Спал ли эту ночь председатель колхоза «Вешние воды» Харитон Харитонович Харитонов, или, как его называют, Третий Харитон, так как и деда и отца его тоже звали Харитонами, — никто не знает. Как только солнце начало протирать свой заспанный красный глаз зубчатой опушкой леса, Харитон вышел на верхнее крыльцо. Вышел, потянулся, глянул на поле, что скатом к реке, — и тоже начал протирать глаза.

— Это что за оказия такая, никак, вспахана Овсяная полянка? — спросил самого себя председатель. Протёр глаза, ещё глянул. — Вспахано! Так и есть — вспахано! Харитон! Харитон! — закричал председатель сыну, которого тоже звать Харитоном, а по деревне просто «Четвёртый». — Подай бинокль!

Прибежал, не успевший ещё заснуть, прогулявший где-то до вторых петухов сын — Четвёртый Харитон — с биноклем.

— Дай-ка сюда, — выхватил отец у сына бинокль, — гляди, никак, вспахана Овсяная полянка?

— Конечно, вспахана, — недовольно ответил сын, — и без бинокля видно. Вспахана.

— Вспахана! Так и есть, вспахана! — глядя в бинокль, удивился председатель. — А кто разрешил? Кто разрешил? Ведь я думал, да и тебе толковал, что этот клин под картошку пойдёт. Сию минуту ко мне трактористов. Слышишь?

— Такую рань, папа? Спят ещё все люди.

— Какая рань, коли солнце встало! А ну-ка: одна нога здесь, другая — там. Да живо!

Жил до сегодняшнего восхода солнца Харитон Харитонович, гвардии старшина запаса, кавалер трёх орденов Славы, как живут и другие председатели колхозов района.

Заботы те же, хлопоты те же. Радости и горести тоже те же, что и у всех председателей. И колхоз «Вешние воды» не на плохом счету в районе. Не впереди, но и не в хвосте, а так, крепко в середине держится. И председатель Харитон Харитонович в середняках ходит. Не часто хвалят, но ещё меньше ругают — середняк.

И о военной службе, где прослужил пятнадцать лет старшиной роты, Харитон Харитонович вспоминал редко. Но армия есть армия, старшина роты есть старшина. Десять лет как снял погоны старшины, но всегда выбритый, подтянутый, в начищенных сапогах, и белый подворотничок на гимнастёрке. Иногда, по старой привычке, звеньевых называл отделёнными, бригадиров — взводными, а трактористов — командирами машин.

Спать ложился последним на весь колхоз. Вставал первым.

Речей не произносил, может быть, не умел, а может быть, и тут привычка военная: «Есть! Будет сделано!»

И делает не хуже других председателей, но на красной доске ещё не бывал. А хочется. Да и кому не хочется на красную доску попасть!

Старики да пожилые колхозники по имени-отчеству называют председателя, молодёжь из-за уважения к боевой славе — по уставу: товарищ гвардии старшина.

Молодым нравится.

Председателю тоже: пригодится.

Молодых, неопрятно одетых, в кабинет не пускал, какое бы срочное дело у них ни было. Старики да пожилые из-за уважения к председателю сами не позволяли себе неопрятности что в одежде, что в обуви.

Правда, однажды крепко отчитали Харитона Харитоновича в районе. Даже сгоряча привесили ему ярлык лапотника, но потом извинились. А было так. В первое лето, когда Харитон Харитонович стал председателем, он пришёл на покос. Глянул, по привычке, старшина на людей и ахнул: что бабы, что мужики, что девки, что парни — все в резиновых сапогах. А жара — лоб колет.

Не только портянки, брюки мокрые до колен увидел председатель. Три дня дал сроку в лапти обуть бригаду. Бригаду в лапти обули. Все довольны. Легко, не жарко, ноги не преют.

Председателя в райком вызвали.

— …Позор на всю область, — в заключение сказали в райкоме.

— А вы людей спросите, — не оправдываясь и не споря, ответил председатель.

Забытые лапти пришли в каждый колхоз района на летнюю пору. Легко, не жарко, ноги не преют. Что на сук встал, что на камень острый — нога целёхонька.

Три здоровых парня саженными шагами вприпрыжку бегут по деревне к дому председателя. В канаве около харитоновского палисадника до блеска натёрли крапивой сапоги, подтянули пояса, одёрнули гимнастёрки — и в дом.

— За мной! — скомандовал председатель.

Скрип, скрип, скрип… — проскрипела ступеньками лестница под тяжестью четырёх великанов. Под топотом ног взвизгнули половицы верхнего коридора.

— Это как называется, товарищи командиры машин?

— Что? — не поняли трактористы.

— Несмышлёнышами прикидываетесь! А ну гляньте за реку!

— Тю-у! — удивились ребята, вытаращив глаза. — Кто-то вспахал Овсяную полянку…

— В гараж!

Топ, топ, топ… — четыре пары ног по дороге. Шлёп, шлёп, шлёп… — четыре пары ног по грязи. Плюх, плюх, плюх… — четыре пары ног по лужам.

Слева четыре длинные тени то через канаву метнутся, то пробегут по окнам изб, по палисадникам прорябят — не отстают. Справа из-за леса солнышко глядит — удивляется: «Куда это такую рань председатель с трактористами шлёпают?»

Прибежали.

— Ну, товарищи командиры машин! — закрутил светлые с проседью усы председатель. — В последний раз спрашиваю: кто из вас вспахал сегодня ночью Овсяную полянку?

Оглянулись все, и председатель тоже. Удивились.

Свежих следов выхода машин из гаража нет. Гараж открыли — ни пылинки, ни комочка глины на гусеницах. Спали ночью тракторы…

Топ, топ, топ… шлёп, шлёп, шлёп… плюх, плюх, плюх… Через луг, через поле, через реку — четыре пары ног к Овсяной полянке. Впереди председатель.

Со стороны глянуть — за зайцем скачут мужики, да пора не охотничья. Солнце греет вспотевшие лица, рябит в глазах голубоватой испариной от оттаявшей земли. Из-под ног председателя взметнулась пара испуганных чибисов и, скособочась в развороте над головами мужиков, закричала: «Чьи-вы, чьи-вы!..»

«Сам не знаю, чей я, да и я ли это?» — подумал председатель и сильно дёрнул себя за ус — не спит ли? В слезу прошибло от боли, нет, не спит. По полевой дороге: топ, топ, топ…

— Тут не только вспахано, но и овсом засеяно, — удивились трактористы, глянув на пашню.

— И засеяно, — повторил председатель, — докладывайте, чья работа.

— Не моя, — бойко ответил золотоволосый, с карими глазами, со вздёрнутым носом тракторист Ефим Солдатов, а по колхозу и среди друзей — Рыжик.

— Вижу, — подтвердил Харитон Харитонович и глянул на другого тракториста.

— Никак нет. Не моя, — отрапортовал сухопарый, жилистый, с голубыми глазами и белыми, будто седыми, волосами тракторист Иван Петухов, а по колхозу просто — Ваня Седой.

— Вижу, — сухо процедил сквозь зубы председатель.

— И не моя, — не дожидаясь вопроса председателя, сказал чёрный как цыган тракторист Павел Хомутов по прозвищу Жук.

Но Харитон Харитонович уже не слушал доклад третьего тракториста, а изумлённо глядел на пашню, закручивая и без того закрученные усы.

— Эх, ребята, ребята, объехали нас на хромой кобыле.

— На какой кобыле? — не поняли трактористы.

— Да не видите, что ли, вспахано-то не трактором, а лошадью.

— Верно, — удивились трактористы, — следов трактора нет.

Но сколько ни ходили трактористы с председателем по пашне, лошадиных следов тоже не нашли. Были следы то ли от берестяных плетёных корзин, то ли лаптей какого-то гиганта.

Опершись плечом о гранитный, красный, отшлифованный ветрами валун, что величиной с русскую печь, стоит Харитон Харитонович. Ему отсюда, с горы, видны все деревни колхоза.

«Надо же так, — искоса глянув на вспаханную полянку, думает председатель, — теперь позор не только на район — на всю область, и виноватого нет. Во как сработано…»

Овсяная полянка — это небольшой участок земли на Заречном поле. Двум мужикам на лошадях день на вспашку надо. Нигде такой овёс не растёт, как на этой полянке. Потому-то и прозвали её Овсяной. Рожь растёт неплохая, пшеница растёт, ячмень даже хороший иной год уродится, а овёс — всегда отменный. Выйдет на брунь — глаз не оторвёшь. Склонится в летнюю сторону, ветру не в силу поднять тяжёлые золотые кисти. В это лето председатель решил дать отдых земле от зерновых и засадить поляну картошкой. Потом такой овёс вырастить, чтобы в Москве на выставке этот овёс красовался. А сегодня ночью кто-то вспахал и засеял овсом полянку. Не перепахивать же.

— А молодцы, — усмехнулся председатель, — такую полянку за ночь управить. Узнать бы кто — премию дал. А как узнать, коли и следа не оставили…

На следы — будто от лаптей чудовища — Харитон Харитонович и глянуть не хочет: всплыл в памяти ярлык лапотника.

Но председатель есть председатель.

Принимай меры. Распорядись.

— Найду чертей полосатых. Найду, — сказал председатель. И опять дёрнул себя за ус. Не сон ли? Нет, не сон.

…И распорядился.

Трое трактористов — Седой, Жук и Рыжик — тут же от полянки разыскивать пахаря кинулись.

Ни одной дороги, ни одной тропки не пропустить, въезды и выезды всех восьми деревень взад-вперёд исходить, прочесать опушки лесные, овраги, ручьи обшарить, а пахаря добыть. Вот так распорядился председатель.

— Да держите язык за зубами, кто бы ни спрашивал, кого или чего ищете, — сказал он в напутствие трактористам.

…Стоит, прислонившись к красной гранитной глыбе, Харитон Харитонович, будто к танку после атаки, — думает.

Пролетавший болотный большой кулик — кроншнеп шарахнулся вверх и в сторону, увидев человека у камня, и, то ли с перепугу, то ли от радости, что близко болото, будто серебряным молоточком дробно ударил по серебряному блюдечку, огласив звонкой трелью окрестность.

Вздрогнул старшина.

«Тебе смешно, голоштанник горбоносый», — провожая птицу глазами, вздохнул председатель…

Опять на какое-то мгновение ушёл в себя председатель, но вдруг из-за кустов Ковча с двумя туесами в руках вынырнул. В выцветшей зелёной стёганке, в выцветших и тоже зелёных штанах, в кирзовых сапогах и кожаной белесоватой фуражке, из-под которой торчали седые волосы, переходя от висков по щекам в серебряную курчавую бороду, чуть прихрамывая на правую ногу, старик не спеша шёл по меже к председателю, щурясь от солнца.

«Ни сна ни отдыха не знает, — подумал председатель, — а ведь за восемьдесят, вот кому позавидовать можно».

— С добрым утром, Митрич!

— С добрым утром, Харитон Харитонович, — подходя, ответил старик и, поставив туеса на межу, пожал председателю руку.

— Куда это ты ни свет ни заря успел сбегать?

— Да в Пегуши ходил, два туеска соку наточил.

— Али берёз ближе нет?

— Берёза берёзе рознь, Харитон Харитонович, в Пегушах чистка, с чистки сок слаще.

— Ботаник, — усмехнулся председатель.

— Что-что? — не понял Ковча. — Это уж так, у чистки лист-то будто лаком покрыт, чистый, блестит. Вот и сок чище, слаще. Ha-ко, отведай. Сок земли.

— Хорош, — ставя на землю туес, обтирая рот рукой, вздохнул председатель.

— А старуха что-то приболела да и самому неможется — вот и решил за соком сходить. Схожу, думаю, пока берёза лист не выкинула, а лист выкинет — сок остановится.

— Ботаник, — опять усмехнулся председатель.

— Что-что? — не понял старик.

— Да это я так, про себя.

— А скажи, Харитон Харитонович, чего полянку-то овсом засеял, мне Харитошка сказывал, вроде ты собирался картошкой засадить?

— Передумал.

— Да и когда успел. Вчера ещё не пахана была.

— Ночью ребята вспахали. Решили машины испробовать.

— И то дело, — недоверчиво согласился Ковча.

Сучья под ногами по лесным опушкам: тресь-хруп, тресь-хруп. Камни из-под ног с крутых берегов ручьёв в воду: бултых-бултых. Голый пружинистый молодняк-березняк по распотевшим красным лицам: зжик-зжик — что розгами. Ощетинившись колючками, можжевельник по коленкам, животам и плечам ежом колется.

Часа три трактористы в разведке. Седьмым потом исходят. От гимнастёрок да брюк пар столбом валит.

Чешут затылки ребята.

На большой дороге, что в колхоз и из колхоза, — ни следа. На дорогах из деревни в деревню — ни следа. На полевых дорогах — ни следа.

Под крутоярами ручьёв — ни телеги, ни плуга, ни бороны. В зарослях оврагов — ни телеги, ни плуга, ни бороны. На лесных опушках в чапыжнике — ни телеги, ни плуга, ни бороны.

Сквозь землю провалился пахарь — не иначе…

«Тоже мне разведчики», — скажет старшина, выслушав такой доклад. А доложить больше нечего.

Ox и тяжела дорога сегодня от Заречного поля до деревни для Харитона Харитоновича. Под гору, а ноги не идут. Сердце вот-вот выскочит из груди. В атаки танк водил — легче было. В Тимирязевской академии на самый трудный зачёт, к самому строгому профессору вприпрыжку на третий этаж вбегал. А тут под гору ноги не слушаются. Вот беда-то…

Злая шутка вывела из строя председателя.

«Старшина, приведи себя в порядок, — усмехнулся Харитон Харитонович, — бес с ней, с этой полянкой».

Умылся студёной весенней водой бурлящей речки, сполоснул сапоги, подтянул пояс, застегнул воротник гимнастёрки и чётким, твёрдым, будто строевым, шагом вошёл в деревню.

А шила в мешке не утаишь.

То у одной, то у другой избы по три, по четыре собрались и судачат да грают бабы, хватаясь за животы, а руками всё на Овсяную полянку показывают.

— С первой бороздой, Харитон Харитонович! Ха-ха-ха-ха!

Махнул рукой председатель в ответ: «С баб много не спросишь», — дальше идёт.

И мужики от баб не отстали — тоже кучками пособирались, чешут поясницы да затылки, дымят махоркой, зубы скалят, вытаращив глаза на Заречное поле, на полянку Овсяную. Как на солнышко красное.

Держись, председатель! Всё в жизни бывает!

Не успел председатель правление собрать, в район вызвали.

— Совещание председателей колхозов по вопросу посевной. Только что телефонограмма получена, — доложил секретарь.

«Эх, как некстати, — подумал Харитон Харитонович, — а ехать надо…»

За рулём сам Харитон Харитонович. Шофёр рядом как пассажир. «Газик» медленно спустился к реке, ещё медленнее пошёл по мосту плотины электростанции. Председатель любуется плотиной, любуется электростанцией. Вспоминает: были голоса и не робкие, и не слабые:

«Пустая затея!»

«А то не пустая?»

«Паводок быки сорвёт, что корова языком слизнёт». «А то не слизнёт?»

«Лёд напрёт, и плотина, что мыльный пузырь, тресь — и нет её».

«А то устоит?»

Пятый год звенят в трёх колхозах пилорамы. Качают насосы воду из реки на скотные дворы. Пятый год заброшены в деревнях керосиновые лампы.

«Вот тебе и мыльный пузырь», — улыбнулся председатель.

Мимо скотного двора, что построен из добротного леса, ещё медленнее поехал председатель. Глянул, вздохнул: «Что дворец! В самый лютый мороз коровы вымя не подморозят».

И на гаражи глянул Харитон Харитонович. Тесовые, крытые дороженым тёсом. Второй год ни одна машина под снегом да дождём не ржавеет.

А потом по обеим сторонам дороги поле с озимыми потянулось. Озимь густая, тёмно-зелёная.

— Удалась, — сказал председатель шофёру, кивком головы указав на поле. — Молодцы пахари!

— Ещё бы, — подтвердил шофёр.

За полями потянулись чищи. Сенокосные угодья тоже, как и поля, обгорожены косыми огородами от дороги, от поскотины. У одной чищи Харитон Харитонович вышел из машины, перескочил через канаву, подошёл к изгороди, что ощерилась косыми пряслами жердин, будто птицы распростёртыми крыльями. Покачал вересовые колья, переплетённые еловыми вицами, — ни с места — что цементные. Попробовал сломать осиновую жердь — гнётся, что стальная, со звоном вырываясь из рук, не трескается. Попробовал переплёт еловой вицы ножом стругнуть — нож скользнул, что по кремню красному.

— Это работа! — улыбнулся председатель. А в машине шофёру сказал: — Вересовый кол, осиновая жердь да еловая вица — огород будет век стоять, так отец говорил. Этому огороду сорок лет минуло, как отец поставил. Любил всё делать на века.

— Угу, — согласился шофёр, а про себя подумал: «Ты от отца тоже не отстал, что ни сделаешь, всё на века».

Кончились чищи, дорога лесом пошла, где через согру, где бором. В согре бородатые, поросшие седым зеленоватым мхом уродливые ели да густой ольшаник с дымящими серёжками подступали к самым канавам дороги. В бору редкие, чудом уцелевшие от вырубки сосны так широко раскинулись зелёными пушистыми сучьями, будто хотят защитить пробивающуюся сквозь сплошной валежник, завалы сухих сучьев, коры, щепы и другого лесного хлама молодую поросль.

Председатель молчит. Задумался.

— Весь лес свели, — недовольно заметил шофёр. — И кому нужна эта сплошная вырубка!

Председатель промолчал.

А шофёр своё:

— Вот какая штука эта сплошная вырубка. Я не знаю, кому она нужна. С лесничим говорил — и лесничий не знает. Трудная задача эта сплошная вырубка: рубят всё подчистую, а берут только деловую древесину. А всё остальное — недомерки по длине и толщине, сучья, вершины, кора, щепа, пни — остаётся на месте. Гниёт, преет, сохнет, горит. Там, где стоял лес, остаётся страшная и жалкая пустыня. Холодный ветер без задержки летит от Архангельска до Вологды. Пересыхают ручьи, мельчают реки, зверь вывелся, птицы покинули наши края. Ни грибов, ни ягод.

Подъехали к речке Быстрице, которая стала не шире канавы, а воды в ней — курице по колено, хотя недавно закончился паводок.

— Харитон Харитонович, а правда, что когда-то Быстрица мельницу крутила?

— Круглый год мельница работала. Какая бы жара ни стояла, воды хватало.

— А может случиться так, что все наши реки пересохнут? — не унимался шофёр.

— Нет, Вася, — ответил председатель, — этого не случится. Пройдут десятки лет, и лес вырастет, и реки водой нальются. Ну-ка поднажми на педаль, не опоздать бы на совещание, — глянул на часы председатель. И замолчал.

— Ну, тогда ничего, — повеселел шофёр и поднажал на педаль.

За Быстрицей начались владения соседнего колхоза: поскотина, потом сенокосы, а вплотную к деревням — поля.

На стыке двух деревень — Оглоблева и Крушенихи — возвышается двухэтажное здание школы. Большие окна играют на солнце цветами радуги.

— Харитон Харитонович, вы тоже в этой школе учились? — спросил шофёр.

— Да, учился, — ответил председатель и опять замолчал.

Знает Вася-шофёр всю жизнь Харитона Харитоновича, как свою. И что в этой школе учился когда-то председатель, знает, и знает, как по этой дороге, с котомкой за плечами, убежал из деревни на фронт пятнадцатилетний Харитоша в тот же день, как пришли в их дом две похоронные сразу: похоронная на отца и другая похоронная на старшего брата. И весь фронтовой путь старшины знает. Слышал не раз…

А спросил Вася председателя, учился ли он в этой школе, просто чтобы чем-то отвлечь его от той обиды, которую причинили в эту ночь Харитону Харитоновичу. О сплошной вырубке тоже для этого в рассуждения пустился…

Председатель молчит.

Машина идёт. Шофёр не унимается… Опять поля, опять перелески. Подъехали к речке Шалунье. Речка не речка, ручей не ручей. Чистая, прозрачная вода с весёлым весенним рокотом, переливаясь с камня на камень, бежит и бежит. В небольших заводях покружит хлопьями белой пены и дальше вперёд. С берега этой речки видать крыши районного посёлка Орзоги.

По заведённому председателем порядку, Вася остановил машину, зачерпнул брезентовым ведром в речке воды и начал купать «газик». Председатель тоже вышел из машины, потянулся, одёрнул гимнастёрку, глянул на кругом поющую весну и, как всегда, когда Вася закончил мыть машину, хотел подать свою любимую команду: «По ма-ши-нам! За-во-ди!», но вспомнил Овсяную полянку и тихо сказал:

— Поехали.

Вася сел за руль, тронул машину и с досадой подумал: «Ишь, черти, как расстроили моего старшину».

— А знаете, Харитон Харитонович… — начал опять разговор шофёр.

— Знаю, — перебил его председатель, — ты лучше скажи-ка, философ, кто вспахал Овсяную полянку?

— Честное слово, не знаю.

Председатель, прищурясь и слегка улыбнувшись, глянул на Васю.

— Честное комсомольское, Харитон Харитонович, не знаю. С вечера завалился спать и до утра без просыпу.

— Верю. А что с вечера до утра в постели валялся — нехорошо. Так всю жизнь проспать можно. Поднажми-ка на педаль…

На стоянку машин, что перед домом райисполкома, один за другим подкатывали «по уши» в грязи, как разъярённые рысаки, зеленоватые, с брезентовыми пологами «газики».

Вася влетел на площадку, круто развернулся, дал задний ход и поставил в строй машину.

«Лихой танкист будет», — подумал старшина и с гордостью закрутил усы.

Совещание было коротким и свелось, в сущности, к напутствиям и пожеланиям. Харитон Харитонович даже не слышал, о чём шла речь, так был погружён в свои думы, и всё об этой Овсяной полянке. Кто и за что так зло мог посмеяться над ним. Вспахано не трактором, а лошадью, или лошадьми, да за одну ночь. Это никак не укладывалось у него в голове.

После совещания секретарь райкома спросил мимоходом:

— Чего это, Харитон Харитонович, первую борозду да в потёмках. Неприятно как-то ночью пахоту начинать.

— Да какая пахота, — ответил председатель, — просто машину одну проверили. — А про себя подумал: «Ну теперь пошла писать губерния, раз до райкома дошло».

На обратном пути почти всю дорогу, несмотря на красноречие Васи и его наивные, подчас нелепые рассуждения и вопросы, Харитон Харитонович не обмолвился ни одним словом. И теперь он думал не о том, кто и зачем вспахал полянку, а как он мог неправду сказать утром Ковче, а сейчас такую же неправду сказал секретарю райкома.

«Да не сон ли это? Нет, не сон».

«Уж не заболел ли?» — думал Вася, поглядывая на старшину.

Подъехали к Быстрице. От Быстрицы до дому — рукой подать. Вася остановил машину, взял брезентовое ведро и за водой: «газик» купать. Председатель тоже вышел из машины.

Северное полуденное весеннее солнце яркое, весёлое и жаркое. В чистом, прозрачно-голубом небе повисли жаворонки и огласили окрестность чарующей задушевной песней. На припёке зелёной щетинкой с красноватыми стебельками тянется к солнцу молодая травка. Маленькими солнышками у всех на виду распустилась мать-и-мачеха. По берегам, у самой воды, кусты краснотала разукрасили себя бархатными серёжками и просеребью обрамили Быстрицу. Над болотом, не умолкая, блеет бекас. В речке, в бурунах воды, тепло улыбается солнце. Улыбнулось оно и председателю — раз и другой. И потеплела, отошла душа Харитона Харитоновича. А когда Вася закончил мыть машину, председатель подал команду:

— По ма-ши-нам! За-во-ди!

— Есть заводить, товарищ гвардии старшина! — крикнул обрадованный Вася и бросился в машину.

— Прямо по дороге! В колхоз «Вешние воды»… вперёд!

— Есть вперёд, прямо по дороге, товарищ гвардии старшина…

Ковча с ложкой в руке на шум мотора обернулся к окну и седой бородой, что веником, закрыл оконный переплёт.

— Никак, председатель к нам приехал. С чего бы это?

— Он, кому больше, — приложив костлявую руку козырьком над глазами, высунувшись в другое окно острым, как клин подбородком, что баба-яга, прошамкала жена Ковчи, бабушка Дарья.

— Хлеб да соль, — с порога приветствовал председатель хозяев.

— Просим, Харитон Харитонович, с нами за стол, — в один голос ответили на приветствие бабка и дедка.

— Спасибо, дома с обедом ждут.

— Как хочешь. Потчевать можно, неволить грех. Проходи да рассказывай, что нового из района привёз, — не отрываясь от еды, кивком головы указал дед на лавку.

— Извиниться, Митрич, к тебе пришёл.

— За что? — удивился Ковча. — Ты мне ничего плохого не сделал.

— Утром неправду сказал. Не пахали мои трактористы Овсяную полянку. А кто такую шутку сыграл с нами — ума не приложу. Так что прости, Митрич.

— Вот она задача какая! — ещё больше удивился старик.

Трактористы — Седой, Рыжик и Жук — с досадой на самих себя, но чётко и задорно рапортуют председателю колхоза:

— На большой дороге, что в колхоз и из колхоза — ни следа.

На дорогах из деревни в деревню — ни следа.

На полевых дорогах — ни следа.

Под крутоярами ручьёв — ни телеги, ни плуга, ни бороны.

В зарослях оврагов — ни телеги, ни плуга, ни бороны.

На лесных опушках в чапыжнике — ни телеги, ни плуга, ни бороны.

