Пять или шесть — невелика разница. Съесть пять конфет или шесть — одинаково. Нырнуть пять раз или шесть — почти одно и то же. Но однажды злая необходимость разобраться — пять или шесть — стала трудным испытанием в моей жизни, хоть и видел я немало на своем веку, прошел войну, работаю на нелегком деле.

Невозможно утверждать, что в моем рассказе, довольно необыкновенном, нет вымысла. Подобное случается не часто. Но даже когда сказка — ложь, в ней всегда есть намек и добрым молодцам урок, по народной пословице. И я решил, домыслив то, чего не видел сам, передать эту историю читателям: в ней — намек недругам, что пытаются бесчеловечными способами, злобными происками навредить нашей стране, ни во грош не ставя жизнь своих людей. Есть в ней и урок добрым молодцам. А главное, в ней действует парень, которому пришлось весьма несладко, его я сперва возненавидел, а потом полюбил всей душой. И мне очень горько, что он потерял хорошего друга, милую девушку, погибшую из-за своего упрямства.

Все произошло возле белой тайги.

Есть на нашем севере малохоженные места, что в легендах называют белой тайгою. На десятки километров во все стороны раскинулся густющий березовый древостой, сплошной березняк. Пышные кроны плотно сомкнулись, и свет в такой чащобе зеленоватый.

Спокойно и таинственно.

Говорят, в белой тайге больше ничего не растет, кроме великанских берез. Я, правда, не заметил, мне было не до этого. И птицы, и звери будто избегают селиться там: они, наверное, страшатся однообразия беломраморных колонн-стволов. Колонны, колонны, колонны и плохо пропускающий солнце, монотонно шелестящий потолок. Под ногами — толстый слой каждый год опадающих листьев. В ручьях вода веснами сладкая от березового сока.

Много всяческих россказней, былей и небылиц можно услышать о белой тайге. И как-то в начале лета группа молодежи с машиностроительного завода решила провести отпуск в туристском походе — побродить в тех северных краях. Не мотаться же каждый год по затоптанным маршрутам Кавказа или чисто подметенного Крыма.

Затевалой похода был слесарь-сборщик Сережка Векшин, скуластый чернявый парень, выдумщик и весельчак. Как потом я узнал, его все в цехе любили, хотя каждую минуту от него только и жди какой-нибудь забавной каверзы. Глаза плутовские, с полуприщуром: правая бровь опущена, а левая приподнята. Перед походом он учудил — выточил большущую, килограммов на восемь, железную медаль и уговорил комсорга Зину Гулину торжественно вручить шлифовщику Васе Петряеву. Вася не успел и поскрести по привычке свою макушку, вечно взъерошенную, — ему на шею под аплодисменты и повесили эту медалищу. На ней изображены вперекрест спущенные рукава, а по окружности надпись: «Знатному бракоделу».

Я видел эту бляху. Она настолько уникальная, что Вася приладил ее над своей кроватью в общежитии и всем показывает. Браку, правда, стал делать гораздо меньше. А на Сережку не обиделся, поддержал затею — отправиться в белую тайгу — и добровольно взял на себя самые трудные обязанности завхоза и повара.

Комсорг Зина Гулина — ее все называют Зина-беленькая — тоже пошла. «Надо же кому-то доглядывать за вами, — сказала она. — Ведь у вас коммунистическая сознательность в самом зачаточном состоянии». Беленькой ее зовут в отличие от других Зин в цехе, она очень светло-русая: волосы, брови, ресницы, особенно на солнце, — точно пух новорожденного цыпленка. К тому же у нее маленький, вздернутый, задавашистый нос.

Из-за нее, как она сама мне сказала, согласился променять свою любимую байдарку на пешее хождение токарь Коля Шевелев, задумчивый толстяк-увалень, веснушчатый и потешный. Он всегда безропотно слушался Зину. Когда она разговаривала с ним, Коля терял дар речи и лишь улыбался, блаженно моргая маленькими коричневыми глазками.

— Ладненько. А с питанием вы все продумали? — только и спросил он.

В походе Зина его нещадно эксплуатировала. Коля носил ее рюкзак, перетаскивал Зину через речки на закукорках, да еще и обязательно постоит по пояс в воде, испытывая, наверное, удовольствие. А Вася — так тот уговорил бедного Колю прихватить сверх всех продуктов пятнадцать килограммов картошки. Сам-то, небось, и хлеб весь усушил в сухари, чтоб легче было тащить.

Пятым участником похода была крановщица Надя Зотова. Она смешливая, невысокая, Сережке по грудь, тонкая, острижена по моде под мальчишку, и это делает ее совсем маленькой. Я удивлялся, откуда столько силы у этой девчонки! Злые языки в цехе мне потом говорили, что Сережка Векшин и придумал-то весь поход ради Зотовой, чтобы помолодцеваться перед нею. Но в пути Надя отвергала даже самые малые Сережкины попытки помогать ей.

— Без тебя, бродяга, обойдется, — постоянно одергивала она Сережку, смеясь. — Без тебя!..

Он отомстил за «бродягу» — прозвал ее Бестебякой. Надя не обиделась, она была выше этого. Надя считалась старшей в походе, по документам, потому что ходила утверждать маршрут, оформляла все, что полагается. И очень гордилась этим.

На девятый день путешествия туристы дошли почти до цели. Они перевалили два увала и разбили палатку у вершины на третьем — на опушке бора перед неглубокой горной равниной, которая просторно разостлалась сплошным океаном зелени.

Там почти все и произошло, там я вскоре и познакомился с ними.

Величественны пейзажи нашего севера. Вершины одноростых деревьев внизу, на равнине, сливаются в тугой изумрудный бархат, и он дышит от ветра, будто волны. Настоящее море! Шум шелестящей листвы и впрямь похож на бушующий прибой — ш-ш-ш-у-у, ш-ш-и-и!.. А по краям этого зеленого моря, вдали, вздымаются горы. Справа — округленные синие шиханы увалов, слева — острые причудливые вершины хребта. Одни вершины сверкают на солнце кварцем — корявые каменные столбы или нагромождения скал. Другие похожи на полуразваленные башни или руины гигантских фантастических сооружений.

— Нет, это не Кавказ! — вздохнула Зина-беленькая, зябко поеживаясь. Она родилась на юге, и север ей не нравился.

— Зато в десять раз красивее. Это точно, — убежденно протянул Сережка, хотя сам никогда не бывал на Кавказе.

— В одиннадцать. Ты подсчитал неточно, — сказала Надя и показала Сережке язык, потому что он слишком внимательно смотрел на нее.

— В цехе вы, товарищ Бестебяка, более остроумны, — весело парировал Сережка.

Надя привыкла оставлять последнее слово за собой. Она поправила Сережку и громко распорядилась:

— Не Бестебяка, а товарищ командир похода. Понятно?.. Дежурным назначаю на всю ночь Сергея Векшина. Давайте ужинать.

— Давайте, давайте! — живо подхватил Коля. — Картошечка готова. Эх, последняя!..

Повар Вася, не мешкая, приступил к делу:

— Сколько нас?.. Раз, два, три, четыре, пять... Все в сборе.

Внизу колыхалась приманчивая белая тайга, и после ужина, естественно, речь зашла о березах.

— Береза — поэтический символ России, — мечтательно сказала Надя, подгребая палкой в огонь отвалившиеся от костра огарыши.

— Устарелый символ, — сразу возразил ей Сережка. — Сейчас символ России... ну, хотя бы... башенный кран! Или космическая ракета.

Сережка вдруг почувствовал, что к Наде неравнодушен и повар Вася. Это задело Сережку. Вася все время посматривал на Надю и хвастался ей, как много знает про березу.

Сведения Васи, коренного жителя большого города, были книжными, вычитанными при подготовке к походу. О том, что березы у нас больше сорока видов и пород — бородавчатая, пушистая, железная, каменная, ребристая, карликовая и так далее и тому подобное. Но он изрекал это с ученым видом и налегал при этом спиной на Сережку — они сидели рядом у костра. Задаваясь, Вася развалился прямо по-барски, и Сережка, в конце концов, ткнул приятеля локтем в бок, да так сильно, что тот отпрянул и умолк. Сережка сам начал рассказывать про березу. Но он не обращался к одной Наде. Он даже не глядел на нее. Нарочно!

Сережкины сведения — из впечатлений детства. В маленьком заводском поселке, в верховьях Уфы, где он рос, — самая уральская глухомань. Там девчонки весной ходили в лес, завивали березку венком — ворожили. Потом кумились — давали клятву на верную дружбу, наряжали березку лентами, хороводили вокруг и приносили украшенное дерево в поселок, ставили на площади... А еще — при сватовстве: слово «береза» — ответ свахе, согласие, «сосна» и «ель» — отказ. Если береза весною опушается первая, то жди сухого лета, а когда ольха — лето будет дождливым.

— Береза — самые хорошие дрова, — наконец, сказал Сережка и принялся разрубать притащенное молчаливым Колей сухое долготье — толстые хлысты

— Да ну-у? Это ты уж Америку открыл, — посмеялась над Сережкой Надя. Но ее увлекало все, что он рассказывал. Все мы мало знаем народные приметы и старинные народные обычаи, в наш век автоматики и электроники они уходят в область романтических преданий

Поначалу у ребят все шло так, как полагается на привале у костра. Я себе отчетливо представляю те долгие нетемные сумерки безмятежного вечера в таежных горах, хотя и был далеко от них. В городе, затихающем к ночи, у раскрытого окна, не зажигая огня, я читал любимого Лескова. Я готов был, как всегда, к тревожному телефонному звонку. Но совсем не думал, что где-то на севере расположились на ночлег туристы, с которыми мне придется столкнуться очень скоро. Там, у них в лагере, толстяк Коля уже хотел спать — клевал носом, но не забирался в палатку первым: неудобно перед товарищами. Робкий Вася, получив от Сережки тычок, немного обиделся — это не то, что шуточная медаль. Он отошел в сторону и долго возился с продуктами, перебирая их и перекладывая. Загрустившая Зина-беленькая неотрывно глядела на огонь, думала о чем-то, вероятно, вспоминала ослепительные горы юга.

Тихи и недвижны просторы вокруг, ничто не предвещало никаких передряг. Не было даже комаров и мошкары: ребята расположились высоко, на открытом месте.

В костер подбросили — огонь разгорелся ярче. Светлые сумерки летней северной ночи лишь чуть-чуть скрадывали очертания ближайших скал и могучих деревьев. А у горизонтов каждый излом гор и, казалось, каждая каменная глыба вырисовывались четко-четко. Белая ночь!

Ветер пал. Языки костра тянулись кверху, едва колышимые вздохами бора и нагретых за день валунов, разбросанных по опушке. Снизу веяло таежной прохладой. Костер горел, завораживал, пламя плавно изгибалось, словно в медленном танце. Не хватало лишь мелодии менуэта, только не гайдновского, оживленного и игривого, а моцартовского, мягко певучего и мужественного. Ребята долго сидели у огня, любуясь им.

А когда пришла пора спать, Зина-беленькая шепнула Наде: «Может, назначить несколько дежурных на ночь, не одного Векшина?» Сережка услышал и гордо заявил, что он принципиально справится один и в помощниках не нуждается.

И получилось так, что все улеглись в палатке, а у гаснущего костра с Сережкой осталась Надя. В общем-то, несмотря на постоянные перепалки, они были давними друзьями.

— Ну, что ж, — нерешительно предложил Сережка. — Осмотрим местность?

Они пошли к самому большому валуну, в несколько метров высотой. Округлый, он похож на притаившегося зверя, с головой, прижатой к земле, и высоко приподнятым туловищем. Сережка ловко взобрался на голову каменного зверя, подал руку Наде и легко втащил ее.

— Какой ты сильный! — восхитилась Надя.

— Что ж ты не сказала: «Без тебя обойдется»? — улыбнулся он.

В ответ Надя сразу оттолкнулась от него, взбираясь выше, но едва не скатилась с валуна. Пришлось ей крепче ухватиться за Сережку.

Внизу раскинулось по-ночному почерневшее море тайги. Вверху сквозило робким зеленоватым полусветом безоблачное и беззвездное небо белой ночи. Только на юге, у горизонта, блестело несколько маленьких звездочек. Зато впереди, на севере, горела неугасимая заря, словно подчеркивала, что там, дальше, сияет полярный день.

Придерживая Надю на вершине камня, Сережка крепко взял ее за плечо.

— Ой! — вскрикнула Надя. — Смотри!..

Повернувшись к ее лицу, Сережка увидел — первый раз в жизни увидел! — испуганные Надины глаза. «Чего ты боишься? Ты же со мной», — хотел он сказать и созорничать — поцеловать Надю. Ему показалось, что она именно этого и испугалась.

Но Надя показала вперед, на север. Там, совсем уже близко от земли, опускались парашюты. Черные, на фоне зари.

— Кто это? — тихо спросила Надя, приникая ближе к Сережке, хотя в первый миг она не подумала о какой-нибудь опасности.

Парашютисты летели не плавно и медленно, как бывает на спортивных праздниках. Они почти падали. Быстро, торопливо. Скользили вниз, резко наклоненные набок, словно спешили на пожар.

Но никакого пожара в тайге не видно. Воздух чист и прозрачен, как после дождя.

— Шестеро, — сосчитал Сережка.

— Пять, — поправила Надя.

— Шесть, — упрямо повторил Сережка. — Шестой уже приземлился. Это неспроста... — Сережка настороженно задумался, бросился назад к палатке. — Давай будить ребят.

— Зачем? — возразила Надя. — Пусть отдыхают.

Ей, наверное, было очень хорошо вдвоем с Сережкой.

Ранним-ранним утром я опустился на вертолете в шестидесяти с небольшим километрах южнее палатки туристов, в маленьком таежном селении Р*. Я прилетел туда срочно, по чрезвычайному заданию, и готовился пробыть в тех краях долго.

Сезон охоты еще не начинался, только женщины ушли по ягоды, мужчины и дети были дома. Вертолет приземлился на площади, вернее, — на зеленой лужайке. На ней полукругом, повторяя изгиб невидимой речки, что течет позади огородов, стоит десятка полтора крепких бревенчатых домов. Это все Р*. Вокруг вздымается стена вековых деревьев — лесное глушье.

По привычке все, от мала до велика, высыпали встретить свежие газеты, почту. Но, кроме девушки-почтальона, из вертолета, лихо поправляя новую фуражку, выпрыгнул сержант милиции Дмитрий Семенов. Молодой, белобрысый, загорелый — его в этих краях звали просто сержантом Митей. За ним — я.

— Ого! Стало быть, происшествие, — увидав милиционера, сказал лысастый загорелый дядька, когда пилот заглушил мотор. Я догадался, что это именно он, старый коммунист, бывалый охотник Чурсин, которого мне рекомендовали помощником в моем трудном деле.

— Привет, дядя Володя! — увидал его сержант Митя и взмахнул рукою к козырьку, отдавая честь собравшимся.

— Здравия желаем!.. Кого это ты привез? Какое-нибудь новое начальство летает? — Старик Чурсин внимательно осмотрел меня с головы до ног.

Я постарался непринужденно, как старый знакомый, поздороваться со всеми.

— Доброе утро, товарищи!

— Это, дядя Володя, к тебе, по чрезвычайному делу, — тихо сказал сержант старику и представил мне его. — Вот, Алексей Михайлович, тот самый Владимир Иванович Чурсин.

Мы познакомились.

Чурсин повел нас в свой дом, стоявший посредине поселка. Я еле поспевал за ним. Он, как и я, не рослый, но зато длинноногий, сухопарый, легкий в движениях. Не погнутый годами старик! Мы быстро прошли через массивную дверь в глухих воротах, на крытый темный двор, поднялись по ступенькам высокого крыльца в сени, пахнущие смолистыми бревнами.

— Ого! — восторгнулся я. — Как в крепости живете. — Я хотел быть как можно спокойнее, чтобы не разволновать старика.

— Да-а, дом старинный, — ответил Чурсин, сбрасывая свои валенки с галошами. Он и не собирался волноваться.

Выдержанный и заранее призванный мною к тройной выдержке сержант Митя привычно снял сапоги и первым прошел в дом. Я тоже начал стягивать свои, тесные, новые: я полетел в чем был. Но Чурсин остановил меня:

— Ничего, ничего, проходите так. У нас грязно, давно не убирали: ягоды начинаются, девки мои в бегах.

Но в комнате была удивительная чистота — некрашенные полы выскоблены до натурального блеска и устланы белыми домотканными ковриками. Я все-таки снял сапоги.

А сержант Митя за перегородкой у печки уже по-свойски распоряжался чайником — налил ковш воды и жадно пил.

— Там же в сенях — ключевая, — заметил ему Чурсин, усаживаясь за стол и приглашая нас на скамью у стенки, на табуреты.

— Понимаешь, дядя Володя, боюсь простудиться. А мне сейчас никак нельзя болеть. Обстановочка!..

— Да вы не волнуйтесь, все будет хорошо, — успокоил я его.

Чурсин гладко выбрит, а серые глаза под жиденькими сивыми бровями делают непроницаемо спокойным его лицо, широкоскулое и плоское, почти без морщин. Он вынул из огромной берестяной табакерки на столе сложенную районную газету, оторвал четвертушку, завернул большущую папироску, задымил, предложил закурить и нам.

— Э-э, нет! — отказался сержант Митя. — Ты меня уморить хочешь? Я ж тебе, дядя Володя, говорил: мне сейчас надо быть в полной спортивной форме, потому что предстоит сложная умственная работенка. А от твоего самосада уже и медведи кругом повымерли.

— Ладно, не изгаляйся. Обещал я тебе охоту на медведя — будет. Дай срок.

— Ну, как у вас тут? Спокойно? — спросил я у Чурсина, усаживаясь к столу напротив него.

Мне не терпелось приступить к делу. Но я, конечно, старался не спешить, следил, чтоб движения мои были размеренны и собраны. Меня тяготит излишняя полнота, но я стремлюсь относиться к ней иронически: сев на табурет, попридавливал его под собой, выдержит ли, пощупал руками. И суровый старик Чурсин, наконец, улыбнулся.

— Ничего. Спасибо, охотничаем, — немного оживился он. — Тихо. Вот только ребятишки у Гилевых вечор принесли двух рысенков, еще слепых... Как их угораздило?.. Беспрепятственно взяли из-под коряг двух рысенков. Редкостный случай. Где только сама рысь была?.. А ночью пришла. Все крыши облазила — мурлыкала.

Чурсин кивнул небрежно за окно. Там на жердевой изгороди висела большая, похожая на кошачью, шкура, грязно-желтая, с рыжими пятнами, широколапая и с длинными кисточками волос на ушах.

— Не жалко? — спросил я. — За детенышами приходила. Мать все-таки.

— Всякая тварь бывает матерью. Но не всякая такой урон наносит. Я ее полгода выслеживал. От рысей у нас и зайца совсем не стало, — пожаловался он.

Меж ним и мною, конечно, пока была натянутость, напряженность, как бывает у людей, что сошлись для общего дела, но еще хорошенько не познакомились. Сержант Митя считал, что он представил нас друг другу вполне достаточно. Но в жестких глазах Чурсина можно было прочесть: «Кто же вы все-таки такой?» Я почувствовал этот немой вопрос — молча показал ему свое удостоверение. Старик Чурсин прочитал, тщательно, каждое слово в отдельности — «Комитет государственной безопасности», — даже, казалось, сличил фотокарточку с моей физиономией.

— Понятно... Чем могу быть полезным?

Тогда я без обиняков рассказал. Я пытался говорить мягче, тише, словно о заурядном событии. Но происшествие такое, что взволновало бы любого советского человека, не говоря о жителях этих таежных мест, и я постепенно возбуждался.

Ночью наши радиолокационные станции обнаружили на большой высоте идущий с севера на юг неизвестный самолет. Пока связывались с управлением аэрофлота, выясняли, не заблудился ли это какой-нибудь воздушный лайнер с пассажирами, неизвестный самолет дошел до района Р* и круто повернул обратно. Установили, что он иностранный, военный. Дальше с ним поступили как полагается в таких случаях: потребовали взять курс на ближайший аэродром и приземлиться. Он не послушался. Его сбили как нарушителя границы.

