое ничем не оправданное чистоплюйство может привести к тому, что все здесь присутствующие будут навсегда отчислены из Академии. Это и есть самое настоящее нарушение кодекса чести.

— Ты все извращаешь, — пробормотал Горд, но в его голосе уже не слышалось прежней уверенности.

— Нет. Они устраивают этот тест, чтобы проверить, научились ли мы подставлять плечо своим товарищам в трудный момент. Раз Колдер знает об условиях испытания, можно с уверенностью предположить, что о них известно и всем остальным. Вероятно, полковник специально пустил этот слух, чтобы посмотреть, насколько успешно мы сможем помочь друг другу.

Трист умудрился сделать свои доводы правдоподобными. Я оглядел остальных и прочитал в их глазах, что нашему красавчику удалось убедить почти всех. Только Нейтред разделял мои сомнения, да Рори сидел, наморщив лоб, но все прочие согласно кивали. Я посмотрел на Горда. Он не поднимал взгляда, а после короткой паузы встал и начал молча собирать свои книги.

— Мы рассчитываем на тебя, Горд. На кон поставлены наши карьеры! — крикнул ему вслед Орон.

Никогда прежде я не слышал, чтобы Орон так дружелюбно обращался к толстяку. Горд ничего не ответил.

Я еще долго продолжал сидеть за длинным столом, после того как закончил все уроки. Мне очень хотелось дождаться возвращения моего друга. Наконец я сдался. Все уже давно разошлись по своим спальням, и я, оставив для Спинка гореть одну свечу, тоже направился поближе к постели. Мне хотелось побыстрее заснуть, но тревога прогнала сон. Насколько серьезные неприятности у Спинка? Неужели он сделал что-то такое, о чем мне неизвестно? Или полковник вызвал его к себе, чтобы сообщить дурные вести из дома? Умер кто-то из его близких? Мне казалось, что я никогда не засну, однако в какой-то момент я задремал, но сразу же проснулся, услышав, как открывается дверь. До моего слуха донеслись тихие шаги, а затем скрип койки Спинка. Потом она снова заскрипела — мой друг нагнулся, чтобы снять сапоги.

— Зачем тебя вызывали? — прошептал я в темноту.

— Мне назначен испытательный срок, — хрипло ответил он. — За распущенность.

— Что? — Мой голос прозвучал громче, чем я рассчитывал.

— Тише. Я не хочу, чтобы знали остальные.

— Рассказывай!

Спинк подошел и уселся на пол возле моей кровати.

— Я был так потрясен, что едва не потерял сознание, когда полковник Стит начал меня отчитывать. — Шепот Спинка был едва слышен. — Он кричал на меня, но я не понимал, о чем идет речь. Он обвинил меня в том, что из-за меня сбилась с пути девушка, что я совратил невинное дитя. В конце концов я понял, что он говорит об Эпини. Я не знал, что ответить, поэтому молчал. И чем больше он на меня смотрел, тем сильнее его охватывал гнев. Полковник орал, что до тех пор, пока он остается главой Академии, ни одному кадету, оказавшемуся под его началом, не будет позволено безнаказанно вести себя так порочно. Невар, он спросил у меня, как я мог быть настолько развратным, что посмел ухаживать за юной девушкой, чудесной дочерью уважаемой семьи. И еще он сказал: когда она достигнет подходящего возраста, на ее руку будут более достойные претенденты, нежели выросшие на границе щенки новых аристократов. Речь шла о Колдере. Я не сомневаюсь, что он имел в виду собственного сыночка.

Я удивленно смотрел на него. В тот момент я не мог поверить, что его гораздо больше волнует, кому в жены достанется Эпини, чем несправедливые обвинения, выдвинутые против него. Спинк ничего не заметил.

— Должно быть, он орал на меня не меньше получаса, не давая возможности вставить хоть слово. Когда же я заикнулся, что не понимаю, в чем моя вина, полковник Стит потряс перед моим лицом письмом. Потом он прочитал его вслух. — Спинк тяжело вздохнул. — Это было письмо от твоей тети. С самого начала горничные Эпини в отсутствие матери следили за каждым шагом своей молодой хозяйки. Они, как в кривом зеркале, исказили каждое мгновение, что я провел рядом с ней. Все это грязная ложь, но твоя тетя и полковник сочли их за чистую правду.

Все внутри у меня сжалось.

— Нет, — взмолился я, понимая, что Спинк говорит правду.

— Да. — Его голос дрогнул. Мне не хотелось думать, что он плачет, но именно так и было. — Твоя тетя нашла письмо, которое Эпини уже собиралась мне отправить. В нем были… слова привязанности. Уверен, ничего больше. Но твоя тетя написала полковнику, что я пытался соблазнить Эпини, маленькую девочку, еще не надевшую длинных юбок. Она утверждает, что расспросила слуг и у нее есть доказательства того, что однажды утром я долго оставался наедине с ее дочерью. Когда полковник спросил, так ли это, я не мог ответить отрицательно. Мы действительно сидели вдвоем и беседовали. И она была не совсем одета. Ну, ты же знаешь свою кузину. Это не выглядело неприличным… просто она такая… экстравагантная. Я не имел в виду ничего плохого. У меня и в мыслях не было позорить твою семью, Невар. Я очень сожалею. И боюсь, что теперь меня исключат из Академии и отправят домой. А хуже всего, что после того, как придут письма от моей семьи с просьбой разрешить мне ухаживать за Эпини, для всех это станет доказательством моего недостойного поведения. Однако я считал, будто все делаю правильно. Мне казалось, что я поступаю благородно.

— Так и было! Ты вел себя достойно! Во всем виновата моя глупая кузина! Ведь именно она присылала тебе письма. Ты же не писал ей в ответ?

— Писал. Я написал множество писем, но не мог их ей отправить. У меня не было возможности передать ей письма так, чтобы об этом не узнали ее родители. Таково положение дел, Невар. Я понимал, что это неправильно, — в противном случае не стал бы прятать письма.

— Спинк, перестань драматизировать! Подумай хорошенько. За всем этим стоит Колдер. Он подслушал наш разговор в библиотеке! И нашел замечательный способ отомстить нам всем — не только тебе, но и моему дяде, который приехал в Академию с требованием восстановить справедливость в отношении Тайбера и всех прочих сыновей новых аристократов. Не сомневаюсь, что без мерзкого мальчишки тут не обошлось — наверняка он написал либо моей тете, либо что-нибудь сказал своей матери, после чего поползли слухи. И тогда тетя стала искать улики.

— Я не должен был разрешать Эпини писать мне письма.

— Спинк, сам посуди, как ты мог ее остановить? Ты не сделал ничего плохого. Это все Эпини! Она расхаживала по дому в ночной рубашке, она ускакала от нас во время прогулки, написала тебе кучу писем. Ну как ты мог заставить ее вести себя прилично? Это нечестно. И… — Тут в моем сонном мозгу стало кое-что проясняться. — Могу поспорить, что дяде ничего не известно об этой жалобе. Ты ему понравился, я знаю. Он бы никогда не стал писать письмо и кляузничать, что ты, мол, соблазняешь Эпини. Если бы у него возникли подозрения, что ты вел себя по отношению к ней неподобающим образом, он бы тебе об этом сказал, пока мы находились в его доме. Дядя человек прямой — и всегда был таким. Я уверен, он ничего не знает.

Спинк продолжал сидеть на полу возле моей койки, прерывистое дыхание с хрипом вырывалось у него из груди. Когда он снова заговорил, я сразу понял, что сейчас он сообщит самую ужасную новость.

— Они отослали ее, Невар. Так сказал полковник Стит. Я больше не увижу Эпини.

— Что? Куда они ее отправили?

— Дело сделано. Она уехала в Высший колледж, который находится на окраине столицы. Полковник Стит не сказал, где именно, — он лишь заявил, что теперь мне никогда до нее не добраться.

Я имел очень смутное представление о Высшем колледже. Моя старшая сестра всегда с восторгом упоминала о нем как о месте, где женщина может изучать музыку, поэзию и танцы в чудесной компании прекрасно воспитанных сверстниц. В Высшем колледже учили всему, что необходимо знать для того, чтобы занять высокое положение в обществе. Мне казалось, что возможность пожить в таком месте не самое страшное наказание. Так я и сказал. — Эпини там будет плохо. Во всем виноват я, и она меня возненавидит.

— Прекрати стонать, Спинк! — Я не мог понять, почему он во всем винит себя. — Да, ей там не понравится, но есть надежда, что ее научат вести себя, как подобает истинной леди. Может быть, ей объяснят, какая глупость эти ее спиритические сеансы. А теперь выслушай меня. Завтра я обо всем напишу дяде — все равно я обещал ему каждый день посылать весточку — и, когда он узнает о твоей беде, не сомневаюсь, что немедленно во всем разберется. Он объяснит полковнику, каково истинное положение дел, и добьется того, чтобы с тебя сняли наказание. Кроме того, у нас возникли более серьезные проблемы.

И я рассказал ему о тестах и последующих отчислениях, а также о предложении, которое Трист сделал Горду. Я ожидал, что Спинк рассердится от одной только мысли, что его пытаются толкнуть на обман. Однако он погрузился в еще большее отчаяние.

— Я все порчу. О Невар, наверное, я проклят!

— Хватит болтать о проклятиях! Не будь дураком, Спинк. Нам нужно направить все мысли на учебу. Забудь об Эпини, пока я не напишу дяде. Сейчас тебе необходимо отдавать все силы математике.

Но настроение у Спинка становилось с каждой секундой все хуже.

— Я попробую. Но я не в силах не думать об Эпини, не могу забыть, что я виноват в ее несчастьях. А теперь я ставлю под угрозу судьбу каждого из вас. — Он встал. — Пожалуй, будет лучше для всех, если я немедленно покину Академию. Тогда вы не пострадаете, если мои оценки окажутся недостаточно высокими.

— Спинк, не будь идиотом!

— Слишком поздно. Я вел себя как идиот, нет, гораздо хуже. Полковник сказал, что я полон недостатков, которые он и ожидал увидеть в сыновьях новой аристократии. Что мое поведение гораздо больше подходит для обычного пехотинца, чем для офицера каваллы. И теперь он получил доказательства, что король, возвысив сыновей-солдат, нарушил волю доброго бога.

— Он так и сказал? — Я пришел в ярость.

Тут я заметил, что мои чувства разделяют оба наших соседа по комнате. Нейтред сел на своей койке. Корт, по всей видимости, тоже не спал.

— Да, так и сказал. И еще много других отвратительных вещей.

Из темноты послышался яростный шепот Нейтреда:

— Если ты сейчас уйдешь, то это будет равносильно признанию вины. А если провалишь тест, то подтвердишь мнение полковника относительно сыновей новой аристократии, что мы годимся только для пехоты, но никак не для офицерского чина в кавалле. Спинк, ты не смеешь так поступать. Ради памяти твоего отца ты должен доказать, что Стит ошибается. Не уходи. Сдай этот проклятый тест. Сделай все, чтобы написать его успешно. И разреши Невару помочь тебе поскорее снять с тебя все подозрения. Пусть он все расскажет своему дяде. Я не слышал от тебя ни одного неуважительного слова об Эпини. Ее честь никоим образом не пострадала. Ты обязан сражаться, чтобы вернуть ей и себе доброе имя. А если ты сейчас сбежишь, все подумают, что ты не только подлец, но еще и трус.

Я безмолвно благословил Нейтреда. Он нашел лучший способ заставить моего друга проявить мужество. То, что Спинк не стал бы делать ради себя, он сделает ради чести отца и любимой девушки. Мне казалось, что я слышу, как он размышляет. Спинк подошел к своей койке и быстро разделся в темноте. И в тот момент, когда я уже начал засыпать с мыслью, что мой друг все-таки сдался, я услышал его тихий голос:

— Я попытаюсь. Попытаюсь.

Оставалось всего три дня до теста, по результатам которого будет отчислен дозор неудачников. Как Горд и предсказывал, слухи о предстоящих испытаниях дошли и до других кадетов первого курса. Возможно, утечку допустили сознательно, а возможно, это произошло случайно. Так или иначе, но все кадеты заметно помрачнели и стали вести себя гораздо серьезнее. Прекратились шутки, скрашивавшие долгие минуты ожидания перед входом в столовую, за едой теперь обсуждались лишь занятия и экзаменационные вопросы.

Все стали больше заниматься, тем более что у каждого из нас имелись нелюбимые предметы, которые мы знали чуть хуже других. Рори труднее всего давалась варнийская грамматика. Нейтред и Корт сосредоточили свои усилия на черчении. Я налегал на военную историю. Последние две недели капитан Инфал, преподававший ее, рассказывал нам о морских сражениях, происходивших во времена короля Джарева. Я не совсем понимал, какое отношение имеет тактика ведения морского боя к офицерам каваллы, и с огромным трудом удерживал в памяти имена многочисленных капитанов и боевые достоинства каждого корабля. Теперь я без конца перечитывал свои конспекты, без особого успеха пытаясь запомнить все стадии каждой битвы. Капитан Инфал вызывал у меня лютую ненависть, поскольку я не сомневался, что все эти сведения мне никогда не понадобятся.

А Спинк сражался с математикой. На него было страшно смотреть. На лестничной площадке постоянно горела лампа — даже после того, как в казарме тушили свет. Спинк так хотел успешно сдать тест, что после отбоя тихонько пробирался на лестницу, прихватив с собой стул. Он вставал на сиденье, чтобы чуть больше света попадало на учебник, и снова и снова повторял методы решения уравнений. Утром он вставал с постели с красными глазами.

Фантастическая решимость Спинка сдать тест не ускользнула от Триста. Он лишь однажды обратился к нему, и его голос прозвучал почти доброжелательно.

— Мы видим, как ты стараешься, Спинк. И знаем, что ты мучаешься не только ради себя, но и для нас.

Мой друг поднял голову и, внимательно посмотрев на Триста, негромко ответил:

— Я не стану жульничать. Ни для кого.

И вновь погрузился в занятия. Он даже не повернул головы, когда Трист резко отодвинул стул и стремительно вышел из комнаты для занятий.

Даже если бы отчисление было единственной нашей проблемой, этого вполне хватило бы для уныния. Но у нас со Спинком имелись и другие причины для тревог. На следующий день после того, как моего друга перевели на испытательный срок, я впервые не получил письма от дяди. В тот же вечер я подробно написал ему обо всем, что произошло со Спинком. Ответ вновь не пришел, но это не слишком меня встревожило — я решил, что дяде необходимо время для размышлений. Когда же я не получил от него письма на третий день, мне стало страшно, — наверное, он винит меня во всем, ведь только благодаря дружбе со мной Спинк попал в его дом и познакомился с Эпини. Что он теперь напишет моему отцу? Я пытался сохранять спокойствие и уверял Спинка, что дядин ответ просто задержался или он вовсе не получил моего письма. Но мой друг не больше меня верил в такие объяснения. И вот, когда до жутких экзаменов оставалось всего несколько дней и была дорога каждая минута, меня вызвали в кабинет начальника Академии.

Я торопливо шагал по заснеженной территории Академии, чувствуя, как от дурных предчувствий внутри у меня все сжимается. Предыдущей ночью выпал снег, но днем выглянуло солнце и превратило чистый белый покров в чавкающую под ногами грязь, а ближе к вечеру ударил морозец, и противную жижу прихватило тонким льдом. Я так торопился, что дважды поскользнулся и едва не упал. Поэтому, подходя к каменной лестнице административного здания, я заставил себя внимательно смотреть под ноги. И все же я заметил дядину карету, стоявшую неподалеку от входа. Мне стало совсем нехорошо. Что ж, скоро все выяснится.

Меня впустил Колдер, а затем молча проводил до кабинета своего отца. В его глазах я заметил насмешку. Ненависть к мальчишке вспыхнула во мне с новой силой, и я даже не поблагодарил его за то, что он услужливо распахнул передо мной дверь. Я успел заметить, что, закрывая за мной тяжелую створку, он оставил небольшую щель. Я шагнул вперед, отдал честь и застыл на месте, помня о том, что ухо Колдера почти наверняка прижато к этой щели.

Полковник сидел за своим столом. Дядя Сеферт — в удобном кресле, стоящем по другую сторону, но не прямо напротив хозяина кабинета, а чуть сбоку. На его лице было написано полнейшее спокойствие. Стит обратился ко мне:

— Твой дядя обеспокоен тем, что ты не писал ему в последние дни. Ты можешь объяснить свое поведение, кадет Бурвиль?

Полковник явно считал происходящее досадной ерундой, на которую он понапрасну тратит свое драгоценное время. Ему не терпелось вернуться домой и предаться заслуженному отдыху.

— Я отправляю письма дяде ежедневно, сэр. И я тоже встревожен тем, что вот уже три дня не получал от него ответных посланий.

Я увидел, как мой дядя выпрямился в своем кресле, но говорить ничего не стал. Полковник Стит поджал губы.

— Хорошо. Похоже, мы разгадали эту маленькую загадку. Что-то случилось с почтой. Пропало несколько писем. Но я не вижу серьезных причин для беспокойства. Мне представляется, что не было никаких оснований для сегодняшнего столь позднего визита и вытребованной вами встречи с племянником. Должен заметить, что у меня сегодня был долгий и трудный день.

Я растерянно молчал, но дядя быстро нашелся с ответом.

— При обычных обстоятельствах бесспорно, — сказал он. — Однако в последнее время я очень тревожусь за молодого Невара. Вот почему я попросил его писать мне каждый день. А когда он перестал выполнять данное им обещание, я, естественно, забеспокоился.

— Я хочу вас понять. — Полковник Стит поджал губы, совсем как делала моя мать, когда Ярил или Элиси говорили откровенные глупости, да и голос его был полон скептицизма. — Но теперь, когда вы убедились, что с вашим племянником все в порядке, мы можем забыть об этом небольшом инциденте.

— Безусловно, — не стал спорить дядя. — До тех пор, пока я ежедневно буду получать письма Невара. Пожалуй, мне стоит по вечерам присылать одного из своих людей, чтобы не зависеть от капризов почты. Я обещал моему брату, отцу Невара, что стану присматривать за его мальчиком, как если бы он был моим собственным вторым сыном. И намерен сдержать свое слово.

— Как человек чести, вне всякого сомнения, вы обязаны исполнить свое обещание. — Сама реплика полковника была вполне корректной, но в интонациях чувствовался холод. Затем он посмотрел на меня так, словно только сейчас заметил, что я все еще здесь. — Ты свободен, кадет. Лорд Бурвиль, вы не заглянете ко мне домой, чтобы выпить перед отъездом по бокалу вина?

Я развернулся на каблуках и собрался выйти из кабинета, но тут заговорил дядя.

— Честно говоря, полковник, мне нужно побыстрее вернуться в город. В последнее время у меня дома возникли небольшие проблемы. Но перед отъездом я провожу Невара до его казармы.

Полковнику явно не понравился дядин ответ, и, чуть помолчав, он заметил:

— Сегодня очень скользко, лорд Бурвиль. Я бы категорически не рекомендовал вам пеших прогулок.

— Благодарю за заботу, полковник Стит.

Дядя продолжал сидеть, и я не знал, как он решил поступить. Полковнику же ничего не оставалось, как пожелать ему спокойной ночи — что он и сделал. Дядя вежливо попрощался, потом подошел ко мне, и я открыл перед ним дверь. Как я и подозревал, Колдер болтался неподалеку. Я сразу же направился к выходу из здания, но дядя тепло поприветствовал мальчишку и осведомился, как он поживает. Колдер был безупречно вежлив, но при этом улыбался так фамильярно, что меня охватила необъяснимая ярость. Должно быть, меня разозлило то, что он считал интерес моего дяди к собственной персоне вполне естественным, как бывает среди родственников, ну, или почти родственников. Я решительно распахнул дверь, которая вела на улицу, впустив в здание холодный воздух, и они болтали, упрямо стоя на пороге. Когда мой дядя наконец пожелал Колдеру спокойной ночи и направился ко мне, я обрадовался, но только после того, как мы вышли из административного здания, вздохнул с облегчением.

Видимо, дядя почувствовал мое состояние и поэтому, осторожно спускаясь по скользким ступенькам, нашел необходимым пояснить:

— Семья моей жены поддерживает тесные связи с семьей лорда Стита. Вот почему мы знакомы с его братом, полковником, и, конечно, с Колдером. Они были гостями в моем доме. — Он помолчал, словно давая мне возможность ответить, но я не нашел что сказать. — Ветер сегодня особенно холодный, — вздохнул дядя, поняв, что я не намерен ничего говорить. — Может быть, мы посидим в моей карете и немного поговорим?

— Буду рад, сэр, — ответил я, но потом добавил: — Только, мне кажется, ваш возница может замерзнуть.

Он склонил голову и посмотрел на меня:

— Хорошие слова, молодой Невар. Твой отец всегда проявлял заботу о людях, которые занимают не самое высокое положение. Именно по этой причине он был таким прекрасным офицером, и его любили солдаты.

— Гэзер! — позвал он возницу. — Я провожу Невара, а ты, если замерз, можешь посидеть в карете.

— С радостью, сэр, — откликнулся Гэзер с искренней благодарностью в голосе.

Мы зашагали по тропинке, и на душе у меня потеплело. Дядя не только меня похвалил, но последовал моему совету. Он взял меня под руку, и этот жест дал мне понять, сколь глубоко его доверие. Только сейчас я до конца осознал, что дядя не только формально мой родственник, но действительно близкий человек.

— Ну, Невар, как ты считаешь, куда могли исчезнуть наши письма?

— Понятия не имею, сэр.

— О, мальчик мой, тебе не нужно со мной лицемерить. Ты, по всей вероятности, тоже пришел к выводу, что если я подойду к маленькому письменному столу моей жены и сломаю дурацкий замок, то найду их там сложенными в аккуратную стопку. Не думаю, что Даралин набралась храбрости уничтожить нашу переписку, точно так же как не сомневаюсь в том, что она будет говорить, будто произошла ошибка. Она не в первый раз вмешивается в мои дела. — Он с грустью покачал головой. — Ладно, почему бы нам не перейти к делу. Расскажи, что толкнуло мою жену на этот не самый благовидный поступок.

Меня, конечно, удивило, что дядя сразу же заподозрил в пропаже писем свою жену, но, с другой стороны, такой его подход к проблеме должен был бы облегчить мою задачу. Однако слова упорно застревали в горле. Я вдруг пожалел, что не был с ним откровенен с самого начала и не рассказал не только о спиритических сеансах, но и о письмах Эпини Спинку. А сейчас, если я сообщу ему всю правду, то получится, будто я участвовал в обмане, затеянном кузиной. Впрочем, в конечном итоге так ведь и произошло. Тем не менее я не стал ничего скрывать. Дядя молча выслушал мою исповедь, не слишком переживая из-за балагана, который устроила вообразившая себя медиумом Эпини, и не особенно удивляясь, когда я поведал ему, какое сильное впечатление на моего друга произвела его дочь. И чуть заметно приподнял брови, услышав, что мать Спинка и его старший брат обязательно пришлют ему письмо с просьбой разрешить сыну-солдату благородной семьи Кестер ухаживать за Эпини. Странно только, почему он до сих пор его не получил.

— Возможно, оно уже пришло, — высказал предположение дядя, когда я замолчал, — и лежит в столе моей жены вместе с другой корреспонденцией. Не исключено, что именно это письмо и привело ко всем последующим событиям. Позволь мне быть с тобой откровенным, Невар. Моя жена категорически не желает, чтобы ее старшая дочь вышла замуж за сына-солдата из новых аристократов и прожила всю жизнь на границе в сотнях миль от Старого Тареса и королевского двора. Она часто ставит Эпини в неудобное положение, пытаясь ввести ее в самые высшие круги светского общества. Все эти глупости со спиритическими сеансами, к примеру… К тому же Эпини ведет себя слишком по-детски. Другие девушки ее возраста уже получили статус невест и были формально представлены ко двору. Но Эпини…

Он как-то неопределенно вздохнул и немного смущенно пожал плечами.

— Ты и сам видел, что порой она ведет себя как маленькая девочка. Я успокаивал себя тем, что придет время и она станет взрослой. Некоторые цветы распускаются позже остальных, но их аромат намного нежнее, а лепестки — ярче. Посмотрим. Я запретил Даралин торопиться с Эпини. Детство и так проходит слишком быстро. — Он откашлялся. — Я думал, что моя жена наконец согласилась со мной, когда предложила отправить нашу старшую дочь в такое место, где она смогла бы жить и общаться со своими сверстницами. Эпини возражала, устроила скандал, кричала, что не хочет быть еще одним украшением богатого особняка. — Он посмотрел на меня и горько улыбнулся. — Наверное, мне бы следовало догадаться, что она готовится стать хозяйкой дома бедного офицера.

Я шел с ним рядом, ощущая тепло его плеча, и рот мой заполняла горечь. Эпини сумела обмануть отца, а я своим молчанием ей помог. Но что я мог сказать? Попытаться объяснить, что в нашем со Спинком обществе она вела себя не как вздорная девчонка, а как молодая женщина и даже кокетничала? Я так и остался наедине со своей виной.

— Теперь я понимаю, почему твой друг влюбился в Эпини и послал письмо домой с просьбой обратиться ко мне за разрешением за ней ухаживать. Именно это письмо и заставило леди Бурвиль принять ответные меры. Она даже не успела представить при дворе свое сокровище, а выскочка из новых аристократов уже пытается предъявить на нее претензии и увезти с собой на границу! — Мой дядя пытался превратить случившееся в шутку.

И хотя он был заметно огорчен, эта история его забавляла. Глубоко вздохнув, я решил идти до конца.

— Спинк серьезно увлечен Эпини. Это правда. Но он ей не писал. Между ними была лишь односторонняя переписка. И он действительно просил мать и брата обратиться к вам, как поступил бы любой благородный человек на его месте — сначала получить разрешение и только после этого ухаживать за девушкой.

Мне казалось, я удачно подвел дядю к однозначному выводу: Эпини лишь делает вид, что остается ребенком. Но он не желал признавать очевидные вещи.

— Это лишь означает, что моя маленькая девочка влюбилась в первый раз. Я должен был почувствовать, что она взрослеет. И она выбрала красивого солдата в яркой форме с блестящими пуговицами. Пожалуй, мне следовало этого ожидать. Все дело в том, что у меня нет сестер. Мы с твоим отцом росли, как два медвежонка в одной берлоге. Мать махнула на нас рукой и даже не пыталась учить, как следует обращаться с девушками. Эпини и Пурисса доставляют мне радость, но остаются тайной. Они играют в куклы, устраивают чайные церемонии… Наблюдать за подобными забавами занятно, но я не могу себе представить, что они развлекаются таким образом постоянно. Несомненно, ты считаешь меня слишком снисходительным отцом. Подозреваю, что твой отец строже воспитывает своих детей.

— Да, сэр, в некоторых случаях. Однако он тоже бывает снисходителен к девчачьим слабостям. Однажды Элиси попросила его купить пару голубых лент для волос, а он, вернувшись, привез не две, а сразу двадцать. Они были всех оттенков синего, какие только нашлись у продавца дамских шляп. Думаю, отцы должны баловать своих дочерей.

Мы подошли к моей казарме и остановились возле входа. Кончики ушей и нос у меня ужасно замерзли, но я чувствовал, что у дяди остались ко мне вопросы.

— Давай сменим тему, Невар. Ты пишешь подробные письма, и я уверен, твои тонкие наблюдения помогут тем, кто будет учиться в Академии после тебя. А сейчас я хочу услышать свежие новости. Что у вас случилось за последнюю неделю?

— Пожалуй, не произошло ничего необычного, но эти несколько дней у нас были очень напряженными. Вскоре нам предстоят экзамены по всем предметам, и прошел слух, что оценивать будут не отдельных кадетов, но полностью дозоры, а затем подразделение, набравшее меньшее количество баллов, навсегда отчислят из Академии. Мы все крайне встревожены, поскольку у каждого есть предмет, который дается хуже. И провал одного из нас приведет к тому, что выгонят поголовно всех.

— Подожди, какое отчисление? Объясни мне поподробнее, пожалуйста.

Так я и сделал, повторив несколько раз, что это лишь слух и распространяет его Колдер. Когда я закончил, дядя заметно помрачнел. Наконец он сказал:

— Я считаю, что это никуда не годный способ «отбраковывать» кадетов. В результате достойные и сильные могут быть отчислены вместе с ленивыми и слабыми только из-за того, что они случайно живут на одном этаже. Какая бессмысленная жестокость! Я знаком с двумя членами Совета, надзирающего за Академией. И постараюсь обратить их внимание на явную несправедливость. Поскольку у меня нет сына-солдата, они могут удивиться моей осведомленности и проявленному интересу. Хуже того, они могут счесть, что я пытаюсь дать преимущество сыновьям новой аристократии во вред их собственным отпрыскам. К тому же Совет очень медленно принимает решения. Боюсь, что на сей раз ничего предпринять не удастся. Тебе остается лишь заниматься и молиться и, конечно, всячески подбадривать своих товарищей. Скоро всех ждет праздник. По случаю Темного Вечера вам полагается несколько дней отдыха. Хочешь, я приеду за тобой и заберу к нам?

Я смутился. Визиты к дяде всегда были радостным событием, но сейчас мне хотелось погулять по праздничному Старому Таресу вместе со своими товарищами. Поколебавшись, я признался в этом дяде, и он искренне рассмеялся.

— Конечно! Как я мог забыть — ведь когда-то и я был молодым! Постарайся получить удовольствие, но не забывай об осторожности. На улицах в праздничные дни полно воров и грабителей.

Я набрался смелости и выпалил:

— А правда ли то, что рассказывают о поведении женщин во время Темного Вечера?

Дядя так весело расхохотался, что привлек внимание ночного дозорного. Я почувствовал, как краснею. Теперь я не сомневался, что приятели меня разыграли.

— Это правда и ложь одновременно, как и в большинстве случаев, когда дело касается древних традиций, — ответил дядя, отсмеявшись. — Много лет назад во время Темного Вечера совершалось несколько ритуалов, после чего женщины, служившие жрицами в храмах старых богов, могли подарить благосклонность любому понравившемуся им мужчине. Как бы это получше объяснить? Считалось, что в самую длинную ночь года они становились инкарнациями богини, свободными от всех моральных норм, которым следовали смертные в обычной жизни.

Теперь мы все служим доброму богу, и не проходит дня, чтобы я не возблагодарил его за освобождение от ритуальных жертвоприношений, клятвенных шрамов и жертвенных порок. То было дурное время, и если ты обратишься к истории нашей семьи и почитаешь солдатские дневники, то увидишь: обычные люди относились ко всем этим обрядам как к тягостному наказанию. Однако кое-кто любит поговорить о «добром старом времени», о всеобщей свободе и могуществе старых богов. Я считаю таких людей глупцами. Отсутствие сыновней почтительности, пьянство, разврат и публичные порки — характерные явления минувшей эпохи. Но я читаю тебе мораль, а ты хотел получить простой ответ.

Я молча кивнул, и он вновь улыбнулся.

— Теперь это почти шутка, мой мальчик. Скабрезная шутка между супругами. Она может исчезнуть на вечер, чтобы вызвать ревность мужа. Или приходит к мужу в маске, чтобы придать немного романтики их отношениям. Это ночь масок, притворства и, если угодно, озорства. Люди разгуливают по улицам в костюмах прежних королей и королев, мифических героев или призрачных ночных прислужников старых богов. Но всерьез говорить о том, что приличные женщины предлагают себя первым встречным? Как уличные потаскухи? Конечно нет! О да, возможно, кое-кто из них тешит себя подобными фантазиями, но я уверен, что даже это большая редкость. Любая женщина, которую ты встретишь в эту ночь, будет именно шлюхой, и я очень сомневаюсь, что они станут предлагать свои услуги бесплатно! — Он снова рассмеялся, а потом неожиданно посерьезнел и торопливо спросил меня: — Тебя предупреждали, что от шлюх можно подхватить дурную болезнь?

Я заверил его, что мне это известно и я уже выслушал множество лекций на данную тему. Тогда он пожелал мне спокойной ночи, повернулся и двинулся прочь. Повинуясь неожиданному импульсу, я побежал за ним. Он остановился.

— Дядя. Насчет Спинка. Как вы считаете… он заслуживает наказания за то, что получал письма от Эпини? Ведь он ничего не мог сделать, чтобы она ему не писала.

Дядя нахмурился и с задумчивым видом устремил взор куда-то поверх моей головы.

— Да, наказание во многом несправедливо, Невар. Однако твой друг должен был, не вскрывая, отдать письма Эпини мне. Он же их держал в казарме, а это могло пагубно отразиться на ее репутации. Я немного удивлен, что он принимал знаки внимания от совсем еще юной девочки. Но его порядочность — я имею в виду то, что он просил мать и брата обратиться ко мне за разрешением, — практически полностью примиряет меня с некоторой поспешностью его действий, в общем-то свойственной влюбленным людям. — Он немного помолчал, погрузившись в размышления.

— Вот что я сделаю, — наконец заговорил дядя. — Я заберу наши с тобой письма у Даралин. И если обнаружу, то также возьму и послания от матери и брата твоего друга. Я обязан ответить молодому лорду Кестеру на его просьбу разрешить его младшему брату ухаживать за моей дочерью. Но мне нужно взглянуть на письма, которые Эпини отправляла юному Спинку, чтобы разобраться, почему они вызвали такую ярость у Даралин. Мне бы следовало догадаться, что за ее неожиданным требованием отправить Эпини в Высший колледж что-то стоит. Это очень дорогое заведение, а моя жена не склонна попусту транжирить деньги. Кроме того, мне следует серьезно поговорить с Эпини и объяснить ей, как следует общаться с молодыми людьми, ибо я уверен, она не понимала, к каким последствиям могут привести ее необдуманные действия. Она просто хотела подружиться со Спинком. Ничего больше. Если дело обстоит именно так, то я свяжусь с полковником Ститом и позабочусь о том, чтобы со Спинка были сняты все обвинения. Теперь ты доволен?

Я, с трудом сглотнув, ответил согласием — меня пронзило предчувствие того, что дяде может очень не понравиться содержание писем Эпини. Насколько я понял, кузина всячески пыталась убедить своих родителей, что она еще слишком молода, чтобы ее можно было считать юной леди. Так или иначе, но я оставил свои мысли при себе, поблагодарил дядю и пожал ему руку. Продолжая сжимать мою ладонь, он посмотрел мне в глаза и прямо сказал:

— Если бы Эпини была старше, я бы благосклонно отнесся к такому претенденту на ее руку, как Спинк. Он представляется мне разумным юношей, а моей старшей дочери нужен именно такой супруг. — Но не успел я обрадоваться, как он добавил: — Но боюсь, Спинк не удовлетворит политических амбиций моей жены. Сомневаюсь, что она согласится на помолвку Эпини с выходцем из новой аристократии.

Я не поверил дяде:

— У тети Даралин есть политические амбиции? Это звучит по меньшей мере дико.

Как женщина может рассчитывать на какое-то влияние в мире, где добрым богом определено место каждого: мужчины воюют и управляют, их женщины воспитывают детей? Мне казалось, что ее цель — найти для Эпини богатого жениха, какого-нибудь первого сына из старой семьи…

Дядя понял, что я имею в виду, и покачал головой:

— И ты полагаешь, будто женщины исключительно в силу своей природы не должны интересоваться политикой? Тебе еще многому нужно научиться, Невар. Будь ты первым сыном, это было бы обязательно. Ну а сыновья-солдаты, благодарение доброму богу, не обязаны вникать в подобные проблемы. Здесь, в Старом Таресе, и в особенности при дворе жены лордов имеют достаточно власти. Они образуют собственное сообщество со строгой иерархией и создают союзы куда более сложные, нежели те, что возникают в Совете, где заседают их мужья.

Моя жена намерена использовать Эпини и Пуриссу как средство упрочить собственные позиции, породнившись с другими влиятельными благородными домами. К нам уже обращались по поводу обеих наших дочерей. Я дал понять, что намерен ждать до тех пор, пока они официально не станут невестами, и только после этого я приму решение. Я хочу, чтобы они удачно вышли замуж, но их мужьями должны стать люди, которым я доверяю и которых они могли бы полюбить. Полковник Стит не скрывает, что хотел бы видеть невестой Колдера любую из моих дочерей. Но леди Бурвиль надеется найти для них первых сыновей — зная ее упрямство, я подозреваю, что она добьется успеха.

— Но… — начал я, однако дядя предупреждающе поднял руку.

— Сейчас слишком холодно, чтобы обсуждать такие серьезные проблемы, Невар. Наш разговор и так получился слишком долгим, и мне есть о чем подумать. А тебе следует ложиться спать. Если я не ошибаюсь, скоро погасят свет. Выброси посторонние заботы из головы, ты должен сосредоточиться на подготовке к экзаменам, все остальное от тебя не зависит. Пиши мне, но как только твои письма перестанут до меня доходить, я сразу же приеду.

Он ободряюще похлопал меня по плечу, повернулся и, осторожно ступая по обледеневшей дорожке, направился к карете. Тут только я почувствовал, что продрог насквозь. Я чуть ли не бегом влетел в двери Карнестон-Хауса и доложил о своем возвращении сержанту Рафету, поскольку я все-таки опоздал к отбою. Он нахмурился, но, когда узнал, что меня приезжал навестить родственник, молча махнул рукой, разрешая подняться в спальню. На лестничной площадке нашего этажа я обнаружил стоящего на стуле Спинка с неизменным учебником математики в руках. Я до сих пор не мог понять, что он там видит в таком тусклом свете. Он выглядел лет на десять старше, чем в начале года.

— Меня вызвал дядя, — без всяких предисловий сообщил я. — Он приехал в Академию из-за того, что перестал получать мои письма.

— Он меня презирает? — тут же спросил Спинк.

И я подробно рассказал другу о нашем разговоре. Я постарался ничего не упустить, понимая, что он должен знать, как мало у него шансов стать супругом Эпини. Спинк молча кивнул, но, когда я сказал, что дядя при определенных условиях потребует у полковника Стита снять с него все обвинения, в его глазах мелькнула тень надежды. И тут же он помрачнел еще больше.

— Ее письма ко мне полны страсти. Сомневаюсь, что твой дядя, ознакомившись с ними, сочтет, что я вел себя достойно. Но я клянусь тебе, так и было, Невар.

— Я тебе верю, — ответил я. — Но боюсь, дядя подумает, будто ты поощрял Эпини.

— Что ж, тут я ничего не могу поделать. — И хотя его слова звучали разумно, в голосе слышалось отчаяние.

— Иди спать, Спинк. Тебе необходимо отдохнуть. Если ты будешь столько заниматься, к концу недели ты просто перестанешь соображать.

— Мне нужно еще поучить. Я должен запомнить некоторые уравнения. Если я не в силах их понять, придется вызубрить.

Я немного постоял рядом с ним.

— Ладно, я иду спать.

— Спокойной ночи, — пробормотал Спинк, явно собиравшийся продолжить свои ночные бдения.

В темной комнате для занятий я собрал свои учебники и отнес в спальню.

Мне пришлось расставлять их на ощупь, а одежду я просто бросил на пол. На меня вдруг навалилась неодолимая усталость. Несколько мгновений я еще слышал мерное дыхание своих товарищей, а потом погрузился в сон.

Оставшиеся дни до экзаменов пролетели быстро. Меня возмущало, что капитан Инфал не повторял с нами пройденное, а продолжал давать новый материал до самого последнего дня. В голове у меня образовалась полнейшая каша из огромного количества фактов, дат и имен, но я так и не смог разобраться, как протекали сражения и какой стратегии придерживались воюющие стороны.

Наконец пришло письмо от Карсины, вложенное в послание моей сестры. Я сразу же его вскрыл, и первые две страницы, исписанные изящным почерком, меня подбодрили. Но к третьей очарование ее невинной привязанности и детские фантазии о нашей будущей чудесной жизни показались какими-то пресными. А что она вообще обо мне знает? Что подумает Карсина, если я провалю экзамен по военной истории и весь наш дозор отчислят из Академии? Будет ли она по-прежнему находить меня привлекательным, если мне придется начать службу простым солдатом? И что скажет ее отец? Или ее родители, как моя тетя, имеют собственные амбиции и планы и дочь для них лишь средство для создания новых альянсов?

Я попытался избавиться от мрачных мыслей и дочитал письмо до конца. Мне не удалось найти в нем ничего нового. Она закончила вышивку, испекла две буханки тыквенного хлеба по новому рецепту. Нравится ли мне тыквенный хлеб? Она мечтает о том, как будет готовить для меня и наших милых детей, когда они появятся на свет. Карсина уже начала заполнять свою шкатулку заветных чаяний. Теперь там есть рисунок наших переплетенных инициалов. Именно такую вышивку она сделает на чудесных льняных наволочках, которые ей подарила бабушка для нашего будущего дома. Она так мечтает о том, чтобы они мне понравились. В конце Карсина выражала надежду, что я буду почаще вспоминать о ней и, если смогу, пришлю немного голубых кружев вроде тех, что отправил сестре.

И тут меня кольнула мысль: а ведь я сам почти ничего не знаю о Карсине. Да, она хорошенькая девушка с приятными манерами, любит посмеяться, неплохо танцует и дружит с моей сестрой. За то короткое время, что провел с кузиной, я узнал ее гораздо лучше, чем будущую невесту. А вдруг Карсина такая же эксцентричная и волевая девушка, как Эпини, только научилась это хорошо скрывать? Интересно, захочет ли она устроить спиритический сеанс или станет расхаживать целое утро в ночной рубашке? Охваченный сомнениями, я сложил письмо и спрятал в конверт. Во всем виновата Эпини. До встречи с ней я считал, что все женщины похожи на собак и лошадей.

