Эта книга выходит на рубеже 2019–2020 гг., когда в России вспоминают события почти 100-летней давности. В 2019 г. исполнилось 95 лет крупнейшим воинским организациям Русского зарубежья – Русскому Обще-Воинскому Союзу (РОВС) и Корпусу императорских армии и флота (КИАФ). Обе организации были образованы в 1924 г. и долгие годы играли ведущую роль в жизни русской эмиграции. В 2020 г. наша страна будет вспоминать Крымский исход 1920 г. – эвакуацию Русской армии генерала П. Н. Врангеля. Мемориализация памяти об этих событиях является одной из главных задач книги.

Первая половина ХХ в. – один из самых трагических этапов истории нашей страны. В это время на ее долю выпали тяжелейшие потрясения – Русско-японская война, три революции, Первая мировая война и кровопролитная Гражданская война, Советско-финская и, наконец, Вторая мировая война, 22 июня 1941 г. трансформировавшаяся в Великую Отечественную войну. В результате этих событий вне пределов России оказалось значительное количество наших соотечественников.

Февральская революция поставила точку в многолетней истории Российской империи – страна приняла новую форму бытия, а вместе с ней изменились и принципы существования ее армии. Вскоре началась ожесточенная Гражданская война, несколько лет спустя закончившаяся поражением белых армий. Многие участники борьбы с большевиками оставили Россию и отправились в вынужденное изгнание. На долгие годы разные страны стали для них прибежищем.

Военнослужащие всегда представляли собой ярко выраженную социокультурную группу с многолетними устоявшимися традициями и обычаями. На чужбине в их жизни произошли значительные изменения. В первую очередь это было обусловлено переходом белых армий на беженское положение и преобразованием армейских частей в воинские союзы.

Находясь в эмиграции, военнослужащие столкнулись с многочисленными проблемами социально-экономического и политического характера, обусловившими изменения в их повседневной жизни: они в большинстве случаев потеряли возможность продолжать военную службу и были вынуждены стать простыми рабочими и служащими. Несмотря на тяжелые условия существования, многие офицеры не утратили веры в реванш, что привело к участию бывших офицеров в различных военных конфликтах и войнах первой половины ХХ в.

Вторая мировая война стала переломным моментом в жизни военной эмиграции. Она нарушила хрупкий мир в эмигрантских кругах и роковым образом разделила Русское зарубежье. Тяжелейшие условия военного времени и участие ряда офицеров-эмигрантов в боевых действиях существенно ослабили монолитность военной эмиграции, не щадило офицеров и время. Эти и другие причины по окончании войны сделали возможной трансформацию воинских союзов в обычные ветеранские организации, сохранявшие память об исторической России.

В этой книге пойдет речь о судьбах эмиграции первой волны, оставившей пределы России в 1917–1922 гг. Среди вынужденных изгнанников достаточно большой процент составляли военнослужащие – участники антибольшевистской борьбы. В фокусе нашего исследования – различные организации военной эмиграции и судьбы их членов в период 1920–1945 гг. В эти годы Европа являлась эпицентром важнейших мировых событий, поэтому в данной работе территориальные рамки ограничены Европейским континентом. Воинские организации в азиатских странах и странах Америки будут рассмотрены в последующей монографии.

История русской военной эмиграции 1920–1945 гг. это уникальный социокультурный феномен существования милитаризованных формирований-организаций вне пределов Родины. Можно только удивляться, как долгие годы русским эмигрантам, в большинстве своем жившим на скудные заработки, удавалось сохранять свою корпоративную спайку.

Помимо сохранения памяти русские солдаты и офицеры внесли неоценимый вклад в научную, культурную и общественную жизнь европейских стран. Вопреки распространенному заблуждению об армии как обители солдафонства русские офицеры показали удивительные примеры образованности, тяги к знаниям, утонченного понимания прекрасного.

Среди различных мифологем советского периода широко известна и тиражируема одна, что непримиримые и злобные офицеры обманом вывезли за границу темные массы простых солдат и казаков и почти насильно удерживали в лагерях нижних чинов. «Во время тяжелой и упорной борьбы Советское правительство знало, что тысячи русских трудящихся путем обмана и насилия втянуты в борьбу с рабоче-крестьянской властью на сторону царских генералов и помещиков, фабрикантов. Этих обманутых людей водили в бой за чужое дело, и когда им пришлось очутиться на чужбине, их бросили на произвол судьбы»[1]. В то время как современники считали по-другому: «Из всего состава Галлиполийской армии 50 % офицеров, остальные 50 % – в огромном большинстве – солдаты из русских интеллигентов. Студенты, учащиеся старших классов средних школ, ушедшие разновременно в эпоху Гражданской войны за идею великой России в ряды Добровольческой армии, адвокаты, инженеры, агрономы и т. д. Есть полки, где из солдатской массы более 70 % людей с высшим образованием или средним»[2].

С конца ХХ в. тема русской военной эмиграции вызывает большой интерес у исследователей. Ряд отечественных ученых внес большой вклад в изучение военных организаций Русского зарубежья. В первую очередь это работы С. В. Волкова, В. И. Голдина, Н. А. Кузнецова, В. В. Марковчина, А. В. Окорокова, С. В. Смирнова, В. Г. Чичерюкина-Мейнгардта. Указанные авторы вдумчиво и скрупулезно восстановили различные этапы жизни военной эмиграции, уделяя большое внимание различным кризисам внутри эмигрантского сообщества. Значительно меньше внимания уделяется ежедневной жизни солдат и офицеров и структурным изменениям в воинских организациях. Поэтому, готовя настоящую книгу к изданию, я старался включить в нее моменты, рассказывающие о структуре военных организаций Русского зарубежья и их повседневности. Информация о жизни военной эмиграции дается в хронологическом и территориальном порядке.

Автор выражает искреннюю благодарность друзьям и коллегам за помощь в работе над книгой. Особенно хочется отметить и поблагодарить М. Ю. Блинова, А. Ю. Вовка, Н. А. Кузнецова, А. В. Марыняка, А. В. Окорокова, М. Ю. Сорокину, С. А. Хазанова-Пашковского.

Февральская революция стала своеобразной точкой отсчета для начала эмиграции из России – сразу после нее за пределы страны, в надежде пересидеть смуту, потянулись наши соотечественники. После Октябрьской революции и в годы Гражданской войны процесс вынужденной эмиграции набирал обороты. По различным сведениям, Россию покинуло около 1 млн человек.

Формирование военной эмиграции в европейских странах началось еще до Октябрьской революции. Ее основу составили военнопленные Русской императорской армии, находившиеся в Германии, Австро-Венгрии, Турции. Чуть позже к ним добавились военнослужащие-«невозвращенцы» из состава Русского экспедиционного корпуса во Франции и Греции. Большевистский переворот вынудил некоторых генералов и офицеров отправиться за границу, в надежде пересидеть смуту и затем вернуться домой.

Организованная и массовая эмиграция военнослужащих началась в 1918 г. с уходом белых или национальных армий в изгнание. Первыми в конце 1918 г. на территорию Германии прибыли около 2500 беженцев из Прибалтики и Украины. Среди беженцев преобладали военнослужащие армии гетмана Украины П. П. Скоропадского. Эта группа беженцев была размещена в лагерях Клаусталь, Бленхорст, Вецлар, Нойштадт и Зальцведель. В последнем вскоре была образована так называемая Западная добровольческая армия (ЗДА) генерал-майора П. Р. Бермондт-Авалова. В декабре 1919 г. на территорию Германии отошла новая волна русских военнослужащих – около 3000 человек из ЗДА. Из этой группы 1400 человек были размещены в городе Нейссе, а другие в лагерях Альтенграбов и Вюнсдорф. Прибывшие на территорию Германии чины армии получили единоразовую денежную помощь от Германии в размере 250 марок офицеры и 150 марок солдаты[3]. Весной 1920 г. для прибывающих в Германию русских военнослужащих было создано еще несколько новых лагерей-общежитий в Альтенау, Боденфельде, Вильдемане.

В апреле 1919 г. в рамках Одесской эвакуации Россию покинуло 12 330 военнослужащих, они неравномерно рассеялись между Турцией, Болгарией, Румынией и Королевством СХС.

В ноябре 1919 г. на территорию Эстонии отошла Северо-Западная армия генерала от инфантерии Н. Н. Юденича. В ее составе насчитывалось около 15 000 человек, с ними находилось около 30 000 гражданских беженцев и 10 000 военнопленных. К весне 1920 г. из этого количества 7611 человек вернулись в Советскую Россию и около 9000 человек перебрались в Польшу к сентябрю 1920 г.

В начале февраля 1920 г. из Одессы на 35 судах было эвакуировано около 16 000 человек, процент военнослужащих в этой эвакуации установить не удалось. Эвакуация Одессы была плохо организована, и около 3500 военнослужащих не смогли погрузиться на суда, остались в городе и были пленены. Около 1800 военнослужащих, названных Овидиопольским отрядом, ушли пешим порядком в Румынию. Часть отряда рассеялась по странам, а некоторые бойцы вернулись в Крым.

После возглавления Вооруженных сил юга России генерал-лейтенант П. Н. Врангель отдал распоряжение начать работу по подготовке эвакуации своих войск. В первую очередь им двигало желание исключить повтор новороссийской катастрофы. Уже в день своего назначения Врангель поручил командующему флотом подготовить возможность эвакуации в Константинополь 60 000 человек.

Командующий флотом тяжело болевший вице-адмирал М. П. Саблин был сменен контр-адмиралом М. А. Кедровым, на чьи плечи и легла основная подготовка эвакуации.

31 октября – 2 ноября 1920 г. из Крыма было эвакуировано почти 150 000 человек, из них более 100 000 были военнослужащими. Около 50 000 человек принадлежали к строевым частям, до 40 000 человек были чинами тыловых учреждений и частей, 6000 человек были больными и ранеными и 3000 были воспитанниками военно-учебных заведений[4]. Крымская эвакуация производилась из нескольких городов. Из Севастополя было эвакуировано 65 000 человек на более чем 80 судах, из Керчи 32 300 человек на 29 судах, из Ялты – около 13 000 на 12 судах, из Евпатории – 7600 человек на 6 судах[5].

Всего же, по оценкам современных исследователей, Россию оставили около 250 000 военнослужащих[6], из них примерно 70 000 были офицерами, из которых около 58 000 человек эвакуировалось в составе белых армий, около 7000 служили в армиях новообразованных государств, а остальные не участвовали в Гражданской войне и оказались за рубежом по другим причинам[7]. Для понимания значения РОВСа в жизни военной эмиграции укажем, что в 1924 г. в состав первых четырех отделов союза входило 25 293 офицера[8].

Эвакуированная из Крыма армия по договоренности с союзниками и турецкими властями была размещена во временных лагерях. Соглашаясь на это, генерал Врангель даже не подозревал о тяжелейших условиях, ожидавших русских изгнанников в лагерях. Французское правительство в счет имущества Русской армии обязалось предоставлять чинам армии продовольственный паек.

Строевые части Русской армии были распределены в лагерях на турецкой земле следующим образом. Части 1-го Армейского корпуса (более 25 000 человек) под командованием генерала от инфантерии А. П. Кутепова были размещены в Галлиполи, около 15 000 донских казаков под командованием генерал-лейтенанта Ф. Ф. Абрамова – в Чаталдже и до 15 000 кубанских казаков под командованием генерал-лейтенанта М. А. Фостикова расположились на острове Лемнос[9]. Русская эскадра, сократившаяся до 30 кораблей и 6000 человек (включая Морской кадетский корпус) была направлена в Бизерту (Тунис). Больные и раненые военнослужащие были помещены в различные госпиталя на территории Турции и Греции. Гражданские беженцы были отправлены в различные страны.

В лагерях Русская армия была переформирована в три корпуса: 1-й Армейский, Донской и Кубанский. Из ее состава были выведены лица, перешедшие на беженское положение, существовавшие части оптимизировались: из «цветных»[10] дивизий 1-го Армейского корпуса были созданы одноименные полки.

Изначально питание в лагерях было индивидуальным – военнослужащий получал паек на себя и занимался приготовлением пищи в собственном котелке. «Ели и недоедали. Чувство голода пришло не сразу. Сначала просто хотелось есть, но еще было что продать и купить добавочный кусок хлеба. Потом – работа не уменьшилась; начались занятия, и постепенно ощущение временного недоедания сменилось чувством постоянного сосущего голода. А тут паек еще уменьшен. Теперь хлеба хватает только до обеда. Суп из одних бобов похож на опаловый мыльный настой, и в нем плавает считанный не раз порцион – 72-113 фасоли. Полторы чайные ложки сахару и немного консервов дополняют картину дневного пропитания», – вспоминал один из галлиполийцев[11]. В Тунисе (Бизерте) положение с питанием было чуть лучше.

Позже питание стало из общего котла, что не исключало выдачи индивидуального пайка. В январе 1921 г. ежедневный паек включал в себя: хлеб – 400–500 г, мясные консервы – до 200 г, картофель – до 750 г, бульонные кубики – 2 г, сахар – до 20 г, кокосовое масло – до 20 г, чай – 1 г, иногда выдавалось 75 г муки, одна селедка или 100 г камсы. Картофель мог быть заменен 100 г крупы[12].

Нахождение в лагерях негативно отражалось на дисциплине в частях. В Галлиполи из-за блестящего командного состава и более жесткой дисциплины удавалось держать ситуацию под контролем, а вот в казачьих лагерях ситуация была гораздо хуже. Не помог и перевод Донского корпуса на Лемнос. Проблемы с дисциплиной, а также интриги французского командования против Главнокомандующего и армии стали причиной распыления казачьих частей. Французы всячески химичили с выдачей пайка, грозя армии голодом, также они горячо приветствовали и стимулировали переход на беженское положение (перешло до 4000 человек), возвращение в Советскую Россию (до 3000 человек, преимущественно казаки), трудовую миграцию в Латинскую Америку (около 3000 человек, преимущественно казаки), а также запись во французский Иностранный легион (несколько сотен человек)[13].

Командование предпринимало самые различные меры для осуществления перевозки частей армии из лагерей в Турции. Первичные переговоры проводили военные агенты в различных странах. Наиболее привлекательными для командования были страны балканского региона. С помощью генерала от кавалерии П. Н. Шатилова командованию наконец удалось договориться о приеме воинских частей в Болгарии и КСХС (Королевство сербов, хорватов и словенцев). В мае 1921 г. началась перевозка армии на Балканы.

Пребывание на чужбине заставляло эмигрантов непрерывно думать о будущем. Не было исключением и командование Русской армии. 8 декабря 1920 г. в интервью рижской газете «Сегодня» генерал П. Н. Врангель заявил следующее: «Со времени эвакуации Крыма я фактически перестал быть правителем юга России. Но идея русской законной власти существует, и я по-прежнему олицетворяю ее. Недавняя история Бельгии и Сербии доказывает, что временное оставление государственной территории не означает политического уничтожения государства. Мы будем в таком же положении, как эти государства. Если союзники будут относиться к 70 000 эвакуированных солдат как к армии, которая не преминет возобновить борьбу. Было бы непростительно не признавать значения русской армии, дисциплинированной и готовой к выполнению своей мировой задачи. Если союзники, не оценивая правильного положения, будут видеть в армии простую массу беженцев, я перестану быть главой власти, так как никогда не соглашусь играть роль Петлюры или Скоропадского. Таким образом, моя судьба, как главы правительства, зависит от судьбы армии. Я твердо верю, что союзники, принимая во внимание красную опасность, поймут важность сохранения армии…»[14] К сожалению, Петр Николаевич глубоко заблуждался, надеясь на помощь и признание союзников. Последние и не собирались помогать изгнанникам. Стоит сказать, что взаимоотношения белых армий и лидеров эмиграции с союзниками требуют и еще ждут своего исследователя и потому останутся вне рамок нашего повествования.

В январе 1921 г. штаб Русской армии уже не сомневался в злом умысле союзного командования, особенно французского, контролировавшего лагеря, где располагались эвакуированные части армии. Свою задачу французское командование видело в роспуске армии и уничтожении спайки воинских частей. Для этого французами осуществлялся целый комплекс мер – психологическое давление на командование Русской армии, сокращение пайка и снабжения русских частей, ужесточение режима входа-выхода с территории лагерей, побуждение к возвращению в Советскую Россию и вступлению в французский Иностранный легион.

Пребывание в лагерях было далеко не простым, многие не выдерживали и переходили на беженское положение и оставляли лагеря и армию. При лагерях стали формироваться беженские батальоны, но армия продолжала жить.

8 января 1921 г. начальник информационного отделения штаба Главнокомандующего Русской армией разослал письмо военным представителям П. Н. Врангеля в Греции, Польше, Сербии, Чехословакии и Франции, в котором указывал: «Между тем целый ряд распоряжений французского командования, продиктованных местными интересами, очень часто идет вразрез с стремлением Главнокомандующего сохранить воинскую организацию, сохранить армию.

Не предрешая вопроса о будущем, тем не менее приходится считаться, что может наступить момент, когда союзное командование станет на открытый путь разрушения армии, т. е. ее организации, или, наоборот, к устранению Главнокомандующего от непосредственного руководства армией.

Для парализования всех вредных последствий этих мероприятий для русского дела решено теперь же принять ряд мер, дабы:

1) воинская организация ни в коем случае не разрушалась и

2) связь Главнокомандующего с войсками не прерывалась, и в нужный момент можно было бы вновь собрать на борьбу все наиболее стойкое и крепкое.

Для выполнения этого Главнокомандующий приказал в каждой стране, где есть или будут военнослужащие на положении беженцев, приступить к организации их в Союзы, общества, артели и т. п., изыскивая к тому все способы. Только созданием организации возможно будет удержать их от распыления и неизбежного разложения.

Проведение этой меры позволит не только вести точный учет военнослужащих и поддерживать с ними связь, но явится возможность морально руководить ими»[15]. Этим же письмом работа по консолидации военнослужащих в отдельно взятых странах возлагалась на военных агентов.

23 марта 1921 г. правительство Болгарии приняло ряд постановлений, сильно ограничивающих существование русских частей в Болгарии, главным из которых было требование о полной сдаче русскими частями имеющегося вооружения. В страну прибыл генерал А. П. Кутепов, по информации большевистской разведки, он приказал отклонить требования о сдаче оружия.

В 1921 г. в Белграде был образован Совет объединенных офицерских обществ в Королевстве сербов, хорватов и словенцев. Существенным отличием офицерских обществ в КСХС было нахождение в составе некоторых из них отделов, располагавшихся в других странах. К концу 1923 г. в совет входили: Общество русских офицеров в КСХС – 225 человек, Общество офицеров Генерального штаба – 318, Общество офицеров-артиллеристов – 290, Общество военных юристов – 33, Общество военных инженеров – 121, Общество офицеров инженерных, железнодорожных и технических войск – 652, Общество бывших воспитанников Николаевской инженерной академии и училища – 306, Общество офицеров Корпуса военных топографов – 88, Общество военных интендантов – 63, Общество гвардейской артиллерии – 55, Общество Георгиевских кавалеров – 150, Общество морских офицеров – 709, Общество пажей – 129, Общество бывших юнкеров Николаевского кавалерийского училища – 51, Общество офицеров Корпуса военно-воздушного флота – 200, Союз полковых объединений гвардейской пехоты и сапер – 190 человек, всего 3580 человек[16].

30 июня 1921 г. прибывшая в Королевство сербов, хорватов и словенцев Кубанская казачья дивизия начала строительство шоссейной дороги Вранье – Карбевац – Босилеград. Строительство продлилось более четырех лет и было закончено 31 июля 1925 г.[17] Казакам пришлось работать в тяжелейших условиях, вгрызаясь в скалы. Многие из них сложили головы на этой стройке, скончавшись от переутомления, болезней и непосильного труда. Позже сербы назовут эту дорогу «Русский путь».

Командование армии видело свою главную задачу в консолидации всех военнослужащих, оказавшихся за пределами России. К 12 февраля 1922 г. штабом Главнокомандующего в рядах армии было учтено 21 331 человек (1802 офицера и 19 529 солдат). Территориально они располагались следующим образом.

В Болгарии находились 1-й армейский корпус (4836 офицеров и 8129 солдат) – 12 965 человек, Донской корпус (1872 офицера и 4328 казаков) – 6200 человек, еще 1829 человек – в рядах различных воинских предприятий и союзов.

В Королевстве СХС в составе различных частей находилось 6276 человек (2656 офицеров и 3620 солдат), еще 3304 человека (829 офицеров и 2475 солдат) – в составе различных артелей.

В Галлиполи оставались технические части общей численностью 1411 человек (763 офицера и 329 солдат).

В районе Константинополя было учтено 1175 человек в составе различных организаций (846 офицеров и 329 солдат)[18].

На вооружении армии тогда же имелось 30 235 винтовок, 180 пулеметов, 9800 сабель, 1 616 000 патронов, а также автопарк из 36 легковых, 27 грузовых и 13 санитарных автомобилей[19].

Таким образом, части Русской армии хоть и были распылены, но все еще представляли собой грозную силу. Внутреннее положение в нестроевых организациях-союзах несколько отличалось от того, что было в частях.

Для получения точных сведений о числе готовых к борьбе с большевиками лиц регулярно проводились регистрации воинских чинов. Первая из них прошла весной 1922 г. В ходе ее 9300 человек было зарегистрировано в Болгарии, в Берлине (читай – в Германии) – 12 000 человек, в Белграде (читай – КСХС) – 18 000 человек[20]. Регистрация должна была быть закончена к 18 марта 1922 г., но в случае казаков продолжалась еще в апреле.

Наряду с внешнеполитическими демаршами Главнокомандующий продолжал проводить начатую еще в Крыму украинскую политику, считая, что «враг моего врага – друг». Переговоры с украинскими политиками и военными продолжались и в изгнании, что вскоре было замечено и советскими спецслужбами: «Из хорошо осведомленного украинского источника сообщают, что в январе [19]22 г. в Кишиневе было подписано соглашение между представителями генерала Врангеля и Гуленко, представителем Петлюры»[21]. Позже украинцы опровергли заключение этого соглашения.

Большой интерес в контексте русско-украинского сотрудничества представляет разрешение П. Н. Врангеля на вступление русских в украинские части: «Российскому военному агенту в Румынии. В ответ на Ваш рапорт от 17 февраля 1922 г. Главнокомандующий приказал поставить Вас в известность, что с его стороны, ввиду известных Вам обстоятельств, не встречается препятствий к поступлению русских офицеров, находящихся в Румынии, в части, формируемые Украинским правительством. Начальник отделения Генерального штаба Генерального штаба полковник Подчертков»[22].

В дальнейшем генерал Врангель постоянно возражал против вступления русских в чужие части и армии[23], запрещая своим подчиненным участвовать в чужих военных конфликтах, но в украинском вопросе проявил заметную гибкость.

Стоит сказать, что украинские круги тоже пересмотрели свое отношение к Русской армии и стали выступать за установление тесного диалога: «В случае дальнейшей активной борьбы украинского народа за свою независимость является совсем нежелательным иметь еще одного врага. Для того чтобы не сделать ошибки, какую сделала наша дипломатия в 1920 году, когда, несмотря на все требования военных кругов, не было своевременно установлено отношение к армии Врангеля, следствием чего явилась киевская неожиданность…»[24].

Командование Русской армии продолжало консолидацию военной эмиграции в единый организм. Наиболее трудным было договориться о сотрудничестве с представителями белых армий, сражавшихся на других фронтах и не питавших особого почтения к личности П. Н. Врангеля. Между тем летом 1922 г. командование договорилось о присоединении к армии отрядов генерал-лейтенанта П. В. Глазенапа в Венгрии. Согласно проведенной в июне 1922 г. регистрации, в распоряжении Глазенапа были помощники (генерал-майор Л. А. Бабошко и полковники Малама и Горчаков), 18 штаб-офицеров, 347 обер-офицеров (из них 225 пехотных, 58 кавалерийских, 14 артиллерийских, 8 воздушного флота, 15 инженерных, 27 других специальностей), 2500 солдат (примерно 50 % бывшие военнопленные Русской императорской армии, прочие – чины белых армий). Также в Венгрии находилось около 400 донцов и кубанцев[25]. Около 1500 добровольцев Глазенапа размещались в лагере Фегервари в Будапеште и были хорошо вооружены[26]. Зачисление отрядов Глазенапа было объявлено приказом по армии № 5379 от 28 июля 1922 г.

23 июля 1921 г. в Стамбуле был образован Совет Союзов и Обществ бывших русских воинов, находящихся в Турции. В его состав вошли Союз русских инвалидов – 1531 человек, Общество кавалеров ордена Св. Георгия – 185 человек, Союз офицеров армии и флота – 381 человек, Союз участников 1-го Кубанского похода – 223 человека, Общество офицеров Генерального штаба – 58 человек, Общество офицеров Русского экспедиционного корпуса во Франции и Македонии – 27, Общество офицеров Конной артиллерии – 42, Группа лиц, поддерживающих духовную связь с русскими военными за границей – 874 человека, всего 2430 человек[27]. В связи с отъездом из лагерей русских военных становилось все меньше, падала и активность организаций. Весной 1922 г. в Константинополе существовали Союз инвалидов, Союз Георгиевских кавалеров, Союз помощи казакам под общим руководством генерала от кавалерии Н. Н. Баратова. Все три союза были почти бездеятельны. Еще одна организация – Союз взаимопомощи и объединения бывших русских воинов в Турции под руководством генерал-майора Б. П. Лазарева – в то же время занимал пробольшевистскую позицию, но неясно, было ли это с ведома председателя или нет[28]. Генеральный штаб армии, анализируя существование союзов в Турции, отмечал: «Организованные с этой целью различные воинские союзы не дали того, что на них первоначально возлагалось. Наиболее крупные из них, находящиеся в Константинополе, занялись политическим самоопределением на основе своей полной аполитичности даже в отношении Русской армии…»[29]

В Константинополе также размещались Управление по беженцам под руководством генерала Петрова, военный агент генерал Чертков, начальник морских сил генерал Ермаков и военно-морской агент капитан Регекампф. Близость Турции к Советской России позволяла использовать ее территорию для подготовки террористических актов. В июле 1921 г. осуществлена неудачная посылка 30 агентов-террористов на пароходе «Отважный» и 16 человек во главе с капитаном Моисеевым на турецкой шхуне в феврале 1922 г.

Командование Русской армии старалось оградить личный состав от политических дрязг и борьбы. Непредрешенчество Добровольческой армии стало одним из важных принципов армии в изгнании. Главнокомандующий и его ближайшее окружение неоднократно подчеркивали запрет на партийность внутри армии. В приказе временно исполняющего должность начальника штаба Русской армии генерал-майора А. П. Кусонского отмечалось:

«1) Каждый военнослужащий волен иметь свои личные политические убеждения и симпатии к той или иной из государственно мыслящих национальных партий.

2) Армия же в ее целом ни в коем случае не может быть партийной, она может и должна служить Родине, но никак ни какой-либо партии.

3) Внесение какой бы то ни было политики, в каком бы то ни было виде в ряды армии недопустимы, и против этого обязаны бороться начальники всех степеней…»[30]

При этом наибольшее распространение в среде армии имели монархические идеи. Особенно много сторонников монархии было среди военнослужащих гвардейских частей. Из генералитета видным представителем монархического лагеря был бывший донской атаман П. Н. Краснов. Врангель поддерживал с ним активную переписку и просил воздержаться от монархических лозунгов.

Оставив лагеря, военнослужащие Русской армии стали медленно распыляться по Европе. Началась организация воинских союзов на местах или образование отделений уже существовавших организаций. Филиалы общества галлиполийцев стали возникать в различных странах. В июле 1922 г. в инструкции отделениям председатель общества генерал-лейтенант М. И. Репьев пояснил, что «отделения общества учреждаются во всех пунктах, где имеется не менее 100 членов общества, согласно § № 33 устава»[31].

Несмотря на имеющиеся противоречия, 20 августа 1922 г. состоялось совещание членов военного совета при Высшем монархическом совете и представителей командования Русской армии. Оно проходило в Мюнхене в пансионе «Астория» на квартире генерала от кавалерии В. М. Безобразова. От монархистов присутствовали: генерал от кавалерии В. В. Бискупский, генерал от кавалерии П. Н. Краснов, генералы Снигурин, В. П. Глазенап, Ваулин, полковники Непестрем и князь Мещерский. От Русской армии присутствовали начальник штаба генерал Е. К. Миллер, заведующий мобилизационным отделом штаба полковник Саусов, полковник Яншин – помощник начальника разведывательного отделения штаба 1-го армейского корпуса и капитан Зарубаев. На совещании обсуждалось положение армии, вопрос престолонаследия и др. Несмотря на доброжелательную атмосферу встречи, никаких важных последствий она не имела и стороны остались на прежних позициях.

Наряду с монархическим фактором в офицерской среде существовали и явно пробольшевистские элементы, ведущие постоянную работу против армии, к сожалению, недостаток опыта и политического чутья у ответственных лиц в рядах армии существенно осложнял выявление таких лиц, а также правильную оценку их действий. Так, генерал-майор К. И. Глобачев, глава константинопольского информационного (читай разведывательного) пункта, наивно размышлял о действиях пробольшевистского агента полковника Анисимова: «С другой стороны, не лишено известной правдоподобности высказанное вами предположение – не работает ли полк[овник] Анисимов самостоятельным разведчиком в нашу пользу, пока не открывая нам своих карт»[32]. При этом стоит сказать, что Глобачев был в прошлом начальником Петроградского охранного отделения и считался одним из лучших контрразведчиков белой армии. Принимая во внимание наивность и близорукость этого «специалиста», нетрудно предположить, как было легко провести других представителей командования.

К осени 1922 г. определились места дислокации частей Русской армии, оставившей лагеря на турецкой земле. 7 августа 1922 г. контрразведывательный отдел ГПУ отмечал следующее расположение частей армии генерала П. Н. Врангеля[33] (Таблица 1):

Длительное нахождение военнослужащих в лагерях, да и другие испытания, выпавшие на их долю, привели к некоторому падению дисциплины в частях. Для стабилизации ситуации П. Н. Врангель издал приказ № 325 от 11 сентября 1921 г., которым расширил полномочия судов чести, передав в их ведение уголовные дела, не совместимые с понятием воинской чести, нравственности и благородства.

Образование союзов в разных европейских странах имело свою специфику. Наиболее сложным оно было в странах, где отсутствовали крупные русские воинские контингенты.

Первая офицерская организация на территории Чехословацкой республики была образована еще в 1918 г. под названием «Общество русских офицеров в Праге». Председателем избран подполковник И. И. Жунко, товарищами председателя капитан Ю. А. Лимонт-Иванов, штабс-капитан А. Ф. Гавлов, поручик Л. Г. Устьянцев, казначеем прапорщик Н. И. Брусникин, секретарем прапорщик И. А. Тупиков, вторым секретарем с правом совещательного голоса прапорщик А. М. Лешкевич-Ольпинский. Общество было создано «для организации в Чехословакии боевых русских воинских частей, предназначенных к отправке в Россию для борьбы с большевизмом и для восстановления законного порядка путем созыва Учредительного собрания»[34]. Общество подчинялось Министерству обороны Чехословакии. Была образована инструкторская рота, утвержден временный штат и форма обещания (присяги).

Интересно отметить, что в качестве добровольцев-охотников в ЧСР зарегистрировалось 138 человек, объединенных в 1-ю роту, но во ВСЮР отправился лишь 21 офицер и ни одного солдата[35].

Состав русской военной эмиграции в Польше был неоднородным. Основная масса эмигрантов прибыла на польскую территорию в 1919–1920 гг. В ее составе можно выделить несколько основных групп: офицеры-беженцы, не принимавшие участия в Гражданской войне; офицеры, проживавшие в Царстве Польском до революции; чины группы генерал-лейтенанта Н. Э. Бредова (около 1000 человек); чины Северо-Западной армии и частей П. Р. Бермондт-Авалова, прибывшие из Прибалтики (несколько тысяч человек); чины 3-й Русской армии, формировавшейся в Польше при участии Б. В. Савинкова, чины различных формирований генерал-майора С. Н. Булак-Балаховича и военнослужащие казачьих частей, перешедших на сторону Польши из Красной армии и сражавшиеся против большевиков. Также на территории Польши осталось некоторое число военнопленных красноармейцев и военнослужащих различных украинских формирований, впрочем, эти группы не играли заметной роли в жизни русской эмиграции. По состоянию на 4 февраля 1921 г. наиболее многочисленными были следующие группы: части армии Украинской народной республики – 15 258 человек, части Булак-Балаховича – 6737 чинов, части 3-й Русской армии – 6239 чинов и казачьи части есаула М. И. Яковлева – 1474 человека[36].

Окончание Советско-польской войны и подписание Рижского мирного договора между странами существенно осложнило жизнь русским и украинским формированиям на территории Польши: в их помощи больше не нуждались и интернирование формирований было не за горами. Отношение польских властей к бывшим союзникам оставляло желать лучшего, а скудные средства Главнокомандующего Русской армией генерала П. Н. Врангеля и Русского эвакуационного (до декабря 1920 г. политического) комитета Б. В. Савинкова подходили к концу. После высылки из Польши Б. В. Савинкова деятельность РЭК стала постепенно угасать, и к началу 1924 г. главным органом помощи русским эмигрантам стал Русский попечительский об эмигрантах комитет, образованный в 1921 г.[37]

Переход воинских частей на беженское положение был практически завершен к середине 1924 г.[38] Динамика численности интернированных хорошо видна в таблице 2.

Таблица 2Количество интернированных в лагерях на территории Польши в ноябре 1921 г. – август 1924 г.[39]

Примечание: У – интернированные украинцы, Б – интернированные балаховцы, П – интернированные из частей генерал-майора Пермикина, Р – интернированные русские, В – интернированные, переведенные в рабочий лагерь.

* – с февраля 1922 г. лагерь был в стадии расформирования, интернированные, находившиеся в нем, были переведены в Стржалково.

** – до августа 1923 г. часть интернированных отправлена в Калиш, а 1157 переведены в рабочую часть лагеря.

Стоит сказать, что русские части, отошедшие на территорию Польши, находились в плачевном состоянии – имелись проблемы с дисциплиной, резко ощущался недостаток обмундирования и продовольствия. К примеру, около 50 % офицеров и солдат 2-й стрелковой дивизии 3-й Русской армии не имели обуви и верхней одежды. В результате ненадлежащего снабжения частей 3-й армии в Польше произошел конфликт между Русским эвакуационным комитетом и командованием армии. Польское командование поддержало Б. В. Савинкова и РЭК и около 30 старших русских офицеров были помещены в лагерь Дембие, а затем были вынуждены оставить армию.

В мае 1921 г. Б. В. Савинков вел переговоры с польским правительством о принятии казаков, находящихся в Польше, и чинов кавалерийского полка армии генерала С. Н. Булак-Балаховича и конного полка 3-й армии на службу в польскую пограничную стражу. По информации Савинкова в Польше в это время находилось около 3500 казаков различных войск, объединенных в дивизию двухбригадного состава с двухбатарейным артиллерийским дивизионом и сводным Кубанско-Астраханским дивизионом. Большинство казаков было сосредоточено в лагерях под Островом Ломжинским и в Рожанах. Дивизию предполагалось пополнить казачьей группой есаула Яковлева (900 человек)[40]. 24 мая 1921 г. Донской казачий есаула Фролова полк в составе 68 офицеров и 421 казака официально был зачислен в состав казачьих частей в Польше под названием 4-й Донской казачий полк[41]. Начальником образованного Управления интернированных казачьих частей в Польше был назначен полковник М. Н. Гнилорыбов.

28-31 мая 1921 г. в лагере в Острове Ломжинском состоялся съезд представителей казачьих частей в Польше. Председателем съезда был подъесаул Ульянов, товарищами председателя есаул Фролов и полковник Духопольников, секретарями – подхорунжий Ситников и хорунжий Кравченков.

Весной 1922 г. большевистская разведка отмечала, что штаб антибольшевистских сил в Варшаве находился в помещении Русского Красного Креста.

5 декабря 1922 г. польское МВД распорядилось провести перерегистрацию всех иностранцев в стране. Лица, прибывшие в Польшу до 12 октября 1920 г. и не получившие политического убежища, подлежали высылке. Эти меры коснулись некоторого числа русских и украинских военнослужащих.

К началу 1923 г. в различных европейских странах было образовано заметное количество русских воинских союзов. Иным образом дело обстояло в Польше: противодействие польских инстанций в регистрации русских военных организаций привело к образованию законспирированных офицерских союзов, к примеру Русского Варшавского военно-исторического кружка (или Академического союза) генерал-лейтенанта П. Н. Симанского, активно действующего с 1922 г. Генерал участвовал в общественной жизни русской колонии, сотрудничал с польским военным журналом «Bellona» и Военно-историческим бюро, позже возглавил Русский общественный комитет в Варшаве.

Особое положение Данцига позволило официально создать в нем первую офицерскую организацию – Союз взаимопомощи офицеров бывших российских армии и флота в Данциге. Председателем союза являлся генерал-майор Я. Д. Юзефович. Устав союза был утвержден Главнокомандующим Русской армией. Союз должен был сплотить русских офицеров в городе и предместьях. С помощью местной русской общины союзу удалось поселить 19 членов в общежитие Красного Креста. Союз также приобрел для них утварь и инструменты, что дало им возможность вести артельное хозяйство.

На территории Германии первыми в политические события оказались вовлечены люди П. Р. Бермондт-Авалова: они были тесно связаны с немецкими добровольческими корпусами, сражавшимися с левыми в России и Германии. Сам П. Р. Бермондт-Авалов пытался играть значительную роль в политической жизни республики. В ходе переговоров с немцами была достигнута договоренность, что интернированные в лагере Альтенграбов чины Западной добровольческой армии примут участие в Капповском путче в марте 1920 г.[42] При успешном развитии событий П. Р. Бермондт-Авалов рассчитывал получить аналогичную помощь от своих немецких друзей при новом походе в Россию. Быстрый провал Капповского путча не дал заговорщикам претворить в жизнь свои планы. Тем не менее иностранный отдел Всероссийской чрезвычайной комиссии (ИНО ВЧК) смог установить тесную связь П. Р. Бермондт-Авалова с нелегальными немецкими военными организациями (так называемыми Добровольческими корпусами)[43]. Также ИНО ВЧК сообщал в Москву: «Популярность Бермондта среди германской военщины очень большая, и он в 3 недели может собрать 50[000] – 100 000 вооруженных и обмундированных людей»[44].

Генерал П. Н. Врангель понимал острую необходимость сплочения разрозненных офицеров в единое целое, но сделать это было достаточно сложно: в Германии проживало значительное число ветеранов Гражданской войны на северо-западе России.

В начале 1921 г. в Берлине были созданы Союз взаимопомощи офицеров бывших российских армии и флота в Германии (часто именовался просто как Союз офицеров) и Центральный союз увечных воинов. Союз офицеров в своей деятельности ориентировался на Монархическое объединение Н. Е. Маркова. Председателем был генерал-лейтенант Е. К. Арсеньев, товарищем председателя генерал-майор Н. А. Елагин, секретарем – штабс-ротмистр Ф. Г. фон Эттинген, казначеем – полковник В. В. Сергеев. В суд чести союза входили вице-адмирал С. А. Воеводский, капитан 2-го ранга барон Г. Г. Остен-Сакен, полковник Т. П. Гаусман.

Летом 1921 г. была предпринята попытка организовать Общество офицеров Генерального штаба. Создание новых офицерских союзов и обществ было непосредственно связано с прибытием в Германию новых офицеров. К середине 1922 г. массовое прибытие российских военнослужащих в страну прекратилось. Общая численность выходцев из России к этому времени составляла примерно 250 000 человек[45]. При этом удельный вес военных в эмигрантской колонии оценивался в 15,8 %.

Все русские лагеря находились в ведении Министерства внутренних дел Германии и образованного в Берлине Ликвидационного управления по делам русских военнопленных и интернированных[46]. Сами лагеря управлялись германской лагерной администрацией и русскими управляющими. Полковник В. А. Богуславский был управляющим в лагерях Вюнсдорф и Циле, полковник Субботин – в Альтенау, полковник Н. А. Швецов – в Вильдемане.

К 1922 г. произошло организационное становление союзов и обществ российских военнослужащих в Германии. Самым многочисленным был Союз взаимопомощи офицеров бывших российских армии и флота в Германии – в нем состояло 770 членов[47]. Другие союзы насчитывали несколько сотен, а то и несколько десятков членов. Жизнь военной эмиграции заметно оживилась весной 1922 г. после назначения и переезда в Берлин военного представителя главнокомандующего в Германии генерал-майора Алексея Александровича фон Лампе. Военный представитель с рвением взялся за наведение порядка на подведомственной ему территории: были ужесточены правила учета офицеров, документооборот и т. п.

Первой серьезной проблемой, с которой столкнулся А. А. фон Лампе, были последствия покушения на П. Н. Милюкова. 28 марта 1922 г. в берлинской консерватории, во время выступления Милюкова с докладом «Америка и восстановление России», двое офицеров-эмигрантов попытались убить выступающего. В ходе покушения был убит В. Д. Набоков, пытавшийся нейтрализовать стрелявшего, ранены Л. Е. Эльяшов, А. И. Каминка и еще пятеро присутствовавших. Покушение осуществили ротмистр С. В. Таборицкий и корнет П. Н. Шабельский-Борк, которые позже станут играть заметную роль в жизни русской эмиграции в Германии.

Главной заботой бывших военнослужащих в Германии, как немецких, так и русских, было трудоустройство. Лидеры российской военной эмиграции продолжали подчеркивать острую необходимость получения работы эмигрантами. Так, военный представитель главнокомандующего в Германии генерал-майор И. А. Хольмсен (предшественник А. А. фон Лампе) заявлял: «Первейшая задача каждого русского эмигранта: помоги себе сам. Побольше работы, поменьше слов. Совершенствуйтесь – каждый в своей специальности, особенно в области сельскохозяйственной промышленности». Ему вторил генерал от кавалерии П. Н. Краснов: «Офицер-эмигрант должен работать, а не политиканствовать… Когда ко мне является офицер и спрашивает, что ему делать, я отвечаю: теперь Вы больше не офицер, ибо у Вас нет никакой связи с русской армией, поэтому работайте и учитесь…»[48]

Под давлением немецких властей в конце 1922 г. был образован общеэмигрантский орган – Совещание объединенных русских учреждений и общественных организаций в Германии. В следующем году совещание стало называться Объединением русских учреждений в Германии. В него в качестве коллективных членов входило 35 эмигрантских учреждений и организаций, в том числе офицерские: Союз взаимопомощи офицеров бывших российских армии и флота в Германии, Общество офицеров Генерального штаба, Союз взаимопомощи пажей, Союз взаимопомощи преображенцев, Союз взаимопомощи моряков, Союз русских увечных воинов, Союз бывших военнопленных и интернированных в Германии, Союз русских летчиков[49].

Весной 1921 г. по инициативе военного представителя генерал-лейтенанта И. А. Хольмсена началось создание германского отдела Общества русских офицеров Генерального штаба. В июне 1921 г. в его состав вошло 12 человек: председатель – генерал от кавалерии барон Е. А. Рауш фон Траубенберг, секретарь – полковник В. И. Петровский. 17 июля 1922 г. новым председателем был избран генерал от инфантерии Ф. Ф. Палицын. В связи со смертью последнего 10 марта 1923 г. новым председателем стал генерал-лейтенант А. И. Березовский. К этому времени численность отдела возросла до 26 членов, из которых 20 проживали в Берлине.

Особняком от воинских союзов держались казаки. В начале 1920-х гг. в Германии существовала казачья станица в местечке Лихтенхорст. В нее входило около 1500 казаков, проживавших в бывшем лагере военнопленных, расположенном на территории частных торфяных владений некоего немца Каера[50]. Последний сговорился с представителем казаков полковником П. В. Карташевым и несколько лет, со слов казаков, эксплуатировал их. В лагере под редакцией Карташова выпускался журнал «Казачий сборник», на страницах которого редакция призывала к верности великому князю Николаю Николаевичу и генералу П. Н. Краснову. Рассказ о якобы имевших место мытарствах казаков был позже опубликован в журнале «Вольное казачество», свое повествование автор закончил словами, что большая часть казаков «прокляла свое пребывание в Германии»[51].

В середине 1920-х гг. в Германии еще располагалась казачья группа в Майнце, входившая в состав Казачьего союза, а также Берлинская станица.

Большие сложности имелись с определением правового статуса российских эмигрантов в Германии. Летом 1922 г. Министерство иностранных дел Германии подтвердило своими циркулярами, что белоэмигранты имеют статус лиц без гражданства – апатридов. При этом удостоверения личности, выданные Организацией по защите интересов русских беженцев в Германии, считались германскими учреждениями документами, подходящими для установления личности и беженского состояния владельца. 27 сентября 1923 г. эта ситуация изменилась в лучшую сторону – российским эмигрантам было разрешено выдавать нансеновские паспорта.

Выдача нансеновских паспортов вызвала у эмигрантов далеко не однозначную реакцию: от полного неприятия до полного восторга. При этом встал вопрос, кого же считать русскими эмигрантами (читай – беженцами) и кому выдавать нансеновские паспорта. Русские правоведы из берлинского отделения Комитета съездов русских юристов предложили следующие критерии для определения эмигранта и получения паспорта: «Беженцами признаются русские граждане, которые могут установить, что причиною оставления ими России или причиною невозможности в нее вернуться является гонение советской власти, или опасность, или отсутствие серьезных гарантий при возвращении для жизни, свободы и имущества. «Русскими беженцами» признаются те русские граждане, которые в момент оставления родины были подданными бывшей Российской империи и которые не оптировали потом подданства какого-либо другого государства»[52]. Между тем командование Русской армии выступало категорически против принятия военнослужащими гражданства страны проживания: «… принятие нашими чинами иностранного гражданства является совершенно недопустимым и угрожающим интересам нашего общего дела»[53].

Тем временем в Германии начался новый виток экономического кризиса и безработицы, отчего страдали не только эмигранты, но и немцы. Отсутствие работы заставляло эмигрантов покидать Германию и отправляться преимущественно во Францию. В соответствии с требованием командования чинам союзов было необходимо сниматься с регистрации в канцелярии, но при этом они могли оставаться в составе своего союза даже после переезда в другую страну. В своем дневнике А. А. фон Лампе так описал эту ситуацию: «Из Германии офицерство бежит стихийно, [причины] – и политическое положение, и отсутствие заработка, в то время как во Франции можно не только заработать физическим трудом прожиточный минимум, но и приодеться. И политическое бесправие русских в Германии, и все права во Франции – все это гонит привычное к передвижениям офицерство на новое место! С января, начав с 14 в месяц, уехало до 700 человек! При таком темпе в Германии остается только моя миссия…»[54]

Территориально в 1920–1930 гг. численность эмиграции в европейских странах определялась следующим образом:

Таблица 3Распределение неассимилированных русских беженцев по географическим зонам[55]

Большевики, представляя масштабы эмиграции и зная о значительном количестве потенциальных возвращенцев, вынашивали планы частичной амнистии для рядовых участников белой борьбы, исключая генералов и офицеров, что было отражено в протоколе заседания Политбюро ЦК РКП(б) от 24 сентября 1921 г. Следующим шагом стало постановление Всероссийского центрального исполнительного комитета «Объявить полную амнистию лицам, участвовавшим в военных организациях Колчака, Деникина, Врангеля, Савинкова, Петлюры, Булак-Балаховича, Перемыкина[56] и Юденича, в качестве рядовых солдат путем обмана или насильно втянутых в борьбу против советской власти»[57].

Количество возвращенцев было не велико. По самым оптимистичным подсчетам в Советскую Россию к 1931 г. вернулось 181 432 эмигранта, причем из них 121 843 человека – в 1921 г.[58] Сколько из них было военнослужащих – неизвестно, но офицеров среди них было, по мнению С. В. Волкова, не более 3000 человек. Причем большинство из них имело левые (обычно проэсеровские) взгляды.

Нередко возвращенцы отправлялись домой в одном эшелоне с репатриируемыми военнопленными Русской императорской армии. Так, к примеру, 29 марта 1922 г. с эшелоном военнопленных из Германии домой отправились 19 «амнистированных белых»[59].

В мае 1922 г. из Тухоля (Польша) было отправлено 1350 амнистированных[60].

На территории Чехословакии для потенциальных возвращенцев был организован особый лагерь в м. Немецке Яблоне, поблизости от немецкой границы. Ранее в лагере содержались военнопленные Русской императорской армии, украинские формирования. Затем он был передан миссии Советской России и в нем стали собираться репатрианты. Советская миссия создала для репатриантов образцовые условия, ежедневно выдавалось питание – 600 г хлеба, 2 раза в день кофе, обед из 2 блюд и ужин. При лагере существовали портняжная и сапожная мастерские, хор песенников, школа для безграмотных, читальня, магазин. 9 сентября 1922 г. из лагеря в Советскую Россию был отправлен второй эшелон с 650 репатриантами[61].

Первый морской транспорт с репатриантами из Франции отправился 19 июня 1923 г. из Марселя. На нем выехало 587 человек, из них 497 солдат Русского экспедиционного корпуса и бывших русских военнопленных из Германии, 33 солдата белых армий, 45 женщин (жен солдат), 26 детей и несколько других подростков[62].

19 марта 1922 г. на станции Раковска (Болгария) был организован Союз возвращения на Родину. Уже 21 июня союз обратился с воззванием к солдатам и офицерам белой армии с призывом возвращаться в Советскую Россию. Наиболее подвержены такой пропаганде оказались казаки, хотя вскоре союз представил список из 36 генералов и офицеров, желающих вернуться[63]. 4 февраля 1923 г. генерал-лейтенант А. С. Секретев и генерал-майоры Ю. К. Гравицкий, И. В. Клочков, Е. И. Зеленин и несколько полковников из этого списка подписали обращение, в котором признали РСФСР и призвали своих боевых соратников к возвращению в страну. Все это привело к распоряжению начальника штаба Русской армии генерала Миллера о необходимости учитывать членов Союза возвращения на Родину и принимать в отношении них «решительные меры».

Весной 1923 г. последние чины Русской армии покинули военные лагеря на турецкой земле. Завершилась очередная крупная фаза перемещения русской военной эмиграции в Европе. Ее итогами стала концентрация воинских контингентов в ряде стран:

Болгария – 17 000 человек;

Королевство сербов, хорватов и словенцев – 11 500 человек;

Чехословакия – 1000 человек;

Греция – 3000 человек;

Венгрия – 300 человек;

Бизерта (Тунис) – 6000 человек;

Всего: 38 800 человек[64].

По окончании переезда из лагерей основными странами сосредоточения стали Болгария, КСХС для чинов Русской армии генерала П. Н. Врангеля и Польша, где оказались в большом числе чины различных армий и формирований, действовавших на западе и северо-западе России. Также стоит отметить начавшийся приток бывших русских военнослужащих на территории Франции.

Главное командование Русской армии прилагало большие усилия для устройства военнослужащих, не окончивших своего образования из-за Гражданской войны, в высшие учебные заведения Европы. Около 2000 молодых чинов было определено в университеты, из них около 1000 человек на территории Королевства СХС. Участники белой борьбы на других фронтах такой возможности и помощи не имели.

Как и прежде, главными проблемами военной эмиграции оставались трудоустройство и сложности гражданско-правового характера. К ним относились вопросы получения тех или иных документов в странах-реципиентах, вопросы гражданства и натурализации.

Недостаток денежных средств в казне Главнокомандующего заставлял штаб армии сокращать финансирование частей (как было ранее указано, многие части перешли на самофинансирование за счет выполняемых работ). Было принято решение о сворачивании обучения в сохраненных военных училищах. После выпуска последнего курса училища должны были быть кадрированы, а их помещения использованы для проживания личного состава и выпускников. Всего же на чужбине 6 военными училищами было подготовлено около 2000 офицеров[65].

Старший курс Сергиевского артиллерийского училища в Великом Тырнове (Болгария) был выпущен весною 1923 г., а уже 12 июля 1923 г. (согласно приказу генерала П. Н. Врангеля последний выпуск из училищ должен был произойти 15 сентября 1923 г.) состоялся ускоренный выпуск прежнего среднего курса. Занятия продолжались до последнего дня. Последние юнкера Русской армии очень серьезно отнеслись к завершению обучения и постарались путем пересдачи повысить свой средний выпускной балл. Процедура выпуска, несмотря на тяжелейшие условия, проходила в атмосфере торжественности, с соблюдением славных традиций Русской императорской армии.

Сдача выпускных испытаний продолжалась до 10 июля 1923 г., экзамены сдавались группами по 15 человек каждая. Порядок сдачи экзамена («репетиции») был не пофамильный, а устанавливался самими юнкерами. Как правило, самый плохо подготовленный юнкер старался отвечать последним. Так было и вечером 10 июля в Сергиевском училище. Когда последний юнкер вышел к доске, во дворе казармы четыре трубача заиграли «великий отбой» и преподаватель по сложившейся традиции, не задав юнкеру ни одного вопроса, поставил ему 12 баллов.

Другой интересной традицией выпускников военных училищ было устраивать накануне производства в офицеры в зале училища шуточный парад. Парадом командовал ротный фельдфебель, а принимал «генерал выпуска» – юнкер, окончивший училище с худшим баллом. Каждый взвод являлся на парад в своей «униформе». Один из юнкеров Сергиевского училища оставил описание «парадной формы» последнего выпуска:

«1-й взвод: бескозырка, шинельная скатка через плечо, набедренная повязка из полотенца и сапоги со шпорами;

2-й взвод: кальсоны, фуфайка, коричневый кожаный пояс, сапоги, перчатки и вещевой мешок за плечами;

3-й взвод: пять белых казенных носков – два на ногах, два на руках, а пятый вместо фигового листа;

4-й взвод: тут дело обстояло сложнее. Перед началом парада этот взвод должен был построиться в одну шеренгу в обычной юнкерской форме; затем раздеться донага и аккуратно, в уставном порядке, сложить все с себя снятое тут же, перед собой, на полу. Каждому нам надлежало выйти на парад в том, что он снова успеет надеть в течение десяти секунд, которые громко отсчитывал фельдфебель. Успели надеть, конечно, очень немногое – самый нерасторопный только кальсоны и один сапог»[66].

Офицеры-преподаватели на этом шуточном параде не присутствовали, хотя и среди них находились охотники взглянуть на торжество одним глазком. На параде зачитывался шуточный приказ, в котором посмеивались над офицерами и порядками училища. Завершался парад церемониальным маршем в «парадной униформе» далеко за полночь.

В день выпуска в 12.00 состоялось торжественное построение в зале училища. Генерала Врангеля, не допущенного в Болгарию, представлял генерал-лейтенант И. А. Ронжин, он же зачитал поздравительную телеграмму от Главнокомандующего: «Сердечно поздравляю славных юнкеров-сергиевцев подпоручиками. Твердо верю, что молодые орлы будут достойны своих доблестных старших соратников». Затем генерал обошел строй юнкеров и поздравил каждого, а адъютант училища вручил каждому выпускнику сложенный в четыре раза приказ о производстве. По сложившейся традиции, юнкера засовывали сложенный приказ под левый погон.

Один из произведенных позже вспоминал: «Важнейшее и незабываемое для каждого военного человека событие свершилось: после долгих лет подготовки в кадетском корпусе, военном училище, а в нашем случае еще и на войне, – мы, наконец, вступили в русскую офицерскую семью. Но, увы, при обстоятельствах подлинно трагических и в истории Русской Армии небывалых: через три дня нам предстояло отправиться не в славные воинские части, а по окрестным городкам и селам, искать себе применения в качестве чернорабочих и батраков»[67].

Вслед за производством шла череда празднеств: выпускной банкет (выпускники, преподаватели и офицеры прошлых выпусков); на следующий день – торжественный обед с участием частей-побратимов и офицеров болгарского гарнизона и торжественный ужин с офицерами предыдущего выпуска; на третий день завершал торжества выпускной бал.

На балу присутствовали все вышеназванные категории офицеров. Прекрасная половина человечества была представлена только женами и дочерьми присутствующих офицеров. На балу исполнялись мазурка, вальс и другие классические танцы. Фокстрот же еще не нашел широкого признания в кругах русской эмиграции, о чем сильно сокрушались молодые офицеры.

Весной 1922 г. в отношении частей Русской армии в Болгарии начались различные репрессии и провокации, ряд старших офицеров и генералов был выслан из страны. Предвидя переворот в Болгарии, генерал Врангель в приказе № 263 от 9 апреля 1922 г. указал: «В случае выступления внутри страны какой-либо политической партии ни в коем случае участия в выступлениях не принимать»[68]. Было зафиксировано несколько случаев нападения болгарских левых активистов на эмигрантов. В Тырнове 16 июля 1922 г. болгарские жандармы напали на юнкеров Сергиевского артиллерийского училища. В результате нападения юнкер Лобода был убит, а еще 4 ранены[69].

К лету 1923 г. средства, внесенные командованием Русской армии на содержание своих частей в Болгарии, стали заканчиваться, что привело к серьезным финансовым проблемам среди эмигрантов. Вместе с тем советское представительство в Болгарии усилило работу по разложению армейских частей, в ней также участвовали члены болгарской Коммунистической партии и Союза возвращения на Родину (Совнарод). Филиалы Совнарода стали открываться поблизости от мест размещения армейских частей. Всего было образовано 65 местных групп Совнарода, которые вовлекли в свои ряды около 8500 беженцев[70]. Деятельность просоветских организаций начала приносить первые ощутимые плоды к середине 1923 г. С помощью миссии Советского Красного Креста из Болгарии в Советскую Россию было репатриировано более 11 000 человек (включая гражданских беженцев), что составляло около 25 % от всех ранее прибывших[71]. По другим данным, вернулось около 14 000 человек (с гражданскими), из которых 70 % принадлежали к казачеству[72]. Показателем глубокого проникновения Совнарода в части армии может служить информация по Корниловскому полку в Болгарии за 1923 г.: за принадлежность к союзу было исключено 46 человек (из них 14 офицеры)[73].

9 июня 1923 г. в Болгарии произошел государственный переворот. Левое правительство Александра Стамболийского было свергнуто, и новым премьер-министром Болгарии стал Александр Цанков из организации «Народный сговор». Правительство Цанкова проводило правоконсервативную политику и перестало заигрывать с Советской Россией. Теперь настали трудные дни для Совнарода. Положение военных контингентов заметно улучшилось. Русские в перевороте не участвовали. После смены власти начальник Галлиполийской группы в Болгарии генерал-лейтенант И. А. Ронжин в своем распоряжении № 4244/з от 27 июня 1923 г. отмечал:

«Сейчас, по получении донесений из всех пунктов расположения наших частей, выяснилось, что во время происшедшей в ночь на 8 сего июня смены болгарской власти все, от старших начальников до самых младших чинов, остались нейтральными и никакого участия в этом деле не принимали.

С искренним удовлетворением я констатирую этот факт, как высокий показатель дисциплинированности и сознания долга перед страной, оказавшей нам братское гостеприимство в тяжелые годы нашей жизни»[74].

В сентябре 1923 г. коммунисты Болгарии и сторонники свергнутого правительства подняли вооруженный мятеж. Командование небольшой болгарской армии в частном порядке обратилось за помощью к русским контингентам, и в некоторых районах рабочие партии участвовали в усмирении восстания.

В ходе мятежа пострадало некоторое число русских эмигрантов. Бумаги о том командованию подали 23 человека, подхорунжий М. Малахов был ранен в г. Пловдиве, в результате ранения у него была ампутирована правая рука. В Стара-Загоре были убиты сотник Л. И. Елансков и старший урядник Г. И. Борохвостов, подхорунжий В. К. Усов и казак А. М. Лащилин ранены, у остальных были похищены вещи[75].

В августе 1923 г. генерал П. Н. Врангель приказами № 72 и 73 назначил начальников по Галлиполийской группе в Болгарии. Начальником штаба группы стал Генерального штаба полковник А. В. Алатырцев, суд чести возглавил поручик Посланский, 1-ю Галлиполийскую роту – полковник Е. А. Чевати, а 2-ю роту – Генерального штаба полковник Н. А. Петров[76]. 1-я рота была создана в сентябре 1923 г. из чинов штаба и команд 1-го армейского корпуса, не получивших должностей в управление группы, 2-я рота формировалась с 1 октября 1923 г. из штаба 1-й пехотной дивизии и ее команд. Роты приняли имущество от указанных штабов[77].

Довольно большая концентрация воинских контингентов в Болгарии осложняла трудоустройство. По окончании полевых работ многие эмигранты постарались покинуть Болгарию и перебраться в страны, где была возможность получить постоянную работу или поступить на учебу. Так, к концу 1923 г. из Галлиполийской группы в Ловече убыло в разные страны 111 человек, из них: в Королевство СХС – 51, Францию – 27, Германию – 9, Чехословакию – 6, Турцию – 5, Румынию – 4, Эстонию – 3, в Грецию, Польшу, Финляндию по 2 человека, в Северную Америку – Примерно также обстояло дело и в Станимаке – во Францию только за один месяц уехало 40 человек[78].

Средняя заработная плата русских эмигрантов в Болгарии в 1923–1924 гг. держалась на уровне 60–80 левов в день. Командование Русской армии предпринимало меры для субсидирования пенсионеров, инвалидов, нетрудоспособных и членов семей военнослужащих. С 1 сентября 1923 г. эти выплаты в Болгарии составляли: 610 и 360 левов пенсионерам, в зависимости от категории; инвалиды 1-го разряда (100 % потеря трудоспособности) – 310 левов, инвалиды с потерей трудоспособности 75–99 % – 360 левов, нетрудоспособные – 250 левов, члены семей – 150 левов.

Недостаток работы существенно осложнял компактное расположение частей. Нередко солдатам и офицерам приходилось покидать часть для поиска заработка, а уход из части почти всегда приводил к полной или частичной утери связи с командованием. Для устранения этих проблем Главнокомандующий Русской армией генерал Врангель приказом № 86 от 1 октября 1923 г. установил:

«Ввиду сосредоточения чинов армии по различного рода работам, удаленным от мест расположения кадровых частей, приказываю:

В местах сосредоточения значительного числа воинских чинов одной и той же части командирам этих частей назначать начальников рабочих партий, коим именоваться: «Начальник рабочей партии такого то полка на мине «Перник», «Начальник рабочей партии такового то артиллерийского дивизиона в гор. Софии и т. п.».

Для удобства управления рабочими партиями большой численности установить в них внутренние подразделения, соответственно ротам (эскадронам, сотням), взводам и т. д.

Дисциплинарную власть, присваиваемую начальникам рабочих партий, приравнять к таковой для батальонных и ротных командиров, если начальник партии штаб или обер-офицер, и взводных, – если начальником является солдат.

В местах сосредоточения воинских чинов разных частей одной и той же дивизии, кроме начальников, указанных в пункте 1, должен быть кроме того назначаем и общий начальник, с сопутствующими обязанностями и дисциплинарной властью, коему именоваться «начальник рабочих партий такой то дивизии в таком то пункте»[79].

В некоторых местах расположения русских партий военнослужащие оставляли мемориальные камни. Например, в городе Шумен силами технического батальона в 1923 г. был построен памятник русским воинам 1877–1878 гг.[80]

Жизнь Общества галлиполийцев в разных странах шла своим чередом. Отделения общества в разных странах достаточно тесно взаимодействовали. Известно, что большие партии знаков для Франции и КСХС изготавливались в Праге при посредничестве местных галлиполийцев[81]. Цена за 100 знаков составляла 500 чешских крон.

Первая версия устава Галлиполийского землячества в Праге была подготовлена в 1923 г. Целью землячества являлась «академическая и экономическая взаимопомощь». Действительными членами землячества могли быть лица, бывшие в Галлиполи, а также на Лемносе, в Бизерте, Чаталдже, Кабадже и Константинополе. В последнем случае действительными членами могли быть лишь лица, имеющие право на черный крест и находившиеся в Константинополе из-за ранений или болезни. Почетными членами могли быть лица, избранные на общих собраниях, как оказавшие особые заслуги землячеству. Ежемесячный членский взнос устанавливался в 2 чешские кроны. В поздней версии устава организация была названа Обществом русских студентов и профессоров «Галлиполийское землячество»[82].

Несмотря на наметившееся бегство офицеров из Германии, самыми многочисленными организациями в этой стране по состоянию на 17 апреля 1923 г. оставались Союз взаимопомощи офицеров бывших российских армии и флота в Германии – 683 человека, председатель союза – генерал-майор военно-судебного ведомства фон С. Н. Шульман[83]. Товарищ председателя, секретарь и казначей не менялись. В правление входили генерал-майор Г. Г. фон Тимрот, флота генерал-майор Г. Н. Папа-Федоров, полковники М. Н. Купчинский, А. А. фон Гоерц, Т.П. Гаусман и А. М. Кутько.

Союз увечных воинов насчитывал 320 членов. Председателем союза был полковник барон К. П. Рауш фон Траубенберг (затем с марта 1925 г. подполковник А. Ф. Мучкин), товарищем председателя – Генерального штаба генерал-майор Н. И. Глобачев. В правление союза входили подполковник Б. П. Ашехманов, капитан В. М. Яковлев и поручик Тисс, в ревизионную комиссию – генерал-лейтенант А. М. Валуев, генерал-майор Ф. Е. Арцишевский, полковник В. И. Стадницкий-Календо. Правление союза располагалось в Берлине, функционировали отделения в Баден-Бадене (полковник барон С. К. Фелейзен) и Висбадене (полковник В. В. Плышевский). Отделы союза возглавляли: помощь обувью и помощь одеждой – подполковник С. К. Наместник, Комитет помощи детям (госпожа фон Пейнер), общежитие для тяжело увечных (госпожа М. Г. фон Эбелинг), помощь студентам-инвалидам – в ведении студенческой комиссии, столовая (три секции) – генерал-майор Н. Н. Кречетов, табачная фабрика – инженер Корни.