По сообщениям наших военных товарищей, которым удалось быстро подоспеть к месту падения самолета, намного севернее Р*, экипаж весь погиб. И предполагалось, что нарушители сбросили в тайгу парашютиста, а то и двоих. Иначе, зачем летали над безлюдной местностью? По-видимому, спрыгнул опасный, хорошо подготовленный для такой рискованной операции человек. Ночью, с многокилометровой высоты...

— Понятно, — с серьезной задумчивостью протянул старик Чурсин.

Я разложил перед ним на столе карту:

— Вот Р*. А вот территория возможного приземления парашютиста. Учитывая, что ветра не было, — только здесь. — Я показал по карте длинный, километров на двести коридор, который был обведен карандашом. — Вот здесь самолет сбили. А здесь, почти над вами, он поворачивал обратно...

— Понятно, — почти нараспев повторил Чурсин.

— Туристы где сейчас могут быть? — поинтересовался сержант Митя. В вертолете он мне уже рассказывал о пятерке с машиностроительного завода.

— Они должны дойти до... гм!.. До белой тайги, — усмехнулся Чурсин, произнося непривычное для него название. Местные жители, как я узнал позже, не пользуются этим термином. Да и слово тайга они употребляют редко, обычно говорят: лес. Никакой романтики!..

Старик показал на карте нижнюю треть обозначенного мной «коридора»:

— Вот сюда, стало быть. Там они собирались отдохнуть...

— Как их предупредить? Можно? — спросил я и предложил: — Давайте сейчас — в машину. Вы нас проводите?

— С вертолета можно ничего и не увидеть: лес. Я лучше схожу. Для надежности. А то у них с собой и ружья нет... Тут по речке еще два студента болтаются. Ну, это я — разом и к ним заскочу. А вот — восточнее — геологи?..

— На базу мы сейчас летим, — вставил сержант Митя.

— А по геологическим партиям дадим радиограммы, — добавил я, ориентируя старика в наших планах.

— Понятно. А строители дороги — вот здесь? — опять спросил Чурсин, показывая на карте.

— Им уже радировали, — ответил я. — Из районного центра.

Получалось похоже, что не я мобилизую Чурсина себе на помощь, а сам старик Чурсин возглавляет все дело, организует операцию, и мы с Митей у него — помощники. Что ж! Чурсин чувствовал себя в этих местах хозяином, и сообщение о десанте его обеспокоило, возможно, даже больше, чем нас. Это я понял позже. А тогда он совсем не подавал виду, и мне даже показалось, что старик отнесся к происшествию как-то не очень участливо. Во всяком случае, не было заметно его переживаний.

— Стало быть, так... Есину я скажу... Кульнева предупрежу... К Кичмаеву заеду... — бормотал он вполголоса, глядя на карту полузакрытыми глазами и пуская папироской тучи дыма.

— Что-что? — Я не сразу понял, о чем он. Я уже собирался встать и уйти, чтоб лететь дальше. Мне надо было действовать, мой служебный долг обязывал ни на кого особенно не надеяться, никому не передоверять, решать самому и добиваться результата. Я спешил.

— Это я про себя, — нехотя ответил Чурсин. — Надо же наш актив предупредить. Неровен час... Должны быть начеку. Правда, народ у нас всегда начеку — чужого сразу приметят, и лес все расскажет. Но сообщить надо. Я сейчас туда пошлю, потом — туда: там по избушкам наши охотники есть. А как с оленеводами?

Водя корявым пальцем по карте, Чурсин поднялся, окидывая ее знающим взглядом. Я снова склонился над ней, недоуменно рассматривая показанную мне безлюдную низину за хребтом.

— Откуда там оленеводы?

— А новый колхоз «Харп». Уже двенадцать срубных домов, нас догоняют. Карта ваша устарела. Вот здесь, у озера. Рыбачат, нынче картошку посадили. Пишите: «Харп».

— В «Харп» мы обязательно заедем, — сказал сержант Митя из сеней, где он уже надевал сапоги. — Радио у них есть, но связь еще не организована. Это тоже мой участок.

— Значит, весь подозрительный район будет взят в кольцо, — не то утверждая, не то спрашивая, произнес старик Чурсин. Он достал из комода чистую рубаху и быстро переоделся.

— Великовато колечко, — возразил я, складывая карту. — В такое колечко дивизию брось — может никто не заметить.

— Разве что — дивизию бурундуков, — весело поморщился Чурсин. — Да и то перед дождем мы услыхали бы: бурун, бурун, бурун... Студенты знаете что, между прочим, выясняют? Есть ли у бурундука зимой вторая линька. Сколько раз, стало быть, шерсть меняет — один или два?.. Я им подсказывал: лучше изучите рысь. Как с ней воевать эффективней? Нет, говорят, у нас такого в плане практики нет.

Мы вернулись к машине. Занялся погожий летний день, становилось тепло, даже жарко, начинало подпаривать. Утренняя свежесть густела, воздух наполнялся прелыми лесными запахами, терял прозрачность.

Сонную тишину тайги снова взорвал мотор вертолета.

Я договорился с Чурсиным, что вечером мы увидимся. Вертолет медленно всплыл над домами, над вершинами деревьев и взял курс на северо-восток.

А еще через полчаса от Р* в разные стороны по лесным тропам отправилось несколько пеших и верховых. Прямо на север двинулся на гнедой крепкой монголке сам старик Чурсин.

Солнце и вовсе распалилось, словно забыло, что это далеко не южные края, и Чурсин, утирая пот со лба, наверное, с удовольствием въехал под прохладные своды тайги.

Оказалось очень приятно работать с такими отзывчивыми людьми!

События развивались стремительно. Но я постараюсь не спеша описать все по порядку. Терпеть не могу детективных историй, где все рассказывается с космической скоростью.

Многие мои герои еще пока не знали всего, что произошло, и действовали, движимые своими соображениями и чувствами.

Сережка Векшин догадывался о главном. Но плохо, когда много начальства, и каждое стремится, чтобы все подчинялись только ему. Даже если распоряжения произносятся на всякий случай шепотом. Так получилось ночью возле палатки у белой тайги.

После рассказа Сережки, поднявшего всех по тревоге, после того, как он решил, что ему надо идти — сообщить о парашютистах, куда следует, все заспорили. Шепотом.

Зина-беленькая — комсомольское начальство — захватила инициативу и объявила, что парашютистов Сережка выдумал, а Наде просто поблазнилось. Мираж! А если парашютисты и выбросились с какого-то невидимого самолета, то почему бы не пойти к ним на помощь? Или, может быть, это какое-нибудь интересное спортивное мероприятие аэроклуба, и тогда почему бы не участвовать в нем?

Надя Зотова — начальник отряда — настаивала, чтобы все вместе срочно возвращались в Р* — ближайшее селение. Какой дурак будет устраивать спортивные соревнования или тренировку в неисследованной тайге? Прыжки ночью — затяжные, обыкновенные или с наибольшей скорости самолета — делаются всегда по хорошо обозначенным координатам. Надя знает, Надя сама прыгала. Правда, только с парашютной вышки, но сейчас это не имело значения: в теории парашютизма она, конечно, авторитетнее всех остальных. Вы же не помните имена знаменитых парашютистов — Федчишина, Селиверстовой, Султановой, Романюка, — а она помнит.

Надя не улыбалась, как обычно, а была испуганно серьезной и даже похорошела. Когда Надя смеется, лицо у нее сморщено, глаза — щелками, а тут они стали большими, смятенными. Но этого, конечно, никто не заметил, кроме Сережки.

— С такими вещами не шутят! — громким шепотом убеждала она. — Мало ли что может быть.

— Может, это военные занимаются? Пойдем — узнаем. Что? Боитесь? А еще комсомольцы! — ухватилась Зина за самый сильный, как ей казалось, довод.

Но и это не произвело впечатления на ребят. Каждый защищал свои предложения.

— Никто не боится, не суди по себе, — уже не шептал, а похрипывал (тоже начальство) повар и завхоз Вася. — Я требую, чтобы мы никуда не ходили. Договаривались же, что здесь будет наша база. Дрова заготовлены — вон рядом какой бурелом. Сухой! Продукты уложены в снег — он там, в расщелине, хоть все лето не растает... А военным нечего мешать.

Сережка упорствовал:

— Я нашу экспедицию организовал и командую я. А вы слушайтесь. Все остаются здесь — жечь костер и быть ориентиром. Я бегу в Р*. Я же быстрее всех хожу. Это точно.

— Чего толку? В Р* и телефона нет, — возражала Зина-беленькая.

— Там есть лошади и есть дорога. И почти ежедневно вертолет бывает. Парашютисты, может, вражеские, а мы языками чешем, как на диспуте о любви и дружбе.

— Но почему ты должен идти обязательно без нас? — возмущалась Надя. — Почему мы должны оставаться?

— Я один дойду быстрее, — доказывал Сережка.

Сказал свое слово и Коля Шевелев. Он единственный был круго́м подчиненный, не начальствовал ни по какой линии, поэтому долго молчал.

— Это, наверное, какие-нибудь пассажиры. С курорта. Им сказали, что авария, они выпрыгнули, а аварии не было. И ходят они теперь там по лесу без продуктов голодные-голодные, — произнес он грустно, растягивая последние слова.

Вспыхнул смех. Но тут же оборвался. Где-то далеко-далеко грянули частые выстрелы: тах, тах, та-тах и еще — тах!..

Так до конца и не погасшая вечерняя заря передвинулась с северо-запада на северо-восток и разгоралась утренней зарею. Небо заалело, будто залилось прозрачным соком ягоды княженики, и постепенно густело там, где должно взойти солнце. А очертания каменных громад, невидимых за горизонтом, бросали гигантские зыбкие тени почти на все небо — мираж горных северных краев. Всмотришься перед зарею ввысь — над тобою словно нависает прозрачная, но колоссальная и холодная тень. То силуэт одинокой разлапистой сосны, то камня-столба, подобного клинку, то еще чего-нибудь. Дух захватывает!

А тут еще стрельба. Глухая, еле слышная, но слышимая всеми. Парни и девушки лишь переглядывались, и каждый читал на лице товарища свои собственные мысли: там, где опустились парашюты, что-то на самом деле неладное...

Частые выстрелы скоро прекратились. Потом прозвучал еще один, а через некоторое время еще. И снова стало тихо.

Молчали и ребята. Все смотрели туда, на белую тайгу, откуда раздались выстрелы.

И никто не заметил, как Сережка стянул с себя джемпер через голову, оставшись в клетчатой ковбойке, перешнуровал покрепче ботинки. Затем на широком старом ремне, который он носил поверх спортивных штанов, передвинул пряжку с буквами «РУ» — опоясался потуже, проверил свои часы, компас. И громко спросил:

— Значит, все понятно?

— Т-ш-ш!.. — вздрогнула Зина-беленькая и шепотом переспросила: — Что — понятно?

— Я иду в Р*. Вернусь завтра к вечеру. Вы наблюдайте за местностью, — распорядился Сережка. — И какие бы люди ни вышли оттуда, вы задерживаете их здесь. Любой хитростью. Во что бы то ни стало! Жжете костер, и дыму побольше! Счастливо оставаться!..

Ему не успели возразить, — он быстрым шагом, почти бегом направился в гору, туда, откуда пришли.

За ним кинулась Надя:

— Сережа! Стой!.. Вернись!.. Ты просто струсил! Бросаешь товарищей! Как не стыдно!.. Сережка! — звала она, но он даже не оглянулся.

— Тише!.. — Зина-беленькая, схватив Надю за руку, привела ее обратно к палатке. — Нечего перед ним унижаться! Подумаешь, генералиссимус без войска!..

Девушки сели у гаснущего костра. Казалось, они вот-вот заплачут. Коля и Вася виновато поглядывали друг на друга. Коля раздумывал, пощипывая нижнюю губу.

После тягостного молчания Вася поскреб в затылке и протяжно вздохнул:

— А я все время думал, что Сережка — старший в походе. Надо четче назначать командира, а то чепуха получается. Единоначалие должно быть.

— Какой он единоначальник? Кто его выбирал? Кто назначал? Какое он имеет право так распоряжаться? — возмущалась Зина-беленькая.

Она раскраснелась, глаза гневно сверкали, ее обида, казалось, не пройдет, пока недисциплинированный Сережка не получит возмездия за свой проступок. Молчаливый Коля подошел к ней, сгреб, как медведь, ручищами за плечи, поставил ее на ноги и посмотрел исподлобья — глаза в глаза.

— Перестань, Зинчик. Давай лучше обсудим: как — нам? — сказал он строго.

— Что — нам? Собираемся и идем домой. Поход окончен, — отрезала Зина.

— Это не ты говоришь. Это каприз в тебе говорит. Мы же должны...

— Я предлагаю выбрать старшего, — вставил Вася.

— Старшим буду я, — мрачно отозвался Коля. Зина что-то хотела возразить ему, но он мягко усадил ее обратно на землю и спросил:

— Кто — против? Надя, ты как?

— Мне все равно, — ответила Надя, отвернувшись. Она вслушивалась, не раздадутся ли еще выстрелы в тайге, не приближается ли кто-нибудь оттуда.

— Я — за, — поднял руку Вася, с восхищенным удивлением глядя на новоявленного командира.

Коля протянул свое «ла-адненько» и приказал Васе готовить завтрак, а девушкам наломать побольше хвойных веток для дыма над костром. Распоряжался он спокойно и как будто нехотя, ленивым басом. Надя молча повиновалась, а Зина, вскочив на ноги и подбоченясь, приготовилась сказать ему что-то резкое. Но Коля опять кротко взял ее за плечи и невозмутимо проговорил:

— Нам надо держать ухо востро. Что там за люди, неизвестно. У них есть оружие, мы слышали. Но мы должны... Нам, может, будет еще очень трудно... — а закончил зычной командой: — Жжем костер! Мы на возвышенности — нас увидят. И те. И Сережка. И еще, может, кому надо...

— Коля, это очень рискованно. Мне, Коля, страшно, — прошептала Зина.

— А ты не бои-ись, — шутливо протянул Коля, нарочно коверкая слово «бойся». — Ты же не одна.

Вася, раздув костер, повеселел и стал разминать в котелке концентрат гречневой каши.

— Сережке лишь бы успеть добраться, — успокаивал он всех. — Назад вернется не иначе как с милицией. На вертолете. Верно?

Солнце выглянуло из-за гор. Все вокруг озарилось нежным, поначалу неярким светом. А зеленое море тайги, внизу на равнине, оказалось подернутым тягучими белыми туманами.

Было все так же спокойно и безветренно. Клубы дыма от костра, заваленного трескучей хвоей, покувыркавшись над игривым огнем, взвивались прямо вверх. Вскоре над лагерем туристов к небу поднялся сизый столб дыма.

И Сережка, отшагав по еле заметной каменистой тропе единым духом километров десять, увидел, когда поднялся на следующий увал, этот столб дыма. На душе стало легче, а то он ушел от своих друзей с тяжелым чувством. В ушах все время стоял рассерженный голос Нади: — «Струсил!..»

Сережка был глубоко убежден, что парашютисты спрыгнули в тайгу неспроста, и чем раньше он примчится в Р*, тем лучше. А что за перестрелка была там? Может, парашютисты уже встретились с какими-нибудь нашими людьми? Чем окончилась встреча?

Все эти неясные и тревожные мысли подгоняли Сережку. Не чувствуя ног под собой, он почти бежал. Иногда казалось, что тело тяжелеет после бессонной ночи и форсированного марша, что легкие уже не справляются со своей работой. Дышать трудно — вот-вот закружится голова. Но Сережка не останавливался. Он знал, надо взять себя в руки. Только взять себя в руки! Это — как в ночную смену, когда утром поспишь мало, проболтаешься по разным делам, увлечешься днем каким-нибудь журналом в красном уголке общежития, а потом сходишь с Надей в кино и провожаешь ее до самой ночи. В цех затем явишься — вроде ничего, а через три-четыре часа обязательно начинает клонить ко сну! Хоть гаечный ключ подсунь торчмя под голову, — лишь бы уснуть. Но работу не остановишь, бригаду подводить не будешь: ведь ты за всех в ответе, как они за тебя.

И приказываешь себе: не дремать!

«Не уставать! Ведь мы все за нашу тайгу в ответе!..» Сережка умел приказывать себе. Он назначил привал через три часа. Путь лежал то путаными лесными тропами, то по камням, по гнилым стволам, переброшенным через топи. Дорога знакомая: ра́з уже прошел по ней. И Сережка постановил: к вечеру он обязательно должен дойти до Р*.

«А что делается там, у палатки? Как там держатся ребята? Вдруг к ним уже пришли парашютисты? Кто они оказались? Как встретились с ребятами? Нет, еще рано, наверное...» И то предполагалось самое страшное, то уверенно обнадеживающее.

Но, так или иначе, мысли гнали Сережку вперед и вперед по безлюдному лесу.

Для читателя малосведущего следует оговориться, чтоб не удивлялся понапрасну. Наш рабочий народ, живущий в новых индустриальных городах Урала и Сибири, хорошо дружит с природой — она стоит с заводами рядом, почти нетронутая. И люди, особенно молодежь, довольно много свободного времени проводят в окрестных лесах, на озерах, в горах. Каждый более или менее сообразительный парень уверенно ориентируется на едва знакомой местности, даже без компаса. Он уж обязательно турист, а то и заядлый гриболюб, ягодник, рыбак или охотник. Он и по болотам ловкий ходок, и по бурелому, по каменистому бездорожью. И в глухом лесу, где и неба не видать, и где север, где юг — подчас сразу не определишь, — наш человек не теряется, идет, куда ему надо.

Обманчиво безжизненна тайга. Поначалу кажется, что окрест — мертвое безмолвие. Можно идти час, два, и если сердце колотится от волнения и быстрой ходьбы, а голова занята тревожными мыслями, — не увидишь, не услышишь ничего.

Но вдруг в косом луче солнца, пробившегося сквозь плотную хвою, промелькнула, как маленький парашют, белка-летяга. Как парашют! А до сих пор ничего не замечалось.

И заостряется зрение.

Летяга ночной зверек, и я не очень поверил Сережке, когда он потом рассказывал мне про него. Но вообще-то если какое-нибудь внешнее впечатление перекликнется с мыслями, засевшими в голове, это непременно вызовет повышенное внимание к окружающему. Тем более, такие люди, как Сережка, все воспринимают остро и глубоко.

Вон играет на ветвях полосатый бурундук. Не боится — остановился, опершись передними лапками о ствол, склонил мордочку, смотрит на Сережку, будто через большие авиаторские очки. Почему широкое белое кольцо вокруг бурундучьего глаза на буро-коричневой головке напоминает что-то пилотское, парашютистское?

— Цыц, грызун! — говорит ему Сережка грозно.

И бурундук исчезает, словно понял, что ему велено человеком.

Потом впереди, по влажной тропе, спускающейся вниз, побежал неуклюжий зверь. Голова большая, шея толстая, жестко мохнатый, темно-бурый, уши маленькие. «Ага! — шлея по боку — широкая полоса от плеч до хвоста, — разглядел Сережка. — Значит, это росомаха. Ишь, в галоп перешла! А в книгах пишут, что двигается коротким шагом... Ого!.. Росомаха даже прыгнула и скатилась клубком по каменистому откосу. В книгах все приблизительно...»

«На медведя похожа», — рассуждает про себя Сережка, глянув на следы росомахи. Они напоминали медвежьи, только поменьше. И Сережка быстро выламывает сук подвернувшейся на пути коряги, вынимает нож, на ходу выстрагивает себе дубинку поудобнее. Кто знает! Еще повстречается такой, что не побежит прочь, как росомаха. С дубинкой идти лучше.

Вспоминается Сережке, где-то читал в старых приключенческих романах, что страшнее в тайге встреча не со зверем, который обычно убегает, а с незнакомым человеком. Чепуха! Как хочется Сережке сейчас повстречать хоть кого-нибудь! Он быстро сообразит, распознает, что это за человек, и завербует себе в попутчики, в помощники. А пусть и парашютисты встретятся!.. Пусть они самые что ни на есть вражеские!.. Сережка уверен, что обхитрит их — он-то дома у себя — и приведет, куда следует. Они не решатся тронуть его — он убежден в этом — они-то не на своей земле. Это точно!