Если девушка происходит из достойной семьи и получила хорошее воспитание, ей следует лишь объяснить, что от нее требуется, и она с радостью будет все исполнять. Нет, я не хочу сказать, будто считал женщин глупыми животными, напротив, я верил, что они нежные, чувствительные и любящие существа. Я просто не понимал, как может женщина пожелать изменить свое положение вопреки воле мужа или отца. За что ей бороться? Если настоящая женщина мечтает о доме, семье и достойном супруге, разве не предает она эту мечту, выступая против воли несущих за нее ответственность мужчин? Во всяком случае, так мне всегда казалось. А Эпини наглядно продемонстрировала, что женщина способна быть озорной и лукавой, самовлюбленной, склонной к обману и непокорности. Она заставила меня усомниться в добродетельности всех женщин. Неужели даже мои сестры скрывают коварство под невинными взглядами?

Неясные подозрения относительно моей будущей жены в сочетании с тревогой перед экзаменами окончательно испортили мне настроение. Я молчал во время дневной трапезы и с трудом терпел болтовню Нейтреда и Корта, которые обменивались впечатлениями от писем, полученных от своих возлюбленных. А когда я заметил, с какой тоской следит Спинк за их разговором, на душе у меня стало совсем гадко. Мой друг выглядел просто ужасно. Форма Спинка, даже в лучшие времена плохо на нем сидевшая из-за щуплого телосложения, сейчас и вовсе болталась как на вешалке. К тому же он давно ее не чистил, на рукавах и штанинах было полно грязи. Глаза покраснели, волосы всклокочены, лицо побледнело от бессонных ночей. Слух о том, что его перевели на испытательный срок, распространился по всей Академии, хорошо хоть о причине никто даже не догадывался. Спинк стал привлекать любопытство других кадетов, поползли невнятные сплетни, и если бы мой друг обращал внимание на то, какими взглядами его провожали, он бы невероятно расстроился.

В ночь перед экзаменами Спинк заболел. Не знаю, что было тому причиной — нервное состояние или недостаток сна. В последний вечер, когда все еще сидели и занимались, Спинк сдался. Он молча закрыл учебники, с тоской посмотрел на нас и отправился спать. Наше настроение, и без того не слишком веселое, стало совсем мрачным. Следующим захлопнул учебники Горд.

— Ну, я либо готов к экзаменам, либо нет, — заявил он. — Я сделал все, что было в моих силах. — Поднявшись на ноги, он принялся собирать книги.

— Сделал все, что в твоих силах сегодня, и сделаешь то же самое завтра, — с нажимом проговорил Трист.

И хотя ничего не было сказано прямо, смысл слов поняли все. Однако Горд сохранил хладнокровие.

— Я постараюсь успешно сдать экзамены и избавить наш дозор от неприятностей. Большего никто сделать не в силах.

— Один из нас может гораздо больше, если у него хватит мужества. Если ему действительно не наплевать на остальных. — Последнюю фразу Трист говорил уже Горду в спину.

Но в ответ раздался лишь звук закрываемой двери. Трист выругался и откинулся на спинку стула.

— Из-за толстого ублюдка и его дурацких представлений о чести мы все вылетим отсюда. Наверное, он надеется, что его исключат. Тогда он сможет вернуться домой, сказать, что это не его вина, и забыть о военной карьере. Я иду спать.

Трист захлопнул книгу, давая понять, что заниматься бесполезно, словно судьба дозора зависела только от Спинка и Горда, а мы не могли ничего изменить.

Рори тихо закрыл свои учебники.

— Я заканчиваю, — устало сказал он. — Моя голова набита под завязку. Пойду спать с мечтами о Темном Вечере. Результаты наших экзаменов станут известны только после праздников. Так что я намерен выйти в Старый Тарес и погулять там по полной. Возможно, другого шанса у меня не будет. Спокойной ночи, парни.

— Он прав, — поддержал приятеля Калеб. — Я собираюсь провести такую ночь, о которой буду помнить всю жизнь. Говорят, шлюхи во время праздника не берут денег, но я на всякий случай сэкономил приличную сумму. Они неделю ходить не смогут!

— Это ты не сможешь ходить, когда вернешься с раздувшимся членом. Слышал, что случилось с капралом Хаули? Он даже пописать без крика не мог. Не стоит рисковать со шлюхами, — покачал головой Рори.

— Ха! Хаули пожалел денег, чтобы пойти в приличное заведение. Я слышал, что он польстился на девку из переулка. Вот уж нет, я не собираюсь дергаться возле стенки, чтобы несчастная девчонка каждый раз стукалась головой о кирпич! — не унимался Калеб.

— Я иду спать, — презрительно проворчал Корт. — Удачи всем.

Как только он встал, Нейтред поднялся вслед за ним. Все остальные тоже стали собирать книги.

Я знал, что завтра решится наше будущее, и сердце у меня сжималось от ужаса, когда думал о том, что, даже если сам удачно сдам все экзамены, кто-то из моих товарищей может меня подвести. Я оглядел всех и на мгновение возненавидел не только полковника Стита и Академию, но и своих товарищей-кадетов.

Позднее, лежа в постели, я долго не мог заснуть, паря на границе сна и бодрствования. Я бессильно висел над пропастью и не мог ничего сделать. Наверное, это чувство и стало причиной возвращения кошмара с древесным стражем.

Однако сон начался приятно. Я оказался в своем любимом лесу, в котором царили мир и покой. Солнечный свет, пробиваясь сквозь плотную листву, согревал кожу, и я с улыбкой смотрел на свои обнаженные руки и ноги. Я ощущал сильный запах перегноя, но он нисколько меня не раздражал. Присев на корточки, я взял горсть земли и посмотрел на нее. Смесь прошлогодней опавшей листвы с суглинком. В ней деловито копошились маленькие насекомые. Крошечный червячок отчаянно пытался улизнуть с моей ладони. Я посочувствовал его страху и аккуратно стряхнул землю с ладони. Все хорошо. Так я и сказал моей наставнице.

— Мир живет, даже если какие-то частички его умирают, так положено.

Толстая женщина согласно кивнула, и тень скользнула по моей коже.

— Я хочу, чтобы ты понял: смерть — непременный атрибут жизни. Слишком долго ты упорствовал, полагая, будто каждая жизнь важна и не должна заканчиваться ради целого. Но теперь ты все осознал, верно?

— Да. И это меня утешает. — Я сказал правду.

По крайней мере, это утешало того меня, что сидел в лесу между корней огромного дерева, опираясь спиной о его ствол с грубой шершавой корой. Я не видел женщину, лишь ощущал ее присутствие и слышал слова.

Но та часть меня, что оставалась в окутанном тенями пространстве между сном и явью, пришла в ужас от такого моего поведения. Я вступил в переговоры с врагом. А как еще можно трактовать происходящее? И мои худшие страхи подтвердились, когда я услышал, как она говорит:

— Хорошо, что к тебе пришло понимание. Так тебе будет легче.

— А разве у тебя не было сомнений, когда магия впервые коснулась тебя? — осведомился я.

Я почувствовал, как она вздохнула, и над головой у меня зашелестела листва.

— Конечно, у меня возникали сомнения. У меня были собственные планы и мечты. А потом пришло время засухи. И я думала, что мы все погибнем. Тогда я, как и ты, совершила путешествие духа. И мне, как и тебе, был предложен выбор. Я выбрала магию, и магия выбрала меня. Магия воспользовалась мной, и мой народ спасся.

Едва дыша в тени, я услышал, как мое предательское «я» спросило у древесного стража:

— Магия воспользуется мной?

— Да. Она использует тебя так же, как ты пользуешься ею. Она что-то даст тебе, но чего-то потребует взамен. Возможно, тебе будет жаль с этим расставаться, но помни, в результате ты станешь сильнее и будешь лучше подготовлен к выполнению главной задачи.

Мое «я» из сна развело руками, и это означало согласие. Меня охватила бессильная ярость на свое другое «я», которое покорно согласилось на такую судьбу. И это чувство помогло мне отделиться от него и наблюдать за происходящим со стороны. Меня переполняло презрение. Он запрокинул голову, обнаженный и улыбающийся, наслаждаясь теплыми лучами солнца. Его кожа имела ровный бронзовый цвет, словно он никогда не носил одежды. Под ногтями была земля, ступни и щиколотки покрывала толстая корка засохшей грязи. Человек, превратившийся в лесное животное. Но он был доволен собой, и его вполне устраивала его жизнь. Я страстно ненавидел его, ненавидел себя и свою слабость.

Затем, когда он пошевелился, я понял, что страх делает меня сильным. До сего дня мне казалось, будто мое «я» из сна является моим близнецом, но теперь выяснилось, что это не так. То, что я принимал за стриженые волосы, на самом деле было лысой макушкой. Лишь у основания черепа, точно петушиный хвост, торчал пучок волос. И я вдруг с полной уверенностью в своей правоте понял, что этот пучок полностью прикроет пятно у меня на темени. Это украденный кусочек моей души, о котором говорила Эпини Спинку.

Между тем дерево, являвшееся на самом деле омерзительной толстой женщиной, продолжало говорить с моим «я» из сна:

— Хорошо, что ты приготовился, поскольку я скоро коснусь тебя магией. Я долго размышляла, стоит ли мне предпринимать какие-то действия по собственной воле. Обычно, когда магия находит сосуд, она вскоре начинает действовать через него, и происходят благоприятные для нашего народа события. Но ты сам говорил, что ничего не сделал и что магия в тебе молчит. Ты в этом уверен?

Я наблюдал за своим другим «я». Он немного помолчал, а потом выразительно пожал плечами. Я чувствовал, как он взывает ко мне, пытается достучаться до моего сознания и понять, что происходит в реальном мире, однако он не знал, как проникнуть в мои мысли. Но ведь и я не имел ни малейшего представления о его сущности. Должно быть, Эпини сумела каким-то образом вмешаться в мои сны, и это позволило мне узнать о существовании этого другого «я» из сна. Его пучок волос был заплетен в тощую косицу и чем-то смазан, так что он стоял торчком. Кусочек зеленой лианы свисал с него, словно лента школьницы. Вид получился таким же глупым, как одна из шляпок Эпини.

Дерево вздохнуло, и ветер зашелестел в его ветвях.

— Тогда я буду действовать, несмотря на дурные предчувствия. И хотя я очень стара и за долгую жизнь успела набраться мудрости, мне до сих пор не дано видеть то, что открыто для магии. Магия знает, когда наступает пора изменений. Магии известно, падение какой из песчинок приведет к сходу лавины. Я вижу лучше, чем любой представитель нашего народа. Но даже мне становится страшно от того, что я намерена сделать.

И действительно, диковинная дрожь пробежала по дереву, зашелестела листва, с веток посыпались кусочки коры. Мое «я» из сна сложило руки на груди и склонило голову.

— Поступай как знаешь, древесный страж. Я буду готов.

— Не сомневайся, я поступлю так, как велит долг! Танца уже недостаточно. Мы верили в него, но он не принес успеха. Наши деревья безжалостно вырубают, и с каждым погибающим зеленым великаном мы теряем мудрость. Исчезает наша сила. Именно лес не дает распасться нашим мирам. Но захватчики губят его, они подобны мышам, грызущим веревку. Мост между мирами слабеет. Магия теряет силу и понимает, что нужно действовать быстро. Я чувствую это как живительную влагу весны, питающую каждый ствол. Нам необходимо создать собственный мост. Так что у тебя нет времени на метания. Ты больше не можешь совершать ошибки. Завтра ты должен выдержать самый главный в своей жизни экзамен.

Экзамен. Это слово пробудило мое второе, истинное «я», которому наутро предстояли настоящие экзамены. И по странной логике сна знание того, что сидящее под деревом существо является украденной частью моей души, вернуло мне власть над ним. И я заговорил через него:

— Это сон. Всего лишь сон. Ты не настоящая, и это «я» не настоящее. Но сейчас с тобой говорит истинный Невар. И завтра я пройду экзамены, чтобы стать солдатом своего народа.

Кора на дереве лопнула, и в трещинах появились молодые побеги. Они устремились вперед и крепко схватили меня. Теперь дерево словно бы держало меня в своих объятиях. И когда оно заговорило, я понял, что дерево обращается к моему настоящему «я».

— Ты абсолютно прав, хотя сам этого и не понимаешь. Завтра тебе предстоит экзамен. Ты его пройдешь и тем подашь знак, что готов сражаться за наш народ.

— Отпусти меня! Оставь в покое! Я солдат каваллы, как прежде был мой отец. Я служу королю Тровену и народу Гернии, а не тебе! Ты ненастоящая!

— Я ненастоящая? Неужели? Тогда проснись сын-солдат и посмотри, какая я настоящая!

И дерево оттолкнуло меня от себя. Я начал падать в расселину, которую с таким трудом и риском преодолел по хрупкому подвесному мосту. Древесные побеги продолжали прижимать мои руки к телу. Я пытался закричать, но падение было настолько стремительным, что мне никак не удавалось набрать в грудь воздуха.

Я слышал, что во сне часто снятся падения, но спящий всегда просыпается, прежде чем ударяется о дно. Со мной произошло иначе. Я рухнул на твердую поверхность. Ребра смялись, кожу проткнули острые камни. Все почернело и закружилось. Я ощутил вкус крови. С тихим стоном я открыл глаза. Сначала мне было страшно даже пошевелиться, ибо я решил, что в моем теле не осталось ни одной целой кости. Лежа неподвижно, я пытался понять, где нахожусь.

В окно проникал тусклый лунный свет. Рядом я различал очертания койки Спинка. Постепенно я сообразил, что лежу на полу нашей спальни, запутавшись в простынях и одеяле. Я высвободился и сел. Мне приснился кошмар, и я свалился с кровати. Я был прав. Это всего лишь сон. Очень странный сон, но не более того. Мой измученный мозг решил таким образом отреагировать на напряжение последних дней и ужас перед предстоящим тестом, кроме того, мне в душу запали странные высказывания Эпини. Болела голова. Я поднял руку, и на миг мне почудилось, что мои пальцы коснулись заплетенного в косицу пучка волос, который наконец-то занял свое место. Но он тут же исчез, и я ощутил лишь шрам, а пальцы стали влажными от крови. Очевидно, я стукнулся головой и ранка вновь открылась. Я с трудом встал и забрался обратно на кровать. Вскоре мне удалось заснуть.

Несмотря на ужасную усталость, я просыпался еще не меньше десяти раз и с ужасом думал, что проспал. В комнате было холоднее, чем обычно. Одеяло не спасало, и я дрожал, как осенний лист на ветру. Сон не приносил отдыха. Наконец я был вынужден признать, что больше заснуть не удастся. В темноте слышался скрип пружин и шорох одеял — похоже, мои товарищи тоже не спали. И тогда я произнес в темноту:

— Пожалуй, пора вставать.

Корт ответил мне такой непристойной бранью, какой я прежде от него никогда не слышал. Нейтред с горечью рассмеялся. До сих пор мне казалось, что они не слишком переживают из-за тестов, но теперь я убедился, что они волнуются не меньше меня. Я услышал, как Спинк молча сел, а затем, тяжело вздохнув, поднялся с постели и в темноте двинулся к лампе. В тусклом свете его лицо выглядело уже даже не бледным, а каким-то пожелтевшим. И невзирая на то, что он спал в эту ночь довольно долго, круги под глазами стали еще заметнее. Он потер лицо и подошел к умывальнику, чтобы посмотреть на себя в зеркало.

— Теперь у меня такое чувство, что провал принесет долгожданное облегчение, — тихо сказал он. — Вернуться домой и знать, что все кончено и больше никто на меня не рассчитывает.

— И утащить на дно всех нас? — яростно выпалил Нейтред.

— Конечно нет, мысль об этом будет преследовать меня до конца моих дней. Вот почему я занимался так напряженно. Я сдам экзамены. Сегодня все пройдет хорошо.

Но даже на мой взгляд, его слова прозвучали не слишком уверенно.

В спальне было непривычно холодно, а тусклый свет лампы только усиливал общее ощущение дискомфорта. Дожидаясь, когда освободится место возле умывальника, я подошел к окну и выглянул наружу. Повсюду царили холод и тишина. Небо все еще оставалось черным, но последние звезды потускнели. Значит, день будет ясным. Ясным и холодным. Тонкий слой инея покрывал лужайки и ветви деревьев. Я посмотрел на тянущиеся ко мне голые ветки, и в памяти зашевелились какие-то обрывки воспоминаний, но едва я попытался поймать ускользающие образы, как они тут же растаяли без следа. Я покачал головой, не спуская глаз с окна. Территория Академии вдруг показалась мне самым мрачным местом на свете. Как ни странно, но в городе снег выглядел чем-то совершенно чужеродным. Если бы я проснулся ранним утром в доме своего отца, затерянном посреди равнин, то у меня впереди был бы бодрящий свежий зимний день. А в Старом Таресе все было неправильно.

Разговаривать никому из нас не хотелось. Конечно, кто-то ворчал и тихонько бранился, но мы настолько погрузились в собственные страхи, что думать ни о чем другом не могли. Мы собрались на плацу, на своем обычном месте, где капрал Дент множество раз проклинал наш дозор и винил во всех несчастьях своей жизни. Я чувствовал себя отвратительно и даже удивился: почему я так хочу остаться в Академии? Нет, совсем не таким я воображал свое обучение. Сплошные мучения и ничего больше. Быть может, Спинк прав и я действительно испытаю облегчение, когда меня отправят домой, тем самым положив конец надеждам моей семьи? Я встряхнулся, стараясь прогнать мрачное настроение. Дент наложил на меня взыскание за неправильное выполнение команды, но я даже не обратил на это внимания.

Некоторое время мы стояли в темноте, стуча зубами от холода, пока не начали появляться кадеты старших курсов. Как ни странно, они почти не нашли поводов к нам придраться. Возможно, они тоже волновались из-за предстоящих экзаменов, хотя никому из них не грозило отчисление. Или с нетерпением ждали Темного Вечера и решили проявить милосердие. Или было слишком темно и Джефферс не заметил, что я не почистил куртку, а мои штаны измялись, всю ночь провалявшись на полу. Так или иначе, но кадет-капитан Джефферс не стал делать нам замечаний.

Мы строем отправились в столовую, хотя у меня совершенно отсутствовал аппетит. Однако я заставил себя поесть, вспомнив поговорку сержанта Дюрила: «Солдат, который не ест, когда появляется такая возможность, — безмозглый глупец». Из нас только Горд ел с удовольствием. Спинк едва прикоснулся к своему завтраку. Трист наполнил тарелку, съел несколько кусочков, а потом принялся тыкать в еду вилкой, словно перед ним лежала какая-то гадость. Обычно капрал Дент требовал, чтобы мы не оставляли ни крошки, всякий раз изводя нас рассуждениями о том, что солдат, бездумно расходующий запасы продовольствия, ставит под удар своих товарищей. Однако сегодня Дент нашел повод позавтракать со своим дозором, и некому было упрекнуть нас в разбазаривании припасов.

Когда мы вновь вышли на холод, тусклый серый свет уже почти разогнал сумрак ночи. Сначала нам предстоял тест по военной истории — вся доска в классе была заполнена вопросами, написанными косым почерком капитана Инфала.

— Уберите учебники и приступайте. Я соберу работы, как только закончится урок, — такими словами приветствовал нас капитан. — И никаких разговоров.

Экзамены начались. Я вытащил лист бумаги и принялся писать. Мне было очень нелегко сдерживать волнение, но я старался не торопиться и отвечать хоть что-нибудь на каждый вопрос. Получалось вроде бы неплохо. Кроме того, я оставлял место после каждого ответа, чтобы потом, если останется время, была возможность что-нибудь добавить. Я изо всех сил напрягал память, сражаясь с датами и последовательностью морских сражений, и писал до тех пор, пока не заболели пальцы, а ручка не начала скользить. Неожиданно капитан Инфал сообщил:

— Вот и все, кадеты. Заканчивайте последнее предложение и ставьте точку. Листы с ответами оставьте на столе. Я соберу их сам. Все свободны.

Тест закончился. Мы вышли на улицу. Стало немного теплее, но слабое зимнее солнце не сумело растопить лед на дорожках. Чем ближе мы подходили к реке, тем сильнее становился обжигающий ветер. Обветшавшее здание, в котором мы занимались математикой, потрескивало от мороза. В каждом классе имелись печи, топившиеся углем, но идущее от них тепло распространялось всего на несколько футов от их угрюмых железных животов. Мы заняли свои обычные места, Горд с одной стороны от Спинка, я — с другой. Капитан Раск подождал, пока мы рассядемся, подошел к доске и начал писать условие первой задачи.

— Можете начинать, — сказал он.

Я ободряюще улыбнулся Спинку, но не думаю, что он это заметил. Нос Спинка покраснел от холода, а лицо побледнело и осунулось от усталости и тревоги.

Первую задачу Раск взял из примеров, приведенных в учебнике. Я мог бы сразу дать ответ, но он требовал, чтобы все действия были записаны. Я работал спокойно и сосредоточенно, последовательно решая каждую задачу, по мере того как он писал ее условия на доске, и благословляя отца за то, что он так хорошо подготовил меня к учебе.

Это произошло примерно в середине экзамена. Я услышал негромкий треск, и Горд тут же поднял руку. Раск вздохнул.

— Слушаю, кадет?

— Я сломал карандаш, сэр. Могу я взять у кого-нибудь запасной?

Раск поджал губы.

— Хороший солдат всегда должен быть готов к неожиданностям. Нельзя рассчитывать на своих товарищей, хотя вы обязаны делать все, чтобы они могли на вас положиться. У кого-нибудь есть запасной карандаш для кадета Лэдинга?

Спинк поднял руку.

— У меня есть, сэр.

— Тогда одолжи его, кадет. Пожалуйста, продолжайте работу.

Горд потянулся, чтобы взять у Спинка карандаш, но при этом задел своим большим животом край стола, и все его бумаги полетели на пол. Спинк наклонился, собрал листы и протянул их Горду вместе с запасным карандашом. Краем глаза я наблюдал за ними, но не смог бы сказать наверняка, отдал ли Спинк все листы, принадлежавшие Горду, или нет.

Капитан Раск ничего не сказал. Он продолжал медленно мерить шагами класс. Многие из нас тихо застонали, когда он объявил: «Заканчивайте», — и быстро стер с доски все условия.

Затем Раск принялся писать новые задачи. А я сидел парализованный охватившими меня сомнениями. Нет, задачи были вполне мне по силам, меня мучили совсем другие вопросы. Неужели Спинк и Горд пошли на обман? А вдруг это всего лишь совпадение? Или же они спланировали все с самого начала?

И что делать мне? Быть может, следует поднять руку и сказать капитану Раску, что, возможно, мои друзья пошли на обман? А если я ошибся? Тогда я приговорю девять человек — весь мой дозор — к исключению из Академии. И мы с позором отправимся по домам всего лишь из-за подозрений. На меня накатила волна презрения и ненависти к Тристу. А тот знай себе старательно писал, не поднимая головы. Если бы не он, мне бы и в голову не пришло, что Горд или Спинк способны на подлог. Я не мог пошевелиться и сидел, как каменное изваяние, пока капитан Раск не спросил:

— Кадет Бурвиль? Ты уже закончил?

Его слова вывели меня из оцепенения, и я ответил:

— Нет, сэр.

И вновь взялся за работу. Несмотря на заминку, которая, как мне показалось, длилась целую вечность, а на самом деле заняла не более минуты, я завершил работу еще до истечения часа, и у меня осталось время все проверить. Мне даже удалось найти и исправить несколько ошибок, допущенных из-за нервозности. Тем не менее, когда капитан Раск объявил: «Время! Передайте свои листы кадету, сидящему справа. Кадеты из крайнего ряда принесите стопку работ мне», — я чувствовал себя отвратительно, словно мне не удалось решить ни одной задачи.

Я старался не смотреть по сторонам, пока мы маршировали на следующий тест. Некоторые мои товарищи перешептывались относительно двух самых трудных задач, но Спинк и Горд молчали. Несмотря на холод, я чувствовал, как по моей спине стекает струйка пота.

Экзамен по варнийскому прошел как в тумане. Нам дали перевести на родной язык отрывок из варнийского текста, посвященный стратегии каваллы. Затем мы должны были накропать небольшой очерк о том, как ухаживать за лошадьми. Я сдал свою писанину с ощущением, что все сделал вполне прилично. Хитрость состояла в том, чтобы использовать только те формы слов, в которых ты полностью уверен.

Далее нам предстоял ланч. Но прежде мы вернулись в Карнестон-Хаус, чтобы взять книги, которые могли бы понадобиться на следующих тестах, а оттуда сразу же отправились в столовую. Я ни с кем не перекинулся ни единым словом. Однако никто не обратил внимания на мое молчание. Все были озабочены уже написанными, а также предстоящими тестами. Если кто-то и заметил, что произошло между Спинком и Гордом, то предпочитал держать свое мнение при себе. Повара приготовили для нас горячий и наваристый фасолевый суп с кусками жирной ветчины и свежим хлебом. На сей раз их стряпня издавала гораздо более приятный запах, нежели обычно, но я едва попробовал аппетитное блюдо.

Настроение у Спинка заметно улучшилось, словно он уже одолел самого страшного демона и оставшиеся трудности его не пугали. Я старался не смотреть ему в глаза, опасаясь того, что могу в них прочесть. Неужели мой лучший друг забыл о чести и пошел на обман? И тут же мне в голову закралась предательская мысль: а ведь это вовсе и неплохо, поскольку иначе нас всех могли бы отчислить из Академии. Так оправдывает цель средства или нет? Быть может, угроза отчисления, как и предполагал Трист, лишь жестокий способ проверки нашей готовности прийти на помощь товарищу? И нам надлежит уметь не только усваивать разные науки, но и выручать друг друга? А потом я вспомнил слова Раска, произнесенные им, когда Горд попросил карандаш: солдату не следует постоянно рассчитывать на своих товарищей, но он должен позаботиться о том, чтобы они могли положиться на него, — может быть, в них таился скрытый смысл?

Я с трепетом вошел в класс инженерного дела и черчения. Меня совершенно не вдохновляла перспектива длительной работы с кронциркулем и лекальной линейкой, а также анализ работы какого-нибудь древнего механизма. Однако нас встретил торжествующий капитан Моу. Одетый в теплый плащ и шляпу, он стоял возле четырех куч перемешанных строительных материалов. Капитан улыбнулся нам, явно довольный собой. Меня охватили нехорошие предчувствия.

— Быстро разбейтесь на дозоры. Я решил устроить вам практический тест, чтобы выяснить, на что вы способны. Сейчас вы отнесете строительные материалы к ручью Тилера, где и продемонстрируете, чему мне удалось вас научить.

Довольно часто дозоры каваллы сталкиваются с необходимостью преодолевать препятствия, будь то река, овраг, зыбучие пески или нечто в таком же роде. И тогда, если вы не сможете использовать не только свои мозги, но и руки, никакие книжные знания вам не помогут. Мой тест достаточно прост. Каждый дозор должен переправиться через ручей Тилера.

Я дам вам необходимые материалы и инструменты — их будет гораздо больше, чем во время настоящего патрулирования. Правила предельно просты. Вам нужно перебраться через ручей. При этом вы имеете право пользоваться лишь теми материалами, которые есть в вашей куче, но если вам потребуется то, чего у вас нет, можете попробовать это выменять у других дозоров. Правда, здесь следует соблюдать осторожность — обратный обмен запрещен. Ну а сдали вы тест или нет, зависит только от одного: сможете ли вы перебраться на другой берег. Каждый дозор получит пять минут, чтобы выбрать командира, в чью компетенцию, помимо прочего, входит принятие окончательных решений относительно обмена материалами. Итак, за дело.

Я сразу же понял, что ничем хорошим этот тест для нас не закончится. Нет, возведение переправы меня нисколько не смущало, наоборот, я с радостью был готов показать свои умения по этой части. Меня убивала необходимость выбирать между Спинком и Тристом, поскольку, на мой взгляд, других вариантов и быть не могло. А после того, как один из них возглавит наш дозор, противостояние между группами помешает нашему маленькому отряду нормально работать. Трист тут же улыбнулся, подтвердив мои худшие опасения, и заявил:

— Ну так как, парни? Вы же знаете, что я справлюсь.

Орон и Калеб сразу же кивнули, но Горд поднял руку.

— Подождите, я хочу предложить другую кандидатуру.

— Только не Спинка, — решительно возразил Орон.

И тут Горд меня поразил.

— Нет, не Спинка, — спокойно кивнул он. — Я предлагаю Невара. У него самые хорошие оценки, и он не раз показывал нам, что отец приучил его к подобной работе. Ведь так, Невар?

Неделю назад я покраснел бы от удовольствия, услышав похвалу Горда и почувствовав оценивающие взгляды остальных кадетов. Но сегодня я смутился. Хотел ли я услышать такие слова от человека, который уже обманул или был готов к обману? Поэтому я неохотно ответил:

— Да, я построил пару мостов для скотины и помогал возводить пешеходный мостик для моих сестер.

Наступило молчание. На лице Триста отразилось искреннее удивление — он не ожидал, что Горд предложит на роль командира не Спинка, а меня. Однако Рори, Нейт и Корт принялись энергично кивать, а затем к ним присоединился и Спинк. Тогда Трист пожал плечами.

— Я не возражаю, — небрежно бросил он, словно ему было все равно.

Калеб тут же кивнул. Наверное, Трист посчитал, что проявил несказанную щедрость, — возможно, так и было. Тем не менее мы все еще не приняли окончательного решения, когда капитан Моу возвестил:

— Время вышло. Назовите ваших командиров.

— Кадет Невар Бурвиль, — быстро сказал Трист, так что я не успел ничего возразить. А потом добавил, обращаясь ко мне: — Тебе придется постараться, в противном случае нам всем конец.

От его слов мне стало не по себе. Так вот почему ни он, ни Спинк не попытались встать во главе дозора. Из-за того, что теперь в случае неудачи вся вина ляжет на мои плечи. Но тут Рори ухмыльнулся, став похожим на громадную лягушку, кивнул мне и весело воскликнул:

— Веди нас, командир Бурвиль.

Мне кажется, что, когда человека, даже в шутку, в первый раз называют командиром, с ним что-то происходит. Я размышлял об этом, когда Моу приказал всем приниматься за дело. Каждый из нас взял охапку строительных материалов и двинулся вслед за капитаном на улицу. И в этот момент я решил, что отвечу на вызов и не стану настаивать, чтобы нами командовал Трист. Моу весело насвистывал, выводя нас на холодный ветер. Мы шагали к ручью по хрустящему под ногами тонкому льду. Затем капитан предложил нам сложить строительные материалы и осмотреть ручей.

Изучив материалы, которые Моу выдал нашему дозору, я почувствовал, как у меня сжалось сердце. Ручей Тилера представлял собой мутный поток, протекавший по краю территории Академии. Деревья, растущие на крутых глинистых берегах, были совсем молодыми и тонкими, а сейчас, лишенные листвы, выглядели и вовсе жалкими. Впрочем, овраг, облюбованный ручьем, был не слишком широким — вряд ли больше одиннадцати футов. Возможно, когда-то в этом русле бежала река. Однако хозяева соседних поместий постоянно отводили из нее воду для орошения своих земель. И теперь на дне оврага журчал грязный поток, кое-где уже подернутый льдом. Мне сразу же стало ясно, что у нас есть только одна доска достаточной длины, чтобы ее можно было перекинуть на другой берег. Кроме того, у нас имелся целый набор более коротких досок, веревка, парусина, колья, киянка. Несколько ножей, молоток, пила и немного гвоздей. Настроение у меня стало еще хуже.

— Давайте рассортируем материалы и посмотрим, что у нас есть, — предложил я.

Это было ошибкой. Трист тут же добавил:

— Нужно проверить, хватит ли самой длинной доски до противоположного берега.

— Похоже, у нас всего одна длинная доска, — вмешался Спинк. — Видимо, нам придется с кем-нибудь поменяться.

И я вдруг понял, как все будет происходить. Внешне я буду оставаться командиром, а Трист и Спинк, настоящие лидеры, будут принимать решения и отдавать приказы. Меня вновь охватили хорошо знакомые сомнения — я уже не раз задавал себе вопрос, получится ли из меня достойный офицер. Я всегда был слишком склонен к одиночеству и независимости, слишком привык все делать самостоятельно и так, как сам считал нужным. Возможно, мой отец был прав и у меня нет способности руководить другими людьми.

Остальные кадеты задвигались, выполняя указания Триста и Спинка. Я решил, что мне следует проявить больше жесткости. — Нет, так не начинают строительство моста, — заявил я, стараясь придать своему голосу властности, столь характерной для моего отца. — Сейчас меня не интересует расстояние между берегами. Сначала необходимо заняться опорами.

Все повернулись ко мне. Другие дозоры начали разбирать материалы и разматывать веревки. Среди стоящих вокруг меня кадетов вновь, как и в классе, воцарилось молчание. Я же еще острее ощутил холод, а сомнения относительно моей способности отдавать приказы усилились. И еще я понял, что ни Трист, ни Спинк не знают, как строить мост. И мы потерпим неудачу, поскольку я не смогу повести всех за собой.

— Давай разберем наши материалы, — повернулся Спинк к Корту.

И они отправились выполнять мое распоряжение. Спинк подмигнул мне. Это немного успокоило меня, но и рассердило. Казалось, Спинк таким образом говорил, что он со мной и благодаря его поддержке мои команды будут выполняться. Я был ему, конечно, признателен, но хотел повести дозор за собой, не пользуясь его помощью. А еще понять, как он и Трист делают так, что другие с радостью следуют за ними. Чего мне не хватает?

Однако времени на подобные размышления у меня не было. Капитан Моу выдал нам самые разные материалы. Трист совершенно справедливо заметил, что лишь одна доска оказалась достаточно длинной, чтобы перекинуть ее на другой берег ручья. Какой-то из дозоров уже пытался воплотить в жизнь это самое простое и очевидное решение. Они положили доску так, чтобы она доходила до противоположного берега. Но стоило одному из кадетов ступить на нее, как доска прогнулась под его весом, окатив неразумного смельчака полузамерзшей грязью, и он рухнул в ручей. К счастью, он сразу же выбрался на берег, только мокрый, грязный и мрачный. Его товарищи освистали неудачника, а Моу, устроившийся на ближайшей скамейке с книгой, поднял взгляд и, поджав губы, укоризненно покачал головой. Но я заметил, что он с трудом подавил улыбку. Молча вытащив из кармана трубку, капитан принялся набивать ее табаком.

Я тоже покачал головой — как и следовало ожидать, Моу имел в виду совсем другое решение. То, что казалось простым, когда мы делали модели, теперь выглядело почти непосильным. При строительстве модели можно протянуть руку и закрепить крошечную дощечку на другой стороне. И я вдруг понял, каким должен быть первый шаг при решении этой задачи.

— Нужно, чтобы по меньшей мере двое из нас перешли на ту сторону, — порадовал своих товарищей я. — Нельзя построить мост, если все будут находиться на одном берегу.

Никто не захотел вызваться добровольцем. Сначала нужно было спуститься по крутому скользкому склону, затем перейти ручей вброд, после чего взобраться на противоположный берег. Тот, кому придется это делать, испачкает форму и сапоги. Я оглядел ручей. Мостов поблизости не было. Что ж, выбирать не приходилось.

— Двое из нас должны перебраться на другой берег, — повторил я.

— Только не проси меня! — с улыбкой заявил Трист. — У нас впереди праздники, и в мои роскошные планы на эти два дня не входит возня со стиркой. Пусть идет Рори.

Я опять забыл полученный ранее урок. Мне следовало сразу же назвать двух кадетов, а не устраивать дискуссию. И в мои планы не входило самому подавать пример. Во-первых, мне не хотелось пачкать форму по тем же причинам, которые назвал Трист. Кроме того, я должен был оставаться на этом берегу, чтобы иметь доступ к материалам, иначе я не смогу придумать осмысленный план строительства моста. Вздохнув, я уточнил:

— Никому не нужно перебираться прямо сейчас, Трист. Прежде мы определим, какие материалы потребуются на том берегу. Бессмысленно посылать туда кадетов с пустыми руками.

— Другие уже начали, а мы все еще стоим и болтаем, — укоризненно проговорил Орон.

Он был прав. Я видел, как один из дозоров торопливо прибивает поперечину к своей длинной доске. Возможно, они рассчитывают, что это ее укрепит? Другой дозор произвел обмен, и теперь у них стало две длинные доски. Я еще раз взглянул на ту, что была в нашем распоряжении, и, поставив ее вертикально, с силой тряхнул. Доска завибрировала. Даже двух таких не хватит, чтобы выдержать вес кадета.

— Нет никакого смысла приниматься за работу, пока мы не решим, что и как будем строить, — сказал я. — Кроме того, я уверен, что длинная доска нам не понадобится. Полагаю, она здесь лишь для того, чтобы отвлекать нас. Как бы мы поступили, если бы у нас не было такой доски? Есть какие-нибудь идеи?

Мы попытались посмотреть на наши материалы другими глазами. Как еще их можно применить?

— Веревочный мост, — воскликнул Рори.

Я кивнул:

— Мы закрепим его на двух деревьях. Но нам потребуется команда для работы на том берегу.

Рори опустился на колени и принялся разматывать веревку. Остальные тоже попытались быстренько найти для себя «полезное» занятие. Я набрал в грудь побольше воздуха. Пришло время отдавать приказы, но я боялся, что никто не станет их выполнять. Я должен сам повести их за собой.

— Спинк и Калеб, вы пойдете со мной на тот берег. Рори, дай мне конец веревки.

— А зачем мы тебе там нужны? — жалобно проныл Калеб.

Я ничего не ответил. Ему не следовало задавать вопросы, и я не обязан был на них реагировать. Рори бросил мне конец веревки.

— Пошли, — скомандовал я.

И начал спускаться по крутому берегу. Несмотря на мои попытки соблюдать осторожность, большую часть пути я просто скользил вниз, стараясь лишь выбирать места, покрытые снегом. И все же очень скоро мои штаны были до колен заляпаны грязью. К счастью, когда я ступил в воду, сапоги погрузились в жидкую грязь всего на несколько дюймов.

— Спинк, Калеб, давайте быстрее, — позвал я снизу и повернулся к ним спиной, не желая любоваться их колебаниями.

Я решительно перешел ручей, пробивая тонкую корку льда. Затем выбрался на противоположный берег и поднялся по склону, цепляясь за торчащие корни и пучки травы. К тому моменту, когда я поднялся на самый верх, я был уже весь покрыт грязью. К моему удивлению, Спинк почти сразу же оказался рядом. Убедившись, что мы не обращаем на него внимания, Калеб последовал за нами. Ему пришлось воспользоваться веревкой, чтобы взобраться вверх по скользкому склону — несмотря на высокий рост, Калеб не отличался силой и ловкостью. Мы протянули ему руки и помогли преодолеть последний участок. Тут я заметил, что капитан Моу наблюдает за нами со странной улыбкой на губах. Возможно, он решил хорошенько над нами посмеяться? Я улыбнулся ему в ответ и махнул рукой, чтобы показать, что у нас все нормально. Пора было заняться делом.

Я никогда не строил веревочных мостов, но видел их изображения. Повернувшись к своим товарищам на том берегу, я крикнул, что мы сделаем самую простую переправу из всех возможных: одну веревку натянем над водой, а вторую — параллельно ей — на уровне груди, чтобы за нее можно было держаться. Я заметил, как остальные три дозора прекратили работу и стали переглядываться, оценивая нашу идею.

Через полчаса я понял, что для реализации плана нам не хватает длины веревки. Деревья, растущие на самом берегу, оказались совершенно непригодными для наших целей — молодые и тонкие, они просто не выдерживали наш вес. Правда, окончательно убедились в этом только после того, как три из них вырвали с корнем. Более крупные деревья стояли слишком далеко от берега. Я четыре раза переходил ручей, пытаясь найти место, где мы могли бы закрепить веревку. К моему изумлению, к нашей работе добровольно присоединился Трист. Он не решался переходить ручей, но испачкался немногим меньше меня, прилаживая веревку к кустам, но и из этого ничего у нас не получилось. Вместо дерева мы попытались использовать Горда — тщетно. За это время один раз свалился в ручей Орон, а Рори оказался в воде дважды. Конец экзамена неумолимо приближался. Утешало лишь то, что другие дозоры продвинулись не дальше нас. Если бы я подумал заранее, нам бы удалось обменять длинную доску на веревку, но теперь было уже слишком поздно.

Я присел на минутку, чтобы перевести дыхание. Даже после того, как я поставил по четыре кадета на каждом берегу, чтобы они удерживали концы веревки, тощий Спинк не смог перейти ручей. И это притом, что Горд был намного тяжелее остальных, а по мере того, как кто-то перебирался на другой берег, на исходной стороне оставалось слишком мало людей.

Я посмотрел на капитана Моу. Он спокойно сидел на скамейке, курил трубку и читал книгу. Ему явно надоело наблюдать за нами. Я устал, замерз, но самым сильным было чувство разочарования. Капитан Моу не мог дать задачу, не имеющую решения. Тогда я принялся вспоминать сооружения, о которых шла речь на наших уроках, — быть может, одно из них поможет нам справиться с проблемой.

— Время кончается! — напомнил Трист.

— У кого есть идеи? — взмолился Спинк.