В ноябре 1924 г. в Германию с ознакомительным визитом прибыл генерал П. Н. Врангель. На берлинском вокзале 12 ноября 1924 г. его встречал начальник II отдела А. А. фон Лампе. На все время визита к Врангелю была определена охрана от Русского студенческого союза – Липницкий, В. К. Вебер, В. С. Левашов, Лепп, И. К. Смолич, Г. Е. Рещиков, В. Г. Новицкий. Выделенную охрану курировал полковник М. М. Богацевич[84]. Вечером на квартире фон Лампе генералу Врангелю были представлены председатели основных офицерских союзов – Г. Н. Папа-Федоров, А. И. Березовский, П. А. Новопашенный, генерал от инфантерии П. А. Роде и полковник А. А. фон Гагман. После представления офицеров и доклада фон Лампе главнокомандующий отбыл на ужин к своим бывшим однополчанам-конногвардейцам.

16 ноября было созвано совместное заседание всех правлений офицерских союзов. Перед собравшимися выступил генерал Врангель. Понимая всю сложность положения отдела (преобладание в Германии офицеров-северозападников), генерал особо подчеркнул, «что Русская армия является единой, что нет более Северной и Южной, Северо-Западной и Восточной, нет особой «армии Врангеля» или «армии Юденича», что все Белые армии были по духу одной Русской национальной армией, во главе которой ныне стоит облеченный доверием Верховного Вождя В. К. Н. Н. (великого князя Николая Николаевича. – К. С.)»[85].

Пребывание Врангеля в Германии продлилось пять дней. В ходе визита генерал подробно ознакомился с жизнью II отдела и дал высокую оценку деятельности генерала фон Лампе в качестве его начальника. Между тем отношения Врангеля с великим князем опять стали портиться, при этом Николай Николаевич стал выделять генерала А. П. Кутепова, назначенного ответственным за проведение работы в Советской России. В окружении великого князя и Кутепова обсуждали Врангеля и лояльных ему людей. Близкие к Кутепову люди острили: «…немцы поделили между собой Европу: фон Лампе – Германию и до Эстонии, фон Хольмсен – Францию и Бельгию, над ними фон Миллер, а еще над всеми фон Врангель»[86].

11 декабря 1924 г. было образовано совещание при начальнике отдела. В его состав вошли председатели воинских союзов в Германии – флота генерал-майор Г. Н. Папа-Федоров, Генерального штаба генерал-лейтенант А. И. Березовский, Генерального штаба генерал-майор Н. И. Глобачев, капитан 1-го ранга П. А. Новопашенный, секретарем совещания был назначен полковник фон Гагман. Также в состав совещания были назначены офицеры из Венгрии – председатель Союза русских офицеров в королевстве Венгрия полковник Л. Н. Соколов, председатель Общества галлиполийцев в Венгрии полковник Жуковский-Волынский и вице-председатель Союза русских офицеров в королевстве Венгрия полковник Э. Ф. Кариус[87].

Союзы в Германии в декабре 1924 г. представляли собой следующую картину. Самым многочисленным был Союз взаимопомощи офицеров бывших российских армии и флота в Германии. Его председателем был флота генерал-майор Г. Н. Папа-Федоров, вице-председателями – генерал-майоры Н. А. Елагин и фон Лампе. Союз увечных воинов – председатель Генерального штаба генерал-майор Н. И. Глобачев. При союзе имелось общежитие, расположенное на территории православного кладбища в Тегеле. Еще одним сплоченным сообществом был Союз взаимопомощи служивших в российском флоте – председатель капитан 1-го ранга П. А. Новопашенный, почетный председатель – вице-адмирал А. Г. Нидермиллер. Некоторые союзы прекратили свое существование, как, например, Союз офицеров Рейнской провинции, другие так и не смогли выбраться из зачаточного состояния. Кроме того, членство в союзах сопровождалось неким дуализмом – все члены Союза русских офицеров Генерального штаба в Германии одновременно состояли в Союзе взаимопомощи офицеров бывших российских армии и флота в Германии; флота генерал-майор Г. Н. Папа-Федоров, председательствовавший в вышеуказанном союзе, одновременно являлся председателем суда чести в Союзе взаимопомощи служивших в российском флоте.

Офицерские союзы предпринимали постоянные попытки более глубокой интеграции в немецкое общество, но этого удалось достичь лишь в части контактов с немецкими военными. Причем взаимопонимание было достигнуто не только на почве антибольшевизма, но и на уважении к армии противника по Первой мировой войне. Союз увечных воинов ежегодно проводил памятные мероприятия, на которых обязательно присутствовали члены Союза немецких инвалидов. Вместе с тем деятельность других союзов взаимопомощи внушала подозрения служащим немецкой полиции – они требовали протоколы собраний либо разрешения присутствовать на собраниях[88].

На территории Польши в начале 1923 г. находились следующее антисоветские формирования – 1060 белогвардейцев в лагере Стржалково, 2282 петлюровца в лагерях Щипёрно и Калиш, на работах вне лагерей (рабочие артели) около 5000 человек. В бандитских отрядах согласно обзору разведотдела штаба РККА состояло 1135 человек, также отдельно была учтена группа из 650 балаховцев, находящихся на работах в Сарнах[89].

1 сентября 1923 г. в лагере Стржалково были организованы ремесленные артели, но уже 25 октября поляки перестали направлять в лагерь продовольствие, какое-то время там можно было купить фасоль и хлеб. Вскоре и бараки в лагере стали непригодными для жилья.

К концу 1923 г. главным занятием интернированных военнослужащих в лагерях стала вышивка по заказу англо-американских организаций. Интересный факт об этом сообщает Т. М. Симонова: «Одним из лучших вышивальщиков был некий «царский генерал», получивший психическое расстройство от всего пережитого в Польше»[90].

Наконец в 1924 г. начался выезд русских эмигрантов на работы во Францию. Во второй половине 1924 г. в Польше грянул экономический кризис, как следствие усилилась безработица и цены на продукты выросли в 5 раз. Большое число русских военнослужащих потеряло работу. Из сохранивших работу можно отметить русскую группу из 500 человек на лесопилке в Беловежской Пуще. Условия труда этой группы были наитруднейшими, без всякого обеспечения больных и калек. На Волыни около 60 солдат и офицеров устроились на железнодорожные работы в Олыке, 25 человек работали в районе Дубна. В канун юбилея Первой мировой войны, летом 1924 г., генерал-майор В. В. Мирович пытался организовать Союз взаимопомощи офицеров-участников войны, но поляки не разрешили создание организации. После признания Польшей СССР 28 октября 1924 г. русские артели стали распадаться, а большинство артельщиков постарались выбраться во Францию.

В Польше, как и в других европейских странах, перед русскими военнослужащими наиболее остро стояла проблема трудоустройства. Наметившийся переезд бывших военнослужащих Русской армии на работы с Балкан во Францию вызвал в Польше живой интерес. Генерал-майор Я. Д. Юзефович писал в отчете командованию армии: «Русские контингенты в Польше взволнованы возможностью переселиться во Францию, т. к. от партии, отправившейся ‹из Польши› туда в феврале[91], были получены восторженные письма о жизни там. После полуподневольного полуголодного существования в Польше возможность обеспечить себе пропитание кажется уже счастьем»[92]. Подобная информация встречается и в донесении военного представителя генерала П. Н. Врангеля в Польше генерал-лейтенанта П. С. Махрова: «Не будет преувеличением сказать, что, если бы вдруг последовало разрешение на въезд русских военных в любую страну и особенно во Францию, то уехали бы все. Настолько отвратительные условия жизни и плохие отношения поляков к русским вообще; причем трудно предположить, чтобы положение изменилось к лучшему в ближайшем будущем»[93].

27 апреля 1924 г. во Францию из Польши отправилась 2-я партия в составе 143 человек[94]. Некоторые из уехавших были вынуждены оставить в Польше свои семьи, так как стоимость переезда для членов семей составляла 200 французских франков с человека. Следующая группа отбыла во Францию в мае 1924 г., в ее рядах было около 130 человек. Известно, что еще две партии отправились во Францию 5 июля и 4 августа 1924 г. Всего же за 1924 г. из Польши во Францию выехало 705 интернированных русских белогвардейцев и 155 членов их семей[95].

В июле в Данциге закрылось общежитие Красного Креста и 19 членов местного союза оказались на улице и без работы. Это совпало с ухудшением обстановки на рынке труда в городе и сокращением русских рабочих. Большая часть группы данцигского союза в Пинске смогла поступить в качестве музыкантов в состав 9-го полка стрелков конных в Граеве, некоторые остались в Пинске, а другие перебрались во Влодаве. Все члены двух последних групп (кроме одного человека) также устроились в оркестры войсковых частей. В это же время произошли изменения и в руководстве данцигского союза – теперь его возглавил генерал-майор В. Н. Лебедев.

Помимо оркестров лишь крайне незначительному числу офицеров из русских воинских контингентов удалось поступить на службу в польскую армию или флот, наиболее удачно устроился С. Н. Булак-Балахович, ставший генералом резерва польской армии и получивший от правительства концессии в Беловежье. Несколько русских офицеров было принято на службу в качестве агентов II отдела польского Генерального штаба с окладом в 500 франков ежемесячно[96].

Главным инструментом связи командования Русской армии с воинскими союзами была переписка. Командование направляло председателям союзов приказы и различные циркуляры, в ответ поступали рапорта и отчеты. Из Польши часто приходили документы, в которых обнаруживается желание председателей союзов показать стремительный рост своих организаций: «Идут переговоры с полковником Тибуре[97] об открытии отдела в Богородичнах[98] под Станиславовом (Галиция)»[99] или еще более фантастические сведения: «Особенно деятельную работу по организации военнослужащих ведет на Волыни представитель отдела Союза в Дубно Генерального штаба генерал-майор Велиховский[100]. Ему удалось восстановить кадры 32-й пехотной дивизии[101], за исключением 128-го Старосельского[102] полка, штаб-квартира коего была в Изяславе, находящемся сейчас на территории советской России, ‹3›2-й пехотной дивизии, в которых он полагает возможным уже сейчас собрать до 170 офицеров»[103]. Сопоставляя эти данные с более поздними отчетами генерала П. С. Махрова, можно прийти к выводу об умышленном преувеличении результатов свой деятельности рядом руководителей воинских союзов на территории Польши.

Политические пристрастия военной эмиграции в Польше были разнообразны. Наиболее многочисленными были сторонники Врангеля, Савинкова и Булак-Балаховича, называемые по фамилиям вождей – «врангелевцы», «савинковцы» и «балаховцы». Создание монархического Корпуса императорской армии и флота, равно как и объявление Кирилла Владимировича императором всероссийским, широкого отклика в Польше не встретило, хотя генерал-лейтенант П. В. Глазенап пытался распространить влияние кирилловцев среди офицеров.

Уже с середины 1923 г. польские чиновники планировали провести полную ликвидацию лагерей интернированных военнослужащих белых армий. Изменение статусов лагерей и различные ухищрения эмигрантских организаций, на какой-то срок продлили агонию лагерей, лагерь Стржалково был преобразован в «промышленный городок», но дни его были сочтены. В наиболее крупном лагере в Стржалкове лихорадочно искали пути выхода из кризиса – вывезти всех обитателей во Францию было невозможно, и людям приходилось искать места в опостылевшей Польше. Планировалось всю группу из лагеря переселить в пустующие казармы в городе Быдгощь, но польские власти не согласовали переезд.

Еще более удручающее положение сложилось в многочисленных рабочих артелях в Беловежской Пуще (800 человек по состоянию на 15 мая и 500 человек к 1 августа 1924 г.), которые состояли преимущественно из казаков, хотя и процент офицеров в них был заметен. Все артели в этом районе работали на лесозаготовках с минимальной оплатой труда – 3 млн польских марок в день (при своем обеспечение), что составляло ⅓ доллара. Работники жили в лесных бараках, не имели теплой одежды. Тяжесть работы и неблагоприятные погодные условия отражались на здоровье рабочих.

На Волыни около 100 интернированных получили вид на жительство и смогли устроиться на работы: 60 человек на постройку узкоколейной железной дороги Ровно – Луцк, 25 трудоустроились в Дубно, а еще 10 выехали во Францию[104].

1 августа 1924 г. чины союзов в Польше отметили 10-летие со дня начала Великой войны: «В Данциге был отмечен панихидой на могилах русских солдат. Накануне Генерального штаба полковником ‹К. З.› Ахаткиным был сделан доклад, в котором был очерчен общий ход войны. В отделах ‹данцигского союза›, где это по местным условиям оказалось возможным, были отслужены панихиды»[105].

В ходе постепенного преобразования частей Русской армии в союзы и общества командование приняло решение создать общеевропейскую организацию. В июле 1924 г. предполагалось образовать Русский обще-офицерский союз с отделами:

Западно-Европейский отдел – центр управления Париж, офицерские общества и союзы Франции, Италии, Бельгии, Дании, Англии;

Средне-Европейский отдел – центр управления Берлин, офицерские общества и союзы Венгрии и Германии;

Прибалтийский отдел – центр управления Данциг, офицерские общества и союзы Польши, Финляндии, Латвии и Литвы;

Балканский отдел – центр управления Белград, офицерские общества и союзы Королевства СХС, Греции, Турции, Болгарии[106].

1 сентября 1924 г. приказом № 35 Главнокомандующий Русской армией П. Н. Врангель образовал Русский обще-воинский союз (РОВС). В его составе было образовано пять отделов, во главе каждого находился председатель (с 31.07.1925 г. – начальник). В состав III отдела союза вошли воинские общества, союзы и группы, расположенные на территории Польши, Данцига, Литвы, Эстонии и Латвии. Интересно заметить, что III отдел был подчинен непосредственно генерал-лейтенанту Е. К. Миллеру. Тем же днем было объявлено временное положение о РОВСе и приказ № В соответствии с этим русский военный представитель в Польше генерал-лейтенант П. С. Махров (в должности с 16.06.1920 г.) назначался на тот же пост в Эстонии, Литве, Латвии[107] и объявлялся председателем III отдела[108].

В задачи председателей отделов входили регистрация и сплочение бывших военнослужащих на подведомственной территории, координация и контроль работы союзов, доклады председателю РОВСа и оглашение его приказов, представление союза в официальных инстанциях на своей территории, помощь подопечным при выезде из страны, сбор разведывательных данных о Советской России.

К октябрю 1924 г. руководство РОВС рассчитывало на скорое вступление в организацию Союза взаимопомощи офицеров бывших Российских армии и флота в Данциге (с отделами в различных населенных пунктах Польши) генерал-майора В. Н. Лебедева и Союза взаимопомощи офицеров участников войны в Польше генерал-майора В. В. Мировича[109]. Невозможность зарегистрировать организации и относительно свободное положение союза в Данциге заставило руководство РОВС предлагать офицерам в Польше записываться в состав данцигского союза, при этом союз тоже так и не был зарегистрирован польскими властями.

В своем рапорте за сентябрь 1924 г. председатель отдела сообщал в РОВС: «Тяжелые условия жизни в Польше по-прежнему побуждают стремиться уехать во Францию. За октябрь месяц уехало очень небольшое число не свыше 30 человек, но удалось отправить 26 семейств членов союза, благодаря материальной помощи, оказанной ссудой генерала Миллера»[110]. Этим же рапортом докладывалось о положении на местах: группа в Скаржинском, изготавливавшая снаряжение для польской армии, потеряла эту работу и была выставлена из бараков польскими властями; в Стржалково началась процедура закрытия лагеря; у группы (60 человек) в Озерах, работавшей на лесозаготовках, начались затруднения с получением зарплаты; члены данцигского союза (49 человек) два месяца работали грузчиками в порту, воспользовавшись забастовкой портовых рабочих.

В рапорте также приводилась общая информация по отделу и его схема. В последующем рапорте докладывалось о том, что по состоянию на 1 ноября в отделе отдела было зарегистрировано 600 человек[111]. Приведенная Махровым информация, несомненно, является завышенной. Эта же цифра фигурировала в рапорте от 20 декабря 1924 г., при этом уточнялось, что уже 50 % из них предоставили свои анкеты. Далее Махров сообщал: «Число лиц, зарегистрированных в артелях, и отдельных лиц до 2500 человек, только в Польше. Еще примерно столько же у Булак-Балаховича в артелях в Беловежье»[112].

В составе отдела генерал-майор Махров по состоянию на 22 ноября 1924 г. числил:

– в Данциге:

1) Управление председателя III отдела – генерал-лейтенант П. С. Махров.

2) Союз взаимопомощи офицеров бывших российских армии и флота в Данциге

– в Польше:

1) группа генерал-майора М. Н. Волховского – Дубно;

2) группа генерал-майора В. В. Мировича – Грудзендз;

3) группа полковника И. Г. Хухаева – Стржалково;

4) группа полковника В. В. Гофмана – Вильно;

5) группа полковника Д. А. Данишевского – Домбровице;

6) группа полковника А. Н. Кручерова – Ковель;

7) группа есаула А. А. Мельникова – Волковыск;

8) группа полковника графа А. Р. Тышкевича – Владимир-Волынский;

9) группа полковника Н. В. Эльберта – Луцк;

10) группа полковника В. С. Бурмистрова – Острог на Виле;

11) группа полковника А. Н. Табуре – Богородчаны;

12) группа прапорщика Д. С. Шабельского – Граево.

– В лимитрофных государствах:

группа подполковника И. В. Протопопова – Ковно;

группа поручика Хребтова – Двинск;

группа поручика Г. Ермолаева – Коппель;

группа поручика Н. М. Рогожина-Иванова – Ревель;

группа подпоручика Блак-Билаковского[113] – Юрьев.

Отдельным списком по отделу проходили смешанные рабочие артели и казачьи станицы в Польше, считающие себя в составе Русской армии, но не вошедшие в союзы:

1) полковника Щербаковича[114] – Скальмержицы;

2) полковника Е. Н. Угрюмова – Варшава;

3) полковника В. С. Бурмистрова – Острог;

4) поручика Буслова – Тухола;

5) поручика Зюкова – станция Рось;

6) военного чиновника А. Баранова – станция Мосты;

7) чиновника военного времени Штрауса – Озеры;

8) подполковника В. А. Меньшикова – Познань;

9) полковника В. (?) Жизневского – Конске;

10) хорунжего Полухина – станция Мосты;

11) фельдфебеля В.(?) Мартинцева – Пружково;

12) полковника Д. А. Данишевского – Домбровице;

13) есаула А. А. Мельникова – Волковыск;

14) полковника А. Н. Кручерова – Ковель;

15) полковника графа А. Р. Тышкевича – Владимир Волынский;

16) полковника Н. В. Эльберта – Луцк[115].

Сопоставление списков позволяет выявить, что некоторые группы учтены дважды: и как группы (союзы), и как рабочие артели. Причина этого в документах РОВСа не отражена.

Королевство СХС продолжало входить в тройку лидеров по числу русских военных эмигрантов. Как и прежде, чины кавалерийской дивизии Русской армии служили в финансовой страже (таможня) на северной и западной границах и в пограничной страже на южной границе Королевства СХС. В августе 1923 г. на службе в пограничной страже находилось 4472 эмигрантов[116]. Из русских были сформированы четы (роты) с сербскими командирами, русские офицеры были при четах в качестве советников (референтов). За старшими русскими командирами (всего 21 человек) в пограничной страже было оставлено право носить русскую военную форму и награды. Русские старшие офицеры в финансовой страже на службе должны были носить сербскую униформу. Остальные офицеры несли службу в качестве унтер-офицеров. При поступлении на службу с эмигрантами заключался годовой контракт, и они принимали присягу на верность королю СХС. Служба была сопряжена с трудностями (отсутствие казарм и скудность питания) и опасностями (вооруженные контрабандисты). Жалованье солдат в пограничной страже составляло 700 динаров, унтер-офицеров – 850, офицеров – 1000 динаров. Эмигранты в финансовой страже получали лишь 600 динаров.

Кубанская казачья дивизия была распределена на работы тремя группами. В районе города Вране кубанцы завершали постройку шоссе. Работники проживали в землянках и на частных квартирах. Суточная зарплата колебалась в районе 30 динаров. В районе Белграда казаки заканчивали постройку железной дороги. Проживали рабочие в бараках и на частных квартирах. Дневной заработок также составлял около 30 динаров. В случае сдельного расчета была возможность заработать в месяц более 1000 динаров. В районе городов Ормож – Лютомер (Словения) рабочие при сдельном расчете получали 1400 динаров. По мере готовности белградской железной дороги в район Орможа – Лютомера начали перебираться белградские рабочие. Силами рабочей партии издавался информационный бюллетень «Кубанец». В этом же районе трудились чины гвардейской Донской бригады (Лейб-гвардии Казачий и Атаманский полки, в эмиграции сведены в дивизионы), ранее работавшие в Старой Сербии. Другая группа бригады работала на постройке дорог в районе города Бихач (Босния). Средний дневной заработок в Боснии составлял 40 динаров[117].

Технические части, а также прибывшие в мае 1923 г. «последние галлиполийцы» были заняты на разнообразных работах. Из 1300 прибывших галлиполийцев 300 были сразу отправлены в Венгрию, а 100 студентов – в Чехословакию.

В 1923 г. Главное командование продолжало выплачивать субсидии эмигрантам. С 1 сентября 1923 г. их размер в Королевстве СХС составлял: 500 и 350 динаров пенсионерам, в зависимости от категории; инвалиды 1-го разряда (100 % потеря трудоспособности) – 500 динаров, инвалиды с потерей трудоспособности 75–99 % – 350 динаров, нетрудоспособные – 250 динаров, члены семей – 100 динаров. В Королевстве СХС и Болгарии субсидиями пользовалось 25 пенсионеров, 800 инвалидов и нетрудоспособных, 2000 членов семей[118].

В Бизерте численность Русской эскадры сильно сократилась, к январю 1923 г. в ее составе осталось лишь 387 человек (96 офицеров и 191 матрос и унтер-офицер)[119]. Более 3000 человек выехало на работы во Францию, еще около 1500 перешло на положение беженцев и осталось на работах в Тунисе. Несмотря ни на что, в типографии Морского корпуса продолжалось издание «Морского сборника». Французы все сильнее вмешивались в жизнь эскадры: требовали сокращения штатов и реквизировали корабли. 1 января 1923 г. в связи с требованием французов распустить Морской корпус последний был переименован в Сиротский дом. С 1 апреля 1923 г. штат эскадры уменьшился до 274 человек. В тяжелейших условиях командование эскадры продолжало бороться за ее существование, но наметившееся советско-французское сближение должно было рано или поздно прекратить это.

В ряде стран, несмотря на приезд большого числа бывших военнослужащих, офицерские организации находились в зачаточном состоянии. В Чехословакии с 1919 г. существовал Союз русских офицеров, но активизация русской жизни началась лишь по приезде студентов-галлиполийцев. В 1923 г. в Чехословакию также прибыло 1000 донских казаков с Балкан, все они были определены на земледельческие работы и вскоре образовали казачьи станицы[120]. Тогда же на работы в Грецию отправилось 3000 донцов и кубанцев.

В Великобритании, Италии, Дании и Норвегии существовали небольшие русские общины. В Лондоне был организован Союз офицеров. В Риме продолжал существовать небольшой Союз взаимопомощи русских офицеров во главе с капитаном 1-го ранга Деном. В Копенгагене существовал Офицерский союз взаимопомощи под руководством генерал-майора С. Н. Потоцкого, не проявлявший особой активности. В Норвегии к концу 1922 г. находилось лишь 100 русских эмигрантов, из них военнослужащими были 28 офицеров (от прапорщика до генерала), 2 унтер-офицера и рядовой[121]. Как и везде, в Норвегии были серьезные проблемы с трудоустройством эмигрантов, усугублявшиеся незнанием норвежского языка. Поэтому бывшие военнослужащие брались за любую работу: так, генерал-лейтенант М. Ф. Квецинский (бывший начальник штаба главнокомандующего Северным фронтом) до своей смерти работал на пивном заводе в Лиллехаммере.

В Бельгии имелась небольшая русская диаспора. В Брюсселе существовали два одноименных союза офицеров, одним руководил генерал Махов, другим – генерал-майор Р. В. Споров. Также был организован отдел Галлиполийского общества во главе с пожилым полковником Худорожковым. В Льеже имелись Союз офицеров и небольшая группа галлиполийцев. С помощью Натальи Лавровны Корниловой в Бельгию на работы прибыло 75 корниловцев. Из них 25 устроились работать на шахты в Монтенье. Директор шахт г-н Шлосс, приветствуя прибывших, заявил, «что они будут рабочими только во время работы в шахтах, в остальное же время они для него русские офицеры и лучшие друзья»[122]. Из-за благоприятного отношения управляющего русским был предоставлен отдельный трехэтажный дом с кухней и столовой на первом этаже. Каждый прибывший получил пружинную кровать с матрацем, подушку, 2 простыни, 2 одеяла. В доме была отдельная умывальная комната с горячей водой и отдельная комната для больных. Работникам было выдано 2 рабочих костюма, 2 пары белья, 2 полотенца и ботинки. За форменную одежду удерживалось 10 франков в неделю. Работа была разнообразная, в 3 смены (1 ночная), на глубине 850 м. На поверхности имелись душ и раздевалка. Заработная плата была 20 франков в день.

Нам известно меню русского рабочего на шахте Монтенье: утром – кружка кофе с молоком и бутерброд (белый хлеб с маслом), бралось в шахту – 2 литра кофе и 4 бутерброда с маслом. Обед – два мясных блюда и пиво. Ужин из 2 блюд. За это питание вычиталось 7,5 франка в день. Основной проблемой для прибывших было плохое знание французского языка.

В ноябре 1924 г. наиболее крупные группы корниловцев на территории Бельгии находились в городах Монтенье – 46 человек и в Лувьере – 32 человека[123].

К январю 1925 г., по данным французского МВД, в стране находилось 2 854 214 иностранцев, из них русских – 91 500 человек[124]. К сожалению, удельный вес военных среди них нам неизвестен.

Несмотря на усилия руководства РОВСа, направленные на адаптацию солдат и офицеров к гражданской жизни, значительное число рядовых участников Гражданской войны так и не смогли найти себя в мирной жизни. Путь этих людей лежал во французский Иностранный легион. Еще в лагерях французы побуждали русских солдат и офицеров вступать в легион, пользуясь при этом незнанием беженцев об атмосфере, царящей в подразделении. Несмотря на то что условия службы в легионе были невыносимы, русских в нем служило достаточно много. Один из современников писал о службе в легионе: «…не страх голода и холода толкал их туда. Голода и холода русский офицер не боялся. Но зато он боялся нищеты и «дна». Голод и холод в рядах полка, в траншеях и походах его не страшили, голод и холод на дне, среди человеческих подонков его ужасали»[125].

Вербовка в легион происходила в Турции и в различных европейских странах, где существовали вербовочные пункты. В зависимости от места вступления новобранцы попадали в учебные или предварительные лагеря. По данным за 1924 г., через подготовительную базу Иностранного легиона в Алжире прошло 3200 русских, причем 70 % из них составляли бывшие военнослужащие. Около 500 эмигрантов служили в 3-м полку Иностранного легиона, из них 10 % были чинами Русского экспедиционного корпуса и вступили в легион в 1918 г., 25 % из числа военных, оставивших Россию в 1919 г., 60 % были чинами Русской армии Врангеля, а 5 % попали в легион из немецкого плена или чисто случайно[126].

Еще в 1922 г. в Сайде был сформирован 1-й Иностранный кавалерийский полк. В момент основания в нем преобладали русские легионеры, ранее служившие в кавалерии Русской армии или в казачьих частях. Служба в легионе протекала в нечеловеческих условиях. Вербовщики обещали при вступлении в легион одно, а на деле было совсем другое. Один из русских эмигрантов писал: «Газеты купить не за что: 3 франка 75 сант. Едва хватает на мыло и марки, я даже хлеба не покупаю, хотя зачастую и голоден и временно, чтобы писать письма, отказываюсь от единственной радости, от табака»[127].

Доведенные до отчаяния русские легионеры очень страдали от недостатка газет и книг на русском языке. По этой причине многие вступали в переписку даже с незнакомцами, например один из легионеров, донской казак Кузьмичев, писал в Прагу своему бывшему соотечественнику: «Здравствуйте, далекий незнакомый соотечественник, господин Воеводин»[128]. В результате переписки эмигранты стали присылать легионерам книги и журналы на русском языке. Таким образом, сформировались русские библиотеки при 1, 2 и 3-м Иностранных полках, а также при 1-м Иностранном кавалерийском полку. Во 2-м Иностранном полку русские легионеры даже издавали свой журнал[129].

Завербовавшись в легион, новобранец попадал в предварительный лагерь. Обычный день легионера в лагере Серкиджи (Турция) начался с подъема в 7 утра. По свистку дневальные (т. н. gardes des baragues) из каждого барака отправлялись на кухню и получали черный кофе без сахара на товарищей по бараку. После чашки кофе звучал свисток и легионеры выбегали строиться на площадь перед бараками. После переклички сержант назначал группу легионеров на ту или иную работу по лагерю, а остальные распускались по баракам. В 11 дня дневальные получали на кухне обед в баках. На обед подавали жидкий суп – пол-литра жидкости с маленьким кусочком мяса. Прием пищи происходил в бараках. Один из бывших легионеров позже вспоминал: «Сытым после такого обеда едва ли мог бы быть и ребенок лет двенадцати»[130].

В 16 часов бывал полдник – вино (0,25 литра) и хлеб без ограничений. Если не было занятий, легионеры до ужина находились в бараках. В 18 часов был слабенький ужин, по калорийности он соответствовал обеду. Постоянное чувство голода заставляло русских новобранцев продавать ценные вещи, а затем и предметы униформы и снаряжения. Происходило это с различными ухищрениями, так как в день из барака в город отпускался лишь один легионер и лишь на период с 15 до 20 часов. На вырученные деньги покупались те или иные продукты.

В 20 часов старшие по баракам рапортовали в канцелярии о наличии легионеров, в 21 час подавалась команда «отбой». Пребывание в предварительном лагере часто бывало невыносимо: грубость французских сержантов и офицеров, чуждая атмосфера, голод и грязь. В качестве жилья для новобранцев использовались бараки из гофрированного железа со сводчатыми куполообразными потолками, в то время как для хранения продуктов и казенных вещей использовались деревянные бараки. Содержание в предварительном лагере, как правило, длилось не дольше 2 месяцев, после чего новобранцы отправлялись в части легиона.

В частях легиона новобранцев ждал не менее «радушный» прием и атмосфера. Ряд правил внутреннего распорядка отличался от тех, что были в лагере. В сирийских гарнизонах день эмигранта-легионера начинался еще раньше: в летний период в 5 часов утра, в зимний – в 6.После сигнала «подъем» дневальные разносили кофе по бараку (кофе получался дневальными на кухне за 15 минут до подъема). Интересно заметить, что в момент разлива кофе легионеры могли находиться еще в постели! После кофе в барак являлся бригадир (соответствует ефрейтору в русской армии) и записывал больных на прием к врачу. В 5.15 или в 6.45 (в зависимости от времени года) звучал сигнал «строиться». Построение начиналось с переклички, затем легионерам раздавались таблетки хины. После принятия таблеток на свои рабочие места отпускали кузнецов, писарей, плотников, поваров и садовников, а также легионеров, записавшихся на прием к врачу. Затем сержанты назначали легионеров в рабочие партии. Нередко партии совершенно бесплатно выполняли работы для частных лиц или офицеров. Работы были самыми разнообразными: бывшим русским офицерам приходилось таскать тяжелейшие грузы или убирать отхожие места в городе… «Иногда после этого распределения оставалось для нужд эскадрона двадцать – тридцать человек, которые должны были вычистить и напоить пятьсот – шестьсот лошадей и мулов»[131].

В 11 часов начинался обед, после полудня наступало время отдыха – зимой до 14, летом – до 15 часов. После отдыха снова общее построение, перекличка, прием хины и опять распределение на работы. Скромный ужин раздавался в 18 часов, а затем наступало свободное время. Увольнительные в город выдавались до 21 часа, в праздничные дни и воскресенье увольнительное можно было взять до полуночи. В 21 час или полночь дежурный сержант проверял наличие личного состава и подавалась команда «отбой».

Более удачливые эмигранты тем временем выживали в Европе. Наиболее трудные условия на Европейском континенте были в Венгрии. После переезда 300 «последних галлиполийцев» в Венгрию на ее территории организовалось три военных эмигрантских организации – Союз офицеров, Общество галлиполийцев и Казачья станица. Наиболее крупное – Общество галлиполийцев, около 70 его членов во главе с полковником Лукиным жили в Будапеште в общежитии на этапе при русском военном представительстве. Также там проживало еще 15–20 офицеров различных белых армий. Данное помещение А. А. фон Лампе удалось получить у венгерского Министерства обороны, и на какое-то время о нем все забыли, и беженцы его активно использовали. По праздникам и субботам в общежитии собирались представители русской диаспоры, чтобы почитать газеты и пообщаться. При общежитии была открыта столовая для всех проживающих, образован заемно-вещественный капитал, планировалось открыть читальную комнату. Галлиполийцы создали свой хор под управлением капитана Кологривова, который по праздникам пел в русском храме в Будапеште[132].

Председателем Союза офицеров был Генерального штаба генерал-лейтенант Марушевский, бывший профессор Академии Генерального штаба (в Гражданскую помощник генерала Е. К. Миллера). При Союзе офицеров была организована сапожная мастерская, но через пару месяцев она была закрыта. Имелась амбулатория, устроенная Союзом офицеров и РОКК. Амбулаторию возглавляла светлейшая княгиня Волконская и врач технического полка 1-го Армейского корпуса Беловский.

Условия жизни в Венгрии были достаточно тяжелые, при месячном окладе в 70 000 форинтов один билет на трамвае стоил 2000 форинтов. Для оплаты расходов по содержанию общежития галлиполийцы были вынуждены сдавать внаем одну из комнат.

В 1923 г. Франция становится наиболее желанным местом обитания для эмигрантов. Условия работы во Франции были значительно лучше, чем в большинстве европейских стран. Это способствовало массовому переезду эмигрантов в эту страну. Близость Германии к Франции вскоре подтолкнула многих офицеров к переезду.

9 января 1924 г. Главнокомандующий Русской армией подписал приказ о переходе армии на трудовое положение[133]. Началась новая эпоха в жизни армии на чужбине.

Летом 1924 г. в сопредельной с КСХС Албании вспыхнули масштабные волнения, ставшие известными как Июньская революция. В результате премьер-министр Албании Ахмет-бей-Зогу бежал в КСХС. За короткое время в стране сменилось два правительства, и 17 июля 1924 г. к власти пришло либеральное правительство во главе с православным епископом Феофаном (в миру Фан Стилиан Ноли). Правительство Ноли провозгласило демократические преобразования и вскоре оказалось в изоляции. Единственной страной, начавшей сотрудничество с Ноли, стал Советский Союз. В сентябре 1924 г. в Албанию прибыла многочисленная миссия из Советской России во главе с А. А. Краковецким.

Тем временем Ахмет-бей обратился за военной помощью к королю СХС Александру I и Бенито Муссолини, но получил вежливый отказ. Тем не менее с молчаливого согласия властей КСХС на границе с Албанией стали собираться отряды сторонников Ахмет-бея. Их основу составляли зависимые от него албанские крестьяне. Кроме того, обладая значительным финансовым капиталом, Ахмет-бей решил воспользоваться услугами наемников. На территории Албании у беглого премьер-министра осталось достаточно много сторонников, но участие наемников в войне давало ему больше шансов на победу, так как албанские войска не имели боевого опыта и были плохо знакомы с пулеметами и артиллерией. Таким образом, наемники должны были стать основой армии Ахмет-бея. В качестве основных претендентов на участие в албанском походе рассматривались ветераны итальянской армии и русские эмигранты.

В конце 1924 г. Ахмет-бей связался с русским офицером А. М. Миклашевским, служившим в чине полковника в армии КСХС, и предложил ему организовать наемный отряд из русских эмигрантов. После недолгих сомнений Миклашевский согласился и занялся вербовкой эмигрантов в формируемый отряд, для чего Ахмет-бей передал ему крупную сумму денег в золотых монетах. Первый опыт вербовки был печальным – двое завербованных скрылись с деньгами, полученными в качестве аванса. Однако Миклашевский и ставший его помощником штабс-ротмистр Л. П. Сукачев смогли быстро навербовать людей. Сукачев позже так вспоминал об этом: «Средневековый колорит начинавшейся, казалось, фантастической (но оказавшейся вполне реальной) эпопеи был выдержан до конца: армия наемников, которой командовал потомок Александра Македонского (за которого выдавал себя Зогу), армия, оплачиваемая золотом (а не «керенками»), должна была привести к власти Ахмет-бея!»[134]

Формирование Русского отряда началось 10 декабря 1924 г. в город Дебар. Основу отряда составили бывшие военнослужащие кавалерии Русской армии, преимущественно солдаты и офицеры 9-го Киевского гусарского полка. Организация Русского отряда была закончена за пять дней, в его составе насчитывалось 102 человека[135]. Пятнадцать русских офицеров были утверждены в чинах албанской армии. Командиром отряда, в звании майора, стал сам А. М. Миклашевский, помощником командира отряда – капитан 1-го класса В. В. Берестовский, начальником штаба – капитан 1-го класса Н. А. Русинов, командиром батареи – капитан 1-го класса А. П. Барбович, начальником пулеметной команды – капитан 1-го класса К. К. Улагай. На вооружении отряда было четыре горных орудия и восемь итальянских пулеметов «фиат». У чинов отряда преобладала русская униформа.

16 декабря 1924 г. отряды Ахмет-бея перешли границу Албании. На следующий день в Албанию вступил Русский отряд, который вскоре занял район Резан – Брата – Клобуциста. Следующей боевой задачей стало взятие города Пешкопия. РО находился в центре боевых позиций сторонников Ахмет-бея. Ему было приказано атаковать противника и развить наступление от деревни Блато на Пешкопию и далее по шоссе Дебар – Пешкопия, имея целью взятие Пешкопии и уничтожение основных сил противника. Два орудия РО и два взвода пулеметной команды РО были приданы албанским отрядам для огневой поддержки. Утром 17 декабря отряды Ахмет-бея начали наступление. Противник оказывал сильное сопротивление, используя для обороны каждую складку местности, но пулеметы и батарея РО вынудили его очистить деревню Покести и отойти в район деревни Исмилет, а затем в район сел Сапко – Гроздани – Попмарза. В этом районе части Ноли попытались закрепиться, но умелые действия пулеметов и орудий РО вновь заставили албанцев отойти с большими потерями.

Преследуя отступающего противника, чины РО ворвались в Пешкопию. В казармах этого городка отрядом был окружен целый батальон албанцев. В полном составе он сдался русским наемникам. Хочется отметить, что именно мастерство русских офицеров и их выдержка сыграли основную роль в победе под Пешкопией. Утром 18 декабря в город прибыл сам Ахмет-бей, он принял парад своих войск, во главе которых шел Русский отряд. Командир РО Миклашевский доложил бею о разгроме врага. Наемники приветствовали Ахмет-бея русским «ура».

Победа у Пешкопии стала началом освобождения Албании от советского влияния. После этой победы на сторону Ахмет-бея стали переходить части албанской армии, ранее сражавшиеся за Фана Ноли. После перехода на сторону бея крупного отряда полковника Цена-бея Криузиу дорога на столицу Албании Тирану была открыта. 20 декабря 1924 г. чины РО начали наступление на Тирану.

Участие русских наемников в албанских событиях обрастало легендами. Так, Л. П. Сукачев вспоминал: «За это время репутация нашего отряда успела вырасти в какой-то сказочный миф. По-видимому, воскресли легенды времен Скобелева о непобедимости русского оружия, о могуществе русских войск. Словом, говорили, что с Ахмет-беем идет многотысячная русская армия. В результате такой «информации» враг отступал в панике: мы вообще больше не видели противника; иногда только проходили через вырытые, но брошенные окопы»[136]. К 23 декабря войска Ахмет-бея Зогу достигли перевала Гафа-Мурисес, простиравшегося неподалеку от албанской столицы. На этом перевале войска Ноли попытались оказать сопротивление отряду бея, но были опрокинуты фланговым ударом. 26 декабря 1924 г. в 14 часов Русский отряд вошел в Тирану. Правительство Ноли и его советские друзья бежали на четырех пароходах. Власть в стране перешла к Ахмет-бею. «Сознаюсь, что быть воином-освободителем мне нравилось…» – вспоминал позже Сукачев[137].

Ахмет-бей Зогу был искушенным политиком: вернув должность премьер-министра, он и не собирался останавливаться на достигнутом. 25 января 1925 г. при самом активном участии РО, проведшего в Тиране демонстрацию своей мощи, в Албании была провозглашена республика. Ахмет-бей Зогу стал первым албанским президентом. Будет нелишним отметить, что отряд ранее получил приказ начать обстрел учредительного собрания Албании, если вдруг возникнут сложности в избрании Ахмет-бея на президентство. Несмотря на решительную победу бея, РО еще долго не расформировывался. Чины РО, например пулеметная команда, участвовали в разоружении албанских горцев.

При создании РО его чины подписали трехмесячный контракт, после окончания которого срок службы чинов отряда несколько раз пролонгировался. Лишь спустя 18 месяцев после подписания первого контракта русский отряд был расформирован. После возвращения Миклашевского в Королевство СХС командиром отряда стал В. В. Берестовский.

Существование РО и участие белоэмигрантов в албанской войне вскоре стало широко известно: «Венский корреспондент «Chikago tribune» сообщает, что среди албанских повстанцев видную роль играли так называемые врангелевские войска, которые были переодеты в албанцев. По словам корреспондента, об этом говорил в Вене нынешний глава албанского правительства Ахмед Зогу, сообщивший, что деньги на экспедицию были даны правительствами Югославии[138] и Италии…»[139] Также стали циркулировать слухи о наборе эмигрантов в албанскую жандармерию. Это вызвало беспокойство у руководства РОВС, который был образован Врангелем из остатков Русской армии. 31 декабря 1924 г. генерал П. Н. Врангель издал приказ № 1573/П, в котором указывал: «До сведения моего дошло, что, в связи с происходящей в Албании гражданской войной, производится вербовка добровольцев в ряды борющихся сторон и что некоторые чины армии получили предложение записаться в ряды сражающихся.

Вновь подтверждаю, что участие русских как в борьбе государств между собою, на той или иной стороне, так и в гражданской борьбе в какой-либо стране совершенно недопустимо, ибо оно неизбежно отразиться и осложнит и без того тяжелое положение русской эмиграции, а кроме того, может привести и к пролитию русской крови русскими же, притом за совершенно чуждые интересы…»[140] В заключение генерал Врангель приказал представлять ходатайства об увольнении от службы людей, участвующих в подобных боевых действиях. 7 января 1925 г. П. Н. Врангель издал новый приказ о недопустимости военной службы чинов РОВС в ходе локальных конфликтов.

Закончилась гражданская война в Албании. Русский вклад в эту войну оказался крайне весомым – без участия русских наемников Ахмет-бей Зогу вряд ли бы смог столь быстро достичь победы. Военный представитель Врангеля в КСХС, анализируя участие своих соотечественников в албанских событиях, позже писал: «В Скопле и Дебре собиралась русская военная молодежь, шли и полковники и даже инженеры. Причем гнала их туда не только нужда, и привлекало не только золото Ахмед-Зогу. В Тиране сидел советский представитель Краковецкий, и борьба с правительством Фаноли окрашивалась в газах многих офицеров в цвет «борьбы с большевизмом». Суть вооруженного вмешательства за деньги во внутренние дела чужого народа от этого, конечно, не меняется»[141].

После роспуска РО его чинам была предложена пожизненная пенсия в размере получаемого в отряде жалованья, но при условии постоянного проживания в Албании. Данные условия были очень заманчивыми, и большинство русских остались в Албании, став ее гражданами, а затем и подданными Ахмет-бея Зогу, провозглашенного королем 25 августа 1928 г. Жизнь русских в Албании была достаточно скучной и однообразной, потому многие участники событий стали покидать страну.

Всего в албанских событиях участвовало 102 русских волонтера, из них 20 офицеров. Семь из них были участниками Первой мировой, а один к тому же участвовал в Русско-японской войне. Все офицеры прошли Гражданскую войну на юге России и пятеро из них были в знаменитом Ледяном походе. Штаб-офицерами были 14 человек (из них 7 полковники), еще 6 – обер-офицерами. Большинство офицеров – 16 человек – были кавалеристами, 1 – авиатором, 1 служил в бронечастях и 2 в пехоте.

8 февраля 1924 г. генерал Врангель подписал распоряжение № 5 о консолидации офицерских союзов в европейских странах. В приказе оговаривалось территориальное деление и назначались ответственные лица[142]. Следующим шагом в трансформации армии в воинские союзы стал проект создания Русского обще-офицерского союза с территориальными отделами:

Западно-Европейский отдел – центр управления Париж, офицерские общества и союзы – Франции, Италии, Бельгии, Дании, Англии.

Средне-Европейский отдел – центр управления Берлин, офицерские общества и союзы – Венгрии и Германии.

Прибалтийский отдел – центр управления Данциг, офицерские общества и союзы – Польши, Финляндии, Латвии и Литвы.

Балканский отдел – центр управления Белград, офицерские общества и союзы – КСХС, Греции, Турции, Болгарии[143].

Однако позже в штабе Главнокомандующего пришли к мысли, что образование чисто офицерского союза может отрицательно сказаться на сотрудничестве с казачьими организациями и влиять на число членов.

24 апреля 1924 г. высочайшим приказом великий князь Кирилла Владимировича № 108 был образован Корпус офицеров Императорских армии и флота, 15 января 1926 г. приказом № 247 переименованный в Корпус Императорских армии и флота (КИАФ)[144]. Структурно он подразделялся на округа, отдельные районы, отделы, отделения. Главой корпуса до 1928 г. был генерал-лейтенант Н. А. Обручев. С 1926 г. в его состав стали принимать нижних чинов, военных чиновников, врачей, а также добровольцев из молодежи.

Летом 1924 г. русскую диаспору вновь поразил политический кризис, связанный с вопросом престолонаследия. 31 августа 1924 г. великий князь Кирилл объявил себя «Императором Всероссийским». Что, впрочем, не прибавило ему популярности. Однако этот демарш поссорил армию, стоящую на непредрешенческих позициях, и крайние промонархические офицерские организации.

1 сентября 1924 г. генерал П. Н. Врангель образовал Русский обще-воинский союз (далее РОВС) – началось новая страница в жизни военной эмиграции.

Вместе с приказом было принято временное положение о РОВСе, разъяснявшее все организационные моменты:

«ЦЕЛЬ СОЮЗА

§ 1

Русский Обще-Воинский Союз образуется с целью объединить русских воинов, рассредоточенных в разных странах, укрепить духовную связь между ними и сохранить их как носителей лучших традиций и заветов старой Императорской Армии.

ЗАДАЧА РОВС

§ 2

Задача РОВС заключается в поддержании среди членов его воинского рыцарского духа и воинской этики и в общем руководстве и согласовании деятельности в этом направлении обществ и союзов, вошедших в его состав воинских частей и отдельных групп, а также в содействии по оказанию материальной и моральной помощи своим членам.

СОСТАВ РОВС

§ 3

РОВС состоит из воинских частей и групп, рассредоточенных в разных странах на работах, воинских обществ и союзов, вошедших в состав Русской Армии и отдельных воинов, не имеющих по тем или иным причинам возможности войти в состав тех или иных союзов, но пожелавших числиться в составе Русской Армии.

УПРАВЛЕНИЕ РОВС

§ 4

Русский Обще-Воинский Союз разделяется в территориальном отношении на Отделы.

§ 5

Во главе РОВС стоит Главнокомандующий Русской Армией.

§ 6

Во главе Отделов Русского Обще-Воинского Союза стоят их Председатели. Председатели Отделов назначаются Главнокомандующим Русской Армией и подчиняются ему непосредственно.

§ 7

Общее руководство Русским Обще-Воинским Союзом Главнокомандующий Русской Армией осуществляет через свой Штаб и Председателей Отделов.

§ 8

В видах облегчения руководства и управления деятельностью воинских обществ и союзов, воинских частей и групп, входящих в состав Отдела РОВС и согласовывающих работы в пределах задач РОВС (§§ 1 и 2) Председатели Отделов могут учреждать при себе Советы Отдела РОВС из представителей воинских обществ, союзов и групп.

Подробности организации Советов Отделов и круг их деятельности, в зависимости от местных условий, определяются инструкцией, составленной Председателями Отделов РОВС и утверждаемой Главнокомандующим Русской Армией.

§ 9

Воинские общества и союзы, вошедшие в состав РОВС, сохраняют свои названия, самостоятельность внутренней жизни и порядок внутреннего Управления, установленные соответствующими уставами и положениями, кроме вопросов, предусмотренных в §§ 1 и 2 настоящего Положения, указания по которым даются Председателями Отделов РОВС.

§ 10

Воинские Союзы и Общества, имеющие свои отделы в разных странах и возглавляемые Центральными Правлениями, входят в состав соответствующих Отделов РОВС, а Центральные правления их находятся в той стране, где живет Главнокомандующий, или в стране по его назначению и получают все указания через Штаб Главнокомандующего или местного Председателя Отдела РОВС.

ВСТУПЛЕНИЕ В РОВС

§ 11

Воинские общества и союзы, еще не вошедшие в состав РОВС и желающие вступить в него, заявляют об этом соответствующему по месту нахождения Председателю Отдела РОВС.

Последние убедившись в том, что данным общество или союзом выполняются соответствующие для него требования, включают его в состав РОВС.

§ 12

Отдельные воины, не имеющие возможности по местным условиям вступить в состав какого-либо воинского общества или союза, о своем желании поступить в состав РОВС сообщают соответствующему по месту их жительства Председателю Отдела РОВС. Последний, по рассмотрении документов и по сбору соответствующих сведений, принимает меры по включению их в какое-либо воинское общество или союз, или числят их на особом учете»[145].

Ближайший сотрудник генерала Врангеля, генерал-лейтенант Евгений Карлович Миллер, выступая 13 сентября 1924 г. перед русской эмигрантской общественностью, обозначил, что Русская армия (читай – РОВС) «стоит на трех китах:

1) – абсолютная непримиримость с советской властью,

2) – безграничная жертвенность всех чинов ее ради спасения Родины и

3) – горячая вера в высокое призвание армии, верность национальному знамени, полное доверие к своему Главнокомандующему и радостное нетерпение следовать по указанному им пути за Великим князем Николаем Николаевичем»[146].

В структуре РОВСа было образовано пять территориальных отделов.

В состав I отдела входили союзы и общества, располагавшиеся в Бельгии, Великобритании, Дании, Италии, Чехословакии, Финляндии и Франции.

Председателем отдела был назначен помощник главнокомандующего Русской армией Генерального штаба генерал-лейтенант Евгений Карлович Миллер, его помощником на посту председателя стал Генерального штаба генерал-лейтенант Иван Алексеевич Хольмсен. Последний также был по совместительству назначен русским военным представителем во Франции. В состав отдела первоначально вошли Общество русских офицеров Генерального штаба (районное правление) под председательством генерал-лейтенанта Е. К. Миллера; Союз офицеров – участников войны под началом генерал-майора Ознобишина; Общество галлиполийцев; Офицерский союз участников войны в Туркуэне под председательством капитана Костомарова; Офицерский союз в Ницце; воинские части, рабочие группы и партии в разных городах Франции.

От вступления в РОВС воздержались Союз русских офицеров – участников войны на Французском фронте во главе с генерал-лейтенантом Лохвицким, Отдел французской лиги комбатантов под руководством генерал-майора Половцева, Союз участников Северо-Западной армии полковника князя Ливена, Союз северян с номинальным главой Е. К. Миллером, Союз Георгиевских кавалеров во главе с генералом от кавалерии Калитиным, Союз летчиков под руководством генерал-майора князя Мурузи, Союз инвалидов во главе с полковником князем Ливеном, Офицерский союз участников войны в Марселе генерал-лейтенанта Ангуладзе.

1 октября 1924 г. начальником рабочих групп и частей Русской армии, находящихся на территории Франции и Бельгии, был назначен генерал от кавалерии Павел Николаевич Шатилов. За два месяца под его контролем было образовано 60 рабочих групп, чью численность генерал определял в 3000–3500 человек[147].

28 октября 1924 г. Франция признала СССР, а 30 октября на судах эскадры были спущены андреевские флаги. Незадолго перед этим состоялся последний выпуск из Морского корпуса. Чины эскадры сошли на берег и еще некоторое время проживали в лагерях, а затем покинули Тунис.

3 декабря 1924 г. главнокомандующий Русской армией генерал П. Н. Врангель подписал приказ № 53, в тексте которого было закреплено деление РОВСа на кадровый состав полка и полковые объединения. В кадровый состав полка входили все офицеры, принимавшие участие в составе своего полка в Первой мировой или Гражданской войне, а в состав полкового объединения входили все лица, когда-либо служившие в полку. 5 декабря 1924 г. начальник армейских рабочих групп на территории Франции и Бельгии своим циркулярным письмом № 231 ввел в действие Положение об организации чинов Русского Обще-Воинского Союза на территории Франции и Бельгии[148]. В соответствии с этим документом начальник частей и групп находился в непосредственном подчинении председателя отдела, в свою очередь начальнику частей и групп подчинялись исполнительные органы – управление начальника частей и групп, начальники войсковых групп во Франции и Бельгии, начальники рабочих групп на местах.

В ходе дальнейшей консолидации русского военного зарубежья генерал Врангель и его окружение провели ряд консультаций с великим князем Николаем Николаевичем, который в годы Первой мировой войны был главнокомандующим Русской императорской армией. Результатом консультаций стало принятие на себя 16 ноября 1924 г. великим князем должности возглавителя военной эмиграции, что и было объявлено Врангелем чинам РОВСа[149]. Вслед за этим генерал Миллер оставил пост председателя I отдела и стал начальником финансовой части при великом князе; временно исполняющим обязанности председателя I отдела был назначен генерал Шатилов.

На территории Франции были образованы: Гвардейское объединение (из чинов всех гвардейских частей), Общество офицеров Генерального штаба, Союз Георгиевских кавалеров, Союз офицеров – участников войны (генерал-майор Ознобишин), Русская секция Союза французских комбатантов, Союз чинов сибирских войск, Союз технических войск, Общество офицеров артиллеристов, Союз донских артиллеристов, Объединение чинов 13-й пехотной дивизии, Объединение железных стрелков, Союз первопоходников, Союз ливенцев, Союз северозападников, Союз офицеров Нижегородского драгунского полка, Союз Тверских драгун, Общество галлиполийцев, Союз галлиполийцев во Франции; французская, парижская и 25 других групп всех частей 1-го Армейского корпуса, объединение и 23 полковые группы кавалерийской дивизии, Объединение офицеров 7-го гусарского Белорусского полка, Объединение офицеров 1-го гаубичного артиллерийского дивизиона, Объединение юнкеров Одесского военного училища, Объединение киевлян-константиновцев, Объединение Тверского кавалерийского училища, Гренадерское объединение, Общество взаимопомощи бывших воспитанников Николаевского кавалерийского училища. Также были образованы 34 территориальные группы РОВС в различных провинциях Франции: в Аннеси (старший – полковник Ляшенко), Оза (капитан Докучаев), Бельфоре (полковник М. М. Федоров), Безансоне (поручик Кузнецов), Биаррице (полковник Хохольский), Канн-ля-Бокке (генерал-майор М. Г. Хрипунов), Коломбеле (полковник Н. П. Лукашевский), Клермон-Ферране (капитан А. П. Яремчук 2-й), Гренобле (полковник Н. П. Лукашевский), Атмоне (полковник Васильев), Омекуре (полковник А. А. Аверьянов), Имфи (полковник Пестов), Нильванже (генерал-майор П. Н. Буров), Крезо (полковник А. А. Цуйманов), Ла-Ферьер-оз-Этане (капитан Капкановский), Лионе (генерал-майор Д. П. Мельницкий), Марселе (подполковник Ушаков), Монтаржи (полковник А. С. Людоговский), Нанси (поручик Болгарский), Пон-де-Се (подполковник Орлов), Парей-ле-Мониале (полковник А. И. Комар), Клуанже (генерал-майор П. П. Дьяконов), Риуперу (генерал-майор Л. Л. Илляшевич), Риве (полковник Фролов), Руэль-Мальмезоне (гардемарин Гусев), Сент-Этьене (полковник Г. К. Жаданов), Сашау (ротмистр Турбин), Тарасконе (войсковой старшина В. В. Каргин), Тулоне (генерал-майор А. А. Авринский), Туркуэне (полковник П. П. Черепанов), Удине (штабс-капитан Прытков), Бордо (генерал-майор К. Е. Ахматов), Туре (полковник Г. Т. Халяпин)[150].

Вместе с тем были некоторые союзы и объединения, не спешившие входить в РОВС. Например, Гвардейское объединение, где были сильны кирилловцы (сторонники великого князя Кирилла), не сразу вошло в РОВС. Отказались от вхождения в союз Кавказское объединение (куначество) под руководством генерала Туманова и Союз русских офицеров – участников войны на Французском фронте[151]. При этом начальник рабочих групп во Франции и Бельгии генерал Шатилов считал «всякое давление на них, с целью побудить войти в РОВС, не отвечающим нашим интересам»[152].

В других странах, вошедших в состав I отдела РОВСа, становление организации было не таким бурным. В Бельгии в состав союза вошли Союз офицеров в Льеже и отдел Общества галлиполийцев (с отделением в Льеже) под председательством полковника Худокормова[153]. Отказались от вступления Общество взаимопомощи офицеров Российских армии и флота под руководством генерал-майора А. Г. Шапрон дю Ларре и Союз офицеров – участников войны под руководством генерал-майора Споре. Однако уже 22 января 1925 г. последний союз официально вошел в РОВС[154].

В Великобритании русская колония не была многочисленной, и офицерские организации в ней существовали в зачаточном состоянии. Более-менее законченный вид имели Союз офицеров в Лондоне и Союз русских инвалидов. Оба возглавлялись генерал-лейтенантом Гальфтером.

На территории Италии был образован лишь Союз взаимопомощи русских офицеров. В аналитических документах штаба РОВСа указывалось, что в Чехословакии «по местным условиям образование союзов невозможно»[155]. При этом нелегальное объединение галлиполийцев было поручено полковнику Тома-Паша, а объединение офицеров – генерал-лейтенанту М. Н. Скалону. В Финляндии объединение офицеров в союзы было доверено полковнику Генерального штаба М. Н. Архипову. В Дании от вступления в РОВС воздержался Союз взаимопомощи русских офицеров. Стоит сказать, что спустя четыре года, в декабре 1928 г., этот союз уже вошел в РОВС во главе со своим председателем генерал-лейтенантом герцогом М. Г. Мекленбургским[156].

Процесс организации РОВСа и адаптации эмигрантов в приютивших их странах был сильно осложнен финансовыми проблемами, от которых страдали и коренные жители стран. Лица, имевшие постоянную работу, зачастую трудились в невыносимых условиях. Один из русских рабочих на шахте в Нормандии рассказывал своей жене: «Условия ужасные!.. Рабочие имеют маленькие домики в лесу, без электричества и воды… В конце концов мы получили кровати, но даже без матрасов»[157]. Даже те офицеры, что работали в Париже таксистами, испытывали трудности в адаптации. Такие же проблемы были и в РОВСе. Недаром генерал Хольмсен писал Врангелю: «Одним словом, нужда большая, а средств никаких нет»[158]. В районе Вердена рабочие группы из русских военных занимались очисткой поля сражения от колючей проволоки, в Имфи и Омекуре рабочие группы трудились на металлургических заводах, в районе села Марсиллат рабочая группа занималась прокладкой полотна железной дороги, в Безансоне около 100 человек трудились на бумажной фабрике[159]. Казачьи рабочие группы трудились в шахтах города Потиньи, на металлургическом заводе в Мондевилле и на Восточном вокзале в Париже в качестве грузчиков.

В состав II отдела входили организации, располагавшиеся в Германии и Венгерском королевстве. Возглавлял отдел генерал-майор Генерального штаба А. А. фон Лампе, совмещавший также должности русского военного представителя в Германии и Венгрии и начальника делегации по защите интересов русских беженцев в Германии.

На момент образования РОВСа в отдел вошли: а) в Германии – Общество русских офицеров Генерального штаба, Союз взаимопомощи офицеров бывших Российских армии и флота, Союз увечных воинов; б) в Венгрии – Союз русских офицеров в королевстве Венгерском и группа Общества галлиполийцев под общим руководством полковника Соколова.

В Германии, как и в других европейских странах, военную эмиграцию раздирали внутренние противоречия, обусловливаемые в первую очередь службой на разных фронтах Гражданской войны и возникающими отсюда незнанием друг друга и подозрительностью. К примеру, около 75 % членов русских офицерских союзов в Германии участвовали в Гражданской войне на стороне белых, но служили при этом в разных армиях. Преобладали офицеры армий Н. Н. Юденича и П. Р. Бермондт-Авалова, офицеры русских формирований в Польше, ограниченно были представлены офицеры армии генерала Миллера и служившие в Русской армии Врангеля[160]. Бывшие в большинстве офицеры П. Р. Бермондт-Авалова претендовали на главенство в жизни военной эмиграции, а в вопросе престолонаследия ориентировались на великого князя Кирилла, в то время как бывшие военнослужащие армии Врангеля (составившие основу РОВСа в других странах), наоборот, ориентировались на великого князя Николая Николаевича.

В офицерском сообществе на территории Германии практически не было лиц, примирившихся с советской властью и вернувшихся на Родину. Хотя несколько генералов и офицеров, поддерживавших движение «Смена вех», уехало в Советскую Россию. Так, в апреле 1923 г. в Россию вернулся генерал-майор Генерального штаба Е. С. Гамченко.

Экономическая ситуация в Европе продолжала ухудшаться, вопрос выживания для многих солдат и офицеров становился первоочередным. 6 ноября 1924 г. генерал А. А. фон Лампе записал в своем дневнике: «Нужда вылезает буквально со всех сторон – совершенно не знаешь, что делать и как помогать… нуждаются такие люди, которые всегда умели достать себе пропитание…»[161]

Одной из самых популярных профессий среди русского офицерства была профессия шофера такси. Во Франции, Германии и Бельгии, некоторые офицеры устроились на работу таксистами. Работодателям импонировала их военная выправка и симпатии пассажиров[162].

Завершив организацию РОВСа, штаб генерала П. Н. Врангеля продолжал проводить работу по консолидации военного зарубежья. Для дальнейшего объединения военнослужащих он предложил великому князю Николаю Николаевичу возглавить Русское зарубежное воинство. 16 ноября 1924 г. великий князь Николай Николаевич принял на себя руководство зарубежным воинством. Часто генерала Врангеля упрекают в излишней амбициозности, но мог ли такой человек добровольно отдать власть, а затем четыре года терпеть интриги…

Помимо Берлина своеобразный очаг российского военного зарубежья образовался в Мюнхене (земля Бавария). Представители военной эмиграции занимали в этом городе заметное положение. Председателем Беженского клуба был полковник Ф. Ф. Эвальд, главой Русско-немецкого клуба – генерал от инфантерии Н. А. Епанчин, генерал-майор В. В. Бискупский был на связи с великим князем Кириллом.

В Германии в это время набирала силу новая националистическая группировка – Национал-социалистическая рабочая партия Германии (НСДАП от Nationalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei – NSDAP), получившая поддержку у немецких фронтовиков. Многие эмигранты в это время с симпатией смотрели на новое полувоенное движение и даже начали сотрудничать с ним.

Связующим звеном между нацистами и русской эмиграцией были так называемые «русские немцы» – те, кого позже в Третьем рейхе будут называть «фольксдойче». Один из них Макс Эрвин фон Шойбнер-Рихтер, немецкий представитель при армии Врангеля, познакомил в 1922 г. великого князя Кирилла с Адольфом Гитлером. В 1922–1924 гг. семья великого князя и их материально обеспеченные сторонники передавали НСДАП крупные суммы денег.

Макс фон Шойбнер-Рихтер был одним из самых горячих сторонников русско-немецкого сближения. Для этой цели им и В. В. Бискупским в 1921 г. было создано общество «Ауфбау» («Восстановление»). В нем было организовано три секции – немецкая, русская и украинская[163]. Штаб-квартира общества находилась в Мюнхене, главным казначеем общества стал генерал Людендорф. В списках общества значились такие заметные фигуры русской эмиграции, как П. О. Гукасов, герцог Г. Н. Лейхтенбергский и барон Б. Г. Кеппен. Главным лицом общества с русской стороны был генерал-майор В. В. Бискупский, ранее участвовавший в Капповском путче. Самым известным мероприятием общества стало проведение монархического съезда в баварском городке Бад-Рейхенхалль 29 мая – 6 июня 1921 г. В организационный комитет съезда вошли и военные – полковники Ф. Ф. Эвальд и Т.П. Гаусман, ротмистр С. С. Андриевский. На съезд прибыло 100 делегатов более чем из 20 стран, около половины были военными[164]. Результатом съезда стало образование Высшего монархического совета (ВМС) с постоянным местопребыванием в Берлине.

Позже вместе с нацистами члены общества «Ауфбау» участвовали в Пивном путче в ноябре 1923 г. Генерал Бискупский шел к залу «Фельдхеррнхалле» под руку с Гитлером и рядом с Шойбнер-Рихтером. Некоторые историки даже утверждают, что после путча именно Бискупский спрятал Гитлера. Смерть Шойбнер-Рихтера и тюремное заключение Гитлера, полностью нейтрализовали деятельность «Ауфбау» и вскоре общество развалилось. Один из главных биографов Гитлера отмечает в своей работе, что прибалтийские немцы и русские эмигранты-радикалы «имели немалое влияние в рядах НСДАП в начальный период ее становления»[165]. В 1924–1925 гг. нацистская верхушка изменила свой взгляд на русскую проблему, что нашло свое отражение уже в книге Гитлера «Моя борьба».