И Сережка кричит, взбудораженный своими мыслями, кричит во всю глотку, набрав полную грудь ядреного лесного воздуха:

— Эге-ге-геге-е-е-ей!..

Опять, я помню, не поверил Сережке, что он кричал в лесу, вел себя этак по-ухарски смело. «Наоборот, — заверил он меня. — Я боялся. Я кричал, чтобы приободрить самого себя...»

Я весь день продолжал организовывать жителей таежного района себе на помощь. Позже выяснилось, что мы с сержантом Митей дважды пролетали там, где проходил Сережка. Как и почему он не видел вертолета и не слышал стрекотанья пропеллеров, — непонятно. Впрочем, едва ли он мог что-нибудь предпринять, если бы заметил нас. Правда, он утверждает, что сумел бы мгновенно разжечь костер и обратить на себя наше внимание.

Пролетали мы над местностью, где по карте значилась небольшая речушка. Ее сверху и не увидишь в сплошном густолесье. Но сержант Митя — милиционер таежный. Он обратил мое внимание на дым костра.

Я посмотрел на это подобие жиденького клочка дыма, — в кабине вертолета обзор хороший: сидишь, как в автомашине. Но мои мысли, естественно, были заняты парашютистом. Мы часто в своей работе, увлеченные главной задачей, не замечаем вокруг себя людей, способных помочь нам, готовых сделать это и желающих быть полезными. Почти каждый человек нынче у нас может мыслить по-государственному, а мы иной раз даже отмахиваемся от них. И потом узнаём, что наша цель могла быть достигнута раньше и проще.

Я резонно возразил сержанту: никакой диверсант не будет разжигать огонь в неизвестной ему тайге, чтобы сразу обнаружить себя.

— Так это какие-нибудь наши, может, женщины ягоды собирают. Мы их предупредим, — предложил сержант Митя.

— Не всех надо вовлекать в это дело, — сурово сказал я. — И вообще в таких случаях, товарищ сержант, вам следует научиться держать язык за зубами. Вы готовы абсолютно всем рассказывать о случившемся.

Впоследствии я жалел, что не распорядился приземлиться. Там происходили события, прочно связанные с моей задачей.

Во второй половине дня два друга — Миша и Петя, два будущих зоолога, составлявших «экспедицию по изучению проблем распространения грызунов севернее шестидесятой параллели», — сидели у костра возле своей палатки на берегу журчащей речки и играли в карты.

Карман у друзей общий, и игра проходила скучно: то все деньги оказывались у Миши, то у Пети, и ни в том, ни в другом случае благосостояние обоих не изменялось. Поэтому, играя, парни лихо пели на мотив старой песни беспризорников сочинение Миши:

Слова — «с лешими знакомы» — они выкрикивали с особенным энтузиазмом, смакуя.

Но не следует думать, что Миша и Петя какие-то непутевые забулдыги. Нет. Они оказались вполне порядочными студентами, когда я с ними познакомился ближе. Но они молоды и изрядно бравируют своим таежным житьем-бытьем. Поэтому они попали впросак, да еще пытались и замазать свою оплошность.

Бравада — пустое молодечество от незрелости ума — бывает, не проходит подолгу. У одних юнцов эта сырость мозгов проявляется в стиляжничестве, у других — в том, что они изображают из себя всезнающих, ни во что не верящих и во всем разочарованных. А Миша с Петей, где надо и где не надо, подчеркивали свою лесную бывалость. Мы, дескать, люди таежные, от земли, от сучьев, мы подолгу живем вдали от современной цивилизации, и нам все нипочем, мы дикари. Кроме картишек, им нравилось ходить небритыми, нечесаными, в грязных рубахах без пуговиц, непременно отпускать непристойные словечки, разговаривать нарочито грубовато и громко, с размашистыми ухарскими жестами, с пренебрежением ко всем остальным, кто не живет в лесной глуши, не принадлежит к продымленному племени завзятых таежников.

— Ты, так-перерастак, что в костер не подбросишь? — сказал Миша.

— А на так-перерастак? — ответил Петя. — И так горит, так-перерастак!

— Давай порубаем, — предложил Миша, что означало давай поедим.

— Идет! — поддержал Петя, что означало ладно.

Оба они коренастые, с отлично развитыми мускулами, оба в модных капролактановых шляпах, оба курносые и оба заросшие бородами, что торчали наподобие зубных щеток. Только у Миши растительность светло-русая, а у Пети — черная, с рыжим оттенком. И глаза — соответственно — голубые и карие.

Хорошо оснащенные — от ружей до карманного радиоприемника, — они не торопились со своей работенкой-практикой, тем более, что любили тайгу искренне и преданно и не прочь были проводить в ней круглый год, кроме банных дней. На правах будущих зоологов, не считаясь со сроками охоты, они настреляли тощих июньских глухарей и теперь собрались доесть третьего, аппетитно поджаренного на костре. Петя, обжигая пальцы, снял птицу с вертела, положил на траву и разрубил топориком. Потом взял каждую половину за ножку и, спрятав у себя за спиной, спросил:

— Какая лапа?

— Левая, — привычно отозвался Миша.

Петя отдал ему полглухаря из левой руки, и оба вцепились крепкими зубами во вкусное мясо.

— Сухаря надо? — предложил Петя.

— М-гм-гм-м!.. Нет! — жуя, отмахнулся Миша. — Кабы свеженького, такого, знаешь, чтобы... М-м-гм-м!..

— Сбегай, — сострил Петя. — До ближайшей булочной всего каких-нибудь полтораста километров.

— У меня есть свежий хлеб! — громко раздалось чуть не над их головами.

Миша и Петя, перестав жевать, медленно повернулись и так же медленно подняли недоуменные глаза. В нескольких шагах от них стоял высокий, широкоплечий молодой человек с мохнатыми, настороженно сдвинутыми бровями. Он улыбался по-дружески, хотя и несколько натянуто. Одет в куртку тонкого брезента на искусственном меху, с молнией и капюшоном, со множеством карманов, в добротные туристские штаны, ботинки на толстой кожаной подошве, за плечом — небольшой рюкзак.

В заводском обиходе говорят: «На характер». Это значит: из принципа, по упрямству, от сознания своей чести и достоинства, с азартом, — все вместе. Сережка бросил своих товарищей и отправился один в Р*, можно сказать, «на характер». Но беспокойство за все, что хоть немного его касается, всегда толкало Сережку к решительному действию.

Сидя со студентами возле их палатки, на поляне в ольшаннике, Сережка злился. Думал, думал, и чем больше думал, тем злился больше. Сон исчез, усталость забыта. Сережка не из тех, кого при размышлениях клонит ко сну. Он возбуждался с мальчишеской непосредственностью: левое ухо краснело, брови подымались, лоб взморщивался, глаза округлялись и замирали.

Призадуматься-то есть над чем. Неизвестный убежал, а Миша с Петей ничего внятного сказать не могут.

В то же время Сережка не стал им говорить о парашютах, не стал объяснять, зачем спешит в Р*. Миша и Петя все-таки выглядели не очень серьезными, да и знал их Сережка весьма приблизительно: всего второй раз встретился.

— Лопухи! — со вздохом произнес он, прикидывая про себя, как быстрее добраться до цели. Ведь в Р* может и не оказаться таких людей, которым следует сообщить о парашютистах.

— Что-о-о? — возмутился Миша. — Ты поосторожней выражайся.

— Кто это — лопухи? — еще более вспылил задиристый Петя.

— За речкой лопухи, — отговорился Сережка. — Сплошные заросли... — Но добавил со значением: — Трава такая... Никудышная!

— А ну, давай, сыграем в карты! — со вздорной угрозой предложил Миша, вынув из кармана колоду и начиная тасовать ее с проворством завзятого шулера.

— Да, да! — тем же стращающим тоном поддержал Петя. — Сыграем. Посмотрим его умственные способности.

— Это что, ваш научный метод определять уровень развития? — усмехнулся Сережка. — На что играем?

Сережкина злость росла и постепенно вся обращалась на студентов. Он сдерживался, злость искала выхода. Азартный Миша согласился играть на что угодно, и Сережка решил проучить парней:

— Давайте — на раздеванье.

Забавное условие понравилось. Мигом сдали карты. Миша и Петя надменно ухмылялись, предвкушая исход: сейчас этот мальчишка, слишком много, по их мнению, воображающий из себя, будет кормить мошкару.

— Таежный гнус — это гнусно, — философски произнес Миша.

Петя уточнил:

— Раздеваешься и идешь поближе к речке, где гнуса больше.

— Согласен, — ответил Сережка.

Докучливые тучи мошкары вились вокруг. Только отойди от костра! Солнце клонилось к западу, жар спадал, и, казалось, из-под каждого листа, из-под каждой травинки вылетали тысячи этой кусливой мелкоты.

Но Сереже ничего не стоило надуть таежных хватов, хоть сам он и не увлекался картами. Через несколько минут был вынужден раздеться Миша. Проиграл. А еще через минуту стал раздеваться и Петя.

— И трусы снимайте, — сказал Сережка.

Он деловито сложил их одежки в кучу, а карты разорвал и бросил в костер. Потом скомандовал:

— Марш — к воде! Ведь уговорились!..

Все это происходило так быстро, что Миша с Петей не успевали опамятоваться и послушно повиновались. И ловкий выигрыш Сережки, и его сильные пальцы, после игры разорвавшие пополам всю колоду разом, и Сережкино убийственное спокойствие, — все это ошеломило парней, умерило их спесь и чванство.

— А долго нам — так, без рубах? — только и спросил Петя, отчаянно отмахиваясь, отхлопываясь, дергаясь и отбрыкиваясь от мошкары, липнувшей к голому телу. Миша, совсем угнетенный, присел на корточки и немилосердно хлестал себя по спине ольховой веткой, словно банным веником.

— Три минуты, — серьезно ответил Сережка и стал насвистывать песенку Миши, слышанную еще при первом знакомстве с ними:

Он тщательно осмотрел оставленный скрывшимся незнакомцем рюкзак. Но это ничего не дало. Обыкновенный костюм, кепка, чистая рубаха, механическая бритва, полотенце, мыло, — все, что там оказалось. Кроме бритвы, явно заграничной, но такой, какие Сережка видывал прежде, все остальное ни о чем не говорило. Пистолет русский — обыкновенный, что носят наши офицеры.

Наблюдая за ним, Миша и Петя посерьезнели. Вернувшись к костру, они стали вспоминать вслух всю историю: как бровастый появился, да как испугался и счел их за жуликов, за грабителей. Сережка сказал с раздраженной подковыркой:

— Что ж, он не зря боялся. Его и правда ограбили.

Он уложил все вещи незнакомца обратно в рюкзак. Миша и Петя, отмахиваясь от мошкары, растерянно и виновато переглядывались. Сережка добавил:

— В лесу, выходит, тоже нужны народные дружины — следить за общественным порядком.

— А пусть не притворяется! — в сердцах воскликнул Петя, оправдываясь.

— Как же он притворялся?

Всполошившись и начиная оценивать все по-новому, Миша рассказал, как неизвестный говорил о себе. Миша еще пытался при этом улыбаться. Вот, дескать, какой дурачок этот бровастый. Но с каждой минутой он все ясней и ясней чувствовал, что тут не до смеха. Сережка слушал, напряженно насупясь и порываясь встать. Петя тоже начал что-то соображать — раскрыл рот, встревожась, даже мошкару перестал отгонять, и она облепила ему всю спину.

— М-м-да-а! Сомнительный мужчина, — подтвердил он.

Взяв рюкзак бровастого и сунув в него пистолет, Сережка решительно поднялся:

— Лопухи. Точно — лопухи! — сказал он, укоризненно покачав головой.

И, не добавив ни слова, порывисто повернулся и зашагал прочь.

— Куда ты? — спросил Петя.

— Все туда же, — сердито ответил Сережка и, перейдя речку, помахал им рукой. — Будьте здоровы! Можете одеться, бдителяги!..

Сережка любил употреблять всякие словечки, производные от обычных, придавать им иную окраску. Уничтожающее — «бдителяги» — дошло до сознания Миши и Пети, считавших себя в тайге, как дома. Они вконец были сокрушены, превратились в напуганных мальчиков.

Миша, правда, еще попытался догнать Сережку:

— Стой!.. Вернись!.. Товарищ Векшин!..

— Боюсь, дрова заготовлять заставите, а я к немеханизированному труду не привык, — отшутился Сережка и скрылся за деревьями.

Миша сам не свой вернулся к костру.

— Стой!.. Стой!.. — безнадежно кричал Петя. Зарядив ружье, он выстрелил в воздух, сам не зная зачем.

— Верни-и-и-ись!.. — еще раз позвали они в один голос.

И, не сговариваясь, оба решили бежать за Сережкой. Надо же толком объясниться! Надо же что-то предпринимать, если в тайге появилась посторонняя личность.

— Надо же координировать наши действия! — воскликнул Миша, совершенно не представляя, что он будет делать, и что надо делать.

Похватав патронташи, надев их в спешке прямо на голое тело, они побросали в палатку остальные пожитки и стали тушить костер.

— Бровастый пошел в Р*, ближе — некуда. Можно нагнать его, отвести куда следует для проверки, — рассуждал Петя, неуверенно успокаивая себя и Мишу.

— Да, да!.. Скорее!.. — бормотал Миша в панике. — А то этот Векшин!.. Будет везде рассказывать, что мы потеряли бдительность. Еще и в газету напишет, просмеёт... Он языкатый. Ты видел, как он разговаривает? Это, брат, рабочий класс новой формации!..

И они отправились бы за Сережкой, если б в это время вдали, вверху по руслу речки, не показался дядя Володя Чурсин. Когда парни перебирались с камня на камень через воду, старик увидел их и окликнул:

— Эге-ге-е-ей!.. Ученые-е!..

Миша с Петей шарахнулись в заросли, но тут же смекнули: от старого охотника никуда не скроешься, далеко не уйдешь. И они вернулись к своей палатке, делая вид, что ровно ничего не произошло. Петя принялся раздувать плохо погашенный костер, Миша — чистить свое ружье. Здравый смысл окончательно покинул их.

— Ну, как ваши бурундучьи дела? — весело спросил Чурсин, по-хозяйски присаживаясь к костру. — Ох, и намотался я сегодня! Лошадь загнал, пришлось оставить у Кичмаева... Поставь-ка мне кипяточку... «Красные Орлы» в гражданскую по восемь верст делали за час, а я по лесу — все девять... Что у вас тут случилось? Чего вы — голопузые? Вроде, и не жарко...

Внешне беззаботный, Чурсин, однако, сразу все успел осмотреть и приметил, что костер заливался водой и притаптывался, а палатка не разбиралась. Да и по тому, как Петя услужливо принес воды в котелке, настроился вскипятить, по тому, как Миша с бессмысленным усердием чистил ружейное клеймо на подушке ствола, — по всему было видно, что у них не все ладно. Что-то произошло.

— Ничего, — кротко ответил Миша.

— У нас все в ажуре, дядя Володя. Не волнуйтесь, — успокоил Петя и добавил, как мог беззаботнее: — Все в ажуре — без дождя, без бури...

Парни стали, наконец, одеваться. Чурсин как бы между прочим взял Петино ружье, заглянул в патронник:

— А чего стреляли? И почему стреляли тем ружьем, а чистите это? Кому кричали «вернись»?

— Парень был здесь, — нехотя сказал Миша. — Не успели поговорить — ушел дальше, к вам в Р*.

— Да, да, Векшин, — поспешил подтвердить Петя. — Из тех туристов-машиностроителей. Они же у вас в Р* были.

— Один? — спросил Чурсин.

— Один, — ответил Миша.

— А чего — один? Что-нибудь стряслось?

— Кто его знает? — развел руками Петя и нервно хихикнул. — Спешит, спешит... Ничего не объяснил...

— Ну, я его нагоню, — нахмурился Чурсин и принялся за крепкий навар чаги, поднесенный ему Петей. Как истые таежники, парни пили вместо чая навар чаги — березовой губки, гриба-трутовика.

Помолчали. Отпивая большими глотками и выжидательно поглядывая то на одного, то на другого, старик ждал и надеялся: парни расскажут еще что-нибудь. Но они только посматривали на него вопрошающе. Тогда он поинтересовался:

— Никого больше не видели?

— Нет, — быстро ответил Миша. — А что?

— Да вот, нарочно завернул к вам — предупредить... и попросить...

Старик тянул, раздумывая. А Миша с Петей навострили уши: Чурсин пришел специально, значит, что-то чрезвычайное.

— Для вас, дядя Володя, вы же знаете, мы... — услужливо начал Петя, так как молчание становилось нестерпимо тягостным.

— Ваши поручения — мы всегда с удовольствием!.. — добавил Миша, с готовностью придвигаясь ближе к старику.

— Дайте-ка вашу карту, — попросил Чурсин.

— Петя! Карту! Живо! — распорядился Миша.

Миша и Петя обалдели, когда Чурсин рассказал им о самолете, о вероятном десанте. И, боясь за себя, они не признались старику, что видели бровастого неизвестного. Уход от своей ответственности — величайшее зло нашего времени. Я не страшусь этой громкой фразы, потому что оно действительно так, хотя в данном случае и звучит смешновато. Старику и в голову не пришло, что парни могут скрыть свою встречу с парашютистом. Дядя Володя попросил их пойти к туристам — усилить заслон на горе перед белой тайгой. И парни, очертя голову, двинулись выполнять его поручение, храбрясь и пыжась друг перед другом.

В тот вечер я с сержантом Митей благополучно возвратился на вертолете в Р*. Мы облетели все места, где в тайге работали или жили люди, поговорили со многими, чтоб были начеку, попросили сообщать нам все, что прояснится. У геологов мне удалось по радио связаться со своими начальниками. Договорились, что я не буду пороть горячку, что и военные товарищи тщательно просмотрят с воздуха всю подозрительную местность, хотя с вертолета увидеть кого-либо скрывающегося в тайге трудно. Предлагали помощников, я пока отказался. Если понадобится прочесать лес, пришлют автоматчиков.

Вертолет определили в мое распоряжение, и я отправил его в районный центр — доставить почтальона домой, пополнить горючее, привезти радиостанцию, уже заброшенную туда.

В те часы я, конечно, еще ничего не знал ни о студентах-зоологах, ни о Сережке Векшине. Мы с сержантом Митей прилегли отдохнуть в доме Чурсина, ожидая его самого, как условились. Кругом была такая мирная тишь, что закрадывалось сомнение: «А вдруг никакого десанта иностранный самолет и не выбрасывал?..»

Но я отогнал эту мысль, рожденную, возможно, свойством миролюбивого характера. «На характер» вообще рискованно поступать. Все мы, русские, по натуре оптимисты оптимистами — дальше некуда.

Привыкли мы верить своему человеку, случается, по первому впечатлению, и о чужих думаем: «Может быть, в самом деле заплутались, поймут, извинятся...» Жаль только, что разочаровывает нас практика соприкосновения с нежданными гостями в нашем небе и на нашей земле...

Нет, не должно наше миролюбие оборачиваться в благодушество!

Владимир Иванович Чурсин вернулся домой в начале ночи. Я с нетерпением ждал его и, грешным делом, волновался: случись с ним что-нибудь в дороге — насколько все усложнилось бы! Мы даже обнялись, как старые закадычные друзья.

Он дельно и коротко доложил, кто оповещен им о вероятном десанте, где и что предпринимается. Над картой района мы все обсудили, во всем разобрались, и он убеждал, что территория, где высадились парашютисты, берется в кольцо. Все тропы, все возможные направления, по которым кто-либо двинется из белой тайги, будут контролироваться охотниками, рыболовами, оленеводами. Там, где не побывали на вертолете мы с сержантом Митей, Чурсин договорился о засадах. Получалось — поставлена на ноги вся тайга.