Сквозь землю провалился пахарь — не иначе…

— Подать вертолёт! Да живо!

— Есть подать вертолёт! — в один голос повторили приказание трактористы.

Небольшой одноместный вертолёт «Сокол», сделанный механизаторами колхоза в зимние длинные вечера по конструкции и при непосредственном участии Харитона Харитоновича, поднялся в воздух.

Чешут затылки трактористы. Им тоже каждому хочется полетать на своём вертолёте, но председатель заявил: «Пока не проверю окончательно машину, на метр от земли никому не позволю подняться» — и не позволяет. Завидуют ребята, но что поделаешь.

— Подождём.

И ждут. И дождутся.

Слово председателя твёрдое, верное.

Радуются ребята. С вертолёта глаз не спускают, задрав головы к небу.

— Ух как здорово идёт!

— У старшины в руках да не шёл бы!

— Наша работа.

А Харитон Харитонович, перелетев реку, крутит над Заречным полем, над лесными опушками, над оврагами. Шарит глазами по кустам, по мелколесью, по оврагам, но нигде ни телеги, ни плуга, ни бороны.

— Сквозь землю провалился пахарь, не иначе, — повторил председатель заключительные слова доклада трактористов. — Придумают же, бесенята, а ведь сами, наверное, и сыграли эту шутку со мной, кому, кроме них…

Большой голубой стрекозой опустился «Сокол» у правления колхоза.

Вся деревня — от мала до велика — на площадь высыпала. Встречают председателя, будто марсианина какого. Ученики из школы всеми классами тоже на площади. Урок сорвали. Запрет учителей повис в воздухе. Да и из учителей никто не остался в школе, кроме заведующего. Самолёт народу не в диковинку, настоящий вертолёт не в диковинку. Но вертолёт с мотоциклетным мотором, сделанный в своих мастерских своими людьми, всех за сердце хватил.

Харитон Харитонович трактором управляет, комбайном управляет, любой машиной управляет. Танки в бой водил, все знают, и это тоже не в диковинку, но когда он поднялся на самодельном вертолёте и облетел всю округу, — диковина.

— Вот это старшина!

— Настоящий танкист!

— Лётчик так лётчик!

— Кавалер, — заключил Ковча.

Овсяную полянку люди забыли — теперь разговоры про «свой» вертолёт. Но не забыл Овсяную полянку председатель колхоза «Вешние воды» Харитон Харитонович Харитонов.

Всю ночь глаз не сомкнул председатель — просидел у раскрытого окна, — думал. А как светать стало, на цыпочках, чтобы не разбудить жену, поднялся на верхний сарай, где на сене спал сын Харитон. Спит сладко. Будить жалко.

Не терпится.

— Харитоша, Харитоша, — тронул отец сына за плечо, — проснись! Дело есть. Да проснись же, — щекочет парню пятку.

— Всё сделаем, дед Митрич, не беспокойтесь, де… — бормочет во сне Харитон.

— Какой тебе Митрич, это я, проснись, тебе говорят! Дело есть.

Харитон открыл глаза, глянул на отца, перевернулся на другой бок и с головой укрылся одеялом…

Не вытерпел председатель и не очень громко, но решительно и твёрдо подал команду:

— Гвардии рядовой Харитонов, тревога! — Испытанная шутка не подвела отца.

Взметнулось в воздухе байковое клетчатое одеяло, и перед Третьим Харитоном предстал без тени сна в глазах и движениях Четвёртый Харитон.

— Есть «тревога», товарищ гвардии старшина! Ставьте задачу, — озорно отрапортовал сын отцу, быстро и ловко надевая на себя одежду.

«Молодец, — думает старшина, любуясь голубыми глазами и пятнадцатилетней свежестью своего сына, — в меня пошёл».

— А задача, Харитоша, то есть товарищ гвардии рядовой, вот какая: в прошлую ночь, как тебе известно, кто-то вспахал Овсяную полянку. Вспахал и следа не оставил.

Позор на всю область. А ещё больше позор, если мы не найдём этого пахаря. Трактористы день потратили — не нашли, я на «Соколе» облетел всю округу и тоже ничего подозрительного не обнаружил, а найти надо. Душа из нас вон, а найти. Костьми лечь, а найти. Иначе какие же мы вешневодцы? Задача ясна?

— Так точно, товарищ гвардии старшина!

— Выполняйте!

— Так вот, товарищи следопыты, — важно расхаживая перед строем отряда следопытов, торжественно и загадочно закончил свою речь председатель пионерской дружины Четвёртый Харитон, — душа из нас вон, а пахаря найти. Костьми лечь, а пахаря найти. Иначе какие мы следопыты? Иначе какие мы будущие пограничники? Понятно?

— Понятно, товарищ командир отряда! — в один голос отрапортовали следопыты. С задорным огоньком в глазах и бьющей, кипящей силой их стальных, пружинистых тел.

— Не протекают ли следопытские сапоги? — спрашивает командир, глянув на ноги следопытов.

— Никак нет, гвардии командир! — ответил голубоглазый, беловолосый, статный паренёк Федя Востроглазов, а в школе, среди ребят, просто Востроглаз.

— Прочно ли следопытское обмундирование? — осмотрел с ног до головы строй командир.

— Так точно, товарищ командир! — бойко отрапортовал кареглазый, русоволосый Коля Тонкослухов, а попросту Тонкослух.

— Не тянет ли кому плечи следопытское снаряжение? — продолжал опрос Харитоша.

— Легче пуха с одной гагары наше снаряжение, товарищ командир, — неторопливо проговорил крепкий, будто из глины сбитый, коренастый, горбоносый следопыт Андрей Силин, а попросту Сила.

— Отряд! Слушай мою команду! (Следопыты замерли по стойке «смирно».) На-пра-во! За мной шагом марш!

В резиновых сапогах с высокими голенищами, в зелёных, из палаточного полотна, брюках и таких же телогрейках, с вещевыми мешками за плечами, чётким шагом двинулись в поиск три шестиклассника — отряд следопытов — во главе с лучшим следопытом школы восьмиклассником Харитоном Харитоновым.

— До зоны поиска вольно, — подал команду командир. — Запевай! Да тихо!

…Чтобы выполнить приказ, Следопыту нужна сила, Следопыту нужна смётка, Тонкий слух и острый глаз…

Вполголоса дружно запели ребята «Марш следопытов», сочинённый Харитоном Четвёртым.

Бросив искать «жемчужное зерно», прохлопав крыльями, взлетел петух на забор крайней избы; перекинул рубиновый гребень-корону с одной стороны головы на другую, изогнув колесом шею в волнистых перьях, чернью по серебру, и, закрыв глаза, во всё горло прокричал «ку-ку-ре-ку» раз и другой: вот, мол, как надо петь. Из скворечни вынырнул скворец, торопливо уселся на полочку возле летка, оглянулся, циццибикнул щеглом, щебетнул ласточкой и, помогая крыльями, залился соловьиной трелью. Спешивший к своему гнезду грач с сухой веткой в белом клюве тоже решил «спеть» — каркнул, ветка выпала из клюва, грач спикировал за веткой, но не рассчитал — шлёпнулся на дорогу. На скотном дворе, гремя цепью, подал грозный голос племенной бык — великан Митрофан — бу-у-бу… и затараторили доярки, бренча бидонами и подойниками. Когда ревёт Митрофан, у всех мужиков поджилки дрожат. Не любит бык мужиков, да и только. Не один побывал у него на тупых, будто булыжники, рогах, а потом по полгода отлёживался после такой передряги. Семиха-хромой как-то попался на глаза Митрофану. А куда Семихе бежать, коли лет двадцать хромает на правую ногу да с палкой ходит, после того как его в озере щука хватила за ногу и повредила сухожилие, что выше пятки. А тут бык. Взревел Митрофан, пригнувши голову с глазами, налитыми кровью, ковырнул землю передними ногами — земля из-под копыт выше телеграфного столба полетела — и бросился за мужиком. Быть бы Семихе на рогах у быка, да, к счастью, гумно изладилось поблизости. Как кошка, по углу гумна взметнулся мужик на крышу, забыв о своей хромоте. С той поры Верхолазом прозвали Семиху-хромого, а быка Митрофана — Лекарем, потому как после такой встряски мужик хромать перестал и палку бросил.

Вот почему, услышав грозное «бу-у-бу» Митрофана, следопыты оборвали на полуслове свой марш и, с опаской оглядываясь, подошли к скотному двору.

— Обследовать все закоулки скотного двора, — подал команду Харитоша, — нет ли здесь следа нарушителя.

Скотный двор в колхозе «Вешние воды» прослыл на весь район. Просторный, из отборного леса, с большими окнами на реку.

Ребята вошли в доильный зал.

Операторы доильного зала, вчерашние десятиклассницы и пожилые, заслуженные, важные колхозницы, одетые в белые халаты, готовились к утренней дойке. Проверяли доильные аппараты, бидоны, молокопроводы, цистерны.

Коровы холмогорки, белые с чёрными крупными пятнами, огромные, что лоси, с круглыми, добрыми глазами, с нетерпением ожидали поскорее освободиться от молока. Бросив жвачку, переминаясь с ноги на ногу, они послушно подставляли переполненное вымя с набухшими сосками под струи восходящего душа. У каждой коровы своё стойло, своя поилка, своя кормушка, свой душ.

— По какому делу к нам пожаловали? — увидев ребят, спросила их старший оператор Валентина Васильевна.

— А мы, собственно, без всякого дела, Валентина Васильевна, — ответил за всех Харитоша, — мы просто хотели напиться парного молока, так как, сами видите, направляемся в очень и очень дальнюю дорогу. А попутно посмотреть, как живут ваши воспитанницы и нет ли жалоб на вас со стороны их, коров, значит.

— Ой, выдумщик, выдумщик, — засмеялась Валентина Васильевна. — Девчата, дайте им вечернего пожирнее, от Зорьки…

Обошли следопыты все закоулки скотного двора, заглянули на сеновал, в кухню-кормоварку, но никаких следов ночного пахаря не обнаружили. Решили зайти к Митрофану, но только открыли дверь хлева, как бык так взревел да так ударил рогатым лбом в бревенчатую загородку, что, как показалось ребятам, задрожал и закачался хлев и задрожал и закачался весь скотный двор. Следопыты со страху дали такого стрекача, что в мгновение ока очутились возле конюшни на другом конце деревни…

— Так вот, товарищи следопыты, — начал отдышавшийся Харитон, — из только что происшедшего эпизода делаю вывод: во-первых, мы, оказывается, неплохие бегуны, а во-вторых, раз Митрофан с нами разделаться хотел, это значит, что мы уже му-жи-ки! Ясно! А коли мужики, то бежать от быка стыдно!.. Что скажем в своё оправдание?

— Я, конечно, хотел помериться силами с Митрофаном, — говорит Сила, — и ещё неизвестно, кто бы кого победил, но вижу, командир бежит, не видя свету, и я побежал, решив, что это какой-то тактический манёвр.

— Ты что скажешь, Тонкослух?

— Я услышал в голосе Митрофана такие решительные и зловещие нотки, что считаю манёвр нашего командира совершенно правильным.

— Что скажет Востроглаз?

— Я глянул одним глазом на Митрофана, другим на этот край деревни и решил, что за секунды, пока бык разобьёт загородку и дверь хлева и примется за нас, мы можем хорошим броском избавиться от напасти. Командир принял правильное решение.

— Учитывая, что ещё потребуется много сил и времени для выполнения нашего задания, нам не было надобности в более близком знакомстве с Митрофаном, и я принял решение дать стрекача. Но при первой возможности мы с быком познакомимся поближе. Для переговоров о дружеской встрече пошлём к Митрофану следопыта Силу. А сейчас осмотрим это конное заведение, то есть конюшню и все её службы, может быть, здесь удастся обнаружить инвентарь, коим была вспахана Овсяная полянка, и тягловую силу в лице тяжеловоза Чёрта, так как только Чёрту под силу перевернуть за одну ночь землю Овсяной полянки, если действительно, как утверждают председатель и наши уважаемые трактористы, земля вспахана на лошади. Может возникнуть вопрос, и вполне обоснованный, почему мы начали поиск не с места происшествия. Да потому, что скотный двор и конюшня — места менее подозрительные и, стало быть, более вероятные, где нарушители могли укрыть пахотный инвентарь, а к тому же эти объекты нам по пути. (Ребята переглянулись.) Итак, к делу…

У коновязей перед конюшней стройными рядами стояли рыжие, с белой лысиной, белогривые, с белыми волнистыми хвостами кони вешневодской породы. Утреннюю уборку лошадей производили их хозяева, ученики девятых и десятых классов. Сколько шуму было первое время, когда председатель колхоза Харитон Харитонович дал лошадей ребятам, перешедшим в девятый класс, в полное их распоряжение! Не только ездить на них, но поить, кормить и корм заготавливать.

Ох и взвыли мамаши да и некоторые папаши: «Ребятам учиться надо, а не лошадей кормить», «Ребятам учиться надо, а не корм заготовлять», «Да где это видано, да где это слыхано», «Здоровью надрыв», «Учёбе надрыв».

В райком строчат.

В райисполком строчат.

В районо строчат.

Из райкома пишут: «Данное мероприятие изучить», из райисполкома пишут: «Разберитесь сами», из районо пишут: «Не мешать учёбе. Лошадиную возню прекратить».

И опять:

В обком строчат.

В облисполком строчат.

В облоно строчат.

А ребята как получили коней, так и прилипли к ним: поят, кормят, холят, корм заготавливают; на сенокос — первыми, с сенокоса — последними.

Здоровью впрок.

Учёбе впрок.

А какие праздники теперь устраивают ребята на радость колхозникам: летом скачки и верховая езда, зимой катание на санях. В дни проводов зимы такое устроят, что от конского храпа, скрипа полозьев, звона колокольцев под дугами да песен и смеха ребят и девчат вся округа гудит.

Оторвётся какой паренёк из «Вешних вод» на чужую сторону — в армию ли, на учёбу, на заработки — и дни считает, когда встретится со своим любимцем рыжим с белой лысиной по храпу, белогривым, с белым волнистым хвостом скакуном.

Глядят следопыты на лошадей, вздыхают, глаз оторвать не могут. Завидно. Когда-то ещё они получат лошадей, да и получат ли? Поленился в учёбе — правление колхоза лошадь не даёт. Поленился в работе — тоже на скакуна не рассчитывай. Поневоле вздыхать будешь, что в учёбе, что в работе всякое бывает.

Из конюшни вышел старший конюх Василий Андреевич, в прошлом пограничник, а значит, и лихой кавалерист. В кожаных начищенных сапогах, тёмно-синих брюках галифе с зелёным кантом, кожаной куртке и зелёной фуражке пограничника с красной звёздочкой на тёмносинем околыше. Густой, седой, курчавый чуб под лакированным козырьком, седые, пышные, закрученные кверху усы, голубые, весёлые, с хитринкой глаза да статная фигура придавали молодцеватый вид этому пожилому человеку. Издревле в «Вешних водах» в особом почёте ратные люди. Слово «солдат» — слово гордое. Дорожат бывшие воины народной любовью к ним и дорожат формой солдатской. В праздники ли, в дни торжества — нет лучшей одежды для них, как солдатский мундир с регалиями и фуражка с красной звёздочкой выше козырька, на околыше. А у Василия Андреевича должность такая, что и не мыслит он ногу в стремя вставить, если не по форме одетым.

— Здравия желаем, Василий Андреевич! — вразнобой приветствовали ребята конюха.

— Отставить!

— Здравия желаем, Василий Андреевич! — отрапортовали дружно, в один голос, следопыты.

— Это другое дело, — заметил старший конюх, приложив руку к головному убору. — Здравствуйте, товарищи будущие пограничники, будущие джигиты. Чем могу служить? — не сдержался, расплылся в улыбке старый воин перед молодой порослью.

— Нам, Василий Андреевич, поручено пионерской дружиной посмотреть, как живут наши скакуны.

— Это что, вроде проверки, что ли?

— Никак нет, — выпалил Харитоша, — мы ради знакомства.

— Коли ради знакомства, пожалуйста, только приходите в другое время, сейчас у меня начнётся урок верховой езды с учениками девятого класса.

— Ваше присутствие при знакомстве с жизнью скакунов было бы крайне желательно, — ответил командир отряда, — но, поскольку вы заняты уроком верховой езды, а мы не рассчитываем другим временем и, кроме того, поручение дружины должно быть выполнено в срок, просим вас разрешить нам осмотреть конюшню и другие помещения самостоятельно или с одним из ваших помощников.

Искренняя просьба ребят тронула старого воина.

— Мои помощники — рядовые Глеб и Нифонт — в данный момент отсутствуют, уехали за фуражом, — крутя седой ус, ответил старший конюх, — но, коли вы не располагаете другим временем и есть неотложная необходимость выполнить поручение дружины, вам, как будущим джигитам и, конечно, будущим пограничникам, разрешаю произвести знакомство с нашим заведением самостоятельно. Действуйте! — Приложил руку к головному убору старик.

На конюшне негромко, озабоченно заржала кобыла Стрелка, ей обрадованно, ребячьим голосом, отозвался заблудившийся у коновязей рыжий, с белой лысиной, жеребёнок Орлик, три дня тому назад появившийся на свет.

Следопыты удивились чистоте и порядку в этом большом, светлом помещении. Ни мусора, ни навоза, ни лишних посторонних предметов, кроме веников, мётел и больших совков. Каждый денник выбелен известью. У каждого денника табличка-паспорт: на ней чётко и аккуратно написаны кличка лошади и её год рождения.

У Стрелки с Орликом ребята задержались. Каждому хотелось погладить чуть пробившуюся пушистую гривку, ухватить жеребёнка за курчавый хвостик-метёлочку и поцеловать мягкие, нежные, тёплые губы.

— Этот Орлик будет сильным Орлом, — сказал Сила.

— С острым глазом, — добавил Востроглаз.

— И тонким слухом, — заключил Тонкослух.

Подошли к деннику Чёрта. Конь стоял с высоко поднятой головой, слегка поджав и чуть прикопытив перевязанную бинтом правую заднюю ногу. Чёрная блестящая грива, заплетённая в косы лаской, спустилась ниже колен, густая чёлка закрыла морду до самого храпа. Лоснящаяся спина и широкий, с лотком посередине, круп, на котором можно вдвоём улечься, делали коня каким-то могучим, красивым ископаемым чудовищем. Кличку Чёрт конь получил за свою вороную масть, силу и ловкость в работе — эти качества приписывают и «настоящему» чёрту. Когда Чёрт был жеребёнком, его звали «Чертёнок» — тоже за схожесть с чертенятами по масти и неугомонности. Зачуяв ребят, Чёрт встряхнул головой, откинул на сторону чёлку, глянул на них чёрным, добрым глазом и опять погрузился в свои думы.

— Не был Чёрт в прошлую ночь на Овсяной полянке, — увидя перевязанную ногу коня, сказал командир.

— Не был, — подтвердили следопыты.

Ребята вспомнили, как на прошлой неделе Чёрт вытащил трактор, застрявший в речке Бильковке, и в горячке засек подковой правую заднюю ногу. С тех пор болеет. Наступать на ногу не может.

В помещении для хранения кормов Тонкослух остановил ребят:

— Тихо! Я слышу в одном из отсеков храп спящего человека, даже двоих.

Следопыты притихли, насторожились, но никакого храпа не услышали.

— А я вижу, как то поднимается, то опускается полова в отсеке, что перед нами, — сказал Востроглаз.

Опять насторожились следопыты, упёрлись глазами в отсек с половой, но ничего не приметили.

— Следопыт Сила, — приказал командир, — возьмите лопату и взройте полову.

Следопыт с таким азартом ковырнул полову, что столб пыли взметнулся до крыши сарая, а лопата, зацепившись за что-то твёрдое, с треском лопнула пополам.

— Дальнейший осмотр без хозяина прекратить, — сказал Харитоша, увидев четыре ноги в резиновых сапогах, торчавшие из половы.

В это время в сарай вошёл Василий Андреевич, окончив урок верховой езды.

— Ну как, джигиты, довольны ли нашим заведением?

— Очень довольны, товарищ гвардии старший сержант, — ответил командир отряда, — только вот вызывают недоумение ноги, торчащие из половы.

— Чьи ноги?

— Не можем знать.

— Действительно, ноги! — удивился старик, глянув в отсек и сам еле удержался на ногах от испуга: может быть, злодеяние какое тут совершено, надо сообщить участковому. Но в это время зашевелились ноги в синих штанах и дёрнулась нога в полосатых штанах. — Разройте полову, это, кажется, мои помощники, — придя в себя, попросил старший сержант. — На гауптвахту, на гауптвахту! — закричал конюх, увидя в разрытой полове спящих в обнимку своих помощников. — На гауптвахту! — не унимался старик, охаживая ремённой плёткой Глеба и Нифонта…

На шоссе прогудела машина, за ней другая. В гаражах затарахтели тракторы. Следопыты направились от конюшни к Овсяной полянке…

— А скажи, Харитон, — спрашивает долго молчавший Андрюша Силин, — почему наши ребята обязательно пограничниками служат?

— Тут, брат, целая история, — подумав, отвечает Харитоша, — пограничная служба — тяжёлая служба. Тут и сила нужна, и смётка, и выносливость, и храбрость. Пограничник должен быть следопытом? Должен. Снайпером должен быть? Должен. Смекалистым должен быть? Должен. Выносливым должен быть? Должен. Храбрым должен быть? Должен. Во как! А это, как говорит Ковча, у каждого вологодца в самой крови течёт. Унаследовано от дедов и прадедов. Кроме этого, пограничник конём владеть должен? Должен. Машиной управлять должен? Должен. Это тоже под стать вологодцам. Был такой случай, — продолжал Харитоша, — служил на погранзаставе, на западной границе, наш земляк комсомолец Андрей Коробицын. Храбрый был пограничник. И случилось так, что ему одному пришлось вести бой с четырьмя вооружёнными диверсантами, которые направлялись в нашу страну, чтобы какую-то диверсию сделать. Это было как раз накануне десятилетия Октябрьской революции. А тут на пути им Андрей Коробицын — наш богатырь:

«Стой!»

Завязался бой. Коробицьтн один, а их четверо. В ногу Коробицына ранили — воюет. В другую ногу ранили — воюет. В живот ранили — воюет. Вот какой был наш земляк Коробицын.

В неравном бою Коробицын погиб, но не пустил врага на нашу землю.

О храбром пограничнике командование доложило Центральному Комитету нашей партии. А в Центральном Комитете спросили: «Откуда родом такой богатырь?» — «Вологодский», — ответили…

Давно это было. В 1927 году это было. С тех пор погранзастава на этой границе носит имя комсомольца-пограничника Андрея Коробицына, а наших вологжан в погранвойска призывают.

В Отечественную войну фашисты даже мраморную доску на заставе с именем отважного пограничника расстреляли. Даже мёртвый комсомолец Коробицын был страшен для них, — закончил свой рассказ Харитоша.

Над полями на невидимых пружинках повисли жаворонки и, то подымаясь ввысь, то опускаясь до земли, огласили звоном серебряных колокольчиков всю округу. На реке белой, широкой, извилистой лентой лежал туман, а над болотом, не доходя реки, тучка дождевая повисла, ухватившись за кусты ольшаника. Повисла и не знает, что делать: то ли дождём изойти, то ли плыть дальше. На болоте задорно, весело, с какой-то птичьей удалью, прокричали журавли: «Кур-лы! Кур-лы!»

Тучка вздрогнула, покачнулась и поплыла навстречу выходящему из-за леса солнышку, искрясь цветами радуги… и открылось болото.

— Журавли! — таинственно, негромко крикнул Харитоша ребятам. — Журавли танцуют! Ложись!

На сухом островке, покрытом жухлым прошлогодним белоусом, ребята увидели стаю журавлей. Густой краснотал, разросшийся по краю болота, надёжно скрыл следопытов от зорких глаз осторожных птиц. Даже журавль-часовой, расхаживающий поодаль стаи, тревожно озирающийся по сторонам, не приметил их. Птицы, радуясь окончанию многотысячного перелёта, радуясь весне, радуясь родине, кружили в традиционном прощальном танце. Журавли то отходили от центра круга, высоко подымая длинные, тонкие ноги, взмахивая огромными чёрными крыльями, с высоко поднятыми головами на длинных желтоватых шеях, то сходились к центру, вплотную прижавшись друг к другу, с весёлым гортанным наперебой криком «Кур-лы! Кур-лы! Кур-лы!». Опять расходились. В кругу появилась пара: журавль с журавлихой. Обнявшись крыльями, они важно обходили круг, потом пускались вперегонки, приседали, падали, распростёрши крылья. Наконец, прижавшись плотно друг к другу и скрестив шеи, кричали: «Кур-лы! Кур-лы!» И вся стая хлопала крыльями и неистово вторила: «Кур-лы! Кур-лы! Кур-лы!»

Натанцевавшись на земле, птицы взмыли в воздух. Журавль-часовой тоже поднялся за стаей. Над болотом, над рекой, над полем журавли долго водили хоровод под несмолкаемый прощальный крик: «Кур-кур-лы! Кур-кур-лы!» — до осени, до осени, а потом, разбившись на пары, полетели в разные стороны искать укромные места, вить гнёзда, нести яйца, выводить журавлят.

— Вот это да! — нарушил молчание Харитоша.

— Н-настоящий балет, — стуча зубами, подымаясь из лужи, заключил Сила.

По команде «ложись!» он плюхнулся в воду да так и лежал в воде, пока танцевали журавли.

— На границе и не такое может быть, может, сутки придётся лежать в воде, и потом — приказ командира, — ответил Сила на смех и улюлюканье ребят.