III отдел, располагавшийся на территории Польши, Данцига и Прибалтийских республик, был немногочисленным, его начальником назначен генерал-лейтенант П. С. Махров. По информации Махрова, на 1 ноября 1924 г. на территории Польши было зарегистрировано до 600 членов РОВСа[166].

В Данциге имелся малочисленный Союз офицеров. В Финляндии с 1923 г. находился Генерального штаба полковник М. Н. Архипов на положении военного представителя, он создал группу офицеров в Выборге. Всего около 100 офицеров находилось на территории Финляндии[167].

В состав IV отдела союза входили организации, расположенные в КСХС, Греции и Бразилии.

Начальником отдела был назначен Генерального штаба генерал от инфантерии Экк.

На территории Королевства СХС в состав отдела вошли: Общество российских офицеров Генерального штаба под руководством Генерального штаба генерал-лейтенанта В. М. Драгомирова (Центральное правление) и Генерального штаба генерала от кавалерии А. М. Драгомирова (Районное правление для Королевства СХС); Общество офицеров артиллерии, председатель генерал-лейтенант Илькевич; Общество офицеров инженерных, технических и железнодорожных войск, председатель генерал-майор Баумгартен; Общество офицеров Русского военно-воздушного флота, председатель генерал-майор Ткачев; Общество офицеров корпуса военных инженеров, председатель генерал-майор Житкевич; Общество военных юристов, председатель сенатор, тайный советник Трегубов; Общество офицеров русского корпуса военных топографов, председатель генерал-майор Свищов; Общество офицеров-интендантов, председатель генерал-майор Немов; Общество русских офицеров в Королевстве СХС, председатель генерал от инфантерии Пржевальский; Общество госслужащих, председатель не был назначен; Общество участников 1-го Кубанского похода, председатель генерал-майор Кириенко; Общество кавалеров ордена Св. великомученика и победоносца Георгия и Георгиевского оружия председатель генерал от инфантерии Экк; Союз русских военных инвалидов, председатель генерал от кавалерии Баратов (Центральное правление); Рабочая партия Сводно-технической роты, председатель полковник Лукин; различные общества взаимопомощи воспитанников Пажеского корпуса, военных училищ и кадетских корпусов[168].

От вступления в РОВС воздержались Общество участников Великой войны в Королевстве СХС под руководством генерала от инфантерии Болотова, отколовшаяся от общества группа легитимистов под председательством Генерального штаба генерал-лейтенанта Романовского, Кадры войск гвардии под началом генерала от кавалерии Безобразова (Центральное правление) и заместителя в КСХС генерал-лейтенанта Агапеева, полковые объединения частей гвардейской пехоты, саперов и гвардейской артиллерии под руководством генерал-лейтенанта Киселевского.

На территории Греции в состав отдела вошли: Общество взаимопомощи русских офицеров – участников Великой войны (объединят все союзы в Греции), председатель контр-адмирал Плотто; подотдел Общества взаимопомощи русских офицеров – участников Великой войны в Салониках, председатель генерал-майор Лебедевич-Драевский; Общество русских офицеров Генерального штаба (районное правление), председатель полковник Путинцев; Союз кавалеров ордена Св. Георгия и Георгиевского оружия, председатель генерал-майор Лебедевич-Драевский; Союз увечных воинов в Греции, председатель полковник Левчук.

В Бразилии был организован Союз русских воинов, находящихся в Бразилии. Его председателем стал полковник Цокун.

В состав V отдела вошли организации в Болгарии и Турции. Начальником отдела являлся сам Главнокомандующий Русской армией генерал П. Н. Врангель, начальником всех частей и управлений Русской армии в Болгарии был назначен состоящий по Донскому казачьему войску и числящийся по Генеральному штабу генерал-лейтенант Ф. Ф. Абрамов. На территории Болгарии в состав отдела вошли: Общество русских офицеров Генерального штаба (районное правление), председатель генерал от инфантерии Берхман; Союз русских офицеров в Болгарии (образован в 1923 г.), председатель генерал-майор Никольский; Союз Георгиевских кавалеров; Общество участников 1-го Кубанского похода, временно исполняющий должность председателя статский советник Ф. Трейман.

В состав отдела не вошли находившийся в состоянии роспуска Союз участников Великой войны в Варне и Союз увечных воинов под руководством полковника Д. А. Абрамовича, не принятый в РОВС «ввиду неоднородного состава»[169] Однако уже 3 декабря 1924 г. в Софии состоялось очередное заседание Центрального правления Союза русских военных инвалидов в Болгарии. Председатель союза полковник Абрамович доложил об образовании РОВСа и предложил организации инвалидов войти в состав союза. Предложение было поддержано, и правление приняло решение войти в РОВС в полном составе (2418 членов)[170].

В Турции к концу 1924 г. было организовано только два союза – Общество русских офицеров Генерального штаба (районное правление), председатель генерал-лейтенант Безкровный и Экономическое общество бывших русских офицеров. Деятельность последнего вскоре прекратилась.

Наряду с сохранением кадров армии главнокомандующий и его штаб (позже руководство РОВСа) большое значение придавали сохранению у эмигрантов национального самосознания. Важную роль в сохранении самоидентификации беженцев играла Русская православная церковь заграницей (РПЦЗ). В странах и городах, где не было сильных эмигрантских или военных организаций ведущая роль в консолидации беженцев принадлежала РПЦЗ. В таких общинах общественная жизнь строилась вокруг храмов. Наиболее почитаемыми праздниками были, конечно же, Рождество Христово и Пасха.

О праздновании Пасхи в Болгарии в 1924 г. остались очень интересные воспоминания выпускника Сергиевского артиллерийского училища М. Д. Каратеева: «Приближалась Пасха, и Мамушин нам сообщил, что к этому празднику съедутся все сергиевцы, работающие в относительной близости, то есть около пятидесяти человек, с тем чтобы отговеть и провести Пасхальную неделю вместе, по-офицерски. После заутрени намечаются общие разговины, а потом еще два торжественных пиршества – одно в своем семейном кругу, второе с приглашением кунаков-кубанцев, которые, разумеется, ответят нам тем же. Повседневные трапезы тоже будут совершаться по возможности совместно, в нашем собрании, а в субботу праздничная программа закончится устройством шикарного «Белого бала» (офицеры должны быть в белых гимнастерках, а дамы в белых платьях), на который будут приглашены все дамы и барышни русского гарнизона, включая старших гимназисток. На оплату всех этих увеселений каждый участник должен внести чистоганом пятьсот левов и, конечно, помогать в устройстве празднеств своим личным трудом. ‹…›

Из того, что уцелело после свидания с Мамушиным, все поспешили заказать к предстоящему балу одинаковые белые гимнастерки. Разумеется самые тонные, из шелковистой материи и гвардейского фасона: длина от пояса вниз 35 сантиметров, широкие рукава с манжетами и накладные карманы-«клеш». Это каждому сократило капитал еще на полтораста левов. ‹…›

К началу заутрени наша гарнизонная церковь наполнилась народом. Слева, сверкая золотом погон на белых гимнастерках, стройными рядами стояло несколько десятков офицеров-сергиевцев; справа сияли серебряные погоны кубанцев. Службу с подобающей торжественностью вел священник Кубанского училища отец Димитрий Трухманов, пел великолепный хор, а путь крестного хода вокруг казармы заранее был украшен зеленью, цветами и разноцветными фонариками. Казалось, что все это происходит не в чужой стране, в обстановке изгнания, а в каком-нибудь небольшом гарнизоне нашей старой, патриархальной России. Впрочем, Болгария – хотя мы ее иной раз и поругивали – не была для нас такой уж чужой страной. Нигде мы себя не чувствовали настолько «своими», как здесь, и во всех других славянских странах к русским относились несравненно менее сердечно, а о неславянских что уж и говорить!

После заутрени был сделан получасовый перерыв, во время которого все перехристосывались, а начальство, наше и кубанское, обменялось короткими поздравительными визитами в офицерские собрания. Затем все отстояли литургию и в два часа ночи приступили к розговинам.

Благодаря хозяйственным способностям Мамушина наш пасхальный стол выглядел совсем как в былые, счастливые времена. Белоснежные скатерти, на них куличи, сырные пасхи, окорока, жареные индейки, блюда приютившихся в зелени крашеных яиц, бесчисленные закуски, бутылки, цветы… В последний раз я по-настоящему встречал Пасху дома, в 1916 году, будучи двенадцатилетним кадетиком. Это было восемь лет назад, там, во граде Китеже… Сколько с тех пор пережито! Родного дома давно нет, и семья у меня теперь другая – вот эта, что, сияя золотом погон и молодостью лиц, усаживается со мною за стол. ‹…›

Наконец подошла суббота, день Белого бала. Он устраивался в большом казарменном зале, в котором имелась и театральная сцена с занавесом. Этим помещением пользовались для устройства вечеринок, балов, концертов и спектаклей все обитатели казармы, то есть сергиевцы, кубанцы и гимназия. ‹…›

Старших гимназисток было немного, около двадцати, и большинство из них, в силу событий, тоже шло с некоторым опозданием, так что нам, молодым офицерам, тут не стыдно было ухаживать даже за пятиклассницами. Впрочем, одна пышная шестнадцатилетняя девица, так называемая «папина Маруся», была в ту пору всего лишь в первом классе. Жили они в особом интернате, и держали их в строгости. ‹…›

Зал был убран великолепно. Деревянные колонны, шедшие вдоль него двумя рядами, были сплошь декорированы свежей зеленью и увиты бумажными лентами национальных, георгиевских и романовских цветов. На окнах висели кремовые занавески, украшенные крупными Сергиевскими вензелями, а в простенках между окнами – одинаковые, превращенные в ковры коричневые одеяла и на них портреты белых вождей и всевозможное оружие. На театральный занавес, закрывавший сцену, почти во всю его величину было нашито изображение нагрудного знака Сергиевского артиллерийского училища – двуглавый орел, под ним перекрещенные пушки, а в центре большое славянское «С», охватывающее щит с Георгием Победоносцем. В одном углу зала была оборудована уютная гостиная, с мягкими креслами и диванами, украшенная коврами и панно работы наших художников, а в другом – буфет с богатейшим ассортиментом закусок и бутылок. ‹…›

Белый бал был открыт очень эффектным номером: когда зал наполнился приглашенными, поднялся театральный занавес и все увидели стоявшую на сцене пушку – точное подобие настоящей – и при ней полный орудийный расчет, в форме юнкеров САУ. Стоявший сбоку фейерверкер начал громко подавать команды, предшествующие открытию огня. Гости с любопытством глазели на это зрелище, в уверенности, что тут стопроцентная инсценировка, но по команде «Огонь!» неожиданно грянул выстрел, и вся находившаяся в зале публика была обсыпана разноцветными конфетти, которыми было заряжено орудие. После этого духовой оркестр заиграл полонез и начался бал»[171].

Еще в мае 1922 г. священник Петр Беловидов получил разрешение сербского патриарха Димитрия построить на старом, нефункционирующем Ташмайданском кладбище (за церковью Святого Марка) русский храм. Был объявлен сбор средств: 40 000 динаров предоставил премьер-министр королевства Н. Пашич, кирпич выделили два местных кирпичных завода. Постройка храма началась в праздник Рождества Пресвятой Богородицы. Проект строительства подготовил военный инженер В. В. Сташевский. Строительство храма – церкви Святой Троицы – было осуществлено в рекордно короткие сроки – 39 дней. 28 декабря 1924 г. митрополит Антоний освятил храм. Настоятелем церкви стал отец П. Беловидов, а первое богослужение прошло 4 января 1925 г. при большом стечении русских эмигрантов.

В храме была помещена чудотворная икона Курской Коренной Божией Матери, вывезенная из России. В короткие сроки церковь Святой Троицы стала местом сосредоточения культурной жизни всей русской общины и военной эмиграции, в частности.

Весной 1923 г. наряду с отъездом из Болгарии ряда частей Русской армии началась отправка и хранящихся в этой стране воинских святынь. Большинство из них были направлены в Королевство СХС. В мае 1923 г. приказом временно исполняющего должность российского военного агента в королевстве Генерального штаба полковника В. И. Базаревича для принятия регалий была образована комиссия под председательством капитана 2-го ранга А. А. Чиколева. В ее состав вошли полковники М. Д. Сорокин и Н. В. Номикосов. 11 мая 1923 г. комиссией было принято и описано 6 пакетов с регалиями и знаменами Русской армии, прибывших из Болгарии[172].

В 1924 г. ряд знамен был помещен в помещение церкви Святой Троицы в Белграде. Так началась 20-летняя история пребывания воинских реликвий в этом храме. Некоторые знамена были в плачевном состоянии или не имели древков: они появились в храме позже.

12 марта 1925 г. Русский обще-воинский союз был зарегистрирован властями Французской республики (как «Union générale des anciens combatants russes en France»), а 25 марта в правительственном печатном органе было объявлено о регистрации Устава РОВСа[173]. Настоятельно требуя от подчиненных соблюдения воинской дисциплины и субординации, генерал Врангель тем не менее ждал от них большей самостоятельности в решении вопросов, связанных с существованием отделов. К примеру, вопрос о принятии в отдел новых организаций был переадресован к начальникам отделов: «Право включения того или иного в‹оинского› союза в состав отдела (подотдела) РОВС есть право председателя данного отдела (подотдела)»[174]. 6 апреля 1925 г. на территории Франции были образованы Марсельский и Лионский районы РОВСа. Первый был создан на базе марсельской группы полковника Ушакова. Генерал-лейтенант Н. Д. Невадовский был назначен начальником Марсельского района, а генерал-майор Хомич – начальником Лионского района. В июле 1925 г. Генерального штаба генерал-лейтенант И. А. Хольмсен был назначен председателем I отдела РОВСа. Также в июле 1925 г. был назначен новый председатель Союза участников Великой войны во Франции генерал-лейтенант Евгений Константинович Арсеньев.

Ежемесячный бюджет I отдела РОВСа составлял 14 000 французских франков. Эта сумма расходовалась следующим образом:

Начальник отдела 2700

Делопроизводитель 950

Курьер (он же уборщик) 650

Наем помещения, канцелярские и хозяйственные расходы 2950

Пособие начальнику бельгийского подотдела 400

Пособия офицерским обществам и военным представительствам в государствах, на территории которых располагались организации, входящие в I отдел 1000

Начальник воинских групп во Франции и Бельгии 2500

Делопроизводитель 1150

Пособия начальникам районов групп и частей на ведение переписи 1700[175].

На начальном этапе существования РОВСа Врангелю удавалось финансировать деятельность союза и его руководства. После передачи всех финансовых потоков организации великому князю Николаю Николаевичу РОВС начал испытывать дефицит денежных средств. Кроме того, в июне 1925 г. практически разорился банк «Ксидиас и Ко», в котором хранились основные денежные средства союза. Для сбережения активов Шатилов распорядился перенести все оставшиеся финансы в Государственный банк Франции[176]. В конце декабря 1925 г. руководство РОВСа узнало о прекращении сметных ассигнований, выделяемых великим князем на содержание союза[177]. Несмотря на кажущийся финансовый крах, РОВС продолжал изыскивать возможности для финансирования. Численность РОВСа продолжала расти, и к концу января 1926 г. в его рядах насчитывалось более 35 000 человек[178]. При этом самым многочисленным оставался I отдел – в его рядах состояло 13 853 человека. Во Франции ряд воинских союзов прошел государственную регистрацию: Русское воинское объединение во Франции, Союз русских офицеров – участников войны, Союз галлиполийцев во Франции, Гвардейское объединение, русская секция Французской лиги комбатантов, Союз Георгиевских кавалеров, Союз северозападников, Союз русских офицеров[179].

Помимо заводов и шахт большая группа русских военных (около 2000 человек) работала таксистами в Париже. Это было возможно из-за отличной спайки внутри различных организаций. Как верно пишет французская исследовательница К. Гусефф: «Эмигрантские общественные организации выработали настоящие стратегии, направленные на то, чтобы помочь соотечественникам найти себе место на рынке труда».[180]

К 1926 г. резко обострились противоречия между П. Н. Врангелем и великим князем, что отразилось на атмосфере, царившей в РОВСе. Особенно заметно было пренебрежительное отношение великого князя во время визита Врангеля в Париж в 1926 г. Очевидцы делали самые смелые предположения о грядущей отставке генерала.

В 1927 г. на территории Франции было образовано первое Русское православное кладбище в Сен-Женевьев-де-Буа. К 1939 г. на кладбище имелось 317 русских захоронений, а к концу ХХ в. там покоилось более 20 000 русских эмигрантов[181]. Многие из похороненных на кладбище были связаны с военной эмиграцией.

В рассматриваемый в этой главе период в Германии сократилась численность союзов, а общественная жизнь замирала. Так, в составе Союза русских офицеров Генерального штаба в Германии осталось лишь 15 человек: 11 – в Берлине, 3 – в Висбадене, 1 – в Дрездене. В январе 1925 г. генерал фон Лампе записал о собраниях союза: «Заседания офицеров Генерального штаба в Берлине все больше мельчают…»[182]

С момента образования офицерских союзов они испытывали серьезные проблемы с финансированием. Руководство армии, а затем и РОВСа было вынуждено принимать и использовать любые поступления. Страны-союзницы по Антанте, вытянув все материально-технические активы белых армий, прекратили всякую помощь эмигрантам. Некоторое время Финансовая комиссия Королевства сербов, хорватов и словенцев ассигновала значительные суммы на содержание военных беженцев в 10 европейских странах. В 1922 г. сумма ассигнований составила 220 000 динар, из этой суммы членам союзов в Германии было выделено 10 000 динар[183]. Ассигнования передавались официальным лицам союзов: председатели союзов получали 1650 динар, секретари – 550 динар.

Для получения дополнительных средств руководство отдела проводило балы. Нередко бал проводился сообща с другой русской организацией. Так, в начале 1925 г. отдел РОВСа и Студенческий союз совместно организовали и провели бал в Берлине. Расходы на бал составили 1750 марок, а доход 2250 марок[184]. Таким образом, чистая прибыль от бала составила 500 марок.

20 марта 1925 г. председатели союзов и начальник II отдела генерал фон Лампе направили поздравления генералу Врангелю в связи с пятилетием пребывания его в должности главнокомандующего. В телеграмме офицеров-конногвардейцев были особо теплые слова: «Офицеры конной гвардии, находящиеся в Берлине, шлют дорогому однополчанину, к пятой годовщине командования славной Русской армией, самые горячие поздравления и пожелания!»[185]

Между тем атмосфера в «русском Берлине» была далека от нормальной. Вечером 31 марта 1925 г. в квартиру генерала фон Лампе нагрянули трое сотрудников немецкой полиции, они арестовали генерала и изъяли более 100 документов и папок[186]. В этот же день прошли обыски и у других русских эмигрантов – С. Д. Боткина, Б. В. Андреева, А. А. Врангеля, А. О. Гамма, барона В. Л. Остен-Сакена, Н. Н. Субботина, Г. В. Шульце и у полковника фон Гагмана. Основанием для обыска послужил донос из кирилловских кругов и подделанное письмо Миллера к фон Лампе. Суть обвинений – эмигрантские организации управляются и финансируются из Франции, а значит, собирают информацию для французских спецслужб. Абсурдность и надуманность обвинений была настолько очевидна, что многие немецкие газеты вышли с материалами в защиту эмигрантов, к примеру, газета «Дойче цайтунг» опубликовала заметку «Борьба против беззащитных русских»[187]. Позднее к генералу фон Лампе явится с повинной один из участников составления злополучного доноса.

С годами поступление ассигнований сокращалось, а вместе с этим урезалась и смета II отдела. Из-за недостатка средств Союз офицеров был вынужден отказаться от своего помещения с 1 апреля 1925 г. и переехать в помещение управления отдела[188]. В сентябре 1926 г. смета отдела составляла 153,74 немецкие марки (или 949 французских франков) в месяц, из них 899 франков выделяло руководство РОВСа, а 50 франков были частными пожертвованиями. В последующем смета продолжала урезаться, это привело к сокращению помощников фон Лампе, отказу от помещений. 4–6 апреля 1925 г. эмигрантам были возвращены все изъятые документы.

В мае русские эмигранты в Берлине были вновь встревожены: 4-11 мая в прусской прессе появились статьи депутата прусского ландтага Эдуарда Кенкеля «Русская эмиграция как политическая опасность для Германии»[189]. Шумиха заставила прусскую полицию перейти к активным действиям против русских эмигрантов. 18 июля 1925 г. дела на С. Д. Боткина и А. А. фон Лампе были переданы в суд. Им было предъявлено обвинение в государственной измене[190]. Учитывая всю серьезность ситуации, Боткин, фон Лампе и барон Ф. В. фон Шлиппе обратились с содержательной запиской к президенту и правительству Германской республики. В своем меморандуме русские эмигранты разоблачили все выдвинутые против них обвинения, закончив его словами: «Вся эта гнусная газетная травля, которая выразилась в большом количестве статей в разных газетах, естественно тревожит ответственных руководителей затронутых русских учреждений, стоящих на страже доброго имени своих организаций. Но с еще большей тревогой они учитывают то обстоятельство, что подобными действиями подрываются установившиеся хорошие отношения между широкими кругами русского беженства и германскими правительственными и общественными группами»[191]. Авторы записки также обратились в ландтаг с просьбой снять депутатскую неприкосновенность с Кенкеля для подачи против него иска.

На волне сложностей с полицией генерал фон Лампе узнал, что великий князь не был доволен им как начальником отдела и летом 1925 г. готовил ему замену в лице генерала П. Н. Краснова. Однако генерал Врангель смог отстоять своего протеже, и все осталось без изменений. 15 июля 1925 г. в Берлине состоялось совместное заседание всех союзов, помимо обсуждения текущей обстановки был выбран новый состав судов чести на второе полугодие 1925 г. Дефицит бюджета сохранялся, и поэтому продолжались и сокращения в штате управления отдела: сначала был сокращен секретарь генерала фон Лампе – барон В. Каульбарс, а затем и помощник генерала – полковник А. А. фон Гагман.

К концу 1926 г. прекратил свое существование недавно образованный немецкий отдел Союза взаимопомощи офицеров технических и инженерных войск. Председателем отдела был генерал-майор В. В. Погосский, а в его рядах числилось всего лишь 10 человек. Зато существованию основных союзов почти ничего не грозило.

Численность Союза офицеров составляла 770 человек (по уставу организации в ней продолжали числиться члены, выбывшие за пределы Германии), при этом 20–25 человек проживало в общежитии. Председателем союза был избран генерал от инфантерии В. П. Роде (заменил умершего флота генерала Г. Н. Папа-Федорова), в состав правления входили генерал-майоры В. П. Бресслер, фон Лампе и Н. А. Елагин, полковники фон Гоерц и Купчинский, подполковник Наместник, капитан Розенбах, ротмистры Блесков и Каульбарс и доктор Аксенов; в суд чести – генерал-майоры Н. И. Глобачев, В. П. Бресслер, полковники фон Гагман, Доможиров, Беккер, П. П. Чайковский, фон Гоерц, Купчинский, подполковники Наместник, Хвалынский, ротмистры К. К. Кнорринг и Блесков, капитан Розенбах, мичман В. С. Касаткин; в ревизионную комиссию – Чайковский, Беккер, фон Гагман, Р. К. Баумгартен, капитан Воейков и мичман В. С. Касаткин.

В других союзах существенных изменений в руководстве и составе не было. В Союзе взаимопомощи служивших в Российском флоте числился 81 человек, около 20 из них постоянно проживало в Берлине. В рядах Союза увечных воинов насчитывалось 200 человек, включая инвалидов, проживающих в общежитии, и бывших сестер милосердия. Численность германского отдела Общества офицеров Генерального штаба составляла 13 человек, 9 из которых были генералами.

К концу 1927 г. становление и организационное оформление союзов было закончено, что и нашло отражение в письме генерала фон Лампе: «Необходимо прийти к выводу, что в Центральной Европе почти все офицерство стабилизировалось в союзах и все, что осталось вне их, либо политиканствует (кириллисты, республиканцы, социалисты, сменовеховцы), либо настолько опустилось, что перестало быть похожим на офицера! Исключения в этом вопросе были наблюдаемы довольно редко! Все это касается главным образом именно Германии, так как в остальных странах II отдела число офицеров сравнительно мало, состав офицерства почти не меняется и поэтому вопроса о новых приемах почти не существует»[192].

В сентябре 1927 г. П. Н. Врангель переехал в Брюссель, чтобы находится ближе к центру интриг – Франции. Переезд не улучшил его взаимоотношений с генералом Кутеповым и великим князем Николаем Николаевичем.

18 января 1925 г. генералом Врангелем был подписан приказ № 7: «За упразднением с 1-го января сего года должности председателя Третьего отдела Русского Обще-Воинского Союза, управление его расформировано 13 сего января. Офицерские союзы и общества и воинские организации, входившие в состав Третьего отдела Русского Обще-Воинского Союза, включаю в состав Первого отдела Русского Обще-Воинского Союза»[193].

Несмотря на расформирование отдела, руководство РОВСа продолжало рассматривать Польшу как важное направление деятельности, и на прежней территории отдела был образован Польско-Прибалтийской район РОВСа, начальником которого 9 февраля 1925 г. был утвержден генерал Махров[194]. Рапорты о положении дел в районе Махров отправлял главе I отдела генерал-лейтенанту И. А. Хольмсену, а тот, собрав сведения по отделу, направлял их в канцелярию РОВС. Главенствующая роль данцигского союза заметно снизилась, к примеру, организации в Ковно отказались с марта 1925 г. вести работу через Данциг. Правда, это не спасло их от репрессий литовских властей: у главы ковенской группы подполковника И. В. Протопопова в ночь с 17 на 18 сентября 1925 г. состоялся обыск, его членство в данцигском союзе было трактовано литовцами как антигосударственная деятельность, и Протопопов был выслан из Литвы. Со слов Протопопова в Ковно осталось 5–7 членов данцигского союза, но продолжать работу в Литве он настоятельно не рекомендовал.

Отъезд эмигрантов на работы во Францию продолжался и в 1925 г., по данным Попечительского комитета, за год из Польши во Францию выехало 9 рабочих партий (всего 301 мужчина, 45 женщин и 21 ребенок)[195]. Еще около 9000 человек из числа бывших антисоветских формирований вернулись в СССР к этому времени. Уменьшение численности обусловило изменения в структуре района: из его состава был выделен Эстонский район (как независимый), собственно Польско-Прибалтийский район был разделен на более мелкие районы:

Волынский – генерал-майор Волховский

Виленский – полковник Гофман

Галицийский – подполковник Табуре

Варшавский – генерал-майор В. В. Мирович

Познаньский – полковник Хухаев

Беловежский – генерал-лейтенант Янушевский[196].

Ячейки организации кирилловцев (КИАФ – Корпус императорских армии и флота) продолжали находиться в зачаточном состоянии на территории Польши. В разговоре с английским офицером они так объясняли эту ситуацию: «Польша – сфера французского влияния, там орудует Врангель, мы не можем принять участие в вооруженном столкновении Польши с Россией на стороне Польши, однако располагаем там военным материалом, который может быть использован в др‹угих› странах и для др‹угих› целей»[197].

Общее положение в Польше быстро менялось, и не в лучшую сторону. Отъезд генерала Махрова во Францию еще более осложнил ситуацию. В декабре 1925 г. генерал Хольмсен докладывал в канцелярию РОВС:. «Польша – никаких организаций нет. Имеются четыре начальника районов, непосредственно сносящихся со мной. В Польше начальник района – это офицер для связи или еще правильнее – корреспондент начальника отдела.

Латвия – никаких организаций нет. Нет даже корреспондента.

Литва – никаких организаций нет. Был представитель Данцигского союза подполковник ‹И. В.› Протопопов, объединивший небольшую группу офицеров, живущих в Ковно, но ныне он выслан из пределов Литвы за связь с Данцигским союзом. Существует в Ковно небольшой союз инвалидов, но он в РОВС не входит.

Эстония – никаких организаций нет. Связь через Данцигский союз. Летом этого года генерал ‹А. К.› Байов был назначен начальником района»[198].

Таким образом, связующую роль в жизни Польско-Прибалтийского района играл данцигский союз, но, по мнению руководства РОВС, и он был «очень малочисленный»[199]. В начале 1926 г. в нем, по сведениям руководства РОВС, оставалось лишь 15 членов, однако в феврале 1926 г. польские власти зарегистрировали его устав. Однако своим приказом № 13 от 6 апреля 1926 г. П. Н. Врангель освободил от занимаемой должности председателя данцигского союза генерал-майора Лебедева.

Майский переворот Юзефа Пилсудского (12–14 мая 1926 г.) вселил определенную надежду в русскую военную эмиграцию: большинство надеялось, что возвращение старого маршала изменит отношение польских политиков к русскому меньшинству. По ряду свидетельств генерал Булак-Балахович принимал самое активное участие в перевороте.

В конце 1926 г. при Виленском русском обществе было принято решение образовать Секцию русских военных инвалидов. Главой секции (председателем) был генерал-лейтенант Ю. Ю. Белозор. В апреле 1927 г. секция вошла в состав Зарубежного союза русских военных инвалидов. Организаторы секции планировали распространить свою деятельность на всю территорию Польши, вне зависимости от места проживания. Вскоре главой секции стал полковник Л. Т. Матвеев.

В том же Вильно был образован Кружок воспитанников бывших русских кадетских корпусов со штаб-квартирой на ул. Адама Мицкевича, д. 22–45. Организация оказалось очень жизнеспособной и существовала до середины 1930-х гг. Целью кружка были поддержание связи между бывшими кадетами в Виленском воеводстве и материальная и моральная взаимопомощь членов.

В 1927 г. русская эмиграция в Польше была потрясена двумя происшествиями, серьезно осложнившими советско-польские отношения. Весной 1927 г. стали известны подробности громкой операции советских спецслужб: ОГПУ создало легендированную организацию – Монархическое объединение Центральной России, которая вошла в активный контакт с монархическими кругами и РОВС. В кругах русской эмиграции эта история получила название «операция «Трест». Значительную роль в «Тресте» играли II отдел польского Генерального штаба, РОВС и русская диаспора в Варшаве. В апреле 1927 г. в Финляндию нелегально перешел советский агент А. О. Опперпут-Стауниц. Он рассказал финнам обо всех деталях «Треста» и о том, как советские спецслужбы водили за нос эмиграцию и пользующиеся их сведениями разведки. Большие интервью Опперпута вышли в финской прессе и рижской русскоязычной газете «Сегодня».

Вторым событием, взорвавшим мирную атмосферу Польши, стало убийство на варшавском вокзале полномочного представителя СССР в Польской республике П. Л. Войкова 7 июня 1927 г. По совпадению в этот же день боевая группа РОВСа во главе с капитаном В. А. Ларионовым устроила взрыв в партийном клубе в Ленинграде, а рядом с польской границей был убит глава минского ГПУ И. К. Опанский.

Убийцей Войкова был 19-летний русский эмигрант Б. С. Коверда из Вильно. В подготовке покушения ему, по ряду свидетельств, помогал уже известный нам есаул М. И. Яковлев, он же организовал сбор средств для помощи убийце через свою газету «Новая Россия» (г. Вильно). Сразу после покушения польские власти «арестовали в Вильно двадцать девять монархистов – среди них генералы: Викторов, Румянцев, Кениг»[200]. Были арестованы и другие известные русские эмигранты в Варшаве и других городах, у ряда лиц прошли обыски. Связи Коверды с арестованными доказаны не были, и все они были вскоре выпущены. Тем не менее русская диаспора ожидала дальнейшего ухудшения отношения к себе со стороны польских властей. Несмотря на это, русское офицерство в Варшаве собирало деньги на побег Коверды. Суд над убийцей начался 15 июня в Варшаве в 10.45 утра, а закончился в 00.45 минут 16 июня. Коверда был осужден польским судом на бессрочную каторгу, но в 1937 г. был освобожден по амнистии. Поступок Бориса Коверды вызвал волну воодушевления среди русской эмиграции, поэтесса Марианна Колосова посвятила ему одно из своих стихотворений, закончив его словами:

Эти события привели к ужесточению контроля польских властей за эмигрантскими организациями. Вскоре в их поле зрения попало образовавшееся в Данциге Объединение ливенцев, щедро финансируемое князем А. П. Ливеном. В 1929–1930 гг. объединение издавало свой журнал «Служба связи Ливенцев и Северо-западников».

Советские спецслужбы не отставали от польских и с усердием разрабатывали эмигрантские организации. В связи с убийством Войкова была проведена тщательная разработка группы есаула М. И. Яковлева в Вильно. Среди ее источников финансирования были выявлены Национально-революционный союз, польские монархисты, II отдел польского Генерального штаба. В состав группы входило 30 человек[201].

Утром 2 сентября 1927 г. русский эмигрант Иосиф Тройкович (по другим данным, П. Трайкович) совершил попытку добраться до нового советского полпреда А. Ульянова, но был при этом застрелен в посольстве. ОГПУ считало, что Трайкович тоже принадлежит к группе есаула Яковлева, которая также готовила покушение на советского консула в Данциге[202]. Косвенно это подтверждала и советская пресса, перепечатавшая заметки польских газет, в которых утверждалось, что «убитый в сов. Посольстве в Варшаве – друг Каверды»[203]. В той же публикации указывалось, что убитый (1907 г. р.) был председателем Союза русской молодежи в Вильно.

К середине 1927 г. на территории Польши стало распространяться влияние кирилловцев. Первым военным представителем Корпуса императорских армии и флота в Данциге был назначен М. Я. Соболевский, но вскоре он отошел от активной деятельности и был заменен полковником Ф. Д. Николаевым. Ряд офицеров присоединился к кирилловским кругам в надежде получить финансовую помощь от свежеиспеченного императора Кирилла.

С каждым годом пребывание в вынужденной эмиграции негативно отражалось на членах союзов: падала дисциплина, исчезала вера в победу и скорое возвращение домой. Незадолго до своей трагической смерти Главнокомандующий П. Н. Врангель издал приказ по РОВСу № 36 от 5 февраля 1928 г. со словами: «Принять все возможные меры для борьбы с упадническими настроениями, проникающими, в связи с затянувшимся нашим пребыванием за рубежом России, в среду чинов Русского Обще-Воинского Союза»[204]. Единственной доступной союзам мерой по укреплению внутренней дисциплины было более частое проведение собраний членов союзов и более активное вовлечение их в деятельность организаций. Нередко проведение общих собраний было сопряжено с дополнительными финансовыми затратами (аренда помещений, обязательная «чашка чая»[205]), что сделало проведение более частых собраний невозможным.

4 мая 1928 г. глава русской молодежной организации Ю. Л. Войцеховский покушался на советского торгового представителя в Варшаве А. С. Лизарева. Легко ранив чиновника, Ю. Л. Войцеховский был задержан, судим и приговорен к 10 годам заключения. Результатом этого теракта стало закрытие польскими властями Российского комитета и высылка его председателя В. И. Семенова за пределы Польши.

Виленский союз инвалидов распространил свою деятельность на всю Польшу и теперь именовался Союзом инвалидов в Польше. В рядах союза насчитывалось 147 членов, на их иждивении находилось 118 детей и 86 жен[206]. Правительство Польши выделяло на содержание инвалидов 48 000 злотых в год.

В КСХС жизнь союзов шла своим чередом. Руководство РОВСа уделяло большое внимание хранению знамен в храме Святой Троицы в Белграде. Приказом № 13 начальника IV отдела РОВСа от 5 октября 1925 г. устанавливался особый порядок охраны знамен и регалий, находящихся в русской церкви[207]. Охрану святынь должны были нести все общества (союзы), входящие в состав IV отдела, а также офицеры, не входящие в состав обществ, но добровольно присоединившиеся к этой миссии. Ответственным за распределение нарядов на охрану был назначен полковник В. И. Базаревич. Внутри обществ наряды распределяли их председатели. Дежурства длились с 18.00 вечера до 6 утра. В состав одной смены входило 3 офицера, один из которых являлся старшим поста и осуществлял смену дежурств и давал поручения другим офицерам. Охрана неслась снаружи церкви, в ненастную погоду использовалось караульное помещение. Инструкция предписывала дежурным при заступлении наряда проверять сохранность окон и дверей, следить за порядком на праздничных богослужениях, присутствовать при запирании дверей храма, поддерживать связь с ближайшим постом жандармерии. В качестве основного оружия против нарушителей использовался… свисток. Проверять охрану церкви имели право начальник IV отдела РОВСа, председатели обществ (несущих охрану), полковник Базаревич, генералы или штаб-офицеры, имеющие от указанных лиц соответствующее предписание.

В случае невозможности прибыть на дежурство офицеры должны были заблаговременно уведомить председателя своего общества. 18 декабря 1925 г. приказом № 14 начальника IV отдела РОВСа число офицеров в одной смене было уменьшено до 2 человек[208]. Постепенно затея с дежурствами сошла на нет, и вновь к ней вернулись лишь после перенесения праха Главнокомандующего П. Н. Врангеля в Белград.

1 февраля 1926 г. генерал П. Н. Врангель подал рапорт № 157/П Верховному главнокомандующему великому князю Николаю Николаевичу, в котором представил «подробную опись знамен и регалий, размещенных в Русской Церкви в Белграде…»[209].

В феврале 1926 г. Кубанская казачья дивизия продолжала работать на строительстве дороги. 4-я Запорожская сотня вела строительство на участке дороги Штип – Кочане, там уже трудились корниловцы (Корниловский конный полк Кубанского казачьего войска) и кубанцы, в то время как часть Технической роты перешла на работы в Смедерево. В Прекупле трудилась 1-я Уманская сотня.

Приказом по РОВСу № 48 от 18 августа 1926 г. генерал-лейтенант Мустафин был освобожден от должности председателя местного отделения Общества русских офицеров в КСХС в Любляне, а на его место назначен генерал-майор В. Жолтенко.

Несмотря на кажущуюся монолитность, галлиполийцев сотрясали и дрязги. Так, 3 октября 1926 г. генерал-майор Б. А. Штейфон на заседании совета Общества галлиполийцев в Белграде выступил с обвинениями в адрес генерал-лейтенанта Мартынова и главного правления в ряде упущений[210].

Большая роль в культурной жизни эмигрантов отводилась непрофессиональным театрам. Первый самодеятельный театр был образован еще в Галлиполи, на Балканах же театры или студии возникали в местах массового скопления эмигрантов – в Белграде, Софии и т. д. Особую славу имел галлиполийский театр на мине Перник. Его состав образовался из артистов бывшего галлиполийского театра. Днем актеры работали на шахтах, а вечерами и в выходные давали представления. Театр вмещал 300 зрителей. Стоимость билетов колебалась от 5 до 25 левов. В труппе насчитывалось более 20 человек. В репертуаре театра были постановки «Без вины виноватые», «Бешеные деньги», «В горах Кавказа», «Вера Мирцева», «Война», «Гроза», «Дорога в ад», «Женитьба Белугина», «Змейка», «Касатка», «На бойком месте», «Начало карьеры», «Не все коту масленица», «Свадьба Кречинского», «Тетка Чарлея», «Торговый дом» и пр.

14 января 1926 г. генерал Врангель подписал приказ № 1 с проникновенными словами: «Шлю зарубежной Русской армии к Новому году мой горячий привет. Как в бою развертывается полк, разбивается на батальоны, роты, взводы, звенья, принимает рассыпной строй, так армия-изгнанница из лагерей Галлиполи, Лемноса, Кабакджи разошлась по братским славянским странам, рассыпалась по горам Македонии, шахтам Болгарии, заводам Франции, Бельгии, Нового Света.

Рассыпалась, но осталась армией, воинами, спаянными единой волей, связанными между собою и со своими начальниками, одушевленными одним порывом, одной жертвенной готовностью. Среди тяжелых испытаний армия устояла. Не ослабла воля. Не угас дух.

Придет день, протрубит сбор, сомкнуться ряды и вновь пойдем мы служить Родине.

Бог не оставит нас, Россия не забудет.

Генерал Врангель»[211].

5 января 1926 г. генерал Врангель в своем приказе отметил исключительно полезную работу председателя Союза автомобильных войск во Франции генерал-майора Секретева. Весьма успешно армейской группой в городе Кнютанже руководил генерал-майор Буров, возглавлявший кадр Александровского военного училища там же. Но помимо «общественной» нагрузки по РОВСу генералы были вынуждены и зарабатывать на хлеб насущный. Так, генерал-майор Пешня трудился на заводе «Рено» с 7 до 19 часов[212]. Возможно, работа на заводе подорвала его здоровье и привела к смерти.

В 1926 г. кризис в Европе продолжал набирать обороты. Руководство РОВСа пыталось экономить практически на всем. В продолжение сокращения расходов 12 октября 1926 г. генерал Врангель подписал приказ № 914, в котором констатировал, что в связи с сокращением ассигнований чинам управлений РОВС придется искать работу на стороне, что приведет к сокращению времени отпускаемого на работу по линии союза. В целях сокращения занятости чинов управлений генерал П. Н. Врангель распорядился упростить делопроизводство в союзе, изменив порядок переписки. В соответствии с приказом начальникам отделов РОВСа предоставлялось право назначения председателей местных отделов и отделений офицерских обществ и союзов в подведомственной им стране (ранее председателей назначал П. Н. Врангель) и сокращалось количество срочных донесений, сроки их подачи, содержание и ответственные оговаривались в прилагаемом к приказу табеле[213].

В сентябре 1927 г. генерал Врангель перебрался из Королевства СХС в Брюссель. 18 марта 1928 г. генерал Врангель неожиданно и тяжело заболел воспалением легких и после мучительных страданий скончался 25 апреля 1928 г. в 9 утра. Предчувствуя кончину, 24 марта 1928 г. генерал высказал пожелание быть похороненным в церкви Святой Троицы в Белграде «под сенью знамен»[241].

Генерал фон Лампе тяжело переживал болезнь Врангеля. Лампе и его единомышленники нашли в Германии врача высокой квалификации и направили к заболевшему Врангелю, но врач не успел прибыть. Причина смерти барона не была точно установлена. По мнению близкого знакомого Врангеля профессора И. П. Алексинского, неизвестная инфекция вызвала скрытый туберкулез в левом легком. При вскрытии в теле генерала было найдено большое количество туберкулезных палочек, имевших внешнее происхождение и которые могли появиться при условии отравления пищи туберкулином[242].

28 апреля тело Главнокомандующего было захоронено во временном склепе на брюссельском кладбище Иксель. Спустя 4 месяца, 22 июля, прах П. Н. Врангеля был перенесен в постоянный склеп на кладбище Сен-Жилль в Брюсселе.

В Берлине генерал фон Лампе подготовил и провел панихиды по главнокомандующему, а 22 мая Врангеля поминала почти вся русская эмигрантская община, украинцев представлял секретарь гетмана П. П. Скоропадского С. Шемет[243].

Новым председателем РОВСа великий князь Николай Николаевич назначил генерала А. П. Кутепова. Стоит сказать, что это назначение изрядно взволновало генерала фон Лампе – между ним и Кутеповом уже давно существовало недопонимание. Более того, новое руководство РОВСа всерьез планировало заменить фон Лампе в должности начальника отдела. Оказавшись в непростой ситуации, фон Лампе не сложил рук и продолжал исполнять свои обязанности.

В своих письмах к Кутепову генерал фон Лампе пытался донести, что сложившееся положение в воинских союзах необходимо сохранить: «Существующий скелет воинских организаций, несомненно, приносит русскому офицерству огромную пользу, в мере возможной сплачивая его и не только оказывая ему посильную помощь материально и в столкновениях с местной властью, но и не давая ему разлагаться, к чему, как известно, общее настроение русского беженства имеет склонность»[244].

Период руководства Кутепова РОВСом имел ряд существенных особенностей, в том числе и во II отделе. В первую очередь в РОВСе была усилена антисоветская работа и сбор разведывательных сведений. Усилилось влияние первопоходников и галлиполийцев – ведь новый председатель союза был тесно связан с этими организациями. В связи с этим в Берлине было образовано представительство Союза первопоходников, которым руководил полковник В. К. Леонтович. Примерно в это же в Германии начал организовываться Союз Георгиевских кавалеров.

Смерть Врангеля повлекла за собой многочисленные преобразования в союзе. В своем приказе № 1 верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич 25 апреля 1928 г. отметил: «После беспримерной эвакуации Крыма, генерал барон Врангель на чужбине, при самых тяжелых условиях, сохранил кадры доблестных частей армии. Благодарное чувство к заслугам горячо любимого Главнокомандующего барона Врангеля будет вечно жить в сердцах его соратников и всех русских людей…»[245]

Своим следующим приказом № 2 от 26 апреля 1928 г. великий князь Николай Николаевич подчинил Русский Обще-Воинский Союз непосредственно себе: «Начальникам отделов Русского Обще-Воинского Союза предписываю сноситься со мной через начальника моей военной канцелярии генерал-лейтенанта Кондзеровского»[246].

2 мая 1928 г. новый председатель союза генерал А. П. Кутепов подписал приказ по РОВСу № 1: «Его Императорское Высочество Великий князь Николай Николаевич 29 апреля с. г. отдал по Русскому Обще-Воинскому Союзу следующий приказ: «Генерала от инфантерии Кутепова назначаю Председателем Русского Обще-Воинского Союза, объединяющего части Зарубежного Русского Воинства и все существующие воинские организации и союзы. По всем вопросам, касающимся Русского Обще-Воинского Союза, генерал от инфантерии Кутепов докладывает непосредственно мне». Объявляю о таковом приказе Верховного Главнокомандующего, уверен, что все чины Союза помогут мне в дальнейшем ведении нашего общего трудного дела…»[247]

Во французском Иностранном легионе существенно изменилось число русских легионеров. К 1929 г. не менее 120 русских легионеров погибло в боях с арабскими повстанцами в Африке, у значительного числа эмигрантов истек срок пятилетнего контракта, и продлевать его не было никакого желания. Даже в таком «русском» по своему составу полку, как 1-й Иностранный кавалерийский, русских осталось лишь 6 % от общего числа чинов[248].

Приказом великого князя № 4 от 8 мая 1928 г. начальник его личной военной канцелярии генерал-лейтенант Кондзеровский был подчинен новому председателю союза с переименованием в начальника военной канцелярии председателя РОВСа. Его помощником был утвержден Генерального штаба генерал-лейтенант Стогов[249]. Кутепов также провел ряд перемещений в руководстве воинских союзов. Так, в июле 1928 г. его приказом генерал-майор Н. В. Скоблин был вновь назначен командиром Корниловского ударного полка. При Кутепове в РОВС вошли бывшие военнослужащие флота и казачьих войск. Были образованы новые офицерские союзы, количество членов возросло до 50 000-60 000 человек[250].

В январе 1929 г. в Париже по инициативе В. В. Орехова стал выходить журнал «Часовой». На обложке первых номеров журнала гордо значилось: «Орган связи русского воинства за рубежом». Позже обстоятельства вынудили редакцию журнала перебраться в Брюссель, но сам журнал долгие годы оставался голосом российского военного зарубежья.

К началу 1930-х гг. II отделом РОВСа в Германии продолжал руководить генерал-майор А. А. фон Лампе. В этот период отдел имел следующую структуру:

• Союз взаимопомощи офицеров бывших Российских армии и флота в Германии – председатель Генерального штаба генерал-майор В. П. Бреслер;

• Общество офицеров Генерального штаба – председатель генерал-лейтенант А. И. Березовский;

• Центральный союз русских увечных воинов – председатель генерал-майор Н. И. Глобачев;

• Союз взаимопомощи служивших в Российском флоте – председатель капитан 1-го ранга П. А. Новопашенный;

• Отдел Общества взаимопомощи бывших кадет 1-го кадетского корпуса – председатель генерал-майор барон А. А. Врангель;

• «Петровская бригада» – берлинское объединение бывших офицеров лейб-гвардии Преображенского и Семеновского полков – председатель генерал от инфантерии фон Роде;

• Общество офицеров Конной гвардии – председатель полковник барон К. К. Багге аф Боо.

Несмотря на наметившийся рост числа членов объединения и увеличение нагрузки на председателя отдела, смета отдела продолжала урезаться и весной 1931 г. составляла уже только 82 марки (500 франков) в месяц.

27 июля 1928 г. приказом генерала Кутепова № 10 в IV отдел РОВСа был включен Союз офицеров – участников Великой войны в КСХС с председателем генералом от инфантерии Болотовым. Ранее этот союз отказывался от вхождения в РОВС из-за монархической ориентации.

5 июля 1929 г. король Югославии (так с 6 января 1929 г. называлось Королевство СХС. – Примеч. авт.) Александр I разрешил, а патриарх Сербский Димитрий благословил перенос праха почившего Главнокомандующего в Белград. Как вспоминал один из современников этого события, «в деле перенесения праха генерала Врангеля выделяется совершенно исключительное по сочувствию и сердечности отношение братского сербского народа к этому русскому горю»[251].

Проект устройства могилы-склепа и киота был подготовлен военным инженером генерал-майором В. Ф. Баумгартеном, сооружение склепа происходило под руководством В. В. Сташевского, киот был разработан архитектором И. А. Рыком, художник В. Я. Предаевич написал для киота 5 икон, а архитектор А. И. Папков – детали лампады.

15 сентября 1929 г. гроб с телом Главнокомандующего был вынесен из склепа и после панихиды отправлен на вокзал. Затем его погрузили в траурный вагон бельгийских железных дорого и в составе поезда отправили в Белград через Германию, Австрию, Венгрию. 3 октября 1929 г. поезд прибыл в первый югославский город – Субботицу, где вагон с гробом Главнокомандующего был отцеплен от будапештского поезда. После траурных мероприятий вагон продолжил движение по линии Нови Сад – Сремски Карловцы – Белград. В 20 часов 5 октября поезд прибыл в Белград.

Утром желающие могли отдать дань памяти Главнокомандующему на вокзале. В 13.30 на вокзале настоятель русской белградской церкви Петр Беловидов совершил литию, и в 14.00 траурная процессия тронулась к русской церкви. В 15.30 процессия добралась до места последнего пристанища Главнокомандующего Русской армии – церкви Святой Троицы. Здесь панихиду совершили лично сербский патриарх Димитрий и митрополит Антоний. После службы гроб был перенесен в правое (южное) крыло церкви и в 17.45 опущен в подготовленную могилу.

Много добрых слов было сказано русскими и сербами в честь П. Н. Врангеля, особенно трогательные слова нашел представитель югославской организации участников войны, получивших образование в России, доктор Вук С. Бошкович: «Спокойно спи в лоне сербского Белграда, в русском храме, возле сербской церкви Святого Марка, под изрешеченными бесчисленными знаменами славных русских армий»[252].

Положение с работой в Болгарии летом (июнь – июль) 1928 г. командованием Донского корпуса оценивалось как стабильное. «Все заняты работой. О безработных ни откуда донесений не поступило. Около половины казаков в Болгарии занято покосом трав. Нужно сказать, что этот источник заработка, продолжающийся около 2 месяцев, кормит казака целых ½ года. Одиночную работу в Болгарии в настоящее время можно найти где угодно. В последние месяцы поступило много предложений труда во Франции, но желающих ехать немного»[253].

К 1 августа 1928 г. в состав III отдела входили следующие союзы и организации: Союз русских офицеров – генерал-майор В. П. Никольский, 229 человек, правление в Софии, отделения в Сливене и Пловдиве; Союз Георгиевских кавалеров – генерал-лейтенант Ф. С. Рерберг, 97 человек, София; Общество офицеров Генерального штаба – генерал-лейтенант Ф. С. Рерберг, 42 человека, София; Союз офицеров технических войск – полковник Саблин, 23 человека, София; Союз офицеров артиллерии – генерал-майор В. В. Мирович, 27 человек, София; Варненское отделение Союза офицеров кавалерии бывшей Русской императорской армии – исполняющий должность начальника полковник Меликов, 22 человека, Варна; Варненский отдел Союза офицеров – участников Великой войны – исполняющий должность начальника полковник Меликов, 38 человек, Варна; местное отделение Галлиполийского общества – генерал-майор М. М. Зинкевич, 5000 человек, София; имелись отделения на Пернике, Русе, Варне, Тырново, Видине, Пловдиве[254].

Тяготы эмигрантской жизни ломали и сильных духом офицеров. Утром 19 сентября 1928 г. в городском парке Софии генерал-майор Дроздовского полка В. В. Манштейн 2-й застрелил свою жену, а затем застрелился сам. Погребение с отпеванием в Русской посольской церкви Софии состоялось 20 сентября на городском кладбище.

Руководство союза проводило очень осторожную церковную политику. После раскола в РПЦЗ командование попыталось удержать подчиненных от участия в этом противостоянии. Глава РОВСа генерал А. П. Кутепов в письме к генерал-лейтенанту Ф. Ф. Абрамову 12 августа 1928 г. указывал: «Исповедование той или другой религии предоставляется исключительно делу совести каждого отдельного воинского чина, прошу Вас оповестить всех подведомственных Вам чинов, что пропаганда, путем печати, распространением брошюр, выступлениями на публичных собраниях и т. п., того или другого течения, из возникших в Русской Православной Зарубежной церкви, со стороны чинов союза совершенно недопустимо. Также недопустимо и давление со стороны начальников и председателей на подведомственных им чинов, в смысле принятия ими того или другого течения»[255].

В октябре 1928 г. председатель союза прибыл в Брюссель и принял рапорты старших начальников. Кутепов также посетил могилу Врангеля, где была отслужена панихида.

Переезд в Бельгию рабочих партий с Балкан продолжался. 29 октября 1928 г. в Перон прибыла группа из 27 человек из Болгарии. Условия приезда в Бельгию были таковы. Работа представлялась на угольных шахтах под землей. Дорога в Бельгию оплачивалась нанимателем в качестве аванса. Контракт заключался на 6 месяцев, оплата труда составляла 31 франк в день. Длительность рабочего дня – 8 часов, включая время спуска и подъема в шахту. Первое время работник гасил аванс на дорогу в размере 30 франков в неделю. Пансион в русском общежитии обходился в 71 франк в неделю[256].

В Вассербиллиге (Люксембург) войсковой старшина Дьяков описывал быт эмигрантов. Была снята комната под собрание, выписана газета «Возрождение», ⅓ помещения была отведена под церковь. Предполагалось, что 2 раза в месяц будет приезжать священник из Вильца[257].

19 января 1929 г. в городе Перон (Бельгия) во время работ на шахте трагически погиб (задавлен сорвавшейся вагонеткой) капитан И. М. Лессвицкий, бывший во время Гражданской войны адъютантом Марковского пехотного полка[258].

31 марта 1929 г. приказом генерала Кутепова № 8 вследствие поступившего ходатайства в состав V отдела РОВС был зачислен Союз русских участников Великой войны в округе Шарлеруа, председателем союза был утвержден ротмистр Заремба[259].

В конце 1928 г. в документах РОВС появилось упоминание числа русских эмигрантов в целом и по разным странам. В основу информации были положены отчеты Международного бюро труда при Лиге Наций:

Австрия – 2465

Англия – 3000

Бельгия – 5000

Болгария – 26 494

Венгрия – 5294

Германия – 150 000

Греция – 2070

Дания – 300

Испания – 500

Италия – 1154

Китай -76 000

Латвия – 40 000

Литва – 10 000

Польша – 90 000

КСХС – 35 350

Турция – 37 000

Финляндия – 18 000

Франция – 400 000

Швейцария – 2258

Швеция – 1000

Чехословакия – 30 000[260].

5 января 1929 г. скончался великий князь Николай Николаевич. Его смерть не была неожиданностью для руководства РОВСа, хотя определенное беспокойство в плане дальнейшей борьбы с большевиками вызвала. Так, в своем приказе № 9 от 12 января 1929 г. Ф. Ф. Абрамов указывал: «В дальнейшем обстановка покажет, с какими русскими кругами и группами РОВС в лице своего председателя может продолжать выполнение своей основной идеи непрестанной борьбы во имя освобождения Родины от большевиков и III Интернационала»[261]. Генерал А. П. Кутепов остался единоличным лидером РОВСа.

Приказом председателя РОВСа № 5 от 13 февраля 1929 г. генерал-лейтенант Хольмсен был назначен председателем Объединения гренадер[262].

В конце 1929 г. в I отделе была предпринята уникальная попытка осуществить силами РОВСа меры социальной защиты. В русском госпитале Вильжуиф (Париж) была создана т. н. «койка РОВС». Постоянная койка была учреждена с 1 декабря 1929 г. для чинов РОВС, нуждающихся в хирургическом лечении. Право на пользование этой койкой, включая бесплатное содержание, операции и перевязочные материалы, получили все чины РОВСа, нуждающиеся в хирургическом лечении. Для получения права на койку в госпитале было необходимо представить начальнику I отдела генерал-лейтенанту Хольмсену: удостоверение РОВСа и врачебное свидетельство о необходимости хирургического лечения. Затем генерал-лейтенант Хольмсен уведомлял просителя о времени прибытия в госпиталь[263].

24 декабря 1929 г. Генерального штаба генерал-майор С. Н. Потоцкий был назначен председателем Союза взаимопомощи русских офицеров в Дании с января 1930 г. вместо генерал-лейтенанта герцога М. Г. Мекленбургского.

Небольшое число членов РОВСа в Венгрии не способствовало мирному существованию. Помимо ссор с монархистами в Венгрии произошел конфликт и между ровсавцами. В начале 1929 г. полковник Жуковский-Волынский попробовал провести ряд преобразований в Сводно-донской казачьей станице в Будапеште, что спровоцировало оживленную переписку между Будапештом, начальником II отдела РОВСа и командиром Донского корпуса. Апогеем скандала стало письмо Ф. Ф. Абрамова полковнику Жуковскому-Волынскому от 26 апреля 1929 г. за № В письме командир Донского корпуса указывал: «Есаул Зрянин и Сводная Донская казачья сотня в Венгрии составляют часть Донского казачьего корпуса и подчиняются Вам, как начальнику Армейской группы в Будапеште только в отношении представительства и ходатайств пред местными властями и русскими организациями. Что же касается организации и внутреннего быта сотни, а равно и личного ее состава, то в этом отношении сотня подчиняется мне непосредственно и начальник Армейской группы не должен вмешиваться в эти отделы ее жизни. Ежели замечаются какие-либо дефекты, требующие исключения, замены или переорганизации – то Вы обязаны об этом предварительно донести или председателю РОВСоюза или мне, как командиру Донского корпуса, непосредственно.

Поэтому Ваши самостоятельные распоряжения о переформировании сотни в «ячейку» или о смене начальников и офицеров сотни не имеют силы, и сотня, как таковая, а равно и назначенный мною командный состав должны быть сохранены впредь до моих распоряжений. О чем одновременно ставится в известность и есаул Зрянин»[264].

Произошли изменения и в правлении областного отдела Общества галлиполийцев в Болгарии. В правление вошли генерал-майор Черноглазов (начальник партий Константиновского военного училища), капитан К. Фосс (Дроздовского артиллерийского дивизиона), военный чиновник Погожев (начальник партий 1-й Галлиполийской роты), полковник Гетц (начальник партий Корниловского артиллерийского дивизиона), полковник Алексеев (Дроздовского стрелкового полка), полковник Сидорович (Алексеевского пехотного полка), подпоручик Силеверстов (Гвардейского отряда), подпоручик Шумаков (Корниловского военного училища), полковник Супиков (Офицерской артиллерийской школы), штабс-капитан Фишер (начальник партий Марковского артиллерийского дивизиона), подполковник Воробьев (Корниловского ударного полка), Я. Н. Репнинский (начальник отряда русских скаутов). В состав ревизионной комиссии были избраны генерал-майор Ползиков (Дроздовского артиллерийского дивизиона), полковник Краевский (Сергиевского артиллерийского училища), подполковник Ковалев (Алексеевского пехотного полка), подполковник Мирошниченко (Алексеевского пехотного полка), капитан Арнольд (Сергиевского артиллерийского училища). Генерал Ф. Ф. Абрамов в это время проживал вне Софии и не мог присутствовать на заседаниях, поэтому его заместителем и председательствующим в правлении был назначен генерал-майор Черноглазов[265].

Генерал Абрамов был очень деятельным руководителем. Весной 1929 г. он провел очередную реорганизацию во вверенном ему отделе. Приказом № 9 от 8 апреля 1929 г. в целях более тесного объединения на местах всех воинских групп и организаций в районах, где помимо армейской группы 1-го и Донского корпусов имелись группы и других союзов, входящих в состав РОВС, образовывались местные отделения РОВС. Начальник отделения назначался распоряжением начальника III отдела РОВС и по делам своего отделения подчинялся непосредственно ему. Начальнику местного отделения подчинялись начальник армейской группы (1-го и Донского корпусов) и председатели местных воинских союзов и объединений, входящих в РОВС. По делам, касающимся исключительно данной группы или союза, начальники таковых сохраняли свою связь, подчиненность и непосредственность сношений со своими прямыми начальниками и своими центральными правлениями. В соответствии с этим приказом были организованы следующие местные отделения РОВС:

Варненское во главе с полковником Меликовым, в состав которого входили: армейская группа 1-го Армейского и Донского корпусов под началом полковника Романов, Союз участников Великой войны; Союз офицеров бывшей императорской кавалерии, местное отделение Галлиполийского общества;

Русенское во главе с генералом от инфантерии Бухольцем, в состав отделения входили армейская группа 1-го Армейского и Донского корпусов под началом полковника Артищева, местное отделение Союза офицеров, местное отделение Галлиполийского общества;

Бургасское во главе с генерал-лейтенантом Грековым, в отделение входили: армейская группа 1-го Армейского и Донского корпусов под началом полковника Кондратьева и местное отделение Союза офицеров;

Пловдивское во главе с генерал-майором Лобовым, в состав отделения входили армейская группа 1-го Армейского и Донского корпусов и местное отделение Галлиполийского общества.

Численность отделений существенно различалась. Так, Пловдивское отделение к концу 1928 г. насчитывало 30 человек, Рущукское – 106 членов, Видинское – 24 члена, Перникское – 50 членов[266].

Тем же приказом № 9 были утверждены начальники районов, подчиняющиеся непосредственно начальнику отдела:

№ 1 – генерал-майор Туркул

№ 2 – полковник Христофоров

№ 3 – генерал-майор М. М. Зинкевич

№ 4 – полковник Рябухин

№ 5 – полковник Чевати

№ 7 – генерал-майор Бредов

№ 11 – полковник Артищев

№ 12 – полковник Кобылко

№ 13 – генерал-майор Петров

№ 17 – полковник Кондратьев

В приказе объявлялись и начальники партий 1-го Армейского корпуса:

Генерал-майор Туркул в районе № 1

Полковник Христофоров в районе № 2

Полковник Рябухин в районе № 4

Полковник Чевати в районе № 5

Генерал-майор Бредов в районе № 7

Полковник Артищев в районе № 11

Полковник Кобылко в районе № 12

Генерал-майор Петров в районе № 13

Полковник Кондратьев в районе № 17

Полковник Романов в городе Варна

Полковник Соловьев в городе Казанлык

Капитан Шимко в городе Сливен

Полковник Лангаммер в городе Пловдив

Штабс-капитан Соседов в городе Стара Загора

Капитан Графов в городе Ямболь

Штабс-капитан Волотовский в селе Леджене

Полковник Григорьев в районе станции Новоселци

Зауряд-врач Кудря в районе общины Радомир.

Численность партий была различной, к примеру, в Радомире из-за отъезда на работы и во Францию в партии осталось лишь 3 человека[267].

Тяжелое экономическое положение в Болгарии отмечалось уже с конца 1928 г. Так, в информации Алексеевского полка сообщалось о положении в городке Лом: «Работу в городе найти невозможно. На пристани работа периодическая и заработок дает небольшой»[268].

В феврале 1929 г. в документах III отдела находим новые нотки пессимизма: «Перемен к лучшему в отношении работы до наступления теплых дней ожидать нельзя. Магазины не торгуют». Также сообщалось, что многие фабрики работают через день[269].

В таких тяжелейших условиях естественным желанием эмигрантов было покинуть Болгарию и отправиться во Францию. По сведениям III отдела стоимость переезда во Францию составляла около 1700 левов, виза стоила еще 650 левов, дорога до Франции занимала 6 дней. Семейные принимались как исключение и при наличии неженатых коллег. Перед отъездом было необходимо сделать прививку от оспы. Имелись вакансии:

Механический и металлургический завод в Крезо

Алюминиевый завод в Тарасконе

Металлургический завод в Кнютанже

Вагоностроительный завод в Канн-ле-Бока

Керамидный завод в Царой-ля-Макиаль

Электрометаллургический завод в Риуперу

На железные рудники Ла Феррьер-о-Этан[270]

В мае 1929 г. в Болгарии отмечалось 1000-летие страны. В приуроченном к этой дате параде в м. Габрово 15 мая принимала участие и армейская группа[271].

В мае 1936 г. в Варшаве был торжественно отмечен праздник Александровского военного училища. В столовой РОК состоялся торжественный ужин, на котором присутствовали генералы Н. Н. Бернацкий, П. Н. Симанский и А. Ф. Соколовский, полковники Каплинский, Крушинский, Преображенский, В. И. Панаиоти, К. А. Александров и Раев и др. Генерала Бернацкого чествовали как старейшего выпускника училища – он достиг возраста 76 лет.

Достаточно активная антибольшевистская позиция членов правления РОК приводила порой к осложнениям. Так, ранее исключенный за просоветскую пропаганду из Союза русских военных инвалидов в Польше эмигрант Куровский напал в Варшаве на секретаря РОК С. Л. Войцеховского 17 мая 1936 г. Во время нападения Куровский проломил ломом голову Войцеховскому, впрочем, последний скоро оправился от последствий травмы.

Деятельность генерала Симанского на посту руководителя РОК была достаточно плодотворной. Помимо организации в Варшаве «Русского очага» ему удалось добиться сохранения Русского военного кладбища во Львове, и он был избран председателем Общественного комитета по охране могил русских воинов во Львове.

В сентябре 1936 г. в связи с 50-летием производства в первый офицерский чин председателя РОВСа генерала Е. К. Миллера глава РОК генерал Симанский обратился к юбиляру с поздравительным адресом. В ответном письме генерал Миллер поблагодарил Симанского.