Но я сомневался в легком успехе. Уж очень необжита, неизучена, дика вся эта местность. На десятки, сотни километров — лес, лес и лес, — то хвойный, то лиственный, то болотистый, то загроможденный скалами, валунами или каменистыми россыпями. Искать иголки в стоге сена — тяжелое занятие. А тут — «иголочки» блуждающие, да еще, наверное, вооруженные и оснащенные по последнему слову техники.

И, главное, если судить по литературе и кинофильмам, — у жителей тайги повсюду священные места, куда они ни за что не пойдут и посторонних не пустят. Не раз я читывал, как трудно в этих северных краях найти проводника для какой-нибудь экспедиции, встретить содействие. А те, что идут без местных проводников, бывает, гибнут по непонятным причинам.

Есть, например, множество легенд о «Золотой Бабе», которую якобы бережно охраняют религиозно настроенные коренные жители этих краев. Будто где-то в тайге спрятан древний идол с несметными сокровищами. Путешественники о «Золотой Бабе» пишут более сотни лет. Одни сообщали, дескать, идол похож на составную деревянную матрешку — вятскую игрушку, что делают из осины в Предуралье: раскроешь куклу — в ней другая, поменьше, затем — третья, четвертая. Только «Золотая Баба» не деревянная, а из чистого золота и в несколько раз выше человеческого роста. Внутри — идол поменьше, из платины, затем — из серебра, потом — опять из золота.

Другие же утверждают, что это деревянный истукан, стоит на древнем капище — месте жертвоприношений, там и накопились несчетные сокровища — золотые, серебряные, платиновые слитки. В общем, легенда есть легенда, никто не видел воочию. Не веришь — сбегай проверь, — как говорят в Одессе.

Было немало отважных, пытавшихся найти этот легендарный клад. Широко известна экспедиция московских братьев Кузнецовых. В 1909 году они организовали с помощью тогдашней Императорской Академии наук полтора десятка ученых для исследования нашего Севера, путешествовали несколько месяцев и вернулись ни с чем. В их отчете, изданном солидной книгой, говорится, что местные проводники будто бы заставляли их кружить и кружить на одном месте в радиусе ста пятидесяти — двухсот верст. Не спу́ста!

Зарегистрировано и много случаев необъяснимой гибели разных людей в этих краях «Золотой Бабы». Легенды говорят, что там всюду наставлены натянутые луки-самострелы: шагнешь неосторожно — тебя навылет пронзит каленая стрела. По легендам, там водятся огромные стаи рысей, и никто не уйдет от их нападения ночью, когда эти хищнейшие сильные кошки начинают прыгать с деревьев на всякого, кто осмелится приблизиться на семь верст к сокровищам. Это уже совсем враки.

Между прочим, почему бы нашим современным краеведам не рассказать читателям о «Золотой Бабе» все подробней и вразумительней? Надо отделить фольклорный вымысел от правды, объяснить возникновение столь загадочного мифа[1].

Я поделился своими сомнениями с Чурсиным:

— Не помешает ли нам, дядя Володя, эта проклятая «Золотая Баба»?

Старик неожиданно рассердился на меня, закричал:

— «Золотая Баба» в Овроле пивом торгует! Можете съездить посмотреть!.. Правильно, Митя, я говорю?

Сержант Митя живо согласился. Чтоб умерить гнев старика, он подтвердил преувеличенно серьезно:

— Да, да, Алексей Михайлович! Легендарная буфетчица! Сказочно богата, а на жульничестве никак подловить не можем.

Дядя Володя посмеялся и помягчел. И уже спокойно, почти несердито сказал:

— Не знаю, товарищ майор, что думают религиозно настроенные мансийцы, к ним я не обращался, да где найдешь теперь таких? Но если вам понадобятся проводники, я найду вам десять, двадцать, тридцать добровольцев. Сколько надо!.. Ваши легенды сочинены в восемнадцатом веке, я их сам немало знаю, а сейчас вторая половина двадцатого. — Он опять засмеялся и добавил:— А если ваша «Золотая Баба» именно там, где спустились парашютисты? Хе-хе-хе!.. Самострелы! Стаи рысей!.. Чудеса!.. Езжайте, дорогой Алексей Михайлович, спокойно домой — доложите, что с парашютистами расправилась «Золотая Баба».

— Да-а, пожалуй, — примирительно поддержал я его шутку.

— Митя!.. — Дядя Володя начал командовать сержантом. — Давай-ка организуй свой пост. Какой же ты милиционер, если у тебя, здесь у нас, и поста нет? Вот-вот должны появиться голубчики!.. По-моему — двое. Да еще парнишка из туристов сейчас придет.

Я согласно кивнул Мите, и он исчез, схватив на ходу пару шанег, что пекла за перегородкой комнаты старшая дочь Чурсина. Дядя Володя проводил его до сеней, давая наставления — куда смотреть, с кем держать связь из молодых охотников.

Шаньги с мятым картофелем и пережаренным луком так вкусно пахли, что я, наверное, глотал слюнки. Дядя Володя, прежде чем продолжить наш разговор, принес полную тарелку этих уральских ватрушек, с пылу, с жару, и заставил меня поесть.

Его расчеты, что вот-вот в Р. придут двое, основывались на своеобразных доводах. Он достал из кармана лоскут добротной легкой парусины. Рассмотрели. Это оказался карман от куртки.

Нашел его дядя Володя неподалеку, на сучке, невысоко над землей. По его заключению, шел человек, спешил, перепрыгивал с камня на камень, зацепился — и нашитый карман целиком отлетел. Дядя Володя утверждал, что человек, судя по тому, как лоскут висел, двигался к Р*.

— И человек заведомо новый. За последние месяцы в нашей округе никого в такой куртке не бывало.

Другой человек, на тропе, ведущей в Р*, долго шел впереди дяди Володи, хорошо были слышны шаги. Но когда старик стал нагонять его, тот сумел схитрить. На каком-то спуске по каменистой россыпи человек столкнул вниз камень, а сам остался наверху. Дядя Володя и проскочил мимо, думая по шуму, что человек спустился.

— Прео-о-опытный таежник! — посмеивался старик. — Надуть меня посреди леса не всякий может. Придет — посмотрим, что за гусь... Ну, и вскорости должен подойти сюда парнишка из туристов.

Он рассказал, как наведался к студентам.

— Раз парень от туристов побежал сюда, стало быть, там у них что-то стряслось. И немудрено: они добрались как раз до той долины, за Спесивой горой.

Я слушал старика и диву давался. Казалось, спроси, сколько он сегодня встретил на пути кедров, берез и сосен, — дядя Володя прикинет про себя и ответит.

Он сидит за столом, напротив меня. Озаряя его широкие скулы, натянутую бронзовую кожу, горит желтым светом керосиновая лампа. Щурясь на огонь, старик аккуратно откусывает душистую шаньгу, зубы — все один к одному! Тщательно прожевывает, запивая молоком. И только проглотив и словно убедившись, достигла ли пища желудка, он произносит несколько фраз:

— Те, что идут сюда, торопятся. Сильно торопятся. Иначе за день столько не отмахать. Стало быть, Р* — их цель.

Любуясь, как он ест — не ест, а лакомится — я предложил: не выйти ли и нам с ним на помощь сержанту Мите? С чем спешат сюда голубчики — неизвестно.

— Хва-а-тит, — ответил дядя Володя. — Восемь мальчишек у меня по за углами расставлено.

Ожидание будоражило. Я прислушивался к звукам за окнами. Подмывало выйти на улицу — встать где-нибудь в засаде с пистолетом наготове, и я еле сдерживал накаляющее волнение. Черт те что! Хорошо знаю, что подобные события, которых напряженно ждешь, обычно проходят буднично и просто, гораздо обыденнее и менее занимательно, чем в приключенческих книжках, да и не впервые мне все это. Но все-таки я — живой человек, с нервами, с чувствами. Ответственность и значительность дел, редко похожих одно на другое, всегда приподнимают дух и обостряют переживания.

Не здесь ли кроются главные упущения приключенческой литературы, думаю я сейчас, когда пишу эти строки? В некоторых книжках, что мне приходилось читать, действуют и переживают они — шпионы, диверсанты и им подобные сверхчеловеки, а мы — советские патриоты — лишь двигаемся по прямой линии, согласно своему долгу, выполняем роль третьестепенных персонажей. Авторы, видимо, сами это чувствуют и, чтобы уравновесить впечатление, делают шпионов и диверсантов глупыми, недалекими, совершающими пустяковые и опрометчивые поступки.

— Идут они порознь, — негромко рассуждал дядя Володя, покончив с ужином и закручивая большущую папироску самосада. — Атаковать наш Р* они не будут. Намерения у них другие.

Я заметил, что он тоже сторожко прислушивается. Но не подает виду и тихо говорит, словно сам с собой:

— Неужели на спуске по камням надул меня этот парнишечка из туристов?.. Не должно быть!.. Такая хитрость в лесу — у заводского человека?.. Жаль, давно дождя не было — следы плохие... Нюся! — неожиданно громко окликнул он свою дочь, которая мыла посуду за перегородкой. — Ты не помнишь, какие ботинки были у тех, заводских, что в дальний березняк пошли, за Спесивую гору?

— Обыкновенные, за сто шестнадцать, на микропоре. Как у Пашки Гилева, видал, он недавно привез, — ответила Нюся. Это были единственные слова, что я от нее слышал за все время пребывания в доме у Чурсина.

— Так-так-так-так, — задумчиво и весело проговорил дядя Володя. — Векшин, Векшин его фамилия — студенты сказали. Ну, хитер!.. Ну, хитер!..

Второй раз старик упомянул — «Спесивая». И я спросил его о горе: на моей карте такая не значилась. Почему — Спесивая?

— Название, наверное, дано в шутку, на картах гора никак не пишется, — улыбнулся дядя Володя. — Есть поверье, будто бы, если на Спесивой горе заночевать — ей это не нравится: она начинает шевелиться, дыбиться и сбрасывает с себя. Просто ходить можно: гора как гора, с лесом, с каменьями, а заночуешь — сбрасывает. Дед мой божился, что это сущая правда. Он в молодости однажды там чуть не погиб. Будто бы заночевал на горе зимой с товарищами — компания человек восемь. Разгребли снег, соорудили шалаш, разожгли костер, — все чин чином. А ночью поднялся буран. Они сидят, распарились в тепле, сушат онучи. И вдруг под утро гора зашевелилась — вздыбливается, словно уросливая кобыла, стряхивает их с себя. Страх!.. И сидеть невозможно, и перепугались до расстройства пищеварения. В чем были — так и повыскакивали из шалаша: без тулупов, босые. Кругом снегу по пояс, метет, ветер сбивает с ног, сдувает с горы вниз. И стужа — градусов сорок, а то больше. Все они и позамерзали. Выжил один мой дед, он упрямый был вогул, мансиец по-теперешнему. Когда его ветром с горы сдуло, он пополз обратно наверх, к шалашу — и успел, не закоченел. Ползет и думает: уж лучше на горе перетерпеть ее вздыбки, чем окачуриться на морозе. Забрался — глядит: костер весь развалило по сторонам, и на том месте, где горел огонь, торчит огромнейший золотой кукиш. Схватил мой дед шапку да тулуп, нярки да онучи и — деру...

Рассказывая, дядя Володя все время посмеивался и не столько над приключениями своего удачливого деда, сколько, по-видимому, надо мной: я сидел, развесив уши, забыв на несколько минут обо всем. Я люблю такие байки: в них предания затейливо переплетаются с действительными событиями, и сразу не отличишь, где реальность, а где вымысел. Я задумался, замечтался.

Но дядя Володя быстро вывел меня из этого состояния.

— Может, это ваша «Золотая Баба» показала кукиш моему деду? — весело сказал он с откровенной издевочкой.

Я ответил какой-то шуткой и круто вернулся к нашим делам. Чтобы дать понять старику, сколь замысловаты бывают обстоятельства в подобных операциях, спросил:

— А нет ли тут какой-нибудь связи между туристами и парашютистами?

Конечно, сам я не чувствовал и не мыслил такой связи, а просто механически сопоставил: день в день в белой тайге появились и те, и другие.

Дядя Володя в ответ — как посмотрит на меня! Не то что укоризненно, а прямо уничтожающе. И сказал тихо-тихо, оглянувшись, — не услышала бы дочь.

— Вы уж, товарищ майор, и меня тогда зачислите в эту общую банду. Какое имеете право подозревать вы, если их видел я, видели многие наши, они у нас в Р* ночевали, и ни у кого никаких подозрений не возникло?

— Но вы меньше моего знаете в этой области. А у меня это постоянная работа, — возразил я, подзадоривая старика.

— Ничего! Газеты мы читаем. — Дядя Володя крепко обиделся. — И как сто миллионов монет выделяются неким правительством для тайной работы против нас и расходуются — представляем. Это у вас в городе голубей поразвели и за голубями все забывают.

Вспоминая эту ночь ожидания, проведенную у Чурсина, я улыбаюсь про себя: как все обернулось неожиданно, и как после все оказалось запутанным и усложненным!

Без стука, без шума сержант Митя спокойно кого-то привел. Мы с дядей Володей услышали только тогда, когда сержант в сенях начал снимать сапоги и заставлял кого-то тоже разуваться:

— Чисто́ у них. Понимаешь! Половики! И в уличной обуви заходить не принято, — объяснял он. — Уважать надо!

Мы поднялись навстречу. Сержант Митя вошел вместе с рослым мужчиной. На лице напряженно улыбающегося незнакомца мы прежде всего увидели крупные мохнатые брови, застывшие в настороженном изломе. Одет по-альпинистски, сбоку на куртке не хватает кармана, выправка военная, ноги поставил, как в строю, — пятки вместе, носки врозь.

— Товарищ майор! — торжественно доложил сержант Митя, хотя ему и запрещено так называть меня. — Задержан иностранный парашютист, нарушивший воздушное пространство СССР вчера ночью и направлявшийся, по его заявлению, в милицию, то есть ко мне. Сопротивления не оказывал. Обыскан. Оружия при нем не найдено. Вот его предъявленные лично им документы. Мною не просмотрены, ввиду отсутствия уличного освещения в данном населенном пункте.

Сержант протянул мне пачку документов, а бровастый мягко шагнул вперед и скороговоркой тоже отрапортовал:

— Так точно! Юрий Попов! Нас было пять человек. Четырех я убил. — Говорил он четко, видать, заранее подготовил свой рапорт. — Добровольно отдаюсь в руки властей. Прошу принять. Оружие и вещевой мешок у меня отобрали по дороге ваши, советские бандиты. Имею ценные показания, готов сообщить их уполномоченному лицу...

Всю ночь я занимался добровольно сдавшимся бровастым. По его показаниям, оставалось только проверить — найти четырех убитых — и задача выполнена. Он якобы, еще проходя курс в диверсионной школе, задумал перейти к нам и во всем признаться. По происхождению он — русский, гитлеровцы вывезли его ребенком с оккупированной территории. Родителей не помнит.

Готовили их всех пятерых для самой коварной цели. Они не должны были шпионить в обычном понимании этого слова, не должны совершать диверсий, а пристроиться где-нибудь на большом заводе и жить, работать, усердно изображая передовых советских людей, чтобы в конце концов занять как можно более высокий пост. До первого, так сказать, выстрела.

Своим планом — отдаться советским властям — бровастый якобы поделился с одним своим другом по школе. Друг одобрил его план и посоветовал всех остальных перестрелять — искупить свою вину перед Россией и снискать милость, а каждый добровольно сдающийся по советским законам прощается. Друг снабдил его перед вылетом на нашу территорию дополнительными патронами.

Документы у бровастого все налицо — и диплом об окончании металлургического техникума, и паспорт, и комсомольский билет. Все они — подделанные, подчистками сфабрикованы из настоящих. Весь его рассказ выглядел логично, убедительно, поведение оправдано. Но я сомневался...

Сережка Векшин тоже вскоре появился в Р* и причинил нам много хлопот. Гораздо больше, чем добровольно сдавшийся парашютист.

Задержала его под утро в лесу молодежь — помощники дяди Володи. Сережка отчаянно сопротивлялся:

— Дураки! Я к Чурсину иду! В тайге чепэ, понимаете, чепэ — чрезвычайное происшествие.

— Ладно, ладно, — ответили ребята.

У них в Р* — отряд друзей природы, народ боевой — убежденные хранители порядка в лесу, хозяева. Они тут же наподдавали Сережке за сопротивление, за то, что обозвал их дураками, отобрали у него рюкзак, обнаружили пистолет... Кто-то в запальчивости ткнул его прикладом и обозвал диверсантом и предателем.

Сережка разъярился. Он стукнул кулаком одного — тот свалился, другого ударил ногой в живот, и началась свалка. Кто-то в горячке выстрелил. Поднявшийся галдеж разбудил все Р*. Жители повыскакивали на улицу. Подоспевший сержант Митя даже растерялся.

В зыбком предутреннем свете, сменившем полусумерки белой ночи, он увидел, как двое местных друзей природы наставили ружья на Сережку и прижимали его к бревенчатой стене пристроя. Собралась толпа. Все шумели. А Сережка схватил оба ствола руками и, пытаясь вырвать ружья, отбивался то одной, то другой ногой:

— Я покажу вам, какой я предатель! Темнота таежная! — орал он, перекрывая крик собравшихся.

— Дай ему по скуле! По скуле! Он меня двух зубов лишил! — слышался чей-то плачущий голос.

Еще минута — и Сережке пришлось бы худо. Сержант Митя врезался в толпу, пробился к нему и наставил револьвер:

— Руки вверх!

— Ты что, товарищ милиционер, пьяный, что ли? — сказал Сережка. От него отступились, отхлынули, шум утих, и он объяснил: — Не умею я руки вверх подымать, не знаю, как это делается. — И с достоинством добавил, сведя руки за спиной: — Доставь меня своему начальству — дело срочное есть... У кого рюкзак?.. Дай-ка его сержанту!.. Проверь, товарищ сержант: пистолет они не присамили, пошехонцы?

Его привели в порванной рубахе, с заплывшим глазом, изможденного и столь растерзанного, что бровастый не сразу признал знакомого. Сережка весь съежился и настороженно разглядывал то парашютиста, то сержанта Митю, то меня. Сережка смолчал, когда бровастый подтвердил, что это один из бандитов, ограбивших его, что вещи все в целости, ничего из рюкзака не пропало.

Сережка лишь криво усмехнулся и, сообразив, что я здесь старший, стал следить за каждым моим движением. Я распорядился парашютиста держать пока в бане, сержант Митя пошел его там устраивать. Старик Чурсин уже прилаживал к бане запор и должен был организовать охрану. А мы с Сережкой начали разговаривать.

— Ну, рассказывайте, — предложил я.

— А вы кто такой? — насупился он.

Оба мы устали: бессонная ночь, а у Сережки — две, да многокилометровый переход. Поэтому внешне мы очень лениво перебрасывались словами, интонации в голосах звучали скупо, приглушенно. И тем сильнее выглядело наше неудовольствие друг другом.

— Вас привел ко мне милиционер, следовательно, я — представитель государственных органов, — сказал я.

— Это ничего не значит, — ответил Сережка. — Может, вы все тут заодно. А милиционер ваш одет не по форме. Точно! В галошах — на босу ногу. Я сразу не заметил, а то бы так вы меня и видели!..

— Я не внушаю вам доверия? — начинал я сердиться.

Сережкина наивная логика, его осторожность, уместная в той обстановке, были весьма милы и обаятельны. Сейчас, когда пишу, я с улыбкой иронизирую по этому поводу. А тогда было не до иронии. Я сердился на молокососа, сидевшего передо мной, и, подавляя свое чувство, подумал: видик — отъявленный хулиган после кровопролитной драки.

Показал ему свое удостоверение и, стараясь говорить помягче, объяснил, что сержант отдыхал и выскочил на шум, не успев натянуть сапоги.

— Гм!.. — Сережка удовлетворенно изучил мой документ и предъявил свой. — На ловца и зверь бежит.

Кого из нас он подразумевал под зверем, кого под ловцом? Я повертел в руках его заводское удостоверение. Кроме имени, фамилии и его специальности — слесарь-сборщик — да табельного номера на левой стороне, в книжечке ничего, как обычно, написано не было. На правой половинке, разграфленной в крупную клетку, поставлены разные печатки: цифра четыре, силуэт лосенка, скрещенные газовые ключи, какая-то шапка.