Он был готов признать командиром любого, кто пообещал бы спасти дозор. Мне показалось, что он воткнул мне в спину нож. Я поднял глаза и посмотрел на него. И вдруг увидел, как с неба медленно опускается великолепное черное перо, — наверное, его обронила пролетавшая мимо птица. Оно плавно вращалось стержнем вниз, а потом аккуратно вонзилось в снег да так и осталось стоять. Холодный порывистый ветер не мог, как ни старался, снова заставить его взлететь.

И ко мне вернулись воспоминания. Я стоял с Девара у края пропасти. На чем держались хрупкие магические мосты? Только перья, вонзенные в песок, или камень и переплетение паутины. У меня были колья, киянка, чтобы забить их в землю, и прочная веревка. Я мог закрепить мост на земле. Возможно, так нам хватит веревки. Быстро перебравшись к своим товарищам, я шепотом рассказал им о своем плане. Если уж кому-то и суждено добиться успеха, я хотел, чтобы победа досталась нашему дозору.

Мы лихорадочно принялись за работу, заостряли колья и забивали их в землю. Ограниченные запасы инструментов вынуждали меня постоянно переходить с одного берега на другой. В результате мы сумели закрепить над ручьем две параллельные веревки. Затем мы распустили оставшийся короткий кусок веревки на тонкую бечевку и использовали ее для закрепления оставшихся деревянных реек. Длинную доску мы оставили в качестве балансира. Я отошел немного в сторону и посмотрел на наш «мост» — интересно, сумел бы кролик перебраться по нему на другой берег? Как только мы закончили, капитан Моу встал, вытащил из кармана часы и покачал головой.

— Пять минут, джентльмены! — объявил он.

Со всех сторон послышались крики отчаяния.

— Давай, Невар, рискни, — прошептал мне Трист. — Если все они так и останутся на этом берегу, а мы добьемся успеха, победа может спасти нас от исключения.

Я попытался сделать вид, что не слышу его слов.

— Сэр, мы готовы начать переправу! — обратился я к капитану, стараясь, чтобы мой голос прозвучал уверенно.

— В самом деле? — Он бросил на меня странный взгляд, и у меня вновь возникло ощущение, что он едва сдерживает смех. — Что ж, я этого ждал. Дозор Невара переходит на другую сторону! — рявкнул он, словно это был приказ.

Спинк, Орон и я в последний раз перешли ручей вброд. Мы не хотели подвергать наше творение дополнительной нагрузке. Я подозревал, что мы сумеем им воспользоваться не более одного раза — потом переправа развалится. Вот почему я выстроил свой дозор по возрастанию веса: первым пойдет Спинк, а Горд — последним. Я видел, что глаза толстяка были полны решимости, но он, как всегда, ничего не сказал.

Спинк легко, почти танцуя, перешел по мосту на другой берег. Как только Спинк оказался на противоположной стороне, он метнул нам доску-балансир, точно копье. Следующим был Орон. Он двигался не так быстро и уверенно. Когда по мосту прошел Калеб, одна из поперечин упала в грязь. Мы потеряли еще две планки, когда перебирался Нейтред. Под Кортом, к моему облегчению, мост даже не дрогнул. Следующим на очереди был я, но в последний момент я решил пропустить остальных. Отец часто говорил мне, что офицер может передавать часть своей власти, но только не ответственность. Если мой мост не выдержит, другого шанса получить офицерский опыт мне может и не представиться. Но сейчас я постараюсь сделать все правильно.

Таким образом, я остался на нашем берегу вместе с Гордом и встал на крайние колышки, чтобы придать мосту дополнительную надежность.

— Иди. Он выдержал остальных. Мы должны верить в нашу работу, — напутствовал я Горда.

Он молча кивнул. По его лбу потекли струйки пота. Взяв в руки балансир, он взошел на мост.

Мне следовало отправить его первым, подумал я, пока наше сооружение сохраняло хоть какой-то запас прочности и все планки были на месте. Остальные дозоры прекратили попытки достроить свои мосты и собрались, чтобы посмотреть, как Горд справится с переправой. Послышалось сдавленное хихиканье, когда он сделал первый шаг — веревки заскрипели и натянулись под его весом. Чем дальше Горд отходил от берега, тем сильнее провисал веревочный мост. Две поперечины сломались и отлетели в стороны, словно выпущенные из пращи.

— Если дать свинине повисеть несколько дней, ее вкус становится заметно лучше! — насмешливо крикнул кто-то, и я увидел, что уши Горда приобрели цвет перезрелого помидора.

— Думай только о поставленной задаче! — рявкнул я Горду.

Он едва заметно кивнул и сделал шаг, второй, третий, четвертый… На другом берегу весь наш дозор стоял на колышках, чтобы помочь удержать вес толстяка. Я ощущал, как сильно натянулись веревки. Он сделал широкий шаг, поскольку в этом месте не хватало планки, но следующая не выдержала его веса. Горд тяжело рухнул на дно оврага. Я услышал, как он сдавленно застонал, и с ужасом подумал, что он, наверное, сломал спину. Мы проиграли. Проиграли. Нас исключат. В этот миг я с очевидностью понял, что так и будет. Мне осталось сделать последнее в своей короткой карьере офицера. Я быстро спустился вниз и в очередной раз вошел в ручей, чтобы проверить, что случилось с моим солдатом.

Когда я подбежал к Горду, он уже сидел. По его лицу стекала грязь. Он попытался ее стереть, но лишь размазал. Горд тихонько постанывал, но на мой вопрос ответил, что ничего не сломал. Я помог ему встать и оглянулся на капитана Моу. Он стоял на берегу и смотрел на нас. Затем капитан вновь вытащил из кармана часы, и до меня наконец дошло.

— Взбирайся на берег! — закричал я Горду.

Он посмотрел на меня так, словно я спятил. Повернулся и собрался двинуться назад. Я схватил его за плечо и потащил за собой.

— Нет. Мы должны перебраться на другой берег. Перед дозором поставили задачу переправиться на другой берег. Переправиться, а вовсе не построить мост. Переправиться через ручей!

Я произнес эти слова слишком громко. И все остальные дозоры их услышали. Они все еще колебались — холодная грязная вода оставалась для них почти непреодолимым препятствием. Между тем Горд начал взбираться по скользкому берегу. Он цеплялся за кустики и пучки травы, но ему никак не удавалось правильно распределить свой вес. Спинк и Рори свесились вниз и схватили его за запястья. Я подталкивал толстяка сзади. Ноги Горда скользили, но он начал медленно двигаться вверх, затем остальные кадеты из нашего дозора бросились ему на помощь. Рукав его мундира затрещал, но в следующее мгновение Горд уже стоял в окружении наших товарищей. Я последовал за ним. Весь наш дозор стоял на противоположном берегу, когда Моу посмотрел на часы и сообщил:

— Время вышло! Всем кадетам оставаться на своих местах.

Мы повиновались.

— Только нам удалось переправиться, — прошептал Нейт.

Я чуть заметно кивнул. Остальные три дозора так и не смогли форсировать ручей. Жалкие остатки нашего моста выглядели не лучшим образом, но я сумел выполнить задание. Я ждал, что скажет нам Моу. Мне ужасно хотелось услышать, что мы справились и победили.

— Кадеты, соберите все материалы и инструменты и отнесите на склад. Дерево сложите возле входа. После этого вы свободны. Надеюсь, вам понравится праздник Темного Вечера.

Мы переглянулись, пытаясь понять, что имеет в виду капитан. Дозор из Скелтзин-Холла выглядел подавленным. Два других дозора, укомплектованные сыновьями старой аристократии, с тревогой смотрели на Моу. Похоже, они провалили экзамен. Капитан повернулся и бросил через плечо:

— Отметки за сегодняшнее испытание будут вывешены на дверях моего класса через три дня. Кадет Бурвиль, зайди в мой кабинет. Когда приведешь себя в порядок, естественно.

Что ж, мой триумф оказался недолгим. Дозоры, не сумевшие справиться с заданием, быстро собрали свои инструменты. А наш мост, казавшийся таким хрупким, когда мы пытались перебраться по нему на другой берег, словно живой, противился любым попыткам его разобрать. Я почти ничего не говорил, поскольку на мою долю досталась большая часть грязной и неблагодарной работы. Мне пришлось спуститься в овраг, чтобы собрать разлетевшиеся дощечки. Выбравшись наверх, я увидел, что меня ждет один лишь Горд с мотком грязной веревки на плече. Остальные уже унесли свою часть материалов. Я грустно улыбнулся — мой отряд даже не дождался меня, чтобы получить последний приказ.

По пути в Карнестон-Хаус мы с Гордом почти не разговаривали. Но когда мы уже поднимались по лестнице, он вдруг сказал:

— Я отправляюсь на праздник Темного Вечера к родным. Семья моего дяди выезжает в охотничий домик, расположенный на берегу озера Форор. Сейчас оно замерзло, и там можно кататься на коньках.

— Надеюсь, ты хорошо проведешь время, — равнодушно бросил я.

Вероятно, мне следовало принять приглашение дяди, но потом я решил, что праздник в обществе Эпини и разгневанной тетушки будет еще менее приятным, нежели время, проведенное в одиночестве. Теперь у меня не было никакого желания отправляться в город вместе с другими кадетами. Я чувствовал, что не оправдал их ожиданий.

— Я мог бы взять с собой твою форму. У нас есть слуги, ты же понимаешь. Они хорошо умеют приводить вещи в порядок.

Делая это предложение, он угрюмо смотрел себе под ноги, а я не сразу нашел что ответить. Наверное, он решил, что я на него сержусь, поскольку добавил:

— Я хочу принести свои извинения, Невар. Мост не выдержал моего проклятого веса. Если бы не я, мы бы переправились вполне успешно.

Я уставился на него, разинув рот. Мне и в голову не приходило винить кого-то, кроме себя. Так я и сказал:

— Я думал, мост выдержит. Но только когда большая часть дозора перебралась на тот берег, я сообразил, что мне нужно было первым отправить тебя, пока мост находился в хорошем состоянии. Поначалу же я решил, что важнее сначала переправить большую часть дозора.

— В боевых условиях это было бы правильным решением. У тебя есть инстинкт настоящего офицера, Невар.

— Спасибо, — смущенно пробормотал я. А потом спросил: — Именно по этой причине ты предложил меня в качестве командира?

Он посмотрел мне в глаза, и я увидел, что моему товарищу стыдно. Горд густо покраснел.

— Нет, — ответил он, усилием воли не отводя взгляда. — Предлагая твою кандидатуру, я… лишь исполнял приказ, Невар. Приказ Моу. Я не знал, что нас сегодня ждет, но на прошлой неделе, когда мы выходили из класса, он отвел меня в сторону и сказал: «Придет время, когда я предложу вам разбиться на отряды и выбрать командира. Тогда ты должен назвать кадета Невара Бурвиля. Сделай это, и я забуду твои ошибки во время сегодняшней работы. А если у тебя ничего не выйдет, я поставлю тебе неудовлетворительную отметку». Я прямо опешил. «Да, сэр», — в конце концов выдавил я из себя. И сегодня, когда Моу приказал дозорам выбрать командиров, он посмотрел на меня. И я сделал то, что он мне велел.

— Я не понял, — тихо проговорил я. Слова Горда страшно меня расстроили, но я никак не мог сообразить, в чем тут причина. — Но почему он хотел, чтобы ты предложил именно меня? Возможно, он предполагал, что мы потерпим неудачу — тут он не ошибся — и тогда нас всех исключат? И не нужно так переживать, Горд. У тебя не было другого выхода. Он отдал приказ. Но я бы хотел… — И я замолчал, сам не зная, чего бы я хотел. Ведь ни Трист, ни Спинк — основные наши лидеры — не сумели бы решить задачу, предложенную капитаном Моу. Если взглянуть на это под таким углом… Я покачал головой. — В какой-то момент я был совершенно уверен, что правильно понял, в чем состоял сегодняшний тест. Требовалось перевести дозор на другой берег, а не строить мост.

— Мне кажется, ты прав. В особенности теперь, когда ты это сказал. Да, я уверен. Твоя догадка выглядит вполне логичной — ведь если бы во время настоящего патрулирования мы оказались перед таким пустяковым препятствием, неужели бы нам пришло в голову строить мост, чтобы переправиться на другой берег?

— Да, мы бы перешли ручей вброд, — рассеянно кивнул я.

Наконец я понял, что меня тревожит. Я хотел, чтобы хотя бы один из моих товарищей увидел во мне настоящего лидера. Пусть даже Горд. Интересно, а отдал ли Моу такой же приказ Тристу? Уж слишком легко Трист отказался от почетной роли командира. Живот скрутило болезненным спазмом, сердце сжалось. Так вот что означали эти слова! Никто из моих товарищей не видел во мне командира по той простой причине, что я им и не был.

Дальше мы поднимались молча. Я переоделся в запасную форму и решил принять предложение Горда. Мое мрачное расположение духа резко контрастировало с приподнятым настроением остальных кадетов. Несмотря на угрозу исключения, они явно решили забыть о своих тревогах. Они переодевались, чтобы всем вместе отправиться в Старый Тарес, и возбужденно обсуждали планы на предстоящий праздник. На Большой площади на всю ночь откроется ночная ярмарка, где будут продавать всякие замечательные вещи по очень невысоким ценам. Рядом поставят шатер передвижного цирка. Все с нетерпением ждали выступлений жонглеров, акробатов, укрощенных диких зверей и всяческих уродов. Кадеты чистили парадную форму и считали деньги. Я чувствовал себя чужим среди них, а потому без сожаления покинул Карнестон-Хаус и направился в кабинет капитана Моу. Никто даже не заметил моего ухода, никто не поинтересовался, зачем меня вызвал преподаватель.

Солнце успело спрятаться за далекими горами, и заметно похолодало. Меня со всех сторон окружали серый снег и черные деревья. Тусклый свет фонарей лишь делал вид, что разгоняет сгущающиеся сумерки. Мне казалось, что я путешествую с острова на остров, и мне вдруг вспомнился сон, в котором я впервые встретил древесного стража. Накануне Темного Вечера подобные мысли не могли не вызвать страха, и я вздрогнул.

Моу ждал меня в своем кабинете. Дверь оставалась приоткрытой. Я постучал и подождал, пока он разрешит мне войти. Я отдал честь и остался стоять возле двери. Капитан жестом предложил мне сесть. В кабинете было холодно, как и во всем здании, но Моу, что удивительно, нисколько не замерз. Он отложил в сторону стопку бумаг, вздохнул и приветливо улыбнулся.

— Ну, кадет Бурвиль, ты выглядишь немного чище, чем во время нашей последней встречи.

Я не нашел в себе сил улыбнуться в ответ. Меня одолевали дурные предчувствия.

— Да, сэр. — Мой безжизненный голос поразил даже меня самого.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, а потом вновь обратился к лежащим перед ним бумагам. Выровняв стопку, Моу спросил:

— Ты помнишь наш разговор о твоем будущем?

— Да, сэр.

— И мое предложение по-прежнему тебя не привлекает?

— Не могу сказать, что мое мнение изменилось, сэр.

Он облизнул губы и снова вздохнул. Откинувшись на спинку стула, капитан посмотрел мне в глаза. Мне вдруг почудилось, что Моу раздвинул разделявший нас занавес.

— Человеку часто приходится сталкиваться со сложными проблемами, Бурвиль. Когда под его началом оказывается группа способных молодых людей и его решения могут оказать серьезное влияние на их будущее, он встает перед, возможно, самым трудным выбором в своей жизни. Я уверен, что до тебя дошли слухи о предстоящем отчислении. Кадеты всегда узнают подобные вещи. Не понимаю, почему мы делаем вид, будто это тайна.

Я ничего не ответил, и он продолжал:

— Военные меняются. Иначе быть не может. Твой собственный отец, принимая живейшее участие в создании Академии, сам участвовал в этих изменениях. И теперь, когда Академия успешно функционирует и для того, чтобы стать офицером, требуется ее окончить, образование становится более важным фактором, чем происхождение. Ты должен понимать, что эта идея не пользуется популярностью. Однако мы потерпели поражение в войне с Поющими землями. Жестокое поражение. Мы слишком долго цеплялись за наши традиции. Во время сражений мы размещали пехоту, флот и каваллу так, словно продолжали воевать при помощи мечей, копий и катапульт. Мы говорили, что сыновья-солдаты — солдаты по рождению. Нам представлялась глупой сама мысль о том, что их необходимо обучать.

Считалось, что сыновья-солдаты из аристократических семей обладают врожденными военными талантами и не нуждаются ни в каких наставниках. В те дни чины либо покупали, либо передавали по наследству, а обучение, которое получали наши офицеры, было направлено на воспитание духа и никоим образом не затрагивало такие аспекты, как стратегия и тактика ведения боевых действий. Шесть месяцев подготовки — и молодые лейтенанты готовы к службе. Военная школа! Невозможно придумать более неудачного названия! Уж лучше было назвать ее «Клубом джентльменов». Умение разбираться в вине и играть в карты считалось более полезным, чем навыки перемещения войск по пересеченной местности.

Но теперь мы сперва учим вас и только потом отсылаем в армию. Однако вскоре стало ясно, что сыновья боевых лордов продвигаются по службе быстрее своих кузенов из семей старой аристократии. Мы знаем массу примеров того, как простые солдаты начинают командовать сыновьями из благородных семей. Генерал Бродг, назначенный командующим армиями востока, — сын простого солдата. Это очень многим пришлось не по вкусу, Бурвиль. Мы столкнулись с явными противоречиями.

Слова капитана меня ошеломили. Тем не менее я кивнул, хотя все еще не понимал, к чему он ведет.

— Итак, мы изменились, — повторил он и скрестил руки на груди. — И это привело нас к победе, во всяком случае в войне с обитателями равнин. Еще неизвестно, насколько успешно мы сможем воевать с Поющими землями, если у нас появится такая возможность. Кое-кто считает, что это необходимо, а король попусту теряет время, двигаясь в сторону Рубежных гор. Им не нравится, что он строит тракт, ведущий к далекому краю. Они полагают, что нам следует собрать все силы и направить их против обитателей Поющих земель, чтобы вернуть побережье и порты.

Я молчал.

— Ну а какое твое мнение по данному вопросу, кадет Бурвиль? — осведомился капитан Моу.

— Не думаю, что я могу ставить под сомнение намерения своего короля, сэр. Тракт свяжет восток и запад нашей страны, по нему станут перевозить товары, в которых нуждаются и старые аристократы, и новые, и простые люди.

Капитан задумчиво кивнул, и на его лице появилась кислая улыбка.

— Так должен говорить истинный сын-солдат из новой аристократии, кадет. Королевский тракт, новые порты, перспектива оживленной торговли — все это может обогатить твою семью сверх самых смелых ожиданий твоего отца. Но как быть со старой аристократией, потерявшей очень ценные владения, когда отец короля Тровена уступил западное побережье Поющим землям? Как быть с теми лордами, что вынуждены теперь жить в бедности, лишившись доходов с территорий, составлявших основу их благосостояния? Ты когда-нибудь думал о них?

Конечно нет. Видимо, ответ отразился на моем лице, поскольку Моу кивнул. Затем он заговорил, тщательно подбирая слова.

— Здесь, в Академии, мы стараемся соблюдать равновесие. Конечно, король есть король. Военные ему подчиняются. Однако в самой армии командуют сыновья старой и новой аристократии. Каждый год появляется ограниченное число вакансий. Если их займет слишком много сыновей старой аристократии, армия будет склоняться в одну сторону. Если же в ней окажется слишком много сыновей боевых лордов — то в другую. Начальство Академии не пытается влиять на политику. У нас иная задача — сделать все, чтобы армия находилась в состоянии равновесия. Клянусь, это правда.

Я ответил не менее осторожно, прекрасно понимая, что мои слова недостаточно уважительны и меня запросто могут за них выгнать из Академии. Но я понимал, что обязан их сказать.

— Именно по этой причине начальство намерено исключить один дозор сыновей новой аристократии. Чтобы в выпуске нашего курса преобладали сыновья старой аристократии, ибо в армии наметился перевес офицеров, выходцев из семей боевых лордов.

Он кивнул, не спуская с меня глаз.

— Ты быстро соображаешь, Невар. И сегодня, во время теста, ты это продемонстрировал в полной мере. Вот почему уже однажды я обратился к тебе со своим предложением.

— Исключен будет мой дозор, а не кадеты из Скелтзин-Холла.

Он вновь кивнул.

— Но почему? Почему нас, а не их?

Капитан подпер кулаком подбородок и несколько минут молчал.

— Мы приняли это решение еще в начале года. После того как полковник Стит возглавил Академию, он поставил вопрос перед попечительским советом. Без шума, естественно. Такие вещи всегда делаются тихо. Взгляни внимательно на свой дозор, и ты поймешь критерии. Некоторые из вас — дети новых аристократов, не имеющих никакого влияния. Другие — наоборот, выходцы из семей, стремительно набирающих силу. Ну а относительно тебя сделан личный запрос. Услуга старого друга.

— Моя тетя, леди Бурвиль, обратилась к полковнику Ститу, не так ли?

Он приподнял брови:

— Ты действительно быстро соображаешь, кадет. Я это сразу заметил. Вот почему я пытался отговорить тебя от дальнейшей учебы в Академии.

Я не мог поверить в то, что сейчас услышал.

— Но это несправедливо, сэр. Ведь я действительно все понимаю. И я сумел переправить свой дозор через ручей. А если бы дозор из старой аристократии не испугался замочить ножки и последовал за нами, вы бы объявили, что они правильно поняли задание и следовало просто перебраться на другой берег, а не строить мост.

— Ты прав, — спокойно подтвердил он мое дикое предположение, но в его голосе я не уловил ни тени сожаления. — Я бы с радостью поздравил тебя перед другими кадетами. Но у меня не было такой возможности. Вот почему я вызвал тебя к себе, чтобы объяснить ситуацию. Ты действовал разумно. Ты все сделал правильно. Однако то, как ты решил задачу, показывает, что из тебя не получится обычный офицер. И я верю, что ты станешь отличным разведчиком. Несмотря на оценки, которые получит ваш дозор, я буду рекомендовать тебя на эту должность.

— Но я больше не буду учиться в Академии? А как же Спинк, Трист, Горд, Нейт и все остальные? Что будет с ними? Вы дадите мне рекомендацию, — наверное, я должен вас поблагодарить. Разочарование моего отца будет чуть менее острым. Я получу офицерское звание. Но что ждет моих товарищей?

Капитан отвел взгляд в сторону и заговорил голосом, лишенным какого бы то ни было выражения:

— Я сделал все, что мог, мальчик. Есть такие, кому предстоит известный путь. Их семьи купят им чины в пехоте. Трист, я уверен, станет офицером. У семьи Горда тоже достаточно денег, чтобы найти для него подходящее место.

— А у семьи Спинка денег нет. Что станет с ним?

Капитану Моу пришлось откашляться.

— Ему придется начать свой путь с рядового. Пойдет в армию простым солдатом, однако он сын офицера. Возможно, благодаря своим талантам он сумеет сделать карьеру. Или нет. Армия всегда дает способным людям шанс пробиться. Далеко не все офицеры имеют благородное происхождение. Некоторые поднимаются из самых низов.

— И на это уходят годы жизни, сэр.

— Да, тут ты прав. Так было всегда.

Я сидел и смотрел на человека, которым еще недавно так искренне восхищался. Он лично поздравил меня за решение поставленной перед всеми кадетами задачи и обещал дать рекомендацию в разведчики. Вот и все, что он мог мне предложить. Я стану командиром без солдат, офицером, который всегда остается в одиночестве. И я подумал о разведчике Вакстоне, его грубоватых манерах и старой, потертой форме. Мой отец пригласил его за стол, но не представил матери и сестрам. Вот какая судьба ждет меня. Все решено — на большее я не способен. Я не могу заставить их разрешить мне и дальше учиться в Академии. Я старался изо всех сил, мне удалось успешно пройти все испытания. И все же меня исключат, поскольку старая аристократия опасается, что король наберет слишком большую силу.

Я осмелился задать вопрос:

— А если я расскажу обо всем, что мне стало известно?

Моу печально посмотрел на меня.

— А теперь ты говоришь, как Тайбер. — Он покачал головой. — Тебе никто не поверит, Бурвиль. Ты будешь выглядеть жалким, и все решат, что ты пытаешься оправдать свой провал. Уйди тихо, мальчик. Есть куда более страшные вещи, чем исключение из Академии. Ты получишь хорошие характеристики. Тебе не придется возвращаться домой с поджатым хвостом. Ты можешь отправиться отсюда на восток, на одну из застав. — Он неожиданно наклонился ко мне и попытался улыбнуться. — Обдумай мои слова этой ночью. И возвращайся завтра утром, чтобы сказать, что ты хочешь стать разведчиком. Я предприму определенные усилия, и тогда в твоих бумагах так и будет написано, без упоминания об отчислении.

Он ждал моего ответа. Я мог бы сказать ему спасибо. Мог бы попросить время на размышление, но я промолчал.

— Ты свободен, кадет Бурвиль, — едва слышно проговорил капитан Моу.

И я услышал в его словах приговор. Встал и, не глядя в его сторону, вышел из кабинета и из здания, куда еще недавно с таким удовольствием ходил на занятия, в холод Темного Вечера. Сегодня в Старом Таресе люди будут праздновать самую длинную ночь года. А завтра во время завтрака они обменяются добрыми пожеланиями, как это всегда делается в первый чуть более длинный день начавшегося года. Еще до конца этой недели Гордец и я двинемся домой. Годы, потраченные отцом на мою подготовку, потрачены напрасно. Обещанное мне золотое будущее обратилось в крах. Я подумал о Карсине, и мои глаза наполнились слезами. Она не будет моей. Ее отец никогда не отдаст дочь в жены разведчику каваллы. И я вдруг понял, что умру бездетным, а дневники солдата, которые я буду отправлять в дом брата, останутся историей, лишенной окончания.

Карнестон-Хаус опустел. Несчастный капрал-кадет сидел за столиком сержанта Рафета. Наверняка его наказали за какой-то проступок и оставили на ночное дежурство, чтобы даже наш мрачный сержант Рафет смог принять участие в празднике. Когда я проходил мимо, капрал бросил на меня тоскливый взгляд. Однако у меня не хватило сил, чтобы хоть немного ускорить шаг. В казарме царила непривычная тишина.

В нашей спальне я обнаружил следы поспешных сборов. Никто не стал меня ждать. Они умчались, чтобы провести в городе ночь свободы, даже не вспомнив о Неваре Бурвиле. Я подозревал, что на стоянке не осталось ни одного наемного экипажа, и даже если бы у меня и возникло желание отправиться в город, было уже слишком поздно. Но мне хотелось есть. Я решил прогуляться пешком до ближайшей таверны. А потом вернусь в спальню и залезу под одеяло, только я очень сомневался, что смогу уснуть.

Когда я просунул руку в рукав шинели, из него выпал листок бумаги. Я поднял его и увидел свое имя, написанное торопливым почерком Спинка. Развернув листок, я уставился на страшные слова, которые окончательно определили мою судьбу.

«Я отправляюсь на встречу с Эпини. Это не моих рук дело, Невар. Она прислала мне записку, где сообщает, что будет ждать меня на лужайке возле Большой площади, поскольку хочет праздновать Темный Вечер вместе со мной. Я знаю, что поступаю как глупец, отправляясь на эту встречу, ибо теперь твоя тетка будет окончательно настроена против меня. Но я боюсь оставить Эпини одну на темных улицах Старого Тареса». Под запиской стояла кривая буква «С».

Смяв листок, я сунул его в карман. Теперь я должен отправиться в центр Старого Тареса, даже если мне придется проделать весь путь пешком. В противном случае после вечера, проведенного наедине со Спинком, репутация Эпини будет окончательно погублена. Я сомневался, что мое присутствие сможет хоть что-то исправить, но решил сделать все от меня зависящее. На следующей неделе Спинка вместе со мной исключат из Академии. А если Эпини проведет вечер с кадетом, отчисленным с первого курса, это будет полнейшей катастрофой. Я вытащил из тайника припрятанные деньги и вышел из спальни. Уже сбегая по ступенькам, я обмотал шею шарфом.

Никогда еще дорога от дверей казармы до стоянки экипажей не казалась мне такой длинной. Как и следовало ожидать, все экипажи были разобраны, но предприимчивый мальчишка с запряженным в легкую повозку пони терпеливо поджидал запоздалого клиента. Пони был пятнистым, а повозка пахла картофелем. Будь у меня выбор, я бы никогда не согласился в нее сесть. А теперь, когда мальчишка потребовал непомерную плату, я лишь молча протянул ему деньги и уселся рядом с ним на убогое сиденье. Мы поехали по холодным улицам. Пони неторопливо трусил вперед, ледяной ветер обжигал уши. Я поглубже надвинул шляпу и поднял воротник.

Чем ближе мы подъезжали к центру Старого Тареса, тем ощутимее становилась царившая вокруг атмосфера праздника. На обычно пустых в это время года и суток улицах сейчас было полно людей. В окнах и возле дверей висели светильники, украшенные вырезанными из цветной бумаги таинственными и сладострастными эльфами и феями, которые в эпоху старых богов любили резвиться в лесах и полях. Перекрестки были забиты пешеходами, и с каждым оставленным позади кварталом их становилось все больше. Казалось, все жители Старого Тареса двигаются в одном направлении. Задолго до того, как мы добрались до Большой площади, я услышал шум огромной толпы и увидел отблески света в ночном небе. До меня долетали ароматы готовящейся пищи, звуки каллиопы[2] соперничали с пронзительным сопрано, певшим об утраченной первой любви. Когда наша повозка в третий раз застряла между стоящими экипажами, я прокричал мальчишке, что дальше доберусь сам, и соскочил на мостовую.

Пешком продвигаться получалось немного быстрее. Вокруг бурлила толпа, и несколько раз она просто подхватывала и несла меня, не оставляя мне возможности шагнуть в сторону. Многие люди были в масках и париках. Золотые цепочки из бумаги и стеклянные драгоценности сверкали на шеях и запястьях. Некоторые так густо наложили на лицо краску, что от нее отражался свет. Я видел самые разнообразные костюмы или их отсутствие. Полуодетые мускулистые молодые люди в масках развлекались, делая непристойные предложения как женщинам, так и мужчинам, что вызывало у окружающих веселый смех. Попадались и женщины с обнаженными, несмотря на холод, руками и грудями, торчащими из вырезов платьев, точно грибы изо мха. На них были маски с роскошными алыми губами, высунутыми языками, изогнутыми бровями и миндалевидными отверстиями для глаз. Меня непрерывно толкали, и в какой-то момент мне стало казаться, что я застрял в болоте.

Получив чувствительный тычок от уличной торговки, я рассерженно повернулся к ней, но она широко улыбнулась сильно накрашенным ртом.

— Не хотите отведать моих фруктов, молодой сэр? Совершенно бесплатно! Попробуйте.

Ее лицо скрывала маска домино из серебристой бумаги. Свой поднос с фруктами она держала на уровне груди. Темный виноград, красные вишни и клубника окружали два огромных персика. Продолжая улыбаться, она еще раз толкнула меня подносом в грудь.

Я отшатнулся, смущенный ее назойливостью, и довольно глупо ответил:

— Нет, благодарю вас, мадам. Персики слишком большие, они определенно перезрели.

Люди вокруг захохотали, словно я отмочил роскошную шутку, а торговка поджала губы и показала мне язык. Мужчина в маске, позолоченной короне и дешевом плаще из тонкого бархата, с красным от выпивки носом продрался сквозь обступившую нас толпу к торговке.

— Я попробую твои фрукты, дорогая! — взревел он, опустил лицо к подносу и принялся издавать громкие чавкающие звуки, а женщина закинула голову назад и весело расхохоталась.

Через мгновение я все понял. То, что я принял за платье с корсажем и кружевными рукавами, оказалось мастерским рисунком, выполненным прямо на коже женщины. А «персики» на «подносе» являлись не чем иным, как напудренными грудями, окруженными восковыми фруктами, которые удерживала тонкая материя. Она была практически обнаженной. Я с трудом сдержал удивленное восклицание, но все же рассмеялся вместе с толпой.

Женщина извивалась и визжала, подставляя незнакомому здоровяку сначала одну грудь, потом другую. Он нежно укусил сосок и игриво тряхнул головой, отчего «торговка» радостно вскрикнула. Никогда прежде мне не доводилось видеть, чтобы толпа зрителей столь весело приветствовала такую невероятную распущенность. И тут я представил себе в подобном месте Эпини, и улыбка сползла с моего лица. Удивительное зрелище заставило меня забыть о кузине. Я повернулся к развратникам спиной и начал решительно пробираться сквозь толпу. Я понимал, что должен побыстрее найти свою кузину.

Вот только где ее искать?

Повсюду было полно людей. Стоило мне поднять локоть, как он тут же натыкался на чей-нибудь бок. Толпа медленно перемещалась, и мне ничего не оставалось, как двигаться вместе с ней. К счастью, я был достаточно высок, но экстравагантные шляпы и парики окружали меня, будто настоящий лес. Нигде не было видно свободного пространства, и меня несло вместе со всеми, словно обломок кораблекрушения в океане распутства.

Большая площадь находилась в самом сердце Старого Тареса. Вокруг нее располагались самые красивые дома столицы, здесь кипела деловая жизнь города. Свет сиял во множестве окон, и всякий раз, когда распахивались двери, оттуда вырывались музыка и смех. Несмотря на холод, люди стояли на балконах с бокалами вина в руках и смотрели на волнующееся море легкомысленного веселья. Весь город охватило праздничное настроение, всем хотелось отметить самую длинную ночь года. Богатые собирались в своих роскошных домах, где давались балы, маскарады и великолепные обеды, а на улицах, как умели, веселились бедняки.

Чем ближе я подходил к главной площади, тем оглушительнее становился шум. Тысячи голосов одновременно пытались перекричать громкую музыку, и эту какофонию звуков умудрялись перекрыть вопли лоточников, продающих всякую снедь. До меня долетали аппетитные ароматы, и мне вновь ужасно захотелось есть. Когда толпа выплеснулась на площадь, стало немного свободнее. Мне удалось подобраться к прилавкам, за которыми продавали мясо на шампурах, жареные каштаны в кульках и горячий картофель, запеченный прямо в кожуре. Я купил всего понемногу, заплатив тройную цену, и поел, стоя посреди толкающейся и кричащей толпы. Невзирая на сегодняшние потрясения, еда доставила мне необыкновенное удовольствие, и будь у меня время, я бы потратил еще кучу денег на вторую порцию.

На Большой площади было семь фонтанов. Я устремился к ближайшему и забрался на край чаши. И только теперь я сумел разглядеть, что происходит вокруг. Мне стало немного страшно, но при этом я ощутил, как мне передается возбуждение толпы. Потоки людей заполняли огромную площадь, а потом растекались по идущим в разные стороны улицам. С одной стороны играла музыка, и люди весело танцевали. С другой — устроили какие-то гимнастические соревнования. Люди взбирались один другому на плечи и таким образом строили пирамиды, пытаясь дотянуться до черного ночного неба. Не приходилось сомневаться: как только стоящие внизу не выдержат нагрузки, те, кто находился на самом верху, упадут и получат серьезные ушибы. У меня на глазах одна из пирамид развалилась под громкие вопли несчастных и радостные крики их соперников. Но уже через несколько мгновений кто-то начал строить новую пирамиду.

За площадью находилась спускавшаяся к реке зеленая лужайка, где стояло множество ярких шатров, брезент которых яростно трепал холодный зимний ветер. Спинк написал мне, что Эпини обещала найти его именно там. Однако я сильно в этом сомневался. Никогда прежде я не видел такого количества людей, заполнивших все свободное пространство. Тем не менее я соскочил с каменной чаши фонтана и устремился в сторону лужайки. Толпа была слишком плотной. Иногда я был вынужден обходить большие группы зрителей, наблюдавших за очередным представлением. Перемещаться быстро при таком скоплении народа было попросту невозможно. Но я все время смотрел по сторонам, надеясь заметить Спинка или Эпини. Свет был неровным, люди в масках и капюшонах постоянно двигались, музыка и гомон голосов оглушали.

Зеленое стало коричневым — в эту ночь ухоженные лужайки всегда превращались в вытоптанные пустоши. Освещение там, куда я добрался, было не таким ярким, хотя вокруг шатров горели огни. Всполохи факелов танцевали на разноцветной парусине бесчисленных шатров и озаряли яркие афиши, зазывалы в диких одеяниях пронзительно кричали, заманивая зрителей на свои представления. Из одного балагана я услышал рев диких зверей, а плакат перед входом обещал, что здесь я увижу «Всех Крупных Хищников, Существующих в Природе!». Возле следующего шатра мне шепотом сообщили, что ни один мужчина не приблизится к разгадке природы любви до тех пор, пока не увидит танцовщиц из Сайниза, показывающих танец Летящих Листьев, что следующее представление начнется через пять, всего лишь через пять, через пять коротких минут и мне следует поторопиться, поскольку скоро все передние ряды будут заняты. Я прошел мимо, уверенный, что Спинка и Эпини здесь не будет.

Остановившись, я безнадежно осмотрелся по сторонам, мечтая хоть о какой-нибудь подсказке. В это мгновение я увидел проплывающую невдалеке шляпку. Я не мог разглядеть лицо женщины, поскольку она была в маске, но узнал дурацкий головной убор, в котором Эпини вместе с дядей приезжала за мной в Академию.

— Эпини! — крикнул я, но если девушка и услышала мой голос в этом шуме, виду она не подала.

Я попытался пробиться к ней сквозь толпу, но меня схватил за руку сердитый пьяница. Когда мне удалось от него избавиться, шляпка исчезла за пологом темно-синего шатра, украшенного нарисованными змеями, звездами и раковинами улиток. Подойдя ближе, я прочитал афишу у входа, оповещавшую всех, что здесь можно увидеть «уродов, карликов и других удивительных существ». Что ж, такое зрелище наверняка привлечет Эпини. Я присоединился к очереди желающих попасть на представление. Через несколько мгновений я с удивлением заметил Триста, Рори и Орона. Они радостно приветствовали меня, хлопали по плечу и спрашивали, как мне нравится праздник. Без сомнения, они так громко выражали свой восторг от встречи со мной, чтобы стоящие позади меня люди поняли, что это мои друзья и они имеют полное право присоединиться к своему товарищу, уже занявшему очередь. Честно говоря, я им обрадовался и тут же спросил, где Спинк.

— Он был с нами! — крикнул Рори. — Но как только мы добрались до площади, он от нас откололся. И с тех пор я его не видел.

Рори уже успел выпить, и язык у него слегка заплетался.

— Калеб отправился на поиски бесплатных шлюх, — сообщил Трист, словно я его об этом спрашивал. — А Нейт и Корт ищут тех, которые берут за это деньги.

Я вгляделся в их лица, покрасневшие от выпивки и возбуждения, и подумал о том, какую новость мог бы им сообщить. Слова, точно желчь, жгли язык, но я проглотил их. Очень скоро они узнают, что нас всех исключили. Но я решил позволить им насладиться этим последним праздником, повеселиться, ничего не зная об уготованной им судьбе, и от этого почувствовал себя ужасно старым.

Очередь между тем продвигалась вперед, и Рори заметил, что мне следует посмотреть на танцовщиц из Сайниза.

— Я и представить себе не мог, что женщина способна так изгибаться! — воскликнул он, на что Орон кисло заметил:

— Ни одна достойная женщина на это не способна, глупец!

Начался спор, который оборвал Трист. Он ткнул Рори под ребра и весело проговорил:

— Вы только посмотрите! Сомневаюсь, что ему разрешили отправиться на праздник. Могу спорить, что полковник Стит думает, будто малыш Колдер находится дома и мирно спит в своей кроватке!

Толпа почти сразу же скрыла мальчишку, но я успел узнать Колдера по его широкополой шляпе и нахально задранному подбородку. Он был в компании нескольких кадетов из Академии, сыновей старой аристократии, по большей части третьекурсников. Двоих я узнал. Джарис и Ордо стояли, взявшись за руки, и что-то кричали в ответ зазывале, пытавшемуся заманить их в свой шатер посмотреть на жонглеров братьев Хидаспи из далекой Энтии. Остальные кадеты передавали друг другу бутылку. Я видел, как она оказалась в руках Колдера. Мальчишка посмотрел на своих спутников, а затем они стали его дразнить, и он, запрокинув голову, присосался к горлышку. Я видел лицо Колдера, когда он опустил бутылку. Нет, он не получил удовольствия от выпивки, но от угощения не отказался. Теперь он неуверенно улыбался, — скорее всего, у него закружилась голова.

— Они угощают мальчишку каким-то крепким пойлом!

Рори расхохотался:

— Если этот глупец думает, что ему было очень плохо после того, как он жевал табак, интересно будет посмотреть, каково ему станет, когда вино ударит по мозгам. Он будет срать через рот до самого рассвета!

Трист с удовольствием посмеялся над грубой шуткой товарища. Орон поджал губы и неодобрительно покачал головой.

— Его нужно остановить! — воскликнул я, но в этот момент очередь стала продвигаться вперед и увлекла меня за собой.

Стоявший у входа в шатер человек выхватил из моих пальцев деньги и потянулся к следующему зрителю. Я сказал себе, что с Колдером ничего не случится, а если ему потом будет плохо, то он того заслуживает. Через мгновение я уже входил в мир цирка.