— Молодец, Андрей! — сказал серьёзно Харитон Четвёртый. — От лица службы объявляю благодарность.

— Служу Советскому Союзу! — так же серьёзно отрапортовал Андрей.

— За мной, в поиск!

У скворечни скворцы. Поют.

На берёзах грачи. Хлопочут.

В небе жаворонки. Заливаются.

На межах, в канавах трава пробивается. На пригорках точёными столбиками с коричневыми суставами полевой хвощ выкинулся. Земля прогрелась. Пахарей ждёт.

На деревне людно.

У гаражей шумно.

Мужики да бабы приоделись.

Парни да девки понарядились.

Солнышко глянуло — улыбается.

Председатель колхоза гвардии старшина в синем комбинезоне, в танкистской фуражке со звёздочкой. Орденские планки на груди — радугой. Трактористы тоже в синих комбинезонах, в зелёных набекрень фуражках пограничников с красными звёздочками. На груди значки комсомольские рубином горят. Возле машин — что петухи. Перед девчатами куражатся — зубы скалят…

Тракторы в ряд.

Машины в ряд.

— По ма-ши-нам! За-во-ди! — команда председателя. Что на рысаков, вскочили парни на тракторы.

Тронулись.

Моторы гудят. Гусеницы о камни лязгают…

На переднем тракторе за рулём сам председатель колхоза. За ним трактористы — ученики председателя, бывшие пограничники, теперь знатные хлеборобы колхоза — Ефим Солдатов, Иван Петухов, Павел Хомутов — молодые здоровые парни.

За тракторами — машины, гружённые семенами, удобрениями.

Колонна идёт на поле Заречное. Землю пахать. Хлеб сеять.

За колонной ребята шагают. С шестого по десятый класс — тоже все в поле. Каждому работа найдётся. Так решило правление колхоза. Кто прицепщиком, кто заправщиком, кто в походной мастерской слесарному делу учится.

Посевная не год тянется — неделю.

Учёбе впрок.

Здоровью впрок.

Хлеб слаще, коль земле лишний раз поклонился.

Любого десятиклассника в «Вешних водах» на любой трактор сади — борозды не испортит. С любым конём справится — силы да ловкости не занимать.

— Орлы! — сказал Ковча, глядя вслед пахарям. И, подпираясь рябиновым батогом, поплёлся в деревню, долго стоял с непокрытой головой у обелиска, где среди сотни имён односельчан были и имена его трёх сыновей, лёгших костьми под Ленинградом…

Ожило, загудело поле Заречное…

— След, — сказал Востроглаз, глядя на клетчатую вмятину на полосе.

— След, — подтвердил командир отряда, — но это, скорее всего, след от берестяной корзины, но не от ноги человека. Такой большой ноги нет ни у одного даже вологодского богатыря.

— Если бы этот след оставил человек, я бы слышал его шаги у себя в доме, как бы крепко ни спал, — заявил Тонкослух.

— Никакая корзина, наполненная даже не семенами, а камнями, не даст такой вмятины, как бы ни была рыхла земля. Это след человека-великана, обутого в лапти, — заключил Сила, — и я готов с ним помериться силами при первой возможности.

— Если даже это след великана, как утверждают Востроглаз и Сила, — говорит Харитоша, — нам этого ещё недостаточно. Надо продолжить обследование полянки, не найдутся ли более достоверные приметы ночного пахаря. Что был плуг, это безусловно, так как земля вспахана, что была борона, это тоже верно, так как посев заборонован. Но кто таскал плуг, кто таскал борону? Ведь ни следа трактора, ни следа лошади нет. Не таскал же на себе этот великан плуг и борону. Как ни славна наша вологодская земля богатырями, но таких никто не видывал. А кроме того, не кажется ли вам загадочным, на чём были доставлены сюда плуг, борона и семена и отсюда увезены плуг и борона, так как следов колёс телеги тоже нет. Не мог же он всё принести и унести на своих плечах.

Задумались следопыты.

Рты раскрыли, уши развесили.

— Продолжать обследование! — приказал командир отряда.

— След! След! — закричал Востроглаз на другом конце полянки и замахал руками, зовя к себе ребят. — След от полозьев саней или дровней.

Полевую дорогу, что проходит у нижней межи Овсяной полянки, её непросохшую грязь, действительно пересекал в направлении к лесу след полозьев.

— След, — подтвердили Тонкослух и Сила.

— След, спору нет, — согласился Харитоша, — но нужно решить, какой давности этот след. Может быть, с тех пор прошло дней десять, как здесь кто-то проехал на санях или дровнях… Как думает следопыт Сила?

— Во-первых, — начал Андрей Сила, — если мне не изменяет память, все сани и дровни, то есть весь полозный зимний транспорт, две недели назад во всех бригадах — в этой работе принимали участие и мы — поставили под навес и перешли на колёсный транспорт: телеги и двуколки. Во-вторых, за десять или пятнадцать дней дожди, солнце и ветер от этого следа не оставили бы ни следа.

— Логично и остроумно, — заметил командир. — А что скажет Тонкослух?

— Я не сомневаюсь в свежести следа полозьев, след свежий, но нет следа копыт лошади, которая перетащила дровни через дорогу. И как видно по следу полозьев, дровни или сани сильно нагружены, и копыта лошади должны были тоже оставить глубокий след, и в течение суток этот след не мог заплыть. Даже след от огромных копыт Чёрта за такой короткий срок не мог сгладиться.

— Благодарю за внимательность, твои рассуждения довольно разумны и наводят на мысль, не перевозили ли этот груз, то есть плуг, борону, семена и удобрения, на аэросанях. Да и не вспахана ли поляна этой машиной.

— Этого не может быть, — возразил Тонкослух, — я услышу и различу гул мотора аэросаней среди гула десятков других моторов в любую погоду и в любое время суток, даже когда сплю. Но этого не было ни в прошлую, ни в позапрошлую ночь, тем более днём.

— Не смею сомневаться в достоинстве твоего слуха. Однако след полозьев и след лаптей, хотя и непомерно больших, проливает некоторый свет и приближает нас к решению задачи. Вперёд, по следам!

Там, где заканчивалось поле и начинались покосы, на иле, в мочажине, оставленном недавним паводком, ребята опять натолкнулись на след полозьев, а между следом полозьев отчётливо были видны и следы больших лаптей.

Оторопели.

Остановились.

Глазами — то друг на друга, то на следы.

— Силён! — удивился Востроглаз.

— На себе дровни с поклажей, — не менее удивлённо уточнил Тонкослух.

— Мне бы такую силищу! — позавидовал Сила.

— Как видите, товарищи следопыты, ещё решён один важный вопрос, — поясняет командир. — Теперь совершенно ясно, что плуг, борона и семена были привезены на Овсяную полянку этим человеком в лаптях. Поклажа не легка, но в этом ничего удивительного нет. Если бы мы с вами появились на свет лет тридцать тому назад, то знали бы силача, мужика нашей деревни Васю Лося, за что он и получил это прозвище. И как рассказывает дед Ковча, был такой случай. В нашей местности по рекам и озёрам путешествовал один учёный-ихтиолог Гопман или Гипман, в общем немец. Он разыскивал бесчешуйчатого окуня.

— Бесчешуйчатых окуней не бывает, — заметил Востроглаз, азартный рыболов и неплохой знаток ихтиологии.

— Бесчешуйчатых окуней не бывает, но учёные такие бывают, — продолжал Харитоша. — Обследуя речку Бильковку, этот учёный нырял в воду и лазил руками по рачьим норам в надежде в этих норах найти такого окуня. А Вася Лось в это время переезжал на лошади с возом дров через речку. Заглядевшись на этого Гопмана или Гипмана, свернул с броду, и телега с возом застряла. То ли на камень наехала, то ли за корягу зацепилась. Туда-сюда, а воз лошадь стронуть с места не может. Тогда мужик выпряг лошадь, перехватил оглобли вожжами, накинул петлю вожжой себе на плечи и вытащил воз не только из реки, но даже в берег вывез. Увидя такое, этот самый учёный, наверное, принял Васю Лося за лешего, выскочил из реки, перекрестился и нагишом дал дёру в деревню — тут уж не до бесчешуйчатого окуня. Во какие силачи были в нашей деревне!

И надо полагать, что этот пахарь, конечно, человек силы непомерной, но вспахать на себе за одну ночь Овсяную полянку никакому богатырю не под силу…

— Вперёд, по следу!

Но след за мочажиной исчез в жухлой прошлогодней отаве.

Солнце поднялось высоко и щедро лило весеннее тепло на весеннюю землю. Кружа покосами, перелесками и оврагами, ища утерянный след, ребята вышли к большому, что озеро, залитому весенней водой и весенним птичьим криком, непроходимому болоту. И тут, на отлогом торфяном берегу, они увидели отчётливый след полозьев и лаптей. След шёл в болото.

Следопыты оторопели и с изумлением смотрели друг на друга.

— Это богатырь богатырям, — первым нарушив молчание, выйдя из минутного оцепенения, сказал командир, — коли решился вброд с таким возом перейти болото. Только одним сохатым под силу такой «тракт», но не человеку! Что вы скажете на это, следопыты?

— Сквозь птичий гомон — утиное кряканье, гусиное гоготанье, блеяние бекасов и бормотание тетеревов — я слышу, как там, за болотом, в тайге кто-то ломает, как хворост, вековые ели, — сказал Тонкослух.

— Я думаю, что не сегодня-завтра мне придётся помериться силами с этим богатырём, и чувствую, как с каждым часом моё тело наливается всё новыми и новыми силами и становится тесным обмундирование, — ответил Сила и сделал вдох, да такой, что с треском отлетели пуговицы от его походной куртки.

— Следопыту Силе надо ускорить темп набирания сил, так как в скором времени ему придётся познакомиться не с одним, а с двумя богатырями, — объяснил Востроглаз.

— Почему с двумя? — в один голос спросили следопыты.

— Потому что здесь следы от двух пар лаптей, посмотрите внимательнее.

— Это очень важное обстоятельство, — убедившись в наличии двух пар следов, сказал командир, — которое может упростить или усложнить наш поиск… — Он ещё что-то хотел сказать, но в это время, с шумом, рёвом, завыванием, треском и свистом из тайги на болото хлынула полоса ураганного ветра, ломая и выворачивая из земли с корнями на своём пути деревья и кустарники и вздымая весь этот хлам в облаке, что пух одуванчика летний ветерок. Вырвавшись на просторы болота, ураган на какое-то мгновение остановился, будто оглядываясь, и ещё с большей силой и свистом кинулся по болоту, всасывая в себя воду с гусями и утками, с кочками и корягами. Столб воды, перемешанный с лесным хламом и живностью, упершись широким раструбом, что гигантской воронкой, в небо, нёсся круговертью к следопытам.

— Смерч! — крикнул командир отряда. — Ложись! Держись за землю!

Но последние слова командира утонули в шуме налетевшего на ребят смерча. А когда они, поднявшись с земли, открыли глаза, то ахнули от страха и удивления. Следопыт Сила с распростёртыми руками и ногами кружил в круговерти смерча вместе с кустарниками, корягами и птицами высоко над землёй.

— Наша задача усложнилась, — сказал командир.

Но Востроглаз и Тонкослух не слышали довольно спокойных слов командира, они с раскрытыми ртами следили за попавшим в беду товарищем.

Ребята опять натолкнулись на след полозьев, а между следом полозьев отчётливо были видны и следы больших лаптей.

Смерч пронёсся над покосами, над полем, вернулся к болоту, взбудоражил опять чуть успокоившуюся воду, ворвался за болотом в тайгу и ослабел. Ребятам было видно, как падали на лес носимые круговертью кусты, трава, прошлогодняя листва, как разлетались в разные стороны пришедшие в себя освободившиеся из плена птицы и как падал следопыт Сила около гусей, бьющих крыльями.

— Засечь по компасу градус приземления! — приказал командир.

— Есть засечь по компасу, — ответил Востроглаз, — только я отчётливо вижу сосну, на которую он опустился.

— А я ясно слышал, как ломались сучья дерева, на которое плюхнулся Сила.

На плоту, который смастерили ребята из трёх брёвен, связав их ивовыми вицами, следопыты переправились через болото.

— За мной, быстрее. Обстоятельства не терпят промедления…

— Го-го-го-го! — прокричал командир.

Тишина.

— Вперёд, бегом!

Через колодины, обросшие мхом, кувырком.

Через бурелом, где ползком, где поверху.

Вода из-под ног веерами хрустальных брызг — в разные стороны. Пот глаза заливает.

— О-го-го! — донеслось до ребят. Сила отозвался. Повеселели. Обрадовались — и пуще вперёд.

— Андрей! Андрей!! Андрей!!! — кричали они.

В бору, под сосной в два обхвата, что вершиной в ясную погоду звёзды по ночам в небе считает, а в пасмурное утро в тучах умывается, у костра сидели следопыты и сушили до нитки промокшую одежду.

Андрей рассказывал:

— Успел ли я лечь по команде, не упомню. Сжало меня со всех сторон — ни дохнуть, ни голоса подать, и глаз открыть не могу. А потом, как поволокло по земле да головой о землю рраз-рраз — искры из глаз фонтанами, а свету не вижу. Я это, значит, ногами-то дрыг-дрыг, а земли-то и не чувствую, опереться что-то на неё не могу. Кое-как открыл глаза, и тут сразу и в жар и в холод кинуло. Земли-то подо мной нет, и лес и болото как-то сбоку от меня, и я мимо лечу. «Эх, думаю, пропал, этак мимо Земли да в космос». А долго ли?

— Ну уж сразу и в космос, — вздохнул Тонкослух.

— А тут как крутанул этот самый смерч, — продолжал Андрей, — я глянул: земля подо мной и лес подо мной. Ещё больше перепугался. Ежели с такой высоты шлёпнусь — лепёшка из меня на земле, да и всё. А в этой самой круговерти около меня и листья, и травы, и кусты, и верхушки ёлок и сосен, и птицы разные, как неживые, крылья распустили, головы туда-сюда болтаются, их оглушило, значит, не иначе. Тут вспомнил я Мюнхаузена и хвать одного гуся за ноги, другой рукой — другого гуся, тоже за ноги, и держу крепко-крепко. Авось, думаю, спасут меня эти гуси. Когда очухаются, полететь захотят, и куда им со мной лететь — силы не хватит, а крыльями-то хлоп-хлоп. Я и спущусь на крыльях-то, что на парашюте. Так и случилось, стихла круговерть — гуси ожили и ну крыльями махать, а я их за ноги держу, и всё спускаюсь ниже и ниже, и бух на сосну, с сосны на землю. Огляделся — дровни под сосной стоят, а рядом плуг двухлемешный и борона. Вот, думаю, куда след-то нас вёл. А людей нет. И следов от лаптей нет. Одни лосиные следы и есть, да и только, — закончил свой рассказ Андрей.

— Решение задачи усложнилось, — заключил командир, — но… — взмахнул рукой наотмашь, будто шашкой при рубке лозы.

…Чтобы выполнить приказ, Следопыту нужна сила, Следопыту нужна смётка, Тонкий слух и острый глаз… —

дружно подхватили ребята. Эхом отозвался и зазвенел сосновый бор.

Эх и денёк!

Солнышко греет. Небо голубое-голубое, без единого облачка. От земли испарина прозрачными волнами подымается.

На поле Заречном людно.

В рокоте тракторов тонут людские голоса и конское ржание. Вспаханная полоса всё шире и шире. За тракторами подлётывают стаи чёрных-белоклювых грачей, да проворно ныряют между пластами вывернутой земли серенькие, в чёрных передниках, трясогузки — вечные спутники пахаря.

Председатель вёл первую борозду и не сходил с трактора, пока хозяйки не принесли пахарям завтрак: только что выпеченные, ещё горячие, караваи ржаного хлеба, парное молоко, вкрутую сваренные яйца, пироги с рыбой, пироги с солёными рыжиками. Еда немудрёная, но сытная. Так заведено в «Вешних водах»: хлеб хлебом-солью встречать.

После завтрака Харитон Харитонович направился в деревню по своим председательским делам. Много дел у председателя.

Идёт по склону поля к реке председатель. На душе радостно: машины работают, семена отборные, механизаторы один к одному — гвардейцы. Ребята на поле, что муравьи, земле кланяются. Постигают науку пахаря. Наука эта трудная, сложная. Знает председатель, что никакая академия не сделает из человека пахаря, коли с малых лет земле мало кланялся. Радостно на душе у Харитона Харитоновича.

И как-то помимо своей воли — не хотел: ещё обида сердце не оставила, — глянул в сторону Овсяной полянки. Глянул и остановился. Видит: по пахоте полянки человек на коленках ползает.

«Кто бы это и зачем?» — подумал председатель, повернул и зашагал к полосе.

— А, Митрич, — ещё не доходя до полосы, узнал председатель Ковчу, — добрый день!

— Добрый день, — подымаясь с колен, ответил старик, — как ты сказывал, полянку вспахали ночью, так вот гляжу, всё ли тут как надо сделано.

— Ну и как?

— Хороший пахарь был, будь он неладен, ни одного зёрнышка поверху нет, да и землю, что пух, разделал. Овсище, скажу тебе, Харитон Харитонович, в этом году будет — редкость. Примета такая есть.

— Какая примета?

— Примета-то? Да очень простая. Эту примету каждый пахарь должен знать. Берёза в эту весну больно много соку даёт. А коли много соку — сей овёс, без хлеба не будешь. Вот какая примета. А с таким овсом, что здесь вымахнет, смело в Москву на выставку ступай.

— Какая выставка, Митрич, коли мы пахаря даже не знаем.

— Нашёл о чём тужить. Пахарь объявится. Ты, Харитон Харитонович, близко это к сердцу не принимай. Пошутили ребята, ну и всё. Наш народ до шуток горазд, сам знаешь. На шутку и ты шуткой. Дело-то и наладится.

— Спасибо, Митрич, на добром слове, — загадочно улыбнулся председатель. — Да шутка-то вроде бы великовата.

— В большом деле малая шутка, что иголка в стогу сена, — засмеялся старик.

Вязкое торфяное болото, залитое весенней водой, стало непроходимым для человека, даже для богатыря-великана. В этом убедились следопыты, переправляясь на плоту. Колья, которыми они толкали плот, местами не доставали дна. И, решив, что воз переправлен через болото только на плоту, ребята надеялись найти этот плот, и не только плот, а и пахарей, как они думали, беспечно спящих у костра или в шалаше. А ведь богатыри после богатырской работы и спят богатырским сном — беспробудно по двое, по трое суток.

Размечтались.

Каждый по-своему.

Край болота трудный, зарос кустами, деревьями. Идти тяжело. Где в торфяную кашу, где в воду по колени и глубже, а плота никакого в помине нет.

— Тихо! — шепчет Тонкослух.

Остановились. Глазами спрашивают приятеля.

— За поворотом голоса.

Насторожились. Замерли. Прислушались. Тишина.

Опять глазами Тонкослуха спрашивают.

— И визг какой-то, и хрюканье.

След в след на сухое место вышли. По-пластунски меж сосенок на пригорок выползли.

Глянули. Ахнуть бы, да дыхание спёрло. Холодок по спинам взад-вперёд заходил под ватниками. То в жар, то в холод от страха.

На мысу, что жёлтым клином в болото врезался, медведица медвежатам баню устроила. Схватит зубами медвежонка за шиворот и ну полоскать в воде, как бабы бельё полощут. А медвежонок визжит, хрюкает, зубы скалит, брыкается. Одного помоет, другого схватит. Потом третьего. Их трое было. Лохматые, серо-грязного цвета, косолапые. Вырвется какой из зубов матери и ну кататься и кувыркаться в жёлтой прошлогодней траве да лапами скрести себе живот, бока, шею. А потом бегать придётся — греется. А медведица изловчится, хвать за шиворот — и опять полоскать…

Вымыв медвежат, медведица тоже мыться начала. Забрела в воду по брюхо и ну обливаться да полоскаться. Когтищами шею чешет, грудь. Даже с головой окунается. Кряхтит, ворчит от удовольствия. Медвежата друг за дружкой бегают, грызутся, кувыркаются.

Харитон Четвёртый рюкзак освободил, поближе к медвежатам пополз. Рискованное дело задумал Харитоша. Чем-то кончится…

— Назад ползите, — передал следопытам, а сам ещё ближе к медвежатам.

Спроси, и сам толком не расскажет, как это случилось, но накрыл рюкзаком Харитоша одного медвежонка и рюкзак шнурком затянул. И ползком от сосны к сосне — подальше от греха. Ноша не тяжёлая, но опасная.

Медведица купается. Кряхтит от удовольствия — беды не чует. А спохватится, горе вам, следопыты-несмышлёныши!

Медведица бегает быстро. Иноходью и то любого человека настигнет, галопом — и говорить нечего. Силища в ней медвежья, храбрость звериная, особенно когда за дитё родное заступиться надо.

— Федя! Гляди!

— Коля! Слушай!

— Андрей! След губи!

— За мной! Не отставать! К переправе, сколько духу есть! — на бегу отдавал приказания Четвёртый Харитон.

Сквозь сосны — бегом.

Через валежник — кувырком.

Через бурелом где ползком, где поверху — дали дёру ребята.

Впереди Харитон, за ним Коля, потом Федя. Сзади Андрей — след губит. В правой руке у Андрея бычий рог, наполненный нюхательным табаком, сдобренным мятными каплями. Из рога зеленоватой струёй табак сыплется и облачком пыли на следы ложится. Где густо, где пусто…

Нюхательный табак с мятными каплями любой след губит. Какое бы чутьё у зверя ни было — стоит ему нюхнуть этого снадобья, и пропало чутьё на сутки, а то и дольше. Что бы ни нюхал зверь — всё табаком пахнет.

В прошлом году, за месяц до открытия охоты, Камушкин со своим гончаком Казбеком начал истреблять зайца. Что ни день — то заяц, а то и два. Ни советы, ни запреты на Камушкина не действовали. Ружьё на плечо, свистнет Казбека — и в лес.

Досадно стало следопытам. Подманили они к себе собаку и дали нюхнуть табаку из пригоршни. Их Ковча по секрету научил этому. Казбек с полсуток чихал да облизывался. И как Камушкин ни бился, гончак ни одного заячьего следа в лесу причуять не смог. А дня через два ещё дали Казбеку нюхнуть.

— Чутьё пропало у собаки, — жаловался на деревне Камушкин.

Вот какое это снадобье — нюхательный табак, одобренный мятными каплями…

Вдруг медведица насторожилась. Вроде почуяла что-то недоброе. Перестала скрести себя лапищами.

Глянула на медвежат.

Мишка тут и Машка тут, а Ваньки нет.

Глазам не поверила. Приподнялась на задних лапах, ноздри растопырила, носом повела.

Мишкой пахнет, и Машкой пахнет, а Ванькой не пахнет. Мишка к ней и Машка к ней.

Мишка за хвост мать схватил, Машка за ухо треплет. А Ваньки нет.

Мишку шлёп и Машку шлёп. Ринулась иноходью медведица от куста к кусту, от сосны к сосне по Ванькиному следу:

тут пробежал,

тут кувыркнулся,

тут полежал — чует медведица.

А тут?

Человеком ударило в нос медведице сразу из-под четырёх кустов.

Взревела от ярости и галопом бросилась по следу. В пригорок в секунду, что на крыльях, взлетела. С пригорка в лощину не рассчитала — через голову кувыркнулась.

Остановилась. Вроде след потеряла. Человеком не пахнет. Носом туда-сюда. Глазами уставилась: на колодине мох сорван и след. Сунулась носом в след, потянула и… спёрло дыхание, защекотало в носу, в груди, и хозяйка леса так чихнула раз и другой, что фонтаны голубых искр хлынули из её маленьких глаз.

Гулкий, с хрипотой чох эхом покатился по лесу от сосны к сосне, от ели к ели, с гривы на гриву, с гряды на гряду по всему лесному острову. И для медведицы, кроме запаха нюхательного табака, сдобренного мятными каплями, никакого другого запаха в лесу уже не было.

Ещё пуще взревела медведица…

— Медведица медвежонка хватилась! — крикнул Коля Тонкослух. — Голос подаёт! За нами гонится! Брось, Харитон, медвежонка — пропадём!

Следопыты остановились. Прислушались. Тишина.

— Сначала взревела, потом чихать начала, а сейчас опять ревёт, — продолжал Коля.

— Чихнула, говоришь? — переспросил Харитоша. — Значит, след потеряла. Молодец Андрей, хорошо губил. Теперь передохнём малость, — и снял с плеч рюкзак с медвежонком.

До сих пор молчавший пленник тоже голос подал. То ли надоело качаться в рюкзаке, то ли мать услышал. Завизжал, заскулил, заворчал. Вот-вот рюкзак разорвёт — на волю просится.

Харитоша поослабил шнурок, и из рюкзака показался мокрый чёрный пятачок с двумя дырочками — медвежонок нос высунул. Ещё поослабил — и медвежонок всю голову высунул.

Глянул на склонившихся над ним ребят — испугался. Глазёнки закрыл, уши поджал и так пронзительно закричал, что у следопытов в ушах зазвенело.

— Плохо дело, — сказал командир, — теперь медведица на голос пойдёт. Вперёд, что есть духу, к переправе, — и сунул в рот медвежонку кусок сахару.

Медвежонок замолчал. То ли сосал сахар, то ли не было мочи кричать, опять качаясь и болтаясь из стороны в сторону в рюкзаке за плечами Харитона.

Бегут ребята по лесу. Впереди Харитоша, за ним Коля, потом Федя. Сзади Андрей — след губит.

— Слышь, Харитон, отпусти медвежонка, — опять просит Коля.

— А что? Медведица настигает?