— Какой завод? Цех? — спросил я.

Сережка удивился:

— Если вы такой работник, за которого себя выдаете, вы должны знать пропуска наших предприятий. Вот это — означает завод, это — цех, это — проходная... А это — то, что я дружинник, могу пользоваться телефонами заводской охраны, недавно у нас ввели... — И, словно спохватившись, добавил насмешливо: — А может быть, и все наоборот...

Я не знал условных значков на пропусках наших заводов, и меня возмущал дерзкий тон Сережки. Я напустился на него.

— Бродите по лесу — грабите прохожих! Где ваши остальные? Что это за компания подобралась такая? Как вы себя ведете?..

Долго не прощу себе этого. Мне тогда еще не были известны подробности Сережкиной встречи со студентами, история с рюкзаком и пистолетом. Основываясь только на том, что бровастый признал грабителя и рюкзак принес Сережка, я как следует отчитал парня, накричал.

Он выслушал, поднялся, побледнел. На лице — такая решимость, что я подумал: уж не собирается ли он опять кинуться в драку?

— Не знаю, уважаемый, кто вы на самом деле, но в нашей стране чекисты так не ругаются и, прежде чем говорить, хорошенько думают... Точно... — произнес Сережка весомо. — И вообще, если вы настоящий!.. Трудящиеся работают! Налоги платят. Долю своего труда отчисляют! Вас содержат!.. Чтоб вы охраняли нас!.. Чтобы...

Готовый ко всему, он выпалил это единым духом, возвысив голос, резкий, с мальчишеской хрипотцой. Он чуть заметно глянул искоса на керосиновую лампу, затем на окно, словно примерился разбить — потушить свет и выскочить, как это делают герои приключенческих книжек. Я погасил лампу: вокруг давно было светло. Сережка разочарованно сел и напустил на себя каменное безразличие.

У меня тоже есть самолюбие, меня задели его слова. «Подумаешь, он меня содержит!..» Я взял себя в руки. Потрепанный вид Сережки так не соответствовал его речам, что трудно было не высмеять их. «Впрочем, — прикидываю я теперь, — за его словами, видать, крылась гражданская гордость».

— Неумело, неумело выражаетесь, — пробормотал я тогда, мобилизуя свое самообладание.

Выручил старик Чурсин. Он слышал Сережку, разуваясь в сенях, и вошел в комнату с веселым смехом:

— Правильно, парень! Охранять нас! И — с нашей помощью!.. А ну-ка, покажи свои обувки... Так и есть! Стало быть, это ты на откосе, в распаднике за кедрами шел впереди меня и не спустился по россыпи, а скатил камень?

— Я, — просиял Сережка. — Точно! Позади меня шли вы?

— Я, — так же обрадовался дядя Володя. — Молодец! Хорошая хитрость. Уралец или сибиряк? — И сам себе ответил, ласково ощупывая Сережкины плечи. — Векшин? Стало быть, ура-а-лец. Сибиряки — они покрепче, уральцы — похитрее. Ну, не обижайся на ребят, что немного поклепали: тут такая ситуация... А зовут тебя как?

— Сергеем.

— Ну, докладывай, Сергей. Что своих бросил? Что случилось?

Сережка своим рассказом все усложнил. Я уже построил для себя логическую цепь всей сути происшествия в тайге. Версия бровастого — пять человек, и он убил четверых — мною принималась при условии, если будут найдены парашюты и трупы. Я допускал, что бровастый, может быть, все наврал, но он должен будет показать место разыгравшейся у них трагедии. Сережкина версия опять все путала.

— Может быть, их было пять? — допытывался я.

— Шесть, — настаивал Сережка.

Конечно, проще всего не ломать голову разработкой новой версии, а начать поиски парашютов, убедиться в их количестве и делать выводы. Но если их там пятеро живых, вооруженных? Они не будут сидеть на месте. И они могут сбить заслоны, если станут выходить из тайги. Я смотрел на карту: придется обследовать, возможно, до нескольких тысяч квадратных километров. Математика — штука упрямая: двести километров ширины, не меньше, помножить на минимум двести километров длины — получается сорок тысяч!

Я еще раз допросил бровастого. Он снова рассказал, что их было пятеро, четверо убито. Подробно описал, как он опускался на высокоствольный березовый лес, плотный, без единого просвета, как, застряв среди ветвей, запутался в стропах парашюта, обрезал их и, встав на ноги, начал расстреливать остальных, и они, не достигнув земли, повисли мертвыми на деревьях.

С оговоркой, что это, возможно, неточно, он показывал на своей довольно подробной карте: пять-десять километров севернее лагеря Сережкиных товарищей. Бровастый готов найти трупы на парашютах. Правда, это очень трудно: полдня он двигался оттуда по прямой сплошным березняком, однообразным и густым, не встречая никаких ориентиров. Но он настаивает на том, чтобы непременно отыскать убитых — проверить его показания.

Утром в Р* возвратился вертолет. Я связался по радио со своими руководителями, доложил о ходе операции.

И дело опять усложнилось. Военные товарищи, сбившие иностранный самолет, усомнились в пяти или шести парашютистах. Самолет, по их утверждению, был небольшим. Экипаж весь погиб, не успев выпрыгнуть. Так что десант мог состоять самое большее из двух человек. Я подробно информировал начальство о результатах допроса бровастого.

Делать нечего — одними заслонами, кольцом вокруг тайги не обойдешься. Да и надежно ли такое кольцо? Надо искать парашютистов.

Обсудив с руководством свои действия, я еще раз послушал Сережку. Он снова подробно рассказал, как увидел парашюты в небе.

— Все видели, что шесть? — спросил я.

— Нет, только я и Надя. Остальные были в палатке. А когда мы их подняли по тревоге, парашютисты уже приземлились.

— А Надя тоже говорит, что шесть?

Сережка долго мялся, кисло ухмыльнулся и, наконец, ответил:

— Надя утверждает, что пять. Но я докажу, что шесть. Я запомнил, где они приземлились. Это прямо на север от нашей палатки. Только стрелка компаса, имейте в виду, там барахлит: в горе, наверное, много железа. Давайте немедленно — туда, пока остальные парашютисты не разбежались далеко.

Я предложил ему сначала выспаться. Он никак не соглашался, требовал сейчас же отправить его на вертолете к товарищам:

— Понимаете, мы там без оружия! Пока вы здесь разрабатываете свою операцию, наших ребят, может быть, уже убивают. А я здесь торчу!..

Кое-как удалось его угомонить — заставить лечь, и он мгновенно уснул. Я был доволен, что хоть соберусь с мыслями. При Сережкиной настойчивости, настырности невозможно ничем заниматься.

Итак, что у меня получается? Пять или шесть — неизвестно. Скорее всего — пять: бровастый подтверждает, что самолет был небольшим, десант еле утолкали в грузовой отсек, — они прямо лежали друг на друге.

Однако, будем добывать доказательства. Вот-вот прибудет и армейский вертолет. Я решил перебазироваться на Спесивую гору, господствующую над белой тайгой. Договорились, что туда же забросят автоматчиков. С дядей Володей Чурсиным условились, что он остается на месте: все, с кем он связан, будут сообщать новости в Р*. За проводниками я вертолет пришлю.

Вздремнув с полчаса, я принял таблетку фенамина и стал собираться. Неплохая штука — фенамин, сильный стимулятор для высших отделов нервной системы. При любой усталости — примешь и снова ощущаешь бодрость, исчезает сонливость, чувствуешь прилив новых сил, словно хорошо выспался. Правда, после такого искусственного возбуждения, когда опять придет усталость, надо отдыхать вдвое: на фенамине держишься в случае крайней необходимости, с ним организм работает на износ.

Стояла вёдреная погода. Жарко. Все благоприятствовало тому, чтобы провести операцию в темпе — отыскать пять парашютов и четырех убитых десантников. Сержант Митя привел к вертолету бровастого, и тот опешил, не смог скрыть своего удивления.

— Но-но, давай заходи! — подтолкнул его сержант. — Это же обыкновенная телега. Тебя, поди, учили, что у нас телега — единственный вид транспорта? Вот сейчас съездим по твоим делам, вернемся и станем щи лаптем хлебать.

Остро́та сержанта Мити предназначалась для парнишек из дружины охраны природы, которые собрались поглядеть на иноземного парашютиста. Но никто из них даже не улыбнулся. Впрочем, они не были мрачными, а лишь серьезно-задумчивыми. Они впервые почувствовали все великое значение своей дружины.

А небо над головой было ослепительно-синим — чистым и безмятежным. Обычно оно белесое в наших краях. Но в ту пору, видать, долго стояли безоблачные дни, и небо голубело и голубело.

Я пошел будить Сережку. Он спал прямо на полу, на белом домотканом половичке, которыми устлана вся комната. Кто-то — или дочь Чурсина или сам старик — прикрыл его ватником. Сережка лежал с раскрытым ртом, по-ребячьи мерно дыша, и спал так сладко, что я не стал его тревожить. Жалко. Пусть отдыхает парень — он свое сделал.

Но как только мы все уселись в вертолете, и над нами засеребрился в солнечных лучах круг вращающихся лопастей винта, из дома выскочил Сережка. Босой, с ботинками в руках, прижимая к груди шаньги, он в несколько прыжков достиг машины и начал тарабанить в дверцу:

— Откройте! Откройте! — кричал он истошно.

Его услышали, несмотря на оглушительное стрекотание мотора. Водитель, переглянувшись со мною и получив молчаливое согласие, впустил. Сережка пожал ему руку, а мне сказал со сдержанным негодованием:

— Как не стыдно, Алексей Михайлович!..

Если бы в кабине не было постороннего, бровастого, Сережка, наверное, опять наговорил бы мне кучу неприятностей. Он, оказывается, попросил на всякий случай дочку Чурсина разбудить его, когда все соберутся отлетать.

Предусмотрительно!

Я смолчал. Сережка обулся и, поглядывая вниз на раскинувшуюся под нами тайгу, начал уписывать Нюсины шаньги. Мне очень хотелось попросить у него кусочек, но я, конечно, не сделал этого: неудобно.

В то солнечное утро у палатки Сережкиных товарищей произошли события, подтвердившие предания о спесивости горы. Дед Чурсина, оказывается, не врал, хотя дядя Володя и сам не верил в то, что мне рассказывал.

Весь предыдущий день и всю ночь Коля и Вася с Надей и Зиной-беленькой прилежно поддерживали костер. Они старались, чтобы дым шел как можно гуще и, не скупясь, подкладывали сырые ветки, траву, листья — вперемежку с большими плахами. А когда стемнело, наваливали столько сушняка, что костер постепенно раздавался ввысь и вширь, слой раскаленных углей под огнем рос и рос.

Стараясь не опалиться, не обжечься, повар Вася прилаживал над костром котелок — вскипятить воду для бульона на завтрак. Он уже приготовил кру́жки, положил в каждую по два мясных кубика, а для Нади — три. Заспешил и стал разгребать пылающие сучья, чтобы поставить воду где-нибудь сбоку на пышущие жаром угли покрупнее. Рогульки и перекладина давно обгорели, а небольших камней поблизости не оказалось. Вот Вася и возился.

Остальные спустились в овраг под горою, где лежал упрессованный за зиму снег. Оттуда вытекал крошечный ручеек. Талой водой туристы и пользовались — и умывались и пили.

Котелок, поставленный Васей на угли, неожиданно подскочил и опрокинулся. Вася выругал себя за оплошность, налил воды из другого котелка и крикнул товарищам:

— Прихватите с собой еще водички!

— Ладно, умыться сам придешь сюда! — ответил из оврага невозмутимый Коля.

Настроение у всех четверых вошло, что называется, в норму. Они успокоились и были снова беззаботны, веселы. Молодежь! Первое время часто и с опаской посматривали на белую тайгу, но там вся природа, казалось, спала́, и тревога, поднятая Сережкой, улеглась.

Надо отдать должное Коле — он своими мягкими распоряжениями и здравыми рассуждениями поддерживал в коллективе выдержку и уверенность. Ну что ж, если из тайги появятся какие-нибудь люди! Мы-де сделаем вид, что ничего не знаем и ничего не подозреваем, будем с ними ласковы, предупредительны и гостеприимны. Постараемся задержать их возле себя. Не может быть, чтобы Сережкино сообщение кому следует оказалось новостью, если это на самом деле недобрые парашютисты. О них уже наверняка знают, их вот-вот начнут искать.

Правда, ночью ребята спали неважно: все-таки страшновато. Они поочередно дежурили на ближайшем валуне, с него хороший обзор местности. А большую часть ночных полусумерек просидели у костра и развлекали друг друга всякими россказнями.

Толковали и о «Золотой Бабе», и о «Великом Полозе». Вспомнили и «Хозяйку Медной горы», и «Каменный цветок», и «Малахитовую шкатулку», и «Ящерку-огневку». Больше рассказывала Надя, — она знала почти все сказы Бажова. А слушал Надю увлеченней всех повар Вася. Он откровенно любовался ею, благо — Сережки не было, и никто Васе не давал тычка в бок: «Не заглядывайся на кого не надо».

Надя же возьми и придумай свою сказку, будто из прочитанных. «Золотая Баба», мол, это гордая и справедливая женщина. Она вышла замуж за богатыря по имени Урал. Всем был хорош богатырь Урал — и силен, и умен, и красив, но по мелочам ее часто обманывал. То медведя убьет, а скажет, что двух. То, говорит, сплошную электрификацию сделал. То дров наготовит на месяц, а похвастается, что на всю зиму. То еще что-нибудь. Любил преувеличивать, напрашиваться на похвальбу. А она не выносила показухи — ловила его на каждом обмане, и жизнь у них складывалась недружно. Тем более, что народ все видит, и всякая нечестность ей была известна.

И однажды, мол, когда богатырь Урал начал докладывать ей, что он уже построил лестницу до неба долезть, «Золотая Баба» вконец рассердилась на него, топнула ногой в золотом кованом сапожке и исчезла навсегда. С тех пор она только под землей ходит — все слышит, все знает, что Урал делает. И как только он поступит нечестно, так она ему поставит преграду на пути — камень ли, гору ли, чтоб споткнулся или упал, лоб расшибя. И так делает «Золотая Баба» каждому обманщику — любителю показухи.

А кто хочет правду знать про дела богатыря Урала, тот должен к самой земле приникнуть — подслушать: она снизу и скажет, где и что показуха, а где и что — истинно сработано.

Эта смешливая сказка произвела большое впечатление на Васю. Он подумал о том, что если подружится с Надей, то всегда будет говорить ей только правду, как бы ни была она горька, правду в самых незначительных мелочах, в подробностях. Хлопоча у костра, он даже решил, что обязательно шепнет Наде о бульонных кубиках в ее кружке — не два, как всем, а три.

Устанавливая снова котелок на огне, Вася почувствовал, что костер шевелится и весь приподнимается. Парень замер, не веря своим глазам. Что за чертовщина!.. Галлюцинация!.. Когда подолгу глядишь на пламя, всякое может померещиться.

Вася поднял руку поскрести в затылке — она так и окаменела где-то за ухом, потому что вся земля под костром завздыхала, стала вспучиваться, словно кому-то живому и огромному нестерпимо жгло спину, и это чудовище забеспокоилось, заприподнималось под ветками, под углями. Вот-вот встряхнется и встанет на дыбы — сбросит с себя весь костер и схватит Васю. Раскаленные угли, зола, горящие ветки начали отскакивать в стороны, а большие сучья — вздыматься торчмя.

— Э-э-э!.. — хотел позвать Вася всех остальных. Но голос пропал. И тут же он явственно ощутил, что земля приподнимается и под ногами. Он отшагнул, отшатнулся, а костер продолжал разваливаться на стороны, треща, расступаясь от середины, где вырос целый холм, который все увеличивался и увеличивался.

Вася не был трусливым парнем, но тут побледнел и, издав какое-то бессмысленное восклицание, стремглав побежал прочь с горы. Прямо с котелком в руке он промчался мимо обескураженных Коли и Зины с Надей. Они остолбенели, увидав Васю: в лице у него — ни кровинки, подбородок трясется, а ноги шевелятся как-то неодушевленно.

— Что случилось? — спросил Коля.

— Ба... ба... ба... ба..! — только и пролепетал Вася, растопырив руки — в одной котелок с водой — и взмахивая ими, словно пытаясь взлететь.

Он в ужасе обернулся назад, и ребята глянули туда. И все увидели, что костер на горе подпрыгнул, кто-то или что-то подбрасывает, подковыривает снизу горящие и дымящиеся головешки. Вася опрометью кинулся дальше, через овраг, в лес, не выпуская из рук котелка с водой. Зина-беленькая вскрикнула и присела: «Коля! Ой, Коля, Коля, Коля!..» Коля схватил ее за локоть и потащил на гору, осторожно всматриваясь во вздыбленный костер. Надя уцепилась за Зину, и несмелой цепочкой, с Колей впереди, они медленно подошли к развороченному огню.

Посреди костра земля вздулась большим бесформенным золотисто-бурым волдырем, торчащим, словно большой палец в кукише.

— Вермикулит! Я читал. Это он... — облегченно вздохнув, произнес Коля и тихо распорядился: — Беги, Надя, за Василием, а то он с перепугу до заводской проходной котелок донесет. Да смотри, не насмехайся: он перетрусил, потому что, наверное, не знает о вермикулите.

Верно сказал Коля. Страх всегда — от неведения. Я и сам сробел бы, возможно. Твердая земля на глазах подымается и сбрасывает с себя костер!.. У любого екнет сердце от неожиданности.

Теперь я знаю, что за минерал — вермикулит. От нагревания до двухсот-трехсот градусов он вспучивается и увеличивается в объеме в двадцать — двадцать пять раз. Это гидрослюда — полностью окисленное железо с присутствием большого количества молекул воды. Костер очень жарко горел на земле больше суток, и вермикулит под углями нагрелся. Отсюда и все необычайное свойство Спесивой горы.

Вот и кукиш «Золотой Бабы»! Представляю, что было бы, если б никто из ребят не слыхивал о вермикулите, да если б вспучивание произошло ночью, да во время бури!.. Сколько бывает несчастных случаев от незнания, от малограмотности, от неподготовленности!..

Когда Надя ушла вдогонку за Васей, наш вертолет и появился над Спесивой горой. С другой стороны прилетела машина армейских товарищей. И первое, что все мы услышали, приземлившись, — это популярную лекцию симпатичного толстяка Коли Шевелева о вермикулите.

А Вася в лесу все бежал и бежал, натыкаясь на кусты, на деревья, путаясь ногами в траве. Наконец, попал на тропинку и дунул по ней, что было сил. Надя звала его, но он не слышал. Она несколько раз видела его вдали за деревьями и упорно догоняла.

Неизвестно, на сколько километров он бы удалился, если б на пути ему не попались студенты-зоологи Миша и Петя.

Держа ружье наперевес, Миша пробирался к туристам на Спесивую гору, Петя остался несколько позади. Миша чуть не столкнулся лбом с бежавшим Васей. В двух шагах они неожиданно увидели друг друга и узнали не сразу.

— Стой! — рявкнул Миша, угрожая ружьем.

Вася глянул в небритую и немытую физиономию — деваться некуда. Сообразительность отсутствует, когда у человека шок с перепугу, движения подсознательны, и Вася плеснул водой из котелка Мише прямо в глаза. С таким приемом нападения отважный таежник еще не встречался. Ружье у Миши выпало из рук, и он завопил на весь лес.

Бросив котелок, Вася подхватил Мишино ружье и помчался по тропинке дальше. Выскочил на опушку, к болоту. Тропинка круто сворачивала. И на повороте Петя, ловко пригнувшись за огромным гнилым пнем, подставил Васе подножку. Вася плюхнулся в болото. Но быстро пришел в себя, вскочил и кинулся на Петю — тоже небритого, грязного и поэтому очень подозрительного по виду.

— Хэндс ап! — скомандовал Вася. — Руки вверх, — почему-то по-английски, хотя это были единственные слова, которые он помнил из единственно известного ему по учебе в школе иностранного языка.