Эти ребята знали свое дело. Пол в шатре покрывал толстый слой соломы, чтобы избавиться от липкой грязи. Свисавшие сверху масляные лампы освещали проход, по которому зрители двигались от одного диковинного живого экспоната к другому. Низкие барьеры из парусины, а в отдельных случаях сетчатые клетки не давали посетителям подходить слишком близко к здешним обитателям. Каждому заплатившему за вход разрешалось ходить в любом направлении, но сзади напирала толпа, и нас быстро оттеснили левее. Должен со стыдом признаться: очень скоро я забыл, что вошел сюда с целью отыскать Эпини.

Сначала я увидел стройную девушку — на ней был жилет, скреплявшийся только цепочкой на груди, и короткая юбка в складку, едва доходившая ей до колен. Тем не менее ее тело было почти полностью скрыто от взглядов — ее стан, бедра и даже трон, на котором она сидела, оплетали змеиные кольца. Девушка держала в руках клинообразную голову змеи, гладила ее и все время что-то негромко говорила. Трепещущий раздвоенный язык змеи высунулся наружу, и бесстрашная циркачка коснулась его своим розовым язычком — зрители ахнули. Обалдевший Рори застрял возле девушки, но толпа заставила его идти дальше.

Мы увидели человека с козлиным лицом, желтыми глазами навыкате, длинными зубами и куцей бородкой. Он был привязан к вбитому в пол колышку и, когда мы проходили мимо, принялся блеять, но я решил, что он самая настоящая подделка. Следующим экспонатом оказался сидевший на ящике человек с обнаженной грудью, к его ребрам приросло тело не до конца сформировавшегося близнеца. Я не мог оторваться от этого жуткого зрелища, пока Рори не увлек меня дальше.

Афиша не обманула: здесь всем желающим показывали уродов, карликов и удивительных существ. Силач сгибал железный прут, передавал его зрителям, чтобы они могли оценить его тяжесть, а потом разгибал прямо у нас на глазах. Человек-скелет поворачивался к нам спиной и, наклонившись, демонстрировал все свои позвонки, выпирающие сквозь кожу. Три карлика, одетые в красное, желтое и синее трико, носились по кругу, делали сальто и колесо. Затем подходили к толпе, чтобы пожать зрителям руки и получить свою долю монеток. Человек с конической головой сидел, раскачиваясь на высоком стуле и высунув язык. Хорошенькая маленькая девочка с длинными золотыми локонами стояла на стуле и пела песню о бессердечной матери, которая выгнала ее на улицу.

— Бедняжка! — с жалостью воскликнул Рори.

Монеты со звоном сыпались в большую фарфоровую чашку, стоявшую у ног девчушки.

Мы видели человека-рептилию с чешуйчатым телом и татуированную женщину, чья кожа была сплошь покрыта изображениями цветов. Пожилой мужчина протыкал тонкой иглой себе щеки, а потом засунул длинный гвоздь в нос. Я не выдержал и отвел взгляд. Мальчики близнецы глотали огонь. В мутном бассейне плавала русалка. Она ненадолго показалась на поверхности, помахала нам перепончатыми руками и, ударив хвостом, взметнула фонтан брызг, после чего скрылась в зеленой воде. Девочка-альбинос моргала красными глазами из-под капюшона. Мужчина заглатывал меч, а потом вытаскивал его наружу.

Мы шли все дальше, и одно чудо сменялось другим. Три высоких воина из далекой Мурреи танцевали в небольшом круге и метали друг в друга ножи, всякий раз успевая их поймать. В соседней клетке мальчик-медведь с фырканьем уплетал свой ужин. Шерсть густо покрывала его руки и спину, а в маленьких черных глазках я не увидел даже жалкой искры разума.

В следующей клетке трое спеков с далеких гор жались друг к другу, натягивая повыше одеяло. Сначала я разглядел лишь пятнистые лица и руки, покрытые необычными полосками. У всех троих были длинные, свисавшие до плеч разноцветные волосы. Они явно страдали от холода и, в отличие от русалки и человека-скелета, не получали никакого удовольствия от того, что на них глазели толпы народа. И лишь в тот момент, когда Рори вытащил из кармана плитку жевательного табака, они немного оживились. Отбросив в сторону одеяло, они подбежали к прутьям своей клетки и начали тянуть к Рори руки. Теперь мы увидели, что двое из них мужчины, причем один древний старик, а третьей оказалась женщина. Какие-то тряпки прикрывали срам мужчин, женщина же была абсолютно голой. Старик что-то жалобно простонал, но женщина довольно четко проговорила:

— Табак. Табак. Дайте немного. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Табак, табак!

Она улыбалась, а ее голос напомнил мне голос ребенка. Женщина бесстыдно прижималась к прутьям клетки, пытаясь дотянуться до табака. Мы смотрели на нее как зачарованные. У нее была большая грудь и гладкие бедра. Пятна на коже были тех же оттенков — от бледно-желтого до черного, — что и пряди ее волос. Я также обратил внимание на идущую вдоль спины темную полоску, от которой расходились узоры из более мелких черточек и неправильной формы пятен. Однако она нисколько не напоминала ни пегую лошадь, ни хищную кошку из джунглей, и я не сомневался, что это естественный цвет ее кожи, а не раскраска или татуировка. Ее глаза окружала широкая черная кайма, словно она пользовалась сурьмой, но когда женщина нетерпеливо облизнула губы, стало видно, что и язык у нее тоже разноцветный.

Меня охватило странное возбуждение. Я видел перед собой дикое животное в теле женщины, и мне стало стыдно из-за захлестнувшего меня желания. Детские мольбы казались невинными и естественными и не вязались с соблазнительным телом. Рори держал табак так, чтобы она не могла до него дотянуться, а сам просунул свободную руку сквозь прутья клетки и принялся поглаживать ее бедро. Женщина не возражала и лишь довольно хихикала, пытаясь схватить табак, зажатый в пальцах моего товарища. Он, забыв обо всем на свете, словно они остались вдвоем, издал пьяный смешок. Испытывая жгучее желание, я завороженно смотрел, как его рука ласкает внутреннюю поверхность ее бедра. Женщина застыла, ее губы приоткрылись, и она часто задышала через рот.

Сторож, со скучающим видом сидевший возле клетки на перевернутой бочке, неожиданно встал. Это был тощий тип в грязной полосатой рубахе и парусиновых штанах. Отпихнув Рори локтем, он ткнул в женщину прутом и сердито приказал ей:

— Назад, назад!

Потом он повернулся к нам:

— Отойдите от клетки. И не давай ей табачка, приятель! Мы их так дрессируем. Не нужно награждать их без дела.

— Отойди, Принцесса. Хромой, назад! — вновь раздался грозный окрик сторожа, обращенный к спекам.

До этого момента все мое внимание было полностью поглощено молодой женщиной. Только теперь я заметил, что у молодого спека сломана нога. Хромой с опаской отодвинулся от прута сторожа. Он не произнес ни слова. Но когда служитель ткнул прутом в Принцессу, она повернулась к нему и зашипела. А затем с неожиданной страстью обрушила на него поток отборнейшей брани. Закончила она так:

— Червяк, выползший из утробы своей матери, отложивший в ней яйцо, вот ты кто! У твоих деревьев нет корней, и твои мертвые не говорят с тобой! Ты лижешь себя и полагаешь, что твои паразиты отличная еда! Ты…

Прежде чем она сумела произнести новое оскорбление, старик-спек ударил ее по губам.

— Тихо, тихо, тихо! Веди себя прилично! Покажи джентльменам свои груди. — Женщина отшатнулась назад и присела на корточки, а старик повернулся к сторожу. — Я хороший. Хороший. Табачок. Табачок? Немного для хорошего Нищего?

— Немного, — снизошел сторож.

Он вытащил из кармана плитку жевательного табака. Я ощутил запах смешанной с табаком черной патоки. Он отломил маленький кусочек и вложил его в руку Нищего. Но прежде чем старик успел донести угощение до рта, на него набросилась Принцесса. Они упали на посыпанный соломой пол, вырывая друг у друга лакомство. Хромой молча раскачивался с поврежденной ноги на здоровую, но не вмешивался. Толпа зрителей подбадривала дерущихся громкими криками, но кое-кто с тревогой посматривал на сторожа. Тот решил, что все довольны зрелищем, и молча наблюдал за происходящим. Старик прилагал все силы, чтобы донести руку с табаком до рта, при этом отбиваясь от обезумевшей Принцессы. Драка с участием обнаженной женщины производила отталкивающее впечатление, однако странным образом еще сильнее возбуждала.

— Пойдем, — позвал я своих спутников, но они даже не повернулись в мою сторону.

Из небольшого закутка, находившегося в дальней части клетки, послышался какой-то шум. Вскоре оттуда выбрался еще один старик. Раньше я его не замечал. Его плечи прикрывало одеяло, под которым я разглядел одеяние из грубой холстины. Разноцветные пряди в длинных седеющих волосах уже заметно потускнели, а лицо было испещрено глубокими морщинами. Я думал, что он отругает дерущуюся парочку. Но он подошел к прутьям клетки и посмотрел на нас слезящимися глазами. Закашлявшись, старик сплюнул темную слюну на солому и что-то проговорил на своем языке. Слова звучали необычайно тягуче, в них почти не было согласных. Хромой спек подошел к нему и, встав рядом, проговорил несколько слов на том же языке, а затем показал на нас. Старый спек наклонился поближе к прутьям и принюхался. Наши взгляды встретились. Он улыбнулся, обнажив коричневые зубы, и кивнул, словно встретил знакомого на улице. Затем он протянул ко мне руки ладонями вверх, будто приглашая или обращаясь с какой-то просьбой.

— Чегой-то ты делаишь? — заплетающимся языком спросил у меня Рори. — Заклин… заклинашь наш?

Я с ужасом посмотрел вниз. Моя рука, повинуясь чьей-то воле, чертила в воздухе какие-то знаки. И в моей памяти всплыли слова из сна: «Завтра тебе предстоит экзамен. Ты его пройдешь и тем подашь знак, что готов сражаться за наш народ». Я сжал левой рукой пальцы правой и буркнул:

— Просто судорога.

— Ага, — согласился Рори.

Старый спек, появившийся последним, кивнул мне. Потом отступил на шаг и ударил по своей груди ладонью, сложив ее так, чтобы звук получился громче. Схватка на полу клетки тут же прекратилась. Нищий и Принцесса поднялись на ноги. Мужчина торопливо сунул руку в рот, и я увидел, как заработал его язык, заталкивая табак за щеку.

Старик, который, похоже, был среди них самым главным, что-то сказал своим соплеменникам. Женщина принялась сердито спорить. Старик повторил. Он не повысил голоса и не изменил интонации, но все трое спеков отшатнулись от него. Женщина выпрямилась и громко возвестила:

— Я говорю, я говорю. Тихо. Слушайте.

— Эй, там, что вы задумали? — сердито осведомился сторож.

Он угрожающе взмахнул прутом, но спеки отошли вглубь клетки, и он не мог до них достать. Женщина, раскрасневшаяся от борьбы, с алеющей на плече длинной царапиной вдруг заговорила с неожиданным достоинством. И ее нагота перестала иметь значение. Пригладив ладонями гриву разноцветных волос, она произнесла громко и четко:

— Сегодня мы будем танцевать. Прямо сейчас. Танец нашего народа, танец Пыли. Для всех вас. Подойдите ближе, подойдите ближе. Смотрите танец. Только один раз! Смотрите сейчас. — Она поманила нас, предлагая приблизиться к клетке.

Сторож разинул рот.

— Что такое, что такое? — непонимающе вопрошал он, но спеки не обращали на него внимания.

Тогда он схватил замок, на который была заперта дверь клетки, и угрожающе им потряс, словно собирался войти внутрь. Нищий посмотрел на него через плечо, а потом все трое мужчин направились к деревянному закутку. Женщина встала посреди клетки так, чтобы ее не достал прут сторожа. Подняв вверх обе руки, она вновь заговорила своим звонким чистым голосом:

— Танец Пыли! Танец Пыли! Соберите всех для танца Пыли! Вам никогда не видеть его раньше! Вам никогда не видеть его снова! Давайте. Давайте все. Танец Пыли нашего народа!

Теперь она имитировала голоса зазывал. Похоже, девушка была гораздо умнее, чем мне показалось сначала. Зрители приблизились к клетке, не обращая внимания на крики сторожа:

— Отойдите! Отойдите! Не трогайте прутья! — Заметив, что мы его не слушаем, он завопил: — Танец Пыли диких спеков с далекого востока! Идите скорее! Только еще пятеро смогут посмотреть танец Пыли. Всего лишь пятеро смогут увидеть то, чего не увидит больше никто и никогда!

Однако его попытки заработать еще несколько медяков не принесли особого успеха. Впрочем, несколько глупцов заплатили ему деньги, и он тут же спрятал монеты в засаленный кошелек. Между тем женщина в клетке продолжала расхваливать танец, пока мужчины чем-то занимались в своем убежище. Очень скоро они вернулись, «переодевшись» для танца. Перья, опавшие листья, кусочки меха и ракушки свисали с бечевок, которыми они обвязали тела. Грязные волосы мужчины заплели в косы, так что те почти сливались с полосами, идущими вдоль позвоночника. Длинные серьги из дешевого металла почти касались плеч. Я понял, что все это они сумели сохранить только благодаря отчаянным стараниям.

Сторож надрывался изо всех сил:

— Никогда прежде такого не видели в городах Запада! Никогда прежде танец не исполнялся под крышей! Танец Пыли диких спеков. Леди и лорды, подходите. Подходите, чтобы посмотреть на…

Неожиданно его голос заглушил пронзительный вой женщины спеков, его подхватили мужчины, и вскоре он превратился в низкое пение. Каждый певец выводил свою ноту. Медленно, чуть шаркая ногами, мужчины заскользили вокруг женщины. Она стояла, подняв руки, словно ветви, и пела чистым приятным сопрано. И не имело никакого значения, что мы не понимали языка. Я слышал в ее песне завывание ветра и падающие с листьев капли дождя. Спеки плавно двигались, обходя женщину один раз, потом второй, третий. Толпа вплотную приблизилась к клетке, зачарованная необычным танцем и песней. В какой-то момент мужчины, словно услышав сигнал, сунули руки в висевшие на бечевке мешочки и вытащили оттуда по пригоршне тонкой темной пыли. Затем они принялись размахивать ладонями над головой, продолжая танцевать вокруг женщины.

Пыль просачивалась между пальцев и наполняла воздух. Неожиданно женщина взяла потрясающе высокую ноту, длившуюся невероятно долго, и на это время замерли все, а затем мужчины вновь продолжили свой танец вокруг Принцессы, то приближаясь к ней, то делая пару шагов назад. Они достали новую порцию пыли из мешочков и рассыпали ее в воздухе. Женщина раскачивалась, будто дерево на ветру, и толпа ахнула в восхищении, когда призрачный ветер пронесся под куполом шатра в удивительной гармонии с танцем. Пыль висела в воздухе, и некоторые зрители принялись чихать, что вызвало у остальных веселый смех.

А танец все продолжался и продолжался. Мне надоело наблюдать за бесконечным кружением, я устал, но выбраться из толпы не представлялось возможным. Нас буквально вжали в прутья клетки. Представление, устроенное женщиной, произвело самое сильное впечатление на Рори. Он вцепился обеими руками в прутья, словно решил остаться здесь навсегда. Я бросил взгляд в сторону сторожа, опасаясь, что он может ударить моего товарища по костяшкам пальцев, но толпа оттеснила сердитого служителя в сторону.

Наконец песня женщины и плавный речитатив мужчин достигли крещендо. Шаркающая походка спеков сменилась легким шагом, а затем неожиданно они побежали по кругу, даже дряхлый старик и хромающий инвалид, разбрасывая пригоршни пыли, которая поплыла над толпой. Коричневый порошок разъедал глаза, люди начали волноваться, кашлять и чихать. Я отвернулся от клетки и попытался выбраться из толпы — безнадежно. Я вдохнул пыль, и тут же в горле у меня запершило, а во рту появился отвратительный вкус. Сторож пронзительно кричал, приказывая спекам прекратить. Неожиданно они остановились.

Даже не посмотрев в его сторону, они молча собрались в центре клетки. Мужчины подняли мешочки и потрясли их, но они были пусты. Женщина быстро коснулась рукой головы каждого из них, словно благословляя. Потом они повернулись и, не обращая внимания на гомон толпы и дождь монет, посыпавшийся на пол клетки, направились к своему закутку, показав нам на прощание полосатые спины. Прежде чем войти внутрь, они сблизили головы, очевидно, о чем-то совещались.

Почти сразу же толпа начала расходиться, но прошло еще некоторое время, прежде чем мы сумели сдвинуться с места.

— Никогда не видел ничего подобного, — признался Трист, потирая костяшками пальцев покрасневшие глаза.

Я отвернулся в сторону и несколько раз сплюнул, пытаясь избавиться от отвратительного вкуса во рту. Не успел я вытереть губы платком, как начал отчаянно чихать. Вокруг кашляли люди. Рори продолжал цепляться за решетку.

— Да, она это что-то, — мечтательным голосом протянул он.

Приоткрыв рот, Рори не сводил глаз с женщины, наконец-то скрывшейся в глубине закутка.

— Ты ее хочешь? — Мы все повернулись, пораженные непристойным предложением сторожа, который приглушенным голосом обращался к Рори. — Я видел, как она на тебя смотрела, приятель. Ты ей понравился, да, понравился. Обычно я такие вещи не делаю, но… — Он посмотрел по сторонам, опасаясь, что его услышат другие посетители цирка. — Я могу устроить тебе встречу с ней. Наедине. Или с парочкой твоих друзей, если вы не станете ее обижать. Она красотка, и я не хочу ее испортить.

— Что? — тупо уставился на служителя Рори.

— Ты и сам знаешь, чего хочешь, приятель. Вот как мы все устроим. Ты сейчас дашь мне денег, а потом, примерно в полночь, когда толпа поредеет, вернешься сюда, и я отведу тебя к ней. Ей нужен только табачок. Спеки ужасно любят табачок. Она сделает для тебя все, что ты пожелаешь. Все, что угодно. А твои друзья могут посмотреть, если захотят.

— Это отвратительно, — скривился Орон. — Она же дикарка.

Сторож пожал плечами и стряхнул пыль с рубахи.

— Может, и так, приятель. Но некоторые мужчины любят диких женщин. Она так прокатит тебя, что ты никогда этого не забудешь. Ничего постыдного тут нет.

— Не делай этого, — тихо предупредил я Рори. — Она совсем не та, кем кажется. — Я не смог бы объяснить ему свои предчувствия.

Мой непутевый товарищ подскочил так, словно я ткнул его иголкой, и удивленно воззрился на меня. Он явно забыл о нашем присутствии, полностью поглощенный уговорами сторожа.

— Конечно нет, Невар. Неужели ты думаешь, что я полный болван?

Сторож утробно засмеялся:

— Вот если ты его послушаешь и упустишь свой шанс, то тогда и будешь полным болваном, приятель. Сделай это сейчас, пока ты еще молод, и тебе будет что вспомнить в старости.

— Пошли отсюда, — заныл Орон.

Орона не смущало, что другие кадеты сочтут его слабаком. И я был рад, что эти слова произнес он, а не я. Мы повернулись и направились к выходу.

— Приходи потом, без друзей! — прокаркал сторож нам вслед, но мы уже начали ввинчиваться в толпу. — Потом ты им расскажешь, как много они потеряли, — донесся до нас его приглушенный голос.

И в самый последний момент на него оглянулся не Рори, а Трист. Так вернутся они или нет? У меня возникло ощущение, что на этом их приключение со спеками не закончилось.

— Давайте посмотрим на остальных уродов и пойдем куда-нибудь еще, — предложил я.

— Мне нужно выпить пива, — заявил Рори. — В горло попало столько пыли, что ее нужно срочно смыть.

И он оставил нас, а я испугался, что Рори пойдет договариваться со сторожем. Я все равно ничего не могу сделать, сказал я себе, и только тут вспомнил, что пришел сюда, надеясь отыскать Эпини. Тщетно вертел я головой в поисках ее дурацкой шляпки. А толпа несла нас все дальше по проходу. Мы посмотрели на высокого человека, ходившего по углям, и на пожирателя жуков, а затем, в очередной раз оглянувшись, я обнаружил, что мои товарищи исчезли. На короткий миг у меня перед глазами возник Рори, сжимающий в объятиях обнаженную женщину, и я почувствовал острую зависть, смешанную с отвращением. Но я заставил себя двигаться дальше.

Постепенно мне удалось выбраться из толпы. Я опять несколько раз сплюнул, но отвратительная пыль спеков словно бы обволокла гортань, и у меня снова начался приступ кашля.

С трудом отдышавшись, я посмотрел по сторонам, и оказалось, что ноги принесли меня в самый дальний угол шатра. Все самое интересное находилось неподалеку от входа, здесь же меня поджидали куда менее любопытные экспонаты. Женщина шевелила изуродованными желтыми пальцами и кудахтала как курица. Человек-насекомое сидел в крошечной палатке из москитной сетки, а по нему ползали тараканы, жуки и пауки. Он со смехом посадил гусеницу на верхнюю губу, словно это усы. Все было слишком спокойным и мирным. Толпа равнодушно проходила мимо.

Толстяк встал со стула и принялся вращать плечами, чтобы заставить шевелиться свой обнаженный живот. Я внимательнее посмотрел на него. Он был гораздо толще Горда, и все его грузное тело покрывал толстый слой жира, оттого оно ярко блестело в свете ламп. У мужчины были самые настоящие женские груди, а голое брюхо свисало над поясом полосатых штанов, как фартук. Даже щиколотки у него были толстыми, и складки плоти болтались над стопой. Рядом разлеглась на диване тучная женщина, одетая в короткую плиссированную юбку и весьма фривольный лиф без рукавов. Привычным жестом она протянула руку к вазочке с конфетами, стоявшей перед ней на низком столике. Судя по огромному количеству пустых коробок из-под всевозможных сладостей, женщина поглощала их непрерывно. Она показалась мне непристойно раскрашенной. Женщина заметила, что я смотрю на нее, и послала мне воздушный поцелуй.

— Смотри, Эрон, сын-солдат. Ты пришел полюбоваться на сладкую Конфетку? — Она поманила меня к себе. Жир на ее пухлых руках задрожал, и я сразу же вспомнил древесного стража из моего сна. Я невольно отступил на шаг, и она рассмеялась. — Не бойся. Подойди поближе, милашка. Я тебя не укушу. Если только ты не сладкий, как сахар.

Толстяк опустился на стул, повернул голову в мою сторону и улыбнулся. Его лицо было невероятно оплывшим, даже лоб казался тяжелым. В этот момент вокруг не оказалось других посетителей.

— Значит, солдат, да? — заговорил толстяк. — Ну конечно, теперь я вижу, какая у него выправка. Из каких войск? Артиллерия?

— Я из каваллы. Кадет Королевской Академии, — четко, по-военному, ответил я, но тут же осекся.

Являлся ли я все еще кадетом? Через несколько дней меня отчислят. Однако толстяк не обратил внимания на мою заминку.

— Кавалла! Неужели? Когда-то я и сам был офицером каваллы, хотя теперь ты мне вряд ли поверишь. Всадники Дженсена. Я начинал горнистом и был тогда не выше блохи и тощ, как гончая. Могу спорить, ты мне опять не веришь, верно? — Он говорил так небрежно, словно мы встретились на стоянке наемных экипажей, а не в балагане, где он выставляет напоказ свое уродство, и в нашей беседе нет ничего необычного.

Я почувствовал смущение и, потупившись, едва слышно проговорил:

— Да, в это трудно поверить, сэр.

— Сэр, — едва слышно повторил он. Потом снова улыбнулся, и на его пухлом лице появились отталкивающего вида складки. — Прошло много времени с тех пор, как молодой солдат называл меня так. Когда со мной случилось это несчастье, я был лейтенантом. И мне прочили прекрасное будущее. Всего через месяц или два должна была появиться вакансия, и я бы получил чин капитана в полку моего отца. Я был так счастлив. Тогда мне казалось, что так оно будет всегда. — Его лицо изменилось — он погрузился в воспоминания, и в глазах появилось отсутствующее выражение. Потом он вновь посмотрел на меня. — Но ты парень из Академии. Могу спорить, что ты не слишком высокого мнения о человеке, который выслужился из рядовых. Мой отец начинал простым солдатом, но ему удалось стать старшим сержантом. Когда я получил лейтенантский чин, он был просто счастлив. Он с моей старой мамой продали почти все, что у нас было, и купили мне чин. Я ужасно удивился, когда узнал об этом.

Он замолчал, и свет в его глазах померк.

— Ну, мой отец всегда был удачливым торговцем, — вздохнул он и хрипло откашлялся. — Не сомневаюсь, что он получил хорошую цену, когда продал офицерский патент. — Он увидел, как я удивлен, и горько рассмеялся, а потом с усмешкой указал на свое тело. — После того как со мной это случилось, что мне оставалось делать? Моя карьера закончилась. Я вернулся на Запад, рассчитывая, что меня приютит моя семья, однако они даже не стали со мной разговаривать. Более того, они меня вообще не признали. Мой отец заявил, что его сын погиб в сражении со спеками. Наверное, он был не так уж далек от правды. Именно из-за чумы спеков я стал таким.

Он с трудом встал, пошатываясь, подошел к краю помоста и уселся, спустив ноги вниз. Его старые туфли едва не лопались по швам, потому что слишком толстым и широким ступням не хватало там места. Мне хотелось оказаться как можно дальше отсюда, но я не мог просто повернуться и уйти. Хорошо бы его отвлекли другие зрители, подумал я. Мне не нравилось, что он оказался словоохотливым и дружелюбным, и приходилось делать вид, будто я верю его словам.

— И я перебрался в город. Начал просить милостыню на перекрестках, но никто не верил толстяку, твердившему, что умирает от голода. Тем не менее так бы и произошло, если бы мне не дали это место. В некотором смысле похоже на службу в кавалле. Встаешь, отрабатываешь свою смену, ешь, идешь спать. Прикрываешь других. Стараешься держаться вместе со всеми. Ведь это старинная традиция каваллы — мы должны приглядывать друг за другом. Я прав, солдат?

— Правы, — выдавил из себя я. У меня появилось ощущение, что он пытается завязать со мной дружеские отношения, о которых я даже слышать не хотел. Мне следовало поскорее уходить. — Мне пора. Я ищу свою кузину.

Меня вновь охватило чувство вины. Я изобретал предлог, чтобы уйти, а сам совершенно забыл про Спинка и Эпини и об опасностях, грозящих ей.

— Да, правильно, ему нужно идти, — заметила Конфетка со своего дивана. Она вытащила откуда-то очередную желтую коробку со сладостями и теперь развязывала голубую ленточку. Она говорила, даже не глядя в нашу сторону: — Он знает, что ты попросишь у него денег. «Я был в кавалле, дай мне монетку». Трогает до слез. Слишком часто я это слышала.

— Заткнись, старая толстая шлюха! — рявкнул мужчина. — Это правда! Я был в кавалле, и меня все считали хорошим солдатом. Да, я выслужился из рядовых, но не стыжусь этого. Я честно заработал каждый свой чин. Мне ничего не давали задаром только из-за того, что я сынок благородных родителей. Я своим потом и кровью заслужил лейтенантское звание. Смотри сюда, солдат. Ты ведь узнаешь настоящего кавалериста, правда? И дашь немного денег старому товарищу по оружию, чтобы он мог выпить чего-нибудь покрепче пива. Здесь холодно работать в зимнее время. Мужчине иногда нужно выпить чего-нибудь крепкого, ведь мне столько пришлось испытать.

Толстяк с огромным трудом поднялся на ноги. Из кармана он вытащил чистую тряпицу и развернул ее. Внутри оказались блестящие лейтенантские нашивки. Я смотрел на них, прекрасно понимая, что они, скорее всего, фальшивые, как драгоценности, которые надевают люди на праздник Темного Вечера. Толстяк протер нашивки, а затем сделал так хорошо знакомый мне жест заклинания — «Держись крепко». По моей спине пробежал холодок. Конечно, он мог подглядеть жест у солдат каваллы, как Эпини, но в его движении чувствовалась такая уверенность, что я тут же поверил ему.

Он поднял на меня глаза и увидел, что я растерян. Толстяк горько улыбнулся.

— Я всего лишь старый солдат, выслужившийся из рядовых, сынок. Меня не посылали в Королевскую Академию, и у меня никогда не было таких возможностей, какие есть у тебя. Если бы не чума, я бы до сих пор служил где-нибудь на Востоке. Но я заболел и оказался здесь. У меня есть еда и работа, если это можно так называть, — разгуливать полуголым перед веселящейся толпой, чтобы обыватели могли посмеяться надо мной, ведь каждый уверен, что с ним такого не случится. Каждую ночь у меня есть крыша и постель. Но больше нет ничего. А когда-то я был кавалеристом. Да, сэр, это правда.

Я обнаружил, что моя рука сама нырнула в карман. Вытащив деньги, я сунул их толстяку, повернулся и побежал. Он поблагодарил меня и крикнул вслед:

— Главное, сделай так, чтобы они не послали тебя в лес, мальчик! Найди себе теплое местечко на Западе, где ты сможешь без лишнего героизма считать мешки с зерном и гвозди для подков! Держись подальше от Рубежных гор.

Я не мог найти выхода из шатра. Проталкиваясь сквозь толпу, собравшуюся возле девушки — метательницы ножей, я уже перестал обращать внимание на недовольные взгляды, которыми награждали меня окружающие. Какой-то женщине я наступил на ногу, и она разразилась отборной бранью. Потом я вновь прошел мимо клетки со спеками, но возле нее уже почти никого не было. Мужчины бессмысленно слонялись подальше от железных прутьев. Женщина исчезла. Я прикинул, что время подошло к полуночи, — наверное, Рори и Трист вернулись за ней.

Наконец я оказался перед выходом из шатра. Мне не хотелось думать о том, что мои товарищи остались с дикаркой из племени спеков. Толстяк, поведавший мне о своем солдатском прошлом, странным образом напомнил о том, что нас всех ждет. Наш дозор отчислят из Академии только для того, чтобы сохранить равновесие политических сил. А поскольку это не афишируется, то в моих бумагах будет написано о неуспеваемости, и исключение станет позором. Я сомневался, что отец купит мне офицерский чин. Скорее всего, он сурово скажет, что у меня был шанс и теперь я должен пойти в армию рядовым, как сыновья других простых солдат. И я не смогу рассчитывать на достойный брак или на должность офицера, мне уже не покрыть себя славой, командуя войсками короля. Я подумал: не следует ли мне вернуться завтра к Моу с просьбой рекомендовать меня в разведку?

Тяжело вздохнув, я вышел из теплого душного шатра в морозную ночь. Стало еще холоднее, но людей только прибавилось, и я вдруг понял, что у меня нет шансов найти Эпини, или Спинка, или кого-нибудь еще в таком хаосе. И даже если я сумею разыскать кузину, ее репутацию уже не спасти. Лучше вернуться в казарму и сделать вид, будто я не видел записки своего друга. Весь мир показался мне вдруг мрачным, холодным и злым, я не видел вокруг ни одного дружелюбного лица. Я посмотрел в небо, но из-за яркого света множества факелов слабое сияние далеких звезд было просто не видно. Нет, город — это поистине ужасное место. Я решил, что мне нужно поскорее пересечь Большую площадь, где-нибудь там я найду стоянку наемных экипажей и отправлюсь в Академию.

Было уже поздно. После долгого пребывания в шатре я оказался под открытым небом и почувствовал себя удивительно одиноким в толпе. Для меня праздник Темного Вечера закончился. Мне хотелось вернуться в казарму и оказаться в знакомой спальне. Однако толпа не давала мне идти в нужном направлении, люди кричали, веселились, заставляя меня двигаться вместе с ними. Я засунул руки поглубже в карманы шинели, опустил голову и начал решительно пробиваться вперед. Я больше не пытался отыскать Эпини или Спинка. У меня не осталось почти никаких шансов встретить знакомое лицо. И как только я пришел к такому выводу, толпа раздалась в стороны и я увидел нескольких кадетов в шинелях Академии, стоявших ко мне спиной. Я поспешил к ним, непонятно почему уверенный, что это мои друзья. Внезапно я ужасно захотел провести остаток вечера вместе с ними. Мне было нечего терять. Но тут один из них крикнул:

— Давай! Заканчивай! Будь мужчиной!

Трое других подхватили:

— Пей до дна! Пей до дна!

Нет, они были совсем не похожи на моих друзей.

Дождавшись, когда мимо пройдет группа музыкантов, я направился к кадетам и сразу узнал третьекурсников, которых уже видел раньше. Среди них были Джарис и Ордо. Я торопливо отвернулся и собрался было продолжить свой путь к стоянке наемных экипажей, но тут услышал жалобный голос:

— Я не могу! Мне плохо. С меня хватит!

— Нет-нет, мой мальчик! — Голос Джариса был полон веселья. — Выпей до дна. Выпей, и мы найдем тебе женщину. Как обещали.

— Но сначала нужно доказать, что ты мужчина. Пей до дна!

— В бутылке уже совсем немного. Ты выпил больше половины!

Я узнал голос Ордо. Остальные кадеты вновь принялись уговаривать мальчишку. Я знал, что Колдер не сможет отказаться. Он очень нуждался в дружбе и всеми силами добивался одобрения окружающих. Завтра ему будет очень плохо. Что ж, он получит по заслугам.

Я хотел уйти, но какое-то нехорошее предчувствие заставило меня остановиться, чтобы посмотреть, чем все это закончится, словно на сегодня мне было еще недостаточно отвратительных спектаклей. В толпе вновь на несколько мгновений образовался просвет, и я увидел Колдера, стоявшего в окружении кадетов с бутылкой в руке. Мальчишка едва держался на ногах, однако поднес горлышко к губам и стал пить. Он зажмурил глаза, словно ему было больно, и его адамово яблоко заходило вверх-вниз.

— Пей до дна, до дна, до дна! — вновь закричали кадеты. Толпа загородила Колдера, и я зашагал прочь. Послышались громкие вопли и рев одобрения: — Ты настоящий мужчина, Колдер! Ты это сделал! — Они принялись аплодировать, но потом презрительно расхохотались. — Ну, все в порядке, парни! Сегодня он больше не будет бегать за нами! Пошли к леди Парра. Теперь, без этого щенка, она нас впустит.

И все пятеро, радостно хихикая, поспешили раствориться в толпе. Колдера среди них не было. Наверное, он потерял сознание. Я не имел к произошедшему никакого отношения. Конечно, кто-то за это ответит, и я не сомневался, что козлом отпущения окажется кто угодно, но только не сынок полковника. И чем дальше я буду держаться от мальчишки, тем лучше мне будет. Но я вновь повернулся и стал пробираться к Колдеру.

Он неподвижно лежал на земле лицом вверх. Одной рукой мальчишка все еще сжимал горлышко бутылки. Это было дешевое крепкое пойло, а не вино или пиво, и меня передернуло от неприятного запаха. Колдер не шевелился. В неровном свете факелов его лицо приобрело цвет грязного снега. Рот был слегка приоткрыт, лицо перекошено, на шее все еще висела маска домино. Неожиданно его живот и грудь стали бурно вздыматься, мальчишка задергался. Из уголка рта потекла темная жидкость. Он слабо закашлялся и с хрипом втянул в себя воздух, затем вновь застыл в неподвижности. От него уже сильно воняло рвотой, все штаны были перепачканы.

Я не хотел до него дотрагиваться. Но мне приходилось слышать, что можно умереть, захлебнувшись собственной рвотой. Я не настолько ненавидел Колдера, чтобы позволить ему умереть от собственной глупости. Поэтому я присел рядом с мальчишкой на корточки и перевернул его на бок. Как только я это сделал, он вдруг глубоко вдохнул, а потом у него началась бурная рвота. Затем он вновь перекатился на спину. Его глаза так и не открылись. Меня поразило, какой он бледный. Сняв перчатку, я коснулся его лба. Кожа была холодной и влажной, а не горячей, как обычно бывает после выпивки. И вновь, почувствовав мое прикосновение, он вздохнул.

— Колдер! Колдер! Очнись. Ты не можешь здесь оставаться. Тебя затопчут, или ты замерзнешь. — Люди равнодушно обходили нас, не обращая внимания на распростертого на земле мальчишку. Женщина в лисьей маске рассмеялась, но никому не пришло в голову предложить свою помощь. Я встряхнул мальчишку. — Колдер! Вставай! Я не могу торчать тут с тобой всю ночь. Поднимайся на ноги.

Он вздохнул, и его ресницы затрепетали. Я схватил мальчишку за ворот шинели и посадил.

— Очнись! — рявкнул я.

Он слегка приоткрыл глаза, но потом веки вновь опустились. — Я это сделал, — едва слышно пробормотал он. — Сделал. Я все выпил! Я мужчина. Дайте мне женщину. — Он говорил все тише, а его лицо по-прежнему оставалось неестественно бледным. — Мне плохо, — неожиданно заявил он. — Я заболел.

— Ты пьян. Тебе нужно домой. Вставай и иди домой, Колдер.

Он поднес обе руки ко рту, а потом скрючился и крепко прижал ладони к животу.

— Я болен, — простонал он и вздрогнул.

Если бы я его не поддерживал, он бы вновь упал на землю. Я встряхнул Колдера, его голова болталась из стороны в сторону. В этот момент рядом с нами остановился мужчина и посмотрел на мальчишку.

— Тебе нужно отвести его домой, сынок, чтобы он хорошенько отоспался. Нельзя было давать ему столько пить.

— Да, сэр, — автоматически ответил я, хотя и не собирался ничего этого делать.

Однако я не мог уйти и бросить его на снегу. Я решил, что нужно оттащить мальчишку туда, где его не затопчут и где он не замерзнет, ибо я чувствовал, что мороз крепчает.

Взяв Колдера за запястья, я попробовал тащить его за собой, но он болтался, как тряпичная кукла. Тогда, обняв одной рукой мальчишку за талию, я положил его руку себе на плечо и поставил на ноги. Получилось неудобно, поскольку я был заметно выше.

— Шагай, Колдер! — гаркнул я ему в ухо, и он что-то пробормотал в ответ.

Мы побрели через площадь к стоянке наемных экипажей. Он пытался перебирать ногами и все время что-то лепетал.

В ту ночь я в полной мере оценил размеры Большой площади. Мы медленно продвигались вперед, но иногда толпа заставляла нас останавливаться. Один раз нам пришлось обогнуть огромный участок, огороженный веревкой, где вовсю танцевали сотни людей. Большинство не попадали в ритм музыки, на лицах у некоторых застыла недовольная гримаса, словно они не получали никакого удовольствия от праздника, но, невзирая на это, все продолжали бессмысленно подпрыгивать и размахивать руками.

У Колдера случился еще один приступ рвоты, и он едва не испортил юбку какой-то леди. Я держал его за плечи, пока жидкость бурной струей вырывалась изо рта, — хорошо еще, что джентльмен, сопровождавший даму, молча увел ее прочь. Когда Колдер немного пришел в себя, я потащил его дальше. В конце концов мы добрели до одного из замерзших фонтанов, и я усадил мальчика спиной к каменной чаше. К моему сожалению, воды в ней не оказалось. Вытащив из кармана платок, я кое-как вытер ему лицо и нос, после чего выбросил испорченную тряпицу.

— Колдер! Колдер, открой глаза. Тебе нужно встать и идти самому. Я не могу тащить тебя до дома.

Он ничего не ответил, мальчишку била крупная дрожь. Его лицо было бледным, кожа оставалась влажной. Я пожал плечами и пошел прочь, оставив Колдера у фонтана, словно никому не нужную груду грязного белья. По сей день не знаю, что заставило меня вернуться. Он был сам во всем виноват, и я, естественно, не чувствовал себя хоть чем-то ему обязанным. Более того, я терпеть не мог этого сплетника, вруна и избалованного щенка. И все же я не мог бросить его, хотя ничего другого он не заслуживал. И я вернулся.

Больше я не пытался заставить его идти самостоятельно. Взвалив Колдера на плечо, словно он был раненым, я понес его через площадь. Так у меня получалось гораздо быстрее, поскольку люди стали расступаться перед нами. С трудом добравшись до стоянки экипажей, я был вынужден пристроиться в хвост длиннющей очереди. На улицах все еще было полно пешеходов, поэтому экипажи двигались крайне медленно.

Когда наконец подошла наша очередь, возница потребовал плату вперед, иначе он наотрез отказывался куда бы то ни было нас везти. Я принялся выворачивать карманы, проклиная себя за то, что бездумно отдал почти все свои деньги толстяку.

— Колдер! У тебя есть деньги? — спросил я, встряхнув мальчишку.

Между тем к экипажу подошла элегантная пара, мужчина вытащил золотую монету, и возница, тут же соскочив на землю, охотно распахнул перед ним дверцу. Несмотря на мои сердитые протесты, возница забрался на козлы и тряхнул поводьями.

Уж не знаю, что стало бы с нами в ту ночь, но тут вмешалась судьба. На место укатившего экипажа подъехал другой, и оттуда вышла очередная изящная пара. Мужчина в модном шелковом цилиндре нежно поддерживал под локоток красивую леди в бальном платье, поверх которого была наброшена роскошная меховая накидка. Она что-то недовольно пробормотала, но мужчина лишь покачал головой и проговорил:

— Мне очень жаль, Сесиль, но ближе экипаж подъехать не сможет. До дома генерала Скорена нам придется дойти пешком.