В декабре 1936 г. праздник святого Георгия был отмечен не только в Варшаве, где собралось 14 человек, но и в Вильно, где силами Союза русских военных инвалидов была отслужена панихида по умершим и молебен по живым георгиевским кавалерам.

В 1937 г. Союз русских военных инвалидов обратился к властям Польши с просьбой об официальном утверждении нагрудного знака союза. В апреле 1937 г. в рядах организации на всей территории Польши насчитывалось 90 членов, а ежемесячная субсидия польского правительства на поддержание союза составляла 4000 злотых. Председателем союза продолжал оставаться Л. Т. Матвеев, секретарем – Н. А. Стрекалов.

22 апреля 1938 г. скончался глава РОК генерал П. Н. Симанский и военные утратили ведущую роль в комитете. Временно исполняющим должность председателя РОК был назначен Н. Г. Буланов. В мае 1938 г. была организована группа РОК в Лодзи, ее главой и уполномоченным РОК в городе стал штабс-ротмистр Н. П. Цехмиструк. В Варшаве члены РОК вошли в состав Комитета по приведению в порядок могил русских воинов на Позвонковском военном кладбище. Стоит сказать, что на 1938 г. пришелся разгар кампании дерусификации, проводимой польскими властями. Так, только на одной Холмщине поляками было разрушено 139 православных храмов.

В июле 1936 г. генерал Бискупский был назначен начальником Управления по делам русской эмиграции в Германии (УДРЭ). Его ближайшими сотрудниками стали уже известные нам С. В. Таборицкий и П. Н. Шабельский-Борк.

Корреспондент журнала «Часовой», ранее сообщавший, что эмигранты растворяются в Берлине, в августе 1936 г. писал об уважительном отношении немецких чиновников к эмигрантам: «Все русские, проживающие в Германии, чувствуют твердую почву под ногами. В случае отсутствия работы немедленно попадают в регистрацию безработных и получают пособие и помощь натурой (вещами и продуктами)»[359].

Как ранее упоминалось, в Германии в рядах РОВСа были объединены разрозненные группы офицеров, не сохранивших регалий своих частей. Исключение составлял союз «Балтиккампфер», организованный из чинов армии П. Р. Бермондт-Авалова и державшийся особняком от РОВСа. Поэтому в отличие от других отделов РОВСа, где осели полковые группы и имелись флаги или знамена частей, II отдел испытывал острую необходимость в обретении своего символа. Генерал фон Лампе направил соответствующий запрос председателю РОВСа и всячески развивал эту тему в дальнейшем. В конце 1937 г. отдел получил из Югославии знамя неизвестного пехотного полка образца 1860 г. Знамя было далеко не в лучшем состоянии, и фон Лампе пришлось отдавать его на реставрацию.

30 января 1938 г. в гимнастическом зале немецкой школы, напротив помещения Российского Красного Креста, состоялось торжественное прибивание знамени к древку[360]. На церемонии священник А. Д. Шокотов отслужил молебен, затем началась процедура забивания гвоздей. Два последних гвоздя забили генерал фон Лампе и С. Таборицкий. Затем знамя было передано знаменосцу отдела – штабс-ротмистру В. Н. Влезкову, бывшему адъютанту генерала Врангеля, лишившемуся левой руки в годы Гражданской войны.

29 апреля 1938 г. генерал Архангельский, опасаясь, что повторит судьбу своих предшественников, информировал генерала фон Лампе, что в случае своей гибели поручает последнему принять руководство РОВСом[361]. 8 мая 1938 г. чины отдела собрались на панихиде по генералу Врангелю на русском кладбище Тегель, 30 июля 1938 г. – на панихиде по случаю 25-летия вступления России в Первую мировую войну.

22 октября 1938 г. после длительных консультаций с немецкими чиновниками и председателем Русского Обще-Воинского Союза II отдел приказом по союзу № 36 был преобразован в Объединение русских воинских союзов (ОРВС) с генералом фон Лампе во главе[362]. До чинов отдела эта информация была доведена приказом фон Лампе за № 189 от 24 октября 1938 г. 28 октября в помещении Управления по делам русской эмиграции состоялось общее заседание представителей всех воинских союзов и организаций Германии. В ходе заседания все воинские эмигрантские организации (в том числе и ранее не входившие в РОВС) были поставлены перед выбором – войти в ОРВС или самораспуститься. В ОРВС незамедлительно вошли союзы, состоявшие в германском отделе РОВСа: Союз взаимопомощи офицеров бывших Российских армии и флота в Германии, Союз взаимопомощи служивших в Российском флоте, Союз бывших русских офицеров Генерального штаба, Русская военная группа. Позже присоединились Берлинская общеказачья станица (15 декабря 1938 г.) и Традиционная группа Западной добровольческой армии П. Р. Бермондт-Авалова (март 1939 г.). От вступления уклонились лишь монархическая группа капитана А. И. Секерка-Байбуса (42 человека) и казаки-самостийники (около 300 человек). В структуре ОРВС каждый упомянутый союз стал отделом. Председатели союзов становились начальниками отделов, которые назначались и снимались приказом генерала фон Лампе. В Берлинской общеказачьей станице атаман выбирался собранием станичников, а затем утверждался начальником ОРВС. Не вошел в состав ОРВС Союз русских увечных воинов в Германии, который финансировался Красным Крестом.

На заседании также было принято решение создать комиссию для разработки устава ОРВС, в ее состав были предложены генералы В. П. Бресслер и Ф. Е. Арцишевский, а также капитан 1-го ранга П. А. Новопашенный[363].

Согласно уставу (утвержден немецким судом лишь 7 сентября 1939 г.) «объединение не является политической организацией и не преследует политических целей. Задачами объединения являются: а) поддержание воинской дисциплины и товарищества среди русских военных; б) укрепление научных знаний среди своих членов; в) организация лекций и докладов; г) устройство концертов, спектаклей, балов и т. д.»[364]. Знамя отдела стало знаменем ОРВС.

При начальнике ОРВС действовал совет из начальников отделов и уполномоченных лиц, а также суд чести, руководствовавшийся «Сводкой руководящих указаний по организации и деятельности Судов чести», принятой в РОВС в 1932 г.

Несмотря на тотальный государственный контроль всех общественных организаций в Германии, устав ОРВС оставлял относительную свободу своим корпоративным членам: «Внутренняя жизнь союзов и организаций, входящих в объединение, нормируется уже существующими у них уставами, а также обычаями и традициями бывшей Российской армии и флота»[365].

Основной причиной создания ОРВС можно считать потребность в установлении более жесткого контроля за жизнью военной эмиграции. Так, к примеру, генерал фон Лампе был обязан дважды в месяц докладывать Бискупскому об изменениях, произошедших в жизни объединения. Позже периодичность докладов сократилась до раза в месяц.

26 января 1939 г. на собрании Союза офицеров в Берлине полковник К. В. Семчевский объявил о скором открытии Специальных курсов теоретической военной подготовки. В марте 1939 г. в состав ОРВС вошла Русская военная группа капитана 1-го ранга Б. И. Бока (заместитель полковник барон Н. Б. Мейендорф), состоявшая из 24 офицеров-кирилловцев. Чуть позже к этой группе присоединился капитан 2-го ранга князь С. Г. Романовский, герцог Лейхтенбергский[366].

9 апреля 1939 г. приказом генерала фон Лампе были образованы Специальные курсы по теоретической военной подготовке. Начальником курсов был назначен полковник Семчевский, его помощником и секретарем – поручик Циммерман[367]. Как и прежде, союзы проводили лекции и делали доклады. Особый интерес вызвал состоявшийся 18 апреля 1939 г. в собрании Союза офицеров доклад В. А. Ларионова «Мария Захарченко и ее группа», на который явилось до 70 человек, в том числе много молодежи. Для сравнения: другие лекции ОРВС посещало не более 25 человек[368].

Берлинская общеказачья станица приняла деятельное участие в обсуждении конфликта за атаманскую булаву Донского войска. В данном конфликте станица встала на сторону атамана генерала графа Граббе и отвергла и осудила претензии генерала П. Х. Попова. Представителем донского атамана в Берлине являлся генерал Ю. Е. Макаров[369].

В воздухе Европы уже пахло порохом, но еще до начала войны эмигрантов ждало серьезное потрясение. Как гром среди ясного неба грянула весть о подписании 23 августа 1939 г. Договора о ненападении между Германией и Советским Союзом. В один миг антикоммунистическая Германия превратилась в союзника СССР. Таких потрясений русская эмиграция давно не испытывала.

17 июля 1936 г. части испанской Африканской армии начали восстание против республиканского правительства. К нему присоединились испанские монархисты и правые; вскоре восставших стали называть националистами. Испанские события болью отозвались в душах русских эмигрантов и всколыхнули все Русское зарубежье.

Слишком многое напоминало изгнанникам российские события 19-летней давности. Как и в России, испанская трагедия началась с отречения монарха – короля Испании Альфонса XIII.

Редактор парижского «Возрождения» Ю. Ф. Семенов в своей статье в одном из июльских номеров писал: «18-я годовщина мученической кончины Государя и членов царской семьи совпала с важными европейскими событиями, связанными внутренней связью с Екатеринбургской трагедией. ‹…›

Ныне мы наблюдаем и в Испании драматическое пробуждение народного сознания. Там военные, преданные испанскими Керенскими, восстали раньше, чем их начали распинать слуги Коминтерна. И что характерно: в своих обращениях к народу восставшие военные указывают на руку Москвы. Из Испании теперь доносятся до нас отзвуки того, что началось в России в 1917 г. Тени замученных русских жертв мировой революции витают над Европой, указывая здоровым силам народов, что должны они делать…»[370]

Продолжая свои размышления в рубрике «Толки и слухи» Юрий Семенов прямо указывает на идентичность событий 1917 г. и 1936 г.: «Поход на Мадрид скорее всего напоминает корниловское движение или нашу белую борьбу. ‹…› Защищают испанскую керенщину рабочие милиции и убившие своих офицеров солдаты, ныне возглавляемые другими офицерами и даже генералами, по карьерным соображениям, а быть может, и по принуждению, отдавшими свои шпаги марксистской власти. Рабочие милиции – это сущая наша красная гвардия. Фуражки, красные перевязи на рукавах, тупая ярость в лицах, и лишь только попадаются пленные – кровь рекою. ‹…›

«Корниловское» движение ген. Франко в Испании, так ярко воскрешающее русские трагические воспоминания, решит на ближайшее время политическую судьбу не одной только Испании»[371].

А тем временем революция вдохнула новую жизнь в сепаратистские стремления внутри страны, подняли голову буржуазно-националистические движения в Каталонии и в Стране Басков. Баски, как правило, сравнивались эмигрантами с украинскими националистами. Да и само наличие сильных центробежных тенденций повторяло русский опыт: «В Севилье пришлось услышать объяснения и о непонятной позиции басков, ревностных католиков, не приемлющих социалистической доктрины, которые на северном фронте дерутся на стороне красных. Баски – это наши самостийники. Они требуют от Франко независимости. Но он, объявив о неделимости Испании, ни за что на это не идет. Опять как это все напоминает нашу Гражд.‹анскую› войну»[372].

Испанские крестьяне и рабочие, опьяненные свободой, стали преследовать своих мнимых и явных врагов. Первыми жертвами черни были аристократы, военные и священники. Национальное восстание только подлило масла в огонь. К примеру, в первые несколько дней после начала восстания республиканцами было убито 70 % офицеров всего военно-морского флота Испании[373].

Уже в первые дни восстания в эмигрантской печати началась полемика об испанских событиях. 19 июля 1936 г. руководители РОВСа и РЦО объявили о своей поддержке испанских националистов[374]. Правые и центристские издания также безоговорочно поддержали выступление. Даже такой осторожный в своих суждениях человек, как А. И. Деникин, пожелал успеха восставшим, но порекомендовал эмигрантам воздержаться от участия в испанских событиях.

Вскоре, по аналогии с Россией времен Гражданской войны, испанских левых стали называть красными, а восставших – белыми. С легкой руки журналистов Русского зарубежья эти названия закрепились и в европейской прессе.

1 августа 1936 г. с гневной критикой в адрес восставших на страницах «Новой России» выступил А. Ф. Керенский. В своей статье «Испанские Корниловы» он провел аналогию между испанскими и русскими событиями, сравнив выступление Франко с мятежом генерала Л. Г. Корнилова. Другие эмигрантские издания левого лагеря пошли еще дальше и начали травлю испанских националистов. Особенно преуспел в этом печатный орган Союза возвращения на Родину.

Откликнулся на испанские события и Н. В. Шинкаренко – в августовском номере журнала «Часовой» была опубликована его статья «Привет испанским “Корниловцам”». В ней автор высказал свое отношение к восстанию националистов и провел параллели с белой борьбой в России: «Знаю или, точнее, чувствую, – и каждый из нас, Русских военных, вероятно, знает и чувствует тоже, – что за все 16 лет, истекших со дня нашего поражения, еще никогда, ни в какой точке земного шара не пришлось белому и красному снова сплестись в столь трагическом поединке.

И – есть все-таки такое ощущение, что может на этот раз одолеет белое. Наше. Дай, Боже! Дай, Боже! Дай, Боже!..»[375]

Два месяца спустя на страницах белградского «Царского вестника» была опубликована эмоциональная статья А. А. Керсновского «Никаких испанцев!», в которой автор гневно обличал «Общее дело» испанских правых и русских белогвардейцев, негодуя, что испанцы не прибыли в Россию на помощь белым[376]. Отповедь военному писателю на страницах того же издания дал герой Великой войны генерал-майор М. Ф. Скородумов. В отличие от Керсновского он считал, что «…русский офицер должен быть рыцарем всегда и всюду и, будучи убежденным антибольшевиком, должен уничтожать большевиков в любой испанской, французской, немецкой и других территориях…»[377]. Позже в полемику с Керсновским вступил видный публицист русского военного зарубежья В. Х. Даватц, назвавший выступление историка «смердяковской моралью».

Генерал Скородумов еще раз затронул тему Испании в отдельной листовке «Что такое большевизм?»: «Не все ли равно, по какому месту бить большевиков: по морде, по затылку или по пятке, т. е. бить ли в России, в Испании или в Японии. Главное, бить и не дать опомниться! Где высунется красная морда, там и трах по морде»[378].

«Последние новости» П. Н. Милюкова старались сохранять объективность, но бывали и перегибы. Так, в январе 1937 г. была опубликована статья М. Александрова «Ложная аналогия». В ней автор говорил о недопустимости отождествления белых русских и испанцев: «Русские эмигранты, белые офицеры, побежденные, унесли с собой одно право – именовать себя русскими патриотами. Они восстали против унижения страны, которой стали торговать большевики… Оскорблением для них и для их павших товарищей является сближение с испанскими изменниками… Бунт генералов не имел никаких патриотических мотивов, это они стали распродавать Испанию немцам и итальянцам»[379].

Таким образом, в прессе русской диаспоры бытовали различные мнения о событиях в Испании, которые, как правило, основывались на предвоенных политических пристрастиях.

Географическая близость Испании и Франции позволяла русским эмигрантам, обосновавшимся на французской территории, быть в гуще испанских событий. Особенно много внимания уделялось испанским событиям в 1936–1937 гг. Так, в конце сентября 1936 г. в русском клубе «Свободная мысль» в Париже состоялся доклад В. М. Волина «Что происходит в Испании?». От инициативы левых не отставали и центристы: 8 октября 1936 г. в парижском помещении РЦО состоялся доклад С. С. Ольденбурга «Борьба в Испании». Спустя 18 дней на собрании «Новой России» Д. О. Гронским был прочтен доклад «Шесть недель гражданской войны в Мадриде». Еще одно эмигрантское собрание, посвященное Испании, состоялось 29 января 1937 г. под председательством И. А. Бунина[380]. На нем с сообщением «Что я видел в Испании у красных и белых» выступил известный французский писатель Жан Таро.

Эмигрантская пресса продолжала уделять испанским событиям должное внимание: практически все основные издания Русского зарубежья с завидным постоянством освещали боевые действия и международную реакцию на войну[381].

За событиями в Испании пристально следили не только русские эмигранты, проживавшие во Франции и на Балканах, но и эмигранты в других уголках мира[382]. В сентябре 1936 г. с призывом поддержать восстание националистов выступили лидеры русских эмигрантских организации Германии и Маньчжурии[383].

Важна и интересна позиция Русской православной церкви за рубежом в отношении испанских событий. Подавляющее большинство священников-эмигрантов сочувствовали восстанию Франко. Жестокое преследование республиканцами испанских священнослужителей побудило русских клириков стать активными сторонниками франкистов. Однако официальная позиция митрополита Евлогия была другой. По информации одного из русских добровольцев, его сторонники запретили священникам посещать русский отряд в армии Франко. Несмотря на это, двое русских священнослужителей все же побывали в Испании и посетили русских добровольцев. Религиозность испанцев-националистов и их бескомпромиссная борьба с атеизмом дали повод одному из русских священников, побывавших в Испании, сказать следующие слова: «Испания впервые мне дала почувствовать, что это такое – «христолюбивое воинство»[384].

В годы войны отношение русских эмигрантов к воюющим сторонам почти не менялось, однако встреча русских эмигрантов с республиканскими беженцами из Испании стала для первых большим разочарованием. К примеру, в феврале 1939 г. генерал-лейтенант Д. И. Ромейко-Гурко написал в письме своему бывшему однополчанину следующее: «Даже левые очень разочарованы в красных испанцах после того, что их увидели воочию; они с собой привезли массу награбленного, половину отобрали, но остальная часть осталась при них»[385].

Победа Франко вызвала ликование среди его русских почитателей. Наиболее ярко это выразил «Галлиполийский вестник» в одной из статей в феврале 1939 г.: «Победил генерал Франко, победила Белая Испания, победили принципы истинной свободы, права, красоты и правды»[386].

После безуспешной попытки удержать генерала А. В. Туркула от выхода из РОВСа генерал Е. К. Миллер издал приказ № 16 от 29 августа 1936 г.: «Ввиду выхода генерал-майора Туркула из состава Русского Обще-Воинского Союза приказываю впредь до назначения нового командира Дроздовского стрелкового полка или возвращения генерала Туркула в РОВС и к своей прежней должности, группы Дроздовского стрелкового полка в разных странах подчинить во всех отношениях соответствующим начальникам отделов – непосредственно или через начальников групп 1-го Армейского корпуса»[387].

30 июня 1937 г. генерал Ф. Ф. Абрамов своим циркуляром по III отделу учредил ежемесячный сбор в казну для безработных в размере 1 лев с человека[388].

В первой половине 1937 г. общее число чинов в армейских группах продолжало снижаться. Так, в группе чинов 1-го Армейского корпуса в г. Стара-Загоре на 1 мая 1937 г. было 15 человек (12 корниловцев, 2 алексеевца и гвардеец), а в феврале 1937 г. в городе находилось 19 чинов группы, в то время как январе 1934 г. было 70 человек. В Горно-Оряховском районе группа чинов РОВСа насчитывала 17 человек. В Асеновоградскую (Асеновград – г. Станимака до 1934 г.) группу входило 15 человек под началом подполковника 5-го артиллерийского дивизиона К. Г. Сорочинского[389].

Всего же на территории Болгарии, в 35 населенных пунктах, насчитывалось 1547 членов РОВСа, из них 33 генерала, 265 штаб-офицеров, 681 обер-офицер, 72 чиновника, 10 врачей, 8 священников и 478 солдат[390].

В июле 1937 г. начальниками местных групп в Болгарии являлись:

1) Мина Перник, полковник Корякин

2) Стара-Загора, штабс-капитан В. Б. Соседов

3) Пловдив, генерал-майор Лобов

4) Варна, полковник Павлов

5) Хасково, полковник Стольников

6) Руса, полковник Бантыш

7) Габрово, капитан Степанов

8) Свищов, штабс-капитан Малых

9) Шумен, полковник Чибирнов

10) Казанлык, полковник Евсиков

11) Сливен, капитан Шимко

12) Горно-Оряховица, подполковник Лысань

13) Кочериново, генерал-майор Ефимов

14) Плевна, капитан Храмко

15) Севлиево, полковник Пастушков

16) Горна Джумая, полковник Гребенщиков

17) Никополь, полковник Каминский

18) Лом, штабс-капитан Пятаков

19) Плачковцы, подполковник Скворцов

20) Лыджено, подпоручик Корепанов

21) Рахово, подполковник Давыдов

22) Мездра, капитан Альбощем

23) Нова-Загора, капитан Пушкарев

24) Костинброд, капитан Кириллов

25) Новоселци, полковник Григорьев

26) Дупница, капитан Переметьев

27) Батановцы, генерал-майор Михайлов[391].

19-25 сентября 1937 г. генерал-лейтенант Абрамов посетил Белград, где провел встречи с войсковыми атаманами В. Г. Науменко и Г. М. Вдовенко и представителями Донского казачества. В беседах «отмечалось полное единодушие в отрицательном отношении к проявлениям в казачьей среде самостийных уклонов и выражалась уверенность, что в борьбе за восстановление Великой России и казачьих краев, казачество главной своей массой будет по-прежнему единым с русской армией перед лицом общего врага – большевиками»[392].

5-6 июня 1938 г. в Праге прошел 3-й съезд руководителей галлиполийских организаций и организаций VI отдела РОВСа[393]. В съезде приняли участие:

начальник VI отдела РОВСа капитан 1-го ранга Подгорный

начальник группы 1-го Армейского корпуса и председатель отдела Общества галлиполийцев (в Чехословакии) инженер генерал-майор Харжевский

начальник группы РОВСа в Праге полковник Бигаев

председатель областного правления отдела Общества галлиполийцев в Чехословакии, председатель Галлиполийского землячества в Братиславе доктор корнет Белоусов

заведующий осведомительным бюро VI отдела РОВСа Н. А. Цуриков

председатель Русского воинского союза (РВС) в Праге и начальник группы Донского корпуса полковник Ковалев

председатель Галлиполийского землячества в Праге инженер поручик Щукин

председатель Пшибрамского союза русских горных инженеров инженер прапорщик Малюшицкий

начальник группы 1-го Армейского корпуса и Галлиполийского землячества в Брно инженер доктор полковник Альмендингер

начальник Союза участников Великой войны в Градец Кралове полковник Молодкин

начальник Галлиполийской группы в Пилзене инженер поручик Алимов

начальник группы РОВСа в Моравской Остраве инженер поручик Шкуренко

представитель Союза участников Великой войны (СУВВ) в Брно доктор сотник Петров

заместитель председателя и казначей правления Галлиполийского землячества в Праге инженер-архитектор капитан Студенцов

1-й секретарь съезда, секретарь областного правления и Галлиполийского землячества в Братиславе корнет Сенгюлье

2-й секрет съезда и секретарь Галлиполийского землячества в Праге подпоручик Евграфов

представитель и казначей Пшибрамского союза русских горных инженеров инженер корабельный гардемарин Дорошенко.

Численность организаций, входящих в состав VI отдела РОВСа, была следующей. В Галлиполийском землячестве в Праге состояло 185 человек, из них 13 находились за границей, а 5 в группе в Моравской Остраве; в Галлиполийском землячестве в Брно состояло 54 человека и 3 дамы в качестве членов-соревнователей, 28 членов имели постоянную работу, временную работу имели 12 человек, 8 человек были безработными. Половина членов проживала в Брно; в Галлиполлийской группе в Пилзене состояли 20 человек, 18 из них работали на заводах, 2 были безработными, 7 состояли и в Пшибрамском союзе русских горных инженеров; в группе РОВСа в Моравской Остраве числилось 25 человек, из них 5 было галлиполийцами, 10 членами Пшибрамского союза русских горных инженеров, 10 членами РВС в Праге; Пшибрамский союз русских горных инженеров насчитывал 51 члена и 2 почетных, члены союза проживали в разных странах, в Чехословакии – 33 действительных члена и 2 почетных, библиотека союза насчитывала 300 томов; в Галлиполийском землячестве в Братиславе насчитывалось 103 члена, из них 3 соревнователя, большинство проживало вне города, а 2 в Подкарпатской Руси. При союзе было общежитие на 8 человек и клуб; в РВС в Праге насчитывалось 66 человек (27 из них казаки-донцы) из них в городе проживало 49 человек, 9 человек в Моравской Остраве и 8 в Подкарпатской Руси; СУВВ в Праге насчитывал всего 6 человек, 3 проживали в Градеце и 3 в провинции; СУВВ в Брно насчитывал 31 члена, из них 5 были соревнователями, 10 человек имели работу, а 19 были безработными, 2 учились в вузе. При союзе действовали унтер-офицерские курсы, которые в 1938 г. закончили 2 человека[394].

В ноябре 1938 г. председателем Союза Георгиевских кавалеров в Бельгии утвержден П. Шорин[395].

В отличие от генералов Кутепова и Миллера генерал Архангельский был более гибким в вопросах реформирования РОВСа. В ноябре 1938 г. он направил 38 начальникам союза материалы по его реформе. Предложения планировалось обсудить на съезде руководителей РОВСа в Белграде 1-15 сентября 1939 г. В письме Архангельский предлагал обсудить вопросы:

Задачи РОВСа и особая работа в эмиграции и в СССР.

Фонд спасения Родины. Сборы и расходы.

Линия поведения в отношении различных эмигрантских группировок и партий.

Вопрос о заместительстве в РОВСе.

Совет при начальнике РОВСа.

Военно-научная и политическая подготовка чинов РОВСа.

Омоложение командного состава организации[396].

Стоит сразу оговориться, что в перечне вопросов присутствовали предложения не только главы РОВСа, так на совете при начальнике союза настаивал генерал от кавалерии А. М. Драгомиров. Однако все обсуждения и предполагаемые встречи были прерваны начавшейся 1 сентября 1939 г. Второй мировой войной.

В июле 1939 г. председатель РОВСа приказал установить в роте генерала Кутепова приз по стрельбе. Приз задумывался как переходящий, пока кто-либо не возьмет его три раза. Приз должен был носить имя генерала Врангеля. Условия награждения было поручено разработать командиру роты. Председателем союза на приобретение приза было отпущено 100 бельгийских франков.

Общество галлиполийцев во Франции было достаточно сильной организацией.

Во французском отделе общества насчитывалось 17 отделений: в Париже, Лионе, Марселе, Тулоне, Канн-Ла-Бокка, Гренобле, Риуперу, Риве, Имфи, Коломбеле, Монтбаре, Бельфоре, Крезо, Сансе, Кнютанже, Тарасконе, Монтаржи[397]. Всего 465 членов, 283 в провинции и 182 в Париже. В Париже была организована своя амбулатория. В помещении Галлиполийского собрания в Париже постоянно проходили доклады членов общества. Так, 18 апреля 1939 г. лейтенант И. И. Стеблин-Каменский выступил с сообщением «Стратегическое положение в Средиземном море», а 23 апреля с сообщением «Военно-морское дело».

По ряду отделений нам известны интересные подробности о галлиполийской жизни. В Кнютанже председателем отделения являлся полковник Димчевский. Все члены отделения работали на металлургическом заводе, директор которого прекрасно относился к русским эмигрантам и в 1927 г. предоставил им оборудованный дом, позже названный «Русский дом». На первом этаже находились зал, библиотека, читальня, канцелярия, консьерж, на втором этаже – квартиры семейных.

В Бельфоре председателем отделения был подполковник Н. И. Мишуткин, ему было поручено объединить галлиполийцев в Сошо, Монтбельяре, Кольмаре.

В городе Канн-Ла-Бокка отделение было основано в 1929 г. В распоряжении галлиполийцев было собственное помещение в здании старой фабрики, отремонтированное своими руками. В этом здании проходили концерты, доклады, по вторникам и четвергам – курсы усовершенствования военных знаний. В собрании имелись пианино, радио, буфет.

В Риуперу председателем был подполковник Орлов, отделение было образовано в 1929 г., при основании – 17 членов, в 1939 г. – 31 человек[398].

В Лионе было самое многочисленное отделение галлиполийцев, председателем являлся полковник С. Е. Киреев.

В Марселе отделение возглавлял подполковник Ушаков. Встречи галлиполийцев проходили в Морском собрании. Почти все галлиполийцы работали на 2 металлургических и 1 сахарном заводах.

В Крезо председателем отделения был полковник Цуйманов, председателем правления капитан Иванов. В распоряжении галлиполийцев было небольшое арендуемое помещение, в котором располагалась библиотека из 1000 томов. Заемный капитал отделения составлял 700 франков. Работа была на местных заводах, заработная плата составляла 43 франка за 8 часов, членский взнос в 7,5 франка уходил на аренду помещения (1300 франков в год).

22 апреля 1939 г. в Париже состоялись выборы в областное правление Общества галлиполийцев. Были избраны: председателем Марковского артиллерийского дивизиона подполковник В. В. Шавинский; члены – 6-го бронепоездного дивизиона капитан А. В. Осипов и штабс-капитан М. Е. Штильман, Алексеевского полка штабс-капитан Ксенофонтов и Корниловского ударного полка поручик Стоволосов; секретарем Кавказского конно-горного артиллерийского дивизиона штабс-капитан В. В. Полянский. В распорядительный комитет: председателем полковник Ардаматский (Объединение 4-й стрелковой дивизии), хозяином собрания поручик Алексеевского артиллерийского дивизиона Кондрашев, членами подполковник Третьяк, капитан Корниловского ударного полка Руанет, штабс-капитан Дроздовского артиллерийского дивизиона Пономарев, младший фейерверкер Марковского артиллерийского дивизиона Ледковский; ктитором церкви полковник Ардаматский, библиотекарь поручик Корниловского ударного полка Кириченко. В ревизионный комитет: председателем полковник 5-го артиллерийского дивизиона Лопатин, члены – капитаны Алексеевского пехотного полка Кирпа и Кононенко, запасные члены – штабс-капитаны Марковского артиллерийского дивизиона Маевский и Старосельский[399]. В военное собрание: председателем полковник Дроздовского артиллерийского дивизиона Протасович, членами полковник 6-го бронепоездного артиллерийского дивизиона Лебедев, штабс-капитан Корниловского ударного полка Конашевич, запасными членами старший лейтенант Стеблин-Каменский и поручик Марковской железнодорожной роты Васьковский.

В Бельгии в областное правление Общества галлиполийцев на 1939 г. были избраны:

председателем полковник Пурпыш; членами – полковник Ханыков, корнет Уманцев, поручик Каневский, капитан Леонтьев, ротмистр Иванов, подполковник Переславцев; запасными членами поручик Колоколов, штабс-капитан Шевченко[400]. В новом помещении русского военного собрания в Брюсселе галлиполийцам была предоставлена своя комната. Общая численность галлиполийцев в Бельгии – 140 человек[401].

В Венгрии в областное правление Общества галлиполийцев на 1939 г. были избраны:

председателем капитан Кологривов; членами – капитан Спиваков, есаул Зрянин, корнет Кишкин, чиновник военного времени Козулько; запасными членами – полковник Богуславский, чиновник военного времени Скипор.

В новообразованном государстве Словакия галлиполийская жизнь не затихла. В январе 1939 г. в Братиславе прошла волна увольнений, но русских она затронула несильно. Постановлением Галлиполийского землячества в Братиславе от 10 января 1939 г. землячество было переименовано в Общество галлиполийцев в Словакии[402]. Весной 1939 г. общество в Братиславе переехало в новое помещение на ул. Шанцевой, 10 в, состоящее из четырехкомнатной квартиры со всеми удобствами. Две комнаты были выделены под общежитие членам общества, остальные комнаты для нужд общества с правом пользования и другими русскими национальными организациями. При этом было сохранено и старое общежитие на Будковой улице.

6 мая 1939 г. председатель РОВСа издал приказ № 15 от 6 мая 1939 г.:

«§ 1

В силу последовавших в Центральной Европе перемен и создавшегося для VI отдела Русского Обще-Воинского Союза нового положения, приказываю:

VI отделу Русского Обще-Воинского Союза, в теперешнем его составе, во главе с начальником его, капитаном 1 ранга Подгорным, выделить из Русского Обще-Воинского Союза в самостоятельную группу.

§ 2

Чины выделяемого ныне в самостоятельную группу VI отдела Русского Обще-Воинского Союза всегда служили примером высокого сознания лежащего на нас всех долга и чести русского воина.

Не сомневаюсь поэтому, что вновь создаваемая группа, во главе с ее начальником, капитаном 1 ранга Подгорным, будет и в своей новой деятельности единодушна с родным ей Русским Обще-Воинским Союзом, образуя общий тесный фронт в борьбе против коммунизма и за освобождение Родины, оставаясь верной заветам всех наших белых вождей.

§ 3

Считаю своим долгом сердечно поблагодарить капитана 1 ранга Подгорного, генерал-майора Харжевского, полковника Бигаева, корнета Белоусова, Н. А. Цурикова и всех начальников, председателей и членов правлений организаций VI отдела за твердое, полное такта, доброжелательности и деятельное руководство отделом, частями 1 армейского корпуса и своими организациями, а также всех чинов VI отдела за постоянную и действенную преданность нашему делу, что всегда давало большую моральную поддержку, как моим предшественникам, так и мне.

§ 4

Капитан 1 ранга Подгорный в своем рапорте от 15 апреля с. г. за № 93 донес мне о необходимости вхождения вверенного ему отдела, немедленно по выделении, если к этому не встретится особых препятствий, в Объединение русских воинских союзов, возглавляемое Генерального Штаба генерал-майором фон Лампе, который дал на это свое принципиальное согласие.

Приветствую это решение капитана 1 ранга Подгорного.

Генерал-лейтенант Архангельский»[403].

Вслед за приказом генерала Архангельского капитан 1-го ранга Подгорный 9 мая 1939 г. издал приказ № 12 по VI отделу РОВСа, которым переименовал отдел в Союз русских воинских организаций.

30 мая 1930 г. в ходе очередной реструктуризации РОВСа в рядах его I отдела был организован испанский подотдел[404], при этом число его членов было невелико. «И в Испании наших офицеров почти не было»[405], – писал один из первых добровольцев в армии Франко.

Предыстория отдела такова. Еще задолго до начала Гражданской войны в Испании русские эмигранты вступили в контакт с испанскими военными. Так, по данным зарубежных историков, уже в 1924 г. Главнокомандующий Русской армией генерал Врангель обратился к генералу Мигелю Примо де Ривере с предложением принять в испанские вооруженные силы 100 000 русских эмигрантов для службы в Марокко[406]. Однако эти данные опровергаются документом РОВСа, оценивающим численность находившихся в распоряжении Врангеля чинов всего лишь в 40 000 человек[407]. Возможно, испанцы отождествляют Врангеля с генералом Туркулом, который действительно в 1925 г. вступил в переговоры с испанцами о принятии чинов Дроздовского полка в состав испанского Иностранного легиона[408]. Переговоры были приостановлены после вмешательства генерала Врангеля.

Тем не менее первые русские эмигранты появились в испанском Иностранном легионе уже в 1922 г.; сначала это были офицеры-летчики, затем появились представители других родов войск. К концу 1924 г., согласно донесению ИНО ОГПУ, в рядах испанского Иностранного легиона насчитывалось уже 400 белогвардейцев[409]. К началу национального восстания число русских заметно увеличилось, что стало основанием для появления в русской харбинской газете «Наш путь» статьи с заголовком «Испанское восстание подняли русские эмигранты, чины иностранного легиона». Автор статьи брал интервью у испанского профессора Е. Афенисио, находившегося в Харбине. По словам профессора, русские в легионе составляли на тот момент самый большой процент, а в Мелилье и Сеуте находились части иностранного легиона, «исключительно состоящие из русских эмигрантов»[410]. Другой участник испанских событий, А. А. Трингам, в своих воспоминаниях отмечал, что в легионе было немало русских добровольцев, но о них имелись довольно скудные сведения[411].

Несмотря на трудности, РОВС продолжал свою деятельность. Организовывались и новые подотделы. В октябре 1932 г. был образован подотдел I отдела союза в Марокко. В его состав вошли все русские воинские организации, располагавшиеся в Марокко (как в Испанской части, так и во Французской части протектората). Начальником подотдела был назначен генерал-лейтенант князь Александр Николаевич Долгоруков. При подотделе в 1937 г. были открыты Военно-научные курсы. Основные группы располагались в Касабланке, Марракеше, Мекнесе, Порт-Лиоте (ныне г. Кенитра), Танжере, Феце. К 1938 г. в составе подотдела насчитывалось около 100 человек[412].

Начался 1936 год. Он не принес успокоения в ряды РОВСа. Противоречия, существовавшие в организации до этого, устранены не были, и потому вскоре в союзе разразился новый кризис. Весной 1936 г. генерал Туркул заявил об образовании новой организации – Русского национального союза участников войны (РНСУВ). Основой туркуловской организации стали кадры объединения Дроздовского стрелкового полка. Изначально Туркул планировал, что новая организация станет частью РОВСа, но генерал Миллер выступил против этого[413]. Свою позицию он мотивировал приказом Главнокомандующего Русской армией № 82 от 8 сентября 1923 г. о недопущении членства чинов армии в политических организациях. Этот приказ был подписан генералом Врангелем с целью ликвидации политических раздоров в союзе. Но именно отсутствие твердой политической платформы и обусловило образование РНСУВа.

Лидер новой организации считал, что необходимо «не только отрицать коммунизм, но и, главное, утверждать свое», то есть активно бороться с коммунизмом[414]. Устав новой организации был принят в день начала Национального восстания в Испании – 17 июля 1936 г. в Париже. В конце июля 1936 г. состоялась встреча Миллера и Туркула, на которой были обсуждены возможные пути выхода из сложившейся ситуации. Однако компромисса достичь не удалось, и 27 июля 1936 г. генерал Туркул вышел из РОВСа. Вслед за ним союз покинули А. В. Фок и большинство дроздовцев, проживавших во Франции.

Всевозможные раздоры негативно влияли на численность РОВСа – союз стал резко уменьшаться. Так, к примеру, численность I отдела (13 853 человек в ноябре 1925 г.) сократилась до 6000 человек в мае 1936 г.[415]

Национальное восстание в Испании всколыхнуло русскую военную эмиграцию. Почти сразу руководство РНСУВа выступило с призывом организовать Русский добровольческий отряд в армии Франко[416]. Однако чуть позже Туркул несколько изменил свое мнение. В одном из интервью он заявил: «Мы приветствуем добровольцев, борющихся в армии Франко, но ни один член Союза не имеет права выезжать туда без моего ведома и разрешения»[417]. Вскоре о своем отношении к испанской войне высказался и руководитель РОВСа генерал Миллер.

Начальник канцелярии председателя РОВСа генерал-лейтенант П. А. Кусонский в своем циркулярном отношении № 680 от 15 августа 1936 г. сообщил начальникам отделов и подотделов: «Ввиду неоднократных обращений отдельных лиц в эмиграции к начальникам и председателям воинских организаций с вопросами, как рассматривать ныне происходящую гражданскую войну в Испании, – как явление местное, чисто испанское, или как борьбу, исход которой интересует весь мир, представляется своевременным разъяснить, что в Испании ныне происходит буквальное повторение нашей белой борьбы: патриотически настроенные военные элементы не хотят примириться с кровожадной безбожной диктатурой интернационального коммунизма, питаемого материально и поддерживаемого морально Москвой, и стремятся с оружием в руках свергнуть недостойную правительственную власть, губящую народ и государство»[418].

Позже руководство РОВСа в своем циркулярном отношении № 40 от 4 февраля 1937 г. снова подтвердило, что рассматривает войну в Испании «как борьбу с интернациональным коммунизмом во имя спасения мировой многовековой культуры и всех нравственных основ, на которых держится современный Христианский мир. От исхода ее зависит усиление или ослабление коммунизма во всем мире и приближение или отдаление сроков освобождения и нашей Родины»[419].

Журнал «Часовой» как рупор военной эмиграции уделял большое внимание испанским событиям и идейному обоснованию участия русских белоэмигрантов в войне. Первым идеологическую базу для участия стал подводить главный редактор журнала В. В. Орехов в статье «Два фронта»: «Мы – русские белые, – волей судьбы поставленные в безвыходное положение, живущие в своеобразной черте оседлости, можем пока только морально сочувствовать героической борьбе испанской белой армии. Но в ней есть наши товарищи. Сколько их, мы не знаем, но пусть те, кто имеет возможность хотя бы на чужой земле принять участие в борьбе с нашим общим врагом, примут наш горячий привет. И пусть они передадут его тем испанским патриотам, которые подняли новое «корниловское» восстание во имя чести и правды»[420].

Полтора месяца спустя Орехов продолжил обострение испанской темы в журнале: «Испания силою вещей сделалась театром борьбы белых и красных сил. Победа первых будет жестоким ударом по мировому коммунизму, красная власть в Испании – это огромный шаг к большевизации Европы. […]

Вот почему, наконец, все наши чувства сейчас с войсками генерала Франко, сражающимися не только за СВОЮ Испанию, но и за НАШЕ дело – борьбы с большевиками до полного уничтожения коммунистической заразы. Да дарует им Господь победу»[421]. Обращает внимание, что от отождествления борьбы с красными в России и Испании журналист переходит к восприятию борьбы в Испании как к первому этапу в деле освобождения России от коммунизма.

Главный журнал военной эмиграции не остался в стороне и от полемики с А. А. Керсновским. Именно о нем В. В. Орехов написал следующие строки: «Если в нашей среде еще находятся лица, которые считают, что происходящее в Испании нас не касается, то это крайне недалекие и непрозорливые люди»[422].

В дальнейшем, в редакционных статьях, В. В. Орехов нередко затрагивал испанскую тему. Кульминацией же анализа испанского опыта стали следующие строки: «Наш долг – долг русской эмиграции – принять посильное участие в борьбе с большевизмом, всегда, везде и при всяких обстоятельствах.

Не надо преувеличивать свои силы: никаких армий и никаких корпусов мы выставить не можем, единственно, что можно сделать, – это создать значительный русский отряд под нашим флагом, который привлечет к себе русских людей, ненавидящих советскую власть»[423]. Понимание этого пришло к Орехову уже в разгар Второй мировой войны и, можно сказать, исключительно благодаря испанскому эксперименту.

После начала восстания в Испанию стали прибывать иностранные добровольцы из разных европейских стран. И если об интернациональных бригадах в армии республиканцев известно давно, то об иностранных добровольцах в армии националистов даже на Западе знают далеко не все. В годы войны в армии Франко служили представители всех европейских стран. Их основная масса была сосредоточена как раз в рядах Иностранного легиона. Наиболее значительные контингенты прибыли в армию националистов из Ирландии и Франции. В легионе 670 ирландцев вошли в XV бандеру (батальон), а сотня французов стала ротой «Жанна Д’Арк» в XVII бандере. Некоторое время все эмигранты-добровольцы зачислялись в состав французской роты как знавшие французский язык. Русские добровольцы были очень расстроены таким решением испанцев, так как считали всех французов республиканцами. Именно нежеланием служить во французской роте можно объяснить присутствие русских эмигрантов во всех бандерах Иностранного легиона. По самым приблизительным подсчетам, более 30 эмигрантов вступило в ряды легиона после начала восстания.

Одними из первых в рядах Иностранного легиона оказались граф Г. П. Ламсдорф и барон Б. С. Люденсгаузен-Вольф. Молодым аристократам удалось перейти границу лишь со второй попытки. Испанцы, узнав, что молодые люди – русские, сразу же их арестовали со словами «Двое русских здесь? Без сомненья – они коммунисты»[424]. С большим трудом эмигрантам удалось убедить испанцев, что не все русские – коммунисты. Затем добровольцы добрались до Сарагосы и вступили в формировавшуюся там бандеру Санхуро (позже – XV бандера Иностранного легиона).

Уже 1 сентября 1936 г. в «Часовом» появилось первое письмо русского добровольца в армии Франко: «Вот уже четырнадцатый день, как я сражаюсь за наше общее дело на стороне испанской белой гвардии. Спешу поделиться с вами и читателями «Часового» моими впечатлениями. […]

Я, бывший русский офицер, горд и счастлив тем, что выполняю свой долг. Здесь борьба с большевиками не словами, а оружием. […] Мы же здесь в белом лагере – все, от генерала и до последнего солдата, – испанцы и немногие иностранцы – выполняем свой долг – защиты веры, культуры и всей Европы от нового натиска красного зверя…»[425] Через некоторое время это же письмо было опубликовано в газете «Возрождение», а затем стало причиной уже упоминаемой ожесточенной полемики в среде военной эмиграции.

Для большинства русских франкистов участие в испанском конфликте стало продолжением Гражданской войны в России и шагом к освобождению Родины от власти большевиков. Эпистолярное наследие добровольцев это хорошо подтверждает: «Итак, я солдат испанской армии, белой и христианской. Солдат этой армии, потому что верю, что ее победа нанесет жестокий удар большевизму и в конце концов создаст условия для продолжения нашей борьбы за Россию…

Испанцы с большим вниманием, симпатией и чисто братскими чувствами отнеслись ко мне и тем офицерам, которые в свое время к ним прибыли.

Скажите всем читателям «Часового», что мы здесь счастливы и удовлетворены. Счастливы уже потому, что перестали быть шоферами, рабочими – перестали быть в том состоянии, в которое нас поставила русская трагедия. Военные и добровольцы, мы нашли свое призвание опять. Сколько лет ждали этого момента, сосчитайте сами…»[426]

Другим важным моментом в размышлениях добровольцев было постоянное сопоставление Белой борьбы в России и Испании: «…Мы знаем, что, правда, совсем еще небольшое число русских белых офицеров и юношей уже принимают участие на стороне войск ген. Франко. Их свидетельства необычайно ценны в том отношении, что все они отмечают, что они чувствуют, что там, в Испании, продолжается наша борьба с большевизмом. Мне пришлось читать письмо прославившегося в белой испанской авиации русского офицера, который пишет, что он сознает, что он участвует в продолжении дела наших Белых вождей, что ему приходилось сталкиваться с тем же самым противником, с которым он боролся на Юге России. Другое свидетельство нам указывает, что и внешняя обстановка борьбы в Испании напоминает во многом то, что мы видели на Юге России»[427].

Территориальная близость Испании и Франции дала повод руководству РОВСа надеяться на массовое участие русских эмигрантов в испанских событиях, так как во Франции располагался самый многочисленный I отдел союза. Генерал Миллер неоднократно проводил общие собрания начальников частей 1-го корпуса с целью организации русского подразделения в армии Франко.

Руководство РОВСа планировало организовать Русский добровольческий отряд с русским командованием, однако после установления связи с представителями генерала Франко в начале осени 1936 г. выяснилось, что это предприятие трудно осуществимо. Тем не менее 24 ноября 1936 г. генерал Миллер лично обратился к одному из ближайших помощников Франко – генералу Фиделю Давиле. В своем письме он сообщал испанцам о людских ресурсах, находившихся в распоряжении РОВСа. По словам Миллера, союз располагал 6000 человек во Франции, 4000 человек в Югославии, 3000 человек в Болгарии, 3000 в Маньчжурии, 2000 в Китае, 1000 в Германии и 2000 человек в других странах[428]. Генерал Давила передал письмо Миллера Франко.

Эхо бурной деятельности РОВСа докатилось и до Москвы. В разведсводке ИНО ГУГБ от 16 ноября 1936 г. отмечалось: «Председатель РОВС’а ген. МИЛЛЕР активно содействует переброске белогвардейцев в Испанию, выдавая едущим для борьбы на стороне мятежников особые сертификаты (послужные списки)[429] за своей подписью и сообщая особый пароль, о чем у него имеется договоренность с представителем ген. Молла.

Район перехода границы – испанская провинция Наварра. Направление на г. Пумпелунг[430]. В этом районе организован беспрепятственный пропуск лиц, на основании пароля и послужного списка, подписанного ген. Миллером»[431]. Содержание этой сводки наглядно свидетельствует о том, что НКВД был хорошо осведомлен о действиях руководства РОВСа, но вместе с тем существенно преувеличивал возможности эмигрантов в части переход границы.

Однако на самом деле переписка эмигрантов с франкистами не приносила желаемых результатов, поэтому в конце ноября 1936 г. один из активистов союза, подполковник Сергей Николаевич Благовещенский, работавший директором парижской страховой компании «Стандарт-Юнион», вступил в непосредственный контакт с секретарем посольства Франко в Италии Феррари Форнсом. Дипломат сообщил в штаб Франко о заинтересованности русских белогвардейцев в участии в борьбе с левыми. Вскоре из Испании пришел ответ: в штабе Франко ждали представителей РОВСа.

8 декабря 1936 г. Франко направил телеграмму командиру легиона полковнику Ягуэ. В ней он официально разрешал принимать белых русских в состав легиона при наличии у них рекомендательных писем от главы РОВСа. В конце декабря 1936 г. на переговорах между представителями Франко и РОВСа была достигнута договоренность о создании в составе легиона полностью русского подразделения – бандеры «Святого Георгия» при наличии требуемого числа русских в рядах легиона. Однако из-за потерь и переводов в другие части, русского отряда в легионе создано не было, несмотря на проводимую РОВСом работу в этом направлении.

Тем временем Форнс начал подготавливать визы для представителей союза. Документы были оформлены на Н. В. Скоблина, С. Н. Благовещенского и на капитана Петра Пантелеймоновича Савина, бывшего членом «Внутренней линии» и одним из ближайших сотрудников Скоблина. Вскоре, однако, выяснилось, что генерал Скоблин отказывается ехать в Испанию. Он сослался на болезнь своей жены и предложил вместо себя кандидатуру генерала П. Н. Шатилова[432].

Для генерала Шатилова участие в этой поездке было как нельзя кстати: с ее помощью он мог вернуться к активной деятельности в РОВСе. Согласовав с испанцами изменения в составе делегации, эмигранты стали собираться в путь. 26 декабря 1936 г. делегация РОВСа отправилась в Ниццу, а затем в Рим. После непродолжительного отдыха в Риме делегация вылетела самолетом в Саламанку, где в то время находилась штаб-квартира Франко (Cuartel General del Generalisimo). Основными вопросами, стоящими перед делегацией, было определение маршрутов для отправки добровольцев и принятие испанской стороной на себя путевых расходов добровольцев. В Саламанке эмигранты имели продолжительный разговор с полковником Барросо из штаба Франко. На ряд вопросов были получены положительные ответы.

По возвращении делегации из Испании генерал Шатилов представил генералу Миллеру письменный отчет о поездке, а также потребовал возместить затраты на командировку. При этом еще перед отъездом Миллер передал Шатилову на дорожные расходы 3000 франков, но по возвращении тот потребовал дополнительно возместить перерасход в 700 франков. Требования Шатилова были более чем возмутительны: дорога из Парижа в Рим и обратно была оплачена С. Н. Благовещенским, за пребывание в Риме и перелет в Саламанку платило испанское посольство.

У генерала Миллера сложилось впечатление, что вернувшийся в «большую политику» Шатилов решил заработать на испанском конфликте. Свои опасения Миллер изложил в письме к Ф. Ф. Абрамову: «…П. Н. Шатилов заявил мне, что не будет безвозмездно заниматься этими делами, т. е. организацией отрядов для посылки туда. Тем не менее продолжает интересоваться этим вопросом и старается добыть под него деньги. Все эти проекты, по крайней мере сейчас, я отношу к области фантазии. Ибо весь его план зависит от субсидии, которая должна быть получена от лиц, которые, по его словам, готовы дать из принципа на противокоммунистическую работу… Во всей этой комбинации меня беспокоит та тайна, которою окружаются лица, желающие дать 10–15 тысяч франков в месяц, и желание П. Н. оставить за собою право распоряжаться этими деньгами… Опыт его путешествия в Испанию с тем лицом, которое ему, как и мне, открыло путь туда, уже показал, увы, что П. Н. неисправим во всём, что касается денег. Он мне представил такой счет своих расходов! Тогда как от его спутника знаю, что они всё это путешествие сделали за счет лиц, которые их пригласили туда. У меня не хватило мужества устроить очную ставку между Шатиловым и его спутником… Я не могу, да и не хочу заниматься вопросом, как он будет давать отчет в своих расходах тем, которые ему дадут деньги… Но поскольку этот вопрос своей финансовой стороной связан с П. Н. Ш., моя душа не может быть спокойной»[433].

Между тем замена Скоблина Шатиловым не принесла пользы. По испанским сведениям, Шатилов запросил с испанцев за переброску 1000 русских добровольцев в армию Франко 290 750 французских франков[434].

Затем было собрано общее собрание всех групп 1-го армейского корпуса, на котором выступил генерал Шатилов. Генерал рассказал о возможных перспективах участия русских эмигрантов в войне на стороне Франко. Было также объявлено о создании в составе испанского Иностранного легиона полностью русского подразделения с русским же командованием, при накоплении достаточного числа добровольцев[435].

После выступления Шатилова генералы Скоблин и Пешня предоставили своих подчиненных (корниловцев и марковцев соответственно) для формирования русского отряда. Была проведена предварительная запись добровольцев. Из Корниловского полка добровольцами записалось 53 человека[436]. На основании доклада Шатилова было подготовлено подробное циркулярное отношение по РОВСу № 40 от 4 февраля 1937 г.

Руководством союза было решено отправлять добровольцев в Испанию группами до 10 человек. Организация и комплектование групп I отдела происходили в Париже, в помещении Союза галлиполийцев. Из Парижа группы отправлялись поездом в Биарриц, а затем в Сен-Жан-де-Луц. Местом назначения на испанской территории был городок Ирун.

Непременным условием для отправки добровольцев из Франции было наличие нансеновского паспорта (эти паспорта начали изготовляться комитетом Нансена после признания европейскими странами Советского государства и потому получили такое название). Паспорт Нансена стал для русских эмигрантов удостоверением личности владельца, подтверждающим отсутствие гражданства[437]. Кроме того, добровольцу требовался сертификат, подписанный генералом Миллером. Нансеновский паспорт требовался для оформления виз, а сертификат, выдаваемый руководителем РОВСа по рекомендации начальника отдела РОВСа или председателя организации, входящей в РОВС, был свидетельством благонадежности[438].

Костяк русских добровольцев в Испании должны были составить военнослужащие элитных цветных частей Русской армии. Первыми в Испанию должны были переброшены корниловцы. При накоплении их в количестве 150–200 человек, в Испанию со знаменем Корниловского полка должен был выехать генерал Скоблин. Его заместителем должен был быть генерал Пешня. Марковцев планировалось перебросить в Испанию как туристов на грузовиках, при этом не исключался прорыв через границу и арест, похищение пограничников в случае их сопротивления. С алексеевцами и дроздовцами ситуация была сложнее: «Вождя» генерала А. В. Туркула, отделившегося от Р.О.В.С.-а в то время предполагалось привлечь позже. Алексеевцы, неудачно возглавлявшиеся «лукавым царедворцем» полковником Сергеем Мацылевым временно оставлялись в тени»[439].

Тем временем в начале марта 1937 г. в Испанию отправилась 1-я организованная группа русских добровольцев из Франции (9 человек, преимущественно марковцы-артиллеристы), в середине марта – вторая[440]. Затем в марте-апреле 1937 г. в Испанию прибыли еще две группы русских добровольцев. По мнению П. П. Савина, генерал Шатилов специально задерживал отправку организованных групп в Испанию[441], хотя мне данное утверждение видится ложным: в иерархии РОВСа он уже не играл никакой роли, а значит, препятствовать отправке просто не мог.

В официозе русской военной эмиграции – журнале «Часовой» – стали появляться статьи, написанные русскими добровольцами в армии Франко: «Вот уже несколько дней, как я на фронте со своими товарищами в N роте Терции Зумалокарреги (имя известного испанского генерала) Рекеты…

Нам разрешили на форме носить русские национальные цвета и награды… Сражаясь теперь «por Dios, por Patria y el Rey», мы ясно понимаем, что эти лозунги вполне сейчас отождествляются с борьбой против большевиков, не на митингах и банкетах, как в Париже, но в деле правом, чистом и общем. Пусть наше участие пока и незначительно, но один факт присутствия несколько русских офицеров на участке нашего фронта доказывает, что в эмиграции не все говоруны и господа, активные только за рюмкой водки, но и люди, жаждущие свою ненависть к большевикам воплотить в деле»[442].

Французское правительство, уже в январе 1937 г. предлагавшее запретить отправку иностранных добровольцев в Испанию, пристально следило за своей границей. Особую тревогу правительства вызывали добровольцы, отправлявшиеся в армию националистов из числа французских праворадикальных организаций. Им, в отличие от добровольцев-республиканцев, чинили всевозможные препятствия.

Сложившаяся на границе ситуация беспокоила и руководство РОВСа[443]. Кроме того, 16 февраля 1937 г. Комитет по невмешательству запретил отправку добровольцев в Испанию. Это обстоятельство, а также публикация писем русских добровольцев в «Часовом» привели к ужесточению мер по охране границы. По сведениям «Последних новостей», французы планировали осуществить целый комплекс мер: «Прежде всего, будет усилена охрана испанской границы. Паспортный контроль будет столь суров, что всякие злоупотребления станут невозможными. Численность пограничной стражи будет значительно увеличена. Аналогичные меры будут приняты в портах и на аэродромах. Все бюро по вербовке добровольцев будут закрыты. Лица, замеченные в нарушении постановлений правительства, будут подвергнуты наказанию»[444].

В результате этих мероприятий 16 апреля 1937 г. в Сен-Жан-де-Луце была арестована 5-я группа РОВСа во главе с капитаном-корниловцем А. Максимовичем[445]. Арестованные были отправлены в тюрьму города Байонна. Для юридической помощи арестованным в кругах РОВСа начался сбор денежных средств.

С этого момента организованный переход русских групп из Франции был прекращен. Таким образом, к 16 апреля 1937 г. в Испанию в составе групп РОВСа смогло пробраться 34 человека из I отдела союза.

При этом необходимо заметить, что генерал Шинкаренко видел причину закрытия испано-французской границы в действиях генерала А. В. Туркула. Шинкаренко считал, что Туркул был платным осведомителем Второго бюро французского Генерального штаба (военная разведка) и, когда началось восстание в Испании, якобы захотел сформировать и возглавить подразделение из чинов дроздовских частей, получив взамен от испанцев звание генерала испанской армии и соответствующее содержание, включая личный автомобиль. Этой затее не суждено было осуществиться, и Туркул отказался от участия в испанских событиях, но при этом он доложил о переходе границы эмигрантами французам, и те закрыли границу. Выдвинув довольно серьезные обвинения против своего товарища по белой армии, Шинкаренко оговаривается: «…я не имею возможности доказать, что это было именно по его доносу, но внутреннее ощущение говорит мне, что это правда»[446]. Другой участник испанских событий П. П. Савин утверждал, что граница была закрыта из-за интриг П. Н. Шатилова.

Другие отделы Русского Обще-Воинского Союза тоже не остались в стороне от испанских событий. В Германии (II отдел РОВСа) в октябре 1936 г. были образованы два русских добровольческих отряда для отправки в Испанию, чины этих отрядов беспрепятственно перешли франко-испанскую границу[447]. Командирами отрядов были хорунжий Панасенко и бывший главный редактор софийской газеты «Русское дело» Г. А. Кочубей[448]. 10 марта 1937 г. ТАСС сообщило, что по информации из Берлина «наряду с отправкой регулярных воинских частей на днях в Испанию был послан сводный отряд в 97 человек, сформированный из проживающих в Германии белоэмигрантов, принадлежащих к «союзу русских офицеров»[449]. Попытка генерала Миллера привлечь начальника II отдела генерала фон Лампе к переговорам с немецкими властями о содействии в переброске добровольцев-эмигрантов не увенчалась успехом: осторожный фон Лампе поспешно отказался.

На территории III отдела РОВСа была произведена запись добровольцев для отправки в Испанию. Транспортировку туда планировалось осуществлять тремя маршрутами:

Через Дубровник – дорога София – Дубровник оценивалась в 670 болгарских левов, далее из Дубровника в Геную, а затем в Испанию;

София – Варна – Испания – цена не была просчитана, а потому, вероятно, этот маршрут не использовался;

София – Германия – Испания – этот маршрут предлагалось использовать при согласии немцев спонсировать переброску русских эмигрантов из Германии в Испанию. При этом стоимость проезда по железной дороги из Болгарии до Чехословакии оценивалась в 1655 болгарских левов[450].

Каким именно маршрутом пользовались добровольцы из Болгарии, неизвестно, да и о самих добровольцах информации немного. Так, только В. Л. Телицын упоминает о русском отряде поручика М. Блинова из 30 человек, отправленном в Испанию в апреле 1937 г. Чины отряда ехали через Францию поодиночке и группами по два-три человека, из них два человека вернулись в Болгарию, один был арестован французами и один пропал без вести[451].

О вербовочных мероприятиях на территории IV отдела РОВСа достоверных сведений нет. Известно лишь, что чины Гвардейского казачьего дивизиона, находившиеся в Югославянском королевстве, обратились в штаб Франко с предложением принять дивизион на службу в национальную армию, но при этом поставили вопрос о денежном обеспечении для семейств убитых и раненых. Испанцам не удалось договориться с казаками и тем пришлось ждать еще долгих 15 лет, чтобы затем уже без всяких условий подняться на борьбу с большевизмом.

После установления жесткого контроля на франко-испанской границе чины РОВСа пробирались в Испанию в индивидуальном порядке или в составе многонациональных групп. Так, 14 октября 1937 г. испанские пограничники-республиканцы пресекли переход границы группой из 107 человек, которые при задержании оказали сопротивление: 1 человек был убит и 7 ранены.

Руководство союза продолжало следить за развитием испанских событий. Опыт испанской войны тщательно обобщался теоретиками союза и затем рассматривался на общих собраниях и лекциях. Так, в мае и октябре 1937 г. в помещении Союза галлиполийцев состоялись лекции профессора полковника Арсения Александровича Зайцова «Прообразы боев будущего: Мадрид и Бильбао» и «Опыт войны в Испании»[452]. Кроме того, на полковых собраниях цветных полков зачитывались письма добровольцев-однополчан из Испании.

В конце апреля 1937 г. генерал Миллер инспирировал замену генерала Шатилова, требовавшего оплаты за свою работу с испанцами, на генерала Пешню. По поручению Миллера капитан Савин встретился с Пешней и обговорил дальнейший порядок переброски добровольцев в Испанию. Однако вскоре после этого генерал Пешня сильно занедужил и в декабре 1937 г. скончался. Смерть Пешни еще более осложнила процесс отправки русских добровольцев в армию Франко. Тем временем Шатилов, несмотря на свою замену, продолжал заниматься испанскими делами, вероятно, надеясь заслужить этим место начальника I отдела союза.

Плел свои интриги и Скоблин. Уже в феврале 1937 г. в его отношениях с генералом Миллером возникла некоторая отчужденность, вызванная, по мнению генерала Кусонского, нежеланием Миллера продвигать Скоблина в руководство союза[453]. Вероятно, уже в то время у главы союза зародились подозрения о связи Скоблина с советчиками. Тем временем в дебрях советских спецслужб родился план выдвижения в руководство РОВСом генерала Скоблина. Для его продвижения было решено устроить похищение генерала Миллера. Место его преемника занял бы генерал Абрамов, чей возраст и удаленность от Парижа давали бы предателю шанс выдвинуться.

Между тем русские добровольцы участвовали в боях с республиканцами. Шинкаренко и его сослуживцы сражались в Стране Басков в составе терсио Зумалокарреги. 3 апреля 1937 г.[454] Н. В. Шинкаренко был в очередной раз тяжело ранен в бою за гору Пена де Амбото, расположенную неподалеку от Очандьяно. Раненый доброволец был помещен в госпиталь и уже оттуда написал очередное письмо В. В. Орехову: «Дорогой друг! Мне очень трудно сейчас Вам писать. В бою при Ошендиано я получил пулю в голову, мне сделали трепанацию черепа. Я помещен хорошо, но очень болит голова, сильные боли. Испанцы прекрасно относятся к русским, и надо признать, что мы держимся здесь превосходно»[455].

Ранение сделало Н. В. Шинкаренко широко известным не только в Русском зарубежье, но и в Испании. Находясь на излечении, Шинкаренко подготовил и направил на имя Франко меморандум о русских добровольцах и выразил готовность возглавить полностью русское формирование. 15 июля 1937 г. Николай Всеволодович получил ответ из штаба Франко, в котором его благодарили за вклад в защиту национальной Испании, но вместе с тем и указывали на невозможность осуществить его предложения. В госпитале раненый Шинкаренко был навещен супругой генералиссимуса Кармен Поло и представительницами испанской аристократии. После публикаций заметок о ранении Н. В. Шинкаренко в русскоязычной прессе в его адрес стало приходить большое количество писем от русских изгнанниц, но ни одна из них не составила ему счастья.

По выздоровлении лейтенант Шинкаренко 5 августа 1937 г. был принят генералом Франко, состоялась недолгая беседа, после которой Николай Всеволодович был переведен на службу в испанский Иностранный легион в звании лейтенанта. В составе IX бандеры легиона Шинкаренко участвовал в боях за предместья Мадрида. «Стреляют мало. И больше они. Мадридский фронт… Но самого Мадрида от нас не видно», – позже вспоминал он на страницах «Часового»[456].

Шинкаренко неоднократно пытался добиться приема у командира Иностранного легиона полковника Хуана Ягуэ, чтобы обсудить создание в части отдельной русской единицы. Первый раз увидеться с Ягуэ Шинкаренко пытался сразу после встречи с Франко, имея рекомендательное письмо. После войны Н. В. Шинкаренко вспоминал об этом визите: «И в этом Юнкосе, Ягуэ не мог не знать, что приехал к нему, хоть и в «тениентских»[457] погонах, но все-таки генерал русский. Не мог не знать, потому что так было ему от главнокомандующего написано.

Иностранный генерал… Не каждый день это бывает, а значит, должно показаться ну хоть забавно развлекательным увидеть такого странного генерала. Потом же можно послать его и ко всем чертям, – если не понравится. Ягуэ видеть меня не пожелал, – значит, и нет здесь разговора про то, что я-де показался ему ненравящимся. Не пожелал видеть и все тут»[458].