— Ты что? Сдурел? — Петя с силой оттолкнул его.

— А ты что? Ты что? Ты что? — кричал Вася, вытирая зеленую тину с лица и в конце концов начиная что-то смекать.

— Ружье! Ружье!.. Петька, отбери мое ружье!.. Он меня, должно быть, — кислотой! Кислотой! — заикаясь, орал подбежавший Миша. Он схватил ружье за ствол, пытаясь вырвать, но Вася не дал — отскочил в сторону.

— Что вам надо? — грозно спросил он.

— А тебе что надо? — резонно возразил Петя.

— Я ослепну! Я уже ничего не вижу-у-у-у! — по-девчоночьи взвизгнул Миша, налетая на Васю с кулаками. — Он мне кислоты в глаза плеснул.

— Какой кислоты? — удивился Вася, защищаясь локтем. — Вода у меня в котелке была. Где котелок? Куда ты девал мой котелок?

— А водой — зачем? — спросил Петя, ничего не понимая.

— Отдай ружье!..

— Погоди, разберемся... Вы куда?

— А ты куда? Мы-то к вам...

— А я оттуда. Туда нельзя!..

— Что?.. Парашютисты?..

— Мы парашют нашли... И скафандр!..

— Вот здесь, в болоте...

Подоспевшая Надя увидела трех перепуганных парней, которые плохо понимали друг друга, уже охрипли и сипели, отчаянно размахивая руками. Она подошла, разрумяненная от бега, маленькая, но спокойная и как-то сразу укротила насмешливыми глазами.

— Вася! Я за тобой, там у нас все в порядке... Ф-ф-ух!.. Еле догнала тебя. — Она отдышалась и, улыбнувшись, кивнула студентам, как старым друзьям. — Здравствуйте, мальчики! Вы что? К нам поближе перебираетесь? Ой, какие вы небритые, грязные — смотреть страшно.

— Мы ловим диверсанта-парашютиста, — доверительно засипел Миша. — Парашют, скомканный, в ранце... Скафандр на меху... С кислородным прибором... Вон там, за кочками...

— Один? — спросила Надя. — А должно быть пять...

Я как сейчас вижу это солнечное утро на Спесивой горе. Мы все стояли, вглядываясь в белую тайгу, широким морем раскинувшуюся перед нами. Сережка показывал место вдали, где, по его мнению, опустились парашютисты. А потом Сережка побежал вниз, навстречу Наде — она появилась с остальными из лесу. Он бежал, широко раскинув руки.

— Ура-а-а!.. Види-и-ишь!.. Два вертолета! Мы помогли!..

Подбежав, он схватил Надю в охапку, вскинул на плечо и понес на гору. Она отбрыкивалась и колотила его по спине кулаком. Но Сережка не выпускал ее — она маленькая, легкая — и только смеялся, счастливый-счастливый...

И это воспоминание сплетается у меня с другим — печальным. Я так же вижу, до боли ясно, вечер, когда Сережка, так же вскинув Надю на плечо, натужно нес ее к палатке уже мертвую. Но об этом — позже.

Один комплект снаряжения парашютиста, который принесли утром парни во главе с Надей, намного все усложнил, спутал мои планы и предположения. Нашли его студенты случайно и совсем не в той стороне, где Сережка и Надя видели приземление десанта.

Я допросил бровастого:

— Это ваш комплект?

Он долго осматривал, примеривался, что-то прикидывал про себя. Потом нехотя ответил:

— По-видимому, мой. Я долго тащил на себе, а потом устал и бросил в болото.

— Но ведь он найден там, где вы, по вашим показаниям, и не были вовсе!

— Я не помню, где я шел: тайга...

Ко мне подошел Сережка. Важничая, глянул на автоматчиков, что расположились отдыхать неподалеку, возле вертолета, и почти по-военному доложил:

— Алексей Михайлович! Семь комсомольцев готовы действовать и ждут ваших указаний. Перебросьте нас туда: у нас два ружья.

И получилось так, что я больше занимался Сережкой и его отрядом, нежели парашютистами.

Сейчас, когда все уже позади, я пытаюсь осмыслить все происшедшее. Сережка, Сережка!.. Иногда среди молодежи организаторами выбирают парней и девушек, умеющих лишь красно и верно говорить — показывать в речах свою, так сказать, передовитость. Это вожаки на спокойное время, они подчас даже стремятся сохранить во что бы то ни стало ровное течение бытия и, как правило, теряются на крутых поворотах жизни коллектива. И в минуту напряженную, когда надо действовать, во главе коллектива оказываются другие — те, что способны зажечь товарищей, встряхнуть, взбудоражить, повести за собой.

Позже, во время следствия, я подробно расспрашивал у Зины-беленькой: как же так получилось, что Сережка увлек всех ребят за собою? Ведь Зина — комсомольский организатор. Два студента грамотнее Сережки, опытнее в тайге. Коля Шевелев посильнее Сережки, крепче нервами, спокойнее, выдержанней. А Надя Зотова вообще любила распоряжаться, ей Сережка даже как-то сказал: «Жаль, ты не мужчина, не полковник, не командуешь танковой дивизией. Тебе бы это — как раз...» Один Вася по характеру — человек ведомый, не ведущий.

Зина-беленькая растерянно утверждала, что Сережка увлек всех случайно: он совсем неавторитетен, он и на заводе считается далеко не образцом молодого человека.

— У него и биография темная. — Она так и выразилась — темная. — Воспитывался без надзора, в большой семье, отец — слесарь, мать умерла, когда Сережке было десять лет. Рано бросил школу, работал рассыльным и потом электриком на лесозаготовках. Затем окончил ремесленное училище. Случались у него и неприятности из-за хулиганства. Был он и на какой-то новостройке, но сбежал, как говорит, «от расправы за критику». Ездил с комсомольцами завода на целину — на уборке урожая его и приняли в члены ВЛКСМ.

Состоит Сережка и в заводской дружине по охране общественного порядка. Но почти на каждом дежурстве у него происшествия. То увели в милицию мужчину, пристававшего к женщине, а он оказался ее мужем. То пьяного сторожа, уснувшего возле охраняемого магазина, посадили в мешок вместе с ружьем и подвесили на дверь. Утром пришел завмаг — скандал, пятно на всех дружинников, на всю комсомольскую организацию.

В общем, парень непутевый, — утверждала Зина-беленькая, считая виновником гибели Нади Зотовой — Сережку.

— Мы его исключим из комсомола: беспорядочный он, и вся жизнь у него путаная.

Я возразил — ведь у самой Зины жизнь далеко не простая: родители разошлись, поссорившись, каждый завел свою семью, и Зина жила то с отцом, то с матерью, в разных городах. Работала и чертежницей, и санитаркой, и машинисткой, и кассиршей.

— Я нетипичное явление для нашей молодежи, — сказала на это она. — Но я уже поняла, какой надо быть, а Сережка не понимает. Говоришь ему — не соглашается. Он ведь и книги читает — так всегда спорит. Знаете, что он однажды сказал на комсомольском собрании? Да, да, прямо на собрании. «Большинство, говорит, героев Достоевского, Толстого, Чехова мне не нравятся. Хлюпики, говорит, и бедолаги, только страдают, страдают и страдают». Это — о великой-то русской литературе так!..

Я подумал: мальчишеский нигилизм — нахватался верхушек и все отрицает, считая, что все познал. Но потом в заводской библиотеке мне отрекомендовали Сергея Векшина как пытливого и активнейшего читателя. Он очень любит Рылеева, Лермонтова, Герцена...

— От них, — говорит Сережка, — произошли революционеры, а не от Достоевского... У Толстого один Хаджи Мурат более или менее борец...

Мы с ним, когда разговаривали, изрядно отдалялись от сути трагического происшествия с Надей, которую Сережка, наверное, любил.

«Наверное» — потому, что Сережка еще молод по-настоящему разобраться в своих чувствах. Он говорил так:

— Не знаю, Алексей Михайлович. Не думал об этом. — И подавленно закрывался руками, так как я, возможно, слишком внимательно следил за выражением его лица. — Она была лучше всех наших девчат... Но что теперь толковать?..

И тут же, глянув сердито в сторону, грубо добавил:

— Дура! Не заметила, что шесть, и мне не поверила. Вот и ходила по лесу, разинув рот!..

Хотелось до конца понять его, и я заводил речь о современных книгах: какая — любимая, какой герой нравится?

— В книгах редко встретишь таких, чтоб нравились... Жизни мало, понимаете? — грустно отвечал Сережка. — Чувств больших нет. Хоть бы биографию интересную приводили писатели!.. Вот, возьмите жизнь художника, академика Федора Семеновича Богородского. Член партии с семнадцатого года, заслуженный деятель искусств! Он и циркачом был — «Ферри — человек без нервов», — и летчиком, и полным георгиевским кавалером, и комиссаром на флоте, и чекистом. Точно!.. А когда чествовали на каком-то торжественном юбилее знаменитого клоуна Виталия Лазаренко, Федор Семенович Богородский вышел и говорит: «Разреши, друг, приветствовать тебя по-цирковому». Встал на руки и прошелся, как акробат, — самому уже сорок лет было. Вот это человек! С большим чувством жил! Видели в Третьяковке его картины?.. Нашему, например, начальнику цеха так не сделать: мелковат...

— Что, таких картин не сделать?

— Не-ет! Вот так поприветствовать, от души... У нас вон Вася Петряев в войну трех лет маму потерял и десять лет искал ее, когда вырос. И нашел! Праздник был в цехе! А начальник цеха сказал: — «Угу. Квартиры пусть не просит с матерью вместе жить...» А Васька и не просил...

Сережка, Сережка!.. Чем больше думаю о тебе сейчас, тем ближе и дороже становишься мне ты. Много таких парней, как ты, и все, что есть в тебе и хорошего, и плохого, — это плоды воспитания в большом рабочем коллективе. В общем, неплохое воспитание! Но тобою занимались все постольку-поскольку, помаленьку. И в тебе не все добротно, много случайного... Назвал любимую девушку дурой...

Наставника бы тебе, постоянного старшего друга! Взялся бы какой-нибудь умный, крепкий и сердечный человек быть тебе учителем в жизни, советчиком! Незаурядная личность выковалась бы из тебя.

Когда ребята собрались вместе, после возвращения Сережки из Р * со мной на вертолете, Коля Шевелев, что называется, шутя-играючи скомандовал:

— Станови-ись!.. Сми-и-ирно-о!..

Появление Сережки, буйная радость его встречи с Надей, прибытие бравых, отлично вооруженных автоматчиков, находка студентов, ощущение опасности, теперь не столь страшной и неотвратимой, да и забавный случай с вермикулитом — все это взбудоражило молодежь. Зина-беленькая, Надя, оправившийся от испуга Вася быстро встали по Колиной команде в шеренгу, а Миша с Петей — чуть поодаль. Коля, как заправский тяжелоатлет, выпятил грудь, парадным шагом подошел к Сережке и отрапортовал, пряча за преувеличенной серьезностью ликующее настроение:

— Товарищ командир! У нас все в порядке. Потерь нет. Противник не показывался... Докладывает взявший на себя в ваше отсутствие обязанности старшего — чемпион завода по байдарке Николай Шевелев!

И Сережка нисколько не удивился. Он воспринял рапорт, как должное. Подхватил Колину веселую затею и распорядился:

— Вольно!.. — Бегло осмотрев каждого, удовлетворенно улыбнулся и добавил: — Никто и не сомневался, что в нашем отряде все будет в порядке... И сейчас мы также не останемся в стороне.

Он рассказал о сбитом самолете, о сдавшемся парашютисте, о том, что уже сделано дядей Володей Чурсиным.

— Мы точнее всех знаем, где приземлялся десант, и можем здорово помочь Алексею Михайловичу. Все готовы?

— Готовы! — хором ответили ребята. Надя даже отсалютовала при этом, как делала когда-то пионеркой: «Всегда готовы!»

— А вы? — обратился Сережка к Мише с Петей. — Если вам неохота — отдайте пока нам ружья и патроны.

Он посмотрел на них с полуприщуром — правая бровь опущена, левая — приподнята, и, наверное, много сказал своим взглядом. Миша с Петей не забыли, как прошляпили с парашютистом, и чувствовали себя виноватыми. Пока Сережка не начал их высмеивать, они поспешили согласиться и пристроились к шеренге.

— Мы идем навстречу опасности! — сказал Сережка торжественно-приподнято. — Точно!.. И в этом нет ничего особенного... Но прошу каждого спокойно прикинуть: может, ему не идти, остаться здесь? Я предлагаю, чтоб у нас был боевой отряд. Как у ребят в Р*! Отряд охраны природы!.. В обычное время такой отряд изучает местность и призывает к порядку врагов природы — браконьеров и прочую дрянь. А вот в таких случаях отряд выполняет задачу посерьезнее. Понятно?.. Пусть каждый ответит и — только сам за себя: да или нет? Зина?

— Я готова.

— Обещаешь, что — вернемся на завод — и наша комсомольская организация создаст такой отряд? — спросил Сережка. — Мы ведь и наши леса вокруг завода не знаем и не воюем с теми, кто там гадит — ломает деревья, мусорит и прочее...

— Создадим! — подхватила Зина и с места в карьер начала свою организаторскую деятельность. — Ты, Надя, обязуешься вступить?

— Обязуюсь!.. — засмеялась Надя. Ее глаза, обращенные не на Зину, а на Сережку, говорили: «Если ты, то и я...»

Зина опросила всех остальных. С Васи взяла слово, что будет больше читать о природе — намек на конфуз с вермикулитом. Студентов заставила пообещать, что никогда не будут наставлять оружие на своих. И она, по-видимому, затянула свои назидания, переборщила. Когда черед дошел до Коли, он заупрямился. Она потребовала, чтобы Коля бросил заниматься байдаркой — делом пустяковым — и все силы отдал бы самому главному, самому важному отныне.

— Еще чего? — тихо воспротивился Коля. — Байдарку я не оставлю.

— Но поклянись, байдарочник несчастный, что будешь в нашем отряде! — с жаром воскликнула Зина.

— Вались-ка ты со своей клятвой!..

Энтузиазм отряда едва не рухнул. Ведь Коля начал, Сережка подхватил, а Зина поначалу продолжила весь разговор на высокой геройской ноте. Настроение передалось всем, вызвало азартное стремление, ребята накаляли друг друга. Но, кроме боевого духа и желания, ничего больше не зажигало их — ни долг, ни необходимость, ни задание. Все могли и остыть сразу.

Зина растерялась. Но Сережка вовремя почувствовал, что происходит, и сказал Коле покладисто, хотя и не скрывая некоторого презрения:

— Ладно. Мы тебя, как особо ценного человека, освобождаем... Еще чего доброго погибнешь — кого от нашего цеха выставлять на заводской олимпиаде?

— Чего? — уже в полный голос возмутился Коля и шагнул из строя к Сережке. — Это ты брось!.. Я — со всеми!..

— Ну, тогда в стенгазете выступишь, как спортсмен высокой квалификации, чтобы все записывались в отряд, — сказала Зина.

— Это я могу, — с готовностью согласился Коля и встал в шеренгу.

— К выходу на боевое задание приготовиться! — распорядился Сережка.

Было похоже, что он затевал занимательную игру, распаляя друзей. Строгая, рассудочная Зина теперь утверждает, что Надя будто бы шепнула Сережке: «Играешь?» — «А что? Разве не интересно?» — якобы ответил он.

— Не было такого! — яростно отказывается Сережка.

— Все-таки ты забавлялся, валял дурака, — настаивает Зина. — Мы не принимали это мероприятие всерьез. Мы вовсе не думали, что все окончится плохо...

— А я что, думал? — огрызается Сережка. — Эх, ты — «мероприятие»!..

— Сережка спрашивал — мы отвечали. Всем это нравилось, — задумчиво вспоминает Вася.

— Ерунда! — весомо заявляет спокойный Коля. — Если бы Сережка заставил нас тогда поклясться быть готовыми к смерти, мы поклялись бы. Нам очень хотелось принять участие... И мы всё понимали.

Стараясь разобраться теперь в каждом из них, я думаю о том, какая же прочная закваска в характере у Сережки, у Коли, у наших многих парней и девчат! Они без колебаний всегда могут шагнуть к свершению мужественного дела. Тогда, на Спесивой горе, я не мог противостоять их дружной решимости действовать, начать вместе со всеми поиски, а не сидеть безучастными туристами.

Перед нами под безоблачным небом, нежась в горячих лучах июньского солнца, распростерлась тайга. Белая тайга! Но с горы она вовсе не белая, а зеленая, и весело зеленая — вершины берез кажутся издали пушистыми, мягкими. Они спокойно колышутся на легком ветру, который не ощущается на горе.

«Если парашютисты спрыгнули сюда, в эту низину, задача облегчается», — подумал я, прикидывая расстояние до хребта, встающего вдали, на севере. Там, на хребте, все тропы должны быть перекрыты товарищами дяди Володи Чурсина.

Я глянул на карту в планшете командира автоматчиков. Гигантская таежная чаша меж гор была рассечена остро отточенным карандашом на равные квадраты. Молодой командир автоматчиков работал четко и расторопно. Было приятно, что они с Сережкой понимали друг друга с полуслова: «Как выглядели парашюты? Какого приблизительно размера? Фигурки десантников были различимы?.. Та-ак!.. Поправочку на ночную видимость...» Прикинув расстояние, командир автоматчиков наметил на карте место первого захода по прочесыванию местности. Обвел окружностью.

Это навеяло на меня щемящую волну далеких фронтовых воспоминаний. На какую-то минуту. Я смотрел то на карту, то на тайгу перед нами. Точка скрещения линий офицерского карандаша — словно в перекрестии орудийного прицела в танке!.. А солнце над головой начинало припекать, время шло к полудню. Возможно, было жарко и от волнения, которое никто не выказывал. Только у Сережки смешно вспотел нос. Не лоб, а нос. Курносый нос — в бисеринках пота... Очень запомнилось почему-то.

Обусловили сигналы разноцветными ракетами и забросили с вертолета сначала группы автоматчиков, а затем и Сережкин отряд. Надо было видеть настороженно-серьезные и в то же время сияющие лица ребят, когда они один за другим спускались с вертолета по канатной лестнице в зеленое море березовой листвы. Впереди — Сережка. Автоматчики дали ему ракетницу для сигналов. Он держал ее, как настоящий пистолет, наготове, и стоял на нижней ступеньке лестницы опускавшейся машины в сумасшедшей струе воздуха от пропеллера. Вот он скрылся в расколыхавшихся вершинах берез, как водолаз за бортом в бушующих волнах. Вот — покачал лестницей, значит, достиг земли. За ним слезли Миша с Петей, потом — девушки и остальные парни. Вертолет упруго стоял в воздухе, оглушая ревом мотора.

Ребята, как и автоматчики, раскинулись в цепь на расстояние голоса друг от друга и двинулись вперед. Я поначалу и не беспокоился, не переживал за них. Все казалось ясным и простым. Красная ракета — сигнал «на помощь»: на Спесивой горе остался резерв автоматчиков, который можно забросить в любую минуту в любое место, — они сидели наготове в вертолете. Зеленая ракета (через каждый час) — сигнал «все в порядке, двигаемся дальше». Серия красных ракет — «найдены трупы парашютистов».

Второй вертолет отправился к Чурсину в Р* за новостями и вскоре вернулся. Дядя Володя прилетел сам, а с ним еще двое таких же крепких скуластых старичков, вооруженных новенькими двустволками.

Познакомились: Есин и Кульнев.

Дядя Володя извинился, что сидеть в Р* ему невмоготу: там спокойно, парнишки из отряда охраны природы в случае чего сами управятся. Сведения из засад тоже спокойные: все в порядке, люди на местах. Я обрадовался, что Чурсин приехал на Спесивую гору: с ним было как-то увереннее, в его присутствии сильнее чувствовалось, что окрест по тайге множество таких, как он, начеку в засадах и готовы встретить непрошеных гостей. А то кругом деревья, деревья и деревья, даже не верится, что где-то есть живые люди, кроме автоматчиков и Сережкиного отряда.