И только услышав голос, я узнал доктора Амикаса из Академии. Правда, выглядел он совсем не так, как в тот вечер, когда занимался синяками Горда. Вероятно, моя шинель привлекла его внимание, поскольку он бросил в мою сторону быстрый взгляд, и тут, заметив Колдера, доктор Амикас с отвращением воскликнул:

— Ради милости доброго бога! Кто отпустил щенка в город в такую ночь?

Он не рассчитывал получить от меня ответ. А я стоял молча, надеясь, что доктор меня не узнает, поскольку мне не хотелось оказаться потом причастным к неприятностям Колдера. Жена доктора была ужасно недовольна задержкой, но он успокаивающе похлопал ее по руке и обратился ко мне:

— Отвези его домой. И накрой шинелью, глупец! Он слишком сильно замерз! Сколько он выпил? Наверняка больше бутылки. Я уже видел, как молодые кадеты умирали оттого, что так напивались!

Его слова напугали меня еще сильнее, и я выпалил:

— Доктор Амикас, у меня нет денег на экипаж. Вы нам поможете?

Мне показалось, что доктор меня ударит, таким гневным взглядом он меня наградил. Потом он засунул одну руку в карман, а другой схватил возницу за рукав.

— Эй, кучер, отвези этих двух юных идиотов в Королевскую Академию. Я хочу, чтобы ты доставил их прямо к дому полковника Стита, ты меня слышишь? Только туда, что бы они тебе ни говорили.

Доктор вложил деньги в руку возницы и повернулся ко мне.

— Полковника Стита не будет сегодня дома, кадет, а посему можешь считать, что твоя счастливая звезда тебя бережет. Но не вздумай оставить мальчика у порога! Проследи, чтобы слуги Стита уложили его в постель. И скажи им, что я велел дать ему выпить две пинты горячего мясного бульона. Ты понял? Две пинты горячего крепкого бульона! А теперь поезжай!

Возница неохотно распахнул для нас двери, поскольку совершенно не желал пачкать свой роскошный экипаж, а от Колдера воняло дешевой выпивкой и рвотой. Я попытался поблагодарить доктора, но он брезгливо отмахнулся от меня и, снова взяв жену под руку, повел ее в сторону площади. Только с помощью кучера мне удалось засунуть Колдера в экипаж. Оказавшись внутри, он повалился на пол и остался там лежать, точно мокрая полудохлая крыса. Я устроился на одном из сидений, возница захлопнул дверцу и взобрался на козлы. Довольно долго нам пришлось ждать, пока его экипаж сумеет выехать со стоянки — улица была полностью забита всевозможными каретами и тележками, да и пешеходы не желали уступать никому дорогу. Наконец мы тронулись с места и покатили в сторону Академии. До меня постоянно доносились грубые окрики и брань, это возницы переругивались друг с другом.

Чем дальше мы отъезжали от площади, тем темнее становилось вокруг и более свободной делалась дорога. Вскоре возница пустил лошадей рысью, и мы стремительно помчались по улицам. Периодически свет уличных фонарей проникал в карету, и я толкал Колдера ногой. Он стонал в ответ, и я облегченно вздыхал — мальчишка жив. Мы уже подъезжали к Академии, когда я услышал, как он закашлялся и недовольно спросил:

— Где мы? Мы скоро приедем?

— Мы почти дома, — успокаивающе сказал я.

— Дома? Но я не хочу домой! — Колдер попытался сесть. Когда это ему удалось, он принялся тереть глаза. — Я думал, что мы едем в бордель. Мы ведь поспорили, помнишь? Ты сказал, что я не смогу выпить целую бутылку, но если у меня получится, вы отведете меня в лучший бордель в городе.

— Я ничего тебе не обещал, Колдер.

Он поднял голову и посмотрел на меня. От него так разило дешевой выпивкой и рвотой, что я вынужден был отвернуться.

— Ты не Джарис! Где он? Он обещал мне женщину! И я… А кто ты? — Неожиданно он сжал ладонями виски. — Клянусь добрым богом, мне плохо. Ты меня отравил.

— Не вздумай блевать в экипаже. Мы уже совсем рядом с домом твоего отца.

— Но… Что случилось? Почему они… я…

— Ты слишком много выпил и потерял сознание. Я везу тебя домой. Больше я ничего не знаю.

— Подожди. — Он, неуклюже перевалившись, встал на колени, пытаясь получше рассмотреть мое лицо. Я отодвинулся назад. Тогда он вцепился в лацканы моей шинели. — Ты от меня не спрячешься. Эй, да я тебя знаю. Ты упрямый Бурвиль из ублюдочных новых аристократов. Тот самый, с камнем. И ты испортил мне весь праздник Темного Вечера. Мои друзья сказали, что я могу пойти с ними! Они обещали, что сделают меня мужчиной этой ночью.

Я взял мальчишку за запястья и рывком оторвал его от своей шинели.

— Чтобы стать мужчиной, требуется нечто большее, нежели одна ночь и бутылка дрянной выпивки. И убери руки, Колдер. А если еще раз посмеешь назвать меня ублюдком, я потребую от тебя удовлетворения, несмотря на твой возраст и отца!

И я оттолкнул его ногой.

— Ты меня ударил! Ты сделал мне больно! — Он взвыл, а когда карета наконец остановилась, разрыдался.

Мне уже было все равно — он окончательно вывел меня из терпения. Добираясь до двери, я наступил ему на пальцы, но даже не подумал извиниться. Спрыгнув на землю, я не стал дожидаться, когда возница спустится с козел и поможет мне. Схватив Колдера за плечи, я вытащил его наружу, и он стукнулся задницей о мерзлую землю. Как только я захлопнул дверцу, возница тут же щелкнул кнутом, и экипаж укатил прочь. Ему не хотелось иметь с нами дело, к тому же я не сомневался, что он спешит вернуться в город, чтобы еще подзаработать.

— Вставай! — приказал я Колдеру.

Меня вдруг охватила ярость. Наглость мальчишки оказалась последней каплей, упавшей и в без того переполненную чашу негодования и ненависти. Вот он — такой же сын-солдат, как и я, только без совести и чести. Однако отец поможет ему попасть в Академию, а потом купит чин, несмотря на то что сынок будет пить и бегать по шлюхам, вместо того чтобы учиться. И Колдер станет офицером, а я буду сам чистить собственную лошадь и есть пищу, сваренную в котелке, пытаясь дослужиться хотя бы до сержанта. Этот наглец получит жену из хорошей семьи и с прекрасными манерами. Возможно, ею станет моя кузина Эпини. В этот момент мне показалось, что это будет достойным исходом для них обоих. Я посмотрел на прекрасный дом полковника Стита, стоящий на территории Академии, и понял, что постучу в высокую белую дверь в первый и последний раз. Мне с трудом удалось втащить Колдера по мраморным ступеням лестницы, а когда я его отпустил, он повалился на землю, словно мешок с мукой.

— Ты во всем виноват, кадет Невар Бурвиль, — бормотал он. — Ты за все ответишь. Клянусь. Тебе это не сойдет с рук.

— Это ты заплатишь, — резко ответил я. — Голова у тебя будет болеть так, словно по ней стучат десятки молотов. И ты не сможешь вспомнить ни одной минуты сегодняшнего праздника.

Мне пришлось стучать в дверь полковника раз десять, прежде чем внутри послышались какие-то звуки. Наконец дверь распахнулась. На пороге стоял мужчина с расстегнутым воротничком, от него пахло вином и пряностями. Видимо, оставленные в доме слуги тоже устроили себе праздник. Ему явно не хотелось прерывать вечеринку даже после того, как он увидел сидящего на ступеньках грязного Колдера.

— Доктор Амикас велел передать, чтобы его уложили в постель, но прежде ему следует дать две пинты горячего мясного бульона. Он сильно замерз и очень много выпил. Доктор сказал, что видел, как молодые кадеты умирали, так сильно перебрав спиртного.

Как только я замолчал, Колдера вырвало прямо на ступеньки. Отвратительное зловоние накрыло меня, словно колпаком. Слуга отшатнулся. Повернув голову, он закричал:

— Кейтс! Моррей! — В дверях появились два молодых парня, и он распорядился: — Отнесите молодого хозяина в постель, разденьте и приготовьте горячую ванну. Скажите повару, чтобы подогрел мясной бульон. Один из вас должен сбегать к конюху, пусть он приведет в порядок ступеньки, пока эта гадость не замерзла. И вы! Как вас зовут, сэр?

Я уже собрался уходить. Обернувшись, я бросил через плечо:

— Кадет Невар Бурвиль. Но я лишь привез Колдера домой. Не я его напоил.

Однако слуга не обратил на мои последние слова никакого внимания.

— Невар Бурвиль, — медленно проговорил он с такими интонациями, будто мое имя было столь же омерзительно, как и запах, исходящий от Колдера.

Слуги потащили мальчишку в дом, управляющий последовал за ними и закрыл дверь, даже не попрощавшись со мной.

Я осторожно спустился по лестнице, стараясь не ступить в вонючую слизь. Ночь вдруг показалась мне слишком темной и холодной. Я шел в полнейшей тишине, которую нарушал лишь скрип снега под моими сапогами. Когда я приблизился к Карнестон-Хаусу, то увидел, что горит лишь один фонарь у входа. Камин в холле первого этажа почти прогорел, а подбросить туда дров было некому — за столиком сержанта Рафета оказалось пусто. Я поднялся по лестнице, радуясь, что на каждой площадке горит лампа. Все комнаты, отведенные нашему дозору, были погружены в темноту.

— Спинк! — позвал я, но ответа не получил.

Он до сих пор не вернулся, а это означало, что его сомнительное приключение с Эпини продолжается.

Я в кромешной темноте добрался до своей койки, разделся и, бросив одежду на пол, юркнул в постель. В комнате было холодно, одеяло успело промерзнуть, и мне никак не удавалось согреться. Однако я слишком сильно устал и потому уснул, и меня тут же принялись терзать кошмары один за другим. Вот я оказался голым на карнавале, и все знали, что меня исключили из Академии. Появился мой отец.

— Будь мужчиной, Невар! — сурово сказал он, но я в ответ разрыдался, как маленький ребенок.

Мне снился сон о Рори и женщине спеков. Несколько раз я просыпался, когда возвращались мои товарищи. Они громко смеялись, от них пахло вином и пивом, а мой желудок протестующе сжимался. После вечера, проведенного с Колдером, выпивка будет еще долго вызывать у меня отвращение. Я повернулся на другой бок и наконец-то крепко заснул. И почти сразу мне приснился яркий и чувственный сон.

Всем юношам снятся подобные сны. В них нет ничего постыдного. Мой сон был полон сладострастия и удивительных подробностей. Все мои чувства — обоняние, слух, осязание, зрение — обострились до предела, и каждое из них говорило о женщине, лежавшей рядом со мной. Она крепко обхватила меня своими гладкими бедрами, а я слышал звуки, прикасался и видел. Все мои чувства были полны женщиной. Я лениво поглаживал пальцами ее пятнистую грудь. Ее соски были темными и упругими. Оказалось, что у нее темный язык, изо рта пахнет цветами и лесом, а вкус губ навевал воспоминания о спелых фруктах в теплый летний день. Ее гибкое тело готово было принять меня. Мы спаривались как животные, без колебаний и сомнений, совершенно не сдерживаясь.

Она была моей наградой за предательство собственного народа. Я лежал на ее дивном, мягком теле, мое лицо покоилось между пятнистых грудей. Я наслаждался ее плотью, восхищаясь округлыми формами. А когда все закончилось, она продолжала прижимать меня к себе. Она целовала меня с такой чувственностью, о которой я прежде даже мечтать не мог. Ее руки ласкали мою бритую голову, а потом крепко вцепились в длинную прядь на затылке.

— Ты пересек границу, теперь ты мой, — донесся до меня голос древесного стража.

Я проснулся со стоном. Несмотря на праздник, на следующее утро нас, как всегда, разбудили барабаны. Но меня еще несколько мгновений преследовали воспоминания о манящей женщине. Потом я ощутил отвращение к себе, словно это страстное совокупление происходило на самом деле. Ни один мужчина не в силах контролировать свои сны. Тем не менее я ощущал стыд — как я мог такое себе представить да еще испытать наслаждение? Вокруг стонали кадеты, закрывая подушками головы. Никто не хотел вставать.

Я вновь погрузился в сон и проснулся только после того, как солнечный свет залил нашу комнату. Тогда я неохотно встал. Впрочем, я выглядел лучше, чем большинство моих товарищей. Нет, усталость и тоска не прошли, но я по крайней мере не страдал от похмелья. Когда пришло время ланча, я надел форму, все еще влажную после вчерашних приключений. Половина столов пустовала. Спинк был одним из немногих кадетов, присоединившихся ко мне. Я не успел с ним поговорить до этого, поскольку он рано встал и отправился прогуляться. Мы сидели с ним рядом, и он все время чему-то улыбался, постукивая пальцами по столу.

— Эпини? — тихо спросил я.

Он посмотрел на меня чуть мутными от недосыпа глазами, однако я не увидел в них печали.

— Я ее не нашел, — после короткой паузы сообщил он. — Сначала я пытался, но потом понял, что это бесполезно. Быть может, ей хватило ума остаться дома. Тебя мне тоже не удалось найти. Слишком много людей. Ты спросишь, как у нее дела, когда будешь писать следующее письмо дяде?

— Обязательно. — Я сообразил, что вчера так и не отправил ему весточку.

Кроме того, я не получил письма и от него. Что ж, с плохими новостями можно не торопиться, как любит говорить мой отец, а сейчас все мои новости были плохими. Мне очень хотелось рассказать Спинку о беседе с капитаном Моу. Но тогда мне пришлось бы поведать и о том, что все наши мечты пошли прахом, поэтому я отбросил эту мысль. Я все еще на что-то надеялся и боялся вслух говорить о нашем исключении, словно мои слова могли навлечь на нас проклятье. Мои мысли перескочили на нечто менее неприятное.

— Ну, ты хотя бы неплохо провел время, — хмыкнул я и доложил о том, как вернулся в Академию с Колдером.

Я думал, Спинк будет смеяться, но он помрачнел.

— Вероятно, ты спас ему жизнь, но мы все знаем, какой гад этот Колдер. Он не ценит то, что для него делают.

Наш разговор прервал Орон, с опозданием присоединившийся к нашей трапезе. Он выглядел бледным, под глазами темнели круги. Руки Орона слегка тряслись, когда он накладывал еду на свою тарелку. Потом он грустно улыбнулся.

— Оно того стоило, — ответил Орон на наш немой вопрос.

— А Рори вернулся к женщине спеков? — прямо поинтересовался я.

Орон смущенно уставился в свою тарелку.

— Рори и Трист, — признался он, а потом выпалил: — На самом деле мы все вернулись. Это было потрясающе.

Не думаю, что Спинк понял, о чем мы говорим.

— На самом деле весь праздник Темного Вечера был потрясающим! — с энтузиазмом согласился Спинк, чем очень меня удивил. Он был в таком хорошем настроении, что я не мог на него смотреть. Казалось, он совершенно забыл об угрозе возможного исключения. Не замечая моего изумленного взгляда, Спинк продолжал: — Никогда в жизни я не видел ничего подобного. Я даже не представлял себе, что на свете столько людей — ну, вы понимаете, что я имею в виду.

Никогда прежде я не оказывался в такой огромной толпе и не пробовал столь замечательной еды. Я видел женщину, чей наряд состоял только из бумажных цепочек! Ее спутник был одет как дикарь — его наготу прикрывала лишь набедренная повязка. Они так отплясывали, что я не мог отвести от них глаз! Кстати, вы заходили в цирк? Вам довелось взглянуть на укротителя тигров и диких кошек, прыгавших сквозь пылающие обручи? А помните эту несчастную девчушку, которая так трогательно пела? Кстати, я присутствовал, когда спеки нарушили свои традиции и показали танец Пыли! Потрясающе! Старик сказал, что до сих пор они еще ни разу не выступали с ним на Западе! И…

— Я тоже видел этот танец, — вмешался я. Внезапно мне в голову пришла забавная мысль. — Полагаю, он нас обманул, Спинк. Наверное, он всегда так говорит, а они танцуют постоянно. А так все думают, будто стали свидетелями уникального события.

— Ты так считаешь? — разочарованно протянул Спинк.

Сидевший напротив нас Орон с умным видом кивнул:

— Могу спорить, что большинство номеров — это самый настоящий обман.

— Я разговаривал с толстяком, и он сказал мне, что когда-то был лейтенантом каваллы. Вы можете в такое поверить? — спросил я у обоих.

Орон фыркнул:

— Он бы сломал лошади хребет.

Спинк выглядел таким обескураженным и огорченным, что я пожалел о своих словах. А потом он тихо произнес:

— Он то же самое поведал мне. Я его пожалел, и мы дали ему немного денег.

— Доверчивые провинциальные мальчишки! — громко воскликнул Орон, но тут же застонал и прижал руку к животу. — Похоже, я отделался совсем не так легко, как мне показалось сначала. Пойду, парни, немного полежу.

Он ушел, а вскоре и мы со Спинком закончили трапезу. Лицо моего друга все еще оставалось слишком бледным, и я подозревал, что сам выгляжу не лучше. Мы вернулись в Карнестон-Хаус, где большинство наших товарищей все еще валялись в постелях. Я сел за стол и написал длинное послание дяде и, подумав, начал письмо отцу, в котором решил предупредить о возможном исключении, но тут в учебную комнату вошел сержант Рафет. Он редко поднимался наверх, поэтому мы вскочили на ноги. Сержант мрачно посмотрел на меня и пробурчал:

— Кадет Бурвиль, следуй за мной. Тебе надлежит немедленно прибыть в кабинет полковника Стита.

Я быстро передал Спинку адресованное дяде письмо, с тем чтобы он его отправил, и взял шинель. Рафет был настолько добр, что позволил мне причесаться и привести в порядок форму. Я спустился вслед за ним по лестнице и очень удивился, когда он вышел со мной на улицу.

— Мне знакома дорога, сержант, — вымученно улыбнулся я.

— Приказ. Я должен тебя сопровождать, кадет.

Он вел себя так, словно похмелье мучило его не меньше, чем кадетов, поэтому я молча шагал рядом с неприятным чувством, что ничего хорошего меня не ждет. Рафет доложил адъютанту Стита, что он привел кадета Бурвиля. На сей раз Колдера я не встретил. Адъютант молча кивнул, чтобы я проходил, а сержант Рафет остался в приемной. Я аккуратно прикрыл за собой дверь.

После яркого солнца, светившего на улице, в кабинете было сумрачно. Несмотря на праздник, полковник Стит сидел за своим столом в полной форме. Он не поднял головы и даже ни разу не взглянул на меня, пока я шел от двери к тому месту, где полагалось стоять кадетам. Я замер по стойке «смирно» и отрапортовал:

— Кадет Бурвиль прибыл по вашему приказу, сэр.

Когда я вошел, он что-то писал и, естественно, не счел нужным прерывать свое занятие, чтобы поприветствовать кадета из числа сыновей новой аристократии. Наконец он закончил, поставил подпись, посыпал документ песком и молча воззрился на меня. Его глаза полыхали холодным гневом. И все же, невзирая на охвативший меня страх, я отметил, что сегодня он выглядит особенно усталым и, как ни странно, встревоженным. Все встало на свои места, когда он заговорил:

— Прошлой ночью мой сын мог умереть, кадет Бурвиль. Ты это знал?

Мгновение я молчал, а потом честно ответил:

— Только после того, как мне об этом сказал доктор Амикас, сэр. Поэтому я сделал все, что он мне велел.

Я хотел спросить о здоровье Колдера, но не осмелился.

— А до этого, кадет? Что ты делал до того, как встретил доктора?

Я почувствовал, что холодею. Мне вдруг стало ясно, как много зависит от моих следующих слов. Но я не стал ничего скрывать.

— Я пытался не давать ему спать, сэр. Он был без сознания, когда я его нашел, и мне стало ясно, что, если оставлю его на Большой площади, он замерзнет или его затопчут. Поэтому я отнес его на стоянку экипажей и привез домой.

— Это я слышал. От доктора и моих слуг. А что было до того, кадет Бурвиль? Что ты делал? Ты пытался помешать ему пить? Разве тебе не приходило в голову, что мальчику в таком возрасте ни в коем случае нельзя столько пить этой крепкой гадости?

— Сэр, это не моих рук дело!

— Я спрашиваю тебя совсем о другом! — заорал полковник. — Отвечай на вопрос! Ты бы допустил, чтобы другой десятилетний мальчик выпил целую бутылку? Неужели ты не понимаешь, что нельзя так наказывать ребенка за его проказы?

Я смотрел на него, не понимая, в чем он меня обвиняет. Мое молчание рассердило его еще сильнее.

— Он еще ребенок, кадет Бурвиль. Ребенок, склонный к детским шалостям. Он мой сын, однако я готов признать, что иногда ему не хватает здравого смысла. Но чего еще ждать от мальчишки? Какую бы обиду ты ни затаил на него, она не стоит того, чтобы лишать его жизни. Ты старше, чем он, и ты кадет каваллы. Он смотрел на тебя снизу вверх, хотел быть на тебя похожим, слепо тебе верил! И ты предал его! Из-за чего? Чтобы отомстить за мелкую шалость с твоим другом толстяком? Ты зашел слишком далеко! Вот! — Он поднял со стола лист бумаги, на котором только что поставил подпись. — Приказ о твоем исключении. Ты должен покинуть Академию до того, как начнутся занятия. Собирай вещи и выметайся. В Королевской Академии нет места для таких, как ты.

— Я не справился с экзаменами, — пробормотал я.

Что ж, я этого ждал. Правда, меня несколько удивило, что я должен первым собрать вещи.

— Нет! Это было бы слишком хорошо для тебя. Тебя с позором исключают из Академии. Надеюсь, ты отдаешь себе отчет, что это означает. Я намерен сделать так, чтобы у тебя никогда не было возможности не только отдавать приказы, но и вообще служить своему королю. Ты показал, что не достоин быть солдатом, что тебе нельзя доверять. Забирай приказ и убирайся отсюда!

Голова у меня закружилась. Я прекрасно знал, что такое исключение из Академии с лишением всех прав и привилегий. Это не позволит мне служить в армии. Я даже не имею права стать рядовым в пехоте. О да, я слышал романтические истории о молодых людях, изменивших имена и записавшихся в армию, поскольку они не мыслили своей жизни без нее. Ходили даже слухи, что некоторые разведчики, служившие в самых опасных местах, прежде были уволены из армии с лишением всех прав и привилегий.

Однако я прекрасно понимал, что означает подобное исключение для меня. Я буду вынужден навсегда отказаться от карьеры военного, вернуться в поместье брата, чтобы прожить никчемную, бессмысленную жизнь. Покрывший себя позором, бесполезный сын. А нашей семье придется ждать, пока у моего старшего брата появится на свет второй сын, если вообще появится, — а ведь это целое поколение! На плечи еще не рожденного мальчика из-за меня ложится обязанность восстановить фамильную честь. Мне физически стало плохо. Я сделал доброе дело и из-за этого потерял все надежды на будущее. Теперь слишком поздно обращаться к капитану Моу с просьбой дать мне рекомендацию в разведчики. Мне остается одно — позор.

Я находился за гранью отчаяния и потому нарушил приказ командира: не взял бумагу с приказом и заговорил, не получив разрешения.

— Сэр, боюсь, вы получили неправильную информацию о том, что произошло вчера. Я не брал с собой вашего сына на праздник. Мне даже не было известно, что Колдер находится за стенами Академии до тех пор, пока я не увидел его в компании других кадетов. Я не давал ему выпивки. Моя вина лишь в том, что я подошел к вашему сыну после того, как он потерял сознание, и благополучно доставил его до дома. Клянусь честью, сэр, я не имею никакого отношения к неприятностям, произошедшим с вашим сыном.

Мое тело в буквальном смысле горело. Я знал, что меня шатает, и молился о том, чтобы не упасть, как нервическая барышня, на пол. Полковник Стит удивленно посмотрел на меня.

— Неужели ты хочешь усугубить свои неприятности ложью? Или ты думаешь, что Колдер все еще без сознания и я не знаю правды? Он мне во всем признался, Бурвиль. Во всем. Именно ты принес бутылку и вложил ее моему сыну в руки. Ты и твои друзья уговаривали его выпить до дна, хотя он говорил, что ему уже хватит. Их тоже исключат, хотя они были бы отчислены в любом случае. — Он посмотрел на приказ, который все еще держал в руках. — Я сожалею лишь о том, что не могу поступить с тобой более сурово. Я сообщу обо всем твоему дяде. Завтра он узнает, как ты обесчестил его имя.

— Я этого не делал, — повторил я, но мои слова прозвучали едва слышно. Я вдруг ощутил острую боль в животе, не выдержал и согнулся. — Сэр, я плохо себя чувствую. Прошу разрешения выйти, сэр.

— Ты свободен и не забудь приказ. Я же больше не желаю видеть тебя в своем кабинете.

Он всунул документ в мою слабеющую руку. Я прижал ее к животу и, шатаясь, вышел из кабинета. Адъютант полковника с удивлением смотрел на меня, пока я молча шел мимо него. Возле двери с застывшим лицом меня ждал сержант Рафет. Мы вышли из здания и направились в сторону нашей казармы. Внезапно я споткнулся и едва не упал. У меня закружилась голова, и я был вынужден остановиться.

— Наверное, ты получил строгое взыскание, — негромко проговорил Рафет. — Вижу, ты принял его близко к сердцу. Нужно терпеть. Будь мужчиной, кадет.

Будь мужчиной. Глупый, бесполезный совет.

— Да, сержант.

Я снова побрел вперед. В глазах у меня потемнело. Нет, я не упаду в обморок. Никогда прежде плохие новости не вызывали у меня такой реакции. Живот болел так, словно его резали раскаленными ножами, голова страшно кружилась. Я попытался сфокусировать взгляд и сделал еще несколько шагов.

— Ну, сколько взысканий ты получил? — осведомился сержант.

Он старался говорить небрежно, но мне показалось, что я уловил нотки сочувствия.

— Мне вообще не придется маршировать, — дрогнувшим голосом ответил я. Мне стало стыдно, что я не сумел сдержать свою боль. — Меня исключили из Академии с лишением всех прав и привилегий. И с позором отсылают домой. Я никогда не буду солдатом и тем более офицером.

Сержант так удивился, что застыл на месте. Наверное, он думал, что я остановлюсь вместе с ним, но я продолжал двигаться вперед. Я просто боялся, что если перестану двигаться, то тут же упаду. Шаг, еще шаг. Он догнал меня и спросил голосом, лишенным всякого выражения:

— Что ты сделал, кадет, чтобы заслужить такое наказание?

— Ничего. Колдер обвинил меня в том, что я напоил его во время празднования Темного Вечера. Я этого не делал. Однако именно я притащил его домой. — Сержант ничего не ответил, и я с горечью добавил: — Колдера взяли с собой его друзья из старых аристократов и напоили до бесчувствия. Они хотели, чтобы Колдер отрубился и не мешался у них под ногами, поскольку их путь лежал в бордель. Я слышал, как они говорили об этом между собой. Они оставили его замерзать прямо посреди площади. Я подобрал его и, выполнив все указания доктора, привез домой, а теперь меня вышвыривают из Академии. И все из-за того, что я сын нового аристократа.

— Колдер. — Сержант произнес это имя, как проклятие. А потом добавил голосом, исполненным гнева: — Новая аристократия, старая аристократия, я только об этом и слышу, но какая между вами разница? По мне, так один сын лорда ничем не отличается от другого. Все вы — паршивые молокососы, но через два с небольшим года большинство из вас получат лейтенантские нашивки, а я так и буду торчать за своим столиком и высиживать птенцов.

На меня накатила новая волна тоски. За все время обучения мне не пришло в голову поинтересоваться, что думает о нас сержант. Я посмотрел на Рафета. Он находится на службе уже долгие годы, а я должен был получить более высокий чин, нежели у него, только за то, что окончил бы Академию. И такое положение вещей показалось мне не меньшей несправедливостью, чем та ситуация, в которую я попал по вине Колдера. Я втянул в грудь побольше воздуха и собрался сказать об этом Рафету.

— Помолчи, кадет, — холодно проговорил сержант — я даже рта не успел открыть. — Я, конечно, не сын лорда, зато ненавижу подлость. Значит, так. Слушай меня внимательно. Не вздумай рассказывать об отчислении. Засунь свою гордость и обиду куда-нибудь подальше. И ничего не делай, как будто и вовсе не получал приказ. Молчи и сиди тихо. Колдер был колючкой в моей заднице с тех самых пор, как он и его папаша здесь появились. Быть может, пришло время сказать щенку, что мне известно о его проделках. Я много вижу, но не показываю вида. Похоже, пришло время шепнуть полковничьему сынку пару слов. И тогда он приложит все свои силы, чтобы заставить отца изменить свое решение. Но учти, чем меньше людей узнают об этом, тем легче будет полковнику Ститу отменить свой приказ. Ты меня понял, мальчик?

— Да, сэр, — потрясенно пробормотал я. Мне бы следовало почувствовать облегчение, но голова кружилась все сильнее. — Большое вам спасибо. Сэр.

— Тебе не следует обращаться к сержанту «сэр», — проворчал Рафет.

Я не знаю, как добрался до Карнестон-Хауса. Войдя в холл, сержант с тяжелым вздохом проследовал к своему столику. Я все еще сжимал в руке приказ об исключении. Немного постояв перед лестницей, я начал медленно подниматься по ступенькам. Никогда прежде они не казались мне такими крутыми, а пролеты — длинными. Я строго приказал своему телу вести себя прилично. На первой площадке я остановился, чтобы перевести дыхание. Пот ручьями стекал по спине и груди. Кое-как смяв приказ, я засунул его в карман.

Я не раз взбирался на всяческие горы, но никогда мне не приходилось так трудно, как сейчас, когда я с мучениями преодолевал ступеньку за ступенькой. Наконец я добрался до нашего этажа и поковылял к спальне, даже не взглянув на Спинка, который сидел за столом в комнате для занятий.

— Ты выглядишь просто ужасно! — с тревогой воскликнул он. — Что случилось?

— Я заболел, — прохрипел я.

Войдя в нашу комнату, я бросил шинель на пол, с трудом стянул сапоги и упал на койку лицом вниз. Никогда в жизни я не чувствовал себя так ужасно. Вчера я узнал, что меня почти наверняка отчислят, и это казалось самой страшной судьбой из всех возможных. Сегодня я понимал, как глупо себя вел. Всего один день назад я еще мог стать разведчиком или дослужиться до офицера из рядовых. У меня оставался шанс стать достойным сыном-солдатом. Теперь я потерял честь, мое существование — позор для моей семьи. Живот пронзила острейшая боль, и я на какое-то время полностью утратил связь с реальностью, а потому сообразил, что Спинк вошел в спальню вслед за мной, только после того, как он заговорил.

— Не ты один заболел. Тристу совсем плохо — и дело не в похмелье. Орон отправился за доктором. А Нейтред час назад сам пошел в лазарет. Что ты ел во время праздника? Нейтред сказал, что виновато какое-то тухлое мясо.

— Оставь меня в покое, Спинк. Мне просто плохо.

Больше всего на свете мне хотелось обо всем рассказать Спинку, но у меня не было сил. Кроме того, сержант настоятельно рекомендовал мне помалкивать. За неимением других вариантов я решил последовать его совету. Стараясь дышать медленно и глубоко, я пытался успокоиться. Однако тошнота только усилилась. Я сглотнул и закрыл глаза.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я понял, что заболел по-настоящему. Сначала мне казалось нормальным, что мое ужасное физическое состояние полностью отражает кошмарные душевные муки. Я слышал, как в коридоре вырвало Триста. Потом мне удалось задремать, а проснулся я от прикосновения чьей-то холодной руки к моему пылающему лбу. Я с трудом повернулся и увидел, что рядом с моей койкой стоит доктор Амикас.

— И этот тоже, — озабоченно сказал он кому-то. — Как его зовут?

— Кадет Бурвиль, — услышал я усталый голос Спинка.

Перо заскрипело по бумаге. Заметив, что я открыл глаза, доктор попросил:

— Расскажи, что ты ел и пил во время праздника. Постарайся вспомнить все.

— Я не давал Колдеру ту дрянь, которой он отравился, — с отчаянием проговорил я. — Я лишь привез его домой. Он был без сознания, когда я его нашел.

Доктор Амикас наклонился и внимательно вгляделся в мое лицо.

— Значит, это был именно ты? С тебя причитается за экипаж, кадет, но сейчас мы об этом забудем. А Колдера я видел сегодня утром. Очень тяжелый случай отравления алкоголем. Но он выживет. Просто некоторое время ему будет паршиво. И все же, что ты пил и ел вчера вечером?

Я попытался вспомнить.

— Картошку. Немного мяса. И еще что-то. Да. Каштаны. Я ел жареные каштаны.

— А что пил?

— Ничего.

— У тебя не будет неприятностей, кадет. Мне просто нужно знать. Что ты пил?

Мне уже изрядно надоело, что меня обвиняют во лжи. Однако гнева больше не было — мне хотелось заплакать. Все тело болело.

— Ничего, — повторил я, с трудом сглотнув. — Я ничего не пил. А Колдер про меня солгал.

— Колдер часто лжет, — небрежно заметил доктор, словно это был общеизвестный факт. — Кадет, ты можешь раздеться и лечь в постель?

Я провел рукой по груди и с удивлением обнаружил, что все еще одет. Когда я начал возиться с пуговицами, доктор кивнул, словно получил ответ на какой-то вопрос. Я услышал, как кто-то закашлялся, а потом у него началась рвота. Доктор нахмурился и снова заговорил. Теперь его голос звучал сурово. Только в этот момент я обратил внимание, что его сопровождает помощник.

— А вот и еще один. В этой казарме нужно объявить карантин. Спускайся вниз и скажи сержанту Рафету, чтобы поставил у входа желтый флаг. Никто не должен выходить из Карнестон-Хауса. И никого сюда не впускать.

Похоже, помощник был счастлив покинуть нашу спальню — через мгновение я услышал, как он быстро спускается по лестнице. Я сел, чтобы снять сапоги, и комната закружилась в дикой пляске. Нейт и Корт лежали на своих койках. Нейт свесил голову вниз, и его рвало в предусмотрительно подставленный таз. Корт лежал неподвижно. Испуганный Спинк стоял у окна, скрестив на груди руки. Я начал неловко стягивать рубашку.

— Доктор Амикас! Что вы здесь делаете? Я послал за вами час назад!

Услышав голос полковника Стита, я непроизвольно вздрогнул. Когда он, стуча каблуками, вошел в спальню, мне вдруг показалось, что все это дурной сон. Полковник с трудом сдерживал ярость. Его лицо покраснело, он задыхался — очевидно, бежал по лестнице.

— Полковник, немедленно покиньте казарму, — холодно произнес доктор Амикас. — В противном случае вы рискуете остаться здесь вместе с этими кадетами. Положение очень серьезное, и я не склонен к полумерам. Сейчас весь Старый Тарес в опасности.

— Колдер серьезно болен. Я послал за вами час назад, но мне передали, что вы-де заняты. Тогда я сам пришел в лазарет, однако мне сказали, что вы отправились в Карнестон-Хаус. И я действительно нахожу вас здесь ублажающим страдающих от похмелья кадетов, в то время как у моего сына началась лихорадка. Это недопустимо, сэр. Я возмущен!

— Лихорадка! Проклятье! Значит, я опоздал. Если только… — Доктор нахмурился и замолчал.

Мне наконец удалось стащить с себя рубашку. Я бросил ее на пол, рядом с сапогами. Теперь мне предстояло расстегнуть ремень.

— Я требую, чтобы вы немедленно отправились к моему сыну. Это приказ. — Полковника трясло от ярости.

— В Академии следует немедленно объявить карантин. — Доктор говорил так, словно обдумал все варианты и принял решение. Похоже, он даже не слышал полковника. — Это совершенно необходимо. Боюсь, мы столкнулись с первыми случаями чумы спеков на западе. Симптомы совпадают с теми, что я видел два года назад в форте Геттис. Если повезет, мы успеем остановить ее распространение прежде, чем эпидемия начнется в городе.

— Чума спеков? Этого не может быть. Так далеко на западе не было зарегистрировано ни одного случая чумы. — Полковник был потрясен и разом потерял уверенность в себе.

— А теперь зарегистрировано, — отрешенно молвил доктор Амикас.

Я заговорил, даже не подумав о субординации. Мне казалось, что мой голос доносится издалека.

— В городе вчера были спеки. На празднике. В шатре с уродами. Они показывали танец Пыли.

— Спеки? — в смятении воскликнул полковник. — Здесь? В Старом Таресе?

— Они были больны? Ты уверен? — вмешался доктор.

Я покачал головой. Комната медленно вращалась вокруг меня. — Они танцевали, — сказал я. — Танцевали. Женщина была очень красива.

Я попытался улечься в постель, но комната завертелась, и я упал. И вокруг меня сомкнулся мрак.

О тех днях у меня остались крайне расплывчатые воспоминания, словно я смотрел на происходящее сквозь плохо отшлифованные линзы. Лица слишком низко наклонялись надо мной, звуки были чересчур громкими, свет слепил, я не узнавал комнату, где очутился. Напротив моей кровати находилось окно, и от яркого зимнего света болели глаза. В комнате стояли и другие кровати, и все они были заняты. Я слышал кашель, звуки рвоты и стоны. Моя собственная жизнь исчезла. Я не знал, куда попал. — Пожалуйста, послушай меня.

Рядом со мной сидел санитар с тетрадью и карандашом в руках.

— Сосредоточься, кадет. Доктор требует, чтобы все пациенты ответили на вопросы, в каком бы состоянии они ни находились. Возможно, это последнее важное дело, которое тебе предстоит сделать в жизни. Ты дотрагивался до спеков?

Мне было все равно. Я хотел только одного — чтобы он побыстрее ушел. Тем не менее я попытался.

— Они бросали в нас пыль.

— Ты прикасался к спекам или они дотрагивались до тебя?

— Рори гладил ее ногу.

Как только я произнес эти слова, перед глазами у меня возник шатер — женщина довольно хихикает и жмурится, принимая ласки Рори.

Я открыл рот, чувствуя непреодолимое желание ее поцеловать. Голос разбил волшебную картинку.

— Ты говорил это уже шесть раз. Тебя зовут, кадет… — Он полистал страницы тетради и нашел нужное место. — Невар Бурвиль. Ты касался спеков или позволял им дотрагиваться до тебя? — Нет… в реальной жизни.

Так что же тогда происходило?

Во сне я не просто прикасался к спекам, я зашел гораздо дальше. Она была такой красивой и желанной. Нет. Толстой и отвратительной.

— Это было не по-настоящему. Это не считается.

— Нет, так не пойдет. Да или нет, кадет. Имел ли ты физический контакт с кем-нибудь из спеков? Не нужно стыдиться. Сейчас уже слишком поздно о чем-то сожалеть. Нам известно, что несколько кадетов были близки с женщиной спеков. А ты? Отвечай на вопрос, да или нет.

— Да или нет, — послушно повторил я.

Он возвел глаза к небу.

— Значит, да. Я так и записываю.

Доктор Амикас не ошибся. Это была чума спеков. Вспышка эпидемии противоречила всему, что мы до сих пор знали об этой болезни, никогда прежде не поражавшей людей зимой да еще так далеко на западе. Считалось, что чума начинает распространяться в жаркие пыльные дни лета и постепенно сходит на нет с наступлением дождливой и холодной осени. Но все остальные симптомы совпадали, и доктор Амикас, лично наблюдавший течение болезни, с самого начала не сомневался в диагнозе.

Как ни странно, нам — первым жертвам чумы — еще повезло, поскольку, пока эпидемия не успела разгореться, за пациентами хорошо ухаживали. Сначала заболели только те кадеты, которые посещали шатер с уродами. Я смутно помню отвратительную сцену, когда небритый полковник Стит шагал мимо наших коек и громко поносил нас, называя извращенцами. Он угрожал, что всех нас с позором вышвырнут из Академии за порочную связь. А затем его перебил доктор Амикас:

— Невозможно себе представить, чтобы все эти парни умудрились переспать с одной и той же женщиной буквально за несколько часов. Даже если она построила их в ряд, как утят, у нее просто не хватило бы времени. Естественно, вашего Колдера я включаю в эту компанию. Поскольку он не мог заразиться так быстро, если не входил с ней в контакт.

— Как вы смеете утверждать, будто мой сын мог участвовать в подобных безобразиях? Как вы смеете? Один из кадетов осквернил себя связью с полосатой шлюхой и заразил моего мальчика! Другое объяснение невозможно.

Усталый голос доктора не потерял твердости.

— В таком случае мы должны признать, что чума может распространяться не только посредством полового контакта, иначе остается сделать вывод, что ваш сын вступил в богопротивную связь с одним из кадетов. Едва ли такое объяснение покажется вам правдоподобным. Значит, лишь немногие кадеты переспали со шлюхой.

— Они признались! Шестеро кадетов из числа этих подлых новых аристократов признались в том, что позарились на эту шлюху!

— И ровно столько сыновей из семей старой аристократии сделали такие же признания. Оставьте эти бессмысленные разглагольствования, полковник. Теперь уже не имеет значения, как именно началась эпидемия. Важно ее остановить.