Чуть позже произошла еще одна встреча Н. В. Шинкаренко и Х. Ягуэ, теперь уже в неформальной обстановке. «В зиму с 1937 на 1938 год ездил я в Бургос. Вечером обедаю в ресторанной зале отеля «Дель Норте», где я жил. Сижу один за свои столиком. И вижу, в залу вошел Ягуэ с каким-то своим офицером, тоже обедать. Я кончил раньше, и по расположению столовой выходило так, что мне надо было пройти перед столиком Ягуэ.

Иду… И он же не только генерал, но еще и начальник Легиона, в котором я состою «теньенте», – так я принял позу «смирно», с неподвижно вытянутыми по швам руками, и повернул по уставному голову. На мне форма легиона; притом, без обычных в то время упрощений офицеров испанских, расстегивающих ворот рубашки, а по всем правилам и с галстуком защитным. Все ленточки орденские, что я носил, иностранные, – а это военному глазу заметно. И, всего видней: на рукаве нашивка трехцветная.

Что она русская, этого Ягуэ, понятно, не обязан знать. Но, что это явная иностранщина, так в глаза бросается. Значит, видел, обоими глазами видел, что вечером в ресторане проходит мимо него несомненнейший иностранный офицер. И в форме Легиона. А офицеров иностранных, – кроме вечно отсутствующих итальянских капитанов, – в Легионе как будто бы трудно и встретить было»[459]. Ягуэ опять никак не прореагировал на появление иностранного офицера, что стало поводом для возмущения Шинкаренко.

Вскоре лейтенанта перевели сначала в запасную часть легиона инструктором, а затем, в конце 1938 г., в штаб регулярных марокканских войск, при этом в качестве основания было указано незнание испанского языка. Инициативы Шинкаренко и переговоры РОВСа так и не привели к образованию русской части в Иностранном легионе.

Между тем в Испании все же было образовано русское подразделение. Но свершилось это не в Иностранном легионе, а в рядах карлистского рекете (ополчения). Первые русские добровольцы появились в частях рекете уже к осени 1936 г. Несколько русских оказалось в составе каталонского терсио Нуестра Сеньора де Монтсеррат, наваррского Зумалакарреги и арагонского Дона Мария де Молина. В рядах последнего терсио и был сформирован Русский отряд. Поэтому более подробно остановимся на его истории.

Терсио Дона Мария де Молина было образовано путем слияния двух независимых подразделений. Терсио Марко Белло было названо в честь одного из лидеров 3-й карлистской войны дона Мануэля Марко-и-Родриго, родившегося в живописном арагонском поселке Белло. Командиром этого терсио был капитан Панталеон Лопес Линарес. Другое терсио – Донна Мария де Молина – было названо в честь королевы Кастилии и Леона (1265–1321), оно было сформировано в Сарагосе, но затем 8 августа 1936 г. переведено в городок Молина де Арагон. Командиром этого терсио был капитан Антионио Фернандес Кортес. В конце 1936 г. из-за своей малочисленности оба терсио были объединены под названием Дона Мария де Молина.

К середине 1937 г. русские эмигранты стали прибывать в это терсио из других частей. Так, из Иностранного легиона перевелись ротмистр Георгий Михайлович Зелим-бек и штабс-ротмистр Сергей Константинович Гурский, а из терсио Зумалакарреги – штабс-капитан Николай Евгеньевич Кривошея. В качестве национального отличия русские добровольцы также носили на левом рукаве бело-сине-красный шеврон.

Русские добровольцы рекете наравне с испанцами участвовали в различных боях, несли караульную службу. К 19 мая 1937 г. в рядах терсио Дона Мария де Молина находилось 16 русских добровольцев[460]. В июле терсио было расположено в селе Брончалес, в течение этого месяца добровольцы принимали участие в боях у сел Ориуэлла дель Трамедаль и Фриос. 18 августа 1937 г. добровольцев посетил русский священник о. Иоанн Шаховской. Он провел торжественное богослужение, на котором присутствовали и испанские гости. Неподалеку от алтаря развевались национальные флаги Испании и России. Спустя несколько дней терсио Дона Мария де Молина и его русские добровольцы вписали свое имя в историю гражданской войны в Испании в ходе сражения за арагонский поселок Кинто де Эбро. В эти дни пять республиканских дивизий (всего около 9000 человек), при поддержке артиллерии, бронеавтомобилей и авиации, из состава Каталонской (Восточной) армии предприняли попытку захватить Сарагосу и тем самым отвлечь силы националистов от Сантадера. Ключом от Сарагосы и был район Бельчите – Кинто де Эбро, превращенный франкистами в укрепленный район. Ими были вырыты окопы общей протяженностью около 500 метров, а также оборудованы бетонные блиндажи с бойницами.

Район Кинто де Эбро защищали около 1500 франкистов. Это были части 17-го пехотного Арагонского полка. На вершине горы между шоссе с прилегающими отметками высоты дислоцировалась 2-я рота терсио Дона Мария де Молина и Марко Белло неподалеку от кладбища и церкви. Две батареи артиллерии составляли мобильный стратегический резерв. Одно отделение минометов расположилось в районе железной дороги. Фалангисты 5-й бандеры несли охрану берегов реки Эбро, близлежащих виноградников и других опорных пунктов. Позже в окопы были отправлены чины гражданской гвардии.

На штурм Кинто де Эбро республиканское командование направило XV интернациональную бригаду под командой подполковника Владимира Корпича, состоявшую из английского, американского «Авраам Линкольн», балканского «Димитров» и 24-го испанского батальонов[461]. Изначально на штурм Кинто был брошен только американский батальон. Затем ему на помощь была отправлена английская противотанковая батарея. В ходе тяжелых двухдневных боев республиканцы были вынуждены отправить на штурм все части XV интербригады. Основная сила республиканского удара пришлась на 2-ю роту рекете, оборонявшуюся в окопах. Накануне боя в роте насчитывалось 130 человек, командовал ротой капитан Риварис, а пулеметным взводом – лейтенант рекете Я. Т. Полухин, при нем также находился лейтенант рекете А. Фок. «Были во 2-й роте, отдельно от остальных русских. Полухин командовал взводом, а генерал Фок совсем недавно приехал туда из терсиевского штаба. Хотел быть обязательно впереди…» – вспоминал позже сослуживец А. В. Фока[462].

В течение 24 августа 1937 г. рота Ривариса отразила две атаки республиканцев, в ходе боя карлистам удалось повредить несколько легких советских танков. Позиции националистов бомбили 5 советских бомбардировщиков[463]. К сумеркам в строю роты осталось лишь 12 человек, они были вынуждены отойти в само местечко Кинто де Эбро. Все тяжело раненые были укрыты в церкви селения, сюда же был перенесен смертельно раненый лейтенант рекете Полухин. К вечеру последние защитники местечка засели в церкви селения. Огонь республиканских орудий сосредоточился на церкви, но, вопреки всем ожиданиям, ее стены оказались крепки. Тогда из американского батальона была образована ударная группа из 10 человек во главе с Карлом Бредли. Она была вооружена гранатами и нитроглицериновыми бомбами. Группа ползком приблизилась к церкви и затем бросилась на штурм. Укрывшиеся в церкви засели за органом и продолжали сопротивление. Интернационалисты втолкнули в церковь бочку с бензином и подожгли. Огонь поглотил франкистов.

26 августа республиканцы пошли на последний штурм возвышенности у Кинто де Эбро. Одним из последних защитников высоты был генерал-майор Русской армии и лейтенант рекете Анатолий Фок. По словам одного из американцев, Фок встретил их появление криком «красные свиньи». Не желая сдаваться врагу, последнюю пулю из своего пистолета Фок выпустил себе в висок[464]. На трупе погибшего американцы обнаружили Евангелие, русские пистолет и шашку, советскому журналисту М. Е. Кольцову достались документы Фока.

Своими действиями у Кинто де Эбро националисты на два дня задержала XV интернациональную бригаду, и лишь 27 августа 1937 г. ее потрепанные части смогли отправиться на штурм следующего городка – Фуэентес де Эбро. Действия карлистов были высоко оценены командованием националистов, рота получила коллективную награду – так называемую лауреду креста Сан-Фернандо за защиту Кинто де Эбро. Кавалерами этой награды посмертно стали и русские добровольцы.

После арагонской операции терсио Дона Мария де Молина было выведено с фронта и отправлено в тыл для пополнения. В дальнейшем оно не принимало участия в крупных фронтовых операциях, а использовалось для охраны позиций. Добровольцы получили время на отдых, а во Франции над РОВСом опять стали сгущаться тучи.

18 сентября 1937 г. в Париже состоялись торжества, посвященные 20-летию Корниловского полка. Они прошли с большой помпой, на них присутствовал весь цвет русской военной эмиграции. С речью выступил глава РОВСа генерал Миллер. В центре события был Скоблин; общественность смогла увидеть его примирение с генералом Миллером и способность сплотить русскую военную эмиграцию[465].

Днем 22 сентября 1937 г. генерал Миллер по приглашению Скоблина отправился на встречу с немецкими офицерами. Уходя, он оставил записку в запечатанном конверте генералу Кусонскому. В ней Миллер сообщал, что отправляется на встречу с немцами вместе с Скоблиным. С этой встречи он не вернулся. Генерал был захвачен советскими агентами и вывезен на пароходе в СССР.

Розыски Миллера начались после 20 часов 22 сентября 1937 г. Ближе к полуночи генерал Кусонский распечатал конверт и прочел записку Миллера. Ее содержание сделало Скоблина главным подозреваемым, и поэтому генерал Кусонский и адмирал Кедров вызвали его в канцелярию РОВСа. Скоблин, не подозревая о существовании записки Миллера, смело отправился на Рю дю Колизе, где находилась канцелярия союза. Ответив на вопросы Кедрова и Кусонского, он собрался идти вместе с ними в полицию и заявить об исчезновении Миллера. Однако, воспользовавшись замешательством присутствовавших, он незаметно вышел из канцелярии и бежал. Отсутствие предателя было обнаружено Кусонским и Кедровым только на улице.

Французская полиция начала розыск генералов Миллера и Скоблина, но все было тщетно. Похищенный Миллер на борту советского судна «Мария Ульянова» плыл в СССР, а Скоблин с помощью советских спецслужб скрывался в Париже. Позже генерал Скоблин с помощью резидента советской разведки в Испании Орлова перебрался в Мадрид, воспользовавшись нанятым специально для него самолетом. В руки французского правосудия попала лишь Надежда Плевицкая, пытавшаяся обеспечить алиби своему мужу.

Во избежание паники 23 сентября 1937 г. вице-адмирал Михаил Александрович Кедров принял на себя временное исполнение обязанностей председателя РОВСа, вплоть до вступления в должность первого заместителя – генерал-лейтенанта Федора Федоровича Абрамова[466]. На следующий день к исполнению обязанностей приступил генерал-лейтенант Ф. Ф. Абрамов. Генерал явился продолжателем линии, ранее проводимой генералом Миллером, то есть выступал за продолжение борьбы с коммунизмом. Однако вскоре генерал был скомпрометирован своим сыном Николаем, ранее прибывшим из СССР. Когда выяснилось, что Николай Абрамов был агентом советских спецслужб, генерал Абрамов отказался от председательства и 20 марта 1938 г. передал власть в РОВСе генерал-лейтенанту Алексею Петровичу Архангельскому[467]. Новый глава РОВСа проживал в Бельгии, там же находился штаб союза. К этому времени в структуре РОВСа были следующие европейские отделы: I отдел объединял русские военные организации Дании, Египта, Италии, Польши, Финляндии, Франции, II отдел – Австрии, Великобритании, Венгрии, Германии, Данцига, Испании, Персии, Прибалтики, Швейцарии, Швеции, III отдел – Болгарии и Турции, IV отдел – Греции, Румынии и Югославии, V отдел – Бельгии и Люксембурга, VI – Чехословакии.

В конце 1937 г. в преддверии 200-го юбилейного номера «Часового» его редакция в ответ на многочисленные поздравительные письма обратилась к читателям с просьбой переводить деньги на «цель особенно дорогую нашему журналу, в Фонд Русских Воинов, сражающихся в рядах армии генерала Франко». Уже в начале января 1938 г. в этот фонд поступила сумма, эквивалентная 7000 бельгийских франков[468].

В первой половине 1938 г. также при участии В. В. Орехова в Брюсселе был образован Комитет помощи русским воинам в Национальной Испании и их семьям. В его состав вошли супруги известных эмигрантских деятелей – графиня Е. В. Апраксина, С. А. Архангельская, Г. И. Беккер, А. Р. Варнек, Е. С. Гартман, М. М. Иванова, М. В. Орехова, В. А. Пурпишь, Л. А. Резвая. Председателем комитета была избрана баронесса О. М. Врангель.

За подписью баронессы по патриотически настроенным эмигрантам рассылались письма и подписные листы. Собранные вне Бельгии денежные средства предлагалось направлять на счет редакции журнала «Часовой»[469].

К 18 мая 1938 г. численность Русского отряда в терсио увеличилась до 35 человек[470]. В конце 1938 г. командованием отряда обсуждался вопрос о принятии в Русский отряд украинских добровольцев, но потенциальные новобранцы оказались незнакомы русским, и затея осталась нереализованной. В середине февраля 1939 г. русские добровольцы использовались для охраны горы Пенья Салада, а затем были отправлены в район Пенья Дьябло. 3 мая 1939 г. Русский отряд терсио Дона Мария де Молина принял участие в параде победы в Валенсии. Строй терсио на параде был образцовым, на что особое внимание обратил генералиссимус Франко. Позже он узнал причину образцового прохождения арагонского терсио – его чинов готовили к параду русские офицеры!

После демобилизации чины отряда образовали хор и выступали с концертами по стране. В конце октября 1939 г. они были приняты героем гражданской войны генералом Москардо, а 29 октября – и самим Франсиско Франко. В резиденции генералиссимуса состоялся последний концерт хора, во время которого Франко был преподнесен нагрудный знак русских добровольцев Испанской армии за № 1[471].

Еще одна заметная группа русских добровольцев (5 человек) служила в рядах терсио Наварра, которое было придано 11-й пехотной дивизии и участвовало в боях в Экстремадуре. Особенно терсио отличилось в августе 1937 г. у местечка Азутан и затем – в начале января 1939 г. – у Монтерубио[472]. Достаточно подробное описание последнего боя оставил один из белоэмигрантов – В. И. Ковалевский.

Однако самая многочисленная, но и самая малоизученная группа русских добровольцев находилась в рядах Иностранного легиона. Вопреки первоначальным планам, функционерам РОВСа не удалось собрать эмигрантов внутри легиона в одно подразделение – русские были распылены по всем бандерам легиона. Так, на 27 декабря 1937 г. существовало следующее распределение эмигрантов по подразделениям легиона.

Французская бандера «Жанна д’Арк»:

Барон Б. Людинсгаузен-Вольф

Бонч-Бруевич

В. Воронин

А. Бибиков

Запасная бандера – Е. Пальчевский

VI бандера – В. Константинов

Х бандера – Н. Барк

XIV бандера – П. Панфилов[473].

Лишь по счастливой случайности среди этих сорвиголов оказалось и несколько корреспондентов «Часового», которые оставили красочные воспоминания о службе в рядах легиона.

Русские эмигранты сражались за Франко не только на полях Испании, но и в ее небе. На момент начала национального восстания в военной авиации Испании служило двое белоэмигрантов. Они вступили в испанский Иностранный легион еще в 1922 г. Первый из них, Михаил Андреевич Крыгин, в годы войны оказался на стороне республиканцев, другой – Николай Александрович Рагозин – на стороне националистов. После 1923 г. он служил в эскадрилье, которой командовал брат будущего диктатора Испании Рамон Франко. Видимо, по этой причине русский летчик был лично известен Франсиско Франко и пользовался его доверием. В начале восстания генерал сказал Рагозину: «Очень рад видеть вас здесь». Еще накануне восстания, по поручению Франко, Рагозин доставил в Марокко секретный пакет с Канарских островов[474]. В годы гражданской войны в Испании Н. А. Рагозин летал на бомбардировщике на различных участках фронта, некоторое время служил даже в составе итальянской эскадрильи. Участвовал в допросах плененных советских военспецов.

Еще один русский летчик-легионер, Всеволод Михайлович Марченко, к началу испанской гражданской войны уже был в отставке и служил начальником аэропорта в городке Барайс. Восстание застало его в Мадриде. Чудом избежав гибели, он сумел выбраться из города и бежать во Францию. Оттуда он пробрался на территорию, подконтрольную националистам, и вступил в авиацию восставших. Он участвовал в ночных полетах, снабжении по воздуху осажденных гарнизонов националистов, неоднократно бомбил республиканскую территорию. Вечером 14 сентября 1937 г. самолет Марченко отправился на очередное задание – бомбить республиканский аэродром у городка Альканьис. В ходе этой акции его самолет был подбит, а сам он погиб. Особый трагизм той ситуации придает то, что он был сбит советским летчиком Иваном Трофимовичем Еременко[475].

Факт гибели В. М. Марченко нашел отражение в документах советских летчиков: «Летчик Еременко, вылетевший с Бухаралосского аэродрома по ночному бомбардировщику противника, гнался за ним почти до Уэски и вынужден был приземлиться в Сариньене. Через несколько минут над этим аэродромом показался трехмоторный «Юнкерс», против которого и вылетел вторично т. Еременко. Он подошел почти вплотную под хвост этому «Юнкерсу» и зажег его. Наличие на нем зажигательных бомб содействовало пожару при падении «Юнкерса» на землю. 4 чел. из состава экипажа погибли, один исчез и впоследствии найден не был, шестой, будучи ранен и с ожогами, выбежал в панике на шоссе, где в это время на машине проезжала группа солдат во главе с одним капитаном. Он застрелен этой группой и оказался бывшим белоэмигрантом Марченко, старым русским летчиком. При нем были найдены незначительные мелкие вещи, а личность его удалось установить по двум фотокарточкам, найденным при нем, и счету одной из гостиниц Бургоса. Были найдены карты, коды, инструкции по слепым полетам (по-видимому, переведенная с немецкого)»[476].

Интересный факт о гибели В. М. Марченко сообщил в своей работе Н. А. Кузнецов. После обнаружения тела советские летчики потребовали похоронить погибшего пилота на испанском кладбище, что и было сделано, но затем республиканцы отрыли гроб, вытряхнули тело и зарыли его вне кладбища. После освобождения этой местности сын В. М. Марченко нашел могилу отца и перенес его прах в Севилью[477].

В авиацию националистов вступили и сыновья русских летчиков – Александр Рагозин и Игорь Марченко, успевшие полетать и на боевые вылеты. Кто-то из них также участвовал в допросах советских пленных летчиков. Один из них, Александр Алексеевич Шукаев, вернувшись домой (находился в плену с 4 декабря 1936 г. по 30 мая 1937 г.), описал свои встречи с эмигрантами: «… у подъезда госпиталя нас встретили 3 человека, из них один был в гражданской форме (как после я узнал, это был немец) и двое в военной форме, один был высокий худой с тремя звездочками (итальянский авиационный капитан), а другой молодой тоже в авиационной форме, но имел три галуна на фуражке и на груди; он сказал сопровождавшим, чтобы они сняли наручники, так как рука вся была залита кровью, после чего спросил меня по-русски, я сначала промолчал, тогда он снова обратился ко мне и сказал: «Вы ведь говорите по-русски, так чего же не отвечаете, когда к вам обращаются офицеры». На это я ответил, что не расслышал и, кроме того, мне очень плохо, – сильно болит нога и я не могу говорить, так как у меня во рту все рассечено и вышиблен зуб»[478].

В дальнейшем двое белоэмигрантов еще дважды участвовали в допросах А. А. Шукаева – 3 (немцы) и 7 марта (итальянцы) 1937 г. В последний раз при допросе итальянцы избивали пленного, с его слов: «Я начал кричать: «убейте меня, чем избивать», а беляк ответил: «нет, мы над тобой поиздеваемся»[479]. О встречах с советскими летчиками оставили свои воспоминания также А. П. Ергин[480] и о. Иоанн Шаховской.

По окончании боевых действий вместо ранее существовавшего в Испании подотдела РОВСа была организована группа чинов РОВСа во главе с капитаном Н. Е. Кривошеей. 10 июня 1939 г. начальник группы обратился с рапортом к главе РОВСа генералу А. П. Архангельскому с просьбой наградить чинов группы орденами Святого Николая Чудотворца[481]. Судьба данного рапорта неизвестна, равно как ничего не известно и о награждениях. Наконец 30 июня 1939 г. русские добровольцы армии Франко были официально демобилизованы. Чужая гражданская война, ставшая продолжением своей российской Гражданской войны, закончилась.

Была ли помощь эмигрантов франкистам полезной и ощутимой? Попробуем подвести итоги. Ранее общепринятая цифра в 72 человека на сегодняшний день представляется явно заниженной. В основу этого утверждения ложится в первую очередь публикация М. Е. Кольцова в советской газете, содержащая список из 128 фамилий русских добровольцев в армии Франко[482]. В испанских архивах были обнаружены новые сведения о службе 12 русских добровольцев в составе Итальянского корпуса добровольческих войск[483]. В фондах отечественных архивов была найдена информация о создании трех отрядов из русских эмигрантов в Германии для отправки в Испанию, численность отрядов превышала 100 человек. Таким образом, число русских эмигрантов в армии Франко можно определить в 150–170 человек (в настоящий момент автором поименно установлены 116 человек). Из них 19 добровольцев были убиты, многие ранены один и более раз.

В октябре 1936 г. известный прозаик Русского зарубежья Николай Белогорский, в среде военной эмиграции известный как генерал-майор Николай Всеволодович Шинкаренко, оказался в Испании. Средства на поездку ему выделил редактор журнала «Часовой» В. В. Орехов. Взамен Шинкаренко обещал представить для журнала ряд статей и неофициально собирать данные о красных испанцах для Генерального штаба Польши (такое мнение об адресате сложилось у него из разговора с В. В. Ореховым). 12 октября 1936 г. при содействии Орехова генерал-майор Шинкаренко был принят в Профессиональный союз иностранных журналистов и официально стал корреспондентом журнала «Часовой». Также для поездки он получил рекомендательный сертификат от председателя РОВСа генерала Е. К. Миллера. 24 октября 1936 г. Шинкаренко оказался на территории Испании[484].

Не достигнув взаимопонимания с некоторыми испанскими офицерами, он уехал из Испании, но 12 февраля 1937 г. снова вернулся.

Уже в мартовском номере «Часового» была опубликована первая весточка от Шинкаренко – «Письмо из Испании».

Вскоре в Испанию отправился и сам В. В. Орехов. Вместе с другими европейскими журналистами он был принят в штабе Франко в Саламанке. Позже редактор «Часового» вспоминал: «Я уже писал в «Часовом» мое представление генералу Франко, который не только достойно меня принял, но даже «командировал» меня на фронт, где движением войск на Мадрид командовал генерал армии Варела. Пробыл на фронте я больше двух недель и вернулся в Саламанку. Добавлю, что на фронте генерал Варела поручил мне опросы четырех советских офицеров, взятых белыми испанцами в плен»[485].

При живом участии В. В. Орехова при Национальном радио Испании в Саламанке осенью 1937 г. была образована Русская секция. В ее работе принимали участие В. В. Орехов, А. П. Ергин, Н. В. Шиyкаренко. Со слов самого Орехова, заведующим секцией он назначил А. П. Яремчука, а позже П. В. Белина. Темами для передач становились различные аспекты жизни русских добровольцев, важные события русской культуры. Радиопередачи Русской секции выходили в эфир раз в неделю – в четверг в 21.Трансляция велась на волне Саламанка 238,Иногда в передачах звучали обращения и к советским гражданам в Испании: «Советская власть посылает ныне красноармейцев в Испанию на защиту сил III Интернационала. Это новое преступление власти имеет своей задачей отвлечь внимание Красной Армии от ее истинных целей на родной земле…»[486] Стоит заметить, что по окончании Гражданской войны почин радиопередач не заглох и они продолжались еще долгое время. Помимо радиопропаганды с помощью эмигрантов составлялись и печатались пропагандистские листовки.

Столь деятельное участие Орехова в профранкистской пропаганде вызвало недовольство французских властей, сочувствующих испанской республике. Стремясь избежать осложнений, Орехов перебрался в Брюссель и перенес туда редакцию «Часового». За участие в испанских событиях В. В. Орехов был награжден двумя испанскими орденами и нагрудным знаком русских добровольцев.

Ученые до сих пор ведут споры о масштабах исхода из России в 1917–1922 гг. Вопрос этот, безусловно, важен и, возможно, является главенствующим в истории Русского зарубежья. Для нашего же исследования интересно понять, почему так немного эмигрантов смогло добраться до Испании и вступить в армию Франко.

А. П. Яремчук с болью писал в своей книге: «…ругали русскую эмиграцию, которая из двух миллионов состава выделила так мало добровольцев для борьбы с врагом нашей Родины – коммунизмом»[487]. Ему вторил другой очевидец событий: «Мы знаем, говорил мне мой собеседник, что и на белой стороне имеются добровольцы, немцы, итальянцы, даже французы, но где же русская белая жертвенность, столь явно выявленная, в свое время, на окраинах России. Куда девались русские националисты, проповедующие необходимость борьбы с коммунизмом при всех тех случаях, когда для этого предоставляется возможность. Неужели же русские патриоты не видят, кто руководит красными в Испании, неужели они не понимают, что поражение красных в Испании нанесет громадный урон престижу московских заправил, после чего от них должны отойти много сил за границей, ищущих сближения с силой, а не правдой»[488]. Русские патриоты все понимали, но не спешили.

Каковы же были причины столь пассивного участия эмигрантских активистов?

Один из добровольцев отвечал на этот вопрос на страницах «Часового»: «Многие из нас деклассировались; очутились на самом низу социальной лестницы; впали в абсолютный индифферентизм во всех смыслах: в национальном, политическом, военном, культурном и в личном смысле. А на противоположной чашке весов лежит лишь одна утешительная мысль о том, что зато проживем уже теперь мирно и тихо»[489].

Желание избежать потрясений, конечно, было доминирующим в эмигрантской среде, но можно ли винить в этом людей, уже пострадавших от обстоятельств?

«Скверно, что сейчас из тысячи человек наших русских эмигрантов, – военных эмигрантов за границей, – 999 человек больше ничего не хотят: кроме как для себя. Кроме, как для своего кошелька да для своего удовольствия.

Скверно, что не хотят ничего для России; что не хотят никакого усилия для того, чтобы сломить и победить врага, который овладел Россией, превратив ее в СССР, и пробует овладеть другими странами»[490].

Наряду с политической апатией серьезными причинами для инертности военной эмиграции были неблагополучное финансовое положение и нередко возраст. Людей, способных, как Фок, на шестом десятке отправиться снова в строй, да еще на солдатскую должность и без всяких социальных гарантий, были единицы.

Некоторых эмигрантов, вероятно, останавливал широко шагнувший научно-технический прогресс. Гражданская война в Испании стала новой вехой в использовании авиации, артиллерии, танков. Современная война в трудных климатических условиях пугала многих потенциальных добровольцев. Также в ряду стоп-факторов стоит упомянуть языковую проблему: испанский язык не был популярен в дореволюционной России, а перспектива его изучения под пулями казалась малопривлекательной.

Первые иностранные добровольцы появились в армии республики уже в конце июля 1936 г. Среди них были политические эмигранты, проживавшие в Испании, и иностранцы, съехавшиеся на рабочую Олимпиаду в Барселоне, организованную Красным спортивным интернационалом. Вскоре были образованы итало-германо-польская центурия «Тельман» и польская центурия «Либертад». В сентябре 1936 г. к ним добавилась французская центурия «Парижская коммуна». В рядах всех трех подразделений находились эмигранты – выходцы из России. Одними из первых, в начале августа 1936 г., в Испанию прибыли члены парижского Союза возвращения на Родину В. К. Глиноецкий и А. Н. Кочетков[491].

Первый опыт боевого применения интернациональных антифашистских частей был успешным благодаря высокой мотивации добровольцев. Исполнительный комитет Коминтерна признал целесообразность использования добровольцев в вооруженной борьбе с фашизмом, и 28 сентября 1936 г. секретариат исполкома предложил коммунистическим партиям провести запись добровольцев, имевших военный опыт: «Предпочтение отдавалось тем, кто участвовал в Первой мировой войне или Гражданской войне в России, а также членам военизированных организаций коммунистических партий (например, Союза красных фронтовиков компартии Германии или «Шуцбунда» австрийских социалистов)»[492].

22 октября 1936 г. премьер-министр Испании подписал указ о создании интернациональных бригад, а уже 25 октября была образована первая интернациональная бригада (далее интербригада), получившая в армии республики № XI. В дальнейшем наибольшее число выходцев из России оказалось именно в составе интербригад. В годы войны республиканцами были созданы:

• XI интербригада «Ганс Баймлер», позже переименована в «Тельман», сформирована 22 октября 1936 г.;

• XII интербригада «Гарибальди», сформирована 5 ноября 1936 г.;

• XIII интербригада «Домбровский», сформирована 12 декабря 1936 г.;

• XIV интербригада «Марсельеза», сформирована 2 декабря 1936 г.;

• XV интербригада «Линкольн», сформирована 31 января 1937 г.;

• 86-я интербригада, сформирована 13 февраля 1938 г.;

• 129-я интербригада, сформирована 13 февраля 1938 г.;

• 150-я интербригада, сформирована 27 мая 1937 г.

Каждая интербригада состояла из 3–4 пехотных батальонов, пулеметных и саперных рот, кавалерийских эскадронов и артиллерийских батарей. Численность каждой интербригады варьировалась от 1900 до 3000 человек. В бригадах с римскими номерами процент иностранных добровольцев был значительно выше. В начале 1937 г. иностранцы в интербригадах составляли 20–25 % личного состава[493].

Вербовка и отправка добровольцев в Испанию проводилась силами коммунистических и социалистических партий. Их работа по переброске добровольцев в Испанию была высоко оценена генеральным инспектором интербригад Галло: «Призыв к солидарности с испанским народом услышан во всех уголках земли. Первыми откликнулись на этот призыв демократы Франции и Бельгии, политэмигранты всех национальностей, нашедшие в этих странах убежище и работу»[494].

Эмигранты, желающие сражаться за республику, могли добраться в Испанию, как и индивидуально, так и в составе организованных групп. Наиболее простой и дешевой была дорога в Испанию из Франции. Правительство французского Народного фронта Леона Блюма сквозь пальцы смотрело на отправку добровольцев в республику, ну а близость двух стран делала дорогу простой и привлекательной. Тем, кто отправлялся в составе групп, приходилось пройти проверку на благонадежность – представить рекомендации от членов компартии или пройти собеседование с функционерами Союза возвращения на Родину. Отправка добровольцев проходила совершенно легально и с большим размахом – для добровольцев бронировались пароходы и целые поезда. Так, небольшая группа русских эмигрантов в октябре 1936 г. отправилась в Испанию на поезде вместе с другими иностранными добровольцами[495].

Один из русских добровольцев, ехавших из Парижа, вспоминал: «Группами до ста человек – представителей разных наций – мы почти легально, где поездом, а где автобусом, доехали до Перпиньяна, а потом перешли границу»[496].

В случае русских эмигрантов отправку в Испанию проводили Союзы возвращения на Родину, различные профсоюзные организации. Один из руководителей парижского союза вспоминал: «По заданию партии организовал «Комитет помощи Республики Испания» (славянский сектор), в задачу которого входила вербовка добровольцев, отправка их в интербригаду и сбор средств на приобретение оружия и продовольствия…»[497] Силами союзов также осуществлялись первичная проверка лояльности добровольцев, обучение и инструктаж.

Один из первых добровольцев-эмигрантов вспоминал о своей записи в Испанию: «Значительно труднее было осуществить наше решение. Комитеты помощи республиканской Испании еще только организовывались. Никто не мог предвидеть в те дни, какая помощь понадобится республике. Но я уже знал, что ряд военных специалистов, французов и иностранцев, и в их числе наш общий знакомый полковник Глиноедский[498], уже отбыли «в неизвестном направлении».

Я атаковал секретаря партийной организации Васю Ковалева, доказывая, что я тоже военный и вовсе не так молод, как это ему кажется и что к занятиям я сразу же вернусь, как только разобьем фашистов. На мое счастье, вскоре подоспело решение партии о выделении каждой партийной организацией 10 процентов ее членов в помощь Испанской республике»[499]. Парижский Союз возвращения в октябре 1936 г. подготовил к отправке в Испанию 100 человек, как раз 10 % своих членов. К ноябрю 1936 г. планировалось сформировать из них отдельную роту[500].

К февралю 1937 г. идейные члены Союза возвращения уже были в Испании и добровольцев начали искать на улице. Об обстоятельствах вербовки писала милюковская газета: «Вербовщики «Союза возвращенцев», имена которых нам известны, орудуют, главным образом, в ночлежках и бесплатных столовых.

Наметив подходящую жертву, – большей частью молодого, физически здорового человека, вербовщик заводит с ним разговор:

– Что, плохо без работы? Ни места, ни шомажного пособия?

Затем следует приглашение зайти в бистро, распить бутылку вина. Как отказаться?

За вином разговор начинает принимать более определенный характер.

– Зря вы пропадаете в Париже! По этим столовкам и ночлежкам только болезнь схватить можно. А то и высылку получите, – тогда и с тюрьмой придется познакомиться…

– Что же делать? Ведь нет выхода из нашего проклятого положения…

– Выход есть, – улыбается вербовщик, – выход простой. Вы в России кем были? Офицером?

– Служил… всю войну проделал. И Великую, и Гражданскую…

– Такие люди сейчас как раз нужны в Испании… Почему бы вам туда не отправиться?..

Человек начинает протестовать. Как же ему, бывшему офицеру, русскому эмигранту, ехать в Испанию, под начальство к «красным»? Опытный вербовщик его немедленно успокаивает.

– А зачем под начальство? Сами будете начальствовать. Дадут вам отряд, будете, как и в старое время – офицером. Тут вы – последний, бесправный, никому не нужный человек. А там будете одеты, обуты, будете получать жалованье, снова вернете чин. А месяца через два-три, когда война кончиться, все русские, сражавшиеся в Интернациональной колонне, получат право ехать в Россию.

И тогда – конец всем эмигрантским мытарствам. Ранят, – так вас сразу в Россию отправят, да еще как героя примут.

[…]

Вербовщик делает паузу и испытывающее смотрит на свою жертву… Надо понять, что делается в такую минуту в душе несчастного человека. За 17 лет эмигрантской жизни многое ему пришлось испытать, во многом извериться… Человек начинает колебаться. В эту минуту вербовщик протягивает ему бумажку, на которой написано:

– 12, Рю де Бюси.

Это – адрес «Союза возвращенцев». Прием ежедневно, от 5 до 7.

– Заходите туда завтра, да захватите с собой все документы. Помните, – вам терять нечего. Путь в Москву ведет сейчас через Мадрид.

И вербовщик, получающий «с головы», отправляется за новыми жертвами. Он найдет их на шоферских стоянках, на собраниях Армии спасения, в чайной, в ночлежке, на пустырях, где ночуют беспаспортные бродяги…»[501]

Работа на Испанию велась Союзами возвращения на Родину в тесном контакте с зарубежными резидентурами советских спецслужб. По мнению историков отечественных спецслужб, «…советские разведчики совместно с испанскими коллегами организовали переброску в Испанию нескольких сотен русских добровольцев из Франции, Чехословакии, Болгарии и Югославии. Среди них преобладали русские эмигранты, в том числе и бывшие белогвардейцы, покинувшие Россию после 1917 года»[502].

Тесное сотрудничество НКВД и Совнарода не было секретом и для большинства эмигрантов: «Кроме статистов, в Союзе возвращения работала группа опытных чекистов. Часть из них состояла из эмигрантов, в течение ряда лет работавших на ГПУ, часть была прислана из Москвы и выступала под псевдонимами. Наиболее известными из этих руководителей были Тверетинов, Ковалев, Ларионов, «товарищ Мишель» и др. […] Есть все основания предполагать, что головка Союза была причастна и к похищению ген. Миллера… Кроме работы по устранению врагов и слежки за эмигрантами, Союз возвращения играл большую роль и в деле отправки оружия в Испанию; он же вел вербовку добровольцев, желающих туда поехать, о менее важных поручениях (вроде явочных квартир и т. п. можно и не говорить)»[503].

В ином свете видели деятельность Союза возвращения на Родину по отправке добровольцев в газете «Последние новости». В цикле статей Андрея Седых (Я. М. Цвибак) автор указывал: «До сих пор добровольцев вербовали исключительно в среде французских и иностранных коммунистов; в последнее время торговцы пушечным мясом обратили внимание на русских эмигрантов, на самых обездоленных в нашей среде: на высылаемых, безработных, на завсегдатаев бесплатных столовых и ночлежных домов.

В среде этих голодных людей, не имеющих ни крова, ни куска хлеба, велась усиленная пропаганда, и не без успеха…

Никто в точности не знает, какое количество русских эмигрантов уехало за последние дни через Перпиньян в Мадрид…

Есть все основания думать, что за одну только неделю свыше 100 русских эмигрантов, соблазненных «Союзом возвращенцев», бросились очертя голову в авантюру, которая может им стоить жизни.

Каждый эмигрант вправе распоряжаться своей личной судьбой. Человек, едущий в Мадрид или Бургос из идейных соображений, – достоин уважения. Но недопустимо, чтобы вербовщики из «Союза возвращенцев» покупали человеческую жизнь за 30 франков и за обещание возврата в Россию… по окончании гражданской войны в Испании»[504].

Члены союза не скупились на обещания и предлагали бывшим офицерам службу на офицерских должностях в армии республики, достойное жалованье на службе, при ранении – отправку в СССР для излечения, также прозрачно намекалось о возможном возвращении по окончании борьбы. Седых также обвинял членов союза в утаивание «подъемных» сумм, выделяемых на каждого добровольца: с его слов, завербованным выдавалось 30–50 франков вместо 500[505]. Вскоре Союз возвращения на Родину ответил «Последним новостям», назвав их белогвардейским подголоском фашизма.

Всего за годы войны через интербригады прошло около 40 000 иностранных добровольцев, из них французов – 8500 человек, немцев – 5000, поляков – 4200, итальянцев – 4000, американцев – 3000, жителей Великобритании – 2000, бельгийцев – 2000, австрийцев – 1700, югославов – 1600, жителей Чехословакии – 1300, канадцев – 1300, венгров – 1000, кубинцев – 1000[506]. Еще около 3500 человек были гражданами других стран.

Определение численности русских добровольцев в интербригадах и в армии республики в целом является одной из самых острых проблем. Как правило, численность добровольцев варьируется от нескольких сотен до тысячи человек[507]. Позднее появились более скромные оценки – от 50 до 200 человек[508]. Алексей Эйснер считал, что только из Франции прибыло «ориентировочно около трехсот добровольцев, отправившихся в Испанию через партийную организацию Союза возвращения на Родину, свыше ста было убито»[509]. Утверждения Эйснера плохо соотносятся с документом штаба интербригад «Общие сведения по русским добровольцам», который определяет количество эмигрантов из России в рядах интербригад в 340 человек[510].

Тщательный анализ документа и его сопоставление с другими материалами фонда (РГАСПИ. Ф. 545) позволяют сделать выводы о том, что многие лица, попавшие в этот список, имеют лишь косвенное отношение к русской белоэмиграции. По мнению израильского историка Мартина Сугармана, 53 добровольца (16 % от 338 человек) являются евреями по национальности, среди них можно указать Исаака Бронштейна, Вольфа Шмуля, Абрама Зилбергера и др. Некоторые из лиц, попавших в список, прибыли уже из Советской России, это Мойша Эстрайх (выехал в 1920 г.), Арам Агупян (1928), Александр Песчанский (1922), Давид Островский (1922), а Нахум Сойфер прибыл в 1930 г. из Бессарабии. Эти 16 % хорошо соотносятся с общим числом еврейских добровольцев в интербригадах – 7000 человек (17 % от общей численности иностранных добровольцев)[511]. Вместе с тем в список русских добровольцев попали украинцы, прибывшие из Канады, а также польские граждане. Резюмируя вышесказанное, стоит сказать, что главным основанием для занесения в список русских добровольцев было знание русского языка или указание России в графе места рождения. К примеру, Морис Хафт, еврей по национальности, родился 20 июня 1908 г. в Конотопе и в 1923 г. выехал из Советской России в Палестину, а затем перебрался во Францию[512].

Изначально руководство Союза возвращения на Родину и советские спецслужбы планировали создание из эмигрантов особого диверсионного подразделения под командованием Анатолия Иванова, но этот план так и не был осуществлен[513]. В отличие от национальной армии республиканцы не организовали подразделение из русских эмигрантов, хотя в работе французского историка Бразильяка мы и находим упоминание о казачьей сотне, созданной из эмигрантов при одной из интернациональных бригад[514], а в статье российских историков М. Коломийца и И. Мощанского есть упоминание о гибели роты «бывших русских белогвардейцев» из XIII интербригды на теруэльском фронте в конце 1936 г.[515] В воспоминаниях советского военспеца А. А. Ветрова содержится информация о «стрелковом подразделении интербригады, составленном из русских эмигрантов во Франции, большинство которых в свое время служили рядовыми либо младшими офицерами старой русской армии»[516]. Другой советский советник, А. И. Родимцев, рассказывает о русской роте добровольцев в 4-м батальоне «Димитров»[517]. Однако данные утверждения не находят подтверждения и опровергаются как самими эмигрантами, так и простой логикой. Эмигранты-республиканцы не стремились создать собственную часть, так как считали себя не русскими, а советскими гражданами, чье участие в этой войне не должно было афишироваться. Также создание белоэмигрантской единицы должно было бы оставить след в документах республиканской армии.

Косвенное указание на это мы находим в воспоминаниях А. В. Эйснера:

«– А теперь у нас новое распоряжение: ни за что на свете не посылать ни одного русского. Своих, французов, начали отправлять целыми пачками, других иностранцев после проверки – тоже. Будь ты кто хочешь: итальянец, поляк, хотя бы абиссинец. А русских – нет, нельзя.

– Но почему?

– Комитет по невмешательству.

– Так я же не настоящий русский, не советский то есть. Я же эмигрант с нансеновским паспортом.

– Я-то понимаю. Но ты попробуй кого другого убедить, что это белые русские сражаются за красную Испанию»[518].

Из-за отсутствия своей части русские эмигранты были разбросаны по различным республиканским подразделениям. Наибольшее их число, без сомнения, находилось в рядах XI, XII, XIII интербригад. В составе XIV интербригады в марте 1937 г. служило 20 эмигрантов[519]. Большинство русских добровольцев из Франции, вступивших в республиканскую армию, были членами Союза возвращения на Родину, являвшегося филиалом французской коммунистической партии. Среди эмигрантов-республиканцев было немного бывших кадровых офицеров императорской и белых армий, а преобладали в основном молодые люди (среди них был даже сын Бориса Савинкова – Лев Савинков), родившиеся или выросшие уже за пределами России. Благодаря прекрасному воспитанию многие из них владели различными иностранными языками и выполняли функции переводчиков при общении советских военспецов с испанцами и иностранными добровольцами. Существует и информация о бывших чинах Русского экспедиционного корпуса во Франции, служивших в составе интербригад.

В 1937 г. незадолго до смерти командира XII интербригады генерала Лукача (Матэ Залка) его подчиненные русские эмигранты снова стали обсуждать вопрос формирования русской части.

«– Знаешь что, – вдруг воодушевился он, – почему бы тебе не предложить командиру бригады собрать таких, как мы, воедино? Насколько я умею считать, на взвод нас еще наскребется. В одном нашем батальоне восемь человек есть, считая не только кто из Союза возвращения, но всех русского происхождения. И нам бы вместе веселей, и виднее было бы, как мы деремся. А то в балканскую роту батальона Домбровского один неплохой мужик попал – я его давно знаю, – так, несмотря что он член партии, некоторые на него как на белую ворону взирают.

Я пообещал доложить о его предложении Лукачу»[520].

Прибывающие в республиканскую армии иностранцы направлялись в учебные центры. Учебный центр (база) интербригад располагался в городке Альбасете. В центре для обучения из добровольцев формировались языковые группы и группы по родам войск. Центр находился под полным контролем политического управления Коминтерна и его главы Андре Марти, получившего за злобный характер и скорые расправы прозвище «Мясник из Альбасете».

О процессе формирования в Альбасете вспоминал один из добровольцев: «Здесь проводилась перегруппировка добровольцев – по роду оружия и специальностям. Сюда же прибывали противотанковые орудия. Для них нужно было подготовить расчеты, поэтому был создан учебный противотанковый центр. Обучающихся разделили на три группы: 1-я – романская (французы, итальянцы, бельгийцы), 2-я – англо-германская (англичане, немцы, австрийцы), 3-я – славянская (поляки, представители балканских и прибалтийских стран, русские эмигранты)»[521].

Подготовка добровольцев в учебных центрах длилась от 10 дней до нескольких месяцев. Это зависело исключительно от положения на фронте – при наличии угрозы на передовую перебрасывались части не только не закончившие обучения, но и не завершившие формирования. Это обстоятельство, а также использование республиканским командованием интербригад в качестве ударных частей приводило к достаточно большим потерям среди иностранных добровольцев. Так, весной 1938 г. за один месяц боев численность интербригад снизилась:

XIV – с 5150 до 2580 человек;

XV – с 2329 до 160 человек[522].

Стоит отметить, что бойцы интербригад имели высокую мотивацию и, даже будучи раненными, оставались в строю. Доброволец Макс Гуревич из пулеметной роты батальона «Димитров» вспоминал: «Наш батальон до 8 сентября (1938 г. – Примеч. авт.) непрерывно находился в разных секторах Левантского фронта. В районе Монте-Негро меня легко ранило осколками противотанкового снаряда в обе ноги и руку. В нашем расчете одного убило и четверых ранило, и я остался у пулемета»[523]. Подобная ситуация была и в других подразделениях интербригад, например в артиллерийской батарее 150-й бригады: «Утром 16 июля (1938 г. – Примеч. авт.) – тревога. Снова отбиваем контратаку. Наши первые раненые – Михаил Чемазар и Виктор Фейгин из Эстонии – остались в строю»[524].

Наряду с интербригадами эмигранты служили в различных частях республиканской армии. В пехотных частях: 4-й бригаде (К. Жак), 52-й бригаде (С. Пшезковский), 83-й бригаде (М. Пиановский), 95-й бригаде (С. Войний), 117-й бригаде (А. Дикштейн), 119-й бригаде (Я. Махаровский), 124-й бригаде (Р. Вистер), 221-й бригаде (П. Филиппович), 224-й бригаде (Р. Вайнрих), 27-й пехотной дивизии (И. Хутпик, С. Еселевский, А. Зилбергер, Й. Монк), 29-й пехотной дивизии ПОУМ (М. Лещ), 35-й пехотной дивизии (В. Кресса, Карчевский), 45-й пехотной дивизии (В. Филатов, Б. Щербак, С. Иванов, Д. Палев, С. Корнет, Р. Лобков).

Некоторое число эмигрантов служило в составе специальных частей республиканской армии – в авиации (М. А. Крыгин, А. Иванов, Гончаров), в артиллерии (В. К. Глиноецкий, С. Яровский, Ш. Вольф), на бронепоездах (К. Зак). Диверсионной деятельностью занимался Л. Б. Савинков в рядах XIV партизанского корпуса[525].

Ряд добровольцев находился на различных должностях в тылу армии. А. В. Есимонтовский был начальником обоза 35-й пехотной дивизии, при его непосредственном участии была организована дивизионная школа. В штабе II корпуса служил Яков Волынер.

Как правило, эмигранты достигали в армии республики скромных должностей – никто из них не смог подняться выше капитана. Наиболее важную должность занимал бывший полковник Русской армии генерала П. Н. Врангеля В. К. Глиноецкий – он был командующим артиллерией Арагонского фронта. В армии республики проходило службу около 40 офицеров белых армий[526]. Один из них оставил заметки о том, как оказался в армии республики: «Всю зиму сижу без работы. Пособия не получаю. Ночевать приходится в Армии спасения, питаться по бесплатным столовкам.

Дней 10 тому назад, я ел суп на Рю Антуан Бурдель. Подходит ко мне знакомый человек и говорит:

– Вас ждут. Есть дело. Приехал советский офицер ген. штаба и набирает в армию. Вы ведь бывший офицер?

Интересно. Поехали мы на Рю Шарль Фурнье, в тот самый дом, где в прошлом, кажется, году помещалась ночлежка. Никакого офицера генерального штаба там не оказалось. А встретил нас небезызвестный украинец[527], – сам собирающий ехать в Испанию.

Субъект этот обратился к нам с кратким словом:

– Господа, это последний звонок для русской эмиграции. Хотите вернуться в Россию и покончить с мытарствами, – поезжайте сначала в Испанию!

И начал сулить нам золотые горы: жалованье, обмундировку, сытую жизнь. Если ранят – немедленно эвакуируют в Россию. Если выживем, – после войны на казенный счет отправят в Россию.

Всего нас было 6 или 8 человек. Все безработные, бывшие военные.

Подумал я, и говорю: – Я не коммунист, а демократ. За «Фронт попюлер» я готов драться. Поеду. И все остальные согласились. Одни – потому, что есть нечего в Париже. А другие готовы были на карту поставить свою жизнь, – лишь бы иметь надежду на возвращение в Россию. Только один, К., сказал:

– А я еще подумаю.

[…]

Не теряя времени, секретарь украинца, некий Д-в, повез нас прямо в «Союз возвращенцев», на Рю де Бюси.

В первой комнате устроено что-то вроде читальни. Сидело там несколько человек, пили чай, читали советские газеты. На стенах – красные флаги, серп, молот, портреты Сталина и Ленина.

По одному, нас стали водить в комнату секретаря, товарища Ковалева.

– Кто вы? Где служили? Чем родители занимались? Есть ли родственники в России?

И в таком духе длинный допрос, явно с целью выяснения политической благонадежности.

Одному Ковалев сказал: «Боюсь, не белый ли вы провокатор. Принесите завтра все документы – посмотрим тогда. И биографию свои напишите, с 17-го года».

Я врать не люблю, и все сказал: служил прапорщиком в таком-то полку. Воевал. Думаю, что если нужен, возьмут и таким, а скрывать прошлого не стоит: они всегда узнать могут.

Секретарь говорит:

– Хорошо, можете ехать. Приходите завтра сюда в 9 вечера. Мы вам денег на дорогу дадим и на вокзал доставим.

Пробовал я выяснить, какие будут условия, но он только руками развел.

– Это там вам на месте скажут. Кажется, солдат на фронте получает 10 песет в день, а в тылу 7 песет.

Не сказал мне секретарь правды. Позже, уже на испанской границе, я встретил англичанина из «Интернациональной колонны», который сказал, что так платят только испанцам. А иностранцы получают на фронте 5 песет в день, а в тылу 3 песеты… И добровольцы по этому очень ропщут.

[…]

Сборы мои были недолги. Связал все свои вещи в узелок и на следующий вечер, как было назначено явился в «Союз возвращенцев». Тут товарищ Ковалев каждому из нас выдал под расписку по 50 франков, в качестве «подъемных».

– Сейчас поедем на вокзал. Там, пожалуйста, по-русски не говорите.

Отвез он нас на вокзал Остерлиц и посадил в поезд, идущий на Перпиньян. Через четверть часа поезд тронулся, – мы даже не успели ничего съестного купить – так и ехали всю ночь голодные. Было нас 6 человек русских. В Лионе село еще 4 русских рабочих. Все остальные были французы или иностранцы – больше молодежь.

На следующее утро приехали в Перпиньян, – последний этап на пути в Испанию»[528].

Удивительно, но в годы войны на республиканской территории оказались три бывших генерала белых армий.

Уже упоминаемый нами Николай Владимирович Скоблин попал в Испанию с помощью советской разведки, он вместе со своими новыми советскими товарищами участвовал в создании республиканских партизанских отрядов и даже принимал непосредственное участие в некоторых диверсионных операциях в Каталонии и Валенсии. В 1938 г. при бомбардировке Барселоны авиацией националистов Скоблин погиб[529].

В испанские события оказался вовлечен и один из руководителей КИАФ. Полковник П. П. Дьяконов, произведенный в генералы по КИАФу, являлся начальником парижского округа этой организации и по совместительству платным агентом ГПУ с 1922 гг.[530] В начале 1930-х гг. генерала Дьяконова стали подозревать в связях с советской разведкой. После похищения советскими агентами генерала А. П. Кутепова в адрес Дьяконова прозвучали новые обвинения. Генерал отказался от должности начальника округа КИАФа и на какое-то время канул в неизвестность.

В марте 1937 г. Дьяконов объявился в Испании. Разъезжая в машине советского посла, он посещал линию фронта у Мадрида и Арагона. В республиканской Испании он был аккредитован в качестве военного корреспондента, а на деле выполнял задания советских спецслужб. В Испании Дьяконов находился до самого конца гражданской войны, а вернувшись во Францию, даже не скрывал, что был на стороне республики. После оккупации Франции Германией в 1940 г. Дьяконов был арестован немцами, а затем передан советским властям. Скончался П. П. Дьяконов в СССР в 1943 г.

Третьим генералом-эмигрантом, служившим в республиканской армии, был Андрей Васильевич Есимонтовский. В годы Первой мировой войны он был офицером Императорской гвардии, а Гражданскую войну в России закончил в чине генерал-майора, командира Гвардейской дивизии армии Врангеля. В эмиграции генерал Есимонтовский активно участвовал в деятельности различных монархических организаций и не был замечен в связях с советской разведкой. Поэтому для многих эмигрантов служба Есимонтовского в республиканской армии стала неожиданностью. Он отправился в Испанию вместе с тремя другими русскими офицерами в конце 1936 г. Эта группа была сразу определена на командные должности и получила в испанском (республиканском) посольстве в Париже «Сальвокондукто» – удостоверение личности, c просьбой «облегчить миссию»[531]. Есимонтовский сначала служил наблюдателем при штабе 35-й республиканской дивизии, затем стал начальником обоза. При его непосредственном участии была организована дивизионная школа. Зимой 1937 г. он тяжело заболел туберкулезом и вскоре умер[532].

Более заметную роль в республиканской армии играл полковник Владимир Константинович Глиноецкий. Еще до войны он вступил во Французскую коммунистическую партию. Прибыв в Барселону летом 1936 г. и взяв испанский псевдоним Хулио Хименес Орхе, он стал одним из организаторов Арагонского фронта и позже начальником артиллерии фронта и членом военного совета республики. 27 декабря 1936 г., находясь с инспекционной поездкой на передовой, полковник Орхе попытался своим примером поднять в атаку республиканскую пехоту, но был убит[533]. Республиканцы похоронили его с почестями в Барселоне.

Трагичной оказалась судьба уже упомянутого нами русского летчика Михаила Андреевич Крыгина. Вступив в испанский Иностранный легион вместе со своими коллегами В. М. Марченко и Н. А. Рагозиным, он участвовал в войне в Марокко. Национальное восстание застало его на Мальорке. Он выполнил приказ республиканского командования и прибыл в Альказар. По ряду сведений, опасаясь за жизнь своей матери, оставшейся в СССР, и супруги, находившейся на Мальорке, он верой и правдой служил республиканцам[534]. В 1937–1938 гг. являлся начальником штаба эскадрильи, которой командовал советский военспец А. И. Гусев. По сведениям испанских историков, республиканцы не давали летать Крыгину, опасаясь, что он перелетит на сторону националистов, но, судя по воспоминаниям Гусева, благонадежность Крыгина не вызывала у него сомнений. По окончании войны Крыгин вместе с женой перебрался во Францию, где нашли приют многие уцелевшие республиканцы.

С эмигрантами-республиканцами случались и курьезные случаи. Один из них связан с капитаном Карчевским, служившим комендантом штаба XIV интернациональной бригады. В годы Гражданской войны в России он был петлюровским офицером, затем оказался в эмиграции во Франции. Вступив в интербригаду с целью «кровью искупить вину перед Родиной», он последовательно командовал взводом, батальоном, а затем был назначен комендантом штаба бригады, а потом и 35-й дивизии республиканской армии[535]. Этот вполне идейный борец с фашизмом отличился при нападении на тыл дивизии марокканской кавалерии. Собрав весь штабной персонал, включая поваров и нестроевых, он с двумя пулеметами занял позицию. Подпустив кавалерию на близкое расстояние, люди Карчевского открыли огонь. Марокканцы были обращены в бегство. На следующий день из Мадрида для выяснения всех обстоятельств дела прибыл советский военспец и попросил рассказать Карческого о победе. Он поведал ему следующее: «Я собрал всех, а как только занял позицию, смотрю… идут большевики, так я по ним…»[536]

Не все потенциальные добровольцы попали в ряды республиканской армии: некоторые были оставлены на местах для оказания помощи соратникам в Испании. Это подтверждается воспоминаниями К. С. Ружина: «В 1936 г. я записался ехать в Испанию, но меня не отпустили. Не думаю, что по возрасту (мне был 41 г.). Всю испанскую войну я по заданию партии переправлял всякие грузы через границу (иногда до 30 машин)»[537].

Участие добровольцев-эмигрантов в войне за республику достаточно широко освещалось советскими военспецами в воспоминаниях.

А. И. Родимцев вспоминал о встрече с эмигрантами на базе в Альбасете: «Здесь можно было видеть немало русских, украинцев, белорусов, когда-то увезенных родителями в разные капиталистические страны. Теперь они пришли в Испанию, чтобы заслужить возвращение на Родину. Особенно много было украинцев, эмигрантов из западноукраинских земель, находившихся в составе буржуазной Польши. Они были вынуждены в поисках работы переселиться во Францию, Бельгию, Аргентину и другие страны. Хлебнувшие немало горя, познавшие прелести «буржуазного равноправия», добровольцы из Западной Украины, преодолевая множество препятствий, пришли на помощь своим братьям по классу – рабочим и крестьянам. Была даже сформирована украинская рота имени Тараса Шевченко. Украинских добровольцев насчитывалось около тысячи человек. Многие из них знали испанский язык и работали переводчиками. Необходимость конспирации скрыла от нас их истинные имена»[538].

Другой советский советник, М. П. Ботин, резко негативно оценивал наличие эмигрантского фактора в Испании: «Вопросов подобного рода было много, и мне становилось совершенно ясно, что среди простого народа Испании существует много туманных и превратных представлений о нашем социальном строе и жизни советских людей, чему всячески способствовали злобные измышления окопавшихся в Испании троцкистов, остатков эмигрантской белогвардейщины, проповеди реакционного духовенства и другие источники дезинформации о нашей стране»[539]. И это при практически полном отсутствии русской диаспоры в Испании!

Но в целом советники позитивно оценивали участие эмигрантов в борьбе с фашизмом. Нередко подчеркивали изменения в сознании эмигрантов: «За годы, проведённые на чужбине, они, видимо, настолько глубоко осознали своё преступление перед родиной и народом, что готовы были искупить его любой ценой, лишь бы вернуться в родную страну. Впоследствии моё убеждение в искренности раскаяния эмигрантов подтвердились многими другими фактами»[540].

А какими же видели эмигрантов-республиканцев их противники – эмигранты в армии националистов?

Один из белоэмигрантов так рассказывал про своего младшего брата, вступившего в республиканскую армию: «Он в Париже отбился от рук, вел знакомство со всякой сволочью и вот результат»[541].

Встречались и более объективные оценки эмигрантов-республиканцев:

«Интересно еще отметить недавний мой разговор с одним белым офицером, только что прочитавшим обширный репортаж французской газеты о посещении ее корреспондентом одной из Интернациональных бригад под Мадридом. Там описывались разговоры с красными добровольцами разных национальностей и разных профессий. Мой собеседник мне заявил, что хоть эти люди и являются его личными врагами, врагами всякой государственности, врагами подлинной морали, но все же, читая их заявления корреспонденту, он не мог не проникнуться уважением к их жертвенности той идее, которую они защищают, в большинстве покинувши насиженные и обеспечивающие их существование места»[542].

Непосредственное участие эмигрантов-республиканцев в боевых действиях на фронтах Испании нашло менее заметное отражение. Как правило, отмечается храбрость и исполнительность добровольцев без раскрытия подробностей участия в боях.

Изменения во внутриполитической обстановке в Испании, фракционная борьба и последствия тяжелых боев на фронте негативно сказались на интербригадах: возросли потери, увеличилось дезертирство, упала дисциплина, стала сказываться усталость. В связи с этим секретариат Коминтерна 25 августа 1938 г. решил отозвать интербригады из Испании. Организация и проведение эвакуации были поручены коммунистическим партиям Испании и Франции. 21 сентября 1938 г. премьер-министр Испании Хуан Негрин официально заявил об отзыве всех иностранцев из испанской республиканской армии. 25 сентября начались вывод интербригад с фронта и последующее сосредоточение в тылу для демобилизации. На фронте осталась лишь 129-я бригада, а остальные были сосредоточены в 10 центрах демобилизации в районе Барселоны. Планировалось демобилизовать и репатриировать 12 673 добровольцев[543]. Почти через месяц, 28 октября 1938 г., в Барселоне состоялся последний парад интербригад, превратившийся в торжественные проводы. Затем начался вывод интернационалистов во Францию. 13 эшелонов было отправлено до конца 1938 г. и один – в январе 1939 г.

Один из добровольцев вспоминал те трагические дни: «Вместе со всей 13-й бригадой мы перешли франко-испанскую границу. Для нас начались черные дни в концентрационных лагерях Франции»[544].

23 декабря 1938 г. франкисты перешли в решительное наступление в Каталонии. В этих условиях республиканцам был дорог каждый человек, и в январе 1939 г. из не успевших покинуть Испанию интербригадовцев началось формирование новых интернациональных частей, но русских эмигрантов среди них были уже единицы. Дав последний бой франкистам 1500 добровольцев свободы перешли границу Франции 10 февраля 1939 г. и отправились в концентрационный лагерь.

В лагерях царили тяжелейшие условия – голод, холод, болезни косили ряды добровольцев. На день в лагере выдавалось довольствие: 1 буханка хлеба на 6 человек и мешок риса на 400 человек. Для интернирования бойцов интербригад французы организовали 8 лагерей: Агд, Аржель-сюр-Мер, Баркарес, Брам, Верне, Гюрс, Сен-Сиприен, Сетфон[545]. Один из латышских добровольцев писал своему товарищу о лагерных буднях:

«Сет.

Сейчас нахожусь в маленьком французском городишке на берегу Средиземного моря «Sete». Между населения и среди рабочих мас‹с› мы имеем симпатию и они идут нам навстречу.

Питание плохое и в одном другом случае хуже чем было в Испании, курить почти ничего не дают, деньги выдают 10 франков в неделю, понимаеш‹ь›, это для жизни во Франции при этой дороговизне ничего не значит.

У нас в «Sete» еще не так страшно, а в других местах еще страшнее, особенно в городишках где фашистская окраска.

Я персонально не так страдаю как некурящий, а каждый из нас согласен вернуться в Испанию нежели жить в таких условиях.

В Париж нас не пускают, наверное правительство боится пропаганды. С Парижанами еще не встречался и когда встречус‹ь› не знаю. Говорят что возможно, что здесь придется сидеть месяцами.

С Парижанами веду переписку.

Вот товарищ какая здесь жизнь, и можеш‹ь› представить какое самочувствие.

Напиши как идут дела что нового.

В борьбе привет

Я. Аболс 30.5.38»[546].

Некоторые добровольцы попали во Францию и были интернированы лишь в 1939 г. Вначале они были отправлены в лагерь Сен-Сиприен, а затем, в июне 1939 г., в лагерь Верне. В марте 1941 г. некоторые добровольцы были освобождены по ходатайству советского консула. К примеру, удалось добиться освобождения 200 новых соотечественников из Латвии[547].

Среди русских эмигрантов, прибывших в Испанию, было много идеалистов, но были и откровенные авантюристы, а также обыкновенные наемники. К примеру, шесть летчиков-белоэмигрантов вступили в республиканскую эскадрилью «Эспанья», сформированную известным французским писателем Андрэ Мальро из европейских наемников. Зарплата этих авиаторов составляла 50 000 французских франков в месяц[548], в то время как русские офицеры Иностранного легиона получали всего лишь 1200 испанских песет (около 1800 французских франков по тогдашнему курсу) в месяц[549]. Одним из русских летчиков-эмигрантов, вступивших в эту эскадрилью, был уже известный нам капитан Анатолий Иванов, также известна фамилия еще одного пилота – Гончаров.

Говоря о мотивации русских эмигрантов, отправившихся на защиту республики в Испанию, можно выделить три основных мотива:

Понимание угрозы фашизма – наиболее массово встречалась у молодого поколения эмигрантов. «Мы, члены парижского Союза возвращения на Родину, присоединились к антифашистской борьбе, потому что ненавидим фашизм…» – говорили эмигранты советским военным советникам[550]. «Решение созрело само собой. Оно явилось результатом всего, чем я жил в Париже, понимания тогдашних международных событий, глубокой веры в правоту народного дела», – вспоминал другой доброволец – Алексей Кочетков[551].

Надежда заслужить прощение и вернуться в СССР – была характерна для добровольцев старшего возраста, как правило, участников войн: «Сражаясь на стороне республиканцев, они хотели таким образом заслужить «прощение» родины, чтобы по окончании войны вернуться домой»[552]. Этот мотив отражен и в документах штаба интербригад: «Прибыл в Испанию, чтобы заслужить советское гражданство»[553].

Зачастую само участие в борьбе за республику казалось добровольцам достаточным основанием для возвращения домой. Наглядным примером такой уверенности может служить письмо Ф. Сафронова в советское посольство:

«Я нижеподписавшийся Фалалей Осипович Сафронов родился 12 мая 1896 года на Дону станица Гниловская. Ходатайствую о разрешении на въезд в С.С.С.Р.

Я покинул Родину в ноябре 1920 году и проживал 16 лет во Франции работал все время. На постройках, в Испанию приехал добровольцем 11 декабря 1936 года. Имею в настоящее время в С. С. С. Р. братьев и сестер, проживающих в станице Гниловской на Дону.