Немногословные старички посидели, покурили, потом посовещались и решили посмотреть места, где найден комплект снаряжения парашютиста.

— Все равно ведь какие-нибудь приметки по его дороге остались. Откуда он двигался?..

Они ушли вдвоем. Дядю Володю я пригласил полетать над прочесываемой территорией. Была договоренность, что один вертолет, налегке, должен почаще патрулировать в воздухе и пониже: веселее тем, кто идет по земле, и можно корректировать, в случае необходимости, их действия.

— Согласен! — обрадовался дядя Володя. — Тут как раз посредине есть избушка — давно не навещал.

Над тайгою каждый час взлетали зеленые ракеты. Цепью. Все в порядке, дело идет. Радист тоже доложил, что во всех пунктах, с которыми налажена связь, спокойно.

Скорее бы — серия красных ракет.

Те, кто рассказывают про таежные края, непременно восхищаются охотничьими избушками. И относят их постройку к древним обычаям коренных жителей тайги, славящихся гостеприимством. Я всегда, читая, удивлялся: почему же мансийцы, например, сами жили прежде в чумах из шкур, а в лесной глухомани строили деревянные «общественные» избушки?

Оказывается, обычай заведен русскими землепроходцами. Дядя Володя, весьма ревностно и щепетильно относящийся ко всему, что касается его народности, сказал:

— Терпеть не могу, когда нас, вогулов, по-теперешнему — мансийцев, изображают какими-то диковинными чудными людьми и готовы приписать нам все, что встретят здесь необычайное. Это вроде того, что мы оберегаем «Золотую Бабу»... Не строили, дорогой Алексей Михайлович, наши мансийцы охотничьих избушек! Лет триста назад, а то и больше, когда здесь появились первые русские, что клали тропы и торили пути по этим непролазным лесам, тогда шедшие впереди заботились о задних. «Передний — заднему мост», — есть старая пословица. Вот передние и строили. Много понастроили — до самого, поди, Тихого океана! Раньше такая избушка называлась кушня. Никому она не принадлежит, и не установишь, кто и когда ее срубил. Вон и заплаты на щелях — кто чинил, неизвестно. Наверное, тот, у кого было время и топор. Наши охотники теперь поддерживают эти избушки и кое-где ставят новые...

И я тоже, как все, восторгаюсь. Стоит она — ничья, общественная. Хочешь — заходи, никакого запора нет. Вместо окон, правда, узкие амбразуры, заставленные мелкими осколками стекла, но кто-то же их сюда притащил! Печка — простая каменка. Крыши нет, а на бревенчатом потолке навалены камни, и плотно уложен дерн, выросла трава, и завязались небольшие березки. С виду неказисто.

Но гостиница хороша не роскошью, а порядками. Обычаем прекрасна и охотничья избушка. И дрова кем-то заготовлены, и спички — на видном месте. На стене, выложенной белой березовой жердью, висят кусок вяленой оленины, топор. Найдешь и соль, и ведро по воду сходить. И даже аптечкой кто-то поделился — лежат в железной коробке из-под конфет бинты, йод, стрептоцид.

На широкой скамье можно выспаться, отсидеться в пургу или грозу. И иди дальше, оставив в благодарность что-нибудь из своих припасов, наколов дров — позаботясь, по старинному обычаю, о следующем товарище, таком же, как ты сам.

Мы сидим с дядей Володей в охотничьей избушке и покуриваем.

— А бывают несознательные — все израсходуют и взамен ничего не приготовят? — спросил я.

— Нет, каждый что-нибудь сделает, — улыбается дядя Володя не без гордости. — Только, пожалуйста, не думайте, что это какая-нибудь доблесть или высшая сознательность. Обязанность! Привычка. Честность — тоже обязанность и привычка. Так ведь?

И наш разговор уклоняется в сторону. Старик высмеивает те газетные сообщения, когда человек поступает честно, и его за это превозносят, словно за геройский поступок. В самом деле, бывает у нас, печатают, что кто-то что-то нашел и возвратил владельцу — дескать, так поступают советские люди, вот, дескать, коммунистическая черта гражданина!

Старик выпускает к потолку облако табачного дыма от самокрутки и, прокашлявшись, хохочет. Ему вспомнился забавный случай в Р*:

— Элеонора Гилева, Пантелея Гилева дочь, — молодая, грамотная, присвоила как-то у соседки кофту. Красивая шерстяная кофта во время стирки уплыла вниз по речке. Элеонора нашла и носит. Хозяйка — отбирать, та — драться. Стали мы это дело обсуждать. Митя, наш милиционер, специально прибыл. И Элеонора в конце концов заявила: «Простите, товарищи, не доросла я еще до будущего коммунизма, виновата, поступила нечестно». Сержант Митя возмутился: «При чем здесь коммунизм? При царе тоже за нечестность наказывали». Наша Элеонора так удивилась, что тут же сбросила кофту и убежала, с испуга да со стыда весь день просидела у себя в чулане. А потом как-то говорит мне: «Спасибо нашей власти, что не наказала меня!» — это про сержанта Митю... Глупа девка — что с нее возьмешь!.. Газеты читает, международные дела знает, в космосе разбирается, а вот поди ж ты... Стало быть, тут наша недоработка: принижаем коммунизм — называем коммунистическим просто честное, порядочное. Коммунистическое-то оно гораздо выше!

Мы пришли в охотничью избушку, поплутав совсем немного по лесу, когда спустились с вертолета. Дядя Володя сперва был чрезвычайно смущен, что не могли найти ее сразу. «Будь ты трижды три, старый пес!» — поругивал он себя вполголоса и оправдывался, что знакомые места с воздуха совершенно неузнаваемы.

Но теперь он повеселел и готов рассказывать разные байки, рассуждать и философствовать без умолку. Старики обычно болтливы — не удержишь. А тут (я его хорошо понимаю, хоть и ругнул в душе) перед ним свежий человек из областного центра, сидим, вдвоем, никто не придет, никуда спешить не надо. Как не разговориться!

Я посматривал на часы. Время шло к вечеру. Вертолет, по уговору, скоро появится над нами, чтобы забрать нас отсюда. Как дела у тех, кто сейчас движется по непролазной тайге редкой цепью? Может быть, уже взвились в небо красные ракеты? А может быть, только одна?

Дядя Володя понял, что мне сейчас не до отвлеченных разговоров, и живо перестроился:

— Наверное, устали? Прилягте... Нет?.. Ну, тогда пойдемте на ключ. Мне сдается: если кто плутал в этом районе, обязательно не минует ключа. Там небольшое болотце, земля сырая. Может, какие-нибудь следы остались...

Мы выбрались из избушки.

Обойдя ее, не спустились в низинку, а, наоборот, чуть поднялись в горку. На Урале почвы каменистые, — сообразил я, довольный своей осведомленностью. — Болото на возвышении, близ сухого склона или рядом с безводным распадком — не редкость.

— Эту избушку в старые времена называли «кушня на шеститропье», — сказал как будто между прочим дядя Володя. — Здесь сходится шесть троп.

— Шесть? — Я убедился, что мое умение ориентироваться в таежных зарослях ровным счетом ничего не стоит. Я не заметил ни одной тропы ни сейчас, ни раньше, когда еще разыскивали избушку.

А дядя Володя, мне показалось, занервничал. Но ничем не выдал своего волнения. Наоборот. Как-то очень спокойно, чрезмерно спокойно произнес:

— Вы, Алексей Михайлович, не переживайте. Все будет хорошо. Вот, видите, — следы?.. А вон и ключик. Сейчас напьемся. Вода здесь целебная, улучшает обмен веществ, лечит ревматизм и для желудка полезна...

Действительно, мы шли по следам больших туристских ботинок — ступня широкая, каблуки сильно вдавливались в болотистую почву на едва приметной влажной тропке. Человек, неся какой-то груз, прошел во встречном направлении. И давно. Во многих углублениях от подошвы хилая травка уже поднялась, подсохла, но на верхушках можно было рассмотреть грязь.

Вообще-то дядя Володя нарочно предложил побывать в охотничьей избушке на шеститропье, чтобы обследовать это место. Но у него не было никаких оснований предполагать заранее что-нибудь определенное. Поэтому он развлекал меня посторонними разговорами, выжидал, пока я утомлюсь, прилягу, а сам он тщательно осмотрит все вокруг.

Однако обнаруженные следы, принадлежавшие не иначе как бровастому, которого сержант Митя караулил на Спесивой горе, не вызвали у дяди Володи ни радости, ни ликования. Он лишь стал задумчивым и хмурым.

Напились из ключика. Маленькая, с шапку, лунка наполнена прозрачной водой. Небольшою лужицей вода еле вытекала через край и пропадала дальше в ржавом болотце без кочек, без травы — просто пузырившаяся газами почва, похожая на источенное коррозией железо. Вокруг на твердой земле сквозь настил прошлогодних незапыленных, словно металлических, листьев березы пробивалась худосочная травка.

Я прислушивался: не появился ли вертолет, увидеть его сквозь плотный полог ветвей нечего и надеяться. Приходилось чутко вслушиваться в скованную тишину зеленоватых полусумерков вечно затененного белого леса, чтобы сразу дать ракету. Даже не раздавался шелест березовых вершин, они, наверное, и не шевелились: ветер стих.

Неприятной осталась в моей памяти романтическая белая тайга. Впечатление всегда зависит от настроения. Березка обычно видится нам залитая солнцем на веселой лужайке, а тут — холодно-белые стволы, стволы, как стеариновые свечи, стволы под тяжелым ядовито-зеленым потолком, сырость и железная тишина.

Дядя Володя посмотрел на свои часы, я — на свои. До вертолета оставалось двадцать шесть минут. Я вздохнул, и он вздохнул.

— Странное дело, — начал он с искусственной беспечностью, снова наклоняясь над ключиком и начиная хлебать воду горстью. — Давал я геологам эту загадочную жидкость на анализ. Верно сказали — целебная! Радон в ней, радиоактивный элемент. Стало быть, как в Цхалтубо на Кавказе или Белокуриха на Алтае. Мне много раз туда путевки давали. А потом я здесь сам стал делать себе подкрепление здоровьишка. У нас полно таких ключиков. Но вот в прошлом году разговаривал с одним старым геологом — он меня напугал: радон, говорит, — опаснейший, ядовитейший газ!.. Вы не знаете?.. Могли бы вы мне прислать какую-нибудь авторитетную книжицу, чтоб разобраться? Нынче мне опять обещали путевку на курорт в Белокуриху...

Помню, я злился на старика. В такие напряженные минуты болтает о курортах, о книжках!.. Сейчас, когда пишу об этом, смешно. Такая уж натура у наших бывалых людей! Не раскисают, не нервничают от напряжения... Однажды на фронте ранило одного усатого пехотинца, похожего на дядю Володю. Сильно ранило, в живот. Его тащат в госпиталь, а он шутит: «Шапку мою найдите, шапку! Там иголка с ниткой заколота! Чем я буду пуговицы пришивать? У меня на шинели две оборвалось...»

Русь! Как назвать очарованье Твоих сынов непостижимых?..

Тогда, у ключика, я без стеснения ответил дяде Володе недружелюбно, обещая достать и прислать какую-нибудь прикладную радиохимию. Но, будто не заметив моего раздражения, будто я просто загрустил, он успокоил меня с прежней беззаботностью:

— Да вы не падайте духом, Алексей Михайлович. Найдем. Всех найдем. Пять ли, шесть ли, десять ли — какая разница? — Потом чуть наугрюмился, поднялся на ноги и, похлопывая ладонью по толстущему стволу березы, медленно проговорил: — Попусту тратят людей!.. Да еще этак специально приготовляют, закидывают... Чтоб гробы им прямо на месте делать?.. Между прочим, из березы гробы самые хорошие. — Он криво усмехнулся своей мрачной шутке и предложил: — А что, если того, бровастого, привезти сюда — пусть попробует, сориентируется: откуда он сюда пришел, к этой избушке? По-моему, они где-то здесь и приземлились.

Я согласился с таким планом. Но осуществлять его не понадобилось.

Вдруг... Именно — вдруг. Это бывает не только в приключенческих книжках, к которым у нас совершенно напрасное пренебрежение... Вдали, меж берез, засверкала падающая сигнальная ракета. Сгусток алого пламени пробил сверху зеленый полог листвы, натолкнулся на сук, чуть подпрыгнул, метнулся в сторону, ударился об один ствол, о другой и, сгорая, мелькая за деревьями, упал.

Мы с дядей Володей стремглав, прямо через ржавое болотце, проваливаясь по колено, кинулись туда, где показалась ракета. Бежим не чувствуя под ногами земли. Бежим.

— Стой! Стой! — вскоре закричали на нас показавшиеся автоматчики.

Но узнали нас, засмеялись и стали старательно затаптывать дымящиеся остатки красных огней. Ракеты не успевали полностью сгорать в воздухе: при выпуске из сигнального пистолета, летя вверх, они пробивали густую крону берез и теряли силу.

— Серию красных дали? Серию? — спросил я.

Автоматчики подтвердили. Слева по цепи была передана такая команда. Трупы найдены.

Мы бросаемся с дядей Володей вдоль цепи налево, бежим очень долго — от автоматчика к автоматчику. Нам показывают направление. Мы мчимся напролом через поваленные полусгнившие стволы, из которых тянутся упругие молодые побеги — жидкие, почти без листьев, они нещадно хлещут по физиономии. Преодолеваем какие-то гигантские головешки (березовый лес обычно вырастает после пожара в тайге, на пепелище). Нас обгоняют девушки из Сережкиного отряда — Надя и Зина. «У вас все в порядке?» — на ходу спрашиваю я. — «Все в порядке, устали!» — кричит которая-то из них. «Изму-у-учились!» — добавляет другая. «Ничего себе, — думаю я, чувствуя, что при моей комплекции сердце может сдать. Я весь потный, как промокший бегемот. — Бегут, мерзавки, словно козы!.. Измучились, называется!..»

Сбоку я видел Сережку и звал его. Но над головами застрекотали наши вертолеты, оглушая все окрест, и эхо меж деревьями множило трескотню моторов. Стоял сплошной рокот, грохот. Помню, глянул на свои руки — они черные от грязи, словно я скакал по лесу на четвереньках. «Где это меня угораздило так вымазаться?.. Спокойней! Спокойней!.. Спешить некуда!.. И надо похудеть, надо мне обязательно и срочно похудеть!..» — помню, твердо постановил я себе.

Когда добрался до того места, где были обнаружены трупы перестрелянных парашютистов, автоматчики под руководством своего офицера уже валили деревья — вырубали площадку для приземления вертолетов.

Не буду, чтоб не впасть в натурализм, которого так боятся литературные критики, подробно описывать жуткое зрелище, представшее перед нами. В теплых скафандрах с кислородными баллонами, похожие на фантастических космонавтов из другого мира и в то же время — жалкие, как растерзанные чучела, на деревьях висели рослые люди. Четверо. В разных местах, на разной высоте, в разных, уродливо изогнутых положениях. Ни один из них не успел освободиться от строп парашюта под коварными пулями своего же компаньона. Белые стропы переплелись, запутались среди белых ветвей, а зеленые шелковые купола застряли в зелени березовых вершин.

Провозились до ночи. Пока фотографировали, как полагается для следствия, сняли всех, перетащили в вертолет, прошло много времени. Автоматчики, дядя Володя Чурсин, несколько его друзей-охотников, невесть откуда появившихся к ночи, помогали. А когда закончили и решили поужинать у разожженного костра, то обнаружилось, что исчез Сережкин отряд.

Исчезли!.. Я ведь отвечаю за них — и морально, и еще как угодно. Я сильно расстроился, рассвирепел. Главное, никто не заметил, когда и куда они ушли. Мы кричали, звали, даже стреляли и давали сигналы ракетами — никакого отклика.

В довершение всего командир автоматчиков доложил, что пропал планшет с картой. Когда рубили деревья, он снял его и положил под пнем вместе с поясом, с пистолетом, со свернутой брезентовой накидкой от дождя. Все осталось на месте, а планшета нет, с тою самой картой, что разбита на квадраты... Я даже проверил трупы парашютистов. Нет! Все четверо лежали на месте.

На тайгу опускалась белая ночь. Среди деревьев сгущалась темнота, стволы берез растворялись в ней. Но на вырубленной, по-военному аккуратно четырехугольной поляне хорошо были видны и вертолеты, и уморившиеся автоматчики, которые как попало улеглись спать.

И лишь один какой-то, наверное, никогда не унывавший паренек долго-долго напевал на лихой мотив, не соответствовавший по-светловски лирическим словам:

Болота, болота, Проходит пехота, Проходит за ротою рота... Солдат не устанет, На кочку привстанет — Рукою до солнца достанет!

Потом, когда все кончилось, Вася Петряев оправдывался передо мной:

— Я и пистолет взял. Но Сережка мне за это по уху стукнул: оружие, говорит, офицера — его честь, нельзя лишать, даже временно... Ну, я вернулся... положил обратно... А записку не успел... забыл... И Сережке ничего не сказал: он опять бы меня по уху...

В записке, не переданной мне, Сережка сообщал: «Алексей Михайлович! Знаю, вы нам не верите, что шесть, но мы, возможно, докажем. Карту не ищите, она у нас, будет в целости, в сохранности. Идем на юго-восток. Сигналы прежние. С. Векшин.»

Впрочем, записка едва ли бы что-нибудь изменила. В лучшем случае дядя Володя со своими товарищами отправился бы следом за Сережкиным отрядом, и я не волновался бы. Но старики все равно вышли бы несколькими часами позже, а за молодежью разве угонишься!

Когда ребята увидели, что мертвых парашютистов четверо, у Сережки с Надей вспыхнула перепалка:

— Ага! — обрадовалась Надя. — Всего пять.

— Нет, шесть. Вот увидишь! Точно!

— В тебе, Сережка, самолюбие и честолюбие кипят, — смеясь, укорила Надя.

— Да! — рассердился он. — Если хочешь, самолюбие и честолюбие! На нашу территорию проникли недобрые люди. Меня заело!.. Это тебе наплевать.

— Ишь, какой патриот нашелся! Может, тебя к медали представят?

— Так же, как меня в цехе наградили, — ехидненько поддержал Вася.

Сережка посмотрел на него уничтожающе, а на Надю — с сожалением:

— Эх, ты — меда-а-аль! — запальчиво протянул он. Потом подошел вплотную, взял Надину руку, положил на свою ладонь и ласково похлопал, тихо говоря: — Я тебя очень прошу: не спорь. Не будем ссориться.

— Но все-таки пять? — смеялась Надя. — Ты согласился?

— Нет! — отрезал Сережка и демонстративно отвернулся от нее.

Все остальные — Коля и Зина-беленькая, Вася и оба студента — собрались возле. И Коля снова в шутку доложил Сережке по-военному:

— Товарищ командир отряда! Задание выполнено!.. Какие будут дальнейшие распоряжения?

— Ребята! — страстно, горячо заговорил вполголоса Сережка. — Вот... я даю честное комсомольское, что видел шесть парашютистов... Но мне никто не верит, даже она. — Он кивнул на Надю, словно ударяя ее. — А их было шесть! Это точно!.. Давайте поищем еще. А?..

— Так ты командуй!.. Командуй!.. — почти дуэтом сказали студенты Миша и Петя. Они теперь готовы за Сережкой хоть на край света. Ведь он ни единым словом не напомнил, как они обмишурились с бровастым возле речки.

— Кто согласен — подними руку, — попросил Сережка с таким видом, что не согласен кто-нибудь — он кинется драться.

Подняли все, кроме стоявшей позади него Нади. У Сережки дух захватило. Он порывисто бросился обнимать сразу всех, столкнул кого-то лбами, засмущался, отступил и несколько секунд глядел на отряд счастливейшими глазами.

Представляю, какие это были глаза!.. Искренний жар большого чувства даже камни оживляет, в сказках. Наверное, с таким чувством мой отец, большевик, матрос революционного флота, уводил за собой в бой людей, еще накануне не понимавших, что такое Советская власть. И, наверное, с таким же чувством мчались в прорыв легендарные танковые бригады уральцев-добровольцев в дни Отечественной войны... Да простят меня те, кто посчитает мое сравнение натяжкой! Кто видел в Брянских лесах наших партизан — от четырнадцатилетних до семидесятилетних, — тот поймет.