Голос полковника был тихим, но полным решимости:

— Никогда прежде чума спеков не добиралась до Старого Тареса. Неужели можно считать совпадением, что первый случай контакта кадетов со шлюхой спеков привел к эпидемии? Я так не думаю. Городские власти, выславшие балаган с уродами из Старого Тареса, со мной согласны. Те, кто имел дело с заразной шлюхой, виноваты не меньше, чем цирк, который привез ее в город. Их следует наказать за то, что в городе может начаться эпидемия.

— Вот и хорошо, — устало проворчал доктор. — Вы пока придумайте им достойное наказание, а я постараюсь сделать все, чтобы вам было кого наказывать. А сейчас, пожалуйста, покиньте больницу.

— Так просто все это для вас не закончится! — злобно пообещал полковник и, стуча сапогами, вылетел из палаты.

Вскоре я заснул.

План доктора Амикаса закрыть Академию, чтобы чума не проникла в город, был с самого начала обречен. Никакие стены или ворота не могли остановить выпущенного против нас врага. Донесения о случаях заболевания среди жителей столицы множились, начав поступать еще до окончания первого дня после праздника. И хотя по настоянию доктора Амикаса у нас был объявлен карантин, чума начала свое смертоносное шествие по улицам Старого Тареса.

Так же как и в Академии, в столице первыми заболели те, кто в праздничную ночь посетил балаган с уродами. А дальше чума начала быстро распространяться среди ухаживавших за ними родственников. Больше всего посчастливилось людям, решившим отметить Темный Вечер за пределами Старого Тареса, — благодаря моментально разлетевшимся слухам они узнали об эпидемии и не стали возвращаться в город. Так произошло с семьей Горда. А те, кто остался в столице, спешно запирали двери своих домов в надежде, что чума обойдет их стороной. Цирк уродов выслали из города, но спеки к этому моменту успели таинственным образом исчезнуть. Сторожа нашли мертвым — его жестоко убили, вогнав в горло прут.

Через два дня после первой вспышки болезни на Академию обрушилась вторая волна эпидемии. Лазарет был переполнен. Не хватало кроватей, а вскоре стало ясно, что еще и белья, лекарств и санитаров. Доктор и его помощники буквально разрывались на части, ухаживая за кадетами в их спальнях. На помощь городских властей рассчитывать не приходилось, поскольку Старый Тарес не справлялся с собственными больными и врачей катастрофически не хватало.

Конечно, тогда я ничего об этом не знал, поскольку меня сразу же перевели в лазарет, где я и оставался.

— Побольше воды и сна, — таким был первый совет доктора Амикаса.

Нужно отдать ему должное — он был старым солдатом и начал действовать сразу же, не дожидаясь каких-либо приказов. Он поставил верный диагноз и тотчас вступил в отчаянное сражение с болезнью, сжигавшей его молодых пациентов.

Он прекрасно знал, что такое чума спеков, и даже сам переболел ею в легкой форме, когда служил в Геттисе. И старался изо всех сил. Его совет пить побольше воды оказался правильным. Ни одно лекарство не помогало против чумы спеков. Собственный организм — единственное, на что мог рассчитывать больной. Проявления болезни были простыми и изматывающими: рвота, понос и регулярные приступы лихорадки. Днем становилось легче, но ночью мучения усиливались десятикратно. Никому из нас не удавалось надолго удержать в желудке пищу и воду. Я лежал на узкой койке, то приходя в сознание, то вновь уплывая в сон.

Мои представления об окружающем мире в те дни были довольно смутными. Иногда я приходил в себя и видел, что палата ярко освещена. В другие моменты вокруг царил полумрак. Я потерял представление о течении времени. Все тело мучительно ныло, в голове пульсировала боль. Меня то сжигал жар, то сотрясал озноб. И еще я постоянно испытывал жажду, сколько бы воды ни пил. Стоило мне открыть глаза, как они начинали болеть от слишком яркого света, если же я их закрывал, то погружался в лихорадочный сон, полный кошмарных видений. Кожа на губах, слизистые оболочки носа, нёбо, язык — все потрескалось. И я никак не мог найти удобное положение в постели.

Попав в лазарет, слева от себя я увидел стонущего Орона. Когда я пришел в сознание в следующий раз, на его месте оказался Спинк. Справа лежал Нейт. Нам всем было так плохо, что мы даже не разговаривали. У меня не нашлось сил, чтобы рассказать им о своем исключении с лишением всех прав и привилегий и о том, что их, скорее всего, тоже отчислят как не сумевших справиться с экзаменами. Так я и дрейфовал от снов, которые казались уж слишком реальными, к кошмарной действительности, состоящей из омерзительных запахов, звуков и непрерывных страданий. Мне снилось, будто я стою перед отцом и он не верит, что я ни в чем не виноват и меня изгнали из Академии совершенно несправедливо. Мне снилось, что меня пришли навестить дядя и кузина, но почему-то у Эпини были изуродованные пальцы женщины-курицы. А когда она подула в свой свисток, он издал кудахтающие звуки.

Но самыми тревожными были вовсе не бредовые сны и не больничная палата. Для меня существовал еще один мир, куда более далекий, жуткий, но реальный. Это не были просто видения человека, мучимого страшной болезнью. Мое тело лежало в постели и сгорало от лихорадки, а дух находился в мире древесного стража. Там было мое другое «я», и мне теперь стали доступны его воспоминания о проведенных с ней годах, миновавших с того дня, как она схватила меня за волосы и притянула к себе. Мое истинное «я» оставалось бледным призраком, парящим в их мире, сопровождающим их мысли, но не имело собственной воли и не представляло для них опасности.

В этом мире мое другое «я» с косой на затылке было ее послушным учеником, а теперь и любовником. Она ежедневно учила меня магии своего народа, и я становился все более реальным в ее мире. Мы гуляли в ее лесу, и она открыла мне, какой важной частью ее мира являются деревья и какой невосполнимой потерей становится каждый срубленный ствол. Ее мир стал моим, и я уже был полностью согласен с тем, что допустимы любые меры для его защиты.

И в том мире я любил огромную, заплывшую жиром женщину глубоко и страстно. Я любил роскошь ее плоти и удивительную магию. Я восхищался ее верностью и решимостью защитить свой народ и его обычаи. Я разделял ее убеждения. В этих снах я шел рядом с ней и спал вместе с ней, и в сладком сумраке лесной ночи мы строили планы, которые помогут навсегда избавиться от захватчиков. Когда я был возле нее, все казалось таким ясным и понятным. Меня согревала мысль, что я доставил ей радость, когда, сотворив заклинание, подал танцорам-спекам знак выпускать пыль чумы. Я знал, что они не были пленниками, а являлись самыми могущественными, какие только нашлись у ее народа, чародеями, владеющими магией танца. Их целью было найти мою сущность мальчика-солдата, мое гернийское «я». Они использовали меня как стрелку компаса, чтобы отыскать то место, где захватчики воспитывают своих воинов. А когда мы наконец встретились, мое второе «я» овладело моей рукой, заставив пальцы начертать в воздухе условленное заклинание, после чего спеки исполнили танец Пыли, положив начало смертоносной эпидемии.

Растолченные фекалии. Вот что представляла собой пыль. То, что мое гернийское «я» воспринимало как отвратительную магию, для ученика древесного стража было естественным, как дыхание. Народ всегда знал: если немного толченых фекалий больного человека дать здоровому ребенку, то он заболеет, но перенесет болезнь в легкой форме и уже никогда не станет жертвой страшной заразы. Однако позже обнаружили, что в больших количествах толченые фекалии приводят к возникновению настоящей эпидемии на заставах захватчиков, уничтожая их воинов и женщин, а также тех, кто с топорами в руках посягает на плоть леса.

И в ее мире я безоговорочно принял на себя ту миссию, которую она на меня возложила. Я проникну в разум сына-солдата, стану его частицей. Я изменюсь, превратившись в другого человека. И помогу пыли смерти коснуться не только будущих воинов, живущих за высокой стеной, но и прочих людей, обитающих в нелепом каменном муравейнике, и даже коронованных особ, которые ими правят. Так магия заставит захватчиков отступить, и ее народ будет спасен.

Все это представлялось мне предельно ясным, когда я покидал свое горящее в лихорадке тело. И всякий раз возвращаясь в свою страдающую плоть, мое истинное «я» становилось слабее. А измученный мозг наполнялся призраками той, другой жизни.

На третий день болезни я ненадолго очнулся. Доктор Амикас обрадовался, но я не разделял его оптимизма. Мои веки и ноздри покраснели и покрылись коркой. Чума обострила все чувства. Грубые простыни и шерстяное одеяло, соприкасаясь с кожей, причиняли ужасную боль. Я повернул голову в сторону Спинка. Мне хотелось спросить, поправился ли Орон, но глаза моего друга были закрыты, дыхание с хрипом вырывалось из груди. Нейт по-прежнему лежал справа от меня. Он выглядел ужасно. Всего за несколько дней болезнь словно бы высосала моего товарища, изменив почти до неузнаваемости его черты. Казалось, он тает прямо на глазах. Он натужно дышал широко раскрытым ртом, время от времени в горле у него начинало что-то клокотать. Все происходящее резало слух и разрывало сердце, но я никуда не мог от этого деться.

День клонился к вечеру. Я пытался сохранять мужество. Выпил принесенную мне воду с горьким настоем, меня тут же вырвало, но я выпил следующую порцию. Мне ничего не оставалось, как лежать в постели и болеть. У меня не было сил держать в руках книгу, да и сосредоточиться надолго не удавалось. Ни Спинк, ни Нейт не приходили в себя. Я чувствовал, что должен кому-то поведать нечто важное, но не мог вспомнить, что и кому.

Я говорил себе, что пошел на поправку, но, когда солнце село, лихорадка с новыми силами набросилась на мое истерзанное тело. Я погрузился в забытье, которое не приносило ни отдыха, ни облегчения. Видения, словно крылатые демоны, метались вокруг моей постели, и я не мог от них ни спрятаться, ни защититься. Я проснулся во сне и вновь очутился в шатре в окружении уродов. Оглядевшись вокруг, я обнаружил, что у Спинка вместо ног и рук выросли плавники. Я попытался встать и увидел, что у меня нет ног.

— Мне это только снится! — закричал я санитару, державшему меня за плечи. — Мне снится сон! С моими ногами все в порядке. Я сплю.

Когда мне удалось выбраться из кошмара, я почувствовал, что весь трясусь от холода — оказалось, что вместо подушки мне положили целый сугроб снега. Я попытался спихнуть его с кровати, но доктор Амикас отругал меня.

— Снег охладит голову. Я надеюсь, что так мы сумеем победить лихорадку. Ложись обратно, Бурвиль, ложись.

— Я не давал выпивку Колдеру. Не давал! Вы можете объяснить это полковнику! Это не я.

— Конечно не ты, конечно. Лежи спокойно. Пусть твоя голова охладится. Лихорадка сжигает твой мозг. Ляг, успокойся.

И доктор толкнул меня обратно в объятия толстяка.

— Я служил в кавалле! — гордо заявил он. — Очень жаль, что ты не сможешь подняться из рядовых, как я. Теперь тебе не быть даже разведчиком. Возможно, ты сумеешь занять место толстяка в цирке уродов. Нужно только побольше есть. Ты любишь есть, правда?

Я резко сел. Мягкая холодная подушка разбудила память. Наступила ночь. В палате горело лишь несколько свечей, и в их неверном свете фигуры санитаров отбрасывали странные тени. Я старался удержать в памяти сведения, обретенные в мире древесного стража. Я понимал, что должен сделать все, дабы остановить этот кошмар и не допустить его в будущем.

— Доктор! — закричал я. — Доктор Амикас!

Кто-то подошел ко мне, но это был не доктор Амикас.

— Что случилось? Ты хочешь пить?

— Нет. Все дело в пыли, доктор. В той пыли, которую они использовали. Высушенное и растолченное дерьмо заболевшего чумой человека. Чтобы у нас вспыхнула эпидемия. Чтобы убить нас всех.

— Выпей воды, кадет. Ты бредишь.

— Скажите доктору Амикасу, — настаивал я.

— Обязательно. А теперь попей.

И он поднес к моим губам чашку. В ней была чистая холодная вода, и я с благодарностью выпил все до капли. Живительная влага принесла мне некоторое облегчение, особенно пересохшему горлу.

— Спасибо, — прошептал я. — Спасибо.

Я опустился на постель, во власть лихорадочных видений. Бесконечное путешествие в другой мир продолжалось.

Мы сидели в окруженной цветущими кустами маленькой беседке, неподалеку от края мира. Толстая женщина — древесный страж — с легкой укоризной покачала головой. Но когда она заговорила, на ее губах появилась доброжелательная улыбка:

— Ты еще недостаточно силен. Прояви терпение. Тебе нужно впитать побольше магии, чтобы оставаться сильным в их мире. Если ты попытаешься перейти вместе с ним обратно слишком рано, то не сможешь его победить. Он тебя предаст.

Вокруг нас плотной стеной стояли величественные деревья. Шел легкий дождик. Она принесла мне сложенный в форме чаши зеленый лист. В нем была густая сладкая похлебка, теплая и изумительно вкусная. Я выхлебал ее и облизнул лист. Она одобрительно кивнула.

У нее в руках был еще один лист, наполненный чем-то густым и вязким. Она делала маленькие глотки, облизывала губы и улыбалась. Я смотрел, как она ест, и вдруг ощутил желание. В ней была какая-то поразительная цельность. Она была сама щедрость и изобилие, снисходительность и роскошь. Она ни в чем не знала отказа и потому не отказывала сама. Желание переполняло меня. Я хотел быть ею, наполниться магией. Она увидела, как я на нее смотрю, и кокетливо улыбнулась.

— Поешь еще! — с деланой суровостью проговорила она. — Я скоро покажу тебе, как это добывать. — И она протянула мне еще один сложенный лист с угощением. — Это магия. Разве она не чудесна? Насыться ею. Ешь, пока она не наполнит тебя.

Она наклонилась ко мне, и вдруг угощение перестало быть сладким. Женщина потчевала меня какой-то мерзостью, видом и запахом напоминавшей свернувшуюся кровь, сгнившую плоть, на которую слетаются мухи. Я отшатнулся.

— Мне не нужна ваша магия! Я хочу быть офицером королевской каваллы. Хочу служить моему королю, жениться на Карсине и отсылать свои дневники семье. Пожалуйста. Разреши следовать путем, уготованным мне добрым богом. Отпусти меня.

— Спокойно, Бурвиль. Спокойно. Санитар! Принесите еще воды. Выпей, Бурвиль. Ну же, пей!

Мои зубы застучали о край стакана, и холодная вода пролилась на грудь. Я с трудом разлепил веки. Доктор Амикас аккуратно опустил мою голову на подушку. Его лицо заросло щетиной, глаза покраснели от недосыпания. Я попытался заставить его понять.

— Я не давал Колдеру выпивку, доктор. Я лишь привез его домой. Объясните это полковнику Ститу. Иначе для меня все будет кончено.

Он встревоженно посмотрел на меня и тяжело вздохнул.

— Сейчас тебе нужно беспокоиться совсем о другом, кадет. Впрочем, люди редко лгут, когда едва живы от лихорадки. Я поговорю о тебе с полковником. Если он поправится. А сейчас отдыхай. Тебе необходим отдых.

И тут я вспомнил о самом главном.

— Пыль! — закричал я. — Он рассказал вам о пыли? О фекалиях больного ребенка.

Доктор прижал меня к постели. Я схватил его за руки.

— Я предал наш народ, доктор. Я сотворил заклинание «распустись», и спеки поняли, что нашли меня, что наконец-то добрались до того места, где учат будущих офицеров каваллы. И они выпустили пыль и смерть. Они ждали меня, ждали, когда я подам им знак. Я предатель, доктор. Не разрешайте ему стать мной. Он хочет всех убить, уничтожить всех сыновей-солдат. И всех жителей Старого Тареса, даже короля и королеву.

Я пытался оттолкнуть его руки и вскочить с кровати.

— Спокойно, Невар. Отдыхай. Ты не в себе. Санитар! Мне нужно привязать больного.

Старик в грязном халате поспешил к моей постели. Доктор меня держал, а он в это время привязывал мои запястья к кровати. — Не слишком туго, — попросил доктор. — Я лишь хочу, чтобы он оставался в постели, пока не пройдет бред.

— Распустись, — прошептал я и сделал знак.

Полоска ткани упала на пол.

— Но и не так свободно! — рассердился доктор.

— Но я завязал на узел, сэр. Клянусь! — с обидой воскликнул санитар.

— Тогда завяжи еще раз.

— Распустись, — повторил я, но сил даже на то, чтобы пошевелить пальцами, уже не было.

Доктор заботливо укрыл меня одеялом. Я лежал, как тряпичная кукла, и больше не пытался ничего объяснять.

— Так-то лучше, — проворчал доктор Амикас. — Пожалуй, нам не нужно его привязывать.

Я попробовал удержать его слова, но они рассыпались, будто сухой песок. И я вновь соскользнул в свои кошмары. Утром, придя в себя, я испытал неимоверное облегчение оттого, что хоть какое-то время смогу отдохнуть от мучительных видений, но чувствовал себя при этом измотанным до предела, словно мне пришлось всю ночь сражаться. Санитар принес мне попить, и я с радостью заметил, что в чашке чистая вода без примеси лекарств. К моему огорчению, доктора Амикаса в палате не оказалось, но что еще хуже — не было Нейта, его кровать опустела, а пожилая женщина с испитым лицом снимала с постели простыни. Я, чувствуя всевозрастающую панику, скосил глаза в другую сторону. Спинк по-прежнему лежал на соседней кровати, но он был в забытьи и никак не реагировал на утреннюю суету. Я несколько раз спросил у женщины, что сталось с Ороном и Нейтом, но она не знала никаких имен.

— Их приносят и уносят, — сказал мне какой-то мужчина, почесав небритую щеку. — Постели не успевают остыть, а на освободившееся место уже кладут кого-то другого. Все, кто участвовал в языческом празднике Темного Вечера, заболели. Я слышал, что в городе больны все. Кроме меня. У меня всегда было крепкое здоровье. Я хороший человек, и добрый бог меня не оставит. В ту ночь мы с женой не покидали своего дома, да. Пусть это послужит для тебя хорошим уроком, молодой человек. Те, кто устраивает праздники в честь темных богов, должны быть готовы получить от них темную же благодарность.

Его слова смутили меня. Разум больного слабеет, и поверить в подобные предположения становится очень легко. Его слова танцевали в моем мозгу до тех пор, пока не столкнулись с фразой, которую как-то произнесла Эпини. Или мне это только приснилось? Кажется, она сказала, что магия старых богов может коснуться лишь тех, в ком есть ее частичка. В таком случае, отправившись на праздник Темного Вечера, я, быть может, согрешил против доброго бога, и болезнь стала мне заслуженным наказанием. В результате всех этих не очень связных рассуждений мною овладело раскаяние, и я попытался молиться, но всякий раз путался и сбивался.

Но вот что удивительно — сей праведник в нашей палате больше ни разу не появился. Несмотря на изматывающую лихорадку и беспредельную слабость, я умудрился заметить, что люди, ухаживающие за стонущими кадетами, совершенно не похожи на военных. Нас теперь окружало гораздо больше женщин, и часть из них отличались далеко не безупречным поведением. Однажды я своими глазами увидел, как одна из сестер милосердия шарила в карманах лежащего без сознания кадета. Однако я был не в состоянии не только поднять руку, но даже произнести хоть слово. Когда я в следующий раз открыл глаза, кадет был накрыт с головы до ног грязной простыней. Меня разбудила перебранка между доктором и двумя стариками в испачканной землей одежде.

— Но он мертв! — настаивал один из стариков. — Нельзя, чтобы покойник лежал среди живых — он, того и гляди, начнет вонять. А тут и без того ужасно пахнет.

— Оставьте его! — резко приказал доктор Амикас, но в его голосе уже не было прежней силы. Он выглядел ужасно постаревшим и изможденным. — Вы будете уносить отсюда только те тела, на которые я сам укажу. Накрывайте их простыней, если вы считаете, что так будет правильнее, но не трогайте их. Я хочу, чтобы прошло не менее двенадцати часов между моментом смерти и выносом тела.

— Но зачем? Ведь в этом нет никакого смысла! Так нельзя!

— У меня есть на то причины. И давайте больше не будем пререкаться!

— Значит, это правда? — вмешался в разговор другой мужчина. — Правда, что женщину положили в гроб, а когда люди услышали, как она стучит в крышку, было уже слишком поздно? И она умерла в гробу, на кладбище.

Лицо доктора помрачнело еще сильнее.

— Ни одно тело не будет вынесено отсюда без моего разрешения, — негромко проговорил он.

— Доктор, — хриплым шепотом позвал я, но он меня, похоже, не услышал. Тогда я с трудом откашлялся и прохрипел уже громче: — Доктор!

Он обернулся.

— Что, мальчик? — тихо спросил он.

— Вы поговорили обо мне с полковником? Он знает, что Колдер солгал?

Доктор посмотрел на меня с откровенным удивлением, и я понял, что он забыл о моих бедах. Он рассеянно потрепал меня по плечу.

— Колдер очень болен, да и сам полковник нездоров. Он боится, что потеряет единственного сына. Сейчас с ним бесполезно разговаривать о чем бы то ни было.

В этот момент кто-то из больных громко застонал, затем послышались характерные звуки рвоты, и на пол потекла отвергнутая организмом жидкость. Доктор поспешил к страдальцу, унося с собой мою последнюю надежду. Колдер умрет. И никто никогда не поверит в то, что он меня оболгал. Выживу я или нет, но позора мне не избежать. Если я умру, мой отец похоронит вместе со мной свое бесчестье. Если меня не станет, семья сохранит свое доброе имя.

И в следующий раз в кошмар лихорадки я погрузился совершенно сознательно. К моим губам поднесли чашку с прохладной водой, но я отвернулся. Я не стану пить.

Я умер.

И оказался там, где правит мрак и царствует пустота. Я вглядывался в вечную тьму. Но я был не одинок. Множество бесплотных теней бесцельно топтались на месте, как и я, несчастные и равнодушные. Я не мог разглядеть их черты. Расплывчатые лица, бесформенные фигуры, впрочем, изредка мне удавалось различить какие-то отдельные детали. Женщина вспомнила о своем обручальном кольце, и оно засияло золотом на призрачной руке. Плотник сжимал молоток. Мимо прошел солдат, на груди которого блестели полученные за храбрость медали. Но большинство не имели характерных черт или драгоценных безделушек, унесенных с собой из прежней жизни. Я двигался среди них без всякой цели и смысла. Прошло какое-то время, и я вдруг почувствовал, что меня влечет в определенном направлении, и пошел на зов.

Как вода, выбирающая самый легкий путь среди нагромождения камней, я присоединился к потоку уходящих душ. Не испытывая ни капли любопытства, я все же огляделся и понял, что мы приближаемся к пропасти. Большинство душ, подходя к краю, медлили, а потом устремлялись вперед и исчезали из виду. Я подошел к обрыву и заглянул за край. Пропасть искрилась всеми цветами радуги, словно в солнечный день в реку пролили масло. Ко мне присоединилась женщина. Она посмотрела вниз, постояла немного, а потом сделала шаг вперед, в пустоту. И стала медленно опускаться, постепенно теряя очертания и плотность, подобно чернилам, растворяющимся в воде. Мне показалось, что она так и не достигла дна. Я долго стоял и размышлял, но потом мной овладела уверенность, что эта пропасть не для меня. Нет. Мне уготовано нечто другое.

Я медленно двинулся вдоль обрыва, смутно ощущая, что навсегда покидаю поток душ, к которому изначально присоединился. Вскоре я влился в другой, не такой большой ручеек отлетающих душ. Мы не говорили между собой и даже не смотрели друг на друга. Громадный утес нависал над бездонным и пустым ущельем. Одинокое мертвое дерево высилось над собирающимися тенями. Через пропасть был перекинут примитивный веревочный мостик — узкая паутина бледных веревок, переплетенных зелеными лианами. С нашей стороны его удерживал воткнутый в землю клинок «лебединая шея», излюбленное оружие племени кидона. Рядом стоял самый обычный шест, к нему крепились перила из лиан, натянутые над мостиками. Я вздрогнул, мне показалось, что я увидел нечто знакомое, в сердце закралось неясное предчувствие беды.

Перед мостом стояли только военные. Пехотинцы, рядовые каваллы. Кадеты из Академии, хромающие ветераны, ушедшие в отставку офицеры. Они терпеливо дожидались своей очереди ступить на мост. Холодный ветер доносил далекие крики живых. — Папа, папа! — звал кто-то.

Стоявший рядом со мной пожилой человек склонил голову, призрачные слезы потекли по его бледному лицу. Пришел его черед. Он шагнул на мост, опустив голову, словно превозмогая ветер, которого я не ощущал.

Я увидел Триста, Нейтреда и Орона. Они топтались на месте рядом с другими телами, но не обращали внимания ни друг на друга, ни на меня. Молчаливые, с посеревшими лицами, они равнодушно плыли вперед, их интересовало только одно: медленное движение в небытие. Неожиданно я с полнейшим спокойствием понял, что именно такова наша цель. Как и я, они умирали, а здесь нас ждали наши души, балансируя между смертью и жизнью.

Некоторые находились здесь уже довольно долго, они словно бы сопротивлялись, не давая потоку себя увлечь. Другие принимали решение — быстро и уверенно ступали на мост. И я вдруг отчетливо осознал, что этого моста здесь быть не должно. До того как я заключил союз с древесным стражем, его не существовало. Это мы создали переправу через пропасть, сплетя мост из наших сущностей. Я вобрал в себя магию ее народа и взамен отдал ей свою. Так и возник этот мост, чтобы заманить сюда души солдат вроде меня. И я сообразил, что их тоже коснулась магия ее народа. «Держись крепко», — говорили они, творя прекрасно известное мне заклинание над своей подпругой, и не знали, что придет время, когда магия будет держать крепко их самих.

Между тем солдаты продвигались вперед, все новые и новые юноши, мужчины и дряхлые старики вступали на мост, и я следовал с ними, не думая и не сопротивляясь. Я миную переправу вместе со всеми. Когда подошло мое время, я шагнул мимо «лебединой шеи» кидона и оказался на мосту. Медленно переставляя ноги, я двинулся к противоположной стороне пропасти.

Только подходя к середине моста, я поднял глаза и увидел, куда мы все брели. Впереди нас ждал унылый ад. Он напомнил мне склон холма — вырубку, мимо которой мы проплывали по пути в Старый Тарес, но это было другое место. Передо мной раскинулся мрачный ландшафт. Из земли, точно гнилые зубы, торчало бесчисленное множество огромных пней, заставляя совсем по-другому отнестись к понятию «дерево». Когда-то здесь росли настоящие великаны, но теперь не осталось ни одного.

Царство лесного бога было разграблено и разворовано. Капли холодного дождя падали с небес, струйками стекая по лежащим на земле голым стволам. Между веток все еще тлеющего кустарника время от времени вырывались языки жуткого красного пламени. Пар и дым поднимались над ними. Здесь прошли сотни сапог и тысячи конских копыт, превратив поверхность земли в хлюпающую грязь. Изуродованные сучья лежали на земле, словно убитые дети. Лишь на вершинах холмов еще стояли деревья, но я знал, что и их ожидает неминуемая смерть. К ним приближалась широкая полоса дороги.

— Невар! — раздался требовательный женский голос откуда-то сзади. — Вернись обратно, Невар!

Когда-то я знал человека по имени Невар. Я медленно оглянулся, но той, кто меня звала, там не было — у нее не хватило сил так далеко проникнуть в мир теней. Зато я увидел, как у меня за спиной другие души, одна за одной, ступали на мост. Среди них я узнал Орона и Нейтреда. Многие стояли на берегу, дожидаясь своей очереди. Там находились и Спинк с Колдером. Значит, и они умирают. И их тоже призвали перейти мост. Я повернулся к ним спиной и снова двинулся вперед.

Души, перешедшие через пропасть, бесцельно слонялись по изуродованному склону. Казалось, они забыли, что собирались сделать, и теперь ужасно от этого мучаются. Многие подходили к зазубренным обрубкам огромных деревьев, прикасались к ним, прижимались к стволам, словно рассчитывали, что перед ними двери, которые должны распахнуться. Потом они медленно опускались на землю рядом с пнями и растворялись в густом белом тумане, клубившемся вокруг ставших бесполезными корней. И когда они исчезали, от каждого оставалась крохотная лужица непонятной субстанции, да и та быстро впитывалась в землю. Я стал свидетелем того, как растаял сержант Рафет и между корней появилась еще одна лужица, однако она оказалась гораздо больше, нежели все остальные.

И тогда я увидел древесного стража и свое иное «я». Толстая, омерзительная женщина стояла на вершине холма, где еще оставались живые деревья, прислонившись спиной к одному из великанов, и внимательно смотрела на нас. Страх и отвращение захлестнули меня, хотя я доподлинно знал, что она не может выйти из леса. За нее это делало мое другое «я». Он рыскал по голому склону холма среди серых теней, и упорство его было куда более реальным, чем несчастные потерянные души умерших. Он двигался стремительно и уверенно, как хищник, ищущий добычу.

Его наставница показала пальцем на лужицу, оставшуюся от сержанта, и ободряюще крикнула:

— О да, забери его, пока он не исчез. У него гораздо больше силы, чем кто-либо подозревал, силы и мудрости. Но у него нет дерева, куда он мог бы все это спрятать. Эти глупцы так и не научились сохранять свою магию. Поторопись, поглоти его могущество, пока оно не досталось земле. У твоего народа осталось совсем мало магии. Тебе предстоит долгое насыщение, прежде чем ты наполнишься ею до отказа. Ешь!

Несмотря на то что я уже практически пересек границу, отделявшую мою жизнь от смерти, наши сущности каким-то непостижимым образом по-прежнему оставались связаны. Мое другое «я» устремилось к сержанту, подчиняясь воле древесного стража, и меня точно на веревке потащило за ним. Я с удивлением отметил, что мое «я», обитающее в этом мире бесплотных душ, выросло и начало обретать формы, столь чтимые у народа древесного стража. У него появился округлый живот, а руки и ноги покрылись слоем жира. Одеждой ему служила набедренная повязка из листьев. Пучок волос на затылке был вымазан сосновой смолой и переплетен зелеными лианами. Он стремглав несся к лужице, которая недавно была сержантом Рафетом, и, подбежав, опустился перед ней на колени. Затем он быстро собрал в ладони белую жидкость, пока она не успела уйти в землю. Теперь он не пользовался чашей из листьев, а наклонил голову и принялся, как собака, хлебать густую субстанцию — душу сержанта. На мгновение я превратился в него. Я ощутил, как стали липкими мои руки и подбородок и как с каждым глотком увеличивается моя сила.

Магия наполняла меня. Я верил, что стану великим, если добуду достаточное ее количество. Если я напою себя магией, то смогу остановить захватчиков и спасти народ своей наставницы и возлюбленной. На несколько мгновений его желания стали моими, и я ощутил их глубину. Я значил очень много. И сейчас стоял перед выбором. Во мне может соединиться магия ее народа и магия захватчиков. И их слияние даст долгожданный ответ. Моя мудрая наставница понимала, что сама она не сумеет остановить захватчиков. Ей требовалось смешать эти две чужеродные магии, чтобы выяснить, в чем состоят слабые стороны врага, ибо только так можно было его победить. Магия ее народа способна задержать захватчиков, но только их собственная магия, живущая в плоти и крови каждого солдата, никогда не умирающая, нанесет им окончательное поражение и заставит навсегда покинуть благословенные леса.

Вот в чем заключалась цель главной защитницы дальних восточных пределов от гернийского вторжения.

И мое второе «я» полностью поддерживало ее устремления. Более того, находясь в его сознании, я твердо знал, что желаю того же. Потому что он любил ее народ так, как сам я никогда не любил гернийцев.

Эта мысль настолько меня потрясла, что мое далекое тело вздрогнуло и застонало. Вероятно, это слабое проявление жизни привлекло ко мне внимание древесного стража. До того она одобрительно наблюдала, как мое другое «я» поглощало душу сержанта Рафета. Теперь же ее взгляд устремился на скорбную толпу, медленно продвигающуюся к мосту, — скот, идущий на бойню. А потом она заметила меня. От созданного ею ада меня отделяло всего несколько шагов, но я застыл, увидев, что второй конец моста удерживает сабля воина каваллы, вонзенная в каменистую землю. Я узнал свой клинок. Девара научил меня призывать его в этот мир, и он остался здесь, ибо такова была воля древесного стража и моего второго «я». И теперь эта кошмарная переправа между двумя мирами существовала благодаря моей собственной сабле.

Увидев меня, безобразная толстая женщина в яростном жесте воздела руки к небу и вдруг стала выше самых высоких деревьев, которые после этого жуткого превращения едва доходили ей до колен. А затем она протянула ко мне свои пальцы, больше похожие на длинные кривые сучья.

— Возвращайся! — злобно приказала она. — Тебе еще рано здесь появляться! Возвращайся! Оставайся в своем теле до тех пор, пока мы не будем готовы!

Что давало ей такую власть надо мной? Я почувствовал, как она схватила меня за волосы, выдернула из череды бредущих теней и швырнула через пропасть. Я упал на спину и, открыв глаза, застонал. Комнату наполнял тусклый свет зимнего дня, и глаза тут же начали слезиться. Кто-то схватил мою бессильную руку и сжал ее так крепко, что я вновь застонал от боли.

— Он жив! Доктор, идите сюда! Невар жив!

Голос доктора прозвучал издалека:

— Я же говорил тебе, Эпини, что он жив. Таково течение болезни, что наступает момент, когда все вокруг думают, будто человек умер. Это одна из главных опасностей чумы спеков. Мы слишком легко сдаемся. А сейчас дай ему немного бульона. К сожалению, для него больше ничего сделать нельзя. И пожалуйста, поменяй белье на освободившихся койках. Боюсь, еще до вечера они опять заполнятся.

Мои лихорадочные видения были такими яркими и странными, что я совсем не удивился, когда увидел Эпини, сидящую в узком проходе между моей кроватью и койкой Спинка. Поверх одного из своих смешных детских платьев она зачем-то надела грязный халат. Кожа у нее на щеках слегка шелушилась, губы потрескались. Усталое лицо и зачесанные назад волосы придавали ей вид почти взрослой женщины. Я так засмотрелся на кузину, что не стал сопротивляться, когда она поднесла ложку бульона к моим губам. Вскоре у меня начался озноб, я весь затрясся, и ей пришлось поставить чашку на столик, чтобы поправить мне одеяло. — А как же колледж? — был мой первый вопрос.

Речь давалась мне с трудом, пересохшие губы едва шевелились. Она нахмурилась, а потом хитро улыбнулась.

— С учебой покончено! — рассмеялась она. Эпини наклонилась ко мне поближе. — Я убежала. А потом отправилась на праздник Темного Вечера и прекрасно провела время со Спинком. Затем вернулась домой и рассказала родителям, где я побывала во время праздника. Я прекрасно знала, что моя мать будет кричать о загубленной репутации и «испорченном товаре» и на меня обрушится самая настоящая лавина подобной галиматьи, без которой не могут обойтись наделенные властью люди, когда какая-нибудь из их несчастных жертв срывается с крючка.

Однако мне было хорошо известно — поскольку я выкрала письмо, — что семья Спинка уже испросила у моего отца разрешение на наш брак. И когда мать заявила, что ни один достойный мужчина никогда не согласится взять меня замуж, я положила это письмо на стол и честно предупредила, что других предложений они не получат, а потому самое разумное — его принять. О, она устроила ужасную сцену. — Голос Эпини дрогнул, и она замолчала. И я догадался, что победа досталась ей нелегко, но кузина, собравшись с духом, вновь заговорила, правда, от веселья не осталось и следа. — У моих родителей теперь нет выбора. Никто не согласится взять меня в жены. Я об этом позаботилась.

Я ничего не понимал.

— Но Спинк сказал… что вы так и не встретились.

Эпини удивилась, а потом улыбнулась. Отвернувшись от меня, она протянула руку, чтобы коснуться лица моего друга.

— Какая трогательная ложь. Наверное, ему было очень трудно солгать тебе, но он берег мою честь. Знаешь, он очень высокого мнения о тебе и даже хочет, чтобы нашего первого сына назвали твоим именем. Мы намерены пожениться как можно скорее, чтобы уже ничто не могло заставить нас расстаться. — И вдруг она стала похожа на моих сестер. — У нас будет замечательная жизнь. Я не могу дождаться. Надеюсь, нас отправят на границу.

— Если он выживет, — пробормотал я и взглянул на неподвижное тело моего друга на соседней койке.

Еще недавно мальчишеские округлые щеки Спинка ввалились. Рот был слегка приоткрыт, а из его груди вырывалось хриплое клокотание. Желтая корка склеила ноздри и веки. Он выглядел ужасно.

Но кузина смотрела на него с любовью. Она взяла его вялую руку в свои ладони.

— Он должен. — Кузина решительно тряхнула головой. — Я поставила на него свою жизнь, и если Спинк умрет, я останусь одна. — Эпини посмотрела на меня, и в глазах ее мелькнул откровенный страх. — Тогда я потеряю все.

Я попытался поудобнее устроиться на горячей подушке и спросил:

— Дядя Сеферт?

— Его здесь нет, — отрешенно проговорила кузина.

— Но… как ты сюда попала?

Мне было трудно говорить, и я закашлялся. Эпини, уверенным движением обняв меня за плечи, помогла мне сесть и протянула чашку с водой. Она не отвечала до тех пор, пока не уложила меня обратно.

— Я пришла сюда, когда до моего отца стали доходить сведения об эпидемии, начавшейся в Академии. Потом принесли твое письмо, где ты описал события Темного Вечера, как ты встретился с Колдером и сообщил, что весь ваш дозор исключат вне зависимости от результатов экзаменов. Когда отец узнал, что у тебя остался лишь один вариант — это стать разведчиком, он пришел в ярость. Он немедленно отправился в Академию, но над воротами развевался желтый флаг, и солдаты его не впустили. Как только отец вернулся домой, мать собрала нас всех и сообщила, что в городе зарегистрировано несколько случаев чумы спеков. Она заявила, что никто из нас не будет выходить из дома до тех пор, пока не минует опасность. Еще маленькой девочкой она пережила черную оспу и навсегда запомнила то страшное время.

Я три дня терпела, запертая в доме вместе с ней. Когда мать переставала стращать нас тем, что мы все умрем от чумы, она принималась ругать меня за бесстыдное поведение или оплакивать свои разрушенные надежды на мой удачный брак. По ее словам, я опозорила семью и должна теперь всю жизнь за это расплачиваться. Она поклялась, что никогда не разрешит мне выйти замуж за Спинка, а в наказание за свои грехи я останусь с ней до конца жизни как обесчещенная старая дева. Ты не представляешь, Невар, какое это ужасное будущее. Я пыталась объяснить ей, что стремление подороже продать свою дочь людям, обладающим большим весом в обществе, — самая жестокая и порочная традиция.

Я давно поняла: именно матери виноваты в том, что юные девушки низведены до положения бессловесного скота, которому отказано в праве иметь собственное мнение и желания. Я приводила ей вполне логичные и разумные доводы, но она только еще сильнее сердилась. Ведь я осмелилась сама распоряжаться своей жизнью и обменяла «респектабельность» на любовь, не позволив ей торговать моей судьбой на ярмарке политических амбиций. И тогда она дала мне пощечину! От моих слов она пришла в неописуемую ярость. А причина проста — она не хотела слушать правду.

Эпини прижала руку к щеке, вспоминая незаслуженную обиду. — Она сама во всем виновата — не нужно было давать мне образование, — добавила она, словно бы оправдываясь. — Если бы мать держала меня дома в невежестве, как, например, твоих сестер, я была бы образцовой покорной дочерью.

Фразы, которые произносила Эпини, накатывали, точно волны прибоя на берег. Смысл то доходил до меня, то вдруг исчезал. Я не сразу понял, что она замолчала, так и не ответив на изначально заданный мною вопрос. Я собрал силы еще на одно слово:

— Почему?

— Почему я пришла сюда? Это мой долг! Я слышала, что лазарет Академии переполнен. После того как первый страх перед чумой прошел, снова стали выходить газеты. Академия оставалась в карантине. Здесь продолжает свирепствовать чума — такое впечатление, будто именно тут ее эпицентр и она не прекратится до тех пор, пока все вы не погибнете. Тогда городской совет решил отправлять всех заболевших сюда, чтобы остановить распространение болезни в самой столице. В газетах писали о лежащих на лужайках грудах трупов, укрытых лишь простынями и одеялом падающего снега, а умерших хоронят прямо на территории Академии, посыпая трупы негашеной известью, чтобы избавиться от запаха.

Я пришла сюда, когда прочитала в газетах, что в коридорах лазарета полно мертвых тел, а вместо заболевших санитаров на улицах нанимают нищих. Я не могла жить с мыслью, что вы со Спинком больны, а за вами некому ухаживать. Я не сомневалась, что вы заразились, поскольку отец перестал получать от тебя письма. Поэтому я посреди ночи сбежала из дома и почти до самого рассвета добиралась сюда пешком. Единственное, чего я боялась, что не сумею перехитрить охрану Академии.

К счастью, мне удалось отыскать дерево, ветви которого нависали над стеной. А дальше все было делом двух минут: вскарабкаться, переползти и аккуратно спрыгнуть. В результате, когда я заявилась в лазарет, у доктора Амикаса уже не было выбора — ему пришлось оставить меня здесь. Теперь я не могу покинуть Академию, поскольку, возможно, сама, как и вы, заразилась. Потом я сообщила о своем желании за вами ухаживать, и мне дали халат. Доктор сказал, что я могу помогать, пока сама не слягу. Он разумный человек, но как врач настроен не слишком оптимистично, не так ли?