10-I-39 Ф. Сафронов»[554].

Однако реальная возможность выехать в СССР была лишь у тех, кто представлял интерес для советских спецслужб.

Приверженность марксистской идеологии и рабочая солидарность – встречалась у добровольцев разного возраста. «Мы русские эмигранты и другие антифашисты различных национальностей, совершенно добровольно пришли на помощь испанскому пролетариату в опасный для него момент и мы доказали своей кровью бескорыстность наших своих намерений и действий», – писали члены Союза возвращения на Родину[555]. Другой доброволец Николай Антонов отмечал: «Когда началась война в Испании я мечтал выехать в Испанию на помощь рабочему народу»[556].

На политических взглядах добровольцев стоит остановиться подробнее. Большинство русских эмигрантов, прибывших на помощь республике, уже в начале 1930-х состояли в национальных компартиях. Для примера – выдержки из автобиографий нескольких членов Союза возвращения на Родину: «В Союзе я приблизительно с 1930 г. С того же времени во Французской компартии»[557] или «В 1935 г. был принят во Французскую коммунистическую партию и избран секретарем русской партийной группы г. Лиона»[558]. Другие добровольцы были членами только Союза возвращения на Родину или же членами профсоюзов (во Франции – Confédération générale du travail). В целом по интербригадам 60 % добровольцев были членами компартий и комсомольских организаций, 33 % – беспартийными и 7 % членами социалистических и социал-демократических партий[559].

Данные документа «Общие сведения по русским добровольцам»[560] очень поверхностно отражают политические пристрастия добровольцев: колонка «политические взгляды» почти не заполнена, в заполненных строках преобладают записи о членстве в профсоюзах и беспартийных товарищах.

При работе с документами штаба интербригад были выявлены документы, раскрывающие политическую надежность эмигрантов-бойцов интербригад. Уже упоминавшийся нами документ о численности русских эмигрантов на 29 ноября 1938 г. показывает следующие данные об их политической надежности:

хорошая – 6;

стабильная – 15;

посредственная – 3;

плохая – 14;

очень плохая – 2;

Итого – 40 человек[561].

Несколько дополнительных документов знакомят нас с основными обвинениями в адрес находящихся под подозрением русских эмигрантов. Среди обвинений выявлено: троцкизм, анархизм, падение дисциплины, пьянство, подозрительное поведение, в одном случае – организатор белогвардейского кружка и еще один агент польского Генштаба[562]. Нетерпимость коммунистов и их советских покровителей к анархистам и троцкистам существенно осложнила борьбу с франкистами и привела к восстанию союзников в Барселоне в мае 1937 г. В ходе боев между республиканцами и объединенными силами троцкистов и анархистов в одной только Барселоне погибло 350 человек и еще 2600 были ранены[563].

Стоит сказать, что в ряде случаев обвинения были следствием оговоров или крайней подозрительности республиканской (читай – советской) контрразведки. Это нашло отражение в воспоминаниях А. И. Родимцева: «Я все время находился среди курсантов. Как-то мне сообщили, что двух русских белоэмигрантов, приехавших из Парижа, забрала контрразведка.

Мы уже работали вместе несколько дней, успели подружиться. Петро и Андрей – так звали этих товарищей, – жившие последнее время во Франции, были честные парни. Они хотели вернуться на Родину, в Россию. Их дорога на Родину лежала через Испанию. Я верил этим парням. И вдруг их в чем-то обвинили и арестовали. Не верилось, что они могут быть предателями. Нет, это просто ошибка. И я немедленно отправился разыскивать их.

Офицер особого отдела, к которому я обратился, встретил меня сухо: «Нам сообщили, что «французы» связаны с пятой колонной».

– Кто дал сведения?

– Пришла анонимка.

– И только?

Офицер пожал плечами, немного подумал и вдруг, глядя мне в глаза, спросил:

– А вы ручаетесь за них?

– Ручаюсь.

На следующий день Петро и Андрей появились в арсенале. Работали они хорошо, старательно. Очень быстро в совершенстве овладели пулеметом «максим» и ушли на фронт. Андрей в борьбе за университетский городок был смертельно ранен. Его похоронили на окраине Мадрида. Петро вернулся на Родину, в СССР»[564].

Однако Александр Ильич вспоминал и о другом случае. Он рассказывает о военном советнике кавалерийского эскадрона дивизии Листера, капитане Андрее Савченко, стрелявшем в Родимцева. Савченко прибыл в Испанию по заданию лидеров военной эмиграции с целью «нейтрализовать лучших испанских командиров, комиссаров и советских добровольцев-советников»[565]. После ареста выяснилось, что под фамилией Савченко скрывался есаул Уральского казачьего войска Скрыпник (у Родимцева – барон Скрыпник). После суда Скрыпник был расстрелян. В рассказе о нем Родимцев сообщал читателем о подозрительной группе знакомцев Скрыпника, тоже из бывших белоэмигрантов, служивших в интербригадах.

В 1939 г. на территории Испании продолжало пребывать некоторое число русских эмигрантов, ранее служивших в интербригадах. Были среди них и находившиеся под следствием – 23 человека. Из них: дезертиров – 5, недисциплинированных -3, пьяниц – 3, деморализованных – 3, троцкист – 1, скандалист – 1, дезертир в СССР – 1, нежелательный – 1, уголовник – 1, подозреваемый в шпионаже – 1, шпион – 1, опасный – 1[566].

Потери русских добровольцев в армии республики до сих пор отдельно не исследовались, обобщающих документов о них автором не выявлено. Существующие трудности с определением точного числа добровольцев также мешают делать какие-либо предположения о количестве убитых и раненых.

1 апреля 1939 г. окончилась Гражданская война в Испании. Националисты одержали решительную победу. На карте Европы появилось еще одно государство с профашистским режимом. Каков же вклад русской эмиграции в эту кровавую братоубийственную войну? Попытаемся рассмотреть его военные и морально-нравственные аспекты.

Безусловно, мы не можем утверждать, что участие наших соотечественников коренным образом изменило ход войны. Небольшое число добровольцев (по мнению автора, не более 600 с обеих сторон) не дает нам права утверждать обратное. Русские добровольцы глубоко переживали факт, что лишь немногие из эмигрантов смогли принять участие в войне. Со слов одного из добровольцев, они «ругали русскую эмиграцию, которая из двух миллионов состава выделила так мало добровольцев для борьбы с врагом»[567]. Но на это были и объективные причины. Многолетнее изгнание плачевно отразилось на материальном благосостоянии изгнанников. Зачастую в Испанию они отправлялись на последние сбережения; другие, несмотря на свое желание отправиться на войну, были вынуждены заботиться о своих семьях.

Говоря о вкладе эмигрантов в военные усилия сторон, необходимо помнить, что обе враждующих стороны остро нуждались в военных специалистах и потому услуги эмигрантов, обычно имевших военный опыт, были очень востребованы. На стороне националистов сражалось большее число кадровых офицеров; их знания, выправка и боевой опыт нашли признание у франкистов. Не раз их офицеры говорили подчиненным: «Равняйтесь на русских – они старые солдаты». Кроме того, офицеры-националисты видели в русских добровольцах своих коллег. С другой стороны, ни один из эмигрантов в армии Франков в годы Гражданской войны не смог подняться в звании выше лейтенанта легиона или рекете и не командовал каким-либо отдельным испанским подразделением. Однако именно русские эмигранты заслужили в армии Франко наилучшую боевую репутацию из всех иностранных добровольцев, а Русский отряд продолжал находиться в армии националистов даже после вывода других иностранных частей.

Офицеры-эмигранты в республиканской армии, наоборот, смогли выдвинуться на ряд важных постов. Интересную оценку использования белоэмигрантов в республиканской армии мы находим у историков отечественных спецслужб: «Этот контингент интербригадовцев (белоэмигрантов. – Примеч. авт.) с большой отдачей использовался в качестве руководителей и инструкторов военного дела в учебных центрах, старших в разведывательно-диверсионных группах, бойцов охраны важных объектов, а также военных переводчиков»[568].

Но где бы ни служили русские эмигранты: в штабе или на фронте, в республиканской армии или в армии националистов, – они везде честно и храбро выполняли свой долг, о чем свидетельствуют список погибших и воспоминания современников.

Оценить морально-нравственное значение участия русских эмигрантов в Гражданской войне гораздо сложнее. В первую очередь это связано с пониманием того, какие цели ставили перед собой добровольцы. Добровольцы в армии националистов своим участием продемонстрировали готовность активной части военной эмиграции (то есть «пораженцев») продолжить борьбу с коммунизмом, подтвердили свою способность участвовать в современных войнах, доказали, что за 16 лет изгнания русские офицеры не утратили лучших своих качеств – любви к далекой Родине, храбрости и чувства долга. Кроме того, присутствие в армии Франко русских добровольцев вызвало большой резонанс. Испанцы, да и представители других стран убедились, что «Россия – это не СССР, как это все почти здесь считали до их прибытия, и что русский и коммунист – не одно и то же!»[569]. Можно также сказать, что участие добровольцев на стороне Франко стало первым опытом военного сотрудничества русской эмиграции с державами оси Берлин – Рим.

Цели, которые ставили перед собой эмигранты-республиканцы, на наш взгляд, достигнуты не были. Многие из них, участвуя в войне, надеялись тем самым заслужить прощение у советской власти и получить право вернуться на Родину. По окончании войны лишь некоторые эмигранты смогли вернуться в СССР. По сути, репатриированы были лишь те эмигранты, кто представлял интерес для советских спецслужб, но им по возвращении была уготовлена страшная участь, ведь их приезд совпал с пиком репрессий в СССР.

Участие русских добровольцев в гражданской войне в Испании можно смело назвать первым опытом активной вооруженной борьбы российской эмиграции против европейского фашизма. Это явление, относительно небольшое по размаху и ограниченное временем, тем не менее стало важной предпосылкой участия российской эмиграции в движении Сопротивления в 1940–1945 гг.

Это подтверждают воспоминания одного из членов «Союза советских патриотов» Г. Г. Клименюка: «Тюремное заключение; жизнь на грани голодной смерти и смерти от истощения, неустанная учеба и тренировка в подпольной работе объединила нас и в какой-то степени подготовила к предстоящим великим событиям: Отечественной войне»[570].

К началу 1939 г. ни у кого в Европе уже не оставалось никаких сомнений в том, что до начала новой мировой войны остаются считаные месяцы. Во Франции большинство населения понимало, что врагом их страны вновь будет Германия. В середине 1930-х гг. значительная часть эмигрантов уже сделала свой выбор, примкнув либо к оборонческому, либо к пораженческому движению. «Оборонцы» считали, что ставят «защиту своей Родины выше политических разногласий с властью». «Пораженцы» были уверены, что «СССР – не Россия и вообще не национальное государство, а русская территория, завоеванная антирусским Интернационалом»[571].

В преддверии войны, в июле 1939 г., французское правительство издало декрет: «В случае войны все офицеры союзных стран по войне 1914–1918 гг. имеют право поступить во Французскую армию на время войны на следующих началах: подпоручики – сержантами, поручики – су-лейтенантами (т. е. подпоручиками), капитаны – лейтенантами (во французской армии чина штабс-капитана нет), полковники и генералы – капитанами. Все должны пройти медицинский осмотр и сдать экзамен по французскому языку»[572]. Лица, прошедшие эту процедуру отбора становились временными офицерами французской армии. Звания временных офицеров получили около 400 белоэмигрантов[573]. После начала войны около 3000 белоэмигрантов было мобилизовано во французскую армию, многие из них попали в немецкий плен в 1940 г.

3 сентября 1939 г., соблюдая свои обязательства перед Польшей, Французская республика объявила войну Германии. Однако вопреки польским надеждам войска Франции не устремились на помощь Польше. Началась Странная война. За день до вступления Франции в войну на ее территории были проведены многочисленные аресты русских эмигрантов, в том числе и военных. Арестованные были заключены французами в концентрационный лагерь Верне. Один из его узников Артур Кестлер дал лагерю такую характеристику: «Верне еще хуже немецкого концлагеря с точки зрения питания и гигиены»[574].

Война между тем набирала обороты. К концу сентября 1939 г. во Францию прибыл английский экспедиционный корпус общей численностью более 160 000 человек. С прибытием англичан численность союзных дивизий увеличилась до 76, этим дивизиям противостояли лишь 32 немецкие дивизии. Несмотря на более чем двукратное численное превосходство, союзники избрали оборонительную стратегию и укрепились на линии Мажино.

В ноябре 1939 г. началась Советско-финская, или Зимняя, война, которая дала русской диаспоре новую надежду. Особенно воспарила военная эмиграция, ведь главой финского государства был хорошо известный многим генералам и офицерам старой русской армии фельдмаршал Карл-Густав Маннергейм. Действия Советского Союза накануне войны и в ее годы вызвали широкое осуждение в европейских странах – в Финляндию для борьбы с большевиками отправились иностранные добровольцы из различных стран, а Великобритания и Франция стали готовить экспедиционный корпус для участия в войне. В состав корпуса входила и 13-я полубригада Иностранного легиона, позже ставшая основой для вооруженных сил «Свободной Франции».

Накануне войны в Финляндии существовал небольшой подотдел РОВСа, который с ноября 1938 г. возглавлял капитан Шульгин (ранее Генерального штаба полковник М. Н. Архипов и генерал от инфантерии В. А. Альфтан)[575]. Новая война, теперь уже на границах Советского Союза, вновь вызвала оживленную полемику в эмигрантском сообществе. Как и прежде, копья ломали сторонники и противники участия белоэмигрантов в боевых действиях. Руководство РОВСа, РНСУВ и журнал «Часовой» выступили за скорейшее и самое активное участие военной эмиграции в войне на стороне Финляндии.

Председатель РОВСа генерал А. П. Архангельский лично обратился к фельдмаршалу Маннергейму с предложением организовать отправку русских эмигрантов в Финляндию для участия в боевых действиях. Советская разведка в одном из своих сообщений указывала: «…в РОВСе уверены, что им будет предоставлена возможность отправить из разных стран Европы большое количество офицеров в Финляндию»[576]. Вопреки всем надеждам, РОВС и РНСУВ не успели сыграть значимой роли в финских событиях. В феврале 1940 г. финские власти позволили бывшему советскому функционеру Б. Г. Бажанову начать работу с пленными красноармейцами, к которой по договоренности с генералом Архангельским были привлечены офицеры финского подотдела РОВСа. В результате к концу февраля были образованы Русские народные отряды. Один такой отряд из 40 человек во главе с членом РОВСа капитаном Киселевым был отправлен на фронт в начале марта 1940 г. и показал неплохие результаты, но уже 13 марта Финляндия подписала перемирие с СССР…

В ноябре 1939 г. французским правительством было объявлено, что офицерам, служившим в годы Первой мировой войны в союзных армиях, в случае их желания представляется право быть принятыми на службу в Иностранный легион в качестве офицеров, но в чине низшем, чем тот, который они имели в своей армии, а высшим офицерам – в чине не выше капитана.

Для поступления на указанных условиях было необходимо подать прошение на имя министра национальной обороны, приложив следующие документы:

Послужной список или краткую записку о прохождении службы. В случае отсутствия таковых получить в управлении I отдела соответствующий сертификат.

Метрическое свидетельство.

Свидетельство о браке.

Свидетельство о благонадежности.

Два медицинских свидетельства о пригодности к службе.

Две фотографические карточки[577].

4 февраля 1940 г. вышел приказ по французской армии о назначении первой группы (около 30 человек) русских офицеров в части Иностранного легиона и колониальных войск. Еще несколько офицеров не смогли сдать экзамен по французскому языку, и им было предложено идти во французскую армию сержантами с правом производства в су-лейтенанты через 6–8 месяцев, на что многие согласились. Лейтенанты французской армии получали 1500 франков в месяц, а сержанты – около 900 франков плюс добавочные на семью[578].

Стоит сказать, что и дети эмигрантов, призванные в французскую армию и имевшие среднее образование, могли быть с помощью I отдела РОВСа устроены в школы офицеров запаса.

Во французскую армию вступил и представитель «Галлиполийского вестника» во Франции подпоручик А. А. Сионский.

При I отделе союза был образован Комитет помощи мобилизованным (во французскую армию). В его состав вошли только женщины, а главой стала Т. И. Тамм, жена капитана Марковского артиллерийского дивизиона. 25 октября 1939 г. при отделе для нуждающихся чинов и их семей открыт пункт питания, организованный женой полковника Модраха, а при военном собрании – дешевая столовая, где обед из 2 блюд обходился в 3 франка.

Разгромив Польшу и захватив Данию с Норвегией, немцы начали готовиться к вторжению во Францию и страны Бенилюкса. Эта операция получила кодовое название «Желтый план». 10 мая 1940 г. немецкие войска начали наступление на Западном фронте. К середине мая немецкая армия, пройдя страны Бенилюкса, вышла на границы Франции. Немецкая стратегия молниеносной войны – блицкрига – в очередной раз доказала свое превосходство над западноевропейской оборонческой тактикой. 14 июня 1940 г. немецкие войска вошли в Париж. Через два дня премьер-министром Франции был назначен герой Первой мировой войны маршал Анри Филипп Петен. Маршал Петен был сторонником перемирия с Германией и разрыва с Великобританией. На предложение своих министров эвакуировать правительство в Британию он ответил, что правительство должно остаться во Франции, чтобы «вместе с народом нести его несчастье»[579].

17 июня 1940 г. маршал Петен обратился к Гитлеру с предложением перемирия. Мирное соглашение, содержащее 24 статьи, было подписано 22 июня 1940 г.[580] Франция была разделена на оккупированную и неоккупированную зоны. Оккупированная зона управлялась главой немецкой военной администрации, а неоккупированная зона (Южная Франция) – маршалом Петеном. Париж находился в оккупированной зоне, поэтому столицей маршала стал город Виши, по названию которого и стала называться неоккупированная зона – Вишистская Франция.

В Париже (оккупированная зона) в июле 1940 г. был создан Комитет по организации представительства Русской национальной эмиграции, который заменил собой ранее существовавший эмигрантский комитет В. А. Маклакова[581]. Главой нового комитета стал князь Михаил Константинович Горчаков. Из военных к руководству комитетом были привлечены донской атаман генерал-лейтенант граф Михаил Николаевич Граббе и полковники Владимир Карлович Модрах и Капитон Капитонович Случевский. Вместе с тем 28 августа 1940 г. приказом командующего вермахтом во Франции (речь идет об оккупированной зоне) была запрещена деятельность всех иностранных организаций. Таким образом, под запрет попали и русские эмигрантские организации.

12 февраля 1941 г. начальник I отдела РОВС генерал-лейтенант В. К. Витковский был вызван в немецкую полицию безопасности. На следующий день состоялась его встреча с немецкими чиновниками, в ходе которой немцы потребовали от генерала отказаться от руководства отделом. По мнению генерала, немцы устранили его от руководства отделом по требованию советских властей. Чтобы избежать репрессий против союза, генерал Витковский 13 февраля издал следующий приказ: «Ввиду моего болезненного» состояния, по требованию врачей, я временно не могу нести обязанности Начальника I Отдела Русского Обще-Воинского Союза и предписываю Генерального Штаба Генерал-лейтенанту Стогову вступить во Временное Исполнение должности Начальника I Отдела РОВС-за»[582]. 9 апреля 1941 г. был также основан Комитет взаимопомощи русских эмигрантов во главе с полковником Владимиром Карловичем Модрахом и его заместителем Юрием Сергеевичем Жеребковым. Год спустя, 21 апреля 1942 г., Представительский комитет был преобразован в Управление делами русской эмиграции во Франции[583]. Управление возглавил Ю. С. Жеребков. По предложению Жеребкова все военные эмигрантские организации в оккупированной Франции возглавил генерал-лейтенант Н. Н. Головин, ранее руководивший Высшими военно-научными курсами. Главой молодежного отдела был назначен глава Национальной организации русских разведчиков полковник Павел Николаевич Богданович, занимавший вместе с этим пост заместителя генерала Головина. В Южной Франции все военные союзы были подчинены генерал-лейтенанту Михаилу Андреевичу Свечину. Вскоре генерал Свечин объявил о включение русских военных союзов в Легион французских ветеранов (ветеранская организация Вишистской Франции).

22 июня 1941 г. несколько русских эмигрантов во Франции было арестовано немцами, среди арестованных были и военные: генерал П. Н. Шатилов, полковник С. А. Мацылев и др. Как и арестованные гражданские, они были заключены в лагерь в Компьене. Между тем 24 июня 1941 г. генерал Витковский с ведома немецких властей «выздоровел» и сменил Николая Николаевича Стогова, временно исполнявшего обязанности начальника I отдела РОВСа. Нападение немцев на СССР вызвало у всех эмигрантов далеко не однозначную реакцию. Первый начальник III (Польского) отдела РОВСа и начальник штаба Вооруженных сил Юга России (ВСЮР) генерал-лейтенант П. С. Махров направил 22 июня 1941 г. советскому послу Богомолову телеграмму с просьбой зачислить его в Красную армию для борьбы с нацистами.

Через несколько дней после вторжения немцев в СССР начальники отделов РОВСа и ОРВС объявили регистрацию добровольцев для службы на Восточном фронте. В оккупированной зоне Франции было зарегистрировано более 1500 офицеров-эмигрантов, «изъявивших желание безоговорочно участвовать в борьбе против большевизма»[584]. При этом 725 русских эмигрантов были набраны комитетом Горчакова. Интересно отметить, что около 200 офицеров из Франции почти сразу же отбыли на фронт. Вопреки ожиданиям эти офицеры не использовались как одно подразделение, а были распределены по немецким частям в качестве переводчиков-зондерфюреров. В октябре 1941 г. на Восточный фронт, в Киев, был направлен и В. К. Модрах.

Генерал Абрамов, по-прежнему возглавлявший III отдел РОВС, обратился к представителям Германии с предложением использовать эмигрантов в борьбе с коммунистами, а глава Юго-Восточного отдела ОРВС (ранее VI отдел РОВСа) капитан 1-го ранга Яков Иванович Подгорный на приеме у заместителя Рейхспротектора Богемия и Моравия также заявил о готовности русской эмиграции принять участие в борьбе с коммунизмом[585]. Немцы вежливо благодарили, но пока отказывались от помощи. 30 июня 1941 г. в Берлине состоялось совещание с участием представителей ОКВ, войск СС, Министерства иностранных дел Германии и других организаций. В ходе этого совещания обсуждались основные вопросы по формированию иностранных добровольческих частей. На нем было принято решение пока отказаться от предложений эмигрантов. Тем временем, не получив ответа на свое майское обращение, генерал фон Лампе вторично обратился к Браухичу, а также передал письмо лично для Гитлера в руки шефа канцелярии рейхспрезидента Отто Мейснера 5 июля 1941 г.

Наблюдая за процессом формирования европейских антисоветских добровольческих формирований, эмигранты начинали беспокоиться и проявлять нетерпение. Для примера возьмем одно из эмигрантских писем конца июля 1941 г.: «Нет сил терпеть, прошу покорно Вашего совета, есть ли надежда ждать организацию или идти добровольцем в чужой легион. Я бронепоездник с «Иона Калиты», был в Галлиполи. Если скоро предпримите что-нибудь, хорошо, подожду, если же нет, уезжаю к кому бы то ни было, только к врагам большевиков»[586]. Таких нетерпеливых в одной только Франции оказалось приличное число. Узнав о формировании Легиона французских добровольцев (далее – ЛВФ, от французского Légion des volontaires français contre le bolchevisme), русские эмигранты, имевшие французское гражданство, стали вступать в ряды этого подразделения. Большинство эмигрантов были ветеранами французского Иностранного легиона. Русскими добровольцами была укомплектована 3-я рота I батальона ЛВФ, ротой командовал лейтенант Коптев. Командиром 4-й роты был лейтенант Адамович, а заместителем командира 1-й роты – лейтенант Юревич[587]. Таким образом, на момент создания ЛВФ, вернее его I батальона, одна из его рот была сформирована из русских эмигрантов, а двумя ротами батальона командовали русские офицеры-эмигранты. Большинство из них были бывшими военнослужащими французского Иностранного легиона. Был среди добровольцев и внук Льва Николаевича Толстого – Иван[588]. В состав ЛВФ вступили и кавказские эмигранты – 40 грузинских добровольцев и несколько армянских эмигрантов. По прибытии легиона в Дебицу (территория оккупированной Польши, место формирования легиона) немцы потребовали заменить русских офицеров на французов, а также сократить число русских в легионе. Русские командиры рот были заменены на французских офицеров, но простые легионеры продолжили службу[589]. По французским сведениям, выходцы из России составляли в ЛВФ 1,5 % из 7340 человек.

Гораздо большее число эмигрантов из Франции оказались в рядах немецкой строительной Организации Тодта (названа по фамилии министра вооружения и боеприпасов Фритца Тодта) и в рядах легиона «Шпеер» (по фамилии Альберта Шпеера, генерального инспектора по строительству Берлина) Национал-социалистического автомобильного корпуса (НСКК). Предыстория их появления в этих организациях такова. Осенью 1941 г. командование транспортной бригады (22 июля 1942 г. развернута в одноименную группу) НСКК «Тодт» начало вербовочную кампанию среди русских белоэмигрантов во Франции. Состоялись консультации между представителями НСКК, строительного штаба «Шпеер» и функционерами РОВСа о возможности широкомасштабного привлечения белоэмигрантов в ряды НСКК. Эмигранты могли поступать в организацию в качестве водителей, механиков и охранников для советских военнопленных. Ответственным за вербовку белоэмигрантов был назначен бывший командир лейб-гвардии Казачьего полка генерал-майор Василий Авраамович Дьяков[590]. При помощи генерала из русских эмигрантов Западной Европы было создано несколько подразделений в рядах НСКК. В 1943 г. два батальона (по семь рот каждый) из состава этих подразделений были переданы в состав транспортной группы НСКК «Тодт» с обозначением 67 и 69[591]. Оба подразделения до конца войны оставались на Западном фронте и действовали в составе корпуса «Запад» Организации Тодта.

К началу Второй мировой войны главой ОРВС продолжал быть генерал-майор А. А. фон Лампе; его заместителем был генерал-лейтенант Генерального штаба А. И. Березовский; знаменщиками объединения – штабс-ротмистр Влезков, полковники С. А. Швецов 3-й и Б. Я. Добровольский (из группы Б. И. Бока). В основной состав суда чести входили: полковник фон Гагман, капитан 1-го ранга П. А. Новопашенный, генерал-майор Н. И. Глобачев, полковник А. И. Крыжановский, ротмистр А. С. Андреевский 1-й, полковник А. И. Вольский, в запасные – полковник барон Багге аф Боо, капитан 2-го ранга С. С. Ключарев, генерал-майор Бреслер, есаул М. И. Зарецкий, штабс-ротмистр В. В. Трофимов и полковник Н. Г. Ульянов.

В этот период ОРВС имел следующую структуру:

• Союз взаимопомощи офицеров бывших Российских армии и флота в Германии (1-й отдел) – начальник отдела генерал-майор Бреслер;

• Союз взаимопомощи служивших в Российском флоте (2-й отдел) – начальник отдела капитан 1-го ранга П. А. Новопашенный;

• Союз бывших русских офицеров Генерального штаба (3-й отдел) – начальник отдела генерал-лейтенант Генерального штаба А. И. Березовский;

• Берлинская общеказачья станица (4-й отдел) – начальник отдела полковник Попов;

• Русская военная группа (5-й отдел) – начальник отдела капитан 1-го ранга Б. И. Бок;

• Традиционная группа Западной Добровольческой армии «Балтикумкемпфер» (6-й отдел) – начальник отдела генерал-майор Ф. Е. Арцишевский (заместитель – полковник Вольском)[592].

2 сентября 1939 г. А. А. фон Лампе издал приказ по ОРВС, в котором подчеркивалось, что Германия оказала гостеприимство российским эмигрантам в сложный период борьбы с большевизмом. Поэтому «долг признательности» требовал от русских эмигрантов быть исключительно лояльными к германским властям и оказывать им помощь, оставаясь в то же время «верными нашим основным принципам»[593].

Между тем начальником ОРВС было объявлено, что с 1 сентября 1939 г. чины объединения в Германии смогут обучаться в Школе заочного обучения. Программа обучения в школе была рассчитана на один год. Директором школы был назначен корнет К. Г. Белоусов. Начальник ОРВС ставил перед школой следующие задачи:

– подготовить слушателей к административной деятельности по восстановлению национально-правовой государственности в освобожденной России;

– дать слушателям основные понятия по вопросам экономики и политики СССР и иностранных государств;

– напомнить слушателям важнейшие события российской истории, дать основные сведения о правовом и политическом устройстве России в дореволюционный период.

Программа обучения включала в себя три курса (в документах ОРВС – отделы). Юридический курс включал в себя энциклопедию права, историю философии права, государственное право, административное право, политическую экономию и экономическую политику (по каждой дисциплине пособие из 10 лекций). Исторический курс включал в себя следующие предметы: история русского права (5 лекций), история России (5 лекций), внешнее и внутреннее положение России между революциями 1905 и 1917 гг. (5 лекций), идейные течения и политические партии в дореволюционной России (5 лекций), причины революции (5 лекций). Политический включал предметы – государство с парламентско-демократическим строем (5 лекций), политический строй европейских и азиатских государств (5 лекций), итальянский фашизм (5 лекций), немецкий национал-социализм (5 лекций), опыты Салазара и Рузвельта (5 лекций). Итого в учебную программу входило 15 предметов и дисциплин, всего 100 лекций, общим объемом 1000 страниц. Учебный материал требовалось приобретать за свой счет. Плата за обучение составляла 8 американских долларов за годовой курс, 4 доллара при записи вперед. В конце обучения сдавались письменные экзамены – три самостоятельные работы (по одной теме из каждого курса)[594].

В отличие от других европейских стран (Франции, Бельгии и Югославии) после начала войны русские эмигранты не предоставляли себя в распоряжение вооруженных сил страны проживания и не вступали добровольцами в армию. Тем не менее эмигранты призывного возраста, получившие немецкое гражданство, призывались в армию наравне с немцами. В октябре 1939 г. в Берлине состоялись похороны первого русского эмигранта, погибшего в рядах немецкой армии на Западном фронте Михаила Медема. Он был сыном барона М. М. Медема, который в 1920-х гг. материально поддерживал Союз взаимопомощи офицеров. Весь трагизм ситуации хорошо описал генерал фон Лампе: «Ничего нет удивительного в том, что кое-кто из нашей молодежи переходит в германское подданство, так как им надо жить и применяться к стране, но ярко выступает нелепость смерти русского мальчика в борьбе немцев против французов»[595].

В мае 1939 г. к ОРВС присоединился Союз русских воинских организаций (СРВО, ранее VI отдел РОВСа), образованный на территории бывшей Чехословакии. В соответствии с приказом по ОРВС № 15 от 5 ноября 1939 г. СРВО стал Юго-Восточным отделом ОРВС. Его начальником был назначен капитан 1-го ранга Я. И. Подгорный, заместителем начальника – генерал-майор В. Г. Харжевский[596].

В ноябре 1939 г. начальник курсов по теоретической военной подготовке полковник Семчевский переехал на постоянное место жительство в Вену. Начальником Специальных курсов был назначен поручик Циммерман, а его помощником полковник В. И. Калишевский, имеющий аттестат об успешном окончании зарубежных курсов генерала Н. Н. Головина.

Учитывая реалии начавшейся войны, руководство ОРВС выступило с проектом создания в Берлине курсов для русских санитаров и медсестер. Кроме того, ОРВС принимал участие в организации сборов в пользу берлинской амбулатории Красного Креста. В декабре 1939 г. фон Лампе в письме сообщал великой княжне Вере Константиновне, что Л. М. Триденская осуществила постановку пьесы А. Н. Островского «Не все коту масленица» в пользу амбулатории. На нужды амбулатории также передавалось 35 % ежедневных сборов с одной из тарелок в православном соборе Берлина, что давало около 400 марок в год[597].

В конце 1939 г. капитан 2-го ранга Б. И. Бок обвинил начальника Юго-Восточного отдела ОРВС капитана 1-го ранга Подгорного в самозванстве и в симпатиях к левым. Разгорелся скандал, и в декабре 1939 г. Б. И. Бок вышел из ОРВС. Новым начальником Военной группы стал полковник Б. Я. Добровольский[598]. 12 декабря 1939 г. приказом по ОРВС № 17 был образован «Резерв ОРВСоюзов» для пожилых и малоактивных членов объединения.

В связи с походами и победами 1938–1941 гг. под властью Германии оказались территории, на которых существовали I (Франция), IV (Югославия), V (Бельгия), VI (Чехословакия) отделы РОВСа. В связи с этим наметилась лидирующая роль ОРВС и его начальника, которую понимал и председатель РОВСа. Учитывая обстоятельства, генерал А. П. Архангельский обратился к фон Лампе с предложением принять на себя руководство бельгийским и югославским отделами РОВСа. Генерал фон Лампе провел предварительный зондаж в немецких инстанциях и доложил результаты Архангельскому. Имперское управление безопасности (РСХА) одобрило этот проект, а вот военное командование – нет[599].

После последнего раздела Польши между СССР и Германией на территории, отошедшей к Третьему рейху (так называемое Генерал-губернаторство), началось бурное создание русских офицерских организаций. Ранее правительство Польши всячески препятствовало организации на своей территории русских офицерских организаций. В апреле 1940 г. в соответствии с приказом № 22 ОРВС имело следующую структуру:

• 1, 2, 3, 4, 5, 6-й отделы в Берлине – начальники как прежде;

• 7-й отдел (на бывшей территории Польши, отошедшей к Германии, – Вартагау, Данциг, Позен, Литцманнштадт, Калиш) – начальник отдела полковник Д. И. Ходнев;

• Восточный отдел (Генерал-губернаторство) – начальник отдела генерал-майор Л. М. Ерогин;

• Юго-Восточный отдел (Словакия и Протекторат Богемия и Моравия) – начальник отдела капитан 1-го ранга Подгорный;

• Южный отдел (Венгрия) – начальник отдела капитан М. М. Кологривов;

• отдельные представительства ОРВС в Лейпциге, Латвии, Литве и Эстонии[600].

Таким образом, под властью фон Лампе оказались почти все русские воинские организации в странах Центральной Европы, но, как говорится, аппетит приходит во время еды: 10 апреля 1940 г. фон Лампе предложил председателю Союза офицеров в Копенгагене Генерального штаба генерал-майору С. Н. Потоцкому вступить в ОРВС и образовать Северный отдел.

19 апреля 1940 г. была окончена программа обучения на Специальных курсах по теоретической военной подготовке, вместо планируемых 12 месяцев они растянулись на 13 с половиной месяцев, в ходе которых было сделано 70 докладов. На курсы записалось 23 члена ОРВС, а смогли завершить их лишь 13[601]. 30 ноября планировалось начать следующий курс.

21 мая 1940 г. приказом № 25 в Вене из Русского воинского союза был образован очередной отдел ОРВС, его начальником был назначен полковник С. С. Гершельман. Летом 1940 г. в связи с оккупацией Прибалтики закрылись представительства ОРВС в Ревеле (Эстония), Риге (Латвия) и Ковно (Литва).

Война тем временем набирала обороты. Эмигранты призывного возраста и имеющие немецкое гражданство все чаще призывались в вермахт. Так, поручик Циммерман был призван на действительную военную службу в немецкую армию в звании лейтенанта[602].

15 сентября 1940 г. уже долго просившийся на покой атаман берлинской казачьей станицы наконец был перевыбран. Новым атаманом был избран полковник А. И. Крыжановский, помощниками атамана – Парамонов (младший) и Зарецкий, казначеем – Бублеев, старшим писарем – Перцев. В связи с образованием Общеказачьего объединения в Германской империи, Словакии и Венгрии и вхождением берлинской станицы в ОРВС возникла довольно щекотливая ситуация, способная омрачить взаимоотношения двух организаций. Однако генерал фон Лампе достиг полного взаимопонимания с атаманом Общеказачьего объединения генерал-лейтенантом Е. И. Балабиным.

Из-за массового призыва на службу военнообязанных немецкие фабрики и заводы стали пустеть. Эту проблему руководство Германии надеялось решить с помощью привлечения в Германию иностранных рабочих как из оккупированных, так и из неоккупированных стран. Среди прибывающих в Германию иностранцев были и эмигранты, в свою очередь среди эмигрантов имелись и офицеры – чины РОВСа. Многие из них не хотели терять связи с командованием РОВСа и обращались с соответствующими запросами в ОРВС. В ответ на многочисленные обращения генерал фон Лампе издал распоряжение № 551 от 5 ноября 1940 г. В нем он требовал от желающих немедленной регистрации в штабе ОРВС и заполнения трех анкет с фотокарточками: одной на русском – для ОРВС, двух на немецком – для УДРЭ[603]. Поскольку отделы ОРВС имелись лишь в некоторых крупных городах, фон Лампе распорядился организовывать представительства ОРВС в промышленных центрах, где находились русские офицеры-эмигранты, прибывшие в Германию.

В декабре 1940 г. Военная группа (5-й отдел ОРВС) была расформирована из-за своей малочисленности, ее командир полковник Добровольский поступил в распоряжение начальника ОРВС, а номер был передан отделу ОРВС в Вене с 15 декабря 1940 г.

В новом 1941 г. ряды ОРВС продолжали пополняться за счет РОВСа. В феврале 1941 г. к ОРВС по согласованию с председателем РОВСа присоединилась Воинская группа в Люксембурге. В ОРВС группа стала Западным отделом, начальником которого был назначен полковник Я. В. Эбен. Таким образом, в рядах ОРВС оказалось 11 отделов, объединяющих в своих рядах 35 организаций. Помимо этого были образованы представительства ОРВС в Бурге, Марле, Ганновере, Биттерсфельде, Эккфелде и Ландсберге[604]. В марте 1941 г. были образованы новые представительства в городе Штеттин и в местечке Лейна, а представительство в Эккфелде было упразднено.

Будучи уверенным в скором советско-германском конфликте, генерал фон Лампе 21 мая 1941 г. направил главнокомандующему германской сухопутной армией генерал-фельдмаршалу Вернеру фон Браухичу письмо, в котором выражал уверенность в неизбежности боевого столкновения между Германией и Советским Союзом и заявлял о готовности российской военной эмиграции участвовать в борьбе против коммунистов: «Русские военные эмигранты с первого дня героической борьбы Германии за свое существование с глубоким вниманием присматриваются к событиям, связанным с этой борьбой и, не считая себя вправе сказать свое слово, всеми силами стараются заменить ушедших в армию на фронт бойцов на их должностях в далеком тылу, хотя бы в небольшой степени принять участие в борьбе Германии против Англии, векового врага Национальной России. Для нас нет никаких сомнений в том, что последний период борьбы выразится в военном столкновении Германии с Союзом Советских Социалистических Республик. Это неизбежно уже в силу того, что коммунистическая власть, стоящая сейчас во главе нашей Родины, никогда не сдержит ‹ни› своих договоров, ни своих обещаний, уже по самой своей коммунистической сущности. Мы твердо верим, что в этом военном столкновении доблестная германская армия будет бороться не с Россией, а с овладевшей ею и губящей ее коммунистической властью Совета народных комиссаров, мы верим в то, что в результате этой борьбы придет мир и благополучие не только для Германии, но и для Национальной России, верными которой остались мы, политические русские изгнанники, за все двадцать лет нашего пребывания вне Родины. Мы верим также, что в результате борьбы, которую ведет Германия, родится союз между Германией и Национальной Россией, который и обеспечит мир в Европе и процветание Вашего и нашего Отечества»[605].

2 июня 1941 г. генерал фон Лампе в приказе № 40 по ОРВС объявил, что с 7 по 22 июня 1941 г. будет находиться в отпуске. Однако уже 4 июня 1941 г. в Берлин на совещание были вызваны начальник Восточного отдела ОРВС генерал-майор Трусов и его начальник штаба капитан Б. А. Смысловский[606]. 13 июня 1941 г. в Данциге представители немецкой армии собрали русских эмигрантов и предложили последним вступать в немецкие части на должности переводчиков, при этом предпочтение отдавалось бывшим военнослужащим. Из присутствовавших добровольцами записались 40 человек, в том числе начальник 7-го отдела полковник Ходнев[607]. 16 июня 1941 г. генерал фон Лампе приказом по ОРВС № 41 сообщил, что досрочно возвращается из отпуска и приступает к исполнению обязанностей, а дальше… Дальше была война.

Ранним утром 22 июня 1941 г. части немецкой армии вторглись в СССР. Среди передовых немецких частей (диверсионных) находилось несколько десятков белоэмигрантов. Вторжение вызвало самые разные эмоции в среде русских эмигрантов. Митрополит Западно-Европейский Серафим (Лукьянов) и архиепископ Берлинский и Германский Серафим (Ляде) приветствовали вторжение немецких войск в СССР. Глава Российского императорского дома великий князь Владимир Кириллович призвал своих сторонников содействовать свержению большевистской власти. Лидеры казачества – донской атаман граф М. Н. Граббе и генерал-лейтенант Е. И. Балабин – приветствовали вторжение немцев в СССР. Стоит заметить, что круги, близкие к РОВС и ОРВС, в целом позитивно восприняли нападение немцев. Но были в среде эмигрантов и те, кто с болью и возмущением восприняли новость о нападении Германии на СССР. Их позиция заслуживает отдельного рассмотрения, что невозможно в рамках настоящего исследования.

Уже с первых дней войны по рапортам начальников отделов генерал фон Лампе вел строгий учет офицеров, отправлявшихся в действующую армию, а также докладывал об их числе генералу В. В. Бискупскому. Начало войны положило конец хрупкому миру, царившему между ОРВС и вынужденной примкнуть к нему традиционной группой Западной добровольческой армии. Глава группы (отдела ОРВС) генерал Арцишевский уже давно игнорировал требования фон Лампе о докладах, а с началом войны он, по словам генерала фон Лампе, «окончательно сепарировался»[608].

29 июня и 6 июля 1941 г. в Берлине состоялись собрания казаков-самостийников, на которых присутствовали и представители Берлинской общеказачьей станицы. В ходе собраний самостийники призвали казаков станицы присоединяться к ним, а также сообщили, что представители гетмана П. П. Скоропадского обещали признать будущую Казакию самостийной казачьей державой. Однако уговоры сепаратистов не нашли отклика в казачьих сердцах. 27 июля 1941 г. в связи с прибытием в промышленный район местечка Лейна значительного числа офицеров из Франции и Бельгии приказом по ОРВС № 45 на территории района был образован 8-й отдел объединения[609]. Начальником отдела был назначен генерал-майор А. А. Куявский. В состав отдела вошли Русские воинские группы в Лейне, Биттерфельде, Ганновере, а также все чины ОРВС в Лейпциге и Марле. Представительства, ранее существовавшие на территории данного района, были упразднены.

Чины ОРВС продолжали отправляться на советско-германский фронт, преимущественно в качестве переводчиков. 10 августа 1941 г. в бою под Рославлем погиб первый член объединения вольноопределяющийся (по ОРВС) Владимир Григорьевич Новицкий, состоявший в Восточном отделе. Его смерть была позже отражена генералом фон Лампе в приказе по объединению за № 48, в нем погибший был назван «первой жертвой объединения в возобновившейся борьбе против коммунистов, захвативших Россию…»[610].

17 августа 1941 г. генерал фон Лампе получил ответ от генерал-фельдмаршала фон Браухича, в котором говорилось, что «в настоящее время чины Объединения не могут быть применены в германской армии»[611]. В этот же день фон Лампе издал приказ № 46, в котором разрешил чинам ОРВС вступать в немецкую армию в индивидуальном порядке (напомним, данная практика существовала еще до начала советско-германской войны). При этом фон Лампе предписывал чинам ОРВС поддерживать связь со своими начальниками независимо от места и характера службы, а начальникам вести строгий учет офицеров, отбывших на фронт или в армию[612].

28 сентября 1941 г. состоялся очередной сбор Берлинской казачьей станицы, на котором атаман полковник А. И. Крыжановский сложил с себя полномочия по болезни (полковнику было более 80 лет). Исполняющим должность атамана был избран представитель Донского атамана в Берлине генерал-майор Ю. Е. Макаров, что было закреплено соответствующими приказами генералов Балабина и фон Лампе.

Приказом № 49 от 29 октября 1941 г. из чинов 2-й кавалерийской бригады, проживающих на территории Нижней Штирии (присоединена к Германии в апреле 1941 г.), была образована Русская воинская группа, начальником которой, с правами начальника отдела, был назначен бывший командир бригады полковник И. А. Глебов. В декабре 1941 г. по ходатайству начальника 3-го отдела ОРВС из-за малочисленности был расформирован Союз бывших русских офицеров Генерального штаба (то есть 3-й отдел). Одновременно с этим был образован Союз галлиполийцев в Берлине, вошедший в ОРВС в качестве нового 3-го отдела. Исполняющим должность начальника союза и отдела был назначен штабс-капитан Л. А. Литвинов[613].

Вопрос службы эмигрантов в военных формированиях Германии требует отдельного рассмотрения, поэтому ограничимся лишь общей информацией, которая позволит понять степень вовлеченности чинов ОРВС в трагические события Второй мировой. Большинство чинов ОРВС попали в ряды немецкой армии через Управление делами русской эмиграции. На начальном этапе войны эмигранты попадали в немецкую армию в качестве переводчиков. Обычно они получали чин – зондерфюрера (чиновник в звании офицера). Многие из них попали в структуры немецкой военной разведки – абвера. Так, сотрудником абверштелле «Вена» был генерал-майор А. В. Туркул, абверштелле «Остланд» – поручик (капитан немецкой армии) И. Мюллер и капитан Меер, абверкоманды-102 – Смирнов[614]. Самыми известными чинами ОРВС в абвере были ротмистр барон В. А. Каульбарс и капитан Б. А. Смысловский. Первый был близок к главе абвера адмиралу Канарису и оказался втянут в заговор против Гитлера летом 1944 г. Второй, начав войну в качестве капитана, сотрудника абвергруппы, смог закончить ее в звании генерал-майора вермахта и командира Восточной группы фронтовой разведки (так называемая Зеленая армия особого назначения). В частях Смысловского находилось много офицеров из Восточного отдела ОРВС. Другие офицеры, например К. Г. Кромиади, были привлечены в начальный период войны в комиссии Восточного министерства.

С легкой руки В. К. Штрик-Штрикфельда численность переводчиков-эмигрантов из Германии, вступивших в начальный период в немецкую армию, оценивают примерно в 200 человек[615]. При этом считается, что уже несколько месяцев спустя все они были отозваны с фронта. Последнее утверждение является ошибочным, по первому можно обратиться к немецким архивам для сравнения. По немецким данным, к маю 1943 г. управление направило в вермахт в качестве переводчиков 1200 эмигрантов[616].

В марте 1942 г. эмигранты из Германии – инженер С. Н. Иванов, К. Г. Кромиади, И. К. Сахаров, И. Л. Юнг начали формирование полностью русской части из военнопленных (эмигранты были руководителями). Данный проект вскоре стал известен как Русская народная национальная армия (РННА). Создание РННА происходило в местечке Осинторф под Оршей, в тылу группы армий «Центр». В конце 1942 г. эмигранты покинули РННА, и она была переформирована в Восточные батальоны немецкой армии.

В июле 1942 г. начальник ОРВС генерал фон Лампе посетил с рабочим визитом Белград и расположенные рядом части Русской охранной группы, сформированной из русских эмигрантов, проживающих на Балканах. Вернувшись в Берлин, генерал фон Лампе поделился впечатлениями о поездке и встречах с добровольцами-эмигрантами: «Я видел офицеров, солдат и казаков старой ИМПЕРАТОРСКОЙ (так в документе. – Примеч. авт.) армии и армий белых, вновь по собственному желанию вставших в строй, чтобы принять участие в борьбе против коммунистов, истерзавших нашу Родину»[617].

Между тем в конце августа 1942 г. закончились очередные повторительные курсы по теоретической военной подготовке при ОРВС в Берлине. На курсах было прочтено 20 докладов, 11 чинов ОРВС получили соответствующие сертификаты об окончании[618].

Отъезды русских эмигрантов на фронт продолжались, но неофициально. При официальном обращении в немецкие органы доброволец рисковал получить отрицательный ответ. Так, один из чинов ОРВС, направивший письменный запрос немцам о возможности попасть на Восточный фронт, получил официальный ответ, в котором говорилось, что «применение русских эмигрантов, как в армии, так и в обслуживающих армию организациях, в русской операционной области запрещено»[619].

Эту информацию подтверждал генерал В. В. Бискупский, в декабре 1942 г. писавший, что эмиграция должна «терпеливо ожидать решения вопроса, занимаясь своей повседневной работой и тем сберечь как свое собственное положение, так и всей национальной эмиграции, проживающей в Германии»[620]. Любые обращения эмигрантов к немцам, по мнению Бискупского, не могли изменить ход событий.

В конце 1942 г. очередным приказом генерала фон Лампе был объявлен состав ОРВС:

• 1-й отдел (Берлин) – начальник отдела генерал-майор В. П. Бресслер;

• 2-й отдел (Берлин) – начальник отдела капитан 1-го ранга П. А. Новопашенный;

• 3-й отдел (Берлин) – начальник отдела штабс-капитан Литвинов;

• 4-й отдел (Берлин) – начальник отдела генерал-майор Ю. Е. Макаров;

• 5-й отдел (Вена) – начальник отдела полковник Семчевский;

• 6-й отдел (Берлин) – начальник отдела генерал-майор Ф. Е. Арцишевский;

• 7-й отдел (Данциг) – начальник отдела полковник Ходнев. В состав отдела входили:

– Русская воинская группа в Бромберге – начальник группы капитан Иванько,

– Русская воинская группа в Позене – начальник группы капитан Волков,

– Русская воинская группа в Калише – начальник группы штабс-капитан Василевич,

– Русская воинская группа в Литцманнштадте – начальник группы подполковник Сенницкий;

• 8-й отдел (Лейна) – начальник отдела генерал-майор Куявский. В состав отдела входили представительства:

– Лейпциге – представитель полковник А. Н. Фену,

– в Биттерфельде – представитель подполковник Савицкий,

– в Марле – представитель капитан Шевчук,

– в Ганновере – представитель капитан Подаруев,

– в Шкопау – представитель ротмистр Клепиков,

– в Вольфене – представитель полковник Г. И. Жидков;

• 9-й отдел (Марбург на Драве) – начальник отдела полковник Глебов. В состав отдела входили представительства:

– в Мюнхене – представитель капитан Гембицкий,

– в Ландсберге – представитель штабс-капитан Канелец,

– в Нюрнберге – представитель поручик Серебряков,

– в Штеере на Драве – представитель подполковник Ядранцев;

• 10-й отдел (Людвигсхафен) – начальник отдела полковник Гречко. В состав отдела входили представительства:

– в Франкфурте на Майне – представитель капитан Борисенко,

– в Штуттгарте – представитель ротмистр Заремба;

• Юго-Восточный отдел (протекторат Богемия и Моравия) – начальник отдела полковник С. Д. Гегела-Швили;

• Южный отдел (Венгрия) – начальник отдела капитан Кологривов;

• Западный отдел (Люксембург) – начальник отдела полковник Эбен;

• Отдельная группа (Братислава) – начальник группы полковник Лавров;

• Объединение русских воинских чинов в Генерал-губернаторстве – начальник генерал-майор Трусов;

• представители начальника ОРВС:

– в Риге – прапорщик Смолинский,

– в Подкарпатской Руси – полковник С. Н. Ряснянский;

• Общество бывших деятелей императорского Российского Красного Креста в Германии. Президент – ее высочество княжна Вера Константиновна (Альтенбург). Представителями общества были:

– в Дрездене – В. А. Сатин,

– в Вене – Е. В. Семчевская[621].

Изучая вышеприведенный список, становится очевидным, что за первые военные годы структура ОРВС существенно разрослась из-за оккупации Германией ряда европейских стран и из-за переезда в Германию в качестве иностранных рабочих заметного числа офицеров. Наиболее многочисленными стали как раз отделы в присоединенных странах, а внутри Германии – отделы, образованные в промышленных центрах из приехавших офицеров. Большой интерес вызывает факт образования представительства на оккупированной территории СССР (г. Рига) идущий вразрез с обычными утверждениями о запрещении немцами деятельности эмигрантских организаций в СССР. Под давлением властей Генерал-губернаторства Восточный отдел ОРВС был преобразован в условно независимое Объединение русских воинских чинов в Генерал-губернаторстве. Другим достаточно интересным фактом является появление в рядах ОРВС Общества бывших деятелей РКК, произошедшее не без участия многолетнего друга и корреспондента фон Лампе – княжны Веры Константиновны.

25 января 1943 г. генерал П. Н. Краснов выступил на страницах эмигрантской и казачьей прессы с обращением к казакам, в котором призвал все казачество на борьбу с большевизмом. Год 1943-й стал годом новых надежд и в ОРВС. В первую очередь они были связаны с набиравшим силу Русским освободительным движением генерал-лейтенанта А. А. Власова. Находясь вдали от фронта, эмигранты рисовали себе радужные перспективы участия во власовском движении. Важным фактором было и то, что собирательный образ полумифической Русской освободительной армии был для эмигрантов более предпочтителен, чем служба в немецких или в мелких национальных частях. Особый фурор вызвало среди офицеров-эмигрантов опубликованное в марте 1943 г. открытое письмо А. А. Власова «Почему я стал на путь борьбы с большевизмом». Это письмо стало предпосылкой для встречи генерала фон Лампе с А. А. Власовым.

22 мая 1943 г. на квартире барона фон Шлиппе в Берлине состоялась первая встреча начальника ОРВС генерала фон Лампе с генералом А. А. Власовым. В первой половине встречи участвовал также генерал П. Н. Краснов. Власов произвел на фон Лампе сильное впечатление. В своем письме Архангельскому фон Лампе написал: «Мое впечатление? Много лучше, чем я ожидал! Если откинуть всякие сомнения и верить ему полностью, то впечатление просто хорошее… Его слова – это наши слова и мысли в течение многих лет. Его планы – хороши, если они исполнимы для тех, кто их принимает, – приемлемы»[622]. В дальнейшем генерал фон Лампе еще не раз встречался с генералом Власовым, иногда в присутствии генерала В. В. Бискупского.

Вернемся теперь к казачьей теме. 25 апреля 1943 г. в Берлине началось издание общеказачьего журнала «На казачьем посту». В состав редакции вошли многие известные казачьи авторы, в том числе Е. Тарусский (Е. В. Рышков). 10 ноября 1943 г. немцы опубликовали «Декларацию германского правительства к казакам». Она была подписана начальником ОКВ генерал-фельдмаршалом Кейтелем и министром оккупированных Восточных территорий А. Розенбергом. Декларация была с надеждой встречена той частью казачества, которая уже служила в немецкой армии. Существует мнение, что именно генерал П. Н. Краснов внес значительный вклад в подготовку декларации.

Вслед за провозглашением декларации немцы решили организовать своеобразное казачье правительство в изгнании. Это условное правительство получило название Главного управления казачьих войск – ГУКВ (одноименный орган существовал и в дореволюционной России в 1857–1867 гг. и 1879–1910 гг.). 31 марта 1944 г. о создании ГУКВ было объявлено в сообщении командующего Восточными добровольческими войсками вермахта генерала от кавалерии Э. Кестринга[623].

Среди современных исследователей, занимающихся изучением коллаборационизма, распространено мнение, что немцы всячески ограничивали проникновение эмигрантов в органы власти, но в случае с ГУКВ наблюдается обратное явление – в нем они преобладали. Начальником ГУКВ был назначен П. Н. Краснов, членами – походный атаман Донского войска полковник С. В. Павлов, атаман Кубанского войска Генерального штаба генерал-майор В. Г. Науменко (эмигрант), походный атаман Терского войска полковник Н. Л. Кулаков, заместителями членов ГУКВ были войсковой старшина М. М. Ротов (эмигрант), полковник В. И. Лукьяненко, полковник В. И. Зимин (эмигрант). Аппарат штаба ГУКВ также был укомплектован преимущественно эмигрантами. Управление старалось контролировать все сферы жизни казачества, оказавшегося на территории Германии, а также максимально привлекать эмигрантов к участию в казачьих делах.

Тем временем власовское движение набирало силу. К середине 1944 г. большинство эмигрантов, пребывающих на контрольной Германии территории, сделали свой моральный выбор – за или против указанного движения. Особенно трудным был выбор для казачества. Ряд казачьих лидеров благосклонно относился к сепаратистам-самостийникам, генерал П. Н. Краснов изначально был сильно предубежден против Власова. По мнению некоторых исследователей, генералы В. Г. Науменко и А. Г. Шкуро к этому времени стали склоняться в сторону самостийников[624]. С другой стороны, часть казачьих лидеров приняла решение еще более сплотиться вокруг генерала Власова. 25 октября 1944 г. генерал Е. И. Балабин написал Власову: «Казачество пойдет с Вами, на освобождение России не для создания своей особой государственности. Эта мечта утопистов и авантюристов не имеет корней в сознании казачьего народа и культивируется численно ничтожной группой безответственных»[625].

21 октября 1944 г. генерал фон Лампе получил официальное предложение от представителей генерала Власова войти в организуемый Комитет освобождения народов России, а также участвовать в обсуждении текста манифеста. В ответ фон Лампе заявил, что не является ни членом, ни кандидатом в члены комитета, после чего он был приглашен к генералу Власову. При встрече фон Лампе подтвердил, что поддерживает действия Власова, но сможет присоединиться к КОНР только после официального заявления об отношении комитета к борьбе белых армий[626]. В отличие от фон Лампе, генерал Е. И. Балабин вошел в президиум КОНР и стал в нем единственным представителем военной эмиграции. Многие генералы-эмигранты приветствовали объявление манифеста КОНР. При этом генерал В. В. Бискупский заявил, что не может принять манифест, будучи монархистом.

После оглашения манифеста генерал фон Лампе продолжал настаивать на подписании генералом Власовым особого обращения к воинам белых армий и даже подготовил его проект, однако оно так и не было подписано лидером КОНР. Несмотря на это, в конце января 1945 г. генерал фон Лампе, как частное лицо, подал рапорт о зачислении в ряды Вооруженных сил КОНР. 1 февраля 1945 г. фон Лампе был зачислен в ВС КОНР в качестве генерал-майора резерва, а 27 февраля генерал был включен в члены КОНР[627].

К весне 1945 г. российская эмиграция в Германии оказалась перед перспективой новой встречи с Красной армией. Особенно она пугала тех, кто активно сотрудничал с немцами. Вместе с тем, согласно указу Гитлера о фольксштурме (ополчении), эмигранты, даже не имеющие немецкого гражданства, могли быть мобилизованы в состав этой организации и определены в полностью немецкие батальоны. Во избежание этого генерал фон Лампе отдал приказ о самостоятельной эвакуации чинов ОРВС в южные и западные районы Германии (генерал рассчитывал, что эти районы будут заняты англо-американскими войсками). Сам фон Лампе покинул Берлин 11 февраля 1945 г., в то время как руководство Управления по делам русской эмиграции в Германии осталось в городе. Ряд эмигрантов внял распоряжению главы ОРВС и стал пробираться на запад. Необходимо отметить, что число эмигрантов в Германии увеличилось из-за прибытия в страну беженцев из других стран, уже занятых Красной армией. Среди них были и очень известные лица – генералы Е. Г. Булюбаш, И. Г. Барбович, М. Г. Георгиевич, С. Д. Прохоров, Г. В. Татаркин и В. Г. Харжевский и полковник В. И. Пронин.

В начале апреля 1945 г. фон Лампе был уполномочен генералом А. А. Власовым на переговоры с западными союзниками. Учитывая связи фон Лампе в кругах Красного Креста (он был крупным функционером Российского общества Красного Креста в эмиграции), его миссия в глазах руководства КОНР имела неплохие перспективы. Однако уже ничто не могло изменить ход событий. Немецкая армия была разгромлена в считаные дни, а территория Германии была оккупирована и разделена союзниками по Антигитлеровской коалиции. Эмигранты, оказавшиеся на территории, оккупированной Красной армией, имели незавидную судьбу; оказавшимся в англо-американской зоне повезло больше. Обстоятельства положили конец существованию ОРВС. Деятельность эмигрантов в Советской оккупационной зоне стала невозможна, а в оккупационной зоне западных союзников она была временно приостановлена.

1 сентября 1939 г. немецкие войска перешли границу Польши и начали стремительное наступление. К 5 сентября немцам удалось прорвать польскую оборону на главных направлениях, однако польская армия оказала ожесточенное сопротивление у Вестерплятте, Модлина и на полуострове Хель. Оставленная правительством Варшава оборонялась в течение двух недель. 17 сентября 1939 г., в 5 часов утра, в Польшу вступили части Рабоче-крестьянской Красной армии. На территорию Польши вступило еще более 600 000 вражеских солдат[628]. К концу сентября надежды на помощь Франции и Великобритании развеялись и еще оборонявшиеся польские части стали сдаваться. Последними сдались героические защитники полуострова Хель. 2 октября 1939 г. немцы объявили о прекращении польского сопротивления.

В дни войны редактор варшавского журнала «Меч» подполковник В. В. Брандт призывал оказывать немцам вооруженное сопротивление. Небольшое число бывших русских офицеров служили в рядах польской армии и приняли участие в боях с немецкими войсками. Другие, находясь в запасе польской армии, выступили с инициативой создания добровольческих частей из бывших русских военнослужащих.

Первым на авансцену формирования добровольческих частей вышел бригадный генерал запаса польской армии С. Н. Булак-Балахович: 8 сентября 1939 г. он получил разрешение командующего фронтом генерала дивизии Руммеля формировать добровольческие части из лиц, не подлежащих призыву. Части должны были находиться в распоряжении командования обороной Варшавы. В группе Булак-Балаховича оказались и другие эмигранты – подполковник Н. Шустров-Станиславский, хорунжий Лобачевский, поручик Адо, подпоручик Н. Качановский, подпоручик Ладковский, хорунжий Касторов[629].

Сергей Войцеховский позже вспоминал эти дни: «Сентябрь 1939 года был для русских в Польше драматическим месяцем. Соглашение Молотова с Риббентропом, подписанное в августе в Кремле, обрекло Польшу на четвертый раздел, но, в отличие от «патриотов», рассуждавших в парижских кабачках о «возвращении России на исконные русские земли», население Волыни, Виленщины и Полесья знало, чем ему грозит советское «освобождение»[630].

Уже 1 октября 1939 г. представители РОК посетили немецкого коменданта Варшавы и заявили о готовности сотрудничать с новыми властями, в результате чего была образована так называемая Русская делегация во главе с Булановым, существовавшая до 1 июля 1944 г.

Рупор военной эмиграции – журнал «Часовой» – вышел 5 октября с передовицей: «Коммунизм умрет! Россия вечна!» В редакторской статье В. В. Орехов написал: «Польская кампания закончена. Рядом молниеносных ударов разгромлена польская армия, и нынешнее польское государство, имевшее свои грехи, но бывшее ярко антибольшевицким, перестало существовать»[631].

По прихоти Гитлера польское государство исчезло с карты Европы. Часть польской территории была аннексирована Германией (воеводства Поморское, Познаньское, Верхне-Силезское и часть Лодзинского, округ Сувалки), а на другой было образовано Генерал-губернаторство (General-Gouvernement). Ряд польских земель отошел к Словакии и СССР. Город Данциг вошел в немецкий округ Данциг – Западная Пруссия.

В составе Генерал-губернаторства было образовано четыре округа – Варшавский, Краковский, Люблинский и Радомский. К лету 1940 г. территория губернаторства составляла 98 871 квадратных километров. В то же время на этой территории проживали 12 107 418 человек[632]. После оккупации немцами Западной Украины в 1941 г. в состав губернаторства вошел новый округ – Галиция. На должность генерал-губернатора был назначен видный функционер НСДАП Ганс Франк.

После немецкой оккупации РОК был преобразован в Русский национальный комитет. В апреле 1940 г. журнал «Часовой» сообщил читателям об образовании Управления по делам русской эмиграции в Генерал-губернаторстве во главе с Войцеховским[633]. Эмигранты обычно называли этот орган Русским комитетом. Его канцелярия располагалась в особняке графа С. Тышкевича по адресу ул. Вейская, д. 16. На местах структуры РОК трансформировались в местные Русские национальные комитеты, подчиненные центру в Варшаве. В Лодзи, который теперь назывался на немецкий лад – Литцманнштадт, главой комитета стал уже известный нам Н. П. Цехмиструк, представлявшийся теперь ротмистром.

В том же номере журнала была объявлена цена на «Часовой» в ГГ: отдельный номер – 75 грошей, подписка на оставшиеся месяцы 1940 г. (15 номеров) – 10 злотых. Представительством журнала на оккупированной территории Польши по-прежнему оставалось в конторе «Добро» – Варшава, Краковское предместье, д. 53.

Вскоре на оккупированной польской территории началось создание русских военных организаций. Русский комитет находился в подчинении берлинского Управления по делам русской эмиграции генерал-майора В. В. Бискупского. Русские воинские организации на оккупированной территории Польши были в таком же зависимом положении к берлинскому центру: все образованные организации входили в состав ОРВС. К апрелю 1940 г. в составе ОРВС числились следующие отделы:

• 1, 2, 3, 4, 5, 6-й отделы в Берлине;

• 7-й отдел (на бывшей территории Польши, отошедшей к Германии, – Вартагау, Данциг, Позен, Литцманнштадт, Калиш) – начальник отдела полковник Д. И. Ходнев;

• Восточный отдел (Генерал-губернаторство) – начальник отдела генерал-майор Л. М. Ерогин;

• Юго-Восточный отдел (Словакия и Протекторат Богемия и Моравия);

• Южный отдел (Венгрия);

• отдельные представительства ОРВС в Лейпциге, Латвии, Литве и Эстонии[634].