— Да нет. Жалко мне просто.

— Кого жалко?

— И медвежонка жалко, и медведицу жалко. Вот кого. Отпусти!

— Чудак ты, Тонкослух. Мы же не насовсем его взяли. Поправится на наших харчах, подрастёт, и опять его в лес отправим. «На мол, мамаша, получай своего сынка, давай на откорм другого», — шутил Харитоша. — Помнишь, каким был Васька, когда из лесу привели — еле на ногах стоял, а теперь первый лось на весь лес, что слон. А важный какой: Васькой покличешь — ухом не пошевелит. Подойти соизволит, коли назовёшь Василием Ивановичем, да не один раз. Вот и из медвежонка, — продолжал Харитоша, и всё это на бегу, — вырастим медведища Михаила Ивановича, грозу лесов…

— Медведица! — крикнул Федя Востроглаз, когда они были в нескольких шагах от ещё чуть дымящего костра, где днём сушили промокшую одежду.

Следопыты сбились в кучу, присели.

— Где? — спокойно спросил командир, оглядывая кругом лес и побледневших следопытов.

— Да вон в сосняке, не видишь, что ли, спину показывает? Бежим!

Быстрый и тоже острый глаз Харитона пробежал по молодому сосняку.

— Товарищи следопыты! Мы вне всякой опасности. С нами Василий Иванович. Ура!..

Из сосняка вышел громадный однорогий лось. Зверь сделал несколько шагов в направлении ребят. Остановился, высоко подняв красивую, точёную голову, и глубоко и шумно вздохнул. Потом ещё раз вздохнул, фыркнул и тяжело ударил копытом о землю.

— Медвежонка учуял, медвежонка боится, — затараторили повеселевшие ребята.

— Василий Иванович, — повелительно сказал Харитоша, — иди сюда!

Лось мотнул головой и опять ударил передней ногой о землю.

— Ну иди же, иди, не бойся, — упрашивал парень и направился к сохатому с куском хлеба в руке. Но лось круто развернулся, фыркнул и не торопясь, красивым крупным шагом вошёл в сосняк и начал объедать пальцы верхних мутовок молодых сосенок.

— До свидания, Василий Иванович! — кричали на прощание в один голос ребята. — До свидания!..

Чуть дымят остатки костра — непотухшие головешки. В рюкзаке командира скулит медвежонок.

Следопыты насторожённо и с удивлением глядят по сторонам и друг на друга.

Под сосной — ни дровней, ни плуга, ни бороны.

— Мы за пахарем, а пахарь за нами, вот что получается, — первым нарушил молчание командир. — Скидывайте рюкзаки, скидывайте ватники, да прочешем-ка лес, пока солнышко не закатилось.

До седьмого пота следопыты прочёсывали лес. Из сил выбились. Еле ноги переставляют. Но как сквозь землю провалились и дровни, и плуг, и борона. Не нашли их ребята.

— Переправимся через болото — привал сделаем, — говорит Харитон, — да цел ли наш плот, а то, чего доброго, ночевать здесь придётся…

На счастье, плот был цел и стоял на том месте, где оставили его днём следопыты.

Солнышко, уставшее ходить по небосводу, не хотело покидать ребят. На прощание сквозь частокол леса оно перекинуло через болото, залитое водой, мост из золотых брёвнышек.

Отталкиваясь кольями, следопыты плывут через болото на плоту. Плот ломает золотые брёвнышки и гонит их золотыми волнами вперёд и в стороны. Покачавшись на волнах, брёвнышки сзади плота опять устилают водную гладь золотым мостом из золотых брёвнышек.

Причалили.

Плот кольями прикололи.

— Так, друзья мои. Первым делом накормим нашего пленника, — снимая с плеч рюкзак, объявил Харитон. — Проголодался, наверное, да и устал не меньше нас. — Харитон осторожно развязывает рюкзак. — Давай, давай высовывай свою голову, медведище-дружище!

Ребята сгрудились у рюкзака, на коленки встали. Медвежонок даже не шевелится. Только слышно в рюкзаке тутуканье да какое-то шипение…

Первым догадался Харитоша. Он схватил рюкзак и вытряхнул содержимое.

К ногам ребят упала увесистая болотная кочка и свернувшийся ощетинившийся большой ёж.

Взрыв хохота и криков взбудоражил тишину.

Федя Остроглаз кувыркался через голову. Коля Тонкослух схватился за живот и гоготал на всю округу. Андрей Сила держал в руках ежа и кричал:

— Теперь есть с кем помериться силами!

В ответ эхом гоготал и смеялся лес и птичьим гомоном смеялось болото.

Харитон Четвёртый, размахивая пустым рюкзаком и тоже смеявшийся до слёз, кричал:

— Нелегко быть следопытом, мы за пахарем, а пахарь за нами. Но…

Розовые полушалки накинула вечерняя заря на зубчатую опушку ельника. Попритих торопливый ручей.

Отдыхают тракторы.

Отдыхают машины.

Отдыхают лошади, звонко хрустя овёс в подвешенных на их морды торбах.

Отдыхают пахари — все от мала до велика вокруг ярко пылающих костров.

Отдыхает река, местами подёрнувшись прядями седого тумана.

Всё реже подают голоса уставшие от песен дрозды в осиннике по берегу ручья.

Но неутомимо, днём над полем, а сейчас над полевым станом, кувыркается в воздухе пара беспокойных чибисов, оглашая окрестность одним и тем же криком: «Чьи-вы, чьи-вы». Выражают ли недовольство людям за нарушенный покой и тишину поля или благодарят трактористов за то, что они бережно обошли — не вспахали — тот кусочек земли, где чибисы сразу после таяния снега вырыли неглубокую ямку, устлали её стебельками сухой травы и отложили в гнёздышко четыре тёмно-бурых яичка с чёрными крапинками.

«Чьи-вы? Чьи-вы?» — кричат в воздухе птицы.

— Да вешневодские мы! — крикнет кто-нибудь, смеясь, в ответ чибисам.

Или ещё:

— Вологодские мы! Вот чьи!

Рядом с полевым станом механизаторов — палаточный городок.

На красном полотнище, натянутом между двух берёз, белыми буквами выведено:

У костра, где щурится от яркого пламени и смеётся в густую бороду Ковча, все пахари собрались, и Харитон со своими пионерами тоже.

Старик рассуждает:

— Что полянка вспахана на животине, а не на ком другом — об этом и разговору нет. Что нет следа этой животины на пашне, так следа-то и не должно быть. Какой пахарь оставит на полосе след от трактора ли, от лошади ли и даже свой. На то борона есть — борона любой след сгладит.

— Угу, — согласились пахари.

— Взять другую сторону этой истории, — продолжал Ковча, — могли ли мужики на себе перетащить дровни с поклажей через поле, покосы и даже на Красную гриву, что за Большим болотом, коли в этом была нужда? Могли. А что тут мудрёного? Каких-то четыре версты невелик волок, раз сила в человеке есть. Хотя бы вот вы, — Ковча указал на трактористов, — разве не богатыри? Богатыри. С такой поклажей не один десяток вёрст бегом пробежите, не то что до Красной гривы.

Трактористы приосанились, плечи расправили. Переглянулись, покраснели. Зубы скалят.

— А эти, — Ковча подмигнул пионерам, — что ни парень, то и богатырь.

Смеются ребята.

Кто грудь, кто живот вперёд выставил. Андрей Сила даже на носках приподнялся. Всем хочется на богатырей чем-нибудь смахивать.

— Но самая загвоздка не в этом, — Ковча отмахнулся от угля, с треском выскочившего из костра прямо в его бороду, — самая загвоздка в том, а для чего засеяли полянку овсом? А? — и замолчал, оглядывая всех собравшихся у костра.

— Да кто его знает! — раздались голоса. — Вспахали, да и только, чтоб людей насмешить.

Ребята переглянулись, сопят, вперёд взрослых со своими догадками не лезут. Ждут, что дед скажет.

— А по-моему, не для смеху это сделано, — откашлялся старик, — это затея умного пахаря. — Все насторожились, ждут. — В этом году, по моим приметам, будет урожай на овёс. Где ни посей, хоть под кустом, — вырастет. Ну, а на этой полянке, скажу вам, будет такой овсище, что вези в Москву на выставку, да и только. Вот какая думка была у этого человека… Правду я говорю? — глянул старик на агронома Александра Сенина. Александр Сенин тоже из этого колхоза, недавно закончил Тимирязевку.

— Не знаю, дед Митрич, — ответил агроном, — приметам нас в академии не учили, но опыт хлеборобов уважать учили.

— А примета — это и есть опыт, — засмеялся Ковча, — опыт людей. Ну да ладно, пахарь объявится и тогда расскажет нам про свою затею.

— Так он и объявится! — засмеялись у костра.

— Конечно, объявится, — утверждает старик, — свой же человек, не чужой. Объявится…

Дул сиверко. Тучи закрыли зарю, спрятали луну. Ветер на реке разогнал туман и рябил воду. Умолкли дрозды, успокоились, улетев к гнезду, чибисы, только плакучие берёзы всё сильнее и сильнее размахивали длинными голыми ветвями да безудержно, в лугах, скрипел коростель.

— Самая налимья ночь, — вздохнул дёд, глянув на небо и окрест, — а ну, кто со мной на реку донки ставить?

— Все! Все!! Все!!! — закричали пионеры…

Идёт к реке старый дед, окружённый говорливыми, весёлыми, подпрыгивающими ребятами, будто старый пень, обросший молодой порослью. А у костра зазвенела на все лады с переливами синемехая гармонь. И поплыла, будто по волнам, над вспаханным полем светлой майской северной ночью задушевная мелодия…

Посевная не год тянется — неделю. Отзвенела, умолкла монотонная песня тракторных моторов, висевшая над «Вешними водами» от зари до зари. Стройными рядами стоят машины на площадках у гаражей.

Опустел полевой стан.

Нет палаточного городка — пионерского лагеря.

Трактористы с утра до вечера в гаражах стучат молотками, бренчат ключами. К другим работам машины готовят.

Ребята — в школу с утра. Тоже пора горячая. Да какая ещё! Учебный год кончается. У одних зачёты, у других экзамены. Нелегко.

А душа пахаря большая, беспокойная.

Вспахал поле, управил пахоту — сердце радуется. Но пахоту в закрома не кладут. Болит душа — как-то взойдёт?

Взойдут посевы — поле зеленеть начнёт. Опять радуется сердце. Но и всходы в закрома не кладут. Болит душа — какой-то уродится хлеб?

И нет конца радостям и тревогам пахаря…

Но всходы есть всходы.

Хорошие всходы — большая радость, и нет выше платы — радость за свой труд. Вот почему вечером, после работы, тянутся пахари в поле — степенные, важные. И одна дума у всех:

«Как-то взойдёт?»

Ребята после школы тоже в поле бегут, и тоже на уме: «Как-то взойдёт?»

Вместе пахали.

Утихомирилась, вошла в берега река. Посветлела вода, и пенится белыми шапками на порогах, и медленно, задумчиво кружит в омутах и заводях.

Утихомирились и бойкие, шумливые ручьи, но всё равно спешат и спешат, прыгают с камня на камень, тычутся в берега и без умолку, по-ребячьи, лопочут и лопочут весеннюю песню.

Солнце с каждым днём всё больше и больше льёт тепла на весеннюю землю.

После тёплого дождя в одну ночь треснули берёзовые почки, и выскочили на свободу розеткой собранные липкие, пахучие зелёные листочки. А утром зазеленело поле Заречное. Дружные всходы укрыли вспаханную землю.

Всходы в закрома не кладут. Но всходы есть всходы. Радость-то какая великая… Хлеб растёт!

Ходят по полю пахари во главе с председателем колхоза Харитоном Харитоновичем Харитоновым, и дед Ковча как главный эксперт тоже тут, и ребята след в след за взрослыми — не отступают.

Важную задачу решают пахари: чьи всходы лучше? Лучшие всходы — лучший пахарь. А лучшему пахарю правление колхоза премию назначило, да такую, какой никогда ещё не было. Орликом премируется лучший пахарь. Орлик — это тот рыжий, с белой лысинкой жеребёнок, что две недели тому назад появился у Стрелки. У него ещё торчком стоит кудрявая гривка и хвостик метёлочкой и тоже кудрявый с рыжей полоской посередине.

Вот какую премию назначило правление колхоза.

Кому не хочется завладеть Орликом. Сосёт под ложечкой у каждого пахаря. Вздыхают ребята.

Трудная задача, а решить надо.

Ходят по полю пахари — за ними ребята след в след. Красные галстуки на ребятах красным пламенем на ветру колышутся.

Одна делянка лучше другой — попробуй разберись! А разобраться надо!

— Вроде бы редковато немного, — прищурясь, заключает Ковча, разглядывая всходы на делянке Ефима Солдатова.

— Что вы, дед Митрич? По всем правилам, — возражает тракторист, — посмотрите, какой хлеб уродится.

— О хлебе будем судить по осени, а сейчас о всходах разговор идёт. Не так ли?

— Так, так, — соглашаются в один голос председатель и агроном с довольной улыбкой.

Потеет, краснеет тракторист, неужели дал промах? А как старался…

— Эко сколько земли на луг натаскал, — заворчал старик, когда подошли к пахоте Ивана Петухова.

— Спешил, дед Митрич, ненароком, — оправдывался тракторист.

— Спешил, — ещё больше заворчал Ковча и начал сапогом сгребать землю с луговины на полосу, — спешил. А земля спешки не любит. А всходы-то хороши! Да, очень хороши, не хуже, чем у Ефима.

Улыбаются трактористы Ефим и Иван, подмаргивают ребятам, с которыми пахали: мол, Орлик-то будет наш.

Волнуется Павел Хомутов: к его полосе направились пахари.

— Э, Пашка, — опять первым подал голос Ковча, — чего столько глины-то навыворачивал?

— Земля такая, дедушка, никак лучше не вспашешь.

— Ты, парень, про землю мне не говори, я каждый вершок этой земли знаю. Ещё сохой её двадцать лет на кулака пахал. Земля! Пустил глубоко, вот тебе и глина, а к чему она?

Чешет затылок тракторист Паша: правильно дед говорит. Смеются пахари. Смеются ребята…

Ходят пахари по полю — за ними ребята след в след. К Овсяной полянке подошли.

— Тоже судить? — спрашивает Ковча председателя.

— Судить, Митрич, судить.

— Так ведь пахаря-то нет!

— Пахарь, как ты говорил, дед, объявится.

— Должен объявиться, да вот, поди ж ты, не объявляется. Разве что завтра на параде?

— Когда бы ни объявился, оценку работе дать надо, — смеётся Харитон Харитонович.

Но не смеются трактористы, не смеются ребята. Они даже не слышат разговора председателя с дедом. Как подошли к полянке, так и стоят зачарованные, глядя на мощные, зелёные, ровные всходы.

— Вот это всходы!

— Работа, скажу тебе, — позавидуешь!

— Тут, брат, будет не овёс, а овсище!

И как ни судили, как ни рядили, а все согласились на том, что лучшие всходы на Овсяной полянке. А значит, и лучший пахарь тот, кто вспахал эту полянку. А кто? Неизвестно.

Вот так обернулось дело.

На площади центральной усадьбы колхоза «Вешние воды» Стрелка со своим жеребёнком Орликом, окружённая толпой народа.

Жеребёнок то испуганно жмётся к матери, то, храбро подняв голову, важно и доверчиво подбегает к людям на их ласковые голоса. Стрелка тревожно ржёт и тщательно обнюхивает сына, как только он приблизится к ней.

И Стрелку и Орлика любовно оглаживает немного грустный старший конюх Василий Андреевич. Оглаживает и думает: лишь бы не объявился первый пахарь. Лишь бы ему не пришлось расстаться сегодня с любимицей Стрелкой и этим ещё дурашливым, нежным и забавным сосунком Орликом.

Но не знает Стрелка решения правления колхоза, не знает этого решения и Орлик. И не знают ни мать, ни сын, о чём думает сейчас старший конюх Василий Андреевич, держа Стрелку за ремённые поводья-оброти.

Весенний праздник пахаря в «Вешних водах» начинается парадом пахарей. Шествие открывается шагающим пионерским отрядом, а за ними, за пионерами, трактористы на тракторах. Лучший пахарь впереди, за ним остальные. После торжественного шествия — вручение премий, подарков. А потом кто во что горазд: скачки на лошадях, физкультурные соревнования, песни, хороводы — и так с утра до поздней ночи, а чаще до следующего утра.

Поработали хорошо — отдохнуть не грех.

У школы горн слышится, барабаны бьют.

У гаражей тракторы тарахтят моторами.

У коновязей кони ржут.

На площади смех, гомон людской.

А председатель колхоза Харитон Харитонович тревожится, нервничает. Сын Харитоша куда-то пропал. Чуть свет скрипнул калиткой и что в воду канул. Уже несколько раз прибегала из школы жена председателя, мать Харитоши, учительница русского языка Лидия Александровна, спрашивала мужа, людей:

— Где Харитоша?

А Харитоши нет.

Бабка Дарья приковыляла и тоже к председателю:

— Старик пропал, то ли с вечера, то ли до свету куда-то ушёл, и досить нет. А как мне без старика?

Тревога народу передалась. Утих смех, утих гомон.

«Вот так праздник, — думает председатель, — Харитошка куда-то пропал и Ковча тоже, что за оказия?..»

А пионеры к мосту подходят, в горн играют, в барабаны бьют. У моста трактористы за пионерами двинулись. И только бы колонне на площадь вступить, как из переулка, гремя колёсами, вылетает двуколка с двумя седоками и в упряжке лось. И с поворота врывается в колонну двуколка, запряжённая лосем, и занимает место первого пахаря. Правит упряжкой Харитон Четвёртый, туго натянув ремённые вожжи, а Ковча важно сидит в кузове да поглаживает свою серебряную бороду.

— Ой! — прокатилось по толпе.

— Люди, глядите, что делается!

— Лось Васька в упряжке!

Кубарем скатился председатель с трибуны и бросился к подводе. Трактористы заглушили моторы и тоже во весь дух к упряжке. Со всех сторон окружили Ковчу с Харитоном Четвёртым.

— Гляньте на ноги лося! На ноги гляньте! — кричит, схватившись за живот, тракторист Ефим Солдатов.

Взрыв хохота потряс деревню, когда люди увидели на ногах сохатого берестяные лапти.

— Чёрт старый, до чего додумался! — кричат бабы.

— Силён старик!

— Смекалистый.

Продавщица сельпо своё:

— Вот для чего, оказывается, Харитошка овёс у меня покупал, а говорил — для сохатого.

— А ты-то, ты-то как ловко обошёл отца, а? — треплет председатель по плечу сына и смеётся пуще всех.

— Наша! Наша взяла! — закричали ребята, когда Ковча сказал, что вся эта затея Харитошкина…

Пробралась, растолкав людей острыми локтями, бабка Дарья — Баба-Яга к своему Ковче — Кощею Бессмертному и, грозя черёмуховым батогом, шамкает:

— Ты чего это на старости лет людей-то смешить вздумал?

— Какой тут смех, гляди, мы с Харитошкой жеребёнка выиграли, — оправдывался старик.

— В башку-то, спрашиваю, чего такая дурь пришла? — не унималась Баба-Яга.

— В башку-то, спрашиваешь? Да очень просто. В Москву тебя хочется свозить, а как ехать без надобности? Вот и решили мы с Харитошкой овёс вырастить, да такой, чтобы академики позавидовали. И с таким овсом на выставку махнуть. А по моей примете, в этом году овёс на Овсяной полянке в оглоблю уродится.

— Что старый, что малый, — вздохнула бабка.

А Ковча не унимался:

— Рассказал Харитошке про свою примету, ну и не стало от парня отбою: засеем овсом полянку, да и только, пока отец картошкой её не засадил. Озорство, говорю, сынок, получается… Но подумал: а дождусь ли ещё такой весны, ведь мои вёсны считаны. И ещё подумал: может быть, пахарь родится в этой затее, а это не шутка! Всё равно трактор бы нам председатель не дал, да и землю, пожалуй, ну мы и решили ссамовольничать: ночью на Ваське управить полянку. А кабы на тракторе, то такую дали пашню — любуйся, и только.

Трактористы подняли старика на руках и качнули раз и другой. Хотели и бабку Дарью качнуть, да побоялись, что рассыплется или вправду обернётся бабой-ягой и улетит на ступе с помелом. Как тогда быть старику без старухи?

— Когда вырастет Орлик, — рассуждал Харитон Четвёртый, держа в поводу Стрелку, — мы отправим его на погранзаставу имени комсомольца Коробицына для лучшего пограничника заставы.

— На заставу, — соглашаются пионеры…

А будущий пограничник Орлик, устав с непривычки целый день быть среди людей, сунул мордочку в мягкое, тёплое вымя матери, сосал сладкое молоко, широко расставив ноги, и помахивал от удовольствия курчавым белесоватым хвостиком-метёлочкой с рыжей полоской посередине…

— Слышь, Харитоша, — спрашивают следопыты, когда они остались одни, — почему же мы не догадались, что это была твоя затея?

— Следопытом быть не так просто. Но вы работали отлично.

— А ежа вместо медвежонка ты тоже сам себе в рюкзак сунул?

— Нет. Тут и я тоже дал маху. Медвежонка из рюкзака на волю выпустил дед Ковча. И дровни с плугом и бороной тоже Ковча отвёз на Ваське в другое место. Вот и получается, что:

С южной стороны дома протаяла завалинка. На припёке, поближе к стене, греясь, охорашиваются обрадовавшиеся весне куры. Около них расхаживает чёрный золотошеий петух с большим красным гребнем. Нижний край ската тесовой крыши дома украшен частоколом мартовских ледяных сосуль. С острия сосуль весело, беспрерывно и неудержимо льются звенящие струи прозрачной воды. Большая сосуля, подтаявшая у основания, оторвалась от тесины, шлёпнулась о ступеньку крыльца и рассыпалась на мелкие ледышки. Ледышки играют на солнце цветами радуги. Петух соскочил с завалинки, уставился левым глазом на золотую ледышку, клюнул — не понравилось. Перекинул гребень на левую сторону головы, уставился правым глазом на фиолетовую ледышку и тоже клюнул. Опять не понравилось. Взмахнул крыльями, изогнул дугой шею, закрыл глаза, чуть присел, прокричал во всё горло: «Ку-ку-ре-ку!» И неторопливо зашагал к завалинке. В это время ещё сосуля оторвалась от крыши и тоже шлёпнулась о ступеньку крыльца, да так, что градом ледышек обсыпало кур, а одна ледышка угодила в красный гребень петуха. Куры забеспокоились, перестав охорашиваться. Петух отскочил в сторону, глянул на край крыши и, наверное, решив, что кто-то ещё сбросит оттуда не одну сосулю, прокричал тревожно: «Ко-ко-ко!», будто спрашивал — кто там балуется? И увёл кур в подворотню сарая — подальше от греха.

— Трусишка! — засмеялся Харитоша, глядя на петуха, и, размахнувшись, одним ударом колуна развалил пополам толстую еловую чурку.

В отводе, что из поля в деревню, показался Ковча с бегущими за ним лыжами, привязанными верёвочкой к кушаку.

— Дед Митрич, заходите передохнуть! — обрадованно закричал Харитоша.

— К тебе и иду, сынок.

— В избу пойдёмте, Митрич, чаем с клюквой угощу.

— Лестница крута, не осилю. Устал. Дай-ка лучше потолще чурку. Вот так, спасибо. Эко сколько дров-то наколол! — метнул глазами старик на гору желтоватых с красноватыми прожилками, смолой пахнущих поленьев. — А на Шумиху ходил. Утром-то по насту, что по асфальту, ну, а как ободняло наст — не держит, еле до зимника добрался.

— А зимник ещё держит?

— Да где как. В лесу держит, а в поле тоже местами сдал. То по колено провалишься, а то и глубже, еле до деревни добрался, будь ты неладна.

— Сохатого не видел?

— Эх, Харитоша, кажется, и ты его не увидишь больше.

— Почему? — удивился парень, вскинул колун над головой, приподнявшись на носках и подавшись плечами назад.

— Да разорвали нашего Василия Ивановича волки, провалиться бы им. Затем к тебе и пришёл, чтобы сказать.

— Не может быть, Вася сильный лось, волкам его не одолеть! — И так ударил колуном по половине чурки, что отколовшееся полено со свистом и звоном, как снаряд, пронеслось над головой старика.

— Ох и силища в тебе, Харитошка! — вздохнул дед, косясь на лежащее поодаль полено, что пронеслось над его головой… — Да и мне не особенно верится, но, по приметам, это наш лось. Хотя и примет-то мало — одна голова да задняя нога остались. Во как разделались, проклятые, с животиной.

— Где? В каком месте?

— А за Шумихой, в осиннике, на склоне, что к Сырям тянется. Да там, где вы по осени корм для сохатых заготовили.

— Не верится мне, дед Митрич. Не может быть.

— Да ведь и мне не верится, а что поделаешь.

— Соболь! — крикнул Харитон Четвёртый. — Ко мне! — и бросил колун к подворотне сарая.

Огромный, лохматый, серой масти пёс-волкодав в два прыжка соскочил по лестнице с верхнего крыльца, опрометью бросился к парню, вскинул передние лапы ему на плечи, высунув длинный красный язык.

— Вот что, дружище, — говорит Харитоша верному псу, пристёгивая сигнал к ошейнику, — сейчас же разыщи Силу, Тонкослуха и Востроглаза. Да быстро! Время не терпит! Понятно?

«Гам! Гам! Гам!» — ответил пёс.

— Ну то-то, беги, — и поцеловал Харитоша своего любимца в холодный мокрый пятачок носа.