— Возвращайся домой, — прошептал я.

Здесь для нее не было места.

— Я не могу, — просто ответила Эпини. — Мать не пустит меня в дом, опасаясь, что я подхватила чуму. Теперь я не только опозоренная женщина, но и носитель заразы. — Казалось, кузину не слишком огорчает ее незавидное положение. Затем она понизила голос и добавила: — Кроме того, вы оба во мне нуждаетесь. В особенности ты. То, что парило над твоим плечом во время нашей последней встречи, выросло и стало более могущественным. Когда я подумала, что ты умер… это испугало меня до ужаса. Ты совсем не дышал, даже пульс не прощупывался. И еще — только не смейся надо мной, — твоя аура настолько потускнела, что я ее вообще не чувствовала. Но аура существа, которое пытается тобой овладеть, стала сильнее. Она пылала над тобой, как пламя над сухим поленом. Я так за тебя боялась! И я должна защитить тебя от него, ибо один ты не справишься.

Нет, я не нуждался в защите Эпини. В этом я был совершенно уверен. Пожалуй, от мысли о том, что Эпини пришла сюда, в самое сердце эпидемии, спасать меня, на душе стало еще хуже. Придя на помощь Колдеру, я покрыл себя позором. Но я умру, и мой позор умрет вместе со мной. А Эпини со своим бесчестьем будет жить, как и вся семья моего дяди. Подобно полузабытому аромату духов, у меня промелькнули воспоминания о том, как я побывал в другом мире. И мне вдруг стало очевидно, что я не могу допустить, чтобы Эпини имела дело с древесным стражем.

Кузина сосредоточенно смотрела на меня своими большими глазами. Я видел, что Эпини чувствует себя не лучшим образом. На ее веках я заметил желтую корочку. Красные щеки и потрескавшиеся губы — симптомы были очевидны. Она уже заразилась чумой. Доктор Амикас вновь не ошибся.

Она осторожно протянула ко мне руку, коснулась лба и тут же отдернула пальцы, словно сильно их обожгла.

— Это существо появляется и исчезает, — прошептала она. — Оно мерцает вокруг тебя, то слабея, то усиливаясь. Сейчас оно сверкает над твоей головой. Как пламя просвечивает сквозь лист бумаги, прежде чем ярко вспыхнуть и поглотить его.

Когда она произносила эти слова, я ощутил его присутствие. Мое другое «я» стало сильнее. И я вдруг посмотрел на мир его глазами. Эпини была волшебницей, повелительницей магии железа. Он смотрел на нее и радовался, поскольку она была обречена, несмотря на все свое могущество. Так же четко, как видел Эпини, я разглядел зеленую лиану, связывающую ее руку с запястьем Спинка. Я узнал заклинание «Держи крепко», наложенное древесным стражем.

Однако мое истинное «я» еще сохранило собственную волю. Собрав все силы, мне удалось дотянуться до свободной руки Эпини и схватить ее за запястье. Она испуганно отшатнулась, пытаясь вырваться.

— Я должен тебя освободить! — хрипло прокаркал я. — Пока еще есть время.

Другой рукой я попытался наложить заклятие «Развяжись» на лиану, которая связывала Эпини с моим другом. Однажды этим заклинанием я предал свой народ. Теперь с его помощью освобожу Эпини. Но мое другое «я» стало слишком сильным. У меня хватило сил поднять руку, но пальцы не слушались. И он рассмеялся моим ртом, отчего сухие губы потрескались еще сильнее.

— Невар! Отпусти меня! Мне больно!

Услышав крик Эпини, Спинк судорожно втянул воздух. Потом с хрипом выдохнул, и Эпини повернулась к нему.

— Спинк? Спинк!

Я ждал. Проходили мгновения. Он больше не дышал. Наконец я услышал в горле Спинка предсмертное клокотание. Эпини опустилась на колени между нашими постелями. Я все еще сжимал ее запястье. Она, казалось, ничего не замечала.

— Нет, — простонала Эпини. — Пожалуйста, Спинк, нет! Не оставляй меня. Не оставляй!

«Он сейчас на мосту», — промелькнула у меня смутная мысль. Мои губы больше мне не подчинялись. Ими овладело мое второе «я». Мне хотелось позвать на помощь Эпини. Теперь, когда он по-настоящему отнял у меня тело, я был готов принять помощь от кого угодно.

Но Эпини не смотрела на меня. Она начала раскачиваться из стороны в сторону, прижав свободную руку ко рту и умоляя Спинка вернуться. Слезы текли по ее щекам.

Я почувствовал момент, когда душа моего друга покинула тело. Нет, я ее не видел. Но Эпини вдруг выпрямилась и посмотрела на свою свободную руку. Лиана на ее запястье натянулась. А затем последовал резкий рывок, и моя кузина побледнела, будто ее припорошило снегом. Рот Эпини широко раскрылся. Она была связана со Спинком заклинанием «Держись крепко», которое сотворила мерзкая женщина — древесный страж, — и душа кузины покорно устремилась вслед за душой Спинка.

Эпини обмякла и начала заваливаться на пол. Больше она не шевелилась.

И тогда я вступил в битву со своим другим «я». Никогда прежде мне не приходилось так сражаться, накопившаяся ярость и ненависть выплеснулись наружу. Что он со мной сделал! Я снова и снова пытался заставить пальцы двигаться, надеясь, что мое заклинание «Развяжись» над телами Спинка и Эпини вырвет душу моей несчастной кузины из сучковатых рук древесного стража. Он не давал. К нам уже бежали санитары. Наверное, со стороны я выглядел безумцем — сжимая запястье умирающей девушки так, словно рассчитывал удержать ее среди живых, другой рукой изо всех сил старался и не мог изобразить заклятие освобождения.

И тут вдруг я вспомнил, как много лет назад разведчик обманул своего противника. Я сделал вид, будто слабею, и позволил руке безвольно упасть на одеяло. И когда другое «я» перестало меня контролировать, успел сотворить заклинание над своей собственной рукой, сжимавшей запястье Эпини. Но это было не «распустись».

— Держись крепко! — произнес я потрескавшимися губами.

И свалился с постели, увлекаемый обмякшим телом Эпини, а душа моя отлетела вслед за ее тенью.

Стоило мне закрыть глаза в моем мире, как они открылись в мире древесного стража. Я вновь находился на мосту среди медленно движущегося потока умирающих. Спинк уже почти дошел до дальнего конца проклятого моста. Эпини дрейфовала за ним, словно птица с переломанными крыльями. Она была объята ужасом и судорожно пыталась разорвать связывающую их лиану. А мой друг словно бы не замечал этих уз и продолжал, как сомнамбула, шагать вперед.

Чары, соединявшие меня с Эпини, были не столь прочными. Мое заклинание уступало магии древесного стража. Однако здесь я все еще обладал свободой воли.

— Распустись! — приказал я и сотворил заклинание.

И тут же узы распались, но и я, и Эпини оставались среди мертвых. Я стоял на мосту. Тени солдат толкали меня со всех сторон, и я побрел вместе с ними. К сожалению, они перемещались слишком медленно. К тому же мне приходилось бороться с апатией, которая начала мной овладевать, с болезнью, ослабившей разум и тело. Но в отличие от всех остальных я пришел сюда с определенной целью. Отчаянно работая локтями, я протискивался вперед.

Я вдруг осознал всю чудовищность того, что эпидемия чумы есть лишь магические козни заплывшей жиром женщины, направившей против нас свои чары. Уже одно то, что мы должны умереть, было достаточно страшно, но мысль о том, что мы попадем туда, где властвуют старые боги, показалась мне поистине ужасной. И никто не обретет покоя, обещанного добрым богом. Многие из нас следовали его заветам, а теперь магия древесного стража перенесла всех нас в это жуткое место. Какая жестокость по отношению к стольким людям!

Я упорно пробивался к дальнему концу моста.

— Спинк! — крикнул я. — Спинк, остановись! Возвращайся!

Он не обращал на меня внимания. Над его головой парила душа Эпини, в то время как девушка с плачем пыталась разорвать лиану. Спинк сошел с моста и оказался во владениях древесного стража. Он медленно двигался в сторону оскверненного топорами и огнем склона холма. Как ни странно, на мой крик стали оборачиваться другие тени. Я попытался воззвать к ним.

— Остановитесь и поворачивайте назад! Это место создано не добрым богом, на нем лежит печать зла. Возвращайтесь в свои тела. Возвращайтесь к тем, кто вас любит.

Несколько теней замерли, с недоумением глядя на меня, и мне почудилось, мои слова разбудили в них какие-то воспоминания. Но через несколько мгновений они снова побрели вперед. Терпение у меня истощилось — они мешали мне двигаться быстрее! Стараясь не думать о жуткой пропасти, от которой меня отделяли лишь слабо переплетенные веревки, я решительно помчался по мосту мимо равнодушно бредущих душ. Наконец меня заметила отвратительная наставница моего второго «я», по-прежнему находившаяся на вершине холма, и указала на меня рукой. Я боялся, что она вновь швырнет меня обратно в мое тело и позволит умереть только после того, как Спинк и Эпини навсегда исчезнут. Я обеими руками вцепился в сделанные из лиан перила, намереваясь сопротивляться до последнего.

И тут со мной произошла странная вещь. Я ощутил магию, пульсирующую внутри моста, и вспомнил, что эта переправа создана не только древесным стражем, но извлечена и из моей сущности тоже. Я узнал золотые пряди, вплетенные в веревки — мои собственные волосы, — и сообразил, что могу черпать из них силу, только не знаю как. Мне оставалось лишь пассивное сопротивление. И все же я продолжал двигаться вперед, скользя руками по перилам. Души умерших равнодушно расступались передо мной, давая дорогу. С каждым шагом я приближался к древесному стражу.

— Спинк! — вновь крикнул я, увидев, как мой друг неспешно поднимается по склону холма. — Поворачивай назад! Возьми с собой Эпини! Вернись к жизни! Не тащи ее за собой в смерть.

Спинк остановился и повернулся. На миг в его пустых глазах зажегся свет, и я увидел, как на его груди вспыхнула серебром небольшая вещица. Дурацкий свисток Эпини, дар любви, который он умудрился принести с собой даже сюда. Спинк сделал шаг по направлению к мосту. В моем сердце затеплилась надежда.

Неожиданно из-за деревьев, окружавших древесного стража, появилось мое другое «я». Он, стиснув зубы, с горящими ненавистью глазами, несся вниз по склону, стремительно сокращая расстояние, которое отделяло его от Спинка. Тишину разрезал громовой голос древесного стража:

— Вернись! Я сама с ними разберусь! Вернись! Ты должен охранять тело. Тебе необходимо в него войти, не дав ему умереть.

Но он был столь же упрям, как и я. А я его разозлил. Более того, я даже ощущал отзвуки его гнева в своей груди. Он, не обращая внимания на свою наставницу, мчался с холма, чтобы лично разобраться со мной. Но прежде уничтожить моих друзей.

Я крикнул Спинку, чтобы он поторопился, а сам с удвоенной энергией проталкивался сквозь толпу на мосту. Бесполезно. Через несколько мгновений взгляд Спинка потускнел, он больше меня не узнавал. Мой друг повернулся к холму, словно кто-то его позвал, и стал подниматься вверх, навстречу моему другому «я». Спинк шел, отрешенный и безучастный, ничего не различая вокруг себя. Эпини скользила за ним. Ее лицо исказилось от ужаса. — Эпини! — наконец сообразил я обратиться к кузине. — Эпини, останови Спинка. Возвращайтесь к мосту.

Она услышала мой призыв. Ее испуганный взгляд метнулся от меня к Спинку. Но здесь она была бесплотной, почти как бабочка, — душа, пойманная между двумя мирами, но не принадлежащая ни одному из них. И все же она пыталась. Звала Спинка, тянула за связывающую их лиану, старалась разбудить его засыпающий разум.

Другой «я» нахмурился, посмотрел на меня, и наши взгляды встретились. Он ненавидел меня. Подняв руку, он сотворил заклинание, которое я так хорошо знал. «Держись крепко». И идущие по мосту души застыли на месте, не давая мне пройти.

Повисшие между жизнью и смертью, на мосту, соединяющем миры, серые тени не двигались, и я застрял среди них. Я отчаянно отталкивал их, не забывая одной рукой касаться перил. Какая ирония — в следующий миг дорогу мне загородил Колдер. Даже в смерти его лицо сохранило угрюмое выражение, характерное для него при жизни. Я схватил его свободной рукой и встряхнул.

— Уйди с дороги! Возвращайся обратно! — рявкнул я.

И к моему неописуемому изумлению, в его глазах вспыхнул свет разума. Он открыл рот, словно пытался заговорить, но не сумел произнести ни слова. На его детском лице отразился ужас, глаза наполнились слезами. И вся моя ненависть к нему вдруг исчезла. Я поднял руку.

— Ты свободен! Возвращайся. Возвращайся к жизни.

Мои пальцы сами собой затанцевали магический танец заклятия. Мальчишка вдруг заморгал, будто начал просыпаться. Он всхлипнул, повернулся и попытался протиснуться мимо меня. Другая тень преграждала ему путь. Я повернулся к ней. Это был дряхлый старик в лохмотьях, наверное, ветеран каваллы, перед смертью нищенствовавший на улицах Старого Тареса.

— Свободен, — сказал я мягко и вновь сотворил заклинание. Старик повернулся. Тогда я воздел руку высоко вверх и наложил заклятие на все души, скопившиеся на мосту.

— Свободны! — закричал я. — Возвращайтесь.

И призраки зашевелились, повернулись и зашагали обратно. Теперь мне приходилось продираться сквозь встречный поток, точно я превратился в рыбу, плывущую против течения. Наконец мне удалось добраться до конца моста.

Я остановился возле сабли, державшей мост, и взглянул на древесного стража. Женщина невозмутимо смотрела на меня. И я вдруг понял, что она ждет, когда я сойду с моста. Как только мои ноги коснутся земли, я окажусь в ее власти. И она от меня избавится. А та часть моей души, которую ей удалось украсть, мое другое «я», по-прежнему намеревалась пожрать моих друзей.

Спинк неуклонно приближался к своей гибели, поднимаясь по изуродованному склону и не оборачиваясь назад. Эпини пришла в себя. Она что-то втолковывала Спинку, боролась с ним, но он продолжал идти вперед. Положение с каждой секундой становилось все хуже. Мое второе «я» двигалось им навстречу. Он уже сложил ладони, чтобы поглотить сущность Спинка.

И тут между ними встала моя кузина. Она больше не пыталась разорвать лиану. Наоборот, она ее использовала, чтобы находиться между Спинком и тем, что ему угрожало.

Эпини выглядела странно в этом месте. Мерцающее пламя, повторяющее силуэт девушки, еще более бесплотное, чем душа, которую она пыталась защитить. Я видел, как другой «я» протянул руки, чтобы схватить Эпини, но его ладонь прошла сквозь нее, и он с удивлением обернулся к своей наставнице. Я понял, что происходит. Эпини знала о заклинании «Держи крепко», но пользовалась им не так часто, как Спинк или я. Магия не могла ее здесь удержать, и лишь лиана, связывавшая мою кузину со Спинком, не позволяла ей покинуть этот мир. Казалось, она так и не поняла, что я все еще не могу решиться сойти с моста.

— Невар! — закричала она. — Пожалуйста, стань собой! Помоги нам! — Она обращалась к существу, наделенному моими чертами.

Но мое другое «я» лишь гнусно ухмыльнулось и вновь попыталось схватить Эпини. На ее лице отразились непонимание и обида — она решила, что я их предал. Думать об этом было мучительно больно. Эпини ничего не могла сделать в этом мире ни для меня, ни для Спинка. И она закончит свое существование, будучи уверенной, что я вероломный подлец.

И я потянулся к моему другому «я», к той связи между нами, что уже чувствовал прежде. И ощутил, что та часть меня уже успела напитаться магией. Под руководством своей наставницы второй «я» стал сильнее и мудрее. Я презирал это существо, созданное древесным стражем из части моей души. Он являлся ее творением, предавшим меня и все, что было мне дорого. Он любил то, что любила она, и был готов сделать ради нее все, не думая обо мне.

Но моя истинная сущность не являлась ее созданием. И две части моей души оставались каким-то непостижимым образом связаны между собой. Я не осмеливался сойти с моста, чтобы помочь Спинку и Эпини. Если я сделаю хоть шаг, древесный страж сможет вышвырнуть меня из своего мира, тогда и спокойно разделается с моими друзьями.

Я сосредоточил все силы на моем другом «я». И встретил его в своем сознании. На короткое мгновение я увидел мир его глазами, ощутил сладость у него во рту и еще нетерпение — ему очень хотелось поскорее добраться до Спинка. Мой язык облизал его губы. Мои пальцы ласкала прохлада эфемерной оболочки Эпини. Да, теперь у меня появилась возможность разделить его чувства, но я не мог им управлять.

Эпини колотила Спинка кулачками, пытаясь заставить его вернуться к мосту. Странно было наблюдать сражение двух теней, ибо после каждого ее удара их тела сливались. Она рыдала, из последних сил стараясь привести своего возлюбленного в чувство, и ее крики далеко разносились в этом призрачном месте. Мое другое «я» повелительно поманило Спинка, и он сделал еще один неуверенный шаг, слившись с Эпини. И она отчаянно закричала — никогда прежде я не слышал столь безнадежного вопля.

Откуда-то во мне взялись силы, или, быть может, крик Эпини отвлек мое другое «я». Но на миг наши сознания полностью слились. Тот способ, которым его наставница собиралась познать слабости врагов, оказался обоюдоострым оружием, ибо я тоже узнал их главную тайну. В ту же секунду мое другое «я» сообразило, что произошло, и тут оно допустило фатальную ошибку. Его руки взметнулись, чтобы защитить то, без чего он не мог существовать. Он прикрыл заплетенный в косу клок волос на затылке.

Мы начали бороться за власть над его руками. Я пытался схватить эту дурацкую косу, но он судорожно сжал свои пальцы в кулаки. Тогда я принялся колотить его кулаками по его же собственной голове, но мне не удавалось нанести хоть сколько-нибудь серьезный удар. Между тем Спинк прошел мимо нас, направляясь к очередному пню. Эпини парила у него за спиной. Она всячески пыталась растормошить Спинка, но его лицо сохраняло равнодушное выражение. Тут у меня появилась новая идея. Мое другое «я» контролировало руки, но даже не пыталось защитить свой голос. Я заставил его говорить.

— Эпини! — закричал я. — Вырви косу! И тогда я буду свободен. Вырви клок волос у него на затылке!

Она отреагировала мгновенно. Я боялся, что ей покажется странным мой призыв, но Эпини без колебаний повиновалась. Точнее, попыталась. Она бросилась на мое другое «я». Ее нападение причинило ему столько же вреда, сколько мерцание света. Она схватила его за косу, но ее руки прошли сквозь нее, и ни одна волосинка даже не дрогнула. В этом мире она была лишь призраком, лишенным плоти, легким туманом, наделенным разумом, но не силой. И тогда мое второе «я» рассмеялось громко и торжествующе, а его руки потянулись сквозь Эпини к Спинку.

Нет, я не рассчитывал на победу, но твердо знал, что должен вступить с ним в схватку. Единственным доступным мне оружием была кавалерийская сабля, вонзенная в скалу и удерживающая мост. Именно этот клинок был у меня в руках, когда Девара привел меня сюда, чтобы я убил древесного стража. Как я теперь жалел, что не послушался его! Я сжал пальцами рукоять и с огромным трудом вырвал саблю из каменного плена. Я намеревался вступить в безнадежный бой с моим другим «я» и почти не сомневался, что древесный страж с легкостью вышвырнет меня из своего мира, но я должен был попытаться.

Однако в тот миг, когда клинок оказался на свободе, произошла странная вещь. Мерзкая толстая женщина испуганно закричала, а я ощутил, как меня наполняет сила. Магия железа. В моей руке была магия моего народа. Наставница моего другого «я» позволила мне принести сюда саблю, преследуя собственные цели. Но я понял, что клинок поможет мне в борьбе с моим коварным врагом. Между тем один из концов веревочного моста повис в воздухе, и другое мое «я» пришло в смятение. Он в страхе поднял руки к косе на затылке — она стремительно расплеталась.

В этот миг я понял все и повернулся к мосту. Золотые пряди моих волос, сплетенные с зелеными лианами древесного стража, высвобождались из плена. Они казались почти живыми, когда сбрасывали с себя чужеродные стебли и медленно падали в пропасть. С нашей стороны мост начал расползаться. Почти все души благополучно добрались до противоположного края пропасти. Я не ведал, что они будут там делать: вернутся ли к жизни или отыщут переливающуюся всеми цветами радуги пропасть, куда погружались другие души. Мне удалось уничтожить переправу, созданную вопреки моему желанию, но с помощью моей магии. Теперь никто из моих товарищей не попадет в мир древесного стража. Повернувшись к мосту, я принялся яростно рубить саблей лианы, не дававшие ему окончательно развалиться. Толстая женщина, похитившая частицу моей души, отчаянно закричала — я не знал, от боли или от ярости.

Когда мост стал распадаться, мое другое «я» взвыло. Я повернулся к нему, правой рукой сжимая магию холодного железа. Он съеживался, как мех с вином, из которого выпустили жидкость, бледный туман поднимался над его затылком, там, где прежде красовалась коса. Мои черты постепенно исчезали с прежде такого знакомого лица. Его наставница и возлюбленная заходилась в крике, тщетно пытаясь добраться до своего творения. Она не могла даже на миг отделиться от живых деревьев. Существо, созданное как мое другое «я», медленно осыпалось на землю, покрытую сухой листвой. Я почувствовал себя сильнее. Ко мне вернулось то, что я так давно потерял.

Эпини отчаянно цеплялась за Спинка, ее слабые прозрачные руки обнимали его за шею.

— Невар! — Она перевела взгляд с моего лица на крохотный холмик пыли у себя под ногами. Я видел, что кузина пытается осмыслить то, с чем ей пришлось столкнуться, но потом она решила сосредоточиться на более насущных проблемах. — Моста больше нет. Что с нами будет?

Лицо Спинка оставалось равнодушным.

— Не выпускай его! — приказал я.

Держа саблю наготове, я устремился вверх по склону холма. Приближаясь к древесному стражу, я крикнул:

— Отправь их обратно!

Она рассмеялась. Ее смех был удивительно земным, музыкальным и сильным. Я ощутил страх — мне нравился ее смех. Я любил его, любил все, чем она была. Дикие земли и леса, огромные деревья и ее глаза. Я любил ее всю. И мне вдруг открылась простая истина: она была не старой, а вечной. Женщина протянула ко мне руки, и я почувствовал, что хочу броситься в ее объятия. И когда я заговорил, мои глаза были полны слез:

— Отпусти моих друзей, иначе я тебя убью.

Она покачала головой, и ветер зашелестел в высоких кронах. — Неужели ты думаешь, что способен лишить меня жизни здесь, в моем собственном мире? И чем, мальчик-солдат? Этим жалким железным сучком? Ты стоишь на моей земле, в самом сердце моей магии!

Она наклонилась ко мне и, оставаясь женщиной, волшебным образом превратилась в дерево. Ее листья шелестели, ветви потянулись ко мне.

— Ты сама говорила! — Мой голос стал пронзительным. — «Магия имеет обратную силу». Ты сама призвала сюда мою магию и, чтобы воспользоваться ею, украла частичку моей души. Теперь я обращусь к твоей магии, мой черед властвовать над тобой!

И с этим словами я бросился на нее. Конечно, сабле далеко до топора. Ее лезвие способно рассечь плоть, но не дерево. Я нанес колющий удар, вложив в него всю свою силу и практически не сомневаясь, что клинок в лучшем случае отбросит в сторону, а в худшем он просто переломится пополам. Я рассчитывал причинить ей боль, и не больше. Но клинок вошел в ее тело, как в масло, по самую рукоять. Я разжал пальцы, и сабля осталась торчать из зияющей раны в животе, или стволе, уж не знаю, как было на самом деле. Женщина пронзительно завизжала, и небо треснуло. Золотой сок, теплый, словно кровь, потек из раны на землю. Она упала назад, как рухнуло бы дерево, если бы ему перерубили ствол. От страшного удара в земле появилась расселина, из которой хлынул свет. Богиня этого мира лежала у моих ног, а сабля все еще торчала из ее тела. Я в ужасе застыл, глядя на дело рук своих. Мне удалось одержать победу. Сердце разрывалось в груди от невыносимой боли.

И тогда ее глаза, глубокие, точно лес, открылись. Она сделала прощальный жест. И когда ее рука опустилась, меня выбросило из ее мира.

В течение долгих недель я медленно и почти неохотно возвращался к жизни. Доктор Амикас признался мне, что мой случай чудесного исцеления оказался уникальным. Чума спеков привела к воспалению мозга, и я впал в кому. Нельзя сказать, что в один прекрасный миг я пришел в себя. Нет, я словно бы постепенно вплывал в реальность. Доктор был до крайности удивлен тем, что мне удалось выжить и уж тем более восстановить в полном объеме умственные способности. Когда я начал воспринимать окружающий мир, выяснилось, что меня перевели в удобную комнату, расположенную в гостевом крыле дядиного дома. Тем не менее добрый доктор часто приходил меня навестить. Мне кажется, он получал удовольствие от одного моего вида — еще бы, столь уверенная и полная победа среди множества поражений.

Сначала за мной ухаживала специально нанятая для этого сиделка. Она либо ничего не знала о происходящем, либо получила строжайшие инструкции не говорить мне ничего, что могло бы меня взволновать. Впрочем, прошло еще несколько дней, прежде чем я настолько пришел в себя, что начал беспокоиться о своей семье и друзьях. На все мои вопросы, озвучиваемые хриплым да к тому же еще и срывающимся шепотом, она неизменно отвечала, что мне не следует тревожиться, скоро я поправлюсь и сам все узнаю. Если бы у меня хватило сил подняться с постели, я бы, наверное, ее задушил.

Но у меня ничего не получалось. Ноги и руки перестали мне подчиняться, я даже говорил с огромным трудом. Во время одного из визитов доктора мне удалось поведать ему о терзавших меня страхах. Он сочувственно потрепал меня по руке и сказал, что мне еще повезло, поскольку после такого тяжелого воспаления мозга некоторые люди становились дурачками. Он посоветовал мне работать над своей речью, например читать вслух или декламировать стихи. Но, к сожалению, по большей части мне приходилось иметь дело исключительно с сиделкой.

С дядей я виделся редко. Если учесть, сколько неприятностей я принес в его жизнь, оставалось удивляться, что он вообще принял меня в своем доме. Тетя не навестила меня ни разу. Визиты дяди Сеферта были короткими, но я не мог его за это винить. Он был неизменно добр ко мне, но на его лице появились новые морщины — импульсивное поведение Эпини дорого ему стоило, он явно стал плохо спать, снедаемый тревогой. Так что я держал свои сомнения при себе. У дяди хватало других проблем.

Я не стал рассказывать ему, что меня выгнали и как только ко мне вернутся силы, я сяду на Гордеца и отправлюсь домой. Несколько раз я порывался написать отцу, но мой почерк стал похож на каракули ребенка или немощного старика, не способного держать в руке перо, к тому же пальцы уставали еще до того, как мне удавалось внятно изложить причины моих несчастий. Сиделка часто наставительно повторяла, что я должен надеяться на будущее — ведь добрый бог не зря сохранил мне жизнь, но очень часто у меня возникало ощущение, что, оставив меня в живых, добрый бог сыграл со мной самую жестокую шутку из всех возможных. Всякий раз, когда я пытался заглянуть вперед, меня охватывала тоска. Что теперь со мной будет, ведь я сам безнадежно испортил свою жизнь?

Эпини навещала меня каждый день и развлекала болтовней, которая, по правде говоря, утомляла до изнеможения. Она довольно быстро поправилась — в ее случае чума протекала в легкой форме. Когда Эпини, лежавшая в лазарете Академии, пошла на поправку, доктор Амикас убедил ее вернуться домой. Кузина сказала, что мать приняла ее обратно крайне неохотно.

На мой взгляд, Эпини полностью выздоровела. Она читала мне полные беспокойства письма моих родных и сама на них отвечала. Насколько я понял, основное содержание этих посланий заключалось в бесконечных уверениях в том, что я поправляюсь и с любовью их вспоминаю. Эпини ничего не говорила про Карсину, которая за все время не прислала даже крохотной записки. И я был ей за это благодарен. Кузина рассказала, что, пока я лежал в коме, она часто сидела у моей постели и читала стихи, надеясь, что звуки знакомого голоса ускорят мое выздоровление. Не знаю, помогло это или нет, но теперь я получил объяснение относительно происхождения некоторых странных снов.

Эпини очень заботилась обо мне, всегда старалась быть веселой и спокойной, но я часто замечал, что у нее покрасневшие, не иначе как от слез, глаза, и теперь она выглядела старше своих лет. Она стала одеваться как взрослая женщина и зачесывала волосы назад всегда так аккуратно, что я не уставал удивляться этим переменам. Видимо, конфликт с родителями очень сильно на нее повлиял, хотя она старалась этого не показывать.

Эпини довольно долго скрывала от меня новости. С ней было даже труднее, чем с сиделкой. Она сводила меня с ума, всякий раз меняя тему разговора, стоило мне заикнуться о своих друзьях. Однажды — после того как она в очередной раз отказалась отвечать на мои вопросы — у меня начался жестокий приступ кашля, и Эпини сдалась. Она закрыла дверь, села возле кровати и, взяв меня за руку, поведала о том, что происходило, пока мой организм боролся с тяжким недугом.

Она начала с «земных» дел. Спинк выжил и постепенно поправлялся, но чума обошлась с ним жестоко. Он очень сильно похудел и так ослаб, что до сих пор не может даже стоять. Он оставался в больнице Академии. Эпини не позволили его навещать, но им разрешили переписываться. Дядя Сеферт запретил своей жене перехватывать их письма. Спинк присылал короткие записки — у него опухли суставы, и ему было трудно шевелить пальцами. Доктор Амикас с огорчением заявил, что о продолжении военной карьеры мой друг должен забыть, ибо даже после полного выздоровления жизненные силы к нему так до конца и не вернутся. Спинка ожидала жизнь инвалида, и ему оставалось рассчитывать лишь на поддержку брата.

Конечно, Эпини считала, что все будет иначе. Она радостно сообщила мне, что, как только Спинк будет способен участвовать в церемонии, они устроят скромную свадьбу, а потом вместе уедут к нему домой. Эпини уже начала переписываться с его матерью и сестрами и нашла их «ужасно современными. Они одаренные женщины, Невар, и я с нетерпением жду встречи с ними. Как жаль, что его семья не может позволить себе путешествие в Старый Тарес, а потому не будет присутствовать на нашей свадьбе. Не сомневаюсь, что моей матери пошло бы на пользу посмотреть на женщин, которые способны не только сплетничать, язвить и планировать, как с наибольшей пользой для себя выдать замуж своих дочерей. Я уверена, папа будет рад тому, что мне предстоит деятельная жизнь, а не пустая трата времени на бесконечное вышивание, глупую болтовню и вынашивание детей, хотя последний пункт меня, честно признаться, воодушевляет».

— Эпини, а ты уверена, что будешь счастлива? — рискнул спросить я. — Ведь ты не станешь хозяйкой дома. Вы со Спинком будете жить у его старшего брата из милости. Ты говоришь, что его мать и сестры занимаются полезным делом. А я боюсь, что жизнь на границе покажется тебе очень трудной. Ты лишишься привычных удобств. Тебе следует хорошенько подумать, прежде чем выходить замуж за Спинка, ведь может так случиться, что вы оба будете несчастливы.

Я не хотел обидеть или расстроить Эпини, но она сразу сникла. Ее глаза наполнились слезами, и она покачала головой.

— Неужели вам всем так нужно повторять мне то, что я и сама прекрасно знаю? Мне известно, что моя жизнь будет трудной, Невар, гораздо более трудной, чем я думала, когда только собиралась связать свою судьбу со Спинком. Но, мне кажется, я справлюсь. Нет. Я знаю, что должна справиться, что сумею найти в себе силы. — Она сжала руки в кулаки. — Ты считаешь меня излишне порывистой и уверен, что я пожалею о своем решении. Ты думаешь, я слабая. Возможно, так и есть, не исключено, что мне будет очень плохо. Однако я точно знаю, что даже в самом худшем случае я не вернусь к родителям в поисках сытого, но серого благополучия.

Кузина посмотрела мне в глаза, и я увидел, что она полна мужества и действительно готова идти до конца.

— Времена меняются, Невар. Мужчинам и женщинам нужно понять, что пришла пора отбросить изжившие себя традиции и начать менять свою жизнь. Я хочу верить, что Пурисса пойдет по моим стопам и, как бы трудно мне ни пришлось, она найдет в себе силы преодолеть косность мышления и сама выберет свою судьбу.

— А ты расскажешь ей правду, если поймешь, что твоя жизнь сложилась неудачно? — осторожно поинтересовался я.

Я не считал, что поведение Эпини послужит достойным примером для ее младшей сестры.

Кузина расправила плечи и гордо вскинула голову.

— Я беру на себя ответственность за все, что произойдет со мной, Невар. Каждое утро, глядя на Спинка, я буду видеть человека, которого выбрала сама. И это утверждение в той же мере будет справедливо для него. А можешь ли ты рассчитывать на подобное утешение, когда вы с Карсиной поссоритесь? Или тебя будут мучить сомнения относительно свободы ее выбора? Стала бы она твоей женой, если бы ее родители не распорядились судьбой дочери именно таким образом?

Эти слова Эпини разбередили раны в моей душе. Я больше не связывал свое будущее с Карсиной — постепенно мне удалось в этом себя убедить. В тот самый миг, когда меня изгнали из Академии, я лишился надежды назвать ее своей женой. Вот почему я столь резко сменил тему разговора.

— Ты можешь рассказать мне об остальных кадетах? Как у них дела?

— Ты уверен, что готов выслушать такие новости? — В голосе Эпини прозвучала неподдельная тревога.

И я сразу понял, что дела обстоят хуже, чем я предполагал.

— Быть может, тебе следует дать мне возможность самому решать свою судьбу, — вскинулся я.

Она уткнулась взглядом в пол и тяжело вздохнула.

— Спинк предупреждал, что ты захочешь узнать. Он так и сказал, когда мы виделись в последний раз перед тем, как меня забрали домой. Вот почему он назвал мне мальчиков из вашего дозора, жизни которых унесла чума, и рассказал о других людях, чьи судьбы могли тебя интересовать. Я все записала, поскольку не смогла бы запомнить столько имен. — Она сунула руку в карман и вытащила сложенный в несколько раз листок бумаги. Когда она его развернула, у меня сжалось сердце. — Ты готов?

Я стиснул зубы, чтобы не закричать на нее.

— Да. Пожалуйста, Эпини.

— Хорошо. — Она откашлялась и начала зачитывать имена. Ее голос дрожал, по щекам побежали слезы. — Нейтред. Орон. Калеб. Сержант Рафет. Капрал Дент. Кадет-капитан Джефферс. Капитан Моу. Капитан Инфал. Лейтенант Вуртам.

Этот скорбный список ошеломил меня. Я откинулся на подушки, а Эпини продолжала, и каждое новое имя я воспринимал как удар в сердце. Как же много народа умерло! Как много!

— Я принесу воды, — сдавленно произнесла Эпини. — Я сделала глупость. Отец говорил, что ты еще слишком слаб для таких новостей. Однако я решила, что всегда лучше знать правду, нежели жить в мучительном неведении. Я ошиблась, и теперь тебе станет хуже, а мой отец снова будет меня ругать — опять я поступаю по-своему, не имея опыта реальной жизни.

Она налила воды из кувшина, и я выпил ее залпом.

— Нет, ты все сделала правильно, Эпини. Как и ты, я ненавижу, когда за меня принимают решения другие люди. Расскажи остальное. Сейчас.

— Ты уверен? — Она взяла стакан из моих трясущихся рук и поставила на столик.

— Совершенно. Рассказывай.

Она посмотрела в листок, а я сосредоточился на ее словах.

— Корт так и не заразился. Рори переболел чумой в очень легкой форме. Трист довольно быстро поправился, но, как и Спинк, он уже никогда не будет прежним. По совету доктора его отправят домой. Горд и его семья до сих пор не вернулись в город, так что чума их не коснулась. Полковник Стит и его сын Колдер довольно долго болели. Они поправятся, но полковник ушел в отставку, и теперь Академию снова возглавил полковник Ребин. Спинк слышал разговоры о том, что Ребин с радостью согласился на прежнюю должность и пообещал навести в Академии порядок, как только большинство кадетов смогут приступить к учебе.

В городе тоже многие умерли, но кадетам пришлось хуже всех. Мой отец говорит, что теперь могут возникнуть проблемы из-за нехватки молодых офицеров. Он полагает, что по большей части сыновья-солдаты перестанут поступать в Академию, а будут покупать себе чин, как это было прежде, поскольку теперь конкуренция, по сути, исчезнет. — Она вздохнула и продолжила: — А Спинк считает, что отныне разногласия между новой и старой аристократией заметно сгладятся, ибо страшная болезнь сблизила даже непримиримых врагов. И еще он сказал, что необоснованные исключения из Академии прекратятся. Больше того, до него уже дошел слух, что Ребин пригласит воспитанников, отчисленных в последние несколько лет, чтобы восстановить офицерский корпус. Спинк также слышал разговоры о том, что если выпускники Академии не смогут доказать свое превосходство над другими офицерами, то само существование этого учебного заведения будет поставлено под сомнение, поскольку его содержание обходится очень недешево.

Некоторое время я молчал, пытаясь осмыслить такое количество новостей. Меня удивило, что Эпини так разумно рассуждает о проблемах Академии и о том, какое влияние оказала чума на военные структуры королевства. Я с горечью подумал, что из нее вышла бы хорошая жена офицера каваллы.

— Наверное, сердце Спинка разбито из-за того, что его военная карьера закончилась, так и не начавшись, — пробормотал я.

— Возможно, если бы он смирился, это было бы легче для всех нас, — со вздохом сказала Эпини. — Нет, он приходит в ярость всякий раз, когда ему говорят, что он не сможет поправиться настолько, чтобы стать офицером. Сейчас ему придется отправиться домой. Однако Спинк уверен, что сумеет восстановить свое здоровье и тогда вернется в Академию. Он сын-солдат и будет солдатом, что бы ни делали другие в это трудное время.

— А что делают другие? — поинтересовался я.

— О да! Как я могла забыть? От чумы пострадала не только Академия, но и Старый Тарес. Многие благородные семьи потеряли сыновей. Умер даже кое-кто из лордов, и в Совете образовалось немало пустых мест. При поддержке священников некоторые семьи называют наследниками младших сыновей, а не кузенов. Все это вызвало беспорядки, поскольку большинство влиятельных претендентов на наследство посчитали, что их нагло обманули. Но во всех спорных случаях священники поддержали семьи, пожелавшие возвысить младших сыновей.

— Но это же безумие! — Я не мог поверить своим ушам. — Это противоречит воле доброго бога! Как священники могли на такое пойти?

— Мой отец говорит, что священникам известна воля доброго бога. Но я считаю… — Эпини замолчала и заметно смутилась.

— Ну, так что ты считаешь?

— Не исключено, что многие священники получили крупные пожертвования. А в ряде случаев наследниками стали сыновья-священники. Было принято специальное постановление, позволяющее одновременно сохранить сан и стать наследником. — Эпини нахмурилась и с рассеянным видом поднесла к губам свисток — так погрузившийся в размышления мужчина зажигает трубку. Она тихонько свистнула и сказала, не выпуская любимую игрушку изо рта: — Мне кажется, все дело в богатстве и влиянии. Даже священники остаются людьми, Невар.

Мне не понравились выводы, которые напрашивались из слов кузины, и я, решив еще раз сменить тему, указал на свисток.

— Мне казалось, что ты подарила эту дурацкую штуку Спинку.

Она еще раз тихонько свистнула и выпустила свисток. Улыбнувшись странной улыбкой, Эпини склонилась над моей постелью.

— А почему ты так думаешь? — шепотом спросила она.

— Потому что я видел свисток у него на шее, — раздраженно буркнул я — таинственность Эпини действовала мне на нервы.

И только тут я вспомнил, где видел свисток.

— Я не знала, что ты помнишь, — тихо заметила она.

«Я не знаю, о чем ты говоришь», — так я хотел ей ответить, но не смог заставить себя произнести эти слова. И вдруг осознал, что не могу просто взять и отбросить все произошедшее между мной и удивительной женщиной — древесным стражем. Я прекрасно понимал, о чем говорит Эпини. Процесс примирения в моей душе еще не закончился. Иногда я просыпался от пронзительной скорби — ведь я убил свою любовницу и наставницу. В другие моменты мне очень хотелось поверить, что все это было лишь горячечным видением.

Так и не дождавшись от меня ответа, Эпини задумчиво покивала головой.