И ничего удивительного, что усталые, полуголодные ребята согласились пойти еще по два километра азимутальным веером дальше. Один лишь Коля добродушно буркнул:

— Живот усох.

— Ничего! Легче ходить! — ответил Сережка. — Пока еще солнце, пока еще светло, надо облазить вокруг как можно больше.

Он распределил всех, кроме Нади, по направлениям и пошел сам, не обращая на нее никакого внимания. Надя растерялась. Догнала его, схватила за рукав:

— А я?.. Сережка!..

— Ты можешь доложить Алексею Михайловичу, что из нашего отряда ты будешь исключена. А сейчас пока пусть он даст тебе работу. Да попроси полегче...

— Сережка! Ты с ума сошел!.. — Надя крепче уцепилась за него. — Я без тебя — никуда. Ты же меня уговорил в этот поход... в эту белую тайгу... Я лучше бы съездила в отпуск к маме... А теперь ты... Ты обиделся?.. Ну, пусть шесть! Шесть!.. Ты слышишь, я согласна... Сережа!..

Все это было сказано по-девичьему торопливо, единым духом и с той непосредственной доверчивостью, с какою обращаются к близким, надежным друзьям. Сережка повернулся к ней. Посмотрел долгим-долгим взглядом. Надя стояла, маленькая, тоненькая, нахохлившись, опустив ресницы. А голова, остриженная под мальчишку, клонилась и клонилась — вот-вот склонится Сережке на грудь.

— Ты побудь здесь. Отдохни. Ты очень устала, — тихо проговорил он. — Мы — скоро...

— Нет. Я с тобой!

Они пошли вместе. И ходили дольше всех. И — никаких отзвуков недавней словесной перепалки. Сережка снова стал задирист, с озорством подтрунивал над Надей. А она беспечно отшучивалась.

Как они ни высматривали вокруг, ничего не заметили, ничего не нашли — никаких следов, никакого намека. Сережка больше не заговаривал о шести. Но Надю так и подмывало начать снова настаивать на пяти.

Наконец, уже на обратном пути, она не выдержала:

— Искать нечего! Давай поспорим, что их было пять.

— Давай, — согласился Сережка, проверяя по компасу направление. Шли они верно. — На что?

— На что хочешь?

— Давай.

— А на что?

— Если я окажусь правым, — вызывающе предложил Сережка, щуря хитрый глаз, — то ты в течение десяти лет ни за кого не выходишь замуж без моего разрешения. Спорим?

— Спорим! — беззаботно засмеялась Надя. В таком возрасте девушки вообще часто говорят, что они никогда не будут выходить замуж. — Ты все десять лет станешь доказывать свою правоту? Может быть, поспорим на двадцать?

— Постараюсь раньше, — отговорился Сережка, отворачиваясь от нее, немножечко смущенный.

Они не успели дойти обратно до того места, откуда начинался азимутальный веер. На полдороге показались бегущие им навстречу ребята. Впереди запыхавшийся Коля, за ним — Зина, затем все остальные.

— Сережка!.. Сережка!.. — орал Коля на весь лес. Но приблизившись, сразу перешел на шепот, от возбуждения совершенно неразборчивый. — Понимаешь!.. Кажется, четыре ноги!..

— Что-что? Какие ноги?

— Понимаешь!.. Отсюда... От убитых ушел, кажется, не один... Понимаешь?..

— Четыре, четыре ноги! — подтвердил Петя.

— То есть два человека, — объяснил Миша. — Дважды два — четыре! — Он пытался выглядеть спокойно-балагуристым, но голос дрожал.

Всем отрядом ребята помчались туда, где возле какого-то болотца, подобного тому, что видели мы с дядей Володей, обнаружились следы больших туристских ботинок.

Еле заметные следы шли навстречу друг другу. Сначала Коля решил, что это прошагал один человек, плутавший вокруг болотца, — то с одной стороны, то с другой. Коля позвал студентов Мишу и Петю, и они определили, что двигалось двое, даже как будто и подошвы разного размера. Повстречались, потоптались, видимо, поговорили и вдвоем двинулись дальше по тропе среди берез на сухое возвышение.

По этой нечеткой тропе, по толстому ковру опавших листьев ребята, не сговариваясь ни о чем, сразу бросились по следам. Разглядывали каждый перевернутый лист, сдвинутый чьей-то ногой, каждый комок грязи, слетевший с чьих-то ботинок. Полуистлевший лист, покоившийся с прошлой осени под снегом, затем плотно укатанный дождями, вдруг стоял торчмя на траве и говорил о многом. Комок земли на плотном ковре ссохшейся листвы мог лежать лишь только до дождя, а последняя гроза была три дня тому назад. И это говорило о многом.

Ребята так увлеклись, что спохватились, лишь отойдя на несколько километров. Их как-то сразу всех семерых внезапно осенило: отправились, даже никого не предупредив. Все остановились, словно по сигналу, замерли на миг и, переглянувшись, вопрошающе посмотрели на Сережку. Потом, как по команде, опустились на землю. Сережка — тоже. Устали.

— Ну, что, командующий? — усмехнулась Надя. — Здесь прошел тот самый, которого вы привезли к нам на гору из Р * на вертолете. Пятый. Все ясно?

— Но тут прошло двое! — воскликнул Миша. Он не выпускал ружья и подозрительно осматривался вокруг.

— Двое, — подтвердил Петя, позевывая.

— Это, мальчики, — у страха глаза велики, — сказала Надя. Она выразительно глянула в сторону Васи, намекая студентам на то, как они встретились с ним рано утром и перепугали друг друга.

Коля придвинулся к Сережке и обнял за плечо, стиснув, как бы передавая ему долю своей решительности. Зина-беленькая уже раскрыла рот — предложить немедленно идти обратно, чтобы засветло быть у вертолетов. Но Сережка не дал ей сказать ни слова.

— Внимание! — быстро произнес он по-командирски. — Надо сообщить Алексею Михайловичу... Кто вернется, чтоб потом догнать нас? Мы пока сделаем привал, перекусим. Всем тратить силы нет смысла... Нет желающих? Тогда тянем жребий...

Сережка приготовил семь спичек, одну короткую. Ее вытянул Вася.

— Надо карту попросить. У автоматчиков — хорошая... Эх, не дадут! Точно... Не тебе бы, Вася, идти... Но ты постарайся, выклянчи, убеди.

Васе идти не хотелось. Не то, чтобы он боялся, а просто не лежала душа. Но у него и в мыслях не было отказываться. А тут еще раздалось несколько подковырок в его адрес. Молодые люди, как дети, часто безжалостны друг к другу.

— Не бойся, вермикулита по дороге нет, — со смехом заверил Петя.

— Котелок возьми, водички принесешь, — добавил Миша.

Но Сережка угрожающе посмотрел на них, высунул язык и похлопал по нему пальцем. Петя и Миша умолкли.

И Вася, закусив губу, поднялся. Безнадежно махнул рукой и быстро пошел, втянув голову в плечи, будто вслед ему продолжали язвить.

Сережка вскочил за ним:

— Подожди, я провожу. Еще раз осмотрю следы у болота, пока солнце не закатилось.

Вася повеселел, окрылился. Они дошли до болота, Сережка там остался, а Вася сбегал к нашему лагерю, где уже стоял первый вертолет и вырубалось место для второго. Вася решился на все. Действовал рискованно и энергично, как сумел, даже не побрезговал стащить пистолет. И Сережка за это расправился с ним у болота, послал второй раз с запиской.

Правда, потом Сережка, от души щадя Васино достоинство перед товарищами, ничего не рассказал остальным о его похождениях. И парень был ему премного благодарен за это.

Но не отданная записка в кармане жгла его, сковывала, и, может быть, поэтому Вася так и не сумел до конца всей истории доказать, что он совсем не трус. А потом гибель Нади окончательно пришибла, придавила его отвагу.

Сережка с Васей вернулись к ребятам уже за полночь. Все спали, как мертвые, костра не разожгли: и поленились, и побоялись — и без него было достаточно светло. Коля Шевелев дежурил с ружьем, взятым у студентов, и, встретив Сережку на тропе, доложил, что все в порядке.

В два часа, едва развиднелось, Сережка поднял отряд идти дальше.

Что происходило потом — об этом послушаем самого Сережку. Почти всё во время следствия, в том числе и его рассказ, записывали на магнитофонную пленку.

Голос у Сережки звучит сипло, угнетенно. Говорит он неровно — то спешит, то в раздумье подбирает каждое слово.

— Шли мы все утро и весь день. Шли довольно легко: основные наши припасы остались на Вермикулитной горе. Через равные промежутки делали привалы, я попросил Надю следить за этим. Силы тратили расчетливо...

— Студенты Миша и Петя не командовали, не воображали из себя «шибко выше всех». В дружном коллективе и они ребята ничего. Они с оружием, поэтому шли впереди. А на привалах заводили такие интересные разговоры, что до следующей остановки все чуть не бежали... Студентам наши девушки очень нравились. Коля предложил во время движения запретить разговоры, что мы и старались делать...

— Ну, что еще? Говорили про все. Например, про то, что мы удачно тренируемся к полетам в космосе. В космосе у человека будет совсем не загружен слух. Полная тишина! В белой тайге тоже полная тишина... В космосе зрение будет работать мало: кругом однообразная чернота. В белой тайге для глаза тоже все вокруг одинаково многими часами. А всякие приметы того, что впереди нас прошли люди — обломанная ветка, взрытый настил сухих листьев на земле, обожженная спичка и, главное, следы от ботинок в сырых местах, — все бросалось в глаза. Как звезды космонавтам!..

— Много спорили: на что будет в космосе у человека основная нагрузка? Коля говорил — на выносливость, как у летчиков реактивной авиации: уметь переносить крайние давления, температуры, резкие изменения собственной тяжести. А я сказал, что надо быть человеком высоко-коллективным: в космосе в одиночку ничего не сделаешь. Точно!..

— А потом наши девчонки взбунтовались: сколько, мол, можно идти, да и цели, мол, у нас никакой нет. Мы все дружно дали им отпор. Миша сказал, что в космос нельзя отправляться людям, подверженным, как Надя и Зина, быстрым сменам настроений. И я это здорово поддержал. Никакая неожиданность — в космосе, на чужих планетах их будет полно! — не должна сломить волю, смелость, решимость. Нам тоже надо так же.

— Девчонки заткнулись... Ну, то есть перестали канючить... то есть, ну... Ныть перестали!.. Потом я предложил всем тренировать мозги — учиться мыслить отвлеченно и логически, как положено исследователям... О космосе сейчас интересно поговорить — каждый много читает об этом...

— Да! Еще Петя сказал, что для космоса нужно умение отлично ощущать свое положение в пространстве. В лесу такой навык вырабатывается... Ну, еще шутили. С шутками всегда легче. Надя на привале рассказала веселую сказку про то, что самый первый уралец от лешего родился, поэтому мы, уральцы, такие лесомыги... Вот уж посмеялись!..

— Еще много пели. С песней — каждый смелее... Мы с Колей Шевелевым понимали, что надо бы идти тихо, крадучись, ведь мы хотим настичь парашютиста, схватить его, а если поём, он может просто спрятаться в сторонке и нас пропустить мимо себя. Но без песни все очень быстро скисали, падали духом. Подустали все... Решили: будь, что будет! И потом, не должен тот парашютист специально утаиваться, наоборот, — думали мы, — он будет изображать из себя какого-нибудь нашего дядьку, а мы-то знаем и перехитрим его... Вот в межпланетном...

Космос, космос, космос!..

Сережка никак не мог в своем рассказе перейти к главному. Он вспоминал и вспоминал всякие подробности, малосущественные мелочи, возвращался к тому, о чем уже говорил, и чем дальше, тем больше, переживал, нервничал. Речь его стала совсем спотыкливой. Долго он не мог пересилить себя, чтобы обрисовать заключительные печальные события.

Поэтому ради краткости я выключаю магнитофон.

Вечером еще светило солнце, когда отряд пошел дальше по краснолесью. Белая тайга окончилась. Все вокруг стало пышнее, многокрасочней — с кустарниками, травами, цветами. Мшистые валуны, словно притаившиеся звери, охраняли сосновые боры, густые ельники, стройные кедровники, массивы лиственницы, перемежающиеся глухими тенистыми полянами. Под солнцем, пробивающимся сквозь могучие кроны, тропа сверкала, устланная лакированными иглами сухой хвои.

Ребята в ускоренном темпе шагали и шагали до глубокой ночи.

Наконец, тропа раздвоилась. Это было видно даже в полусумерках белой ночи. Сережка скомандовал привал. Поели кое-как, завязали отощавшие рюкзаки, но никто не уснул. Так утомились, что и у молодого организма усталость перешла в лихорадочное напряжение.

Долго спорили о развилке тропы. Несколько раз тщательно примерялись по карте. Получалось, что налево — дорога в Р*, мимо палатки студентов. По ней, наверное, пошел бровастый: Миша и Петя, а потом и Сережка встречали его там.

Тропа направо вела примерно в сторону Спесивой горы, где неподалеку был найден комплект снаряжения парашютиста. И Сережка убеждал ребят, что на этом распутье парашютисты разошлись. Бровастый — налево, а второй нагрузился двумя комплектами снаряжения и — направо. Парни согласились с Сережкиным предположением. Но Надя скептически возражала:

— Все это, мальчики, очень отвлеченно!..

— Но логично! — настаивал Сережка.

Сомнения Нади поддерживала Зина-беленькая. Она требовала конкретных видимых доказательств. А их не было. Развилка на сухом месте. Следов — никаких.

Однако Сережка непреклонно утверждал свое. Помог Коля, объявивший, что женский пол вообще не способен к анализу и обобщениям, к исследовательскому мышлению, и слушать девчонок нечего. И еще до восхода солнца отряд устремился по тропе направо. Шли весь остаток ночи и все утро. Привалы делали самые короткие. Миша и Петя, шагая впереди, держали ружья наизготовке. Надя бунтовала. Зина капризничала и уговаривала Колю вдвоем сделать капитальный привал. Коля мрачно отмалчивался, но брал ее под руку и силой вел дальше. Девушки взвинчивали друг друга и, нервно потешаясь, садились посреди тропы и кричали:

— Дальше мы не пойдем!

— Вам нравится играть в охотников за парашютистами, а нам нет!

— Стреляйте, стреляйте, мальчики, — разыгрывала Надя Мишу с Петей. — Вон, вон, за пнем кто-то сидит!

— Сережка, выпусти красную ракету, — требовала Зина. — Пусть за нами пришлют вертолет.

Но Сережка отрезвляюще отвечал, что красная ракета осталась одна и она может еще пригодиться.

Все больше и больше сказывалась усталость. Нервозность в отряде нарастала и нарастала. Сережка подобрал крошечный окурок сигареты и сказал, что все правильно: бровастый, дескать, не курил, значит, второй прошел именно здесь. И девчонки чуть не с визгом напустились на Сережку:

— Откуда ты знаешь?.. Может, и второй не курит?.. Воображуля!.. Подумаешь, Шерлок Холмс!.. Откуда у тебя сведения, что тот не курит?..

— Попрошу вести себя потише: мы не на экскурсии, — серьезно урезонил их Сережка.

Девушки приотстали, когда в распадке, возле стоячей лужи, парни увидели отпечатки туристских ботинок, отпечатки с глубоко вдавленными пятками.

— Точно! — горячим шепотом произнес Сережка. — Этот нес парашюты и скафандры туда, в болото...

— Две ноги... Не четыре... — только и смог произнести Миша, оглядываясь вокруг остановившимися глазами.

В возбуждении, в азарте, словно охотники, напавшие на след наисвирепейшего зверя, парни ринулись из распадка в горку. Но не успели пробежать и пятидесяти метров, как из-за поворота, им навстречу, показался рослый мужчина в туристском костюме, с рюкзаком за спиной. Они знали, кого ищут. Они долго готовились к встрече. Но никто из них не думал, что она произойдет так скоро и столь неожиданно.

— Сто-о-й!.. — заорали Петя с Мишей разом.

Не думая, кто перед ними, они сдуру, сперепугу дали по мужчине залп из охотничьих ружей. Но у того оказалась прекрасно выработанная реакция на внезапное нападение. Он мгновенно заскочил за дерево и выхватил пистолет. А Миша, стреляя, спотыкнулся и упал.

Петя, увидав валяющегося под ногами своего лучшего друга, окончательно растерялся и выпалил второй раз. Мужчина тоже выстрелил, целясь в него, и попал в Надю, которая стояла далеко позади, еще ничего не понимая, что происходит.

Она вскрикнула: «Сережа-а-а!» — и медленно опустилась на землю. Зина-беленькая упала тут же рядом в обморок.

А Сережка с Колей и Васей, прыгнув при первом оружейном выстреле с тропы в сторону, быстро пробирались меж деревьев вперед. Сережка, услышав вскрик Нади, оглянулся и увидел, как у нее подогнулись ноги, запрокинулась голова, как она схватилась за сердце. Не помня себя, Сережка кинулся к мужчине и выстрелил в него из ракетницы.

Надо ли рассказывать, как чувствовал себя я, когда исчез отряд Сережки? Я бесился от злости и злился в бешенстве, что ничего не могу сделать, что мне ничего не ясно, что мальчишки и девчонки даже не посчитали нужным известить меня о своих намерениях.

Я не докладывал руководству о завершении операции. Я догадывался, что Сережка увлек ребят искать шестого парашютиста. Но нельзя же — так!.. Куда? Как? На основе каких соображений? Каких данных?.. И что делать мне? Случилось ли что-нибудь с ребятами? Может быть, этот шестой и впрямь существует и давно перестрелял их всех.

В голову приходили зловещие воспоминания о разных давнишних случаях необъяснимой гибели людей в этих малохоженных краях.

Мы сутки проторчали на Спесивой горе без всякой пользы. Я гонял вертолеты над зеленым морем тайги, чтобы они хоть что-нибудь заметили в молчаливых волнах бесконечной листвы. Ничего! Ни дымка от костра, ни огонька сигнальной ракеты!..

Белая тайга...

Дядя Володя Чурсин успокаивал меня, натянуто посмеиваясь:

— Ничего-о!.. Не волнуйтесь, Алексей Михайлович!.. Такие орлята нигде не пропадут! Вы, между прочим, видели в Челябинске памятник «Орленок?» Поставили моему одному очень хорошему товарищу...

Я лишь поглядывал на него свирепо и молча, и дядя Володя прекращал разговоры. Он тоже устал. С утра до вечера мотался на вертолете, «заскакивая», как он выражался, к своим друзьям, сидевшим в засадах в разных концах тайги. Старику было трудно: ведь спускаться и подниматься по лесенке вертолета с воздуха — это же каждый раз почти цирковой номер!

Прошла еще ночь, бессонная и ничего не прояснившая. Утром я распорядился свертывать экспедицию. Я был раздражен — самому противно. Ни с того, ни с сего сделал резкое замечание сержанту Мите, который весело о чем-то болтал со смеющимся бровастым парашютистом. Сержант спокойно перенес мой несправедливый наскок и затем сказал:

— Я его поймать хочу на слове. По-моему, их было шестеро.

Тут меня окончательно взорвало. Еще не хватало ссылки на утверждение Сережки Векшина! Я нагрубил сержанту Мите, так, что после пришлось просить извинения. Даже дядя Володя вмешался:

— Простите, — говорит, — Алексей Михайлович. Но пять или шесть — еще пока проблема.

— Это почему же?

— Я пока не могу вам доказать. Но вот прошлым утром Кичмаев, молодой охотник, — ему всего лет сорок, — во-о-он с той горы видел отражение на небе: шел не наш человек и, наверное, по болоту шел... Я не говорил вам об этом, потому что мираж на рассвете в наших краях — такие светлые, зыбкие силуэты — явление легендарное, вроде вашей «Золотой Бабы». Наука берет их под сомнение... Я лично видел такое, но очень давно, еще когда в гражданскую войну партизанил... Стало быть, и Кичмаев что-то видел... Давайте подождем с окончательными выводами...