Соболь вывернулся из объятий хозяина, перемахнул через палисадник и молнией бросился в другой конец деревни разыскивать следопытов.

За последние два года лось Васька, выкормленный следопытами и дедом Ковчей, совсем отбился от рук. Круглый год проживает в лесу. Заделался вожаком дикого стада сохатых и редко появляется в деревне. Лакомство ещё берёт из рук ребят или деда, но чтобы оброть на него надеть или оседлать — и думать нечего. Мотанёт рогастой головой, ударит копытом о землю и не торопясь уходит в лес к своему стаду.

— Сколько волка ни корми, а в лес смотрит, — досадует Ковча, — а может быть, сплоховали в чём, обидели зверя?

— Опозорили лося, — отвечают на это бабы Ковче, — заставили зверя землю пахать. По молодости он не понимал, а подрос и догадался, что это не звериное дело. Думаете, он без понятия совсем? Поди-ко!

Но, несмотря на это, среди людей он остаётся как «наш Васька», «наш Василий Иванович», «наш сохатый», «наш лось».

С конца марта до середины апреля, пока наст держится, не один лось в северной местности попадает в волчьи зубы. Наст хорошо держит волка, но не выдерживает лося.

Снег глубокий. Ледяная корка режет лосю ноги. Тяжело лосям в это время в лесу. Топчутся где-нибудь, забравшись в чащобу, на одном месте, грызут кору сосен, осин. Переходы не делают. Это хорошо знают волки и, наверное, с нетерпением ждут весенних утренников, чтобы насытиться лосятиной.

С наступлением ночи, чаще под утро, когда мороз скуёт оттаявший за день снег, волки выходят на охоту.

С поджатыми хвостами, навострив уши, рыскают голодные звери по лесу в поисках добычи, сверкая зелёными глазами. Они часто останавливаются и водят носом по ветру, широко раскрыв влажные ноздри.

Чуть пахнёт лосиным запахом, и вся стая мгновенно замирает. Потом, по примеру вожака, пружинистой, приземистой, мягкой, бесшумной рысью, перебегая от дерева к дереву, от куста к кусту, крадутся к манящей добыче.

Подкравшись как можно ближе, опять же, как будто по команде вожака, злые от голода и жажды крови, волки с разных сторон с визгом и хриплым рычанием набрасываются на беспечно дремлющее лосиное стадо.

Начинается жестокая битва. Оправившись от секундного оцепенения и растерянности, лоси тоже, будто по команде, занимают круговую оборону.

Расположившись веером, прижавшись друг к другу задом, они с храпом и остервенением отбивают наседающих волков могучими лбами и бьют передними тяжёлыми и острыми копытами.

Сколько времени продолжается битва, трудно сказать. Но, когда одному или двум зверям удаётся впиться острыми клыками в горло лосю и лось от боли и страха выскочит из стада и бросится в сторону, вся волчья стая нападёт на него. Лоси не преследуют волков, не бегут на выручку попавшего в беду товарища. Животное остаётся одно против разъярённой волчьей стаи. Лось, отбиваясь, пускается в бегство, но крепкий наст режет ноги, и лось выбивается из сил.

Не успел ещё Ковча прочихаться после десятой понюшки табаку, проклиная волков и досадуя на растерзанного лося, как с сигналом в зубах перемахнул Соболь через забор палисадника и улёгся у ног Харитоши.

— Молодец, Соболь, молодец! — похвалил Харитоша собаку, отстегнул сигнал от ошейника, погладил пса и дал ему кусочек сахара.

— До чего умна собака! — удивился старик. — А скажи, сынок, ежели бы он не выполнил задания, то эта кожаная палочка так бы и болталась у него на шее, в зубы бы он её не взял?

— Не взял бы, дедушка. Соболь тогда только прибежит с сигналом в зубах, когда выполнит задание.

— Надо ж так. Будто человек, да и только, — не переставал удивляться дед…

Впереди Сила, за ним Востроглаз, за Востроглазом Тонкослух — в походном снаряжении, с рюкзаками на спинах и лыжами на плечах, — ввалились во двор следопыты.

— Товарищ командир отряда, по вашему приказанию следопыты Сила, Востроглаз и Тонкослух прибыли! — отрапортовал Андрюша Силин.

— Благодарю за оперативность, — ответил командир.

— Рады стараться, — в свою очередь дружно ответили следопыты.

— Эх, будь вы неладны! — засмеялся старик, поднялся с чурки и поковылял домой, волоча за собой лыжи, привязанные верёвочкой к кушаку.

— Так вот, товарищи следопыты, будущие пограничники, — закинув рюкзак с волчьим капканом за плечи, говорит Харитоша, — как рассказал сейчас Митрич, минувшей ночью за Шумихой, в осиннике, что склоном к Сырям тянется, волки растерзали нашего сохатого.

— Да ну! — вырвалось одновременно удивление следопытов.

У Феди Востроглаза широко раскрылись и засветились задорным огоньком голубые глаза. У Коли Тонкослуха заходили то вверх, то вниз уши, подымая и опуская шапку на голове, и вздёрнулся двумя дырочками в небо и без того его курносый нос. Андрей Сила крутанул лобастой головой и топнул ногой, да так, что проломил утоптанный и укатанный, оледеневший за зиму снег.

— Вперёд на волчью стаю! — зашумели ребята.

— Спокойно, следопыты! — строго заметил Четвёртый Харитон. — И пора бы всем запомнить, что одно из качеств пограничника — это выдержка и никакой ненужной поспешности и горячки. Ясно?

— Ясно, товарищ командир! Никакой не нужной поспешности и горячки, — в один голос ответили следопыты.

— Правда, — продолжал командир, — по тем остаткам растерзанного лося, что обнаружил дед, трудно установить, что это наш Васька. Но в конце концов всё лосиное стадо — наше, которое обитает в наших лесах. И за охрану их мы в ответе. Правильно ли я рассуждаю, следопыты?

— Правильно! Все лоси наши! За всех лосей мы в ответе! — подтвердили следопыты.

— А коли так, то задача наша такова: разыскать новую стоянку лосей, тем самым ободрить их, выявить возможность подвезти им корм, пока наст по утрам хорошо держится, разыскать растерзанного лося и установить капкан, чтобы знали разбойники, что разбой не проходит даром. По плечу нам такая задача, товарищи следопыты?

— По плечу, командир! — ответили уверенно и задорно ребята.

Харитон осмотрел ребят спереди и сзади, лыжи проверил, по рюкзакам похлопал.

— Не забыли ли заповедь: идёшь в лес на день, бери хлеба на неделю?

— Никак нет, командир!

— Молодцы! Взяли ли запасное бельё и обмундирование на случай, коли ненароком в воду угодишь?

— Так точно, командир!

— Отлично! Наточены ли топоры, чтобы шалаш построить или костёр развести, если ночь застанет в лесу?

— Топоры наши остры как бритвы, товарищ командир!

— Похвально!

— Поскольку каникулы подходят к концу и через три дня — в школу, а сегодняшний день на вторую половину пошёл, — глянул на солнце Харитон Четвёртый, — то, не теряя времени, на лыжи! Шагом арш!

Верхний слой снега, оттаявший за день, — что мыльная пена. Лыжи проваливаются по щиколотку, но идти легко. С рюкзаками за плечами следопыты спустились от деревни к реке.

Всё ещё очень яркое весеннее солнце стояло высоко над лесом и так светило, что больно было смотреть на снег.

До места, где лежал растерзанный лось, километров пять-шесть, но ребята решили сначала зайти в те чащобы, где, по рассказу Ковчи, волки отбили лося от стада. Там можно проследить весь путь разыгравшейся ночной трагедии.

Перейдя реку, свернули вправо и, миновав холмистое поле, въехали в урочище с кустами и перелесками. От кустов низкие голубоватые тени шарами ложились на искрящийся зернистый сырой снег. По опушкам перелесков, с подсолнечной стороны, тени от деревьев тянулись сплошной и тоже голубоватой лентой. Около старых пней, на припёке, кое-где показался зелёный с полированными листьями брусничник. Молодые заросли березняка загорелись от солнца, и кажется, будто каждая берёзка мечет розовое полымя.

Из-под куста краснотала с треском взлетела пара белых куропаток. Пока птицы летели по открытой поляне, были бело-голубые, но как взмыли над березняком, стали белорозовыми. Так бело-розовыми и скрылись за перелеском.

— Дружная птица, — говорит Харитон, любуясь улетающими куропатками. — В постоянном браке живут.

— В каком таком «постоянном браке»? — не понял Сила.

— Раз сойдутся, и на всю жизнь, — не отрывая глаз от птиц, ответил Харитон.

— Значит, по любви выбирают, — не найдя ничего более подходящего, ответил Сила.

— Значит, по любви. Однако пойдёмте. — Харитон двинулся крупным шагом вперёд. Ребята за ним.

Как только вошли в перелесок, с ещё большим треском, чем куропатки, и с таким шумом, что даже следопыты вздрогнули, впереди них поднялась стая тетеревов и тетёрок. Блестя на солнце белыми, серебром отливающими подкрылками, они развернулись над рощей и, планируя, пошли к хвойному лесу.

Будто удивившись непрошеному появлению людей, два красногрудых снегиря грустно прокричали тележным скрипом раз-другой и, не обращая больше внимания на лыжников, начали склёвывать берёзовые почки.

— Запоздали, — смеётся Харитоша, кивнув на снегирей. — Ваши друзья давно уже на севере. Торопитесь.

Миновали берёзовую рощу. Под небольшой ёлочкой Востроглаз увидел пятерых маленьких зайчишек. Они сидели, щурясь на солнце, плотно прижавшись друг к другу.

— Ребята, — крикнул Востроглаз, — поглядите-ка на этих приятелей!

— Ух ты! Настовики? — смеются Харитон, Сила и Тонкослух. — Уши, как у взрослого зайца, а сами с кулак. Сидят и ждут. Сидят и ждут, пока какая-нибудь зайчиха на них наткнётся да покормит, — рассуждает Харитон.

— Почему какая-нибудь? — возразил Сила. — У них есть своя мать.

— Ну и что, что есть. Зайчиха кормит своих зайчат всего один раз.

— Как один раз? — удивились Тонкослух и Востроглаз.

— Да так, — поясняет Харитон. — Накормит один раз молоком своих зайчат, когда они на свет появятся, и… до свидания. Попадутся другие зайчата, тоже брошенные матерями, тех покормит. Зайчихе всё равно, что свои, что чужие. Она не нянчит ни своих, ни чужих. А наткнётся, покормит.

Полюбовались ребята на косоглазых сирот и покатили дальше. А лыжи всё тяжелее и тяжелее становятся.

— Харитон, — спрашивает Тонкослух. — А ежели зайчата пососут свою мать всего один раз и больше на них не наткнётся ни одна зайчиха, то они гибнут?

— Ничего им не делается. Раз пососут, и на семь дней им этого хватит. А на восьмой сами себе пищу добывают…

И вдруг Востроглаз застыл на месте. Потом осторожно показал рукой на осинник.

— Глядите, лоси! — сказал он тихо. — И Васька с ними!

Ребята остановились. Притихли. Замерли. Сверлят глазами густой осинник. Радостная улыбка расплылась на их обветренных, вспотевших лицах. Далеко. И трудно различить их Ваську в лосином стаде. Но глаз Востроглаза ещё ни разу не подводил, и следопыты верят.

— Да разве есть такой волк, который бы одолел нашего Ваську! — первым нарушив молчание, смеётся Андрей Сила. — У него силы не меньше, чем у меня. А для меня — что волк, что заяц! Попадись он только, этот волк, мне в руки, ухвачу его за заднюю ногу, крутану раз-другой над головой, и он как мячик полетит через этот осинник.

Смеётся Коля.

Смеётся Федя.

Смеётся Харитон.

— А что касаемо нашего Васьки, — не переставая смеяться, продолжает Андрей, — то не будь я следопыт Сила, не будь я пограничник, если не поставлю его под седло.

В молодом осиннике, с белыми браслетами на зелёножелтоватых стволах, следопыты увидели стадо тёмно-коричневых великанов с белесоватыми, с проседью, длинными ногами. Лоси вскинули головы и уставились на людей.

— Обойдём, — сказал командир. — Не будем тревожить.

Ребята обошли осиновый перелесок, просмотрев его насколько хватал глаз, ничего особенного не заметив, кроме лосиного брода, ведущего в осинник.

— А где же у них была схватка с волками? — спросил Сила.

— Только не здесь, — уверенно ответил Харитон. — Это их новая стоянка. Сейчас пройдём по обратному следу и всё увидим.

Лоси, что поменьше, а значит, и помоложе, не чувствуя опасности, начали накладывать на осины белые браслеты — обгладывать кору. Старики провожали поворотом головы на короткой шее, пока следопыты не скрылись в другой перелесок.

Опять поляна. Опять перелесок. А лосиному броду ни конца, ни начала. Брод завёл в сосновый бор, потом в еловый лес, потом вывел к бурной лесной реке Уреге с крутыми берегами. Сейчас река, усмирённая льдом, молчит, а летом так шумит и бурлит на перекатах — на километры слышно.

Следы пошли по берегу. На берегу реки увидели одинокую полуразрушенную часовню.

— Слушай, командир, куда мы зашли? Мы здесь сроду не бывали, — затараторили ребята.

— Мало ходите, вот и не бывали, — недовольно ответил Харитон.

Остановились. Бывалый парень Харитон Четвёртый глядел на всё кругом не то с грустью, не то с какой-то оторопью. И в самом деле, запустением каким-то веяло.

— До войны тут стояла деревня Ляга, — пояснил командир. — Правда, деревня небольшая, всего восемь домов, но всё же деревня. Мужики не вернулись с фронта. Молодёжь поразъехалась. Стариков рассветовский колхоз перевёз поближе к центральной усадьбе.

— Но, кажется, один житель сохранился здесь, — говорит Востроглаз, — вижу на опушке леса дом и дымок.

— А я слышу, как лошадь или корова жуёт сено в хлеву этого дома, — заявил Тонкослух.

На другом берегу реки следопыты действительно увидели небольшой дом, прижавшийся к лесу, да так, что не скоро и заметишь.

— И кто же тут живёт? Я только на минуту представил себя в этом одиноком доме в осеннюю или зимнюю ночь, как мурашки пошли по спине, — удивился Сила.

— Мастер лыжного спорта тут живёт, — рассмеялся Харитон.

— Да брось шутить.

— Кроме шуток, — всё ещё смеясь, продолжал он. — Тут живёт бабка Аграфена. Не захотела со своего места никуда трогаться, а бабке этой за шестьдесят. И вот она ежедневно за десять километров в «Рассвет» своим внукам молоко доставляет, и только на лыжах. Разве это не мастер спорта? Да ещё и корову держит.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Следопыт всё должен знать. Однако пошли, — подмигнул командир и двинул лыжи вперёд.

С крутого берега Уреги не катились, а летели, настолько он крут. Впереди Харитон, за ним Сила, потом Тонкослух, за Тонкослухом Востроглаз. Сила взял на несколько метров правее командира.

— Полынья! Полынья! — закричал что есть мочи Востроглаз, но было уже поздно. Со всего разлёта лыжи следопыта Силы нырнули в полынью и увлекли за собой под лёд парня.

— Харитон! Харитон! Ребята! Сила утонул! — кричал Востроглаз, летя на лыжах, и сам еле не угодил в воду, проскочив по краю полыньи.

Тревожный крик на всём лету развернул Харитона и Тонкослуха. На какую-то долю секунды ребята уставились на спокойно бурлящую полынью и след лыж, уходивший под лёд.

— Я — в воду, Тонкослух — к берегу за жердью и кольями, Востроглаз, приготовь верёвку с якорем, — отдал приказ командир спокойно и твёрдо.

Но не успел Харитон скинуть с себя куртку, как лёд по краю полыньи на глазах ребят начал взбучиваться тупым, округлым конусом и с трескам лопнул, развалясь угольниками синих заснеженных льдин. В образовавшуюся прореху высунулась отфыркивающаяся голова, а потом и весь, по пояс, следопыт Сила.

— Фу! — выдохнул Андрюша, а потом вздохнул полной могучей грудью. — У водяного в гостях побывал, да чуть надолго не задержался, хорошо, что на мелком месте.

— Хорошо, что лёд мартовский, — поправил Харитон.

— А под моим плечом и осенний рассыпался бы мелким бисером.

— Ладно уж хвастать-то, выбирайся, — сказал Тонкослух, подсовывая под локти Андрюше толстую жердь.

Востроглаз на всякий случай зацепил Силу якорем за полу куртки — попробуй ещё нырнуть под лёд! — и показал ему кулак…

— Следопыт Сила, а почему ты взял правее моей лыжни на целых десять шагов? — строго спросил командир, когда Андрюша выбрался из полыньи на лёд.

— Хотел раньше командира перемахнуть на другой берег, — ответил Сила.

— Пока командир в строю, требую выполнять приказ командира, — заключил Харитон, обращаясь ко всем следопытам.

— Есть выполнять приказ командира! — бойко ответили ребята.

И тут же, радуясь за благополучный исход происшествия, командир обнял каждого из своих приятелей, а Андрюше, смеясь, прокричал:

— Извините, бабушка Аграфена, что мы как непрошеные гости нарушили ваш покой, — войдя в избу и поздоровавшись, сказал Харитон.

— Да что вы, ребятки, проходите, проходите, — бросив вязать чулок, встала из-за стола хозяйка. — Ой, да, никак, один из вас выкупался! Да раздевайся скорее, да переодеться бы, только, кажется, мужской-то одёжи у меня не найдётся, вот беда-то!

— В свою переоденусь, бабушка, не беспокойся, — ответил Андрюша, развязывая рюкзак.

— Да какая своя, коли из мешка-то вода ручьём течёт, — не унималась Аграфена.

Андрюша вытащил из рюкзака два целлофановых пакета, в одном пакете было бельё, в другом брюки, гимнастёрка и шерстяные носки.

— Надо ж так, — удивилась бабушка, — какой смекалистый!

— Следопыт он у нас, — заметил Харитон.

— Воно что. Это вроде командир, что ли?

— Командир, командир! — засмеялись Коля и Федя.

— Самовар вам поставить, а может, молока топлёного попьёте? — предложила хозяйка.

От самовара ребята отказались — время торопит, а по кружке молока топлёного выпили.

Солнце, плывшее по голубому небу уже над лесом, пробилось сквозь густой, голубой березняк. Через окна наполнило весёлым светом уютную, чистую избу, и множество жёлтых зайчиков играет на бревенчатых стенах, на русской печи, на цветастой занавеске, отделяющей кухню, и на полотняной скатерти с вышитыми петухами на столе.

— Не скучно одной-то, бабушка? — спросили ребята.

— Да нет, привыкла. А к тому же работы много, — отвечает Аграфена, развешивая мокрое Андрюшино обмундирование на жёрдочки возле печки, — пока корову управлю, да по дому приберусь, да по воду к речке схожу, глядишь — день-то и прошёл. Когда в «Рассвет» пойдёшь — тут уж в оба-то конца клади день с утра да и до вечера.

— А почему вы не переехали поближе к центральной усадьбе, как остальные старики? — опять спросили ребята. — И с кормом бы было проще, и с дровами.

— Что с кормом, что с дровами я, деточки, горя не знаю, — отвечает бабушка, — рассветовские ребята мне и сена каждое лето накосят, и дров на весь год заготовят, да и с огородом помогут управиться. Просить не надо. А что касаемо переезда, то другая сторона дела. Я, сынок, — обратилась она к Андрюше, — расстелю твой ватник на печке, он к утру-то и просохнет, а коли на лыжах опять поедешь, то мой наденешь.

— Спасибо, бабушка, — обрадовался Андрей.

— Что касается переезда, — продолжала Аграфена, — то никуда я, деточки, из своей деревни не поеду. За эту деревню отец мой в гражданскую где-то на Дальнем Востоке голову сложил, а в эту войну и муж… тоже. А к тому же не век одна здесь буду жить, поприбавится народу в колхозе, и опять в нашей деревне будут строиться. Краше-то нашего места, поди-ка, во всём свете нет…

Ребята поблагодарили бабушку за гостеприимство и двинулись в путь.

Через поле.

Через чащи.

Через согру.

Бор сосновый миновали. К осиннику вышли, что склоном к Сырям тянется.

— Здесь, — сказал Харитон, — была стоянка лосей. (Следопыты подошли к густому перелеску с обглоданными осинами и объеденными верхушками молодых сосен и тальника.) Глядите, как истоптан снег. А с лесом что сделали?.. Да вы оглохли, что ли?

Он ещё что-то хотел сказать, но в это время Андрей выхватил топор и бросился вперёд. Ребята замерли и впились глазами, стараясь разглядеть, на кого он кинулся.

— Мёртвый! — крикнул Востроглаз.

Андрей сунул топор за пояс.

Среди осинника в истоптанном лесу, вмятый в снег, лежал окоченевший волк с раскрытой, оскаленной пастью. Кругом кровяные пятна, клочья лосиной шерсти, помятые деревья.

— Вот так схватка была, — вздохнул Тонкослух.

— Кровавый бой был, — удивлялись следопыты.

— Не одного бы уложили сохатые, да жаль, безрогие они сейчас… Пошли, некогда, — приказал командир.

— А волк? — стараясь приподнять волка за лапы, спросил Андрей.

— А ты ухвати его за заднюю ногу, крутани раз-другой над головой и пусти, как мячик, через осинник, — посоветовали ребята…

А вот и след отбитого от стада сохатого. Прыжок в сторону. Ещё прыжок. Вывернутые пласты толстого наста, чуть обмякшие за день. Брод. Опять прыжок. Кровь по следу, клочья шерсти. Прыжок… Измятая окровавленная снежная глыба. Прыжки в разные стороны.

На снежных свеях расплывшиеся волчьи следы… Дальше потянулся извилистый след со сплошной кровавой полосой и клочьями шерсти.

Вот опять прыжок и… так и лежит растерзанный, со сломанной передней ногой сохатый.

— Ошибся дед Ковча, — заключили ребята, — у Васьки ноги тёмные.

— Наст подвёл, а то бы ушёл, — сокрушался Федя. — Видишь, ногу поломал. Они знают, эти разбойники, когда на лосей охотиться…

Около лосиных останков поставили капкан. Привязали проволокой к берёзе и присыпали снегом.

— Дня через три придём наведаемся. Раньше волки не придут. Нажрались и отсыпаются. А дня через три придут и… одним из них меньше будет.

— Попадётся? — недоверчиво спросил Коля, глядя на нехитрое устройство и установку капкана.

— А как же! Видел, как хитро я всё подстроил. Невпервой… — подмигнул Харитон.

— Слышь, командир, а почему волки не набросились на убитого волка и не разорвали его? — спрашивают ребята.

— Поди-ко, набросятся, коли лосятиной пахнет.

Дома Харитон рассказал все подробности похода. О зайчатах-мартовиках тоже рассказал. Мать удивилась:

— В такие морозы да без матери. И ничего. Как жизнь-то мудрено устроена, — и покачала головой.

Развезло. А в лесу благодать какая! Солнце плавит остатки снега на пнях, будто масло на сковородках. От пней идёт пар, словно под каждый пень горячий камень кто подложил, не иначе.

На больших сухих пнях, на сугреве, из щелей выползли крылатые муравьи и танцуют на тёплой площадке, а лететь боятся: ну как в снег угодишь? На вершине сушины красноголовый дятел, уцепившись когтями за старую кору и подперев себя жёстким пружинистым хвостом, так гулко и часто бьёт своей носатой башкой по дереву, только щепки летят. Ему невдалеке вторит другой. А прислушаешься, где-то третий, четвёртый. Снизу вверх, а потом сверху вниз с душераздирающим плачем чёрным челноком с красной метиной на голове желна прошила лес, прилипла к толстой золотой сосне и винтом пошла от комля до вершины. Из дупла скворец высунул голову и поёт на все лады свою незамысловатую песню. Боится, чтобы кто не занял облюбованную квартиру.

Из-под густой ёлочки выскочил заяц-беляк и бултых в растопленный снег. Закричал от испуга, как ребёнок. Коля прижал его лыжей, а потом ухватил за задние ноги и вытащил из снега. Заяц закричал ещё пуще, да так, что в ушах зазвенело. Пустили его на лыжню, присвистнули, и покатил косой, не оглядываясь.

Сосны, ели разогрелись на солнце и залили смолистым запахом весь лесной остров.

Ребята остановились. Дышат этими смолами, и не могут надышаться, и чувствуют, как наливаются какой-то силой необоримою.

— Весна, — сказал Харитон.

— Весна, — повторил Андрюша. — Слушайте, как лес шумит. Ветра нет, а шумит. Будто шепчутся деревья-то между собой.

— Хорошо, — улыбается Харитоша. — Обрадовались весне, вот и шепчутся. Пошли…

От привады, как говорится, и духу не осталось. На подтаявшем снегу, который маскировал полотнище, прикрывающее сторожок, расплывшиеся волчьи следы, а капкан и с места не тронулся.

— Видали? — показывает Харитон на следы. — На полотнище топтался, а капкан не сработал.

— Почему? — спрашивают следопыты.

— А кто его знает. Сейчас проверим.

Харитон вырубил толстый осиновый кол и комлем ткнул через полотнище в сторожок. Капкан молчит. Ещё раз ткнул. Молчит.

— Ясно. Сторожок вмёрз.

— Почему?

— Очень просто. Позавчера был тёплый день. Под капкан натекла талая вода, а ночью мороз хватил сами знаете какой. Капкан-то, видите, будто цементом залит. — И Харитон потоптался на полотнище. — Хоть пляши. Нет, чтобы ближе к кочке поставить, а я впёр его в яму… Теперь не подведёт, — заканчивая установку капкана на новом месте, заключил уверенно Харитон.