— Тебе все еще трудно это признать, Невар? Тогда я не стану настаивать. Скажу лишь, что ты спас не только себя, но и нас со Спинком. Лишь после того, как ты начал действовать, я поняла, что между нашим миром и тем, куда мы попали, есть связь. Для тебя это были твои волосы и сабля. Когда ты отсек мост, ты лишил ее доступа в наш мир, не так ли? Передо мной стояла другая задача. Мы со Спинком уже были связаны между собой. Мне оставалось крепко ухватиться за то звено, что соединяло нас с нашим миром. Им оказался свисток, который в воображении Спинка висел у него на шее. Он продолжал цепляться за него, а когда я пришла в себя в нашем мире, оказалось, что я крепко держу цепочку этой замечательной безделушки, лежащей у меня на груди.

И Спинк вернулся вместе со мной. Я поднялась с пола и, к своей огромной радости, обнаружила, что вы оба дышите. Сиделки были потрясены. Знаешь, они уже во второй раз посчитали тебя покойником. Мне кажется, ты пробыл в стране мертвых гораздо дольше остальных. — Она наклонилась еще ближе ко мне и прошептала: — А еще я думаю, что ты сделал даже больше, чем намеревался. До нашего возвращения несколько кадетов дышали с огромным трудом. Вероятно, уничтожение моста заставило их души вернуться в тела.

— Это нелепо!

Однако так и было, и я улыбнулся Эпини. Шли минуты, она молчала. А потом протянула руку, схватила меня за волосы и сильно дернула.

— Ничего подобного! Когда ты пришел в себя, от шрама у тебя на голове не осталось и следа. Я сразу же это заметила. Ты вернул себе то, что она у тебя отняла. И теперь, глядя на тебя, я не вижу следов чужой ауры. А вот твоя собственная стала сильнее. — Эпини откинулась на спинку стула и оценивающе посмотрела на меня, словно собиралась определить, на сколько же я подрос. — Да, аура у тебя необычная. Впрочем, ты сам необычный человек, переживший удивительные приключения. Да и мы со Спинком тоже.

Я решил больше не возражать и поинтересовался:

— А Спинк что-нибудь помнит?

Эпини поджала губы.

— Он не признается. Я много об этом думала. Интересно, что запомнили другие люди, которые находились в те мгновения на мосту? Кстати! — Она засунула руку в карман. — Я чуть не забыла. Это от Колдера. Он прислал тебе письмо два дня назад. Возможно, ему приснился странный сон и он захотел его с тобой обсудить.

Она вкрадчиво улыбнулась и протянула мне письмо. Я взял конверт и сразу же заметил, что печать сломана.

— Ты его прочитала, верно?

— Конечно. Едва ли письмо от Колдера могло быть личным. И я должна была с ним ознакомиться, чтобы выяснить, можно ли его тебе передать. Пожалуй, ты уже готов.

Внутри конверта лежала короткая записка на роскошной бумаге.

«Пожалуйста, зайди ко мне, как только появится возможность. У меня есть для тебя кое-что».

Я бросил письмо на одеяло.

— Единственное, что я хочу от него получить, так это извинения, но я очень сильно сомневаюсь, что он на это способен.

— А я думала, ты хочешь, чтобы он рассказал своему отцу правду. Если бы Колдер это сделал, полковник Стит мог бы аннулировать твое исключение с лишением всех прав и привилегий из Академии.

Утратив дар речи, я круглыми глазами воззрился на Эпини. Эти страшные слова вновь вернули меня к ужасной реальности. Видимо, решив, что молчание не всегда золото, Эпини спокойно пояснила:

— Я нашла приказ, когда вешала твою шинель. Кто-то должен был позаботиться о твоих вещах, поскольку некоторые сиделки, из числа нанятых на улице, оказались настоящими воровками. Они тянули все, что могли унести, в том числе и одеяла, которыми накрывали умерших. Это ужасно. Поэтому я собрала твои вещи, чтобы их сохранить, и…

— И естественно, проверила мои карманы, — скорбно проворчал я.

— Да, естественно, — не моргнув глазом подтвердила Эпини. — Чтобы переложить к себе все ценное, что там могло оказаться. Но я нашла лишь этот ужасный приказ. Вот почему я без колебаний его сожгла.

— Ты сожгла приказ о моем исключении?

— Конечно. — Эпини сохраняла полнейшую невозмутимость.

— Почему?

Она пожала плечами и отвела взгляд. Потом посмотрела мне в глаза и с полнейшей уверенностью в собственной правоте заявила:

— Я не дура. Мне было известно, что полковник Стит серьезно болен. Я видела, какая на приказе стояла дата — именно в тот день началась эпидемия чумы. И я решила, что он мог не успеть зафиксировать в других документах свою вспышку ярости. Если бы он умер, никто и не узнал бы про приказ. Поэтому я его сожгла. Ни одна живая душа ничего не видела. А спустя время, судя по отсутствию реакции Спинка на мои наводящие вопросы, я сделала вывод, что никто об этом приказе не знает.

Эпини с довольным видом откинулась на спинку стула и сложила руки на коленях. Потом она тихонько вздохнула.

— К несчастью, он не умер. Однако мы можем надеяться, что сейчас ему будет не до тебя.

— Я не знаю, что и сказать, — наконец пробормотал я, сумев кое-как справиться с немым остолбенением.

— Тогда ничего не говори! — посоветовала мне Эпини. — Вообще ничего. Ты поправишься и вернешься в Академию. И начнешь там обычную жизнь, словно ничего не произошло. Сомневаюсь, что Стит сообщит все детали своему преемнику. Делай вид, что у тебя все в порядке. И если кое-кто окажется настолько глупым или злобным и все же попытается выгнать тебя из Академии, ты будешь сражаться. Зубами и когтями.

Я едва слышал последние слова Эпини. Как это ни печально, но ее предложение показалось мне весьма привлекательным.

— Не обращать внимания? Но это… бесчестно.

— Вовсе нет, дурень. Нечестно поступил избалованный ребенок, обманувший отца, что чуть не привело к несправедливому исключению одного из самых талантливых кадетов. — Она неожиданно встала и поцеловала меня в лоб, чем поразила до глубины души. — Для одного раза вполне достаточно. Подумай о том, что я сказала, а потом поспи. И для разнообразия постарайся поступить разумно.

Я не успел вымолвить ни слова, а она, быстро подойдя к окну, уже задвинула шторы, отчего комната погрузилась в полумрак. Через мгновение я остался один. Мне не хотелось спать. Я обдумывал слова Эпини, словно карточный игрок, прикидывая свои шансы. Сержант Рафет все знал, но он мертв. Доктор знает, но он ни разу не упоминал об этом — скорее всего, забыл и мои признания, и просьбы. Полковник Стит, конечно, знает, так же как и Колдер. Но они почти наверняка покинут пределы Академии, как только власть перейдет к полковнику Ребину. Надо полагать, они переедут в поместье лорда Стита. К тому же оставалась надежда, что полковник был настолько занят в те дни, что не стал заносить свой приказ в официальные бумаги Академии. Быть может, в связи с разразившейся эпидемией он и вовсе забыл историю с напившимся сыном.

Впрочем, я мог и ошибаться. Нет, было бы глупо рассчитывать на удачный исход. Тем не менее мне следует попытаться сделать вид, будто ничего не произошло. В конце концов, после всего того, что полковник Стит со мной сделал, мне больше нечего бояться. Я решил последовать совету Эпини и ни с кем не обсуждать приказ о моем отчислении.

Возможно, слабая надежда на то, что мне и моей семье удастся избежать позора, придала сил, но так или иначе, а я стал поправляться быстрее. Вскоре наступил день, когда я сумел самостоятельно встать с постели. Доктор разрешил мне есть нормальную пищу, и мне перестали давать опостылевшие жидкие супы. Аппетит вернулся ко мне, и, к удовольствию моей сиделки, я съедал все, что приносили, и начал постепенно набирать вес. Конечно, я понимал, что за время долгой болезни мои мышцы утратили силу и мне придется немало потрудиться, чтобы полностью восстановить форму. Пока я был к этому не готов, но уже через неделю начал гулять по саду вместе с Пуриссой, а также выезжать с Эпини на лошадях в парк. Я не стал возражать, когда она протянула мне уздечку своей смирной кобылы, а сама уселась в седло Гордеца.

В те дни дом моего дяди был далеко не самым веселым местом. Я ел у себя в спальне под тем предлогом, что все еще чувствовал себя не лучшим образом. Дядя почти не говорил о неприятностях, которые навлекла на семью Эпини. Зато сама кузина была откровенной, пожалуй, даже сверх меры. Я сожалел о своей пусть и косвенной, но все же весьма очевидной причастности к тем несчастьям, что обрушились на дом дяди, но утешал себя мыслью, что Спинк и моя кузина вступят в брак по взаимной любви. Ибо, как я подозревал, во всех других отношениях их жизнь окажется не слишком приятной.

Свадьба прошла почти до неприличия скромно, и это оставило неприятный осадок. Чтобы принять участие в церемонии, а также (как не слишком пристойно заметила Эпини) «расплатиться за невесту», в Старый Тарес смог приехать только старший брат Спинка. Я не сомневался, что его семья предложила все, чем была богата, ну а политическим влиянием они не располагали, да и вообще вряд ли интересовались подобными материями. Я стоял рядом с братом Спинка и слушал слова священника, которые навсегда соединили моего друга и Эпини. Невеста была в простом платье, отделанном белыми кружевами, но рядом с исхудавшим Спинком выглядела великолепно. Впрочем, я опасался, что у нее больше не будет поводов надевать это платье. Меня радовало еще и то, что после нашего чудесного выздоровления мы впервые встретились с моим другом. Он казался таким хрупким, будто легкий порыв ветра мог бы легко унести его на своих крыльях. Синяки под глазами, ввалившиеся щеки — Спинк выглядел ужасно, однако по всему было видно, что он необыкновенно счастлив. Как и Эпини — и потому, несмотря на все опасения, я им немного завидовал.

Мне удалось переброситься с ним буквально несколькими фразами. Он быстро уставал, и Эпини была полна решимости ухаживать за ним и не отпускать от себя. Когда у нас выдалась свободная минута, я пожелал ему счастья, а потом неожиданно добавил:

— Как странно… Некоторые вещи значили для нас так много, а теперь я понял, какие же это на самом деле пустяки. В день экзаменов я все время думал о том, смошенничали вы с Гордом или нет. Тогда это казалось важным, вопросом жизни и смерти. Ну а сегодня я на собственной шкуре знаю, что такое жизнь и смерть. А многое ли изменилось для тебя после того, как мы едва сумели избежать неминуемой гибели?

Он посмотрел мне в глаза.

— То есть с тех пор, как мы умерли и вернулись обратно? Да, мой друг. Все стало другим. И вещи, которые меня тревожили прежде, в действительности не имеют никакого значения. — Он фыркнул. — Но я тебе признаюсь. Да, я смошенничал. Однако Горд не имеет к этому никакого отношения. Я написал «6 × 8 = 46» у себя на запястье.

— Но шестью восемь будет сорок восемь! — воскликнул я.

Спинк довольно долго смотрел на меня, разинув рот. Потом расхохотался, и к нам тут же подскочила Эпини, чтобы выяснить, чем это я так развеселил ее мужа.

Затем они начали прощаться и отбыли в свадебное путешествие, которое должно было продлиться всего два дня, после чего их вместе с лордом Кестером ожидал долгий путь на восток. Гости откланялись почти сразу же после того, как ушла молодая чета, и я тоже поднялся в свою спальню под тем предлогом, что слишком устал от волнений. Дядя не стал меня задерживать, и мне показалось, что он бы с радостью последовал моему примеру. Он выглядел несчастным и неухоженным, как и всякий муж, ставший жертвой неудовольствия супруги. Тетя надела на свадьбу серое платье такого темного оттенка, что временами оно казалось черным. Она не обменялась со мной ни единым словом, и я, молча поцеловав ее холодные пальцы, отправился в свою спальню.

Остаток вечера, пока совсем не стемнело, я просидел у окна. Наконец я принял решение и написал прямое и честное письмо Карсине. На конверте я вывел имя своей возлюбленной, поскольку не хотел ничего скрывать от ее отца. На следующий день я встал рано утром, надел тщательно выглаженную форму и вышел из дядиного дома. Первым делом я заглянул на почту, чтобы лично отправить письмо. Покончив с этим, я оседлал Гордеца и поехал в Академию. Я сразу повернул к дому полковника Стита, в глубине души надеясь, что он и его семья уже отбыли восвояси.

Однако они все еще занимали дом, предназначенный для начальника Академии, и я решил довести дело до конца, заставив Колдера признаться, что он солгал. Я вручил записку, полученную от мальчишки, открывшему мне дверь слуге. Тот выразил вежливое удивление и сказал, что прежде он должен испросить разрешения у матери молодого господина. Она приказала всячески оберегать сына от любых волнений. Колдер еще не оправился от болезни.

В результате мне пришлось подождать в вестибюле. Я оглядел дорогие картины, но так и не решился сесть в одно из роскошных кресел. Тут я с горечью вспомнил, что за все время обучения в Академии меня ни разу не сочли достойным приглашения на обед в доме начальника. Что ж, я и теперь не стану сидеть в этих креслах.

Я ожидал увидеть мать Колдера, которая пожелает выяснить, кто пришел навестить ее сына. Но слуга вернулся один и передал ее просьбу — постараться не волновать мальчика и не задерживаться надолго. Я заверил слугу, что мой визит будет коротким, и последовал за ним в залитую солнцем гостиную.

Колдер уже ждал меня. Он сидел на диване, накрыв ноги одеялом. Мальчик выглядел даже хуже, чем Спинк. Его руки стали такими тонкими, что запястья и локти казались несоразмерно большими. На столике находился кувшин с водой, стакан и все, что могло понадобиться больному. На укрытых одеялом коленях Колдера стояло несколько оловянных солдатиков. Но он не играл, а лишь смотрел на них остановившимся взглядом. Слуга тихонько постучал в открытую дверь. Колдер вздрогнул, и два солдатика упали на пол.

— Прошу прощения, молодой господин. К вам гость, — прошелестел слуга, подошел к дивану и, подняв солдатиков, протянул их Колдеру.

Мальчик рассеянно взял игрушки, но не произнес ни слова, пока слуга не вышел из комнаты, оставив нас одних. Не меньше минуты Колдер молча изучал меня взглядом, а потом удивленно воскликнул:

— Такое впечатление, будто чума обошла тебя стороной.

— Нет, я долго болел и чудом остался в живых. — Я смотрел на мальчишку, который так подло со мной поступил, — прежде он вызывал во мне ненависть, но сейчас я ощутил лишь ледяной холод презрения.

На протяжении всей дороги до Академии я боялся, что потеряю самообладание и начну на него кричать. Теперь, глядя на его исхудалое тело и покрасневшие глаза, я испытывал лишь одно желание — никогда больше его не видеть.

— Ты просил меня зайти, — коротко напомнил я. — Вроде бы у тебя что-то есть для меня.

— Да, есть. — Мальчик заметно побледнел, потом повернулся к стоящему рядом с ним столику и принялся рыться среди лежащих на нем в беспорядке вещей. — Я взял твой камень. Извини. Вот он. Я хочу его вернуть. — И он протянул мне камень.

Я в три шага пересек комнату. Колдер втянул голову в плечи, когда я протянул руку, чтобы взять камень у него из рук.

— Я знал, что не должен был брать твою вещь. Но я никогда не видел ничего подобного и хотел лишь узнать у дяди, что это такое. Он изучает минералы и растения.

Я посмотрел на камень, искрившийся на солнце десятками крохотных вкраплений слюды, и вспомнил, при каких обстоятельствах его получил. Хотел ли я иметь подобный сувенир? Я ощутил легкую дрожь, на мгновение представив себе безобразную толстую женщину — древесного стража — и ее мир. Что ж, я с этим покончил. Эпини так и сказала, и хотя я не хотел ей верить, когда речь заходила о спиритических сеансах и душах, в данном случае я очень надеялся, что она права. Я больше не чувствовал тени древесного стража, столько лет лежавшей на мне. Я освободился. С громким стуком я вернул камень на стол.

— Оставь его себе. Мне он больше не нужен. Это все, что ты хотел мне сказать? — Мои слова прозвучали несколько ядовито.

Воспоминания о самой безобразной и прекрасной женщине из другого, абсолютно чуждого мне мира вызывали ужас. И все же я ее любил. И ненавидел. И я ее убил.

Нижняя губа Колдера задрожала. На миг мне показалось, что он сейчас расплачется. Однако он взял себя в руки и заговорил сдавленным голосом, в котором тоска мешалась с гневом.

— Письмо я написал по приказу отца. Я признался ему, что солгал насчет того, кто меня напоил. И он велел отправить тебе приглашение, чтобы, когда ты придешь, я мог лично принести извинения. Так я и делаю. Приношу свои извинения, Невар Бурвиль. — Он с трудом втянул в себя воздух. Я не успел прийти в себя после его слов, а Колдер продолжал хриплым шепотом: — И я рассказал ему все остальное про Джариса и Ордо. О том, как они избили вашего толстяка, а затем подкараулили лейтенанта Тайбера. Я приношу извинения и за это. И хотя я пригласил тебя по распоряжению отца, мне действительно нужно было тебя увидеть, но совсем по другой причине. Я должен сказать еще кое-что.

Он смотрел на меня, пауза затягивалась. Возможно, он ждал от меня какой-то реакции. Наконец он собрался с силами и заговорил:

— Спасибо тебе за то, что ты послал меня назад… на мосту. Если бы не ты, я бы там остался. И умер. — Он вдруг обхватил себя руками и так затрясся, что едва не упал с дивана. — Я пытался поделиться этим с отцом, но он ужасно на меня рассердился. А я знаю… Это… — Он замолчал и оглядел комнату, словно хотел убедиться, что он все еще здесь. Колдера била крупная дрожь. — Что реально? То место, где мы живем, или то, куда я попал тогда? Неужели весь мир может исчезнуть и ты окажешься… Где ты окажешься? Я все время об этом думаю. И стал плохо спать по ночам. Доктор велел давать мне лекарство, чтобы мой мозг хоть иногда отдыхал, но ведь это совсем не то же самое, что настоящий сон, правда?

— Колдер, успокойся. Ты в безопасности.

— В самом деле? А ты? Как ты думаешь, она сможет дотянуться до нас и снова утащить к себе? — Он не выдержал и расплакался.

Я подошел к двери и выглянул в коридор, надеясь, что мальчику кто-нибудь поможет, но никого не было видно.

— Колдеру стало нехорошо! — громко крикнул я. — Нельзя ли кого-нибудь прислать, чтобы за ним присмотрели? — Я вернулся к мальчику и положил руку ему на плечо, не испытывая, правда, ни малейшей жалости. — Она ушла, Колдер. Навсегда. Успокойся. Кто-нибудь сейчас придет, и о тебе позаботятся.

— Нет! — завопил Колдер. — Нет. Они опять дадут мне лекарство. Невар, пожалуйста, не зови их. Я больше не буду плакать. — Он еще сильнее обхватил себя руками и задержал дыхание, чтобы побороть рыдания.

Где-то открылась и закрылась дверь, в коридоре послышались шаги. Они медленно приближались к нам. Я изо всех сил пытался придумать способ успокоить Колдера. Мне совсем не хотелось, чтобы меня обвинили в том, что я довел больного ребенка до истерики.

— Где вы теперь будете жить? — неловко спросил я. — В семейном поместье?

Это был неудачный вопрос.

— Да, мой отец, мать и сестры отправляются туда. Но меня он отсылает. Теперь от меня нет никакого проку. Отец меня ненавидит. Он говорит, что я трясусь, как маленькая паршивая собачонка, и всего боюсь. Сын-солдат, который никогда не станет солдатом. Какая от меня польза в этом мире? — Мальчик взял в руки камень и тут же положил обратно. — Отец пришел в ярость, когда узнал, что я его украл у тебя. Он думает, что накажет меня, навсегда отослав к дяде. Дядя Кар написал, что будет рад меня принять, ведь тогда у него будет сын, который сможет стать его наследником. И еще он говорит, что сын-ученый не должен быть сильным и смелым, ему достаточно быть умным. Но теперь я очень опасаюсь, что и ум свой весь растерял.

— Что все это значит? — резко спросил полковник Стит, входя в комнату. Правда, теперь его голос прозвучал лишь как слабое эхо прежнего грозного командирского тона. Он несколько дней не брился, седые волосы были всклокочены. Когда Стит меня узнал, он прорычал: — Я мог бы догадаться, что это ты. Ну, надеюсь, ты удовлетворен?

Я протянул ему письмо, которое мне прислал Колдер. Оно выскользнуло из моей руки — это произошло совершенно случайно — и упало у ног полковника.

— Ваш сын попросил меня прийти. Я пришел. Теперь я знаю, что это вы приказали ему пригласить меня.

Больше всего я был поражен не силой своего гнева, а холодным контролем над собственным голосом. Я произнес эти слова совершенно спокойно и, не дрогнув, встретил взгляд бывшего командира. Он отвернулся от меня и посмотрел на сына, и я увидел смесь ужаса и отвращения в его глазах.

— Ладно. Я вижу, что ты ему отомстил, — злобно проговорил полковник. — Надо полагать, ты получил удовольствие, пиная этого жалкого щенка. Наконец-то вы удовлетворены, сэр? — Он демонстративно перешел на «вы», словно желая мне показать, что на самом деле во всем виноват был я.

— Нет, сэр, не удовлетворен, — ответил я, четко выговаривая каждое слово. — Вы исключили меня из Академии с лишением всех прав и привилегий, основываясь на лживом навете. Бремя позора все еще лежит на моих плечах. Неужели оно навсегда останется в моих бумагах? И как вы намерены поступить с теми кадетами, которые отравили вашего сына дешевой выпивкой, а также избивали своих же товарищей?

Некоторое время он молчал. Тишину нарушало лишь хриплое дыхание Колдера. Потом я услышал, как полковник Стит сглотнул.

— Никаких документов о твоем исключении не сохранилось, — негромко сказал он. — Ты в любое время можешь вернуться в Академию, хотя мне неизвестно, когда возобновятся занятия. Это решит мой преемник. Сейчас он разыскивает новых наставников на замену тем, что умерли. Ты удовлетворен?

Всякий раз, когда полковник задавал этот вопрос, в его устах он звучал как обвинение. Неужели он так и не понял, что я стремлюсь к восстановлению попранной им же самим справедливости и, как любой нормальный человек, хочу вернуть себе доброе имя? — Нет, сэр. Я не удовлетворен. Что будет с теми кадетами, кто на самом деле виновен в отравлении вашего сына? — повторил я свой вопрос все тем же твердым и холодным голосом.

— Это тебя не касается, кадет! — Он так разозлился, что даже закашлялся. Но когда приступ прошел, он все же снизошел до ответа: — Я считаю, что нельзя ничего добиться, оскверняя память мертвых. Их обоих унесла отвратительная болезнь. Теперь их будет судить добрый бог, а не ты, кадет Бурвиль. Тебя это удовлетворит?

Мой ответ был, как никогда, близок к богохульству.

— Пожалуй, да, сэр. Доброго вам дня, полковник Стит. Доброго дня, Колдер.

Я решительно зашагал мимо полковника к двери. И тут Колдер показал, что в его душе солдата, возможно, еще оставалась искра смелости. Дрогнувшим голосом мальчик крикнул мне вслед:

— Еще раз спасибо тебе, Невар. Пусть добрый бог защитит тебя.

А потом Стит плотно закрыл дверь у меня за спиной. Я быстро миновал длинный коридор и выскочил на свежий воздух из роскошного особняка полковника.

Взобравшись в седло Гордеца, я вернулся в дом дяди. Там я отвел своего скакуна в конюшню и собственноручно его почистил. Мне казалось, что я уже полностью поправился, но после встречи с полковником и его сыном чувствовал себя до крайности измученным. Поднявшись в спальню, я рухнул на постель и проспал до самого вечера, проснувшись только после того, как заходящее солнце заглянуло в мое окно. Сундук с моими вещами доставили в дом дяди в тот же день, когда привезли и меня. Похоже, кто-то в спешке побросал в него все мое имущество. Я решил разобрать свои вещи и аккуратно их переложить. Когда я добрался до писем Карсины, то захотел еще раз их прочитать, все по порядку. Что я о ней знал? Почти ничего. И все же я ощутил боль потери, засовывая письма обратно в конверты. Теперь я понимал, что Эпини и ее вопросы заставили меня иначе посмотреть на свою жизнь и она стала от этого только труднее. Но, несмотря на это, я желал им со Спинком удачи. Не приходилось сомневаться, что она им понадобится.

Поездка верхом и тяжелый разговор с Колдером и его отцом дурно сказались на моем здоровье — очевидно, я еще не был готов к таким испытаниям. На следующий день я проснулся весь в поту и очень испугался, что болезнь вернулась. Мне пришлось еще два дня провести в постели. Эпини и Спинк уехали, и хотя дядя меня навещал, он проводил со мной совсем мало времени. Наверное, он решил, что на меня навалилась хандра.

Однако на третье утро я встал и заставил себя прогуляться по саду. В последующие дни прогулки стали более продолжительными, а к концу недели я понял, что вновь чувствую себя совершенно здоровым. Ко мне вернулся волчий аппетит, что меня изрядно удивило, а повар и вовсе был поражен. Силы быстро возвращались ко мне, и тело требовало все больше движения и пищи. И я с радостью ел и гулял. Когда в конце недели меня неожиданно навестил доктор Амикас, он удивленно заметил:

— Ты не только вернул прежний вес, но и набрал лишний. Похоже, тебе пора начать сдерживать себя за столом.

Я ухмыльнулся:

— Среди мужчин нашей семьи это естественный ход вещей, сэр. Оба моих брата и я всегда набирали лишний вес перед тем, как начать расти. Мне представлялось, что я уже достаточно высок, но мой организм рассудил иначе. По всей вероятности, вернувшись домой на свадьбу брата, я окажусь на голову выше всех. — Кто знает, — осторожно покачал головой доктор Амикас. — Но после возобновления занятий ты должен каждую неделю приходить ко мне на прием. Твое выздоровление уникально, кадет Бурвиль, и я бы хотел подробно описать твой случай. Ты не возражаешь?

— Вовсе нет, сэр. Мой долг сделать все, чтобы помочь побыстрее покончить с чумой спеков.

Неделю спустя слуга принес мне письмо из Академии каваллы, и я долго смотрел на него, не решаясь вскрыть. Вдруг полковник Стит в последний момент захотел мне отомстить и я держу в руках очередной приказ об исключении? Но в конверте оказалось лишь официальное уведомление, что всем кадетам следует вернуться в казармы в течение пяти дней. Возобновлялся столь грубо прерванный учебный процесс, однако некоторым кадетам предстояло сменить казарму. Я долго смотрел на письмо, все еще не понимая, что самые страшные неприятности обошли меня стороной. Я остался в живых, сохранил здоровье и остался в Академии. И будущее, о котором я мечтал, все еще меня ждет.

Я направился в библиотеку и всю ночь провел за изучением военных дневников отца. Если он когда-нибудь и сомневался в правильности выбранного пути, то в дневниках я не нашел ни одного упоминания об этом. Отец писал, как и положено солдату, бесстрастно и точно. Его атаковали, он сражался, одержал победу, а на следующий день отряд двинулся дальше. Я снял с полки несколько более старых дневников. Неразборчивый почерк, выцветшие чернила, бесконечные описания сражений. И как только Эпини умудрилась их все прочитать? Большая часть записей была совершенно одинаковой, и меня поразило, как убийство людей может превратиться в привычное и скучное дело.

Ближе к утру дверь внезапно распахнулась, и на пороге застыл дядя со свечой в руке.

— Мне показалось, что в библиотеке кто-то ходит, — пробурчал он вместо приветствия.

Я начал расставлять дневники отца и других сыновей-солдат рода Бурвиль на полки, а дядя тем временем вошел в комнату и прикрыл дверь.

— Прошу меня простить, сэр. Я не хотел вас разбудить. Мне не удавалось заснуть, и я пришел сюда почитать.

Он сухо рассмеялся:

— Ну, если уж эти дневники тебя не усыпили, то с твоей бессонницей нужно обращаться к врачу.

— Да, сэр, трудно с вами не согласиться.

Мы немного помолчали, смущенно поглядывая друг на друга. — Я рад, что ты поправился, — наконец проговорил дядя.

— Да, сэр. Завтра я планирую вернуться в Академию. Я могу воспользоваться экипажем?

— Тебе лучше поехать туда на Гордеце, Невар. Теперь в конюшнях Академии найдется для него место. Вчера полковник Ребин устроил большой аукцион, где были распроданы все клячи, купленные полковником Ститом. — Дядя не сдержал улыбки. — Ребин назвал их «подходящими милыми лошадками для хрупких леди и маленьких детей». Его не устроил выбор полковника Стита.

— Тут я полностью с ним согласен, — с радостной улыбкой откликнулся я.

Такая мелочь — иметь собственную лошадь… Но настроение у меня заметно улучшилось.

Дядя тихонько рассмеялся и сказал:

— Что ты все «сэр» да «сэр». Разве я больше не твой дядя, Невар?

Я опустил взгляд:

— После всех неприятностей, которые я принес в ваш дом…

— Если это ты привел в мой дом Эпини, то странно, что я узнал о столь важном событии только сейчас. Нет, Невар, я сам во всем виноват. Не следовало так баловать дочь. Я был слишком снисходителен к ней и в результате ее потерял. Возможно, я никогда больше ее не увижу. Путь до Горького Источника долог, и ее ждет там суровая жизнь.

— Я не сомневаюсь, что она к этому готова, сэр… дядя Сеферт. — И я вдруг понял, что верю своим словам.

— Да, я с тобой согласен. Что ж, завтра ты уезжаешь. Последнее время мы мало общались, но мне будет тебя не хватать. Надеюсь, что свободные дни ты будешь проводить здесь.

— А как к этому отнесется ваша жена? — прямо спросил я.

— В последнее время моей жене не нравится все, Невар. Давай не будем о ней говорить, ладно? Было бы замечательно, когда у тебя будет несколько свободных дней, съездить на охоту. Втроем — ты, я и Готорн. Я с радостью отдохнул бы от Старого Тареса.

— Буду рад, дядя Сеферт.

Он обнял меня на прощание, и мы разошлись по своим комнатам, а утром, когда я седлал Гордеца, чтобы ехать в Академию, вышел меня проводить. Дядя обещал мне сразу же прислать мой сундук с вещами.

Я переоделся в форму и сразу почувствовал, что действительно прибавил в весе — кое-где форма стала мне маловата. Похоже, уже совсем скоро я начну расти. Стоило мне вскочить в седло, как пошел холодный зимний дождь, и вскоре канавы, идущие вдоль улиц, наполнились водой. Я ехал медленно, размышляя о переменах, ожидающих меня. Мои чувства колебались от приятного предвкушения до горьких сомнений. Я возвращался в Академию, чтобы продолжить обучение. Но из моего дозора остались только Корт, Рори, Горд, Трист и я. Интересно, какие испытания нам уготованы новым начальником Академии? Впрочем, мне ничего не оставалось, как принять то, что от меня не зависело.

Подъехав к воротам Академии, я увидел, что на посту перед воротами стоит кадет второго года обучения. Он остановил меня и попросил назвать свое имя, после чего часовой изучил какие-то бумаги и назвал номер стойла для моей лошади. Затем он вручил мне ордер на постой и дал расписаться в списке личного состава, что я вернулся на службу. Мы отдали друг другу честь, и я въехал на территорию Академии, сразу же ощутив, что нахожусь в хорошо функционирующем военном лагере.

В конюшнях было оживленно, кадеты уже вовсю работали. Я нашел место для Гордеца и почистил его. Он всегда был мне надежным другом. Я с радостным удивлением смотрел на новых обитателей конюшен, как на подбор высоких, с длинными ногами и гордо вскинутыми головами — такими и должны быть настоящие лошади каваллы. И я подумал про себя, что теперь упражнения по выездке станут гораздо интереснее.

В моем ордере значилось, что мне предстоит поселиться в Брингем-Хаусе. Должно быть, это ошибка, решил я. Пока я шел до казармы, мои сомнения почти переросли в уверенность, но у входа я натолкнулся на Рори. На его рукаве красовалась новенькая нашивка капрала. Увидев меня, он изумленно охнул, но тут же радостно улыбнулся.

— Вот это да, ты вернулся здоровый, словно свинья перед убоем! Неужели это ты, Невар? Когда я в последний раз тебя видел, то думал, что тебе конец! А ты восстал из мертвых, как и я, но толстый и здоровый! — Потом его улыбка исчезла, и Рори спросил: — Ты ведь уже знаешь? Про Нейта, Орона и всех остальных?

— Да, мне рассказали. Без них будет непривычно. Но мы и в самом деле здесь живем?

Рори кивнул:

— Точно. Полковник Ребин все отлично организовал. Позавчера он, словно ураган, пронесся по спальням и заявил, что нас осталось слишком мало, чтобы держать открытыми все казармы, и что во время сражений беспорядок приводит к поражению. А как он ругался, когда увидел, что в Скелтзин-Холле разбиты окна и все такое! Он бранится даже лучше, чем мой старик! Кричал, что это преступление — держать солдат в голубятне. Полагаю, здание Скелтзин-Холла собирались снести, но потом руководство Академией передали полковнику Ститу, и он стал использовать его в качестве казармы. Так или иначе, но теперь новый командир нас всех перемешал. Старая кровь, новая кровь, ему все равно. Сказал, что если нас ранят, то у всех она окажется красной, поэтому нам следует заботиться друг о друге.

А еще есть просто замечательные новости. Я видел Джареда и Лоферта. Они вернулись, и я на всякий случай занял тебе место в их спальне. И Горд приехал. Ты не поверишь! Он теперь женатый человек. Свадьба состоялась в самый разгар чумы. Они думали, что все умрут, и решили напоследок немного пожить вместе. Однако никто из их семей так и не заболел. Ты бы посмотрел, какой у него довольный вид. Горд такой счастливый, что уже не кажется толстым.

Я восхищенно покачал головой.

— А как ты умудрился стать капралом? — поинтересовался я.

Он ухмыльнулся, сразу став похожим на большую лягушку.

— Продвижение по службе на поле боя, — это я цитирую полковника Ребина. Он говорит, что так всегда происходит после того, как рассеивается дым сражения. Два дня назад полковник собрал нас и заявил, что если мы будем вести себя достойно, то сохраним нашивки. Могу спорить, ты уже жалеешь, что не вернулся чуть-чуть пораньше.

— Нет, — услышал я собственный голос. — Похоже, ты получил дополнительную головную боль. Поздравляю с нашивками, капрал Харт. А теперь я в первый раз отдам тебе честь! — Я сделал совсем не военный жест.

Рори рассмеялся и ответил мне тем же.

Раньше мне не доводилось бывать в Брингем-Хаусе. Я все еще чувствовал себя чужаком, проходя по полированному каменному полу к конторке сержанта. Старый сержант — раньше я его никогда не видел — дал мне расписаться в списке личного состава, а потом вручил листок с перечнем того, что мне предстояло в этот день сделать. Затем я отправился за постельными принадлежностями. От них пахло мылом. Поднимаясь по лестнице, я обратил внимание, что она не шатается и не скрипит. Повсюду стоял аромат дезинфекции.

Моя спальня оказалась на третьем этаже. Двое кадетов на коленях драили пол в большой комнате для занятий, занимавшей весь второй этаж. Я не удержался и состроил гримасу — мне предстояло в самое ближайшее время к ним присоединиться. Другие кадеты снимали с полок книги и стирали с них пыль. Я даже не знал, что в Брингем-Хаусе есть своя небольшая справочная библиотека. Вот почему кадеты из старой аристократии регулярно получали более высокие отметки по фундаментальным наукам. Весь третий этаж занимали спальни, а вдоль стены шел ряд умывальников и туалетов. Мне все это показалось верхом комфорта.

Я быстро нашел свою кровать — в ногах лежал листок с моим именем. На тщательно скатанном матрасе меня ждало пять писем. Одно — от Эпини и Спинка. «Мистер и миссис Спинрек Кестер» — было начертано на конверте крупными буквами. Я улыбнулся, но улыбка сразу же погасла, когда я заметил послание от отца Карсины. Третье письмо было от самой Карсины, адресованное кадету Невару Бурвилю. В четвертом конверте, наверное, лежало ругательное письмо от Ярил. Пятое — от отца. Я отложил их в сторону и, обнаружив, что мой сундук уже доставлен, принялся раскладывать вещи. Интересно, чем меня порадуют письма?

Я расставил книги на полках и повесил в шкаф одежду. Сундук поместился под койкой. Медленно и аккуратно я раскладывал все вещи по своим местам. Потом застелил постель свежим бельем. И все это время размышлял о том, что мне написали мои близкие.

Когда порядок был наведен, я уселся на свою кровать и вскрыл письмо от Эпини — оно казалось мне наименее опасным. Молодожены писали его прямо в пути и отправили на почтовой станции. Все приводило Эпини в восторг. Когда плохие дороги задержали их и им пришлось ночевать под открытым небом, не доехав до очередного городка, Спинк устроил ночлег под фургоном. Там было уютно, как в кроличьей норе, и еще они слышали вой диких собак. А утром Эпини видела стадо оленей, которые наблюдали за ними с вершины холма. Она приготовила кашу на костре в открытом котелке. Спинк с каждым днем становится все сильнее. Он обещал, окончательно поправившись, научить ее стрелять и взять с собой на охоту. Она думала, что беременна, но ошиблась, и, когда пришел срок, получилось ужасно неудобно. Впрочем, при беременности путешествовать тоже было бы не слишком приятно. Я покраснел, читая эти строки, и сообразил, что Эпини пишет так же откровенно, как говорит. В конце ее длинного послания имелась короткая приписка Спинка. Он сообщал, что совершенно счастлив, и передавал мне привет. Я сложил письмо и убрал в конверт. Значит, у них все замечательно. Я перевел дыхание — только теперь я заметил, что перестал дышать. Наверное, мои друзья смогут построить свою жизнь, и от этой мысли на душе у меня полегчало.

Далее я взял в руки послание отца. Он писал, что моя мать с удовольствием читала эпистолы Эпини, но теперь с нетерпением ждет весточки от меня. Он рад, что я поправился. Отец сообщал, что получил письмо от доктора Амикаса, в котором тот высказывал сомнения относительно моего здоровья и способности продолжать обучение в Академии. Доктор считает, что мне следует год отдохнуть дома и только после этого, если организм полностью восстановится, вернуться к учебе. Тут я нахмурился. Мне доктор ничего подобного не говорил. Отец обещал нашему эскулапу подумать над его словами. Когда я приеду в конце весны на свадьбу брата, он примет решение относительно моего будущего. А сейчас отец выражал надежду, что я буду вести себя разумно, старательно учиться и чтить доброго бога. Я решил, что доктор Амикас написал отцу еще до того, как я стал стремительно поправляться. Облегченно вздохнув, я отложил послание отца в сторону. Если не считать упоминания о тревоге доктора Амикаса, с этой стороны опасаться мне было нечего.

Письмо от отца Карсины было написано твердым аккуратным почерком. Он желал мне скорейшего выздоровления. И еще выражал мнение, что иногда бывает полезно заглянуть в лицо смерти. Подобные вещи делают человека смелым. Но в некоторых случаях — безрассудно смелым. Он напоминал, что мне еще предстоит доказать свое право стать женихом Карсины, но он верит в мою способность твердо идти к намеченной цели и очень надеется, что мои письма к его дочери будут такими же честными и благородными, как то первое послание, которое она от меня получила. Когда он в последний раз видел моих родителей, у них все было в порядке. Его жена шлет мне наилучшие пожелания.

Капелька пота сбежала по моей спине. Я вытер влажные руки о рубашку и вскрыл письмо от Карсины.

Письмо было написано без единой не то что ошибки, даже помарки. Почерк идеальный — образец прописей. Сама того не желая, Карсина дала мне ответ на мой дерзкий вопрос. Она станет моей женой потому, что у нее не было других вариантов. Я бессильно разжал пальцы, и плотный листок бумаги упал на постель. Вместе с моим сердцем.

Только тут я вспомнил о письме сестры и рассеянно вскрыл его. Она рада, что я поправляюсь, и просит найти для нее еще три пуговицы в форме ежевики, как те, что я ей уже прислал. Она любит меня и желает всего хорошего.

Однако в письме Ярил лежало еще одно послание. Карсина написала его бледно-синими чернилами на розовой бумаге. Я с трудом различал торопливые строчки.

Я сложил письмо, чтобы вернуться к нему позднее. Спрятав его в нагрудный карман, поближе к сердцу, я присел немного отдохнуть. Я не выбирал Карсину. Но она свободно выбрала меня. Предпочла именно меня, а не красавчика Кейза Ремвара. Я улыбнулся. Через пару месяцев, приехав домой на свадьбу брата, я вновь ее увижу. И у меня появились подозрения, что и я тоже выберу ее сам.

Немного погодя я понял, что начал думать о будущем, и оно уже не рисовалось мне в исключительно мрачных тонах. Я вздрогнул, когда Горд со стуком поставил передо мной ведро с водой и швабру. Другое ведро он держал в руке. У меня появилось ощущение, что я выгляжу таким же счастливым глупцом, как и он.

— Рад снова видеть тебя, Невар. Я взял на себя смелость побеспокоиться о твоих рабочих инструментах. Похоже, у нас с тобой общее задание.

— Так и есть, Горд. Так и есть.

И, улыбаясь, я взял в руки швабру.

Пьютер — сплав олова и свинца. — Примеч. перев.

Каллиопа — клавишно-духовой музыкальный инструмент наподобие парового органа. Традиционно используется в цирках и балаганах. — Примеч. перев.