В мае 1940 г. в рамках 7-го отдела были окончательно организованы Русская войсковая группа в Литцманнштадте штабс-ротмистра Н. П. Цехмиструка (с августа 1940 г. врио начальника группы ротмистр Е. Мантейфель) и Русская дружина в Калише. В июле 1940 г. был образован Союз бывших русских офицеров в Познани, его председателем был утвержден военный инженер капитан В. Волков. В Восточном отделе 27 сентября 1940 г. был образовано Общество офицеров Императорской гвардии во главе с генерал-майором бароном Н. И. Штакельбергом. Чуть позже была организована Русская воинская группа в г. Воломин.

Бурное развитие офицерских организаций на территории оккупированной Польши было омрачено закрытием представительств ОРВС в Прибалтике, вследствие оккупации республик Советским Союзом. Русские офицеры-белогвардейцы проживавшие в Латвии, Литве и Эстонии были вынуждены перейти на нелегальное положение.

В феврале 1941 г. Генерал-губернаторство посетил главный редактор журнала «Часовой» В. В. Орехов. Вернувшись в Брюссель, он набросал небольшой очерк о поездке: «Отношение немцев к белым русским подчеркнуто хорошее. В Польше, например, они разрешили русским, принявшим польское подданство, отказываться от него, освободили русских, мобилизованных в польскую армию, из плена, способствовали переходу на территории, занятые ими, из мест, занятых СССР…»[635]

26 марта 1941 г. после тяжелой болезни в Варшаве скончался начальник Восточного отдела ОРВС генерал-майор Л. М. Ерогин, о чем сообщил глава ОРВС в приказе № 36 от 31 марта 1941 г.[636] Вместо умершего исполняющим должность начальника Восточного отдела ОРВС был назначен генерал-майор В. А. Трусов.

Весна 1941 г. стала золотым временем для воинских союзов на польской территории: проходило организационное становление, налаживалась повседневная мирная жизнь. Так, за апрель 1941 г. в Познани состоялось два общих собрания, была начата организация капитала взаимопомощи. В Литцманнштадте собрания проходили каждую субботу. 24 апреля 1941 г. приказом по ОРВС № 38 фон Лампе назначил новым начальником группы в Литцманнштадте полковника А. Ф. фон Штейна, однако гестапо опротестовало это назначение и запретило полковнику вступать в должность, так как он являлся поданным Германского рейха. В результате исполняющим обязанности начальника группы остался ротмистр Мантейфель. Между тем в Бромберге[637] началась организация новой офицерской группы.

На территории Генерал-губернаторства также наблюдалась положительная динамика как в росте численности Восточного отдела, так и в интенсивности проводимых мероприятий. К лету 1941 г. численность отдела составляла 511 членов[638].

На польской территории подготовка к вторжению в СССР шла полным ходом. 17 июня 1941 г. полковник Ходнев отбыл к месту службы, а временно исполняющим должность начальника 7-го отдела был назначен председатель Союза бывших русских офицеров в Познани капитан В. Волков. В приказе № 41 по ОРВС от 16 июня 1941 г. фон Лампе подчеркнул важность поступка начальника 7-го отдела: «Считаю решение полковника Ходнева совершенно правильным. От души желаю ему успеха и жду его обратно здоровым и благополучным»[639].

Уже в июле – августе 1941 г. до военной эмиграции стали доходить слухи о событиях происходивших на оккупированной территории. Ряд офицеров не стал мириться с происходящим и вернулся домой, другие не продлили срок службы. Полковник Ходнев вернулся домой спустя четыре недели, но готовился снова отбыть на фронт.

Сергей Войцеховский позже вспоминал: «Рассказы вернувшихся в Варшаву были первыми достоверными сведениями о положении в России. Переводчики сходились в описании возмутительного отношения немцев к населению и к военнопленным. Некоторые проявляли замечательный дар военного предвидения – поражение немцев на Волге было предсказано Комитету задолго до капитуляции фельдмаршала Паулюса бывшим есаулом Кубанского войска. Стратегические предсказания другого варшавянина по изумительной точности приближались к ясновидению»[640].

Несмотря на безрадостные вести с Восточного фронта, поступление добровольцев-эмигрантов в немецкую армию продолжалось. Из Восточного отдела на фронте оказались: капитаны Курдюмов и Медяник, штабс-капитаны Сергеев, Александров, Давыдковский, Меленевский, поручик Лисовский, прапорщики Клим и Агапов, вольноопределяющиеся Есиб, Дудников, Морозов, Грюнервальд, Котынский, братья В. и А. Фоллендорф, Гудило-Годлевский, Кулеша, братья Г. и В. Нероновы, фельдшер Красиков и кадет Стерлингов[641].

Наиболее известна и исследована служба в немецкой армии начальника штаба Восточного отдела ОРВС капитана Б. А. Смысловского. Имея тесный контакт с немецкой военной разведкой – абвером, он организовал в полосе действия немецкой группы армий «Север» 1-й русский учебно-разведывательный батальон, а также Особый штаб «Р» (Россия) в структуре абвера, который имел разветвленную структуру на Восточном фронте, штаб органа находился в Варшаве. В составе органа проходило службу много белоэмигрантов из разных стран, был среди них и Б. С. Коверда, ранее принятый в кадр Дроздовского стрелкового полка. Деятельность Б. А. Смысловского и Особого штаба уже стала предметом отдельного исследования и выходит за рамки нашей темы, потому рассматривается здесь в общих чертах[642].

В условиях советско-германской войны руководство ОРВС не рекомендовало устраивать регулярные собрания членов союзов, и потому подобные встречи проводились крайне редко и в исключительных случаях. Несмотря на участие ряда членов Восточного отдела в боевых действиях и другие негативные факторы, численность отдела увеличилась до 548 чинов с учетом убыли 13 членов[643]. К концу 1941 г. Восточный отдел увеличился еще на 15 человек, а его члены подполковник Статкевич, штабс-капитан Головачевский, поручик Кошелев, подпоручики Каширин и Мейер, унтер-офицеры Четвериков и Корепанов отбыли на фронт. Всего же до конца 1941 г. из Восточного отдела на фронт отправилось 60 человек, а вернулось 8[644]. Статистика отправлений по 7-му отделу ОРВС, к сожалению, не выявлена, возможно, это объясняется убытием на фронт начальника отдела полковника Ходнева. Лишь в декабре 1941 г. появляются сведения об отправке на фронт капитана Гуцаловского. Стоит упомянуть и то, что за годы войны 19 русских эмигрантов из Польши попали на службу в Русский охранный корпус, сформированный на Балканах.

К марту 1942 г. окончательно сложилась структура Восточного отдела ОРВС. Штаб отдела и школа военных разведчиков полковника Ольховика находились в Варшаве, а Русские воинские группы – в городах: Варшава (Гвардия, генерал-майор барон Штакельберг), Петроков[645] (ротмистр Шистовский), Воломин (полковник Ясенский), Люблин (капитан Денисенко), Радом (подполковник Бако).

Вскоре, 11 марта 1942 г., под давлением властей Генерал-губернаторства Восточный отдел ОРВС был преобразован в условно независимое Объединение русских воинских чинов в Генерал-губернаторстве. В Юго-Восточном отделе ОРВС по этой же причине воинские организации в Словакии были выделены в отдельную группу.

Русская воинская группа в Воломине была расформирована 15 августа 1942 г. С учетом произошедших изменений структура ОРВС во второй половине 1942 г. выглядела следующим образом:

• 1, 2, 3 и 4-й отделы (Берлин);

• 5-й отдел (Вена);

• 6-й отдел (Берлин);

• 7-й отдел (Данциг) – начальник отдела полковник Ходнев:

– Русская воинская группа в Бромберге – начальник группы капитан Иванько,

– Русская воинская группа в Позене – начальник группы капитан В. Волков,

– Русская воинская группа в Калише – начальник группы штабс-капитан Василевич,

– Русская воинская группа в Литцманнштадте – начальник группы подполковник Сенницкий;

8-й отдел (Лейна);

9-й отдел (Марбург на Драве);

10-й отдел (Людвигсхафен);

• Юго-Восточный отдел (Протекторат Богемия и Моравия);

• Южный отдел (Венгрия);

• Западный отдел (Люксембург);

• Отдельная группа (Братислава);

• Объединение русских воинских чинов в Генерал-губернаторстве – начальник генерал-майор Трусов;

• Представительства начальника ОРВС в Риге и Подкарпатской Руси;

• Общество бывших деятелей императорского Российского Красного Креста в Германии[646].

Несмотря на кажущееся благополучие, удаленность от Берлина и военное время, русская эмиграция на оккупированных польских территориях тоже сталкивалась с нацистской расовой теорией. Глава Русского комитета Сергей Войцеховский вспоминал об изданной нацистами в 1943 г. в Кракове книге «Генерал-губернаторство: его управление и хозяйство», в которой об украинцах говорилось на 9 страницах, о жителях Закопане на 3 страницах, а о русских жителях губернаторства лишь в 15 строках:

«Русские – великороссы – не могут быть названы коренной этнической группой, так как они, главным образом, оставшиеся в 1915 году (в Польше) царские чиновники и землевладельцы или политические эмигранты. Поэтому центры русской жизни существуют только в городах прежней «конгрессовой» Польши, прежде всего – в Варшаве, как бывшем административном центре, а затем в Петрокове, Ченстохове, Кракове и некоторых городах Варшавского и Люблинского дистрикта. Все это – небольшие колонии с не превышающим ста человек составом и с незначительным числом детей. Уровень их культурной и экономической жизни, в некоторых случаях, очень высок. Несмотря на исконную вражду русских и поляков, они поддерживают доброжелательные отношения с представителями бывшей польской правительственной власти. Их отношение к Германии лояльно»[647]. Без видимой лояльности прожить в условиях нацистской оккупации было практически невозможно, но и среди эмигрантов находились люди, бросавшие вызов немцам.

Неудачи немецкой армии на Восточном фронте заставляли перемещаться значительные массы населения. Многие опасались встречи с наступающей Красной армией, а потому загодя отправлялись на запад. К концу апреля 1944 г. на границе Словакии и Генерал-губернаторства скопилось значительное число беженцев из оккупированной Польши и территорий СССР. В соответствии с договоренностью правительств Германии, Генерал-губернаторства и Словакии последняя обязалась принять украинских, польских и русских беженцев с польских земель. Еще 20 000 беженцев были отправлены в Венгрию и 30 000 человек в Германию[648]. Официальная транспортировка беженцев из Польши в Словакию началась 30 июля 1944 г. С. Л. Войцеховский, Русский комитет и ряд эмигрантов-военнослужащих выехали в Берлин. На местах остались лица, ждущие прихода Красной армии, и те, кто не считал себя скомпрометированным за годы эмиграции и немецкой оккупации.

Весной 1941 г. на территории Германии была проведена неофициальная вербовка белоэмигрантов с хорошим знанием немецкого языка для службы на должностях переводчиков в немецкой армии. Вербовка осуществлялась как армейскими органами, так и Управлением по делам российской эмиграции в Германии (УДРЭ располагалось по адресу: Берлин, Бляйбтройштрассе, 27). Некоторое количество белоэмигрантов прибыло в ряды немецкой армии еще накануне вторжения в СССР, другие в последующие дни. О. А. Гешвенд и ряд его товарищей оказались на фронте при помощи УДРЭ. Некоторые белоэмигранты к началу Второй мировой войны уже приняли гражданство Германии и призывались на воинскую службу в соответствии с законами Третьего рейха. Призванные и завербованные распределялись по различным немецким штабам на должности переводчиков.

В рядах 9-й полевой немецкой армии к осени 1941 г. оказалось 110 эмигрантов – выходцев из России. Достаточно большая концентрация русских в штабах разного уровня рано или поздно должна была привести к созданию полностью русского воинского формирования. Использования местного населения требовала и все ухудшавшаяся для немцев обстановка на фронте и в тылу. Однако непосредственная работа в этом направлении началась лишь в конце июля 1941 г., после издания распоряжения о формировании вспомогательных охранных частей из военнопленных в тыловых областях[649].

«Если это вербовкой можно назвать, то она началась до войны с Советским Союзом. Когда это началось, трудно сказать, но в нашем кругу знакомых в Берлине это узнали не больше недели до начала самой войны. Такие русские добровольцы-переводчики (Dolmetscher) призывали‹сь› из Германии, Франции, Югославии, Бельгии, Польши и люди, бежавшие в 1940 и 1941 году из Прибалтики после того, как Красная армия заняла Литву, Латвию и Эстонию. Переводчиками были и немцы-переселенцы (umgesiedelt) из Прибалтийских стран.

Знания немецкого языка или же русского языка были разные, и, конечно, назначения были разные. Но сами назначения делались при штабе действующей армии. В Берлине для 9‹-й› Армии, которая входила в Средний (или Центральный) фронт[650] (Heeresgruppe Mitte), добровольцев-служащих-переводчиков принимал ротмистр (в немецкой армии Sonderführer «К», что значит, что в ранге капитана, но без звания и чина капитана) Карцев, личный переводчик главнокомандующего 9‹-й› Армией генерал-полковника Штраус‹а›. Карцев имел контакты с бывшими офицерами Императорской и Белой армии и с другими кругами русской эмиграции. Он же имел полное доверие генерал-полковника Штраус‹а› – настоящего представителя старой школы немецкой армии.

Добровольцы в гражданском направлялись в Arys-Süd[651] (Восточная Пруссия), где происходило обмундирование и прикрепление к отдельным частям. Надо сказать, что переводчики были разного возраста, разных профес‹с›ий, разного происхождения и из разных мест Европы. Понятно, что они не знали, что начнется война с Советским Союзом. Да, очень подразумевали, думали, надеялись, что начнется война с Советским Союзом. А надеялись потому, что в войне видели единственный путь освобождения Россия от большевиков, от Сталина, от НКВД, от порабощения. Были уверены, что советская власть падет и опять возродится русская – национальная, свободная и, конечно, совсем независимая Россия.

Начальником роты стал на Восточном фронте прибывший ротмистр Заустинский – настоящий русский патриот, офицер Императорской и Белой Ар‹мии›. Он как и сам ротмистр Карцев был воспитанником Николаевского Кавалерийского училища. Простыми словами выражаясь, надо сказать, что его любили солдаты-добровольцы, бывшие красноармейцы (военнопленные), потому что они не могли не чувствовать, что он чистую русскую душою искренни любит Россию, любит русского человека и что он им начальник, брат и отец. Эту чувство куда больше стоит и связывает вместо организационных и других уставов, параграфов.

С ротмистром Заустинским роту создавали, добровольцев выбирали и обучали, сплочали, старш‹ий› лейтенант Насанов (бывший офицер Красной армии, бежавший в Финляндию, что-то в 1931–1933 году, если не ошибаюсь), Вл‹адимир› Втор‹ов›, прошедший военную школу в Франции (сильная и умная личность) и молодой (наверно 22 лет) Олег Горбачевский из Польши, насколько я знаю. Они одни других знали и это дало очень хорошее, удачное ядро для начала создания русских освободительных частей. Младшими руководителями были солдаты Красной армии. И это было начало в конце августа – начала сентября 1941 ‹года›. Начало было хорошее – русские люди нашли русских людей, которые хотели свободы и лучшего будущего России.

Когда еще шли первые подготовительные работы для создания отряда-роты добровольцев, когда было получено первое и принципиальное разрешение создавать русские добровольческие части, еще была надежда, что Гитлер послушает ген‹енерал-›фельдмаршала фон Браухич‹а› и откажется от наступления на Москву до весны 1942 года. Стоящий в твердых позициях фронт дал бы куда больше время и лучшие условия укрепить душевно и физически добровольческий отряд. Дабы лучшие условия отряду расти и организовывать с ним связанные отряды-роты и батальоны до того времени, когда можно будет их связать в более крупные единицы – в бригады и дивизии».

14 июля 1941 г. частями 9-й немецкой армии был захвачен город Велиж[652], которому было суждено стать колыбелью одной из первых русских антисоветских частей. Месяц спустя в городе началось формирование интересующих нас частей. Один из переводчиков 9-й армии зондерфюрер А. П. Заустинский получил разрешение на создание русской охранной антипартизанской роты, на формирование которой было передано 50 советских военнопленных и ряд белоэмигрантов, служивших в 9-й армии. Новая рота должна была стать частью создаваемого с 24 августа 1941 г. моторизованного антипартизанского подразделения при штабе командования 9-й армией[653]. Основой последнего была усиленная 9-я рота 18-го пехотного полка 6-й пехотной дивизии под командованием обер-лейтенанта резерва Георга Титьена. Один из сослуживцев Титьена позже писал о его подразделении: «Они были совершенно автономным подразделением и, выполняя свое исключительно опасное задание, могли полагаться только на свою собственную инициативу. Постепенно к Титжену[654] примыкало все больше и больше русских добровольцев, рота усиливалась и обновлялась и вскоре приобрела довольно широкую известность как «группа Титжена». Русские добровольцы были отважными бойцами, и в тех условиях ведения войны, которые складывались тогда, – чаще всего им приходилось действовать в огромных дремучих лесах – группа Титжена жила подобно шайке настоящих лесных разбойников»[655]. Не менее восторженные отзывы о подразделении и его русском командире оставил русский журналист-эмигрант Н. Н. Брешко-Брешковский: «Передо мною не человек, нет… Какая-то очеловеченная стальная пружина в серой офицерской форме. И глаза у нее стальные, бездонные, гипнотизирующие. Оторваться нельзя!.. Ими гипнотизировал он вчерашних красноармейцев, сегодня готовых идти с ним и за него и в огонь и в воду, и к черту на рога…

Какая выносливость, какая сопротивляемость мощного организма, какие дерзания воли!.. После почти смертельного ранения в грудь, с пронзенным пулею легким, весь забрызганный собственной кровью, он «приказал» себе остаться в строю… И остался на несколько месяцев, только раз выбыв на… десять минут. Это когда после ранения, во время спешной перевязки в зимнем лесу, под трескотню пулеметов, потерял сознание»[656].

Обрастая добровольческими частями, подразделение Титьена становилось все более многочисленным. 15 ноября 1941 г. в его составе было сформировано 6 восточных рот по 50 человек каждая и артиллерийский взвод из трофейных советских 76-мм орудий. Теперь подразделение называлось боевой группой Титьена. 1 марта 1942 г. группа была подчинена командованию 582-го тылового района, а численность рот была увеличена до 150 человек[657]. 29 сентября 1942 г. группа была официально распущена, ее личный состав составил I, II, III добровольческие батальоны 582-го тылового района, запасную роту 582-го тылового района и Восточную батарею 582-го тылового района с подчинением инспектору местных охранных войск 582-го тылового района. На этом переформирования в истории части не закончились – 19 ноября 1942 г. батальоны тылового района были переименованы в 628, 629 и 630-й Восточные батальоны. По документу штаба группы армий «Центр» на 2 декабря 1942 г. интересующие нас части имели следующую численность:

• 582-й Восточный батальон – 65 человек (из них 49 немцы)

• 582-я запасная Восточная рота – 250 человек

• 582-я школа унтер-офицеров – 54 человека

• 582-я Восточная батарея – 236 человек (из них 9 немцы)

• 628-й Восточный батальон – 638 человек (из них 122 немцы)

• 629-й Восточный батальон – 534 человека (из них 138 немцы)

• 630-й Восточный батальон – 595 человека (из них 61 немцы)[658].

В Болгарии ситуация обстояла следующим образом. Офицеры, чиновники и нижние чины Русской армии, принявшие болгарское подданство, зачислялись в запас болгарской армии без присвоения прав и званий по их прежней службе, но с освобождением от воинской повинности и уплаты воинского налога в мирное время.

При мобилизации армии все офицеры бывшей Русской армии зачислялись в специальные окружные (окружие – военный округ в Болгарии) списки, без разделения по чинам и специальностям. Порядок использования этого списка в ходе войны представлялся на усмотрение военных округов. По сведениям Центрального управления болгарской армии чины занесенные в специальные списки предназначаются для занятия в армии и ее тыловых учреждениях мест, где требуется более высокая квалификация, чем у простых солдат. Таким образом, предполагалось, что чины РОВСа будут занимать должности наподобие военных чиновников, которых в болгарской армии не существовало. Предложение руководства III отдела устроить при болгарской армии повторительные курсы для русских офицеров, которые позволили бы офицерам в случае успешного прохождения испытаний занимать офицерские должности, было болгарами отклонено без объяснения причин. Руководство отдела опасалось, что болгары не станут разбираться в чинах и специальностях и будут использовать даже штаб-офицеров на должностях писарей, надзирателей, фельдфебелей и пр.[659]

Осенью 1939 г. в III отделе РОВСа начали функционировать курсы заочного преподавания по методу генерала Н. Н. Головина, по программе и при непосредственном руководстве Генерального штаба генерал-майора Шуберского, начальника отделения Высших военно-научных курсов в Белграде. Руководителем этих курсов в Болгарии был назначен генерал-майор М. М. Зинкевич. Большую роль в работе играли Генерального штаба полковники Петренко, Оранский и Алексеев.

В 1938/39 г. занятия носили подготовительный характер. На курсы записалось 250 человек, но серьезно отнеслись к занятиям не более 100–150 человек. Отделения курсов были организованы в Софии, Варне, Асеновграде, Плевене, Горной Джумае, Хаскове, Тернове, Руссе, Горна-Оряховице, Пловдиве, Пернике, Бургасе, Шумене, Сливене.

Помимо занятий в течение зимнего периода 1938/39 г. руководством военно-научных курсов в Софии были проведены общедоступные доклады: на военные темы – 22 доклада, на политико-экономические темы – 12 докладов, на духовно-нравственные темы – 4 доклада.

Также по распоряжению председателя РОВСа при военно-научных курсах для слушателей и всех желающих был введен административно-политический курс по программе братиславской административно-политической школы заочного обучения. Представителем братиславской школы и руководителем административно-политического курса в Болгарии был назначен Генерального штаба полковник Петренко[660].

В ноябре 1939 г. начальник отдела переименовал курсы, руководимые полковником Петренко, в курсы противовоздушной и противохимической обороны.

14 октября 1939 г. в Софии в помещении Галлиполийского союза прошел съезд галлиполийцев в Болгарии. Присутствовало 10 делегатов из провинции и 36 человек из Софии.

В Софии ресторан Галлиполийского землячества находился рядом с Политехническим институтом. После закрытия института студенты – болгары и югославы перестали обедать, что еще более осложнило положение собрания.

Распоряжением по III отделу от 24 июня 1941 г. было велено представить в штаб отдела опросные листы на готовых записаться в вооруженные силы Германии для участия в советско-германской войне. После сбора анкеты потенциальных добровольцев должны были быть переданы в софийское бюро германского командования[661].

Начальником III отдела генералом Абрамовым также был отдан приказ о регистрации бывших военнослужащих для отправки на Восточный фронт. Болгария свои войска на Восточный фронт не послала, однако около 20 болгарских граждан – русских белоэмигрантов отбыли в СССР в качестве агентов абверовской структуры – военной организации «Болгария» (Kriegsorganisation Bulgarien). Их руководителем являлся помощник генерала Абрамова и один из руководителей «Внутренней линии» союза капитан Клавдий Александрович Фосс.

Начавшуюся войну большая часть активистов РОВСа воспринимала как продолжение Гражданской. «Дроздовский поход продолжается», – писали дроздовцы в своем информационном листке в августе 1941 г.[662]

В письме к главе ОРВС от 11 июля 1941 г. Ф. Ф. Абрамов размышлял о возможных результатах регистрации добровольцев и их применения:

«Допускаю, что в итоге записи, максимум может получиться до 500 офицеров, 200–300 солдат и до 500 казаков…

Ежели не ограничивать возраст, то будут и 70-летние, а средний уровень примерно будет таков – от 45 лет и старше – до 50 %, от 25 до 45 лет – 27–30 %, а от 18 до 25 лет – 20 %.

Конечно, для боевых действий, в линию добровольческих легионов Испании, Дании и др. такой русский отряд поставлен быть не может, хотя бы уже по своей малой физической годности для современных условий ведения войны. Его личный состав с несравнимо большим успехом мог бы быть использован для целей разведки, диверсий в тылу противника (в особенности в казачьих областях) и, что не менее важно, – для содействия оккупационным войскам при занятии территории красных…»[663]

27 июня 1941 г. в Софии состоялось общее собрание РОВСа, присутствовало около 150 человек. На собрании обсуждался текущий момент и возможные действия в условиях советско-германской войны.

В Софии была проведена регистрация русских военных эмигрантов. Анкеты подали анкеты 173 человека, из них кубанцев – 34 человека, терцев – 4, донцов – 6[664].

В Скопле (столице оккупированной болгарами Македонии) к 23 июля 1941 г. проживало около 1000 русских, из них 100–120 казаки, заполнили анкеты около 130 человек[665].

На 1942 г. было выбрано новое правление Общества галлиполийцев в Болгарии.

Членами правления были избраны: председатель – Б. Н. Шатилов, товарищ председателя – Г. Н. Залеткин, казначей – Б. В. Поликарпович, секретарь – Г. И. Шевяков; действительными членами – М. Г. Амбражевич, Е. К. Смола-Смоленко, Б. Е. Свешников; запасными членами – А. А. Павчинский, П. М. Онипко, Ю. П. Пшеничный. В состав ревизионной комиссии были избраны: председатель И. В. Григорьев, действительные члены – В. Т. Потанин, Н. П. Зайцев, запасные члены – М. И. Минин, Г. В. Капнин.

Залеткин, Смола-Смоленко, Шевяков, Павчинский вскоре уехали в Русский корпус, а Поликарпович готовился к отъезду[666].

Новое правление видело задачи общества так:

«В связи с переживаемым моментом возникает вопрос об определении ближайших задач и плана работы Об[щест]ва, чтобы удовлетворить новым требованиям, жизнью. По моему мнению, эти требования сводятся к следующему:

– Помощь семьям уехавших, когда в этом встретиться необходимость. Эта помощь м. б. как юридического, так и материального характера.

– Забота о семьях уехавших в случае смерти главы семьи (помощь моральная, хлопотами по устройству детей в пансионы и уч. заведения, подыскание заработка, оставшимся членам семьи, денежные пособия).

– Помощь поступившим в Р. О. К. и не имеющим близких в Болгарии, отправкой посылок «из дому»[667].

В связи с приездом в Германию большого числа иностранных рабочих и нахождением среди них эмигрантов из Протектората Богемия и Моравия и других стран в марте 1942 г. в Берлине был образован Галлиполийский союз, который возглавил штабс-капитан Марковского пехотного полка Литвинов[668]. Правда, в документах ОРВС данный союз не фигурирует. В марте 1942 г. в Германии был произведен набор эмигрантов в ОТ и НСКК[669].

По информации III отдела отряды крымских татар формировали вначале офицеры-эмигранты[670].

12 марта 1942 г. генерал-майор М. М. Зинкевич издал приказ по 1-му Армейскому корпусу за № 1:

«§ 1

Каждому чину корпуса, по состоянию своего здоровья способному носить оружие, надлежит вступить в ряды Русского охранного корпуса, формируемого германскими властями в Сербии. Поэтому необходимо использовать открывающиеся при предложениях Германского командования возможностей для переброски чинов корпуса и близких нам русских людей для отправки в Сербию. В ряде стран такие возможности открыты. Из Болгарии на этих днях начнется массовая отправка…»[671]

Не отставало в своих порывах от командира 1-го Армейского корпуса и управление начальника III отдела РОВС: «Начальникам частей и групп III отдела РОВС. Атаманам казачьих станиц и хуторов в Болгарии.

Германское командование открыло в Болгарии запись и зачисление русских эмигрантов в Русский Охранный Корпус, формируемый в Белграде, на следующих основаниях:

«Русский Охранный Корпус находится в ведении германского командования и считается частью германской армии.

Все виды довольствия, содержание, порядок обучения, внутренняя и боевая службы, – во всем наравне с частями германской армии.

Форма одежды по образцу германской армии, но материал коричневого цвета. На мундире сохраняются знаки отличия, соответствующие последнему чину в Русской армии.

По первоначалу все зачисляются на положение рядовых. Впоследствии выдвигаются на командные должности в зависимости от выявленных способностей и подготовки, независимо от прежних чинов и званий.

Весь командный состав корпуса – исключительно русский. Во главе корпуса Генерального штаба генерал-майор Штейфон. При нем русские суд, интендантство и начальник санитарной части.

В частях корпуса формируются стрелковые, кавалерийские, артиллерийские, автоброневые и технические части, а также отдельные казачьи подразделения.

Пребывание и служба в Сербии считается как необходимый этап для обучения и подготовки частей корпуса к дальнейшей службе на фронте борьбы наряду с боевыми частями германской армии.

Денежное довольствие. Каждый чин корпуса, сверх получаемого полностью пищевого и вещевого довольствия, получает содержание в месяц: рядовой – 30 германских марок (до 1000 лева), прочие, – больше, соответственно занимаемой должности.

Семья получает в месяц, в месте своего пребывания: жена – 80 марок плюс по 20 марок на каждого несовершеннолетнего ребенка, а также и на престарелых родителей, ежели таковые неработоспособны и состояли на иждивении главы семейства.

В случае выбытия из части по болезни или по другому несчастному случаю, семья продолжает получать пособие в течение трех месяцев. В случае смерти в бою срок выдачи пособия удлиняется в зависимости от имущественного положения и состава семьи.

Сборный пункт для отправки – г. София, ул. Оборище, 17, управление начальника 3 отдела РОВС»[672].

В апреле 1943 г. отправка добровольцев в Русский охранный корпус в Сербии проводилась на прежних основаниях ежемесячно 12-го числа[673].

За несколько лет под ударами немецких войск пали многие европейские страны, а другие поспешили высказать свою лояльность Тройственному (Берлинскому) пакту, заключенному 27 сентября 1940 г. На Балканском полуострове к пакту присоединились Румыния (23 ноября 1940 г.) и Болгария (1 марта 1941 г.). Албания была аннексирована Италией еще в 1939 г., а Греция с октября 1940 г. сопротивлялась итальянскому вторжению, и лишь Югославия все еще оставалась условно нейтральной.

Планируя нападение на СССР, Гитлер хотел расправиться с Грецией и добиться югославской лояльности пакту. Под немецким давлением 25 марта 1941 г. югославское правительство регента князя Павла присоединилось к пакту, подписав так называемый Венский протокол. Однако уже ночью 26 марта 1941 г. группа офицеров югославской авиации совершила государственный переворот и сместила регента, объявив несовершеннолетнего Петра II королем Югославии. Это решило судьбу Югославии, и Германия, Италия и Венгрия начали подготовку к вторжению в страну. Ранним утром 6 апреля 1941 г. война пришла и на югославскую землю.

Накануне войны управление IV отдела РОВСа переехало с ул. Краля Милана, 12 на Аваласку ул., 9[674].

В ходе Апрельской войны русская колония в Белграде понесла первые потери. Около 100 человек погибло при немецких бомбардировках. Среди погибших были Е. Ковалевский, капитан Аксинский, корнет Артюх, полковник Скачков, Г. Елачич и вдова атамана Богаевского[675].

Сопротивление югославской армии было сломлено за 11 дней. Удар в спину нанесли хорваты и этнические немцы, проживавшие в Югославии. Хорватия объявила о своем выходе из состава Югославии, и было образовано Независимое Хорватское государство (НГХ). Территория Югославии была поделена между союзниками по пакту. К концу мая 1941 г. было осуществлено следующее деление.

В состав НГХ вошли Хорватия, Босния и часть словенских земель общей площадью 98 572 км²; на территории Сербии, оккупированной немцами, было образовано Сербское государство с площадью 51 100 км², округ Банат площадью 9776 км², населенный этническими немцами и оккупированный Германией, получил особый статус внутри Сербии; Германией также были аннексированы некоторые словенские провинции общей площадью 9620 км². Италия аннексировала Люблянскую провинцию площадью 5442 км², а также оккупировала Адриатическое побережье и острова с общей площадью 5381 км² и Черногорию, районы Косово и Метохии и Западную Македонию, общей площадью 28 000 км², районы Бачка, Баранья, Междумурье и Прекомурье, общей площадью 11 601 км², были оккупированы Венгрией, а Македония и часть Сербии, общей площадью 28 250 км², – Болгарией[676].

В рядах югославской армии перед немецким вторжением находилось значительное число русских эмигрантов. Так, только один Княжеконстантиновский кадетский корпус подготовил для югославской армии 107 офицеров[677].

Нападение Германии на Советский Союз стало катализатором партизанского движения в оккупированной Югославии. Летом 1941 г. Коммунистическая партия Югославии начала вооруженное сопротивление оккупантам. Среди первых жертв титовских партизан оказалось до 300 русских эмигрантов[678]. Эскалация насилия дала повод эмигрантам ходатайствовать об организации самообороны. Инициатором создания выступил бывший член РОВСа, а в тот момент уже член КИАФ генерал-майор М. Ф. Скородумов, возглавлявший созданное при немцах Бюро по защите интересов русской эмиграции в Сербии.

Первоначально Скородумов предлагал немцам создать добровольческое формирование для отправки на Восточный фронт, но получил отказ. Следующее обращение к немцам было воспринято благосклонно, и 12 сентября 1941 г. глава бюро получил согласие от командующего немецкими войсками на Юго-Востоке на формирование «отдельного русского корпуса». Издав приказ о формировании Скородумов пообещал потенциальным добровольцам привести их в Москву, за что был арестован немцами и смещен с поста. Новым командиром части стал генерал-лейтенант Б. А. Штейфон.

В состав корпуса пошли три поколения русской эмиграции – деды, отцы и дети (см. таблицу ниже). Как и в годы Гражданской войны в России, генералы и офицеры поступали в ряды корпуса рядовыми. Из 44 генералов белой армии в корпусе лишь 3 находились на генеральских должностях (командир корпуса и 2 командира бригады)[679].

К 1 октября 1941 г. ряды корпуса записалось 893 человека, а 2 октября он был переименован в Русский охранный корпус. К ноябрю 1941 г. стал формироваться 2-й полк и было начато развертывание бригады, однако 18 ноября 1941 г. формирование бригады было прекращено, а корпус был переименован в Русскую охранную группу. Задачей группы была охрана стратегически важных объектов и борьба с коммунистическими партизанами, с четниками Дражи Михайловича эмигранты соблюдали негласный мир.

Весной 1942 г. было завершено формирование 3-го полка и началось формирование 4-го. К концу 1942 г. в составе Русской охранной группы насчитывалось 6000 чинов (из них 2000 казаки)[680].

Таблица 7Сведения о личном составе на 12 сентября 1944 г.[681]

30 ноября 1942 г. Русская охранная группа была переименована в Русский охранный корпус и подчинена непосредственно вермахту. С весны 1943 г. корпус стал пополняться советскими военнопленными, а затем и добровольцами с оккупированной Румынией территории СССР (около 5000 человек). В начале 1944 г. началось формирование 5-го полка и других вспомогательных частей. Стоит сказать, что подразделения корпуса были разбросаны по различным объектам и почти не действовали вместе. К 12 сентября 1944 г. в корпусе состояло 11 197 человек[682]. С сентября 1944 г. части корпуса участвовали в боях с наступающей Красной армией. В конце войны корпус отошел на территорию Австрии и сдался англичанам.

Неожиданный эмигрантский след мы смогли обнаружить в коллаборационистской прессе на оккупированной советской территории. В октябре 1943 г. газеты «Казачий клинок» писала:

«…Распоряжением германских властей, в г. Херсон, 30 сентября с. г. организован казачий комитет по заботе о казачестве и эвакуированном населении из казачьих областей, в том числе и из Ставрополя. Комитет состоит из 6 членов – выбранных представителей казачьих областей. Его возглавляет назначенный германским командованием кубанского войска полковник Тарасенко (производства 1913 г., Великую войну 1914-17 гг. провел в рядах Кубанской пластунской бригады на Кавказе. В 1920 г. эвакуировался в составе офицерского резерва при Кубанском Алексеевском военном училище в Болгарию, откуда в 1922 году, как возвращенец уехал в СССР, при содействии советского посланника в Константинополе Сурица). Членами комитета избраны: полковник Дьяченко, есаул Земцов, есаул Овсянников, есаул Заболотный, хорунжий Севостьянов.

Главные задачи комитета:

А) объединение и учет эвакуированных казаков, находящихся ныне на территории Украины, с целью дать пополнение фронту;

Б) забота о казаках (материальная и культурная);

В) предоставление для всех боеспособных казаков службы в армии, полиции, по охране заводов и на жел.(ТВт) дорогах;

Г) организационное включение всех трудоспособных казаков в рабочий процесс»[683].

По ряду косвенных признаков (численность, отсутствие в штате немецких военнослужащих и информации о каком-либо переформировании группы «Белый крест» в Восточные батальоны либо другие части и, наконец, отличия в униформе) можно предположить, что группа «Белый крест» существовала как 582-я запасная Восточная рота.

28 января 1943 г. на базе 628-630-го батальонов и 582-й Восточной батареи было образовано 709-е командование[684] Восточными войсками[685]. Осенью 1943 г. батальоны стали перебрасываться на Западный фронт, а 582-я запасная рота осталась на Восточном фронте, при этом ее следы теряются в переломные годы войны.

За свою двухлетнюю историю военнослужащие группы «Белый крест» неоднократно принимали участие в боях как с партизанами в тылу немецких войск, так и на передовой с регулярными частями Красной армии. Особенно трудными для группы были бои под Москвой в октябре 1941 г. и антипартизанская операция «Цыганский барон» весной – летом 1943 г. Офицеры-эмигранты были многократно ранены, ротмистр Заустинский после второго ранения не вернулся на фронт. Так прервалась история этой части, но многие из «братьев «Белого креста» продолжили войну в рядах частей РОА. Позже они вместе со служащими 628-го и 630-го вошли в состав 1-й пехотной дивизии вооруженных сил Комитета освобождения народов России.

Пока на Восточном фронте гремели орудия, во Франции воздух сотрясался от скандалов. В начале июня 1942 г. генерал Витковский был повторно вызван в немецкую полицию безопасности. В этот раз он был допрошен в качестве свидетеля по делу видного представителя русской эмиграции Сергея Николаевича Третьякова, у которого I отдел РОВСа снимал помещение с 1930-х гг. Позже выяснилось, что Третьяков уже с 1929 г. являлся советским агентом, который поставлял информацию о РОВСе в спецслужбы Страны Советов. Во всех арендованных РОВСом помещениях Третьяков организовал установку микрофонов. В связи с этим он был арестован немцами и в 1944 г. казнен в концлагере.

В течение 1942–1943 гг. многое в восприятии эмигрантов подверглось изменениям: в той или иной степени произошла переоценка Советского Союза, возникло желание примириться с покинутой Родиной. Некоторым образом эти события затронули и часть военной эмиграции и даже РОВСа. Эмиграция была возмущена поведением немцев в СССР, слухи о котором просочились даже во Францию. Некоторые стали сотрудничать с французским Сопротивлением: так, уже известный нам В. К. Модрах получил документ о том, что он оказывал ценные услуги Сопротивлению. По ряду свидетельств, в 1943 г. генерал-майор Е. Ю. Бем стал начальником I отдела РОВСа[686]. Высадка союзных войск во Франции ускорила немецкое поражение в войне. В конце августа 1944 г. был освобожден Париж, советское посольство в городе было освобождено силами Союза русских патриотов и добровольцами из советских военнопленных.

В 1945 г. значительно увеличилось количество торжественных мероприятий, проводимых эмигрантами во Франции. В феврале 1945 г. в Ницце просоветские эмигрантские организации провели торжественное собрание, посвященное годовщине Сталинградской битвы, на котором выступил генерал П. С. Махров. В марте 1945 г. начало функционировать «Объединение русской эмиграции за сближение с Советской Россией», в руководство которым были вовлечены адмиралы Д. Н. Вердеревский и М. А. Кедров.

В Хорватии генерал Драценко жестко высказал свою позицию по поводу начавшейся войны: «Эту борьбу, а не туманное философствование ведут народы Европы во главе с Германией и ее Вождем, и нам русским националистам и патриотам, сейчас по пути только с ними»[687]. Драценко также отдал приказ о регистрации солдат и офицеров для участия в начавшейся борьбе с коммунизмом. Для службы зарегистрировалось более 1500 человек. Подавляющее большинство записавшихся было обер-офицерами: 2 % были генералами, 15 % штаб-офицерами, 40 % обер-офицерами, 22 % унтер-офицерами, 16 % нижними чинами, 3 % военными чиновниками и 2 % военными священниками, врачами и фельдшерами[688]. Среди записавшихся было и 20 офицеров Генерального штаба.

В августе 1941 г. по распоряжению Драценко начали организовываться военные курсы, на которых планировалось преподавать около 20 предметов специальных и общевоенных дисциплин. В городе Банья-Лука обществом офицеров генерал-майора Шишлова помимо чисто военных курсов были организованы и политические. Генерал-майор В. К. Бодиско вел занятия по повышению квалификации с офицерами-артиллеристами. 29 августа 1941 г. в Загребе при непосредственном участии уполномоченного Российского общества Красного Креста П. М. Боярского были организованы шестинедельные курсы сестер милосердия. Занятия на курсах начались 1 сентября 1941 г., тогда же прошла регистрация женщин-врачей и дипломированных сестер милосердия. Бурная деятельность русских эмигрантов в НДХ нашла отражение даже в болгарской прессе, в ней появились заметки о формировании в Загребе легиона добровольцев из русских эмигрантов[689]. Активность эмигрантов вызывала недоумение у хорватских властей и негативную реакцию у немцев. По требованию последних 10 сентября 1941 г. регистрация русских эмигрантов, проживавших в НДХ для участия в антисоветской борьбе, была остановлена.

Постепенно деятельность генерала Драценко сошла на нет, прекратилось издание сводок. Непонимание немцев и ущемление ими русских национальных интересов не оттолкнуло от них основную массу русской военной эмиграции. Многие русские эмигранты из Хорватии во главе с генералом Драценко вступили в ряды Русского охранного корпуса, формировавшегося в Сербии, другие в частном порядке пополнили ряды хорватских частей. Так, известно о службе русского лейтенанта Коробкина в составе 369-го усиленного хорватского полка (см. Хорватия) в 1941–1943 гг.

Весной 1941 г., после образования НДХ, несколько русских пилотов, ранее служивших в ВВС Югославии, перешли в ряды хорватской авиации. При формировании Хорватского авиационного легиона некоторые из них вступили в его ряды. В составе истребительной эскадрильи служил капитан Аркадий Попов. Вместе со своими хорватскими товарищами он прошел летную подготовку в авиационной школе неподалеку от Нюрнберга. Стажировка пилотов закончилась 1 ноября 1941 г., и пилоты отбыли на Восточный фронт. 16 декабря хорватские пилоты приземлились на аэродроме в Мариуполе. В начале 1942 г. капитан Попов был арестован сотрудниками гестапо по подозрению в подготовке перелета на сторону советских войск. Он провел в заключении 5 месяцев, был выпущен, потом снова арестован. На допросах Попов держался стойко и не признавал обвинения. При пытках он лишился левого уха. В 1943 г. Попов был передан усташской службе безопасности, которая прекратила следствие по его делу. Вслед за этим он был назначен командиром 16-й истребительной эскадрильи НДХ[690]. 23 октября 1943 г. капитан Попов перелетел на сторону союзников и позже возглавил 1-ю истребительную эскадрилью НОАЮ Тито. В составе бомбардировочной эскадрильи Хорватского авиационного легиона служил известный русский летчик Георгий Викторович Янковский. До апреля 1941 г. он был в югославской авиации, а затем перешел в ВВС Хорватии. При создании Хорватского авиационного легиона записался добровольцем. Участвовал в авианалетах на Москву. По возвращении в Хорватию Янковский вступил в Русского корпус, в рядах которого и погиб. В составе бомбардировочной эскадрильи хорватов служили еще братья Олег и Лев Окшевские, перелетевшие на советскую сторону в июне 1942 г. Немецкие спецслужбы на Балканах также использовали эмигрантов. На территории Югославии около 200 эмигрантов были служащими и агентами абвера и гестапо[691].

В Германии также была проведена регистрация добровольцев для службы на Восточном фронте. По данным генерала фон Лампе, к 23 августа 1941 г. из Берлина на Восточный фронт было направлено 52 члена ОРВС[692]. По приказу начальника Юго-восточного отдела ОРВС капитана 1-го ранга Подгорного в протекторате была тоже проведена регистрации добровольцев для службы на Восточном фронте.

При формировании испанской добровольческой дивизии в ее состав были тоже приняты русские добровольцы-эмигранты. Они были ветеранами гражданской войны в Испании. После победы Франко все получили испанское гражданство и остались жить в этой стране. По данным испанских историков, 29 русских белоэмигрантов – участников гражданской войны в Испании вступили в состав «синей» дивизии[693]. Один из них – Константин Андреевич Гончаренко – погиб зимой 1942 г. на берегах Волхова, другой – Надим Александрович Клименко – потерял обе ноги вследствие обморожения. Еще один русский участник испанской войны – Александр Николаевич Рагозин, сын известного русского пилота Николая Александровича Рагозина, – служил в рядах испанской эскадрильи на Восточном фронте. В течение 10 месяцев он находился на составе 2-й «синей» эскадрильи на Восточном фронте[694].

Стоит сказать, что многие русские добровольцы-эмигранты много раздумывали об этичности своего вступления в немецкую армию и участия в антибольшевистской войне. Так, доброволец испанской дивизии В. И. Ковалевский отмечал в своих мемуарах: «Не раз я и другие русские переводчики, попав в Россию, задавали себе вопрос – действительно ли советская власть ненавистна так русскому народу, и что порабощённое население ждёт только момента, чтобы какой бы то ни было ценой сбросить это ярмо? Или, может быть, всё это россказни, искусно распространяемые немцами, чтобы оправдать свою завоевательную политику и будущее расселение России? В этом случае мы, пришедшие сюда, играем более чем некрасивую роль, предавая свою Родину и служа врагу. И это сомнение причиняло мне много страданий. По временам мне казалось, что действительно страну защищает сам народ, а не советская власть, что народ сжился с этой коммунистической властью и не желает и не ждёт ничего лучшего. А мы, пришедшие с Запада, только сеем смерть и разрушение вокруг себя. В этом случае вся эмигрантская печать в течение 20 лет лгала нам, создавая из СССР пугало для мира и замалчивала достижения и расцвет нашей Родины. Да, иногда мне это казалось почти неоспоримым. Но голос опыта говорил мне – так ли это? К чёрту трепания Солоневичей и других, в своё время причастных к советской власти: для красного словца они не останавливались ни перед чем, чтобы оправдать своё бегство из СССР, но перебежчики на фронте разве не свидетельствуют о недовольстве населения, особенно когда изъявляют радость, что скоро смогут работать для себя, только для себя, а не на коммуну и совхоз? Пусть Нехотовский староста со своими доносами – не что иное как отъявленная каналья, но почему другие, а их тоже немало, делали всё, чтобы помочь нам в их, как они думали, освобождении? По временам, скажу я, делается стыдно, что я, переводчик на службе у испанцев, служу с меньшим искренним усердием, чем эти простые люди, которые от нас, пришельцев, ничего не получают, кроме неудобств. А служа нам, они рискуют всем. Что старики, бывшие царские солдаты, помогают нам – это неудивительно, но как объяснить, что молодежь, подростки 15–16 лет, тоже чувствуют к нам симпатию? И ради чего? И если немцы (не говорю о командовании, а о солдатах) могли снискать у населения популярность, то испанцы своей распущенностью и грабежом обнищалого населения могли вызвать только презрение»[695].

Документального подтверждения о проведении регистрации добровольцев на территории V отдела РОВСа (Бельгия и Люксембург) не обнаружено. Однако генерал фон Лампе надеялся, что начальник V отдела РОВСа генерал-майор Борис Григорьевич Гартман поддержит это начинание[696]. Пока руководство отдела мялось в нерешительности, горячие головы стали вступать в состав Валлонского легиона (см. Бельгия). Около 20 белоэмигрантов оказалось в рядах валлонского подразделения[697]. Один из них, офицер Русского Императорского флота Георгий Васильевич Чехов, был командиром 3-й роты легиона, а весной 1942 г. исполнял обязанности командира легиона. Один из добровольцев – Ростислав Завадский, бывший воспитанник Стрелковой дружины генерала Врангеля, вспоминал: «Наконец получил свое назначение – офиц[ером] – переводчиком при штабе бат[альо]на. Строевой должности получить не могу, т[ак] к[ак] иностранец. Юрий Вас[ильевич] останется к[оманди]ром 3-ей стрелк[овой] роты (бельг[ийский] подд[анный])…

С[ергей] А[лексеевич] Смоленский назначен переводчиком в штабную роту, пока его заставляют маршировать наравне с другими. Замолвил словечко, может, что и выйдет, а то вид у него весьма жалкий, хотя и бодрится.

В 1-ую р[оту] офиц[ером] – переводчиком попал пор[учик] [Леонид Николаевич] Ступин, а [Николай] Камский – в [4-ю] пул[еметную] роту»[698]. Еще один доброволец легиона – монархист Николай Сахновский из Российского Имперского союза-ордена (РИСО) – позднее пытался создать русскую роту при Валлонской бригаде, но его начинание погибло в Черкасском котле.

В Скандинавских странах эмигранты тоже откликнулись на формирование добровольческих частей. В Дании несколько человек вступили в ряды Датского добровольческого корпуса. В Норвегии добровольцев было гораздо больше. В ряды Норвежского легиона вступили Павел Алексеевич Чагадаев-Саканский, Сергей Охременко, Николай фон Вейерман и др.[699]

Теперь на короткое время вернемся опять к письмам генерала фон Лампе немецкому руководству. 10 июля 1941 г. Отто Мейснер уведомил генерала, что письмо, адресованное Гитлеру, было передано в ОКВ для рассмотрения по приказу фюрера. 1 августа 1941 г. наконец пришел ответ от Браухича. В нем значилось, что «в настоящее время чины Объединения не могут быть применены в германской армии»[700]. Безусловно, ответ немцев стал холодным душем для эмигрантов-пораженцев. Столь желанное возвращение на Родину и новая схватка с большевиками опять откладывалось. В сложившейся ситуации генерал фон Лампе счел своим долгом выступить с разъяснением вопроса участия эмигрантов в боях на фронте. В своем циркулярном письме он отметил: «Этот ответ указывает на то, что в данное время и в предложенной мной форме применение русских воинских частей в борьбе неприменимо… Чины Объединения не связаны более в своих решениях, принятым мною на себя, от лица всего Объединения обязательством и поэтому предоставляю каждому из них право в дальнейшем осуществить свое стремление послужить делу освобождения Родины – путем использования каждым в индивидуальном порядке предоставляющихся для этого возможностей…»[701] Казалось бы, и все, на этом можно поставить точку, но…

Сложности, испытываемые на Восточном фронте, вскоре заставили немцев пересмотреть некоторые моменты восточной политики и начать более масштабное сотрудничество с уроженцами России, в том числе и эмигрантами. В январе 1942 г. начальник Юго-Восточного отдела ОРВС довел до сведения своих подчиненных, что немцы затребовали у него в срочном порядке список лиц, готовых участвовать в борьбе с коммунистами[702]. Вероятно, тогда же началась запись и в других отделах ОРВС и РОВС. Так, I отделом РОВСа к началу июня 1942 г. из Парижа на Восточный фронт было отправлено 3 группы офицеров-эмигрантов, всего около 25 человек.

На протяжении 1942–1943 гг. многие белоэмигранты продолжали вступать в различные формирования для участия в борьбе с большевизмом. На фронт отправились не только эмигранты, но и их дети. «…мой долг отомстить за мою семью и за ту страну, которую я всегда так любил. Именно по этому я выбрал военную карьеру в надежде, что позже я смогу с оружием в руках бороться против большевизма, вступив в ряды Белой армии или армии какой-либо другой страны, которая будет бороться с большевизмом», – писал Константин Федорович Шальбург[703]. Позже он под именем Кристиана Фредерика Шальбурга возглавил Датский добровольческий корпус. В Норвегии эмигранты вступали в добровольческие части целыми семьями. В рядах 23-го танково-гренадерского полка СС «Норге» служили штабс-капитан Владимир Федорович Карпов и его сыновья-близнецы Игорь и Кирилл. Во Франции в ряды войск СС вступили Сергей Кротов и Сергей Протопопов. В валлонских частях в качестве офицеров оказалось еще несколько эмигрантов – в бригаду в качестве офицеров были приняты Петр Сахновский и Николай Турчанинов. Помимо спецслужб эмигранты охотно принимались в органы пропаганды. Уже в конце 1941 г. имелась информация, что в роты пропаганды вступили «многие русские молодые люди»[704].

Таким образом, налицо своеобразная закономерность – русские эмигранты на Балканах вступали преимущественно в ряды Русского корпуса, а эмигранты, проживавшие в Западной Европе, попадали в различные добровольческие формирования. Около 1000 русских эмигрантов оказалось в рядах немецких подразделений и штабов в качестве зондерфюреров, выполняя обычно функции переводчиков. После начала создания Восточных частей многие эмигранты вступили в их ряды, значительное число эмигрантов оказалось и во всевозможных казачьих частях немецкой армии. В конце войны русское военное зарубежье поддержало создание Комитета освобождения народов России. Наиболее точный и верный подсчет числа русских эмигрантов, участвовавших в войне на стороне стран оси, осуществил петербургский ученый К. М. Александров: по его данным, от 20 до 25 000 белоэмигрантов (включая эмигрантскую молодежь) служило в армиях и полувоенных организациях стран оси[705].

Но далеко не вся военная эмиграция поддержала Гитлера. На Западном фронте в 1939–1940 гг. в рядах французской армии воевало около 3000 русских эмигрантов. Более 5000 эмигрантов-военнослужащих в годы Второй мировой войны сражались в рядах армий Антигитлеровской коалиции. Еще около 800 эмигрантов-военнослужащих участвовали.

Примером понимания русской эмиграцией фашистской угрозы можно считать действия казаков-эмигрантов в Чехословацкой республике (ЧСР) в дни первого Судетского кризиса. Еще за 4 дня до объявления мобилизации чехословацкой армии казаки-эмигранты из Донского казачьего общества «Дон» (Прага) И. И. Золотарева выступили с инициативой регистрации всех русских в Чехословакии, проверки их благонадежности и формирования казачьего добровольческого полка для борьбы с немцами. После оккупации ЧСР Золотарев был арестован за антинемецкую деятельность и всю войну провел в концлагере.

Наиболее интересной формой участия в борьбе стало интеллектуальное Сопротивление фашизму, наиболее распространенное в Западной Европе и нередко тесно связанное с местным национальным Сопротивлением. Именно русские эмигранты Борис Вильде и Анатолий Левицкий ввели в оборот сам термин «Сопротивление», издав в Париже в декабре 1940 г. одноименную газету.

Не менее важной формой является непосредственное участие эмиграции в вооруженном сопротивлении фашизму. Данная форма участия является наиболее многогранной, но в то же время и наименее изученной, в ней можно выделить следующие виды:

– служба выходцев из России в вооруженных силах Польши, Франции, Бельгии, Великобритании, США и Югославии и участие в боевых действиях против Германии и ее сателлитов;

– вступление русских эмигрантов в вооруженные силы «Сражающейся Франции» (10 % от начальной численности в июне 1940 г.) и участие в боевых действиях против Германии и ее сателлитов;

– участие русских эмигрантов в различных многонациональных группах Сопротивления на оккупированной территории Бельгии, Франции, Германии, Италии, образование мононациональных русских групп и боевых отрядов в оккупированной Франции;

– участие русских эмигрантов в многонациональных партизанских отрядах и подпольных организациях на оккупированной территории Польши, Словакии, Чехии;

– сотрудничество русских эмигрантов в различных странах (в т. ч. Греция, Дания) с разведками стран Антигитлеровской коалиции, в т. ч. с советской разведкой.

Рассмотрим теперь наиболее важные факты участия представителей русского военного зарубежья в антифашистской борьбе.

С началом Второй мировой войны русские эмигранты снова потянулись в легион, чтобы послужить Франции, которая стала им вторым домом. При этом их мотивация и мысли были достаточно наивными. Один из таких добровольцев писал: «Считая, что союз Германии Гитлера с красной Россией есть ненормальность – я дал согласие. Переписка и оформление затянулись. Потом получаю визы и билеты на пароход в Сайгон. Долгожданная «весна» похода на красную Москву, казалось, пришла…»[706] Таким образом, вступая в легион, русский эмигрант собирался бороться против Германии и дружественного ей в тот момент СССР.

13-я маршевая полубригада Иностранного легиона стала основой вооруженных сил «Свободной Франции». Существует мнение, что русские эмигранты составляли 10 % личного состава этих вооруженных сил на начальном этапе формирования[707]. Зная численность голлистских войск в июле 1940 г. (всего 1300 человек, из них 900 из 13-й маршевой полубригады)[708], мы можем предположить, что в рядах полубригады было около 100–130 выходцев из России. Самым известным из них был капитан князь Дмитрий Амилахвари, выпускник военного училища в Сен-Сире. Он погиб в бою 24 октября 1942 г., будучи командиром 13-й полубригады. С историей создания 13-й полубригады связан один, безусловно, комичный факт: изначально она формировалась для боев с Красной армией (на тот момент дружественной нацистскому вермахту) в Финляндии, во время Зимней войны 1939–1940 гг. Более того, полубригада даже отправилась в Финляндию для участия в боевых действиях, но подписание советского-финского мирного договора не дало ей такого шанса.

Другим видным выходцем из России, оказавшимся в легионе и позже поддержавшим Шарля де Голля, был корпусной генерал Зиновий Алексеевич Пешков. Судьба этого человека вообще удивительна. Ешуа Золомон Мовшевич Свердлов родился в 1884 г. Он был старшим братом известного большевика Якова Свердлова, а в 1902 г. стал крестным сыном А. М. Пешкова (М. Горького). В 1904 г. Зиновий Пешков оставил Россию. В 1914 г. он вступил во французский Иностранный легион и прошел путь от рядового до су-лейтенанта легиона. В мае 1915 г. из-за тяжелого ранения он потерял правую руку. В 1920 г. стал капитаном, в качестве помощника Верховного комиссара Франции на Кавказе посещал в Крыму армию П. Н. Врангеля, затем служил в Марокко и Леванте. В августе 1940 г. Пешков оставил службу, в июне 1941 г. примкнул к «Свободной Франции», был произведен в подполковники и позже в бригадные генералы. Зиновий Пешков имел большую популярность среди легионеров, а также пользовался доверием генерала де Голля и выполнял щекотливые дипломатические поручения последнего.

Со временем эмигранты стали служить не только в Иностранном легионе, но и в прочих голлистских частях. Ряд бывших русских офицеров оказался во французском Сопротивлении, правда, все они еще до начала Второй мировой войны стали членами Французской коммунистической партии. Некоторые боролись с правыми и нацистами в составе интернациональных бригад в годы гражданской войны в Испании, как например, бывший гардемарин Г. В. Шибанов и мичман И. И. Троян. Самым известным русским белоэмигрантом во французском Сопротивлении был, пожалуй, капитан Дроздовского полка Морис Морисович Конради. Его имя стало широко известно эмиграции в 1923 г., когда он убил советского полпреда В. В. Воровского в Лозанне. Швейцарский суд оправдал Конради, после чего он уехал во Францию и стал членом созданного Дроздовского объединения. Затем Конради поступил во французский Иностранный легион, дослужился до сержанта, но был разжалован за пощечину, отвешенную оскорбившему его офицеру. После окончания срока контракта проживал во Франции. В годы Второй мировой войны примкнул к французскому Сопротивлению и погиб в 1944 г.

Ряд представителей русской военной эмиграции, служивших в годы войны в голлистских формированиях, были награждены престижными боевыми наградами. Наибольшее число эмигрантов (30 человек, из них 6 офицеров) служило в рядах 2-й танковой дивизии генерала Леклерка; в составе истребительной франко-советской эскадрильи «Нормандия – Неман» было 9 выходцев из России. Среди участников Сопротивления в других странах можно также назвать генералов Народно-освободительной армии Югославии Ф. Е. Махина (полковника белой армии), В. Смирнова, в Болгарии полковника Генерального штаба Е. И. Носкова, в Италии – А. Н. Флейшера, в Чехии – генерал-лейтенанта С. Н. Войцеховского.

Отгремела Вторая мировая война. Решительная победа Советского Союза изменила границы и политическое устройство ряда европейских стран, а также трансформировала воинские организации Русского зарубежья.

Освобождение Восточной Европы Красной армией привело к уничтожению воинских организаций в странах, ставших социалистическими. В конце 1944–1945 г., еще накануне вступления советских войск в Польшу, Чехословакию, Югославию и Германию, значительная часть русской военной эмиграции поспешила уехать на Запад и избежать встречи с армией-победительницей. В то же время некоторые представители военной эмиграции, уверенные в своей невиновности перед Советским Союзом, осталась на местах и были вывезены в СССР и репрессированы…

Возобновление деятельности РОВСа на территории Франции произошло в конце 1940-х гг., то есть после окончания насильственной репатриации в СССР. В страну приехали многие участники Русского освободительного движения и эмигранты, сочувствовавшие генерал-лейтенанту А. А. Власову. Среди прибывших во Францию был и генерал А. А. фон Лампе. Спустя некоторое время была проведена повторная регистрация РОВСа на территории Франции.

Участие эмигрантов в боевых действиях как на стороне Антигитлеровской коалиции, так и на стороне стран оси Берлин-Рим существенно подорвало хрупкое единство военной эмиграции и уменьшило ее численность. Репрессии немецких оккупационных властей в европейских странах были сменены оперативными действиями советских спецслужб.

Все это обусловило изменение роли военной эмиграции в послевоенной Европе. Весьма емко происходившие процессы описал С. В. Волков: «Другим важным аспектом стало качественное изменение функций РОВСа, по-прежнему остававшегося душой белой эмиграции, но превратившегося как по возрасту его членов, так и по условиям существования из боевой организации кадра белой армии в «ветеранскую» организацию. Его основные структуры в Европе в ходе войны были уничтожены, ибо не могли существовать в условиях немецкой и советской оккупации, и центр деятельности переместился в конце концов в США»[709].

Разгром нацистов Советским Союзом повлек за собой рост патриотических настроений среди русской эмиграции. Не стала исключением и ее военная часть. Нередко в качестве примера изменений в сознании эмигрантов приводится визит в советское посольство во Франции в мае 1945 г. Среди визитеров присутствовали адмиралы М. А. Кедров и Д. Н. Вердеревский.

Важным свидетельством примирения некоторой части эмиграции с советской властью является получение после войны советского гражданства. Наиболее заметным этот процесс был во Франции и Югославии. На территории первой советское гражданство получили около 11 000 эмигрантов (из них около 2000 выехало в СССР) и около 6000 стали советскими гражданами в Югославии. Из всех вернувшихся было лишь несколько сотен офицеров[710].

АДРЗ – Архив ГБУК г. Москвы «Дом русского зарубежья имени Александра Солженицына»

ГАРФ – Государственный архив Российской Федерации

РГАСПИ – Российский государственный архив социально-политической истории

РГВА – Российский государственный военный архив

ЦМВС – Центральный музей Вооруженных Сил Российской Федерации

AGMAV – Archivo General Militar de Ávila (Центральный военный архив в Авиле, Испания)

HIA – Hoover Institution Archives (Архив Гуверовского института войны, революции и мира при Станфордском университете)

Абинякин Р. М. Офицерский корпус Добровольческой армии: Социальный состав, мировоззрение 1917–1920 гг. Орел, 2005.

Авиаторы – кавалеры ордена Св. Георгия и Георгиевского оружия периода Первой мировой войны 1914–1918 годов. Биографический справочник / Сост. М. С. Нешкин, В. М. Шабанов. М., 2006.

Александров К. М. Офицерский корпус армии генерал-лейтенанта А. А. Власова. СПб., 2001.

Александров К. М. Против Сталина. Власовцы и восточные добровольцы во Второй мировой войне. Сборник статей и материалов. СПб., 2003.

Алексей фон Лампе – военный агент барона Врангеля в Венгрии. М., 2012.

Байдалаков В. М. Да возвеличится Россия. Да гибнут наши имена… Воспоминания председателя НТС. 1930–1960 гг. М., 2002.

Балмасов С. Русские в бандерах Испанского иностранного легиона // Солдат удачи. № 2.

Балмасов С. Русская белоэмиграция в борьбе против нацизма // Журнал российских и восточноевропейских исторических исследований. Фонд содействия актуальным историческим исследованиям «Историческая память». Июль – декабрь. № 2–3.

Берестовский В. Русский отряд в Албанской армии. История похода Дибра-Тирана 10–26 декабря 1924 г. // Русская армия в изгнании. М., 2003.

Болезнь, смерть и погребение Главнокомандующего Русской армии генерал-лейтенанта барона Петра Николаевича Врангеля в Брюсселе. Брюссель, 1928.

Бортневский В. Г. Генерал-майор А. В. Фок // Новый часовой. № 5.

Бортневский В. Г. Загадка смерти генерала Врангеля: Неизвестные материалы по истории русской эмиграции 1920-х годов. СПб., 1996.

Будницкий О., Полян П. Русско-еврейский Берлин (1920–1941). М., 2013.

Бутков П. Н. За Россию. СПб., 2001.

Вельмин А. П. Русское население в Польше во время немецкой оккупации // Новый журнал. № 14.

Ветров А. А. Волонтеры свободы. Воспоминания участника национально-революционной войны в Испании. М., 1972.

Випперман В. Европейский фашизм в сравнении. 1922–1982. Новосибирск 2000.

Война и революция в Испании. 1936–1939. М., Т. 1.

Войцеховский С. Л. «Трест» / Русская эмиграция в борьбе с большевизмом. М., 2005.

Волков С. В. Генералы и штаб-офицеры русской армии. Опыт мартиролога: В 2 т. М., 2012.

Волков С. В. Офицеры армейской кавалерии: Опыт мартиролога. М., 2004.

Волков С. В. Русская военная эмиграция: издательская деятельность. М., 2008.

Волков С. В. Русский офицерский корпус. М., 1993.

Волков С. В. Трагедия русского офицерства. М., 1999.

Гагкуев Р. Г. Белое движение на Юге России: военное строительство, источники комплектования, социальный состав. 1917–1920 гг. М., 2012.

Ганин А. В. Корпус офицеров Генерального штаба в годы Гражданской войны в России 1917–1922 гг.: Справочные материалы. М., 2009.

Ганин А. В. Корпус офицеров Генерального штаба в годы Гражданской войны 1917–1922 гг. М., 2009.

Гаспарян А. С. ОГПУ против РОВС. Тайная война в Париже. 1924–1939 гг. М., 2008.

Генерал Станислав Булак-Балахович в 1939 году / Публ. A. Кручинина, П. Мицнера // Новая Польша. № 7/8.

Геринг А. А. Материалы к библиографии русской военной печати за рубежом. Париж, 1968.

Глигориевич Б. Русская православная церковь между двумя войнами // Русская эмиграция в Югославии. М., 1996.

Голдин В. И. Роковой выбор. Русское военное Зарубежье в годы Второй мировой войны. Архангельск – Мурманск, 2005.

Голдин В. И. Российская военная эмиграция и советские спецслужбы в 20-е годы ХХ века. Архангельск; СПб., 2010.

Голдин В. И. Солдаты на чужбине. Русский Обще-Воинский Союз, Россия и Русское Зарубежье в ХХ-ХХI веках. Архангельск, 2006.

Голдин В. И. Солдаты на чужбине. Русский Обще-Воинский Союз, Россия и Русское Зарубежье в ХХ-ХХI веках. Архангельск, 2006.

Гончаренко О. В. Белоэмигранты между звездой и свастикой. М., 2005.

Граф Г. К. На службе Императорскому Дому России. 1917–1941: Воспоминания. СПб., 2004.

Гребенкин И. Н. Долг и выбор: русский офицер в годы мировой войны и революции. 1914–1918 гг. М., 2015.

Грибков И. И., Жуков Д. А., Ковтун И. И. Особый штаб «Россия». М., 2011.

Гусефф К. Русская эмиграция во Франции: социальная история (1920–1939 годы). М., 2014.

Дамс Х. Г. Франсиско Франко. Р. н/Д. 1999.

Данилов С. Ю. Гражданская война в Испании (1936–1939). М., 2004.

Данник. История одной авантюры // Вольное казачество (Прага). № 41/42.

Дробязко С. И. Под знаменами врага. Антисоветские формирования в составе германских вооруженных сил 1941–1945 гг. М., 2004.

Дробязко С. И., Романько О. В., Семенов К. К. Иностранные формирования Третьего рейха. М., 2009.

Ёлкин А. И. Польская восточная политика и русские воинские формирования в Польше (1920–1924 гг.) С. 177–190. // Российско-польский исторический альманах. Выпуск VII. Ставрополь, 2014.

Жуков А. В. Российская военная эмиграция в Польше и ее военные последствия (1917–1945). Диссертация на соискание ученой степени к. и. н. М., 2014.

Завадский Р. В. Своя чужая война. Дневник русского офицера вермахта 1941–1942 гг. М., 2014.

Зарубежный союз русских военных инвалидов, Париж, 1929.

Зарубежный союз русских военных инвалидов. Б/м. С. 8.

Захаров В. В., Колунтаев С. А. Русская эмиграция в антисоветском, антисталинском движении (1930–1945 гг.) // Материалы по истории РОД. Вып. М., 1998.

Иоффе Э. Линии Маннергейма. Письма и документы. Тайны и открытия. СПб., 2005.

Ипполитов С. С., Карпенко С. В., Пивовар Е. И. Российская эмиграция в Константинополе в начале 20-х годов (численность, материальное положение, репатриация) // Отечественная история. № 5.

Ипполитов С. С., Недбаевский В. М., Руденцова Ю. И. Три столицы изгнания: Константинополь, Берлин, Париж: Центры зарубежной России 1920–1930-х гг. М., 1999.

Испанские письма о воинстве. Берлин, 1939.

Йованович М. Русская эмиграция на Балканах 1920–1940. М., 2005.

Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг. Белград, 1924.

Карпенко С. В., Пивовар Е. И. Российская эмиграция в Турции, Юго-Восточной и Центральной Европе 20-х годов (гражданские беженцы, армия, учебные заведения). Москва; Göttingen, 1994.

Кёсева Ц. Болгария и русская эмиграция: 1920–1950-е годы. М., 2008.

Клепов М. Ю. Офицеры – Георгиевские кавалеры Первой мировой войны. Мартиролог. Москва, 2015.

Кольцов М. Испания в огне. М., Т. 1–2.

Комаровский А. Н. «Четыре процента» // Часовой. № 62.

Корпус Императорской армии и флота. 1924–1949. Нью-Йорк, 1949.

Косик В. И. Русская эмиграция в Югославии // В поисках лучшей доли. Русская эмиграция в странах Центральной и Юго-Восточной Европы (вторая половина XIX – первая половина ХХ в.). М., 2009.

Косик В. И. Что мне до вас, мостовые Белграда? Очерки о русской эмиграции в Белграде. 1920–1950-е годы. М., 2007

Котюков К. Л. Роковое разделение: Русская военная эмиграция в период ВОВ на оккупированных территориях Совсоза и Югославии. М, 2012.

Кравченко Вл. Дроздовцы от Ясс до Галлиполи. Т. Мюнхен, 1975.

Кривошеева Е. Г. Российская эмиграция накануне и в период Второй мировой войны (1936–1939 гг.). М., 2001.

Куденис В. Жизнь после царя: Русские эмигранты в Бельгии, 1917–1945. СПб., 2019.

Кузнецов Н. А. Российский моряк в небе Испании // ФлотоМастер. № С. 19–23.

Кузнецов Н. А. Русские морские летчики в небе Испании 1936–1939 // Донские казаки в борьбе с большевизмом. № 6.

Кузнецов Н. А. Русский флот на чужбине. М., 2009.

Ленинградцы в Испании. Сборник воспоминаний. 2-е изд. / Сост.: М. П. Казарновский, В. В. Пузейкин. Л., 1973.

Лехович Д. В. Белые против красных. Судьба генерала Антона Деникина. М., 1992.

Любимов Л. Д. На чужбине. М., 1963.

Люлечник В. На стороне генерала Франко (Малоизвестные страницы гражданской войны в Испании) // Русская жизнь. 9 октября.

Между Россией и Сталиным: Российская эмиграция и Вторая мировая война / Дробязко С. И. и др. М., 2004.

Мейснер Д. И. Миражи и действительность. М.,1966.

Мельтюхов М. И. Советско-польские войны. М., 2004.

Мичко П, Шмигель М. Волна беженцев с территории СССР в Словакию 1944 г. // Российские и славянские исследования: 6 выпуск. Минск, 2011.

Мы интернационалисты: Воспоминания сов. добровольцев – участников нац. – рев. войны в Испании. М., 1975.

Награды Георгиевским кавалерам // Разведчик. № 1344.

Назаров М. В. Миссия русской эмиграции. Москва, 1994.

Наумов А. О. Фашистский интернационал. Покорение Европы. М., 2005.

Новикова Л. Провинциальная «контрреволюция»: Белое движение и Гражданская война на русском Севере, 1917–1920. М., 2011.

Обозненко Е. Н. Из прошлого // Русская армия в изгнании. М., 2003.

Окороков А. В. Молодежные организации русской эмиграции (1920–1945 гг.). Москва, 2003.

Окороков А. В. Русская эмиграция. Политические, военно-политические и воинские организации 1920–1990 гг. М., 2003.

Окороков А. В. Русская эмиграция: Политические, военно-политические и воинские организации, 1920–1990 гг. Москва, 2003.

Окороков А. В. Русские добровольцы. М., 2004.

Окороков А. В. Фашизм и русская эмиграция (1920–1945 гг.). М., 2002.

Окороков А. В. Фашизм и русская эмиграция (1920–1945). М., 2002.

Орехов В. В. С честью павшие в Испании // Наши Вести. № 446/2447. С. 9-10.

Паласиос-Фернандес Р. Русские добровольцы в Испанской Гражданской войне // Цейхгауз. № С. 35–36.

Пелль Ф. Ф. Памяти героя // Морской журнал. № 137–137. С. 22–23.

Перенесение праха генерала Врангеля в Белград 6 октября 1929 г. Б/д. Б/м.

Пилько Н. С. Словения под властью оккупантов (1941–1945 гг.) // Вопросы истории. № 1.

Платошкин Н. Н. Гражданская война в Испании. 1936–1939 гг. М., 2005.

Попов Ф. А. Правовой статус русского населения оккупированной Польши (генерал-губернаторства) во время Второй мировой войны // История государства и права. № 12.

Престон П. Франко: Биография. М., 1999.

Прянишников Б. В. Новопоколенцы. Мэрилэнд, 1986.

Рагозин Н. А. Рука провидения // Морские записки. № С. 32–43.

Раев М. Россия за рубежом. М., 1994.

Романько О. В. Мусульманские легионы во Второй мировой войне. М., 2004.

Российская эмиграция в борьбе с фашизмом. М., 2015.

Российское зарубежье во Франции, 1919–2000: Биографический словарь. В 3 т. М., 2010.

Русская военная эмиграция 20-40-х годов. Документы и материалы. Т. 1. Книга первая. Исход. 1920–1922. М., 1998.

Русская военная эмиграция 20-40-х годов. Документы и материалы. Т. 1. Книга вторая. На чужбине. 1920–1922. М., 1998.

Русская военная эмиграция 20-40-х годов. Документы и материалы. Т. 2. Несбывшиеся надежды… М., 2001.

Русская военная эмиграция 20-40-х годов. Документы и материалы. Т. 4. У истоков «Русского общевоинского союза». М., 2007.

Русская военная эмиграция 20-40-х годов. Документы и материалы. Т. 5. Раскол. 1924–1925. М., 2010.

Русская военная эмиграция 20-40-х годов. Документы и материалы. Т. 6. Схватка. 1925–1927. М., 2013.

Русская военная эмиграция 20-40-х годов. Документы и материалы. Т. 7. Восточная ветвь. 1920–1928. М., 2015.

Русская военная эмиграция 20-40-х годов. Документы и материалы. Т. 8. Противостояние. 1927–1941. М., 2016.

Русская военная эмиграция 20-40-х годов. Документы и материалы. Т. 9. Перед бурей. 1928–1939. Курск, 2017.

Русская военная эмиграция 20-40-х годов. Документы и материалы. Т. 10. Крах. 1939–1946. Курск, 2017.

Русская эмиграция в борьбе с большевизмом. М., 2005.

Русские без Отечества: Очерки истории антибольшевистской эмиграции 20-40-х годов. Москва, 2000.

Русский корпус на Балканах (1941–1945 гг.). СПб., 1999.

Русский корпус на Балканах во время II Великой войны. Нью-Йорк, 1963.

Русский Обще-Воинский союз. Краткий исторический очерк. СПб., 1994.

Русское Зарубежье. Хроника научной, культурной и общественной жизни. 1920–1940 гг. Франция // Под общ. ред. Л. А. Мнухина. Т. (1935–1940). Париж-М., 1997.

Рутыч Н. Н. Белый фронт генерала Юденича. М., 2002.

Рутыч Н. Н. Биографический справочник высших чинов Добровольческой армии и Вооруженных сил Юга России. Москва, 1997.

Рыбалкин Ю. Операция «Х». Советская военная помощь республиканской Испании (1936–1939). М., 2000.

Рытченков С. 259 дней Лемносского сидения. Париж, 1933.

Сабенникова И. В. Гентшке В. Л., Ловцов А. С. Зарубежная Россия: Организации российской эмиграции 1917–1939: материалы к межархивному справочнику. М. – Берлин, 2017.

Самцевич А. А. Марш Смерти Русского охранного корпуса. М., 2019.

Свириденко Ю. П., Ершов В. Ф. Белый террор? Политический экстремизм российской эмиграции в 1920–1945 гг. М., 2000.

Семиряга М. И. Коллаборационизм. Природа, типология и проявления в годы Второй мировой войны. М., 2000.

Симонова Т. М. Советская Россия (СССР) и Польша. Русские антисоветские формирования в Польше (1919–1925 гг.). М., 2013.

Сукачев Л. П. В Албании // Русская армия в изгнании. М., 2003.

Тверитинова А. М. «Париж – негорелое…». Л., 1970.

Телицын В. Л. «Пиренеи» в огне. Гражданская война в Испании и советские «добровольцы». М., 2003.

Тимофеев А. Ю. Русский фактор. Вторая мировая война в Югославии. 1941–1945. М., 2010.

Томас Х. Гражданская война в Испании. 1931–1939 гг. М., 2003.

Тулаев П. Консервативная революция в Испании. М., 1994.

Убитый в сов. Посольстве в Варшаве – друг Каверды // Советская Сибирь. Новосибирск. № 203 (2344). С. 1.

Флейшман Л. В тисках провокации. Операция «Трест» и русская зарубежная печать. М., 2003.

Франсуа «Советские патриоты» в Париже (Письмо из Парижа) // Социалистический вестник. № 7–8 (587–588). С. 188.

Хенкин К. Русские пришли. Тель-Авив, 1984.

Ходжес Г. Э. Франко: Краткая биография. М., 2003.

Цурганов Ю. С. Неудавшийся реванш: Белая эмиграция во Второй мировой войне. М., 2001.

Чичерюкин-Мейнгардт В. Г. Воинские организации Русского Зарубежья после Второй мировой войны. М., 2008.

Шевяков Т. Н. Знамена и штандарты Российской императорской армии конца XIX – начала XX в. М., 2002.

Шкаренков Л. К. Агония белой эмиграции. М., 1985.

Шкаровский М. В. Русская Православная Церковь Заграницей и ее общины в Югославии в годы Второй мировой войны // Христианское чтение. № 2014.

Эйснер А. В. Двенадцатая Интернациональная. М., 1990.

Эренбург И. Испанские репортажи 1931–1939. М., 1986.

Яремчук А. П. 2-й. Русские добровольцы в Испании. Сан-Франциско, 1983.

Blindheim. S. Nordmenn under Hitlers fane. Oslo 1977.

Blinkhorn M. Carlism and crisis in Spain 1931–1939. London, 1975.

Bradley K. The International brigades in Spain 1936–1939. London, 1994.

Dodenhoeft B. Laßt mich nach Rußland heim: russische Emigranten in Deutschland von 1918 bis Frankfurt am Main, 1993.

Eby C. Between the Bullet and the Lie: American Volunteers in the Spanish Civil War. New York, 1969.

Jurado C. C. Hitler o Napoleon. La Legion de Voluntarios Franceses en la Campana de Rusia. Granada, 2000.

Jurado C. C., Thomas N. Wehrmacht Auxiliary Forces. L., 2000.

Karpus Z. Jeńcy i internowani rosyjscy i ukraińscy w Polsce w latach 1918–1924. Z dziejów militarno-politycznych wojny polsko-radzieckiey. Toruń, 1991. 162 s.

Keene J. Fighting for Franco. International Volunteers in Nationalist Spain during the Spanish Civil War, 1936–1939. London, 2001.

De Mesa J. L. Los otros internacionales. Madrid. 1998.

De Mesа J. L. Rusos Blancos en la Guerra civil y la division azul // Serga. Septiembre-octubre 2000.

Moreno X. J. La División Azul. Sangre española en Rusia, 1941–1945. Barcelona 2004.

Othen C. Las brigadas Internacionales de Franco. Barcelona. 2007.

Savic D., Ciglik B. Croatian Aces of the World War Oxford 2002.

Scurr J. The Spanish Foreign legion. London, 1985.

Stanisławski W. Myśl polityczna emigracji rosyjskiej w II Rzeczpospolitej: interpritacje przeszłości i koncepcje polityczne. Warszawa, 2002.

Tessin G. Verbände und Truppen der Deutschen Wehrmacht und Waffen-SS im Zweiten Weltkrieg 1939–1945. Bissendorf. Bd. Die Landstreitkräfte: Namensverbände.

Thomas N. Foreign volunteers of the Allied Forces 1939–45. Hong Kong, 1998.

Turnbull P. The Spanish Civil war. 1936–1939. London, 1978.

Wyszczelski L. Jeńcy wojny polsko-rosyjskiej 1919–1920. Warszawa, 2014.

Последний Главнокомандующий Русской армией и создатель Русского Обще-Воинского Союза генерал-лейтенант П. Н. Врангель

Эвакуация из Крыма

Прибытие в Турцию

Казаки высаживаются на острове Лемнос

Торжественное построение в Галлиполи

Размышление над французским пайком в Пасхальную ночь. Карикатура на голод в Галлиполи

Черепаховый суп. Карикатура из Галлиполийского альбома

Практические занятия в Офицерской артиллерийской школе

Театр на Лемносе

Русское кладбище на Лемносе

Открытие памятника 1-му Армейскому корпусу в Галлиполи

Схема организаций и союзов подотдела РОВСа в Чехословакии

Русский добровольческий отряд в Тиране, 1924 г.

Полковник К. К. Улагай

Л. П. Сукачев в униформе итальянской армии

Русские добровольцы в армии Франко

Некролог на В. К. Глиноецкого в газете «Наш Союз»

Удостоверение КИАФ, принадлежавшее князю В. А. Красинскому

П. Р. Бермондт-Авалов и русские нацисты из РНСД, 1934 г.

Анатолий Левицкий, один из первых русских участников Сопротивления и издатель одноименной газеты, в униформе французской армии

«Сопротивление» – газета, подготовленная русскими эмигрантами Анатолием Левицким и Борисом Вильде

Русская военная эмиграция 20-40-х годов. Документы и материалы. Т. Возвращение… М., 2002. С. 70–71.

Русская военная эмиграция 20-40-х годов. Документы и материалы. Т. Книга вторая. На чужбине. 1920-1922. М., С. 63.

Бермондт-Авалов П. Р. В борьбе с большевизмом. М., 2017. С. 243.

Русская армия в изгнании. 1920–1923 годы // Русская армия на чужбине. Галлиполийская эпопея. М., 2003. С. 7.

Кузнецов Н.А. Русский флот на чужбине. М., 2009. С. 104.

Голдин В.И. Генералов похищали в Париже. Русское военное Зарубежье и советские спецслужбы в 30-е годы ХХ века. М., 2016. С. 19.

Волков С.В. Трагедия русского офицерства. М., 1999. С. 274.

Ганин А.В. Русский офицерский корпус в годы Гражданской войны. Противостояние командных кадров. 1917—1922 гг. М., 2019. С. 50.

Русская армия в изгнании. 1920–1923 годы… С. 9.

«Цветными» частями в годы Гражданской войны на юге России назывались военнослужащие элитных частей, названных в память лидеров белой борьбы, – алексеевцы, дроздовцы, корниловцы и марковцы.

Русская военная эмиграция 20—40-х годов. Т. 1. Кн. 2. С. 65.

Кравченко Вл. Дроздовцы от Ясс до Галлиполи. Т. 2. Мюнхен, 1975. С. 306.

Русская армия в изгнании. 1920–1923 годы… С. 11.

Русская военная эмиграция 20-40-х годов. Т. 1. Кн. 2. С. 13.

Русская военная эмиграция 20-40-х годов. Т. 1. Кн. 2. С. 17.

Волков С. В. Трагедия русского офицерства. М., 1999. С. 272.

ГАРФ. Ф. Р-7508. Оп. 1. Д. 8. Л. 69 об.

Русская военная эмиграция 20—40-х годов. Т. 1. Кн. 2. С. 171—172.

Там же. С. 173–174.

Там же. С. 239.

Русская военная эмиграция 20—40-х годов. Т. 1. Кн. 2. С. 222.

Там же. С. 232.

ГАРФ Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 19. Л. 218.

Русская военная эмиграция 20—40-х годов. Т. 1. Кн. 2. С. 234.

Там же. С. 319.

Рутыч Н.Н. Белый фронт генерала Юденича. М., 2002. С. 197.

Волков С.В. Трагедия русского офицерства. М., 1999. С. 271.

Русская военная эмиграция 20—40-х годов. Т. 1. Кн. 2. С. 188.

Там же. С. 177.

Русская военная эмиграция 20—40-х годов. Т. 1. Кн. 2. С. 141—142.

ГАРФ. Ф. 5759. Оп. 1. Д. 2. Л. 1.

Русская военная эмиграция 20—40-х годов. Т. 1. Кн. 2. С. 215.

Там же. С. 303–306.

ГАРФ. Ф. Р-7508. Оп. 1. Д. 1. Л. 1.

ГАРФ. Ф. Р-7508. Оп. 1. Д. 3. Л. 11—12.

Karpus Z. Jeńcy i internowani rosyjscy i ukraińscy w Polsce w latach 1918—1924. Z dziejów militarno-politycznych wojny polsko-radzieckiey. Toruń, 1991. S. 116.

Вельмин А.П. Русское население в Польше во время немецкой оккупации // Новый журнал. 1946. № 14. С. 290.

Симонова Т.М. Советская Россия (СССР) и Польша. Русские антисоветские формирования в Польше (1919—1925 гг.). М., 2013.

Karpus Z. Op. cit. S. 127.

Русская военная эмиграция 20—40-х годов. Т. 1. Кн. 2. С. 385—386.

Там же. С. 397.

Kellog M. Russian roots of Nazism. Cambridge, 2005. P. 106.

Русская военная эмиграция 20—40-х гг. XX века: Документы и материалы. Т. 1: Так начиналось изгнанье. 1920—1922 гг. Кн. 2. С. 409.

Русская военная эмиграция 20-40-х гг. XX века: Документы и материалы. Т. 1: Так начиналось изгнанье. 1920–1922 гг. Кн. 2. С. 84.

Раев М. Россия за рубежом: История культуры русской эмиграции: 1919—1939. М., 1994. С. 262.

ГАРФ. Ф. Р-5815. Оп. 1. Д. 8. Л. 107.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 34. Л. 67.

Анкеты // Голос эмигранта (Берлин). 1921. № 1. С. 7.

Русская военная эмиграция 20—40-х гг. XX века: Документы и материалы. Т. 2: Несбывшиеся надежды. 1923 г. М., 2001. С. 295.

Данник. История одной авантюры // Вольное казачество (Прага). 1929. № 41/42. С. 24.

Там же. С. 25.

ГАРФ. Ф. Р-5908. Оп. 1. Д. 14. Л. 3.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 18. Л. 50.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 12. Л. 54.

Раев М. Россия за рубежом: История культуры русской эмиграции: 1919—1939. М., 1994. С. 262. Таблица публикуется со всеми пропусками и ошибками автора.

Так в документе. Правильно – Пермикин.

Русская военная эмиграция 20—40-х годов. Документы и материалы. Т. 3. Возвращение… С. 70—71.

Волков С.В. Трагедия русского офицерства. М., 1999. С. 274.

Русская военная эмиграция 20—40-х годов. Т. 3. С. 120.

Там же. С. 152.

Там же. С. 186–187.

Там же. Т. С. 236.

Русская военная эмиграция 20—40-х годов. Т. 3. С. 313—316.

Русская армия в изгнании 1920—1923. Б/м., б/д. С. 9. В данном перечне в строке Бизерта приводится завышенная цифра. В феврале 1921 г. в составе Русской эскадры в Бизерте насчитывалось 5849 человек. С годами эта цифра стремительно снижалась. См. ниже.

Русская армия в изгнании 1920—1923. Б/м., б/д. С. 19.

Каратеев М.Д. Белогвардейцы на Балканах // Русская армия в изгнании. М., 2003. С. 180.

Там же. С. 181–182.

Русская военная эмиграция 20—40-х годов. Т. 1. Кн. 2. На чужбине. М., 1998. С. 601.

Витковский В.К. Пребывание русской армии в Болгарии и коммунистическое движение в 1922—1923 годах // Русская армия в изгнании. М., 2003. С. 121.

Шкаренков Л.К. Агония белой эмиграции. М., 1981. С. 74.

Спасов Л. Врангеловата армия в България 1919—1923. София, 1999. С. 202—204.

Шкаренков Л.К. Агония белой эмиграции. М., 1981. С. 77.

ГАРФ. Ф. Р-5951. Оп. 1. Д. 3. Л. 220—220 об., 308.

ГАРФ. Ф. Р-5951. Оп. 1. Д. 2. Л. 7.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 7. Л. 148.

ГАРФ. Ф. Р-5951. Оп. 1. Д. 2. Л. 20.

ГАРФ. Ф. Р-5951. Оп. 1. Д. 2. Л. 195.

Вестник Главного правления Общества Галлиполийцев. 1924 (31.12.1923). № 1. С. 13.

ГАРФ. Ф. Р-5951. Оп. 1. Д. 3. Л. 78.

ГАРФ. Ф. Р-5951. Оп. 1. Д. 4. Л. 14.

ГАРФ. Ф. Р-5759. Оп. 1. Д. 2. Л. 7—8, 39.

ГАРФ. Ф. Р-5759. Оп. 1. Д. 1. Л. 17.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Д. 7. Л. 289.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 18. Л. 93.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 18. Л. 112.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 18. Л. 151.

См.: ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 18. Л. 330.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 16. Л. 175.

Симонова Т.М. Советская Россия (СССР) и Польша: Русские антисоветские формирования в Польше (1919—1925 гг.). М., 2013. С. 248—249.

Симонова Т. М. Указ. соч. С. 270.

Первая партия из 119 русских рабочих из Польши отправилась во Францию в феврале 1924 г. Заказчиками рабочих групп выступили сталелитейные заводы в Канне, Кнютанже, Лотарингии.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 10. Л. 243—244.

Русская военная эмиграция 20—40-х годов ХХ века: Документы и материалы. Т. 5: Раскол: 1924—1925. М., 2010. С. 197.

Там же. С. 192.

Симонова Т. М. Указ соч. С. 272.

Там же. С. 94.

Правильно – полковник Алексей Николаевич Табуре (1874–1942).

Правильно – Богородчаны, ныне поселок городского типа в Ивано-Франковской области Украины.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 10. Л. 409.

Правильно – генерал-майор Михаил Николаевич Волховский.

До начала Первой мировой войны располагалась на Волыни: 1-я пехотная бригада (125-й пехотный Курский и 126-й пехотный Рыльский полки) в г. Оскол, 2-я пехотная бригада (127-й пехотный Путивльский и 128-й пехотный Старооскольский полки) в Ровно.

Ошибка в документе: полка с таким названием в Русской императорской армии не было. Правильное название полка – Старооскольский.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 10. Л. 433.

Русская военная эмиграция 20—40-х годов ХХ века: Документы и материалы. Т. 5. С. 200.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 10. Л. 433.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 15. Л. 51—51 об.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 2. Л. 17.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 15. Л. 87—88.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 2. Л. 17.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 27. Л. 34.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 27. Л. 33.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 27. Л. 66.

Возможно, это подпоручик Владимир Рудольфович Блак.

Вероятно, подразумевается полковник Щербаков.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 27. Л. 67—68.

Йованович М. Русская эмиграция на Балканах: 1920—1940. М., 2005. С. 98.

Русская армия в изгнании. 1920—1923. С. 9—13.

Русская армия в изгнании. С. 24—25.

Кузнецов Н. А. Русский флот на чужбине. С. 195–196.

Русская армия в изгнании. С. 8.

Голдин В. И., Тетеревлева Т.П., Цветнов Н. Н. Русская эмиграция в Норвегии. 1918–1940 // Страх и ожидания. Россия и Норвегия в ХХ веке. Архангельск, 1997. С. 117.

Вестник Главного управления Общества галлиполийцев. 1924. № 2. С. 14.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 8. Л. 61.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 8. Л. 57.

Тарусский Е. Беседы на бивуаках // Часовой. 1938. № 207. С. 19.

Недзельский Е. Иностранный легион и Русские // Своими путями (Прага). 1925. № 8—9. С. 36—37.

Недзельский Е. Иностранный легион и Русские // Своими путями (Прага). 1925. № 8—9. С. 39.

ГАРФ. Ф. Р-6340. Оп. 1. Д. 11. Л. 1.

ГАРФ. Ф. Р-5934. Оп. 1. Д. 2а. Л. 1.

Гиацинтов Э.Н. Записки белого офицера. СПб., 1992. С. 139.

Гиацинтов Э.Н. Указ. соч. С. 150.

Вестник Главного управления Общества галлиполийцев. № 1924 (31.12.1923). С. 12.

ГАРФ. Ф. Р-5951. Оп. 1. Д. 4. Л. 22.

Сукачев Л.П. В Албании // Русская армия в изгнании. М., 2003. С. 282.

Берестовский В. Русский отряд в Албанской армии. История похода Дибра – Тирана 10–26 декабря 1924 г. // Русская армия в изгнании. С. 274.

Сукачев Л. П. Указ. соч. С. 285.

Там же. С. 284.

Так в тексте.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 19. Л. 526.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 19. Л. 218.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 19. Л. 526.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 25. Л. 42.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 15. Л. 51.

Корпус Императорской армии и флота. 1924—1949. Нью-Йорк, 1949. С. 3.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 15 Л. 89.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 27. Л. 13—14.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 27. Л. 45.

Русская военная эмиграция 20—40-х годов ХХ века: Документы и материалы. Т. 4. У истоков «Русского общевоинского союза». 1924 г. М., 2007. С. 566—574.

ГАРФ. Ф. Р-5955. Оп. 1. Д. 14. Л. 229.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 27. Л. 49—51.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 27. Л. 77.

Там же.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 2. Л. 16.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 27. Л. 85.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 2. Л. 17.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 2. Л. 86 об.

Robinson P. The White Army… P. 91—92.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 29. Л. 217.

Русская военная эмиграция 20—40-х годов ХХ века… Т. 1. Кн. 2. С. 548—552.

Там же. Д. 7. Л. 305.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 18. Л. 50.

Шлегель К. Берлин, Восточный вокзал. С. 297.

Dodenhoeft B. Laßt mich nach Rußland heim: russische Emigranten in Deutschland von 1918 bis 1945. Frankfurt am Main, 1993. S. 189.

Русская военная эмиграция 20—40-х гг. XX века… Т. 1. Кн. 2. С. 459—462.

Фест И. К. Гитлер: Биография. В 3 т. Пермь, 1993. Т. 1. С. 226.

ГАРФ. Д. 5826. Оп. 1. Д. 27. Л. 33.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 28. Л. 141—142.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 2. Л. 18—19.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 2. Л. 21.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 7. Л. 164.

Каратеев М. Д. Указ. соч. С. 213–219.

АДРЗ. Ф. 133. Оп. 1. Д. 4. Л. 14.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 27. Л. 212.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 27. Л. 187.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 29. Л. 11.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 29. Л. 243.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 29. Л. 276.

ГАРФ. Коллекция микрофильмов Гуверовского института войны, революции и мира. Микрофотокопии «Коллекция П. Н. Врангеля». Рулон 190. Л. 18.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 15. Л. 6 об.

Гусефф К. Русская эмиграция во Франции: социальная история (1920—1939 годы). М., 2014. С. 136, 146—147.

Граф Г.К. На службе Императорскому дому России. 1917—1941. СПб., 2004. С. 584..

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 19. Л. 15.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 7. Л. 2.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 19. Л. 82.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 19. Л. 166.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 20. Л. 12.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 19. Л. 23.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 19. Л. 379.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 20. Л. 561.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 21. Л. 63.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 21. Л. 72.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 20. Л. 254.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 27. Л. 56.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 27. Л. 286.

Симонова Т. М. Указ. соч. С. 280.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 27. Л. 207 об.

Русская военная эмиграция 20—40-х годов ХХ века: Документы и материалы. Т. 6. Схватка: 1925—1927. М., 2013. С. 647.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 28. Л. 141—142.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 28. Л. 145.

Русская военная эмиграция 20—40-х годов ХХ века. Т. 6. М., 2013. С. 318.

Русская военная эмиграция 20—40-х годов ХХ века. Т. 6. М., 2013. С. 326.

Русская военная эмиграция 20—40-х годов ХХ века. Т. 6. М., 2013. С. 338—339..

Советская Сибирь. 1927. С. 1.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 16. Л. 28.

«Чашка чая» – эмигрантские встречи с чаепитием или бокалом вина.

Зарубежный союз русских военных инвалидов. Париж, 1929. С. 9.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 23. Л. 229.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 23. Л. 260.

АДРЗ. Ф. 133. Оп. 1. Д. 4. Л. 40—58.

ГАРФ. Ф. Р-5759. Оп. 1. Д. 2. Л. 31.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 1. Л. 6.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 8. Л. 48 об.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 8. Л. 31—33 об.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 1. Л. 29.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 2. Л. 39.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 1. Л. 33.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 1. Л. 44.

Балмасов С. С. Иностранный легион. М., 2004. С. 246.

ГАРФ. Ф. Р-6461. Оп. 1. Д. 10. Л. 15.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 11. Л. 264—265.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 1. Л. 9.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 1. Л. 10.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 1. Л. 11.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 2. Л. 5.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 1. Л. 25.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 2. Л. 22.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 2. Л. 22.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 10. Л. 107.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 1. Л. 45, 56, 60.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 3. Л. 267.

Более подробно смотри об этом: Гаспарян, Голдин, Прянишников.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 8. Л. 12, 20, 40.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 2. Л. 39.

ГАРФ. Ф. Р-5759. Оп. 1. Д. 2. Л. 40.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 2. Л. 40—40 об.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 8. Л. 50.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 8. Л. 50 об.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 8. Л. 51.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 1. Л. 38.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 2. Л. 36.

Болезнь, смерть и погребение Главнокомандующего Русской армии генерал-лейтенанта барона Петра Николаевича Врангеля в Брюсселе. Брюссель, 1928. С. 8.

Голдин В.И. Солдаты на чужбине: Русский Обще-Воинский Союз, Россия и Русское Зарубежье в ХХ—ХХI веках. Архангельск, 2006. С. 139.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 21. Л. 36.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 34. Л. 66.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 3. Л. 117.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 3. Л. 117 об.

Там же.

Брюнон Ж., Маню Ж. Иностранный легион. М., 2003. С. 430.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 1. Л. 67.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 15. Л. 6 об.

Перенесение праха генерала Врангеля в Белград 6 октября 1929 г. Б/д. Б/м. С. 6.

Перенесение праха генерала Врангеля в Белград 6 октября 1929 г. Б/д. Б/м. С. 41–42.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 3. Л. 202.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 60. Л. 39.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 2. Л. 42.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 3. Л. 120.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 3. Л. 110.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 3. Л. 78.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 3. Л. 24.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 3. Л. 257.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 2. Л. 43.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 10. Л. 228.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 11. Л. 212.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 2. Л. 45.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 3. Л. 24 об.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 3. Л. 30—30 об.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 3. Л. 29—29 об.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 3. Л. 88.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 3. Л. 77 об., 79.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 3. Л. 93.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 3. Л. 14.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 11. Л. 37 об.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 11. Л. 148.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 3. Л. 49.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 11. Л. 115.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 3. Л. 22.

ГАРФ. Ф. Р-5759. Оп. 1. Д. 2. Л. 60.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 11. Л. 212.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 11. Л. 114 об.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 11. Л. 114 об.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 11. Л. 263.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 11. Л. 94—102.

Голдин В. И. Генералов похищали в Париже. Русское военное зарубежье и советские спецслужбы в 30-е годы ХХ века. М., 2016.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 2. Л. 46.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 6. Л. 51 об.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 2. Л. 48—48 об.

Голдин В. И. Солдаты на чужбине: Русский Обще-Воинский союз, Россия и Русское Зарубежье в XX–XXI веках. Архангельск, 2006. С. 175.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 9. Л. 18.

ГАРФ. Ф. Р-5759. Оп. 1. Д. 2. Л. 57.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 196. Л. 1.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 196. Л. 1 об.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 11. Л. 7.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 9. Л. 3.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 11. Л. 33.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 2. Л. 103 об.

Stanisławski W. Myśl polityczna emigracji rosyjskiej w II Rzeczpospolitej: interpritacje przeszłości i koncepcje polityczne. Warszawa, 2002. S. 151.

Часовой. 1931. № 56. С. 29.

Часовой. 1931. № 68. С. 27.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 196. Л. 4.

Часовой. 1935. № 158—159. С. 33.

Часовой. 1936. № 167—168. С. 36.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 11. Л. 6—8 об.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 2. Л. 83.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 11. Л. 29—29 об.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 4. Л. 37 об.

Там же.

Гуль Р. Я унес Россию: В 3 т. Т. 1. Россия в Германии. N.Y., 1981. С. 364.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 51а. Л. 88.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 51а. Л. 35.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 51а. Л. 51.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 56. Л. 93.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 56. Л. 152.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 4. Л. 49.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 4. Л. 49.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 4. Л. 11 об.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 2. Л. 51.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 2. Л. 59.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 4. Л. 35—35 об.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 4. Л. 27.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 4. Л. 36.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 4. Л. 313—313 об.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 59. Л. 314—320 об.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 4. Л. 46.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 4. Л. 46 об.

Там же.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 59. Л. 311.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 4. Л. 46 об.—47.

ГАРФ. Ф. Р-5759. Оп. 1. Д. 2. Л. 77.

ГАРФ. Ф. Р-5759. Оп. 1. Д. 2. Л. 80.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 4. Л. 11.

Окороков А.В. Русская эмиграция. Политические, военно-политические и воинские организации 1920—1990 гг. М., 2003. С. 25..

ГАРФ Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 196. Л. 4.

Robinson P. The White Army… P. 151.

Зарубежные высшие военно-научные курсы под руководством профессора генерал-лейтенанта Н. Н. Головина. 1927 – 22 марта 1977. Мюнхен, 1977. С. 14.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 196. Л. 15 об.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 4. Л. 38.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 4. Л. 47.

Там же.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 2. Л. 60 об.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 60. Л. 165—165 об.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 59. Л. 80, 83, 84, 92, 99 об., 107, 123.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 2. Л. 66.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 51а. Л. 8.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 51а. Л. 59.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 51а. Л. 119.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 51а. Л. 67.

https://www.liveinternet.ru/users/vip_ivanych90/post412156932/ (Режим доступа 21.10.2019.)

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 51а. Л. 193.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 51а. Л. 292 об.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 56. Л. 152.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 58. Л. 94.

Мейснер Д. И. Миражи и действительность. М.,1966. С. 231.

Российская эмиграции во Франции в 1940-е. Полицейский отчет 1948 года «La colonie russe de Paris» // Диаспора: новые материалы. Т. 8. Париж – СПб., 2007. С. 479.

Смыслов О. С. «Пятая колонна» Гитлера. От Кутепова до Власова. М., 2004. С. 19.

Между Россией и Сталиным: Российская эмиграция и Вторая мировая война. М., 2004. С. 12—13.

Шкаренков Л. К. Указ. соч. С. 95.

Франсуа. «Советские патриоты» в Париже (Письмо из Парижа) //Социалистический вестник. 1946. № 7—8 (587—588). С. 188.

Между Россией и Сталиным. С. 16.

Очевидец. Из жизни русских в Германии // Часовой (Брюссель). 1936. № 178. С. 19.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 64. Л. 42.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 64. Л. 293.

Там же. Д. 65. Л. 96.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 64. Л. 109.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 68. Л. 19.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 64. Л. 20.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 64. Л. 33.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 64. Л. 35.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 64. Л. 36, 32.

ГАРФ. Ф. Р-9101. Оп. 1. Д. 13. Л. 124.

Семенов Ю. Ф. Ответственность // Возрождение. Париж. 1936. № 4036. С. 1.

Семенов Ю. Ф. Ответственность // Возрождение. Париж. 1936. № 4036. С. 1.

Белый. Вива Эспанья // Часовой. № 187. С. 11.

Дамс Х. Г. Франсиско Франко. С. 64.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 61. Л. 71.

Белогорский Н. Привет испанским «Корниловцам» // Часовой. 1936. № 172. С. 2.

Керсновский А. А. Никаких испанцев! // Царский вестник. 1936. № 521. С. 2.

Скородумов М. Ф. Никаких испанцев // Царский вестник. 1936. № 524. С. 5.

Окороков А. В. Русские добровольцы. С. 112.

Между Россией и Сталиным. С. 114.

Русское зарубежье. Хроника научной, культурной и общественной жизни. 1920 – 1940 гг. Франция / Под общ. ред. Л. А. Мнухина. Т. 3. (1935–1940). Париж – М., 1997. С. 276.

Меркушов В. Судьба Испании решится на море // Часовой. № 180–181. С. 12; О. В. Победа под Мадридом // Часовой. 1937. № 195. С. 4; В. О. Падение Сантадера // Часовой. 1937. № 196. С. 10; Аргус. Испанская трагедия // Часовой. 5 сентября 1937. № 196. С. 22–23; Воздушная война в Испании // Часовой. № 197. С. 8; Аргус. Испанская трагедия // Часовой. № 197. С. 19–20; Ниссель А. Война в Испании // Часовой. 1937. № 202–203. С. 3 и др.

AGMAV. С. 2305, 10, 138 / 23.

Свириденко Ю. П., Ершов В. Ф. Белый террор? Политический экстремизм российской эмиграции в 1920–45. М., 2000. С. 153.

Испанские письма о воинстве. Берлин, 1939. С. 14.

Иоффе Э. Линии Маннергейма. Письма и документы. Тайны и открытия. СПб., 2005. С. 252.

Голдин В. И. Солдаты на чужбине. С. 402.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 4. Л. 1.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 9. Л. 40.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 59. Л. 19–19 об., 293, 295, 295 об., 297–298, 304.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 60. Л. 19.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 9. Л. 55.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 14. Л. 278.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 14. Л. 194.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 14. Л. 194–199 об.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 5. Л. 227.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 5. Л. 304–305.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 14. Л. 159 об.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 14. Л. 164 об.–165.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 14. Л. 132.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 14. Л. 135.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 14. Л. 165 об.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 14. Л. 169.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 14. Л. 119–119 об.

Голдин В. И. Солдаты на чужбине. С. 180.

Белогорский Н. О завтрашнем дне // Часовой. 1936. № 175. С. 18.

Mesa de J. L. Los otros internacionales. Madrid, 1998. S. 80.

ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 25. Л. 170.

Голдин В. И. Солдаты на чужбине. С. 117.

Русская военная эмиграция 20–40-х годов ХХ в. Документы и материалы. Т. 4. У истоков «Русского общевоинского союза». 1924. М., 2007. С. 219.

Комин В. В. Белая эмиграция и Вторая мировая война. Автореферат. Калинин, 1979. С. 20.

ЦМВС. ДФ. 4/47. 762/1. Л. 2.

Окороков А. В. Русская эмиграция. С. 117.

Назаров М. В. Миссия русской эмиграции. М., 1994. С. 258.

Там же. С. 259.

Robinson P. The White Army… P. 101.

Свириденко Ю. П., Ершов В. Ф. Указ. соч. С. 154.

Гаспарян А. С. ОГПУ против РОВС. Тайная война в Париже. 1924–1939 гг. М., 2008. С. 164.

ГАРФ. Ф. Р-5796. Оп. 1. Д. 6. Л. 25.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 6. Л. 69.

Орехов В. Два фронта // Часовой. 1936. № 173. С. 4.

Орехов В. Еще об Испании // Часовой. 1936. № 176. С. 2.

Орехов В. Общее дело // Часовой. 1936. № 177. С. 2.

Орехов В. Мысли белогвардейца // Часовой. 1940. № 247. С. 3.

Against Stalin and Stalinism, Count Grigori von Lambsdorff, 1936–1945 // Axis Europa. 1998. Issue 14. P. 10.

Н. Русский доброволец в Испании (из письма) // Часовой. 1936. № 173. С. 6.

Белогорский Н. Письма из Испании // Часовой. 1937. № 189. С. 5.

Белый. Гражданская война в Испании // Часовой. 1937. № 185. С. 10.

AGMAV. С. 2555. 24 / 3.

Автор донесения путает сертификат политической благонадежности и послужной список. О сертификатах см. ниже.

Правильно – Памплона – столица Наварры.

РГВА. Ф. 33897. Оп. 3. Д. 870. Л. 29.

Прянишников Б. В. Незримая паутина. С. 405.

Прянишников Б. В. Незримая паутина. С. 406.

Mesa de J. L. Op. cit. S.81., о непомерных требованиях Шатилова сообщает в своих воспоминаниях и Шинкаренко Н. В., узнавший об этом от испанского штабного офицера.

ГАРФ. Ф. Р-9116 Оп. 1. Д. 6. Л. 69 об.

Яремчук А. П. Русские добровольцы в Испании. С. 2.

Раев М. Россия за рубежом. С. 53.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 6. Л. 74.

«Gibel’ Generala Millera», p. 5, Petr Panteleimonovich Savin Papers, Box 1, Hoover Institution Archives. Документ предоставил О. И. Бэйда.

Яремчук А. П. Русские добровольцы. С. 3.

«Gibel’ Generala Millera», p. 8.

Н. В. Письмо из Испании // Часовой. 1937. № 187. С. 13.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 6. Л. 71.

Комитет о невмешательстве: Запрещение отправки добровольцев в Испанию и установление контроля приняты единогласно // Последние новости. 17 февраля 1937. № 5808. С. 1.

Яремчук А. П. Указ. соч. С. 18.

ЦМВС. ДФ. Д. 4/47 300/3. Л. 222.

Рыбалкин Ю. Операция «Х». Советская военная помощь республиканской Испании (1936–1939). М., 2000. С. 18.

РГВА. Ф. 33897. Оп. 3. Д. 870. Л. 29.

Белобандиты и каторжники – подкрепления для Франко // Правда. 1937. № 70 (7036). С. 5.

ГАРФ. Р-9116. Оп. 1. Д. 6. Л. 77.

Телицын В. Л. «Пиренеи» в огне. Гражданская война в Испании и советские «добровольцы». М., 2003. С. 262.

Русское Зарубежье… Т. 3. С. 327, 363.

Прянишников Б. В. Указ. соч. С. 410.

Белогорский Н. Испанские письма // Часовой. 1937. № 190. С. 12.

Ранение генерала Н. В. Шинкаренко // Часовой. 1937. № 189. С. 4.

Белогорский Н. Девятая бандера (Испанские письма) // Часовой. 1937. № 199. С. 19.

Тениенте (исп.) – лейтенант в испанской армии и Иностранном легионе.

«Chast’ chetvertaia. V Ispanii. Na voine. Glava V», p. 56; Nikolai Vsevolodovich Shinkarenko. Memoirs. Box 4. Hoover Institution Archives. Документ предоставил О. И. Бэйда.

«Chast’ chetvertaia. V Ispanii. Na voine. Glava V», p. 56; Nikolai Vsevolodovich Shinkarenko. Memoirs. Box 4. Hoover Institution Archives. Документ предоставил О. И. Бэйда.

Яремчук А. Я. Указ. соч. С. 26.

Bradley K. The International brigades in Spain 1936–1939. London, 1994. P. 29.

Белогорский Н. Смерть Фока и Полухина // Часовой. 1937. № 198. С. 12.

Кольцов М. Е. Испанский дневник. М., 1958. С. 567.

Eby C. Voluntarios norteamericanos en la Guerra Civil Espanola. Barcelona, 1974. P. 224.

Голдин В. И. Солдаты на чужбине. С. 327.

ГАРФ. Ф. Р-5796. Оп. 1. Д. 2. Л. 63.

Голдин В. И. Роковой выбор: Русское военное зарубежье в годы Второй мировой войны. Архангельск, 2002. С. 435.

Орехов В. В. От всего сердца… // Часовой. Брюссель. 1938. № 204. С. 2.

ГАРФ. Ф. Р-10231. Оп. 1. Д. 71. Л. 1.

Яремчук А. Я. Указ. соч. С. 81.

АДРЗ. Ф. 55. Оп. 1. Д. 117. Л. 10.

ЦМВС. ДФ. 4/47 762/1 Л. 3.

AGMAV. C. 2305, 10, 138/1.

Рагозин Н. А. Рука провидения // Морские записки. Нью-Йорк. 1954. № 3. С. 34.

Кузнецов Н. А. Русский флот на чужбине. М., 2009. С. 338.

РГВА. Ф. 35082. Оп. 1. Д. 179. Л. 208.

Кузнецов Н. А. Русские морские летчики в небе Испании. 1936–1939 // Альманах (6). Донские казаки в борьбе с большевизмом. М., 2011. С. 111.

РГВА. Ф. 35082. Оп. 1. Д. 384. Л. 6.

РГВА. Ф. 35082. Оп. 1. Д. 384. Л. 31.

А. Е. Суд над красными летчиками (от нашего корреспондента) // Часовой. 1937. № 199. С. 20–21.

ГАРФ. Ф. Р-10231. Оп. 1. Д. 203. Л. 1.

Яремчук А. П. Указ. соч. С. 51.

Keene J. Fighting for Franco. International Volunteers in Nationalist Spain during the Spanish Civil War, 1936–1939. London, 2001. P. 210.

ЦМВС. Д/ф 4/47 423/2. Л. 241.

Рар Г. А. «…И будет наше поколенье давать истории отчет». Воспоминания. М., 2011. С. 647.

Орехов В. В. Радиопередачи в Белой Испании // Часовой. 1938. № 206. С. 7.

Яремчук А. П. Указ. соч. С. 8.

Белый. Гражданская война в Испании // Часовой. 1937. № 185. С. 10.

Белогорский Н. Нужно усилие! // Часовой. 1936. № 177. С. 3.

Белогорский Н. Испанские письма // Часовой. 1937. № 190. С. 12.

Между Россией и Сталиным… С. 118.

Платошкин Н. Н. Гражданская война в Испании. 1936–1939 гг. М., 2005.

Мещяреков М. Судьба интербригад в Испании по новым документам // Новая и новейшая история. 1993. № 5. С. 29.

Лонго Л. (Галло). Интернациональные бригады в Испании. М., 1960. С. 50–51.

Томас Х. Гражданская война в Испании. С.278.

Тихомиров М. Латвийские стекольщики на фронтах Испании // Борцы Латвии в Испании 1936–1939. Рига, 1970. С. 64.

АДРЗ. Ф. 25. Оп. 1. Д. 22. Л. 1.

Правильное написание фамилии – Глиноецкий, здесь и далее в цитатах сохраняется написание автора.

Кочетков А. В Арагоне // Viva república! Воспоминания участников антифашистской войны в Испании. URL:https://sites.google.com/a/kochetkov.net/a-n/-v-aragone. Режим доступа 20.06.2016.

Эйснер А. В. Двенадцатая интернациональная. М., 1990. С. 74.

С-х А. Торговцы пушечным мясом: Как вербуют русских эмигрантов для Испании // Последние новости. 1937. № 5808. С. 2.

Очерки истории российской внешней разведки. М., 1997. Т. 3. С. 133.

Франсуа. «Советские патриоты» в Париже… С. 188.

С-х А. Торговцы пушечным мясом: Как вербуют русских эмигрантов для Испании // Последние новости. 1937. № 5808. С. 1.

С-х А. Торговцы пушечным мясом: 450 фр. «с головы» русского добровольца // Последние новости. 1937. № 5810. С. 5.

Платошкин Н. Н. Указ. соч. С. 220.

Окороков А. В. Русские добровольцы. С. 120; Шкаренков Л. К. Агония белой эмиграции. М., 1981. С. 172.

Наумов А. В. Фашистский интернационал. Покорение Европы. М., 2005. С. 409.

Эйснер А. В. Двенадцатая интернациональная. М., 1990. С. 546.

РГАСПИ. Ф. 545. Оп. 6. Д. 1538. Л. 32–40.

Платошкин Н. Н. Указ. соч. С. 223.

РГАСПИ. Ф. 545. Оп. 6. Д. 1539. Л. 1, 3.

Эйснер А. В. Двенадцатая интернациональная. М., 1990. С. 157.

Brasillach R. Histoire de la guerre d’Espagne. Paris, 1969. S. 259.

Коломиец М., Мощанский И. Танки испанской республики // Танкомастер. 1998. № 2–3. С. 6..

Ветров А. А. Волонтеры свободы. Воспоминания участника национально-революционной войны в Испании. М., 1972. С. 111.

Родимцев А. И. Под небом Испании. М., 1985. С. 198.

Эйснер А. В. Указ. соч. С. 75.

РГАСПИ. Ф. 545. Оп. 3. Д. 346. Л. 32.

Эйснер А. В. Указ. соч. С. 489.

Палкавниек Я. Боевой путь противотанковой батареи // Борцы Латвии в Испании 1936–1939. С. 117.

Мещяреков М. Судьба интербригад в Испании по новым документам. С. 34.

Гуревич М. Мой отчет об Испании // Борцы Латвии в Испании 1936–1939. С. 67.

Палкавниек Я. Боевой путь противотанковой батареи // Борцы Латвии в Испании 1936–1939. С. 123.

Окороков А. В. Русские добровольцы. С. 121.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 62. Л. 152.

Речь идет о Венцеславе Цимбалюке.

С-х А. Торговцы пушечным мясом: как работает «Союз возвращенцев» // Последние новости. 1937. № 5809. С. 2.

Судоплатов П. Разведка и Кремль. М., 1996. С. 45.

Прянишников Б. В. Незримая паутина. С. 243.

С-х А. Торговцы пушечным мясом: 450 фр. «с головы» русского добровольца // Последние новости. 1937. № 5810. С. 2.

Сверчевская А, Сверчевская З., Сверчевская М. Солдат трех армий: Кароль Сверчевский. Рассказ об отце. М., 1993. С. 48.

Между Россией и Сталиным. С. 126.

Mese de J. Op. cit. S. 101.

Кардин В. Сколько длятся полвека? М., 1977. С. 194–195.

Сверчевская А, Сверчевская З., Сверчевская М. Указ. соч. С. 49.

АДРЗ. Ф. 25. Оп. 1. Д. 75. Л. 3.

Родимцев А. И. Под небом Испании. С. 25–26.

Ботин М. За свободу Испании. URL:http://www.e-reading.club/bookreader.php/1032146/Botin_-_Za_svobodu_Ispanii.html. Режим доступа 20.06.2016.

Батов П. И. В рядах добровольцев свободы // Под знаменем Испанской республики. М., 1967. С. 292–293.

Яремчук А. П. Указ. соч. С. 2.

Белый. Гражданская война в Испании // Часовой. 1937. № 185. С. 10.

Мещяреков М. Указ. соч. С. 37.

Тихомиров М. Латвийские стекольщики на фронтах Испании. С. 65.

Peschanski D. Les camps francais d’internement (1938–1946). Doctorat d’Etat. 2000. S. 63.

РГАСПИ. Ф. 545. Оп. 6. Д. 1540. Л. 1.

Перманд Х. Бои у Эбро // Борцы Латвии в Испании. С. 102.

Платошкин Н. Н. Указ. соч. С. 182.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 6. Л. 70.

Окороков А. В. Русские добровольцы. С. 123.

Viva república! Воспоминания участников антифашистской войны в Испании. Рига, 1957. С. 155.

Сверчевская А., Сверчевская З., Сверчевская М. Указ. соч. C. 48.

РГАСПИ. Ф. 545. Оп. 6. Д. 1538. Л. 3–4.

РГАСПИ. Ф. 545. Оп. 6. Д. 1554. Л. 7. Стиль и орфография документа сохранены.

Между Россией и Сталиным. С. 123.

РГАСПИ. Ф. 545. Оп. 6. Д. 1554. Л. 51.

АДРЗ. Ф. 25. Оп. 1. Д. 75. Л. 2.

АДРЗ. Ф. 25. Оп. 1. Д. 22. Л. 1.

Платошкин Н. Н. Указ. соч. С. 222.

РГАСПИ. Ф. 545. Оп. 6. Д. 1538. Л. 32–40.

РГАСПИ. Ф. 545. Оп. 6. Д. 1538. Л. 19.

РГАСПИ. Ф. 545. Оп. 6. Д. 1538. Л. 24–27.

Колпакиди А. И., Прохоров Д. П. Все о внешней разведке. М., 2002. С. 157.

Родимцев А. И. Под небом Испании. М., 1985. С. 33.

Там же. С. 157.

РГАСПИ. Ф. 545. Оп. 6. Д. 1538. Л. 28.

Яремчук А. П. Указ. соч. С. 8.

Антонов В. С. Служба внешней разведки. История, люди, факты. М., 2013. С. 133.

Русский доброволец в Испании (из письма) // Часовой. 1936. № 173. С. 6.

АДРЗ. Ф. 25. Оп. 1. Д. 60. Л. 5 об.

Между Россией и Сталиным: Российская эмиграция и Вторая мировая война. М., 2004. С. 12–13.

Елисеев Ф. И. В Иностранном легионе… С. 7.

Там же. С. 3.

Урицкая Р. Л. Они любили свою страну… Судьба русской эмиграции во Франции с 1933 по 1948 г. СПб., 2010. С. 69.

Голдин В. И. Роковой выбор… С. 123.

Русская военная эмиграция 20–40-х годов. Документы и материалы. Т. 10. Крах. 1939–1946. Курск, 2017. С. 55.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 14. Л. 81 об.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 14. Л. 78.

Семиряга М. И. Коллаборационизм: Природа, типология и проявления в годы Второй мировой войны. М., 2000. C. 155.

Там же. С. 191.

Русское зарубежье: Хроника научной, культурной и общественной жизни: 1940 – 1975. М., 2000. Т. 1 (5). С. 5.

Витковский В. К. В борьбе за Россию. Сан-Франциско, 1963. С. 69–70.

Цурганов Ю. С. Неудавшийся реванш: Белая эмиграция во Второй мировой войне. М., 2001. С. 88.

Штрик-Штрикфельдт В. Против Сталина и Гитлера. Генерал Власов и Русское Освободительное движение. Франкфурт-на-Майне, 1975. С. 58.

Голдин В. И. Роковой выбор. С. 174–175.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 17. Л. 51.

Marec le G., Lambert P. P. Les Français sous le casque allemand. P., 2000. P. 18.

Урицкая Р. Л. Они любили свою страну… С. 136.

Jurado C. C. Hitler o Napoleon. La Legion de Voluntarios Franceses en la Campana de Rusia. Granada, 2000. P. 197.

ГАРФ. Ф. Р-6461. Оп. 2. Д. 35. Л. 10.

Jurado C. C., Thomas N. Wehrmacht Auxiliary Forces. L., 2000. P. 6.

В группе Арцишевского насчитывалось 188 человек. ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 68. Л. 26, 30.

ГАРФ. Ф. 5845. Оп. 1. Д. 4. Л. 114.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 68. Л. 88–89.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 68. Л. 151.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 68. Л. 1.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 68. Л. 155.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 68. Л. 85.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 68. Л. 156.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 68. Л. 172.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 68. Л. 176.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 68. Л. 187.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 68. Л. 198.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 68. Л. 213–214.

ГАРФ. Ф. Р-10015. Оп. 1. Д. 234. Л. 1.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 68. Л. 228.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 68. Л. 227.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 68. Л. 234–235.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 68. Л. 242.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 68. Л. 250.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 69. Л. 244.

ГАРФ. Ф. Р-10015. Оп. 1. Д. 234. Л. 2.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 68. Л. 255.

Чуев С. Г. Власовцы – пасынки Третьего рейха. М, 2006. С. 555–578.

Штрик-Штрикфельдт В. Против Сталина и Гитлера: Генерал Власов и русское Освободительное движение. М., 1993. С. 58–59.

Dodenhoeft B. Laßt mich nach Rußland heim… S. 283.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 70. Л. 109 об.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 70. Л. 93.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 70. Л. 43.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 70. Л. 25.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 70. Л. 23–24 об.

Александров К. М. Офицерский корпус армии генерал-лейтенанта А. А. Власова. 1944–1945. М., 2009. С. 554.

Александров К. М. Против Сталина. Власовцы и восточные добровольцы во Второй мировой войне: Сб. ст. и мат-в. СПб., 2003. С. 50.

Никонов В. О казачьих делах // Часовой (Брюссель). 1950. № 302 (10). С. 17–18; Крикунов П. Казаки. Между Сталиным и Гитлером. М., 2005. С. 140.

ГАРФ. Ф. Р-5761. Оп. 1. Д. 14. Л. 329.

ГАРФ. Ф. Р-5796. Оп. 1. Д. 21. Л. 283.

Александров К. М. Офицерский корпус армии генерал-лейтенанта А. А. Власова… С. 548.

Мельтюхов М. И. Советско-польские войны. М., 2004. С. 459.

Генерал Станислав Булак-Балахович в 1939 году / Публ. A. Кручинина, П. Мицнера // Новая Польша. 2010. № 7/8. С. 71–72.

Войцеховский С. Л. «Трест» // Русская эмиграция в борьбе с большевизмом. М., 2005. С. 183.

Часовой. 1939. № 244. С. 1.

Семиряга М. И. Указ соч. С. 163.

Часовой. 1940. № 252. С. 15.

ГАРФ. Р-5853. Оп. 1. Д. 68. Л. 172.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 69. Л. 89 об.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 68 Л. 89 об.

Немецкое название польского города Быдгощь.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 68. Л. 228.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 69. Л. 232.

Войцеховский. Указ. соч. С. 186.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 69. Л. 236.

Грибков И. И., Жуков Д. А., Ковтун И. И. Особый штаб «Россия». М., 2011.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 69. Л. 236.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 69. Л. 253.

Ныне г. Пётркув-Трибунальский.

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 70. Л. 23–24 об.

Войцеховский С. Л. Указ. соч. С. 396–397.

Мичко П., Шмигель М. Волна беженцев с территории СССР в Словакию 1944 г. // Российские и славянские исследования: 6 выпуск. Минск, 2011. С. 107.

Дробязко С. И. Под знаменами врага. С. 41.

Правильное название – группа армий «Центр».

Арюс-Зюд – ныне польский город Ожиш (Orzysz, нем. Arys). В 1890 г. в городе был построен крупный военный полигон.

Город в Смоленской области в 124 км от Смоленска.

Tessin G. Verbände und Truppen der Deutschen Wehrmacht und Waffen-SS im Zweiten Weltkrieg 1939–1945. Bissendorf. Bd. 14. Die Landstreitkräfte: Namensverbände. S. 238.

В данном случае ошибка переводчика, правильное написание фамилии – Титьен.

Хаапе Г. Оскал смерти. 1941 год на Восточном фронте. М., 2009. С. 290–291.

Брешко-Брешковский Н. Н. «Большой капитан». Ротмистр Заустинский и его борьба с красными партизанами // За Родину. Псков. № 88. С. 4.

Tessin G. Verbände und Truppen der Deutschen Wehrmacht und Waffen-SS. Bd. 14. S. 238.

Дробязко С. И. Под знаменами врага. С. 427–428.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 12. Л. 25.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 2. Л. 84.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 14. Л. 16–16 об.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 14. Л. 17.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 16. Л. 68.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 16. Л. 167.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 16. Л. 191.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 14. Л. 1.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 14. Л. 1.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 14. Л. 6.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 14. Л. 6 об.

Там же.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 14. Л. 8.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 16. Л. 1.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 2. Л. 70.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 12. Л. 1.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 14. Л. 18 об.–19.

Семиряга М. И. Коллаборационизм. Природа, типология и проявления в годы Второй мировой войны. М., 2000. С. 182–183.

Александров К. М. Против Сталина. Власовцы и восточные добровольцы во Второй мировой войне. СПб., 2003. С. 15.

Самцевич А. А. Марш Смерти Русского охранного корпуса. М., 2019. С. 26.

Дробязко С. И., Романько О. В., Семенов К. К. Иностранные формирования Третьего рейха. М., 2009. С. 569.

ГАРФ. Ф. Р-5796. Оп. 1. Д. 9. Л. 77.

Голдин В. И. Роковой выбор. С. 405.

Русский корпус на Балканах во время II Великой войны. Нью-Йорк, 1963. С. 405.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 2. Л. 71.

С 9 июля 1943 г. 709-й полковой штаб особого назначения. 31 августа 1943 г. расформирован.

Tessin G. Verbände und Truppen der Deutschen Wehrmacht und Waffen-SS. Bd. 11. Die Landstreitkräfte 501–630.

Чичерюкин-Мейнгардт В. Г. Воинские организации Русского зарубежья после Второй мировой войны. М., 2008. С. 49.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 17. Л. 73 об.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 17. Л. 74.

ГАРФ. Ф. Р-9116. Оп. 1. Д. 16. Л. 43.

Savic D., Ciglik B. Croatian Aces of the World War 2. Oxford 2002. P. 19.

Шкаренков Л. К. Указ. соч. С. 183.

Там же.

Moreno X. J. La División Azul. Sangre española en Rusia, 1941–1945. Barcelona 2004. P. 405–407.

Mesa de J. L. Los otros internacionales. P. 263.

Un ruso blanco en la División Azul. Memorias de Vladimir Kovalevski (1941) de Xosé Manoel Núñez Seixas y Oleg Beyda (eds.). Barcelona, 2019. Р. 240–242.

Голдин В. И. Солдаты на чужбине. С. 439.

Письмо Эдди де Брайна автору.

Завадский Р. В. Своя чужая война. Дневник русского офицера вермахта 1941–1942 гг. М., 2014. С. 77.

Blindheim S. Nordmenn under Hitlers fane. Oslo, 1977. P. 115.

Цурганов Ю. С. Указ. соч. С. 92.

Голдин В. И. Солдаты на чужбине. С. 448.

ГАРФ. Ф. 5845. Оп. 1. Д. 4. Л. 7.

Залесский К. А. Командиры национальных формирований СС. С. 97.

ГАРФ. Ф. 9116. Оп. 1. Д. 16. Л. 169.

Александров К. М. Против Сталина. Власовцы и восточные добровольцы во Второй мировой войне. СПб., 2003. С. 207.

Елисеев Ф. И. В Иностранном легионе и в плену у японцев. М., 2005. С. 7.

Балмасов С. Русская белоэмиграция в борьбе против нацизма // Журнал российских и восточноевропейских исторических исследований. Фонд содействия актуальным историческим исследованиям «Историческая память». 2010. Июль–декабрь. № 2–3. С. 66.

Thomas N. Foreign volunteers of the Allied Forces 1939–45. Hong Kong, 1998. P. 20.

Волков С. В. Трагедия русского офицерства. М., 1999. С. 295.

Там же.