— А ты думаешь, волки ещё придут?

— Будут ходить, пока последнюю кость не изгрызут, куда им деться…

Солнце, ухватившееся за зубчатые верхушки елей и сосен, глядя на ребят, улыбается: тоже мне звероловы, капкан как следует не сумели поставить. Из перелесков чернолесья начало доноситься бормотание тетеревов. Будто весенние ручьи потекли по притихшему лесу. А когда громкая дробь дятлов понеслась с огромных сушин, то лес опять ожил, сбросив с себя предвечернюю дрёму.

— На посадки бы заехать, глянуть, — предложил Коля Тонкослух, — как-то они перезимовали?

— Дельное предложение, — заметил Харитон, — только успеем ли засветло? Через согру да нерасчищенные вырубки пока проберёмся…

— Успеть-то успеем, — замечает Федя Востроглаз, — но на севере я вижу тучку, которая не разрослась бы в тучу, и не разыгралась бы метель.

Андрей Сила смеётся.

— Чего смеёшься? — спросил Харитон.

— Да коли получше подумали бы, то тоже рассмеялись над затеей Тонкослуха — посадки-то наши ещё под снегом.

— Соображать надо, следопыт Сила, — замечает командир, — на расчищенных вырубках, где посадки, ветер всю зиму, как в поле, гулял. Какой же там глубокий снег?

— Вполне возможно, — нехотя соглашается Андрей.

— А чтобы убедиться в этом — пошли! — подал команду Харитон. — Андрюша, прокладывай лыжню!

Андрюша обрадовался. Ещё бы! Ему Харитон доверил вести отряд. — И рванулся вперёд, будто лось, — только сучья трещат. Остальные за ним.

В согре густые угрюмые ели, обросшие серым зеленоватым мхом, прижимают ребят к земле — не выпрямишься. Хлещут по лицам лохматые, колючие, упругие еловые ветви.

Тяжело.

В болотах лыжи проваливаются до талой воды. На каждую лыжу снегу налипает по пуду — не меньше.

Тяжело.

На расчищенных вырубках то в кучу лесного хлама врежутся лыжи, то с занесённого снегом выскоря вверх ногами летят следопыты, купаясь в растопленном снегу.

Тяжело.

Полушубки нараспашку. С загорелых, обветренных лиц пот градом катится.

— Ну как? — нет-нет да крикнет Андрей, обернувшись к ребятам.

— Молодец, Сила, — подбадривает Харитон, — держи направление к первому кварталу нашего леса.

— Есть держать к первому кварталу нашего леса! — глухо доносится от Андрея, ринувшегося в неудержимый последний бросок.

Весело. Солнце глянуло на ребят, приподнявшись на цыпочки из-за ельника, удивилось: «А ну как до меня доберутся эти одержимые?» — спряталось за лес.

Андрей, вырвавшись далеко вперёд, первым вышел на посадки. Вышел и ошалел. Ошалел от радости, глядя на знакомые кварталы, по которым стройными рядами торчали из-под снега пальцами верхних мутовок молодые сосенки и ёлочки. Пламя вечерней зари золотит верхушки молодняка, золотит зернистый снег междурядий посадки и золотит опушку не тронутого топором леса.

— Ребя… я в лесу! В нашем лесу! Сюда! Скорее ко мне! — кричал обрадованный Андрей.

Выскочившие из леса Харитон, Коля и Федя тоже ошалели от радости, глядя на посадки, и дурачились около квартального столба с прибитой к нему доской, на которой написано:

«Посадка произведена пионерами колхоза «Вешние воды» в 1967–1968 гг.».

— Ур-а! Нашему лесу! Ур-а-а! — не унимаясь, кричали ребята. Им вторило глухое вечернее эхо: «А-а-а…»

А поуспокоившись, размечтались.

— Года через два маслята пойдут в нашем лесу — хоть косой коси, — говорит дотошный грибник Харитон.

— И глухари появятся, по вёснам токовать будут, — вздыхает Федя.

— Появятся, коли брусника будет, — замечает Коля.

— А чего ей не быть, коли лес вымахнет, — утверждает Андрей…

Тучка, что была на севере горизонта, незаметно для ребят разрослась в огромную, тёмную, толстую тучу. Потушила неуспевшую отпылать вечернюю зарю, закрыла весь небосвод и начала исходить густыми, крупными хлопьями снега. В лесу потемнело.

— Готовиться к ночлегу! — подал команду Харитон. Застучали топоры следопытов…

Ярко и жарко горит костёр перед односкатным шалашом. В шалаше тепло.

Следопыты разделись, разулись и сушат промокшую одежду.

Снежная туча ушла. Молодой месяц глядит на ребят, завидует: ишь как устроились!

Харитоша, развалившись в шалаше на душистом еловом лапнике, рассуждает:

— Позади остались леса дремучие, болота непроходимые реки широкие, поля да степи неоглядные. Позади деревни, города, посёлки. А я всё еду и еду на своём Орлике.

Ну и Соболь, конечно, со мной. То вперёд забежит, то поотстанет немного, то сбоку рядом идёт.

Ребята слушают, глаз не спускают со своего командира, завидуют.

— Как богатырь Илья Муромец, — вздохнув, замечает Андрей.

Ребята смеются.

— Сравнение похвальное, — отвечает Харитон и продолжает: — Сколько прошло дней, сколько ночей, не упомню, но прибыл я на пограничную заставу имени Коробицына в срок, что указан в предписании. Доложили начальнику заставы. Вышел подтянутый, стройный офицер и прямо ко мне. Я, не спешиваясь с Орлика, докладываю:

«Товарищ начальник! Рядовой Харитонов с конём Орликом и псом Соболем прибыл в ваше распоряжение для прохождения службы».

«Поздравляю с прибытием! — сказал начальник и подал мне руку. — Только чего вы, рядовой Харитонов, на развилке дорог взад-вперёд куролесили?»

«А откуда вам это известно?» — наивно спросил я.

Начальник улыбнулся, подмигнул мне, ответил:

«На то мы и пограничники».

А собравшиеся вокруг солдаты и сержанты засмеялись. Засмеялся и я, устыдившись своего вопроса.

Оглядел начальник заставы меня, Орлика, даже Соболя оглядел, а потом спрашивает:

«А скажите, рядовой Харитонов, на препятствие конь пойдёт, барьер взять может?»

«Прикажите, — отвечаю, — начальник, постараемся». «И прикажу. Пошли в учебный городок».

Учебный городок на заставе тут же рядом с казармой. Сначала я струхнул немного, а как глянул на полосу препятствий для коня, отлегло от сердца. Она такая же, как и у нас, у Василия Андреевича.

«Видите?» — спрашивает начальник.

«Вижу», — говорю, а сам думаю: «Орлик, милый, не подведи!»

«Выполняйте!» — и подал команду.

Развернул я Орлика, сделал разгон. Сначала рысью, потом на галоп перешёл, а потом дал шпоры и… будто птица перелетел мой Орлик и через ров, наполненный водой, и через плетень из хвороста, и через забор из штакетника, и через планку, копытами не коснувшись.

Отлегло от сердца.

«Молодцы!» — похвалил начальник. Потрепал Орлика по вспотевшей шее, а мне руку пожал. Вижу, солдаты не смеются, подмаргивают: держись, Вологда!

«Ну, а шашкой, что при тебе, владеешь?» — опять спрашивает начальник.

«Прикажите! Попробую».

Подал команду начальник. Направил я Орлика по полосе, что по обеим сторонам лозой обставлена, — и ну рубить! Направо рублю, налево рублю, да так, что лоза не дрогнет — вот до чего остра моя шашка и верен удар!

«Старшина, — крикнул начальник, — с сего числа отдать в приказ и зачислить на все виды войскового довольствия рядового Харитона Харитоновича Харитонова, коня Орлика и пса Соболя!»

«Есть отдать в приказ!» — повторил старшина.

«Рядовой Харитонов, — спрашивает опять начальник, — где вы обучались конному делу?»

«В колхозе «Вешние воды», — отвечаю я.

«Кто обучал?»

«Старый пограничник, старший сержант Василий Андреевич».

«Не Соколов ли?»

«Так точно, товарищ начальник! Соколов!»

Начальник задумался, будто вспоминает что-то.

«Знакомый вам, что ли?» — не вытерпев, спросил я. «Знакомый, — отвечает начальник, — это товарищ моего отца. На одной погранзаставе служили. Вместе в Отечественную воевали… отец-то погиб… Зайдёшь как-нибудь в кабинет, посмотришь, какими джигитами в молодости были, — карточка сохранилась».

И стал я, друзья, с того дня рядовым пограничной заставы имени комсомольца Коробицына.

Все молчат.

И Харитон тоже молчит.

Первым заговорил Федя.

— Слушай, Харитон, ты рассказываешь так, как будто это было на самом деле.

— Мне так хочется, чтобы так было, — вздохнул Харитон, — вот и рассказываю.

— А ты уверен, Харитон, что попадёшь служить на заставу Коробицына? — спрашивают Андрей и Коля.

— Нет, ребята, не уверен. Трижды ездил к райвоенкому. Обещал. Но говорит, что очень много ребят из нашей области просятся на эту заставу.

— Обидно, коли не удастся, — сочувствуют ребята, — кто же Орлика на заставу сопровождать будет?..

— Слушай, Харитоша, — просит Андрюша, — расскажи ещё, как мой тёзка Андрей Коробицын с диверсантами бой вёл. Расскажи так, как тебе рассказывал полковник Любимов, что в ту пору помощником начальника заставы был.

— Помощником начальника заставы по политической части, — поправил Федя.

— А звать полковника Сергей Евгеньевич, — добавил Коля. — Он и сейчас в пограничных войсках служит. А тогда ему было двадцать два года и носил он на петлицах два квадратика. Моложе Коробицына на год был.

— Ну вот видите, вы и так уже всё знаете. Слово в слово запомнили, — усмехнулся Харитон. — Ладно. Слушайте, — приподнявшись и встав на колени, начал, в который уже раз, рассказ Четвёртый Харитон. — Андрей Коробицын в ту ночь в одиночный дозор был назначен. В четыре часа утра заступил на этот пост. В четыре часа в конце октября ещё ночь стоит — темень. А пост этот важный, ответственный. Тут и глаз нужен вострее вострого, и слух такой, чтобы мышь где шевельнулась — и то мог услышать, ну и сила такая, чтоб любого диверсанта в бараний рог мог скрутить, коли до рукопашной схватки дойдёт. Самое главное, конечно, смелость да храбрость нужны в таком деле. А Андрею Коробицыну всего этого не занимать было. Охотник с малых лет. На медведя один на один ходил. Трёх косолапых уложил — рука не дрогнула. Лучшим стрелком заставы был. Ходил он как барс — сучок под ногой не треснет. Видел как сокол. А хватка орлиная. Вот какой был Андрей Коробицын! Знал начальник заставы, кого в одиночный дозор назначить в столь ответственное время. Десятая годовщина Октября приближалась. Всего можно было ожидать.

— Да, — вздохнули ребята.

— И вот, — продолжает Харитон, — когда ночь отступила да светать стало, Андрей подошёл к лесной поляне. На поляне сеновал стоял и стог сена. Осмотрелся кругом и только вышел на поляну, как из-за сеновала выскочили четыре диверсанта.

«Стой!» — крикнул Андрей.

А они, диверсанты, значит, сразу из четырёх пистолетов по Андрею и кричат: «Сдавай-сь!»

— Не на того наехали, — пробасил следопыт Сила, прервав Харитошу.

— А дальше, — Харитон вошёл в азарт и рассказывал так, будто сам вёл бой с диверсантами, — Андрей вскинул винтовку и рраз… и сбил с ног одного бандита. Остальные за сеновал спрятались и оттуда по Андрею огонь открыли. Они за сеновалом, Андрей на открытом месте. Их трое, он один ведёт бой и всё ближе, ближе к диверсантам подходит. В левую ногу ранили Андрея — с колена стрелять начал. В правую ногу ранили — лёжа воюет. В живот ранили — Андрей воюет и ещё ближе к диверсантам подползает, на восемнадцать метров к ним подполз. Не выдержали диверсанты — сбежали, утащив с собой раненого бандита.

— Вот это богатырь! Один против четырёх! — заключили Федя и Коля.

— А когда на место боя прибежал помощник начальника заставы Сергей Евгеньевич с пограничниками и спросил Андрея, как он себя чувствует, то Андрей Коробицын не стал жаловаться на боль смертельных ран, а только спросил:

«Не прошли?»

«Не прошли», — ответил Сергей Евгеньевич…

Харитон умолк.

Молчат ребята.

Лес молчит насторожённо…

— Я тоже буду проситься служить на заставу Андрея Коробицына, — первым нарушив молчание, сказал следопыт Сила.

— И я, и я, — в один голос заявили Тонкослух и Востроглаз.

Трещит на костре осиновый сухостой. Стреляет по сторонам огненными углями. Из пламени вырываются золотые искры. Поднимаются высоко-высоко и горят, и горят в тёмном ночном звёздном небе. А из души ребят вырывается мечта за мечтой, и тоже горят и горят, светят и светят, звучат и звучат в шалаше из елового лапника.

— Тихо! — прервал разговоры Коля Тонкослух. — Кто-то идёт по нашему следу.

Ребята насторожились, прислушались — тишина.

— И дышит тяжело, будто из последних сил выбивается, — показывает рукой Коля в сторону леса.

Из шалаша вышли — тишина.

— А я вижу, как мелькают два жёлтых огонька, — говорит Федя Востроглаз, показывая рукой туда, где Коле слышатся шаги и тяжёлое дыхание.

— Кажется, мне сейчас придётся с кем-то помериться силой, — заявляет Андрей Сила, засучивая рукава.

Следопыты насторожились ещё пуще. Теперь уже все слышат и проваливающиеся шаги в чуть примёрзшем снегу, и хакающее дыхание, и два мелькающих жёлтых глаза.

— Может быть, лось? — спрашивает Андрей.

— Легковат на ходу, — заявляет Харитон.

— Волк, — утверждает Федя.

— Соболя это дыхание, точно, Соболя! — закричал Коля Тонкослух.

— Похоже, — соглашается Харитон.

Из темноты, утопая в снегу по брюхо, с вываленным на сторону из полураскрытой пасти красным длинным языком и сигналом на ошейнике, к костру вымахнул Соболь.

— Ура! Ура! — закричали обрадованные ребята.

Но Соболь, не обращая внимания на ликование их, деловито лёг у левой ноги хозяина, продолжая часто дышать.

Харитон вынул из рюкзака кусочек жареного мяса, дал Соболю. Соболь, не жуя, проглотил мясо и лизнул хозяину руку и лицо.

— Это ли не будущий пограничник! — восхищался Харитон. — Какой след взял! Ведь почти в полдень мы вышли из дому.

— С острым глазом пёс, — говорит Федя Востроглаз.

— И с тонким слухом! — вторит Коля Тонкослух.

— Силён! — заключает Андрей Сила.

Дав собаке немного поотдышаться, Харитон вложил записку в целлофановый пакетик, привязал к ошейнику и, потрепав друга по лохматой голове и поцеловав в мокрый пятачок носа, подал псу команду в обратный путь.

Соболь, взяв сигнал в зубы, махнул от костра и скрылся в ночном лесу.

Следопыты долго стояли и молча смотрели в ту сторону, куда убежал пёс.

Птичий гомон и грай.

В мелколесье, поближе к полям, на утренних и вечерних зорях, опьянённые весной, токуют тетерева. Их гортанная, булькающая, с чуфыканьем, песня сливается с подголосками быстрых, говорливых ручьёв и задумчивым, тихим шумом хвойного леса. В сосновом бору, взгромоздясь на толстые суки вековых сосен, поёт царь-птица северных лесов — глухарь. Его короткое «чи-чи-вря, чи-чи-вря», как шарканье напильника по ржавому железу, далеко слышно опытному следопыту. На краю болота разгулялись беспечные журавли, вытанцовывая под громкое курлыканье незамысловатый весенний танец. А на водной глади затопленного болота плещутся, прихорашиваются, ныряют, хлопают крыльями, гоняются друг за другом стаи уток, оглашая окрестность весёлым кряканьем. Столетние сухостойные ели под ударами носатых дятлов ожили и призывной, гулкой, певучей с переливами мелодией славят вошедшую в пору весну. Над лесами, над полями, над деревнями высоко в голубом небе косяками и стаями спешат на север в родные места запоздавшие птицы, роняя на землю то гусиное «га-га-га», то трубный звук лебедей.

Над полями, над луговинами с рассвета и дотемна, то шарахаясь оземь крылами, то скособочась, кувыркаются в воздухе неутомимые чибисы, крича всем встречным и поперечным и даже друг другу: «Чьи-вы! Чьи-вы!»

Скворцы не нарадуются новым скворечням, которые смастерили вешневодские пионеры и развесили на деревьях в каждой деревне у каждого дома. С утра до вечера поют и поют. А завидя хозяина дома, помогая крыльями, картавя языком, спрашивают: «Как вы тут? Как вы тут?» «Как вы тут? Как вы тут?» — высунув из скворечни голову, спрашивает скворец председателя колхоза Харитона Харитоновича, когда тот спустился с крыльца к машине.

— Да ничего, голоштанник, живём, — отвечает председатель, любуясь весёлой птицей. — Пока ты где-то гонял по тёплым странам, гляди, сколько мы новых домов поставили по деревням. Слышишь, пилорама работает, тёс пилит? Будем обшивать дома тёсом. И теплее, и красивее, а главное, обшитый дом век стоит — знай живи. Понял?

«По-ня-л, по-ня-л», — картавит скворец.

— А сейчас к посевной готовимся, вона какой звон да грохот в гаражах стоит. Думаем кубанцев по урожаю догнать. Как ты думаешь?

«Хорошо! Хо-ро-шо!» — отвечает скворец.

— Ещё бы худо, голоштанник, — смеётся Харитон Харитонович, садясь за руль машины…

«Как вы тут? Как вы тут?» — спрашивает скворец, завидя деда Ковчу с туеском в руке и топором за кушаком, приковылявшего к своему дому.

— А, скворушка! Здравствуй, дружок! Так я тебе уж сказывал не однажды: опять перезимовали со старухой. Опять весна. Люди к пашне готовятся, а у меня что-то ноги худо гнутся. Сходил в Пегуши за соком — и дух вон. Отпахался я, вот что обидно, птаха ты моя хорошая. Правда, пахарей теперь в колхозе много, что Ефим, что Степан, что Павел. Ну о Харитоне Харитоновиче и говорить нечего — пахарь первой руки. Да и Харитошка с ребятами вот-вот на первую линию выйдут. А вот сам-то я — никуда. Обидно. А что поделаешь? Эх, пожить бы ещё годиков десять, хоть на людей глядя, порадоваться.

«Фю-ю-фи-ть!» — свистнул скворец.

— А чего ты удивляешься, беспорточник? — вскинув бороду, вставая с бревна, отвечает дед скворцу. — И проживу. Думаешь, зря мы со старухой по пяти туесков берёзового соку за весну выпиваем?.. Свистун! — бросил старик в сторону скворечни, взял туесок в руку и бодро зашагал по ступенькам крыльца в избу.

«Как вы тут? Как вы тут?» — опрашивает скворец Василия Андреевича, бегая по коновязи, набивая клюв мягкой лошадиной шерстью.

— Сам видишь! — отвечает Василий Андреевич. — Коновязей прибавилось, значит, коней больше стало. Да и я повышение получил: был старший конюх, а теперь — заведующий конноспортивным клубом колхоза «Вешние воды»! Шутка ли? Джигитов готовлю. Коней под седло ставлю. Поглядишь как-нибудь на Харитошку с Орликом, увидишь, какие они воины стали. Хоть сейчас на границу отправляй, не посрамят.

«Хорошо, хорошо», — ответил скворец и, набрав полный клюв шерсти, полетел к скворечне.

— До чего переимчива птица, — смеётся старик, — в прошлую весну жеребёнком ржать выучился. Надо ж так…

— Заводи! — подаёт команду Четвёртый Харитон.

— Есть заводить! — отвечает Андрюша, сидя за рулём трактора, нажав на стартёр.

— Вперёд!

— Есть вперёд! — сквозь гул мотора кричит Андрюша, включая скорость.

— Разворот вправо! Разворот влево! Задний ход! — командует Харитон.

Послушен трактор в руках Андрея.

— Спешивайся! Ставь в денник! — будто коннику крикнул Харитон и рассмеялся над своей командой.

Смеётся Коля.

Смеётся Федя.

Смеётся Андрюша, заглушив мотор машины.

Солнце смеётся вместе с ребятами.

Скворец, сидевший у своей скворечни на берёзе неподалёку от гаража, глянул на развеселившихся ребят, чуть поопустил крылья, вскинул голову и залился соловьиным посвистом…

— Ну как, товарищи пахари? — спрашивает Четвёртый Харитон, разгуливая в синем комбинезоне перед ребятами, тоже одетыми в синие комбинезоны. — Не подведёт наш агрегат?

— Никак нет! — ответили в один голос ребята.

— Мотор работает, как сердце богатыря! — заявляет Коля Тонкослух.

— Я насквозь вижу все узлы машины, и ни в одном из них ни сучка ни задоринки! — утверждает Федя Востроглаз.

— Когда я сидел за рулём, то чувствовал в машине силу не меньше, чем у себя, — заключил Андрюша Сила.

— Оправдаем ли доверие колхозников, товарищи пахари, поручивших нам проложить первую борозду этой весной?

— Оправдаем, душа из нас вон!

— Костьми ляжем, но оправдаем! — кричали наперебой ребята.

— Благодарю за веру в свои силы! — смеётся Харитон. Вместе с ним смеются и дурачатся ребята.

— А теперь, Андрюша, дай-ка русскую, да почаще!

Андрей схватил со стеллажа свою любимую синемехую, вскинул ремень гармони на правое плечо и начал с перебора на перебор. Выход сделал Харитон, дробя каблуками по цементному полу гаража.

Когда черёмуха белой кипенью выплеснулась из крутых берегов оврага, когда берёзы оделись в пышные зелёные гимнастёрки, когда яровые хлеба плотно укрыли вспаханную землю и тёмно-зелёными волнами переливались на весеннем тёплом ветру, а в скворечнях запищали скворчата, тогда прозвенел последний звонок последней четверти последнего учебного года для Четвёртого Харитона в Вешневодской школе.

Было шумно.

Было весело.

Было грустно.

Говорили учителя, говорили колхозники.

Говорили коммунисты. Поздравляли октябрята.

Говорили комсомольцы. Поздравляли пионеры. И все: вступаете в жизнь… вступаете в жизнь… — как будто семнадцать лет ребята шли обочиной жизни.

Гремела музыка.

Звенели песни.

В школьном вальсе кружились все — от директора школы до председателя колхоза.

Утренняя заря кумачом горит на окнах школы, а школа, как пчелиный улей, шумит и шумит, и всюду черёмуха… черёмуха… черёмуха… Не поскупилась лесная модница севера на охапки белых, нежных, как ладошки ребёнка, душистых цветов.

У Четвёртого Харитона двойной праздник. Вместе с аттестатом зрелости директор школы вручил ему повестку из районного военного комиссариата, в которой написано, что он, Харитонов Харитон Харитонович, для прохождения военной службы зачислен в пограничные войска Союза Советских Социалистических Республик.

— Поздравляю! — пожав крепко руку, сказал директор.

— Служу Советскому Союзу! — взволнованно ответил Харитон.

Не успели оглянуться в хлопотах да в работе, как отзвенела дружная северная весна. Пришёл июнь месяц, и куда делись и без того короткие ночи. И солнце не знает покоя. Чуть спрячется за лес, вздремнёт часок-другой и снова красным шаром выкатывается в огненном полыми зари. Наступили белые ночи.

Дрёма белая, полуночница, совсем измучилась ото сна. Только с закатом солнца раскроет белые, душистые лепестки, как из-за леса снова красным глазом выглянет солнце, и снова дрёме приходится второпях прятать цветки и спать до вечерней зари.

А белым лилиям и жёлтым кувшинкам и вовсе спать некогда. Спрячут лепестки цветов в зелёные коробочки, только уснут, как первые лучи солнца осветят водяную гладь и разбудят. И опять качаются на тихих волнах в тихих омутах и заводях белые и жёлтые короны цветов среди полированных, больших, будто зелёные тарелочки, густо устлавших воду листьев, испуская нежный, тонкий, доступный не каждому человеческому носу аромат.

Да что цветы! Соловьи сбились с толку — какую им славить зарю, — поют без умолку круглые сутки.

Да и люди далеко не ушли от соловьёв.

— Поспать, что ли? — скажет один.

— Да когда спать-то? — ответит другой, глянув на небосвод. — Видишь, утро начинается.

О ребятах и говорить нечего — раздеваться некогда. Да они и не раздеваются.

Только кур не коснулись белые ночи. В одно и то же время уходят они на свои насесты, и, как по часам, горланят на всю деревню первые и вторые петухи, извещая людей о ночи и полуночи, хотя на дворе день-деньской стоит.

Июнь. Много солнца. Много света. Много воздуха.

Да дожди грозовые, спорые такие, прошли — реки вылились из берегов. На глазах луга, чащи и даже пригорки оделись в буйное разноцветие трав. И скоро на заре по росе огласит округу то ли звон, то ли песня, берущая за душу человека: «Коси, коса, пока роса…» — и застрекочут сенокосилки. На глаза хлеба вытянулись в дудку и тёмнозелёными волнами переливаются на просторах полей, вот-вот на колос выйдут.

Две недели хлеба колосятся.

Две недели хлеба цветут.

Две недели зерно наливается.

— Две недели зерно созревает, а потом, — рассуждает Четвёртый Харитон, любуясь и прощаясь со своим полем, на котором они с Андрюшей, Федей и Колей трудились от зари до зари, — мои друзья приведут комбайны, и золотым ручьём потечёт зерно в кузова машин… А меня в это время здесь не будет, — вздохнул Харитон, — я на границе то ли в дозоре, то ли буду преследовать нарушителя, оставившего след на контрольной полосе… Но я вернусь к тебе, поле моё родное… Вернусь… Честное комсомольское, вернусь…

На площади центральной усадьбы колхоза людно. Подножие обелиска героям-односельчанам, павшим в боях за Родину в войне с германским фашизмом, утопает в букетах полевых цветов. В лучах июньского солнца то золотом, то серебром, то рубином горят ордена и медали на мундирах старых воинов, на костюмах колхозников, на блузках и платьях колхозниц. Три ордена Славы и медали украсили грудь председателя колхоза гвардии старшины запаса Харитона Харитоновича Харитонова.

В колхозе праздник. В колхозе торжество.

Колхоз провожает Четвёртого Харитона границу охранять.

Под бой барабана, под звуки горна стройными рядами, с трудом сдерживая свою кипучую, бьющую ключам из каждого парня жизнь, на площадь вошли пионеры. Впереди дружины верхом на сохатом Андрей Сила. Упорством и лаской победил Андрюша крутой нрав Васьки и заставил его ходить под седлом.

Загорелые, с выцветшими на солнце белёсыми волосами да с глазами, что васильки во ржи, ребята задорно поют свою любимую песню:

— Это что такое? — спросил сам себя военком района, полковник Кремнёв, глянув в раскрытое окно на шоссе, что тянулось через поле от леса, над которым взвилось и всё нарастало и приближалось облако пыли. — Неужели опять смерч?

Ещё свежо у всех в памяти да и не сникли разговоры, охи и вздохи людей о смерче, что прошёл неделю назад в здешней местности. В жаркий июньский полдень он пронёсся над лесом и, как коса траву, свалил целые делянки вековых сосен и елей, с шумом, грохотом и треском влетел в угодья колхоза «Вешние воды», закрутил у крайнего дома деревни Борки, что стоит на правом берегу реки Ужурги, сорвал крышу с избы, на которую по какой-то надобности взобралась баба — хозяйка дома, поднял эту крышу до небес вместе с бабой, а потом, то ли устыдился своего озорства, то ли отпало желание буйства, бережно опустил крышу на левый берег реки с чудом уцелевшей бабой и сгинул. Баба через сутки обрела дар речи, но, как она говорит, «хоть убейте — ничего не помню». Кроме речи, она обрела ещё прозвище — теперь тётю Катю называют космонавткой.

— Что же это такое? — опять спросил сам себя полковник. — Иван Иванович! — постучав в стенку своему помощнику, крикнул Кремнёв.

— Что-то не пойму толком… — тоже высунувшись из окна, глядя на дорогу, начал рассуждать Калитин Иван Иванович.

— Конница! Конница! — радостно закричал военком, прервав рассуждения своего помощника, и звякнул шпорами раз и другой, ударив каблуком о каблук. — Конница!

Полковник Кремнёв в прошлом пограничник кавалерист, он и поныне в торжественные дни надевает на сапоги серебряные шпоры. А призыв в армию молодёжи — торжество. Полковник сам в эти дни молодеет. Даже морщины на лице заметно сглаживаются. И глаза загораются.

— Молодцы! Эх, молодцы! — не унимался военком и тряхнул головой, вскинув седой чуб, прикрывавший белесоватый шрам от фашистской пули на левом виске.

— Откуда бы коннице? Тут эскадрон — не меньше, — недоумевал капитан.

— А кони! Кони! Что птицы! Земли не касаются! Летят! — ещё больше высунувшись в окно, кричал полковник.

Эскадрон конников, на рыжих белогривых конях с белыми лысинами до самого храпа, на полном аллюре мчался к военкомату. А над ним, над эскадроном, выше пыльного облака стрекотали три голубых вертолёта.

— Вешневодцы! Вот они откуда! Признаться, я ждал этого сюрприза от Василия Андреевича, — торжествовал военком. — Пошли на плац!

«Когда старая кавалерийская лошадь чует запах пороха, она рвётся в бой», — подумал капитан, любуясь своим начальником — бывалым воином — и радуясь вместе с ним.

На задней линейке широкого, будто поле, плаца выстроился вешневодский эскадрон: кони вскидывают головы, перебирают копытами, хлещут себя хвостами, отбиваясь от оводов.

Ребятам хочется спешиться, отпустить подпруги сёдел на своих вспотевших скакунах, да и самим поразмяться после такого пути, но строй есть строй…

— Эскадрон, смирно! — подал команду Василий Андреевич, завидя военкома, вышедшего на плац. — Харитон Харитонов! Рысь-ю, впе-рё-д!

Но то ли не расслышал последних слов команды своего наставника, то ли буйство овладело парнем, Харитон пришпорил Орлика, Орлик взвился свечой и пустился в такой галоп через плац навстречу полковнику, что земля задрожала и облако пыли прикрыло полуденное солнце.

Замер Василий Андреевич с поднятой рукой.

Замерли ребята, вытаращив глаза.

Замерли водители вертолётов на правом фланге строя. Кони замерли, перестав отбиваться от оводов.

А Харитон летит и летит, а за ним серой лентой с вываленным на сторону из раскрытой пасти, будто красным лоскутом, длинным языком стелется Соболь.

Вот сто шагов до полковника…

Вот пятьдесят…

Вот тридцать…

— Не осадить Орлика! — вырвалось у ребят.

— Пронесёт! — волнуются трактористы.

Закусив левый ус, молчит отец — Третий Харитон.

— Осадит… — наблюдая за всадником, уверенно сказал Василий Андреевич и опустил поднятую руку.

В пяти шагах от военкома на всём скаку конь вздыбился, потом как вкопанный встал на все четыре ноги, высоко вскинул голову, звонко фыркнул и, кося янтарными глазами, глядел на Соболя, который кубарем через голову катился впереди, не сумев остановиться так, как остановился на всём скаку он, Орлик.

— Осадил! — загудели ребята.

— Осадил! — удивились трактористы.

— Молодец! — только и сказал Василий Андреевич.

— А как же иначе? — подытожил отец и крутанул левый ус кверху, до самого глаза.

— Товарищ полковник! — приложив правую руку к головному убору и сжав натянутые поводья в левой руке, докладывал Четвёртый Харитон. — Допризывник Харитонов с конём Орликом и псом Соболем прибыл в ваше распоряжение!

— Добро, — ответил полковник, — спешитесь и сделайте проводку коню.

А на другом конце плаца командует Василий Андреевич:

— Вольно! Спешиться! Привести в порядок коней и себя!

— Я думал, что вы всем эскадроном на призыв прибыли, — рассуждал взволнованный полковник, крепко стиснул руку Василию Андреевичу, бывшему однополчанину по Отечественной войне. — Я бы их всех на Памир, на заставу «Семи героев» направил! Что ребята, что кони — надёжный замок для границы!

— На будущий год выполним ваше желание, — ответил польщённый похвалой Василий Андреевич. — А пока довольствуйтесь одним Харитоном Харитоновым. Разве не лих?

— Лих! Летит что сокол давеча на меня. Эх, думаю, растопчет, подомнёт под себя, не осадит вовремя. Но решил — ни с места. Ан нет, осадил коня, да как осадил. Чапаев — и только. А когда пройдёт пограничную подготовку, — воин, да ещё какой! А вот мой помощник… — полковник кивком головы показал на капитана, — говорит, что пора коня снять с вооружения армии.

— Ну что вы, товарищ полковник, это я так, иногда, в шутку, — покрывшись румянцем, смущённо ответил капитан.

— Гвардии старшина! — крикнул полковник Третьему Харитону, который вместе с сыном занимался проводкой Орлика.

— Я вас слушаю, товарищ полковник…

— Нет-нет, не надо ко мне, занимайтесь своим делом, только ответьте как танкист: когда мы спишем коня с вооружения армии?

— Когда не будет армии и не будет границ, товарищ полковник, — коротко ответил гвардии старшина.

— Слышали? — обратился военком к своему помощнику. — Это говорит не кто-нибудь, а говорит танкист, гвардии старшина, кавалер всех степеней ордена Славы Харитон Харитонович Харитонов.

— Ясно, товарищ полковник, — ответил капитан.

— А пёс, как его, Соболь, что ли, с ним, пожалуй, ни один волк не захочет познакомиться.

— Умён больно, только что не говорит. След держит, напорист, неутомим.

— Подучить как следует и в свободный поиск можно будет пускать, справится с любым нарушителем границы!

— Вполне, — соглашается Василий Андреевич. — Только злости в нём пока маловато.

— Я же и говорю, надо подучить как следует, — заключил полковник.

— Эх и задачу вы мне задали, Харитон Харитонович да Василий Андреевич, просто ума не приложу, как её решить, — взволнованно рассуждал военком, меряя крупными шагами свой кабинет от окна до двери, позванивая шпорами. — Вы понимаете: эскадрон могу отправить, полк могу отправить, дивизию отправлю. А кто мне даст вагон для одного коня? А? Кто даст?

— Задача… — почесал затылок Василий Андреевич.

— То-то и оно, — продолжил полковник. — Все понимают, что это важно, что это нужно, но как дойдёт дело до вагона и… остановка. Истомится парень-то, пока я его отправлю.

— О каком вагоне идёт речь, товарищ полковник? — спросил Харитон Харитонович, до сих пор молчавший, не принимавший участия в разговоре, погружённый в свои думы.

— Как о каком вагоне? — удивился военком. — А чем же я отправлю к месту службы вашего сына с конём и псом, как его, Соболем? А? Самолётом, что ли? А может быть, своим ходом, на коне?

— Так точно, товарищ полковник! Рядовой Харитон Харитонов, мой сын, согласно вашему предписанию, сутки тому назад на коне Орлике с псом Соболем отбыл к месту службы в Н-ский погранотряд на северо-западную границу.

— Что-о?! На гауптвахту вас обоих за такое усердие! На гауптвахту! Понятно?.. Капитан Иванов! — постучал в стенку военком. — Возьмите этого сорванца Харитонова с его конём и псом, как его, Соболем на контроль на всём пути следования!.. — А про себя подумал: «Молодчина, на тысячу вёрст по лесам да болотам один пустился — отличный пограничник будет!»

Ночь.

Белая северная ночь.

Пламя костра не даёт тени.

Лёгким туманом покрылась озёрная гладь.

Лёгким туманом покрылись приозёрные луга. А может быть, это не туман, а облака, уставшие ходить по небу, легли отдохнуть? Может быть.

В прибрежных кустах ольшаника крупные капли росы падают с листа на лист: кап-кап… В лугах скрипит коростель, да кузнечики бьют молоточками по ночной тишине. Бьют и бьют. Изредка звякнет уздой рыжий с белесоватой гривой и таким же белесоватым хвостом конь, отбиваясь от гнуса, вскинув морду с белой лысиной до самого храпа, с пуком пышной росистой травы в зубах. Конь звучно жуёт траву. Струйки зелёного сока стекают с его мягких бархатных губ.

Серый лохматый пёс устроился поближе к костру и щёлкает зубами, охотясь за комарами, а комары звенят и звенят, стараясь впиться в мокрый пятачок собачьего носа.

Ночь.

Белая северная ночь.

Пламя костра не даёт тени.

Млечный Путь белесоватой дорогой разделил пополам небосвод. Мириады звёзд плывут по Млечному Пути под охраной Большой Медведицы.

А у костра под охраной пса сидит воин в зелёной фуражке, с зелёными погонами рядового. Облокотившись о седло, с развёрнутым планшетом в руках, воин сверяет пройденный путь с маршрутом, проложенным красной пунктирной линией на карте.

Вот он закрыл планшет. Окликнул коня. Конь отозвался коротким, лёгким, чуть слышным ржанием. Погладил пса, приказав: «Охранять». Подбросил в костёр дров и лёг, положив голову на лоснящуюся выемку седла. Рядом слева вплотную к себе придвинул шашку и, обхватив правой рукой холодный эфес, задремал. А потом уснул.

Ночь.

Белая северная ночь.

Пламя костра не даёт тени.

Спит Четвёртый Харитон беспечным богатырским сном, будто запорожец после победного сражения…

«Гав-га-ав!» — громко залаял Соболь и, вздыбив шерсть на загривке, с злобным рычанием бросился к воде.

— Взять! — крикнул Харитон, в мгновение ока вскочивши на ноги.

Но пёс уже спокойно стоял у самого уреза воды, опустил вздыбленную шерсть и, чуть взвизгивая, виновато вилял хвостом. А у камыша в тёмной, будто чай, озёрной воде бултыхалась огромная рыбина, отсвечивая золотым боком. Ивовое удилище, воткнутое под углом в берег, то сгибалось дугой, бороздя воду, то выпрямлялось, и гудела натянутая леска, будто тетива лука.

— Молодец! — бросил, подходя, Харитон Соболю и ухватился за удилище… — Ух ты, какая! — крепко прижимая к груди здоровенную голову щуки, хвост которой свесился ниже колен, рассуждал парень, выходя из озера, отфыркиваясь от воды, стекавшей по его лицу с головы и фуражки. — Чуть не утопила.

Сзади шлёпал Соболь. Пёс бросился спасать хозяина в тот момент, когда Харитон сунулся в воду, чтобы не упустить добычу.

— Хватит тебе рвать сети да отрывать блёсны у рыбаков, — и опустил на траву черноспинное золотобрюхое чудовище.

Щука перевернулась с боку на бок, раскрыв зубастую пасть, и только тут заметил Харитон две блесны, висящие на нижней челюсти рыбины. Одна блесна ржавая, другая светлая, чистая с обрывком лески.

Соболь пару раз брехнул на щуку, подскочив к ней довольно близко, но то ли испугался её острых зубов, то ли решил, что не собачье дело заниматься рыбой, успокоился. Орлик совершенно равнодушен был к этому занятию хозяина, он спокойно стоял недалеко от костра, прикопытив левую заднюю ногу, и дремал — благо к утру исчез гнус.

— Делу время, потехе час, друзья, — говорит Харитон, затягивая подпругу седла на Орлике. — Отдохнули и в путь. А путь наш далёк. Ох, как далёк! Озёр одних более тысячи на пути, а рек да ручьёв — и счёту нет. (Орлик нетерпеливо роет копытом землю.) Вчера ещё маху дали — упёрлись в середину озера, а надо было обойти его слева. А Василий Андреевич умён: посоветовал взять с собой рыболовные снасти. Правда, Соболь? Теперь у нас с тобой всегда свежая рыба будет. (Трудно Соболю понять, что у него спрашивает хозяин, но на всякий случай пёс гавкнул.) Вот видишь, и ты согласен со мной, — смеётся Харитон. — Однако пора.

Поставив ногу в стремя и чуть коснувшись левой рукой холки коня, Харитон влетел в седло. «Доброго пути тебе, воин», — выглянув из-за леса, напутствовало солнце.

Взгорье.

Сухмень.

Белоус.

Кое-где — раскидистые берёзы.

Под самой раскидистой берёзой, что опустила плакучие, что мётлы, ветви до самой земли, небольшой односкатный шалаш, крытый еловой корой.

Перед шалашом чуть дымит костёр тлеющей головешкой.

На сухмени, на траве белоусе разлеглось на отдых стадо чёрно-пёстрых коров. В лощине, что ближе к озеру, пасётся Орлик. Соболь улёгся в самую густую тень с северной стороны берёзы, перекинул на сторону через зубы раскрытой пасти длинный красный язык и знай хахает: «ха… ха… ха…» Жарко. Поспать некогда: хахает и хахает.

…Харитон рассмеялся, прервав рассуждения пастуха о достоинствах чёрно-пёстрых коров новой породы, что вывели её вологодцы совсем недавно.

— А ты чего смеёшься, парень? — обиделся пастух. — Я же тебе правду говорю, корова такой породы даёт по пять с лишним тысяч литров молока в год. Поищи ещё где таких коров. Вряд ли найдёшь.

— Да я не над коровами смеюсь, дядя Егор. Я над Соболем, глядите, как он хахает.

— Жарко, вот и хахает.

Харитон рассмеялся пуще прежнего.

— Да ты что, парень, в уме ли?

Харитон не унимается. Смеётся и смеётся, схватившись за живот. Пастух не на шутку испугался.

— Вы знаете, дядя Егор, — подавив смех, продолжал Харитон, — если бы человек, как и собака, тоже не потел, а всё лишнее тепло отдавал через язык, то в жару все бы люди ходили с высунутыми языками и тоже хахали… Ведь правда? Вот я над чем смеюсь…

— Ну и придумал же ты, парень, как тебя, Харитон, что ли? — Глаза старика сузились и затерялись в седой щетине бровей.

И закатился пастух таким громким, заразительным смехом, что Соболь перестал хахать, коровы прекратили жвачку и Орлик, оторвавшись от травы, навострил уши в сторону костра.

— Эх, насмешил ты меня, парень, аж слезу прошибло, — обтирая усы и бороду рукавом гимнастёрки, ворчал старик. — Только когда будешь нести службу на границе, то поменьше занимайся разным хаханьем, а то, не ровён час, шпиона или диверсанта какого-нибудь прохахаешь.

— Ну что вы, дядя Егор, граница есть граница.

— Граница, — продолжал пастух, — в том-то и дело, что граница. Раз, помню, ходил я младшим наряда…

— А разве вы тоже служили на границе? — прервал Харитон старика.

— Кабы не служил, не рассказывал. Так вот, ходил я младшим погранотряда, а дело было в Каракумах. Местность такая, что, кажется, и придумать хуже нельзя. Один песок. Глянешь, аж тошнит… Вот какая эта местность. В глазах желтеет от этого песка. Ни тебе дерева, ни тебе кустика. Травинки и той ни одной нет. Песок, да и только. То спокойно лежит этот песок, а то, как волны на воде, перекатывается под ветром. Ветер замрёт, и песок тоже замрёт, и лежит этими волнами — барханами они называются. Движемся вдоль границы. Старший впереди, я чуть сзади. Кони по колени в этом песке, будто по снегу, идут. Куда ни глянь — ни одной живой души. Ну какой тут, думаю, нарушитель границы, кого понесёт по этой погибели — по пустыни, значит. И смех меня разобрал, вроде как тебя, ни с того ни с сего. Молод я тогда был не только годами, а и службой пограничной молод. Смекалки пограничника не было во мне. А как глянул на старшего — он уже спешился и коня уложил. Я мигом проделал то же самое и ползу к старшему по его приказанию.

«Видишь?» — спрашивает он, указав на гребень бархана, что от нас шагах в пятидесяти.

«Вижу», — отвечаю.

«Что видишь?»

«Бархан».

«Гляди лучше».

Глянул и опять ничего не вижу. А старший винтовку на изготовку взял и мне приказал сделать то же самое.

«Гляди, гребень-то бархана то посыплет песком, то опять замрёт», — показывает мне старший.

«Вижу, — отвечаю я, — суслик, наверно, в нём барахтается».

«Держи на прицеле!» — приказал мне старший, а сам пополз к этому бархану.

Вот вижу я, подполз он к бархану, вскочил на ноги, вскинул винтовку и кричит:

«Выходи!»

Никто не выходит из этого песка.

«Выходи, стрелять буду!»

И вдруг, что ты думаешь, рассыпается бархан и из песка показывается человеческая голова.

«Встать! Руки вверх!» — командует старший.

Харитон слушает, широко раскрыв глаза.

— Обыскали мы этого нарушителя, — продолжал пастух — связали. Спрашиваем:

«Сколько вас тут?»

«Одна человек, — отвечает нарушитель, не глядя нам в глаза. — Верблюд заблудился, верблюд искал».

В тот раз мы со старшим наряда четырёх нарушителей из барханов, будто тетеревов из-под снега, из лунок, вытащили.

— Дядя Егор, а кто они были, эти нарушители: шпионы, диверсанты?

— А кто их знает, разве всех упомнишь, коих мне довелось повидать за свою службу. Это было в первые годы Советской власти. А в ту пору много врагов было: и басмачи, и диверсанты, и шпионы, и контрабандисты. Правда, и сейчас этих нарушителей, наверно, хватает. Только они теперь похитрее, половчее. Ну, да и наш пограничник тоже посмекалистей стал. А рассказал я тебе это к тому, что ты на границу едешь. А граница, брат, — граница. Там не до хаханья. Э-э! Заговорился я с тобой, парень, — глянул на солнце пастух. — Стадо-то поднимать надо. — И старик схватился за трубу.

Труба у пастуха красивая, лёгкая. Высверленная из липового дерева. На одном конце с широким раструбом, сплетённым из берёсты. Настоящая пастушья труба. Такая труба не чета владимирскому пастушьему рожку. Такую трубу, когда на ней играют, на много вёрст слышно. Попробуй-ка управлять стадом на рожке, когда оно разбредётся по непроходимым лесам да болотам, или зверя отпугнуть, далеко ли этот рожок слышно? Труба — другое дело. Заиграет пастух на трубе — стадо повеселеет. Голос начинает животина животине подавать, к дому поворачивать. Зверь заслышит и наутёк — подальше от такой музыки…

Вскинул пастух трубу кверху берестяным раструбом, приложил другой её конец к губам и заиграл. Труба заговорила будто человеческим голосом, так нежно, ласково: «По-ды-ма-йся! Поды-ма-йсь! Поды-ма-йсь!»

Стадо, бросив жвачку, начало подниматься.

Харитон засмеялся.

— Ты чего, парень, опять? — бросив играть, спросил Егор.

— Я над коровами смеюсь, гляньте, как они смешно поднимаются.

— Как смешно? — встревожился старик.

— Да они сначала на задние ноги встанут, а потом на передние. Кони куда красивее: поначалу передом вскинутся, а потом зад поднимают.

— А, вот ты о чём, — успокоился пастух. — Всякая животина по-своему лёжку покидает. Заяц, к примеру, кряду на все четыре лапы вскакивает. — А про себя подумал: «Наблюдательный парнишка».

Старик глянул, чуть улыбнувшись, на Харитона, вскинул трубу в небо и опять заиграл.

Из берестяного раструба, а может быть, из сердца пастуха льётся звучная мелодия, и слушают эту песню без слов все одиннадцать миллионов гектаров вологодских лесов, тысяча озёр, тысячи рек и ручьёв, слушают поля и луга, слушают люди земли вологодской.

Егор твёрдо стоит на земле на расставленных в стороны ногах. Чуть вздрагивает его седая борода, да топорщатся усы на обращённом к небу лице. А песня льётся, и льётся, и летит с этого взгорья в синь лесов и озёр, в зелень полей и лугов.

Ещё твёрже, чем Егор, стоит на земле Харитон, слушая нехитрую музыку.

Песня перенесла Харитона в далёкие времена, когда, может быть, по этому взгорью, по большаку двинулись на «великий ратный подвиг» вологодские богатыри — ратные люди боевых дружин, что первыми на Руси отозвались на клич Козьмы Минина и Дмитрия Пожарского в 1612 году, когда над родиной нависла смертельная опасность. Два века спустя, в 1812 году, по этому же взгорью, по этому большаку от лугов и пашен шли ополченцы-вологжане громить наполеоновские полчища. А ещё веком позже, в 1918 году, по этой же земле шли вологодские коммунисты, чтобы на станции Плесецкой преградить путь интервентам, рвавшимся с Севера к сердцу молодой Советской Республики…

А пастух играл и играл на трубе из липового дерева с берестяным раструбом на конце…

— Ну как, хороша? — спрашивает Егор с довольной улыбкой на лице, видя, с каким аппетитом Харитон хлебает уху.

— Хороша! — не отрываясь от еды, отвечает Харитон.

— Коли хороша, то при случае так и вари. Половина котелка рыбы, другая половина котелка воды. Да клади рыбу в котелок, когда вода закипит. Чтобы рыба не прела, аромат не теряла…

— Дядя Егор, расскажите ещё, как вы с басмачами бились, — прервав пастуха, просит Харитон.

— Я уже тебе говорил, что в ту пору на границах среднеазиатских республик было очень тревожно. То тут, то там почти каждый день банды нарушали границу. Бесчинствовали в кишлаках: грабили, убивали людей. Нападали на пограничные заставы.

— Даже на заставы? — удивился Харитон. — А банды большие?

— Да разные. Где десятки сабель, где сотня сабель, а были банды и по четыреста сабель… Всех операций не упомнишь, в коих мне приходилось бывать, а одна схватка с басмачами так и стоит перед глазами до сих пор, будто вчера это было.

— Чем же она вам запомнилась? — не терпится Харитону.

— А тем, парень, запомнилась, что в этой схватке потерял я своего друга.

— Как же всё это было? Расскажите.

— А ты слушай, да не перебивай, — вздохнул старик. — Раз начал рассказывать, то расскажу.

Поправив в костре головешки и глянув на солнце, он продолжал:

— Было это к концу второго года моей службы на границе. Я уже ходил старшим пограничного наряда. А это не шутка. Да и научился за это время многому. Как-никак, а круглые сутки в боевой обстановке. Поневоле научишься. В следах стал разбираться в этих песках. Человек ли оставил след, зверь ли какой или животина — различу. Даже когда оставлен след — и то различу. Повадки нарушителей усвоил. Стрелять из винтовки на всём скаку или рубить клинком тоже выучился. А что касается силы, лихости да сноровки — этого не занимать. Уж такой уродился, наверное.

Летний денёк, помню, был.

Тихо.

Солнце печёт.

Жара.

К вечеру ветерок погнал по низу песок, вроде как у нас позёмка по снегу стелется, так и песок по песку стелется. Плохой признак. «Быть бурану», — решили мы. А непогоду любой нарушитель ждёт. Потому как в непогоду легче пройти незамеченным. Начальник заставы усилил наряды. Получив приказ, выступил я на охрану границы в тот вечер не вдвоём, как обычно, а втроём: я, постоянный мой младший наряда, он же мой друг, Николай Нечитайло, родом из Запорожья, и приданный для усиления туркмен Сулейман. Что тот, что другой лихие воины были. Стрелять ли, рубить ли, преследовать ли нарушителей — устали не знали…

Из-за берёзового перелеска донеслись девичьи голоса. Старик замолчал. Прислушался. Недовольная гримаса передёрнула его щетинистое лицо.

— Ну, а дальше что? — торопил Харитон.

— Дальше-то… — Пастух всё ещё вслушивался в девичьи голоса. — Как и следовало ожидать, басмачи воспользовались непогодой. Нарушили границу. Мы по следу. Нагнали. Банда в десять сабель. Они заметили нас, обстреляли. Мы ответили залпом и сняли троих. И не раздумывая, с ходу врубились в банду. Их стало семь, нас трое. Но как рубились Николай и Сулейман!.. Через какие-то минуты и их только трое осталось.

«Молодцы! Добивай!» — кричу я.

А как глянул — за Николаем гонится басмач. А он, Николай, не видит, не оглянется назад: так увлёкся скачущим от него бандитом. Я на выручку… Но мой клинок позже коснулся шеи басмача, чем клинок басмача головы Николая… Как я сплоховал тогда…

— Дядя Егор, а в войну, — спрашивает Харитон, — а в Отечественную войну вы тоже в пограничных войсках служили?

— Нет. В пехоте. С автоматом от Москвы до Берлина прошёл.

— А в каком звании?

— Как в каком звании? — удивился Егор. — В звании солдата. Солдат — великое звание…

Из-за берёзового перелеска показались и вскоре подошли к костру три девушки в синих комбинезонах.

— Здравствуйте, дядя Егор.

— Здравствуйте, красавицы. Это наши механизаторы, — пояснил пастух Харитону, — да вот с утра мучаются — никак не могут завести мотор. Дело-то вроде бы не девичье…

Девчата покраснели, смущённо глядя на Харитона и позвякивающего удилами Орлика.

Харитон, ни слова не говоря, вскочил на коня, дал шпоры. На всём скаку ловко подхватил одну из девушек, не успевшую даже крикнуть, вскинул в седло и понёсся по взгорью, по сухмени, по траве белоусу к берёзовому перелеску.

— Ой! — вскрикнули оставшиеся девушки.

— Ловок! Ну и ловок, сорвиголова, — почёсывая затылок, хохотал старик, любуясь всадником…

Через полчаса за берёзовым перелеском, тарахтел трактор и раскатисто смеялись девчата.

Пастух играл на трубе, вскинутой к небу, — веселил разбредшееся по лесу за взгорьем своё чёрно-пёстрое стадо.

Давно миновала земля вологодская с сосново-еловыми лесами и берёзовыми перелесками, полями и полянками, озёрами и реками. С заливными лугами и чащами. С рожью в рост человека, с пшеницей по грудь, да по пояс ячменями и овсами, и зелёными-зелёными в васильковом цвету льняными делянками. С рокотом тракторов и комбайнов в полях и рёвом машин-лесовозов в лесах.

Земля вологодская — родина красного клевера и травы тимофеевки.

Долго будет помнить, да и забудет ли когда Харитон свои родные места. Да и есть ли человек на земле, который может забыть тот порог, который переступил в первый раз, ту тропку или ступеньку крыльца, по которой сделал свой первый шаг. Тот дом или комнату, будь это в деревне или в городе, где он произнёс своё первое слово не совсем ещё ясно: м-ам-ма!

Нет, не забудет Харитон своих «Вешних вод». Не забудет реки Ужурги, где в летние дни он с утра до вечера не выходил из воды, купался, пока не посинеет, с такими же, как и он, ребятишками и отогревался вместе с ними на Лавном камне, что стоит посередине реки, будто русская печь, отшлифованный до блеска животами ребят.

Не забудет ни новой, ни старой мельницы на речке Павеньге с пудовыми щуками в омутах и шустрыми хариусами на быстринах и перекатах. Не забудет окрестных лесов с ягодами — черникой, брусникой, морошкой. Да с грибами груздями, рыжиками, подберёзовиками, волнушками и белянками.

Не забудет поле, вспаханное им вместе с Силой, Востроглазом и Тонкослухом.

Не забудет Овсяной полянки. Той полянки, которая сделала его пахарем. Не забудет своих друзей — немного озорных и отчаянных следопытов.

— Стой, Орлик, — остановил коня Харитон, прервав свои мысли, — кажется, мы не на шутку заблудились. — С волнением, удивлением и досадой глядя на место своего сегодняшнего ночлега под раскидистой елью, куда к полудню снова выехал он. — Кружим, будто заяц на гону. Срамота, да и только. — И, вооружившись компасом и картой, в который раз за третьи сутки начал определять своё место нахождения.

А кругом лес. И нет этому лесу ни конца ни края. Редко где пробьётся солнышко сквозь обнявшиеся друг с другом густые тёмно-зелёные вершины елей. Кое-где из густой высокой травы и разросшихся папоротников по грудь лошади торчат старые, чёрные пни да ощерившиеся сломанными и тоже чёрными корнями выскори поваленных ветром великанов.

Тишина. Лишь изредка прокричит, пролетая над лесом, неприветливое вороньё да жалобно проплачет чёрный дятел — желна, нагоняя страх и тоску. И опять тишина. Ни дорог, ни тропинок. Даже свежепримятой травы и той нет.

А виноват сам. Да Харитон никого и не винил в том, что он третьи сутки не может выбраться из леса. Три дня назад, обедая в колхозной чайной соседней области с Вологодской, Харитон спросил трактористов, которые обступили его, любуясь Орликом, как лучше доехать до «Золотых столбов».

— Шпарь по большаку, и на таком скакуне к вечеру примчишь, — посоветовал один.

— Можно и по зимнику, вёрст на пятнадцать, а то и двадцать ближе, — сказал другой, — только проедешь ли летом-то: по пути болото большое, объезжать надо, не заблудился бы.

Вот это «не заблудился бы» — и вскружило голову парню.

Харитон только бровью повёл. «Леса нам не заказаны, видели древо всякое» — говорило выражение его лица и вздёрнутая бровь. Вскочил на коня и тронулся к «Золотым столбам» по зимнику. И вот теперь третий день кружит между болот, топей и согр в лесу непроходимом, и когда выберется из этого леса, да и выберется ли — неизвестно.

Хорошо, что как ни отказывался, но взял настоятельно предложенный пастухом Егором мешочек сушёного ерша. «Бери, бери не разговаривай, — ворчал старик, — этот харч весу не имеет, к тому же не портится, а горсть кинешь в котелок, вскипятишь, вот тебе и еда, в дороге всякое бывает». С какой благодарностью вспоминал теперь Харитон пастуха, хлебая ершовую уху.

Под доброе напутствие трактористов тронулся Харитон от колхозной чайной к «Золотым столбам». Медленным шагом проехал весь посёлок из конца в конец, любуясь ладно построенными добротными домами колхозников, с резными наличниками на окнах и застеклёнными верандами, с телеантеннами почти у каждого дома и крашеными заборчиками из штакетника — палисадников. Полуденное солнце играло в окнах домов, и казалось ему, что дома этими окнами или приветствуют его или тоже, как и трактористы, желают доброго пути.

— Хозяева живут, — только и молвил Харитон, когда миновал посёлок.

За посёлком раскинулись поля с озимыми и яровыми хлебами. И тянутся до самого леса, где начинается зимник к «Золотым столбам». Рожь и ячмень, вытянувшись в полную дудку, но ещё не выбросившие колоса, а овёс, не кинувшийся на брунь, на ветру переливались тёмно-зелёными волнами перед глазами Харитона и веселили душу молодого пахаря.

Харитон остановил коня — любуется.

— Пахари живут, — улыбнулся парень, глянул на солнце и пустил Орлика рысью по полевой укатанной дороге.

За берёзовым перелеском открылось паровое поле. Сначала Харитон увидел два молчавших трактора недалеко от дороги, а потом и их хозяев — трактористов, сидевших на месте, отдыхавших после обеда.

— Здорово, служба! — крикнули трактористы, раньше чем успел поздороваться с ними Харитон. — Приворачивай покурить.

— Некурящий, да и времени нет.

— Давай, давай подъезжай. Куда путь держишь? Харитон подъехал.

— Пока в «Золотые столбы», а там видно будет.

— Военная тайна, — засмеялись пахари.

Харитон промолчал.

Трактористы молодые, здоровые, загорелые парни. На вид лет двадцати — двадцати двух и, как решил Харитон, уже служившие в армии, так как на одном из них была танкистская фуражка, и на голове другого пилотка.

— Зимником хочешь пробраться? — спросил тот, что в танкистской фуражке.

— Зимником, — ответил Харитон.

— Не советую, через болото не проедешь, а объезжать будешь — заблудишься.

— Искра у твоей машины в копыта уйдёт, — сострил тракторист в пилотке.

Неуместная острота за живое задела Харитона. Не выдержал:

— Глядите, чтобы в вашем тракторе искра в гусеницу не ушла.

— Ишь ты, он об искре понятие имеет и даже о гусенице.

— Брось, Иван, дурачиться, — оборвал своего приятеля тракторист в танкистской фуражке, — тут дело серьёзное, а ты зубы скалишь.

Харитон вскипел. Соскочил с коня.

— Которая ваша машина?

— А вот та, что поближе к нам. Искру поискать хочешь или гусеницу? — не переставал зубоскалить тракторист.

Харитон подбежал к трактору, вскочил на сиденье, взялся за руль, дал газ и пошёл… и пошёл… и сделал круг по загону. Подъехал, остановил трактор. Выключил мотор.

— Вот вам и искра, вот вам и гусеница, и пашете вы, товарищ тракторист, неважно. Зачем столько глины навыворачивали? Лемеха приподнять надо, — заключил Харитон.

— Извини, парень, как тебя звать, не знаю, — смущённо говорил тракторист, сняв с головы пилотку. — Я просто подурачиться хотел. Но неудачно получилось. А насчёт зимника Василий правду говорит. Не проедешь. Ехал бы лучше большаком. Прямая всегда на кривую выведет. А на шутку не обижайся. Мы ведь тоже вчерашние солдаты.

Но не внял Харитон совету и этих трактористов.

После проливного дождя очистилось небо и вечерняя заря через вырубки и гари лиловым полымем залила обширное лесное болото. Бело-розовой чашей с низенькими сосёнками и такими же низенькими берёзками, окаймлённое со всех сторон хвойным лесом, раскинулось оно перед Харитоном в не виданном им наряде.

Остановил Харитон коня у кромки болота и как зачарованный глядел и глядел, не отрывая глаз.

На болотных былинках, на иголках сосёнок, на зубцах берёзовых листьев, на янтарной морошке, на краснеющей клюкве и начавшей темнеть голубике на бело-розовом мху дождевые капли мириадами маленьких солнц чуть дрожали, светились всеми цветами радуги. А напротив и совсем недалеко от Харитона на одной ноге, вытянув длинную шею, подняв голову и не шевелясь, стояла розовая от зари белая цапля. Из леса вышел тёмно-бурый лось-великан и, почуяв человека, бросился в болото, и, попав в полымя зари, стал тёмно-алым с ярко-рубиновыми глазами. Тёмно-алый лось бежал по болоту размашистой рысью, утопая по колени в болотной жиже то алыми, то розовыми веерами брызг, вылетавших из-под его широких копыт. Откуда-то из-за леса с высоты розовым камнем с шумом и треском шлёпнулся в болото чирок-тресунок. Шлёпнулся и замер.

— Какая красота! — вздохнул Харитон.

Соболь бросился вдогонку за горностаем по зимнику — по зимней дороге через болото, но провалился в трясину.

«Не проехать, — подумал Харитон, — трактористы были правы».

Заря потухла.

Алое полымя ушло через вырубки и гари туда, где спряталось на покой солнце. На болоте местами появились облачка тумана. Закрякали утки, засвистели утята. Закурлыкали журавли, тоскливо закричала белая цапля: «А! А! А!»

В лесу жалобно, по-кошачьи промяукал, а потом захохотал филин.

Жуть.

Мурашки заходили по спине Харитона.

— О-го-го! — крикнул он, но даже эхо не отозвалось парню. — Вернуться? Нет… Завтра обойду болото, — решил Харитон.

С восходом солнца, а восхода солнца пришлось ждать недолго, так как не успела потухнуть вечерняя заря, как занялась утренняя, Харитон двинулся в путь.

— Ну, ребята, поехали, — и потрепал по крутой шее Орлика и погладил лобастого Соболя. — Время не ждёт.

Харитон решил обойти болото справа, держаться поближе к болоту, но с первых же шагов Орлик начал проваливаться по колени в приболотной, поросшей травой и мелким кустарником тряской земле. Пришлось отступить далеко в лес до плотной земли. Но ехать на коне в густом лесу без дороги и тропинок — трудно. То на пути лежит сваленное дерево, то непроходимая чащоба, то целые делянки бурелома, то трясина, то непредвиденные болотца, то заросли малинника и крапивы. Всё это надо обходить, объезжать…

Солнце свернуло с полудня, но Харитон так и не встретил ни тропинки, ни дороги.

Объехал ли болото, да и где теперь оно, тоже не знал Харитон.

Лес и лес. Буреломы да чащобы непроходимые. К вечеру так умаялся Харитон и так умаял Орлика, что, увидев раскидистую ель на сухом месте, решил ночевать. Да и не было другого выхода.

— Ладно. Утро вечера мудренее, — рассёдлывая Орлика, подбадривал себя Харитон.

Наутро, наметив по компасу и карте маршрут, опять стал продвигаться. Надо же выбраться из леса…

— Стой, Орлик! — остановил коня Харитон. — Кажется, мы не на шутку заблудились. Срамота да и только. А ещё следопыт, будущий пограничник, — досадовал на себя Харитон. — Думай, пограничник, — сказал сам себе Харитон, — а то пропадёшь ни за понюх табаку, как говорит Ковча. Стой, стой, стой, — ударил себя ладонью по лбу Харитон…

И вспомнил Харитон, что как-то говорил Ковча: «Как это можно с конём заблудиться в лесу. Ни в жизнь не заблудишься. Дай коню волю, и всё, не мешай ему, и только. И конь на дорогу вывезет. Слух-то у коня какой, да и соображенье тоже».

Орлик вначале растерялся, не чувствуя поводьев, даже остановился, сделав несколько шагов и скосив глаз, глянул на хозяина через плечо, как бы спрашивая: куда, мол, идти — но Харитон подбодрил коня, похлопав по шее, приговаривая:

— Давай, давай, дружок, торопись, эва солнце-то где, не ночевать же нам опять под этой ёлкой.

И Орлик пошёл смело и уверенно, беспрерывно прядая ушами.

И, как показалось Харитону, да так и было на самом деле, Орлик выбирал более проходимые места, лучше и ловчее обходил буреломы и заросли. И всё торопился и торопился. Идёт, идёт, остановится, послушает и опять вперёд.

— Торопись, торопись, дружок, — подбадривал коня повеселевший Харитон.

Соболю, наверное, надоело кружение по лесу, он бежал сзади с высунутым языком.

Харитон едет. Но и солнце не стоит на месте — всё ниже и ниже. А ни дороги, ни тропинки как не было, так и нет…

Но вот Орлик остановился, навострил вперёд уши и громко заржал. Умолк. Послушал и опять проржал, и ещё быстрее пошёл по лесу. А лес всё реже и реже. Хвойный лес сменился смешанным, а вскоре и вовсе пошло одно чернолесье и, чего совсем не ожидал Харитон, дорога. Самая настоящая наезженная дорога…

Как на катапульте, выбросился из седла Харитон, обхватил коня за шею и начал целовать его в бархатистые нежные губы.

— Теперь хоть вправо, хоть влево пойдёшь, а дорога к жилью выведет — так или нет, Соболь? — радовался парень. И пустился вокруг коня в такой пляс, что любо было поглядеть со стороны.

Но никаких зрителей, кроме Орлика и Соболя, не было.

Соболь лежал на траве и непонимающими глазами следил за хозяином, а Орлик ловко срывал и с аппетитом жевал придорожный белый клевер.

— О-го-го! — радостно прокричал Харитон, окончив пляс, обтирая со лба пот. — О-го-го!

— О-о-о!.. — донеслось из-за берёзового перелеска в несколько голосов кряду. — О-о-о!

— Соболь, вперёд! — крикнул Харитон и, ведя коня в поводу, начал пробираться через березняк.

А голоса всё ближе и ближе и уже не «О-о-о», а «О-го-го!» отчётливо слышит Харитон, и говор, и смех.

Когда Харитон вышел из перелеска, перед ним открылась необозримая водная гладь, вызолоченная вечерней зарёй.

То ли озеро, то ли море, трудно понять. На берегу у костра стояли человек шесть рыбаков, и каждый по-своему что-то кричал, завидя воина:

— Давай, давай, пропащий!

— Нашёлся, нашёлся!

— Здорово, воин!

— Заблудился, — смущённо ответил Харитон, подойдя к рыбакам.

— Где же заблудился, коли на дорогу вышел. Поблудил немножко — это другое дело, — стараясь подбодрить Харитона, сказал, заглушив своим голосом все голоса, крепкий пожилой рыбак с седеющей бородой на загорелом лице. — В наших лесах это с каждым может случиться. Харитонов, если не ошибаюсь?

— Так точно, Харитонов. А вам откуда известна моя фамилия? — в свою очередь, спросил справившийся с волнением Харитон.

— Как же не быть известной твоей фамилии, коли ты ещё позавчера из «Коммунизма» выехал, а в «Золотых столбах» до сих пор тебя нет. Вот и забеспокоились и власти и народ. Завтра должны были поднять людей трёх районов на розыск.

— Как нехорошо получилось, — опять смутился Харитон.

— А чего тут плохого? Сейчас сообщим в район, что воин Харитон Харитонович в полном здравии и следует к своему месту назначения, — и захохотал, любуясь воином, а за ним захохотали все остальные рыбаки, радуясь за благополучие Харитона. — Ладно, ребята, — прервав хохот, заговорил тот же рыбак. Он оказался бригадиром рыболовецкой бригады, Александром Михайловичем. — Соловья баснями не кормят, давайте-ка отдадим должное нашему воину. Проголодался, наверное, да и устал, — и по-отечески, как-то тепло, потрепал Харитона по плечу.

— Проголодаться не проголодался, а поем с удовольствием, — ответил Харитон, — только раньше коня управлю да Соболя накормлю.

«Воин», — подумал бригадир. И вспомнил свою пограничную службу. Свою молодость.

Пока Харитон «управлял» коня: расседлал, обтёр вспотевшую шею и грудь, отвёл на хорошую траву да накормил Соболя, рыбаки приготовили ужин.

Бригадир усадил Харитона на своё место посредине стола, сам сел рядом. Первая миска с дымящейся ухой тоже была подана ему, Харитону. Гость есть гость — старый народный порядок. Учить этому никого не надо.

— И всю дорогу один путешествуешь? — спросил Харитона рыбак в матросской тельняшке, парень лет двадцати трёх, с выцветшими и без того светлыми волосами, загорелым веснушчатым лицом, толстой шеей и широкой, как показалось Харитону, метра полтора в обхвате, грудью и голубыми добрыми глазами.

— Почему один? Всю дорогу втроём пробирались.

— С кем? — переглянулись рыбаки.

— Я, Орлик и Соболь, — серьёзно ответил Харитон.

— Силён! — засмеялся рыбак в тельняшке.

За ним засмеялись остальные рыбаки. Харитон тоже засмеялся. Громкий хохот эхом оттолкнулся от березняка и полетел по озёрной, ещё золотящейся от зари водной глади.

Бригадир не выдержал и опять ласково потрепал Харитона по плечу.

— А скажите, — спохватился Харитон, положив ложку, — до «Золотых столбов» я проеду отсюда?

Опять добрая усмешка на лицах рыбаков.

— До «Золотых столбов» отсюда проехать можно, товарищ Харитонов, — серьёзно ответил бригадир, — только надобности в этом нет никакой.

— Почему? — удивился Харитон.

— Да потому, — продолжал бригадир, — что отсюда до Н-ского погранотряда, куда ты следуешь, гораздо ближе, чем до «Золотых столбов».

— Это так я заблудился? — заволновался Харитон.

— Не заблудился, а путь скоротал. Ешь лучше, — успокаивал бригадир. — Два дня ходу осталось до отряда. Ешь. Вася! — крикнул Александр Михайлович рыбаку, исполнявшему сегодня вахту повара. — Неси-ка гостю печёного язя.

И Вася, тоже молодой ещё парень, чёрный как цыган, облачённый в белую куртку и белый передник, принёс на деревянной доске обёрнутого лопуховыми листьями здоровенного язя, запечённого в горячей золе. В продухи листьев от язя шёл ароматный горячий пар.

— Ну, а кто тебя обмундировал? — спросил тот же рыбак в тельняшке, не спускавший всё время глаз с Харитона.

— Что, что? — не понял Харитон.

— Где форму военную получил?

— А я нигде её не получал. Василий Андреевич старую дал. Как же, говорит, сопровождать коня на заставу без формы?

— Кто такой Василий Андреевич? — спросил кто-то из рыбаков.

— Это — заведующий конноспортивным клубом нашего колхоза «Вешние воды». Пограничник бывший. А полковник Кремнёв сказал, что правильно сделал, раз на коне, то должен быть в форме.

— Как фамилия полковника? — заволновался бригадир.

— Кремнёв, наш военком. Тоже бывший пограничник.

— Пограничник, говоришь, а звать как?

— Фёдор Иванович, — гордясь военкомом, отвечал Харитон, в то же время удивляясь, как бригадир не знает полковника Кремнёва, — высокий, стройный, только волосы у него уже поседели. Да шрам на левом виске от фашистской пули. Он всю войну на фронте был…

— Стой, стой, парень, — вскочил бригадир из-за стола, — обожди.

Все рыбаки прекратили ужин, вопросительно уставив глаза на бригадира.

— Фёдор Иванович! Значит, жив Фёдор Иванович! Эх, какую ты мне весть принёс, Харитонов! — смеялся бригадир, вытирая слёзы радости, навернувшиеся на глаза. — Это же, друзья мои, политрук нашей пограничной заставы, когда мы на Западном Буте стояли в тысяча девятьсот сорок первом году. Я его на себе в укрытие вытащил, когда его ранило в голову. Да с тех пор и не слышал ничего о нём. Да, по правде говоря, и живым не считал.

Рыбаки повеселели и всё радовались вместе с бригадиром, что жив политрук пограничной заставы Фёдор Иванович Кремнёв.

— А что за человек был Фёдор Иванович! — всё ещё взволнованно говорил бригадир. — Политбеседу ли ведёт, глазом не моргнёшь — заслушаешься. Стрелять ли начнёт из пистолета, из винтовки, из пулемёта, поди попробуй, обстреляй его. И всё время с нами, с солдатами. Эх, и любили мы его. И друг и начальник — всё вместе в нём. Вот какой был Фёдор Иванович. Одним словом — комиссар. Жаль только, что недолго, всего с полгода, послужить с ним пришлось. Он прибыл к нам с какой-то кавалерийской заставы и месяца два всё в шпорах ходил: по коню скучал.

— Он и теперь в торжественные дни иногда шпоры надевает, — заметил Харитон, — а в дни призыва обязательно.

— А воин был какой, — продолжал бригадир, — целые сутки мы отбивали атаки батальона фашистов, который наступал на заставу под прикрытием артиллерийского огня. Отобьём — они опять лезут. Сколько их уложили, батюшки! Ну и у нас, конечно, потери были. Погиб начальник заставы, два пограничника. Командование заставой принял Кремнёв. Держимся, да ещё как. И вдруг немцы пошли в «психическую» атаку.

«Посмотрим, — говорит Кремнёв (это он мне говорит), — у кого нервы крепче. Они в «психическую» атаку идут, ну и мы дадим им «психическую». Я с ручным пулемётом лежал, а Фёдор Иванович за первого номера у станкового пулемёта заменил раненого пулемётчика. И когда немцы подошли совсем близко, Кремнёв выкатил пулемёт на открытое место и давай косить их. Ну, сами понимаете, как мы дрались, коли видим Фёдора Ивановича впереди. Отбили и эту «психическую» атаку. И остался ли кто жив из немцев — трудно сказать. Только вдруг автоматная очередь, и гляжу — сник Фёдор Иванович. Я к нему. Опять очередь. Я приметил и успокоил из пулемёта этого фашиста. А потом перевязал голову Фёдору Ивановичу и потащил его с поля боя.

С тех пор и не видал его. Да и не думал, что он выжил. Вот какой был наш Кремнёв… Потом уж я узнал, что за сутки боя наша застава уничтожила более четырёхсот солдат и офицеров противника…

Бригадир умолк и прохаживался вокруг стола. Молчали рыбаки. Нетронутый остывший запечённый язь лежал на деревянной доске посередине стола.

Ночной туман нехотя отрывался от озёрной глади. Где-то далеко-далеко утренняя заря золотила кучевые облака.

Рыбаки, бродя по колени и выше в воде, переговариваясь между собой, грузили в лодки невод. Бригадир помогал Харитону седлать коня. Рыбак в морской тельняшке стоял на берегу, глядел на озеро, на туман и декламировал стихи: